КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 471264 томов
Объем библиотеки - 689 Гб.
Всего авторов - 219779
Пользователей - 102138

Впечатления

Любаня про Колесников: Залётчики поневоле. Дилогия (СИ) (Боевая фантастика)

Замечательно написано, интересно. Попаданцы, приключения, всё как я люблю. Читаешь и герои оживают. Отлично написано. Продолжения не нашла. Жаль. Книга на 5.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
vovik86 про Weirdlock: Последний император (Альтернативная история)

Идея неплохая, но само написание текста портит все впечатление. Осилил четверть "книги", дальше перелистывал.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Олег про Матрос: Поход в магазин (Старинная литература)

...лять! Что это?!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Самылов: Империя Превыше Всего (Боевая фантастика)

интересно... жду продолжение

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
медвежонок про Дорнбург: Борьба на юге (СИ) (Альтернативная история)

Милый, слегка заунывный вестерн про гражданскую войну. Афтор не любит украинцев, они не боролись за свободу россиян. Его герой тоже не борется, предпочитает взять ростовский банк чисто под шумок с подельниками калмыками, так как честных россиян в Ростове не нашлось. Печалька.
Продолжения пролистаю.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
vovih1 про Шу: Последний Солдат СССР. Книга 4. Ответный удар (Боевик)

огрызок, автор еще не закончил книгу

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Colourban про серию Малахольный экстрасенс

Цикл завершён.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Интересно почитать: Двигатели Weima для мотоблоков

Цикл: "Ордусь" Компиляция. Книги 1-7 (fb2)

- Цикл: "Ордусь" Компиляция. Книги 1-7 (пер. Е. И. Худенькова, ...) (и.с. Цикл "Ордусь" 1-7) 6.75 Мб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Хольм Ван Зайчик

Настройки текста:



Хольм Ван Зайчик Дело жадного варвара

Учитель сказал:

— Благородный муж думает о морали и долге, а мелкий человек – о вещах и удобствах. Поэтому благородный муж имеет единочаятелей[1], а мелкий человек имеет роскошь.

Му Да спросил:

— Можно ли думать о морали и долге, но иметь роскошь?

Учитель ответил:

— Иногда так случается.

Му Да еще спросил:

— Можно ли думать о вещах и удобствах, но иметь единочаятелей?

Учитель ответил:

— Никоим образом нельзя.

Конфуций. «Лунь юй», глава 22 «Шао мао»[2]

Багатур Лобо

Апартаменты Багатура Лобо, 23 день шестого месяца, пятница, вечер

Баг проснулся за десять минут до семи. Некоторое время он лежал с закрытыми глазами и прислушивался к окружающей действительности. Все было спокойно: за окном почти неслышно шуршала морось – долгожданный дождь после недели душного зноя, когда плавился асфальт и падали в обморок шоферы на забитой в конце рабочего дня первой кольцевой дороге, и веера выпадали из их натруженных рук… И вот вчера дракон дал наконец ливень – нездешний, почти тропический, свирепый и буйный ливень, за стеной которого пропадала вытянутая рука. Баг видел подобное трижды в жизни, последний раз – три года назад, когда вихрь честной службы занес его в забытый богами, но вполне процветающий и ухоженный городок Луфэн на тихоокеанском побережье, компьютерную столицу Сибирского улуса; пользуясь непогодой, группа австралийских варваров пыталась контрабандой вывезти партию новейших микросхем… Баг усмехнулся, не без простодушной гордости вспомнив, как он вплавь догонял их новенький катер, бестолково скачущий на тяжкой восьмибалльной волне.

За полупрозрачным тюлем занавеси стояла привычная хмурь – плотные тучи низко нависли над Александрией, сея вниз невесомые бисеринки влаги; погода располагала к дурному настроению.

Баг не испытывал к дождю каких-либо определенных чувств. Нельзя сказать, что он был уж вовсе доволен существованием в природе дождя; бродить под дождем ему скорее не нравилось. С другой стороны, дождь был во многом полезен и очень естественен. Баг скорее соглашался с тем, что дождь бывает. Причем, в Александрии много чаще, чем, скажем, в Ханбалыке.

Баг отбросил шелковое покрывало и сел. Посмотрел на часы. И тут же действительность отозвалась гулким ударом – на Часовой Башне начали отбивать семь вечера. Мгновением позже гул барабана догнал низкий рев большого колокола в Храме Света Будды.

Отдернув тюль, Баг с последним ударом колокола ступил на влажные плиты террасы. Отсюда, с десятого этажа открывался прекрасный вид на Александрию. Морось не в силах была скрыть слегка размытый, но все равно величественный и прекрасный контур храма Конфуция; по конькам многоярусных крыш его в затылок друг другу выстроились оскалившиеся на злых духов львята, а желтая черепица блестела от дождя. Был виден даже темный, в красном лаковом обрамлении проем входа в главный зал; можно было разглядеть две фигурки, неспешно идущие от внешних врат к главному залу, под доску со скромными золотыми иероглифами Кун-цзы мяо[3].

Рядом в небо врезалась пронзительная и тонкая, воздушная пагода Храма Света Будды, толпились крыши прочих строений, сливаясь с сооружениями светскими. Ровная как стрела, пронзала город главная магистраль Проспекта Всебъемлющего Спокойствия, пересекая мостами Нева-хэ и ее причудливые притоки – и упиралась в прямоугольный бастион Палаты церемоний. Баг вгляделся в неподвижные фигурки охранников перед входом и, отбросив ладонью влагу с волос, принялся за ежевечерний тайцзицюань. Медленно двигаясь по плитам, он освежал в памяти комментарий Чжу Си на девятнадцатую главу Лунь юя; с каждым отточенным годами движением, нарочито замедленным и неумолимым, словно многотонный пресс, Баг выдавливал из себя усталость и созвучное хиленькому дождику настроение. У дождика не было шансов.

Соседняя слева терраса пустовала. На правой под легким тентом сидел в бамбуковом кресле сюцай неизвестно каких наук Елюй – упитанный сын богатых родителей, прибывший из самого Ханбалыка на промежуточные экзамены. Лицо Елюй имел жизнерадостное и открытое, на лице этом произрастали жиденькие усики, но Багу сосед не нравился, ибо имел пристрастие к варварской танцевальной музыке, которое, Баг был просто уверен, справедливо подавляли домашние и которому сюцай тут же воздал должное, вырвавшись из родного гнезда в Александрию. О состоятельности родителей сюцая говорила квартира, в которой он проживал, — дома на Проспекте Всеобъемлющего Спокойствия были баснословно дороги; за Бага платило Управление[4].

Сюцай вертел в руке бокал и пялился на город. Заметив Бага, он вскочил и с преувеличенной любезностью поклонился. Баг оглядел внимательно его варварскую фуфайку с неподобающим рисунком на груди и слегка кивнул, поморщившись: ему была неприятна искусственная любезность Елюя, проистекавшая по большей части из безусловного почтения к его, Багатура Лобо, физическим достоинствам.

Проще говоря, Елюй побаивался Бага. Совершенно не так сюцай отнесся к нему при первой встрече на лестничной площадке: Елюй был высокомерен и до крайности величав, а его увесистый багаж, обливаясь потом, несли следом пятнадцать носильщиков. Баг еще тогда сильно удивился, но вида не подал.

Так продолжалось два дня: Елюй еле кивал. А на третий день случилась вечеринка, ставшая для него весьма памятной. Ну как же! Это ли не радость – собрать в своей квартире приятелей-шалопаев, тоже приехавших на экзамены, да еще молодую поросль всяких столичных знакомых, и с шумом предаваться самому разнузданному веселью под грохот варварской музыки? Что может быть прекрасней!

Баг считал иначе. С его точки зрения, мир предоставляет человеку достаточное количество возможностей для эстетического самовыражения; прыгать же козлом, размахивая стаканом с пивом – вот уж удовольствие, достойное грубых простолюдинов. Нет, Баг человек очень терпимый, он и сам не прочь иногда поиграть на губной гармошке что-нибудь из Мэй Лань-фана или даже из Тома Вэйтса; Баг с пониманием относится к чужим чаяниям счастья, ибо ведь как разнообразна природа и как много кругом всевозможных жизненных форм, — но не в двенадцать же ночи воздавать должное Лэй-гуну, Богу Грома! Это время создано для ночного отдыха. Не алчущий сна человек может найти ни с чем не сравнимое удовольствие в приятной беседе или в созерцании. В конце концов существует достаточное количество мест, специально для увеселений предназначенных.

Все это Баг и высказал открывшему ему дверь одетому в пестрый халат незнакомому юноше – ибо Елюй не счел своим долгом представиться соседу (и Баг еще тогда посетовал на досадные пробелы в его воспитании).

Однако сюцай не внял и не пожелал перейти к более спокойным формам проведения досуга, а весьма настоятельно данный ему совет возвыситься, например, до созерцания полной луны отверг в категорической форме. После чего грубо закрыл перед Багом дверь и вернулся к своим гостям.

Баг еще и еще раз нажимал на кнопку звонка, но то ли его трели тонули в варварском грохоте, то ли сюцай вообще отключил звонок – так или иначе, больше никто к Багу не вышел.

Между тем близился час ночи. И Баг, не видя иного выхода, перебрался через поручни террасы в соседскую квартиру, как привидение явился из-за оконной занавеси и несильным пинком остановил функционирование музыкального центра «Улигэр 1563».

Пала тишина.

Присутствующие были несколько ошеломлены, но уже через самое короткое время заговорили горячо, страстно и одновременно, желая получить от вторгшегося достаточные по полноте объяснения и вообще всячески задеть и оскорбить его. Баг в ответ лишь улыбнулся и не счел себя оскорбленным; он уж собрался покинуть помещение через дверь, как некий гость Елюя, шкапообразный юноша в коротком халате, вознамерился нанести ему оскорбление действием. Баг внимательно посмотрел на юношу, пытаясь постичь мотивы его поступка, отчего тот пришел в некоторое замешательство, потупился, а потом и вовсе отошел подальше.

— Что вы себе позволяете! — брызнул слюной Елюй. — Да я сейчас, да я вас!..

— Да? — заинтересованно посмотрел на него Баг. — Вы меня сейчас что? Вы не стесняйтесь, я подожду.

Баг приблизился к ближайшему стулу, сосредоточился и, выпустив с хеканьем воздух, резко опустился на него. Этому в сущности, нехитрому трюку Баг научился еще в бытность свою в училище: полностью сконцентрировав энергию ци в тазобедренной области, надлежало присесть и в соответствующий момент выпустить всю энергию прямо вниз; особое внимание уделялось при этом правильному положению ног – их не следовало сгибать более чем необходимо человеку, который сидит на стуле, или иной пригодной для того поверхности. В усовершенствовании данного упражнения Баг пошел еще дальше и выполнял его, совмещая с движением правой ноги, которая плавно закидывалась на опорную левую. Надо признать, много стульев полегло в щепы, да и штатные врачеватели устали колдовать над поврежденным седалищем Бага, прежде чем он достиг необходимой сноровки.

Со стороны это выглядело впечатляюще: стул под непринужденно садящимся Багом с треском взорвался, так что щепочки и винтики, его составлявшие, коротко, но звучно пробарабанили по стенам и нелепой италийской мебели, загромождавшей половину помещения, а сам Баг застыл над обломками в позе сидя, да еще и нога на ногу, с таким видом, будто со стулом ровно ничего не случилось.

Как правило, эффект бывал очень сильный. Забывшие главное тут же вспоминали утраченное, молчавшие, как стена, угрюмые преступники внезапно становились очень разговорчивыми, а однажды двое взломщиков-рецидивистов даже обрели просветление и по истечении отбытия срока вразумляющего наказания удалились от суетного мира; с одним из них Баг до сих пор поддерживал самые дружеские отношения и даже беседовал о духовном, но в последнее время ему это давалось все труднее – бывший правонарушитель очень уж сильно продвинулся на пути постижения чаньских истин.

Так произошло и теперь. Сюцай, не ожидавший ничего подобного, открывши рот уставился на сидящего на несуществующем уже стуле Бага, а потом искательно обернулся к собравшимся: позади него, на фоне открытого бара, бокалов, пивных бутылок и руин музыкального центра изумленно вибрировал десяток пестро одетых фигур обоего пола. У дверного косяка отдельно от прочих мялся шкапообразный юноша.

Народ безмолвствовал.

— Да кто вы такой!.. — нашел наконец слова Елюй.

— Человек, который желает спать по ночам, — отвечал Баг, — и который хотел бы воспользоваться сегодняшней ночью именно для этого. А вы – мешаете. Вы – шумите. Очень шумите.

— Мужлан… — тихо вякнула из-за спины сюцая одна из особ женского пола.

— Быть может, — кивнул Баг, — быть может. Однако, драгоценные, час уже поздний. Вы можете и дальше пить это пойло, — он указал на ближайшую к нему бутылку «Нева пицзю»[5], — но только делайте это со скромностью, которая пристала приличным людям. — Баг выпрямился, оглядел собравшихся и добавил: — Во избежание.

