КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 464101 томов
Объем библиотеки - 672 Гб.
Всего авторов - 217663
Пользователей - 100995

Последние комментарии


Впечатления

vovih1 про Выставной: Межавторский цикл "Сталкер-10". Компиляция. Книги 1-25 (Боевая фантастика)

Спасибо, ждём последнюю,11 книгу...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
vovih1 про Выставной: Межавторский цикл "Сталкер-9". Компиляция. Книги 1-24 (Боевая фантастика)

Спасибо, с терпеньем ждём завершения вашей работы над циклом.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
vovih1 про Тумановский: Межавторский цикл "Сталкер-7". Компиляция. Книги 1-24 (Боевая фантастика)

Спасибо за вашу отличную работу

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Лебедева: Контракт на ребёнка. Книга 2 (СИ) (Любовная фантастика)

Ехали , ехали , ехали. Сливаясь в экстазе в позе зю ( потрахушки короче), И так две книги, больше 2000 страниц .. Думаю надо ждать еще две книги, как минимум, раз от слияний- потрахушек намеки на чувства начали зарождаться в самом конце второй книги.
И вроде грамотно и сюжет интересный , мир неплохой, но ..Но постельные сцены и вечные поездки – очень нудно и муторно, ждешь каких то действий , а их почти нет.
Если сравнивать – то раньше в фильме СССР за 1,5 часа показана вся жизнь, а сейчас в современном сериале из 25 серий- сплошной пшик и мутота.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Броуди: Форт-системы для MS-DOS и Windows (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Вот выкладываю несколько Форт-систем из своей коллекции, для тех, кто будет читать книги по Форту.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Дьяконов: Форт-системы программирования персональных ЭВМ (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Подробно описаны Форт-системы для ZX-Spectrum и IBM PC под MS-DOS.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Морилка про Нордье: Конфидентка королевы. На службе Ее Величеству (Исторические любовные романы)

И в конце преодолев все преграды они остались вместе.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Интересно почитать: Как выбрать фейерверк

Антология зарубежного детектива-28. Компиляция. Книги 1-14 (fb2)

- Антология зарубежного детектива-28. Компиляция. Книги 1-14 (пер. Юрий Михайлович Медведев, ...) (а.с. Антология детектива -2021) (и.с. Антология зарубежного детектива-28) 7.85 Мб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Димитр Пеев - Поль Кенни - Станислас-Андре Стиман - Станислас-Андре Стееман - Фани Цуракова

Настройки текста:



Станислас-Андре Стееман Последний из шестерки

ГЛАВА I «МИР ПРИНАДЛЕЖИТ НАМ!»

Сантер обнял Перлонжура и повел в комнату.

– Садись, старик! – сказал он, подвигая самое удобное кресло. И еще раз с волнением повторил: – Старик!

Перлонжур сел, бросив на стол шляпу с плащом. Сантер буквально пожирал его глазами.

– Ну как? – не выдержал он наконец. Но Перлонжур не отвечал.

За пять лет бурных скитаний он ничуть не постарел. Все те же светлые, непокорные волосы, все тот же упрямый лоб, все тот же холодный взгляд голубых глаз и этот обиженный, насупленный вид, способный обескуражить кого угодно.

Сантеру так хотелось прижать к груди вновь обретенного друга! Но что-то удерживало его, мешало подойти к Жану, снова обнять его. Он никак не мог решиться на это. В глазах Перлонжура Сантер видел настойчивый вопрос, и от этого взгляда ему стало не по себе, он томился, поправлял манжеты, пытаясь отыскать нужные слова или хотя бы принять достойный вид. Подумать только, пять лет!..

– Старик, дорогой, как же я рад тебя видеть! – молвил он без особого энтузиазма.

– Я тоже рад, – вежливо ответил Перлонжур.

– Ты нисколько не изменился… Лицо немного вытянулось, и глаза посветлели… В плечах, мне кажется, стал пошире… Вот и все.

– Да, – сказал Перлонжур. – Это все!

Он встал и, сунув руки в карманы, прошелся по комнате. Чувствовалось, что ему не сидится на месте.

– Ты давно здесь?

– Да дней восемь… Нет, девять, – сказал Сантер. Перлонжур остановился у окна и стал выстукивать на запотевших стеклах какой-то марш. Потом, не оборачиваясь, спросил:

– Достиг всего, чего хотел?

Жоржу. Сантеру показалось, что голос его прозвучал как-то неуверенно, приглушенно.

– Да, я… Теперь я богат, Жан!

– Очень богат?

– Да, очень.

Перлонжур повернулся наконец, горькая складка притаилась возле его губ.

– Поздравляю! – сказал он. И, помолчав, добавил:

– Тебе всегда везло…

Сантер в замешательстве, чуть ли не с упреком взглянул на него. Эта встреча рисовалась ему совсем иной. Его огорчало, что он не может дать волю своей радости, отпраздновать вместе с другом величие предпринятого дела, а главное, воздать должное собственному успеху.

– А ты?.. – спохватился он вдруг.

С невозмутимым видом Перлонжур вытащил из кармана одну-единственную сигарету и закурил ее, воспользовавшись самой обычной металлической зажигалкой.

– Я?

Он выпустил в потолок кольцо дыма.

– Пфф!.. Гол как сокол.

И не дав Сантеру опомниться, продолжал:

– Ты удивлен? А между тем этого следовало ожидать. Разумеется, у меня были взлеты и падения. Зато теперь…

Он пожал плечами.

– Прекрасно, – заявил Сантер. – Я заработал достаточно, так что хватит на двоих, на троих и даже на шестерых!

Перлонжур тряхнул головой.

– Нет! Узнаю тебя, Жорж, но отказываюсь. Через неделю снова уйду в море. Не хотелось пропускать назначенную встречу, только видишь ли…

Сантер ударил кулаком по столу.

– А ну, хватит! – крикнул он. – Ты что, забыл наш уговор?.. Не могли же мы все разбогатеть… Если сложить нас с тобой, получится нечто среднее… И это по чести, уверяю тебя!

Он схватил руку Жана и крепко сжал ее.

– В счастье и несчастье, помнишь?.. Наш девиз!.. Давай рассказывай, Жан.

Перлонжур покачал головой.

– Да нечего, Жорж, рассказывать. Нечего. Я проиграл, вот и все! И хочу…

Голос его стал резким.

– Я хочу один расплачиваться за это. Что же касается остальных… Если среди них найдутся такие, кому повезло не больше, чем мне, надеюсь, они поступят точно так же и не станут ничего требовать, хотя бы из чувства собственного достоинства. Будет чертовски несправедливо, если тем, кто добился успеха, придется взваливать на себя заботу о других. Ты славный парень, но настаивать совершенно бесполезно.

– Идиот, – проворчал Сантер.

Он был вспыльчив, и отказ Перлонжура вывел его из себя.

– Согласно уговору, уговору, который ты поклялся выполнять…

Однако друг не дал ему договорить и, взяв за руку, устало сказал:

– Оставь! У нас еще целая неделя для споров. Может, к тому времени и другие подоспеют… Ну а сегодня я, конечно, счастлив видеть тебя…

Он произнес эти слова с привычным для него выражением лица: замкнутым, холодным, немного обиженным, и Сантер сразу же забыл обо всем на свете, даже о причине своего внезапного гнева. Прежде из всех пятерых его товарищей Перлонжур вызывал у него наименьшую симпатию, но в эту минуту он воспылал к нему поистине братской любовью, смутившей его самого, к тому же он не знал, как ее выразить.

Часы пробили восемь, и это вывело его из затруднения.

– Ты прав, – заметил он. – Давай хоть сегодня порадуемся нашей встрече. Восемь часов… Приглашаю тебя на ужин в «Бореаль».

Перлонжур нахмурил брови.

– «Бореаль»? Это что такое?

– Шикарный ресторан, старина… Наверно, ты давненько не заглядывал в такого рода заведения, а ведь раньше-то был, помнится, завсегдатаем.

– Да, давненько… – в задумчивости проговорил Перлонжур, беря в руки плащ со шляпой. – Пошли!

Через пять минут они уже были на улице. Погода стояла теплая, в темноте вспыхивали огни реклам.

Приятели шагали бок о бок, с упоением вдыхая свежий воздух. Походка у них была мягкой, упругой. Шли они молча. Стоило ли разменивать на слова переполнявшую их радость: да, им вновь довелось встретиться в славном старинном городе доброй старушки Европы, оба выглядят отлично, и нет у них других забот, кроме как провести вечер в ярко освещенном ресторане, рассеянно внимая ритмам джаза.

Едва переступив порог «Бореаля», Перлонжур оттаял. Их появление привлекло всеобщее внимание, две или три молодые женщины, разнаряженные, словно жертвы, приготовленные для заклания, повернули слегка головы, чтобы получше разглядеть этих широкоплечих, загорелых парней, с глазами, отражавшими блеск неведомых небес: казалось, они явились прямо из Гонолулу или с Мадагаскара.

За неделю Сантер уже успел освоиться с городской жизнью. Перлонжур же испытывал необычайное удовольствие, выбирая меню, советуясь с метрдотелем, расспрашивая о марках лучших вин. В конце концов он не устоял и попросил Сантера, сидевшего спиной к стене, поменяться с ним местами, чтобы иметь возможность рассматривать зал и наслаждаться изысканностью модниц.

– Ну и платья, – смущенно заметил он, – небеса Китая меркнут в сравнении с ними!

Его намерение уехать тут же обратно, снова уйти в море подвергалось – он сознавал это – тяжкому испытанию. А уж после омара по-американски даже ему, бунтарю, жизнь показалась не только сносной, но и вполне приятной, о чем он, не удержавшись, тут же поведал Сантеру, взиравшему на друга растроганным взглядом.

– Газету! – потребовал Перлонжур.

Он наскоро, с видом человека рассеянного или слишком занятого просмотрел по диагонали первую страницу. Потом сложил газету и сунул в карман пиджака.

– Недурное винцо!.. Не то, что там…

– Где? – осторожно спросил Сантер.

– Да во Франциско! – сдался наконец Перлонжур. И он выложил все.

Сантер слушал его с восторгом. Время от времени то или иное имя, вырвавшееся, словно снаряд, вызывало у него приятную дрожь. Он тоже предался воспоминаниям, вновь переживая минувшие пять лет: где он только не побывал в погоне за богатством!

Теперь он его получил, добился. Пожалуй, он был богаче любого азиатского принца. Да, он возвратился, скоро, должно быть, вернутся и остальные четверо. Удалось ли им преуспеть? Или они, подобно Перлонжуру?..

Мимо прошла женщина в наброшенном на плечи манто из лис, в воздухе остался аромат ее духов.

– Духи Асунсьон, – машинально отметил Сантер. Перед глазами его возник образ женщины, сидевшей не так давно в том самом кресле, куда два часа назад он усадил Перлонжура; Сантер снова видел ее, видел ее серое муаровое платье с оборками, нитку розового жемчуга на золотистой шее… Асунсьон… Неужели он ее любит? Увы, эта женщина не для него и, вероятно, никогда не будет принадлежать ему.

– Вот и все! – сказал в заключение своей исповеди Перлонжур.

– Старик! Дорогой! – расчувствовался Сантер.

Его рука схватила лежавшую на столе руку Жана, крепко сжала ее.

– Гарсон! – крикнул он и, не дожидаясь ответа, в нетерпении добавил: – Метрдотель!

Отодвинув стул, он бросил на скатерть банкноту, приковавшую очарованный взор Перлонжура, в глазах которого вспыхнул и тут же погас огонек.

– Вот, возьмите.

Когда они вышли, стояла глубокая ночь, но было еще тепло.

– Пройдемся немного, – предложил Сантер. – Потом возьмем такси, и я провожу тебя… Ты остановился в гостинице?

– Да.

– Завтра же переедешь жить ко мне! Да-да, старина! Мне скучно одному. Будем вместе дожидаться других. Не дальше, чем через неделю, все они будут здесь… И если хоть один из них привезет столько, сколько я, тогда…

Ему вспомнился боевой клич, вырвавшийся из шести глоток пять лет назад. Его захлестнул энтузиазм, свойственный ему от природы, и снова он забыл обо всем на свете.

– Тогда мир будет принадлежать нам! – воскликнул он, сжимая в объятиях Перлонжура.

Они остановились в верхнем конце улицы под расплывчатым светом фонаря. Сантер глядел то на круглую луну, то на крыши домов, убегавшие вниз и растворявшиеся во тьме, окутавшей нижнюю часть города. Его переполняла радость, и он повторил, уверенный в своем могуществе, могуществе всех шестерых.

– Да, мир принадлежит нам!

Перлонжур прислонился к фонарю. Этот изысканный ужин, старые, выдержанные вина, тепличная атмосфера, в которую он вновь погружался, точно в ванну с благовониями, опьянили его, наполнили радостью и приятным утомлением.

– Ну как? – спросил Сантер.

– О, я остаюсь! – ответил Перлонжур. – Клянусь тебе, я остаюсь! Я весь выпотрошен…

Он вытащил из кармана газету и стал обмахиваться ею, держа листок обеими руками. И вдруг, в тот самый момент, когда он поднес его к лицу, взгляд его сосредоточился. В глазах, обращенных к Сантеру, застыло горестное изумление.

– Боже! – едва слышно произнес он, пальцем показав своему другу заметку, помещенную в рубрике последних происшествий:

ПРИБЫТИЕ В МАРСЕЛЬ «АКВИТАНИИ»

Сантер выхватил у него газету и прочел подзаголовок:

Несчастный случай во время плавания.

– Что? Что такое? – забеспокоился он, весь во власти мрачного предчувствия.

Глаза его так и впились в хмурое лицо Перлонжура.

– Один из наших?.. Да?.. Перлонжур опустил голову.

– Намот… Читай.

Пропустив первые два абзаца, Сантер прочел: Ночью спустя час после того, как «Аквитания» покинула Порт-Саид, с верхней палубы раздался крик: «Человек за бортом!» Спасательная лодка тотчас была спущена на воду. Увы! Несмотря на длительные и тщательные поиски, отыскать пассажира, упавшего с парохода, так и не удалось, надежды на его спасение не осталось. Потерпевшим оказался М. А. Намот, возвращавшийся из Пекина. Причина несчастного случая, сильно омрачившего конец плавания, не установлена.

Страшно побледнев, Сантер молча смотрел на Перлонжура, потом с усилием прошептал:

– Анри… Бедняга Анри!

Повисло тягостное, тревожное молчание. Первым заговорил Перлонжур.

– Они назвали это несчастным случаем, – молвил он.

ГЛАВА II ШЕСТЕРО ЖИЗНЕРАДОСТНЫХ ПАРНЕЙ

В ту ночь Жорж Сантер почти но спал.

Пока он раздевался и ложился, образ Анри неотступно стоял у него перед глазами. И сколько ни старался он, как послушный ребенок, закрывать глаза, заснуть ему так и не пришлось: напрасно ворочался он с боку на бок, вытягивался на спине или свертывался калачиком.

Глубокая печаль и уныние пришли на смену переполнявшей его весь вечер радости. Он чувствовал себя совершенно разбитым. Нервы его были напряжены до предела. Даже величавый образ Асунсьон не мог прогнать из его памяти Анри. Мысленно Сантер снова и снова обращался к Анри, вспоминал его манеру брать сигарету, когда он с небрежным изяществом садился в кресло, рассеянно проводя рукой по волосам… Анри… Он так любил его!.. И вот теперь…

Неужели он и в самом деле погиб, став жертвой какой-то глупой случайности? Неужели Намот не вернется, никогда не вернется?..

Именно ему, самому старшему из них, пришла в голову эта идея, когда однажды ночью он проиграл в покер последние деньги… Жоржу Сантеру вспомнился красный салон, утопавший в дыму восточных сигарет, окна которого выходили в Парк принцев, все они – четверо еще не вернувшихся, Перлонжур и сам он – собрались там в тот вечер. Осушив последний стакан и слегка покачиваясь после столь обильных возлияний, Намот встал, распахнул окно, выключил проигрыватель и, повернувшись всем корпусом, спросил своим звучным голосом:

– А вы что об этом думаете? Сколько же можно еще терпеть, до каких пор мы будем так жить?

И не нашлось никого, кто бы, выдержав его ясный взгляд, сказал, что собирается и дальше «так жить».

Тогда Намот посвятил их в свои замыслы. Все шестеро разлетятся по белу свету. Завтра, послезавтра, через неделю, через две или через три, а может, и через месяц. Наймутся бортпроводниками, кочегарами, механиками, радистами, станут эмигрантами, да кем угодно. Главное – уехать. Порвать всякую связь со Старым Светом, отречься от этого идиотского существования, от этих дурацких ночных бдений, бежать, скрыться от самих себя. Каждый будет работать, не покладая рук, в течение пяти лет. Все шестеро были молоды: самому старшему, Намоту, минуло тридцать два, а самому младшему, Перлонжуру, – двадцать четыре. Что значили для них тогда эти пять лет? Зато открывалась возможность увидеть прекрасные страны, женщин, о которых можно только мечтать, истоки великих рек, растения, ни на что не похожие, словом, обогатиться воспоминаниями, которые будут согревать их, когда придет старость. А кроме всего прочего, открывалась возможность – и это самое главное – составить себе состояние… «Составить состояние» – волшебные слова…

К утру они обо всем договорились. И поклялись. Поклялись – что бы ни случилось с ними – хранить верность уговору, связавшему их в ту ночь, главное условие которого заключалось в том, что через пять лет все добытое каждым из них станет достоянием всех шестерых. Кроме того, они постановили встретиться в определенное время в условленном месте… То были незабываемые минуты! В который уже раз за эти пять лет Жорж с волнением вспоминал мужественные лица своих друзей, шестерых жизнерадостных парней, которые с пустыми карманами, с открытыми сердцами и песней на устах отправились навстречу неизвестности. Сколько надежд породила эта бессонная ночь! Опьяненные мечтами, они обменялись рукопожатиями и клятвами и расстались, не ведая, что их ждет впереди, но уповая на будущее.

Одного за другим их заглатывали вокзалы, порты, дороги, и они исчезали, без особой печали порывая со своим прошлым. Да и о чем было печалиться? Никто из них не испытывал ни малейших сожалений, кроме Грибба и Перлонжура. И тот, и другой покидали в далекой деревушке старую мать, предусмотрительно скрыв от нее возможный срок своего отсутствия. Обе они, эти старые мамы, жившие в старых, обветшалых домах, так и не свыклись с мыслью о разлуке и ждали, ждали наперекор всему и всем, питая упрямую надежду снова увидеть в недалеком будущем «своего мальчика». Сосредоточив все свои силы и помыслы на ожидании, подчинив этому ожиданию всю жизнь, обе они, хрупкие и неустрашимые, ждали до сих пор, каждая в своем домике, разодетые, как на праздник, и, заслышав у порога чьи-то шаги, всякий раз вздрагивали…

Сантер подумал, что одна из них очень скоро будет вознаграждена за свое долготерпение, и с непонятной тревогой спрашивал себя, перепадет ли и на долю другой, матери Грибба, такое же счастье… Где сейчас Грибб? А Тиньоль? А Жернико?..

Что, если кто-то из них, вроде Перлонжура, возвратится побежденным, неужели этот неудачник тоже восстанет, откажется воспользоваться победой остальных, добытой упорным трудом? Ох, уж этот Перлонжур!.. Конечно, от предложения Сантера он отказался из деликатности, из дружеских чувств. Но уговор остается уговором и клятва – клятвой. Все за одного, один за всех! Разве не поклялись они, не поклялись перед Всевышним разделить поровну плоды пятилетнего труда?.. Ведь в конце-то концов именно это заставило их решиться, они были уверены, что неудача не станет преследовать всех шестерых, что по крайней мере двое из них вернутся не только с грузом надежд, но и с туго набитым кошельком, добившись, вроде Ротшильда или Форда, настоящего богатства. Словом, «на коне», как говорил Намот… А Перлонжур, видно, забыл все это, забыл торжественные клятвы, которыми они обменивались, как в бреду, забыл их своего рода священный союз… Но ничего, Сантер сумеет убедить его, Сантер да и все остальные – трое оставшихся: Грибб, Тиньоль, Жернико, – которые будут здесь через неделю-другую, а может, даже и завтра?

Пробило три часа, и Сантер снова повернулся на другой бок.

Удивительная все-таки штука – жизнь, полная приключений!.. Пять лет назад кто из них, не считая его, Сантера, мог с уверенностью сказать, что будет сыт через несколько дней? Перлонжур, Грибб и Тиньоль всю свою молодость перебивались, как могли, работая где придется и тратя заработанное за день в ночных кабаре. Намот и Жернико, сыновья почтенных родителей, очень скоро, как говаривал все тот же Намот, «пустили по ветру свое состояние», положив тем самым конец великодушию и щедрости папаш, которые и знать их больше не желали.

Сантер в ту пору был единственным, кто не считал эти пять лет изгнания последним шансом на спасение. Он был страстным любителем скачек и почти все время проводил на ипподроме, а в минуты передышки сочинял стихи; ему даже удалось собрать некоторые из них в тонкую книжицу, которая бойко разошлась, к величайшему возмущению Намота. Его на эту авантюру толкнули жажда приключений и то необъяснимое волнение, какое еще мальчишкой он испытывал в порту на рассвете, когда в тумане раздавался тревожный зов сирены и звучали последние слова прощания…

Сантер приподнялся на постели и включил свет. В дверь кто-то позвонил.

Молодой человек жил в одной из квартир огромного дома с двумя выходами… Кто бы это мог быть, консьерж или?..

Звонок прозвенел во второй раз, нарушив безмолвие квартиры.

– Кто же это все-таки? – задавался вопросом Сантер. – Болван Жозеф и не подумает, конечно, побеспокоиться!

Жозеф был его слугой…

Молодой человек встал, сунул ноги в домашние туфли, накинул халат и пошел открывать.

– Вам телеграмма, месье.

– Телеграмма?

Тот, кто принес телеграмму, тут же исчез, быстро сбежав по лестнице.

Сантер запер дверь и, прислонившись к ней, прочитал телеграмму.

БЫЛ С НАМОТОМ НА АКВИТАНИИ ТЧК ПРИЕДУ ЗАВТРА ЕСЛИ СМОГУ ТЧК ЖЕРНИКО

ГЛАВА III ВЕЧЕР НА БЕРМУДСКИХ ОСТРОВАХ

Отпустив слугу на весь вечер, Сантер сам пошел открывать дверь. В знак приветствия Асунсьон слегка наклонила голову и что-то сказала своим мелодичным грудным голосом. Затем, уверенно прошествовав мимо хозяина – причем на первый взгляд могло показаться, что уверенность эта обусловлена привычкой, – направилась прямо в гостиную и села в тени, поспешно подняв вуалетку.

– Итак, я снова его увижу… – задумчиво произнесла она.

Голос ее звучал мягко, ровно, пожалуй, даже немного монотонно. Она, конечно, была взволнована, но вида не подавала.

– Вот что он написал мне, – сказал Сантер, протягивая ей телеграмму Жернико, ту самую телеграмму, содержание которой он уже сообщил ей час назад по телефону.

Затем он встал и, заложив руки за спину, принялся шагать по комнате, не поднимая глаз, чтобы не видеть Асунсьон…

И в самом деле, зачем на нее смотреть, восхищаться ею, с благоговением взирать на нее – чтобы полнее воссоздать ее образ, когда она уйдет? Бессмысленная пытка. Эта женщина не для него, он это знал. Если бы еще со временем… Но к чему тешить себя обманчивой надеждой…

Получив прошлой ночью телеграмму Жернико, Сантер не ложился больше, а, налив себе виски, стал дожидаться утра. Но мысли его приняли уже иное направление, и беспокоился он теперь совсем о другом, он думал об Асунсьон. Еще неделю назад он был с ней незнаком. А на этой педеле виделся с ней всего два раза, однако ему казалось, что он любит ее. И в самом деле, она нанесла ему два коротких визита, но после этого он буквально лишился рассудка, продемонстрировав прискорбное отсутствие здравого смысла.

– Странная телеграмма! – тихо сказала Асунсьон. – Вы не находите, месье Сантер?

– Странная? – повторил молодой человек, прервав свою нескончаемую прогулку вокруг стола. – Странная?..

Он едва осмелился взглянуть своей собеседнице в лицо.

– Нет, не могу этого сказать, мне она не показалась странной.

Молодая женщина покачала головой.

– А почему он написал: «Приеду завтра, если смогу»? Вы полагаете, что-то может его задержать, пускай хоть на час, и он не поспешит к вам… ко мне?

– Признаюсь, это и в самом деле не очень понятно, – согласился Сантер.

– Телеграмма странная, – твердо повторила Асунсьон. – И он… он даже не предупредил меня!

– Откуда ему знать, что вы здесь?

– О, мне кажется, он должен слышать зов сердца. Молодая женщина подняла на Сантера большие, бархатные глаза.

– Вы его друг, – сказала она, – его лучший друг, мне думается. О вас он рассказывал мне больше всего…

Сантер судорожно сжал руки. Какой злой дух вселился в него вдруг? Он сделал шаг в сторону своей гостьи и прошептал дрожащим голосом:

– Дружба порой давит тяжким грузом…

– Что вы хотите этим сказать? – молвила Асунсьон, открывая сумочку и доставая крохотный портсигар золотисто-зеленого цвета.

Что он хотел сказать?.. Сантер плотно сжал губы: для ответа ему хватило бы и трех слов, а на ее родном языке всего двух. Но он не имел права… Жернико был его другом. Эта женщина принадлежала Жернико. И ее нельзя было поделить, словно добычу, привезенную из Маньчжурии или Хайнаня!

Сантер жестоко осуждал себя. Неясная надежда, в которой он едва решался себе признаться, родившаяся в ту самую минуту, как эта женщина вошла в его жизнь, ожидание непредвиденного вмешательства Провидения, не скрывалось ли за всем этим тайное желание, заключавшееся в том, чтобы Жернико не вернулся?

Да, Сантер дошел уже до этого! Он, верный друг, надежный товарищ, прекрасный брат, он в самом деле так думал, он говорил себе, что, быть может, Жернико не вернется и что тогда ничто уже, ничто на свете не помешает ему признаться в своей любви Асунсьон.

– Что вы хотите этим сказать? – еще раз тихонько повторила она.

– Я… Я уже не знаю! – пробормотал Сантер, рухнув в кресло.

Он обхватил руками голову… Почему эта женщина обратилась к нему? Почему у нее недостало мужества подождать еще несколько дней? Зачем она дважды приходила и садилась здесь, скрестив ноги, улыбаясь ему своими алыми губами и ласково обволакивая его теплым взглядом? А ведь он с первого раза заверил ее, что не получал от Жернико никаких известий, что ничего не знает о нем, точно так же, как она, и понятия не имеет, где он провел эти пять лет. Кроме того, он обещал предупредить ее, как только получит весточку о его возвращении. Но нет, она не захотела ждать! Через три дня, то есть позавчера, она снова пришла и заявила ему своим безмятежным голосом, что беспокоится, страшно беспокоится, что вот уже два года, как она не видела Марселя, что с тех пор не получила от него ни единой строчки, поэтому с ним наверняка что-нибудь стряслось…

– Простите, – возразил Сантер. – Вы же сами сказали мне, что не оставили ему адреса!

Но вскоре он понял всю бесполезность разговоров на эту тему… Доказывать Асунсьон свою правоту было глупо, оставалось признать ее правоту.

– Девять часов, – сказала молодая женщина. – Как вы думаете, долго еще ждать?

Сантер ничего не ответил, во всяком случае, ответил не сразу. В доме царила тишина, в гостиной было очень душно. Надвигалась гроза. А тут еще это ожидание, ожидание, длившееся годы, которому, казалось, конца не будет…

Внезапно вскочив, он открыл маленький шкафчик и достал оттуда четыре стакана, сосуд для приготовления коктейлей и пузатые бутылки.

– Видите, я нисколько не сомневаюсь, что он придет! Сейчас приготовлю коктейли…

– Почему четыре? – спросила молодая женщина.

– Вы, он, Перлонжур и я… Получается четыре.

– Но вашего друга Перлонжура еще нет?

– Он поехал навестить свою старую матушку. Должен скоро быть.

«Чинзано», «Джильбейс», кусочки льда, лимонный сок – Жорж смешал все это.

– Боже! – вздохнул он. – До чего же жарко… Ночью обязательно будет гроза…

– Вы думаете?

Асунсьон погасила в пепельнице сигарету, и это дало возможность Сантеру еще раз полюбоваться прелестным изгибом ее обнаженной руки.

– Мне вспомнился тот вечер, когда я познакомилась с Марселем на Бермудских островах, – медленно произнесла она.

На мгновение она умолкла в задумчивости, – Madre![1] Это был безумный вечер. Сантер затаил дыхание. Он понимал, что молодая женщина, измученная изнурительным ожиданием, хочет поведать что-то о себе, о них.

Но, оказалось, она вовсе не собиралась исповедоваться. Вот что она рассказала.

– Мы смотрели на море, оно было похоже на голубой бархат. Он говорил мне милые глупости, например: «Мне хотелось бы сшить вам такое платье…» Потом заявил: «Вы прекрасны, и я люблю вас. Если пожелаете, я сделаю вас принцессой, королевой, вам все будут завидовать». Я спросила его: «А что вы потребуете взамен?» Он долго смотрел на меня, потом ответил: «Ничего». И я тут же решила отдать ему все… На другой день вечером он уезжал в Чарлстон.

У Сантера перехватило дыхание.

– И поверив этим словам, вы храните ему верность, дожидаясь его два года? – спросил он хриплым голосом.

– Конечно.

– Боже мой! – простонал Сантер.

Возможно ли, чтобы ему довелось встретить такую женщину и тут же потерять ее? Он почувствовал острую боль в груди. Его желание поскорее увидеть Жернико улетучилось! Он потерял всякий интерес к нему, хотя совсем недавно сгорал от нетерпения, надеясь не только увидеть его, но и услышать из ого уст подробности о гибели Намота. Какое это теперь имело значение! Для пего не существовало ничего и никого, кроме этой женщины, которую он любил, и собственных невыносимых страданий.

Он снова устремил па нее горящий взор. Быть может, ему в последний раз суждено смотреть на нее так. Он с восхищением глядел на ее тяжелые, иссиня-черные волосы, ее бездонные зеленые глаза, стройную фигуру, белые обнаженные руки. В тот вечер па ней было неяркое голубое платье, и единственным украшением был маленький золотой крестик па цепочке, пять раз обвивавшей ее тело.

Послышался бой часов, и это вывело Асунсьон из глубокой задумчивости.

– Десять часов, – молвила она. – Почему его до сих пор нет? Почему он не может позвонить, если что-то его вдруг задержало?

– Он не смог бы дозвониться. Мой телефон неисправен…

– Однако вы мне звонили?

– Да, но не отсюда. Гроза приближалась.

– Мне страшно, месье Сантер, – сказала вдруг Асунсьон, хотя в голосе ее не ощущалось волнения.

Стараясь утешить ее, Сантер силился изобразить на своем лице улыбку.

– Страшно!.. Чего же вы боитесь? Вместо ответа последовал еще один вопрос:

– Как вы думаете, что может послужить причиной падения человека в море?

Тут позади них раздался легкий шорох и послышался голос:

– Причиной может быть, например, преступное нападение.

ГЛАВА IV СТРАХ ПЕРЕД ГРОЗОЙ

– Дорогая! – прошептал Жернико, заключив Асунсьон в объятия.

Поцеловав молодую женщину в губы, он, легонько оттолкнув ее, двинулся к Сантеру и молча обнял его. Затем отступил на несколько шагов, и тут только Жорж смог хорошенько разглядеть его, заметив, как он изменился.

Жернико, всегда такой спокойный, уверенный в себе, вернулся похудевшим, с заросшим бородой лицом, с растерянными глазами, глядевшими в одну точку. Волосы взлохмачены, галстук повязан кое-как. Вцепившаяся в пуговицу пиджака левая рука дрожала…

Эту глубокую перемену Асунсьон, должно быть, заметила точно так же, как и Сантер. Она застыла па месте от удивления, когда Марсель оттолкнул ее, чтобы схватить в объятия друга. Какое-то время она, видимо, ждала, что Жернико после братских излияний вернется к ней. Но этого не случилось. Он остался стоять посреди гостиной, сгорбившись и глядя прямо перед собой.

Тогда она сама подошла к нему и, положив руки ему на плечи, приподнялась на мысочках, подняв к нему свое прекрасное, взволнованное лицо. Но он, казалось, не видел ее, его хмурый взгляд по-прежнему был устремлен в одну точку.

– Как ты вошел, черт возьми? – вмешался Сантер.

– Через дверь, – не поворачивая головы, ответил Жернико. И добавил: – Ты плохо закрываешь двери.

– Но консьерж обязан…

– Его там не было.

– Ты пришел пешком?

– Я приехал па такси.

– А почему мы ничего не слышали?

– Потому что я остановил машину на углу улицы.

И во второй раз осторожно, но решительно высвободившись из объятий Асунсьон, Жернико упал в кресло.

– Боюсь, скоро разразится гроза… – пробормотал он и добавил как бы про себя: – Я не выношу грозы.

Асунсьон взглянула на Сантера. На лице ее была написана растерянность. Она не узнавала этого человека, сидевшего перед ней с удрученным видом, с землистого цвета лицом, объятого непонятным страхом. Неужели это он говорил ей тогда: «Я сделаю вас королевой…»?

Вдалеке прогремел глухой раскат грома. Жернико вздрогнул.

– Гроза! – прошептал он. – Гроза!..

В голосе его слышался неподдельный ужас.

И Сантер вспомнил… Еще пять лет назад Жернико, который в ту пору, казалось, не боялся ни Бога, ни черта, приходил в неописуемое волнение при виде молнии и, пока бушевала гроза, пребывал в состоянии полной прострации. Тем не менее только этим нельзя было объяснить охватившую его теперь тревогу.

Сантеру неловко было расспрашивать Жернико, но страдальческое молчание Асунсьон вынудило его пойти на это.

– Марсель! – начал он. Жернико поднял на него глаза.

– Как погиб Намот?

– Его, должно быть, выбросили за борт, – ответил Жернико.

Сантер содрогнулся.

– Марсель! Давай начистоту. Уж не хочешь ли ты сказать, что Намота убили?

Жернико понуро опустил голову.

– Да, – молвил он, – именно это я и хочу сказать. Сантер придвинул к нему свое кресло и взял его за руку.

– Что с тобой? – с тревогой спросил он. – Ты болен?.. Да говори же ради всего святого!

– Я боюсь грозы, – едва слышно повторил Жернико. Сантер возмущенно пожал плечами.

– Безумие! Не станешь же ты утверждать, что только это довело тебя до такого состояния! Ты погляди на себя, старик! У тебя вид испуганного, затравленного человека… Да, затравленного!

– Замолчи! – глухо произнес Жернико. – Откуда тебе знать…

– Вот я и хочу узнать. Выкладывай.

– Так вот…

Жернико умолк в нерешительности, бросил на Асунсьон отчаянный взгляд и наконец сказал:

– …Я приговорен.

– Что? – воскликнул Сантер. – Приговорен! К чему приговорен?

– К смерти, – прозвучал едва внятный ответ. Сантер вскочил на ноги.

– Ты пьян или сошел с ума! – закричал он. – Что все это значит? А-а! Клянусь, либо ты объяснишься, причем немедленно, либо…

Оглушительный удар грома не дал ему договорить, по стеклу забарабанил дождь.

– Гроза! – простонал Жернико. – Боже, как мне тяжко!..

И он заломил руки.

Взгляды Асунсьон и Сантера снова встретились. Возвращение Жернико, казалось, скорее сблизило их, нежели отдалило друг от друга. Обоих постигло жестокое разочарование. Асунсьон заподозрила, что два года жизни потратила впустую, теша себя иллюзией, а Сантер горевал о том, что потерял друга.

Он первый опомнился… Этот жалкий на вид человек был когда-то открытым и крепким парнем, верным товарищем и в радости и в горе. Ему во что бы то ни стало надо помочь.

– Послушай, старина, – начал Сантер, стараясь переубедить его, – я не знаю, что с тобой сталось за эти два года. Сегодня ты выглядишь больным. Поверь, рядом с нами тебе нечего бояться. Почему ты не хочешь довериться мне? Ты сказал, что Намота выбросили за борт… А кто выбросил?

Жернико с беспокойством огляделся вокруг.

– Я не могу сказать тебе кто. Но возможно… Дверь хорошо заперта? Тебе бы следовало проверить…

Сантер безропотно повиновался. Он и сам ощущал теперь какую-то нервозность, испытывал легкое беспокойство. Однако настроенный весьма решительно, он наполнил стаканы коктейлем и выпил свой залпом.

Жернико к стакану не притронулся, он поднес руки к вороту и резким движением расстегнул его. Лицо его блестело от пота.

– Да… да… Я скажу тебе… Но как быть?.. Мне самому мало что известно. Я скорее догадываюсь, понимаю… Да, я понимаю, и это главное!..

Удары грома следовали теперь один за другим. Вцепившись в подлокотники кресла, Жернико продолжал:

– Сантер, ты веришь в предчувствия?.. Тебе доводилось когда-нибудь переживать наяву самый настоящий кошмар?.. Со мной это случилось… Первое предупреждение я, думается, получил еще в Пекине, уже тогда я в какой-то мере предвидел драму на «Аквитании». Накануне я встретил Намота. Он сказал мне, что разбогател, стал, как и я, богат. Но и он тоже, как мне показалось, опасался какой-то неведомой беды. «Хочу поскорее уехать из Пекина, – признался он мне. – Здесь трудно не нажить себе врагов, к тому же многие теперь, конечно, знают, что денег у нас пропасть. Мне это не нравится!» Мне тоже это не правилось, я испытывал такое же точно беспокойство, а после разговора с ним встревожился еще больше. Однако, по мере того как мы удалялись от берегов Азии, Намот приходил в себя, повеселел. Он с энтузиазмом рассказывал мне о своих приключениях, без конца вспоминая тебя и остальных наших друзей. Да и сам я стал гораздо спокойнее и готов уже был во всем винить тамошний климат, сыгравший, видимо, с нами шутку на свой лад, как вдруг произошла эта драма. Бесполезно расспрашивать меня об этом. Я знаю не больше того, что рассказали газеты… Но…

– Но? – переспросил Сантер.

– Я первым очутился на верхней палубе, понимаешь?

И…

– И?

– Я заметил убегавшего человека…

– Ты в этом уверен? Жернико покачал головой.

– Нет, ни в чем я не уверен. Видишь ли, ночные тени… Если бы я был уверен!.. Но нет, я не могу ничего утверждать, и это самое ужасное…

Воцарилось молчание. Гроза, видимо, стихала. Дождь продолжал стучать в стекла. Часы пробили половину.

– Бедняга! – молвил Сантер. – Неужели ты не понимаешь, что твои страхи – плод воображения, их породили предчувствия или просто злая лихорадка! Ведь доказательств нет никаких, вполне возможно, что Намот по чистой случайности упал в море. И уж совсем я не могу взять в толк, почему ты считаешь себя приговоренным…

Прежде чем ответить, Жернико несколько раз вытер платком пот со лба.

– Я не собираюсь убеждать тебя. Но берегись! Приговорен не я один. Другие тоже, в том числе и ты.

– Вот как! – воскликнул Сантер. – Ты что, смеешься над нами?

– Ты осужден, – сказал Жернико. – Тебе следует знать это.

– Послушай, а не курил ли ты, случаем, в Пекине опиум?

– Конечно, курил! Только не думай, что это помутило мой разум. Напротив! Совсем напротив, благодаря этому снадобью я так быстро все понял.

Сантер только руками развел.

– Марсель, ради нашей дружбы с тобой, ради… ради любви Асунсьон, завтра же ты начнешь курс лечения.

– Да никакой я не наркоман! – в ярости воскликнул Жернико. – Ты не веришь моей проницательности. Ты упрекаешь меня в том, что я полагаюсь на предчувствия. Но…

Голос его дрогнул.

– …вспомни, каким я был пять лет назад. Разве я похож был на труса? А вы… – в смущении обратился он к Асунсьон, – разве два года назад я не был достоин вашего доверия? Ведь вы обещали ждать меня, поверив нескольким словам, которыми мы обменялись где-то меж небом и морем…

Сантера охватило волнение.

– Марсель, я готов тебе поверить. Если тебе угрожает опасность, тебе или всем нам, что ж, будем бороться с ней вместе, бок о бок… и мы победим! Но для этого ты должен сказать мне все… Не может быть, чтобы ты рассказал мне все, что знаешь.

Жернико долго смотрел на друга, потом прошептал:

– Мне кажется, наш враг носит темные очки и у него рыжая борода…

В этот момент на улице послышался свист. Словно кто-то подавал сигнал.

ГЛАВА V ТЕМНЫЕ ОЧКИ, РЫЖАЯ БОРОДА

– Вы слышали? – спросила Асунсьон.

– Должно быть, швейцар из гостиницы хочет остановить такси, – заметил Сантер.

– Кстати, моя машина все еще ждет на углу улицы, – спохватился Жернико. – Я оставил там вещи Намота и собственный багаж.

– Что за идея – остановить такси так далеко!.. Значит, ты боялся, что за тобой следят?

Жернико кивнул головой и знаком призвал друга к молчанию. А сам тем временем, казалось, прислушивался к доносившимся с улицы шумам. Сантер подумал было, что Марсель надеется опять услышать свист или что-то в этом роде, но вскоре понял свою ошибку.

– Гроза уходит? – спросил Жернико. Потом, немного помолчав, добавил: – Думаю, что на сегодня все…

– Конечно! – обрадовался Сантер. – Теперь ты можешь вздохнуть спокойно!

Он подвинул к Жернико коктейль, приготовленный незадолго до его прихода.

– Выпей. Это сразу ставит человека на ноги. Жернико последовал его совету, и легкий румянец не замедлил появиться на его щеках.

– Мне уже лучше! – с удовлетворением отметил он. – Гораздо лучше! Наверное, я произвел на вас странное впечатление… тягостное впечатление? Но гроза – ты-то это знаешь, Сантер, – страшно действует мне на нервы, отнимает все силы. Если во время грозы загорится дом, я пальцем не смогу пошевелить, чтобы погасить пожар… Будь любезен, Жорж, сделай мне еще коктейль.

– С удовольствием, – отозвался Сантер.

Не пройдет и двух минут, как с Жернико можно будет поговорить всерьез. Он искренне радовался этому, хотя и не мог избавиться от назойливого чувства беспокойства.

Что же касается Асунсьон, то она, не поднимая глаз, теребила в руках свой золотой крестик. Лицо ее снова стало непроницаемым, и Жернико избегал смотреть на нее.

К величайшему удивлению Сантера, он первым нарушил молчание.

– Этого человека я встретил как-то вечером на одной из улиц Пекина, – рассказывал Жернико. – Глаза его скрывали темные очки, но я готов поклясться, что они смотрели на меня. Когда же на «Аквитании» я оказался на верхней палубе всего через несколько секунд после смертельного падения Намота, мне почудилось, будто я видел убегающего человека, помнишь, я говорил тебе об этом. Мне почудилось также, что у человека этого была борода; осанка и весь его облик напомнили мне того… Хотя, конечно, я мог и ошибиться, ведь стоит однажды увидеть чье-то лицо и запомнить его, как оно будет потом всюду мерещиться… Беда в том, что эти темные очки и эту яркую бороду мне довелось увидеть еще раз!.. Случилось это в тот момент, когда такси, на котором я к тебе приехал, отъезжало от вокзала. Незнакомец неподвижно стоял на краю тротуара, причем нисколько не таясь, и в ту же минуту меня пронзила уверенность, что он следовал за нами от самого Пекина, что это он бросил Намота в море – возможно, сначала оглушив его, – и что завтра, если не раньше, он возьмется за меня, за всех нас…

– Но почему? – изумился Сантер.

– Почему?.. Мне пришла в голову одна мысль, – ответил Жернико. – Конечно, это всего лишь предположение, которое, однако, все объясняет. Представь себе на минуту, что этот человек – либо кто-то другой – узнал, что мы с Намотом разбогатели, узнал и о том, какой договор мы заключили пять лет назад, договор, который связывает нас всех шестерых…

– Ну и что?

– А то, что этот человек, убив Намота, убьет потом и меня, убьет тебя, убьет нас всех, одного за другим!

– Это совершенно немыслимо! – возразил Сантер.

– Отчего же? Послушай… Мы должны поделить пашу… нашу добычу. Не знаю, добились ли чего остальные, но…

– Перлонжуру не повезло.

– Неважно! Тиньоль и Грибб тоже могут вернуться ни с чем, бедными, как Иов. Но в результате дележки они станут богатыми. И вот что получается… Нам шестерым – шестерым минус один уже! – причитается определенная доля богатства, которое исчисляется миллионами. Каждый раз, как один из нас исчезает, доля тех, кто остается, соответственно увеличивается. Если дьявольская сила, которая, как я чувствую, нацелена именно на это, обрушится па пас, возможно, очень скоро в живых останется лишь кто-то один из наших. В руках его сосредоточится значительное состояние… И тогда тот нанесет свой последний удар!

– Воображение у тебя сказочное, – усмехнулся Сантер. – То, что ты рассказываешь тут, намного увлекательнее любого американского фильма. Только не выдерживает никакой критики.

– Это почему же?

– Жизнь далеко не роман с продолжением. Тебя послушать, так человеку этому пришлось бы дожидаться целых пять лет, причем без всякой уверенности в нашем успехе: мы все могли вернуться с пустыми карманами!

– Необязательно, он мог узнать об этом много времени спустя после нашего отъезда, например, два года назад или год, а может, и всего-то полгода.

– Но как? От кого?

– Одному Богу известно.

Несмотря па все свое желание со вниманием выслушать невероятную историю, изложенную другом, Сантер не мог согласиться с доводами Жернико. Тот почитал мельком увиденного незнакомца поистине злым духом, наделяя его нечеловеческими возможностями, и на основании чего?.. Какого-то кошмара, неясных предчувствий. Рыжий человек, которого он встретил час назад?.. Да в мире столько рыжих людей!

– К тому же твоему предполагаемому убийце пришлось бы уничтожить не шесть, а восемь человек, может, даже и больше! – продолжал Сантер. – Вспомни, о чем мы договаривались: если Перлонжур и Грибб умрут, их старые матери должны получить причитающуюся им долю. Ты, Намот, Тиньоль и я не сочли нужным указывать наследников, однако Тиньоль может вернуться женатым…

– Гм, в глазах человека с рыжей бородой, если он действительно таков, каким мне представляется, человеческая жизнь ничего не стоит… Одной больше, одной меньше!..

Сантер покачал головой.

– Нет, старик, нет! Тебе меня не убедить. Намот, должно быть, попросту упал в воду.

– Каким образом? Остается предположить, что в ту ночь он был пьян. Но это неправда. Я расстался с ним за четверть часа до несчастного случая, оставил его веселым, жизнерадостным. Надеюсь, ты не думаешь, что у него закружилась голова или что он шагнул за борт под воздействием злого недуга? Это еще более невероятно, чем все мои домыслы и предположения.

– Но полиция тем не менее согласилась с версией несчастного случая.

– Естественно, это так удобно…

Помолчав немного, Жернико заговорил вновь:

– Возможно, это не спасет меня от уготованной мне участи, но все утро и отчасти вторую половину дня я занимался тем, что прятал в надежное место все, что привез оттуда. В этом отношении я теперь спокоен, никто, кроме меня, не знает места, где вам следует искать мою долю, если… если я стану жертвой несчастного случая, который произошел с беднягой Намотом. У меня не было времени открыть его чемоданы, но мы пошлем за ними и, если ты не против, проверим вместе их содержимое. Я почти уверен, что у него ничего не могли украсть…

– Ты поступил крайне неосмотрительно, оставив их в такси, ведь шофера ты наверняка не знаешь!

– О! Я записал номер машины… и было бы еще неосмотрительней остановиться возле твоего дома.

Сантер был иного мнения. Жернико оказался во власти навязчивой идеи. Он придумал себе преступного демона, но нисколько не опасался самых обычных воров. Поэтому Жорж немедленно позвонил по внутреннему телефону консьержу, попросил его расплатиться с водителем такси и доставить вещи Намота и Жернико в вестибюль, куда он собирался прийти за ними вместе со своим другом.

– Ты останешься здесь, вместе со мной и Перлонжуром, – решил он. – Будешь спать в моей постели. Выглядишь ты усталым и больше нас нуждаешься в отдыхе. Перлонжура положим на диван, меня – в кресло. А завтра видно будет. Может, получим весточку от Тиньоля и Грибба.

Он умолк, с изумлением глядя на Жернико. Тот расстегнул жилет и распахнул рубашку.

– Вот, посмотрите!

Сантер и Асунсьон подошли поближе.

На груди Жернико они увидели татуировку, расположенную таким образом:



– Что это? – спросила Асунсьон свойственным ей бесстрастным тоном. – Мне кажется…

– С помощью этого можно отыскать место, где я спрятал то, что… привез! – прервал ее Жернико. – На борту «Аквитании» находился матрос, слывший мастером в искусстве татуировки. Я давно уже принял решение сбить с толку нашего неведомого врага, замести следы, прибегнув к излюбленному пиратскому способу, кроме того, в тот момент я уже знал, где спрячу свою долю, и потому обратился за помощью к этому матросу. Завтра…

Он умолк в нерешительности, потом продолжал:

– Завтра, Сантер, ты получишь ключ к этой шифровке… И тут в первый раз после своего возвращения он засмеялся:

– …потому что этой ночью в твоем обществе да еще в присутствии Перлонжура, я думаю, мне нечего бояться!

– Madré! – с живостью отозвалась Асунсьон. – Не следует говорить таких вещей, дорогой, не стоит искушать судьбу.

Сантер оторвал наконец взгляд от груди Жернико. Встретившись глазами с Асунсьон, он невольно опустил их, почувствовав, как к щекам подступает румянец. Ибо под татуировкой Жернико, расположенной слева, он успел различить другую, сделанную несомненно раньше, молодой женщине лучше было бы не видеть ее.

А та, взяв Жернико за руку, молвила с ласковым укором в голосе:

– Я надеялась побыть с вами какое-то время наедине, но теперь, мне думается, лучше отложить это на завтра, не так ли?

– Я могу оставить вас… – начал было Сантер, но тут же умолк: на улице снова раздался свист.

Жернико взглянул на него.

– Здесь поблизости есть гостиница?

– Да, напротив.

– Ну что ж, вполне возможно, что неутомимый швейцар опять ищет такси, но мне хотелось бы внести в это дело ясность!

Жернико подошел к окну и распахнул его настежь. В комнату ворвался свежий воздух.

Сантер тоже приблизился к окну и в одном из окон гостиницы на противоположной стороне пустынной улицы увидел свет.

Затем на фоне освещенного окна появился чей-то силуэт. То был высокий, широкоплечий человек. Казалось, он стоял неподвижно, однако, приглядевшись повнимательнее, Сантер заметил не только бороду с очками, но увидел, что тот медленно поднимает правую руку.

– Боже милостивый! – воскликнул он в ужасе. – Марсель, пригнись!..

– Поч… – только и успел сказать Жернико. Раздался выстрел.

Безуспешно попытавшись уцепиться за шторы, Жернико рухнул на пол.

ГЛАВА VI НАПАДЕНИЕ

Сантер опустился на колени.

– Марсель! – простонал он. – Бедный мой Марсель!

Смертельная бледность разлилась по лицу Асунсьон, откинувшейся на спинку кресла. Губы ее дрожали, руки сомкнулись на маленьком золотом крестике.

– Неужели?.. – прошептала она. Но закончить фразу так и не смогла.

Осторожно приподняв Жернико, Сантер положил его голову себе на колено. Его охватило жестокое отчаяние, яростное, безмолвное отчаяние. Машинально гладил он мокрые от пота виски своего друга.

– Прости, старина… – шептал он. – Это из-за меня… Моя вина… Я не хотел тебе верить… Прости!..

Жернико открыл глаза и разжал губы. Лицо его исказилось от боли. И все-таки он нашел в себе силы изобразить некое подобие жалкой улыбки.

– Он… Он все-таки доконал меня! – удалось ему наконец сказать.

После этого Жернико снова закрыл глаза, и Сантер почувствовал, как дрожь пробежала по его могучему телу.

– Отнеси… Отнеси меня на кровать!

Сантер подхватил его на руки, точно перышко. Распрямившись у самого окна, он отметил, что фасад гостиницы на противоположной стороне улицы закрыл свой светящийся глаз, все вокруг дышало спокойствием. Стало быть, никто не слышал выстрела, никто не подал сигнала тревоги?

Сантер с Жернико на руках повернулся к Асунсьон, застывшей, словно статуя.

– Скорее! Сообщите в полицию!.. Нельзя терять ни минуты!

Преодолев в несколько шагов расстояние, отделявшее его от двери, ведущей в спальню, он толкнул ее ногой. Затем осторожно положил Жернико на кровать.

Что делать? Бежать в гостиницу напротив, перетрясти ее сверху донизу и убить как собаку первого попавшегося человека с рыжей бородой и в темных очках? А может, лучше, не теряя ни секунды, поднять на ноги ближайший полицейский участок или вызвать врача? Хотя прежде всего следует, наверное, самому оказать помощь раненому…

Сантер безотчетно последовал этому последнему решению. С мокрым полотенцем в руках он вернулся к Жернико, но тот энергично затряс головой.

– Нет-нет! – задыхаясь, прошептал он. – Но… не стоит труда… Я… Я свое получил…

У Сантера сжало горло. Понадобилось время, чтобы он пришел в себя и смог ответить, схватив Жернико за руки и пытаясь оторвать их от раны:

– Не валяй дурака!.. Я все сейчас сделаю…

– Нет, Жорж, – упорствовал Жернико, явно терявший последние силы. – Я… Прошу тебя!.. Беги скорее в гостиницу… надо…

– О! Клянусь, я отомщу за тебя!.. Но сначала…

– Оставьте его! – послышался голос.

Сантер обернулся: перед ним стояла Асунсьон.

– Оставьте его, я буду за ним ухаживать, а вы бегите за врачом.

Сантер отбросил всякие сомнения.

– Вы правы. Оставляю его на ваше попечение. Мужайся, старик! Мы тебя вытащим…

Дверь спальни с другой стороны выходила на лестничную площадку. На пороге Жоржа Сантера вновь одолели сомнения. Разумно ли бросать сейчас друга? Однако над ним уже склонилась Асунсьон, лицо ее озарилось нежностью. Разве можно найти более преданную сиделку, столь же заинтересованную в спасении Жернико?

Сантер буквально скатился по лестнице и наткнулся в вестибюле на консьержа, который согласно полученным указаниям вносил последние чемоданы Жернико.

– Что вы здесь делаете? – воскликнул Жернико.

– Но… – начал было тот.

– Неужели вы ничего не видели, ничего не слышали? Консьерж отрицательно покачал головой.

В нескольких словах Сантер ввел его в курс событий. Затем велел ему мигом бежать за помощью в полицейский участок, расположенный на углу улицы.

Сам же он кинулся в противоположную сторону. Сантер знал, где живет доктор Тьено, это было совсем недалеко, и счел более разумным положиться на проворство собственных ног, нежели дожидаться такси или частной машины, чтобы вступать потом в переговоры с ее водителем.

Несмотря на частые, настойчивые звонки, Сантеру пришлось ждать добрых пять минут – целую вечность! – прежде чем отворилась дверь. Затем еще пришлось объяснять ситуацию доктору, помогать ему натягивать пиджак, искать его чемоданчик…

На улице оба припустились богом. Однако доктор Тьено был несколько тучен, и это затрудняло их быстрое продвижение. И сколько бы Сантер, сгорая от нетерпения, снедаемый беспокойством, ни торопил его, пытаясь увлечь за собой, долго бежать толстяк все равно не мог.

Но вот наконец они у цели. Оба ринулись в вестибюль, Сантер открыл дверцы лифта, расположенного в глубине, возле двери черного хода, от которой его отделяло несколько ступенек.

– Входите скорее!

Доктор повиновался, однако, захлопнув дверцы и нажав на кнопку, молодой человек обнаружил, что лифт и не думает трогаться с места.

– Черт возьми! – выругался он.

Пришлось снова открывать дверцы, возвращаться назад и бежать вверх по лестнице. Тут они услыхали чьи-то шаги.

– Кто там? – крикнул Сантер.

– Перлонжур, – раздался спокойный голос. – Это ты, Жорж?

Сантер с доктором догнали Перлонжура на площадке второго этажа. Нескольких слов оказалось достаточно, чтобы рассказать ему о случившемся.

На третьем этаже дверь, ведущая в спальню, оставалась полуоткрытой. Сантер толкнул ее и в изумлении остановился на пороге…

Жернико на кровати не было, простыни валялись на ковре.

Молодой человек с криком бросился в соседнюю комнату и снова замер.

Возле застекленной двери, соединявшей спальню с гостиной, раскинув руки, лежала на спине Асунсьон, голова ее была закутана плотной серой кисеей, крепко стянутой на шее тонким шелковым шнурком.

ГЛАВА VII ГОСПОДА ИЗ ПРОКУРАТУРЫ

Месье Эрбер Воглер, судебный следователь, занял место возле окна гостиной, за маленьким столиком, на который он, очевидно, с целью доказать свое превосходство, водрузил набитый бумагами кожаный портфель. У того же стола расположился судейский секретарь, а месье Даниель Вуссюр, заместитель королевского прокурора, стоял в глубине комнаты, прислонясь спиной к камину и держа руки в карманах.

Представитель судебной власти месье Воглер отличался острым умом. Не было, пожалуй, такой области, в которой он не был бы сведущ, проявляя во всех сферах исключительную компетентность. В свое время он заинтересовался вопросом наводнений и изложил в весьма спорном труде перечень предупредительных мер, которые надлежало принимать, дабы избежать повторения подобных бедствий. Вскоре после этого он написал серию статей, в которых с редкостным авторитетом восставал против вырубки лесов. Он задавался вопросом, следовало ли – или, наоборот, не следовало – возобновлять велогонку под эгидой общественной благотворительности, и самолично подготовил эскиз новой полицейской формы. Евгеника[2] и хиромантия нашли в нем ревностного защитника, обо всем, вплоть до оккультных наук, он говорил со знанием дела. Многие псевдонаучные журналы публиковали его «вещи». Однако все его триумфы не выходили за рамки популярной грамматики и трактата по современной истории, употребляемых ныне как в официальных школах, так и в немалом числе независимых школ. Он постоянно носился в поисках научных и литературных новинок, всегда был полон энергии, и еще каких-нибудь пять лет назад о нем говорили как о страстном любителе полемики. Единственно, к чему он относился с полнейшим равнодушием, это преступление во всех разнообразных его проявлениях. Однако это обстоятельство нисколько не вредило его карьере, ибо он умел окружать себя знающими дело сотрудниками, и в конечном счете имя Воглера всегда произносилось с уважением, и к наградам в первую очередь всегда представляли именно его. Причем никто ни разу не заметил, что этот человек, о котором, можно сказать, ходили легенды, один похоронил не расследованных до конца дел больше, нежели шестеро его предшественников, вместе взятых.

– Согласитесь, это была странная идея, – заявил месье Воглер, – такая идея могла родиться только… как бы это получше выразиться?.. в воспаленных умах. Удача никогда не спешит, гласит мудрость наших отцов. Впрочем, оставим это! Я полагаю, было бы неплохо послушать сейчас мадемуазель Асунсьон. Хотя лично я предпочел бы произносить ее имя на французский лад – Асансьон.[3] Вы свободны, месье Сантер. То есть я хотел сказать, что вам не следует покидать нас надолго. Вы можете понадобиться мне.

– Хорошо, – сказал Сантер.

И он вышел, не добавив больше ни слова.

Велико было его разочарование. Первый день расследования не дал никаких результатов. Допросы консьержа и водителя такси, на котором Жернико приехал с вокзала, тоже ничего не прибавили. Следы крови – группа «0», пациент здоров, свидетельствовали результаты анализа, – вели из спальни к лифту и там исчезали. Кроме того, судебный следователь дал понять, что возобновление расследования, проводившегося па борту «Аквитании» после гибели Намота, не имело практически никакого смысла. Мало того, инспектор, которому поручено было проверить гостиницу «У двух церквей», откуда стреляли, вернулся ни с чем. Гостиница эта оказалась третьеразрядным заведением, где не имели обыкновения записывать в регистрационную книгу приезжих, если они проживали там менее двух-трех дней. Хотя в общем-то особого значения это не имело, так как неизвестный в любом случае непременно записался бы под вымышленным именем. Зато привлекало внимание другое обстоятельство: ни управляющий, ни швейцар, да и вообще никто из персонала гостиницы не заметил человека с рыжей бородой и в темных очках. Комнату, расположенную напротив квартиры Сантера, занимал высокий, широкоплечий мужчина с загорелым лицом, он заявил о своем намерении прожить там две недели, причем багаж его, видимо, остался на вокзале. Он даже отдал швейцару квитанцию, поручив ему вызволить этот багаж. Однако среди ночи неизвестный тайком покинул свою комнату, не оставив за собой никаких следов. Инспектор изучил квитанцию, которая оказалась давным-давно просроченной, и произвел обыск в спальне, тоже оказавшийся безрезультатным.

Выходя из гостиной, Сантер столкнулся с Асунсьон, лицо ее, несмотря на краску, показалось ему бледным, осунувшимся.

– Итак, мадемуазель, – начал месье Воглер, – стало быть, это вы, после того как месье Сантер ушел за доктором, оставались наедине с пострадавшим?

Асунсьон кивнула головой в знак согласия.

– Вы в состоянии рассказать нам о том, что произошло с момента ухода месье Сантера до его возвращения? Он уже поведал нам обо всем, однако нам хотелось бы услышать это из ваших собственных уст… Записывайте, Крупле.

Асунсьон села на стул, галантно подвинутый ей помощником прокурора.

– Не думаю, что смогу сообщить вам нечто важное… Месье Жернико умолял своего друга оставить его и бежать в гостиницу напротив, откуда стреляли…

– Вам не удалось разглядеть внешность убийцы?

– Нет. Тогда я предложила месье Сантеру уступить настоятельным просьбам друга, оставить нас и пойти за доктором. Затем я села в изголовье раненого. Глаза его были закрыты, он едва дышал, судорожно прижав руки к груди… Когда я склонилась над ним, он спросил чуть слышно, ушел ли его друг. Я сказала, что он ушел, и умоляла его позволить мне промыть рану и хоть как-то перевязать ее до прихода доктора. Он покачал головой и стал что-то быстро говорить совсем тихо. Я ничего не понимала и решила, что он бредит. Я хотела заставить его выпить немного воды, но не смогла разжать ему зубы…

Асунсьон умолкла на мгновение, пытаясь, видимо, собраться с мыслями, затем продолжала:

– Когда я ставила стакан на ночной столик, Марсель сумел повернуться в мою сторону и сделал мне знак наклониться к нему поближе. Я повиновалась. Он попросил меня принести ему выпить чего-нибудь покрепче. Я сказала, что это безумие – пить спиртное в его состоянии. Но он настаивал, затем, видя, что я никак не могу решиться выполнить его желание, попробовал даже встать ценой немыслимых усилий. Тут уж мне пришлось уступить. По крайней мере, внешне… Вечером месье Сантер делал коктейли, и я знала, что мой стакан и стакан друга, которого он ждал, месье Перлонжура, остались нетронутыми. Я вышла из спальни в комнату, где мы сейчас находимся, и взяла стакан с этого стола…

Кивком головы молодая женщина указала на стол, за которым расположились судебный следователь и судейский секретарь.

– Дать спиртное Марселю в его состоянии – это значило наверняка погубить его… Я вылила содержимое стакана, который держала в руке, в тот, который недавно выпил месье Сантер, и наполнила его водой из сифона, тоже стоявшего на этом столе. Может, мне удастся обмануть раненого? – думала я. Попробовать, во всяком случае, стоило. Повернувшись спиной к столу, я пересекла гостиную. Но на пороге спальни остановилась. Кровать была пуста, простыни в беспорядке волочились по полу. В общем, все было в том виде, в каком застали это месье Сантер и доктор.

Рассказчица тихонько вздохнула, прежде чем закончить:

– Madré! Я обезумела от страха. Два раза я громко звала Марселя, потом бросилась к кровати, мне подумалось, что месье Жернико, возможно, захотел встать и упал с другой стороны… Тут-то мне и набросили на голову кисею. Кто? Этого я не знаю. Я пыталась сопротивляться, но кисея душила меня, а шею стягивала веревка или шнурок. Видеть я ничего не могла, потому что кисея была сложена втрое или даже вчетверо, и вскоре я потеряла сознание… Очнулась я на руках у месье Сантера.

Асунсьон взглянула на следователя, потом опустила голову и умолкла. Воцарилась долгое молчание, нарушаемое лишь поскрипыванием пера судейского секретаря. Затем месье Воглер повернулся к месье Вуссюру.

– Целый роман, можно сказать, фантастика… Что вы об этом думаете, господин помощник прокурора?

– Я полностью разделяю ваше мнение, дорогой друг, – ответствовал месье Вуссюр. – История довольно странная и запутанная. Этот пакт шестерых молодых людей и полная приключений жизнь, которую они вели в течение пяти лет, несчастный случай на «Аквитании» – если речь и в самом деле идет о несчастном случае, – рыжий мужчина, похищение пострадавшего, да, все это крайне запутано!

Он вздохнул.

Месье Воглер подал знак полицейскому, стоявшему возле двери, ведущей в спальню:

– Пригласите, пожалуйста, месье Сантера.

И когда тот снова появился в комнате, сказал:

– Я полагаю, месье Сантер, вам не терпится арестовать убийцу вашего друга, это в ваших интересах… Поэтому спрашиваю вас лишь для очистки совести: не опустили ли вы в своих показаниях какую-нибудь деталь, которая могла бы оказать существенную помощь правосудию?

Задумавшись на минуту, Сантер ответил:

– Мне кажется, я все сказал.

– А вы, мадемуазель? Месье Жернико был вашим женихом, не так ли?

Ответ удивил большинство присутствующих:

– Я в самом деле обязана отвечать на этот вопрос?

– Но… – начал месье Воглер.

– Нет, мадемуазель, – сказал месье Вуссюр, – ничто вас к этому не обязывает…

Наступило неловкое молчание. Асунсьон безмолвствовала.

– Подобно месье Сантеру, – опять заговорил месье Воглер, – вы не припоминаете, конечно, ничего такого, никакой, пускай даже самой незначительной, детали, которая?..

Молодая женщина покачала головой.

– Нет.

– Крупле, вы все записали?.. В таком случае, я думаю, нам нечего здесь больше делать. Как вы полагаете, господин помощник прокурора?

– Да, нечего, – с сожалением ответил месье Вуссюр, глядя на Асунсьон.

Месье Воглер встал. Надев с помощью своего секретаря – который тут же поспешил к помощнику прокурора – демисезонное пальто, он взял портфель, трость и шляпу. Затем обратился к Сантеру и Асунсьон:

– Прошу вас в ближайшее время не уезжать из города. Вы можете нам понадобиться в любой момент, чтобы прояснить какой-нибудь вопрос в этом темном деле, или для очной ставки…

– Очной ставки? – воскликнул Сантер. – Значит, вы надеетесь отыскать в скором времени виновного?

Месье Воглер снисходительно пожал плечами.

– Для начала неплохо было бы отыскать пострадавшего! – возразил он, торжественно шествуя к выходу в сопровождении месье Вуссюра и месье Крупле.

Однако минуту спустя он снова открыл дверь.

– Воробейчик, вы идете?

Тут из самого темного угла гостиной послышался приятный голос:

– С вашего позволения, месье Воглер, я предпочел бы задержаться здесь ненадолго.

ГЛАВА VIII КОКТЕЙЛЬ В ОБЩЕСТВЕ МЕСЬЕ ВЕНСА

Тогда – и только тогда – Сантер и Асунсьон вспомнили о присутствии третьего лица, сопровождавшего судебного следователя, которому удалось, укрывшись в тени, остаться незамеченным в силу своей скромности и в какой-то мере христианского смирения. Ни Сантер, ни Асунсьон ни разу не взглянули на этого человека, сидевшего в дальнем углу комнаты, лица которого почти не было видно, казалось, все его помыслы сосредоточены только на одном: он то и дело разглаживал складку брюк и поправлял галстук, украшенный восхитительной розовой жемчужиной. Вполне естественно, подумал Сантер, что остальные о нем забыли, удивительно, что каким-то чудом они уже на лестничной площадке заметили его отсутствие.



Итак, незнакомец, изъявив желание остаться, встал с низенького стула, на котором сидел в своем углу, и вышел на свет. И тут уж Сантер и молодая женщина по достоинству смогли оцепить элегантность его костюма, а главное, неподражаемый красновато-коричневый тон его поблескивающих ботинок, ясно было, что владелец проявляет о них совершенно особую заботу. Что касается возраста, то ему было явно за тридцать; роста он был высокого, наметившаяся лысина увеличивала его и без того большой лоб; о волосах незнакомец проявлял по меньшей мере такую же заботу, как о ботинках.

– Прошу великодушно простить меня за то, что вынудил вас еще какое-то время терпеть мое присутствие, – молвил он все тем же приятным голосом, каким разговаривал с судебным следователем. – А главное, прошу великодушно простить меня за то, что не спросил предварительно, не обременит ли вас мое присутствие. Только что вам назвали мое имя, но, возможно, вы его успели забыть? Просто диву даешься, с какой легкостью забывают обычно мое имя! Должно быть, из-за его иностранного звучания. Позвольте представиться: Венцеслас Воробейчик, или более скромно: Венс.

Сантер смерил этого человека взглядом с головы до ног и тут же почувствовал к нему неприязнь.

– И кто вы?.. – спросил он.

– Начинающий детектив, – ответствовал тот без тени улыбки.

Сантер тотчас понял, что следует незамедлительно делать выбор: человек этот может стать другом, а может стать и недругом. Он казался вкрадчивым, словно кошка, которая, продолжая тихо мурлыкать, способна была и когти выпустить. Однако Сантер, хоть и понимал, что такое поведение идет вразрез с его собственными интересами, никак не мог решиться на капитуляцию и проявить любезность по отношению к «врагу».

– Я полагаю, вы официально уполномочены вести расследование в связи со смертью моего друга Жернико?

– Скажем лучше «в связи с его исчезновением», так будет точнее.

С той минуты, как Воробейчик выплыл из тьмы на свет, Асунсьон не отрывала от него глаз. В противоположность Сантеру она чувствовала симпатию к этому человеку, такова была особенность месье Венса: отталкивать мужчин и привлекать женщин. Он внушал им доверие и без всяких усилий вызывал на откровенность. Они испытывали расположение к нему.

– Думаю, нам будет легче найти общий язык с вами, чем с обладающим воистину энциклопедическими познаниями месье Воглером… – сказала Асунсьон с обворожительной улыбкой. – Я предчувствую в вас друга, или я ошибаюсь?