Через день ему между делом сообщили, что сразу после того, как Баг покинул гостеприимный дом сюцая, последний принялся названивать в Управление внешней охраны и требовать присылки наряда вэйбинов[6], с тем чтобы незамедлительно принять строжайшие меры к нарушителю спокойствия и вообще зверю, каковым, вне всякого сомнения, является его сосед. Какие-то меры, видимо, и впрямь были приняты – Баг не стал вникать, — потому что на следующий день после инцидента Елюй появился на пороге жилища Бага с самыми искренними извинениями и был так приторно настойчив в изъявлениях почтения, что Багу захотелось лично отвесить ему двадцать пять малых прутняков[7].

С тех пор сосед стал тих и преувеличенно любезен, и это было, пожалуй, еще противнее. Баг понял бы, если б сюцай совсем перестал ему кивать при встречах или хоть что-то мужское позволил себе, — например, написал бы Багу на двери какую-нибудь дацзыбао, где, умело пользуясь культурным наследием предков, заклеймил бы поведение Бага или отдельные черты его характера, или придумал бы некий иной способ продемонстрировать, что у него, у Елюя, есть честь, и эта честь задета. Но ничего такого не случилось. К сожалению. Баг даже стал подозревать, что на экзаменационном пути сюцая Елюя где-то точно должна присутствовать по меньшей мере одна – и довольно крупная! — взятка, ибо как еще иначе мог стать сюцаем человек таких низких моральных качеств?

Но заняться этим вопросом вплотную в свободное от работы время Баг не мог из-за полного отсутствия свободного от работы времени. А написать взвешенный, доказательный, на уровне всех требований морали донос в контрольный отдел александрийской Палаты церемоний – значило оказать Елюю слишком большое, несоразмерное его персоне уважение.

Баг сделал последний глубокий выдох и пошел прочь с террасы. Долгий здоровый сон и тайцзицюань сделали свое дело – изгнали усталость и вернули силы, а сил вчера было потрачено немало в процессе блистательного завершения действий по обезвреживанию банды фальшивомонетчиков, на протяжении полугода талантливо чеканивших ордусские чохи. Расчет правонарушителей был, в общем-то, верен: не ляны ведь, а чохи, мелкую, разменную монету – тут не сразу и заметишь, что ее стало вдруг существенно больше.

Однако заметили. Управление справедливого снабжения деньгами вовремя забило тревогу. Как только вопиющий факт подрыва экономики фальшивыми чохами был установлен, прочее стало делом техники – наружное наблюдение за двумя подозрительными типами в клетчатых штанах в конце концов вывело Бага на логово злодеев в одном из пригородов Александрии.

Тогда Баг, не тратя времени на переговоры и прочие запугивания, с ходу выбил три двери и ураганом вломился в хорошо освещенный подвал неприметного домика в тени бамбуков карельских обыкновенных. Там вовсю кипела работа: станок ритмично щелкал, поблескивая сигнальными лампочками, чохи падали в заготовленную тару (чемоданы на колесиках), преступники ликовали, нажимая на клавиши счетной машинки и подсчитывая грядущие барыши.

Явление Бага в облаке пыли и штукатурки явно оказалось для них несколько неожиданным и весьма нежелательным. На него кинулись ближайшие двое, но Баг последовательно вбил их в стоявший поодаль шкап. Шкап и тела рухнули на пол, по пути задев незакрытую тару с чохами, и монеты с веселым звоном покатились по грязному полу.

— Вот черт! — вскричали оставшиеся пятеро правонарушителей. — Как это не вовремя!

И в воздухе засверкали мечи. Очень скоро Баг обезоружил двоих: ужасно бестолковые попались фехтовальщики! На их месте Баг вообще бы не брал меч в руки, даже близко к мечу бы не подходил.

С минуту Баг вяло отбивался, старательно пытаясь случайно не поранить кого-нибудь из нападавших, как вдруг бритый юноша в пестром халате издал вопль устрашения, некстати перешел в атаку и… Баг случайно разрубил его до самого пояса.

Какая неприятность, подумал Баг, огорченно отступая.

После этого сопротивление приняло ярко выраженный пассивный характер – злодеи стояли потрясенные, и Багу лишь осталось обезоружить их.

Запихав выживших преступников в свободную тару для фальшивых чохов, Баг закрыл замки, дабы плененные никуда не убежали, присел на станок и вызвал летучий геликоптёр.

Около двух ночи он посадил геликоптёр перед зданием Палаты наказаний и передал преступников и неподъемные вещественные доказательства на попечение дежурных вэйбинов, а сам еще часа полтора составлял подробный отчет – Багу нравилось все доводить до конца…

Однако пора было подумать и об ужине! И Баг, набросив неофициальный халат, воткнул ноги в любимые тяжелые сапоги с коваными носками, прихватил весьма удобный приборчик, который во всем мире с легкой руки лаконичных англосаксов невразумительно называли теперь ноутбуком, и направил стопы в сторону харчевни Ябан-аги.


Харчевня «Алаверды», 23 день шестого месяца, пятница, получасом позже

— Преждерожденный[8] Лобо! Какая удача, что вы изволили сегодня почтить мою скромную харчевню своим высоким присутствием! — согнулся в поклоне Ябан-ага, как только Баг открыл дверь.

Ябан-ага лучился счастьем: его круглое лицо стало еще круглее, а сам он – еще меньше ростом, хотя и так был более чем невысок. Кругленький как колобок лысый мужичонка со шкиперской бородкой и серьгой в ухе, Ябан-ага долгие годы держал харчевню «Алаверды» на углу проспекта Всеобъемлющего Спокойствия и улицы Малых Лошадей; несколько лет назад последователи одной из неортодоксальных сект попытались было присвоить этой тихой уютной улочке имя своей предводительницы – Софьи Бешеное перо, но их быстро вразумили. Баг регулярно сюда захаживал; у стойки бара даже имелась достопримечательная табуретка с медной дощечкой, на которой было со всякими положенными завитушками выгравировано: «Багатур „Тайфэн“ Лобо». Предполагалось, что это персональная Багова табуретка, на которой никто другой сидеть не может; впрочем, Баг никогда и не видел, чтобы на ней кто-то кроме него сидел.

Была в харчевне Ябан-аги и другая достопримечательность – йог Алексей Гарудин. Славился он в первую очередь тем, что стен «Алаверды» не покидал. По крайней мере, когда бы ни зашел Баг к Ябан-аге – а случалось это часто, можно сказать, постоянно, — йог был на месте. Средней изможденности юноша, подбородок которого курчавился трехдневной щетиной, а нос обладал удивительно правильной формой, недвижимо пребывал в позе лотоса, сидя на сложенных в стопки книгах в одном из углов харчевни – в обнаженном по пояс состоянии и обязательно с закрытыми глазами. Перед аскетом всегда стояла неизменная кружка с пивом, уровень которого иногда таинственным образом понижался. На вопросы Гарудин не отвечал и вообще не разговаривал, но на приветствия реагировал едва заметным наклоном головы. Можно было просто махнуть ему рукой или слегка кивнуть – несмотря на закрытые глаза, йог отвечал всегда.

О нем ходили всякие легенды. Так, например, рассказывали, что прежде он служил в подразделении козачьей самообороны одной из местных управ и весьма отличился на этом поприще, а несколько позже работал водолазом. Именно к этому периоду относилось начало йогической деятельности: заботливо очищая дно одного из бесчисленных Александрийских каналов на глубине восьми с чем-то шагов[9], будущий йог получил по голове металлическим ящиком со снаряжением, который случайно столкнул за борт водолазного понтона его неловкий товарищ. На поверхность Алексей поднялся уже просветленным, отринул водолазную сбрую и мирские устремления, погрузился в себя и начал спонтанно выходить в астрал. Поначалу Баг не знал, что и думать про обосновавшегося в харчевне Гарудина, а потом привык и даже исполнился к нему легкой симпатией.

Многие приходили в харчевню Ябан-аги именно затем, чтобы посмотреть на йога и на исчезающее неведомо как пиво. Некоторые принципиально сидели целыми вечерами недалеко от Алексея, стараясь дождаться момента, когда он наконец откроет глаза, но – вотще.

Баг любил харчевню «Алаверды». Здесь, помимо прочего, более чем пристойно готовили блюда ханбалыкской кухни, а паровые пельмени-баоцзы Ябан-аги ничуть не уступали лучшим тяньцзиньским образцам. Здесь Багу было спокойно, здесь, за бутылочкой пива «Великая Ордусь[10]», он мог просидеть достаточно долгое время. Столько, сколько хотел.

И помолчать вместе с Алексеем Гарудиным.

— Привет тебе, Ябан-ага, — Баг направился к стойке, хозяин семенил следом. — Сделай мне, пожалуй, цзяоцзы… Очень пельменей хочется. — Баг забрался на свой личный табурет и положил рядом ноутбук.

— С превеликим удовольствием! — Ябан-ага исчез за стойкой, что-то крикнул в сторону кухни и возник уже напротив Бага с кружкой холодного пива. Пена медленно оседала. — Удачен ли был ваш день, драгоценный преждерожденный?

— Спасибо, Яб, все благополучно! Ибо сказал же наш великий учитель Конфуций: «Только тот благородный муж достигает успеха, который ежечасно печется о продвижении дела». — Баг принял кружку и макнул губу в пену. — И налей-ка мне эрготоу[11], ну знаешь – особой московской… Что-то я немного устал.

Иногда, вдалеке от знакомых, Баг позволял себе побравировать (только варварским словом подобное поведение и можно было назвать, ибо в родных языках Бага не было таких понятий за полной их ненадобностью) напускной некультурностью и даже где-то грубостью. Действительно, простонародный напиток эрготоу с московской торговой меткой в его кругу употреблять было не принято. Заштатный городок Москва, или Мосыкэ, расположенный в богатых кристально чистыми реками холмистых равнинах среднерусского раздолья, с детства любимого Багом, был известен исключительно своими гигантскими чадными заводами по производству низкопробных дурманящих напитков и зелий для самых невзыскательных и малокультурных слоев населения Ордуси. Собственно, этим производством городок и жил. Но уж зато известен он был этим как следует, по всей необъятной стране. А, возможно – Баг никогда не интересовался этим – и по всему миру. В любом случае считалось, что употребление эрготоу есть знак дурного вкуса – ведь есть же изысканные и дорогие сорта: «Маотай», «Улянъе» и многие другие. Баг отдавал им должное, но если хотел выпить чего-либо покрепче пива, шел к Ябан-аге и пил эрготоу.

Ябан-ага, услышав эту просьбу, расплылся в еще более широкой улыбке: еще бы, Багатур «Тайфэн» Лобо не брезгует простыми и добрыми напитками, так близкими его, Ябан-аги, сердцу! Перед Багом тут же возникло блюдечко с орешками – к пиву, и редька под красным перцем – к эрготоу. Еще через мгновение, источая сомнительный, но, без сомнения, пьянящий аромат, появилась и чарка с напитком. В полумраке бара эта чарка выглядела так уютно, так по-домашнему…

В ожидании цзяоцзы Баг извлек из-за пазухи трубку и подключил ее к ноутбуку, не самой последней модели «Золотому Керулену», но все же – с гигагерцевым обработчиком, гигабайтом деятельной памяти и совершенно безразмерным диском.

Баг с нежностью провел ладонью по лаковому коробу умной машины, украшенному инкрустацией в виде пары танцующих фениксов, и откинул экран. «Керулен» был его другом. Баг искренне любил «Керулен», регулярно кормил его всякими новыми деталями и иногда даже разговаривал с ним. «Керулен» отвечал Багу взаимностью со всей силой деятельной памяти.

— Приятного аппетита! — Ябан-ага поставил перед Багом блюдо с дымящимися цзяоцзы, блюдечко с соевым соусом и еще одно – с уксусом. — Не буду мешать вам утолять голод, преждерожденный, — улыбнулся он и отошел к другому посетителю.

Баг вооружился палочками, поднял чарку и отправил эрготоу в рот. Посидел, прислушиваясь к ощущениям: огненная жидкость, продвигаясь по пищеводу, наполняла все тело приятным, терпким теплом, — и подцепил пельменину.

«Керулен» загрузился, издал мелодичный свист и голосом Бага сообщил: «Вам почта!»

Так. Четырнадцать писем, в том числе срочная депеша из следственного управления Палаты наказаний.

Ладно, письма подождут, сначала – депеша.

Баг ткнул стрелочкой в депешу, погрузил безумную мешанину цифр и знаков в дешифратор и через мгновение получил приказ немедленно быть в управлении.

«А ведь сегодня я зван к великому наставнику любоваться жасмином, — машинально припомнил Баг, поедая пышущие жаром цзяоцзы и не забывая о пиве. — Старый добрый Баоши-цзы… Сколько лет я знаю его, а он становится все толще и мудрее. Ну да в любом случае, поесть-то я имею право?»

— Будь любезен, Яб, налей еще чарочку!

«Какого скорпиона там могло случиться? Только-только сделал им банду… Хотя бы день отпуска мне положен, или что они там себе думают, кабинетные черепахи?»