То был самый настоящий ультиматум, цель которого сводилась к тому, чтобы вынудить собеседника открыться и обнаружить свои намерения. Однако месье Венс уклонился от прямого ответа, причем с такою же точно улыбкой, как у Асунсьон, в ответных его словах тоже прозвучал ультиматум, сформулированный по всем правилам:

– Я остался здесь после ухода судебного следователя с единственным желанием, мадам, поближе познакомиться с вами и попробовать заслужить, если возможно, ваше уважение… Увы! Это зависит не только от меня!

При этом он пристально смотрел на Сантера. Асунсьон тоже обратила к нему свой взор, и перед этой немой мольбой он не смог устоять.

– Прошу, в свою очередь, прощения за то, что погорячился. Смерть моего друга – вернее, двух моих друзей – причинила мне глубокое горе, а сегодняшние допросы вконец расстроили меня. Мне казалось, что с этим покончено, а тут как рак появились вы…

Он протянул руку инспектору.

– Позвольте пожать вашу руку, месье Воробейчик!

– О! Можете называть меня мосье Венс, – с улыбкой сказал полицейский. – Воробейчик – это, пожалуй, уж слишком!

Асунсьон присоединилась к их рукопожатию. Она угадывала в Воробейчике силу и испугалась, как бы Сантер не оттолкнул его, лишив их неоценимой поддержки.

– Стало быть, – задумчиво молвил детектив, – вы устали от допросов? Признаюсь, я тоже, и если бы я не опасался…

Он умолк в нерешительности.

– Говорите же! – настаивал Сантер.

– Если бы я не опасался пробудить воспоминания, тем более тягостные, что они связаны с недавними событиями, я бы не стал скрывать от вас желания отведать один из ваших коктейлей…

Асунсьон сочла своим долгом вмешаться:

– Мне тоже случалось готовить мудреные смеси. Не рискнете ли попробовать одну такую – моего… изобретения?

– С превеликим удовольствием, – заверил ее месье Венс, снова улыбнувшись.

Впрочем, судя по выражению его лица и всему поведению, говорил он вполне искренне.

«Странный тип, – подумал Сантер. – Что ему здесь нужно?»

А «странный тип» достал тем временем из кармана серебряный портсигар со своими тесно переплетенными инициалами «В. В.», открыл его и протянул сначала Асунсьон, затем Сантеру.

– Между нами говоря, что вы думаете об этом рыжем человеке?

– Но… – начал Сантер.

– Вы, конечно, как и я, считаете, что это миф, чистейшей воды обман?

– Видите ли…

– Ну что ж, вы, думается, недалеки от истины… Так оно и есть! Обман грубый, но рассчитанный на определенный эффект.

Сантер с изумлением воззрился на него.

– Вот он, ваш рыжий человек!

С этими словами месье Венс вытащил из кармана пиджака очки с томными стеклами.

– Или, по крайней мере, хоть часть его.

– Где вы их нашли?

– В номере гостиницы «У двух церквей». Сантер удивился еще больше.

– Полицейский ведь уже обыскивал эту комнату и ничего не нашел!

– Н-да, но я побывал там до него! Предпочитаю все видеть своими глазами. Доверяй, но проверяй! Заметьте, что такой находки вполне достаточно, чтобы начисто уничтожить этот персонаж.

– Почему же?

– Можно ли вообразить себе убийцу, разгуливающего с рыжей бородой да еще в темных очках?.. Его опознают на первом же углу. Стало быть, и борода и очки служат для отвода глаз. И вот вам доказательство. Человек, который по необходимости носит очки, чтобы лучше видеть, не станет забывать их в гостинице, в особенности при известных вам обстоятельствах. Я близорук, хотя и не настолько, чтобы постоянно носить очки. Тем не менее они всегда при мне…

Месье Венс извлек из внешнего кармана своего жилета очки в роговой оправе.

– …Я ни за что не расстанусь с ними. Какой же из этого следует вывод? Человек, которого мы ищем, не нуждается в очках и, вполне возможно, не носит бороды. Честному человеку борода не помеха, но если в одно прекрасное утро он решит заняться преступной деятельностью, первое, что он сделает, – побреется, особенно если борода у него рыжая.

– К чему тогда весь этот маскарад? – спросил Сантер. – Чтобы скорее угодить в руки полиции?

– Видимо, он хочет привлечь к себе внимание! – заметил месье Венс.

И, повернувшись к Сантеру спиной, направился в спальню.

– Вы находились здесь, мадам, когда на вас напали? Поставив сосуд для сбивания коктейлей, Асунсьон присоединилась к месье Венсу.

– Да, здесь.

– Дверь, которая ведет на лестницу, была открыта?

– Мне кажется, полуоткрыта. Я в точности не помню…

– Стало быть, тот, кто напал на вас, мог прятаться только в этом месте?

Инспектор показал на угол, который образовывали застекленная створка двери, ведущей из спальни в гостиную, и дверь, выходившая на лестничную площадку.

– Возможно…

– Иначе и быть не может! – заявил месье Венс. Он в задумчивости воззрился на кровать.

– Я полагаю, для этой старинной вещи требуется парчовое покрывало, шитое шелком, или что-то в этом роде? – спросил он, наконец повернувшись к Сантеру.

Тот пришел в замешательство. Он посмотрел на Асунсьон, затем на кровать и только потом решился ответить:

– Разумеется… Но… Я не знаю, куда оно делось, это покрывало…

– Вы хотите сказать, что не знаете, куда его дели? На нем должны были остаться пятна крови. Думаю, что судебный следователь…

– Судебный следователь ничего не говорил мне об этом. А у меня это совершенно выпало из головы. И если бы вы не напомнили…

– Вероятно, человек, который унес тело вашего друга, взял покрывало, чтобы завернуть ого…

Пока Асунсьон готовила коктейли, месье Венс решил поговорить с Сантером.

– Когда вы вернулись с доктором, вы, конечно, воспользовались лифтом, чтобы быстрее добраться?

– Мы хотели им воспользоваться. Но он не работал, и нам пришлось подниматься по лестнице.

– Лифт не работал весь день или вы обнаружили это лишь в тот момент, когда вернулись?

– Я заметил это только, когда вернулся. Но не исключено, что лифт не работал весь день. Вы можете спросить у консьержа, он, верно, знает.

– И то правда, – согласился месье Венс. Взяв коктейль, он подошел к окну.

– Этот человек с бородой оказался ловким стрелком… Действовал он ловко, но рискованно. Не могли бы вы дать мне образчик вашего почерка, месье Сантер, вашего и ваших друзей? А у вас, мадам, не найдется нескольких написанных вами слов?

Не задавая лишних вопросов, Асунсьон протянула ему визитную карточку, на которой она нацарапала слова благодарности, да так и не отправила, но Сантер не выдержал и, роясь в ящиках маленького секретера, спросил все-таки:

– Вы коллекционируете автографы, месье Венс?

– Да, у меня уже набралось их с полдюжины, и все причем от знаменитых преступников, – не остался в долгу инспектор. – А это вещи месье Намота и месье Жернико?

– Только Намота. Вещи Жернико велел унести месье Воглер. Как будто бы «для изучения».

– Если вы не возражаете, завтра мне хотелось бы составить вместе с вами опись багажа месье Намота.

– Пожалуйста. Только скажите, в какое время. На день или на два я покидаю эту квартиру. Собираюсь поселиться в гостинице «Титаник».

– Вот как! – рассеянно произнес Воробейчик, думая уже о чем-то другом.

И в самом деле, немного помолчав, он спросил:

– Полагаю, связаться с вашими друзьями Тиньолем и Гриббом нет никакой возможности?

– Разумеется. Я ничего о них не знаю вот уже… Да, уже целых пять лет! Понятия не имею, где они сейчас находятся и когда вернутся.

Месье Венс бросил сигарету.

– И в этом вся загвоздка! Они не смогут постоять за себя…

Не собираясь, видимо, давать каких-либо разъяснений на этот счет, он кивнул на прощанье своим собеседникам и вышел, закрыв за собой дверь.

– Madré! – воскликнула Асунсьон. – Он не притронулся к коктейлю.

Это показалось ей дурным предзнаменованием.

ГЛАВА IX ОДНА ЖЕНЩИНА, ДВОЕ МУЖЧИН

Озерная гладь раскинулась у их ног. Они сидели на террасе за маленьким столиком, накрытым скатертью в голубую и белую клетку. Посредине в узкой хрустальной вазе доживала свои последние часы пронзительно красная гвоздика. Метрдотель, желая дать им насладиться последними прелестями уходящего лета, удалился, устранив предварительно помехи в радиоприемнике, служившем связующей нитью между этой террасой и внешним миром. На парке лежала печать особого великолепия, лебеди один за другим скользили по озеру к своему убежищу, оставляя за собой длинные борозды, отливающие изумрудом и слоновой костью.

– Сегодня первый воскресный день сентября, – молвил Сантер.

И, взяв двумя пальцами вазу с гвоздикой, осторожно поставил ее па соседний стол, чтобы без малейших помех любоваться Асунсьон.

На молодой женщине было темно-фиолетовое платье с мягкими линиями, которое украшало пышное кружевное жабо. На груди с левой стороны сверкала бриллиантовая булавка. На безымянном пальце красовался миндалевидный оникс в тонкой платиновой оправе. И такой гармонией дышали тяжелая масса ее черных волос, видневшихся из-под огромной белой шляпы, ее чуть ли не по-монашески строгое платье, золотистого цвета лицо, тонкое кружевное жабо и драгоценности, что, глядя на нее, а вовсе не на озеро, над которым поднимался легкий туман, и не на парк в его изысканном наряде пастельных тонов, Сантер сказал:

– Сегодня первый воскресный день сентября…

Что за странное существо эта женщина, думал он, эта уроженка Сеговии с бесстрастным, немного усталым голосом, вера которой ничуть не уступала по силе суеверию, два года дожидалась она человека, проведя с ним всего каких-нибудь два часа, а после его трагического исчезновения не пролила ни единой слезинки! Какие мысли скрывал этот прекрасный, чуть низковатый и гладкий, словно стальной щит, лоб, придававший ее лицу выражение решимости и силы? На какой шаг могла толкнуть эту женщину отвага, таившаяся в строгой линии ее бровей и уголках губ? До чего могла довести ее любовь – или ненависть?

«Я люблю ее! Я люблю ее!» – в сотый раз повторял про себя Сантер. Он все готов был отдать ради того, чтобы сказать ей об этом, но ее загадочный взгляд вселял в него чувство неуверенности, лишал самообладания. Довольно было какого-нибудь вопроса или конкретного признания, чтобы – если Асунсьон не ожидала их – уничтожить столь драгоценные минуты близости, часы, проведенные ими наедине, чаще всего в полном молчании, когда Сантер мог думать, что сердце молодой женщины бьется в унисон с его собственным, когда он мог убаюкивать себя столь ласковой и столь жгучей надеждой. Поэтому всякий раз, как он собирался заговорить, его охватывало сомнение, и в конце концов он отказывался от своего намерения.

И вот теперь, после того, как он сказал «это первый воскресный день сентября» и Асунсьон подняла на него свои прекрасные глаза и озарила его доверчивой улыбкой, словно вернувшись к действительности из далекой мечты, которую он не потревожил, а, напротив, приблизил к реальной жизни, Сантер вдруг осмелел и, протянув над столом руку, коснулся руки молодой женщины.

– Ну как, – начал он, показывая на парк, погружавшийся в мирную ночную дрему, – неужели здесь хуже, чем на Бермудских островах?

Асунсьон опустила голову, и он подумал, что она, быть может, не хочет, чтобы ее глаза со всей откровенностью поведали ему о его победе. Крепко сжав руку молодой женщины, с пересохшим горлом, он мучительно стал подыскивать жалкие слова, которым надлежало найти верный путь к ее сердцу.

Но она сама заговорила:

– Как ужасно оставаться в неведении и не знать, жив Марсель или умер?

Помолчав немного, Сантер заметил ворчливым тоном: – Этот Воробейчик не внушает мне никакого доверия. Он так ничего и не обнаружил…

– Почем вы знаете? Не такой он человек, чтобы кричать о своих находках на всех перекрестках.

– Он до сих пор не знает, каким образом удалось похитить Марселя. Консьерж ничего не видел и…

– Жорж, вы же сами послали его в полицейский участок!

– …и лифт не работал. Вы можете себе представить, чтобы рыжий человек тащил Марселя на своих плечах по лестнице? А на улице? Как могли его не заметить на улице? Кто это может себе позволить свободно разгуливать по улице, пускай даже в полночь, с окровавленным телом на руках!

– Но, – молвила Асунсьон, – у подъезда или за домом его могла дожидаться машина!

Ногти ее судорожно впились в скатерть. Она взглянула Сантеру прямо в лицо, и он увидел в ее глазах отчаянную мольбу.

– Жорж, скажите мне, вы верите… вы думаете, что Марсель еще жив или?..

Сантер покачал головой.

– Никто не сможет ответить на этот вопрос, дорогая. Это такая запутанная история: выстрел, похищение Марселя, нападение, жертвой которого вы стали, и эта татуировка…

– Татуировка… – задумчиво повторила Асунсьон. – Я все думаю, а может, Марселя похитили из-за этой татуировки?

– Не понимаю…

– Вспомните, что он нам говорил… только с помощью этой татуировки можно отыскать место, где он спрятал то, что привез из Пекина. А может быть, Марселя похитили, чтобы заставить его раскрыть тайну татуировки?

– Нет-нет! – заверил ее Сантер.

Он говорил «нет» из принципа, потому что устал спорить и чувствовал, что молодая женщина опять ускользает от него, даже отсутствующий, а может, и мертвый Марсель по-прежнему стоял между ними, разделял их. Однако в глубине души он не мог не признавать разумность рассуждений молодой женщины. Сам он об этой татуировке не подумал… А Воробейчик, интересно, подумал? Казалось, он не придал особого значения этой детали. Правда, Воробейчик, похоже, ничему не придавал значения.

Сантер наполнил бокал Асунсьон. Вся во власти своих мыслей, она выпила прозрачное вино маленькими глотками и поставила на стол пустой бокал. Сантер незаметно снова наполнил его, показав молодой женщине какую-то точку на озере, чтобы отвлечь ее внимание.

Спустилась ночь. Во тьме слышался неясный гул сливавшихся воедино голосов – и приглушенных, и звучных. Метрдотель включил лампу с розовым абажуром и принес новую бутылку. За тысячи километров, в Лондоне, савойский оркестр заиграл знаменитый вальс «Pagan Love Song».[4]

Наклонившись вперед, Сантер заметил, как изменилось вдруг лицо Асунсьон.

– Madré! – тихо сказала она хриплым, но, как всегда, мелодичным голосом. – Сколько воспоминаний!..

В присутствии молодой женщины Сантер не в состоянии был владеть собой. Но стоило ей воскликнуть «Madré!», да еще таким тоном и с таким выражением лица, как он окончательно терял голову.

– Дорогая, – сказал он, – позвольте пригласить вас на танец… Быть может, я помогу вам воссоздать иллюзию?..

Асунсьон, видимо, колебалась, потом все-таки встала и подняла руки. Рискуя развеять обещанную иллюзию, Сантер пылко обнял ее и увлек далеко от лампы с розовым абажуром, на край террасы, откуда лучше всего было видно усыпанное звездами небо.

И вдруг, когда они оказались возле одной из дверей, ведущих с террасы в зал ресторана, раздался чей-то голос:

– Добрый вечер.

Чары были нарушены. Танцующая пара остановилась. Сантер отпустил свою партнершу и шагнул вперед, вглядываясь во тьму.

Голос уныло продолжал:

– Надеюсь, что не помешаю вам веселиться…

– Это ты! – сказал Сантер, узнав наконец Перлонжура. В тоне его прозвучал невольный упрек, хотя он вовсе не хотел этого.

– Мне было скучно, – молвил Перлонжур, – вот я и…

– …и явился докучать нам? Ну что ж, и на том спасибо.

Асунсьон взяла Сантера за руку.

– Мне хотелось бы уйти…

– Как вам будет угодно, дорогая. Пойду схожу за вашим манто. Вы оставили его на стуле?

– Вот оно, – сказал Перлонжур.

Да, чары были нарушены! Сантер ничего но ответил, но рассердился не на шутку. Что означало это непрошеное появление друга? Он не говорил ему, что собирается ужинать с Асунсьон и тем более здесь… Значит, Перлонжур следил за ним?

Отстав, чтобы воздать должное метрдотелю за его усердие и добрые услуги, Сантер вышел из дверей, успев заметить, как в пяти метрах от него Перлонжур поспешно отстранился от Асунсьон.

Нахмурившись, Жорж торопливо спустился по лестнице, не глядя, прошел мимо друга и молодой женщины, открыл дверцу роскошной машины, купленной им накануне, и сказал:

– Садитесь вместе на заднее сиденье!

А сам сел за руль, сгорая от яростного желания разбить что-нибудь.

ГЛАВА X СРОЧНО И КОНФИДЕНЦИАЛЬНО

Мужчина достал с верхней полки чемодан и поставил его на сиденье. Затем, в который уже раз, высунулся из окна купе.

Он был среднего роста, коренастый. Узловатые руки, румяное лицо, очень светлые волосы, очень голубые глаза, маленькие, порыжевшие от никотина усики. На висках проступали вены. На нем был синий костюм хорошего покроя и пальто реглан бежевого цвета; в руках он держал мягкую фетровую шляпу, галстук украшала булавка с бриллиантом. Словом, на всем лежала печать не столь давней, по вполне солидной элегантности вечно куда-то спешащих деловых мужчин и путешественников, обновляющих свой гардероб за двадцать четыре часа в первом попавшемся порту.

Путник втянул голову обратно в купе и закурил сигару, ловко откусив зубами ее кончик. Он с наслаждением сделал несколько затяжек, затем надел перчатки, которые ему наверняка доводилось носить не больше двух раз в жизни. Его буквально распирало от удовольствия, что одет он с головы до ног во все новое, что держит во рту отборную сигару и собирается выйти на перрон из купе первого класса.

Поезд подошел к большому задымленному вокзалу, окутанному уже вечерним сумраком. Открыв дверцу, путешественник крикнул носильщика и двинулся впереди него по перрону с видом человека, которого ничто не заставит свернуть с избранного им пути. Он то и дело оглядывался по сторонам, глаза его светились восторженным интересом, который никак не могла оправдать окружающая обстановка.

Выйдя с вокзала, путешественник позвал такси, но, прежде чем сесть в машину, долго стоял на тротуаре, бросая вокруг все те же восторженные взгляды. И уже садясь в такси, пробормотал какие-то непонятные слова, что-то вроде:

– Пять лет… Боже мой, как все переменилось!..

Спустя некоторое время он изумился, заметив, что машина не трогается с места, и сделал шоферу замечание. Тот весьма нелюбезным тоном ответил, что он терпеливо ждет, когда ему соизволят назвать адрес, по которому следует ехать.

Путешественник улыбнулся, обнаружив, что, несмотря на неоспоримый и очевидный прогресс, коснувшийся его родного города, нрав водителей такси не претерпел никаких изменений. Он бросил шоферу название одной из лучших гостиниц столицы, затем, вытянув ноги и удобно расположившись на кожаных подушках машины, погрузился в размышления, сравнивая свое сегодняшнее победоносное возвращение с плачевным отъездом пятилетней давности.

Проезжая по улицам, он как бы заново открывал для себя их названия; но вот такси остановилось возле гостиницы, на несколько секунд опередив другое, которое тоже сразу же застыло у тротуара. Уверенно шагнул он в просторный, светлый холл и не подумав обернуться: человек в его положении не станет оглядываться по сторонам, входя в роскошный отель.

Он потребовал лучший номер. Управляющий, которого профессиональное чутье никогда не обманывало, умел разбираться в людях и потому немедленно выполнил его желание, раскрыв перед ним регистрационную книгу гостиницы.

Распахнув пальто, неизвестный достал из внутреннего кармана пиджака ручку с золотым пером. Затем старательно вывел: Нестор Грибб.

Перед графой «Откуда прибыл» перо его на секунду замерло в нерешительности, затем начертало жирными, приплюснутыми буквами: из Виннипега.

Тем временем шофер такси, который его привез, обменялся несколькими словами с водителем другой машины, тоже остановившейся возле гостиницы, из нее вышел высокий мужчина с черной бородой и в пенсне с золотой оправой.

– Ты что, ехал за мной?

– Да. Так велел тип, который сел ко мне. Чокнутый какой-то, а может, из полиции… «Следуйте за этой машиной, – сказал он мне, – за твоей, старик, – и постарайтесь не отставать. За хорошие чаевые, конечно…»

Расписавшись в регистрационной книге, Нестор Грибб узнал у посыльного, где находится телефон. Затем, набрав номер, долго вслушивался в гудки, так и не получив никакого ответа. Вторая попытка тоже оказалась безуспешной.

– Ничего не поделаешь! – громко сказал мужчина, которого пустынные просторы научили разговаривать с самим собой вслух. – Может, мне следовало написать?.. Ладно, теперь уже ничего не поделаешь!

Выйдя из кабины, он наткнулся на человека, лица которого не успел разглядеть. Он сделал несколько шагов, потом обернулся. У человека была черная борода и пенсне в золотой оправе.

«Черт возьми, – подумал Грибб, – где же я видел этого типа?»

Вопрос этот не давал ему покоя и в зале ресторана гостиницы, где он ужинал час спустя. Потом в мюзик-холле, где он провел весь вечер после того, как снова и опять безуспешно пытался дозвониться все по тому же номеру. Раздумывал он над этим вопросом и возвращаясь пешком в гостиницу, и раздеваясь перед роскошным зеркалом в своей шикарной спальне.

Вызвав дежурного по этажу, Нестор Грибб велел принести ему бутылку минеральной воды и выпил ее целиком, прежде чем лечь в постель. Он был несколько раздосадован тем, что не смог дозвониться до своего друга Сантера, и даже засомневался, уж не первым ли из шести возвратился, явившись на свидание, о дате и месте которого они условились пять лет назад. Потом в конце концов заснул, ему снилось, будто он снова сражается с этим беспутным Линкольном, с которым они воевали два года, оспаривая право на открытие торговых меховых фирм…

Проснулся он рано, как «там», и был поражен окружавшей его непроницаемой тишиной. Растянувшись на кровати и наслаждаясь теплом, он закурил, не открывая глаз… Как все теперь будет легко и чудесно!.. Завтра он обнимет свою старую маму. Он привез ей шелковое платье, шаль с красной бахромой и коралловые четки с золотым крестиком…. Как она будет счастлива!..

В восемь часов он встал, выкурив целую пачку сигарет. Намыливая перед зеркалом подбородок, он принялся напевать:

Молвит старый Обадьях молодому Обадьяху:

– Без гроша я, Обадьях, без гроша. Молодой же Обадьях молвит старому в ответ:

– У меня же, Обадьях, ни шиша, ни шиша.

Но он давно отвык бриться: там он отпустил бороду, великолепную золотистую бороду в жестких завитках. А на борту его брили парикмахеры… Нет, в самом деле отвык, совсем разучился, и никакие квасцы не помогали остановить кровь, сочившуюся из порезов.

Облачившись наконец в свой синий костюм, он позвонил дежурному и потребовал завтрак. На подносе, который ему принесли, лежал большой серый конверт на его имя без почтового штемпеля, но с такой вот надписью: «Срочно и конфиденциально».

– Письмо… – счел своим долгом пояснить дежурный при виде изумленного взгляда Нестора Грибба.

Тот разорвал конверт и извлек из него сложенный пополам лист бумаги в клеточку. Он отпустил дежурного и только потом развернул листок, на котором незнакомой рукой было начертано большими печатными буквами:



Нестор Грибб никогда не читал газет. И посему ничего не знал ни о гибели Намота, ни о странном исчезновении Жернико. Он не понял.

ГЛАВА XI ТРЕТЬЯ ЖЕРТВА

– Месье Воробейчик, можете вы ответить мне откровенно? – спросил Сантер.

Явившись час назад в гостиницу «Титаник», детектив вытащил его из постели и попросил открыть квартиру, чтобы он еще раз мог обследовать место действия. Сантер, которому так и не удалось побороть своей антипатии к детективу, нехотя согласился на его просьбу.

Взглянув на Сантера, месье Венс сказал с насмешливой улыбкой:

– Вы в самом деле думаете, что я могу откровенно ответить на ваш вопрос?

Сантер в этом сомневался, но поспешил заверить его:

– Разумеется. Скажите…

– Да, – машинально подхватил месье Венс.

– Как вы думаете, Жернико еще жив? Воробейчик прошелся по комнате.

– Не знаю! – неожиданно признался он. – Вы сказали мне, что месье Жернико как будто бы получил серьезную рану и потерял много крови, что его рубашка и покрывало были в крови…. Если у него достало силы пережить транспортировку из этого дома, не думаю, чтобы «рыжий человек» – будем по-прежнему называть его так – пощадил его… Это противоречило бы его плану… Я скорее склонен думать – извините, но вы просили меня ответить вам откровенно, – что тело вашего друга в ближайшие дни выловят в канале…

Сантер невольно вздрогнул.

– А вам не кажется, что Марселя могли похитить из-за татуировки на груди? Быть может, в данный момент он находится в заточении и у него силой пытаются вырвать секрет его тайника? Ужасно так думать и не иметь никакой возможности броситься к нему на помощь, ведь это наш друг… Месье Венс пожал плечами.

– Женская выдумка! – только и сказал он.

– Вы так считаете?

Сантер покраснел и чувствовал, как краснеет.

– Однако я не вижу другой причины для похищения Марселя… Вы же сами…

– О, что касается меня, то я вообще не вижу никакой причины! – признался месье Венс и задумчиво добавил: – Хотя причина, разумеется, должна быть…

– Конечно! – согласился с ним Сантер. – Видимо, вы так и не узнали, каким образом могло осуществиться это похищение?

– Нет, – заявил месье Венс, – так и не узнал.

– А рыжий человек разгуливает тем временем на свободе. Я поклялся Жернико отомстить за него. И вот уже сколько дней…

– Ровно пять.

– Вот уже пять дней, как он исчез, как мы с его невестой в тревоге спрашиваем себя, жив он или мертв. Если он жив, ему надо помочь. А если мертв…

– …его невесте следовало бы сообщить об этом. Сантер подозрительно взглянул на месье Венса. Что имеет в виду детектив, на что он намекает?

– Извольте объясниться, – сухо сказал он.

– А что ж тут объяснять, дорогой месье Сантер! Если месье Жернико умер, об этом все должны знать и в первую очередь – мадемуазель Асунсьон. Хранить верность живому – дело вполне естественное. Но мертвому!.. По меньшей мере глупо, не так ли? Благородно, но глупо.

С этими словами месье Венс направился в спальню.

Сантер, онемев от ярости, услыхал вскоре, как он шарит там всюду. Инспектор открыл дверь, ведущую па лестничную площадку, вышел, потом вернулся; через полуприкрытую дверь, соединявшую гостиную со спальней, Сантер видел, как он опустился на колени возле кровати и стал внимательно разглядывать ковер… Что же надеялся отыскать полицейский? Чьи-то следы, пепел от сигарет, какую-нибудь ничтожную мелочь? Или хотел прочитать на гранатовом ковре историю похищения Жернико?

Жалкое ребячество… Сантер пожал плечами и, чтобы убить время, принялся один за другим открывать чемоданы и сумки Намота, сваленные в углу гостиной.

Изучая вещи своего бедного друга, Сантер предавался размышлениям. А поводов для глубоких и грустных раздумий хватало. Чудесное приключение, как называл он их начинание еще несколько дней назад, кончалось из рук вон плохо. Сначала первая таинственная смерть, потом исчезновение Жернико и этот неведомый преступник, который с неумолимой беспощадностью собирался сразить их всех шестерых, одного за другим… И еще – нет, главное, – Асунсьон, эта загадочная женщина, и странное поведение Перлонжура вчера вечером…

– Послушайте, – сказал Сантер довольно громко, чтобы Воробейчик мог услыхать его в другой комнате, – человек не может ведь улетучиться просто так! Вернее даже, два человека, причем один – умирающий… Неужели за пять дней вы так ничего и не нашли?

Ответ последовал не сразу.

– Нашел, однако, находки эти ничего не объясняют, а все осложняют… По крайней мере, в данный момент.

– Никаких свидетельских показаний?

– Никаких.

– Но…

Сантер в нерешительности умолк, потом все-таки продолжил:

– …вы говорили о смертельной опасности, нависшей над всеми нами… Неужели вы ничего не можете сделать, чтобы защитить нас?

Раздался звонок внутреннего телефона.

– Должно быть, это консьерж, – сказал Сантер.

Он не торопясь снял трубку.

– Алло… Да?.. Что? Как вы говорите?.. Кто? Ну конечно!..

– В чем дело? – крикнул месье Венс из спальни.

– Это Грибб! Нестор Грибб! – закричал Сантер. – Это Грибб! Старина Грибб!

Сантер бросился к входной двери и широко распахнул ее.

– Он едет! Я слышу, как поднимается лифт! И Сантер выбежал на лестничную площадку.

Месье Венс поднялся с колен и отряхнул брюки. Ему любопытно было взглянуть на Грибба. «Уцелел все-таки!» – невольно подумалось ему. Он не спеша прошел в гостиную, чтобы не мешать излияниям двух друзей.

Раздавшийся внезапно пронзительный, отчаянный крик заставил его выскочить на лестницу.

Он увидел Сантера, стоявшего возле лифта и державшего на руках какого-то мужчину. Голова и руки этого мужчины бессильно поникли, а в спине торчал кинжал.

ГЛАВА XII МЕРТВЕЦ В ЛИФТЕ

По меньшей мере странные обстоятельства убийства Нестора Грибба предоставили месье Венсу возможность впервые показать себя во всем блеске в том таинственном доле, которое ему поручено было расследовать.

– Скорее! – приказал он Сантеру. – Позвоните консьержу и скажите, чтобы он явился сюда с двумя полицейскими.

– Но…

– Не теряйте ни секунды! Телом займусь я…

Он и в самом деле положил убитого на лестничной площадке лицом вниз, разглядывая, не прикасаясь к нему, кинжал, послуживший причиной смерти «третьего из шестерки». Его серебряная рукоятка была отделана мастерски, когда-то, видимо, ее украшали драгоценные каменья, которые затем были выбиты из своих ячеек. Сделав такое открытие, инспектор едва заметно улыбнулся.

Он встал и в задумчивости воззрился на стоявшую перед ним кабину лифта.

– Ну что? – послышался сзади дрожащий голос. – Он умер?

– После такого удара?.. Конечно! Месье Венс долго глядел на Сантера, который только что снова вышел из квартиры, лицо его отражало множество обуревавших его чувств, в том числе печаль и ужас.

– Это… Это неслыханная вещь! – пробормотал Сантер, руки его тряслись. – Ка… Как он добрался сюда?



– Очень просто, на лифте!

– На лифте? – воскликнул Сантер. – С каких же это пор мертвецы управляют лифтом?

В эту минуту на площадке показались консьерж и два полицейских. Все трое отпрянули, заметив труп Нестора Грибба, однако прежде чем они успели что-либо сказать, месье Венс отвел полицейских в сторону.

Он наскоро рассказал им о том, что произошло, и наказал незаметно следить за входом в дом, пропуская в квартиры только его жильцов. Кроме того, он попросил одного из них сходить за третьим полицейским, с тем чтобы тот присоединился к месье Венсу на площадке третьего этажа и подежурил там.

Оба полицейских собрались уже уходить, когда на лестнице послышались чьи-то шаги. Не прошло и минуты, как на площадке появился Жан Перлонжур.

– Боже! – воскликнул он. – Что это?

– Это, это тело вашего друга Нестора Грибба, которого убили десять минут назад, – сказал месье Венс. – Зачем вы сами сюда пожаловали?

Тон, каким был задан этот вопрос, заставил молодого человека вздрогнуть.

– Мне надо было поговорить с Сантером, – ответил он хриплым голосом. – Сначала я зашел к нему в гостиницу. Там мне сказали, что я найду его здесь…

– Могу я проявить нескромность и спросить вас, что вы собирались сказать вашему другу?

– Это сугубо личный вопрос.

Месье Венс заколебался было, потом отвернулся.

– Ступайте, время не ждет, – обратился он к полицейским. – А вы подойдите сюда.

«Вы» – это был консьерж. Весь дрожа, тот в испуге приблизился. За одну неделю два преступления в доме… Третьего он наверняка не вынесет.

– Не бойтесь ничего, – сказал месье Венс. – И скажите мне, каким образом этот человек вошел сюда?

• Консьерж помолчал с минуту, собираясь с мыслями, потом ответил дрожащим голосом:

– Я находился у себя, когда он вошел в подъезд. Он сказал, что пришел к месье Сантеру. Я знаю друзей месье Сантера – вчера еще он снова назвал мне имена тех, кого ждет, – и когда этот… Этот господин заявил, что его зовут Грибб, я проводил его прямо к лифту. Затем вернулся к себе, чтобы предупредить месье Сантера… Вот и все.

– Если я правильно понял, вы самолично посадили его в кабину?

– Да, я… Я объяснил ему, как пользоваться лифтом, и я… Я сам закрыл за ним наружную дверцу.

– Вы видели, как поднимался лифт?

– Нет, месье. Он еще не тронулся с первого этажа, когда я вернулся к себе, чтобы позвонить месье Сантеру.

– Хотел бы я знать, почему.

– Этот… Пострадавший закуривал сигару, когда я уходил.

– Вы ничего больше не слышали?

– Нет. То есть… Я слышал, как закрылась внутренняя дверца.

– Если не ошибаюсь, в доме два выхода, и тот, что сзади, остается без присмотра?

– Да, он предназначен для поставщиков.

– Для поставщиков и, видимо, для убийц. Как работает лифт? Может лицо, которое находится внутри, открыть, если пожелает, внутреннюю дверцу и остановиться между этажами?

– Да, мосье. Но…

– Если лифт закрыт, могу ли Я снаружи дотянуться до кнопок управления, просунув руку сквозь решетку клетки лифта, и послать его таким образом на верхние этажи?

– Нет, месье. Если дверцы закрыты, до кнопок дотянуться нельзя.

Сантер, который, воспользовавшись этим разговором, отлучился, чтобы позвонить в прокуратуру, снова появился с листком бумаги в руках.

– Вот план первого этажа дома. Если это вам поможет…

– Спасибо, – сказал месье Венс, взяв план.[5]

То, что убийца Нестора Грибба проник в подъезд через дверь черного хода и спрятался в этой части вестибюля, сомнений не было. Но дальше-то что?..

– Вы сказали, что слышали, как закрывалась внутренняя дверца, когда входили к себе в комнату… Но если открыть наружную дверь, звук будет точно такой же?

Консьерж почесал в затылке.

– Пожалуй, что такой же, месье, ну или почти такой же…

– Ладно, – сказал месье Венс.

Он достал сигарету и закурил, погрузившись в раздумья. Сантер, Перлонжур и консьерж неподвижно стояли рядом, стараясь не мешать ему. На лестнице снова послышались шаги, на этот раз торопливые, и вскоре появился полицейский; не проронив ни слова, он застыл па краю площадки.

– Убийца, безусловно, прекрасно знаком с расположением здешних мест, возможно, он изучил дом во время убийства вашего друга Жернико, – снова заговорил месье Венс. – Я думаю, он проник в подъезд через дверь черного хода и спрятался в вестибюле, дожидаясь, пока Грибб войдет в кабину. Затем он присоединился к нему под каким-либо предлогом, а может, и просто так, совершенно открыто. Кинжал он, должно быть, прятал в рукаве. Отвлечь на какую-то долю секунды внимание своей жертвы и нанести сокрушительный удар – это для него сущие пустяки…



– Вы думаете? – возразил Сантер. – Какой же смелостью должен обладать этот человек, чтобы…

– Все говорит за то, что он человек смелый. К тому же особой смелости тут и не требовалось. Если бы консьерж заметил его до убийства, он бы назвался кем угодно, заявил бы, что вошел через дверь черного хода, и сообщил бы о своем намерении нанести визит одному из жильцов верхних этажей.

– Ну а потом? Потом? – настаивал Сантер. – Грибба я увидел сидящим на сиденье в глубине лифта, голова его упиралась в стенку, а шляпа сползла на глаза… Стало быть, он не мог…

– Ну, конечно, не мог! – воскликнул месье Венс. – Один вопрос, месье Сантер: когда вы открыли дверь лифта, кабина уже поравнялась с лестничной площадкой?

– Теперь, когда вы обратили на это мое внимание… Пожалуй, что нет! Я так торопился обнять Грибба, да и поведение его меня несколько озадачило, поэтому я открыл наружную дверь раньше, чем кабина лифта остановилась.

– В том-то все и дело! – с явным удовлетворением заявил детектив. – Это вы остановили кабину! Она не сама остановилась!

– Какая разница?

– Разница огромная!

Сантер едва заметно пожал плечами.

– Возможно, я и остановил кабину. Но ведь не я же привел ее в движение, как вы думаете? А теперь объясните нам, каким образом она поднялась.

– Охотно, – сказал месье Венс. – Если, конечно, вы согласитесь помочь мне восстановить ход событий… Вы, – обратился он к полицейскому, – вы останетесь возле трупа. И что бы вы ни увидели в ближайшие пять минут, не трогайтесь с места. А вы… – Он повернулся к консьержу. Вы спуститесь вместе со мной и этим господином, который будет исполнять роль жертвы…

Он указал на Перлонжура.

– И наконец вы, – сказал он, обращаясь к Сантеру, – вы пойдете в гостиную и будете ждать там телефонного звонка консьержа… А затем, когда кабина поднимется сюда, освободите месье Перлонжура… Вы не слишком торопились снять трубку… Вот и сейчас тоже не следует торопиться.

Месье Венс закрыл дверцы лифта. Вместе с Перлонжуром и консьержем он спустился па первый этаж, велев первому войти в кабину, а второго отправив в свою комнату.

– Вот вы и убиты, мой дорогой! – сказал он Перлонжуру. – Живы, но убиты… Потерпите немного… скоро вы оторветесь от земли…

Примерно в это же время Сантер услыхал телефонный звонок и пересек комнату, чтобы снять трубку. Затем, выйдя на площадку, он, как и в первый раз, услышал шум поднимающегося лифта. А затем и увидел его, увидел и Перлонжура на том самом месте, где видел Грибба, и, кинувшись к двери клетки лифта, открыл ее, как только кабина поравнялась с ним.

– Ничего не понимаю! – сказал Перлонжур. – Месье Венс помахал мне из-за сетки рукой, потом исчез. Я не прикасался к кнопкам. Кабина поднялась сама собой.

– Где Венс? – спросил, ничего не ответив на это, Сантер.

– Здесь! – послышался голос. Сантер в изумлении обернулся: инспектор спокойно спускался по лестнице.

– Теперь понимаете? – сказал он, ступив на площадку. – Убийца не отправлял лифт с первого этажа. Он вызвал его с четвертого…

– Боже милостивый! – молвил Сантер, вспомнив пророческие слова Жернико: «Дьявольская сила…»

Месье Венс окутал себя облаком дыма.

– Подведем итоги! Преступник, как я уже говорил вам, должен был спрятаться в вестибюле. Сделав свое дело, он выходит из лифта и закрывает за собой дверцы. Лифт в любую минуту готов тронуться. Консьерж тем временем снимает у себя в комнате телефонную трубку, чтобы предупредить месье Сантера… Тогда этот человек бежит вверх по лестнице и попадает, возможно, па эту самую площадку, когда вы, Сантер, вешаете трубку. С такою же быстротою он поднимается на четвертый этаж или – кто знает? – па пятый, и уже оттуда вызывает лифт, в котором находится труп Грибба. Но кабина не дойдет до четвертого этажа – или до пятого, – так как вы остановите ее по дороге…

– Ловко, но рискованно, – замечает Сантер, повторяя, не отдавая себе в этом отчета, слова своего собеседника.

– Это только так кажется. Вы же сами убедились, что на практике все выглядит иначе, результаты, я бы сказал, превосходят всякие ожидания…

– Почему бы убийце не скрыться через дверь черного хода, это ведь самое простое, – возразил Перлонжур.

– Кто его знает! Быть может, он и пытался это сделать, но увидел вас. Вы же пришли сюда сразу после того, как свершилось преступление, не будем забывать об этом. А может, он опасался, как бы консьерж не вышел снова после телефонного звонка, в таком случае он мог бы заметить его, подойти к лифту и поднять тревогу… Не исключено, что он действовал так из любви к острым ощущениям ИЛИ пристрастия к чисто сделанной работе. Прошу прощения за такие слова, но эта доставка на дом – дело рук своего рода артиста… А теперь, извините, я вынужден покинуть вас на несколько минут: мне надо попытаться отыскать наверху путь, которым воспользовался убийца, спасаясь бегством.

Сантер и Перлонжур увидели, как детектив сунул правую руку в карман пиджака и двинулся вверх по лестнице.

Долгое, время они стояли неподвижно, затем Перлонжур осторожно приблизился к телу Нестора Грибба, ревностно охраняемому полицейским.

С минуту он молча смотрел на него, потом прошептал:

– Бедняга!

– Жан! – заговорил, в свою очередь, Сантер. И голос его дрогнул.

Перлонжур повернулся к нему.

– Что?

– Надо… Нам надо защищаться! Жернико был прав. Придет и наш черед… Нам надо защищаться, Жан.

Тут как раз снова появился месье Венс.

– Я так и думал, – молвил он, сделав рукой неопределенный жест. – Крыша…

Казалось, он сам был удручен.

– Мне с трудом верится, что все происходило именно так, как вы нам объяснили, – не выдержал вдруг Сантер. – Неужели и в самом деле нет другого объяснения?

Месье Венс пристально посмотрел на него.

– Есть, – неожиданно сказал он. – Есть и другое… Но оно настолько ужасно, что я отказываюсь принимать его…

Бросив сигарету, которую он все это время не выпускал изо рта, месье Венс машинально раздавил ее каблуком и закончил свою мысль:

– По крайней мере, в настоящий момент.

ГЛАВА XIII ФРИДА НА ВСЮ ЖИЗНЬ

– Молока?

– Нет, спасибо. – Лимон?

– Да, пожалуйста.

Сказав это, Сантер наклонился, со страстным любопытством вглядываясь в Асунсьон… Стало быть, ее очарование всегда будет предметом его неустанного восхищения?

Молодая женщина подошла к нему с чашкой в руках. Пять лет скитаний в условиях чаще всего омерзительных не помешали Сантеру, оказавшись в большом городе, быстро обрести свои привычки и снова стать безукоризненно светским человеком. Он взял из рук Асунсьон чашку и поставил ее на маленький круглый столик красного дерева, ловко придвинув его носком ботинка к своему креслу, и, прежде чем молодая женщина успела угадать его жест, привлек ее за руки к себе.

Не говоря ни слова, Сантер с восторгом смотрел па нее. На Асунсьон была узкая бордовая юбка и шелковая белая блузка. Колье из черного жемчуга резко выделялось на фоне ее матовой кожи. Она, как обычно, выглядела серьезной и вполне спокойной, уравновешенной, что совсем сбивало с толку молодого человека. В сотый раз он невольно задавался вопросом: испытывает ли эта женщина печаль из-за исчезновения своего жениха, а возможно, и его гибели? Вот уже час, как они вместе, и она пи разу не произнесла имени Марселя… Думает ли она еще о Марселе?

Ах! Как бы ему хотелось обнять ее, крепко прижать к себе и высказать наконец ей свою любовь!

Сантер неустанно думал об этом, воображению его рисовалась такая картина, но сам он оставался сидеть. Какая-то сила удерживала его. «Наверное, – с досадой думал он, – это потому, что я не знаю, жив Жернико или умер…»

Он отпустил руки Асунсьон, и она преспокойно села напротив него, по другую сторону стола. А что, если эта женщина, так же как и он сам, стала жертвой неизвестности, пленницей безысходной ситуации?

«Она наверняка не любит больше Марселя, – думал Сантер. – Я чувствую, что она его больше не любит». Да и его ли она любила, ведь она так мало его видела и так многого о нем не знала! Скорее всего она любила образ, который сама себе выдумала и который его бесславное возвращение, должно быть, начисто уничтожило!..

Он старался вспомнить все свои встречи с невестой друга, начиная с того первого визита, когда она приходила к нему на квартиру, и вплоть до свидания, которое она подарила ему в первый воскресный день сентября и которое так некстати прервал Перлонжур. Он обдумывал малейшие ее жесты, сказанные ею слова, лихорадочно пытаясь отыскать в них некий тайный смысл, отвечающий его желаниям, чтобы иметь возможность считать их если и не признанием, то хотя бы поощрением. Однако Сантер был искренен не только с другими, но и с самим собой и потому вынужден был признать, что Асунсьон никогда не выражала по отношению к нему ничего, кроме дружеских чувств, причем косвенных, ибо причину этого дружеского расположения следовало искать в ее любви к Марселю… Но Марселя она, видимо, уже не любила, так что…

Надо было бы поговорить с ней. Сантер понимал это, однако ему не хватало мужества или, лучше сказать, смелости. Надо было поговорить с ней без обиняков, высказать ей все как есть и, отбросив всякие расчеты, вручить ей свою судьбу. Но Сантер не мог на это решиться…

– Прошу прощения, – сказала вдруг Асунсьон, услыхав звонок в дверь. – Боюсь, что Мария ушла…

Сантер хотел предложить свои услуги и пойти открыть дверь, но молодая женщина уже вышла из комнаты. Он слышал, как она обменялась с гостем несколькими словами, затем дверь отворилась. Он опасался увидеть Воробейчика. Но вместо него появился Перлонжур и без тени смущения протянул Сантеру руку; о том, что он здесь, его, верно, предупредила Асунсьон.

– Это ты! – удивился Сантер и, пожимая ему руку, добавил: – Что ты здесь делаешь?

– Наверное, то же, что и ты, – отозвался Перлонжур, бестрепетно созерцая свою попавшую в плен руку. – Изучаю испанский.

Сантер ушам своим не поверил. Но выразить своего негодования не успел, так как снова появилась Асунсьон а направилась к настойчиво звонившему телефону.

– Это вас, – сказала она Сантеру, протягивая ему трубку.

– Меня? – изумился Сантер, нехотя взяв трубку. – Алло! – сказал он сердитым тоном.

Закончив разговор и повесив трубку, он взглянул па Асунсьон, стоявшую к нему спиной, затем на Перлонжура, игравшего шкатулкой для сигарет. Смеются они, что ли, над ним? Может, этот телефонный звонок только для того и нужен, чтобы удалить его из этого дома, из этой комнаты, благоухающей тонкими, пьянящими духами? Неужели и в самом деле придется оставить Жана и Асунсьон наедине?.. Видимо, придется, Воробейчик был настроен весьма решительно.

– Не беспокойтесь, – сказал Сантер молодой женщине, собравшейся было проводить его до прихожей. – Я и так был чересчур назойлив! – добавил он с горечью и явным намерением нарушить покой тех, кого оставлял здесь.

Воробейчика он увидел на террасе ближайшего кафе, тот в нетерпении курил одну сигарету за другой, дожидаясь, когда он придет.

– Прошу прощения, месье Сантер, но мне была крайне необходима ваша помощь, а ваш слуга сказал, где можно вас найти…

Сантер тотчас решил, что слугу следует выставить вон.

– Что там еще случилось? – спросил он не слишком любезно.

– Из канала только что вытащили тело, – сказал месье Венс, останавливая такси. – Тело совершенно голого мужчины, голова его разбита винтом буксира. На груди мертвеца обнаружена странная татуировка… Я подумал, что вы, возможно, могли бы опознать его.

Сантер ничего не ответил. Эта новость вызвала у него разноречивые чувства. Он испытывал отвращение, жалость, неясную тревогу, но и тайное удовлетворение тоже. Получив неоспоримое доказательство смерти Жернико, Асунсьон обретет свободу. А Сантер знал, что, кроме него, такого доказательства никто дать не может…

Впервые в жизни он очутился в морге. Он избегал смотреть по сторонам, где вытянулись неподвижно застывшие формы, покрытые белыми простынями сомнительной чистоты.

Мужчина, шедший впереди инспектора и его спутника, внезапно остановился.

– Вот этот, – сказал он и приподнял простыню.

– Весьма сожалею, – начал было месье Венс.

Но Сантер отстранил его и с жадным вниманием склонился над обнаженным трупом. Он увидел вздувшийся живот и страшно изуродованную голову, представлявшую собой бесформенное месиво переломанных костей и искромсанного мяса.

– Ужасно! – невольно вырвалось у него.

На груди мертвеца видна была зашифрованная татуировка, которую Жернико показывал ему с Асунсьон в роковой день своего возвращения:



– Ну что? – молвил месье Венс. – Я не ошибся?

– Подождите… – сказал Сантер.

Оставалась еще одна деталь, та самая, которую он один в целом мире мог подтвердить…

Ему вспомнилось, как Жернико на глазах у своей невесты и его самого распахнул на груди рубашку. Вспомнилось, как он старался не смотреть на Асунсьон из-за второй татуировки, ползущей, словно змея, к левой подмышке.

Склонившись над трупом, он сразу же обнаружил ее, сине-фиолетовую на мертвенно-бледном теле:



– Это он, Жернико! – заявил Сантер.

ГЛАВА XIV ПОСМЕРТНОЕ ОБВИНЕНИЕ

Если, подобно стилю Людовика XV, стилю Ренессанса или эпохи Директории, существует «безликий стиль», кабинет, который занимал месье Венс в полицейском ведомстве, являл собой ярчайший его образец. Полки с картотекой на голых стенах, два огромных окна без штор, маленький столик, на котором стояла пишущая машинка, два стула для посетителей, ничем не примечательный письменный стол и самое обычное кресло – вот и вся обстановка. Портативная лампа с зеленым абажуром – как все портативные лампы, – до глубокой ночи освещавшая бювар детектива, корзинка для мусора, похожая на прочие корзинки для мусора, словом, все самое что ни на есть обыкновенное.

Месье Венс пребывал в глубоком раздумье, когда в дверь постучал полицейский и вручил ему визитную карточку Жоржа Сантера.

Он как раз обдумывал порученное ему дело, которое с мертвой точки так и не сдвинулось. Таинственные и трагические события последних двух недель давали, конечно, возможность строить самые разные предположения, причем кое-какие из них подкреплялись вполне солидными доказательствами. В процессе расследования он отметил множество интересных деталей, обнаружил кое-какие факты, о которых пока умалчивал, но все это, как сам он устало сообщил Сантеру, лишь запутывало дело. Он не сомневался, что в один прекрасный день находки эти помогут установить истину, однако его удручало то, что жизнь нескольких людей все еще находится в опасности, и бывали минуты, когда его охватывало глубокое уныние оттого, что он не в силах защитить и спасти их. Ни сомнения, ни подозрения тут не помогали. В нужный момент таинственный убийца все равно нанесет удар, и арестовать его, видимо, можно будет лишь тогда, когда он захочет пожать плоды своего кровавого труда и тем самым разоблачит себя…

А пока что полиции не удавалось взять нужный след. Для проформы решено было пересмотреть дело, открытое после драмы на «Аквитании», но результата это, разумеется, не дало, да и наивно было бы на что-то надеяться. Полное отсутствие свидетельских показаний и вещественных доказательств не позволяло сколько-нибудь прояснить и вопрос о похищении Жернико; тело его теперь было найдено, но проследить путь похитителя не было ни малейшей возможности; правда, на основании степени разложения трупа судебно-медицинский эксперт смог установить, что в воду его бросили вскоре после похищения из квартиры Сантера, возможно, даже на другой день. Что же касается убийства Нестора Грибба – убийства, на котором лежала печать преступного мастерства, – то Воробейчик дотошно проделал весь путь, который избрал убийца, спасаясь бегством. То ость он поднимался на крыши, изучал соседние здания, открывал слуховые окна, исследовал все отверстия, лазил по чердакам, расспрашивал соседей. И все напрасно…

– Пусть войдет, – сказал он.

Минуту спустя явился Сантер, шагал он уверенно и торопливо, как и подобает человеку, намеревающемуся сообщить важные новости.

– Мы одни? Нас никто не может услышать? – спросил он на одном дыхании.

– Да, – сказал месье Венс, отвечая на первый вопрос. – Нет, – сказал он в ответ на второй. – Можете говорить без опаски.

Сантер сунул руку в карман.

– Сегодня после обеда я осматривал вещи Намота… и нашел там… вот это!

И он выложил на письменный стол инспектора конверт, содержавший несколько листков бумаги.

– Знаете, что это такое? – допытывался он, не отнимая руки от своей находки.

– Откуда мне знать?..

– Это своего рода обвинение, посмертное обвинение.

– Вот как?

– Читайте… Вот здесь… «Вскрыть Жоржу Сантеру, если я умру, не повидавшись с ним».

– Странно! – только и сказал месье Венс. – Не могли бы вы мне это оставить? Я прочитаю сразу же, как только смогу.

– А вы не можете прочитать сейчас? Мне кажется… Детектив открыл конверт и насчитал шесть страниц убористого текста.

– Не могу. Времени сейчас нет. Но не беспокойтесь, я обязательно прочту это до вечера.

Сантер не в силах был скрыть своей досады. Он один располагал новыми сведениями, причем сведениями первостепенной важности; ему очень хотелось обсудить все это с инспектором, а тот не проявил пи малейшего желания изучить его находку.

Сантер встал.

– Очень жаль, что вы настолько заняты и не можете оторваться даже па десять минут, чтобы прочитать эти странички. Остается пожалеть моих друзей, да и меня самого, ведь мы беззащитны перед лицом этого презренного негодяя! – сказал он, раздраженно схватив шляпу и хлопнув на прощанье дверью.

Месье Венс улыбнулся. Он всегда был склонен симпатизировать людям, которые его не любили. Истина заключалась в том, что он хотел ознакомиться с «обвинением» Намота без свидетеля.

И по мере того, как он читал это обвинение, улыбка на его лице проступала все явственней. Средь нагромождения напыщенных фраз, всевозможных оговорок, целых строчек многоточий и восклицательных знаков, делавших письмо Намота похожим па приключенческий роман дурного толка, месье Венс обнаружил такую фразу, тут же перечитав ее еще раз:

Этот Смит зол теперь на меня до смерти, и я нисколько не удивлюсь, если в один прекрасный день он меня прикончит.

Пожав плечами, инспектор продолжал чтение, из которого явствовало, что Анри Намот навлек на себя ненависть некоего Джона Смита. Намот считал этого прохвоста способным на все:

Он знает, что я богат и что наши друзья тоже богаты. Думаю, опасность грозит не только мне…

«Естественно!» – прошептал месье Венс.

Намот, который дописывал свое послание уже на борту «Аквитании», утверждал, что встречался со Смитом в Пекине дважды. Ему даже почудилось, будто он видел его па судне среди пассажиров третьего класса, однако фраза заканчивалась такими словами:

…может, это ошибка.

«Болван! – невольно подумалось месье Венсу. – Это письмо погубит тебя…»

Открыв один из ящиков письменного стола, он достал оттуда три образчика почерков – два мужских и одни женский – и, положив рядом, долго сравнивал с почерком того, кто писал письмо. Затем сложил все вместе в конверт, запечатал его и написал адрес:

Месье Омеру Маржо,
графологу,
улица Сет Тур, 8.
– Доставить срочно. Для исследования, – сказал он дежурному, прибежавшему на его вызов.

Затем снял телефонную трубку и набрал номер.

– Маржо?.. Говорит Венс… Отлично, мой дорогой. А вы?.. Я послал вам документы… Да, что-то вроде исповеди, наверняка подложной, и три образчика почерков… Да… Но я все-таки сомневаюсь: буквы уж очень разные… Да, конечно… Могу я на вас рассчитывать?.. Спасибо. До свидания.

Даже не положив трубку, он набрал кончиком карандаша другой номер.

– Месье Сантер?.. Да, прочитал… Очень интересно… Несколько неожиданно, но интересно… Этот Смит?.. О, в мире наверняка существует множество Джонов Смитов, и тысячи их – прохвосты… Не слишком оригинальное имя… Конечно, конечно… Вы нашли письмо в сумке?.. Нет? В чемодане?.. В одном из бумажников, лежавших сбоку?.. С левой стороны?.. Кстати, вы помните, я просил у вас образчик почерка всех ваших друзей?.. Вы дали мне только два… Вы обещали мне остальные, я хотел бы иметь их… Почему?.. Ни Намота, ни Жернико?.. А Перлонжура?.. Самому спросить у него?.. Договорились… Алло, еще один вопрос!.. Это обвинение в самом деле написано рукой Намота?.. О, для очистки совести… Вы хорошо знаете его почерк?.. Ладно… До свидания.

Месье Венс закурил сигарету и глубоко затянулся. Несмотря на всю свою ловкость, опасную ловкость, убийца на этот раз несомненно выдал себя.

ГЛАВА XV ПОБЕДИТЕЛЬ АТЛАНТИКИ

Выйдя из дому, Сантер сразу заметил Перлонжура, неподвижно стоявшего на другой стороне улицы. Он и вида не подал, что заметил его, однако встречи избежать не удалось: Перлонжур уже переходил улицу, направляясь к нему…

Жан и в самом деле намеревался поговорить с Сантером, чтобы рассеять возникшее между ними недоразумение. Он подстерегал друга, решив во что бы то ни стало затащить его в ближайшее кафе, где они спокойно, без помех, смогут все обсудить. Перлонжур не без резона думал, что лучше встретиться с Сантером на нейтральной территории, чем идти к нему домой.

Молодой человек осыпал себя в последние дни горькими упреками. Почему он торчит в этом городе, куда вернулся лишь затем, чтобы повидаться с Сантером и заключить его в свои объятия? Старая мать успела поглядеть на него перед смертью; с возвращением сына жизнь подарила ей последнюю радость, па которую она уповала, так что делать ему здесь больше нечего. Да и бумажник его день ото дня становится все более тощим, а бесчисленные корабли устремляются в открытое море, и необъятный мир снова зовет его…

– Чего тебе? – спросил Сантер.

– Я хотел бы поговорить с тобой.

– Нам не о чем с тобой разговаривать.

Сантеру пришлось остановиться, ибо Перлонжур преградил ему путь, но на лице его застыло жесткое, суровое выражение. Глядя, как они стоят друг против друга, никто бы не подумал, что этих двух мужчин связывала когда-то крепкая дружба.

– Я очень спешу, – сказал Сантер. – До свидания.

– Ты не можешь отказать мне, ведь всего несколько минут…

– Почему не могу?.. Повторяю, я очень спешу.

– Что я тебе сделал?

Этот вопрос несколько охладил Сантера. Он задумался. И в самом деле, что ему сделал друг? Пришлось признаться самому себе, что, по совести говоря, ничего плохого он ему не сделал.

– Ты думаешь, и правда надо?.. – начал он.

– Совершенно необходимо.

Сантер уступил столь решительному натиску, и через десять минут оба друга уже сидели за столиком тихого маленького кафе, где в этот час, кроме них, никого не было.

– Ну что? – спросил Сантер.

– Видишь ли…

Перлонжур, умолк. Он никак не ожидал, что будет настолько трудно выговорить коротенькую фразу, которая должна была послужить началом беседы: «Видишь ли, речь идет об Асунсьон!»

Одного упоминания этого имени было довольно, чтобы повергнуть себя в смятение, и он с грустью подумал, что Сантер, должно быть, испытывает то же самое. И хотя до сих пор они ни словом не обмолвились о своей любви, каждый из них с уверенностью – печальной уверенностью – мог сказать, что оба любят одну и ту же женщину, что оба они готовы умереть ради одной-единственной ее улыбки.

– …речь идет о Жернико, – закончил свою фразу Перлонжур.

– А-а! – молвил Сантер, слегка удивившись.

– Ты уверен, что это его тело?

– Само собой.

– И само собой ты собираешься сообщить об этом Асун… его невесте?

– Да, – глухо произнес Сантер.

– А ты не боишься, что, поступив таким образом, заставишь ее… страдать?..

– Кого ее?

– Асунсьон.

– Нет.

Наступило молчание. Оба, казалось, собирались с силами для предстоящей борьбы.

– Ты не прав… – осторожно начал Перлонжур. – Она еще успеет узнать об этом…

– Чем раньше, тем лучше. Я как раз шел к ней, когда встретил тебя. Асунсьон должна знать, что она свободна…

– О! Если она любила Марселя, думаю, она не скоро станет свободной…

– Мертвых не любят.

– Ошибаешься. Некоторых мертвых можно любить больше, чем живых.

Щеки Сантера вспыхнули.

– Это ты обо мне?

– Я не понимаю…

– Да не валяй дурака! Мы здесь для того, чтобы говорить о ней и ни о ком другом. Таково было твое намерение, когда ты сегодня шел ко мне. Что, мужества не хватило? Или чистосердечия?.. Ладно, давай я скажу вместо тебя. Я не боюсь слов. Ты любишь Асунсьон.

– Да, – выдохнул Перлонжур.

– Я тоже, тоже ее люблю! Я люблю ее – надо ли говорить об этом? – больше жизни… О! Гораздо больше жизни!..

– Естественно, Жорж, иначе ты не любил бы ее.

– Я полюбил ее с первого дня, с первого раза, как она пришла ко мне, чтобы узнать, есть ли новости от Марселя…

– А я, – сказал, в свою очередь, Перлонжур, – я полюбил ее в тот вечер, когда исчез Жернико, когда я вошел вслед за тобой в квартиру, где она лежала без сознания… Понимаешь, я полюбил ее до того еще, как увидел ее лицо.

– Я полюбил ее раньше тебя! – воскликнул Сантер.

– Я люблю ее, – молвил в ответ Перлонжур, – с тех пор, как вообще стал думать о женщинах.

Воцарилось недоброе молчание. Только что произнесенные ими слова, подтвердившие все опасения и неясные страхи, заставили их призадуматься. Что станется теперь с их прекрасной, с их братской дружбой?

– Мы не виноваты… – тихо произнес Сантер.

– Она тоже! – сказал Перлонжур.

– А ты… Ты часто с ней виделся?

– Реже, чем ты.

Такой ответ наполнил сердце Сантера радостью. Его терзала жгучая ревность. И он невольно видел в своем друге самозванца, бесчестного соперника. Ему мнилось, что у него самого почему-то больше прав па эту женщину. До того, как вернулся Жернико, надежд у него не было никаких, он молча страдал, не предполагая, что судьба в один прекрасный день может оказаться на его стороне. Но теперь он не желал ни с чем мириться. Перлонжур… Что ж, пришла его очередь молча страдать!..

– Мне жаль тебя, – сказал он.

– Жаль меня?.. Почему? – спросил Перлонжур.

Ему вспомнились редкие минуты, которые он провел наедине с Асунсьон. Вспомнились их разговоры о разных вещах, их тихие, дрожащие голоса – так говорят только в церкви. Но больше всего ему запомнился смех, прекрасный жемчужный смех Асунсьон, она так смеялась, когда он в шутку спел ей, встав на одно колено и положив руку на сердце, мальгашскую песенку:

Не люби меня, подружка,
Как ты любишь пресный рис,
Полюби меня, как краба,
Он и вкусен, и красив.
Он наклонился к Сантеру.

– А она когда-нибудь смеялась с тобой?

– Нет, – признался Сантер.

И сразу почувствовал себя глубоко несчастным, потому что с ним она никогда не смеялась. Зато Перлонжур…

– Думаешь, она любит тебя? – спросил он дрожащим голосом.

– Я не смею на это надеяться.

Такой ответ окончательно вывел Сантера из себя. Если бы Перлонжур задал ему этот вопрос, он наверняка ответил бы: «Не знаю!» Так почему же Жан отвечает иначе?

– И правильно! – воскликнул он. – И не надейся. Она никогда не полюбит нас – ни тебя, ни меня.

– Во всяком случае…

Перлонжур помолчал немного, потом все-таки сказал:

– Выбирать, естественно, ей.

Сантер с ужасом посмотрел на друга. Стало быть, он настолько уверен в себе, что не боится этого выбора?

– Ты беден! – не выдержал он.

– Увы, я слишком хорошо это знаю! А ты богат…

Сантер прикусил язык: получил по заслугам, так и надо.

– Успокойся, – продолжал Перлонжур, – я вовсе не собираюсь отказываться от своих слов и помню, что сказал тебе в первый день, когда вернулся. Мне не нужны твои деньги и деньги других тоже… Я буду работать… Да, работать!.. Ты же знаешь, до сих пор мне ни в чем не везло… Но что касается Асунсьон, я все-таки хочу попытать счастья… Прости меня, старик…

Сантер вдруг растрогался.

– Тебе не за что просить у меня прощения! Было бы несправедливо, если бы кто-то из нас добровольно пожертвовал собой, в особенности ты… Но я тоже хочу попытать счастья…

Перлонжур кивнул головой. Он страдал оттого, что впервые в жизни не мог уступить врожденному чувству благородства. А ведь раньше он с радостью готов был пожертвовать особой ради друзей! Он принадлежал к числу тех, для кого счастье одаривать других не шло ни в какое сравнение с радостной возможностью самому что-то получить. Но сегодня…

– Я вел себя глупо, – заметил Сантер. – Я был зол на тебя, старик. Я тебя ненавидел, понимаешь? Я говорил себе…

Он заколебался на какое-то мгновение, не решаясь высказать до конца свою мысль, потом продолжал:

– …Может, это тебя – тебя, старина! – сразит первым после Жернико неведомый убийца… Я ревновал, я и сейчас ревную… Но ты должен понять…

– Да, – сказал Перлонжур. – Я тоже не представляю себе теперь, как дальше жить без этой женщины… Каким пустым кажется мир, если рядом нет любимого существа.

Оба чувствовали себя усталыми, измученными, словно после долгой изнурительной ходьбы. Несмотря на откровенность состоявшегося разговора, они избегали смотреть друг на друга. Поставив на стол пустой стакан и закурив сигарету, Сантер вопреки своему желанию не решался покинуть друга тотчас после взаимных откровений, это было бы, на его взгляд, неэлегантно и даже подло. А Перлонжур тем временем машинально вытащил из кармана свежую газету, которую купил, дожидаясь Сантера.

Всю первую страницу занимала статья, украшенная множеством фотографий.

ЮБЕР АРДСОН
ПЕРЕСЕК АТЛАНТИКУ
Его ожидают сегодня на аэродроме Э… Едва успев взглянуть на фотографии, Перлонжур вскочил с криком:

– Тиньоль!.. Жорж, это же Тиньоль!..

– Что ты говоришь?..

Сантер вырвал газету из рук Перлонжура. Тот все твердил: «Тиньоль! Старик, это Тиньоль!», а у Сантера буквы плясали перед глазами:

Аэроплан Ардсона взлетел после второй попытки. После первой попытки он скользил на протяжении пятисот футов…

– Посмотри на фотографии! – воскликнул Перлонжур. На одной из них авиатор стоял возле своего аэроплана, на другой он был изображен до пояса.

– Да, – молвил Сантер, – сомнений нет, это Тиньоль.

– Он взял другое имя… Наверное, чтобы сделать нам сюрприз…

– Чтобы ошарашить нас! О, это на него похоже!.. Но… Жан, может, он уже прилетел.

– Нет-нет! Давай возьмем такси… Нам надо встретить его на аэродроме, устроить ему праздник.

И тут Перлонжур с Сантером переглянулись. Им пришла в голову одна и та же мысль, одни и те же образы возникли перед глазами: Намот, упавший в море с палубы «Аквитании», Жернико, сраженный нулей, Грибб, пронзенный кинжалом.

– Жан, надо предупредить Воробейчика… Кто знает, а что, если…

– Ты нрав. Поезжай. А я ему позвоню.

– Давай скорее. Я тебя подожду.

– Нет, старик. Хватай первое попавшееся такси. Зачем нам обоим опаздывать… Тиньоль наверняка очень огорчится, если не увидит никого из своих друзей… Без десяти четыре. А он должен прилететь в четыре. Тебе нельзя терять пи минуты…

– Венсу тоже! – крикнул Сантер, пускаясь в путь.

– Венсу тоже… Я его потороплю.

ГЛАВА XVI С НЕУМОЛИМОЙ БЕСПОЩАДНОСТЬЮ

Месье Венс взглянул на часы.

– Четыре часа, – сказал он своим спутникам. – На аэродроме мы будем в четверть.

Дворец правосудия остался позади. Автобус устремился к летному полю, непрерывно подавая сигналы. Он походил на мчащуюся с лаем собаку.

Перлонжуру не пришлось долго убеждать месье Венса, что его присутствие там необходимо. Жернико и Грибб были убиты через несколько часов после возвращения… а Намот во время своего возвращения. За Тиньолем следовало установить неусыпнее наблюдение, чтобы не пополнять зловещий список.

Воробейчик внезапно поднял голову. И все двенадцать сопровождавших его инспекторов и полицейских, все, как один, сделали то же самое…

С каждой минутой рев мотора становился все громче.

– Это он! – воскликнул месье Венс.

И тут как раз в небе появилась огромная птица. Она летела довольно низко, и на белом стрингере полицейские смогли прочитать выведенное узкими и длинными синими буквами название: «The Pilgrim».[6]

Месье Венс наклонился к шоферу.

– Скорее! Он будет там раньше нас.

Тем временем «Пилигрим» очутился над летным полем и под неистовые приветственные крики толпы, сбежавшейся со всех концов города и с трудом сдерживаемой полицейским кордоном, стремительно приближался к земле…

Едва прорезиненные колеса опустились на бетонированную площадку, как публика, прорвав заграждения, устремилась, размахивая шляпами и тростями, к аэроплану, который все еще никак не мог остановиться.

В этот самый момент автобус с Воробейчиком и его людьми подкатил к входу па аэродром, и сразу вслед за ним – такси, из которого вышел Сантер.

– Садитесь к нам! – крикнул ему месье Венс.

Однако дежурный получил строгое предписание: не пропускать на летное поле никаких машин без официального пропуска. Воробейчик в отчаянии наклонился к шоферу:

– Жмите!

И автобус, рванув с места, ринулся на поле, чуть не раздавив дежурного.

Как только авиатор Юбер Ардсон, он же Юбер Тиньоль, и его спутник Теодор Бат спустились с аэроплана, на котором они во второй раз после Линдберга[7] преодолели Атлантику, их подхватила обезумевшая толпа, и оба очутились верхом на чьих-то могучих плечах: началось их триумфальное шествие.

Юбер Тиньоль был худым и высоким. Лицо костлявое, острые скулы, выпуклый лоб, волосы редкие. Устало улыбаясь в ответ на восторженный гул бушевавшей толпы, он порылся в карманах комбинезона и, вытащив смятую пачку сигарет и коробку спичек, с жадностью закурил, делая торопливые, короткие затяжки. Затем огляделся вокруг, в нетерпении пытаясь отыскать средь колышущегося моря голов лица своих друзей.

Но на пути Сантера и месье Венса в эту минуту встали новые затруднения. Им пришлось выйти из зажатой толпой машины, энергично работая локтями, они старались пробиться сквозь ряды зевак. Воробейчик приказал своим людям не спускать с авиатора глаз и всеми способами попробовать приблизиться к нему. Взглядом он искал Сантера, минуту назад находившегося рядом с ним, а теперь вдруг исчезнувшего.

Юбер Тиньоль – его недавний подвиг снова подтвердил это – не привык бездействовать. Ему надоело с триумфом восседать на чужих плечах, хотя любой другой на его месте только-только вошел бы во вкус. Наклонившись к мужчине, который нес его, он весьма любезно попросил того опустить его на землю. Мужчина расхохотался и еще крепче сжал ноги героя. Тогда тот без долгих разговоров начал бесноваться, как сущий дьявол, противясь всеми силами принуждению, и через пять минут на радость своим обожателям добился своего, вырвавшись на волю.

Очутившись на земле, Тиньоль, он же Ардсон, почувствовал легкое головокружение и вынужден был прислониться к подставленному кем-то плечу. Затем, сделав несколько прыжков, чтобы размять ноги, он, прежде чем кто-либо успел разгадать его намерения, врезался головой в самую гущу своих поклонников и помчался к безлюдной части летного поля.

Огорчившись тем, что не увидел друзей, он почувствовал неодолимое желание обрести свободу движений и без промедления бежать к ним. Он сам виноват в том, что они не пришли встречать его. Напрасно он, желая поразить их, взял псевдоним. Никто из них, верно, не видел его фотографии, не узнал в Ардсоне Тиньоля.

Побег авиатора заметили многие, и если поклонники отказались от мысли преследовать его, то совсем иначе настроены были месье Венс, инспектора, которым надлежало охранять Ардсона, и некий персонаж высокого роста в черной фетровой шляпе с широкими полями, державшийся несколько поодаль и торопливо бросившийся к запасному выходу, куда направлялся Тиньоль.

– Так и есть! – решил месье Венс, припускаясь бегом. – Он сбежит от нас!

И принялся громко кричать:

– Ардсон!.. Тиньоль!..

Однако расстояние помешало авиатору услыхать свое имя. За спиной он улавливал лишь неясный гул – новый взрыв приветствий, подумалось ему, или ропот толпы, выражавшей недовольство тем, что жертва ускользает… Но это только подстегнуло его.

Через несколько минут он уже добрался до запасного выхода с летного поля. Ступив на узенькую разбитую дорожку, которая после двух-трех внезапных поворотов соединялась с шоссе, Тиньоль издал радостный клич. Он увидел автомобиль, который медленно приближался, подскакивая на ухабах.

Авиатор бросился ему навстречу и сделал знак остановиться. Высокий, бородатый шофер в надвинутой на глаза фуражке тут же повиновался.

Тиньоль назвал ему адрес Сантера и обещал щедрые чаевые, если тот, не теряя ни секунды, согласится отвезти его.

Водитель молча кивнул, и Тиньоль прыгнул в машину.

Пока она разворачивалась торопливо, насколько, правда, позволяло состояние маленькой разбитой дорожки, Тиньоль с раскаянием вспомнил о «Пилигриме». «Ничего! – успокаивал он себя. – Ват позаботится о нем…» И тут его осенила другая мысль.

«Где, черт возьми, я видел этого типа?» – подумал он.

Под типом он разумел водителя машины.

Когда месье Венс и его люди выбрались на маленькую разбитую дорожку, прошло уже пять минут с того момента, как машина скрылась за первым поворотом. Теперь уже она выезжала на шоссе.

Детектив с досадой поморщился. Он потерпел жестокое поражение. Самое лучшее, что можно сделать, решил он, это вернуться поскорее в город и установить наблюдение за квартирой Сантера, куда наверняка поспешил Тиньоль.

Увы! Через несколько часов вечерние газеты сообщали на первых страницах о сенсационном событии: исчезновении Юбера Ардсона, победителя Атлантики.

ГЛАВА XVII МЕСЬЕ ВЕНС ВЫСКАЗЫВАЕТ ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ

– Как только месье Венс придет, попросите его зайти ко мне в кабинет, – сказал месье Воглер.

И когда полицейский вышел, снова погрузился в чтение труда А. Пьерона «Роль мускульных ощущений в ориентировке муравьев».

Воробейчик не заставил себя ждать, но вид его не мог не вызвать удивления. Небритый, с мятым платком, торчавшим из верхнего кармана пиджака, он выглядел так, будто и не прилег за ночь.

– Добрый день, Венс, – сказал судебный следователь, пожимая ему руку. – Садитесь… Вы читали утренние газеты?

Он подвинул целую кипу газет своему сотруднику.

– Кое-какие читал.

– «Экспресс»? «Об»? Месье Венс кивнул головой.

– Дают жару! – только и сказал он.

Месье Воглер закрыл «Роль мускульных ощущений в ориентировке муравьев», аккуратно положил книгу рядом с бюваром и заметил:

– Они правы… Намот на борту «Аквитании»… Жернико у Сантера… Грибб, тоже у Сантера… Вчера Юбер Тиньоль – или Ардсон, как вам угодно, – о котором нам до сих пор ничего не известно… Когда намечается пятая жертва?

– Очевидно, в самом ближайшем будущем.

– Это «очевидно» говорит о многом в плане ваших дедуктивных способностей, хотелось бы, однако, услышать и о возможностях защиты.

– Это порицание?

– Не будем горячиться, друг мой. Но, насколько мне известно, кое-кто из ваших товарищей горит желанием заняться этим делом. От вас зависит не давать повода для нареканий. Должен признаться вам, что я и сам подумывал, а не привлечь ли нам инспектора Малеза…

– Инспектор Малез настоящий ас… И, в общем-то, второй человек будет не лишним в борьбе с убийцей Намота и его друзей.

И в заключение месье Венс счел нужным добавить:

– Вам известно, что у меня есть собственное состояние, это дает мне некоторую независимость, Я нисколько не стремлюсь к повышению в звании.

Месье Воглер отлично знал это, и, пожалуй, именно это обстоятельство заставляло его особенно ценить услуги, которые оказывал ему инспектор.

А тот между тем продолжал:

– Я бы даже сказал, что мне это вовсе не нужно… Так что не бойтесь задеть мое самолюбие. Дело, которое вы мне поручили, не совсем обычное и… Если хотите знать мое мнение, тут кроется что-то мерзкое.

– Мерзкое?..

– На мой взгляд, это самое подходящее слово. Более точного определения для действий убийцы и не подберешь, они в самом деле омерзительны.

Помолчав, месье Венс добавил:

– Словом, это пропащая душа.

Месье Воглер знал, что его собеседник человек глубоко верующий. Знал также и излюбленные выражения месье Венса, благодаря которым людям поверхностным после получасовой беседы с ним казалось, будто они постигли его целиком, хотя на деле это было далеко не так, но им-то он представлялся обезоруженным.

– Я не сомневаюсь, что вы сделали немало интереснейших открытий, которые позволяют вам видеть это дело совсем в ином, непостижимом для меня свете, – сказал судебный следователь. – Вопрос не в этом. Убийце, я уверен, от вас не уйти… Но неужели вы и дальше позволите ему совершать преступления? Вот за что вас осуждают…

Постучав указательным пальцем по стопке газет, он продолжал:

– Еще две жертвы, и убийца добьется своего. Неужели ничего нельзя сделать, чтобы спасти их?

Месье Венс покачал головой.

– Не две, а три жертвы… Хотя, может, и две, да только не те, о ком вы думаете…

– Что вы хотите этим сказать?

– А то, что Сантер и Перлонжур действительно подвергаются смертельной опасности, но не оба вместе… Либо Перлонжур, но тогда уж и его мать, которая, не забывайте, наследует его долю… Либо Сантер и мать Грибба, которая подвергается опасности и в том, и в другом случае…

И он повторил еще раз:

– Нет, не думаю, чтобы Сантер и Перлонжур вместе подвергались опасности.

– А почему, позвольте вас спросить?

– Да потому, что у меня есть все основания предполагать, что один из них и есть тот самый человек, которого мы ищем, – невозмутимо ответил месье Венс.

– Уж не хотите ли вы сказать, что один из них – убийца?

– Именно так.

Месье Воглер откинулся на спинку кресла, воцарилось молчание.

Воробейчик первым нарушил его:

– Вы только что спрашивали меня, нельзя ли их спасти… Можно… Если незамедлительно арестовать.

– Обоих?

– Обоих… Месье Сантер сообщил мне, о чем говорил его друг Жернико в злосчастный день своего возвращения. За полчаса до того, как его ранили, Жернико высказал предположение, что некий неизвестный, узнав о договоре, связавшем пять лет назад шестерых друзей, решил будто бы уничтожить их всех одного за другим, чтобы в конечном счете завладеть добытым ими богатством. Я не очень хорошо себе представляю, каким образом этот человек сможет осуществить свой замысел, не имея на это, в сущности, никаких прав. Богатство Сантера и его друзей заключается не в мешках золота, как в добрые старые времена. Скорее уж, думается, оно должно находиться в разных местах и вложено в земли, в какие-то фирмы и предприятия, разбросанные повсюду, согласитесь, украсть это практически невозможно. То есть, иными словами, вывезти.

– Разумеется, – подтвердил месье Воглер.

– Беда в том, что Жернико не продумал до конца выдвинутую им версию, – продолжал месье Венс. – Если и в самом деле допустить, что убийца вовсе не является неким неизвестным лицом, что это действительно кто-то из шестерых друзей…

Судебный следователь попытался было возразить, но его собеседник твердо повторил еще раз:

– …действительно кто-то из шестерых друзей. Как все в таком случае становится просто! Прежде всего он в курсе всех действий шестерки. Ибо нельзя не удивляться тому, что, начиная с момента гибели Намота, убийца всегда оказывался в нужное время в определенном месте, чтобы поразить очередную жертву сразу же после ее возвращения.

– Вы говорите о Намоте, но…

– Я предвижу ваше возражение. Сантер и Перлонжур находились здесь, когда их друг – случайно или нет – упал с палубы «Аквитании». Что ж, могу вам на это ответить следующее. Во-первых… Почему гибель Намота не могла быть случайной? Ведь в таком случае его смерть послужила бы толчком для убийцы, подала бы ему в какой-то мере мысль убить остальных своих друзей, а если бы его заподозрили, он вполне мог ответить: «Позвольте, как же так! Не было у меня возможности убить Намота…» Только на основании двух очевидных убийств – Жернико и Грибба – и одного исчезновения мы не имеем права утверждать, что и Намота, следовательно, тоже убили.

– Но Жернико уверял…

– Жернико вернулся больным и к тому же ничего определенного не утверждал. Вы можете также, чтобы опровергнуть мое предположение о несчастном случае, сослаться на пресловутое посмертное обвинение Намота… Однако у меня есть все основания думать, что обвинение это написано не Намотом: я сейчас вернусь к этому вопросу. Во-вторых… Убийца может иметь сообщника, который находился на борту «Аквитании». Я склонен верить, что у убийцы действительно есть сообщник. Это объяснило бы множество разных вещей и, главное, бросило бы тень на третье лицо. Правда, в отношении этого лица мои подозрения не имеют под собой достаточно твердой почвы… Однако я продолжаю. Итак, убийца – один из шестерых друзей. В таком случае нетрудно распознать интерес, который толкает его на убийство, ибо он один останется в живых и…

– …и станет, следовательно, единственным наследником их общего состояния? А вы подумали о том, что тем самым он разоблачит себя?

– Необязательно. Этот человек воистину злой дух. Он, должно быть, предусмотрел все. Либо его безнаказанность обеспечит неопровержимое алиби, либо он отыскал что-то другое… Наверняка, мне кажется, отыскал что-то другое… Хотя подозрение, разумеется, рассеять не так-то просто.

– А… если они погибнут все шестеро? Вернее, все восемь, ибо следует считать мать Перлонжура и мать Грибба?

– Что ж, тогда остается только третье лицо, то самое, о котором я сейчас упоминал… Однако я что-то плохо себе представляю, каким образом этому лицу удастся завладеть богатством шестерых друзей, сделать это ему будет еще труднее, чем Сантеру или Перлонжуру…

– Кто же это лицо? – спросил месье Воглер. – Я имею право знать.

– Зато у меня нет права сказать вам это. Судебный следователь заерзал в кресле.

– Безумная история! Невероятная! Самая смехотворная история за всю мою карьеру! А что вы думаете об этом Джоне Смите, который?..

– Наивная мистификация.

– Мистификация! – воскликнул месье Воглер в ужасе. – Неужели вы думаете, что у Намота перед смертью не было других забот, как разыгрывать своих друзей?

– Разве я не говорил вам, что посмертное обвинение Намота написано не им?

– А кем же, черт возьми, оно, по-вашему, написано?

– Убийцей.

– Кем?

– Вещи Намота были сложены в квартире его друга Сантера. В тот самый день, когда вы занялись расследованием обстоятельств исчезновения Жернико, я попросил у Сантера разрешения осмотреть этот багаж вместе с ним. Он ответил, что нам придется назначить встречу на завтра, так как он собирается провести два или три дня в гостинице. Я тотчас принял решение проникнуть к нему на квартиру ночью и осмотреть вещи в его отсутствие… Что я и сделал.

– Не слишком законная мера, – заметил месье Воглер. Пренебрежительно пожав плечами, месье Венс продолжал:

– Ничего особенного среди вещей Намота я не обнаружил. Уверяю вас, я перевернул и проверил все и в том числе, естественно, пресловутый бумажник в чемодане, где, как уверяет Сантер, он нашел письмо Намота… В тот момент его там не было…

– Но…

– Стало быть, кто-то положил его туда в последующие дни… Вопрос зачем? А затем, чтобы направить подозрение полиции по ложному пути, дабы она сломя голову бросилась на поиски предполагаемого Джона Смита… Само имя своей банальностью должно бы вызвать у вас подозрение относительно подлинности так называемого обвинения Намота… А что в этом обвинении конкретного?.. Ничего, ровным счетом ничего… Слова, слова… Повторяю, мистификация…

Месье Венс умолк на мгновение, затем продолжал:

– Я многого ждал от этого письма. Я надеялся, что и вы поймете ошибку, допущенную этим чересчур ловким убийцей… Ибо письмо его было ошибкой. Однако и это никуда нас не продвинуло. Я отдал сравнить почерк Сантера, Тиньоля и… и еще одного лица с почерком того, кто писал письмо. У Маржо, графолога, нет ни малейших сомнений. Никто из этих троих письма не писал. Но мне не удалось пока раздобыть и дать ему для сравнения образец настоящего почерка Намота, а также Перлонжура, который старательно избегает меня. Впрочем, это ничего еще не доказывает. Убийца, должно быть, не сам писал письмо, он, верно, дал его написать своему сообщнику или кому-то, кто знает толк в фальшивках. А-а! Это крайне осторожный человек… и допущенная им ошибка, должен признать, совсем не так серьезна, как мне показалось вначале.

Месье Воглер вытянул под столом ноги и скрестил руки.

– Что вы собираетесь делать?

– Ситуация, как вы, наверное, догадываетесь, весьма деликатная. Я уже задавал несколько вопросов – правда, довольно беглых – Сантеру и его другу. А теперь… Как вы отнесетесь к хорошенькому аресту, самому что ни на есть противозаконному? Мы посадили бы под замок одного виновного, а другого невиновного – и это не просто предположение, а, в общем-то, почти что уверенность… Но тогда мы могли бы совершенно спокойно искать тому доказательства, и уж, по крайней мере, одну-то жертву удалось бы вырвать из рук убийцы. Если же вам не правится это – а я вижу, что вам это не нравится, – я могу срочно вызвать этих господ и подвергнуть их самому настоящему допросу по всем правилам… Алиби ну и все остальное…

– Мне это больше по душе! – признался месье Воглер. Опустив руки, он забарабанил пальцами по бювару.

– К тому же у нас нет доказательств, что Тиньоль в настоящий момент умер… Речь, возможно, идет всего лишь о бегстве?..

– Не смею на это надеяться.

– А исследование татуировки на груди Жернико ничего не дало?

К удивлению своему, судебный следователь увидел, как омрачилось лицо его собеседника. Казалось, тот почему-то внезапно перешел к обороне:

– Нет. Ничего сколько-нибудь полезного. Должен сказать, странная вещь эта татуировка, вернее, татуировки… Не менее странная, чем обнаруженная на теле Жернико рана…

Воглер изумленно поднял брови.

– Какая рана?

– Рапа на запястье. У Жернико не было ее в тот вечер, когда он вернулся. По всей видимости, ему нанесли ее уже после похищения… Конечно, это детали. Тем не менее может случиться так, что благодаря им в ближайшие дни я сумею пролить свет…

– Постарайтесь поскорее превратить этот свет в победный фейерверк! – воспользовавшись случаем, подхватил судебный следователь, которому все это порядком наскучило, ему не терпелось вернуться к своим муравьям.

Он встал.

– Извините, что я придал некоторое значение упрекам, адресованным нам прессой, – сказал он в заключение. – Не сомневаюсь, что вы распутаете это дело в самое ближайшее время.

– А если погибнет еще один человек?

Судебный следователь развел руками, мол, от судьбы не уйдешь, и месье Венс, не вдаваясь больше ни в какие подробности, вернулся к себе в кабинет.

Лицо его было сурово. Глаза блестели. Всем своим видом он словно хотел показать, что намерен, согласно излюбленному выражению полицейских с того берега Ла-Манша, «пощипать перья».

ГЛАВА XVIII ТАЙНА АСУНСЬОН

– Садитесь, мадам, – сказал месье Венс.

Третье лицо, чье имя он час назад отказался назвать судебному следователю, находилось перед ним.

– Прошу прощения, что пришлось вызвать вас сюда… Но сегодня мне предстоит допрашивать других людей, и я просто не смог бы выбрать время, чтобы заехать к вам…

Выкладывая все это, он разглядывал свою посетительницу и, хотя, в общем-то, был настроен против женщин, особенно против красивых – товарищи считали его женоненавистником, – не мог устоять перед соблазном и втайне восхищался этой женщиной.

Ее черный туалет был просто чудом, верхом совершенства, его можно было бы принять за траур, если бы не огромная хризантема цвета ржавчины, украшавшая корсаж. Месье Венс не без досады вынужден был признать, что она выглядит на удивление спокойной, словно пришла в гости к одной из лучших своих подруг. Он понимал, что придется действовать с величайшей осмотрительностью, что труднее всего ему будет добиться успеха, допрашивая эту женщину.

Первой в наступление с обворожительной улыбкой пошла Асунсьон.

– Не стесняйтесь, месье Венс, допрашивать меня по всем правилам, – сказала она немного нараспев – этот тон был одним из вернейших способов в ее арсенале, когда она хотела обольстить собеседника. – Я была несколько удивлена, что полиция не трогает меня, полагаю, что исчезновение Юбера Тиньоля, победителя Атлантики, толкнуло вас на крайние меры…

– Что вы имеете в виду, мадам?

– А вот что: меня ничуть не удивит, если я, в свою очередь, вызову подозрения у правосудия. Удел невиновных быть под подозрением, тогда как прохвосты спокойно разгуливают на свободе. Поэтому вы видите перед собой женщину, расположенную со всей искренностью отвечать па ваши даже самые нескромные вопросы. Знайте также, что вам не следует особо щадить меня в отношении исчезновения Марселя… то есть моего жениха… Месье Сантер рассказал мне, что с ним сталось…

Месье Венс почувствовал смущение. Он ощущал превосходство этой женщины, всегда относившейся к нему с явной симпатией. Достоинство, с каким она держалась, и очевидное стремление не уклоняться от вопросов детектива лишало того возможности действовать с нарочитой резкостью, хотя его первоначальное намерение было именно таково.

Ну как решиться сказать посетительнице, что он подозревает ее наравне с Сантером и Перлонжуром, как решиться расспрашивать ее о личной жизни, когда убийство жениха причинило ей, видимо, острую боль, повергло в глубокое горе, хотя внешне она всеми силами старалась не показывать этого?..

Месье Венс еще раз взглянул на Асунсьон, его поразило, с каким тщанием отнеслась она к своему туалету. Ему казалось, что горе лишь придает ей еще больше очарования; Асунсьон не поддалась обрушившемуся на нее несчастью и не махнула на себя рукой, а, напротив, являла постороннему взору редкую гармонию тканей и красок. «Есть такие, – думал инспектор, – кто никогда не открывает свою душу, и если уж гибнет, то гибнет молча…» И все-таки этого аргумента казалось ему недостаточно, в глубине души он даже сердился на эту женщину, испытывавшую горькие чувства, но не дававшую ни малейшего повода для жалости.

– Итак, месье Венс, что вы желаете обо мне знать? – тихонько продолжала Асунсьон. – Возможно, вы захотите узнать, где я была и чем занималась, когда убивали Намота и Грибба? Ибо, что касается моего жениха, то, как вам известно, я была рядом, когда его ранили из револьвера…

Месье Венс поднял руки в знак протеста. Он чувствовал себя смешным и ничтожным. Ему вдруг открылась беспочвенность его подозрений. Как эта хрупкая женщина могла быть причастна согласно собственным ее словам к убийству Намота и Жернико? Он подумал о сообщнике, существование которого не оставляло у него никаких сомнений, и задался вопросом, не могла ли Асунсьон знать об исчезновении своего жениха гораздо больше, чем говорила. Настолько было фантастично похищение Жернико, не говоря уже о том положении, в каком была найдена молодая женщина – голова закутана серой кисеей, вокруг шеи – шелковый шнурок! А этот обморок – ведь она так мужественно вынесла все последующие испытания – нельзя ли было разыграть его? И, наконец, вспоминая убийство Грибба, месье Венс невольно убеждал себя с некоторой долей наивности: «Уроженка Сеговии вполне способна всадить кинжал…»

Но, поглядев на изящные, тонкие руки молодой женщины, он снова устыдился самого себя, своих мыслей. Какой интерес могла извлечь испанка из гибели жениха и его друзей?.. Чего бы ему это ни стоило, инспектор решил выяснить по крайней мере это обстоятельство.

– Вы видите, сколь велико мое смущение, – любезно начал он. – Я бы все отдал, мадам, чтобы избавить вас от нового испытания. Однако общественность вполне резонно возмущается гибелью стольких людей, и мы обязаны использовать любое средство, чтобы пролить свет на это дело. Ваше приглашение задавать вам любые, даже самые нескромные вопросы заставило меня отбросить последние сомнения….

И месье Венс продолжал, стараясь не глядеть на посетительницу:

– Я не мог не заметить, каким вниманием окружают вас в последнее время месье Сантер и месье Перлонжур. Из этого можно сделать определенный вывод, возможно, ошибочный, я сразу готов признать это… Тем не менее я вынужден спросить вас, не собираетесь ли вы в скором времени стать женой одного из них?..

Вопрос рискованный! Однако реакция Асунсьон – Сантер и Перлонжур не раз уже имели возможность убедиться в этом – чаще всего обманывала всякие ожидания.

– Нет, пока еще нет! – просто сказала она своим теплым, мелодичным голосом. – Кстати, меня мучают сомнения… Возможно, я не совсем верно понимала необходимость говорить правосудию всю правду до конца…

Инспектор с любопытством посмотрел на посетительницу.

– Уж не хотите ли вы сказать, что скрыли какое-то обстоятельство, способное?..

– Судите сами. Я заявила судебному следователю, что Марсель Жернико был моим женихом. Это неправда…

Помолчав немного, она закончила свою мысль:

– Он был моим мужем.

Месье Венс откинулся на спинку кресла. Это запоздалое признание открывало перед ним неожиданные горизонты.

– Вы, верно, знаете, что я встретила Марселя на Бермудских островах, – продолжала молодая женщина. – С первой же нашей встречи он объявил, что любит меня.

На другой день он отплывал в Чарлстон. На борту корабля находился миссионер, и Марсель умолял меня немедленно соединить наши судьбы. О том, чтобы я разделила с ним скитания, и речи не было, но он надеялся таким образом крепче привязать меня к себе; этот брак вселял в него уверенность, что я буду преданно ждать его, придавал ему в какой-то мере мужества и силы, чтобы преуспеть в ближайшем будущем. Ему нетрудно было убедить меня, и мы соединили свои судьбы за несколько минут до его отплытия…

«Итак, – думал месье Венс, слушая рассказ Асунсьон, – она тоже имеет право на часть состояния шестерых друзей, она тоже может быть заинтересована в их смерти…»

– Вот почему, – сказала в заключение молодая женщина, – я не смогу выйти замуж в скором времени… Это будет второй брак…

Множество самых разных мыслей одолевало Воробейчика. Всего несколько минут назад в возможности стать женой Сантера или Перлонжура он видел для молодой женщины способ предъявить в один прекрасный день свои права. Но так как она была супругой одного из погибших и уже обладала такими правами, никакого особого интереса в новом браке у нее не могло быть. Следовало ли в таком случае думать – а легкость, с какой Асунсьон сообщила об этом, лишь подкрепляла такую версию, – что предполагаемое замужество должно было отвести подозрения полиции?

Раздался стук в дверь, и вошел дежурный: Жорж Сантер просил его принять.

Воробейчик, который горел желанием учинить ему допрос без промедления, встал, думая про себя: «От меня, моя крошка, тебе так легко не отделаться…»

Однако внешне никак не проявил своих чувств и проводил посетительницу с преувеличенной любезностью, всячески стараясь выразить ей свою симпатию. Он и в самом деле не мог избавиться от мысли, что если молодая женщина невиновна, то ей грозит неминуемая гибель.

В том-то и заключалась странность этого дела: невиновный рано или поздно становился жертвой…

ГЛАВА XIX САНТЕР НЕГОДУЕТ

«Но почему же сразу было не признаться в этом? – недоумевал месье Венс, вернувшись к себе в кабинет. – Почему сразу не сказать, что Жернико был ее мужем?.. Что его – стыдливость, желание оградить свою частную жизнь?.. Или, может…»

Прервав свои размышления, месье Венс поднял голову: в кабинет вошел Жорж Сантер.

– Что все это значит? – разразился он с ходу, не обращая внимания на протянутую руку инспектора.

– В чем дело? – изумился месье Венс.

– С каких это пор вы, желая встретиться с кем-то из нас, посылаете за нами полицейского? Пускай в штатском, по все-таки полицейского…

Воробейчик развел руками, как бы извиняясь.

– Очевидно, мои указания неверно истолковали… Я всего-навсего распорядился, чтобы вас поставили в известность о том, что мне необходимо срочно поговорить с вами.

– Срочно?.. Да что вы… И поэтому меня тащат сюда как… как преступника?..

– Садитесь, прошу вас, – сказал месье Венс и сам снова сел за письменный стол. – Положение более чем серьезно, надеюсь, вы извините неуместное рвение одного из моих подчиненных.

Сантер ничего не ответил и остался стоять, опираясь на трость, с перчатками в руках.

– Вы сами поведали мне о предположении, высказанном незадолго до смерти вашим другом Жернико, – продолжал месье Венс. – Он утверждал – вероятно, вы помните это? – что какой-то неизвестный проведал тем или иным образом о пакте, связавшем вас и ваших друзей пять лет назад. Он еще добавил, вызвав у вас недоверие, что человек этот намеревается завладеть добытым вами богатством, неумолимо уничтожив вас одного за другим…

– К чему вы клоните? – сухо прервал его Сантер.

– Так случилось, что я вернулся к версии вашего друга Жернико и досконально изучил ее. На то были серьезные причины, окажите милость поверить мне па слово. И в результате я пришел к такому заключению: убийца не может быть неизвестным чужаком, ибо у него практически нет возможности завладеть состоянием всех шестерых, вернее, следовало бы сказать, девятерых…

Не обратив внимания на цифру «девять», Сантер подхватил насмешливым тоном:

– Естественно! Предположение было смехотворным! Я сразу сказал об этом Жернико, и не требуется большого ума…

– Ну не так уж оно смехотворно! – продолжал месье Венс, словно и не заметив оскорбительных интонаций своего собеседника. – Только требовалось, как я уже сказал, изучить это предположение досконально. Взяв его за отправную точку, я пришел к выводу, что убийцу следует искать в самом окружении жертв… и что один из вас шестерых и есть убийца! – закончил он громовым голосом.

Сантер сделал шаг вперед.

– Что вы сказали?

Он буквально задыхался от негодования, но месье Венс и глазом не моргнул. Не спеша поведал он своему собеседнику о разговоре, который состоялся у него утром с судебным следователем, по крайней мере, о части этого разговора, касавшейся избранной им системы рассуждений, которые и привели его к заключению, что убийцу следует искать среди шестерых друзей.

Сантер слушал его с нескрываемым интересом, и лицо его мало-помалу покрывалось смертельной бледностью.

– Великолепно! – сказал он наконец. – А вы подумали о том, что трое из нас уже мертвы, а может, даже и четверо?

– Да, я об этом подумал.

– В таком случае вы, верно, решили, что… Голос Сантера дрогнул.

– …что убийцей должен быть кто-то из оставшихся в живых?..

– Разумеется, и потому мне тотчас пришла в голову мысль вызвать вас сюда, чтобы спросить, чем вы занимались в тот день, когда…

Месье Венс умолк. Лицо Сантера исказилось от гнева, и он двинулся на него. Очутившись возле стола инспектора, Сантер поднял кулак и обрушил его на бювар.

– Несчастный! Уж не хотите ли вы сказать, что я мог, – я! – покуситься на жизнь дорогих мне друзей?

– Весьма сожалею, – спокойно ответил месье Венс, – но обстоятельства вынуждают меня рассмотреть все возможные варианты…

– Вы оскорбили меня! – крикнул, потеряв над собой всякую власть, Сантер. – Ничтожный глупец, да вы понятия не имеете о величии нашей дружбы!.. Вы оскорбили меня и ответите за это!..

Месье Венс встал.

– Но прежде вы ответите на мои вопросы, месье Сантер.

Он позвонил.

– Попросите, пожалуйста, месье Крупле немедленно прийти сюда, – сказал он явившемуся на звонок дежурному. – Нужно будет записать показания.

Дежурный исчез, а Сантер вплотную подошел к месье Венсу.

– Я всегда испытывал к вам антипатию, вы мне ненавистны! Ядовитая гадина! Но мы еще встретимся и тогда…

Отстранив Сантера, инспектор занял свое место за письменным столом.

– Сожалею, – молвил он с полнейшим равнодушием. – Сожалею, но поступить иначе не могу. Я полагал, что вы имеете более точные представления о требованиях, порою тягостных, обусловленных нашим ремеслом. Предупреждаю, что обязан спросить вас, чем вы занимались в то время, когда совершалось убийство ваших друзей, причем ваши показания будут записываться… Если такой порядок вас не устраивает, скажите. У меня есть другие возможности, судебный следователь с превеликим удовольствием тут же подпишет ордер на ваш арест… Он обернулся.

– Входите, месье Крупле. Нужно запротоколировать ответы этого господина… Располагайтесь за маленьким столиком, там вам будет удобно…

Лицо Сантера по-прежнему было мертвенно-бледным, он никак не мог прийти в себя.

– Оставим на данный момент смерть вашего друга Намота, – сказал месье Венс, закуривая сигарету. – Если позволите, до того, как будет доказано обратное, я буду называть их вашими друзьями… Оставим также смерть и похищение Жернико…

– Черт возьми! Вы можете сколько угодно обвинять меня, изображая из себя великого инквизитора… Но раз другого выхода нет, мне, видимо, придется, чего бы это ни стоило, говорить на вашем языке. Так вот, каким образом, по-вашему, я мог совершить эти два преступления?..

– Намот мог погибнуть в результате несчастного случая, а Жернико мог убить ваш сообщник…

Сантер невольно сжал кулаки.

– Сообщник? Вот как… И у вас, конечно, имеются кое-какие соображения насчет личности этого сообщника?.. Надеюсь, вы не думаете, что это некий бесплотный Дух?..

– Нет, я так не думаю. Однако вы, насколько я понимаю, хотите поменяться со мной ролями, месье Сантер. Сожалею, но вынужден вам напомнить, что вопросы задавать надлежит мне. Вероятно… вы помните, что я отказался сообщить вам свои соображения по поводу убийства Нестора Грибба… Сама возможность такого ужасного предположения вызывала у меня глубокое отвращение… Однако сегодня я вынужден сказать вам об этом… Я уже объяснял вам в самый день преступления, каким образом убили Грибба… Но это могло произойти совсем иначе, причем гораздо проще…

– И убить его, конечно, мог я?

– Вот именно, вы. Вспомните, что я вышел на площадку только после того, как услышал ваш крик… И в самом деле, куда как просто было всадить кинжал в спину вашего друга, когда вы сжимали его в своих объятиях… а уж потом позвать меня. Что вы можете на это сказать?

Сантер сел. В полном изнеможении он схватился руками за голову.

– Я… Мне нечего сказать… Как опровергнуть клевету…

Мосье Венс покачал головой.

– Дело в том, что сказать вам по поводу этого предположения действительно нечего. Одному Богу известно, что произошло тогда на лестнице. Но мне хотелось бы помочь вам, месье Сантер… Можете ли вы поклясться перед Богом, что не убивали вашего друга Нестора Грибба?.. Предупреждаю вас, что в глазах правосудия это ничего не меняет, но лично мне всегда отвратительно думать, что можно принести ложную клятву и, быть может…

Сантер встал.

– Клянусь перед Богом, – тихо, но твердо произнес он, – что я неповинен в убийстве моего друга Нестора Грибба, а также…

– Не стоит продолжать… Вы, конечно, понимаете, что никто в мире не может сказать, убили вы Грибба или нет, ведь на площадке, кроме вас, никого не было. Естественно, если бы я смог доказать, что вы совершили другие преступления, вывод напрашивался бы сам собой… Быть может, следует задать вам и такой вопрос: вы, разумеется, отрицаете, что кинжал принадлежит вам, и вы его, конечно, не видели до того дня, когда было совершенно преступление?.. Можете записать ответ, мосье Крупле…

– Я это отрицаю, – сказал Сантер. И с сожалением добавил:

– …раз уж вы поставили меня в такое положение, что приходится что-то отрицать.

Месье Венс погасил в пепельнице сигарету.

– Я готов признать всю незаконность данного допроса, однако полагаю, что вы, так же как и я, не стали бы придерживаться формальностей, ибо истина дороже всего, и чем скорее мы ее установим, тем лучше… Кто знает?.. Если вы невиновны, ваша жизнь, возможно, зависит от того, как быстро мы проясним это дело… Но вернемся к исчезновению Юбера Тиньоля… На разбитой дороге, которая идет от запасного выхода с аэродрома, мы обнаружили следы колес автомобиля… Я не стал бы придавать этому обстоятельству большого значения, если бы похищение Тиньоля на автомобиле не объясняло его внезапного исчезновения… Наверняка таким образом его заманили в какую-то ловушку… В определенный момент мы находились вместе на летном поле… Потом я потерял вас из виду… Где вы были?

– Среди толпы.

– Я вас не заметил.

– В этом нет ничего удивительного…

– О возвращении Тиньоля вы узнали, находясь в обществе вашего друга Перлонжура, почему вы с ним рассталась?

– Перлонжур остался в кафе, чтобы позвонить вам, а я схватил такси…

– Что вы сделали, когда Юбер Тиньоль бросился бежать к запасному выходу с аэродрома?

– Я не видел, что он убежал. Повторяю, меня зажало в толпе. Я решил как можно скорее вернуться домой, думая, что Тиньоль, как только выберется с аэродрома, приедет ко мне.

– Как вы добрались до дому?

– На такси.

– Не могли бы вы сообщить мне номер машины?

– Конечно, нет.

– Консьерж, разумеется, видел, когда вы вернулись домой?

– Нет, я вошел через дверь черного хода.

– К прискорбию своему, вынужден заметить следующее, месье Сантер: пока не будет доказано обратное, у меня есть все основания думать, что вы, по меньшей мере, имели возможность участвовать в похищении Юбера Тиньоля.

И в заключение месье Венс добавил:

– Однако успокойтесь. Этих фактов недостаточно, чтобы оправдать ваш арест. О чем я весьма сожалею, ибо я предпочел бы держать вас у себя независимо от того, виновны вы или нет. Тогда, по крайней мере, я спас бы хоть одну человеческую жизнь – вашу, если вы невиновны… С другой стороны, если вы виновны, я спас бы жизнь четырех людей… Ладно!.. А теперь я попросил бы вас еще раз рассказать мне во всех подробностях о возвращении вашего друга Жернико…

Десять минут спустя Сантер покинул кабинет инспектора. Его шатало, и ему пришлось возвращаться домой на такси. Прощаясь с ним, месье Венс просил его никуда не уезжать, так как правосудию он мог понадобиться в любую минуту. От его недавнего гнева не осталось и следа, па смену ему пришло глубокое, безысходное уныние.

«Теперь возьмемся за следующего!» – проворчал Воробейчик после того, как ушел Сантер.

Однако рассчитывать на то, что допрос Перлонжура даст больше, нежели допрос его друга, не приходилось. Он еще раз убедился, что дело слишком сложно, чтобы при помощи одних вопросов, как бы ловко их ни ставить, можно было разоблачить убийцу.

– Пригласите месье Перлонжура. Нет, подождите минуточку…

И он снял телефонную трубку.

– Да, Венс слушает… Обнаружен?.. Как? Что вы говорите?..

Он внимательно слушал, и лицо его все больше мрачнело.

Наконец он повесил трубку и повторил более жестким тоном:

– Пригласите месье Перложура.

ГЛАВА XX ПЕРЛОНЖУР СКРЫВАЕТСЯ

Перлонжур вошел в кабинет и, последовав приглашению детектива, сел. Выглядел он как обычно, то есть был похож на обиженного ребенка, но уверенности в себе ему явно не хватало, не то что Сантеру.

Он украдкой взглянул на месье Венса, затем на секретаря.

– Я как раз собирался зайти к вам, месье Венс, когда один из ваших людей явился ко мне в гостиницу и сказал, что вы хотите срочно меня видеть. Он счел даже нужным проводить меня сюда, хотя, между нами говоря, беседа с ним не представляет особого интереса.

– Вы собирались зайти ко мне? Зачем?

– Я… Я хотел предложить вам свои услуги.

– Чего ради?

– Ради того, чтобы найти убийцу моих друзей.

– Слишком поздно! – сурово сказал месье Венс. – У меня уже нет возможности принять ваши услуги, по крайней мере, в том смысле, как вы это понимаете.

И точно так же, как Сантеру, он коротко, в довольно резких выражениях изложил положение дел своему собеседнику.

Тот слушал его не перебивая.

– Я ожидал этого, – сказал он детективу, когда тот умолк.

Однако месье Венсу показалось, что голос выдавал его, ибо звучал не так твердо, как хотелось бы Перлонжуру.

– Чего вы ожидали? – настаивал инспектор нарочито агрессивно.

– Всех этих подозрений… Быть может, следовало бы даже сказать: «этого обвинения»?.. В какой-то мере оно было неизбежно… Те из нас, кого еще не настиг убийца, попадают под удары правосудия… Ваши выводы – соблазнительные, ничего не скажешь, – не оставляют нам никакого выбора, делать нечего, придется, видно, дать убить себя, чтобы доказать свою невиновность!

Это замечание было чересчур справедливым, чтобы оставить месье Венса равнодушным.

– Увы, да, месье Перлонжур! Такова ситуация. Радоваться, я с вами абсолютно согласен, тут нечему, и, надеюсь, вы понимаете, что для вас жизненно важный интерес состоит в том, чтобы дело это разрешилось в самое короткое время. Ваш друг Сантер выразил глубокое возмущение, когда мне пришлось допрашивать его. От всей души надеюсь, что вы проявите больше благоразумия. Я говорил это месье Сантеру и повторяю вам: в данный момент мне не хотелось бы касаться гибели Намота… Но хотелось бы от вас услышать, где вы находились в тот день, когда стреляли в Жернико?

– Я ездил повидаться со своей старой матерью, которая живет в деревне В…

– Если не ошибаюсь, вы должны были встретиться с Сантером в тот же вечер у него на квартире?

– Да, это так. Но я опоздал на поезд и приехал позже, чем предполагал.

– Месье Сантер утверждает, что встретил вас на лестнице, когда возвращался домой вместе с доктором Тьено.

– Верно, я дошел как раз до площадки второго этажа, когда появились они…

– Полагаю, вы прямо с вокзала направились к другу?

– Нет, я задержался, встретив на перроне старого товарища по учебе, который уезжал за границу.

– Каким образом вы вошли в дом Сантера? Видимо, через дверь черного хода?

– Да, я привык ходить там, чтобы не отвечать каждый раз на вопросы консьержа.

Месье Венс записал в блокнот часы следования поездов, на которых ехал Перлонжур, собираясь тщательно проверить его слова.

– А теперь, с вашего позволения, вернемся к убийству Нестора Грибба. Согласитесь, случай довольно странный, но почему-то всякий раз, как совершается преступление, вы появляетесь там буквально через несколько минут… В тот момент я спрашивал вас об этом, однако вы отказались сказать мне, что привело вас к вашему другу. Вы заявили, что собирались поговорить с ним по личному делу. Вы и теперь не хотите отвечать на этот вопрос?

Перлонжур вздохнул.

– Мы с Сантером чуть не поссорились тогда из-за… из-за одной женщины. И в тот день я решил добиться окончательного объяснения с ним, что, впрочем, я и сделал двумя или тремя днями позже. Добавлю…

Казалось, он колебался.

– …что я не без труда решился на этот шаг. И в тот момент, когда я уже собирался войти в дверь черного хода, страх произнести непоправимые слова удержал меня, я прислонился к стене, чтобы еще раз обдумать положение, и… несколько минут, вероятно, провел так.

А-а! – молвил месье Венс. Молодой человек мог, конечно, провести эти десять минут совсем иначе, не так, как говорил. С другой стороны, ничто не вынуждало его к такому признанию, и, быть может, именно это обстоятельство послужило причиной того, что убийца Грибба – если он действовал соответственно выводам месье Венса, сделанным им в день убийства, – вынужден был бежать по крышам, не решившись из страха быть узнанным выйти через дверь черного хода и пройти таким образом мимо Перлонжура.

– Вы сообщили мне по телефону о возвращении Юбера Тиньоля, – снова заговорил детектив. – Что вы делали после того, как позвонили мне?

– Я остановил такси и попросил отвезти меня па аэродром.

– Я не заметил вас на летном поле.

– Ничего удивительного. Такси по дороге сломалось, и я потерял драгоценное время, пока искал другое. Когда я приехал на аэродром, толпа начала уже расходиться…

– А-а! – снова молвил месье Венс.

Не исключено, что молодой человек говорил правду, но отсутствие возможности найти свидетелей, которые подтвердили бы его слова, открывало широкое поле для всяческих подозрений.

– И вы, конечно, не запомнили номеров такси, на которых ехали к аэродрому?

– Конечно, нет.

– Что вы сделали, когда поняли, что приехали слишком поздно на встречу с вашим другом?

– Я вернулся к себе.

– На чем?

– На трамвае… Я… Я не очень богат, месье Венс.

– Это как сказать. Когда-нибудь вы станете очень богаты… если Богу угодно будет сохранить вам жизнь.

– Нет. С первой моей встречи с Сантером я выразил намерение отказаться от состояния моих друзей.

– Вас обязывает принять его пакт, который вы заключили пять лет назад.

– Ошибаетесь. Никто на свете не сможет обязать меня к этому.

– Такое бескорыстие производит, прямо скажем, приятное впечатление… Кто-нибудь видел вас, когда вы возвращались к себе в гостиницу в тот вечер? Вообще мог бы кто-нибудь подтвердить ваши сегодняшние показания?

После долгого раздумья Перлонжур сказал:

– Нет, не думаю. Ведь обычно не заботишься о свидетелях, если не знаешь, что над тобой тяготеет подозрение…

– Стало быть, мне приходится верить вам на слово, а моя… профессиональная совесть решительно восстает против этого! Мне думается, я буду вынужден задержать вас в прокуратуре.

Перлонжур страшно побледнел.

– Вы хотите сказать, что… что собираетесь арестовать меня?

Месье Венс молча кивнул головой.

«Ничего не поделаешь! – думал он. – Конечно, вина его доказана ничуть не больше, чем вина Сантера, но мне совершенно необходимо держать одного из них под замком. Вот тогда и посмотрим, как поведет себя преступник, будет ли он и дальше убивать. В настоящее время никаким иным действенным средством, способным пролить хоть какой-то свет на это дело, я не располагаю. Месье Воглер, наверное, будет не слишком доволен… Но ничего не поделаешь!»

– Я настаиваю на своей невиновности, месье Венс! – сказал Перлонжур дрожащим голосом.

Инспектор наклонился к молодому человеку.

– Хотелось бы вам верить. Но увы! Вы слишком скомпрометированы в убийстве Жернико и Тиньоля, чтобы…

– Но Тиньоль, может, еще жив!

– Он мертв. Мне только что сообщили, что труп его найден в канаве возле дороги, ведущей к деревне С., расположенной в восьми километрах от аэродрома. Вашего друга увезли, видимо, на автомобиле, его похититель – возможно, шофер, – вместо того чтобы доставить его в город, свернул к деревне… Какая-нибудь поломка послужила ему, верно, предлогом, чтобы высадить Тиньоля из машины, и ваш друг был, очевидно, убит на месте. Его убили двумя выстрелами из револьвера.

– Ужасно, – пробормотал Перлонжур. Выглядел он при этом подавленным.

– Итак, – продолжал месье Венс, – я, стало быть, сообщил вам, что вы чересчур скомпрометированы в случаях этих двух убийств, поэтому я не могу оставить вас па свободе. Я уж не говорю об убийстве Грибба…

Тон его несколько смягчился.

– И все-таки не волнуйтесь: у меня есть все основания думать, что если вы невиновны, то ваше заключение продлится недолго…

Перлонжур, казалось, внезапно смирился со своею участью.

– Хорошо! – сказал он. – Есть, правда, одна вещь, в которой вы не можете мне отказать, месье Венс: мне надо заехать в гостиницу, чтобы взять там кое-какие необходимые вещи и позвонить одному человеку, который… который мне очень дорог.

– Можете позвонить из моего кабинета. А за вашими вещами я пошлю полицейского, только напишите ему список, что вам требуется.

– Нет, – продолжал настаивать молодой человек. – Вы не можете отказать мне в этом!.. Если хотите, поедемте со мной. Я подумал, что, может быть, швейцар заметил, как я возвращался вчера вечером, и что если я сам спрошу его…

– Ну хорошо, едем! – решил вдруг месье Венс.

Машина прокуратуры быстро доставила их по назначению. Молодой человек собрал на глазах у месье Венса кое-что из своих вещей, затем они обратились с вопросом к швейцару.

Но тот ничего определенного сказать не мог.

– Столько народу входит и выходит, так что сами понимаете…

Однако эта неудача, казалось, не так сильно огорчила Перлонжура, как следовало ожидать.

– Я совсем забыл о телефонном звонке! – сказал он вдруг, открывая с левой стороны застекленную дверь.

– Только скорее! – машинально напутствовал его месье Венс.

Перлонжур в точности выполнил его указание. Застекленная дверь вела в узкий коридор, который, в свою очередь, вел во двор гостиницы. Когда месье Венс, спохватившись, отправился на его поиски, выяснилось, что Перлонжур скрылся.

ГЛАВА XXI ПЯТАЯ ЖЕРТВА

Открыв ключом дверь своей квартиры, ту самую, которая вела прямо в гостиную, Сантер вошел в комнату и включил свет.

После визита к месье Венсу, визита, который произвел на него самое тягостное впечатление, он отправился ужинать в один из ресторанов в центре города. Собравшись было закончить вечер в мюзик-холле, он тут же передумал и решил пойти домой.

«Вопросы этой проклятой полицейской ищейки совсем сбили меня с толку, – думал он. – Лучше пораньше лечь спать…» Бросив на стул шляпу и трость, он подошел к столу, стоявшему посреди комнаты. Там на видном месте лежал большой серый конверт на его имя с надписью: «Срочно и конфиденциально».

Сантер упал в кресло и разорвал конверт. Внутри находился сложенный вдвое листок, на котором значилось:



«Итак, пришел мой черед!» – прошептал он, с горечью вспомнив обвинение, выдвинутое месье Венсом.

Он, Сантер, убийца своих друзей! Теперь довольно было показать эту бумагу инспектору, чтобы убедить его в своей невиновности. Но вот вопрос, успеет ли он показать ее? Уж не собирается ли неведомый убийца нанести ему визит этой ночью?

Сантер задумчиво воззрился на телефонный аппарат. Все зависело от него самого, он может предупредить месье Венса, и тот сразу устроит западню.

Да… Но, кроме того, что Сантеру неприятно было обращаться за помощью к инспектору, вполне возможно, что убийца бродит уже где-то поблизости и, заметив полицейских, откажется от своего пагубного намерения. Зато какое торжество для Сантера, если он сам, без посторонней помощи, сможет обезвредить и разоблачить загадочного убийцу!

Решение его было тотчас принято. Он не станет звонить месье Венсу, никого не позовет на помощь и не убежит из своей квартиры… Напротив, удобно устроившись в кресле, он будет дожидаться их общего неумолимого врага.

Как только Сантер почувствовал в себе решимость драться, им овладело величайшее спокойствие. Без волнения подумал он об Асунсьон, представив себе ее лицо, затем, обладая в достаточной мере и мужеством и чувством юмора, встал и достал с книжной полки «Надгробное слово» Боссюэ.[8]

Потом придвинул кресло к столу, положил книгу рядом с собой и вытащил из кармана брюк браунинг. Тщательно проверив его, он сунул оружие в правый карман пиджака и сел в кресло.

«Прекрасно!» – подумал он.

В самом деле, лучше и быть не могло. Сидя возле телефона спиной к стене, он держал под контролем обе двери, ведущие в гостиную: ту, что выходила па лестничную площадку, и ту, что отделяла от гостиной спальню.

Он открыл «Надгробное слово», но не мог заставить себя сосредоточиться и погрузиться в чтение. Тогда воображению его стало рисоваться внезапное появление убийцы в том или другом углу комнаты.

«Он, верно, чувствует свою силу, если не устоял перед соблазном предупредить меня…»

В памяти всплыли слова месье Вепса, твердо заявившего: «Убийцу следует искать в самом окружении жертв… Один из вас шестерых и есть убийца!» Один из вас шестерых, теперь это сводилось к одному из вас двоих.

«У меня есть все основания думать, что это не я, – рассуждал Сантер, – и не менее веские основания думать, что это не Перлонжур!»

Впрочем, разве он не сказал инспектору: «Вы понятия не имеете о величии нашей дружбы?..»

Часы пробили половину. Сантер закрыл глаза. В этот час с улицы почти не доносилось никаких звуков, а в доме царила полнейшая тишина.

«Ты осужден…»

Ему вдруг вспомнилась пророческая фраза Жернико, но он тотчас прогнал ее… Стоило ли пять лет скитаться и вести жизнь, полную приключений, чтобы позволить одолеть себя страху в наглухо закрытой квартире в центре огромного города!

Нет-нет, он не боялся. Он полностью владел собой. Разве что чуть-чуть нервничал…

Закурив сигарету, он снова попытался вызвать в памяти волнующий образ Асунсьон. После последней своей встречи с Перлонжуром он не решался даже спрашивать себя, любит ли его эта женщина и будет ли когда-нибудь принадлежать ему.

Раздался бой часов, Сантер сосчитал удары. Десять. Придет ли этот человек сегодня ночью? Решится ли на такую неслыханную дерзость? Или скорее станет дожидаться, как делал это до сих пор, удобного случая?

Сантер внезапно выпрямился и, хотя не утратил власти над собой, не мог все-таки удержать охватившую его дрожь. Но вскоре взял себя в руки, повторяя, словно заклинание: «Ну ладно… Ладно…»

Комната неожиданно погрузилась во тьму.

Сантер заставил себя подождать с минуту, не двигаясь. Он чувствовал, как по щеке катилась капля пота.

Затем вцепился в подлокотники кресла, подумав: «Пробка выскочила… Наверняка пробка выскочила, а может, и авария какая… надо проверить…» Он встал и ощупью направился к окну, более светлый прямоугольник которого вырисовывался на ковре.

Увидев свет в окнах гостиницы напротив, Сантер подумал: «Ну, конечно… пробка выскочила…»

И в этот самый момент раздался звонок в дверь.

Сантер стиснул зубы. Он не дрогнет. Ведь не тряпка же он. Пять лет жизни, полной приключений… Сейчас увидим!

Сунув руку в правый карман пиджака, он твердым шагом подошел к двери и резко распахнул ее настежь.

В тусклом свете, сочившемся сквозь окно лестничной клетки и слабо освещавшем площадку, застыла чья-то высокая черная фигура.

– Кто вы? – молвил Сантер.

Мужчина, черты лица которого трудно было различить в полумраке, снял шляпу и голосом, показавшимся Сантеру почему-то знакомым, спросил:

– Я имею честь видеть месье Сантера?

– Да. Что вам угодно?

– Инспектор полиции Фредерик. Месье Воробейчик поручил мне охранять вас.

– Я не ребенок. И сам могу с этим справиться.

– Весьма сожалею, месье Сантер. Мне дали задание, я обязан его выполнить…

– Ладно… Входите.

Сантер отошел, пропуская инспектора. Где он слышал этот голос? Наверное, во Дворце правосудия… И кого все-таки напоминал ему инспектор Фредерик?

– Черт, ничего тут у вас не видно! – проворчал тот, наткнувшись на пуфик.

– Пробка только что выскочила, – сказал Сантер. – Щиток находится в шкафу на лестничной площадке. Если вы поможете мне, я улажу это…

Он направился к маленькому секретеру, на котором, знал, должен стоять подсвечник, чиркнул спичкой и зажег свечу.

Наполовину повернувшись спиной к своему гостю, он затылком чувствовал на себе его взгляд и вдруг отчетливо понял, что сам впустил врага, убийцу своих друзей. Его словно озарило. Никакой это не инспектор полиции. И наверняка это он выключил электричество.

С хрупким светильником в руках Сантер медленно направился к выходу на площадку и открыл щиток.

– Месье Фредерик!

Из тьмы появился мужчина.

– Да, месье Сантер?

– Не могли бы вы помочь мне? Подойдите поближе…

Мужчина сделал два шага вперед, и Сантер, подняв подсвечник, заметил, что на нем были очки в роговой оправе, а нижнюю часть лица скрывал шарф. С этой минуты последние его сомнения, если таковые еще имелись, рассеялись…

– Инспектор полиции… – задумчиво произнес он. – Прекрасное, должно быть, ремесло. Богатое всякими неожиданностями, волнениями, верно?.. Например, когда вы преследуете убийцу, гнусное существо, которое наносит удар исподтишка, когда вы настигаете его, чувствуете его, можно сказать, рядом с собой… Должно быть, это прекрасный момент?.. Будьте любезны, подойдите поближе, месье… Фредерик, не так ли? Представьте себе, я никак не мог вспомнить ваше имя!

Оба мужчины стояли теперь рядом перед щитком. Сантер еще немного поднял свечу и с трудом удержал дрожь: в очках так называемого инспектора не было стекол.

«Итак, он здесь… Это он… Он у меня в руках!» – думал Сантер.

В то же время он мучительно пытался вспомнить, где ему все-таки довелось видеть глаза этого человека. Ибо он их уже когда-то видел. Взгляд этот Сантеру был знаком, хорошо знаком!

«Теперь самое время», – подумал он.

– Я попрошу вас подержать подсвечник и посветить мне, пока я проверю щиток…

– Давайте, – сказал мужчина, ничего, казалось, не подозревая.

Сантер отдал ему свой светильник и сунул руку в карман пиджака.

– Ни с места… или я буду стрелять! – приказал он, с живостью вытаскивая браунинг.

Воспользовавшись тем, что мужчину обременял подсвечник, он левой рукой сорвал с него шарф и сбил очки.

Но едва он сделал это, как тут же отступил, в ужасе прислонясь к стене.

– Ты! – пробормотал он, и в голосе его прозвучало неистребимое недоверие.

Больше он ничего не успел сказать. Неизвестный выстрелил в упор сквозь карман своего пиджака.

ГЛАВА XXII «МАДАМ ПОХИТИЛИ!»

– Жаль! – сказал месье Венс. – Жаль, месье Воглер, что вы не разрешили мне арестовать их! Сантер был бы сейчас жив, а Перлонжур – в наших руках…

– Что делать? – простонал судебный следователь. – Что делать, Венс? Моей карьере теперь конец! Вашей, конечно, тоже, но вам-то это ведь все равно.

– Ошибаетесь… Мне это далеко не безразлично, все вокруг будут говорить, что по моей вине погибло пять человек.

– Но тут нет вашей вины! Я-то знаю, что вы ни в чем не виноваты! Что вы могли еще сделать?.. А мне, вы правы, мне следовало сразу же, как только вы об этом сказали, подписать два ордера на арест, один – на имя Сантера, другой – на имя Перлонжура… А теперь…

Энциклопедический месье Воглер, как именовала его Асунсьон, уныло опустил голову.

– Вы, конечно, понятия не имеете, где скрывается Перлонжур? – спросил он спустя некоторое время.

– Понятия не имею… Но его поисками занимаются Анри, Вальтер и Кардо.

– Нет ни одной газеты, где бы не говорилось, что он убийца… Что будем делать?

– Я только что телеграфировал капитану «Аквитании», – сказал месье Венс бесстрастным тоном. – От его ответа многое зависит.

Он подчеркнул слово «многое».

– Но ему ведь придется всерьез заняться вашим вопросом. На это уйдет еще какое-то время.

Вернувшись к себе в кабинет, месье Венс рухнул в кресло и, закурив сигарету, попытался уточнить свою мысль. Мысль, на первый взгляд абсурдную… Ему вспомнилось, как совсем недавно он говорил Сантеру, что обнаружил множество интересных деталей, но что все они, казалось, еще больше запутывали дело. Он тогда добавил, что тем не менее нисколько не сомневается, что в конечном счете они в один прекрасный день помогут установить истину. И теперь этот день настал, тот самый день, когда, собрав все детали воедино, инспектору предстояло докопаться до сути.

«Боже милостивый, только бы пришел наконец ответ от капитана „Аквитании“!»

Пробило три часа, затем четыре. Месье Венс не шелохнулся. Он положил руки на стол, а голову – на руки. Казалось, он спал. Но вот он очнулся, придвинул к себе лист бумаги и сделал торопливый набросок. Потом долго размышлял над этим наброском и в конце концов, скомкав бумагу, сделал из нее шарик и бросил в корзинку.

В дверь постучали, и в кабинет вошел дежурный.

– Там женщина, она очень просит принять ее…

– Женщина? А имя свое она вам назвала?

– Нет. Сказала только, что служит у дамы, которую господин инспектор хорошо знает, и что ей необходимо сейчас же поговорить с господином инспектором… Она, похоже, совсем не в себе.

– Приведите ее.

Минуту спустя в кабинет вошла женщина средних лет. Месье Венс тотчас узнал ее: то была горничная Асунсьон. Сразу было видно, что она очень взволнована, и первое, что она сказала, это: «Мадам похитили!»

– Неужели! – молвил месье Венс с нарочитым сомнением в голосе, что обычно толкало бесхитростных людей на скорые и откровенные признания.

– Да, месье! – воскликнула посетительница, упав на стул, жалобно скрипнувший под ее тяжестью. – Я сказала все, как есть… Мадам похитили… Бедняжка, она вышла вчера вечером сразу после ужина… «Пойду прогуляюсь немного, Мария», – сказала она мне… А потом, вижу, возвращается примерно в половине одиннадцатого с каким-то господином… И такая бледная, просто как мертвец…

– А господин, как он выглядел?

– Этого я не могу вам сказать… О, сами понимаете, не потому, что не глядела на него… Он был высокий, это точно, в шляпе и в очках… И еще шарф… Но вот сказать, какой он, красивый или безобразный, я бы не смогла… Он почти все время поворачивался ко мне спиной, я так думаю, пожалуй, что и нарочно… Ну а я все стояла и смотрела, тут мадам и говорит: «Оставьте нас, Мария…» Она была так расстроена, сама не своя, я даже спросила, не надо ли ей чего… «Ничего не надо, – сказала она мне, – оставьте нас…» Тут я пошла к себе на кухню, а дверь-то, само собой, оставила открытой… И все время слышала, как они спорили, у мужчины голос суровый, жесткий, а бедная мадам вроде как жаловалась или даже умоляла… У меня сердце все переворачивалось, только не могла же я оставаться там всю ночь… Я пошла спать, но, само собой, не могла сомкнуть глаз… Нечасто мадам принимает мужчин, а ведь такая красивая, и первое-то время я очень удивлялась… А этого я ни разу не видела, он мне показался противным типом… Мужчина, который прячет лицо, дарованное ему самим Господом Богом, чего уж тут хорошего… И вот, пока я там изводилась, места себе не находила, слышу, дверь закрывается, а потом – голоса на лестнице, и снова дверь хлопает… «Входная, на улицу», – подумала я… Тут я встаю, открываю окно и высовываюсь… И что же я вижу?.. Мадам и этот мужчина переходят улицу… Он ее за руку держит, как будто тащит… Потом, вижу, в такси садятся… Я уж не знала, что и подумать… Мадам ушла посреди ночи, можно сказать, с неизвестным… Всю ночь я не могла заснуть, так-то вот…

Месье Венс изо всех сил сдерживал себя, остерегаясь прервать рассказ доброй женщины. Он по опыту знал, что прибывать таких людей не распространяться попусту и говорить короче – только время терять.

– Сегодня утром я, как обычно, поднимаюсь в комнату мадам с завтраком… Стучу: никакого ответа… Снова стучу: опять никакого ответа… Делать нечего, я вошла… Мадам в комнате не было, и кровать была не разобрана… Вы, конечно, понимаете, мне совсем не понравилось, что она, как бы вам сказать, ну, в общем, не ночевала дома: мадам такая хорошая, порядочная… Ничего, думаю, придет и наверняка все объяснит мне…

– А она так и не пришла?

– Нет, месье!.. Вот я и решила, что ее похитили!.. Она такая красивая, а люди такие злые!.. Я пришла к вам, потому что мадам часто говорила о вас… И я подумала…

В этот момент зазвонил телефон.

– Одну минуточку, мадам, – сказал месье Венс и снял трубку.

Он слушал, что ему говорили, и лицо его постепенно прояснялось.

– Прекрасно, Вальтер. Не отставайте от него ни на шаг. Держите связь с месье Воглером… Что?.. Арестовать его?.. Нет, нет… Ни в коем случае, слышите?.. Следите за ним, но не трогайте… До свидания.

Повесив трубку, он повернулся к посетительнице.

– В котором часу ваша хозяйка ушла вчера из дому?

– Должно быть, около полуночи.

– Вы говорите, она села в машину? А поблизости есть стоянка такси?

– О, совсем рядом, на площади…

– Вы проводите меня… Воробейчик схватил шляпу и трость.

В этот момент в дверь снова постучали, в кабинет вошел дежурный и молча протянул инспектору голубой листок.

Тот торопливо развернул его, и горячая волна залила его щеки румянцем: значит, такая вещь была возможна!

Минуту спустя он покинул кабинет вместе с горничной Асунсьон, не перестававшей жалобно причитать.

На письменном столе, посреди бювара, остался лежать голубой листок, выскользнувший из рук Воробейчика.

Вот что там можно было прочитать:

МАТРОС ОТВЕЧАЮЩИЙ ПРИМЕТАМ СУДНО НЕ ВЕРНУЛСЯ ТЧК ИМЯ РАФАЭЛЬ ЭРМАНС ТЧК БЕЛЬГИЕЦ ТЧК СОМНИТЕЛЬНОЕ ПРОШЛОЕ ТЧК КАПИТАН ЛЕСЛИ

ГЛАВА XXIII ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ШЕСТЕРКИ

Мужчина шел быстро, втянув голову в плечи. Он поднял воротник не слишком теплого демисезонного пальто и инстинктивно выбирал наименее людные улицы; Время от времени он оборачивался и бросал вокруг подозрительные взгляды. Видимо, опасался слежки.

За ним и правда следили.

Такси, медленно катившее вдоль тротуара, приноравливало свой ход к ритму шагов мужчины, а пассажир в машине сидел, уткнувшись носом в стекло дверцы.

– Вот черт! – прошептал вдруг пассажир. – Да он идет к Сантеру!..

И он не ошибся.

Жан Перлонжур, сбежав накануне от месье Венса, провел ночь в сомнительной гостинице, потом долго блуждал, как потерянный, и наконец решил укрыться в квартире Сантера. Из утренних газет он узнал о том, что его друга убили, и не строил особых иллюзий на свой собственный счет. Если он ускользнет от убийцы, его все равно арестуют, и он не сможет доказать свою невиновность. Так что не лучше ли самому отыскать убийцу, пойти ему навстречу…

Проникнув в дом через черный ход, Перлонжур добрался вскоре до третьего этажа. Так, стало быть, здесь, на этом самом месте, Сантер вчера… Горло его сжалось, и на мгновение он почувствовал себя самым несчастным человеком, ведь у него убили всех его друзей.

Затем он подошел к двери квартиры и обнаружил, что она опечатана. Ну и что, в его-то положении… Сорвав печати, он вставил в замочную скважину ключ, который Сантер дал ему после его возвращения, пригласив пожить у него. В ту пору Перлонжуру и в голову не могло прийти, что ему, хоть и с опозданием, придется воспользоваться этим приглашением да еще при таких обстоятельствах…

Он вошел в гостиную, закрыл за собой дверь и чуть приоткрыл ставни. Затем в полном изнеможении упал в кресло.

Накануне он был, конечно, не прав, поддавшись порыву и скрывшись. И теперь не было такого человека, который не считал бы его убийцей. А если бы он, напротив, позволил взять себя под стражу, испытание его продлилось бы всего несколько часов, и к настоящему времени решительно все убедились бы в его невиновности.

Увы! Он не сумел устоять, испугавшись тюрьмы. «Когда Асунсьон узнает…» – подумал он, и этого оказалось достаточно, чтобы он решился не расставаться со свободой. К тому же… К тому же было тут и другое… Ему хотелось самому отыскать убийцу, помериться с ним силами, отомстить за своих лучших друзей. Но он не подумал о том, что у него практически нет никаких средств для осуществления этого плана; он просто-напросто сказал себе, что, если его возьмут под стражу, ему придется расстаться со своей мечтой, предоставить другим заботу наказать виновного и… защитить Асунсьон. Ибо он знал – молодая женщина поведала ему о своем замужестве – жизнь Асунсьон тоже в опасности.

Но как заставить полицейских поверить своим чувствам? В его бегстве они не увидят да и не могут увидеть ничего другого, кроме признания своей виновности.

Быть может, уже сейчас известно, где он находится? И может, сегодня же вечером его арестуют? Он совершил непростительную ошибку, когда кружил возле дома Асунсьон. За домом наверняка установлена слежка, и вполне возможно, что какой-то инспектор увидел его и пошел за ним. По дороге сюда он много раз оборачивался и не заметил ни одного подозрительного человека, но это еще не причина…

Мало-помалу густой сумрак проник в гостиную. Молодой человек подошел к окну и взглянул па небо. Темные тучи и сильный ветер предвещали близкую грозу.

Перлонжур сел в кресло, и где-то в самой глубине его существа родилось неодолимое желание, которое он выразил вслух такими словами:

– Пускай убийца узнает, что я здесь… Пускай он решит сразить меня сегодня, как вчера он сразил Сантера!..

В этот самый момент большой серый конверт выскользнул из-под двери, и он понял, что желание его исполнилось.

Он вскочил, подбежал к двери и открыл ее. По лестнице убегал мальчишка. Перлонжур поймал его.

– Это ты, шалопай, сунул мне под дверь письмо?

– Да, месье! – захныкал мальчик. – Вы не сделаете мне ничего плохого?

– Скажи мне, кто тебя послал…

– Какой-то господин, я его не знаю… Он позвал меня, когда я проходил мимо террасы кафе напротив, и сказал: «Вот тебе сто су. А это сунь под дверь квартиры третьего этажа вот этого дома…» Больше я ничего не знаю, месье, клянусь вам!

– Пошли со мной, – сказал Перлонжур.

Не отпуская мальчишку, Перлонжур вернулся в квартиру, подошел к окну и, показав на террасу кафе, где сидели всего два клиента, спросил:

– Кто из них твой господин?

– Никто, – ответил парнишка. – Он уже собирался уходить, когда подозвал меня.

– Как он выглядел?

– Высокий, в черной шляпе и в очках. Лица его было почти не видно…

– Хорошо, – сказал Перлонжур. – Держи, это тебе… А теперь ступай.

Мальчишка не заставил просить себя дважды и только чудом не сломал себе шею на лестнице.

Перлонжур снова запер дверь и вскрыл конверт. Как он и ожидал, в нем находилось роковое предупреждение:



Ставни яростно стучали о стену, и Перлонжур, обернувшись, подумал: «Великий Боже! Да это настоящая буря!»

Он запер ставни, затем открыл маленький шкафчик с ликерами и приготовил себе коктейль.

Как и Сантер накануне, он был спокоен, уверен в себе. Как Сантер, он был преисполнен решимости убить или быть убитым.

Только у него-то не было оружия.

ГЛАВА XXIV КОНЕЦ КОШМАРУ

– Подождите здесь, – сказал месье Венс безутешной горничной Асунсьон.

Он выскочил из автомобиля еще до того, как тот остановился, и направился к группе таксистов, что-то горячо обсуждавших возле своих машин.

Увидев его, мужчины разом смолкли, подозрительно поглядывая на него. Инспектор, не задумываясь, вытащил свое официальное удостоверение.

– Не отвозил ли кто из вас минувшей ночью мужчину и женщину; мужчина высокий, в черной фетровой шляпе, с шарфом и в очках, женщина среднего роста, очень красивая.

Таксисты о чем-то пошептались, подталкивая друг друга локтями. Затем один из них вышел вперед и сказал весьма нелюбезным топом:

– Ну, я.

– Нельзя ли узнать, куда вы их отвезли?

Шофер как будто бы заколебался, потом все-таки ответил:

– Они остановили меня на улице Амеркёр.

– Почему вы говорите: «Они остановили меня»?

– Да потому, что они там вышли!

– А может, потому, что им нужна была не улица Амеркёр, а что-то другое?

Водитель с удивлением уставился на инспектора.

– Какой адрес они вам дали? – настаивал месье Венс.

– Мужчина сказал мне: «Остановитесь в конце улицы Амеркёр».

– Дальше они пошли пешком?

– Вполне возможно.

– Предупреждаю! – сказал месье Венс. – Мужчина этот – убийца, и не просто убийца – на его совести пять человек. Он мог убить и молодую женщину, которая была с ним… Мне нужны точные сведения. Это вопрос жизни и смерти, к тому же за оказание помощи вы получите награду… Я полагаю, вас заинтриговал вид ваших пассажиров и, высадив их там, где они попросили, вы все-таки последовали за ними… Так ведь?

– Воистину так! – согласился шофер. – Скажите, а этот мужчина… не он ли убил пятерых друзей? Я как раз говорил приятелям…

– Это он! – поспешно прервал его месье Венс. – Вы не видели, куда он вошел? Нельзя терять пи минуты.

– Ну, конечно, я следил за ними! Я не знаю названия улицы, где находится дом, куда они вошли, но мог бы найти ее… Это узенькая улочка, возможно, тупик, а дом – третий слева…

– Проводите меня туда…

Пока шофер садился за руль своей машины, Воробейчик вернулся к автомобилю, на котором приехал, и объяснил в двух словах горничной Асунсьон, что они едут на поиски ее хозяйки.