Разделавшись с цзяоцзы, Баг вернулся к «Керулену» и стал неторопливо проглядывать ленту новостей «Вся Ордусь».

«…Евро-Американская делегация представителей деловых кругов прибыла в Ханбалык. Владыка милостиво пожелали принять делегацию для приветливых наставлений утром в пятницу. Затем свои конкретные предложения делегация поднесет главе Директората Свободного и Частного Предпринимательства… подробнее…»

«…по-прежнему устойчив курс ордусского ляна, котировки на биржах… подробнее…»

«…известный поэт Хулдай Мэргэн сложил оду ко Дню Усекновения. Ода написана семисловными стихами древнего стиля… подробнее…»

«…Закончена экранизация сногсшибательного исторического боевика „Троецарствие“. Вспомните, как мы все его ждали! И вот – свершилось! Первопоказ в Ханбалыке и в административных центрах всех семи улусов состоится одновременно, в первый день седьмого месяца. На первопоказе в столице будет присутствовать исполнитель главной мужской роли прославленный лицедей Чоу Янь-фат… подробнее… заказать билет…»

«…музычку, музычку послушать на досуге не желаете ли? „Высокогорные акыны“ сделают вам весело!.. заказать диск…»

«…дерзкое и святотатственное хищение из ризницы Александрийской Патриархии чудесно обретенного аметистового наперсного креста святителя и великомученика Сысоя, в миру Елдай-Бурдай-нойона, просветителя валлонов, сожженного, как схизматик, вместе со своею общиной за проповедь веры православной в 1387 году епископом Нато Соланой и толпой прочих брюссельских фанатиков…»

Багатур замер с кружкой в руке.

Потом поставил кружку на стойку и еще раз перечитал текст последней новости. Ссылки на подробности не было.

— Амитофо[12]!.. — потрясенно вздохнул Баг.

Богдан Рухович Оуянцев-Сю

Благоверный сад, 23 день шестого месяца, пятница, вечер

— Останови по ту сторону сада, любимый, — ласково проговорила Фирузе. — Время у нас еще есть, а мне хочется прогуляться. После дождя воздух так ароматен и свеж… Мы успеем вдоволь полюбоваться жасмином.

С легкой улыбкой Богдан согласно кивнул и, включив сигнал поворота, принял влево. Он понимал жену. После ночного ливня и дневной мороси вдруг, как это часто бывает в Александрии Невской, на город уже в третий раз за июнь прыгнуло лето – Бог весть, на сколько дней или даже часов. Золотые лучи вечернего солнца мягко подсвечивали дымку чистых испарений, неторопливо курившихся над улицами, площадями и садами. Даже в повозку через открытые окна залетал аромат буйно цветущего жасмина, вдоль плотных зарослей которого проезжали сейчас Богдан с супругой. Надо было пользоваться моментом. Тем более, что в положении Фирузе движение ей было, несомненно, весьма полезно.

Фирузе была на последнем месяце, и в связи с этим у нежных супругов возникли некоторые проблемы.

Впрочем, сегодня чета Оуянцевых-Сю старалась не думать о проблемах. Она предвкушала радость общения с музыкой, пусть хоть и европейской. Это тем более интересно, и притом вполне духовно. Казанский сладкозвучный отряд – то, что у варваров именуется оркестром, — гастролировал сегодня в Александрии Невской первый день. Богдан с трудом достал билеты.

Видавший виды, но верный и любимый Богданов «хиус» послушно перетек на левую полосу и, вальяжно прокатив полсотни шагов, повернул в сторону Невы. Выехав на набережную, Богдан снова повернул и, высматривая, куда встать, начал притормаживать напротив летнего причала. Отсюда каждые полчаса отплывали в сторону залива, и сюда же возвращались, степенные прогулочные «кукуняо», как правило – переполненные. Морские прогулки к древним фортам острова Балык-йок были весьма любимы александрийцами всех поколений.

Свободных мест на стоянке почти не оставалось; вероятно, не только Фирузе пришла в голову мысль прогуляться перед вечерним кончерто по аллеям и полянам Благоверного сада. Богдан, чуть поколебавшись, аккуратно и бережно вписался в узкое пространство между потрепанной, но весьма ухоженной и явно кем-то очень любимой молодежной «рязаночкой» – идеальной, с приводом на обе оси и бездонным вещником, повозкой для активного отдыха в приполярных лесах Александрийского улуса, — и сверкающим, не более месяца как с конвейера, европейским «феррари», юркнувшим на свободное место буквально у «хиуса» перед носом. Когда Богдан, наконец, заглушил движок и принялся помогать обворожительно неповоротливой в ее нынешнем положении супруге освободиться от ремня безопасности, из приземистой западной повозки, яркой, словно елочная игрушка, легко и грациозно выскользнула юная девушка – с типично варварской размашистостью захлопнув дверцу, она встряхнула черной челкой, поправила сумочку, перекинутую через узкое плечо, и быстро пошла в сторону Сладкозвучного зала. Короткая и обтягивающая, французского вида юбочка весьма откровенно демонстрировала ее милую фигурку, ее проворно шагающие стройные ножки – и Богдан, невольно провожая девушку взглядом, хоть на миг, да отвлекся от выполнения супружеских обязанностей.

Фирузе, натурально, не могла этого не заметить.

— Очаровательная девочка, правда, милый?

Богдан пробурчал что-то невнятное и торопливо выбрался из «хиуса» – чтобы, обежав его спереди, открыть дверцу со стороны жены. Фирузе, бережно неся живот, не спеша восстала из повозки, шагнула на песчаную дорожку сада и с наслаждением вдохнула благоуханный воздух.

— Ах, какое чудо, — проговорила она. — Хорошо, что мы выехали пораньше.

И они рука об руку двинулись в глубину сада, буквально кипевшего белой пеной цветов.

Прогуливающихся было немало, и Богдану с супругой несколько раз приходилось приветствовать знакомых – то генерального владыку объединения «Севзапникель» с женой и двумя вдумчивыми, вежливыми сыновьями, то одиноко любующегося оранжево-алыми облаками наставника Отдела этического надзора за местами отбытия наказаний средней тяжести, то плохо выбритого знаменитого писателя и культуролога, мрачно развалившегося на влажной скамейке с дымящейся американской сигаретой в одной руке и полупустой бутылкой элитного пива «Великая Ордусь» в другой…

У Медного Всадника народу, как всегда, было особенно много. И как всегда особенно неистово и шумно роились тут со своими фотоаппаратами-мыльницами гокэ – гости страны; так в последние десятилетия все чаще называли тех, кто по тем или иным причинам наведывался в Ордусь, скажем, из Европы, Америки или Австралии – чтобы не пользоваться хоть и вполне верным, но все же не вполне вежливым словом «варвары». Глобализация, как-никак; все люди – братья.

Фотоаппараты то и дело смачно плевались вспышками. Почему-то гости очень любили фотографироваться на фоне Святого Благоверного князя Александра. Памятник, что ни говори, был хорош – но Богдан подозревал, что дело не только в этом. Ощущался тут некий, как говорят по-французски, эпатаж. Уже четыре с лишним века закованный в древнерусские доспехи воитель на вздыбленном коне высился в названной его именем Северной столице, и могучий конь его, как и в те времена, когда о глобализации слыхом не слыхивали, неутомимо вдавливал копытом в карельский гранит змеюку с католической образиной, которую древний скульптор, специально вывезенный сюда из Лояна, для вящей образности наделил множеством явно видимых признаков конфессиональной принадлежности, вплоть до архиепископской тиары на узенькой гадючьей головке с торчащим из пасти жалом. Особенно рьяно фотографировались на фоне Всадника именно выходцы из католических стран – со своим невыносимо шумным смехом, с громкими развязными прибаутками, с неизменными попытками передразнить выражение лица то князя, то коня, то змеи… Богдан, как ни пытался, не мог их понять. Это уже не широта взглядов, а нравственное падение. Глумление над своей стариной. Да в каком-то смысле – и над чужой. Дескать, сколь глупы были предки, то ли дело мы, лишенные предрассудков!

Конечно, времена религиозных войн и напряжений прошли. Еще в Великой Ясе Чингизовой было сказано: «И постановил уважать все вероисповедания, не давая предпочтения ни одному. Это предписывается, как средство быть угодными Богу». Но относиться не всерьез, свысока к тому, из-за чего когда-то, пусть хоть и века назад, брат вставал на брата, было, с точки зрения Богдана, как-то не по-людски. При виде любых – своих ли, чужих – памятников, прославляющих насильственное торжество одной культуры над другой, Богдану всегда хотелось обнажить голову, преклонить колена и долго молиться об упокоении душ невинно убиенных. С той ли стороны, с другой… Все равно невинно.

Впрочем, Фирузе в таких случаях говорила, что он слишком серьезно ко всему относится. И когда Богдан, немедленно принимаясь горячиться, вопрошал: «Да как же можно к этому не серьезно…», мудрая Фирузе тут же цитировала ему вслух из двадцать второй главы глубоко чтимого ими обоими «Лунь юя»: «Учитель сказал: не пошутишь – и не весело».

Хоть супруги и шли неторопливо, на поляне перед Всадником, которого в последнее время все чаще называли не Медным, а Жасминовым из-за обилия тщательно взращиваемых и буйно цветущих вокруг него нежных и сказочно ароматных кустов, Богдан еще замедлил шаги. Сколько он ни бывал здесь – не уставал восхищаться искусством древнего лоянского виртуоза. Памятник действительно был хорош.

Да, разумеется, князь Александр вразумлял кнехтов ярла Биргера не здесь, а близ устья Ижоры. Но, покидая Новгород десятью годами позже, столицу он основал именно здесь – и здесь он маячил[13], вечно горяча своего коня.

А вот на крохотном насыпном островке посреди Чудского озера тот же скульптор изваял князя Александра пешим. Зато едва ли не в сто двадцать шагов ростом. Словно титаническая дозорная башня, князь высился над всей акваторией и побережьем знаменитого озера. Когда же в конце восьмидесятых некоторые газеты, подхватив модные европейские веяния, вдруг ни с того ни с сего начали кампанию по дискредитации древнего памятника (да в сущности, и не только памятника), и знаменитый в ту пору журналист и телекомментатор Эфраимсон ибн Хаттаб открыто стал заявлять, что единственным железным предметом на все озеро является этот самый памятник и что подводные древнеискатели, несмотря на многолетние систематические старания, так и не смогли обнаружить на дне ни единого следа металла, а следовательно, Ледового Побоища на самом деле вовсе не было, — местные жители отнеслись к этому, как к доброй шутке, и ответили на нее соответственно. Года два, наверное, не проходило и дня, чтобы кто-нибудь не сбросил в озеро то старый таз, то отслуживший свое аккумулятор или масляный фильтр от плужного тягача, то еще что-нибудь однозначно железное – с тем, чтоб на дне появился наконец металл и болтуны унялись. Только вмешательство Малого отца чистоты окружающей среды из ближайшей буддийской общины положило этому конец. Но с тех пор окрестные деревенские огольцы – кто вплавь, кто на лодчонках – добирались по ночам до острова и назло клеветникам озорно писали на необъятных бронзовых подошвах князя четыре иероглифа: «Путин ваньсуй[14]». Мальчишек, понятное дело, не мог унять уже никто.

Девушка, приехавшая на феррари, тоже была тут. Но она не фотографировала, не вступала в беседу с шумной группой веселых темнокожих в тюрбанах и цветастых балахонах до пят, от избытка чувств едва ли не пританцовывавших перед Жасминовым Владыкой, не пыталась, что частенько делали гости страны, встав на цыпочки, поскрести ногтями копыто коня или тиару змеи – от постоянных поглаживаний и поскребываний тиара светилась, словно ее песочком начистили; девушка неподвижно стояла поодаль, глядя в лицо Святому князю своими большими, красивыми глазами вдумчиво и серьезно. И этим она опять понравилась Богдану. Даже ее короткая юбочка в обтяжку и открытая, с глубоким вырезом блузка не портили впечатления.

И, натурально, это опять заметила Фирузе.

— Определенно, милый, эта гостья произвела на тебя впечатление, — мягко сказала она.

Богдан не без усилий отвернулся от Всадника и взглянул в лицо жене.

— М-м-м… — неубедительно ответил он.

— Время поджимает, — проговорила Фирузе. — Я сама с нею поговорю.

— Не надо, Христом Богом прошу… — обескураженно сказал Богдан.

— Надо, — мягко, но жестко отрезала Фирузе, глядя на мужа лучистым ласковым взглядом.

— Мне не нужен никто, кроме тебя, — беспомощно сказал Богдан.

— В том-то и дело, — отозвалась Фирузе. — А теперь, в последний момент, приходится хвататься за соломинку.

Когда Богдан снова обернулся к Всаднику, девушки там не оказалось. Она была уже далеко впереди и танцующим шагом направлялась к Сладкозвучному залу.

— Мне ее не догнать, — озабоченно произнесла Фирузе, складывая широкие рукава вечернего халата на животе. — Беги за ней.

— Ни за что! — ответил Богдан.

Фирюзе лишь поджала губы на миг – и со вздохом сказала:

— Какой ты непрактичный…

— Вот же варварское слово, — буркнул Богдан, и они медленно двинулись девушке вслед. — В наших языках даже корня этого не было никогда. Прак… прак… Ровно лягушки квакают.

Фирузе мягко улыбнулась. Она очень любила мужа, и ей нравилось в нем все. Даже его непрактичность. Даже его периодическая склонность к занудству. Рохлей и брюзгой он становился лишь от безделья. Стоило ему бросить отдых и вернуться к делам – трудно было найти человека напористей и остроумней.

Это было очень по-мужски, и потому тоже нравилось Фирузе донельзя. Мужчины не созданы для отдыха. Мужчина, которому нравится отдыхать – не мужчина, мужчины созданы для трудов и побед.

И потому все, что у них не получается, женщинам нужно тактично и незаметно делать за них. Ведь не зря в двадцать второй главе «Лунь юя» Учитель сказал: «Женщина – друг человека». Вести себя иначе – себе дороже. Рискуешь даже в постели, вместо того, чтобы получать Великую радость, из ночи в ночь слушать унылые причитания о том, как неправильно устроен мир, как заела суета…

Для мужчин все, что не подвиг, то суета. Хотя на самом деле это и есть просто жизнь.

А от подвигов, наоборот, частенько умирают.

Сколько их, Богдановых подвигов, кануло, хвала Аллаху, в прошлое, не нанеся вреда!

А сколько еще предстоит…

Словом, девушка мужу явно приглянулась, и этот случай Фирузе никак не могла упустить. Похоже, ее Богдана тянуло на крайние случаи экзотики. Несколько лет назад он безумно влюбился в нее, случайно встреченную во время дальней служебной поездки утонченную дочь ургенчского бека. Теперь разволновался, едва заметив юную европейскую варварку…

— Сколько я помню твои же рассказы о развитии мировой законотворческой мысли, любимый, — сказала она, — в Цветущей Средине[15] еще во времена Враждующих Царств философ Шэнь Бу-хай ввел понятие «умения пользоваться обстоятельствами».

— Только для чиновников государевых исполнительных органов, — буркнул Богдан.

— Шэнь Бу-хай по долгу философа заботился о государевых органах, — мягко сказала Фирузе и взяла мужа под руку, — а я по долгу жены не могу не позаботиться о твоих.

Богдан вспыхнул, как маков цвет. Все-таки женщины в некоторых вопросах бывают нестерпимо откровенны, что ни попадя готовы ляпнуть в полный голос. Благородному мужу, да еще истово православному по вероисповеданию, слушать их подчас просто страшно. Просто страшно. Если даже лучшая из них, и даже с мужем, высказывается вот так – каких же невообразимо чудовищных вещей они, вероятно, касаются, беседуя друг с другом наедине, без мужчин?

— Мне кажется, и она пришла слушать музыку, — заключила Фирузе.


Александрийский сладкозвучный зал, 23 день шестого месяца, пятница, чуть позже

Богдан в душе и сам опасался того же. Похоже, сцены не избежать, уныло думал он, когда они, по-прежнему рука об руку, медленно поднимались по сверкающей мраморной лестнице, устланной длинным, словно дракон, шемаханским ковром.

Хотя девушка и впрямь очень милая. И взгляд такой серьезный, осмысленный… Богдан был бы отнюдь не прочь поговорить с нею после кончерто и обсудить прелести Вивальди. Она, несомненно, с Запада, и ее восприятие западной музыки, безусловно, может очень сильно отличаться от здешнего, привычного Богдану. Тем интереснее было бы.

Но Фирузе…

Она, вероятно, убеждена, что его привлекли только стройные, длинные, упругие даже на вид и открытые едва ли не во всю длину проворные ножки. Или высокая юная грудь. Или большой рот с пухлыми, яркими, цветущими губами. Или… Да женщина уж придумает, что могло его привлечь – такое что-нибудь, что ему и голову не придет.

Толпа ценителей, вполголоса гудя разговорами, медленно втягивалась в зал. Кто-то в изящном западном платье, кто-то в хламидах наподобие византийских, кто-то в как бы обрезанных халатах с шароварами, модных в этом сезоне в Цветущей Средине…

Богдан, как обычно, предпочитал старославянский стиль: немного укороченная, чтобы не мешала садиться в повозку, чиновничья шапка-гуань с поперечной нефритовой заколкой, благостно богатая карманами летняя варяжская куртка на шнуровке, так называемая ветровка, легкие, в тон ветровке, серые порты и мягкие сафьяновые сапожки.

Они нашли свои места. Фирузе, не садясь, оперлась обеими руками на спинку кресла впереди, чуть прищурилась и принялась целеустремленно вертеть головой, явно ища в зале варварку из «феррари». Богдан съежился в мягком кресле, опустил лицо – и сам не знал, чего больше жаждет: найти девушку или потерять и забыть.

Но чтоб Фирузе искала да не отыскала – такого быть не могло.

— Вон она, — сказала Фирузе. Удовлетворенно спрятав руки в рукава халата, она сложила их на животе и медленно, осторожно уселась. — В пяти рядах от нас. Одна. Сейчас уже начнется первое отделение, а в перерыве я к ней подойду. Она тебе понравилась, я чувствую. Я этого так не оставлю.

— Любимая… — безнадежно начал Богдан.

— Все, все, давай слушать. Вон махатель идет, с палочкой…

— Дирижер они это называют… — машинально поправил Богдан.

— А я называю махатель, — мягко ответила Фирузе.

Богдан послушно умолк и ушел в себя. Фирузе, размышлял он, вероятно, не вполне представляет себе, как может отреагировать на ее слова девушка из Европы. Все рассуждения о тонких цивилизационных различиях для его супруги – звук пустой. Есть хорошие люди и есть плохие люди, есть мужчины и есть женщины, есть плохие и хорошие мужчины и есть плохие и хорошие женщины. Мужчин примерно столько же, сколько женщин. Хороших людей не в пример больше, чем плохих. Вот и все ее представления на сей счет.

Ох, что будет…

Все, все, давай слушать, повторил он сам себе слова жены. Кончерто гроссо… Беллиссимо кончерто!

Музыка отвлекла Богдана от тревожных раздумий о предстоящем. Музыка была великолепна. Странными мирами веяло от нее, странными, иными – миром чужой, но бесспорной красоты, миром утопающих в кипарисах и пиниях мраморных дворцов над теплым сверкающим морем; миром изысканных, ироничных людей в напудренных париках; миром бесчисленных чванливых королей и президентов, кишмя кишащих на территории, на которую и треть Александрийского улуса не удалось бы втиснуть; миром гениальных изобретателей, измышляющих прибор за прибором, машину за машиной, сами не ведая зачем, из детского любопытства; миром людей, всю жизнь только и знающих, что всяк на свой лад, кто мускулами или деньгами, кто мозгами или бюстом кричать: я, я, я! Миром так называемой моногамной, по-ватикански священной семьи – и озлобленных, алчных, ревнивых любовниц, которых надо таить, и держать поодаль, и тут же нелепо подманивать и улещивать, и врать, врать; и так называемых незаконных детей…

О, скрипки, скрипки, мосты между мирами!

Перерыв накатил так быстро, что Богдан, расслабленный божественными звуками, не успел к нему морально подготовиться. И когда восхищенные слушатели, сдержанно гомоня, начали вставать, когда заполнился проход между креслами, он только втянул голову в плечи и отвернулся.

— Ты не хочешь в буфет, любимый? — со значением спросила Фирузе.

— Нет, — буркнул Богдан.

— А я прогуляюсь, — сказала она и грузно воздвиглась из кресла. Подождала, что-то якобы отыскивая в сумочке. И втиснулась в битком забитый проход как раз тогда, когда медлительный, черепашьим шагом ползущий на выход поток людей пронес европейскую девушку мимо них.

— О, простите! — сказала Фирузе, словно бы на миг потеряв равновесие и довольно сильно толкнув девушку в тесноте толпы. Та обернулась, запнулась на миг, оглядывая Фирузе, и виновато улыбнулась.

— Что вы! — с едва ощутимым акцентом проговорила она.

И голосок миленький, подумала Фирузе.

— Это я виновата… Вам нужно быть осторожнее, в вашем положении…

— Да, муж отговаривал меня идти на кончерто, — затараторила Фирузе. С Богданом она никогда не бывала столь словоохотливой. — Уже совсем недолго носить осталось, он волнуется. Мужчины в это время ужасно смешные… Но очень, очень милые. У вас нет еще детей? Нет? Я так и думала. Хотел меня не пустить. Но я его уговорила. Я так люблю европейскую музыку! И этот очаровательный дирижер! — стремясь к великой цели, она даже вспомнила это нелепое слово, причем безо всяких усилий. — Он совсем как гость страны.

— Только по виду. Ваши музыканты иначе играют, — задумчиво сказала девушка.

Поток тем временем уже принес их в буфет, и бывшая почти на полголовы выше Фирузе тактичная и заботливая варварка раньше ее успела оценить ситуацию у прилавка, должным образом сманеврировать – и мигом оказалась там, куда все так стремились. Умеют они это, подумала Фирузе. Шустрые такие… Решительные. Но не бездумно решительные. Осмысленно решительные, вот в чем дело. А мы либо колеблемся месяцами, либо кидаемся очертя голову наобум – мол, будь что будет.

— Что вам взять? — спросила девушка.

— Просто стакан кумыса, если вам нетрудно, — с готовностью ответила Фирузе.

— Конечно, нетрудно, — обаятельно улыбнулась девушка. — А вы не ждите тут, в тесноте и толкотне, мало ли… вон у окна свободно. Я к вам подойду.

— Спасибо, душенька, — искренне ответила Фирузе.

Уже через минуту со стаканом кумыса и маленьким бокалом мартини со льдом для себя обаятельная гокэ, ловко лавируя в массе людей, подошла к ждущей ее Фирузе.

— Пожалуйста.

— Спасибо. Вы так любезны… девушка…

— Меня зовут Жанна.

— Фирузе.

— Очень приятно, Фирузе.

— Вы сказали, у нас иначе играют. Но это же ваша музыка.

— Да, конечно. В том-то и странность. Все как бы то же самое, инструменты, ноты – а иначе. Про другого Бога.

Ну, Богдану будет о чем с ней поговорить, обрадованно поняла Фирузе.

— Вивальди, когда писал, молился, может, Мадонне, а у вас это играют – Богородице. Я не могу сформулировать…

— Что сделать?

— О, простите. Объяснить… подобрать правильные слова. Но мне обязательно придется это делать. Я ведь затем сюда и приехала.

— Зачем затем?

Жанна сделала маленький глоток. Фирузе – большой.

— Я закончила Сорбоннский университет по специальности ордославистика… Ох! Опять простите. Университет… По-вашему это будет… всеобуч, наверно, так можно сказать.

— Великое училище, я знаю, — кивнула Фирузе. — Дасюэ.

— Точно! — засмеялась Жанна. — Вылетело из головы. Так трудно адап… приспособиться! Одно дело – академическое знание языка, и совсем другое – погрузиться в языковую среду иной страны, иной культуры… Я всего неделю, как приехала в Цветущую Ордусь[16]. Но надо именно так – резко, с головой. Все увидеть, все почувствовать!

Она взволнованно сделала три больших глотка. Фирузе – выжидательно сделала три маленьких.

Щеки девушки порозовели.

— Я без ума от вашей культуры, — заявила она. — Так все странно и аттракционно… то есть – привлекательно. Я здесь на практике. Буду писать диссертацию.

— Надолго к нам? — цепко спросила Фирузе.

Жанна сделала неопределенно-размашистый жест бокалом.

— Месяца на три, никак не меньше.

— Ага, — сказала Фирузе и отставила стакан. — Хотите, я вас познакомлю с мужем?

Ничего не выйдет у нее, изнывал в одиночестве Богдан. Ничего не получится. И вдруг подумал: а если получится?

Его бросило в странную дрожь.

— Милый, познакомься, — раздался сзади голос супруги. Богдан вскочил, поворачиваясь к проходу. Едва слышно переговариваясь, там уже шли, неторопливо возвращаясь к своим местам, ценители европейской музыки. Фирузе улыбалась ласково, а девушка, которая, как Богдан это отчетливо понял теперь, ни с того ни с сего ему отчаянно понравилась, — чуть выжидательно, чуть застенчиво, и очень приветливо и открыто. — Это Жанна. Она изучает нашу страну, закончила Сорбоннское великое училище, это во Франции, я помню. Приехала сюда на практику и хочет все узнать и почувствовать. Жанночка, это мой ненаглядный муж, Богдан Рухович.

— Можно просто Богдан, — выдавил Богдан.

— Он ученый человек, имеет степень минфы.

— Лё шинуаз? — растерянно спросила Жанна.

— А? — осекшись, спросила Фирузе.

— Шынуаз, шынуаз… — подтвердил Богдан.

— Минфа, — пояснила Фирузе, — это «проникший в законы[17]». Он действительно очень знающий законник, прямой, честный и справедливый.

— Фирузе! — сморщился Богдан.