– Я сяду в такси, – сказал он своему водителю. – А вы поедете за мной…

Минуту спустя обе машины торопливо двинулись в путь одна за другой.

Вопреки тому, что он сказал шоферу, надеясь тронуть его, инспектор не думал, что Асунсьон грозит смертельная опасность. Что-то непредвиденное могло случиться ночью, наверняка произошла какая-то неожиданность, но теперь, когда, получив ответ капитана Лесли, он кое-что узнал относительно убийцы, месье Венс уже не опасался за жизнь молодой женщины. Его больше тревожила судьба Перлонжура.

Вид третьего дома слева на узенькой улочке, которую нашел-таки шофер, был малопривлекателен.

Наказав горничной оставаться в машине, инспектор вошел в сумрачный вестибюль, где стоял отвратительный запах горелого сала.

Из маленькой, низенькой дверцы выскочила какая-то мегера.

– В чем дело? – злобно спросила она. – Чего вам надо? С дерзким видом разглядывала она троих мужчин, стоявших перед ней.

– Это вполне приличный дом и…

– Хватит болтать, – сказал месье Венс. – Этот приличный дом служит убежищем убийце.

– Что вы такое говорите? – завопила старуха. – И не стыдно вам…

– Я же сказал вам: хватит болтать, а не то упрячу за решетку, ясно? Мужчина и женщина вошли сюда минувшей ночью. Мужчина – высокий, в очках, вчера на нем был шарф и черная фетровая шляпа… Где его комната?

– Если вы имеете в виду месье Раймона, то он проживает на третьем этаже, комната 21.

– Месье Раймон похож на описанного мной человека?

– Да.

– Как давно он здесь поселился?

– Не могу вам точно сказать… Думаю, недели три.

– Этой ночью он вернулся с дамой?

– Ну, знаете, мой господин!.. Я не слежу за своими жильцами…

– Он вернулся этой ночью с дамой?

– Ну… Мне кажется, да.

– Вы видели, как кто-нибудь из них выходил?

– Я видела, как вышел мужчина.

– Когда?

– Сразу после полудня.

– Он не возвращался?

– Нет.

– Пошли! – сказал месье Венс.

Дверь комнаты № 21 была заперта на ключ. Инспектор постучал, причем не один раз, но ответа так и не добился. Тогда он приналег на нее хорошенько и выбил плечом. Дверь с грохотом упала внутрь комнаты.

Там стояла кромешная тьма. Месье Венс достал из кармана фонарик и направил его луч на окно. Ставни были закрыты, а занавески из облезлого плюша задернуты.

Месье Венс скользил фонариком то вправо, то влево и вдруг вскрикнул от неожиданности. В углу комнаты он заметил распростертую человеческую фигуру, прикрытую испачканным кровью покрывалом.

Вручив фонарик одному из своих спутников, он бросился туда и, приподняв покрывало, обнаружил лежавшую на спине Асунсьон. Она была крепко связана простыней, разрезанной на узкие полоски, глубоко в рот был засунут кляп. Асунсьон была без сознания:

Через минуту инспектор освободил ее и с помощью своих спутников отнес на лестничную площадку. Одного из них он послал за успокаивающим лекарством, а заодно велел пригласить горничную испанки.

Понадобилось немало усилий, чтобы привести Асунсьон в чувство. Наконец она открыла глаза, медленно провела рукой по лбу, поглядела на склонившегося над ней инспектора, на горничную, сочувственно качавшую головой, на двух шоферов.

Тут память внезапно вернулась к ней.

– Madre! – воскликнула она. – Жан!.. Она лихорадочно схватила руки месье Венса.

– Спасите его! Прошу вас, спасите!.. Он пошел убивать его!..

– Он так и сказал вам?

– Да-да… Который… Который теперь час?

– Около шести.

– Вот уже четыре часа, как он ушел отсюда… О, Боже! Вы не дадите совершить ему это последнее преступление!..

По глазам месье Венса она поняла, что он все уже знает.

– Найдите телефон, – приказал детектив одному из шоферов. – Позвоните во Дворец правосудия… месье Воглеру, судебному следователю… Спросите его от моего имени, есть ли известия от Вальтера, инспектора Вальтера… Знает ли он, где находится месье Перлонжур… Скорее, не теряйте ни секунды!

Затем, вернувшись к Асунсьон, спросил:

– Где вы его встретили, как он затащил вас сюда?

– Вчера вечером я хотела поговорить с месье Сантером… Да, я должна была дать ему ответ… Но когда я вошла в вестибюль, мне встретился мужчина, мужчина, которого я узнала… Я уже готова была закричать от удивления, но он схватил меня за руку и потащил, приказав молчать… Я сразу все поняла, месье Венс, но он грозил, если я заговорю, убить Жана… Он проводил меня домой и осмелился посвятить меня в свои планы… Я должна была стать его соучастницей!.. Я хотела прогнать его, но он был сильнее меня… Он вынудил меня пойти с ним, снова угрожая, если я сейчас же не подчинюсь ему, погубить еще одного человека… Он уверял, что знает, где найти Жана… Что я могла против него? Я пошла с ним. Он привел меня сюда. Весь остаток ночи он терроризировал меня, пытаясь сломить мою волю… Я сопротивлялась, как могла… Наконец он сказал мне, что идет убивать Жана, а меня связал по рукам и ногам, так что я не могла шевельнуться, да вы сами видели…

Рыдания душили молодую женщину.

– Месье Венс! Месье Венс!.. Вы ведь спасете его, не правда ли?..

Инспектор встал.

– Обещаю вам, по крайней мере, попытаться… Поручаю вас заботам горничной… Нет-нет, оставайтесь здесь… Вы ничем не в силах мне помочь…

В этот момент появился шофер месье Венса, которого он посылал звонить.

– Инспектор Вальтер сообщил судебному следователю, что месье Перлонжур находится сейчас в квартире месье Сантера.

Воробейчик бросился к выходу.

«Великий Боже, – думал он, – сделай так, чтобы я успел вовремя!»

Когда он вышел па улицу, гроза бушевала вовсю.

* * *
Допив коктейль, Перлонжур подошел к окну. Дождь заливал стекла. Жалобный вой ветра с каждой минутой становился все пронзительней.

Молодой человек улыбнулся: теперь, дожидаясь появления убийцы, он понял, что привело его в квартиру Сантера: то было неосознанное желание встретиться с чудовищем.

Он прислушался: ему вдруг почудились шаги на лестнице.

На цыпочках пошел он к двери, однако ему оставалось сделать еще шагов пять-шесть, когда она внезапно распахнулась.

– Не беспокойтесь, – послышался голос. – Это я, Венс.

Инспектор закрыл дверь и подошел к Перлонжуру. С него ручьями текла вода.

– Простите, что я несправедливо подозревал вас! – сказал он, протягивая молодому человеку руку. – Теперь я знаю, кто убийца… Будем ждать его вместе…

Множество противоречивых чувств одолевало Перлонжура.

– Бесполезно, – сказал он после некоторого молчания. – Он уже не придет…

В голосе его звучало горькое сожаление.

– Почему вы решили, что он не придет?

– Он, верно, видел, как вы вошли…

– Не думаю, потому что я выбрал путь, которым он гам воспользовался после убийства Нестора Грибба. Я вошел в соседний дом и пробрался по крышам… Поэтому я и вымок.

Перлонжур прислушался.

– Гроза, кажется, кончилась…

– Это она вас спасла. Теперь уж он скоро придет… У вас есть оружие?

– Нет.

– Тогда я встану у двери…

Мужчины смолкли. Глубокая тишина воцарялась после грозы.

Чтобы нарушить тревожное ожидание, Перлонжур спросил, хоть и опасался рассердить инспектора:

– А вы не хотите сказать мне, кто… кто… кто это?

– Не стоит. Вы все равно не поверите. Впрочем, вы сами его скоро увидите…

– Но откуда вы узнали?..

– Из ответа капитана «Аквитании»… А теперь молчите. «Аквитания»… При чем тут «Аквитания»?» – думал Перлонжур.

И вдруг в голове его зародилась безумная мысль: «И то правда, тела Намота так и не нашли, ведь до сих пор неизвестно в точности, как он погиб… А что, если он не погиб?.. Если это он?..»

Перлонжур тряхнул головой.

«Бред какой-то, с ума я, что ли, сошел…»

И в этот момент дрожь пробежала по его спине.

За дверью послышался шорох… Злодей был тут.

Перлонжур прислонился к спинке кресла. Колени у него подгибались от волнения, от страха. Никогда бы он не подумал, что чье-то близкое присутствие может вызывать такой ужас…

Во мраке он заметил, как рука инспектора осторожно поднялась и легла на ручку двери.

Повернувшись к нему, месье Венс шепнул едва слышно:

– Возьмите мой фонарик… Здесь, в левом кармане пиджака… Как только дверь откроется, направьте луч света прямо перед собой, на него…

И, помолчав, добавил:

– Вы готовы?

– Да.

Инспектор рванул дверь к себе, луч карманного фонарика выхватил из тьмы лицо.

– Ни с места… буду стрелять!

Но в ответ раздался громкий хохот, и лицо, на мгновение появившееся в луче света, снова погрузилось во мрак. Почти тотчас на лестнице раздались торопливые шаги.

Месье Венс тут же выскочил на площадку и повернул выключатель. Свесившись через перила, он поднял браунинг и всадил пулю в спину спускавшегося человека, тот упал…

Инспектор повернулся к Перлонжуру, лицо которого выражало неописуемый ужас: он узнал того, другого.

– RIP![9] – молвил месье Венс. – Надеюсь, на этот раз он в самом деле мертв!..

ГЛАВА XXV СЛОВО МЕСЬЕ ВЕНСУ

Воробейчик был доволен: это чувствовалось по безупречной складке ею брюк.

– Вообще-то мне сразу показалось подозрительным исчезновение покрывала, к тому же вся эта фантастика с похищением… Но, разумеется, тогда еще я был далек от мысли заподозрить Жернико.

Он палил себе в стакан с виски воды из сифона, закурил сигарету и продолжал:

– До сих пор не могу понять, как это меня раньше не насторожило такое несусветное нагромождение всего и это картинное представление… Ну а потом нашли тело – во всяком случае, то, что мы сочли его телом, – и я не сразу догадался тщательно исследовать обе татуировки…

– Но все-таки они заставили вас телеграфировать капитану Лесли?

– Да. Я попросил его проверить, не было ли среди его экипажа во время последнего плавания матроса, грудь которого украшали татуировки наподобие тех, что обнаружили на груди Жернико. Вы помните, он ответил мне, что моряк, приметы которого были схожи с переданными мной, на судно не вернулся; звали его Рафаэль Эрманс, и прошлое его было весьма сомнительно… Тогда-то я и уверовал в свою правоту.



– Но как вам пришла мысль, что тело, выловленное в канале, могло оказаться не телом Жернико?

– Из-за обычной фразы, сказанной самим Жернико в день возвращения и переданной мне затем нашим другом Сантером… А фраза такая: «Был на борту „Аквитании“ один матрос, слывший мастером в искусстве татуировки, к нему-то я и обратился». Следовательно, татуировки должны были быть недавними, по крайней мере, одна из них… А специалист, которому я поручил исследовать татуировки на выловленном трупе, заявил, что они сделаны лет шесть-семь назад. Зато рана на запястье, та самая рана, которой не было у Жернико, когда он вернулся, оказалась совсем свежей. Я велел сделать анализ крови утопленника. Кровь группы «О», пациент здоров. Как ни странно, но именно эта деталь, которая должна была бы окончательно убедить меня, что передо мной – труп Жернико, напротив, насторожила меня. В самом деле, откуда эта свежая и неглубокая рана? Ей нельзя было найти объяснения, если Жернико покинул дом Сантера мертвым. Нельзя было объяснить ее и в том случае, если он покинул его умирающим. Можно было предположить, что ее нанес ему похититель. Но зачем?.. Она походила на быстро зарубцевавшийся надрез, который человек сделал, решив, например, перерезать себе вены или, что ближе к истине, добыть какое-то количество собственной крови. Я не понимал также, зачем понадобилось убийце Жернико выставлять себя на всеобщее обозрение, демонстрируя темные очки и рыжую бороду. А эти свистки, которые слышали Сантер и вы, мадам, чертовски напоминавшие какие-то сигналы? Ну и, наконец, почти полная невозможность похитить умирающего, унести его на плечах… Вспомните, ведь лифт в ют день не работал.

Осушив свой стакан, месье Венс продолжал:

– И зачем эта татуировка: Фрида на всю жизнь? Такой человек, как Жернико, не станет клясться в вечной любви никаким Фридам, в особенности если он женат па женщине, которую любит и встреча с которой в конечном счете погубит его. С другой стороны, спрятанные сокровища – это чересчур уж старый трюк, вот я и пытался найти иное объяснение татуировкам, тем более что судебно-медицинский эксперт вовсе не был убежден, что голова выловленного трупа была изуродована винтом буксира… Это мог сделать убийца перед тем, как бросить труп в воду. На основании этих и кое-каких других данных я стал рассматривать дело в ином свете и даже могу дать вам сегодня все возможные разъяснения относительно поведения убийцы в тот или иной момент…

Прежде чем продолжить, инспектор закурил новую сигарету.

– Кто из всех вас имел возможность убить Намота?

Жернико, так как он находился на корабле вместе с ним. Думается, смертоносный замысел родился у него еще в тот день, когда он встретил вас, мадам, на Бермудских островах. Уже тогда он решил изобразить из себя мертвеца и использовать вас, чтобы добиться своей цели… О, мне кажется, он любил вас, если, конечно, такое существо вообще способно любить! Да, если вдуматься хорошенько, он наверняка вас любил – его поведение в последний день яснее ясного доказывает это, – но поначалу он видел в вас только средство, при помощи которого хотел осуществить свои замыслы, присвоить состояние своих друзей… Он рассчитывал – вы сами мне об этом сказали, – что вы станете наследницей, будучи его вдовой и обладая такими же точно правами, как жертвы, чьим богатством он хотел завладеть. Через какое-то время он тем или иным способом выманил бы вас за границу. И уж тогда держал бы вас в своих когтях, и вас, и миллионы, принадлежавшие его друзьям… Но судьба распорядилась иначе, вы встретились с ним после того, как он убил Сантера, он потерял голову и решил идти ва-банк…

– Мне хотелось бы услышать, что вы думаете о его возвращении, – сказал Перлонжур.

– Сейчас дойдем и до этого. Итак, стало быть, на борту «Аквитании» находился матрос, набивший руку в искусстве татуировки и сам носивший на груди украшения, которые показывал вам Жернико. Жернико завел дружбу с Эрмансом, наверняка пообещав ему часть богатства, которым рассчитывал завладеть, и без особого труда сделал его своим сообщником. Он до мельчайших подробностей продумал свой план, уже тогда решив убить и сообщника, чтобы заставить таким образом поверить в собственную смерть. Поэтому он сделал себе такую же точно татуировку, как у Эрманса, и явился к Сантеру, не сомневаясь в своем успехе. В тот вечер он собирался привести в исполнение задуманное, это была серьезная партия. Он предусмотрел все ходы, нужные эффекты. Все меры – вплоть до выключения телефона Сантера – были приняты. Эрманс поселился в одном из номеров гостиницы «У двух церквей» и там, укрывшись от посторонних глаз, надел очки с темными стеклами и приспособил накладную бороду, чтобы полностью соответствовать приметам, о которых Жернико поведал Сантеру. Эрманс должен был дожидаться, пока его сообщник сам откроет окно напротив и встанет в его проеме. Затем он должен был выстрелить в него, позаботившись сначала, чтобы его увидели. Стрелять он, конечно, должен был холостыми патронами, а затем ему следовало скрыться… Что же касается Жернико, то ему надлежало заронить страх в душу Сантера, подготовив в каком-то смысле к собственной гибели… Но тут возникло непредвиденное обстоятельство – разразилась гроза.

Месье Венс умолк, и Асунсьон, наклонившись к нему, спросила:

– Немного виски?

– Спасибо, с удовольствием! Ах, сколько хлопот доставила мне эта гроза! Я не понимал. Не мог понять по той простой причине, что, несмотря на всю свою ложь, Жернико был искренен, когда утверждал, что больше всего на свете боится грозы… У этого демона зла была слабость: молнии, раскаты грома лишали его сил… Так вот, Жернико рухнул в кресло, не имея возможности привести в исполнение свой план, пока не кончится гроза. Тогда его сообщник, потеряв терпение, свистит, как было условлено, чтобы привлечь его внимание. Жернико, пытаясь преодолеть слабость, выкладывает свою историю, показывает татуировки, благодаря которым надеется оправдать свое похищение… Между тем Эрманс свистит во второй раз, и, так как гроза наконец стихает, Жернико идет к окну, распахивает его и встает на самом виду. Эрманс стреляет. Жернико падает, прижав руки к груди. Причем в одной руке он держит пузырь, наполненный кровью, принадлежащей Эрмансу, который, поддавшись на какую-то хитрую уловку, согласился дать ее ему незадолго до этого, порезав себе запястье. Жернико сжимает пузырь, он лопается. Льется кровь. Разве могли вы тогда заподозрить хоть что-нибудь? Он просит отнести его на кровать, но не хочет отнимать рук от раны… по той простой причине, что никакой раны нет. Затем с поразительной ловкостью – при вашем невольном пособничестве, мадам, – он удаляет своего друга Сантера. Получив от вас ответ на свой вопрос и удостоверившись, что вы с ним остались одни, он требует спиртного. Почему именно спиртного? Да потому, что вам пришлось бы пойти в таком случае в гостиную и на минутку отлучиться из спальни. Как только вы поворачиваетесь к нему спиной, он соскакивает с постели и прячется за дверью, ведущей из спальни в гостиную. Когда же вы возвращаетесь в спальню, он набрасывается на вас сзади, и вот вы уже не можете пошевелиться. И наконец, последняя предосторожность: он уносит покрывало, чтобы подумали, будто похититель завернул в него тело… Итак, дело сделано. В ту же ночь или на другой день доходит очередь и до его сообщника Эрманса. Он убивает его выстрелом в грудь и уродует до неузнаваемости лицо, а потом бросает труп в канал. Теперь он спокоен: кто может додуматься, что он жив? И он продолжает свое страшное дело. Убивает Грибба, – каким образом, я уже объяснял вам в самый день убийства. Стараясь обезопасить себя, он переусердствовал и совершил ошибку, проникнув к Сантеру и сунув в багаж Намота так называемое обвинение против некоего Джона Смита. Он не сам писал это письмо – потом у меня был случай сравнить его почерк, – наверняка поручив написать его какому-нибудь мастеру по фальшивкам, и это, безусловно, пошло бы ему на пользу, если бы я уже не осмотрел вещи Намота в ночь после убийства Жернико. Когда Тиньоль приземлился на аэродроме Э…, убийца поспешил туда и стал подстерегать его, как подстерегал после возвращения Грибба. Ждал удобного случая. И случай этот не замедлил представиться, когда авиатор сбежал с летного поля. Оказавшись раньше его у запасного выхода, Жернико заманивает его в машину, едет в сторону деревни С…, изображает поломку, чтобы заставить Тиньоля выйти из автомобиля, убивает его двумя выстрелами и бросает тело в канаву. Уверенный в своей безнаказанности, он проявляет неслыханную дерзость. Верх рисовки преступного маньяка: он предупреждает Сантера, что настал его черед. А Сантер, вместо того чтобы позвать меня, решает один на один бороться с убийцей, и вполне возможно, что ему в конечном счете удалось бы одержать верх, если бы не лицо убийцы. Увидев его, он был так поражен, что не сумел выстрелить первым… Затем Жернико убегает и тут как раз встречает нас, мадам. Он теряет голову…

Месье Венс улыбнулся одними глазами.

– Мне кажется, месье Перлонжур первым готов подтвердить, что тут действительно можно по меньшей мере потерять голову. Эта неожиданная встреча разрушила план убийцы. Он решает принять срочные меры, тащит вас в свое гнусное жилище и связывает по рукам и ногам. Что делать? Он догадывается, что полиция не замедлит воспользоваться ошибкой, которую он допустил, сев в такси, стоявшее рядом с вашим домом. Он мог бы бежать, бежать немедленно и все равно остался бы в выигрыше… хотя бы частично, так как состояние, которого он добивался, поделили бы на четыре части, а не на девять, и у него оставалась бы надежда выманить вас когда-нибудь за границу. Но тут вступает в силу психологический фактор. Жернико знает, что вы его больше не любите, мало того, ненавидите и что его друг Перлонжур заменил его в вашем сердце. К его ненависти примешивается дикая ревность. Он хочет «заполучить шкуру» своего бывшего друга, как «заполучил шкуру» всех остальных. Перлонжур, со своей стороны, тоже ищет убийцу. Как магнит притягивает железо, так вы притягивали друг друга. Однако успех этого дела – если можно так выразиться – зависел от быстроты, с какой оно велось…

Воробейчик погасил сигарету.

– Месье Перлонжур, он держал вас в своих руках. Безоружный, что вы могли против него? Ничего, не так ли? И тут случилось своего рода чудо… Разразилась гроза… Преступник на какое-то время выбыл из игры, что позволило мне добраться до квартиры Сантера и прийти к вам на помощь…

Наступило молчание.

– Подумать только, мадам, – смиренно заговорил детектив, – я дошел до того, что подозревал вас! В самом деле, я видел интерес, который вы могли извлечь, будучи женой Жернико, не думая о том, какой интерес представляло для него быть вашим мужем… Пропащая душа, вот что он такое… Подумайте о его дьявольской смелости! Он говорил Сантеру: «Ты приговорен, ты тоже осужден», зная, что тот погибнет от его руки… Я никак не мог решиться представить себе это… Такая гнусность!.. Видно, мне в самом деле многое еще предстоит узнать о жизни и о тех, для кого отнимать ее у ближних становится ремеслом! Он встал.

– Извините, я должен покинуть вас… Уже поздно, очень поздно… Желаю вам безоблачного счастья.

Стееман Станислас-Андре Ночь с 12-го на 13-е

Пролог

Флориана пятилась, пока не почувствовала, что уперлась спиной в раму распахнутого окна. За ней, совсем близко, медленно проступал из тумана, окутавшего с утра город шербургский рейд.

— Еще одно слово — и я выброшусь из окна! — проговорила она.

Нервы Джики — вернее, человека, которого Флориана наградила прозвищем «Джики», — были на пределе, раздражение переливалось через край.

— Да я мог бы взять тебя силой! — прохрипел он.

Флориана побледнела, а в глазах ее сверкнула сталь.

— Попробуй!.. Потом я все равно выброшусь на улицу! Да еще заберусь для этого повыше!..

Джики резким движением выключил радио.

— Да послушай меня, в конце-то концов! Мы с Кристиной — просто друзья детства… Вспомни: я же тебе рассказывал о ней! Ну? Курносый нос, веснушки… У нее не осталось ни гроша, и негде было переночевать… Она говорила, что готова пустить себе пулю в лоб, устроить самосожжение…

— И ты ей поверил!

— Но я же верю тебе, когда ты грозишься выброситься из окна!.. Если б ты ее видела! Тощенькая, бледная, растрепанная… Любой человек на моем месте сделал бы то же самое!

— Ну уж, конечно! Любой! Между прочим, я любила тебя только за то, что ты не «любой», считала не таким, как другие! Я и согласилась-то стать твоей пленницей только потому, что ты и сам был у меня под арестом!

Между Флорианой и Джики находился круглый столик, а на этом столике — четыре предмета: хрустальная пепельница, фотография Флорианы в узком черном бархатном платье, Флорианы, к тридцати годам вступившей в лучшую пору своей женственности, ваза с красными гвоздиками и газета с крупным заголовком на первой полосе: «Новое продвижение немецких войск».

Джики затушил в пепельнице сигарету, которой дымил до тех пор. На безымянном пальце его блеснуло странное кольцо в виде змеи.

— Дорогая! — сказал он умоляюще. — Я терпеть не могу таких разговоров, но ведь моя эскадрилья сегодня вечером поднимется в воздух… Меня могут сбить… убить… И если Господь не защитит меня, это наверняка произойдет… А теперь представь себе: жизнь без меня… Ты обо мне не пожалеешь?

— Нет, — ответила Флориана. — Я уже жалею… — И быстро добавила: — Не приближайся!

— Но я же сказал, что…

— Что бы ты ни сказал, — это бесполезно.

— А если я поклянусь, что…

— Ни к чему. Ты уже все испортил.

— Почему? Ничего же не было. Ничего не случилось!

— Для меня — случилось!

— Ах, так? Ну и прекрасно! — мрачно отозвался Джики. Он направился к двери, открыл ее, и проглянувшее сквозь пелену тумана солнце сверкнуло золотом на пуговицах его новенького мундира.

— Берегись!.. Если я сейчас переступлю порог… Если ты позволишь мне выйти за дверь, я уйду навсегда и больше не вернусь!

— И уходи, — откликнулась Флориана. — Можешь не возвращаться.

— Психопатка! — бросил на прощание Джики.

Флориана слушала его удаляющиеся шаги, судорожно вцепившись в деревяшку оконной рамы. Потом отошла от окна, села на диван со скрипучими пружинами. Пружины и сейчас жалобно завыли, но она этого даже не заметила.

В комнату вошла женщина — толстуха-китаянка в простом черном платье. Это была Ти-Мин, кормилица Флорианы.

— Фло'иана, у тебя го'е?

Флориана только кивнула, ответить не хватало сил.

— Он б'осил тебя? — настаивала Ти-Мин.

— Нет, я сама его прогнала.

— Ти-Мин не понимай. Ты его больше не любить?

— Наоборот, — вздохнула Флориана. — Никогда еще я не любила его так, как сейчас.

И в то же мгновение отчаянный вой сирены заполнил комнату.

— Послушай! — простонала Флориана. — Они вернулись! Они опять здесь! — Смертельно побледнев, она поднялась, сжала голову руками. И произнесла тихо: — Уж лучше бы я умерла…

Теперь уже, одна за другой, взревели все городские сирены — точно так же собака, воющая над покойником, будит и заставляет голосить другую собаку.

Ти-Мин, которая была католичкой, перекрестилась и прошептала:

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа… Аминь…

Глава первая

Флориана пятилась, пока не почувствовала, что уперлась спиной в раму распахнутого окна. За ней переливался под лучами предвечернего солнца шанхайский рейд.

Она сказала:

— Еще один шаг — и я выброшусь из окна!

Герберт Абоди — человек, подаривший Флориане свою фамилию, — оставался безучастным.

— Подумайте о законах земного притяжения, — спокойно посоветовал он.

Флориана побагровела, а глаза ее стали изумрудно-зелеными.

— Ну и что — законы? Может, вы считаете, я не способна вот так со всем покончить?

Герберт Абоди мягким движением выключил радио.

— Выслушайте меня, по крайней мере! Эта девушка для меня — не больше, чем простая сотрудница… Припомните: я же рассказывал вам о ней — о ее преданности делу, о ее скромности, сдержанности… Нам пришлось задержаться в конторе допоздна. И я не мог отпустить ее домой голодной, когда сам был вынужден ужинать вне дома.

— Ага. И вы хотите, чтобы я вам поверила?

— Но я же верю вам, когда вы всякий раз после обеда куда-то уходите под предлогом того, что заказали ваш портрет!.. Впрочем, чего еще от вас ждать? С каждым днем вы все больше от меня отдаляетесь, все чаще избегаете меня… Ни один мужчина не согласился бы с таким положением вещей!

— Уж точно! Но я-то выходила за вас только потому, что считала человеком, способным принять любое положение вещей! И вам удастся завоевать меня снова только в том случае, если вы научитесь ждать…

Герберт Абоди затушил в пепельнице сигару, рука его чуть-чуть дрожала.

— My dear![10] — сказал он с упреком. — Я всегда старался дать вам больше, чем вы могли бы попросить. Я предупреждал все ваши желания, удовлетворял даже самые сумасшедшие капризы… Что еще я могу сделать для вас?

— Сдержать свои обещания, — ответила Флориана. И живо добавила: — Стойте на месте!

— Но мне кажется…

— Вы говорили, что откроете мне мир, что я буду бороздить океаны на всех ваших кораблях. И что? Ваши корабли что ни день уходят в море — и без меня! А я хочу уехать из Шанхая! Мне обрыдло жить в этом городе. Он мне до смерти надоел, я здесь задыхаюсь!

— В таком случае прежде всего порвите отношения с вашим другом Зецким!

— Нет! — отрезала Флориана. — Нет, нет и нет! Я не понимаю, в чем вы можете его упрекнуть…

— Зато я хорошо понимаю, — буркнул Герберт Абоди. Ему плохо удавалось справиться с нервным тиком, из-за которого угол левого глаза неудержимо тянулся к виску. — Я знаю совершенно точно, — до мелочей! — чем я ему обязан, чем мы ему обязаны! Но я спасу вас вопреки его воле. Даже вопреки вашей собственной, если понадобится. Царствование господина Зецкого не будет вечным. Больше того — конец этого царствования весьма и весьма близок…

Флориана внезапно разволновалась.

— Что вы хотите этим сказать? Сейчас же объясните! — выпалила она. — Петр для меня всего лишь добрый друг, может быть, единственный друг. И он талантливый художник!

— Возможно, — уже с порога отозвался Герберт. — Но лично мне не нравятся его картинки. — Он немного поколебался. — Вы ужинаете дома?

Флориана уставилась на свою стоящую на столе фотографию.

— А? Что? Да… Не знаю…

— Ну, тогда… До вечера, надеюсь? Может быть, я приведу с собой Стива…

Флориана слушала его удаляющиеся шаги, судорожно вцепившись в деревяшку оконной рамы. Такие сцены убивали ее. У нее не хватит сил сопротивляться.

Она взяла в руки фотографию, недоверчиво всмотрелась в сияющее личико, поставила рамку на место, перелистала один пестрый журнал, другой…

«Миссис Герберт Абоди — крестная мать Яхт-клуба…»

«Миссис Абоди только что удостоена Гран-при на последнем конкурсе самых элегантных автомобилей…»

«Миссис Г. Абоди, чьи драгоценности застрахованы на сумму более чем в сто тысяч долларов…»

«Миссис Герберт Абоди, которой все в Шанхае завидуют…»

«Неизменно прекрасная миссис Абоди…»

Неизменно прекрасная миссис Абоди…

Рокот мотора, донесшийся с улицы через открытое окно, сказал Флориане, что ее муж завел машину и отъехал от дома.

И тогда — в лихорадочной спешке, ведь необходимо было наверстать потерянное время, — Флориана подбежала к двери и распахнула ее настежь.

— Ти-Мин! Ти-Мин! — закричала она. — Скорее принеси пальто! Я ухожу!

Пробегая мимо зеркала в прихожей, она заглянула в него и увидела молодую женщину с блестящими от возбуждения глазами и горящими щеками. Ей-богу, эта женщина и впрямь заслуживала — во всяком случае, в это мгновение — титула «неизменно прекрасной миссис Абоди»…

Глава вторая

Зецкой был евразийцем, полукровкой, как говорили в Шанхае, метисом: русским по отцу, князю, само собой разумеется, и китайцем по матери, маленькой служаночке, няньке, которую княгиня Зецкая, чересчур уверенная в собственных чарах, имела неосторожность нанять в то время, когда приходила в себя после тяжелых родов.

Статный и красивый той особенной красотой, которую называют «сумрачной» и которая так нравится девяти женщинам из десяти и так не нравится одиннадцати из десяти мужчин, Зецкой вращался в любом обществе, бдительно следя за тем, чтобы были замечены и должным образом оценены его поистине кошачья грация и нарочитая небрежность поз, также позаимствованная у семейства кошачьих. Он не только был незаконнорожденным по происхождению, он был ублюдком по своей сущности, а главным образом, как утверждали многие, по полному отсутствию щепетильности, склонности к обману и мошенничеству и природной аморальности. Впрочем, что касается последнего, даже наиболее информированные из хулителей могли выдвинуть по отношению к нему лишь одну претензию: умение извлекать доходы из неизвестных источников. Наверное, он был все-таки более или менее приличным портретистом, и многие женщины, которые закрывали перед ним двери своих гостиных и отворачивались, встречая на улицах европейского квартала, чтобы не пришлось с ним здороваться, бегали к нему тайком на сеансы в надежде, что он напишет хороший портрет. Однако, несмотря на то, что попойки в кабачке под названием «Давай-ка пошалим», где он показывался ежевечерне или почти каждый день, должны были ему обходиться в немалые суммы, — никак не меньше тех, что приносили самые высокооплачиваемые картины, — разве не позволял себе художник роскоши отказываться от заказов? Разве не отклонял просьбы дам, стремящихся ему позировать, под ничего не значащими и даже весьма обидными для них предлогами, разве не перечислял недостатки внешности бедняжек с едва прикрытым насмешливой слащавостью бесстыдством?

Зецкой жил в самом центре бывшей французской колонии, в квартире на верхнем этаже, откуда открывался прекрасный вид на сады Ку-Ка-За.

Когда Флориана около пяти вошла в мастерскую, Зецкой в шелковом балахоне стоял у мольберта, а хрупкая китаянка Твен-Квин, которую он перекрестил в Лотос, склонилась в уголке над чашками, от которых исходил тонкий аромат отличного чая.

— Привет, Sweety![11] — не оборачиваясь, произнес Зецкой. — Что-то вы запоздали…

— Сама знаю, — сухо ответила Флориана.

Лотос, бросив чайники с чашками, засуетилась вокруг гостьи: помогла снять пальто, протянула ручное зеркальце.

— Спасибо, Лотос, — кивнула Флориана.

Лотос полуприсела в европейском книксене, ее личико цвета слоновой кости не выразило никаких чувств.

Зецкой, казалось, был по-прежнему целиком поглощен картиной, над которой работал.

— Знаете, что мне всего труднее дается, Sweety? — спросил он вроде бы без задней мысли. — Ваш рот. А я-то меньше всего беспокоился по этому поводу…

Флориана подошла к художнику и положила руку ему на плечо.

— Петр, я места себе не нахожу от тревоги. Моему мужу, кажется, все известно о наших отношениях.

— А разве мы не подозревали? — удивился Зецкой. Он разогнулся, поцеловал ладонь Флорианы, чуть задержав руку молодой женщины у своих губ. — Если не ошибаюсь, он уже пробовал намекать на это и прежде.

Флориана почти грубо выдернула руку.

— Какие там намеки, Петр! Только что между нами произошла безобразная, чудовищная сцена! Он знает, что мы постоянно встречаемся. Он… он дошел даже до того, что стал угрожать вам…

— Ах, как это меня огорчает, — начал Зецкой тоном человека, которому сообщили, что он унаследовал миллион. — Нет, на самом деле, я ужасно, ужасно огорчен. Я так высоко ценю вашего мужа…

— Но беда в том, Петр, что мой муж отнюдь не так высоко ценит вас! Скажите-ка мне… Не совершали ли вы — в обозримом прошлом — чего-то такого… ну, каких-то неподобающих поступков, хотя бы одного, который и теперь можно поставить вам в вину?

Зецкой пожал плечами.

— Я не убивал своей матери, если вы это имеете в виду. Лучшее тому доказательство — то, что она до сих пор жива. А что до князюшки, моего отца… Скорее он убил бы меня, чем наоборот. Чашечку чаю?

— Нет, спасибо.

Зецкой стоял перед ней — очень худой, очень высокий, казавшийся еще выше из-за длинной шелковой блузы, ниспадавшей с широких плеч прямыми складками.

— Разоблачайтесь! — бросил он.

Флориана огляделась вокруг.

— А куда подевалась ширма?

— У меня были долги.

— Я предпочла бы переодеться в другом месте.

— Как угодно… Лотос!

Китаянка едва успела присесть. Секунда — и она снова была на ногах.

— Вы получили… получили… — начала Флориана.

Зецкой покачал головой.

— Не раньше, чем завтра или послезавтра. «Лиззи Торнхилл» была досмотрена, — добавил он тихонько.

— Но, Петр!

— Знаю, знаю… — отозвался Зецкой. — Поторопитесь, световой день кончается.

Лотос невозмутимо ждала, держась за ручку двери, ведущей в спальню. Взгляд служанки казался непроницаемым, и Флориана знала, как трудно его разгадать. Доказательством могло послужить то, что она нередко размышляла о нем. Такой темный, такой пристальный, такой настойчивый взгляд. Взгляд человека неудовлетворенного, неутомимого, чего-то поджидающего. Именно потому Флориана никогда не забывала говорить китаянке: «Спасибо, Лотос»…

Когда молодая женщина появилась снова — с распущенными, разбросанными по плечам волосами, в шелковом платье, напоминавшем блузу художника тем, что складки спадали вниз подобием водопадного каскада, — она с порога проговорила:

— Петр…

— Да знаю же, знаю! — снова повторил портретист, теперь уже не скрывая раздражения. — Вас тяготит ожидание. Но теперь это вопрос часов. «Мэри Конрад» придет завтра… Чашечку чаю?

Флориана села, помолчала, потом неожиданно взорвалась:

— Сколько раз надо вам говорить, что нет, нет, нет! Сколько раз надо повторять, что я ни-ког-да не пью чай!

Зецкой повозил кистью по мелу, затем погрузил ее в свинцовые белила: он очень любил смешивать краски, даже те, что смешивать было не принято.

— Повторяйте всякий раз, как я вам его предложу! — усмехнулся он. И добавил: — Разомкните губы. Рот должен быть таким, будто я сейчас вас поцелую.

Глава третья

Добравшись до дома 114 по Нанкин-Род, почтальон свернул направо и углубился под сводчатую арку, где было темно и холодно, как в пещере, и это ощущалось особенно сильно, поскольку составляло резкий контраст с оставшейся снаружи гнетущей жарой. Таким образом, почтальон оказался в самом центре обширных владений конторы, принадлежавшей Абоди, Лоуренсу и К° и скромно именовавшейся «Импорт-экспорт». Здесь, отделенная от посетителей длинной деревянной стойкой, трудилась добрая сотня клерков: скрипели перья, трещали пишущие машинки, тревожно и жалобно звучали телефонные звонки, и все это сопровождалось не умолкающим ни на секунду гулом разговоров на всех языках мира.

Почтальон подошел к дежурному в униформе, сидевшему за маленьким столиком у входа, и вывалил перед ним такую огромную кучу писем и пакетов, что после этой операции его вместительная сумка оказалась почти пустой.

— Шестичасовая почта… Пусть господин Чен подпишет вот тут, — сказал почтальон с сильным китайским акцентом, но не допускающим возражения тоном, и ткнул пальцем в раскрытый регистр.

Дежурный отправился за требовавшейся от него подписью, потом, получив ее и отпустив почтальона, приступил к предварительной сортировке корреспонденции, то есть разделил ее на три груды: писем, пакетов и бандеролей.

Минутой позже он уже стучал в застекленную дверь с табличкой «Экспедиция», а чуть позже, проникнув в находившуюся за этой дверью комнату, украшенную географическими картами, выкладывал веером письма перед толстяком, который буквально лежал брюхом на вечерней газете, вычитывая там биржевой курс.

— Шестичасовая почта, господин Абель.

Господин Абель испустил грозный рык (при этом пепел с его сигары засыпал всю газету), пометил на листе нужные ему данные и только после этого занялся разборкой.

— Та-ак… Господину Г. Абоди… Абоди, Лоуренсу и К°… Мистеру Абоди… Мистеру Чену… Абоди, Лоуренсу и… («Фелипе Макинчао… Заказ на цинковые белила…") Мистеру Лоуренсу… («Это подождет…») Мистеру Абелю… («Это мне! Из Кутинко, наверное? Ну, естественно!») Абоди и Лоуренсу… («Письмишко из Лондона. Компания Лорримера») Господину Абоди… Месье Алкану… Месье Мэтришу… («А вот это, по-моему, опять счетец!») Абоди, Лоуренсу и К°…

Когда все письма были распределены, мистер Абель позвонил.

— Шестичасовая почта, — без всяких комментариев сказал он вошедшему служащему.

Служащий, миниатюрный китаец в очках, нагрузился стопками корреспонденции, прошел через большой зал со столами чиновников и остановился перед высокой, тоже застекленной дверью директорского кабинета. Постучал и сразу вошел.

— Шестича… О, извиняюсь, извиняюсь, — забормотал он, замирая на месте. — Но Чунг постучал!

В просторной комнате не было никого, кроме мужчины и женщины. Они стояли посередине, тесно прижавшись друг к другу.

Мужчина обернулся, глаза его сверкнули, прядь рыжих волос упала на лоб, рот казался преувеличенно огромным из-за ободка яркокрасной помады вокруг губ. Чунг узнал Стива Алкана, личного секретаря Герберта Абоди («абсолютно личного секретаря» — шутливо подчеркивал сам Стив). Несмотря на то, что женщина упрямо продолжала демонстрировать красивейшую в мире спину, китаец легко опознал мисс Мону Линдстром, машинистку-стенографистку.

— Господи помилуй, Чунг, теперь вы можете хвалиться тем, что до смерти меня перепугали! — воскликнул Стив. — Я же решил, что это шеф… Закройте за собой дверь с той стороны, — добавил он все с той же простотой, не выпуская Мону из объятий: его руки прочно завладели талией девушки.

— Посмотрите на меня, моя красавица! Китаец ушел… А что это за слезки? Тушь в глаз попала или от избытка счастья?

Мона шмыгнула носом.

— От… от избытка счастья!

— Не может быть! — изумился Стив. — Любая женщина на вашем месте сочла бы, что по моей вине пострадала ее стыдливость, и послала бы меня к чертям собачьим!

Мона снова всхлипнула. Она была из породы тех редко встречающихся блондинок, которых слезы только красят.

— Эти особы, о которых вы говорите, не любят вас, — убежденно заявила она. — А я… Я столько времени ждала, я так надеялась, что это произойдет… Обнимите меня крепче, дорогой, сильнее, сильнее…

Стив покрепче прижал девушку к себе.

— Не знаю, что на меня нашло, — признался он извиняющимся тоном. — Наверное, дело в ваших духах… А может, потому, что вот-вот разразится гроза… Ну, в общем, мне-то казалось, что место занято.

Мона подняла на Стива бледно-голубые глаза.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я был уверен, что вы влюблены в другого.

— Совсем наоборот, я всегда была влюблена только в вас, — медленно проговорила девушка. — Прямо с первого дня, как вас увидела, когда вы вошли в этот кабинет… Припомните… На вас был ужасный галстук, такой канареечный, а по желтому фону — лошадиные подковы… А еще вы чего-то там тихонько мурлыкали…

— Ну да! «Привет-привет, как ярко светит солнце…» — Стив внезапно замолчал, охваченный беспокойством: — А скажите, малышка, вы ведь ничего такого не думаете? Не строите планов?

— Планов насчет чего?

— Насчет… насчет меня, нас с вами… Я не могу ничего обещать…

— Я и не прошу, чтобы вы обещали.

— Конечно, конечно, вы так говорите, а потом, в один прекрасный день, отправитесь в аптеку на углу и купите там снадобий, способных отправить на тот свет целый полк!

— Только не я. Я всегда пользуюсь только синильной кислотой, и она у меня под рукой.

Стива это заявление, казалось, шокировало.

— Не стоит так шутить! Понимаете, я для женщин не подарок. Я от природы коллекционер и обычно устаю первым… Вас это не пугает?

— Нет, — ответила Мона. — Иначе я вас не полюбила бы. Поцелуйте меня.

— Вот уж ничего не скажешь, умеете вы обращаться с женщинами, Стив! Что за парень — сокровище, да и только!

— Боже мой! На этот раз я попался! — пробормотал себе под нос Стив. — Шеф!

Действительно, на пороге кабинета, еще не отпустив ручки двери, стоял Герберт Абоди. Он вошел и бросил на стул свою панаму.

— Мисс Мона неважно себя почувствовала… У нее небольшая депрессия… — лепетал Стив. — И… И…

— Я так и понял, — холодно глядя в пространство перед собой, отозвался начальник.

Стив наконец отцепился от Моны и сделал неловкую попытку разрядить обстановку, схватив со стола положенную туда Чунгом почту.

— Оставьте, — поморщился Абоди, перехватывая у своего личного секретаря готовые рассыпаться пакеты.

Он уселся за стол, разложил перед собой пасьянсом конверты на зеленом бюваре, потом, отодвинув их, взял в руки только один — тот, где его фамилия была напечатана на машинке. Письмо, судя по марке, было отправлено из Шанхая.

— Можете идти, мисс Линдстром. Сегодня вечером мне уже не понадобятся ваши услуги.

— Но я… Мне… Мне осталось еще перепечатать два или три документа.

— Сделаете это завтра. Никто меня не спрашивал?

— Спрашивали, — с готовностью откликнулся Стив. — Два раза заходил Матриш по поводу этих дополнений. Он так бесился, что, если б даже лопнул от злости, меня бы это не удивило… Да, еще Омер. В связи с аварийной погрузкой «Альбатроса».

Абоди задумчиво вертел в руках письмо, выбранное им из «пасьянса». Остальная корреспонденция, по всей видимости, его не волновала.

— Подождут! Есть новости от Лоуренса?

— Да, около четырех передали вот эту вот каблограмму.

Абоди жестом отстранил протянутый ему листок.

— И что же там?

— Ваш alter ego недоволен, что ему не перевели его пять тысяч мексиканских долларов… Он возвращается 14-го.

— Что ж, тем хуже! Не стоило труда посылать каблограмму из-за этого.

— Но, может быть, мистер Лоуренс рассчитывает на то, что вы придете встречать его с цветами?

Мона тем временем накрыла чехлом свою пишущую машинку и, перекинув через плечо ремешок сумочки, направилась к двери.

— Всего доброго! — бросила она.

— Всего доброго, дорогая, — отозвался Стив.

— Счастливо, — буркнул Абоди. — Кстати, если у вас снова появятся какие-либо симптомы депрессии, выпейте лучше стакан кока-колы или мятной настойки. Может быть, такой метод лечения покажется вам менее приятным, но зато — нет риска осложнений.

Мона вспыхнула и сразу же побледнела. Ничего не сказав, она вышла.

Абоди распечатал конверт, который так и не выпустил из рук.

— Посмотрите-ка лучше сюда и скажите, что вы об этом думаете, — сказал он, взглянув на вынутый из конверта листок.

Письмо было неряшливо напечатано на машинке.

«Передайте пятьдесят тысяч долларов нищему, который стоит у ваших дверей, иначе вам не пережить ночи с 12-го на 13-е.

Зеленый Дракон.
Не трудитесь: вам не удастся ничего вытянуть из нищего: небеса отказали ему в способности видеть, японцы отняли язык».

— Забавно, — протянул Стив.

— Куда забавнее, чем вы думаете, — мрачно ответил Абоди, вытягивая ящик письменного стола. — Ну-ка, взгляните сюда…

Ящик оказался полон писем и конвертов, в точности таких же, как те, что сейчас держал в руках секретарь. Одни были аккуратно разложены, другие скомканы, некоторые даже скатаны в шарик. С отдельных листков бумаги в глаза бросались слова:

«…Передайте пятьде…»

«…сят тысяч ни…»

«…чего вытянуть…»

«… небеса от…»

«…не пережить ночи…»

«…с 12-то на 13…»

И — подпись, подчеркнутая по китайскому обычаю и, казалось, повторявшаяся до бесконечности:

«Зеленый Дракон»

«…еный Дракон»

«Зеленый Дра…»

— Правду сказать, лично мне с каждым разом это доставляет все меньше и меньше удовольствия, — признался Абоди. — Самые веселые шутки начинают приедаться, если их то и дело повторять. А это длится уже больше двух недель. Размеры и цвет конвертов могут меняться, как видите… Возможно, чтобы я не узнал письмо с первого взгляда и не выбросил, не читая. Некоторые послания снабжены пометками «срочно» или «в собственные руки». Иногда в конверты вкладываются чистые листы, чтобы увеличить вес в надежде, что я подумаю, будто там деловые бумаги. А на одну из этих анонимок было явно намеренно наклеено слишком мало марок — что ж, выдумка не хуже всякой другой! — и мне вручили письмо только после того, как я оплатил доставку… Тогда я еще посмеялся, понимаете, и как посмеялся! Но это было в последний раз… Что вы там делаете?

— Смотрю, стоит ли у наших дверей нищий, — откликнулся подошедший к окну Стив. — Пойду-ка я, пожалуй, туда и перекинусь с ним парой слов.

— Не стоит. И вообще ничего не надо проверять: я уже имел возможность убедиться, что Зеленый Дракон не лжет.

— Вы что — пытались бросить ему вместо монетки пуговицу от кальсон? — удивился Стив.

Абоди, глядя в пространство, покачал головой:

— Нет, лучше. Я подпалил ему бороду зажигалкой.

— Да ну? И он не стал кричать?

— Нет. Может, и хотел, но Зеленый Дракон говорит правду: он не способен…

— Вы не собираетесь заявить в полицию?

— Почему бы с таким же успехом не вызвать пожарных?

— Но не обязательно же иметь дело с официальной, так сказать, полицией… Есть же другие люди — например, частные детективы…

— Не подходит. Мне ни к чему, чтобы меня грабили сразу с двух сторон.

— Человек, о котором я подумал, не станет вас грабить. Индусы называли его «pukka sahib», то есть, как мы бы сказали, джентльмен, порядочный человек…

— Вы действительно хорошо его знаете?

Стив пожалел, что немножко поторопился с советом, но отступать было поздно.

— Ну, как посмотреть…

— Может быть, вы знали его в те времена, когда…

— Да-да, верно! Именно — когда…

Шеф и секретарь некоторое время молча смотрели друг на друга.

— Пусть придет, — решил наконец Абоди. — Завтра утром, часов в 11… Кстати, как его там?

— Кого?

— Да вашего протеже.

— Воробейчик.

— Надо же! Как только вам удалось запомнить такую фамилию? Браво!

— Сначала я выучил имя. Это помогло.

— И каково же имечко?

— Венцеслав, — ответил секретарь. — А теперь разрешите мне удалиться. Если вы хотите, чтобы я сегодня поймал этого человека, то…

— Правильно-правильно. Идите… И — спасибо вам!

Не прошло и пяти минут после ухода Стива, как дверь снова открылась, и вошла Мона.

Бледная, со странно решительным видом, она двинулась к письменному столу и остановилась прямо перед ним — так, будто препятствие оказалось неожиданным.

— Разве вы не отправились домой? — спросил Абоди.

Она не обратила внимания на вопрос шефа.

— Вы сказали ему?

— О чем?

— Насчет вас и меня.

Абоди, казалось, удивился.

— Нет. Не люблю хвастаться.

— Вы же были поражены, увидев, что он обнимает меня. Хотите добить его?

— Успокойтесь, — с горечью ответил Абоди. — Я слишком люблю этого мальчика и потому не могу огорчать его.

— Любите его? Да вы его ненавидите! Вы вообще никого не любите, кроме себя самого… Ну, еще, может быть, жену свою любите… Вот со мной, например, может произойти что угодно, и знаете, как вы на это отреагируете? Просто наймете другую секретаршу, такую же бедную, такую же одинокую, главное — платить ей не больше, чем мне… Так вот: я влюбилась, влюбилась страстно, безумно, как ненормальная…

— В Стива?

— Да, в Стива. И хочу сразу же предупредить вас: если когда-нибудь вы попытаетесь разлучить нас, если попытаетесь отнять его у меня, я… я… — Мона вдруг замолчала.

— Понимаю, — серьезно произнес Абоди. — Такие девушки, как вы, только и мечтают, что о свадебном марше, о муже в шлепанцах и куче детишек. Истинные ангелы домашнего очага. И, чтобы осуществить эту мечту, они готовы пойти на все, даже на преступление. Да-а, я начинаю думать, уж не вы ли сочиняли эти письма…

— Что еще за письма?

— Те самые, вы отлично знаете… Подписанные Зеленым Драконом. Письма, автор которых вымогает у меня кругленькую сумму… Предположим, я уплачу… Разве не отличное приданое?

Мона побледнела еще больше.

— Да как вы смеете! До чего же вы гнусный тип!

Герберт Абоди вздохнул.

— Моя жена говорит то же самое. В конце концов, я поверю, что не умею обращаться с женщинами. Но, тем не менее, я же никогда ни о чем вас не просил!

— Нет, — признала девушка. — Вы казались мне таким растерянным, несчастным… Я подумала, что смогу вас утешить…

— Вам было жалко меня?

— Ну… Ну… Да, если угодно!

— Ладно. Завтра все-таки выходите на работу, — невозмутимо подвел итог этой странной беседе Абоди.

Глава четвертая

— Виски? — предложил Воробейчик.

— Виски, — согласился Эме Малез. — И, может, ты мне объяснишь, каким ветром тебя занесло в Шанхай?

— Приехал на уик-энд. А потом узнал, что китайское правительство предлагает неплохое вознаграждение за поимку банды фальшивомонетчиков… Ну, и вот — дотрачиваю денежки…

— Счастливчик! Хотел было предложить тебе сыграть в кости на виски, но теперь…

— А ты что тут делаешь, комиссар полиции? Если выслеживаешь кого-то с самого Парижа, он уже, небось, подумывает, почему у этого типа такое знакомое лицо?

Малез отвернул лацкан чесучового пиджака: на изнанке сверкнул любовно отполированный значок.

— «МОБН», — прочел Воробейчик. — Ну, и что сие значит?

— Международный Отряд по Борьбе с Наркотиками, — с гордостью расшифровал Малез. — Между прочим, тоже зарабатываю награду… — добавил он доверительно.

Воробейчик, то есть месье Венс, вытащил из кармана портсигар.

— Сегодня так легко раздобыть опиум — найдешь у любого продавца табака прямо на прилавке… По-моему, моя задача практически решена. Я знаю, каким образом наркотики пересекают границу, как минуют таможенные службы, знаю, какой флаг ограждает корабли от досмотра, знаю, где эти наркотики курят…

— В таком случае, если, конечно, ты сам не попал в сети какой-нибудь местной красотки, не понимаю, почему бы тебе не вытащить свой полный невод…

— Не тащу из опасения, что рыбка ускользнет!

— А что — значит, тебе и рыбка известна?

— Ну, «известна» — громко сказано. Известно, что лето — одно из четырех времен года… Вот и у меня под подозрением четверо. Чтобы арестовать того, кто действительно виновен, я жду только знака, только смены приливов и отливов…

— Потрясающе! Слушай, а может, мне довелось встречаться с твоими подозреваемыми?

Малез выпустил к потолку густой клуб синего дыма, который был тут же рассеян вентилятором.

— Может, и да… Как знать точно, с кем говоришь в данную минуту? — философски заметил комиссар.

В этот момент к друзьям приблизился мужчина лет тридцати.

— Господин Воробейчик? Вы не помните меня? Стив Алкан…

— Да знаете, как-то не… — замялся месье Венс. — Разрешите представить: мой друг, господин Малез.

— Очень приятно, машинально ответил Стив. — Я пришел сюда из вашего отеля, господин Воробейчик, к счастью, портье хорошо известны ваши привычки, — продолжал он, не глядя в сторону Малеза. — Мог бы я поговорить с вами, не откладывая этого дела ни на минуту, и…, — тут он бросил на комиссара быстрый взгляд, — простите меня, месье, строго конфиденциально?

Месье Венс поколебался. Малез поспешил вмешаться, придя на помощь другу:

— Работа есть работа. Встречаемся завтра здесь же в то же время? Оставляю тебе мой адрес и номер телефона.

— Может быть, переберемся куда-нибудь в сторонку? — предложил Стив.

Месье Венс согласился.

— А у вас была другая фамилия, не «Алкан», когда мы встречались в Париже, — вдруг сказал он.

Стив расплылся в улыбке.

— Вижу, что память возвращается к вам! Есть мужчины, которые обожают менять галстуки или покупать новые костюмы, только об этом и думают, ну, а я предпочитаю менять имена. И причина — не хуже, чем у них: прежнее перестает мне нравиться.

— Понимаю, — сказал месье Венс. — Впрочем, боюсь, что я и не припомню прежнего…

— Вот спасибо! Сейчас я работаю в очень крупной по местным понятиям фирме: торговый дом Абоди, Лоуренса и К° «Импорт-экспорт». Работаю личным секретарем одного из двух денежных мешков, им владеющих, Герберта Абоди. Ну и дело в том, что больше двух недель назад он стал получать анонимные письма с требованием выложить пятьдесят тысяч долларов, представляете, каков аппетит? Но, когда я говорю «анонимные»…

Стив говорил, а месье Венс слушал со все возрастающим интересом, забыв о времени.

— Поэтому Абоди ждет вас завтра в одиннадцать часов, — изложив последние подробности, закончил Стив. — Могу ли я сообщить шефу, что вы придете?

Месье Венс долгим взглядом посмотрел на собеседника — так, словно ему хотелось проникнуть в тайны его души.

— Думаю, что да, — наконец ответил детектив. — Просто ненавижу все эти истории с «продолжением следует»… Бармен!

Он вытащил из кармана купюру. Бармен с поклоном взял ее, направился к кассе, потом вернулся, и виду него был сокрушенно-растерянный.

— Тысяча извинений, мисье! Мисье дал мне фальшивые долла'ы!

— Надо же, опять! — воскликнул Воробейчик, исправляя свою ошибку. — Храню эти фальшивки на память об удачно завершившемся деле, — объяснил он Стиву, — ну, и в половине случаев путаю, какие деньги в каком кармане!

— А в скольких же случаях этот номер у вас прошел? — улыбнулся Стив.

Глава пятая

— Во… Вор… Во-ро-бей-тшик? — недоверчиво повторял дежурный.

— Вот вам доказательство. — Месье Венс протянул служащему компании одну из своих визитных карточек.

— Вам назначена встреча?

— Точнее, была назначена. На одиннадцать часов утра. А сейчас уже четверть двенадцатого.

Дежурный в последний раз посмотрел на карточку, которую держал в руке. Потом отнес карточку какому-то китайцу, а тот неспешно передал ее другому. Процесс пошел…

— Черт побери! — пробормотал себе под нос месье Венс. — Моего парня хорошо охраняют!

«Парня» охраняли еще серьезнее, чем он думал, — в этом он убедился в следующую минуту.

— Мисье угодно п'ойти за мной?

Детектив обернулся: в двух шагах от него, подобно китайскому болванчику, кланялся еще один китаец.

— Мисье' Абоди п'имет его сию минуту!

Воробейчик прошел за своим Вергилием до двери с табличкой «Посторонним вход воспрещен», из-за которой доносились громовые раскаты: ругань была нешуточная.

— Не изволит ли мисье п'исесть? — Китаец перевел дыхание и завел свою песню снова. — Мисте' Абоди п'имет его сию минуту…

Месье Венс пренебрег предложенным креслом и углубился в изучение висящей на стене карты Индийского океана, затем — какой-то диаграммы.

— А те накладные для торгового судна, которые я требую с вас уже три дня! — бешено орал кто-то за дверью. — Вы до сих пор не нашли их?

— Даю вам сорок восемь часов, месье Матриш, и ни минуты больше! После этого, если ваши бухгалтерские книги не станут такими же ясными и недвусмысленными, как народные картинки, я такое с вами сделаю!

— И я с вами!

— Это что — угроза?

— Ответный удар.

— Убирайтесь отсюда вон! Не знаю, что мне мешает прямо сейчас…

— А я вам скажу, что мешает! Полиции боитесь!

Дверь директорского кабинета распахнулась, и оттуда, подобно выскакивающему из-под ног охотника кролику, вывалился гигант с припорошенной проседью шкиперской бородкой.

— Извините! — сказал месье Венс, слишком медлительный для того, чтобы увернуться от столкновения с пострадавшим от начальственного гнева.

— Простите! — проворчал и тот с некоторым запозданием.

Горящие, как уголья, глаза и просторный полотняный костюм делали его похожим скорее на вахтенного пиратского судна, чем на главного бухгалтера крупной фирмы.

Дверь осталась полуоткрытой.

— Я же знаю, что этот тип меня обкрадывает! — произнес еще чуть охрипшим от неостывшего гнева голос — голос мистера Абоди.

— И я это знаю, — ответил ему голос Стива. — Но я бы не стал на вашем месте так уж воевать с ним: уж больно мизерные у него потребности…

Месье Венсу показалось, что пора объявить о своем присутствии, и он покашлял, подойдя поближе к двери.

— Заходите, заходите! — немедленно отозвался Абоди, поднимаясь, чтобы встретить посетителя. — Мне не нужно представлять вам месье Алкана, моего личного секретаря, потому что именно ему я обязан удовольствию видеть вас здесь. Мисс Линдстром, отнесите эти письма в экспедицию, а оттуда зайдите к Чену и возьмите у него для меня всю отчетность по продажам, начиная с понедельника. Максимально подробную! Да, и вы, Стив, тоже — оставьте нас… Сигару, месье Венс? Или лучше сигарету?

Месье Венс жестом отказался. Несмотря на сердечность приема и внешнюю непринужденность, было видно, что нервы Абоди натянуты до предела. Выдавали детали: дрожащая рука на шкатулке с сигарами, тик, поднимающий уголок глаза к виску, взгляд, одновременно пристальный и отсутствующий…

— Надеюсь, Стив представил вам всю информацию, в которой вы нуждаетесь? — спросил Абоди, уставившись на дверь. — И что вы мне посоветуете?

— Я бы хотел увидеть письма, которые вы получили, и даже взять два или три из них для того, чтобы проанализировать, — уклонился от прямого ответа Воробейчик. — Еще я хотел бы, чтобы вы составили для меня список всех ваших сотрудников. У вас есть враги? Вам они известны?

— Ну, несколько есть, но это естественно в моем положении.

— Оказавшиеся за бортом конкуренты, недовольные клиенты?

— Таких полным-полно!

— А нет ли у кого-то причин для вражды… скажем так… более личного свойства?

— Может быть, и есть… Но мы еще поговорим об этом — времени хватит.

— Я-то как раз думаю, что его у нас, наоборот, крайне мало, — настаивал месье Венс. — Сегодня у нас 11-е. Если я к завтрашнему вечеру не разгадаю, кто таков Зеленый Дракон, нам останется только запереться здесь, вооружившись с ног до головы, и ждать рассвета 13-го… Притом заметьте: если даже в ночь с 12-го на 13-е ничего страшного не произойдет, угроза вашей жизни от этого не растает…

Абоди, нахмурившись, немного подумал.

— Что ж, тем хуже, — произнес он наконец. — Да в сущности, мои враги в большей степени боятся меня, чем ненавидят… Я еще займусь этим.

— А знаете, что мне придется сделать? — задумчиво проговорил Воробейчик. — Придется попросить вас обратиться к кому-то другому, кому вы полностью доверяете…

Абоди пожал плечами, сразу став постаревшим и очень усталым.

— Это было бы весьма обидно… Тем более, что и с другим человеком я вел бы себя точно так же. Понимаете, я… мне просто нестерпимо обращаться к кому-то за помощью!

— Мой гонорар повышается до двух тысяч долларов, — сообщил месье Венс, — а в случае покушения до пяти. Моя жизнь стоит вашей. Для меня она, впрочем, куда более ценна. Кроме того, я по профессии частный детектив, а не телохранитель.

— Понимаю… — прошептал Абоди. — Я могу выписать вам чек?

— Как вам будет угодно.

— А что вы намерены сделать теперь? — поинтересовался коммерсант, откладывая авторучку.

— Заплатить вымогателю, — невозмутимо ответил Воробейчик.

— Заплатить? — недоверчиво повторил Абоди.

Месье Венс вытащил из кармана пачку купюр.

— У вас найдется оберточная бумага и веревочка?

Взгляд Абоди сразу же прояснился.

— А-а-а, фальшивые деньги?

— Точно. Догадались. Но, может быть, нищий, получив их, сможет вывести нас на того, чье имя нам так хочется разгадать. Скажите, вам нужен сегодня Стив Алкан во второй половине дня? Мне бы хотелось, чтобы он помог нам: я уже договорился с одним своим старым приятелем, но, если мы хотим, чтобы этот тип не проскользнул у нас меж пальцев, двоих будет мало, а вот трое — это в самый раз.

— Сейчас позову Стива, — пообещал Абоди, рассматривая купюры на просвет. — Удивительно! Просто не отличил бы от настоящих!

— Да что вы говорите? Правда? — снисходительно протянул Воробейчик, но все-таки не устоял и всмотрелся в одну из купюр, после чего страшно побледнел, и Абоди понял, что произошло что-то весьма серьезное.

— Что случилось? Что с вами? — заволновался он.

— Я снова ошибся карманом, — со вздохом признался Воробейчик.


Преследователям хватило двух минут наблюдения, чтобы понять: нищий направился прямо в китайский квартал.

Стив шел впереди, он фланировал с мечтательным выражением лица, но не упускал цель из виду. Малез двигался слева, а месье Венс замыкал шествие. Таким образом им удалось «обложить» китайца с трех сторон.

Нищий несся с удивительной для слепого скоростью. Он размахивал белой тростью, пользуясь ею, как антенной, и в своих выношенных до блеска лохмотьях, со своим слишком крупным для таких тощих ножек торсом был очень похож на насекомое, торопящееся забиться в щель.

Воробейчик понял, что происходит, в ту минуту, когда Стива стали осаждать трое нищих, и решил было вмешаться, но не успел. Нищие — они множились с потрясающей скоростью — уже заблокировали узкую улочку и плаксивыми голосами выпрашивали милостыню, цепляясь за троих белых мужчин и образовывая между ними и тем, кого они преследовали, непроходимую стену.

Первым отреагировал на это Малез, причем с такой силой, что один из нищих распластался по стене, а другой покатился по мостовой. Но тут, словно из-под земли, появился рикша, повозка его мчалась, как сумасшедшая, пока не врезалась в толпу, и это довершило общую сумятицу…


— Ушел от вас, да? — спросил Абоди, едва Воробейчик со Стивом вошли в кабинет.

— Он сбежал от нас благодаря умножению, — научно объяснил Стив. — Быстрому умножению нищих.

— Я ожидал чего-то в этом роде, — вздохнул месье Венс.

Абоди тем временем обернулся к Стиву.

— Приглашаю вас на ужин, Стив. Скопилось много дел, и я рассчитываю, что вы за чашкой кофе сможете ввести меня в курс… Идите первым и предупредите мою жену, — добавил он.

Стив принял предложение с такой охотой, что месье Венсу это просто бросилось в глаза. Да, впрочем, ему никогда прежде и не приходилось видеть, чтобы человек вылетал из комнаты с такой скоростью.

— У Зеленого Дракона быстрая реакция, — сказал Абоди, внимательно следивший светлыми глазами за передвижениями секретаря, сразу после того, как за ним захлопнулась дверь. — Вот, читайте!

Он достал из бювара листок бумаги, очень похожий на те, что заполняли ящик его письменного стола.

— Это письмо пришло, как и все остальные, с шестичасовой почтой, — пояснил коммерсант. — Но на этот раз марки не было.

«Последнее предупреждение! — писал Зеленый Дракон. — Мы даем вам время до полуночи 12-го, чтобы передать нам сто тысяч долларов — и настоящих, а не полсотни фальшивок, за всякую глупость надо платить! Иначе вам не встретить рассвета 13-го».

Под запиской стоял постскриптум:

«Мы считаем бесполезным менять нищего, но предлагаем вам сменить советчика».

— Зеленый Дракон, несомненно, обладает способностью предвидения, — спокойно сказал месье Венс. — Ведь если бы он написал это письмо после моего провала, вы бы не могли уже его получить. В связи с этим я думаю, что еще раньше должен был задать вам один вопрос… Поскольку вы человек весьма состоятельный, неужели вам не приходило в голову, что можно было попросту уступить требованиям вымогателя и обеспечить себе безопасность?

Абоди взял из стоявшей перед ним шкатулки сигару и откусил кончик.

— Честно говоря, приходило. Но, помимо того, что мне противна сама мысль о том, что можно испугаться угрозы, я сейчас не располагаю ни пятьюдесятью тысячами долларов, ни — тем более! — ста тысячами. Может быть, вам это покажется странным, но все мои капиталы — в море…

Месье Венсу полагалось настаивать. И он это сделал.

— Не забудьте, что ставка в этой игре — ваша жизнь. Я слышал от кого-то, — или читал где-то, — что драгоценности миссис Абоди стоят куда больше ста тысяч долларов…

Абоди закурил.

— Они принадлежат ей, и только ей одной! Понимаете, месье Венс, между мной и моей супругой — можно сказать, пропасть, и эта пропасть углубляется с каждым днем, несмотря на все мои усилия сгладить острые углы и несмотря на мое… мою терпимость… Я даже не говорил ей об угрозах, содержащихся в этих письмах… — Голос его совсем упал. — Впрочем, все равно они оставили бы ее равнодушной…

Воробейчик встал и направился к двери. Что-то в этой проявленной коммерсантом неожиданной слабости настораживало его, ему слышалась какая-то фальшивая нота.

— Вы так думаете? — спросил детектив. — А я бы на вашем месте все-таки попробовал поговорить с ней…

Глава шестая

— Мадам у себя? — спросил Стив и, не дожидаясь ответа и не поежившись под пристальным взглядом охваченного колебаниями дворецкого, мигом взлетел по лестнице на второй этаж, пробежал через одну комнату, другую и постучал в дверь маленькой студии, где Флориана обычно укрывалась от людей в часы, когда ее терзала хандра.

— Откройте, именем закона!

— Кто там?

— Я! — ответил Стив, открывая дверь.

Флориана, стоя у окна, курила. Она была в черном, без единого украшения, лицо — смертельно бледное, впрочем, она всегда была такой бледной… в последнее время.

— Стив! Как хорошо… — воскликнула она.

— Не подумайте ничего плохого, я просто принес вам цветы, — сказал Стив. — Ваш муж пригласил меня поужинать, — добавил он поспешно. — Нам надо поработать.

— Бедняжка Стив! В таком случае я сейчас приготовлю вам мартини…

Стив прошел в комнату, в которой все было пропитано преследовавшим его запахом.

— Что поделываете? — спросил он, останавливаясь перед раскрытым альбомом с фотографиями. — Вспоминаете прошлое?

— Стив! Бросьте! Не надо!

Но Стив уже уселся на диван и принялся перелистывать альбом.

— Ага, значит, и вы тоже начинали с того, что сосали пальчики на ножках, как все на свете? Господи помилуй, да ведь тут вы совсем голенькая!.. А тут — в штанишках с фестончиками!

Флориана достала из бара бутылки и занялась колдовством: она умела делать коктейли. Затем протянула бокал Стиву.

Молодой человек, не обращая внимания на бокал, взял Флориану за плечи, притянул к себе, несмотря на ее сопротивление, и глухо произнес:

— Я знаю только один способ любить. И я люблю вас, пусть даже вы меня ненавидите… пока… Я люблю вас и спасу вас — даже вопреки вашей собственной воле!

Герберт Абоди, стоявший на пороге, услышав последнюю фразу, немедленно вспомнил: то же самое он сказал жене накануне. Он вошел в комнату.