— Но это же правда, любимый, — простодушно хлопнула ресницами Фирузе. — Тебя так ценят в Возвышенном Управлении этического надзора, я знаю.

— В это легко поверить, — сказала Жанна и протянула Богдану руку. — Очень приятно с вами познакомиться, Богдан.

— И мне, — застенчиво сказал Богдан. И как-то отдельно добавил: — Жанна…

У нее была приятная ладонь. Сильная и нежная. Девичья. Богдан покраснел.

Фирузе внимательно наблюдала за его лицом.

— Вы заняли место на стоянке сразу после меня, — тепло сказала Жанна. — Я вас заметила. Поэтому действительно верю каждому слову вашей супруги. Вы так вели машину, будто… будто вокруг одни дети, а вы один их бережете и за них отвечаете, — она запнулась. — Хотя сами – больше кого бы то ни было похожи на дитя.

Она повернулась к Фирузе. Уже не стесняясь, оглядела ее живот, подняла взгляд и улыбнулась.

— У вашего ребенка будет замечательный отец, — сказала она. Чуть помедлила и вдруг озорно сморщила нос, покосившись на Богдана. — Только очень смешно одетый.

— Хм, — Фирузе поджала губы. Ни малейшего неодобрительного слова относительно мужа она не терпела. Ни от кого. — Скажите, Жанна, — она нарочито заглянула ей в вырез блузки, потом чуть наклонила голову, разглядывая юбку. — Вам в Александрии не холодно?

— Бывает иногда, — честно призналась Жанна. — Но я люблю, когда на меня смотрят.

Она повернулась, чтобы идти к своему месту,

— Жанночка, — решительно сказала Фирузе ей вслед, — мне нужно с вами поговорить по очень важному делу. Вы не против?

Жанна удивленно обернулась к ней.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Я провожу вас до вашего сиденья.

Богдан, мгновенно вспотев, сел в свое кресло и даже зажмурился.

— Понимаете, Жанна, мне действительно скоро рожать, — начала Фирузе прямо на ходу. — Генетический разбор показал, что будет дочь. А в нашем роду, роду довольно древнем, поверьте… есть обычай. Вы знаете, что такое обычай?

— Ля традисьон… — нерешительно проговорила Жанна. — Как это сказать? Традиция?

— Да. Традиция. Я не очень хорошо представляю, как у вас там относятся к традициям, но у нас нарушить обычай – все равно что вам, например… ну вот посреди концерта, прямо под люстрой, на свету, при всех, сесть по большой нужде.

— Кель иде! — сказала Жанна в замешательстве. Получилось почти в рифму.

— Мальчика должно рожать в доме отца, девочку – в девичьем доме матери, от отца подальше. Раньше пол ребенка пытались предсказывать знахари, позже – даосы всякие, теперь – генетический разбор, немножко поточнее стало… Во всяком случае, мне нужно срочно уезжать, по крайности вот после отчего дня в первицу. Уезжать далеко, в Ургенч… и надолго. На несколько месяцев. Чтобы девочка выросла домовитой хозяйкой, она должна с первых же часов жизни как следует впитать воздух материнского дома.

— Какая прелесть, — восхищенно всплеснула раками Жанна.

— Да, но Богдан на несколько месяцев останется один. Это ужасно! При одной этой мысли меня в дрожь бросает.

— Он такой легкомысленный? — с сомнением спросила Жанна. — Наблудить может?

— Да при чем тут… В Цветущей Средине издревле есть поговорка: женщина без мужчины – что слуга без хозяина, мужчина без женщины – что сокровище без присмотра.

— Надо же! — изумилась Жанна. — Восток, а женщин считают самостоятельнее мужчин. По-моему, сокровищу без присмотра куда хуже, чем слуге без хозяина.

— О, вы по молодости лет просто не понимаете, как пуста и бессмысленна жизнь оставшегося без хозяина слуги.

— У нас любой слуга рад-радешенек, если хозяин куда-нибудь провалится на месячишко.

— У вас там слуги наемные, — возразила Фирузе. — Это совсем другое. Ох, сейчас уже начнут… Богдан меня очень любит, и у него совершенно никого нет, кроме меня. На несколько месяцев он останется совершенно без присмотра. Понимаете?

Жанна заинтересованно молчала.

— Нет?

— Нет…

— Вы ему явно понравились, а это, поверьте, совсем нечасто происходит – чтобы Богдану всерьез понравилась девушка. Собственно, на моей памяти – впервые. И вам он, по-моему, тоже понравился.

Жанна чуть смутилась.

— Он очень приятный человек, — призналась она.

— Мужчина должен быть женат, — убежденно сказала Фирузе. — Постоянно или временно, на одной или на пятерых, смотря по доходам… Но не бегать по вольным цветочкам и птичкам, а быть женатым! Чтобы душа была чиста. Чтобы открыто, прямо смотреть своим женщинам и всему остальному свету в глаза. Вы готовить умеете?

Тут Жанна совсем смутилась.

— М-м… как вам сказать…

— Ну, лишь бы мужчина был по сердцу. Если есть желание его порадовать – умение само придет. Помню по себе. Вы приятная и умная девушка, Жанна. У вас там так не принято, я прекрасно знаю, но… Я прошу вас стать его временной женой. Хотя бы на эти три месяца. А когда я вернусь…

У Жанны слегка отвалилась челюсть, а глаза сделались, как два алебастровых шарика на чиновничьей шапке. Фирузе осеклась.

Через несколько мгновений лицо девушки стало пунцовым. Во вновь ожившем взгляде появилось завороженное, почти восхищенное выражение.

— Вот так вот броситься с головой в культурную среду… Да мне и во сне присниться не могло! Я согласна, Фирузе! Я согласна! Ходить по магазинам, кормить, поить…

— Именно. Я вам расскажу об этом поподробнее.

— Стирать, помогать в работе, пыль сдувать с кодексов… да?

— Ну, и все остальное, разумеется, — рассудительно сказала Фирузе.

Когда Богдан решился оглядеться, все в зале уже сидели на своих местах, и лишь две женщины оживленно, не замечая ничего вокруг, беседовали стоя. Вот Жанна наклонилась к уху Фирузе и что-то негромко спросила. Вот Фирузе наклонилась к уху Жанны и что-то негромко ответила. Обе захихикали как-то очень взаимопонимающе, как-то плотоядно, и Жанна покосилась на стиснувшего зубы, красного, как рак Богдана с веселым уважением. О чем они, мучительно думал Богдан. О чем это они так?

Он достал из внутреннего кармана ветровки наградной веер, полагавшийся от казны всем отличившимся работникам человекоохранительных учреждений, и принялся нервно обмахиваться, по возможности пряча от зала рдеющее лицо. На веере были изображены возлежащие бок о бок тигр и агнец, а поверху шла изящная вязь на старославянском: «Не судите, да не судимы будете».

Разумеется, сотрудникам нехристианской ориентации выдавались веера с иной символикой – соответственно их убеждениям; но суть надписей не менялась.

Фирузе неторопливо пошла к мужу. Неторопливо села. От нее просто-таки веяло вновь обретенным внутренним спокойствием и удовлетворением. Богдан молчал.

Вышел махатель.

— Она согласна, — сказала Фирузе. — После кончерто едем в ближайшую управу и регистрируем трехмесячный брак.

— Святый Боже, святый, крепкий, святый, бессмертный, помилуй мя, — ответил Богдан. Помолчал, затравленно покосился на супругу. — В жизни тебе не изменял, Фирочка.

— Я знаю, — сказала Фирузе, взяла его ладонь, поднесла к губам и поцеловала. Прижалась к ней щекой. — Но ты же мужчина, а мне надо ехать.

Махатель отрывисто поклонился залу, повернулся к нему спиной, чуть помедлил, сосредотачиваясь – и вдохновенно взмахнул своей палочкой.

О, музыка! Гендель, Гендель…

Второе отделение пролетело незаметно.

К повозке обе женщины, улыбаясь до ушей, вели Богдана под руки с двух сторон.

У повозок обе посерьезнели. В жемчужном свете почти уже спустившейся белой ночи, в тонком неземном свечении, льющемся с неба, чуть поцарапанного розовыми перьями высоких облаков, Жанна обошла Богданов «хиус», внимательно его оглядывая; еще внимательнее она посмотрела на будущего супруга.

— Вы бедный, Богдан? — спросила она сочувственно. — Вашему авто не меньше четырех лет…

— Нам хватает, Жанна, — серьезно ответил Богдан. — Если вы боитесь, что я не смогу вас достойно содержать, покупать привычную вам косметику из Франции или…

— Нет-нет, я не об этом. Просто… мой отец меняет автомобили чуть ли не каждый год.

— Я знаю о таких обычаях, — сказал Богдан. — Понимаете… я бы тоже, наверное, мог. Но у вас там… нет, не так. Не буду говорить, что у вас – я там не жил. Буду говорить о том, что у нас. Чтобы зарабатывать на новую повозку каждый год – мне надо было бы работать двенадцать часов в сутки. Все время в лихорадке. Я бы мог, конечно. Но я предпочитаю, например, по весне каждый день садиться на своего старичка, уезжать на полста ли от города, выходить на обочину… и думать, и до самых сумерек слушать, как тает снег.

Запрокинув голову, Жанна неотрывно смотрела Богдану в лицо. Странно смотрела. Как-то привороженно.

— Интересный у меня будет первый муж, — сказала она, помолчав. И пошла к своей повозке. Открыла дверцу, остановилась. Обернулась.

— Я на своей пока поеду. Сяду вам на хвост, а вы показывайте дорогу.

— Не сбежишь? — как бы в шутку, для очистки совести спросила Фирузе.

Жанна чуть улыбнулась и покачала головой.

— Ни за что, — сказала она.


Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева-Сю, 24 день шестого месяца, шестерица, ночь

В круглосуточно открытую управу они приехали в половине двенадцатого, а к часу уже были дома. Подробно показали Жанне кухню, после кухни – квартиру. Выпили немного шампанского «Дом Периньон», купленного по дороге специально для молодой – Богдан алкоголя обычно не пил, а Фирузе в ее положении было нельзя; да и вообще Магомет разрешал ей только водку. Закусили фруктами. Пытаясь побороть скованность, немного натужно шутили и очень много смеялись. Фирузе было неловко, что такое, в общем, важное в жизни всякой женщины событие произошло для Жанны слишком скоропалительно, не празднично, на бегу, и она старалась быть особенно предупредительной и нежной с нею; но гостья страны, казалось, все понимала и вела себя выше всяких похвал. Девушка и впрямь оказалась просто чудо.

В половине третьего, когда надо было уже решаться на что-то, а Жанна не знала, как себя вести, и Богдан, увлекшись, плел о том, как тяжело было разобраться с кассационной жалобой относительно национальной принадлежности одного уникального по личной красоте и родословному списку галицийского оленя, и лишь он, Богдан, после двухмесячных изысканий сумел эту проблему решить по справедливости – Фирузе, поглаживая живот, тяжело поднялась из-за стола.

— Устала я нынче, — с немного деланным безразличием сообщила она. Нельзя сказать, чтобы ее совсем уж не трогало то, чему суждено было вот-вот произойти. Очень даже трогало. Но она ведь жена. А не какая-нибудь там. И Жанна – жена, а не какая-нибудь там. — Спать пора. А вы – как душеньке угодно, вина вон еще сколько осталось. Если душа горит – я себе в гостиной постелю… — Она запнулась и, не в силах кривить душой перед близкими людьми, неожиданно для себя добавила: — Только, может, отъезда моего дождетесь?

Повисла долгая пауза. Потом ошеломленная, вспыхнувшая Жанна открыла было рот, желая сказать что-то – и тут вкрадчиво заулюлюкала трубка, лежавшая в кармане ветровки Богдана.

Богдан поднес ее к уху, дал контакт и сказал:

— Да?

У него сразу оказался совсем иной голос. Совсем новый. За весь вечер женщины не слышали такого ни разу. Будто звякнул металл.

— Да?

Через мгновение лицо его стало меняться. Оно вытянулось, побледнело. Взгляд сделался больным. Богдан отключил трубку, медленно положил ее на стол, между вазой с персиками и своим бокалом с недопитым шампанским. Рука чуть дрожала.

— Что творится… — потрясенно пробормотал он севшим голосом. — Что творится, святый Боже…

Женщины боялись хоть слово проронить, хоть вздохнуть. Но Богдан помолчал, а чуть погодя сказал мертво:

— Мне нужно срочно ехать в Управление. Вот сейчас, не медля ни минуты. Совершено святотатство.

Он встал и, пряча от жен глаза, чуть горбясь, ушел к себе в кабинет. Затеплил лампаду перед образом Спаса Ярое Око, преклонил колена – и трижды нараспев прочитав иероглифические благопожелательные надписи, свисавшие по обе стороны иконы, в течение получаса истово молился.

А затем две женщины в осиротело затихшей квартире, встревоженные и опечаленные, остались одни.