— Вот уж ничего не скажешь, умеете вы обращаться с женщинами, Стив! Что за парень — сокровище да и только!


— Отлично… Ладно, на сегодня хватит, — Абоди решительно отодвинул от себя бумаги, заваливавшие его письменный стол. — Эти счета за перевозку груза можете проверить сами.

— Значит, вы не станете возражать, если я отправлюсь сейчас в постельку, и матушка заправит мне одеяло под матрас?

— Не стану. Позовите кого хотите заправлять вам одеяло… Всего хорошего.

— Спокойной ночи, патрон.

Стив направился было к двери, но, не доходя до порога, остановился в задумчивости. Его одолевало глухое беспокойство.

— Что-то забыли мне сказать, Стив?

— Нет-нет! Вот только… Я… Просто я думаю, что же вы собираетесь делать завтра вечером!

— Мне кажется, у меня нет выбора. Запрусь в своем кабинете вместе с вашим месье Венсом и буду ждать, пока Зеленому Дракону заблагорассудится показать хотя бы кончик носа.

— Неужели вы совсем не нервничаете?

— Абсолютно. А вы?

— Я? Почему я?

— Черт побери! Но вы же подвергаетесь не меньшему риску…

— Не понимаю, — растерянно пробормотал секретарь.

— Не понимаете? А все ясно, как апельсин. С самого момента рождения вы рискуете умереть или погибнуть в любую минуту. И если подумать хорошенько, у меня можно даже обнаружить преимущество перед вами: я предупрежден и могу запереть дверь перед старухой с косой!

Стив перевел дыхание.

— Об этом я не подумал… Спокойной ночи!

— Спокойной ночи. Передайте поклон вашей матушке.

Стив вышел. Абоди некоторое время просидел в глубокой задумчивости, но взгляд его при этом оставался пустым, ничего не выражающим. Потом взял в руки фотографию в темно-синей кожаной рамке: Флориана… Точно такой же снимок, какой украшал его кабинет в офисе на Нанкин-Род только там рамка красная… Герберт сам сфотографировал невесту в день их бракосочетания, и никогда еще, подумал он с горечью, ни один снимок не подошел бы так точно под определение «остановись мгновенье, ты прекрасно».

Когда Абоди поднимался в свою спальню, он заметил сочащийся из-под двери комнаты Флорианы сеет и, поколебавшись немного, постучал.

— Можно войти?

— Если хотите…

Флориана читала.

— Я… Я хотел бы кое о чем спросить вас… Нет… Скорее попросить, чтобы вы пообещали…

Неохотно отложив книгу, молодая женщина взглянула на мужа.

— Что еще за обещания? Вы знаете, что я могу пообещать только то, что способна выполнить.

— Я хочу… Мне бы хотелось, чтобы вы не выходили из дома завтра вечером. Много лет я позволял вам делать все, что угодно. Вы были совершенно свободны в своих поступках. Но завтра… Завтра — не такой день, как другие.

— Почему?

— Не имеет значения! Не можете просто поверить мне?

— Нет.

Абоди вздохнул.

— Видно, придется объяснить вам все, как есть… Со мной приключилась довольно смешная история. Уже больше двух недель я получаю каждый день письма с угрозами, автор которых требует от меня уплаты очень крупной суммы — сто тысяч долларов! — иначе мне не пережить следующей ночи: убьют. Именно по этой причине…

Флориана наконец закрыла книгу, отметив недочитанную страницу закладкой.

— Ничего себе, «смешная история»! Ну, и что вы думаете делать?

— Нанял частного детектива. Завтра вечером мы запремся с ним в офисе на Нанкин-Род и я буду очень удивлен, если Зеленому Дракону удастся туда проникнуть.

— Зеленому Дракону?

— Так именует себя автор этих анонимок… Есть, конечно, и другое решение проблемы… Можно заплатить… Вернее, можно было бы, если бы у меня было сто тысяч долларов, или я знал… знал, где их взять…

Флориана достала сигарету из лаковой шкатулки. Предупреждая жест мужа, она прикурила от золотой зажигалки и выпустила к потолку длинную струйку дыма.

— Вы меня удивляете! — задумчиво произнесла она. — Вы всегда казались мне не таким малодушным и трусливым…

— Да я совершенно не боюсь за себя! — возмутился Абоди. — Я бы даже не стал вам ничего говорить, если бы не опасался, что… что Зеленый Дракон может воспользоваться вами как заложницей!

— Успокойтесь: у меня хватает друзей, способных защитить, если понадобится.

— И у кого же из них вы намереваетесь провести завтрашний вечер?

— Пока не знаю.

— Значит, вы не хотите пообещать мне…

— Нет. Я не знаю, смогу ли сдержать это обещание.

— Флориана…

— Что?

Абоди вздохнул и двинулся к двери, но у порога остановился.

— Скажите, а ваши драгоценности, по крайней мере, в надежном месте?

— Конечно.

— Вы отнесли их в банк?

— Нет.

— Может быть, надо это сделать?

— Может быть. — Флориана зевнула. — Я устала. Хочу спать.

— Хорошо… Спокойной ночи!

— Спокойной ночи…

Глава седьмая

Только-только Зецкой зажег жертвенную сандаловую палочку перед статуей бога счастья Фо, как на всякий случай делал каждый день, — дверь отворилась, и в студию влетела Флориана.

— Петр! — «Она на пределе!» — сразу же определил про себя художник. — Здравствуйте! — словно бы нехотя сказала она, протягивая руку, которую Зецкой поднес к губам.

— Я сегодня очень занят. Мне придется уйти в шесть часов, — произнес он.

— Как это — уйти? Но ведь тогда вы не сможете мне передать… передать… А я думала, что…

— Я дал все указания Лотос. Она вечером позвонит вам. И даже, может быть, к вам приедет.

— Я боюсь Лотос, Петр! Если бы она могла… убить меня… подвергнуть меня пыткам… Если бы она могла, она бы не задумываясь это сделала! Она ужасно ревнива!

Зецкой, не удержавшись, улыбнулся собственному отражению в зеркале.

— Успокойтесь. Лотос еще больше боится меня, чем вы — ее. Я ее… выдрессировал!

— Но если вас не будет рядом?

— Предпочитаете подождать?

— Вы отлично знаете, что я не могу ждать, совершенно не могу, знаете, что это вопрос… нескольких часов. А вас долго не будет?

Зецкой снова послал зеркалу ослепительную улыбку:

— Только одну ночь. Ночь с 12-го на 13-е…


Малез подозрительно изучил официанта, ожидавшего заказа, потом — написанное по-китайски меню, которое держал в руках.

— Нет, я же не могу все-таки уехать из Шанхая, так и не попробовав их знаменитых яств! А что тогда рассказывать друзьям, когда вернусь?.. Ну и как? — спросил он, едва официант, приняв заказ, удалился на порядочное расстояние. — Что у тебя слышно?

— Ничего хорошего, — признался месье Венс. — Единственное: Зеленый Дракон счел необходимым сменить курьера. Прежний нищий был только слеп и нем, а новый, к тому же, страдает плоскостопием…

— Что до меня, я провел весь день в картотеке Главного управления полиции и теперь на мне столько пыли, что хватило бы на целый замок с привидениями!

— Ну? Никаких «Драконов»?

— Наоборот — масса! Три Желтых, парочка Синих, один Красный, один Черный… Но ни единого — того цвета, который нас волнует!

— А может, он меняет цвет по обстоятельствам? Этакий дракон-хамелеон?

— Что ты собираешься делать?

— Что решил, то и сделаю. Запремся сегодня с Абоди в его конторе и дождемся там рассвета. А ты в это время будешь покуривать свою трубку, прогуливаясь по Нанкин-Род… По существу, из нас двоих я окажусь в лучших условиях.

Малез щелчком послал скатанный им хлебный шарик на другой конец стола.

— Мне не нравится твое спокойствие. На что ты надеешься? Представь себе, что Зеленый Дракон все-таки доберется до вас…

Месье Венс пожал плечами.

— Что ж, ты об этом узнаешь из утренних газет!

— Слушай, желтолицые шутить не любят!

— Я сам не люблю.

— Твоя шкура стоит куда больше пяти тысяч долларов!

— Но я же не мог потребовать за нее сто тысяч, Абоди тогда сразу же заподозрил бы, будто я и есть Зеленый Дракон… А развлечение — ты считаешь, оно ничего не стоит? Если я и потерял обыкновение искать опасности, то пока еще не приобрел привычки бежать от нее.

Малез казался все более и более встревоженным и озабоченным.

— Не знаю, правильно ли я поступлю, если скажу тебе… то, что собираюсь сказать! Мои желтолицые дружки, если б это услышали, никогда бы не простили… Помнишь, я говорил тебе, что напал на след наркодельцов, торгующих опиумом, и жду только момента, когда удастся идентифицировать личность их главаря, чтобы арестовать их?

— Да, помню. И ты тогда добавил, что подозреваешь сразу четверых, вот только не знаешь пока точно, кто из них на самом деле преступник.

— Сейчас скажу, кто эти четверо подозреваемых. Это Герберт Абоди, твой клиент, его компаньон Лоуренс, некий Петр Зецкой, который, скорее всего, тебе не известен, и наш вчерашний добровольный помощник Стив Алкан… Теперь понимаешь, почему я так настойчиво призываю тебя быть поосторожнее?

Месье Венс минутку подумал.

— А ты понимаешь, что у меня есть все основания тебя не послушаться? Ведь если все так, как ты говоришь, партия обещает быть еще более увлекательной!

Появился официант с тарелками в руках.

— Твой бифштекс! — проворчал Малез, разочарованный тем, что у него не осталось больше аргументов, способных убедить друга.

Глава восьмая

Абоди взглянул на часы — половина восьмого. Он снял трубку и, поскольку телефонистка уже ушла, сам набрал номер, по которому тщетно дозванивался в течение шести часов.

— Алло! Ти-Мин? Мадам дома? Позовите ее, пожалуйста!

Коммерсант машинально схватил со стола карандаш и принялся крутить его между пальцами. Он услышал приглушенный скрип открывающейся двери, потом она снова захлопнулась, затем по мраморному полу простучали высокие каблучки, и далекий голос произнес: «Слушаю!». Это был голос Флорианы, тусклый, словно охрипший, каким она говорила в свои худшие дни.

— Флориана? Это Герберт… Звоню вам из офиса. Вы хорошо подумали о нашем последнем разговоре?

— Да.

— И… Решились ли вы прислушаться к голосу рассудка?

— Нет. Бесполезно было звонить мне. Я уже одеваюсь и выхожу.

Карандаш в руке Абоди хрустнул и легко, будто спичка, разломился на две половинки.

— Куда вы идете?

— Пока не знаю.

— Зато я знаю! Флориана, послушайте, Флориана!— Абоди еще немножко подержал около уха трубку, потом повесил ее — медленно-медленно… Что еще он мог сделать? Все возможности уже исчерпаны.

— «Джонни Уокер», сельтерская водичка, бутерброды с икрой и с цыпленком! — весело объявил вошедший с пакетами Стив Алкан. — Я попросил открыть бутылки, потому что не уверен, найдется ли у вас штопор…

Абоди вздрогнул: секретарь неожиданно и грубо оторвал его от грустных размышлений.

— Все ушли? — спросил он.

— Все, кроме Матриша. Даже на Нанкин-Род слышно, как он тут шуршит ластиком и царапает по бумаге лезвием бритвы…

— Сегодня вечером он мне здесь не нужен: уведете его с собой… Надеюсь, ваш сверхпроницательный детектив не заставит ждать себя слишком долго?

— Да он давно тут: проверяет, надежно ли заперты окна и двери. Больше того, еще чуть-чуть — и он бы просто вышвырнул меня вон!

— Что же ему помешало?

— «Джонни Уокер»! — ответил знакомый голос.

Начальник и секретарь разом обернулись. Месье Венс подпиравший спиной дверь, приветливо им улыбнулся.

— Надеюсь, что Зеленый Дракон не обладает присущим вам даром проникать сквозь стены, ибо в противном случае мне остается только приготовиться к смерти, — проворчал Абоди.

— Я вас покидаю, — громко произнес Стив. — Понимаете, пригласил одну красотку поужинать, и она, бедняжка, должно быть, уже собирается расплачиваться! Спокойной ночи, патрон! Сегодня это звучит, правда? Удачи вам!

— И вам удачи! — буркнул Абоди.

— Пошли, я вас провожу, — предложил Воробейчик.

По пути к выходу они постучали в дверь кабинета Матриша.

— Закрываем! — крикнул Стив. — Вы идете… или предпочитаете ночевать здесь?

Матриш открыл не сразу. Он был каким-то взъерошенным, на носу — чернильное пятно.

— А который час?

— Почти восемь. И, кстати, вам не оплачивают сверхурочные… Ну, сколько ноликов вы сегодня скостили?

Матриш вернулся в свой кабинет, погасил настольную лампу, бросавшую ослепительный свет на колонки цифр, которые он проверял, и вернулся к двери — уже в панаме сомнительной свежести.

— Вы простите меня, если я не рассмеюсь вашей шутке?

— Естественно, прощу, — великодушно согласился Стив. — Я бы на вашем месте тоже не стал хихикать.

Месье Венс сам открыл перед ними входную дверь и воспользовался случаем, чтобы выглянуть наружу.

— Ищете своего дружка? — поинтересовался Стив. — Да вот же он — на той стороне улицы, переодетый полицейским! Кстати, опасайтесь сэндвичей, — добавил он, подмигивая. — Они начинены мышьяком!

— Спасибо за предупреждение, — откликнулся детектив. — Я захватил с собой противогаз.

Когда Воробейчик вернулся в кабинет, Абоди ходил по комнате туда-сюда, но шаги были неуверенными, какие свойственны активному человеку, принужденному бездействовать.

— Ушли? — спросил он. — Оба?

Месье Венс тщательно запер на ключ застекленную дверь и только после этого ответил:

— Да, мы одни. Кстати, а писем от Зеленого Дракона больше не было?

Абоди взял со стола листок бумаги.

— Вот! Я совсем забыл! Посмотрите…

Зеленый Дракон писал:

«Мы даем вам время до одиннадцати часов.

Ровно в одиннадцать нищий удалится, а Смерть приблизится».

— Надо заметить, они работают над стилем своих писулек, и он постепенно улучшается, — заметил месье Венс. — Но нарушать лучшие традиции и не дожидаться полуночи, — нет, это никуда не годится… Ну, что ж, значит, — он взглянул на циферблат, — нам осталось ждать два с половиной часа…


Флориана в темно-синем нарядном платье, вполне готовая к выходу из дома, нервно мерила шагами маленькую комнатку, когда Стив Алкан нарушил ее одиночество. Слуг она отпустила, а Ти-Мин поднялась к себе и улеглась спать сразу же после ужина:

В соседней комнате зазвонил телефон, и Флориана кинулась туда, схватила трубку:

— Алло!.. Да… Ах, это вы, — разочарованно протянула она. — Да… Никуда не ходить сегодня вечером? Представьте: мой муж тоже требовал, чтобы я ему это пообещала, и я наотрез отказалась! Да… Но почему? Ой, умоляю вас! Ладно-ладно… Привет, Стив!

Без пяти десять снова раздался звонок. На этот раз звонили в дверь. Флориана быстро огляделась. Господи, совсем забыла про сумочку! Вот она! Посмотреть, все ли там на месте: пудра, губная помада, тушь для ресниц, маленький браунинг…

Она погасила свет и спустилась вниз по лестнице.


— Простите! — извинился Стив.

Мона бросила на него хмурый взгляд:

— Странные у вас представления о том, как приглашают женщину на ужин! Мало того, что вы явились с опозданием и заставили меня томиться тут в одиночестве больше часа, так теперь вы еще дважды бросали меня одну и уходили звонить…

— Это еще что! — отозвался Стив, знаком подзывая метрдотеля. — Вам к тому же придется вкушать десерт без меня!

— Стив! Вы шутите!

— Вы отлично знаете, что я никогда не шучу.

— Если вы уйдете, я уйду с вами!

— Даже и не думайте! Персоналу поручено, если понадобится, удерживать вас силой. Впрочем, я заказал вам блинчики с горящим ромом, отличный кофе и роскошный коньяк, так что скучать не придется…

Мона выпрямила спину. На глазах ее сверкнули слезинки.

— Женщина? — спросила она.

— Естественно.

— Если я узнаю, что вы говорите правду…

— Плеснете ей в лицо серной кислотой, да? Все еще хуже, чем я мог предвидеть…

Мона проглотила слезы.

— Интересно, зачем в таком случае вы меня пригласили в ресторан?

— Сейчас скажу. Чтобы иметь алиби. Кстати, вы даже и не намекнули, что были любовницей Абоди… Знай я об этом, потребовал бы прибавки к жалованью!


Абоди отложил ручку и откинулся в кресле со вздохом облегчения.

— Слава Богу, закончил! Теперь, если мне суждено перебраться в лучший из миров, мой приятель Лоуренс не явится туда, чтобы спустить с меня шкуру… Еще чуть-чуть виски?

Месье Венс покачал головой, но коммерсант уже протягивал ему наполненный на треть стакан.

— Разбавить?

— Спасибо. Спасибо — нет.

— Кампай! — провозгласил Абоди по-китайски.

— На здравие! — не желая оставаться в долгу, почему-то по-болгарски ответил Воробейчик.

Абоди выпил и отставил стакан.

— «В одиннадцать нищий удалится, а Смерть приблизится…» Сейчас без четверти двенадцать: нищий, должно быть, уже в Чапее, несмотря на свое жуткое плоскостопие…

— Ну да, — кивнул месье Венс, — а Смерть, должно быть, большими шагами движется к дому номер 114…


Мужчина, сидя в кресле, читал «Дейли Телеграф». Читал очень внимательно — это было заметно по тому, как безотчетно шевелились его губы. Высокий и худой, он казался пятидесятилетним, но ему давали бы больше, если бы не совершенно седые волосы, которые, как ни странно, очень его молодили.

В комнату вошла женщина. Пепельные волосы, причесанные на прямой пробор, в высшей степени нехудожественный макияж, криво висящее зеленое платье.

— У Арчи тридцать девять и пять, — сказала она. — Вам придется сходить за доктором.

— Почему бы не позвонить ему? — спросил мужчина, не отрываясь от газеты.

— Вы прекрасно знаете, что телефон не работает!

— Ну, пошлите Ванга.

— Ванг в кино… Я знаю, что вам невыносима даже мысль о том, чтобы выйти из дома вечером, но здоровье вашего сына, право же, стоит того, чтобы вы расстались с некоторыми своими привычками!

— Разумеется, — согласился, не оставляя своего кресла, мужчина. — Сейчас пойду, — добавил он все тем же безразличным тоном.

Дочитав статью до конца, он сложил газету, накинул плащ, вынутый из запиравшегося на ключ шкафа, надел шляпу, которую перед тем заботливо почистил щеткой, и бесшумно вышел из комнаты.

Когда, уже на улице, он-стал выглядывать такси или рикшу, какой-то сгорбившийся под ливнем прохожий обогнал его и обернулся.

— Добрый вечер, господин Лоуренс! — приветливо сказал прохожий. — Ну и гнусная же погодка!

— Да, погода гнусная, — неохотно признал Дж. Дж. Лоуренс.


Месье Венс с огромным усилием, от которого его лоб покрылся испариной, открыл глаза.

Абоди глядел на него, сидя за письменным столом и посасывая уже погасшую сигару, тик терзал его левый глаз.

— Устали? — спросил коммерсант, еле ворочая языком. — Признаюсь, мне и самому ужасно хочется спать… Должно быть, это от нервного напряжения.

— Или от виски, — не согласился Воробейчик. — Может, Зеленый Дракон подмешал в него снотворное?

— Меня бы это сильно удивило! Виски было куплено специально для этого случая, и Стив сам его откупорил… Знаете, о чем я сейчас подумал? Может, мы поступили бы куда умнее, если бы пригласили сюда подозреваемых и предложили бы им скоротать вечерок вместе… Осмелюсь предположить, что лучше было бы держать их под присмотром…

Месье Венс не упустил случая:

— Ага, значит, все-таки вы кого-то подозреваете!

— Ну да, несколько человек… Если бы они были здесь, мы впятером сыграли бы в бридж.


«Что делать?» — размышлял Стив. Указательный палец которым он так долго нажимал на звонок, побелел и стал побаливать. Должно быть, слуги ушли, а Ти-Мин, когда заснет, пушками не разбудишь…

Расспросить соседей? Глупее не придумаешь! Может, таксистов? Стоянка рядышком, а Флориана вряд ли отправилась куда-то пешком…

И тут он заметил машину. Ее мотор урчал на противоположной стороне улицы, свет фар был приглушен, вполне возможно, автомобиль простоял здесь уже довольно долго, в таком случае водитель видел Флориану… Почему бы ему не сказать об этом Стиву?

Стив перешел дорогу, но в тот момент, когда уже подходил к машине, та внезапно рванулась с места и, двигаясь задним ходом, скрылась за углом.

Бегом обратно! Сердце Стива отчаянно билось, ладони вспотели… Наконец вдалеке показались красные огоньки такси на стоянке… Он выбежал на шоссе…

Инстинкт сработал прежде слуха. Резко обернувшись, Стив с ужасом увидел, что на него с бешеной скоростью несется машина, водителя которой ему так хотелось расспросить.

Крик застрял у него в горле. Он совершил немыслимый прыжок вперед — как заяц, внезапно застигнутый ночью на лесной тропинке…


— Плюс десять! — сказал Зецкой.

— Поддерживаю. Плюс пятнадцать, — откликнулся месье Дюран.

— Поддерживаю. Плюс десять, — продолжал Зецкой.

— Пас, — вздохнул месье Дюран.

— Фуль на дамах, — улыбнулся Зецкой, с готовностью показывая кости.

— Donnerwetter! — вскрикнул месье Дюран.


Малез, прохаживаясь по тротуару, то и дело поглядывал на нищего, стоявшего у дома 114.

Когда нищий наконец сдвинулся с места и стал удаляться, Малезу очень захотелось задержать его и заставить дежурить вместе с собой. Но не прошло и часа после того, как комиссар заступил на вахту, тем более что полил дождь, поэтому плащ его был уже насквозь мокрым, и ему не хватило мужества выйти из-под навеса, где он укрылся от ливня. Впрочем, намерение исчезло так же быстро, как и появилось. Безуспешный опыт поимки вчерашнего нищего не оставлял никаких иллюзий: из этого вряд ли удалось бы вытянуть больше, чем из того…

В одиннадцать пятьдесят Малез внезапно почувствовал, что ему ужасно хочется высморкаться. Подобные желания не принято подавлять, даже если вы переживаете ночь с 12-го на 13-е, поэтому комиссар счел возникшую у него потребность безотлагательной и удовлетворил ее немедленно, достав из кармана брюк платок, который, в полном соответствии с жизненным опытом, намного превосходил величиной обычные носовые платки.

Человек, который только и поджидал, когда комиссар отвлечется, воспользовался удобным случаем. Он по стеночке, но необычайно быстро подобрался к входной двери, вставил в замочную скважину заранее приготовленный ключ и беспрепятственно проник внутрь. В тот момент, когда Малез снова обратил свой взор к дому 114, таинственный незнакомец уже подходил к залу, где днем работали служащие компании Абоди и Лоуренса.


Месье Венс осознавал, что все время сонно покачивает головой, проще говоря — клюет носом, и это его крайне раздражало. Он взял себя в руки, поискал глазами Абоди, обнаружил его за письменным столом, что было нормально, но — с головой, повернутой к застекленной двери, которая вела в общий зал, и явно настороженного.

Месье Венс хотел было спросить, в чем дело, когда Абоди, жестом попросив его помолчать, еле слышно прошептал:

— Прислушайтесь!.. С той стороны кто-то шевелится…

Оба навострили уши, потом безмолвно уставились друг на друга. Минутная пауза показалась бесконечно долгой.

— Возьмите, — протянул он коммерсанту свой электрический фонарик. — Зажжете, когда я погашу свет.

Детектив на цыпочках подошел к застекленной двери, левой рукой бесшумно повернул ключ в замочной скважине, и, потянув к себе створку, одновременно нажал на кнопку выключателя. Все это время он не выпускал из правой руки автоматический пистолет.

Сначала послышался непонятный шум: кто-то явно торопился скрыться, затем раздался гомерический хохот.

Месье Венс обернулся. Абоди, сложившись пополам, утирал выступившие от смеха слезы.

— Кон… Конфуций!.. — задыхался он. — Мы забыли эвакуировать Конфуция! Это мой любимый кот…

Воробейчик, ничего не ответив, забрал обратно свой фонарь и посветил прямо перед собой. Попавший прямо на лезвие луча Конфуций, стоявший четырьмя лапами на одном из письменных столов, рванулся в темноту и улепетнул куда подальше.

— Забавно! — хмыкнул детектив. — Интересно, каким все-таки образом он сюда проник…

— Но вы же не станете, надеюсь, подозревать Конфуция? — снова расхохотался Абоди. — Успокойтесь: я знаю его с глубокого детства!


Мисс Дороти Уинкл положила вязание на колени, подняла очки на лоб и недоверчиво всмотрелась в циферблат часов.

— Нет, это просто невозможно понять! — в энный раз возмутилась она. — Такая благовоспитанная девушка и…

Мисс Дафна Уинкл, сидевшая по другую сторону камина, поддакнула, кивнув чепцом.

— Но, может быть, с ней что-то случилось?

Мисс Дороти схватилась за вязание с удвоенным пылом, спицы так и замелькали.

— Может быть, может быть… Но совсем не то, о чем вы подумали! Мисс Линдстром не из тех безрассудных девиц, что бегают по улицам, не глядя вокруг. Да, в общем-то, она и не скрывала от меня, что сегодня ее пригласил поужинать… один молодой человек…

— И вы думаете, что…

— Просто не знаю, что и думать! В любом случае, если она не явится до того, как я закончу горловину, я…

— Что? Что вы сделаете? — заволновалась мисс Дафна.

— Я… Ну… Не стану скрывать от нее своих чувств, — неуверенно ответила мисс Дороти, вовремя вспомнив о том, что из шести сдаваемых ими комнат четыре сейчас пустуют. — Здесь не гостиница, а семейный пансион, и я хочу, чтобы постояльцы об этом не забывали!

— Послушайте! Подъехала машина!

— Не подъехала, а проехала мимо. Она же не остановилась. Сейчас закрою дверь на цепочку, — решила мисс Дороти. — И пусть она звонит до исступления, пока мы откроем. Это послужит ей уроком.

— А может быть, этот молодой человек ее похитил?

— С чего вы взяли? В наши дни мужчины уже не похищают женщин, скорее — наоборот!

— Неужели это правда?.. — мечтательно проговорила мисс Дафна.


В ноль часов семь минут прозвучало несколько выстрелов, абсолютно ясно слышных, несмотря на расстояние и на толщину стен. Малез, будто охотничья собака над птицей, сделал стойку. Дождь уже кончился, и в это время комиссар, возобновивший ночной дозор, находился не так чтобы уж слишком близко к дому 114. Он бросился к входной двери, мгновенно отпер ее ключом, которым снабдил его накануне месье Венс, и ворвался в вестибюль, выставив впереди себя электрический фонарь, луч которого обеспечивал узкий коридор яркого света в кромешной тьме.

Далеко идти не пришлось. Из этой тьмы внезапно — причем так внезапно, что луч даже не успел коснуться его, — возник человеческий силуэт, оттолкнул комиссара, промелькнул по стене, вырисовался на секунду чуть яснее на фоне открытой двери и исчез из вида.

— Стой! — заорал Малез. — Стой! Стрелять буду!

Беглец, который успел удалиться на приличное расстояние, даже не обернулся. Он мчался, стараясь держаться поближе к стенам. Комиссар пару раз выстрелил наугад по летящему силуэту, подал сигнал тревоги пронзительным свистком, и только тут почуял доносящийся откуда-то изнутри строения запах пороха. Пошел на запах и увидел, где поработала Смерть…

Глава девятая

Лицо мужчины было свинцово-серым, на подбородке бугрилась трехдневная щетина, левый глаз украшал черно-лиловый фонарь, который к тому же позволял ему открываться лишь наполовину. Костюм его был сильно измят и местами порван. Он, пошатываясь, приложив одну руку ко лбу, а другой цепляясь за перила, спустился по лестнице и подошел к стойке портье, представлявшей из себя здесь колченогий зашарпанный столик, за которым восседал могучий китаец в рубашке без пиджака, но с подтяжками.

— Эй, ты, будда! — окликнул китайца новоприбывший. — Скажи-ка, кому это понадобилось, чтоб мы тут застряли?

Китаец приподнял тяжелые веки, продолжая посасывать кончик деревянной ручки с пером.

— Заст'яли?

— Ну, я хочу знать, какого черта нас не выпускают из этого чертова борделя?

— Бо'деля? — раздумчиво повторил китаец.

Мужчина в помятом костюме положил левую руку на стол и медлительным, но грозным жестом поднес к лицу китайца сжатый кулак правой.

— Борделя или не борделя, но мне ужасно хочется размазать тебя по его стенке!

Китаец пожал плечами, всем своим видом выражая растерянность.

— Не понимает такого слова: «'азмазать»…

Мужчина решительным шагом направился к двери.

— Сейчас приведу тебе переводчика! — бросил он через плечо.

Китаец погрузил перо в чернильницу.

— Сна'ужи нехо'ошо, — быстро заговорил он. — Ст'ашный дождь. И ст'ашный вете'. Лучше остаться тут.

Должно быть, он нажал ногой на кнопку звонка, скрытую под ковром, потому что в вестибюле как из-под земли возник второй китаец — настолько же низкорослый и тщедушный на вид, насколько первый был высокий и массивный. Коротышка занял удобную позицию между мужчиной в помятом костюме и входной дверью.

— Моя хочет вам п'едставить Тао. Тао — п’офессо' дзюдо. Ваша слышала п'о дзюдо?

Побледнев от бешенства, он вернулся от козявки к слону.

— Но вы же не рассчитываете на то, что можно будет удерживать нас здесь против воли? — побледнел от бешенства мужчина. Должно быть, о нашем исчезновении уже стало известно. Держу пари, и двух суток не пройдет, как на вас выйдет полиция.

— Полиция че'есчу' занята, а Шанхай ст'ашно большой го'од.

— Сколько вам заплатили за то, чтобы вы не выпускали нас отсюда? Предлагаю вам вдвое больше!

Китаец покачал головой.

— Нету денег. Моя заб'ал все.

— Ах, ты! Мужчина стал лихорадочно рыться в карманах. — Послушайте!.. Но я же могу выписать вам чек!.. Нет, скорее даже вам его выпишет дама…

— Моя не любит чеки.

— Вы можете взять наличные до того, как отпустите нас!

— Ст'ашно жалко. Ст'ашно устали. Надо хо'ошо отдохнуть. Потом ваша уйдет…

— Отлично, — неожиданно успокоился мужчина. — Постараемся хорошо отдохнуть. Я и дама. Но, если вы не хотите, чтобы я разорвал вас на мелкие кусочки в день, когда вы выпустите нас отсюда, вы сбегаете в ближайшую аптеку и принесете мне коробку ампул макситона… Кроме того, нужен шприц для подкожных впрыскиваний и спирт…

Китайцы обменялись взглядами.

— Для ваша макситон?

— Для дамы… Если с ней что-то случится, я просто не знаю, что-я… Мокрого места от вас не оставлю! От обоих, поняли?

— Дама не надо макситон. Только надо много поспать… Наша знает опыт!

Настаивать было бесполезно. Человек в помятом костюме направился к лестнице.

— А виски? — вдруг обернулся он. — Виски тоже не захотите мне дать? Наша не надо? — передразнил он, но сразу же опомнился. — Я могу оставить в залог часы…

— Ваша иметь виски сегодня вече'ом, когда подать ужин. А часы остаться у вас. Они из посе'еб'енный металл.

Мужчина в помятом костюме стал подниматься по лестнице. С каждой ступенькой вверх жара становилась все более удушающей. Добравшись до второго этажа, он двинулся вперед, в глубину длинного коридора, но почти сразу же остановился, заметив у одной из дверей сложенную газету. Его внимание привлек необычно крупный заголовок на первой полосе. Подняв с полу газету, он развернул ее.

«ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО НА НАНКИН-РОД», — бросились в глаза громадные буквы.

Ниже было набрано помельче:

«МИСТЕР ГЕРБЕРТ АБОДИ И МЕСЬЕ ВОРОБЕЙЧИК, ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ, НАНЯТЫЙ ДЛЯ ОБЕСПЕЧЕНИЯ БЕЗОПАСНОСТИ ИЗВЕСТНОГО КОММЕРСАНТА, БЫЛИ СРАЖЕНЫ ВЫСТРЕЛОМ ИЗ РЕВОЛЬВЕРА ТАИНСТВЕННОГО УБИЙЦЫ».

Далее следовал напечатанный уже обычным шрифтом рассказ о произошедшей трагедии, проиллюстрированный плохими фотографиями, предназначенными для того, чтобы познакомить читателя с местом преступления и в подтекстовках к ним сообщить подробности: «Зеленый Дракон требовал сто тысяч долларов… — Убийца выстрелил шесть раз! — Удастся ли спасти месье Воробейчика?»

Мужчина в помятом костюме был так поглощен чтением, что не заметил, как открылась дверь, к которой он повернулся спиной.

— А обувь? — произнес женский голос. — Хоть обувь-то вы мне оставите?

Мужчина резко обернулся и встретился глазами с девушкой в розовом пеньюаре, смотревшей на него снизу вверх. Макияж у девушки был смыт только наполовину.

— Оставлю. Все равно я не мог бы ею воспользоваться. Знаете, мне никогда не нравилось ходить на высоких каблуках… Соня? — поинтересовался он, прислонившись к стене. — Или Елена? А может быть, Марина? Вера? Извините, что вытащил вас из постели.

— Какое там «вытащил из постели»? Я только-только собиралась ложиться…

Молодая женщина нетерпеливо протянула руку к своей газете. Человек в помятом костюме схватил протянутую руку и поднес ее к губам.

— У вас, случайно, не найдется немножко виски?

— Если у вас найдется, чем заплатить, может быть, и виски найдется!

— В таком случае, не о чем говорить! И заберите вашу желтую прессу… Мне и номер-то снять не на что… Хотите сигаретку? Это единственное, что у меня осталось.

Молодая женщина уже закрывала за собой дверь, но вдруг передумала и снова распахнула ее.

— Ладно, заходите. И садитесь.

— Куда? — осмотревшись, спросил гость. — На шляпную картонку или на туалетный столик?

Молодая женщина не ответила. Прикурив по очереди две сигареты, она молча протянула одну все еще не нашедшему себе места гостю, а сама бросилась на разобранную постель, пристроившись между валявшимися там корсетом и утюгом, и погрузилась в чтение газеты, которую ей удалось-таки отобрать у незнакомца.

— Вы что — приятель Ли? — спросила она, изучив столбики с информацией.

— Ли? — недоуменно повторил за ней человек в помятом костюме. — Что еще за Ли? Ах, вы, наверное, говорите об этом мамонте внизу? Нет, я не решился бы сказать, что он мой приятель, да и он, думаю, в еще меньшей степени считает меня своим…

— Но он же предоставил вам убежище!

— Получается так…

— А почему вы это сделали?

— Что — «это»? А-а-а, убил тех двух типов? Да так, не знаю, по рассеянности…

Молодая женщина поднялась, протянула ему газету.

— Ладно, берите ее… И дайте, наконец, мне поспать!

— Вы певица? — спросил человек в помятом костюме.

— Танцовщица… В «Олимпик»…

— А я готов был дать голову на отсечение, что в «Альгамбре»! И поклялся бы, что вы поете…

— Как вы догадались?

— Интуиция.

— Ладно, подождите. — Молодая женщина открыла платяной шкаф и достала оттуда недопитую бутылку виски. — Берите. Выпьете за мое здоровье. За здоровье Лидии.

— Спасибо. А до которого часа вы… мгм… «пляшете»?

— До утра.

— А когда начинаете?

— Как когда… Часов в девять, в десять…

— Заходите попрощаться со мной перед уходом: дверь в конце коридора. Выпьем вместе. И потом, я хотел бы попросить вас об одной услуге…

Молодая женщина напряглась.

— Я никогда не иду ни на какие сделки! Что еще за услуга?

— Да так, пустячок. Купить мне пушку.

Лидия скинула пеньюар. Под ним оказалась черная пижама.

— Вы что — ненормальный? Зачем?

— Разгадывать кроссворды, — усмехнулся гость. — А может быть, пришить Ли…

Молодая женщина взяла гостя за плечи и подтолкнула его к двери.

— Ничего не поделаешь… Вы считаете, что я вам — мать родная?..


Лежавшая на постели молодая женщина вздохнула, сразу же подавила второй вздох и вытянулась, прикрыв рукой глаза.

— Нет, нет… — простонала она.

Ее темно-синее платье было помято не меньше, чем костюм склонившегося над ней мужчины, а сквозь зияющую над рукавом огромную прореху виднелось белоснежное и хрупкое, как у юной девушки, плечо.

Мужчина долго смотрел на нее, легонько поглаживая по волосам, потом сел в ногах постели и принялся читать газету, которую принес с собой.

Внезапно он почувствовал обращенный на него взгляд. Молодая женщина широко распахнула глаза и с детским любопытством осматривала комнату.

— Стив… — прошептала она, протягивая руку.

Стив взял эту руку и сжал ее в своей.

— Стив, где мы?

— В чертовой дыре! — ответил Стив. — В каком-то подозрительном отелишке то ли в Чапее, то ли в Хонг-Кью, сам толком не пойму, где именно!

— А кто нас сюда привез?

— Понятия не имею, но, наверное, не так уж трудно вообразить.

— Мы пленники?

— На мой взгляд все в точности так.

— Какой сегодня день?

— Четверг.

— А который час?

— Почти полдень.

Молодая женщина села, от этого платье на груди разъехалось, и она неловким движением попыталась соединить половинки.

— Но ведь… Нас же должны вот-вот найти!.. Полиция…

Стив нехорошо усмехнулся.

— Ага, сейчас найдут! Вот только не для того, чтобы забросать цветами! — Он бросил на кровать газету. — Вашего мужа уже нет на свете. В него стреляли прошлой ночью, равно как и в частного детектива, нанятого для обеспечения безопасности шефа. Каждый из них словил по три пули. Ваш муж умер на месте, а что касается Воробейчика, тут, правда, еще есть сла-абенькая надежда на спасение…

Флориана смертельно побледнела. Она взяла в руки газету, но читать не смогла.

— Я же не знала… Я не знала…

— Чего это вы не знали?

Флориана, казалось, смотрела сквозь стену комнаты.

— Так чего же вы не знали? — нетерпеливо повторил Стив.

— Не знала, что… что… что такое может случиться… И что… что мы на самом деле всегда были неотделимы друг от друга…

— Вы ничему не могли помешать…

— Могла, — тусклым голосом продолжала Флориана. — Могла… Ах, какая же я дрянь! Какая сволочь!

— Ну, давайте, давайте! Скажите еще, что все произошло из-за вас!

— Конечно, из-за меня.

— До чего трогательно! А теперь скажите, что это вы его убили!

— Я его убила. Ничего бы не случилось, если бы… Что именно написано в газете? Точно — что написано?

— Воробейчик попросил своего коллегу, комиссара французской полиции Малеза, подежурить на Нанкин-Род. Чуть за полночь этот достойный господин услышал выстрелы — теперь уже известно, что их было семь. Он подбежал к дому 114, открыл предоставленным ему месье Венсом ключом входную дверь, но не успел сделать по вестибюлю и трех шагов, как неведомо каким образом проникший в нашу контору тип, оттолкнув его, выскочил на улицу. Малез решил, что преследовать его бессмысленно, и побежал в кабинет вашего мужа. Он утверждает, что привел его туда запах пороха…

— И там он…

— Да. Ваш муж упал между письменным столом и своим креслом, зацепив, когда падал, телефонный аппарат… Что до месье Венса, то он вытянулся во всю длину ка паркете…

— Значит, они даже не пытались защищаться?

— Пытались. В автоматическом пистолете месье Венса осталось всего лишь пять патронов. Значит, он стрелял один раз, только один раз…

— А дверь?

— Была заперта на ключ изнутри. Но она застекленная, и два квадратика этого матового стекла оказались разбитыми…

— То есть убийца стрелял через дверь?

— Черт побери! А как иначе? Я же сказал: она была заперта изнутри! Мне кажется, месье Венс выстрелил первым, а убийца ответил, выпустив свои шесть пуль через разбитое стекло… Или убийца сначала высадил стекло, потом, увидев свои мишени, прицелился и выстрелил…

— А тот человек, который сбежал? Есть его приметы?

— Никаких, он оказался очень ловким и ухитрился все время держаться в тени. Судя по газете, можно ждать арестов, но что-то мне не верится, что…

Флориана подняла на него умоляющий взгляд она до сих пор тщетно пыталась хоть как-нибудь стянуть на груди корсаж платья.

— Не найдется ли у вас английской булавки? Или хоть простой?

— Нет, — ответил Стив. — Впрочем, если бы она у меня была, я бы оставил ее себе. Вы просто прелесть в таком виде!

— Они станут подозревать нас… — прошептала молодая женщина.

— А вы бы не стали, будь вы полицейским? — усмехнулся Стив.

Глава десятая

Малеза одолевали навязчивые идеи. Их было две: бутылки со стаканами на письменном столе и телефонный аппарат со снятой трубкой, который Абоди, падая, увлек за собой на пол. Комиссар мог бы поклясться, что именно в этих двух вещах — решение всей проблемы…

Шаги за спиной заставили его отвлечься от размышлений.

— Ну, и что говорит этот человек? — спросил он.

— Синг говорит, что мисс Линдстром сегодня ночью не вернулась домой.

— А тот?

— Чанг говорит, что мистер Матриш, кажется, съехал со своей квартиры, потому что его вещей там нет, и он должен хозяину приличную сумму.

— Та-ак, с каждой минутой все легче и легче! — проворчал Малез. — А поскольку Стив Алкан и миссис Абоди тоже вроде бы «сделали ноги», нам ничего не остается, как вызвать подозреваемого, напечатав объявление в газете!

— Извините, есть одна поправка, комиссар! — вежливо произнес мистер Ву. — Если тех особ, о которых вы говорили и которые должны были быть здесь, на самом деле нет, то другой человек, которого не должно было быть, как раз здесь.

— Да? И кто же это?

— Мистер Джей Джей Лоуренс. Мистер Лоуренс должен был вернуться из Кантона только завтра, а он… он вернулся вчера.

— Надеюсь, вы намереваетесь прижать его к стенке?

— Прижать к стенке?

— Ну, надавить на него, словом, допросить с пристрастием…

— Разумеется. Завтра.

— Почему же завтра? Хотите дать ему шанс смыться от вас?

— Нет, конечно, нет, — все так же вежливо объяснил мистер Ву. — Я хочу оставить ему время подготовиться к допросу. Ведь ловкая, продуманная, изощренная ложь выдает лжеца куда скорее, чем показания, придуманные наспех.

Мистер Ву (обладатель полного имени Ву-Ту-Фу) был маленьким и хрупким. Плоское личико, на носу — очки без оправы с дымчатыми стеклами, настолько толстыми, что глаза казались невероятно огромными, а выражение лица каким-то нечеловеческим. Жертвуя всем, чтобы соблюсти каноны элегантности, он постоянно носил белый шерстяной костюм с тщательно отглаженными — в стрелку — складками на брюках, галстук из белого пике, украшенный золотой булавкой «Голова дракона», и канареечного цвета туфли. Он бегло говорил на трех языках — китайском, английском и французском, — даже не проглатывая на двух последних звук «р», как делают почти все его соотечественники, и изъяснялся на каждом из этих трех языков с изысканной вежливостью, которая вышла из моды примерно тогда же, когда и его гардероб. Он сразу заставлял понять, что является представителем весьма приличного следственного отдела, который весьма приличным образом станет вести весьма приличный розыск весьма приличного преступника.


Самые ранние пташки из служащих компании Абоди и Лоуренса еще только-только подкатывались к запертым пока дверям своей конторы под ледяными взглядами двух полицейских в полной выкладке, а мистер Ву уже активно вел следствие, окруженный толпой сотрудников, белых и желтых, гражданских и обмундиренных. Малез впервые присутствовал при расследовании, проводимом китайцами, и скорость, с которой шел этот процесс, показалась ему удивительной, равно как и краткость предложений, которыми китайцы обменивались.

Освободившись, мистер Ву достал из кармана золотой портсигар и протянул его Малезу, который отказался от предложенного курева, показав свою трубку. Тогда китаец вытащил из портсигара длинную, тонкую, не похожую на обычные сигарету, с озабоченным видом прикурил, и кабинет покойного Абоди сразу заполнился столь же необычным ароматом: запахом опиума…

— Я сгораю от желания узнать, есть ли какие-нибудь новости о мистере Воробейчике, — начал мистер Ву. — Я слышал, что вы любите его, как брата, а ведь не существует столь же мучительной боли, как боль от потери милого сердцу существа…

Малез помрачнел.

— Опасаются, что ему не выжить… В любом случае, не может быть и речи о том, чтобы вытащить из него пули, прежде чем сделают переливание крови. Я предлагал свою, но у нас разные группы. Конечно, он крепкий парень, но…

Вежливый мистер Ву некоторое время выжидал, надеясь, что собеседник закончит фразу. Но для Малеза она была закончена. И китаец вздохнув, заговорил сам.

— Я от всей души желаю, чтобы боги помогли ему выжить. Если богатый человек способен измерить свое богатство, сильный человек не может знать размеров своей силы. Так говорил Лао-Цзы. Судьба тех, кто остается на этой грешной земле, порой более жестока, чем судьба тех, кто покидает ее, — нравоучительно продолжал мистер Ву.

— Ваша правда! — буркнул француз. — Стоит мне подумать, что все произошло по моей вине и что, не будь у меня насморка, этой гниде ни за что бы не пробраться в здание, чтобы палить из своей пушки…

— Извините, комиссар, но нет никаких доказательств того, что человек, которому удалось обмануть вашу бдительность, был убийцей. Единственное, что нам теперь достоверно известно: он попытался взломать кассу.

— А каким образом тогда удалось туда войти еще и другому?

— Может быть, он воспользовался путем, который проложил проникший в здание первым начинающий и потому неудачливый грабитель…

— Абсурд! Я же высморкался только один раз! Не могли туда войти один за другим двое!

— Мне не хотелось бы повлиять на ваши суждения даже невольно… Не соблаговолите ли ознакомить меня с вашими заключениями до того, как я сообщу вам о своих собственных выводах?

— Если угодно… По-моему, убийца — это тот самый тип, который вошел в дом 114, когда я буквально на несколько секунд повернулся к нему спиной. Должно быть, он воспользовался ключом, о существовании которого Абоди не подозревал, или сам изготовил ключ, сделав предварительно слепок с замочной скважины. Месье Венс услышал, как он вошел в здание — или, может быть, даже заметил его передвижения через застекленную дверь, — и выстрелил первым. Пуля его попала туда, где ваши люди ее обнаружили: в столешницу одного из письменных столов, за которым в дневное время работает кто-то из сотрудников компании… Возможно, впрочем, что мой друг и не целился, вовсе не собирался застрелить агрессора, а хотел просто испугать его… Но тот ответил, прицелившись сквозь разбитое стекло, и разрядил всю обойму. Три пули для Венса и три для Абоди — трудно представить себе большую широту намерений…

— Значит, вы полагаете, что этот человек — эмиссар Зеленого Дракона?

— Черт возьми! А кто же? Разве что сам Зеленый Дракон!

В дверь постучали, и вошел китаец в полицейском мундире. Он взял под козырек и щелкнул каблуками.

— Что сказал этот человек? — спросил Малез, проявлявший явное нетерпение, пока мистер Ву обменивался с вошедшим «пулеметными очередями».

— Чарли сказал, что мистера Алкана все еще не удалось найти и что до сих пор никакой информации о его местопребывании и времяпрепровождении вчера вечером и в ночь с 12-го на 13-е получить тоже не удалось.

Не успел выйти первый китаец, как его место занял другой, и последовала новая «пулеметная очередь».

— А этот что говорит?

— Чан говорит, что свидетелей того, как миссис Абоди выходила из дома, не оказалось, возможно, она ушла поздней ночью, и также до сих пор не появилась.

— Отлично! Лучше не придумаешь! — воскликнул Малез и прибавил с горечью. — А я и не думал, что окажусь таким блестящим прорицателем. Ну, и что вы теперь станете делать?

— Мои люди получили приказ обыскать все отели, кабаре, курильни и прочие места, где имеют обыкновение искать убежище беглецы. Они также проследят за тем, чтобы подозреваемые не смогли тайно подняться на борт…

— Ладно, понял. И вы думаете, что скоро их поймаете?

— С помощью богов — дня за два, за три.

— А без помощи богов?

— Не могу сказать… Человек ни на что не способен без помощи богов… Возможно, через три-четыре дня.

Малез указал на стаканы и бутылку, стоявшие на письменном столе владельца компании.

— Абоди с месье Венсом выпивали ночью, но, ей-богу, то, что они успели выпить, никак не могло свалить их с копыт. Наоборот, принятая доза должна была обострить их чутье, и они бы услышали, как сороконожка захромала на одну лапу!

— Я уловил вашу мысль, — быстро ответил мистер Ву. — С минуты на минуту здесь появятся эксперты и произведут анализ содержимого бутылки и стаканов.

С бутылки и стаканов взгляд Малеза переместился на телефонный аппарат.

— Мне еще хотелось бы узнать, говорил ли Абоди в момент покушения по телефону. Если говорил, то для меня, по меньшей мере, странно, что его собеседник сразу же не забил тревогу и что он до сих пор не объявился. Или она… А вам это не кажется странным?

— Может быть, у него или у нее есть основания сохранять анонимность? — предположил мистер Ву. — Может быть, это был Зеленый Дракон, и он использовал телефон для того, чтобы предъявить пострадавшему новый ультиматум? Может, на этом связь прервалась, и мистер Абоди в тот момент, когда в него выстрелили, собирался положить трубку? А может, кто-то просто по ошибке набрал номер мистера Абоди? Комедия порой неожиданно вмешивается в драму…

— Наверное, попытка узнать номер, по которому названивал Абоди, или тот, откуда ему звонили, бессмысленна?

— К сожалению, это невозможно. В Шанхае автоматическая телефонная сеть, у которой целый ряд преимуществ. Следовательно, если центральному узлу связи не было предварительно дано задание прослушивать какую-то линию, и для этого не было поставлено специальное оборудование, нет никакой возможности впоследствии установить, кто и откуда звонил…

Малез тяжело вздохнул.

— Ах, если бы только Венс мог говорить!

В это мгновение раздался телефонный звонок.

Мистер Ву снял трубку, чуть нахмурился и протянул ее комиссару:

— Это вас, господин Малез. И это связано с мистером Воробейчиком.

Глава одиннадцатая

Сиделка, сжав зубы, не издавая ни звука, потому что надеялась таким образом сохранить свои силы, боролась, но пациент, несмотря на то, что был очень слаб, сражался, как лев, — видимо, лихорадочное возбуждение придавало ему невиданную силу. Сиделка чувствовала, что вот-вот наступит момент, когда этот внезапно ставший таким крепким и вертким мужчина вырвется и ускользнет от нее.

Высвободив левую руку, она дотянулась до пульта на стене у изголовья кровати и трижды нажала на кнопку: два коротких звонка и один длинный. Таков был условный сигнал для дежурных медсестер на посту — он означал, что их вызывает к себе не больной, а коллега.

Раненый воспользовался случаем и удвоил усилия. Сиделка почувствовала, как рвется ее косынка, как лопается под халатом бретелька бюстгальтера, ему уже почти удалось повалить ее на постель, когда медсестра распахнула дверь.

— Скорее, Куо! — задыхаясь, кричала сиделка. — Скорее! Позови Симпсона! Пусть он сделает ему инъекцию!

Куо с первого взгляда оценила ситуацию.

— Моя некогда бежать за Симпсоном! Поп'ошу ох'анника, а сама тебе помогу!

Девушка высунулась в коридор, схватила за руку стоявшего у дверей палаты вооруженного китайца в мундире и обрушила на него поток слов.

Тот в ответ покачал головой и ответил на адресованный ему поток своим, еще более бурным, смысл которого в переводе сводился к следующему: «Мне поручено охранять больного, я и охраняю. Уйти с поста приказа не было».

Действительно, комиссар Малез, опасаясь наглого вторжения в госпиталь Зеленого Дракона, потребовал, чтобы с раненого месье Венса не спускали глаз ни днем, ни ночью и чтобы охранники не покидали пост ни на секунду.

— Хо'ошо! — сказала Куо. — Тогда моя позовет мисте'а Симпсона! А ваша поможет мисс Смит.

— Скорее, скорее, Куо! — вопила последняя. — Скорее, а то когда придет Симпсон, я уже буду совсем голая!

Вызванный Куо доктор Симпсон появился почти мгновенно, но тут возникло неожиданное препятствие в виде охранника.

Тот загородил собой вход в палату с решительным видом.

— Моя твоя не знает. Документы!

Симпсон ушам своим не поверил, ему никогда не доводилось слышать ничего подобного. Какой удар по его достоинству!

— Но я же Симпсон! — возмутился он. — Какие еще документы?

— Ничего не знать. Твоя может быть кто угодно. Документы! — повторил охранник.

Пришлось подчиниться его требованиям. Но когда доктору Симпсону удалось, наконец, проникнуть в палату, первый его взгляд был брошен отнюдь не на пациента, а на полуобнаженную мисс Смит…

Затем он, наполнив шприц морфином, сделал укол, и только тогда задумчиво проговорил:

— Не понимаю, чего ждет Старик… Если он не поторопится, парень пропал…

В этот момент раненый зашевелился, с его губ слетели какие-то невнятные слова.

Куо и мисс Смит переглянулись.

— По-моему, он сказал… сказал… — начала, краснея, как мак, медсестра.

— Что? Я не разобрал!

— Он сказал… «еще!» — еле выговорила мисс Смит.

Глава двенадцатая

— Погодите, погодите! — попросил Малез, вытаскивая из кармана блокнот и огрызок карандаша. — Повторите, пожалуйста. — Он нацарапал несколько цифр на чистой странице, сказал: «Да-да, спасибо!» — и с озабоченным видом положил трубку.

Мистер Ву наблюдал за комиссаром, полузакрыв глаза.

— Благодарение богам, состояние мистера Воробейчика теперь уже не внушает опасений, не правда ли? Разрешите выразить вам свое глубокое удовлетворение этим обстоятельством.

Малез чуть не зарычал.

— При чем тут Воробейчик? Это же не он звонил, это звонили с центрального телефонного узла… Месье Венс, ссылаясь на свои полномочия частного детектива, попросил их вчера днем проследить за вызовами, поступающими в кабинет Абоди и определить их происхождение. С восьми часов вечера и до восьми утра. И вот центр меня проинформировал, что Герберту Абоди звонили два раза: около двадцати двух часов и около полуночи. Первый раз — из итальянского ресторана «Roma», а второй — из некоего «чайного домика» в районе Чапея. И именно этот последний разговор прервался…

— Великолепно! Поистине великолепно! — прокомментировал сообщение комиссара мистер Ву. — Даже сама смерть не способна остановить истину. Так говорил Лао-Цзы, — добавил он быстро.

Малез встал.

— Это куда более интересно, чем вы думаете! Может быть, вам известно, что китайское правительство поручило мне выследить и накрыть шайку торговцев опиумом, главарем которой, как подозревают, является белый человек. И этим белым человеком может быть только кто-то из четырех: Герберт Абоди, его личный секретарь Стив Алкан, его компаньон Джей Джей Лоуренс или один модный художник — Петр Зецкой… Так вот. Этот самый чайный домик, откуда жертве звонили около полуночи, можно считать генеральным штабом всей шайки!

Мистер Ву похлопал ресницами.

— Вы в этом уверены?

— Настолько уверен, что хочу попросить вас об одолжении. Дайте мне двадцать ваших людей. До сих пор я запрещал себе даже думать о том, чтобы устроить облаву, надеясь накрыть птичку прямо в гнездышке, но теперь, на мой взгляд ожидание смерти подобно!

Мистер Ву хлопнул в ладоши.

— Чарли! Чан! Синг! Вонг!

Мигом явилась четверка китайских полицейских, и шеф выстрелил в них в упор подобной ударному снаряду фразой. Выслушав ее, китайцы прыснули с места, как стайка воробьев.

— Военный грузовик будет ждать вас через пять минут перед дверью, господин комиссар. Мои наилучшие пожелания станут сопровождать вас в трудном пути. Но мне все-таки кажется, что…

— Что?

— …что, возможно, вам следовало бы подождать, пока стемнеет. Я не могу позволить себе советов в ваш адрес, но ведь стоит вам появиться при свете дня в квартале, где проживает местное население, как там начнется ужасный переполох…

— Ночь сегодня не задержится, — усмехнулся Малез. — Она наступит сразу же, как мы заявимся в Чапей. А вы, со своей стороны, пошлите-ка, пожалуй, кого-нибудь в итальянский ресторан.

Комиссар направился к двери. Но не успел он взяться за ручку, как дверь распахнулась, и ему едва не оттоптал ноги вошедший в кабинет гигант с всклокоченной бородой, одетый в помятый белый костюм и сопровождаемый двумя китайцами в мундирах.

— А вот и он! — воскликнул Малез. — Опять вы толкаетесь, приятель! Ладно-ладно, не извиняйтесь!.. Скажите-ка лучше, что вы делали здесь сегодня ночью и почему пренебрегли моим обществом вместо того, чтобы остановиться и мило поболтать!

Гигант опустил тяжелые веки и сделал вид будто только что заметил Малеза.

— Боюсь, что не понял вас…

— Правда? — проворчал комиссар, и, обращаясь к китайцам, спросил. — Где вам удалось его взять?

Китайцы переглянулись.

— На Северном вокзале.

— С багажом?

— С маленьким чемоданчиком.

Подошел мистер Ву.

— Должен ли я понимать происходящее, господин комиссар, в том смысле, что именно этот человек ускользнул от вас прошлой ночью?

Малез кивнул.

— А кто он?

— Мистер Матриш, главный бухгалтер. И я считаю не лишним посоветовать вам как следует пошарить по его гроссбухам.

— Уже сделано, — просто ответил мистер Ву. — Большой дефицит. Присаживайтесь, мистер Матриш. Учитывая все обстоятельства, надеюсь, вы не откажетесь уделить мне несколько минут для беседы?

— Я не болтлив, — угрюмо ответил Матриш.

Мистер Ву, казалось, пришел в восторг от его ответа.

— Тем лучше! Тем лучше! Коротко и ясно — так у вас говорят? Хотите сигарету?

«Господи, Боже мой!» — вздохнул про себя комиссар, задержавшийся у выхода, чтобы послушать, как пойдет допрос. В нем вновь затеплилась надежда только тогда, когда он увидел пыхтящий у подъезда грузовик: двигатель был уже включен, а брезентовый кузов ощетинился штыками.

— Чапей! — приказал он водителю, плюхаясь на сиденье рядом с ним. — И плевать на светофоры!

— Хо'ошо, хо’ошо! — угодливо ответил шофер. — Наве'ное, вы то'опитесь?..

Глава тринадцатая

Кто-то постучал в дверь, и Стив не шевельнувшись на постели, где лежал, подложив руки под затылок и уставившись в потолок, крикнул:

— Войдите!

В номер вошла Лидия. На ней было черное сильно декольтированное платье, шитое золотом и серебром, через руку перекинута поношенная бархатная пелерина кричаще синего цвета.

— Добрый вечер, я… — Взгляд метнулся от Стива к Флориане, лежавшей на соседней кровати, потом вернулся обратно к Стиву. — Простите. Я ошиблась дверью…

— Да нет же, нет, мы вас ждали! — завопил Стив, вскакивая с постели. — Флориана, разрешите представить вам Лидию… Лидия — это та очаровательная молодая женщина, которая наказывает похитителей ее утренних газет тем, что дарит им виски, помните, конечно? Лидия, это Флориана… Кстати, мы опустошили вашу бутылку, но Ли уступил нам другую — в обмен на мои запонки. Сейчас налью вам стаканчик…

Лидия продолжала держаться за ручку двери.

— Не стоит. Меня ждут к девяти, и у меня едва хватит времени на…

Флориана тоже поднялась.

— Очень прошу вас, — сказала она. — Узники обожают, когда к ним приходят гости, понимаете? И, может быть, хоть вы дадите мне английскую булавку? — И показала на свое разорванное платье.

Лидия отколола булавку от изнанки лацкана своей пелерины.

— Вы — миссис Абоди, да? — спросила она. Потом посмотрела на Стива. — И это он убил вашего мужа!

Стив вздрогнул так, будто соприкоснулся с проводом сети высокого напряжения.

— Эй, эй, потише! Если я стащил у вас газету, это еще не значит, что следует делать подобные предположения!

— Стив — просто друг, — запротестовала Флориана. — Лучший из друзей, — поправилась она, поймав упрек в глазах товарища по несчастью.

— Истина заключается в том, что я люблю эту женщину до безумия! Но я ей нужен, как рыбке зонтик! И вообще — кто же станет убивать мужа своей прелестницы, если эта прелестница все равно никогда не уступит твоему желанию, и, как сказано в Писании… — Он замолчал, вздохнул, потом продолжил, подмигнув гостье. — Вот потому-то я и предпочитаю искать себе утешительниц. По преимуществу рыженьких…

Лидия взяла протянутый ей стакан и приподняла его.

— Ваше здоровье! — сказала она по-русски. — Знаете, если так, будет не лишним посоветовать вам остерегаться моих соотечественниц. С ними каши не сваришь: они требуют всего, а сами не дают ничего… А что вы здесь, собственно, делаете? — Вопрос был обращен, главным образом, к Флориане.

— Мы сами с утра об этом думаем, — ответила та.

— Вас похитили?

Флориана поколебалась.

— Ну-у… Не то чтобы похитили, но… Понимаете, это слишком долго рассказывать…

— Да-да, конечно, каждый имеет право на свои тайны, — поспешно откликнулась Лидия, и лицо ее снова замкнулось. — Спасибо за виски, — добавила она, протягивая руку к своей пелерине, расползавшиеся швы которой Стив внимательно изучал.

От прикосновения руки молодой женщины он вздрогнул.

— Минутку, крошка! Подумали ли о моей просьбе?

— А-а… Да… И — нет!

— Нет?

— Да.

— Почему? Когда мы выйдем отсюда, я заплачу вам за эту пушку, как за самолет-бомбардировщик !

Лидия упрямо молчала.

— Эй, говорите же! Я вам больше не нравлюсь? Или вы боитесь, что я прикончу этого китайчонка, там, внизу?

— Ли!.. — Лидия побледнела и сжала губы так, что они превратились в тоненькую розовую линию. — Под тем предлогом, что я задолжала ему за месяц, этот подонок запер все мои вещи и не хочет их возвращать! Он требует, чтобы я… Сволочь поганая! — закончила она свою тираду тоном, который больше говорил о ее происхождении, чем печатки с гербами на пальцах.

Стив немедленно воспользовался неожиданно подвернувшимся случаем.

— Если не хотите это сделать для меня, сделайте для Ли… Вы могли бы уйти вместе с нами — разумеется, после того, как вернете все ваши вещи…

Лидия не успела ответить: дверь распахнулась, и у всей троицы хватило времени лишь на то, чтобы обернуться.

— Что твоя здесь делает? — грозно спросил Ли, тяжелой поступью продвигаясь к Лидии. — Твоя сейчас же уби'ается отсюда!

— Пошел к черту! — буркнула Лидия. — Уйду, когда захочу.

Ли схватил девушку за руку.

— Твоя уходит с'азу и больше никогда не п'иходит! Или моя твоя побьет!

— Минутку, Ли! — Стив не двигался, но даже сам чувствовал, как наливаются тяжестью его кулаки. — Уберите свои лапы от этой девушки или, клянусь Богом, я вытолкаю вас в три шеи!

— Т'и шеи? — переспросил Ли и одним пинком вышвырнул Лидию в коридор. — А моя твоя нос откусить, — миролюбиво сообщил он и, протянув вперед ладонь с растопыренными пальцами, легко, как пушинку, опрокинул Стива на кровать.

— Стив! — истерически закричала Флориана.

Стив мячиком отскочил от постели, но все, что ему удалось, — отбить кулаки о дверь, запертую теперь на ключ снаружи.

Из коридора донесся женский вопль, за ним — стон.

— Боже, Стив! Что он с ней делает? Что он с ней делает? — повторяла Флориана.

— Убеждает купить мне револьвер, — усмехнулся Стив.

Глава четырнадцатая

Направляясь на следующий день в Главное управление шанхайской полиции, Малез рассчитывал увидеть там мистера Ву в обществе упавшего духом, окончательно сдрейфившего и потому охотно дающего показания Матриша. К своему огромному удивлению, комиссар застал его за дружеской беседой с Джей Джей Лоуренсом.

— Мистер Лоуренс соизволил объяснить мне, что вернулся из своего путешествия на двадцать четыре часа раньше, чем предполагал, для того, чтобы иметь возможность окунуться в домашние заботы, прежде чем его увлечет вихрь служебных обязанностей, — несколько витиевато сообщил мистер Ву.

— Понятно, — сказал Малез. — Здравствуйте, мистер Лоуренс. — Он поставил на стол приличного размера железный чемодан, который держал в руках.

— Так как же? Вам удалось «накрыть птичку прямо в гнездышке»? — спросил мистер Ву.

— Какое там! — с горечью ответил Малез. — Пистолетные выстрелы явно хорошо слышны по телефону! Когда мы приехали, там было пусто. На втором этаже — драпировка с зеленым драконом. Трубки и матрасы с кожаными подголовниками. На первом — следы борьбы. Полное фиаско… Вы, конечно, легли спать ровно в восемь, мистер Лоуренс?

Джей Джей Лоуренс выпрямился во весь рост.

— Простите, не понял…

— Я спрашиваю, чем вы занимались вчера до полуночи? — уточнил Малез.

— Вел образ жизни законопослушного гражданина, — с достоинством ответил Джей Джей Лоуренс. — У моего сына Арчи поднялась температура. 39,5. Миссис Лоуренс попросила меня сходить за врачом.

— И когда же вы привели врача?

— Около часа ночи. Шел сильный дождь, и я не мог поймать такси.

— Понятно… А в котором часу у Арчи начала подниматься температура?

— Часа в четыре пополудни.

— Иными словами, вы могли задолго до полуночи предвидеть, что миссис Лоуренс попросит вас пойти за врачом?

— И да, и нет. Я рассчитывал, что за ним пойдет Ванг.

— Кто такой Ванг?

— Мой слуга.

— А он был в кино?

— Совершенно верно. Как вы догадались?

— Найдете ответ в любом детективе… Какие у вас были отношения с мистером Абоди?

— Плохие.

— Почему? Он был вашим должником?

— И это тоже.

Джей Джей Лоуренс положил ногу на ногу.

— Видите ли, отношения в начале нашего сотрудничества были весьма сердечными, а само сотрудничество… взаимовыгодным. А потом Абоди женился.

— Насколько мне известно, женитьба — не преступление.

— Нет, конечно, но, в общем-то, как правило, большая глупость. Особенно, если люди женятся по недоразумению.

— Это как — «по недоразумению»? Что-то не уловил…

— Абоди был из породы мужчин, которых принято называть бабниками. Что же до миссис Абоди, то, по моему мнению, это немыслимая кокетка, к тому же, весьма спесивая. Одна из тех женщин, из-за которых неминуемо теряешь авторитет.

— Богатая?

— Думаю, да. Следуя моим советам, Абоди сумел вовлечь ее в наш бизнес.

— А потом она решила из вашего бизнеса выйти?

— Да. И потребовала, чтобы ей вернули все вложения. Корабль шел ко дну. Я надеялся выручить средства торговлей и поехал для этого в Кантон. Тогда я и подозревать не мог, какая трагедия ожидает меня по возвращении!..

— Знаком ли вам человек по фамилии Зецкой?

— Нет, мы с ним не знакомы, но я слышал о нем много плохого.

— Я подозреваю Герберта Абоди в том, что он занимался торговлей наркотиками, — начал Малез.

— Я тоже! — живо перебил его Джей Джей Лоуренс. — И это была еще одна из причин моей поездки в Кантон. К несчастью, время для торговли уже ушло, и…

— Сколько времени вы живете в Китае?

— С десяти лет.

— А сами когда-нибудь пробовали курить опиум?

— Никогда! — возмущенно ответил Лоуренс. — Я осуждаю употребление опиума, табака и алкоголя. Стремлюсь вести простую и здоровую жизнь.

Малез встал. Он точно знал, что надо задать подозреваемому еще кучу вопросов, но и понимал, насколько это бесполезно.

— Благодарю вас, мистер Лоуренс… Желаю огромного счастья и здоровья Арчи, — добавил он, повинуясь какому-то неясному импульсу.

А затем обратился к мистеру Ву:

— Вы посылали кого-нибудь в итальянский ресторан?

— Да. Оттуда звонил человек, судя по описанию, похожий на Стива Алкана.

— Ах, так! Интересно, что ему было нужно от Абоди… А Матриш, он-то что говорит?

— Молчит. Вернее, утверждает, что никогда вас не видел.

— Главное, что его видели! Надеюсь, вы проведете с ним еще хотя бы один… одну дружескую беседу?

— Разумеется. Но моим людям выпало счастье напасть на след мисс Моны Линдстром, и я подумал, что…

Малез не стал слушать дальше.

— Мисс Мона Линдстром! — заорал он, распахивая одну дверь за другой. Когда он обернулся, девушка уже сидела напротив мистера Ву, лихорадочно натягивая на колени юбчонку.

— Я ничего не знаю! — сказала она, опережая вопросы полицейских. — И я… Я все равно ничего не скажу!

— Какая долгая и трудная дорога… — вздохнул мистер Ву.

Малез подошел ближе.

— Мисс Линдстром! Где вы были и что делали вечером 12-го?

— Я… Меня пригласили поужинать…

— Кто пригласил?

— Стив Алкан.

— В ресторан «Roma»?

— Да. А откуда вы знаете?

— Я подменял там уборщицу в туалете! Вы вернулись в семейный пансион, где проживаете, только к часу ночи. Почему так поздно?

— Потому что… Потому что я надеялась, что вообще туда не вернусь!

— Чего вы ждали? Что вас похитят?

— Не знаю… Ну, не знаю, и все…

— Мистер Алкан оставлял вас одну в течение вечера под предлогом того, что ему надо позвонить по телефону?

— Да. Два раза.

— Два раза?

— Да, а потом совсем ушел.

— Вы последовали за ним?

— Нет, я еще немного посидела там: он перед уходом заказал для меня блинчики с горящим ромом.

— Вам не удалось выследить, догнать его?

— Нет, я… Я заблудилась. Запуталась в улицах. Шел дождь, но мне не хотелось возвращаться в пансион.

— Почему он вас бросил? Вы поссорились, поспорили?

— Нет! О чем нам спорить?

— Сейчас вопросы задаю я.