Багатур Лобо

Харчевня «Алаверды», 23 день шестого месяца, пятница, поздний вечер

Съев цзяоцзы, Баг намеревался еще некоторое время посидеть у Ябан-аги просто из принципа: ну в самом деле, должен же и он когда-то отдыхать! Он даже заказал еще кружку пива и заморскую сигару – и некоторое время задумчиво курил, шаря в сети. В нескольких чатах, которые Баг по привычке посетил, шли довольно оживленные разговоры о происшествии в Патриархии, но поскольку никто ничего определенного не знал, Баг и почерпнуть ничего для себя не смог – разве что несколько потрясающих домыслов, относящихся главным образом к личности Елдай-Бурдай нойона.

Он заглянул в чат Мэй-ли – тут собирались люди, близкие к большой политике, и никогда не встречалось, скажем, нелепо и сдавленно острящих юнцов и юниц, явившихся с единственной целью познакомиться с себе подобными, лучше – противоположного пола. Саму Мэй-ли Баг никогда и в глаза не видел, но испытывал к ней большую симпатию. Девушка – во всяком случае, Баг надеялся, что она и впрямь девушка, а не выдающий себя за девушку девяностолетний недужный преждерожденный или резвящийся шаншу[18] в отставке – была остроумным собеседником, тонко чувствующим партнера, и явно ему симпатизировала; а, кроме того, пару раз Баг получал от нее весьма интересные – сообщенные как бы вскользь, невзначай – и весьма полезные сведения, которые в свое время немало помогли ему. Баг привык к тому, что информация не распространяется просто так, да и Мэй-ли не производила впечатления простой болтушки. И хотя Мэй-ли знала Бага исключительно под именем «Чжучи» (это называлось варварским словом «ник») — иных сведений о себе он просто никому не сообщал, а ходил по сети исключительно используя заметающую всякие следы программку «A25Proxy1500» – Баг не был до конца уверен, что Мэй-ли не подозревает, хотя бы приблизительно, о его роде занятий. Это подсказывал Багу его многолетний опыт.

Но и от Мэй-ли – а она была на боевом посту – Баг не узнал ничего сверх того, что циркулировало в новостных лентах. «А знаешь что, Чжучи, — вдруг сказала Мэй-ли, — мне мнится, пришла пора нам с тобой выпить по бокалу обезжиренного кумыса… ты не находишь?» И поставила целую вереницу компьютерных улыбок, в народе именуемых «смайликами». Баг ощутил некоторое смятение чувств – девушка ему скорее нравилась. Но он проявил сдержанность, попросив подождать с этим дня два или даже три – ибо «благородный муж спешит, никуда не торопясь»; а затем поспешно раскланялся. «Я понимаю», — с улыбкой кинула Мэй-ли ему вслед.

Стало очевидно, что всякая дополнительная информация закрыта для свободного распространения. И Баг юркнул на главный компьютер родной Палаты. Последовательно введя три пароля, он оказался в базе данных, которая поздравила Бага с тем, что он переехал в Австралию (Баг зашел через австралийский адрес), а затем порекомендовала ему в самые сжатые сроки прибыть пред очи начальства и не терзать больше провода. После чего соединение с базой было разорвано.

— Амитофо!.. — выдохнул в раздражении Баг и стукнул кружкой по стойке. Какой изощренный прием! По всему выходило, что визита в Палату сегодня не избежать. Ябан-ага, внутренним нюхом оценив ситуацию, сочувственно ему улыбнулся.

«Три года без отпуска! — в сердцах подумал Баг, пытаясь приглушить уже рождающееся в глубине души буйное веселье предстоящего расследования и, быть может, долгой, изматывающей и увлекательной погони за злоумышленниками. — Ничего, ничего, кабинетные черепахи… Вот найду вам этот крест, а потом уеду на остров Хайнань, к обезьянам, месяца на два – и посмотрим, что вы тогда скажете!..» Однако зародившееся веселье не унималось, и чтобы окончательно его вразумить, Баг, покинув харчевню Ябан-аги, направился не на службу, а в Храм Света Будды, к великому наставнику Баоши-цзы, дабы исполнить духовный долг, а заодно и полюбоваться жасминами. Он так долго ждал встречи. Он был удостоен приглашения. Наконец, ему было о чем спросить великого наставника.

Особенно теперь.


Храм Света Будды, 24 день шестого месяца, шестерица, ночь

Он опоздал всего на четверть часа; приглашенные, а их оказалось человек десять, были уже в сборе. В заднем храмовом дворе, куда Бага, почтительно блистая бритой головой, провел приближенный к наставнику ученик Да-бянь, царила прелесть неги – полная луна плыла в жемчужных небесах Северной столицы и призрачным светом освещала три пышных куста жасмина, сплошь покрытых белоснежной пеной цветов. Упоительный аромат стоял густым, почти осязаемым облаком, и среди всего этого великолепия, перед жасмином, на маленьком каменном мостике над бурным потоком, имевшим исток свой у искусственной горки и пропадавшим у миниатюрного грота, стоял, сложив руки с четками на великом, как его мудрость, животе, великий наставник Баоши-цзы, облаченный в желтые одежды, и думал о вечности. Неподалеку почтительно застыл Сяо-бянь, второй приближенный ученик наставника.

Приглашенные расположились по другую сторону потока. Среди них Баг заметил компьютерного магната Лужана Джимбу, заводы которого производили все модели «Керуленов», — худой, как щепка, Джимба был вместе с первой и второй женами. Вторая жена, на вкус Бага, была привлекательнее и, во всяком случае, явно моложе. Джимба поправил узкие очки в тонкой золотой оправе и кивнул Багу: их представили друг другу на приеме в Александрийском Возвышенном Управлении в позапрошлом году, а Джимба славился цепкой памятью на лица и числа; жены также одарили Бага приличествующими случаю улыбками. Был здесь же и знаменитый поэт Петроман Х. Дыльник, среднего роста преждерожденный с несвежим лицом, в пиджаке европейского кроя, карманы которого оттопыривались; служитель муз слегка шевельнул рукой в приветствии.

Прочих присутствующих Баг не знал, но двое из них явно были иностранцами: один – с раскосым, неизменно улыбающимся лицом, выдающим в нем жителя Страны Восходящего Солнца, и в национальной нихонской одежде – сером кимоно с широкой шитой каймой и в деревянных гэта. За поясом у него помещалась пара изящных боевых ножей – наметанный глаз Бага сразу определил в них танто. Баг ценил это оружие. Танто были в меру тяжелы, хорошо сбалансированы и годились как для фехтования и ближнего боя, так и для вполне прицельного метания. Второй гокэ был совершенной противоположностью своего спутника, в первую очередь по нелепости одежды – безукоризненно выглаженный фрак и брюки в микроскопическую черно-белую клеточку, а также лаковые штиблеты плюс к тому неуместная кепочка с длинным козырьком. Лицо у него было длинное, совершенно европейское. Преждерожденный во фраке был всецело погружен в себя и никак не отреагировал на появление Бага в сопровождении Да-бяня, тогда как нихонец крайне приветливо поклонился. В ответ Баг сдержанно и с достоинством кивнул.

Что греха таить, даже у лучших людей есть недостатки. В принципе Баг недолюбливал нихонцев. Он старался не задумываться над причинами своей легкой, совсем не проявляемой в поведении, и все же самому ему неприятной неприязни. Но, будучи культурным ордусянином и потому вполне признавая право наций на самоопределение (пусть самоопределяются сколько угодно, хоть каждый сельскохозяйственный сезон, если ничем более толковым заниматься не желают), он в глубине души все же не мог простить стране Нихон и всем ее нынешним нихондзинам[19] того, что когда-то «божественный ветер» камикадзе разметал хубилаев флот и воспрепятствовал воссоединению Срединной и Островной Империй. Конечно, умом Баг понимал, что когда достославный Чжу Юань-чжан, первый император вдумчиво и проникновенно царствующей доселе династии Мин, на счастье всей нынешней Ордуси изгнал из Цветущей Средины потомков Хубилая со всем их воинством и на некоторое время самоопределил Китай, нихонцы под шумок наверняка все равно бы тоже самоопределились. Но все-таки было в том давнем событии что-то неправильное, несправедливое.

Впрочем, неприязнь была скорее теоретической. Стоило Багу сойтись с каким-либо нихонцем поближе, и неизменно оказывалось, что тот – славный, умный и культурный человек, с которым не грех усидеть бутылочку-другую крепчайшего окинавского «Авамори». А когда ему довелось однажды участвовать в одном совместном с нихонской полицией действии, он убедился, что и напарников надежнее и добросовестнее трудно сыскать.

Однако вот стоило встретить нового, незнакомого нихонца – и на ум опять, как всегда, приходило: «нихон дзюкэцу кютю!» Откуда-то Баг знал, что так по-нихонски называют червя-паразита многоустку японскую. От неприязни существовало одно средство – немедленно познакомиться.

Но здесь было не время и не место.

Ибо великий наставник Баоши-цзы вернулся со свидания с вечностью, приоткрыл маленькие острые глаза, обозрел присутствующих, отметив Бага доброжелательным наклоном головы, воздел руки с живота, огладил пышную рыжеватую бороду и изрек:

— И эти бледные цветы
Непостоянны в вечном колесе!
Так все приходит и так уходит —
Покой! Покой! Покой[20]!
Затем он величественно повернулся в пол-оборота к присутствующим и простер пухлую руку в сторону луны:

— О… вечность!

Сяо-бянь и занявший место рядом с ним Да-бянь склонили головы.

— Великий наставник, — потревожил Баоши-цзы высокий темноволосый преждерожденный с орлиным носом, в официальном платье и укороченной шапке-гуань; на шпильке сверкнул драгоценный камень. — Великий наставник, не соизволите ли вы открыть нам нечто такое, что сделает нашу жизнь еще более насыщенной и осмысленной?

Баоши-цзы повернулся к нему с доброй улыбкой.

— В древности случилось так, — начал он, медленно покачивая головой, — что Му Да пришел к Конфуцию и спросил его: «В чем смысл жизни?» Ничего не ответил Конфуций, пораженный глубиной духовных устремлений Му Да. Книги доносят до нас, что после этого случая Конфуций три луны не мог есть мяса – таково было его потрясение. А через полгода Учитель занес этот эпизод в двадцать вторую главу «Суждений и бесед».

Глубокая тишина повисла над храмовым садом. Обдумывая сказанное, все вернулись к созерцанию облитых лунным светом цветов жасмина. Обстановка располагала к мыслям о главном.

Баоши-цзы вновь обернулся к присутствующим, благостно улыбнулся и изрек:

— Мирская пыль на цветах,
Но не замутнишь сознанье!
Войди в врата не-двойственности —
И будем вместе мы! —
И двинулся с мостика вниз, навстречу собравшимся.

— А вот мне тоже пришло на ум, — выступая вперед с поклоном, неожиданно заявил нихонец в сером кимоно, — позволите ли?

— О да, порадуйте нас скорее, младший князь Тамура, — отвечал Баоши-цзы, — ибо грех таить строки, родившиеся в глубинах вашей души в такой прекрасный вечер.

— Мои стихи не столь глубокомысленны, как ваши, великий наставник, — отвечал князь Тамура, — и я позволяю себе произнести их единственно вследствие переполняющих меня чувств. Да простят меня драгоценные присутствующие! — Он приосанился, раскрыл веер – простой, с каллиграфически, на нихонский манер выполненным на нем иероглифом «чжун» – «верность сюзерену», легко взмахнул им и продекламировал:

— В тени агав, под кроной кипариса,
Где ощущается жасмина аромат,
Сидел я с вами на платке ордусском…
Вы что-то о любви твердили мне.
С последним словом веер, мелодично прошуршав, закрылся и исчез в рукаве.

Среди присутствующих пронесся легкий ропот; жены преждерожденного Джимбы коротко, но многозначительно переглянулись; Баг отметил, что младший князь Тамура не лишен некоторой утонченности манер.

— Рассказывают, что в древности, — просветленно улыбнулся Баоши-цзы, — в царстве Чу жил мудрец по имени Пи Гу. Он славился острым умом и очень невеликим ростом. И когда недруги, желая ему гибели, захотели унизить его и прорезали в воротах княжеского дворца специальную дверцу – для Пи Гу и для собак, мудрец только весело рассмеялся. Так и вы, князь, будьте выше сиюминутных чувств бренного мира. И тем обретете покой и внутреннее озарение! — Сказав это, великий наставник сложил руки на могучем животе и в сопровождении Да-бяня неспешно направился во внутренние покои.

— Великий наставник, — догнал его Баг и преклонил колено. — Мой долг снова заставил меня прервать человеческую жизнь. Боюсь, и впредь…

— Встань, сыне! — Баоши-цзы простер к Багу руку. — Ведом мне твой нелегкий путь служения покою и справедливости. То, о чем говоришь ты, ужасно слуху. Но, мыслю я, груз этот тебе по плечу.

Наставник обернулся к Да-бяню:

— Ступай, отрок, и проверь, все ли готово для вечерней медитации! — Проследил, как Да-бянь скрылся и сделал Багу знак приблизиться вплотную.

— Вот что я скажу тебе, Багатур по прозвищу Тайфэн. Ведомо мне о делах твоих прошлых. И скажу: такова твоя карма. Нет большего греха, нежели лишить драгоценной жизни живое. Но не всегда это так…

— Амитофо!.. — вырвалось у пораженного Бага.

— Амитофо, — согласился великий наставник, перебирая четки. — Ибо хотя и есть душа у всех живых существ в подлунном мире, — продолжил он, — но некоторые из оных подобны немыслящим нечистотам в сточном водоеме. А свершившийся прошлой ночью грех хищения креста – грех поистине страшный, ни с чем не сравнимый, и так скажу тебе: не люди содеяли это, но бездушные камни. И хотя заморские жители Америки почитают даже камни за предметы, коим надобно оказывать уважение и внимание, подобное тому, каковое мы оказываем человеческим существам, — они даже измыслили, дабы не оскорблять камни, обращение «минерал компэньонс[21]», — но мы-то знаем, что камни от этого не перестанут быть камнями! И вот я говорю тебе, Багатур: камни и есть камни! Когда камни падают с горы и грозят убить, осквернить и искалечить малых сих, долг твой прямой, коль уж дана тебе сила – отбросить эти камни прочь. Используй силу!

По произнесении этих примечательных слов Баоши-цзы вознамерился было продолжить путь, но Баг остановил его:

— Правильно ли я понял вас, о великий наставник?

— Ты мудр, хотя и не стар, — Баоши-цзы извлек из-за пазухи желтый металлический кругляш с рельефным иероглифом «Фо» («Будда») и протянул Багу.

— Бери и ступай!..

Баг благоговейно побаюкал кругляш на ладони. Бронза. Впервые в жизни он получил от великого наставника такую пайцзу – свидетельство освобождения от любых грехов, которые придется ему взять на себя в то время, покуда пайцза у него. С сего часа все буддийские общины улуса будут поминать его грехи в молитвах и тем самым исправлять его карму. Ни разу Баг не слышал о том, чтобы подобный акт совершался в отношении простого офицера-следователя. Видимо, преступление и впрямь чрезвычайное. И соответственно чрезвычайной будет поимка преступников. Ого-го… Это сколько же нечистой печени корыстолюбцев мне придется показать солнечным лучам, с несвойственной ему образностью подумал Баг.


Ризница Александрийской Патриархии, 24 день шестого месяца, шестерица, ночь

Ризница Александрийской Патриархии была ярко освещена мощными фарами служебных цзипучэ[22] с мигалками на крышах, окруживших древнее здание со всех сторон. Над ризницей сдержанно рокотал геликоптёр, выписывал кольца, высвечивая прожектором что-то ему одному известное. В рассеянном, отраженном свете его светильников поодаль, за высокой фигурной оградой, виднелись скромные терема Патриаршего посада, главной резиденции святейшего патриарха Силы Второго, а за ними, еще дальше, в дымке, на фоне скудного свечения северных ночных небес, прорисовывались тонкие очертания моста Александра Невского, изящно взлетевшего над Нева-хэ своими разводными частями. Между повозками там и сям виднелись заградительные группы вэйбинов в шлемах с непробиваемыми пластиковыми щитками. Эта предосторожность была, пожалуй, несколько чрезмерной: на территории Патриархии ночью мало кого встретишь, а уж тем более – в ее запретной части, где расположены охраняемые служебные помещения, духовная библиотека, ризница и куда праздношатающихся посетителей и днем-то не пускают.

После драки боевыми веерами машут, презрительно подумал Баг, осаживая свой цзипучэ на стоянке. Похоже, власти были растеряны и нервничали.

Баг остановил свою повозку рядом с другими и, не торопясь, вышел наружу. Прислонившись к капоту, закурил. Нащупал в правом рукаве бронзовую пайцзу наставника, но вынимать не стал. Извлек из левого рукава другую, серебряную пайцзу и в задумчивости несколько раз подбросил ее на ладони. Час назад ее выдал Багу шилан[23] Палаты наказаний Редедя Пересветович Алимагомедов, к которому Баг явился во втором часу ночи, сразу после свидания с великим наставником Баоши-цзы.

Перед зданием Палаты караул тоже был удвоен. Привратные вэйбины весьма бдительно обшарили Бага сканерами и даже заставили извлечь ножи из рукавных чехлов. Внешне Баг воспринял это как должное и послушно поворачивался вслед указаниям охранников, хотя в душе недоумевал: проверять при входе его перестали с того времени, как ему была дарована должность, приравненная по рангу к должности ланчжуна[24]. Баг знал двух постоянных охранников лет пять, не меньше, и за это время между ними установились почти дружеские отношения. Охранники выглядели слегка смущенными.

Редедя Пересветович был хмур и утомлен. Он, потирая время от времени то один, то другой глаз, кратко ввел Бага в курс дела – действительно, прошлой ночью из ризницы Александрийской Патриархии был похищен наперсный крест святителя и великомученика Сысоя. Похищение самое наглое – ризница сильно пострадала, грубый взлом налицо. О преступлении доложил начальник охраны ризницы – следы взлома были обнаружены при очередном обходе и, судя по всему, буквально через четверть часа после преступления. Сейчас ризница оцеплена, и для дачи более детальных показаний и проведения следственных опытов туда доставлены все, кто в ней постоянно работает и, по тем или иным причинам задержавшись на рабочем месте в ночь ограбления, находился там в то время, какое с большей или меньшей уверенностью можно назвать временем совершения преступления. Проводится также стандартный общегородской комплекс деятельно-розыскных мероприятий. Но этого явно недостаточно, дело головоломное – уже хотя бы беспрецедентностью и наглостью своей. Когда надежды по горячим следам схватить грабителей и вернуть крест растаяли, сенсационная информация была сделана достоянием гласности. У газетчиков до сих пор мурашки бегают по коже. А у нас – по мозговым извилинам. Ничего не получается пока. Баг, короче. Вот тебе серебряная пайцза для вящих полномочий, выезжай немедленно в Патриархию и бери дело в свои руки. О малейших изменениях в ходе расследования докладывать мне! Лично!

Баг вдавил окурок в карманную пепельницу и щелкнул роговой крышкой. Интересно, саркастически думал он, спускаясь по лестнице, а бывают бездеятельно-розыскные мероприятия?

Теперь привратные вэйбины, похоже, стараясь как-то скрасить Багу неприятные ощущения, полученные при входе, отдали ему честь, словно он был по меньшей мере начальником Палаты.

Это, конечно, хорошо. Это приятно. Это правильно. Но вот крест…

Дикое дело, думал Баг, на предельной скорости гоня свой могучий, чарджоуской сборки цзипучэ «юлдуз» по ночным, влажно блестящим в свете режуще ярких фар, прямым и гладким, будто их отутюжили, улицам Александрии. Просто-таки дикое дело. Баг не принадлежал к числу поклонников православия – но и у него в голове не укладывалось, как могла хоть у кого-то, хоть у самоеда-язычника, подняться рука на досточтимую святыню. И, что уж тут бояться юридически точных формулировок – на национальное достояние общеордусских масштабов. Насколько знал Баг, немногие единицы хранения в ризнице могли соперничать по значимости с крестом Сысоя.

Первым делом нужно выяснить, был ли крест самым ценным из того, что могли унести грабители – или нет. Это поможет понять намерения преступников. Просто материальная ценность объекта их интересовала – или избирательно по каким-то причинам интересовал именно наперсный крест великомученика…

Надо узнать поподробнее историю страстей Сысоевых. Может, с легендой как-то связано. Никогда не поймешь, кто на какой легенде свихнется и начнет вести себя несообразно. Багу еще в молодости довелось столкнуться с подобным делом; один вполне мирный подданный начитался сказок о том, что на Юге Цветущей Средины в древности жило племя людей, по ночам делавшихся вампирами, причем кровь сосали их отделяющиеся на ночь головы, летая на ушах, как на крыльях; и ведь стал людям уши резать, бедняга. Долго искали маньяка – а всего-то надо было поднять отчетность всех публичных книгохранилищ, кто в последние месяцы перед тем, как началось серийное уховредительство, особенно интересовался вампирическими преданиями бывшей Срединной Империи.

За это дело Баг получил свой первый наградной веер… На нем была изображена бодхисатва Гуаньинь[25], а по краю затейливым полускорописным почерком вились иероглифы: «Прозорливостью настигает».

Спрятав серебряную пайцзу обратно, Баг решительно отбросил окурок точнехонько в урну, исполненную в виде широко раскрывшего пасть сидящего льва, и пошел по направлению к ризнице.

Обойдя научника из квартального следственного отдела, который увлеченно заливал гипсом отпечаток ботинка примерно сорок пятого размера, потом – нескольких все еще растерянных, плохо скрывающих волнение козаков охраны, Баг минул кусты барбариса и оказался перед входом. Ризница и вправду пострадала, — наверное, впервые так сильно за свою четырехсотлетнюю историю: входная дверь была с мясом вырвана и валялась сбоку от дорожки; над дверью трудились научники, пытаясь снять отпечатки пальцев. В дверном проеме были видны клочья проводов сигнализации и электропитания – они беспомощно свисали с потолка, как рваные лианы.

Ужас.

Тут к Багу торопливо подошел начальник ризничной охраны, молодой козак с открытым, честным лицом и без вины виноватыми глазами.

— Хорунжий Максим Крюк, — представился он, браво коснувшись пальцами лихого чуба, выбившегося из-под форменной фуражки. — Мне сообщили о вашем приезде, преждерожденный Лобо. Прошу сюда.

— Говорите проще, — чуть поморщился Баг. Он терпеть не мог черепашьих церемоний.

— Буду рад, прер Лобо.

Офицеры силовых ведомств, в силу специфики их работы и вечной поспешной деловитости, во время деятельных дел зачастую пренебрегали правильными ритуалами. В связи с этим газеты их, бывало, поругивали за недостаток культуры, но не особенно разнузданно. В самом деле, всякий раз обращаться, например, к воеводе: «драгоценный преждерожденный единочаятель воевода такой-то…» – да за это время ракета с Кваджалейна до Ханбалыка долетит! Потому в полевой обстановке даже к полководцам можно было обращаться «драг прер» или, при относительно небольшой разнице в чинах, просто «еч». Более того, тех старших должностных лиц, которые настаивали на полном титуловании, и в армии, и в человекоохранительных ведомствах одинаково недолюбливали, считая выскочками и зазнайками.

Вот и сейчас большие красивые глаза Крюка сразу потеплели. Ему явно было приятно, что Баг так вот сразу махнул рукой на штатские приличия.

— Соблаговолите следовать за мной, — сказал хорунжий. — Сейчас налево.

Баг кивнул.

— Недавно к нам выходил святейший патриарх, — сообщил хорунжий на ходу. — Но дожидаться вас он не счел необходимым. Он сызнова благословил нас на поиски и ушел во внутренние покои, сказав, что вы, если захотите, через его келейника в любой момент можете обратиться с просьбой о беседе. Патриарх потрясен случившимся и очень плохо выглядит, он явно нездоров.

— Можно себе представить…

Можно себе представить, какой тут вообще переполох, подумал Баг. Сколько предынфарктных состояний. Сколько кризов. Сколько недоумения и отчаяния. Вон как бегают, и в рясах, и в униформах, и в наших мундирах… Навел кто-то шороху.

Кто? Какой скорпион посмел?!

Внутри ризницы пол был усеян разнообразным мусором. Древние иконы, сорванные с привычных мест, стояли, наскоро прислоненные к стенам; с них уже сняли отпечатки и всякое прочее, потребное для определения научными способами личностей преступников и характера происшествия. Одно из окон было разбито вдребезги и прикрывающая его снаружи решетка чудовищно покорежена – словно сквозь нее протиснулся небольшой, но вполне упитанный слон. Старинные резные шкапы сандалового дерева, в которых хранились реликвии, стояли распахнутые. В углу, за сбитой в сторону катапитастой, как-то сиротливо и словно обижаясь на то, что она не понадобилась грабителям, млела отлитая из чистого золота, примерно в четверть шага высотой скульптурная группа, изображавшая сидящих на конях рядом друг с другом Мамая и Дмитрия Прохоровских. И великие князь и хан, и кони их были как живые. Скульптор виртуозно отразил момент, когда с вершины кургана, в ту пору Мамаевым еще не прозванного, национальные герои Ордуси взволнованно наблюдают, как на поле под Прохоровкой их объединенные силы ломают хребет польско-литовским полчищам, вторгшимся в самое сердце страны, — ломают и, как помнил Баг из курса истории, гонят потом гадину с переломленным хребтом аж до самого Грюнвальда…

Похоже, приходили именно за крестом. Так решил для себя Баг, глядя на ярко мерцающее золото изваяния. А впрочем, как бы они перли вот эту, к примеру, тяжесть? Крест унести легче… Нет, не нужно поспешных выводов… Не нужно.

Бронированный шкап ханбалыкской работы, украшенный миниатюрным изображением братающихся Александра и Сартака, был буквально распорот автогеном, и кварцевое стекло, под которым обычно красовался крест Сысоя, растрескалось – а рядом с замком нагло зияла огромная дыра с оплавленными краями.

На полу рядом со шкапом валялся чудовищных размеров лом, согнутый под прямым углом.