— Он сказал, что у него свидание…

— С кем? С женщиной?

— …

— В общем, даже если бы он погиб, вы бы об этом не узнали?

Глаза Моны наполнились слезами.

— Да, потому что… потому что мне все равно!

— Все равно, так как вы его больше не любите?

— Не люблю.

Малез посмотрел на мистера Ву и вздохнул.

— Еще одна невиновная!

Мона зашевелилась на стуле, собираясь подняться, но Малез жестом удержал ее на месте.

— Погодите минутку! — Он взял со стола принесенный железный чемодан, открыл его и достал пишущую машинку. — Возьмите листок бумаги… Начинайте печатать… Нет, погодите! Скажите сначала, узнаете ли вы эту машинку?

— Нет… Мне кажется, я ее раньше не видела…

— Отлично. Пишите… «Передайте пятьдесят тысяч долларов нищему, который стоит у ваших дверей, иначе вам не пережить ночи с 12-го на 13-е»… Так. Поставьте подпись: «Зеленый Дракон»… Теперь, дальше — постскриптум: «Не трудитесь: вам не удастся ничего вытянуть из нищего: небеса отказали ему в способности видеть, японцы отняли язык»… Напечатали? Покажите!

Малез сам вытащил из машинки отпечатанное письмо и положил листок перед мистером Ву рядом с подлинниками посланий Зеленого Дракона, переданными ему в свое время месье Венсом.

— Гляньте-ка сюда! Ничего не замечаете?

— Было бы трудно не заметить. В обоих текстах — одни и те же дефекты печати: плохо пропечатана поперечная черточка буквы «т», «п» почти не отличается от «н», у прописных букв верхушки практически не видно, межстрочные интервалы неровные… Вы полагаете, этого достаточно, чтобы прийти к заключению, что в обоих случаях использовалась одна и та же пишущая машинка?

— Ха! Еще бы мне не полагать! Если бы был обнаружен один-единственный сходный элемент, шансы найти другую машинку с таким же дефектом равнялись бы примерно ста четырем к одному. В случае сходства двух элементов вероятность, что использовались две разные машинки, снижается пропорционально квадрату ста четырех, то есть это будет уже десять тысяч восемьсот шестнадцать к одному. Но если можно насчитать столько одинаковых дефектов печати, сколько насчитали вы в двух аналогичных текстах, сто четыре придется возвести уже в шестнадцатую степень! У меня нет под рукой логарифмической линейки, но число тут должно возрасти до нескольких миллионов!

Мона все время, пока комиссар говорил, разглядывала машинку.

— Послушайте, мне кажется, я все-таки ее узнала! Это старенькая машинка фирмы «Смит и Бразерс», которой очень давно никто не пользуется, и мистер Абоди собирался от нее избавиться.

— Действительно, я нашел эту рухлядь под шкафом, — сказал Малез. — Мне бы в жизни не пришло в голову туда полезть, если бы под этот несчастный шкаф не укатилась пуговица от моей рубашки. Скажите, мисс Линдстром, а не вы ли, случайно, напечатали все эти «последние предупреждения»?

— Я? С чего бы это я…

— Я задал вам вопрос.

— Да я уже сколько месяцев в глаза не видела эту машинку! Даже не знала, куда она делась!

— Предположим. Но, тем не менее, можно считать доказанным, что письма были напечатаны именно в конторе мистера Абоди и что, весьма вероятно, их напечатал кто-то из сотрудников компании. Может быть, Стив Алкан?

— Нет-нет, только не Стив! — закричала Мона. — Стив никогда не умел печатать на машинке! Я… Я уверена в нем, как в себе самой!

— Разумеется, ведь вы его больше не любите? — не удержался от иронии Малез. И, повернувшись к мистеру Ву, спросил: — А что сейчас поделывает Матриш?

— Ожидает в одной из соседних комнат.

— На вашем месте, я бы не откладывал новую беседу с ним… Что же до меня самого, я, пожалуй, смотаюсь в клинику. Венса должны были прооперировать сегодня в десять часов утра, — добавил он, понизив голос, — и я… мне бы хотелось быть рядом с ним, когда он проснется после наркоза.

— Прекрасно понимаю вас, — кивнул мистер Ву.

Глава пятнадцатая

— Очень сожалею, но это невозможно! — говорила старшая медсестра. — Переливание крови заняло больше времени, чем предполагалось, и пулю извлекут не раньше полудня, как я только что сказала этому господину…

Малез, покосившись, увидел высокого и худого мужчину, который неторопливо удалялся по коридору, и спину которого он узнал бы из тысячи других спин. Ближе к повороту комиссар нагнал его.

— Мистер Зецкой? Никогда бы не подумал, что вы способны заинтересоваться состоянием здоровья месье Венса!

— Правда, комиссар? — Художник достал из кармана золотой портсигар, открыл его и протянул собеседнику. — Вы даже представить себе не можете, скольким на свете я интересуюсь! Сигаретку?

— Спасибо, нет. Ну, и с каких же пор вы с ним знакомы?

— С кем знаком?

— С Воробейчиком.

— А я с ним и не знаком. — Зецкой, щелкнув крышкой, закрыл портсигар. — Этот поступок был мне продиктован чувством… как бы это сказать получше? Чистейшим чувством солидарности человека с человеком! О!

— Мгм, понятно, — проворчал Малез. — Ну, и чего же вы опасаетесь? Что он не сможет говорить?

— Что вы, что вы, комиссар! Совсем наоборот! Скажу вам совершенно откровенно: именно на это я и надеюсь… Случается, что эфирное обезболивание производит такой же наркотический эффект, как пентотал. И при пробуждении месье Венс может невольно выдать какие-то свои секреты. Вот мне и хотелось бы находиться в этот момент поблизости.

— Что же вы хотите узнать?

— Ну, например… Например, кто такой Зеленый Дракон.

— Значит, вам известно, что существует Зеленый Дракон?

— А разве не существует? Больше того — разве вы не подозреваете, что это я?

— Если бы совесть у вас была чиста, вам было бы совершенно все равно, кто он такой!

— У меня есть странная привычка: самому улаживать свои дела. К тому же, не скрою, мне было бы приятно принести вам его голову на серебряном блюде и вернуть себе таким образом ваше уважение…

— Никого, кроме меня, в палате при пробуждении месье Венса не будет, — решительно заявил комиссар. — Где вы были и что делали в ночь с 12-го на 13-е?

— Честно говоря, я ожидал этого вопроса раньше, комиссар! Я был там, где бываю каждую ночь. Около одиннадцати — в одном из кабаре, к полуночи перебираюсь в игорный дом в Чапее, к часу в другой. Где-то послушаю певичку, где-то сыграю в покер, где-то в очко… — Зецкой достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. — Вот, держите! Здесь вы найдете перечень всех мест, где я побывал — я не забыл указать ни того, в котором часу там появился, ни когда оттуда ушел. Кроме того, не забыл привести и список свидетелей, которые могут подтвердить, где и когда я был… Понимаете, какое-то шестое чувство вовремя подсказало мне, что эта ночь будет не такой, как другие!

Малез был в бешенстве, но старался сдерживаться.

— Спасибо, — сухо проговорил он. — Кажется, вы пишете портрет миссис Абоди?

— Да, пишу. Сеансы с пяти до семи.

— Абоди в курсе?

— Наверное, да.

— И он не возражал против этого?

— Понятия не имею. Я никогда не интересуюсь мнением мужей моих моделей.

— Что вы о нем думаете?

— Я мало его знаю. Вроде бы, он меня не любил. Так я слышал, по крайней мере.

— Не приходили ли вам в голову опасения, что в один прекрасный день он явится в вашу мастерскую и устроит там погром?

— Нет. Я думаю, сначала он сорвал бы зло на своей жене.

— Понятно. Кстати, куда вы дели вашу служанку? Как ее там? Ирис? Мак?

— Лотос?

— Точно, Лотос. Я приходил к вам и вчера, и сегодня, но сколько ни звонил в дверь, никто не отозвался.

Зецкой щелчком отшвырнул в угол недокуренную сигарету.

— Лотос у себя дома, с семьей. По крайней мере, мне так кажется. Оплаченный отпуск, — добавил он доверительно. — Что еще я могу сделать для вас, комиссар?

— Ничего, — проворчал Малез. — Надеюсь, ваше алиби подтвердится.

— Будьте уверены, — чуть ли не с радостью отозвался Зецкой. — Я всегда стараюсь позаботиться о том, чтобы у меня были свидетели получше в нужный момент и в нужном месте.

Глава шестнадцатая

— Должен ли я прийти к заключению, мистер Матриш, что вам ничего не было известно о существовании писем с угрозами, адресованных господину Абоди?

— Понятно, я ничего не знал, а то бы…

— Если бы знали, то не выбрали бы ночь именно с 12-го на 13-е, чтобы уничтожить доказательства совершенной вами растраты?

— Я вовсе не это хотел сказать!

— Злая собака рано или поздно нападет на своего хозяина и укусит его. Так и ложь… — вздохнул мистер Ву. — А великий Конфуций говорил: «Небеса, в конце концов, откроют то, что человек старается скрыть…»

Матриш ухмыльнулся.

— На что вы рассчитываете? Думаете, я куплюсь на вашу вежливость?

— Да, мы вежливая нация, — признал мистер Ву. — Поэтому, когда я дам Вангу указание ударить вас прикладом ружья, я сначала попрошу вас не считать меня слишком суровым, к тому же и Ванг сделает свое дело без излишней жестокости.

Матриш побагровел от ярости.

— Проклятые китаезы! Вы что — хотите сказать, будто осмелитесь приказать одной из ваших мерзких макак поднять руку на белого человека?

— Нет, мистер Матриш, не руку, всего только приклад ружья, — весьма учтиво объяснил мистер Ву. — Исполняя эту неприятную обязанность, мы оба будем испытывать смущение, но возможность сэкономить время и — в связи с этим обстоятельством — государственные средства, позволит нам меньше страдать от угрызений совести.

— Браво! — воскликнул только что вошедший Малез. — Месье Венс, кажется, спасен! И, если даже нам самим не удастся разгадать этот ребус, теперь можно надеяться, что после пробуждения он даст нам ключ к решению… Послушайте, мистер Ву, вы никогда не отдыхаете?

— Мудрый человек сажает фиговое дерево, прежде чем устроиться отдохнуть в тени его листвы. Так говорил Лао-Цзы, — с извиняющимся видом заметил китаец.

Малез, не поморщившись, выслушал очередную цитату.

— Ну, так как же, Молчун? Разродишься, наконец?

Матриш пожал массивными плечами и наклонил голову, царапая ногтем пятно на коленке, которое никак не поддавалось.

— Должен ли я прийти к заключению, господин комиссар, что вы вынуждаете меня признаться в преступлении, коего я не совершал? — ехидно спросил он, пародируя китайского полицейского. — В таком случае придется напомнить вам две вещи: во-первых, я провел всю ночь с 12-го на 13-е в собственной постели, причем один, — вот вам доказательство того, что я, по крайней мере, не старался обеспечить себе алиби; во-вторых, должно быть, вас ведет по ложному следу мое сходство с каким-либо иным субъектом. Да, и кстати, — мое слово стоит вашего!

— Заткнись! — злобно прошипел Малез.

— А еще добавлю, что вы не сможете возбудить дело о якобы совершенной мной растрате, потому что для этого нет никаких оснований: Абоди не подавал иск.

Малез взбесился еще больше.

— Конечно, он не подал иск, просто не успел: ты не оставил ему времени, отправил его на тот свет, прежде чем он это сделал!

Матриш покачал своей огромной головой.

— Абоди так и так никогда не стал бы возбуждать дела о растрате.

— Почему? Вы что — молочные братья?

— Нет, но он подторговывал опиумом… и был уверен, что я об этом знаю…

— Спасибо за наводку. Что же до прямого шантажа Абоди, я думаю, ты никогда бы не пошел на такой риск: Абоди был хитрым, жестоким и слишком неуступчивым для тебя человеком, а мне почему-то кажется, что тебе хотелось бы умереть в свое время и своей смертью. Кроме того, если б ты и впрямь решил шантажировать патрона, то вряд ли стал бы запускать лапы в кассу. Вот только, знаешь, даже и тех мелких изъятий, которые ты себе позволил, Абоди тебе не простил бы. И вообще, на мой взгляд, Абоди был из тех, кто никому ничего никогда не прощает. Вот и получилось: либо его шкура, либо твоя! Должно быть, ты прослышал о Зеленом Драконе и увидел тут уникальную возможность свалить собственное преступление на кого-то другого. Ну, и не упустил этой возможности…

Матриш упрямо царапал ногтем коленку.

— Я уже говорил вашему желтолицему дружку, что ничего не знал об угрозах, объектом которых стал Абоди!

— Но я не обязан тебе верить!

— Да какая разница: верите — не верите! Предположим, я вру, предположим, я знал об этих угрозах. И что? Зачем бы я полез в это осиное гнездо, если и так Зеленый Дракон сработает на меня? А теперь предположим, что я говорю правду и ничего не знал. Как я мог предвидеть, что Абоди взбредет в голову переночевать в своем кабинете, да еще в компании легавого?

Слова Матриша задели комиссара, и он взорвался:

— Ну, и какого черта ты все-таки туда полез?

— Я уже говорил вам, что спокойно спал в своей постели и что… — Гигант внезапно поднял голову и взглянул Малезу прямо в глаза. — Ох, черт побери! Угораздило же меня вляпаться в такую кучу дерьма! Ладно, хватит сотрясать воздух, пора признаваться. Мне надоело целыми днями выписывать цифры в этой комнатенке величиной с клетку для канареек! Мне надоело…

— И тебе захотелось поискать другую курицу, которая несет золотые яйца. Не такую строптивую.

— Хотите — считайте так. А еще сменить обстановку. Я знал, что Абоди хорошенько подумает, прежде чем решится пустить ищеек по моему следу: ведь для этого ему пришлось бы разрешить легавым влезть в его дела. Ну, я и подумал: надо уничтожить мои бухгалтерские книги и заодно пощупать кассу.

— Ага, прямо гомеопатия: лечить подобное подобным! Так как же ты пробрался в контору?

— Как-как! Через дверь!

— В какой момент? Когда я сморкался?

— Почем я знаю, когда вы сморкались? Ах, да! Стены ведь задрожали!

Малез с большим трудом сохранял спокойствие.

— Хорошо. Значит, ты заранее запасся ключом?

— Разумеется, и сделал это сразу же, как первый раз хапнул бабки.

— До чего предусмотрительный! А тебе не пришло в голову подумать, что я тут, перед домом 114, делаю?

— Почему же не пришло? Я подумал об этом и решил, что вы наблюдаете за домом напротив.

— Какого черта — за домом напротив?

— А какого черта не за ним? Но, тем не менее, если б я вошел открыто, вы бы меня заметили и потом должны были бы свидетельствовать против меня. Ну, и я уже подумывал отказаться от своих намерений, когда вам пришла в голову дивная идея повернуться ко мне спиной.

— А потом что было?

— А потом ключ сработал без всякого шума, я спокойно вошел и сразу же кинулся к сейфу.

— Но, проходя мимо, ты должен был заметить свет в кабинете Абоди…

— Разумеется, и свет заметил, и голоса услышал. Честно говоря, мне тогда сразу же захотелось смыться, но я тут же вспомнил, что Абоди потребовал, чтобы я назавтра показал ему свои гроссбухи, и я знал, что терпение его истощилось, потому действовать надо было именно этой ночью, иначе мне пришлось бы покинуть Шанхай с пустыми руками.

— Когда ты «работал», не заметил ничего необычного?

— Абсолютно. Все было тихо и спокойно, как на кладбище.

— Тебе не показалось в какую-то минуту, что за тобой наблюдают? Не почувствовал слежки? Мог бы поклясться, что был там один?

Матриш поколебался.

— Да, — неохотно признался он.

— А потом что было?

— А потом в кабинете Абоди зазвонил телефон…

— Кто ответил на звонок?

— Вроде бы, сам Абоди…

— Ты слышал, что он говорил?

— Мне было чем заняться, кроме как подслушивать. А кроме того, почти сразу же раздались выстрел и такой звон, ну, знаете, как бывает, когда стекло бьется.

— Что было раньше — выстрел или звон разбитого стекла?

— Может, мне еще сказать вам, в каком году изобрели телеграф? Черт его знает, что раньше! Вроде бы и до и после звона стреляли. Я-то думал только о том, как бы слинять поскорее. Бросил все к чертям — и книги, и сейф. А потом вдруг наступил на что-то твердое, туда падал свет из кабинета Абоди, и увидел, что это пистолет, и…

— И взял его?

— Ну да. Идиот, полный идиот! Хотя — поставьте себя на мое место! Я подумал было, что стреляли в меня, а потом услышал еще какой-то шумок, прямо у меня за спиной, шаги или что-то вроде… Я решил, что это, должно быть, Конфуций, но в этот момент…

— В общем, ты решил поскорее спасать свою шкуру и бросился к выходу с оружием в руках?

— Ах, если б все можно было переиграть!

Малез нахмурил густые брови.

— Слушай, что ты мне лапшу на уши вешаешь?

— Я увидел вас у двери, но отступать уже не было времени. Все было поставлено на карту.

— И ты проиграл! А что ты сделал с игрушкой? Если, конечно, не врешь.

— Выбросил. Представляете, если б у меня нашли пушку!

— Куда ты бросил пистолет?

— Черт его знает. Выбросил на какой-то улице в китайском квартале. Кинул за ограду.

— Можешь узнать это место?

— Попробовать могу.

— Не желаете ли сигарету, мистер Матриш? — любезно спросил китаец. — Сейчас вы поедете на машине с Чарли и с Чаном. Надеюсь, что ограда за прошедшее время не переменила местоположения.

Зазвонил телефон. Мистер Ву снял трубку.

— Лаборатория произвела анализы содержимого бутылки и того, что осталось в стаканах, — объявил он, как только закрылась дверь за Матришем и сопровождавшими его полицейскими. — Результат положительный. Во всех трех сосудах обнаружено снотворное, причем это препарат, учитывая дозировку, действующий достаточно быстро для того, чтобы человек, его принявший, через двадцать минут погрузился в глубокий сон. Однако его употребление одновременно с алкоголем может замедлить эффект.

— А я-то думал, что только василиски и змеи усыпляют свою жертву, прежде чем прикончить ее, — мрачно отозвался комиссар.


Пистолет нашли там, куда, судя по показаниям, Матриш его бросил: за оградой одного из домов на улице Павлинов, неподалеку от Рэнж-Род. Оружие было в грязи. Никаких сколько-нибудь заметных отпечатков пальцев не обнаружилось.

Все специалисты единодушно признали, что именно этот пистолет — орудие преступления. Магазин был пуст. Ударник отклонен влево, что уже подтвердилось при экспертизе гильз. Одинаковые бороздки на внутренности дула и на поверхности пуль.

— Завтра, послезавтра или чуть позже, — сказал мистер Ву, — мои люди раскроют происхождение оружия. Это поможет нам определить, кто убийца.

Малез был настроен куда менее оптимистично.

— Вы так думаете? Тот, кто купил эту игрушку, наверняка скажет, что у него ее украли. Да я и сам поступил бы точно так же на его месте.

— Смею надеяться, что его мысль не так быстра, как ваша, — учтиво заметил мистер Ву.

Глава семнадцатая

Флориана нервно вышагивала по номеру убогого отеля с таким видом, будто ей тесно в границах комнаты: дверь, окно, другое окно, кровать, дверь… Черные круги вокруг глаз, протянувшиеся чуть ли не до висков, и размазавшийся макияж в жестком утреннем свете делали ее лицо похожим на трагическую маску — вот сейчас она упадет, и…

Стив сидел на постели и беспомощно следил за ней взглядом. Он тоже выглядел несвежим и каким-то поблекшим, подбородок зарос щетиной.

— А если вам выпить остаток виски? — не слишком убежденно предложил он женщине.

Флориана, казалось, не услышала.

— Бежать? — проговорила она, отвечая на давно поставленный вопрос. — Нет, Стив… В таком случае полиция наверняка сочтет нас виновными.

— А теперь, по-вашему, она считает нас невинными овечками? — горько усмехнулся Алкан. — Да бросьте! Что бы мы им ни говорили, нам не убедить их в своей непричастности к убийству. Всегда так: кого нет, тот и виноват! Зато, если мы уберемся подальше от Шанхая, мы сможем все начать сначала… вместе… Ну, как?

Флориана покачала головой.

— Ни за что. Я не хочу уезжать из Шанхая. Именно теперь. Я хочу знать точно, что произошло в ночь с 12-го на 13-е. Хочу… хочу, чтобы убийца заплатил за все сполна!

В эту минуту кто-то царапнул дверь снаружи. Пленники переглянулись, затаив дыхание.

— Что там такое? Кто бы это мог быть? — еле слышно прошептал Стив.

— Откройте! Это я, Лидия! — ответил женский голос за дверью. — Вы там одни?

— Да-да, одни! Отпирайте быстрее!

Ключ повернулся в замке, и вошла Лидия. Левой рукой, через которую была переброшена шубка, она держала чемодан, правую, засунутую до того в карман плаща, вытащила, едва переступив порог, и протянула Стиву. На ладони лежал тяжелый черный предмет.

— Мне надо было ответить: мы с пистолетом! Вы собрали вещи?

Стив кинулся к ней с распростертыми объятиями.

— Солнышко мое! Рыбка золотая! Я должен вас поцеловать!

Но Лидия шарахнулась от него, как от зачумленного.

— Эй! Потише, потише! Чего это вы так возбудились? И вообще я терпеть не могу небритых мужиков. То, что я сделала, я сделала из-за Ли и… — она тряхнула шубкой, — и из-за своей выдры!

— Неважно, почему вы это сделали! Когда мы сможем вместе поужинать? Вы просто обязаны пойти со мной в ресторан после… после того, как оказали нам такую услугу!

— Может, нам сначала выбраться отсюда?

— Точно, сначала — это. Ну-ка, пошли гуськом, и постарайтесь не высовываться из-за моей спины! Да, кстати, а как обращаться с этой вашей штукой? Просто нажать вот тут?

— Да, но поосторожнее! Шума будет много…

Они вышли в пустой коридор, добрались до площадки и стали тихонько спускаться по лестнице. Им удалось пройти почти до последней ступеньки, когда Ли, сидевший, как обычно, за колченогим столом у двери, поднял глаза.

Секунду или две в тишине еще раздавался скрип его пера, которое продолжало бежать по бумаге, заканчивая начатое слово, потом китаец спросил с неподдельным интересом:

— Тепе'ь ваша научилась п'оходить че'ез запе'тые две'и?

Стив быстро подбежал к нему.

— Приготовьте счет. Мы уходим.

Ли отложил перо и захлопнул регистрационную книгу.

— Нехо'ошая погода. Ст'ашно много солнца. Жа'а. Ваша п'обудет тут еще немножко.

— Не волнуйся, — расхохотался китайцу в лицо Стив. — У нас есть зонтики! — И выставил вперед пистолет.

В ту же секунду женщины хором закричали:

— Стив! Стив! Берегитесь! Тао!

Стив живо обернулся, но сразу же оказался лежащим вниз лицом на полу вестибюля. Пистолет, выпавший из его руки, валялся на расстоянии метра от него.

— А тепе'ь уда'ь его по голове! — тяжело поднимаясь, посоветовал своему телохранителю Ли, а потом, обратившись к Стиву, добавил, осклабившись. — Твоя совсем забывать, что Тао — п'офессо' дзюдо!

Тао вмазал Стиву каблуком по правой щеке так, что тот покатился по ковру. Китайцы двинулись следом. Но Стив схватился двумя руками за ковер и изо всех сил дернул его. Ли и Тао упали. Самое неприятное для обоих было то, что Ли всей своей массой обрушился на Тао.

Стив мгновенно вернул себе оружие.

— Нет, моя совсем забывать предупредить твоя, что я на самом деле — чемпион по вытягиванию ковров из-под ног желтопузых! Поняли, гады? — Он поднял глаза на Флориану и Лидию: — Любовь моя, слабость моя… А теперь, если хотите…

Глава восемнадцатая

Капитан Суби хотел было поспорить, но Малез немедленно взял инициативу в свои руки.

— Международный Отряд по Борьбе с Наркотиками! — объявил он и сунул Суби под нос официальные документы, где китайским правительством были четко определены полномочия комиссара. — Читайте — завидуйте! — Потом повернулся к желтолицым в мундирах, смиренно ожидавшим его указаний: — А вы, валяйте, начинайте! Сами знаете, что надо делать!

Солдаты бегом бросились в трюм, а Малез направился в каюту капитана.

Не прошло и получаса, как один из китайцев постучал в дверь, вошел и, щелкнув каблуками, отрапортовал:

— Комисса'у будет угодно п'ийти? Сю-Чуен нашел…

Малез проследовал в трюм. Солдаты вскрыли пока лишь несколько ящиков, но зато явно те, которые и надо было вскрыть.

Судя по накладным, груз был предназначен для некоего господина Теодориди (Галатея, Стамбул), и, опять-таки по накладным, выходило, что в ящиках — китайские шелка. Но в глубине каждого из них были обнаружены маленькие продолговатые пакетики, украшенные многоцветными иероглифами.

— Lam Kee, Lam Kee Нор, Cock and Elephant, Cheong Chiken, Cheong Rosster, Lion Globe and Elephant… На'кота на все вкусы!.. — торжествующе произнес Сю-Чуен, пользуясь ошеломляющей смесью английского с китайским.

Широкая улыбка на желтом лице заставляла вспомнить дыню, из которой вырезали четвертушку.

Малез ничего не ответил.

Значит, он не ошибся. Значит, действительно Абоди и был тем человеком, которого он искал с того дня, как приехал в Шанхай.

Но задача была решена не до конца, и комиссар не мог не думать об этом.

Малезу еще надо было раскрыть, кто такой Зеленый Дракон, и наказать того, кто пытался убить его друга.

Глава девятнадцатая

Мистер Ву, который неожиданно приобрел вид опытного конспиратора, отвел комиссара в сторонку.

— Они здесь! — прошептал он, указывая на дверь, ведущую в соседний кабинет, откуда доносился неясный гул голосов.

Очки с выпуклыми стеклами делали китайца еще более похожим на глубоководную рыбу.

— Кто «они»? — удивленно спросил Малез.

— Миссис Абоди и мистер Алкан, — продолжал полицейский все тем же заговорщическим тоном. — Мои люди настигли их в порту в тот самый момент, когда мистер Алкан договаривался с капитаном торгового судна, чтобы тот взял их тайком на борт.

— Вы уже допросили их?

— Нет еще, не допросил. Миссис Абоди сразу же, как попала сюда, лишилась чувств, и я вызвал врача, который сейчас осматривает ее и пытается оказать помощь. Кроме того, я подумал, что вам было бы интересно послушать, какие они станут давать показания…

— Еще бы не интересно! — воскликнул Малез. — А ну, пошли к ним!

Войдя в комнату, они увидели Флориану Абоди лежащей с закрытыми глазами в плетеном шезлонге. Стив держал ее за руку, а доктор, старик с моржовыми усами, посасывая угасший окурок в надежде его реанимировать, закрывал свой саквояж.

— Реактивная депрессия, вызванная чересчур сильными переживаниями, — поставил диагноз доктор, отвечая на безмолвный вопрос Малеза. — Может быть, также и тем… — Он прервал свою речь и подозрительно уставился на Малеза и мистера Ву. — Когда вы, собственно, собираетесь ее допрашивать?

— Чем скорее, тем лучше, — ответил Малез.

— В таком случае, возвращайтесь сюда через час. Я сделаю даме укол, который придаст ей сил.

— А мне вы ничем не поможете? — жалобно спросил Стив.

Старый доктор поднял кустистые брови.

— Вам я могу дать только один совет: берегите печень!

Малез пристально смотрел на Стива. Он или не он? «Парень определенно без ума от новоявленной вдовушки, — думал комиссар. — И место работы у него на редкость удачное, чего даже Мона не могла отрицать: кому, как не ему, удобнее всего было бы напечатать эти дурацкие письма на допотопной машинке…»

— Пойдемте со мной, — сказал он, дотронувшись до плеча Стива. — Нам нужно задать вам несколько вопросов.

Стив вздрогнул, но не отвел воспаленных глаз от Флорианы.

— Прямо сейчас? Вы не могли бы подождать, пока она придет в себя?

— Ею займется доктор.

Стив, бросив последний взгляд на Флориану, последовал за комиссаром и мистером Ву в кабинет последнего.

— Послушайте, а сигаретки у вас не найдется? — резко изменив тон, поинтересовался Алкан.

— Угощайтесь! — Малез протянул ему портсигар из почерневшей от долгого употребления свиной кожи. — Признаюсь, мы не ожидали, что придется прочесать весь Шанхай, чтобы найти вас. Что с вами случилось? Это было похищение?

— Вот именно. Мало того! Нас еще держали взаперти трое суток… или двое, черт его знает, я потерял счет времени. Знаете, минуты тянутся, как часы, когда дверь за тобой запирают снаружи.

— Значит, вы были заложниками. Где вас держали взаперти? Адрес?

— Откуда мне знать? В каком-то свинарнике, где-то в китайском квартале. Нашими тюремщиками были некий Ли и некий Тао. Но они наверняка смылись вслед за нами. Ах да, не могу молчать! Мы бы не выбрались оттуда, если б нам не помогла одна прелестная молодая русская женщина: это она раздобыла мне пистолет… И, представьте себе, не за башли, просто ради моих красивых глаз!

— Имя этой женщины? — оборвал излияния Стива Малез.

— Лидия.

— Лидия, а дальше?

— Никакого «дальше», просто Лидия. Вроде бы пляшет в кабаке под названием «Олимпия» — знаете, она из тех девушек, которые приглашают клиентов танцевать. Если я, конечно, правильно ее понял. Но меня бы жутко удивило, если б она туда вернулась: угробят ведь…

— Час от часу не легче! — вздохнул Малез. — Отель, адрес которого вам не известен, женщина без фамилии. А вы ей дали хотя бы номер вашего телефона?

— Естественно, но записать-то было нечем. — Стив тоже вздохнул. — Надеяться не на что: редко кто с ходу запоминает…

Тут, словно из-под земли, появился секретарь и сразу же, как дятел, застучал на машинке. Ее звук эхом сопровождал каждую следующую реплику.

— Контора пишет? — иронически усмехнулся Стив.

— Пишет, пишет, не беспокойтесь, — в тон ему ответил Малез и сразу же спросил, нахмурившись. — С чего это вам вздумалось бежать из Шанхая, даже не сказав нам последнего «прости»?

— Мне хотелось вырвать Фло… миссис Абоди из мира ее воспоминаний и… и начать новую жизнь вместе с ней. Кроме того, я предвидел, что, если мы останемся здесь, на нас свалится куча всякого рода неприятностей, что и не преминуло произойти!

— Что вы считаете неприятностями?

— Ха! Будто сами не знаете? Фло… Миссис Абоди в обмороке, меня допрашивают с пристрастием, и вопросы заранее известны: где вы были в такой-то час, неужели вы думаете, мы вам поверим, что, ну, и так далее…

— Вам не приходило в голову, что рано или поздно вас все равно поймают?

— Вы бы нас никогда не поймали, если бы капитан Мортимер успел взять нас на борт! Он же знает архипелаг, как никто!

— Чем вы расплачивались? Значит, у вас были с собой наличные?

— Ничего не было, но он знал, куда пойти за деньгами, для того и существуют друзья. Он высадил бы нас на первом же подходящем острове, какой попался бы на пути, и мы оттуда послали бы вам открытку с заявлением о своей невиновности. И вам пришлось бы нам поверить!

— Хм… Когда вас похитили?

— Когда, когда… В ночь с 12-го на 13-е, естественно! Но, может, лучше все-таки начать с самого начала?

— Я просто не решался вас об этом попросить. Насколько мне известно, вы ужинали в ресторане с мисс Линдстром. Это так?

— И да, и нет. Я звонил по телефону, когда подавали закуски, я звонил по телефону, когда подавали горячее, и я слинял оттуда перед тем, как подали десерт. — Стив чуть наклонился вперед, всматриваясь в собеседников и пытаясь угадать их реакцию. — Мы с месье Венсом знакомы давно. Именно по моей рекомендации Абоди, которому угрожали смертью, обратился к нему. Припоминаете, комиссар? Вы же были рядом, когда я договаривался с ним о встрече с моим патроном. И вот, после того, как эта встреча состоялась, мы с месье Венсом условились: я наблюдаю за женой, в то время как он охраняет мужа, потому что Зеленый Дракон вполне способен использовать ее, чтобы поставить на колени его. Я пригласил Мону Линдстром в итальянский ресторанчик поблизости от Бабблинг-Вел-Род — знаете, называется «Roma»? А как только мы туда пришли, поторопился позвонить Флориане и попытаться уговорить ее не выходить из дома до утра. Она послала меня куда подальше, и мне ничего не оставалось, как только перезвонить ей еще раз после спагетти по-болонски. На этот раз получилось еще хуже: вообще никто не подошел к телефону. Я позвонил в контору, по номеру Абоди, чтобы предупредить месье Венса…

«Ага, значит, вот он и первый зарегистрированный узлом связи звонок!» — с удовлетворением отметил про себя комиссар Малез.

— …Потом я решил все-таки во что бы то ни стало разыскать Флориану. Мона, конечно, надулась, но мне было не до нее, я и так потратил на все эти игрушки слишком много времени. Ну, в общем, я пообещал ей, что непременно вернусь, а сам помчался к дому Абоди.

— А вы, случаем, не поссорились?

— Ну… Нет… Должно быть, тот автомобиль уже преследовал меня в это время, но я его не заметил. Значит, подбежал я к дому и стал жать на звонок. Чуть не вдавил его в стену — без всякого результата, только палец онемел. Я знал, что слуги спят под самой крышей, а Ти-Мин пушками не разбудишь, но Флориана… Если бы она была дома… К счастью или к несчастью, я вспомнил, что неподалеку от дома есть стоянка такси, и, если Флориана куда-то отправилась, то вполне могла взять там машину. Я стал перебегать улицу, и вот тут-то меня чуть не сбили.

— Покушение? — спросил Малез.

— Думаю, именно так вы это и квалифицируете.

— Успели заметить, кто был за рулем?

— Еще как заметил!

— Ну, и кто же это был?

— Не огорчайтесь, комиссар, но я предпочел бы умолчать о приметах того, кто так стремился меня укокошить. Тем более, что у меня давно на него зуб, да еще какой больной!

Малез вздохнул.

— Вероятно, настаивать в данном случае бесполезно. Равно как и напоминать вам о том, что законом запрещено вершить самосуд…

— Абсолютно бесполезно! Тид апа! — сказал он по-китайски и тут же перевел для комиссара. — Плевать я на это хотел! Итак, продолжим… На стоянке такси мне наконец повезло: попался тип, который смог кое-что мне рассказать. Знаете, один из тех жлобов, которые мать родную продадут за пуговицу от штанов, не то что за три копейки. Так вот, он только что сюда вернулся после того, как отвез, куда потребовали, правда, не одну женщину, а двух. А что, говорю, одна из них была белая и выглядела вот так-то и так-то? Да, похоже, отвечает. А другая? Другая, как ему показалось, была китаянка, но он в этом не совсем уверен. Как можно быть в чем-то совершенно уверенным в наше время? А может ли он отвезти меня туда, где эти дамы вышли из машины? Может, говорит, но это не ближний свет и, коли согласится туда везти, то потеряет других клиентов, а может, они выгоднее, а может… Короче, при помощи нескольких баксов удалось это дело уладить, и не прошло и получаса, как он высадил меня перед какой-то гнусной и зловещей лавчонкой то ли в Хонгкью, то ли в Чапее, поди пойми ночью. Домишко выглядел так, будто чихни на него — и он развалится.

— Тупик Ву-Санг? — воодушевился Малез. — Низкий зальчик на первом этаже с американским баром? Курильня на втором?

— А черт его знает, похоже на то… Не думаю, что я мог бы войти туда, если бы дверь была получше заперта. Бармен посмотрел на меня так, будто я явился отрезать его косу. «Виски!» — сказал я. Он налил мне «Тома Коллинза». «Как насчет покурить, сам понимаешь чего?» Он сделал вид что идиот от рождения: «Моя не понимай…» Я обозлился: «Где-то здесь белая женщина. Мне дали адрес. Видел белую женщину?» «Моя не понимай. Моя не женщина. Женщина нет». Мне пришло в голову, что таксист попросту надул меня, набив карман, но, если бы я ушел, совесть моя была бы не чиста. Поэтому я заказал еще виски и, пока идиот-бармен наливал свою бурду, рванул к лестнице, которая находилась в глубине помещения. И что? Не успел я одолеть и пяти ступенек, как на меня уже навалились трое желтопузых. Они вцепились в меня, как блохи в собаку. Одного я перекинул через перила, второму дал в печень, и он откинул копыта, потом Бог его знает, как, избавился от третьего. Но эти парни, видно, размножались делением, потому что чем выше я поднимался, тем больше их становилось!.. Когда я открыл дверь наверху, на мне висели уже пятеро, и тут я дал промашку: увидев, что было за дверью, я на минутку замер. Там оказалась Флориана с пушкой в руке, готовая вступить в сражение с какой-то чертовой куклой, вооруженной стилетом! Громадных размеров китаец, наблюдавший за этим увлекательным зрелищем, двинулся на меня, и я врезал ему по голове перстнем с печаткой, но это была моя лебединая песня. Когда я пришел в себя, оказалось, что лежу на кровати в том притоне, о котором рассказывал в самом начале, а Флориана у меня под боком… Если бы не ее разорванное платье, если бы не те несколько слов, которые вырвались у нее, когда она очнулась, если бы не синяки, которые я могу вам продемонстрировать в качестве доказательства того, что не вру, я запросто бы поверил, что все это мне привиделось в страшном сне или что меня удостоили своим посещением голодные китайские духи, жутко озлобленные на людей, не позаботившихся о жертвоприношении папаше Фу-Манчу…

— Ну, и что же вам сказали ваши тюремщики?

— Да ничего не сказали, я бы не назвал их чересчур общительными! Они просто посоветовали нам не высовывать носа наружу, пока не поправимся окончательно и… И, когда я все-таки хотел выбраться, заперли нас в комнате.

— А что сказала миссис Абоди, когда очнулась?

Стив замолчал и нахмурился.

— Все авторские права защищены, воспроизведение не разрешается… Спросите у нее самой.

Мистер Ву и Малез обменялись взглядами.

— Ладненько… — сказал комиссар. — В конце концов, пусть будет так… Но замечу все-таки, что вы не можете назвать свидетелей, способных подтвердить правдивость ваших показаний!

— Как это — не могу? А Мона?

— Мисс Линдстром видела, как вы уходили из ресторана задолго до полуночи. Но не знает, где вы были и что делали после этого.

— Есть еще таксист…

— Предположим, мы его найдем. Ну и что? Он только скажет, что отвез вас в тупик Ву-Санг… откуда вы вполне могли бы отправиться поиграть в Зеленого Дракона — времени на это хватило бы с лихвой!

— Ну! Я ж говорил, что лучше бы нам отчалить вовремя! — вздохнул Стив.

— Вам знакомо лицо китаянки, которая угрожала ножом миссис Абоди?

— Да.

— Ее имя?

— Спросите у миссис Абоди.

— Вот это рыцарство! — иронически восхитился Малез. — Та-ак, еще вопросик… Вы последним видели Абоди и месье Венса вечером 12-го. Не знаете ли, кто покупал виски «Джонни Уокер», которое они пили в ту ночь?

— Конечно, знаю. Я сам и покупал. Даже попросил продавца откупорить бутылку, потому что был уверен: у Абоди не найдется штопора.

— Может быть, вам известно, что в купленный вами напиток было подмешано снотворное, притом в таких количествах, что свалило бы с ног и слона, а двух человек сделало не способными адекватно защищаться?

— Нет, я этого не знал, а то купил бы виски другой марки… К примеру, «Black and White»…

Глава двадцатая

Малезу было очень непросто скрывать свое замешательство: общаясь со светскими женщинами, он всегда вспоминал, что сам-то всего-навсего сын прачки.

— Мадам! Не желаете ли начать с того, чтобы объяснить нам, что все-таки произошло с вами в ночь с 12-го на 13-е?

— Я обязана отвечать? — подумав, спросила Флориана.

— Нет, не обязаны.

— В таком случае, я предпочла бы говорить с вами только в присутствии своего адвоката.

Комиссар задумчиво посмотрел на трубку, которую так и не решился раскурить.

— Как вам будет угодно. Ваше молчание принесет вред лишь одному человеку — Стиву Алкану, на данный момент — подозреваемому номер один. Дело в том, что его алиби может основываться только на ваших свидетельских показаниях, и, если их не окажется, нам придется прибегнуть к аресту, так как все говорит против него.

— Что? Что говорит против него?

— Он любит вас и мечтал бы видеть вас вдовой. Его должность позволяла ему незаметно печатать письма с угрозами на старенькой пишущей машинке марки «Smith and Brothers», обнаруженной в кабинете вашего мужа. О существовании машинки могли знать лишь те, кто постоянно бывал в этом помещении. Именно Стив Алкан принес мистеру Абоди и месье Венсу бутылку напичканного снотворным виски, которое их усыпило, лишив возможности защищаться. Наконец, прошлое этого человека далеко не безупречно — похоже, он и в Шанхай-то приехал только затем, чтобы его забыли в других краях, пока он скрывается в глуши, — и мы склоняемся к мысли, что мистеру Абоди недавно удалось что-то узнать об этом, чем он сам и создал, так сказать, дополнительный мотив…

— Погодите-погодите! Могу я спросить, в какое время — только, пожалуйста, поточнее! — убили моего мужа?

— В ноль часов семь минут.

— В таком случае — можете снять подозрения со Стива. В это время он лежал без сознания рядом со мной.

— И где же это было?

— На втором этаже какого-то притона, притворяющегося чайным домиком… В китайском квартале…

— В тупике Ву-Санг?

— Возможно… Не знаю…

Малез хмыкнул.

— Получается так: вы ручаетесь, что месье Алкан невиновен, месье Алкан голову дает на отсечение, что невиновны вы. Услуга за услугу, так, что ли? Кроме того, все, что вы говорите, никак не объясняет причины, по которой вы оказались в тупике Ву-Санг!

Флориана задумчиво рассматривала шов на своем платье.

— Я рассчитывала найти там опиум, — наконец призналась она, и голос ее прозвучал решительно и твердо. — У меня не было наркотика уже несколько дней, и я готова была на все, чтобы получить его.

Малез, в общем-то, ожидал откровений подобного рода, но, тем не менее…

— Ваш муж знал, что вы употребляете наркотики? — спросил он.

— Нет, не знал. По крайней мере, очень долго ничего не знал.

— А вы? Вы знали, что ваш муж занимается контрабандой наркотиков?

— Нет! — Она почти выкрикнула это слово. — Нет! Нет! Это невозможно!.. Он бы никогда…

Малез пожал плечами.

— Узнал ли он об этом перед смертью? Я хочу сказать: о том, что касается вас…

— Мне кажется, он начал подозревать.

— И при этом не сделал ничего, чтобы помешать вам.

— Почему же? Он умолял меня не выходить из дома, не встречаться с некоторыми… с одним человеком… Вот поэтому-то я и стала думать, что у него появились подозрения.

— С кем вы должны были порвать по его требованию?

— Ну… я же говорю: с одним… другом…

— С другом, который обычно снабжал вас опиумом?

— Ну… Д-да…

— Его имя?

Флориана сжала губы.

— Не понимаю, с какой стати я вам должна называть его имя!

— А если этот человек — убийца?

— У него не было никаких причин нападать на моего мужа!

— Но у вашего мужа были причины нападать на него! Предположим, что мистер Абоди, в конце концов, обрел уверенность в том, что он раньше лишь подозревал. Предположим, что он стал угрожать вашему… вашему другу, что донесет на него в полицию. Предположим, что ваш друг, испугавшись, впал в состояние аффекта и…

— Нет, нет! Я за него ручаюсь.

— Предпочитаете, чтобы мы арестовали невиновного? Идете на такой риск?

— Нет, но…

Комиссар решил пойти ва-банк.

— Его фамилия Зецкой. Он считается модным художником, и ваши с ним свидания происходили под предлогом того, что он якобы пишет ваш портрет.

— Но Петр действительно пишет мой портрет! — сразу же запротестовала Флориана. — Я курила только… только после…

— Где вы познакомились?

— В Европе, перед войной. А потом, в прошлом году, снова встретились у общих друзей.

— Ваш муж тоже был давно знаком с ним?

— Нет, это я представила их друг другу.

— И вы сразу же отправились к нему в мастерскую?

— Да. Он тогда работал над одной композицией, и я… я послужила ему моделью. Но он долго, очень долго не хотел удовлетворить мою потребность, которую считал простым капризом…

— Он когда-нибудь курил вместе с вами?

— Нет, никогда. Но Петр уже несколько дней не мог дать мне наркотика, потому что запаздывала доставка. Его не должно было быть дома в течение суток, как раз в ночь с 12-го на 13-е, а я… я просто с ума сходила от ожидания, от беспокойства. Просто не знала, что мне делать. Ну, и он тогда сказал: если опиум доставят именно в это время, он пришлет ко мне свою служанку Лотос, и мне нужно будет только пойти с ней…

— И этот цветочек распустился как раз вовремя, так? Лотос пришла за вами?

— Да. Я думала, она отведет меня в мастерскую Петра, но…

— Но она отвела вас в тупик Ву-Санг!

Флориана прижала ладони к вискам.

— Лотос всегда меня ненавидела. Думаю, ревновала. Когда мы приехали туда, она сказала мне, что партию опиума еще не доставили, но у нее есть ее личный запас, и она поделится со мной, если я скажу, где храню свои драгоценности.

— Ваши драгоценности? — вскинулся Малез.

— Ну да… Я… Я вложила все свое состояние… вернее, растранжирила его, вложив средства в бизнес моего мужа. Герберт, который потерпел множество неудач, всякий раз говорил, будто только новые и новые денежные вложения могут его спасти, будто его судьба — в моих руках. Это продолжалось годами — возможно, тогда он еще не занимался контрабандой опиума. И вот, в один прекрасный день, я обнаружила, что совершенно разорена, что у меня не осталось ничего, кроме драгоценностей…

— И вам удалось их сохранить?

— Да, я цеплялась за них, как… как утопающий за спасательный круг. Естественно, ведь они в некотором роде составляли все мое приданое.

— Приданое? — удивился комиссар. — Вы что — собирались развестись?

— Очень хотела, но Герберт противился. Он говорил, что не может обойтись без меня, и я верила, что он меня любит. Он уговаривал меня положить драгоценности в банковский сейф, но я всегда отказывалась. Я хотела знать, что они в любую минуту у меня под рукой. — Флориана закурила, пристально глядя в пустоту перед собой. — Мне ужасно хотелось курить, я просто умирала без опиума, и Лотос это знала. Она приготовила все: кожаный подголовник, лампу, иголки, она уже положила разогреваться катышек… Я почувствовала запах, он одурял, опьянял меня, но я сказала — нет. В этот момент я думала только о том, как сбежать оттуда, как вернуть себе свою сумку, в которой лежало оружие. Мне удалось схватить ее и вытащить револьвер. В этот момент на лестнице послышался шум, распахнулась дверь, и на пороге появился Стив. Я подумала, что спасена, но китайцы, которые прибежали вслед за ним, уложили его на месте и…

— И?

— Лотос сделала им знак, и они занялись мной. Привязали меня к стулу. Лотос иногда отдавала им какие-то приказы, и каждый раз после этого они туже затягивали веревки. Когда дело было сделано, когда я уже не могла пошевелить даже кончиком пальца, Лотос подошла ко мне, разорвала корсаж моего платья и приставила к моей груди стилет. «Тепе'ь твоя будет гово'ить! — прошептала она, и я почувствовала, как она торжествует. — Тепе'ь твоя будет гово'ить, не то моя п'икажет твоя п'икончить! И моя сделать это с ог'омная ’адость!»

— И вы заговорили?

— Тогда еще нет. Я заметила на столе телефон и стала со слезами на глазах рассказывать, что доверила все драгоценности мужу, что понятия не имею, где он хранит их, ну, и принялась умолять: позвоните, позвоните ему! Я надеялась, что, может быть, ему удастся предупредить полицию, каким-то образом прийти мне на помощь. Лотос поколебалась, а потом набрала номер.

— Который был час?

— Не знаю. Наверное, около полуночи.

— Что сказала Лотос, когда ей ответили, помните?

— Она сказала… Только я не буду подражать ее ужасному акценту, ладно? Она сказала: «Алло, Хозяин? Нет, она говорит, что не знает, что они у ее мужа…» Знаете, она так и стоит у меня перед глазами, даже сейчас, в этой своей черной одежде. Служанка! Ну, вот… «Она просит нас ему позвонить…» Тут я даже и не знаю, что со мной случилось, наверное, просто нервы не выдержали. Я стала биться, орать, звать на помощь, выворачиваться из веревок. И, наверное, потеряла сознание. Очнулась от ощущения, что колет в груди. Действительно, Лотос, склонившись надо мной, приставила к ребрам свой стилет и надавливала на него, надавливала…

— Вот тогда-то вы и заговорили?

— Конечно, ведь иначе она бы меня зарезала!

— А что она сделала потом, когда узнала все, что хотела?

— Взяла со стола уже приготовленный шприц, воткнула мне в руку иглу, и я пришла в себя только на рассвете. Стив лежал рядом со мной в кошмарной конуре какого-то дрянного отелишки.

— И что же? Вам ни разу не пришло в голову, что Лотос и ваш… ваш друг Зецкой действовали заодно? Что Зецкой и Зеленый Дракон — это попросту один и тот же человек?

— Нет. Я знала, что Петр во всем доверяет Лотос. И он смеялся надо мной, когда я говорила ему, что боюсь ее. Он считал ее абсолютно не способной заманить меня в ловушку.

Малез молчал. Он думал.

Флориана Абоди, конечно, вольна рассказывать все, что ей взбредет на ум. Никто не станет опровергать показаний миссис Абоди, а особенно — Лотос, прежде всего потому, что — кто ей поверит? Что же до Стива… Получается, что его вывели из игры прежде, чем усмирить Флориану. Если, конечно, то, что она говорит, — правда. С другой стороны… История, которую поведала молодая женщина, дает объяснение тому факту, что у мертвого Абоди была под рукой телефонная трубка. Итак, кто ему звонил за несколько минут до убийства? Поверив заявлению Флорианы, Зеленый Дракон, должно быть, решил в последний раз прибегнуть к шантажу. «Платите! Сейчас же говорите, где спрятаны драгоценности вашей жены или…» Малез представил себе, как были ошарашены этим требованием Абоди и Воробейчик, которые, находясь в закрытом кабинете и считая себя застрахованными от всяких сюрпризов подобного рода, вдруг поняли, что у врага появился неожиданный союзник: телефон. Так. И что тогда сделал Абоди? Может быть, воззвал к снисхождению, а может быть… «На первом месте — деньги, на втором — жизнь»? Может быть, попытался выиграть время, пообещать, не намереваясь сдержать слово… В таком случае, дальше события развивались следующим образом. У получивших столь неожиданно информацию о грозящей Флориане опасности любящего мужа и опытного месье Венса обязательно должна была возникнуть одна и та же мысль: немедленно известить полицию и призвать ее лететь на помощь молодой женщине. Абоди снова взял в руки телефонную трубку. И вот в этот-то момент их расстреляли. Кто? Эмиссар Зеленого Дракона, буквально понявший инструкцию, предписанную на случай непредвиденных обстоятельств, или просто испуганный тем, что узники вот-вот поднимут тревогу? Или может быть, Матриш? Матриш, ведущий двойную игру и скрывающий свои истинные мотивы? Или еще кто-то третий? Аутсайдер? А кто этот аутсайдер? И как ему удалось проникнуть в запертый дом?

— Последний вопрос, — сказал комиссар. — Где вы хранили ваши драгоценности?

— На чердаке, — ответила Флориана. — В большом сундуке с платьями моей бабушки. Но я сильно сомневаюсь в том, что их еще можно там найти!

— Действительно, Зелёный Дракон запросто мог опередить нас! — вздохнул Малез и направился к выходу.

— Куда вы идете, господин комиссар? — забеспокоился мистер Ву.

Ему ведь так нужен был один виновный! Не два. Не три. Один, больше — это несерьезно. Да, один. Но, судя по тому, как двигается дело…

— Иду посмотреть, оставили ли нам хоть боа… — ответил Малез уже из-за двери.


Чердак был похож на все чердаки мира: толстый слой пыли на всем, неясные силуэты мебели, кажущейся особенно недружелюбной под обвисшими чехлами, какие-то непонятные предметы, на которые натыкаешься на каждом шагу…

Огромный черный сундук с медными запорами подтащили под висевшую под потолком лампочку, и Малез, едва посмотрев на него, сразу понял, что ему тут суждено найти. Нехорошее у него было предчувствие. Но, чтобы добраться до находки, пришлось сбросить с крышки наваленную там кучу полуистлевших платьев, и эти платья, разбросанные по полу, напоминали теперь безголовых покойников.

Крышка долго сопротивлялась, потом неожиданно легко поддалась.

Сундук был пуст, если не считать хрупкого тела женщины в черном костюме китайской служанки «ама», женщины с искаженным ужасной гримасой лицом, удушенной с помощью крепкого шнурка.

Малез дотронулся до ее плеча, понимая, что этот жест столь же бессмыслен, как само намерение обыскать чердак в надежде найти драгоценности. Лотос уже не нуждалась ни в чем, разве что в жемчужине под язык да в засунутой в мертвую руку ветке ивы, чтобы достойно предстать перед богами. А может быть, и в молитве о пощаде, обращенной к Кван-Ин, богине Милосердия…

Малез молча спустился с чердака и вышел из дома.

Мимо проезжал рикша с коляской. Комиссар жестом остановил его, сел в коляску и назвал адрес. Теперь он знал, куда ехать.

Глава двадцать первая

В такси, доставлявшем Флориану в ее дом на Бабблинг-Велл-Род Стив все-таки не удержался и задал вопрос, который вертелся у него на языке много дней, с тех самых пор, как он узнал…

— Как вы могли дойти до такого? Почему не нашли в себе сил взять себя в руки и…

— Вы меня презираете, да? — горько усмехнулась Флориана. — Да, да, не спорьте! В крайнем случае, вы простили бы мне, что я завела любовника, но никогда не простите, что я хотела этого избежать. Я бы не стала заводить любовника, Стив, я не могла. А если бы могла, я… я уступила бы вам.

— И на том спасибо! А что вам мешало? Надеюсь, не наличие мужа?

— Нет, воспоминания.

— Воспоминания?

— Воспоминания о человеке, которого я прогнала, может быть, именно потому, что слишком сильно любила, и потому… потому, что не хотела тогда хоть немножко потерпеть. Я бросилась в замужество, как бросаются в воду. Я не надеялась, что Герберт сумеет подарить мне счастье, я надеялась на то, что ему удастся подарить мне забвение. Но игра была проиграна еще до того, как началась.

— И тогда вы стали искать средство понадежнее, чтобы воскресить воспоминания, от которых вам так хотелось избавиться?

— Да. Знаете, испытываешь странное наслаждение от того, что признаешь себя побежденной, от того, что разрушаешь себя, вырождаешься… Вам когда-нибудь случалось оплакивать дорогого вам человека? Погодите, когда случится такое, сами увидите! Опиум — это дар богов, Стив! Он возвращает вам то, что вы считали безвозвратно потерянным, и возвращает в более радостном, совершенно неожиданном свете, делая это частью вас самого. Опиум не утешает вас, нет, он наполняет, переполняет…

— Ага, точно! И при этом уничтожает вашу личность, мало-помалу убивает! — проворчал Стив. — Посмотрите на себя в зеркало: это ему вы обязаны своими первыми морщинками!

— Да будут благословенны эти морщины!

— Ошибаетесь! Морщины к лицу лишь счастливой женщине. Дайте мне шанс сделать вас счастливой, Флориана! Дайте мне шанс, вы же дали его когда-то Герберту!

— Нет, не сейчас… Пока нет… Может быть, позже…

Такси остановилось. Стив помог Флориане выйти.

— Зайдете ко мне? — спросила она.

— Нет, — мрачно ответил Алкан. — Я никогда не зарюсь на фиги, привязанные к ветке на ниточках. Да стоит мне подумать, что для вас…

— Что — для меня?

— Ничего. Попробуйте принять деморфен, это радикальное средство. И напомните себе, что я люблю вас так, что готов играть роль дублера… Я… Я вернусь завтра.


В те минуты, когда Стив садился в такси и отъезжал от дома Флорианы, китаец в полицейском мундире вошел в кабинет мистера Ву и щелкнул каблуками. Ему удалось найти оружейника, продавшего орудие преступления. Пистолет был куплен примерно полгода назад человеком, по описанию в точности походившим на Стива Алкана.

Мистер Ву тяжело вздохнул. Такой симпатичный молодой человек! Но к чему слова? Высшее существо, не тратя лишних слов, умножает дела свои, так учил Конфуций…

Он подписал ордер на арест.

Глава двадцать вторая

— Вы что — переезжаете? — спросил Малез, оглядывая голые стены мастерской, где не осталось ни одной картины.

— Нет, отправляюсь в путешествие, — ответил Зецкой. — Старые друзья уговорили меня выставиться в Нью-Йорке. Похоже, на Парк-авеню малость подустали от Сальвадора Дали.

— А вам не приходило в голову, что вы еще можете нам понадобиться?

— Нет. Зачем бы? Я предоставил вам железное алиби, а вы его, разумеется, немедленно проверили и… и убедились, что оно неуязвимо. И что дальше? Я свободен, как птичка!

Малез уселся в кресло.

—Дальше? Рассказываю. Пока вы играли то в одном месте в покер, то в другом в тридцать одно или как оно там называется, — чудный, между прочим, предлог, чтобы всю ночь передвигаться по городу на машине! — ваша любовница Лотос заманила миссис Абоди в ловушку — грязный притон в тупике Ву-Санг — и заставила ее сказать, где та прячет свои драгоценности. Временами Лотос звонила по телефону: то Зеленому Дракону, чтобы получить новые указания, то самому мистеру Абоди, которого убили несколько минут спустя после ее звонка.

— Боже мой! Никому в наше время нельзя доверять, как я мог забыть об этом! И прислуге — еще меньше, чем кому-либо!

— Вы, беседуя со мной вчера, утверждали, что Лотос отправилась к своим родственникам.

— Да, но я всего лишь повторил то, что она сама мне сказала.

— А может быть, она отправилась на свидание с предками?

— Родственники, предки… Какая разница?

У Зецкого в руках был чемоданчик, и Малез ткнул в него пальцем.

— Там что?

— Туалетные принадлежности. Кстати, несессер из натуральной свиной кожи.

— Откройте.

Зецкой любезно улыбнулся.

— Ох, комиссар, комиссар, тут вы хватили лишку! Где у вас мандат на обыск?

— А вот он! — Малез положил на колено тяжелый кулак.

— Понятно, но… — пытался еще сопротивляться художник, но тут ему в лицо взглянуло угрожающее жерло пистолета.

— Позвольте все-таки усомниться в том, что подобные грубые действия будут одобрены вашими начальниками.

— Мои начальники — не твоя забота! Открывай!

Зецкой протянул комиссару чемоданчик, раскачивая его в руке:

— Ловите!

Малез не пошевельнулся.

— Черта с два. Открывай сам.

— Как вам будет угодно. — Зецкой поставил чемоданчик на стул и стал рыться в карманах.

— Что, теперь ключик потерял? — усмехнулся комиссар.

— Может быть. Ах нет, вот он! Хотите взглянуть?

— Хочу-хочу. Но мне все отлично видно отсюда. И куда же ты их спрятал? Под пижамкой? Или среди носовых платков?

— Что спрятал?

— Камешки.

Зецкой захлопнул чемоданчик.

— Оборот, который принимает наша беседа, комиссар, делает ее весьма для меня непривлекательной. Вы вынуждаете напомнить вам, что я тороплюсь.

— Не дергайся! Садись! Так… А теперь положи-ка свой чемодан на пол. Так… А теперь подтолкни его ногой ко мне… Еще чуть-чуть… Спасибо! — Малез наклонился и принялся шарить свободной рукой в вещах, уложенных в чемоданчик. Много времени не понадобилось. — К чему махровая варежка, если уже есть мочалка? Ай-ай-ай, да какая же она тяжеленькая! Ты же буквально набил ее камнями! Знаешь, я бы не сказал, что у тебя чересчур богатая фантазия!

— Не могут же все быть такими же талантливыми, как вы, комиссар! — огрызнулся Зецкой. — Можно закурить?

— Ради Бога, только без глупостей. Предупреждаю: курок у меня сам собой срабатывает. — Малез с довольным видом откинулся на спинку кресла. — В общем-то, надо сказать, задумка у тебя была неплохая. Угрожать мужу, когда только и думаешь о том, как бы ободрать как липку жену, — великая стратегия! Могу признать даже, что ты пытался воздержаться от насилия, лишив прекрасную даму наркотика за трое суток до урочного часа в надежде, что потребность в опиуме быстро развяжет ей язык. Но, применяя этот метод ты и подозревать не мог, что переоцениваешь достоинства подонков, к которым попала в руки эта прекрасная дама, и недооцениваешь ее собственные достоинства. Между нами, из-за этого и шишек ты больше набил. Итак, Лотос получила от тебя точные инструкции и должна была все сделать за тебя. Таким образом ты убивал сразу двух зайцев: и получал то, что надо, и обеспечивал железное, как ты говоришь, алиби. Кстати, ты уже тогда подумывал о том, чтобы избавиться от своей сожительницы, ставшей соучастницей? Логично, ведь не придумаешь ничего глупее, чем делиться добычей, а к тому же, что-то подсказывает мне, что ты к тому времени уже немножко тяготился связью с китаяночкой. Она, бедняжка, должно быть, уже начала сомневаться в твоих чувствах, знаешь ведь, какая у женщин интуиция, потому-то и… Хотя нет, мы пока еще не добрались до этого места, мы пока еще только подходим к моменту, когда тебе перестало везти. Растерявшись из-за неожиданного сопротивления успокоившейся вроде бы Флорианы, из-за вмешательства третьего лица, — впрочем, этого третьего быстренько вывели из игры! — китаянка решилась позвонить… Она просто вынуждена была тебе позвонить… И знала, куда! Ты почувствовал, что все твои планы в одночасье рухнули, но ты ведь не хуже кошки умеешь в любом случае приземляться на все четыре лапы, минутное размышление — и вот ты уже знаешь, что теперь следует делать… А я проверил твое алиби. Небольшая загвоздочка заключалась только в том, чтобы найти типа с подмоченным прошлым или способного, как ему врежешь, сразу же расколоться. Но я нашел, нашел! Итак… Нет, ты, сукин кот, не играл в покер в этот момент, ты остановил партию, чтобы пойти «пропустить стаканчик». Это раз! И не ты звонил Абоди, а Лотос — по твоему, естественно, поручению. Это два! От Колониального клуба, где ты, по твоим же словам, играл в покер, до конторы Абоди не больше пяти сотен метров: для твоей тачки — пустяки. Это три! Ну, и теперь все ясно.

— Только не для меня! Ну, например, очень интересно: как это я смог проникнуть в запертое помещение…

— Думаю, через потайную дверь, ключом от которой ты запасся заранее, а может, попросту воспользовался отмычкой.

— Ну, это вам еще надо доказать, комиссар!

— Отнюдь. Мне ничего не надо доказывать, это тебе придется доставить нам удовольствие объяснениями! Так что, продолжим? Когда Абоди повесил трубку, ты уже находился там, в двух шагах от него. И понял, что дамочка вот-вот от тебя ускользнет. Ты понял, что Абоди, за реакцией которого ты внимательно наблюдал, немедленно вызовет полицию, и грянет бой… А вот этого-то тебе надо было избежать во что бы то ни стало, потому что Абоди-то было отлично известно, кому он обязан тем, что его супруга стала наркоманкой. Он бы немедленно тебя выдал, если бы не свел с тобой счеты сразу же, сам… У тебя не оставалось времени на размышления: тебе пора было возвращаться в клуб, чтобы сделать очередной ход. Поэтому ты рванул в кабинет, и те двое, что сидели там, были настолько поражены вторжением, что даже не смогли защищаться…

— Вы меня просто чаруете, комиссар! Нет-нет, не подумайте чего дурного — только как слушателя!

— Ну, так слушай, я еще не закончил. В то время, как Матриш путался у меня под ногами, ты вернулся в свой клуб. Твое отсутствие там было таким недолгим, что дело даже еще не дошло до твоего следующего хода, и у тебя осталось время для того, чтобы позвонить в притон Ву-Санг. Но там тебе никто не ответил.

— Хорошо, пусть так. Но все-таки: каким образом я смог, по-вашему, узнать, что Лотос вынудила миссис Абоди заговорить, если ей это удалось, по вашим же собственным словам, после того, как она позвонила мне?

— А ты этого и не узнал! Но, насколько я понимаю, такой подозрительный тип, как ты, никогда бы полностью не доверился никакому сообщнику, а тем более — столь ненадежному, как Лотос. Следовательно, ты заранее позаботился о том, чтобы следить за курильней, на тебя там работал шпион — скорее всего, нищий, у тебя лучше всего получается именно с нищими! Этот шпион тебе и позвонил, когда Лотос выбежала из дома. Ты знал, что драгоценности спрятаны где-то на Бабблинг-Велл-Род. Ты был в этом уверен, иначе не затеял бы всей этой петрушки — уж что-что, а грабить банк тебе не под силу: кишка тонка! Ну, ты и кинулся к дому Абоди, стараясь опередить Лотос, — впрочем, задача была нехитрая, с твоей-то машиной. Там ты подождал ее в саду, скрывшись за деревьями, а потом, когда она, сама того не подозревая, привела тебя к тайнику, всего-то и оставалось — свести с ней счеты. Замечу в скобках: поскольку ты не дал Абоди времени разъединиться с курильней, Лотос вполне могла услышать по телефону выстрелы и потерять голову от этого… Тот факт, что она оставила Флориану и Стива в живых, ограничившись приказом доставить их в отель, заставляет меня поверить в это: заложников не убивают, когда полиция у дверей…

Малез увидел, как Зецкой надвигается на него, но не успел отразить атаку. Впрочем, ему никогда по-настоящему и не хотелось стрелять…

Зажатая, будто клещами, рука комиссара оказалась за его спиной, а сам он, как перышко, взлетел к потолку, потом с грохотом приземлился, причем его галстук оказался обернутым вокруг его же щиколотки, а сама щиколотка очутилась под мышкой. Когда ему удалось вернуть все свои члены на место, Зецкой стоял неподалеку с чемоданчиком в одной руке и с реквизированным им пистолетом комиссара в другой.

— Удивительный вы человек, комиссар! — усмехнулся он. — К сожалению, ваши ловкость и проворство уступают вашей буйной фантазии. Ради Бога, извините, но мне придется покинуть вас: машина ждет у подъезда, а я и так уже потерял слишком много времени.

— Вали отсюда, все равно далеко не уйдешь! — проворчал Малез.

— Никому не суждено в наше время продвинуться так далеко, как хотелось бы! — продолжал издеваться художник. — Кстати, как ни грустно мне от этого самому, но некоторого членовредительства, вижу, не избежать…

Все произошло очень быстро, хотя Малез знал, что сейчас ему будет нанесен удар, как несколько минут назад знал, что готовится атака. Не успел комиссар и глазом моргнуть, как Зецкой, придавив ему ногой руку к полу, изо всех сил шарахнул рукояткой пистолета по голове. Малез ткнулся носом в ковер и замер — честно говоря, скорее, из предосторожности, чем по необходимости. Конечно, голова у него гудела, и от удара искры посыпались из глаз, но все-таки ему удалось на этот раз не отключиться и сохранить, пусть и частично, не просто сознание, но сознание довольно ясное.

Сколько прошло времени до тех пор, пока прогремели выстрелы? Вечность? Вовсе нет! Как он узнал позже, не прошло и пятнадцати секунд.

Он с трудом поднялся, дотащился до двери, но она распахнулась прежде, чем он успел взяться за ручку.

— Не сочтите за труд приблизиться, комиссар! — пригласил знакомый голос.

Малез повиновался. Двигаясь, словно во сне, он вышел на лестничную площадку.

Почти всю ее площадь занимало вытянувшееся наискосок тело крупного мужчины, и было видно, что мужчина этот вряд ли когда-нибудь поднимется.

— За… Законная самозащита, на… надеюсь? — заикаясь, пробормотал Малез.

— Естественно! — бодро ответил Стив, потирая безвольно висящую руку. — Я как раз поднимался по лестнице, когда ему взбрело в голову спуститься. Я, конечно, поколебался, не желая стрелять без предупреждения, даже не познакомив его предварительно с образом моих мыслей, но этот кретин выпустил в меня пулю первым! И что мне было делать — не отвечать?

Малез перевернул тело.

— Насколько я понимаю, вы ответили даже дважды.

— Черт возьми! Одна пуля была за меня, другая — за Флориану! Тем более, что именно он сбил меня на дороге тогда, в ночь с 12-го на 13-е, это его имя я отказывался вам назвать.

— Вы уверены, что это был именно он?

— Больше чем!

— Пойдемте… — сказал комиссар, разгибаясь. — Пойдемте к мистеру Ву. У него не должно остаться никаких сомнений в том, что его расследование закончено.

Глава двадцать третья

Мистер Ву, увидев входящих к нему в кабинет Малеза и Стива, с не свойственной ему поспешностью в действиях вскочил и бросился им навстречу.

— Соизвольте принять мои поздравления, господин комиссар! Я даже надеяться не смел, что вопрос разрешится так быстро. Где вам удалось поймать преступника?

— В его же собственной квартире. Ему бы не следовало, конечно, туда соваться, но дело в том, что пришлось спрятать там драгоценности, украденные минувшей ночью, и…

— Собака всегда возвращается на то место, где была зарыта косточка, — не удержался от нравоучительной цитаты мистер Ву.

Малез нахмурился.

— Да, кстати, откуда вам уже известно, что…

— Скорее мне надо было бы удивиться, господин комиссар, ведь мои люди подали мне рапорт в ваше отсутствие…

— Рапорт? Какой еще рапорт?

— Рапорт, касающийся происхождения орудия преступления.

— Ах, вот что! Орудие преступления… Ну, и откуда же оно взялось?

— Было продано в оружейной лавке на Бродвей-Ист неким Гиршем.

— Кому? Кто его купил?

— Его купил тот самый человек, которого вы только что арестовали и привели сюда, это же естественно, господин комиссар! Стив Алкан. И было это почти шесть месяцев назад.

Малез повернулся к Стиву.

— Это точно, а?

— Ну, раз он говорит. — Стив сжал раненую руку и скривился от боли. — Но, понимаете, очень скоро пистолет пропал. Если только у меня его не украли. Дело в том, что я засунул его в ящик своего стола на работе: кому не случается дать маху? И потом, в одно прекрасное утро его там не оказалось. Заметьте, я ни на кого не качу бочку, я вполне мог машинально положить его в карман и посеять черт знает где.

— Припомните, господин комиссар, — прервал излияния Стива мистер Ву, — припомните, будьте любезны: вы сами предвидели именно такую схему защиты у преступника, купившего оружие!

— Погоди-ка, а чем же ты тогда пришил этого парня? — не отступал от своего Малез.

— А вот этим! — Стив полез в карман. — Вот этой игрушкой, которую мне подарила Лидия. Помните, я говорил вам, русская из того, с позволения сказать, отеля?

— В таком случае, — снова вмешался мистер Ву, — вы не могли воспользоваться им в ночь с 12-го на 13-е…

— Собственно, кто вам сказал, что он им пользовался в ту ночь? — проворчал комиссар. — Мистер Алкан, разумеется, мог купить орудие преступления, но он и не думал им пользоваться. Нет ни малейшего сомнения в том, что убийца, тем или иным образом завладев пистолетом, бросил его на месте преступления именно затем, чтобы пустить нас по ложному следу.

— Но как же убийца мог этим пистолетом завладеть?

— Нет ничего проще. Либо он пробрался к Стиву домой в его отсутствие, либо проник в кабинет Абоди, когда там никого не было, под тем предлогом, что ему срочно нужны то ли секретарь, то ли его патрон, и он подождет на месте, чтобы не упустить их… Скорее — второе, потому что, кроме того, он, вероятно, тогда же напечатал на машинке письма с угрозами.

— Но ведь тогда… — начал мистер Ву.

Малез не дал ему договорить.

— Прикажите лучше вашим людям доставить, куда надо, тело. Я, правда, поручил постеречь его одному типу, но ему, вроде бы, недосуг работать сторожем.

— Тело? Какое тело? Новое тело? Чье?

— Господи, о ком, по-вашему, я битый час толкую? Тело Зецкого, разумеется! Зецкого, Зеленого Дракона! И на вашем месте я бы поблагодарил Стива. Он избавил вас от многих забот. Преступник загнулся, дело, само собой, закрывается. А вы, мистер Ву, можете отправиться в отпуск!

Мистер Ву вытер ладонью вспотевший лоб.

— Да… Да, вы правы… Мне кажется, я действительно нуждаюсь в отдыхе. Но кто же… Кто заставил господина Зецкого… «загнуться»?

— Вуаля! Кто! Стив, разумеется! Но я должен уточнить, что Зецкой выстрелил первым. Он хотел сбежать с драгоценностями миссис Абоди, когда я буквально схватил его за руку. Он сбил меня с ног — все ваше чертово дзюдо! — и выскочил на лестницу, но тут появился Стив. Ладно, тут все ясно. Посмотрите-ка лучше сюда! — сказал Малез, поставив на стол чемоданчик.

— Но Зецкой никак не мог оказаться на месте преступления в ночь с 12-го на 13-е! Каким образом, как вы предполагаете, он…

— Прошел через потайной выход.

— Дверь там была заперта на ключ.

— Хорошо, тогда объясните мне, как он проник в кабинет!

Мистер Ву от этого предложения пришел в ужас.

— Я?! Нет, господин комиссар, я не хочу ничего объяснять! Напротив, это вы должны…

Малез начал злиться.

— Вам нужен был преступник, и вам находят его — готовенького! Не способного отрицать что бы то ни было! Спасибо надо сказать! А вы жалуетесь, когда радоваться надо, когда и волки сыты, и овцы целы!

— Волки? Почему волки? Какие овцы? Где? — не понял мистер Ву.

Комиссар вздохнул.

— Неважно, не берите в голову. Поймите: в намерения Зецкого не входило пришить Абоди, так уж получилось, а на самом деле он охотился всего лишь за камешками его жены. Он поручил Лотос всю грязную работу, а сам занялся тем, чтобы обеспечить себе железное алиби. Но Лотос, которая, заметим в скобках, сроду не общалась со своей семьей, а в ночь с 12-го на 13-е тем более, решила сама прибрать все в рукам. Ну, и тогда он пришил и ее тоже.

Мистер Ву снова вытер лоб, вид у него был измученный.

— Пришил? Вы хотите сказать, господин комиссар, что Лотос… она тоже загнулась?

— Да, в тот самый момент, как полезла в сундук. Сундук, сун-дук, припоминаете? С бабушкиными платьями…

— Нет, господин комиссар, боюсь, что не… О чьей бабушке идет речь?

— Да Флорианиной, чьей же еще? В общем, Зецкой нанял нищего, чтобы следить за курильней — «пода-айте бедному слепенькому!». Именно этот нищий предупредил его — заметьте, по телефону! — о том, что сообщница вырвалась в прерии, и он… Да! Зецкой, разумеется, подозревал, что драгоценности спрятаны где-то в особняке на Бабблинг-Велл-Род, вот только точно не знал, где. Иными словами, теперь ему достаточно было только опередить Лотос на пути туда и пробраться за ней к тайнику…

— Погодите, пожалуйста! А эта дама?

— Какая дама? — удивился Малез.

— Старая дама… Бабушка миссис Абоди…

— Да я же говорю вам про Лотос, бабушка тут ни при чем! Бабушка давным-давно отдала концы, причем, надеюсь, мирно и в собственной постели. А Лотос, она, должно быть, услышала в телефонной трубке выстрелы и, сразу сообразив, что к чему, поспешила к дому Абоди, чтобы прибрать камешки к рукам. Усекли, наконец? Сообразили?

— Я все отлично соображаю, — с достоинством ответил мистер Ву. — Однако…

— Ну, что еще?

Китаец решился на последнюю отчаянную попытку разобраться в странных речах Малеза.

— Я, господин комиссар, попросил бы вас о любезности, если, конечно, это не составит вам труда, помочь мне навести порядок в собственных заключениях, ибо, учитывая новые обстоятельства, а также то, что в деле оказались замешаны животные, я имею в виду волков и овец, бабушка госпожи Абоди и…

— Слушайте, по-моему, вы совсем запутались… Начнем все сначала. Позовите вашего секретаря, и займемся диктовкой!

Мистер Ву нажал на кнопку, но сразу же прозвучал и второй звонок: телефонный.

— Доктор Фэнней-Браун проинформировал меня о том, что мистер Воробейчик теперь вне опасности и в состоянии отвечать на вопросы, — торжественно объявил китаец, выслушав сообщение. — Предлагаю вам немедленно отправиться в клинику.

— Как? Почему немедленно? — спросил Малез.

— Разве вы, господин комиссар, не сгораете, подобно мне самому, от желания услышать то, о чем мистер Воробейчик готов нам поведать? Мы запишем ваши показания немного позже. Уверяю вас, от этого их ценность только повысится.

— Но мы рискуем утомить его своим посещением!

— Доктор Фэнней-Браун утверждает, что не рискуем.

— Да неужели же вы верите словам этих лекарей?

— В нашем распоряжении будет ровно тридцать минут. Мы не задержимся у постели раненого дольше положенного срока.

Малез почесал в затылке.

— Понимаете, мистер Ву… Если откровенно… Месье Венс — мой старый друг, и я… и мне хотелось бы первым…

— Понимаю, господин комиссар. Вы один сядете у его изголовья. Мы с Ло Ю останемся в стороне.

— Ло Ю? Вы собираетесь взять с собой еще и Ло Ю? А это еще зачем?

— Но… нужно же застенографировать показания мистера Воробейчика. И вы можете рассчитывать на благоразумие Ло Ю: мой сотрудник привык хранить тайны следствия.

— Хорошо, — вздохнув, решил комиссар. — Пошли!

И тут его взгляд упал на Стива.

— Пойдемте с нами, — добавил он. — Вам там заодно и руку хоть как-нибудь починят…

Глава двадцать четвертая

— Это я попросил позвать вас, — сказал месье Венс. — Они не дают мне сигарет, вот я и подумал, что у вас-то они найдутся.

Он сильно похудел — «подтаял», как определил про себя Малез, — и сизая щетина на щеках и подбородке делала его совсем другим человеком.

Мистер Ву мигом вытащил из кармана свой золотой портсигар, но он оказался пустым. Что же до Малеза…

— Я принес тебе виноград — жалостливо глядя на раненого, сообщил он. — Это лучше… Подожди, я позову сиделку.

— Опасайся ее, дружище! — посоветовал месье Венс. — Оказывается, бывают и Златовласые Драконы!

— Нет, вы только послушайте! — расхохотался Малез, призывая мистера Ву в свидетели. — Вы только послушайте! Он все такой же шутник! Надеюсь, дорогой, ты не слишком сильно страдал? Как они тебя усыпили? Нет-нет, не отвечай, тебя может утомить эта пустая болтовня!

— Я отлично себя чувствую, — заявил месье Венс.

— Это еще не причина для того, чтобы плюнуть на свое здоровье и растрещаться, как сорока! У тебя, не дай Бог, начнется рецидив, и это будет на нашей совести! Устраивайся поудобнее. Вот так. Сейчас я изложу тебе результаты моего расследования, а тебе будет достаточно только кивнуть головой в знак того, что ты согласен.

— Прошу прощения за свое вмешательство, — прервал его тираду мистер Ву, — но мне представляется менее срочным делом необходимость поставить мистера Воробейчика в курс нашего расследования, чем возможность получить показания столь важного свидетеля. Я бы даже сказал — пострадавшего. Поэтому, еще раз прошу прощения, я бы предложил вначале выслушать то, что нам скажет месье Венс.

— А что вы хотите, чтобы он сказал нам? — не унимался комиссар. — Он ведь даже не мог видеть, кто стрелял в Абоди и в него самого, потому что убийца напал на них с тыла.

— Разве это действительно было так, мистер Воробейчик?

Малезу, наконец, удалось развязать узелки на упаковке коробочки, которую принес с собой.

— Вот! Вот! Съешь хоть несколько виноградинок! — сыпал он словами. — Нет ничего лучше, чтобы избавиться от сухости во рту. Представляешь, Стиву, не далее как сегодня пополудни, удалось пристрелить Зецкого — и это в тот момент, когда я доказал, что именно он — виновник всего произошедшего! Ну, и теперь ты можешь приводить против него неопровержимые доказательства, действительно неопровержимые, потому как — не он же их опровергнет!

— Прошу вас, господин комиссар, — снова попытался прервать поток красноречия Малеза мистер Ву, — очень вас прошу, позвольте мистеру Воробейчику говорить!

— Да конечно же! Пусть говорит! Я только хотел сказать ему, кого считаю преступником, потому что вряд ли он найдет лучшую кандидатуру.

— Ты так думаешь? — удивился месье Венс. — Но ведь виновный…

За дверью палаты послышались голоса, раздался какой-то шум. Потом дверь распахнулась, и на пороге возникла женщина. Это была Флориана. С цветами. Чайными розами. Она была бледна, как смерть, а глаза смотрели с непонятной мольбой. Месье Венс, увидев ее, попробовал выпрямиться, губы его зашевелились, но из них вырвался лишь хриплый стон, потом он упал на подушки.

— Пожалуйста, не мешайте! — строго сказала медсестра. — Она пощупала пульс, приподняла веко месье Венса, после чего дернула за шнурок, ведущий к пульту у кровати пациента. — Всем немедленно удалиться! Раненый потерял сознание!

Мистер Ву оказался в коридоре вместе с Ло Ю, даже не успев разобраться, каким образом они туда попали.

— Подождете здесь, а я останусь с ним! — распорядился Малез. — Мадам тоже останется, — добавил он, увидев, что Флориана, отстранив медсестру, сама склонилась над раненым.

— Но…

Но Малез уже показал обоим китайцам спину.

— Сейчас вернусь, — бросил он, не оборачиваясь.

Действительно, много времени не прошло. Сначала из палаты выскочила медсестра в слегка сдвинутой набок косынке. Она отдала какой-то приказ охраннику, как всегда, стоявшему на посту. Тот исчез и вскоре появился снова с молодым врачом в белом халате. Врач оставался в палате не больше двух минут, а затем удалился вместе с медсестрой, что-то тихо обсуждая на ходу.

Чуть позже возник и Малез.

— Он приходит в сознание. Пойдемте отсюда! Я же говорил вам, что еще не наступило время для посещений!

— Но… — попытался протестовать мистер Ву.

— Допросите его в другой раз. Потом. Впрочем, он подтверждает…

— Что он подтверждает?

— Все.

— А почему миссис Абоди осталась с ним?

— Хочет выразить ему свою признательность. В общем, хорошо все, что хорошо кончается! — воскликнул Малез. Он потирал руки, а глаза его лукаво светились.

Мистер Ву ничего не ответил. Что тут скажешь, разве, и впрямь, все не складывается как нельзя лучше? Он ограничился тем, что выразил свою неуверенность вздохом. Но все-таки после паузы произнес назидательно:

— Понять легко, однако действовать трудно. Так сказал…

— Стоп! — весело оборвал его комиссар. — Только не говорите, кому принадлежит эта мудрая мысль! Позвольте мне догадаться самому. — И, схватив Правосудие под руку, повлек его к выходу из больницы.


— Вы действительно этого хотите? — спросил месье Венс.

Руки его так похудели, что кольцо в форме змеи соскальзывало с пальца.

— Да, хочу! — сказала Флориана. — Рассказывайте!

Он все-таки никак не мог решиться. Она настаивала:

— Ну, говорите же, говорите, я хочу знать!

— Значит, все это кажется вам совершенно невероятным? — улыбнулся он.

— Да, Джики, да! И таким чудесным…

Эпилог

— Я предупреждал месье Венса. Я все ему сказал, все… Сказал, что его хваленый «импорт-экспорт» — не более, чем ширма, что он просадил все деньги своей жены, что он готовит какую-то гадость и это в порядке вещей… Я сказал ему, что Флориана курит опиум в мастерской у некоего Зецкого под предлогом того, что мазила пишет ее портрет. Сказал, что этот Зецкой в сговоре с Абоди, ведь это он управляет курильнями, и что, если Абоди не противится и не мешает ему, это только доказывает, что тот попросту выполняет приказы нашего дорогого патрона. Я сказал ему, наконец, что Флориане, то есть миссис Абоди, наверное, не стоит в эту ночь выходить из дома, пусть она лучше почитает себе мирненько Бурже или, там, Сартра, а я сам прослежу за ее безопасностью. Он вежливо соглашался: «Да-да, конечно… Благодарю вас…», он кивал, но я отлично видел, что он не доверяет мне. И хотя у нас, французов, говорят, будто предупрежденный двоих стоит, его-то я предупреждал совершенно зря! Потому что, когда Абоди стал предлагать ему виски, ему и в голову не пришло, что тот собирается спеть ему «баю-баюшки-баю». И если он сначала отказался, то только потому, что попросту хотел сохранить ум трезвым. Абоди предлагал снова, Венс снова говорил «нет». Должно быть, Абоди чувствовал, что дело затягивается, а это никак не входило в его планы: что же, придется начинать все сначала? Но на это не остается ни времени, ни средств — в компанию со дня на день нагрянет полиция, поводов для этого хватает: Лоуренс вполне способен вчинить иск, желая вернуть свои бабки; Матриша могут поймать с поличным, и он расколется, ляпнет чего не следует, расследование Малеза вроде бы подходит к концу… В общем, действовать надо было быстро, и он продолжал настаивать. И вот, свершилось! «Кампай!» — сказал Абоди. «Кампай!» — ответил месье Венс. Ура! Дело в шляпе! Именно в этот момент Абоди «присолил» детективу его «Джонни Уокера», надеясь потом подсыпать снотворного и в бутылку — на случай, если у месье Венса после пробуждения возникнут какие-то подозрения, и ему придет в голову сделать анализ ее содержимого… Около десяти зазвонил телефон. Это звонил я — гнусавым голосом, зажав себе нос пальцами, чтобы было не узнать. Подошел Абоди, я попросил позвать месье Венса. Хотел предупредить его о том, что Флориана ушла из дома, что я не знаю, где она сейчас, но немедленно отправлюсь на поиски. «Это звонит один из моих людей, которому я поручил наблюдать за вашим домом. Сообщает, что все там в порядке», — объяснил патрону месье Венс и положил трубку. А когда он потянулся к телефону, нечаянно задел стоящую на столе фотографию Флорианы, и она упала — лицом вверх! Он, конечно, видел эту рамку со снимком и до того: в тот же день, и накануне, и еще раньше, — но всегда с обратной стороны. Ах, если бы он еще тогда обнаружил, что это Флориана! Подумай, Пеони, какие чувства обрушились на него в этот момент! Эта женщина, которая прогнала его пять или шесть лет назад — только этого достаточно, чтобы никогда ее не забыть! Эта женщина, которую он всю войну искал по всей Европе, женщина, воспоминание о которой не давало ему спать спокойно, как сейчас не дает спать мне самому. Интересно, как это Абоди ничего не заметил? А может, и заметил, может, узнал мой голос, несмотря на зажатый нос, — теперь этого не узнать. А может, и не заметил, черт его знает, он же думал только об одном: как бы побыстрее и понадежнее усыпить детектива. Но теперь он мог влить в него хоть всю бутылку, месье Венс не замечал, что происходит вокруг, он думал только о Флориане. «Любит ли она его?.. Любит ли он ее?..» — ну, и все такое прочее. И — почему она курит опиум? И — почему он это ей позволяет? Было о чем думать до утра и разбираться в том, почему это белое до странности черно. Но это вовсе не означает, будто Абоди плохо сыграл свою роль! Около одиннадцати ему взбрело в голову позвонить домой — якобы для того, чтобы упросить свою ненаглядную женушку остаться дома, быть хорошей девочкой, почитать смирненько Бурже или Сартра и все такое… А на самом деле — чтобы удостовериться, что она ушла, и ловушка сработает теперь именно так, как было задумано. Ему казалось, будто таким образом он окончательно утвердит в глазах детектива образ «глубоко-огорченного-но-страстно-как-в-первый-день-влюбленного-в-свою-жену-мужа». И это бы, конечно, ему удалось, если б месье Венс, притворяясь сонной мухой, не размышлял при этом со страшной скоростью! Обычно ему требовалось куда больше одного стакана, чтобы почувствовать желание заснуть, и у виски нет такого привкуса. А у чего есть? У сельтерской воды разве что или… Но у виски — никогда! Что бы ты сделала в таком случае, Пеони, чтобы избавиться от сомнений? Сама бы себе налила, точно? Месье Венс именно так и поступил. Взял да и налил из бутылки. И попробовал. Действительно — виски? Действительно — виски. Да еще какое! И в новой порции — ни малейшего привкуса, никаким лекарством и не пахнет! Мда, значит, там была какая-то отрава. И значит, снотворное — если только это и впрямь всего лишь снотворное! — было подмешано в его стакан, а не в бутылку, и значит, это сделал хитроумный и ловкорукий Абоди, а вовсе не абсолютно невиновный малыш Стив! Но! Абоди позвал его, месье Венса, на помощь сам, никто его не заставлял, и Абоди рассчитывал на то, что он, месье Венс, станет его защищать. Зачем же усыплять человека, который должен защитить тебя в минуту смертельной опасности, когда эта минута вот-вот наступит? Разве что… Разве что никакой смертельной опасности не существует, нет и никогда не было, а «телохранитель» понадобился ради какой-то совершенно иной цели. Вот скажи, Пеони, ведь даже ты, с твоими птичьими мозгами, начинаешь понимать, в чем тут загвоздка, а?

— ‘азумеется, да, моя не понимай, мисте’ Стив!

— «Не понимай, не понимай»! Ну, подумай: какую помощь может оказать спящий человек? Да ясно же: никакой помощи он оказать не способен! Ты можешь рассчитывать на защиту со стороны слепоглухонемого, можешь, да? Отнюдь! Ты представь себе, представь: слепой, глухой и, ко всему еще, немой! А каким бывает человек, когда он спит, как сурок? Понимай? Может от него быть толк?

— Тепер'ь моя понимай! 'азумеется, нет, мисте' Стив!

— А вот и да! Толк быть может! От одного его присутствия! Знаешь, почему? Когда он проснется, то станет важным свидетелем и — обеспечит АЛИБИ!!! Улавливаешь, Пеони? Алиби! Абоди нуждался в алиби и рассчитывал на то, что благодаря присутствию в ту ночь рядом с ним месье Венса будет им обеспечен! Ты только подумай: алиби, подтвержденное сыщиком, пусть даже сыщиком-любителем, дилетантом, — что может быть лучше? О чем еще можно мечтать? Но… Опять — но! Когда человеку требуется алиби? Ежу понятно: когда он замышляет какую-то пакость! Какую пакость мог замыслить Абоди и осуществить ее, не выходя из своего кабинета? Единственный способ узнать — прийти и посмотреть, что будет, самому принять участие в игре. А он что сейчас делает? Только надо думать и действовать побыстрее, потому что уж очень клонит в сон, хоть спички в глаза вставляй… Абоди тоже позевывает, вроде бы начинает клевать носом… Быстрее, Венс, соображай быстрее! Он только делает вид будто очень хочет спать? Вот именно что — делает вид! Теперь, когда месье Венс знает, даже эта комедия с закрывающимися глазами доказывает: Абоди приступил к реализации давно задуманного плана! Письма с угрозами? Да он сам писал их себе для того, чтобы иметь повод призвать на помощь Воробейчика! Зеленый Дракон? Он его попросту придумал! Так-так, и все-таки зачем это все? Добровольно оказавшись в заточении до самого утра, Абоди сделать ничего не сможет… Да, ничего, но ведь он может ждать, когда произойдет что-то, в чем его могли бы обвинить, обладай он в эту минуту свободой действий! Что-то, что вполне способен сделать по его приказу другой человек. Сообщник! Вот именно! Но в таком случае, не было никакого смысла в том, чтобы усыплять месье Венса — а вдруг, не дай Бог, у того возникнут какие-то подозрения? А он постарался усыпить… Нелогично… Месье Венс все понял и решил — надо подтолкнуть Абоди к тому, чтобы он сам себя выдал! Пусть начинает действовать прямо сейчас! Но для этого следует создать у Абоди ложное ощущение полной безопасности, притвориться спящим, «отключиться» раньше, чем тот рассчитывал. Но симулировать сон, когда у тебя и так глаза слипаются, когда тебя опоили какой-то гадостью, очень трудно. А тут еще пришло время для особенно сильного воздействия этого чертова снадобья, и, сколько месье Венс с остервенением ни щипал себя за ногу, не помогало: он проваливался в темную, гулкую дыру, и с каждой секундой падал туда все быстрее и быстрее… К счастью, коту Конфуцию удалось вытащить его из забытья, перевернув настольную лампу в общем зале, и тут Абоди — впервые за весь вечер! — заметно встревожился. Он точно знал, что никаких визитов быть не должно! Кто это? Зачем? Но это была лишь отсрочка, которая замедляла развязку, и снова потянулось ожидание, тягостное ожидание, которому месье Венс теперь не видел конца. Мысли в его голове клубились, путались, он уже не был в кабинете Абоди, он был в гостиничном номере, в Шербуре, и ветер уносил Флориану в распахнутое окно, надувая парусом ее платье… Абоди, сидя за письменным столом, спокойно наблюдал за детективом, ожидая своего часа. Куда ему было торопиться? Он знал, что Флориана уже в руках Зецкого (по крайней мере, он в это верил, не подозревая, что метис, превзошедший его самого в осторожности и предусмотрительности, перепоручил свою задачу Лотос). Чертова кукла вот-вот заговорит… А может, уже заговорила… Еще чуть-чуть терпения, еще один телефонный звонок, и он узнает, где завтра утром взять драгоценности, — да-да, пораньше, пока полиция не кинется на поиски исчезнувшей Флорианы! Тело будет найдено в каком-нибудь тупике какого-нибудь грязного квартала, о котором всем известно, что белым женщинам туда вход воспрещен. Сделают вскрытие. Оно, кроме всего прочего, покажет передозировку опиума. На допросе он воскликнет: «Но я же умолял, просто умолял ее не выходить из дома!». Месье Венс будет там и подтвердит, что Абоди ни в чем не может быть виноват: «Мы провели всю ночь вместе в кабинете мистера Абоди…» И тогда… Никем и ни в чем не заподозренному Абоди только и надо будет в один прекрасный день отправиться в аэропорт и взять билет — «туда» без «обратно». Когда зазвонил телефон, он вздрогнул, но живенько снял трубку. «Алло, Хозяин?» — спросила Лотос на том конце провода. Абоди прикрыл трубку ладонью: «Она заговорила?» «Да, — ответила Лотос, — но Флориана не знает, где ее драгоценности, и говорит, что отдала их своему мужу». И добавила, что та сама умоляла Лотос ему позвонить… Усекла, Пеони? Позвонить мужу! То есть Герберт Абоди и был Зеленым Драконом, потому как Лотос, что бы там ни думали, что бы ни говорили Малез и все остальные, звонила один-единственный раз! Тот уже собирался что-то ответить, но в это время до него донесся душераздирающий крик: это Флориана звала на помощь. Потом она замолчала, и Лотос объяснила Хозяину, что это ворвался я, что я слишком много видел, и спросила, какой будет приказ. Приказ, Пеони, улавливаешь? Несколько слов, а может быть, вообще только одно — то ли «да», то ли «нет»… Одно слово, от которого зависели две человеческие жизни! Но Абоди не отдал приказа, он не успел его отдать, потому что крик Флорианы, который вырвался из прикрытой его ладонью трубки, услышал не он один. И если из его ответов тому, кто звонил, было мало что понятно, то крик этот сделал понятным все. «Положите трубку!» — наставив пистолет на мерзавца, сказал месье Венс. Абоди машинально отложил ее в сторону — для того, чтобы вытащить свой — нет, мой! Тот, который он у меня украл! — браунинг. Месье Венс выстрелил первым, но промахнулся, это его пуля пробила стекло в двери. Тогда Абоди выпустил в него подряд три пули. Разоруженный и тяжело раненный месье Венс бросился на противника. Замечу в скобках, энергии, видать, у него было на десятерых, если в таком состоянии он рвался в бой. И ясно, откуда эта энергия! Крик Флорианы звучал еще в ушах, иначе бы сил попросту не хватило. Он вырвал у Абоди оружие и стрелял, стрелял, стрелял, пока не опустошил обойму… Потому что с Абоди надо было разделаться немедленно, иначе он бы перезвонил. Однако миляга Герберт и после этого не унимался. Больше того, он даже не упал! Больше того, он схватил со стола стилет, которым пользовался, чтобы разрезать бумагу, и сделал вперед шаг, потом другой… А у месье Венса в руках не было ничего, кроме моего разряженного пистолета. Ну, и он шарахнул эту сволочь рукояткой по башке. Никак на такой поворот дела не рассчитывавший Абоди будто только этого и ждал: сразу же свалился, как подкошенный, мордой об стол. Тут и пришел ему конец. А мой браунинг полетел через дырку в стекле, упал в соседней комнате на пол и заскользил по плиткам, как кусок мыла…

— И там мисте' Мат’иш на него натыкаться?

— Как ты догадалась, черт подери? Пеони! Ты сроду не была такой догадливой!

— Моя не была, — скромно потупила глазки Пеони. — Моя не догадайся, толька ваша 'асскаывать п'о это уже шесть 'аз, мисте' Стив!

— Точно… — грустно подтвердил Стив, но потом усомнился. — Неужели шесть раз?

— Или семь, мисте' Стив. Моя слушать. Или восемь.

Стив огляделся по сторонам. Эти облупленные стены с грубо намалеванными на них драконами, эти подозрительные на вид матрасы, этот запах, от которого блевать хочется… Как сюда могло занести белого человека?

А Пеони? Она даже не хорошенькая. Волосы? Лошадиная грива. Грудь? Плоская, как у мальчишки. Как он мог раздевать ее, спать с ней, прижимать к себе, растворяться в ней? Откуда появлялось это желание, которое пришло к нему и сейчас, как приходит потребность в новой трубке и так — до тошноты, до полного изнеможения.

В глубине души он знал, как, что и откуда. И еще он знал, что эта тяга будет сохраняться столько времени, сколько с ним останется его горе, а может быть, и дольше… Достаточно был вспомнить слова Флорианы: «Вам когда-нибудь случалось оплакивать дорогого вам человека? Погодите, когда случится такое, сами увидите!»

Пусть теперь за трубку придется выкладывать полтора доллара.

Когда об этом думаешь, это к тебе приходит.

Станислас-Андре Стееман Из дома никому не выходить

I Дорогая Аделия

— Кроппинс! — позвала миссис Аделия Пламкетт.

— Мэм? — откликнулась Кроппинс, комкая в руках передник с оборочками.

— Вы заменили увядшие цветы свежими?

— Да, мэм.

— Вы отнесли букет в голубую комнату?

— Да, мэм.

— Вы поставили бургундское согреваться и шампанское замораживаться?

— Да, мэм.

— Вы зажгли фонарь над крыльцом?

— Да, мэм.

— Открыли ворота?

— Да, мэм. Чего там, может являться! — не удержавшись, воскликнула Кроппинс. — Ему все понравится.

Миссис Аделия Пламкетт, которую вывели таким образом на чистую воду, хотела было поставить Кроппинс на место, приказав ей держать свои комментарии при себе. Но поползновение так и осталось поползновением. Она знала, что не способна применить хоть какую-нибудь власть.

— Мэм больше во мне не нуждается до часа «Ч»? — упорно гнула свое Кроппинс.

На этот раз миссис Аделия Пламкетт почувствовала, как краска стыда заливает ей лицо до самых корней волос.

— Не смейте так нахально со мной разговаривать, Кроппинс! — на одном дыхании выпалила она неожиданно для себя самой. — Вы забываетесь. И нечего тут глаза на меня таращить. Лучше идите на кухню и помогите миссис Банистер. Ей одной не справиться.

Кроппинс не могла прийти в себя от изумления.

— Надо же, старуха требует проявлять к ней уважение! — минутой позже объявила она миссис Банистер, которая надрывалась у плиты. — Я так думаю, что очень скоро дам объявление в «Селькиркский Независимый» и поищу себе местечко у настоящей герцогини.


Миссис Аделии Пламкетт, пасторской дочери и пасторской вдове, было уже под пятьдесят, и она считала себя вдвойне обделенной многими, в том числе и чувственными, радостями, которых нормальная здоровая женщина вправе ожидать от жизни.

В самом деле, ей не исполнилось еще и шестнадцати, когда ее отец, преподобный Мердок, невовремя вошел в комнату и застал девицу в чем мать родила: она как раз собиралась примерить купленную тайком кружевную сорочку. В первую минуту мистер Мердок не сказал ничего. Мистер Мердок вообще никогда ничего не говорил сгоряча. Он ограничился тем, что конфисковал кружевную сорочку, которую впоследствии превратили в тряпку для вытирания пыли. Зато два дня спустя объявил о своем намерении выдать Аделию замуж как можно раньше и, само собой разумеется, за праведника, испытывающего не меньшее отвращение к греху, чем он сам. «За вашего викария?» — тревожно спросила миссис Мердок, не зря прожившая рядом с преподобным тридцать лет и научившаяся угадывать его мысли. «Вот именно, за моего викария! За Пламкетта. Его родителям принадлежит половина Грин Хиллз». Напрасно миссис Мердок, которую тоже выдали замуж слишком рано, твердила о том, что Аделия еще совсем ребенок. Мистер Мердок оказался непреклонен: он считал, что яблочко надо сгрызть, пока не сгнило, причем изрекал эту истину на гэльском наречии, дабы не шокировать Аделию.

Назавтра же, не откладывая дела в долгий ящик, мистер Мердок перешел в наступление. Зажав мистера Пламкетта в угол, он принялся выкладывать ему сплетни, — впрочем, от начала до конца выдуманные им самим, которым сам он, конечно, не верил, но которые все-таки могли запятнать доселе безупречную репутацию девушки. Напрасно мистер Пламкетт, от рождения страдавший легким заиканием, пытался вставить хоть словечко. Мистер Мердок, с суровым видом, какого никто у него прежде и не видывал, внезапно спросил в упор, правда ли то, что он, Пламкетт, поглядывает на Аделию с большим интересом, чем следовало бы доброму христианину? Кстати сказать, мистер Пламкетт ничего такого за собой никогда не замечал. Но человек редко сам обращает внимание на то, что застегнулся не на ту пуговицу. Первыми это обнаружат другие. Мистер Пламкетт, из любви к истине, признал свою вину. Аделия была очень мила, и вид ее прелестей, — к стыду своему, он вынужден был в этом признаться, незаметно для него самого ввел его в искушение. Однако он клянется честью, что больше такое никогда не повторится.

Мистер Мердок, глубоко возмущенный, не ожидал такого поворота дел и ясно дал это понять. Каким образом мистер Пламкетт рассчитывает вернуться на пути Господни? Каким чудом мистер Пламкетт предполагает внезапно ослепнуть и оглохнуть и перестать замечать Аделию, когда одного только шороха ее юбок достаточно для того, чтобы в тот же миг прервать его беседу с всевышним? Мистер Пламкетт, глубоко опечаленный, признался в том, что пока над этим не задумывался и всецело полагается на волю Провидения. Мистер Мердок на такую удачу и не рассчитывал. Явно вдохновившись, он процитировал тот стих из Библии, из которого следовало, что человек страстно жаждет лишь того, чего лишен, и потому физическое обладание позволяет духу свободно воспарить. Иными словами, он готов был поручиться, что мистер Пламкетт перестанет мечтать об Аделии в тот самый день, как на ней женится.

Мистер Пламкетт, которому в это время в спину больно впивался край пюпитра, мечтал только о том, чтобы вновь обрести свободу передвижения. На карту была поставлена его честь — а вместе с ней и его будущее. Он сдался безоговорочно.

Со своей стороны, Аделия, в тот же вечер узнавшая о том, какая судьба ее ждет, уже не без удовольствия подумывала о скорой свадьбе. Конечно, она мало знала мистера Пламкетта. Конечно, он изъяснялся не совсем уверенно, и его речи не всегда бывали вполне внятными. Конечно, она предпочла бы пастору офицера конной гвардии и созерцательной натуре — пылкий темперамент. Но в шестнадцать лет кажется, будто всякая перемена — непременно к лучшему. У нее будет собственный дом, она сможет носить платья по своему вкусу, читать книги, которые сейчас ей читать запрещают, ложиться и вставать так поздно, как ей захочется, купаться голышом и покупать себе сколько угодно кружевных сорочек.

Аделии быстро пришлось расстаться с иллюзиями. Дом, о котором она мечтала, ее дом, был уже занят, в нем жили — и правили им — три сестры ее мужа. Жене пастора, как указали Аделии в тот самый день, когда ей вздумалось нарядиться в муслиновое платье в цветочек, следует одеваться подобно всем пасторским женам, то есть без лишнего кокетства и как можно скромнее. Чтение каких-либо книг, помимо Священного Писания, могло, принимая во внимание юный возраст Аделии, неблагоприятно сказаться на ее суждениях. А что касается того, чтобы купаться голышом и носить кружевные сорочки… Для купания, прежде всего, неплохо бы иметь ванну, а сорочки она могла бы покупать — и надевать — только втайне от всех, только ради собственного удовольствия. Ко всему прочему, здоровье у мистера Пламкетта оказалось слабым, у него были больные почки, печень и сердце, что вызывало тягостную необходимость соблюдать одновременно три различных диеты. Малейшее противоречие, любое непривычное усилие могли пагубно сказаться на его состоянии — как днем, так и ночью.

Под родительским кровом Аделия скучала и томилась примерно восемь часов в день. Под супружеским она делала это двадцать четыре часа в сутки. Послеобеденное время было строго расписано: то прием у дам-патронесс, то посещение рукодельных мастерских, устроенных с благотворительной целью, то марш солидарности, то распределение продуктов и одежды между особо нуждающимися, да еще уроки игры на фисгармонии, да еще контроль за яслями, а от пяти до семи — сводки. Точно так же были расписаны заранее и вечера: в понедельник вечером мистер Пламкетт в общих чертах набрасывал свою воскресную проповедь; во вторник вечером писал вступление; в среду вечером переходил к сути дела; в четверг вечером искал противоречия и сердито их опровергал; в пятницу вечером переходил к заключительной части; в субботу вечером он вслух и непременно в присутствии всей семьи читал все целиком; в воскресенье, произнеся, наконец, свою проповедь, просил близких высказать искреннее и обоснованное мнение. (Если хорошенько вдуматься, это был самый безрадостный вечер за всю неделю…)

Вполне естественно, что после десяти лет подобного существования Аделия не в меру заинтересовалась полковником Бабблом, ушедшим в отставку из Индийской армии и поселившимся в соседнем доме. Стена между их владениями была необычайно низкой, а полковник — необычайно высоким. В первый же раз, как новый сосед принялся поливать венерины башмачки в своем саду, он щедро оросил щиколотки миссис Пламкетт, и это происшествие дало ему повод для великолепной шутки, над которой он сам же первый и засмеялся. Миссис Пламкетт втайне испытала волнение. Полковник Баббл, хотя и несколько багровый из-за пристрастия к крепким напиткам, лишь незначительными деталями отличался от ее идеала мужчины. У него были смеющиеся глаза, бойкий язык, и — вскоре миссис Пламкетт с совершенно восхитительным чувством стыда в этом убедилась — он не прочь был дать волю рукам. Полковник Баббл с жаром рассказывал про охоту на тигров (при этом редко успокаиваясь на том, чтобы застрелить одного-единственного зверя), о сражениях, где один бился против десяти, и о закатах солнца над Гангом. Случалось ему также показывать фотографии, сделанные с натуры перед тем, как он убил тигра, или после того, как истребил врага. Миссис Пламкетт в течение целых трех недель мужественно сопротивлялась таким непобедимым чарам, но в Рождество, отбросив колебания, перешагнула разделявшую их стену и объявила полковнику, что готова последовать за ним, куда ему будет угодно, пусть даже на край света. (Впрочем, она вроде бы явно предпочитала край света.) Полковник, совершенно ошеломленный, от удивления разинул рот и чуть не упал. Он ведь никогда ничего себе не позволял, кроме легких вольностей — так, по-соседски. И больше всего боялся осложнений. Не зная, куда деваться, он усадил Аделию за стол, поставил перед ней чашку цейлонского чая (лично им привезенного оттуда), отправился звонить соседям и вежливо, но твердо попросил пастора Пламкетта прийти к нему и увести свою жену, пока она не простудилась.

Аделия, которой тогда исполнилось двадцать шесть, чудесным образом оставалась все такой же свеженькой блондинкой. К следующему Рождеству — к этому времени ее муж и золовки вот уже год как с ней не разговаривали — вы назвали бы ее образцовой женой пастора: она скромно одевалась и не менее скромно высказывалась, к месту цитировала Библию и при любых обстоятельствах уповала на Господа. Дамы-патронессы находили, что она переменилась к лучшему, а бедняки могли, не краснея, принимать от нее помощь.

Даже война не в силах оказалась отвлечь ее от внутреннего монолога. Похоже, она не заметила и послевоенных лишений.

Можно было ожидать, что мистер Пламкетт, — при его-то больных почках, больной печени и больном сердце, — умрет от почечной недостаточности, цирроза или инфаркта. Но он скончался от анемии, и неудивительно — сочетание трех его диет могло прикончить и более крепкого человека.

Миссис Пламкетт было в то время сорок пять лет, спина ее согнулась, зрение ослабело. Она осталась на свете совсем одна — или почти одна: золовки одна за другой ее покинули, а мать умерла от потрясения во время блицкрига. Из всей родни у нее и был-то лишь неувядаемый мистер Мердок. Мистер Мердок предложил ей вести у него хозяйство, но она отказалась. Больше того, она оборвала его упрашивания довольно-таки резкой фразой. Некоторые уверяют, будто жизнь в пятьдесят лет только начинается. Почему бы не поверить им? Она мужественно перенесла первые недели траура, после чего решила — совсем как накануне свадьбы — перепробовать все то, в чем до сих пор ей было отказано. Но она не очень знала, как за это взяться, и тщетно старалась пробудить уснувшие желания. Птице, слишком долго просидевшей в клетке, поначалу трудно бывает летать. Овдовевшая миссис Пламкетт без всякого толку провела неделю в Лондоне, две недели в Венеции, месяц в Париже. Ее строгие темные монашеские платья повсюду выглядели нелепо. Она не вызывала интереса ни у кого, если не считать, конечно, корыстного интереса метрдотелей и шоферов такси. Она столкнулась с чуждым, враждебным ей миром. И уже начинала скучать по своей клетке…

Все изменилось в тот день, когда в казино Монте-Карло, у стола с рулеткой, она встретила Джо Уоррена.


Ее сразу потянуло к Джо Уоррену. Возможно, причиной стало то, что она нашла в нем отдаленное сходство с полковником Бабблом. Джо Уоррен был настолько же стройным, насколько полковник был коренаст, настолько же бледным, насколько полковник полнокровен, настолько же сдержанным, насколько полковник общителен. Если хорошенько поразмыслить, оказывалось, что у них всего одна общая черта, но в глазах Аделии она и выглядела наиболее существенной: обольстительная беспечность все повидавших мужчин.

Джо Уоррен только что поставил на восемь чисел: двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, тридцать, тридцать один, тридцать два и тридцать три. Правильный квадрат, в котором центральная клетка осталась свободной.

— Не пропустили ли вы двадцать девять? — не удержалась от вопроса Аделия, тронув его за рукав.

Джо Уоррен, несколько удивившись, смерил ее ледяным взглядом, который соскользнул по вдове подобно струйке воды, постепенно согреваясь.

— Не угадали. Я стараюсь его разморозить.

— Но вы же на него не поставили! — воскликнула Аделия, ничего не поняв.

Джо Уоррен по-прежнему не сводил с нее потеплевшего взгляда.

— Намеренная провокация. Таким образом я заставлю его выпасть.

— Но… В таком случае, вы заранее проиграли!

— Я на это и рассчитываю, — объяснил Джо Уоррен. — Для того, чтобы выиграть, надо уметь проигрывать, — любезно прибавил он. — Я поставлю на это число, и поставлю много, как только «двадцать девять» начнет наверстывать упущенное.

Подобные рассуждения граничат с бредом, невольно подумала Аделия, но этот способ приманивать удачу оказался для нее еще более волнующим, чем приобщение к охоте на тигра (тигров).

— Я… Я надеюсь, что вы ничего не имеете против того, чтобы я сама поставила на двадцать девять? — робко осведомилась она.

— Ничего не имею против, — ответил Джо Уоррен. — Я не получаю процентов с прибыли этого заведения.

Она едва успела сделать ставку. И вот уже крупье объявляет: двадцать девять, черный, нечет и серия.

— Я, наверное, что-нибудь вам должна? — радостно прошептала Аделия.

Джо Уоррен ответил не сразу. Склонившись над зеленым сукном, он теперь сам взялся за двадцать девять, укрыв квадрат, — так, словно старался потеплее его укутать, — всеми известными способами: он поставил на цвет, на дюжину, на колонну, на поперечный ряд, на число, на два числа и на четыре числа.

— Если вы свободны вечером, может быть, поужинаем вместе? — не оборачиваясь, бросил он.

Незадолго до полуночи Джо Уоррен потерял свой последний тысячный жетон, но, похоже, это нисколько его не тронуло. (Зато Аделия Пламкетт очень сильно переживала за нового знакомого.) Поскольку жетонов у него больше не осталось, он вытряхнул бумажник и поставил остаток наличности на семь (в последнюю минуту Джо Уоррена озарило вдохновение). Выпало — двадцать девять.

Джо Уоррен, по-прежнему невозмутимый и провожаемый поклонами швейцаров, уже покидал казино, когда Аделия поймала его за рукав.

— Я… Я проголодалась! — сказала она. — Может быть, нам пойти поужинать?

— Поужинать? — удивился Джо Уоррен.

— У Ни… Николя! — уточнила она.

Она в жизни не бывала у Николя, только слышала об этом заведении как об излюбленном месте свиданий парочек.

Джо Уоррен в первую минуту просто остолбенел.

— Мне очень жаль, — ответил он, — но мой кредит там исчерпан. Кроме того, боюсь, я сегодня проиграл все, что у меня при себе было.

Хотя голос его звучал мягко, но взгляд был до того холодным, что у Аделии мурашки побежали по спине.

— Но я-то ведь выиграла! — поспешно и очень кстати, чего до сих пор за ней не водилось, сказала она. — Пойдемте, я вас приглашаю… Это далеко? Я, наверное, и за фиакр смогу заплатить!


И сегодня она ждала Джо Уоррена. Они встречались всего-то с полдюжины раз, и чаще всего их разделял стол. Но, сколько ни вглядывалась Аделия в свое прошлое, она ничего не могла вспомнить, она все позабыла, кроме этой недели. Недели, состоявшей из семи воскресений.

«Хей-хо!» — кричал по утрам у нее под окном Джо Уоррен.

Наспех приодевшись, она стрелой летела вниз с третьего этажа. Он привлекал ее к себе и излагал программу на день. Один друг одолжил ему машину. Здесь они пообедают, там поужинают.

— Скажите откровенно, — как-то спросила она. — Вы ведь, наверное, знали стольких женщин, и красивых женщин… Не могу понять, что вам нравится во мне?

В эту минуту Джо Уоррен держал обе ее руки в своих.

— Ваше простодушие, — без колебаний ответил он. — Обожаю простушечек, особенно простушечек лет этак сорока пяти, — пошутил он в духе полковника Баббла.

Аделия знала, что ей надо бы попудриться, одернуть плохо сидящую блузку, но ни за что на свете не отняла бы рук.

— И вот потому вы… со мной встречаетесь? — упавшим голосом спросила она. — Вас… привлекает моя неопытность?

— Не совсем так.

— Тогда что же?

— Разумеется, ваш банковский счет! — ответил он все с той же нежной насмешкой. — И ваше гнездышко, — прибавил он небрежно.

Аделия была растрогана: ей и в голову никогда бы не пришло, что Джо Уоррен может интересоваться гнездышком. По этой части полковнику Бабблу было до него далеко.

— А если я уеду? — спросила она. — И адреса не оставлю?

Джо Уоррен выпустил ее руки и закурил.

— Мне кажется, теперь я нашел бы вас даже на краю света.

Аделия прижала дрожащую руку к трепещущему сердцу, напрасно стараясь его унять.

— Вам правда хочется когда-нибудь увидеть меня снова?

Джо Уоррен, избегая взгляда «простушечки», внимательно рассматривал ее ожерелье и кольца.

— Еще как хочется! — проникновенно ответил он. — Вы для меня просто подарок судьбы!

Это замечание вот уже два месяца, — с тех пор, как миссис Пламкетт вернулась в Грин Хиллз, — не выходило у нее из головы.

Подарок судьбы?..

Что хотел этим сказать Джо Уоррен?

Да, в конце концов, не все ли равно! Главное — он сдержал свое обещание, от него пришла телеграмма, он сообщил, что приедет сегодня вечером, она снова его увидит — наконец-то! — и увидит с минуты на минуту…


Когда послышался знакомый стук, в Монте-Карло заставлявший ее сломя голову нестись вниз по лестнице, ей пришлось собрать все силы, чтобы заставить себя встать, выйти из комнаты, добраться до входной двери, переступить порог…

У входа, урча, словно кошка, стояла большая машина с зажженными фарами. Спрятавшись за кухонной дверью, Кроппинс и миссис Банистер смотрели на нее вытаращенными глазами, в которых ужас мешался с подозрительностью.

Миссис Пламкетт, ослепленная светом фар, на ощупь спустилась с крыльца. Наверное, приличнее было бы с достоинством встретить гостя на верхней ступеньке, но она не вытерпела.

Передняя дверца машины распахнулась, и гравий заскрипел под чьими-то шагами — в темноте было не разглядеть.

— Джозеф! — воскликнула миссис Пламкетт, охваченная нелепой тревогой. — Джозеф, это вы?

— Дорогая Аделия! — ответил ей ласковый голос. — Надеюсь, мой приезд не застал вас врасплох? Вы дома одна?

Конечно, это был Джо Уоррен, по-прежнему самоуверенный, по-прежнему стройный и элегантный, разве что, как показалось Аделии, выглядел чуть крупнее в этом роскошном кожаном пальто.

Он шагнул на ступеньку, сжал протянутые ему навстречу руки.

— Нет… да… — пробормотала Аделия. — Я вас ждала…

«Целых два месяца», — прибавила она про себя.

Свет из прихожей упал на изможденное лицо Джо Уоррена, на мгновение превратив его в маску, и в голубых глазах коротко вспыхнула искорка. Начисто лишенная тепла. Искорка вроде тех, какие зимнее солнце высекает из ледяных граней. «Господи, до чего же он на вид неласковый!» — невольно подумала Аделия. Она и забыла, какой неласковый вид бывает у Джо Уоррена. Но она успокоила себя мыслью о том, что он совершенно не обязан был приезжать. Она его не звала. Она ни одной минуты его не звала, разве что мысленно. Он явился сюда по собственной воле, его привело одно лишь желание снова ее увидеть.

Джо Уоррен стащил, наконец, шоферские перчатки и рассовал их по карманам кожаного пальто. Потом размотал толстый шарф на шее.

— Поганая дорога! — пробормотал он словно бы про себя. (Может быть, все дело в сырости, но у него как будто внезапно осип голос) — Каша какая-то пополам с киселем, прямо объедение! Просто чудо, что мы не съехали в кювет.

— Мы? — переспросила Аделия.

Вернувшись к машине, Джо Уоррен открыл правую заднюю дверь. Двое мужчин, у которых, похоже, все тело затекло за время поездки, осторожно ступили на гравий.

— Чарли Росс, Баггси Вейс два моих приятеля, — представил их Джо Уоррен. — «Даймлер» принадлежит Баггси. Поскольку у них кое-какие дела в этих краях, а переночевать им негде, я припомнил, что ваш дом — настоящая крепость, и в нем может разместиться целый полк. В конце концов, Чарли и Баггси будут нам дуэньями, так гораздо пристойнее… Чарли, Баггси, поздоровайтесь с Белой Дамой!

Чарли Росс тощий и неуверенный, криво улыбнулся. Баггси Вейс, решительный толстяк, прикоснулся пальцем к полям мягкой шляпы.

— С нашим почтением, — сказал первый.

— Жму пять, — сказал второй.

Аделия недоверчиво оглядела обоих. Они тоже чем-то неуловимо напоминали полковника Баббла, но полковника Баббла в его худшем варианте. Короче говоря, впрочем, подробнее и сказать-то больше нечего, выглядели они не слишком привлекательно.

— Я… Добро пожаловать, господа, — сказала она, украдкой покосившись в сторону кухни. — Боюсь, комнаты для вас не готовы, но я сейчас же отдам распоряжения.

— Вы слишком любезны, — сказал Чарли Росс.

— За нас не переживайте, — сказал Баггси Вейс. — Мы не барышни.

Аделия Пламкетт поняла это с первого взгляда. Тем не менее, она решилась доверять им, как доверяла Джо Уоррену. Джозеф, которому, должно быть, не терпелось остаться с ней наедине, никогда не навязал бы ей присутствия посторонних, если бы его не вынудили к этому обстоятельства. Машина принадлежала этому мистеру Баггси Вейсу. Может быть, Джозефу пришлось в обмен пообещать ему пристанище?

— Выпьете чего-нибудь прохладительного? — предложила Аделия Пламкетт. — После такого путешествия…

На самом деле она понятия не имела, откуда прибыли эти трое, но по их растерзанному виду заключила, что они добирались издалека.

— Только после вас, — сказал Чарли Росс.

— Не откажемся, — добавил Баггси Вейс.

Тем не менее ни тот, ни другой не двигались с места и отвечали рассеянно, не переставая к чему-то прислушиваться и переглядываться между собой.

Аделия Пламкетт тоже стала прислушиваться. Туман глушил все звуки, в том числе и слабый шум от масляного пресса неподалеку. Потом стало слышно, как приближается машина, круто разворачивается, мотор ревет все громче…

— А вот и остальные! — сказал Баггси Вейс.

В ворота на полном ходу, чуть было не повалив их, влетел «бентли», заляпанный грязью не меньше «даймлера». По правде сказать, он и дом чуть было не снес, но сумел вовремя притормозить как раз позади первой машины, только слегка подтолкнув ее. Хлопнула дверца, потом вторая. Из машины выскочили трое мужчин и рванулись к дому так, словно собирались взять его штурмом. На всех троих, как и на Джо Уоррене, были толстые пальто, под которыми не разглядеть фигур, и у каждого до самого носа был намотан шарф.

— Питер Панто, Джой Адонис, профессор Шварц, — тоже мои друзья, — торопливо представил новоприбывших Джо Уоррен.

— И тоже дуэньи? — спросила Аделия Пламкетт.

У нее это вырвалось нечаянно. Может быть, ей не следовало так говорить, но, может быть, и Джо Уоррену не следовало так вольно себя вести, ее дом не гостиница…

Но, если он и обиделся, то виду не показал. Трое, явившиеся последними, принялись все разом говорить на самом разнузданном американском, так что Аделии лишь изредка удавалось понять одно-два слова. Джо Уоррен какое-то время молча слушал, потом коротко и резко оборвал их, взглядом показав на Аделию.

Троица застыла в изумлении. Питер Панто, по-южному экспансивный, был красивым стройным парнем, похожим на балетного танцовщика. В противоположность ему, Джой Адонис, изрезанный шрамами, как долго прослужившая плаха, мог сойти за самого безобразного человека на свете. Профессор Шварц оказался как две капли воды похож на всех прочих профессоров Шварцев.

— Liebe Dame! — произнес он, щелкнув каблуками.

— Una vera matrona! — восхищенно закричал Питер Панто.

— К вашим услугам, — буркнул Джой Адонис.

Всем троим явно хотелось поскорее войти в дом.

Миссис Аделия Пламкетт снова беспокойно покосилась в сторону кухни. Кроппинс и миссис Банистер — по им одним известной причине — не показывались.

— Добро пожаловать, — храбро сказала хозяйка «крепости». — Боюсь, у меня не хватит постелей, но… вряд ли среди вас есть барышни?

Она так никогда и не поняла, что такое особенное было в ее словах, но интуитивно почувствовала, что нажила себе смертельного врага. Джо Уоррен, Баггси Вейс, Джой Адонис и профессор Шварц надрывались от хохота. Не смеялся один только Питер Панто. И ему явно было совсем не до смеха. Его девичьи ресницы трепетали, словно крылья бабочки, он побледнел как мел и распахнул пальто.

— Хватит, Пит! — сказал Джо Уоррен.

Питер Панто начал мелкими шажками придвигаться к Аделии. Правой рукой он рывками высвобождал из левого рукава какой-то предмет. Джо Уоррен схватил его за плечо, заставил развернуться и врезал ему кулаком в подбородок так, что тот опрокинулся на землю.

— Падаль! — грубо бросил он. И, пнув лежащего ботинком, прибавил: — Он действительно барышня!

Аделия совсем иначе представляла себе этот вечер. Она в жизни не подумала бы, что Джозеф может быть таким грубым, что он ни с того ни с сего ударит беззащитного мальчика. Охваченная возмущением, она готова была осыпать его упреками, и удержало ее от этого только воспоминание о покойном мистере Пламкетте. Не зря же покойный мистер Пламкетт чуть ли не тридцать лет твердил ей, что Господь благословит лишь тот дом, который прежде благословят люди.

К величайшему своему удивлению, она обнаружила, что нежданные гости незаметно втолкнули ее в прихожую, и мистер Вейс, одной рукой поддерживая мистера Панто, другой уже закрывает входную дверь.

Сделав над собой усилие, она сумела улыбнуться.

— Вам уже можно предложить чего-нибудь вылить? — спросила Аделия. (Похоже, появления третьей машины в ближайшее время не предвиделось.) — Или вы предпочитаете, чтобы я сначала проводила вас в ванную?

Гости дружно попросили для начала проводить их в бар.

У Аделии Пламкетт в доме не было бара в полном смысле этого слова.

— Оршад, черносмородиновый ликер, мятный сироп, оранжад, холодный чай? — спрашивала она, быстренько притащив в дополнение к трем стоявшим в курительной креслам три чиппендейловских стула из гостиной.

Пока она безуспешно старалась понять, почему после ее слов гости мгновенно и дружно оторопели, дверь курительной вновь распахнулась, и на пороге показалась закутанная в меха молодая женщина с распущенными по плечам платиновыми волосами, скромно повязанными платочком на русский лад.

— Вот уж скоты паршивые, точно могу сказать, что вы все здесь скоты паршивые! — сообщила платиновая блондинка, окинув собравшихся в комнате мужчин взглядом чернее тучи, хотя глаза у нее были зелеными. — Этим господам и дела нет до того, что с ними дама. Их совершенно не колышет, что у этой дамы палец на ноге вдрызг раздолбан. Интересно знать, кто из вас первым заметил бы, что меня не выпустили. Я с таким же успехом могла бы прождать до Страшного Суда!

Голос у нее был теплый, но грубоватый.

Джо Уоррен нахмурился.

— Миссис Шварц, жена профессора Шварца, — неохотно представил он блондинку. — Миссис Аделия Пламкетт…

Миссис Пламкетт, стоя с бутылкой оршада в левой руке и бутылкой мятного сиропа в правой, не знала, что предпринять.

Миссис Шварц вывела ее из затруднения.

— Как поживаете, душечка? — ласково спросила она, взгромоздившись на радиатор, отчего ее узкая юбка задралась до подвязок на чулках. — Люк, дайте, пожалуйста, сигарету!.. Прямо сказать не могу, душечка, до чего у вас замечательное гнездышко.

Вот так Аделия Пламкетт, стоя с бутылкой оршада в левой руке и бутылкой мятного сиропа в правой, одновременно узнала, что на самом деле Джо Уоррена зовут Люком, и поняла, что он имел в виду, говоря о гнездышке.


Аделия опасалась, как бы ужин — поданный Кроппинс очень неохотно — не затянулся сверх меры. Опасения оказались напрасными — гости в один голос стали упрашивать ее уйти, нимало о них не беспокоясь, и уверили, что она вполне заслужила отдых. Джо Уоррен даже настоял на том, чтобы проводить Аделию до двери спальни и, воспользовавшись тем, что они остались наедине, снова перед ней извинился и намекнул на лучшее будущее.

Несмотря на свою невиннейшую биографию, Аделия знала, что на свете существуют хулиганы и драчуны. Она догадывалась и о том, что, как правило, их имена — Чарли Росс, Баггси Вейс, Питер Панто, Джой Адонис, профессор Шварц и, может быть даже, Джо — или Люк? — Уоррен. Но она знала и другое: ничто не потеряно, пока Господь вам помогает.

Она разделась, перед тем разувшись, как делала всегда, натянула поверх ночной рубашки с глухим воротом байковый халат. Стояла полная, почти неестественная тишина. Прочитав страницу из Библии, — она постепенно пристрастилась к духовному чтению, — погасила лампу у изголовья и закрыла глаза. Вот уже два месяца она, перед тем как заснуть, неизменно мечтала о Джо Уоррене, но сегодня вечером ей ни о чем не хотелось думать. Она с трудом добралась до конца своей ежевечерней безмолвной молитвы и легла, но сон не шел…

Дом был большой, построенный несколько веков назад пронизанный нескончаемыми коридорами, полный закоулков, поворотов и тупиков. «Настоящая крепость, в которой можно разместить целый полк». Любой ночной шум, откуда бы он ни исходил, разрастался беспредельно. Случалось, часы били в комнате, где никогда не было часов, или вода текла из несуществующего крана. Но Аделия терпеливо распознавала каждый из обманчивых звуков. Иногда это оказывался шум ветра, иногда шуршали крысы, а иногда просто медленно и трудно умирал старый дом. Постепенно Аделия научилась любить эти звуки, даже ждала и призывала их. Поначалу, если она всерьез пугалась чего-нибудь в таком роде, она всегда могла положиться на Беггара — самого храброго беспородного пса, какой только был когда-либо у одинокой дамы, — чтобы все прекратить. Как только спускались сумерки, Беггар становился вездесущим, он неустанно нес свой ночной дозор. Аделия уже не раз задумывалась над тем, как поступит привидение, случись ему нос к носу столкнуться с Беггаром. Скорее всего, привидение поспешит убраться в стену. Беггар умел при необходимости вести себя отвратительно! В этот вечер Аделия, на свою беду, начисто позабыла о его существовании, а Беггару не нравилось чувствовать себя заброшенным. В подобных случаях он мстил на свой лад всегда одинаково. Забившись под плиту или под какой-нибудь шкаф, он ждал, пока его закроют в кухне, наедине с остатками ужина…

Этот шум не походил ни на какие другие звуки.

Кто-то медленно, натыкаясь на стены, поднимался по лестнице. Кто-то или что-то… Двое мужчин с тяжелым грузом, а может, раненое животное, кто знает, кто или что, но только «оно» поднималось, и ступеньки попарно стонали. Аделия затаила дыхание. Прямо у нее под дверью скрипнул пол, до нее донесся глубокий вздох, послышался неясный шепот. На краткий и нескончаемый миг снова воцарилась полная, почти осязаемая тишина. Затем половицы снова заскрипели, где-то пропела дверь — дверь гостевой комнаты в глубине коридора, кто-то, похоже, крадучись прошел обратно, и шаги заглохли на лестнице…

Аделия не могла пошевелиться, на лбу у нее выступил холодный пот. Но она должна была узнать, что происходит, пусть бы даже ей пришлось встретиться с призраком Бальи (местные жители считали, что в доме водятся привидения). Заглушив страх, она встала, на цыпочках пересекла комнату и осторожно открыла дверь. Большая, слабо освещенная площадка выглядела как обычно. Аделия сделала шаг, потом второй, вглядываясь в темные углы. Она могла бы подумать, что ей приснился страшный сон, если бы снизу не доносились еле слышные голоса и если бы ковер на том месте, где она сейчас стояла, не был сдвинут кем-то, кто недавно здесь прошел.

После недолгих колебаний Аделия двинулась по коридору, отыскивая гостевую комнату, откуда доносился скрип. Когда она наугад толкнула приоткрытую дверь, та подалась, но тут же наткнулась на неожиданное препятствие.

Дрожащая Аделия подождала, пока глаза привыкнут к темноте.

Вход загораживал большой чемодан. Большой плетеный чемодан.

Аделия вздохнула с облегчением.

Так вот что ее напугало! Обычный шум, какой производят двое мужчин, когда поднимаются по лестнице с таким чемоданом. Двое, потому что такой чемодан можно дотащить только вдвоем!

Аделия потянула дверь на себя и уже собиралась ее закрыть, но снова замерла, не в силах пошевелиться.

Опять послышался шум. Странный. Зловещий. Она впервые слышала этот ни на что не похожий звук.

Прижавшись к дверному косяку, Аделия с трудом заставила себя оглянуться через плечо.

Чемодан шевелился.

Кто-то ворочался внутри.

Кто-то, кто старался оттуда выбраться.

II Человек с песчаной равнины

Джордж Крафтон не любил ланды в темноте. Ночью заправочная станция, одиноко стоявшая в ложбине, казалась съежившейся до размеров детской игрушки. Местные называли этот участок дороги «перекрестком Banshees[12]». И Джордж Крафтон готов был поклясться, что это правда: только глухой мог не услышать, как они лопочут или стонут при малейшем дуновении ветра.

Вот как сегодня ночью…

Джордж Крафтон, посиневший от холода, несмотря на то, что поверх рабочего комбинезона на нем была замшевая куртка, уже собирался вернуться в натопленное помещение, но тут неподалеку что-то зашевелилось.

Кто-то, странным образом согнувшись и спотыкаясь, спускался с горы. Время от времени он прислонялся к дереву, потом бросался бежать, словно за ним гнались.

Джордж Крафтон почувствовал, что волосы у него встали дыбом. До ближайшего дома, в котором еще мерцал огонек, было не меньше пяти километров. И, если хорошенько сообразить, этот человек — на вид больной или пьяный — не мог прийти ниоткуда. Похоже, он вылез прямо из земли, слоено эльф или корриган[13].

У Джорджа Крафтона в одном из ящиков стола лежал старый револьвер. Конечно, он понимал, что против призрачных обитателей ланд это оружие бессильно. Но Крафтон боялся не только banshees. Он опасался и ночного нападения. В случае нападения его парализованная, прикованная к креслу жена Лиззи ничем не могла ему помочь. У нее не хватило бы сил даже на то, чтобы дотащиться до телефона, хотя этот телефон все равно соединялся через раз.

Джордж Крафтон, пожалуй, не успел бы взять свой револьвер. Вернее сказать, у него и желание пропало это делать, как только видение оказалось в пятне света от заправочной станции. Человек! Смертельно бледный, с перекошенным лицом и обеими руками держится за живот. С глухим стоном упав на колени, он с трудом поднялся, неуверенно прошел еще несколько шагов и ткнулся бы носом в дорожную пыль, если бы Крафтон не подхватил его, инстинктивно бросившись навстречу.

На всем пути незнакомец оставлял за собой, словно метки, блестящие красные пятна. Крафтон в жизни бы не поверил, что из человека может вытекать столько крови.

Закинув руку раненого себе на шею, Крафтон потащил его к заправочной станции. По дороге заметил, что комбинезон стал похож на фартук мясника. Что скажет Лиззи!

Взмокший от пота, несмотря на холод, Джордж Крафтон устроил беднягу на куче покрышек. Надо было как-нибудь ему помочь, вот только чем?

— Я… я схожу за врачом, — машинально пробормотал Джордж Крафтон.

Раненый вцепился в его куртку и открыл глаза.

— Не… Не надо! — с трудом выговорил он. — С-с-со мной покончено! Д-дай мне пить!

Крафтон принес несчастному стакан воды, но тот оттолкнул воду.

— В-в… Виски! Д-дай мне виски!

Крафтон, не уверенный в том, что в таких случаях прописывают подобное лекарство, высказал свои сомнения вслух.

— В-и… Виски! — повторил раненый. — И по-позвони Уайтхолл 1212.

— В Скотланд-Ярд?

Человек прикрыл глаза.

— Скажешь им…

Но Крафтон напрасно ждал продолжения. Голова раненого запрокинулась, изо рта, пузырясь, потекла черная кровь.

Потрясенный Крафтон бросился к телефону. К счастью, телефон работал. Но Лондон дали не сразу.

— Вызовите врача и местную полицию, — ответил ему равнодушный голос неизвестного собеседника. — Мы кого-нибудь пришлем.

Когда Крафтон вернулся к незнакомцу, тот лежал, вытянувшись во весь рост на цементном полу и зажав в руке бутылку виски, которую никто не успел открыть. Крафтон поискал пульс. Не нашел. У этого типа, должно быть, уже с четверть часа никакого пульса не было. Просто чудо, что он в таком состоянии сумел дотащиться до заправки.

Лиззи позвала мужа, как она это делала обычно, постучав палкой в пол.

— Какого черта, не пойду я! — проворчал Крафтон.

А вот если бы он умирал, каким было бы его последнее желание?

Лиззи стучала все сильнее.

Крафтон схватил бутылку виски, зубами открыл и вставил горлышко между бледных губ незнакомца.

— Эй, потише! — произнес он спустя несколько секунд совершенно ошарашенный. — У меня больше нет…

III Долгий крик

Миссис Пламкетт встала с постели в одиннадцатом часу.

Она плохо спала, ее преследовали чудовищные кошмары. В какой-то момент она уже хотела сходить за Беггаром, но не решилась. Старый дом был полон особенных, непривычных шумов. Впервые в жизни Аделия боялась встретиться за поворотом коридора с Призраком Бальи. Она по-настоящему уснула только к трем часам и проснулась оттого, что на грудь ей навалилась непомерная тяжесть — огромный плетеный чемодан, в котором стучала адская машина.

Тусклый, неясный свет беспрепятственно проникал в итальянское окно: вчера она забыла задернуть шторы. Топка, должно быть, ночью погасла, потому что вода в кувшине покрылась коркой льда.

В последние два месяца миссис Пламкетт с удовольствием нежилась по утрам в постели, предаваясь мечтам о Джо Уоррене. Сегодня ей предстоит заниматься им и его друзьями. Надо наверстывать потерянное время.

В предвкушении приезда Джо — или ей теперь надо называть его Люком? — миссис Пламкетт заказала у «маленькой» портнихи в Селькирке три «маленьких» платьица, выкройки которых нашла в «Fancy Cabinet»; до этого дня она ни разу не позволила себе показаться на людях ни в одном из них. Совсем простенькие «маленькие» платьица: одно — присобранное на бедрах, второе — все в мелких пуговках спереди, а третье — самая смелая модель — с воланами на уровне колена. Аделия всего раза два или три примерила их в одиночестве, робко прохаживаясь перед зеркалом.

С явным сожалением оставив обновки висеть на плечиках — ждали месяц пока до них очередь дойдет, так и еще денек подождут, — Аделия надела вчерашнее платье, то самое, которое было на ней, когда она впервые увидела Джо — или Люка, — потому что теперь надеялась, что он с первого взгляда вспомнит этот наряд. Можно подумать, мужчины обращают внимание на подобные мелочи!

На площадке остановилась в нерешительности. Странная вещь — несмотря на то, что миссис Пламкетт была у себя дома, ей казалось, будто она вступает на вражескую территорию.

Кое-что оказалось для нее неприятной неожиданностью. Свет на площадке и в прихожей, похоже, горел всю ночь. Никто, и не подумал его выключить, и Люку это тоже в голову не пришло.

Она сделала несколько шагов, прислушалась. Сейчас ей хотелось услышать какой-нибудь привычный звук, но вокруг стояла полная, гнетущая тишина. Нигде даже половица не скрипнет, словно дерево чудесным образом перестало рассыхаться.

Аделия Пламкетт в тапочках — у нее с детства ноги были изнеженными — спустилась по лестнице, вошла в столовую, оттуда в курительную. Обе комнаты одинаково провоняли вчерашними окурками, в обеих был одинаково удручающий беспорядок: повсюду грязные тарелки, сдвинутая с места и кое-где опрокинутая мебель. Аделия подняла упавший стул, машинально проверила, не поломан ли он.

И вот тогда она увидела дырку в скатерти. Круглую дырку с подпаленными краями, оставленную горящей сигаретой. Миссис Пламкетт, хотя и с глубоким прискорбием, могла смириться с тем, что кто-то прожег скатерть по неосторожности. Но случай был не тот. Раздавленный окурок присосался к дырке, словно прихлопнутый на руке комар.

В кухне был точно такой же разгром, как в столовой. Кроппинс и миссис Банистер ничего не убрали. Они даже плитку не выключили, и короткие язычки пламени продолжали лизать почерневшую пустую сковородку.

— Беггар! — позвала Аделия. — Naughty bear!

Беггар, как она и предполагала, провел ночь под плитой. Услышав свое имя, он приблизился, не спеша переставляя лапы и только из вежливости помахивая хвостом. Хотя псу и удалось поживиться обглоданным цыпленком, вид у него был недовольный. Аделия о нем забыла, и Беггар ей это припомнит. У Беггара память хорошая.

Аделия не могла жить в ссоре с Беггаром. Только что молочник поставил у порога холодные, запотевшие бутылки. Открыв одну из них, она щедро плеснула молока в глиняную плошку, бросила туда же кусочек сахара.

Беггар, при его-то предельной чувствительности, должен был бы за пятнадцать секунд опорожнить плошку. Как ни удивительно, но он даже не взглянул на нее и снова забился под плиту.

Обиженная Аделия уговаривать его не стала. Голод как говорится, волка из леса гонит, так и собаку, в конце концов, из-под плиты выгонит. К тому же, денек обещал быть хлопотливым. Аделия первый шаг сделала — теперь пусть Беггар делает второй.

Для начала она помыла посуду, целую гору посуды перемыла, думая о другом, — о Люке, — пока осознала, что весь дом оказался на ней. Кроппинс и миссис Банистер очень уж расслабились. Решительно отставив недомытой последнюю тарелку, Аделия отправилась вытаскивать их из постелей.

Но, пока она поднималась по лестнице, решимость ее начала ослабевать. Вчера Кроппинс и миссис Банистер работали сверхурочно. С этим надо было считаться. Им тоже не нравилось, когда на них давили.

Аделия, останавливаясь на каждой ступеньке, дотащилась до площадки второго этажа — здесь лестница заканчивалась. По странной прихоти архитектора, объяснения которой не мог найти и сам покойный мистер Пламкетт, следующий пролет лестницы начинался в конце коридора. Другими словами, ей придется пройти мимо «комнаты с чемоданом»…

Аделия, сколько себя помнила, никогда и ни по какому поводу не испытывала нездорового любопытства. Совсем маленькой девочкой, листая словарь, она старательно пропускала цветную вкладку, объяснявшую, как устроен мужчина. Впоследствии она даже и не пыталась найти в том же словаре толкование кое-каких греховных слов, которыми покойный мистер Пламкетт, с трудом заставляя себя произносить их вслух, обильно украшал свои проповеди. И каждый раз, как на ее пути случалось дорожное происшествие, она сворачивала на другую улицу.

Аделия остановилась у двери «комнаты с чемоданом». Сейчас любопытство оказалось сильнее нее. И разве что трактором можно было бы оттащить ее оттуда.

Сердце у нее отчаянно колотилось, и для начала она послушала под дверью. Но ничего не услышала. Тогда она осторожно взялась за ручку и попыталась ее повернуть. Дверь оказалась запертой на ключ изнутри. Наклонившись, миссис Пламкетт заглянула в замочную скважину. В замочной скважине торчал ключ, а может быть, комната была погружена в полную темноту.

Аделия, при всем ее безразличии к устройству мужчины, решилась постучать в дверь. Сначала легонько, потом настойчиво. Лестница, ведущая на третий этаж, совсем рядом, если понадобится, всегда можно добежать…

В комнате что-то зашевелилось, но никто не ответил. Аделия постучала сильнее и услышала глухой стон, вполне невинный стон не совсем проснувшегося человека, потом кто-то неловко попытался повернуть ключ в замочной скважине.

Уже с лестницы, ведущей на третий этаж, осторожно выглядывая из-за перил, Аделия высматривала, кто появится из-за двери. Но дверь так и не открылась. Послышался глухой удар, дверь вздрогнула — на этом все и кончилось.

— Мэм? — спросила не до конца проснувшаяся Кроппинс. (На ней была ночная рубашка с прошивками и непомерным декольте). — С добрым утречком, мэм. Что, горим?

Аделия впервые застала Кроппинс неодетой.

— Как раз наоборот, — с неожиданной твердостью ответила она. — Вы не проследили, и огонь погас. Вот теперь вы его и зажигайте.

— Да ладно, мэм! — сказала Кроппинс. — Я-то думала, сегодня ночью огонь вам не понадобится…

Аделия призадумалась над тем, что имела в виду Кроппинс. Вероятно, опять надерзила, вот только она не уловила намека.

Миссис Банистер, несмотря на свое вдовство и двести шестьдесят фунтов веса, тоже украшала себя кружевами, и ей это, должно быть, обходилось очень недешево.

— Чего? — поскребла она в затылке. — Который час?

— Одиннадцать, — нагло соврала Аделия. — Вы полсуток проспали.

Напрасно старалась миссис Пламкетт думать о чем-нибудь другом. Для того, чтобы спуститься на первый этаж, ей придется снова пройти мимо «комнаты с чемоданом»…

На этот раз она проскочила так быстро, как только смогла, при этом стараясь глядеть прямо перед собой.

Дом, в конце концов, начал просыпаться. Первым показался мистер Вейс, за ним вскоре последовал мистер Панто, оба одинаково хмурые. Потом появился мистер Адонис с кровоточащей царапиной под левым ухом. Он порезался во время бритья, и краше от этого не сделался. Мистер Вейс сообщил, что плохо спал, и поинтересовался, не водятся ли в доме привидения. Аделия хотела рассказать ему о Призраке Бальи, но передумала, потому что не любила пугать людей. И только поинтересовалась, какие напитки ее гости привыкли получать к завтраку. Мистер Вейс пил черный кофе без сахара, мистер Панто — крепкий чай, мистер Адонис — шоколад. К одиннадцати часам все собрались внизу. Все, за исключением миссис Шварц.

— Прошу вас извинить мою жену, — угрюмо и с немецким акцентом сказал профессор. — Боюсь, она не сможет спуститься. Она… она не очень хорошо себя чувствует…

Аделия вздрогнула. Не то чтобы она испытывала особенную симпатию к миссис Шварц. Миссис Шварц показалась ей особой недостаточно сдержанной. Но Аделия слишком долго прожила бок о бок с болезнью — двадцать восемь лет, ровно столько, сколько она прожила с покойным мистером Пламкеттом, — чтобы ее не взволновало подобное известие.

— О Боже! Что с ней? — порывисто воскликнула сердобольная хозяйка «гнездышка», с запозданием сообразив, что вопрос прозвучал почти неприлично.

Профессор поверх тостера вопросительно глянул на Джо Уоррена.

— Хотел бы я это знать… Сказать по правде, я опасаюсь, что у нее сильнейший приступ малярии. Мы с женой много лет провели в Нигерии, — торопливо прибавил он. — Мы там делали какао.

Джо Уоррен, неизвестно почему, внезапно рассердился.

— Профессор хотел сказать, что он какао собирал. Вот там Иви — я хочу сказать, миссис Шварц — и подорвала свое здоровье…

Аделии трудно было представить себе миссис Шварц, занятую выращиванием какао.

— У нее, наверное, высокая температура?

— Очень, очень высокая, — подхватил профессор. — Всегда высокая температура после заражения малярийным плазмодием.

— В таком случае вам следовало бы сделать ей успокаивающие компрессы на лоб и на запястья, — сказала Аделия. — А прежде всего я вам советую приложить ей к ступням тертый лук.

Профессор уже не смотрел на Джо Уоррена. Откровенно говоря, он, похоже, старался вообще ни с кем не встречаться взглядом.

— Премного благодарен, — сказал он, отложив гренок, который подносил ко рту, — но я… Надо, чтобы жар прошел, вы меня понимаете? Иви — я хочу сказать, миссис Шварц — необходимо только спать и потеть…

— Прежде всего ей необходим тертый лук, — стояла на своем Аделия. — У меня, наверное, еще осталось несколько луковок. А не то я велю купить…

Ей целых два месяца не терпелось остаться наедине с Джо — или Люком? Ей целый месяц и еще один день не терпелось обновить платья. Она чувствовала, что больше не может ждать. Из дома надо убрать всех лишних.

Когда она, с покрасневшими глазами и тертым луком в узелке из теплой салфетки, вернулась из кухни, ни профессора Шварца, ни прочих ее «гостей» уже не было. Некоторые, похоже, и завтрака решили не доедать. Джо Уоррен в полном одиночестве курил сигару, мечтательно глядя в потолок.

— Дорогая Аделия… — негромко произнес он, раздавив в блюдце окурок.

Этих слов оказалось вполне достаточно для того, чтобы пресечь ее порыв.

— Я… Я по достоинству оценил ваше вмешательство, — задумчиво продолжал Джо Уоррен. — Профессор Шварц ценит его не меньше. Он глубоко растроган. Но я бы все же посоветовал вам приберечь ваш лук, в следующий раз положите его в соус.

Аделия, которую по непонятной причине пробрал холод стала греть озябшие руки о теплый узелок.

— Почему? Миссис Шварц на самом деле не больна?

— Напротив, — сказал Джо Уоррен. — Она больна сильнее, чем вы можете себе представить.

— She's expecting a baby?[14]

Джо Уоррен сдвинул брови. Подобная мысль ему явно и в голову не приходила.

— Вот уж чего нет, того нет! Самое досадное, — сменил он тему, — Шварцы ведь сняли коттедж примерно в сотне миль отсюда, не то в Стентоне, не то в Литтлтауне, что-то в этом роде. Они должны были сегодня увезти туда Баггси, Питера и всех прочих, чтобы мы остались наедине, вы и я… Но теперь, боюсь, вам придется приютить их еще на денек или, может быть, на пару дней.

— Конечно, — согласилась Аделия.

Наверное, во всем был виноват лук. У нее на глазах показались слезы.

— Нопеу! — вздохнул Джо-Люк. — А два месяца вам долгими не показались?

Не вставая со стула, он протянул к ней руки, привлек ее к себе.

— Джо! Люк! — возмутилась донельзя шокированная Аделия. — Нас могут увидеть…

Она не успела договорить — сверху раздался долгий пронзительный крик. Болезненный крик, перешедший в судорожные рыдания.

— Господи! — простонала побелевшая как полотно Аделия. — Вы слышали?

Джо Уоррен кивнул.

— Это Иви. Во время припадков она воет, как собака…

IV Лицензия на отстрел

Раздраженно отодвинув кресло, сэр Джон Сент-Мор — the First Fourth[15] — подошел к окну. В Лондоне третий день лил дождь, это действовало ему на нервы. К тому же сэр Джон не знал, как приступить к разговору.

Его собеседник, сидевший на шатком стуле по другую сторону стола, терпеливо пускал дым колечками. Это был стройный широкоплечий мужчина, элегантно, но неброско одетый, намного выше среднего роста, хотя на первый взгляд этого и не заметишь. Обычный человек, хотя вряд ли у него нашелся бы двойник. Сэру Джону за последние двадцать лет приходилось иметь с ним дело пять или шесть раз — нет, все-таки шесть: в Индии, где тот заклинал змей, на Аляске, где он искал золото, в Италии, где пощипывал струны мандолины, в Испании, где заигрывал с быками, в Берлине, где был тайным агентом, и в Париже, где он попросту бездельничал. В каждом из шести случаев сэр Джон поручал этому человеку в высшей степени профессиональную — и крайне опасную — миссию, которую он всегда выполнял с одинаковой легкостью. Сэру Джону этот человек был известен под двойной фамилией Джоббинс-Саммерли, знал он — по слухам, — что тот носит множество других имен, но по-прежнему понятия не имел о том, что в действительности его зовут Венцеславом Воробейником или, короче, мистером Венсом.

— Well, — произнес сэр Джон, неохотно оторвавшись от окна и отчаявшись придумать более подходящее вступление. — Сколько человек вы убили на сегодняшний день?

Джоббинс-Саммерли — он же мистер Венс — на мгновение задумался, сверяясь со своими воспоминаниями.

— Боюсь, только одного. Да и то он выстрелил первым.

Сэр Джон с трудом скрыл разочарование. Всего один? Лично он убил троих. Ну, прибавил скорости, ну, выскочил за сто двадцать — с кем не бывает?

— Я рассчитываю на вас, чтобы убрать шестерых, — твердо произнес он.

Мистер Венс вроде бы почти не удивился:

— Каким способом?

— Любым, за исключением взрывчатки, — ответил сэр Джон. — От нее неприятностей больше, чем пользы. То же самое касается яда. В этом случае он полной гарантии не даст. Одним словом, лишь бы результат был.

— Вы считаете, что мне лучше придерживаться старых верных средств: удар по голове или пуля?

— Совершенно верно, — подтвердил сэр Джон. — При условии, если удар будет нанесен с надлежащей силой, а пуля попадет куда следует.

Мистер Венс обдумывал проблему, продолжая пускать дым колечками. Он не любил убивать и говорил, что одного-единственного трупа вполне достаточно для того, чтобы изгадить самое лучшее преступление.

— А как вы собираетесь мне платить? — все еще не решившись, осведомился он. — Аккордно или поштучно?

Сэр Джон ответил без колебаний:

— Разумеется, поштучно. Вам придется иметь дело с опасными, крайне опасными противниками. Легко может произойти несчастный случай. Я обязан предвидеть любую неприятность…

— Допустим, мою преждевременную кончину? — предположил мистер Венс.

— Допустим, — согласился сэр Джон. — И тогда мне придется платить вашему заместителю. Заметьте, я готов выдать крупный аванс, полностью покрывающий ваши расходы и включающий оплату двух первых смертей.

— Чьих именно? — поинтересовался мистер Венс.

— Безразлично, — ответил сэр Джон.

Мистер Венс отбросил сигарету, из которой сумел извлечь куда больше колечек дыма, чем обычно в сигарете содержится.

— Предполагаю, у вас есть серьезная причина для того, чтобы ненавидеть этих шестерых?

Сэр Джон рисовал на чистой промокашке морских коньков.

— Лично у меня — нет. Я лишь желаю полного их истребления. Но у других людей есть более чем серьезные причины для ненависти. И внутренний голос подсказывает мне, что вы и сами вскоре их возненавидите.

— У вас есть их имена, словесные портреты?

— Имена, словесные портреты, curriculum vitae, отпечатки пальцев и фотографии! — с гордостью воскликнул сэр Джон, высыпав поверх морских коньков содержимое шести больших конвертов. — Вейс Уилбур, по прозвищу Баггси, — безразличным тоном продолжил он. — Уроженец Бронкса. Шесть судимостей, первая из которых в шестнадцатилетнем возрасте. Специализируется на вооруженных нападениях. Три раза судим за изнасилование. Ближайший телохранитель Люка Адама. Покинул Соединенные Штаты в августе. Прибыл в Великобританию десятого числа текущего месяца…

Сэр Джон нечаянно выронил фотографию Баггси Вейса. Мистер Венс подхватил снимок, бросив на него один-единственный взгляд. Больше и не потребовалось. Невозможно забыть Баггси Вейса, увидев его пусть даже один только раз и только на фотографии.

— Росс Чарли, — снова заговорил сэр Джон. — Родился в Чикаго в 1918 году. Совсем молодым стал членом банды Датча Шульца по прозвищу «Голландец», убитого 23 октября 1935 года в туалете Пивного Дворца в Ньюарке. Впоследствии торговал марихуаной и героином, работая на Рамсу. В 1946 году познакомился с Люком Адама и стал его вторым телохранителем. Шесть раз подвергался аресту и шесть раз был отпущен за отсутствием улик. Покинул Соединенные Штаты одновременно с Баггси Вейсом. Прибыл в Англию пятнадцатого августа этого года…

— Рыжий? — спросил мистер Вейс, положив на письменный стол фотографию Чарли Росса.

— Морковный, — уточнил сэр Джон, не отрываясь от своих листочков. — Аббанданто Джой, за свое исключительное уродство прозванный Джоем Адонисом, — продолжал он. — Уроженец Бруклина. Подозревается в том, что зарезал мать и отца и жестоко надругался над их трупами. Родная сестра обвинила Адониса в том, что он ее соблазнил. В обоих случаях доказательств нет. Главарь шайки в тринадцать лет, убийца в шестнадцать. Четыре раза был арестован, четыре раза отпущен под залог. С 1948 года входит в шайку Люка Адама. Покинул Соединенные Штаты в неустановленное время. Прибыл в Великобританию четвертого числа текущего месяца…

Не стоило долго рассматривать фотографию Джоя Адониса. Лучше было перевернуть ее лицом вниз и постараться о ней забыть.

— Панто Питер, — непреклонно продолжал сэр Джон. — Родился в предместье Неаполя в 1943 году. В пятилетнем возрасте эмигрировал в США вместе с отцом, которого год спустя убили в драке. Был взят на воспитание родственниками, неоднократно судимыми за незаконную торговлю. В тринадцать лет стал главарем шайки детей-убийц. Вел себя крайне распущенно. До совершеннолетия содержался в исправительном заведении. Сразу после освобождения присоединился к шайке Люка Адама. Считается крайне опасным из-за того, что искусно бросает стилет. Гомосексуалист. Покинул Соединенные Штаты в июле прошлого года. Прибыл в Англию двадцать третьего августа…

Мистеру Венсу запало в память и ангельское, обманчиво безгрешное личико Питера Панто.

Сэр Джон заканчивал выстраивать две бумажных горы.

— Шварц Отто, по прозвищу «профессор Шварц», — с возрастающей горечью читал он. — Уроженец Моабита. Эмигрировал в США в 1913 году. Последовательно был фокусником, факиром, отвечал в прессе на письма читателей «по любовным проблемам». Начиная с 1921 года, был членом нескольких банд впоследствии уничтоженных или разогнанных. Дважды осужден за шум в ночное время. Подозревался, но без доказательств, в том, что убил свою первую жену и сжег ее тело в дровяной печке. Также подозревался — здесь также доказательства отсутствуют — в том, что поджег в 1940 году ферму в Висконсине; пожар повлек за собой смерть трех человек. В 1942 году добровольно завербовался в морскую пехоту. В 1943 году был демобилизован из-за ранения в легкое. Советник — и «серый кардинал» — Люка Адама с 1945 года. Покинул США в июле вместе с некоей Митчелл Иви, которая — неизвестно, имеются ли на то основания, — выдает себя за миссис Шварц. Оба прибыли в Великобританию первого числа текущего месяца из Франции…

Мистер Венс уже вернул сэру Джону фотографию профессора Шварца. Профессор Шварц был похож на любого другого профессора Шварца. Что же касается Митчелл Иви, так называемой миссис Шварц, то она оказалась головокружительной блондинкой, которая предпочла позировать против света, и потому ее лицо вышло несколько расплывчатым, зато телосложение осталось на виду. Эту фотографию мистер Венс изучил более пристально.

Сэр Джон явно нервничал. За неимением молотка, каким пользуется оценщик на аукционе, он приподнял и с грохотом опустил крышку монументальной чернильницы.

— Люк Адама, называемый иногда Лаки, иногда Люк, — он возвысил голос, приближаясь к концу перечисления. — Родился в Сан-Франциско в 1916 году. По обстоятельствам меняет имена: известен как Ред Альберт, Хэппи Малой, Ру Райт и Джо Уоррен. Федеральная полиция считает его специалистом по шантажу и похищению людей. В 1937 году осужден за убийство жены при серьезных смягчающих обстоятельствах. Единственный человек, помимо негра Карла Бекера, которому удалось бежать из тюрьмы в Даннеморе. Был пойман, но серьезных последствий это не имело. Высокие покровители. Покинул США десятого июня этого года. Прибыл в Великобританию из Франции тридцать первого августа…

Фотография Люка Адама — он же Ред Альберт, Хэппи Малон, Ру Райт и Джо Уоррен — оказалась самой неудачной из всех, поскольку он отвернулся в ту самую минуту, когда фотограф попытался его подловить.

Сэр Джон, в беспорядке оттолкнув от себя шесть больших конвертов и их волнующее содержимое, вернулся к своим морским конькам.

— Ну что? — вкрадчиво спросил он.

— Меня особенно удивляет одно обстоятельство, — признался мистер Венс. — Почему эти шестеро, явно погоревшие в США, теперь прохлаждаются в Великобритании? Учитывая биографии названных вами лиц я предположил бы, что их, скорее, попросили бы убраться отсюда куда подальше…

Сэра Джона, казалось, шокировало такое предположение.

— Законных оснований не было. Бумаги у них в полном порядке…

— В таком случае, поскольку вам не в чем их упрекнуть, я не очень понимаю, почему вы предлагаете мне приступить к их… устранению.

— Нам не в чем было их упрекнуть до вчерашнего вечера, — поправил его сэр Джон. — Собственно говоря, в это время мы еще не установили их подлинные личности, и сведения, которыми я только что с вами поделился, были переданы нам, по нашему запросу, только сегодня ночью.

— И… со вчерашнего вечера?

— Со вчерашнего вечера, — хмуро ответил сэр Джон, — совершенно ясно: эти шестеро должны быть приговорены к пожизненному заключению и каторжным работам, если не к смертной казни, за похищение человека и незаконное лишение свободы. Вчера вечером нам стало известно, что они виновны в похищении мисс Памелы Вейль, дочери сэра Ди'Эйта Вейля, министра финансов.

— Моей единственной дочери, — хрипло проговорил третий человек, присутствовавший при разговоре и до сих пор скрывавшийся в темном углу.


Мистер Венс упрекнул себя в том, что с первого взгляда не узнал сэра Ди'Эйт Вейля. Возможно, из-за того, что не слишком много уделил внимания сидевшему в углу человеку, а уж министра финансов совершенно не ожидал здесь встретить. Но более вероятна иная причина: сэр Ди'Эйт постарел на два десятка лет.

И вообще, как бы там ни было, министр финансов — личность все-таки менее популярная, чем премьер-министр.

Мистер Венс уже собирался встать, когда сэр Ди'Эйт жестом остановил его. Глаза министра были обведены темными кругами, под ними тяжко отвисали бледные мешки, на левом виске билась толстая вена, он поминутно дрожащей рукой оттягивал воротник, как будто ему трудно было дышать.

— Боюсь, что не вполне вас понимаю, — признался мистер Венс. — Такое похищение должно было наделать шума, сегодня утром во всех газетах появились бы заголовки…

Ор Джон с измученным видом покачал головой:

— Сэр Ди'Эйт немедленно явился ко мне. Учитывая все обстоятельства, я лично начал расследование, позаботившись о том, чтобы пресса ничего не узнала.

Мистер Венс уже не мог отвести взгляда от сэра Вейля, и это мешало ему соображать.

— Значит, мисс Вейль была похищена вчера вечером? — спросил он с единственной целью выиграть время.

— Ничего подобного, — ответил сэр Джон. — Ее похитили позавчера ночью, скорее всего, на рассвете, когда все в доме еще спали. Я говорю, что это произошло на рассвете, поскольку, во-первых, мы обнаружили мокрые следы, ведущие от балконной двери к кровати, а во-вторых, в ту ночь дождь начался только в пять часов. Исчезновение мисс Вейль первой обнаружила Бадкин, горничная, когда принесла ей завтрак. В то время еще ничто не доказывало, что речь идет о похищении, разве что мужские следы на полу и непривычный беспорядок, но десять минут спустя сомнений не оставалось. Сэр Вейль, перевернув вверх дном всю комнату, обнаружил приколотое к подушке анонимное письмо, написанное печатными буквами, и в этом письме ему предлагалось, если он хочет увидеть свою дочь живой, заплатить сто тысяч фунтов.

От непомерности названной суммы мистер Венс так и подскочил:

— Сто тысяч фунтов! И в каком виде? Наличными?

— Старыми купюрами достоинством не больше ста фунтов каждая, — уточнил сэр Джон. — Эти птички хорошо выучили свою песенку. Скажу еще, что деньги, завернутые в зеленую клеенку, должны быть выброшены из двери ночного скорого поезда Лондон — Эдинбург, — первой правой двери седьмого вагона, — когда скорый поезд сделает первую непредусмотренную остановку.

— Изобретательно, — признал мистер Венс. — Просто, но изобретательно. Не так сложно заставить ближнего заплатить вам выкуп, как суметь завладеть этим выкупом. На первой непредусмотренной остановке… Представим себе Flying Scotchman[16] битком набитый бобби. Сильно сомневаюсь, что они сумеют вовремя соскочить с поезда и сцапать наших приятелей. Остается только приготовить им классическую ловушку. Мы всегда можем рассчитывать на то, что рано или поздно поймаем их благодаря номерам на купюрах.

— Вот именно что нет! — проворчал сэр Джон. — Они и это предусмотрели. Они вернут мисс Вейль отцу лишь через сорок восемь часов после получения выкупа, а двух суток им будет вполне достаточно, чтобы убедиться в надежности денег, себя тем самым полностью обезопасив.

Мистер Венс углубился в размышления. Его многое продолжало смущать в этом деле.

— Если я правильно вас понял, вчера утром вы понятия не имели о том, кто похитил мисс Вейль? Вам это стало известно только вчера вечером?

— Вчера вечером, в девять часов.

— Что произошло? Новое происшествие?

— Я бы сказал: чудо.

— Чудо?

— Воскрешение, — пояснил сэр Джон. — Воскрешение Лазаря.

Мистеру Венсу давно — уже лет двадцать — было известно, что для сэра Джона нет большей радости, чем удивить собеседника.

— Какого Лазаря? — вежливо осведомился он, подыгрывая ору Джону и пользуясь паузой для того, чтобы прикурить.

— Я знаю только одного Лазаря, — ответил сэр Джон. — Фрогги Лазаря. Шпана, информатор, от которого нам перепадала только всякая мелочь. На этот раз он собрался взлететь повыше, правда, ниже ему падать было уже некуда. Это ему первому пришла в голову мысль похитить мисс Вейль и потребовать за нее выкуп. Но у него кишка оказалась тонка, да и средств маловато. В день, когда Лазарь встретил Люка Адама, он, наверное, благословил небо, и день этот отметил белым камнем. Теперь он сам под этим белым камнем лежит! (Сэр Джон, дав волю своему негодованию, должен был отдышаться.) Вчера, где-то около восьми вечера, некто Крафтон, хозяин и заправщик бензоколонки в Фернли-Грендж увидел, как к нему ползет Фрогги Лазарь, битком набитый пулями из сорок пятого. Фрогги уже почти не дышал и требовал, чтобы ему дали выпить. Крафтон послушался и налил ему полный стакан шотландского виски. Вы знаете, что за штука шотландское виски? Мертвого поднимет. И это не пустые слова: Фрогги, похоже, только и ждал, пока ему нальют на посошок, чтобы в последний раз облегчить душу и в первый раз дать нам серьезные сведения. Он выложил все: для начала объяснил, почему его на полном ходу выкинули из мчащегося на север «даймлера»…

— Он хотел получить больше, чем ему причиталось?

— Нет, чересчур громко распевал «Анни Лори»! — усмехнулся сэр Джон. — Мои люди приехали слишком поздно и не успели с ним поговорить, но этот Крафтон оказался человеком сообразительным, он все записал: имена шести остальных похитителей — семи, если считать миссис Шварц, — номера их машин и даже место, где они прячутся в настоящее время. Старый дом в Грин Хиллз, принадлежащий некой миссис Пламкетт, пасторской вдове, с которой Люк Адама познакомился в Монте-Карло в июле и которую он совершенно очаровал.

Мистер Венс ушам своим не верил:

— В таком случае я не понимаю, зачем вам надо прибегать к моим услугам! И еще меньше могу понять, почему вы до сих пор не окружили дом и не взяли всю шайку!

Сэр Джон невесело улыбнулся.

— Вы забываете о ребенке, — коротко ответил он.

— О ребенке? — не понял мистер Венс. — Что за ребенок?

— Мисс Вейль всего одиннадцать лет, — объяснил сэр Джон. — Представьте себе, что мы окружим дом, попытаемся ворваться туда силой. Эти люди хуже самых диких и свирепых хищников. Как вы думаете, что будет, когда они, имея в своем распоряжении такую заложницу, почувствуют, что дело плохо? Что они сделают с девочкой?.. Они вполне способны прикрыть отступление, воспользовавшись ею, как щитом. Я не хочу, я не имею права рисковать.

Мистер Венс взглянул на сэра Вейля. Тому, казалось, каждый вздох давался все с большим трудом.

— В таком случае, остается только один выход — решил мистер Венс. — Заплатить… Вы об этом думали?

— Я только об этом и думаю, — признался сэр Ди'Эйт Вейль. — Разумеется, я не располагаю требуемой суммой, но я… у меня есть серьезные основания полагать, что я сумею найти эти деньги к среде. Я, как вам, может быть, известно, вдовец. И овдовел давно. Я готов на все, лишь бы мне вернули Памелу живой, и… и готов на все, лишь бы помешать действиям полиции, если только эти действия каким-либо образом подвергнут опасности жизнь моего ребенка.

Сэр Джон, отодвинув кресло, отвернулся к окну. Теперь видны были только его седые волосы, могучая фигура и костлявые кисти рук, сплетающиеся и расплетающиеся у него за спиной. Сэр Джон смотрел на струи дождя.

— Я очень сожалею, сэр Ди'Эйт! — наконец произнес он, снова обратившись лицом к собеседникам и надвигаясь на них с таким видом, словно хотел раздавить одного и другого своим весом в двести пятьдесят фунтов и шестью футами четырьмя дюймами роста. — Если вы заплатите выкуп, у вас не останется ни малейшего шанса спасти вашу дочь, вы убьете ее наверняка. До тех пор, пока я остаюсь на той должности, которую занимаю сейчас, вы будете отказываться платить выкуп.

Он словно не решался сесть на место, но, в конце концов, рухнул всей тяжестью в кресло:

— Вы оба должны прислушаться к моим словам… Люк Адама — хотя его вина не доказана — тем не менее, считается в США виновным в совершении пяти или шести самых нашумевших похищений последних лет. В некоторых случаях родственники согласились выполнять распоряжения полиции, другие предпочли заплатить выкуп, кое-кто сделал это тайно. Ни те, ни другие своих детей живыми не увидели. Люк Адама ни одного ребенка живым не вернул.

Мистер Венс в душе пожалел сэра Вейля. Пожалел он в душе и сэра Джона. Оба выглядели такими бессильными! Кроме того, он, как и предсказывал последний, потихоньку начал ненавидеть Люка Адама и его шайку.

— Сколько человек вы убили на сегодняшний день? — спросил у него сэр Джон в самом начале разговора. — Я рассчитываю на вас, чтобы убрать шестерых…

Радикальная мера. Неприятная, но радикальная.

— Придется мне убирать их одного за другим! — вздохнул мистер Венс. Сэр Вейль и сэр Джон одновременно подняли головы. Сэр Вейль утирал лоб. Сэр Джон с трудом скрывал облегчение.

— Главное, чтобы они не догадались, откуда наносятся удары, — поспешно заговорил он, — и не выместили злобу на девочке. Мисс Вейль в их глазах стоит сто тысяч фунтов, и я не думаю, чтобы они как-нибудь ей повредили до тех пор, пока надеются получить эти деньги. Наверное, лучше всего было бы вам попытаться, в свою очередь, похитить малышку, но как это сделать?.. Даже если предположить, что вам удастся войти в дом, выйти оттуда вы точно не сможете. Они, должно быть, глаз с нее не спускают и убьют вас, стоит вам появиться на сцене, — а кто знает, может, убьют и вас с мисс Вейль, обоих, — без малейшего колебания. (Сэр Джон замялся, кашлянул.) Учитывая сверхконфиденциальный и несколько особый характер этой миссии, просто не представляю, к кому бы я мог обратиться, кроме вас…

Комплименты дорого давались ору Джону. Тем большее впечатление его слова произвели на мистера Венса.

— Разумеется, вы даете мне полную свободу действий?

— Полную свободу действий и лицензию на отстрел, — подхватил сэр Джон. — Главное, не промахнитесь! Это в ваших же интересах. Представьте себе, что вам надо истребить клубок змей. Не проявляйте неуместной жалости! Наименее преступные из этих бандитов по десять раз заслужили электрический стул или газовую камеру. Собственно, что от вас требуется? Усыпить их…

Такой уж он человек, сэр Джон. Он сумел бы продать вставную челюсть аллигатору.

Мистер Венс загасил вторую сигарету, из которой, против обыкновения, извлек всего одно кривобокое колечко дыма.

— Выкуп должен быть выплачен в среду, боюсь, меня это застает несколько врасплох, не знаю, понятно ли вам, что я имею в виду… Одно убийство в день, по-моему, составляет вполне приличную среднюю величину. Согласны?

Сэр Джон нехотя согласился. Ему казалось, он хорошо знает своего Джоббинса-Саммерли. Джоббинс-Саммерли в Индии лез по веревке — и скрывался за облаками — с большей непринужденностью, чем признанные факиры. Так что чудом меньше — чудом больше!.. И как бы там ни было, среда — значит, среда. И сам сэр Джон ничего не может здесь изменить.

Мистер Венс встал, почти не удостоив его вниманием. Он обратился к сэру Вейлю.

— Я не позволил бы себе давать вам советы, сэр Ди'Эйт. Но, тем не менее, один все-таки придется: с точки зрения политики, вам, возможно, не помешало бы, начать прямо сегодня симулировать какое-нибудь заболевание, скажем, сердечную недостаточность, причем не забыв сообщить о своем тяжелом состоянии прессе… В конце концов, честным людям тоже иногда требуется алиби.

— Великолепная мысль, сэр Ди'Эйт! — поддержал своего протеже сэр Джон. — Вы не отказываетесь платить, но вы прикованы к постели, и врачи запрещают вам всякое общение с внешним миром. Как бы вы поступили на месте Люка Адама? Люк Адама со всеми своими Вейсами будет молиться о вашем выздоровлении, похитители станут холить и лелеять Памелу как родную дочь, исполнять все ее прихоти, пока…

Сэр Вейль упорно глядел в пол.

— Господь да услышит вас, — сказал он приглушенным голосом, — но боюсь, это невозможно! У Памелы слишком много прихотей.

Мистер Венс уже взявшись за ручку двери, спохватился:

— Последняя подробность! — Теперь он обращался к ору Джону. — Вы мне сказали, что Люк Адама и его шайка укрылись в старом доме в Грин Хиллз, принадлежащем некой вдове Пламкетт, но, по-моему, вы не сказали, как называется этот дом?

Сэр Джон, удивленный, полез в свои записи и читал их довольно долго.

— «Сладостный отдых», — наконец, сообщил он.


Мистер Венс уже стоял на пороге.

Сэр Джон его окликнул:

— Задержитесь на минутку! Наверное, преждевременно задавать вам этот вопрос, но… Имеете вы хотя бы малейшее представление о том, каким образом возьметесь за дело?

Мистер Венс наклонил голову.

— Я постоянно буду находиться среди них, — сказал он. — Начиная с завтрашнего дня.

V Необычный курьер

Человек, чей силуэт смутно вырисовывался в сером предутреннем свете, приплясывал на обочине, стараясь согреться, и поминутно поглядывал вверх на Грин Хиллз. Спасаясь от пробиравшего до мозга костей холода, он обвязал рот шарфом и поднял воротник пальто. Явно с той же целью он еще и шляпу надвинул на глаза, спрятанные за дымчатыми стеклами очков. Время шло, и он все чаще поглядывал на часы или принимался расхаживать взад и вперед потирая руки в перчатках одну о другую.

В конце концов, он решил закурить, и вскоре за ним лентой потянулся сигаретный дымок, завязываясь узлами всякий раз, как укутанный до носа человек поворачивался. Но он не успел выкурить и половину сигареты, когда с гребня холма, приближаясь и нарастая, донесся топот конских копыт.

Через минуту с невообразимым грохотом, под гром бутылок и кувшинов, щелканье кнута и дикие крики возницы, по склону с бешеной скоростью пронеслась тележка молочника.

Некоторые пессимисты из числа жителей Грин Хиллз, — и, в первую очередь, нотариус Эллсвуд, — утверждали, что Майк Эммотт правит своей повозкой, словно римской колесницей, и предрекали, что рано или поздно это будет стоить кому-то жизни.

В то утро жизнью едва не поплатился сам Майк Эммотт, потому что незнакомец, вынырнув из тени деревьев, бросился на середину дороги и, размахивая руками, призвал молочника остановить коня.

— Хо! Литлджон, хо! — во все горло завопил Майк, натягивая вожжи. — Хо! Хо!

Но Литлджон, привыкший к ежеутренним скачкам с препятствиями, явно вообразил себя рысаком. Взмыленный, скользя по дороге всеми четырьмя копытами, он сумел остановиться только метров через пятнадцать.

Незнакомец, ускорив шаг, догонял повозку.

Майк Эммотт, руки в боки, смотрел, как незнакомец приближается.

— Послушайте-ка! — не дождавшись, пока тот подойдет, в негодовании вскричал молочник. — Вы хотели столкнуть меня в канаву? Вы молоко ненавидите, или что?

Незнакомец ответил вопросом на вопрос:

— Вы ведь в «Сладостный отдых» направляетесь?

— Да. И, если б не вы, то был бы уже там.

— У миссис Пламкетт сейчас гостят несколько человек, — продолжал закутанный. Сунув руку в карман, он вытащил оттуда белый конверт. — Я хотел бы, чтобы вы передали им это письмо…

— И из-за этого вы?.. — начал ошеломленный Майк Эммотт.

Даже Литлджон наставил уши.

Незнакомец кивнул и, поглядев на часы, продолжил:

— Мне очень срочно надо вернуться в Лондон. Я не успеваю туда попасть. Вы с Литлджоном будете в «Сладостном отдыхе» через десять минут. И, поскольку всякий труд заслуживает вознаграждения…

Вместе с письмом он протянул Майку сложенную вчетверо купюру. Майк Эммотт машинально взял у него из рук и то и другое.

— Ничего себе марочка на вашем письме! — недоверчиво произнес он. — Это мне?

— Да. И Литлджону, — бросил странный тип уже на ходу, стремительно удаляясь.

— Эй, gov'nor! — забеспокоился Майк Эммотт. — А вы знаете, что на конверте ничего не написано?

Незнакомец даже не обернулся.

— Главное, чтобы внутри что-то было! — только и крикнул он.

Майк Эммотт продолжал в задумчивости созерцать письмо и деньги, но Литлджон, постукивая левым передним копытом о землю, напомнил ему о необходимости исполнить долг.

Майк Эммотт, как перед тем незнакомец, глянул на часы: луковицу черного серебра с двойной крышкой и романтическим медальоном. Майк, хоть убей, не мог понять, в чем дело, но каждый день происходило одно и то же. С какой бы скоростью ни несся Литлджон по склонам холмов, они неизменно минут на пятнадцать-двадцать отставали от расписания. Конечно, сегодня Майк заболтался с Перселл, рыженькой служанкой миссис Фенвик. Конечно, вчера он рассказывал Кроуфер, беленькой дежурной в приемной Института Таррента, Дома Выздоравливающих и Нервнобольных, историю про епископа и гуся. И все-таки время явно работало против него.

— Вью-вью-вью, Литлджон! — завопил Майк Эммотт, подражая индейцам из вестернов. — Вперед к кобылке! Топай-топай!

В стоявшем у дороги коттедже заплакал разбуженный ребенок.

Незнакомец же, убедившись в том, что Майк Эммотт уже не может его увидеть, свернул с пути и двинулся напрямик через ланды к «Сладостному отдыху», чтобы оказаться там раньше молочника.


Ворота «Сладостного отдыха», давно скучавшие по сурику, как почти каждое утро, были распахнуты настежь. И потому Майк Эммотт у въезда в парк прибавил ходу, обстреляв камешками цветники и фасад дома. Вот разве что поостерегся подгонять Литлджона своими дикими воплями.

Не успел он постучать у кухонной двери, как дверь открылась, и в проеме показалась бледная, нечесаная, безрадостная Кроппинс. Майк Эммотт, большой любитель сравнительных наблюдений, не раз задавался вопросом, в чем она спит: в пижаме или в ночной рубашке. На этот раз она, похоже, была совершенно голой под цветастым халатиком.

— Храни Господь славный Альбион и милых его дочерей! — весело сказал Майк Эммотт. (Как правило, это невинное приветствие вызывало улыбку даже у самых угрюмых его собеседниц.) — Куда мне сегодня вас поцеловать?

Кроппинс вслух и кратко указала ему местечко. Майк просто ушам своим не поверил. К несчастью, эта юная особа, как ему следовало убедиться по ее насупленному лицу, сегодня была явно не в духе. Майк Эммотт, огорченный и пристыженный, принялся выгружать бутылки с пастеризованным молоком.

— Я и забыл! Кажется, у старушки гости.

— Тоже мне гости! — презрительно бросила Кроппинс. — Шесть обжор, в том числе, ее полюбовник, и еще одна шлюшка на всех.

На этот раз Майк Эммотт не удивился: он давно привык к свободе выражений, которую позволяла себе Кроппинс. Не зря же Кроппинс, как, впрочем, и он сам, родилась в Ист Индия Доке[17]. И, в конце концов, Кроппинс, если ее не злить, совсем даже неплохая девчонка…

Майк Эммой ощупал карманы.

— Я только что встретил одного типа, он дал мне вот это для них…

— В самом деле? — усмехнулась Кроппинс. — Вы теперь еще и почтальоном заделались? — Схватив письмо, она принялась с озадаченным видом крутить конверт в руках. — Да здесь же ничего не написано!

— Главное, чтобы что-то было написано внутри, — наставительно произнес Майк Эммотт.

— Интересно, что, — сказала Кроппинс, направляясь прямиком к стоявшему на огне и окутанному паром чайнику.

Она не услышала, как отворилась дверь.

— Позвольте, детка? — сказал Баггси Вейс, сцапав конверт большим и указательным пальцами.

Наверное, он подслушивал в коридоре, решил Майк Эммотт. Не повезло. Судя по тому, что в руке этот тип держал пустую чашку, он пришел ее наполнить.

— Нет, ну, знаете ли! — Кроппинс начала злиться.

Кроппинс умеет за себя постоять, невольно про себя одобрил «неплохую девчонку» Майк Эммотт. Если этот громила произнесет еще хоть одно словечко, она взорвется. Сразу видно, дитя Ист Индия Дока!

Майк Эммотт, зажав между пальцами обеих рук горлышки пустых бутылок, уже пятился к выходу, когда грубый голос его остановил:

— Погоди-ка, парень! Кто тебе это дал?

Майк Эммотт поставил бутылки на пол. Нечего понапрасну перенапрягаться, у него и так достаточно утомительная работа.

— Один тип, которого я встретил на полпути сюда, — неохотно признался молочник. — Он торопился на поезд и боялся опоздать, не то сам бы явился.

— Угу, — сказал Баггси Вейс. — Что за тип?

Извлеченное из конверта письмо подрагивало в его толстых пальцах, словно траурное извещение.

— Ну… вроде вас и меня, — сказал Майк Эммотт.

— Ты и я — не одно и то же.

«И хорошо!» — подумал Майк.

— Я хотел сказать, обычный человек…

— Высокий?

— Не слишком.

— Коротышка?

— Средний.

— Толстый?

— Ммм…

— Тощий?

— Что-то среднее.

Баггси Вейс, машинально схватив со стола мускатный орех, раздавил его между пальцами.

— В чем он был? В подштанниках?

— Ну, прямо! В пальто. Как вы… как все люди.

— Шарфа не было?

— Был, вязаный.

— Какого цвета?

— Нейтрального.

— Опиши мне его шляпу. Поля широкие, узкие?

— Что-то вроде тирольской, с опущенными полями.

— Этот тип был в очках?

— Да, в солнечных.

— В сол-неч-ных?

— Ну, в темных!

— Где ты его встретил? В одной, в двух милях отсюда?

— Вон там, милях в полутора.

— И он тебе дал?

— На… на кружку пива.

Баггси Вейс так и не поднял глаз от письма, которое перечитывал уже в третий раз. И только раздавил еще один орех, точно так же, как первый, сжав его между пальцами.

— Right oh! — безразличным тоном сказал он. — Вали отсюда. И чтобы я тебя здесь больше не видел, не то заставлю проглотить твою конягу!

— Вот тут вам пришлось бы потрудиться! — сказал Майк Эммотт. — Эта скотина — ирландец!

Через две минуты Баггси Вейс ураганом влетел в комнату Люка Адама.

Люк еще лежал в постели и курил первую утреннюю сигарету, а Иви Шварц, в черных нейлоновых трусиках и лифчике, натягивала чулки перед зеркальным шкафом.

— Люк, прочти-ка вот это! — сказал Баггси Вейс. — Только что принес молочник. А ему дал кто-то неизвестно кто.

Письмо, не больше десяти строчек, было написано на линованной бумаге красными чернилами, и автор явно не старался изменить почерк.

«Фрогги Лазарь продал вас перед тем, как сыграть в ящик. Скотланд-Ярд знает, кто вы и где прячетесь.

Оставайтесь на месте. Полицейские ничего вам не сделают до тех пор, пока девочка будет у вас и пока вы будете хорошо с ней обращаться. Они рассчитывают на человека со стороны, который уберет вас поодиночке.

Папаша решил раскошелиться. Держитесь.

Я беру на себя получение ваших денег. Делим пополам.

Когда надо будет, дам о себе знать.

Неизвестный.»
— Damn't! — выругалась Иви. У нее лопнула подвязка.

VI Выметайтесь!

Метлой поработали быстро и решительно.

И часа не прошло с тех пор, как Майк Эммотт принес письмо от неизвестного, а Джой Адонис уже заявился в кухню с кофейником в руке и выплеснул его содержимое в раковину со словами:

— Мерзость, прямо с души воротит! Сварите другой.

У Кроппинс и миссис Банистер просто дыхание перехватило.

— У вас, наверное, не оттого с души воротит, — лукаво предположила опомнившаяся первой Кроппинс. — Учитывая то, как вы вчера надрались, вам, должно быть, уже не отличить кофе от касторки…

— Возможно, — согласился Джой Адонис, — но служанку от грязнухи я пока что еще отличаю.

— Эй, Смит! Это вы мне говорите? — с угрозой в голосе переспросила Кроппинс.

— Или, может, ко мне обращаетесь? — подхватила миссис Банистер.

— Я имею в виду вас обеих, — уточнил Джой Адонис. — Меня от вас тошнит одинаково — что от одной, что от другой.

Пятью минутами позже профессор Шварц, в свою очередь, толкнул кухонную дверь, перед тем вежливо постучавшись. Он медленно вышагивал, непрестанно принюхиваясь к чашке из фарфора Челси.

— Прошу вас принять мои извинения, — любезно произнес он. — Должно быть, в самом начале произошла ошибка. Я выразил желание выпить цейлонского чаю, а не чаю из Тринкомали.

— Что-о-о?! — взревела миссис Банистер.

— Тринкомальский чай, хотя этот порт с населением примерно в десять тысяч душ и расположен неподалеку от Цейлона, отдает иссопом, или hyssopus, — с готовностью объяснил профессор, выливая в раковину содержимое чашки, принесенной в качестве вещественного доказательства. Покончив с этим, он нечаянно выронил чашку и блюдце. — Grosser Gott, мне очень жаль! И пожалуйста, я хотел бы цейлонский чай, а не бурду.

Оскорбленная миссис Банистер схватилась за скалку, но оказалась недостаточно проворной. Профессор уже величественно поднимался по лестнице.

Только приятная внешность, а главное — то обстоятельство, что он явился с пустыми руками и ничего не пытался вылить в раковину, спасли Питера Панто от побоев. Если бы не это, он получил бы свое, не успев и рта раскрыть.

— Ну? — злобно спросила миссис Банистер, поскольку Питер Панто, застыв посреди кухни, принялся исподлобья ее разглядывать.

Питер Панто узкой кистью пригладил волосы и потрогал уши, заодно убрав со лба единственную складку. С детства привыкши к свежему хлебу, ангельским голоском объяснил Питер Панто, черствого он не переносит. И мизинчик ему подсказывает, что где-то тут спрятан сегодняшний хлеб…

Кроппинс била копытом, словно молодая кобылка на старте.

— А вот это? — спросила она, обхватив голову Питера Панто и присосавшись к его губам. — Это ты потерпишь?

Хуже этого она ничего не могла придумать. Смертельно побелев, Питер Панто отпихнул ее так, что она плюхнулась задом в ведро с углем.


В полдень Кроппинс и миссис Банистер, которых к тому времени Чарли Росс успел обозвать глухими тетерями, а Баггси Вейс — бесноватыми, торжественно сдали передники. «Передники сомнительной чистоты», — констатировал Чарли Росс.

В половине первого, поддерживая друг друга, они безвозвратно скрылись в окутавшем Грин Хиллз тумане…

Миссис Пламкетт, потрясенная до глубины души, глядела им вслед из окна столовой.

Где и когда она теперь найдет вторую Кроппинс и вторую миссис Банистер? Уж точно не в Селькирке! Селькиркские девушки идут на фабрики. Платят там больше, а работать приходится меньше. Эти фабрики размножаются быстрее кроликов, и вот-вот из-за них придется похоронить надежду на пристойный образ жизни.

Аделия потихоньку утирала слезы, когда мистер Вейс дружески похлопал ее по спине:

— Не переживайте. Белая Дама! Я кое-что смыслю в готовке. Во Фриско, пока не занялся делами, я торговал жареной картошкой с кошачьими шкварками. Доверьте мне ваши сковородки, и, клянусь, вы будете есть, как никогда раньше не ели!

— Может, и не ела, — вздохнула Аделия.

VII Минус один

Люк Адама в десятый раз перечитывал анонимное письмо, доставленное Майком Эммоттом:

«Фрогги Лазарь продал вас перед тем, как сыграть в ящик. Скотланд-Ярд знает, кто вы и где прячетесь.

Оставайтесь на месте. Полицейские ничего вам не сделают до тех лор, пока девочка будет у вас и пока вы будете хорошо с ней обращаться. Они рассчитывают на человека со стороны, который уберет вас поодиночке.

Папаша решил раскошелиться. Держитесь.

Я беру на себя получение ваших денег. Делим пополам.

Когда надо будет, дам о себе знать.

Неизвестный.»
В жизни Люку так не хотелось опрокинуть стаканчик виски.

Другие тоже не прочь были глотнуть чего-нибудь покрепче.

Никто ничего не говорил. Словно все уже было сказано.

Фрогги Лазарь нас заложил, и с этим уже ничего не поделаешь. Теперь, наверное, уже повсюду натыканы полицейские, они перекрыли даже самые узкие тропинки, они наводнили улицы, они хватают все, что шевелится. Те еще жмурки!

Чарли Росс не сдержался:

— Говорил я вам, надо было остановиться и прикончить эту сволочь! Да нет, вы ничего не слушали и гнали, как ненормальные…

Баггси Вейс, неизвестно почему, принял это на свой счет:

— Мы выкинули гада на дорогу при скорости сто десять километров в час, всадив в него шесть пуль. У него и одного шанса на тысячу не было выкарабкаться.

— Да пусть даже у него был один шанс на миллион, не надо было ему его оставлять! Датч Шульц мне всегда говорил…

— Заткнись ты со своим Датчем Шульцем! — грубо перебил его Люк Адама. — Если бы твой Датч Шульц был хотя бы вполовину такой умный, каким ты его считаешь, его не взяли бы в сортире «Пивного Дворца» в Ньюарке.

— А что, человек уже не имеет права пойти в туалет?

Питер Панто покачивал изящно обутой ножкой.

— И тем более, когда боится наложить в штаны, — поддакнул он своим голоском евнуха.

Чарли Росс прямо-таки преклонялся перед Датчем Шульцем. Он потянулся к левой подмышке.

— Как-как? А ну, повтори!

Питер Панто покачал головой.

— Не стоит, Тото, ты ни одной запятой не упустил… И положи грабли обратно на коленки, а то я сейчас тебя прихлопну, как бабочку.

За минуту до того все шестеро сидели с таким видом, будто собрались у гроба. Теперь казалось, что они вот-вот друг друга съедят.

— Это еще не все, — с неумолимой логикой заключил Баггси Вейс. — Теперь, когда мы знаем то, что знаем, что нам делать? Будем дальше высиживать яйцо и ждать, пока полицейские возьмут нас штурмом? Умрем на баррикадах? Без единой капли виски?..

— Ваше мнение, профессор? — спросил Люк Адама.

Профессор Шварц, всем своим видом выражая сомнение, засопел носом. Он говорил мало, и к его словам, как правило, прислушивались.

— Главное — это выяснить, можно ли доверять этому таинственному Неизвестному, — вдумчиво изрек он, и акцент его прозвучал куда явственнее, чем обычно. — Лично я склоняюсь к положительному ответу. Не вижу, каким образом он мог бы выдумать от начала до конца все то, о чем написал нам. И, кроме того, не вижу, зачем бы ему это могло понадобиться. Возможно, мы имеем дело с жадным и нечестным полицейским, решившим ухватить главный шанс своей жизни…

— Жадный? Скажите лучше — ненасытный, professore! — поправил его Питер Панто. — Meta-meta?.. А почему бы не всю кубышку? Per diavolo, если он сдержит слово и сумеет вытащить нас из этой истории, нам еще самим придется приплачивать!

— Может, и нет, — сказал Люк Адама. — Возможно, мы отделаемся от него в последнюю минуту, нафаршировав его…

Джой Адонис по своему обыкновению, задумчиво поглаживал свои шрамы пальцем с обкусанным ногтем.

— Достаточно будет привязать малявку на капот «даймлера», — предложил он. — Вот, глядите, какова пробочка радиатора! И я бы очень удивился, если бы отсюда и до самого Дувра кто-нибудь попытался в нас стрельнуть.

Питер Панто засмеялся. Беззвучно. Так зевают кошки.

— И через какую границу мы там переберемся? — коварно спросил он. — Канадскую?.. Тогда нашим тачкам пришлось бы обратиться в амфибии!

Джой Адонис встал в тупик. Так далеко он не заглядывал. Собственно говоря, он всего только представил себе, как бы это было весело.

— Учить меня вздумал? — рявкнул он, потянувшись к левой подмышке.

— Да, географии, — любезно подтвердил Питер Панто. (Он приглаживал волосы рукой. При этом из рукава выскользнул нож, и херувимчик другой рукой поймал его за лезвие.) — И basta, перестань хвататься за свои сиськи, не то я тебе туда перо воткну.

Разговор снова ушел в сторону. Люк Адама решил, что пора вмешаться.

— О'кей, устраиваем себе каникулы, — твердо сказал он. — Я попрошу милейшую Аделию починить ворота и провести электричество вдоль ограды. Оружие и боеприпасы у нас есть. «Сладостный отдых» вполне способен выдержать осаду, и, как верно говорит Неизвестный, легавые никогда силой сюда не вломятся, пока девчонка будет у нас в руках: больше всего на свете они должны бояться, как бы мы не стали возвращать ее по частям…

— Они возьмут нас измором, — мрачно предсказал обиженный Джой Адонис.

— Вряд ли. Мы должны уломать старика раскошелиться в указанное время — для этого надо только заставить девчонку попросить его об этом по телефону — и найти способ смыться, как только получим деньги…

По мере того, как будущее прояснялось, всем шестерым становилось легче дышать.

— Остается только этот аутсайдер, которому поручено потихоньку нас убрать, — напомнил Чарли Росс. — Это… Это должен быть наемный убийца.

— Точно! — отозвался Люк Адама. — И он сейчас в простое.

— В простое? — переспросил Чарли Росс.

— Безработный, — объяснил Люк. — Чтобы взяться за такое дело, надо жить на пособие по безработице!

— Может, этому типу просто жизнь надоела, — предположил Баггси Вейс. — Может, ему самому не хочется с собой кончать, помощь требуется…

Горизонт продолжал проясняться.

— Да? — произнес Люк Адама.

Кто-то постучал в дверь. Два робких удара.

— Я вам не помешала? — осведомилась миссис Пламкетт, толкнув дверь.

Она была в дождевике, на голове — шляпка с цветочками, в руках — куча пакетов.

— Я… Где вы были? — вскочив с места, заорал Люк Адама.

Он поручил Баггси Вейсу присматривать за ней, но тот явно пренебрег приказанием.

— Но… в деревне, — удивившись, объяснила миссис Пламкетт. — Я должна была выступить в Обществе Взаимопомощи, сказать несколько слов о Марии Стюарт. Но теперь не выступлю. Вот и извинилась, что не смогу этого сделать в связи с обстоятельствами. А поскольку у меня осталось время, я сходила к «Феям Домашнего Очага», контору по найму прислуги. Мистер Бастион, он такой обязательный, пообещал непременно кого-нибудь мне прислать до конца месяца. И потом я еще зашла к бакалейщику. Я подумала, что вам захочется чего-нибудь выпить. И принесла вам малаги.

— Милая Аделия! — вздохнул Люк Адама, поднося к мокрому от пота лбу шелковый платок.

Баггси Вейс и Чарли Росс сроду не пили малаги. Весьма разочарованные, они вопросительно переглянулись.

— Может, выберемся за ограду? — предложил Баггси Вейс. — Раздобудем где-нибудь несколько бутылок виски?

Чарли Росса это не слишком вдохновило:

— Мы рискуем получить пулю…

— От кого?

— От аутсайдера.

— Этого недоумка? Ты ведь застрахован, разве нет? — спросил Баггси Вейс.

Чарли взвесил все «за» и «против». На это у него ушло три минуты. В конце концов, старуха ушла и вернулась без всяких проблем.

— О'кей! Только надо бы взять ящик…

— Это еще зачем?

— Чтоб бутылки не побились.

— Правильная мысль, — одобрил Баггси Вейс. — Я понесу его по пути туда. Ты будешь прикрывать меня с тыла.

Чарли Росс, сообразительностью не отличавшийся, как правило, в подобных предложениях подвоха не видел. Но на этот раз он возмутился:

— Ну, нет!.. Ты понесешь его на обратном пути, или я никуда не пойду!

— На обратном пути мы можем нести его вдвоем, — предложил Баггси Вейс.

— А если напоремся на полицейских? Пригласим их выпить по стаканчику?

Баггси Вейс напряженно размышлял.

— Обойдемся без ящика! — решил он. — Возьмем по бутылке, а остальное нам доставят завтра утром.

— Ага, с утра пораньше, — согласился Чарли Росс.

Когда они вышли стремительным шагом, остальные все еще сидели в курительной: похоже, миссис Пламкетт сумела заинтересовать их печальной участью Марии Стюарт.


Ночь выдалась темная и безлунная, это им было на руку.

Меньше чем за двадцать минут они добрались до деревни, не встретив по пути ни одной живой души. Витрина бакалейщика освещала не меньше трети главной улицы.

— Подожди здесь, — сказал Баггси Вейс. — Я мигом обернусь.

И бросился к другой витрине, сверкавшей, словно рождественская елка.

Еще через десять минут они, сунув каждый по бутылке в оба кармана, что в сумме составило четыре бутылки, двинулись в обратный путь к «Сладостному отдыху».

Одну руку каждый из них держал слева под мышкой, и время от времени они натыкались друг на друга, издавая при этом мелодичный звон. То и дело они резко останавливались, вглядываясь в окружающую их темноту, и стояли так до тех пор, пока какая-нибудь ветка не стряхивала на них воду и не распрямлялась, освобожденная от груза.

— Вот мы и дома! — сказал Баггси Вейс.

И в самом деле, перед ними на вершине холма вырисовывался «Сладостный отдых» с его викторианскими башенками, угрожающе нацелившимися в низкое небо, и окнами, красноватым светом мерцавшими сквозь листву.

Они закрыли за собой проржавевшую решетку, и та жалобно взвизгнула.

— Запрем на задвижку? — предложил Баггси Вейс.

— Не будем искушать других, — согласился Чарли Росс.

Петли еще поскрипывали, когда оба застыли, пригвожденные страхом к земле.

Совсем близко послышался мужской голос. Кто-то распевал:

Jolly beggars,
Here we are,
Beggars on shea,
Beggars on shore…
— По-посмотри! — заикаясь, проблеял Чарли Росс.

По верху ограды двигалась какая-то тень, казалось, собираясь взмыть в небо наподобие летучей мыши.

— Эй, кто там? — крикнул Чарли Росс.

Живо поставив на землю бутылки, он схватился за кобуру.

— Не двигайся, — посоветовал ему Баггси Вейс. — Может, это всего-навсего ветер…

— Ага, или попугай, — усмехнулся Чарли Росс. — Улетевший у Фрэнка Синатры. Датч Шульц всегда говорил мне: «Чарли, когда ты не можешь разглядеть чего-нибудь издали, подойди поближе…»

И, с оружием в руках, большими бесшумными шагами скрылся в темноте.

Баггси Вейс хотел было последовать за ним, но передумал. Горлышко одной из бутылок разбилось, и она орошала драгоценным своим содержимым чахлую травку. Подхватив уцелевшую бутылку и не выпуская ее из рук, он ногой распахнул калитку, которую раскачивал ветер.

Полминуты спустя послышались негромкие выстрелы.

Выронив бутылки, Баггси Вейс распластался на гравии.


Баггси Вейс, вскоре после этого ворвавшийся в дом, распространяя невыносимый запах виски и сея на своем пути осколки стекла, сильно отличался от того Баггси Вейса, который часом раньше оттуда вышел. Его низкий лоб прорезали новые морщины, шрам на виске побагровел, и даже глаза, казалось, поменяли цвет. Вы бы подумали, что перед вами совсем другой человек.

Тщетно взывая о помощи хриплым, неузнаваемым голосом, носился он между курительной и столовой и между столовой и гостиной. «Сладостный отдых» превратился в замок Спящей Красавицы.

Совершенно осипший Баггси Вейс уже бежал по лестнице, когда наверху, наконец, скрипнула дверь.

— Ну? — спросил Люк Адама, шагнув на площадку.

— Чар-Чарли! — всхлипнул Баггси Вейс. — Уг-угробили!

Люк Адама завязывал пояс халата.

— Что? — бесцветным голосом переспросил он.

Баггси Вейс обеими руками ухватился за перила и пустился в объяснения.

— Мы с Чарли не так уж любим малагу, — начал он. — И мы… мы пошли в деревню купить виски. И заодно хотели убедиться в том, что Неизвестный нас не надул, что вокруг на самом деле гуляют легавые. Никаких легавых в окрестностях не оказалось, но на обратном пути, когда мы уже открывали калитку, вдруг услышали, что кто-то поет, и увидели, как что-то шевелится наверху ограды. Чарли, он же всегда такой любопытный, рванул вперед с пушкой в руке. Удержать его было невозможно, он прямо копытом бил от нетерпения. Я двинулся было за ним, но побоялся, что он по ошибке меня уложит. Когда я шел по дорожке к крыльцу, раздались выстрелы. Я залег, потом поднялся, и, не заходя в дом, рванул обратно… Чарли лежал за оградой, не больше чем в сотне метров от калитки, уткнувшись носом в сосновые шишки. Не думаю, что он еще когда-нибудь расскажет нам про Датча Шульца.

Люк Адама не спеша приблизился в Баггси Вейсу и тыльной стороной руки влепил ему пощечину. Тяжелое кольцо с бериллом пришлось Баггси под глаз.

— Пошли.

Со скрипом начали отворяться другие двери. Из кладовой выскочил Джой Адонис без пиджака, из маленькой комнатки, считавшейся незанятой, показался профессор Шварц.

Ни тот, ни другой не слышали выстрелов. Возможно, из-за того, что Джой Адонис, чтобы чем-нибудь занять руки, рубил дрова в сарайчике, а профессор Шварц, чтобы чем-нибудь занять мозги, делал при помощи подручных средств какой-то несложный опыт. Зато они слышали крики.

— Напомните мне, чтобы я купил гусей, — с нескрываемой злобой сказал Люк Адама.

До Джоя Адониса намек не дошел, но профессор обиделся.

— Позвольте, дорогой мой…

— Ничего не позволю! — оборвал его Люк. — Пошли. Или лучше…

Он повернулся к Джою.

— Мне понадобится только профессор с его инструментами. А вы с Питером постарайтесь как-нибудь убаюкать старушку. Чтобы никто тут не хныкал. Давай, веди, Баггси!

Чарли Росс и в самом деле покоился на ложе из сосновых шишек. Кольт, зажатый дулом вверх в его окоченевшей руке, продолжал целиться в пустоту.

Опустившись на колени, профессор Шварц перевернул тело. Одна пуля вошла между глаз, вторая — на уровне сердца. Ювелирная работа.

— Он мертв, — только и сказал профессор.

Люк Адама нервно теребил шелковый платочек, торчавший из его нагрудного кармана.

— Дайте-ка мне пушку Чарли.

Понюхал дуло, заглянув в обойму:

— Хм! Чарли выстрелил только один раз, вероятно, первым, а тот, по меньшей мере, два…

— Три! — нетерпеливо поправил его Баггси Вейс. — Я слышал четыре выстрела, хотя… Надо учитывать эхо, — закончил он, усомнившись.

Люк Адама снова принялся взбивать свой платок, превращая его в подобие цветка камелии. Развернувшись, он медленно направился к дому.

— Люк! — простонал Баггси Вейс. — Мы же не оставим его валяться на дороге?

Люк Адама отдирал халат от цеплявшихся за него колючек.

— Не рекомендуется. Это ведь был твой приятель, да?.. Тебе и следует обеспечить ему пристойное погребение. Но здесь это слишком бросалось бы в глаза.

— Чарли был религиозным человеком, — напомнил Баггси Вейс. — Ему бы хотелось, чтобы кто-нибудь немного помолился над его могилой.

— Тебе никто не мешает это сделать.

— Это не одно и то же! — возразил Баггси Вейс. — Я… (Он постарался найти правильное слово.) Я недостаточно компетентен.

— В таком случае, найди пастора. А когда он закончит болтать, отправишь его в ту же яму.

Баггси Вейс, стиснув зубы, медленно потянулся к кобуре. Люк Адама, повернувшись к нему спиной, неспешно и беспечно удалялся. Такой случай может больше никогда не представиться…

Но Баггси забыл о профессоре Шварце.

— Берите его за голову, а я возьму за ноги, — сказал профессор, кивнув на тело. — Вы, конечно, не собираетесь хоронить его сегодня ночью? Вам придется зажечь свет, и вы, в свою очередь, можете стать мишенью для нашего вечернего гостя. А мне отсрочка похорон послужит…

— Для чего?

— Чарли Росс страдал запущенной глаукомой, — объяснил профессор. — Я надеюсь, что когда-нибудь смогу лечить глаукому. Для этого мне необходимы больные глаза.

У Баггси Вейса от этих слов выступил холодный пот.

— И вы хотите…

— Вылущить их у Чарли, — закончил профессор Шварц.


Ослепленное тело Чарли Росса на время спрятали в гараже под «даймлером». Баггси Вейс в полном одиночестве выпил из горлышка полбутылки малаги. Не ради удовольствия. В силу необходимости.

Затем он осторожно поднялся по лестнице и тихонько постучал в дверь «комнаты с чемоданом».

— Да? — откликнулся сонный голос. — Кто там?

— Я, Баггси, — сказал Баггси.

Босые ступни зашлепали по полу, потом в замке повернулся ключ.

— Как малышка? — спросил Баггси.

— Дрыхнет, — ответила Иви. — И я собиралась соснуть! — сердито прибавила она. — Я до чертиков измотана.

— Все шалит? — поинтересовался Баггси.

— Шалит?..

Иви провела рукой по волосам, и целая прядь осталась у нее между пальцами. Пеньюар на ней был разодран, рот вымазан подводкой для глаз.

— Вы не слышали, как я кричала?

— Я был в деревне, — стал оправдываться Баггси Вейс.

— Вы даже из деревни должны были меня услышать.

Баггси выворачивал карманы.

— Я… Я тут купил ей кое-какие мелочи. Вы передадите их ей от меня. Скажете, что это я принес.

Иви молча взяла у него пожарную машину, плюшевого медведя и обезьянку-акробата. Потом приподняла выщипанную бровь.

— Бедную крошку похитили в пижаме, — объяснил Баггси. — Это неприлично. Я купил ей еще платье и бельишко…

— Нейлоновое, — подчеркнула Иви.

Баггси, казалось, рассердился:

— А вы другое носите?

— Хотела бы, — ответила Иви.

И потянулась закрыть дверь.

— Иви… — прошептал Баггси Вейс.

— Да?

— Вы передадите ей это от меня? Скажете, что это я ей принес?

Иви нетерпелось снова забраться в постель.

— Обещаю, трепетный вы мой! — сказала она уже через дверь.

VIII Минус два

«Селькиркская независимая газета», которую каждое утро доставлял почтальон, посвятила половину первой полосы состоянию здоровья сэра Ди'Эйта Вейля, министра финансов.

Сэр Ди'Эйт, сообщала местная пресса, накануне вечером заболел, и состояние его продолжает ухудшаться. Профессор Десмонд известный кардиолог, которого позвали к больному, мгновенно диагностировал тромбоз и предписал обычное в таких случаях лечение: уколы морфия и кислород. К семи часам утра профессор Десмонд перевез пациента в собственную клинику и пригласил на консилиум двух наиболее выдающихся своих коллег: доктора Хирша и профессора Адлера. Все трое, отвечая на вопросы журналистов, единодушно отказались давать какие бы то ни было комментарии, сказав лишь, что бюллетень о состоянии здоровья больного будет опубликован в надлежащее время. Ее Величество, немедленно извещенная о случившемся, выразила желание ежечасно получать сведения о течении болезни. Вся страна молится о скорейшем выздоровлении сэра Ди'Эйта.

— Плохие новости, да, милый? — спросила Иви, стараясь завернуться в обрывки пеньюара, напоминавшие лохмотья цыганки, и одновременно прочесть заметку через плечо Люка Адама. — Это похищение дочки его доконало! — внезапно сообразила она. — И что же мы будем делать дальше?

Она припоминала, что было сказано в письме Неизвестного: «Полицейские ничего вам не сделают до тех пор, пока девочка будет у вас, и пока вы будете хорошо с ней обращаться. Они рассчитывают на человека со стороны, который уберет вас поодиночке. Папаша решил раскошелиться. Держитесь».

Каким образом ее отец прикованный к постели, сможет теперь расплатиться, встать между преступлением и наказанием?

Люк Адама, удивлявшийся тому, что газеты и радио молчали целых два дня, задавал себе тот же вопрос. Одно было несомненно: сердце сэра Ди'Эйта сдало очень вовремя. До того кстати, что вполне уместно было спросить себя, не пытается ли старик, под нажимом легавых, выиграть время.

— Что я собираюсь делать? — медленно и без всякого выражения произнес Люк Адама. (Взяв в руки бритву, он большим пальцем пробовал лезвие.) Отправить ему подарочек из Селькирка. Пустячок. Одну безделушечку, завернутую в ватку. Розовую.

Иви почувствовала, что бледнеет. Она глаз не сводила с бритвы. У нее сжалось горло. Но, к собственному удивлению, несколько секунд спустя она таким же бесцветным, как у Адама, голосом спросила:

— Люк, ты же не собираешься…? Ты не станешь отыгрываться на ребенке! А вдруг сэр Ди'Эйт из-за этого умрет?

— Ну и что?.. Будет одним лейбористом меньше, только и всего!

— Если сэр Ди'Эйт умрет, мы вообще никакого выкупа не получим…

— Должны же у этой девчонки быть дядюшки и тетушки, и все как один состоятельные. Да и останься Памела одна на свете, ее выкупили бы, собрав деньги по подписке.

Иви заставила себя остаться в постели. Больше того, она даже нашла в себе силы принять красивую позу кинозвезды, соблазнительно скрестив ноги, до отказа натянув на груди черную кружевную рубашку, через которую ее белый животик светился, как сквозь паутину, и пальцем потеребила сиреневую подвязку.

— Люк…

— Ммм?

— Иди…

— Куда?

— Сюда, ко мне…

— Зачем?

Люк сосредоточенно продолжал испытывать лезвие бритвы.

— Поговорить обо всем этом, — сказала Иви. — И потом… — Покачивая ногой, она сбросила на пол т