«Интересно…», — подумал Баг, глядя на лом.

Оставалось только поражаться: это сколько же времени грабители возились? Шумно возились, ярко возились… А ведь они не могли знать, когда начнется очередной обход!

Надо немедленно выяснить, как часто и как тщательно совершаются обходы.

Спугнув двух научников, Баг подошел ближе и заглянул в сейф.

— Здесь и находился наперсный крест святителя и великомученика Сысоя, безвинно павшего жертвой фанатиков в тысяча триста восемьдесят седьмом году…

Баг обернулся – перед ним, чуть оттеснив сделавшего свое дело Крюка, стоял начальник отряда вэйбинов квартальной управы Яков Чжан, могучий юноша двадцати лет с совсем детскими еще глазами; Яков славился мирным нравом и большой любознательностью. Чтобы посмотреть ему в глаза, Багу приходилось задирать голову.

— Какое святотатство! — молвил Яков, покачивая головой. — Я бы немедленно выбрил негодяям подмышки и голову и отправил отбывать заключение пожизненно!

— Что еще похитили? Кроме креста? — поинтересовался Баг, доставая очередную сигарету «Чжунхуа». — Тут всё уже осмотрели?

— Единочаятель Лобо, докладываю! — Яков Чжан отвлекся от грустных дум о святотатстве, вытянулся во весь рост и вообще принял официальный вид. Его извиняла только молодость. Крюк лишь чуть усмехнулся в свои висячие усы, покосившись на бравого молодого гиганта. Баг понимающе улыбнулся Крюку глазами и сказал с нарочитой церемонностью:

— Вы свободны, единочаятель хорунжий.

Крюк опять козырнул и, четко повернувшись, удалился.

— Рассказывайте, единочаятель Чжан.

— Нами был произведен полный первичный осмотр места преступления. Осмотр показал, что, кроме драгоценного аметистового креста великомученика Сысоя, более ничего не похищено. Согласно указаний драгоценного преждерожденного единочаятеля Алимагомедова мы в настоящее время привезли сюда всех лиц, каковые, по нашим прикидкам, находились во время совершения преступления в ризнице или же в непосредственной близости от оной. Это научники, работавшие с реликвиями, в том числе и с драгоценным наперсным крестом, а также местные иноки. Брат ризничий, брат рухальный… Беседы с ними уже проводились, с некоторыми – неоднократно, но на месте преступления с ними еще не работали.

— Замечательно, единочаятель Чжан… — Баг щелкнул зажигалкой. — Все эти… э-э… лица. Они где у вас находятся?

— В подсобном помещении ризницы, единочаятель Лобо. Это во дворе. Мы из предосторожности держим их в разных комнатах, дабы они никоим образом не могли снестись друг с другом и вступить в сговор.

— Разумно, — кивнул Баг.

Чжан повернулся и, высоко поднимая ноги и приподнимая полы халата, шагая поверх обломков, стал пробираться к выходу. Баг последовал было за ним – но тут в рукаве у Бага запиликала трубка.

— Да?

— Единочаятель Лобо? Это Алимагомедов. Как у вас там?

— Пока все идет согласно уложениям.

— Еч Лобо, вот что я хочу вам сказать… — Редедя Пересветович как-то замялся, что было на него совершенно не похоже. Судя по всему, он имел сообщить Багу нечто крайне неприятное. — К вам сию же минуту едет Срединный помощник Александрийского Возвышенного Управления этического надзора, минфа Богдан Рухович Оуянцев-Сю. Дождитесь его и уже тогда совместно приступайте к работе.

Баг ошеломленно помолчал. Честно сказать, он буквально онемел от такой… такой… подлянки, что уж бояться слов. Яков Чжан вопросительно застыл в дверном проеме. Баг махнул ему рукой – подожди, мол, за дверью. Чжан исчез.

— Что это значит, единочаятель Алимагомедов?.. Ред, в чем дело?! Ты же знаешь, я всегда работаю один! Уже много лет! Никакие Срединные-Сардинные, пусть они трижды минфа, мне ни за чох не нужны, ни за чих! Да что они понимают в деятельной работе? Пусть изучают законы и определяют меру наказания виновным!

— Ты все сказал? — голос Алимагомедова звучал устало.

— Нет! Повторяю: я работаю один! Или кто-то сомневается в моей способности довести дело до конца?

— Баг, ты не знаешь всех обстоятельств…

— Ну так расскажи мне! Это только пойдет на пользу и позволит мне быстрее поймать негодяев!

— В курс всех тонких обстоятельств тебя введет минфа Оуянцев. Могу сказать только, что Ханбалык очень взволнован хищением наперсного креста. И немудрено – такая реликвия! Так что, единочаятель Лобо, — в голосе Алимагомедова зазвучали официальные нотки, — не горячитесь. Готовьтесь встречать минфа Оуянцева-Сю и работать вместе с ним. Вам ясно?

— Ясно… — Баг нажал на кнопку отбоя и спрятал трубку в рукав. В сердцах пнул ближайший обломок и пошел на выход. По три Яньло[26] им всем в глотки!

— Так мы идем, единочаятель Лобо? — Яков Чжан ждал у выхода.

— Терпение, Чжан, терпение… Сейчас прибудет один драгоценный, гм, единочаятель из этического надзора и мы пойдем вместе…

— Но ведь всем известно, что вы, единочаятель Лобо, всегда работаете один! — удивленно захлопал глазами Чжан. Баг свирепо посмотрел на него. Убью, красноречиво говорил его взгляд. Чжан понял.

— А вот и он, кажется.

В предрассветных сумерках показались видимые издалека огни фар быстро приближающейся повозки.

Человек, из нее вышедший, в точности отвечал представлениям Бага о кабинетных черепахах. Хлипкий и ухоженный, и в очках. Как говорят про таких варвары – интеллектуал.

— Мое начальство поручило мне вас встретить и ввести в курс дела, драгоценный преждерожденный единочаятель Оуянцев-Сю… — почти с издевкой запустил Баг в незваного надзирателя развернутой до предела вереницей обращений.

Оуянцев чуть улыбнулся.

— Думаю, будет правильным оставить сообразные церемонии, — сказал он, — если вы, конечно, не против, напарник Лобо.

Послала Гуаньинь напарничка, подумал Баг, слегка смягчаясь, но все еще не в силах справиться с раздражением. Фехтовать-то он хоть умеет? Он глянул на пальцы Оуянцева-Сю. М-да. Разве что на кисточках для туши. То есть бумажный лист кисточкой проткнуть он, пожалуй, сумеет… Тут Баг, правда, сразу вспомнил, что в умелых руках и кисть, и, скажем, карандаш – оружие страшное, почти невидимое и почти неотразимое…

И – только вздохнул.

Богдан Рухович Оуянцев-Сю

Возвышенное Управление этического надзора, 24 день шестого месяца, шестерица, ночь

Миновав четыре бдительных поста и две сохранивших безмолвие магнитных проходных, трижды предъявив пайцзу и единожды – висящую на лиловом шелковом шнуре у пояса печать, Богдан поднялся на последний этаж Возвышенного Управления и сразу направился в Горний кабинет. Там его уже ждал главный цензор Александрийского улуса, Великий муж, блюдущий добродетельность управления, мудрый и бдительный попечитель морального облика всех славянских и всех сопредельных оным земель Ордуси Мокий Нилович Рабинович. За глаза, а в неофициальной обстановке – и в глаза, сотрудники уважительно-ласково называли его Раби Нилычем.

— Проходи, еч Богдан, присаживайся, — глуховато, словно бы простуженным, а на самом деле насквозь прокуренным голосом сказал Мокий Нилович.

Что Богдан и сделал, выжидательно глядя на своего непосредственного начальника и давнего близкого друга.

Худое и острое лицо Великого мужа было мрачно, а в необъятной, как бельевой таз, пепельнице громоздилась гора Тайшань окурков. Дышать в кабинете было нечем. У Богдана защипало глаза.

Глава Управления откашлялся.

— Что произошло – ты в общих чертах знаешь, а частности тебе рассказывать – только дело портить. Поедешь и будешь сам разбираться, опыт деятельной работы у тебя есть. Но тут другая жмеринка… — он пожевал губу. — Ну-ка, навскидку. Что грабителям светит?

Богдан задумчиво сцепил пальцы обеих рук на колене.

— Вышка, я полагаю, — рассудительно проговорил он. — Согласно Образцовому уложению династии Тан, Высочайше обнародованному в шестьсот пятьдесят третьем году, похитивший во время Великих жертвоприношений какой-либо жертвенный предмет, еще не предложенный духам для пребывания, наказывается ста ударами больших прутняков, а если предмет уже был поднесен и использован духами – двумя годами каторжных работ. Если же похищен был предмет, на котором в момент совершения преступления пребывали духи, наказание – пожизненная высылка на две с половиной тысячи ли. Если при хищении была применена сила, то есть именно как в данном случае, наказание должно быть увеличено на две степени, следовательно, до удавления тонким хлопчатым вервием белого цвета. Согласно Высочайшему эдикту тысяча пятьсот двадцать второго года все культовые предметы монотеистических религий Ордуси на постоянной основе приравнены к предметам, на которых пребывают духи – то есть, когда бы ни произошло хищение, например, христианской, мусульманской или какой-либо аналогичной святыни, наказание таково же, как за хищение жертвенного предмета в самый момент Великих жертвоприношений. А согласно рескрипту тысяча семьсот шестьдесят третьего года, дарованному в ознаменование общей радости по случаю присоединения Тибета к Цветущей Средине, смертная казнь повсеместно была отменена, и вместо нее предельно возможным наказанием стало публичное обритие головы и подмышек с последующим пожизненным заключением. Так что, ежели защита не отыщет смягчающих обстоятельств – вышка зачинщику, соучастникам на степень меньше… то есть пожизненное без обрития. Вот так, а что?

Нилыч пожевал тонкими губами.

— В Ханбалыке на ушах стоят, — угрюмо сообщил он. — Не говоря уж о том, что высшая мера вообще уж лет восемьдесят как не применялась…

Девяносто шесть, подумал Богдан, но не стал прерывать начальника. Не в точных цифрах суть.

— Они так потрясены фактом неслыханного святотатства, так искренне обижены за славянский улус и его главную религию, что в Срединной Палате церемоний склонны придать преступлению характер противугосударственного.

Богдан чуть присвистнул.

— Десять Зол? Покушение на великое перевертывание мироздания?

— Угу, — Нилыч чуть кивнул.

— Общесемейная ответственность? Жен брить, сыновей, родителей…

— Угу.

Богдан помолчал.

— Помилуй Бог, — бесстрастно сказал он. — Честно признаться, я уж и не упомню, когда в последний раз…

— Ну и не надо покамест, — нетерпеливо перебил его Мокий Нилович. — От большого усердия, чтобы всех нас, православных, порадовать, могут наломать дров. Как-то надо постараться это дело приглушить. А ты у нас человеколюбец известный. И в то же время законник высшей пробы. Понял?

— Нет.

— Чего ты не понял? — нарочито терпеливо и сдержанно спросил Нилыч.

— Не понял, кто станет ломать дрова. Мы? Преступление в Александрии совершено, александрийскими же органами будет и раскрыто, и осуждено…

— Так, да не так, — Нилыч достал очередную папиросу, размял ее и, рассеянно пощелкав варварской зажигалкой, с видимым отвращением раскурил. Богдан постарался, насколько возможно, отодвинуться от источника дыма подальше – и неловко поерзал в кресле. Вотще. — Ханбалык берет дело на контроль. В шестнадцать сорок семь рейсом Ордусских воздухолетных линий в Александрию прибывает уполномоченный двора Чжу, и тебе его встречать и опекать, Богдан.

Богдан опять помолчал, собираясь с мыслями.

— Чжу? — зачем-то переспросил он.

— Вот-вот, — безрадостно подтвердил Нилыч.

— Императорского рода?

— Именно.

— Ах, черт… — против воли вырвалось у богобоязненного минфа.

— Как ты прав, единочаятель! — саркастически усмехнулся Нилыч.

Впрочем, Богдан тут же несколько раз поспешно перекрестил себе рот и пробормотал:

— Прости, Господи…

— Вот тебе задание особой важности: не допустить, чтоб этот особый уполномоченный из лучших побуждений, из великого уважения Средины к нам начал призывать брить направо и налево, вплоть до правнуков по мужской линии.

— Понял вас, драгоценный единочаятель Рабинович.

— Нет, — после небольшой паузы отозвался тот, ожесточенно прессуя в пепельнице свою папиросу. — Еще не понял. В Палате наказаний поручили расследование некоему Багатуру Лобо по прозвищу «Тайфэн». Я навел справки наскоро… Работник высокой квалификации, с огромным деятельным опытом. Ранг ланчжуна ему был пожалован еще восемь лет назад, но он так сыскарем и остался – фанатично этому делу предан. Тут все в порядке. Но! Энергии у него более, чем потребно. Характер тяжелый. И ведет он дела свои подчас не вполне… э-э… корректно. Пренебрегая некоторыми требованиями этики.

— Свидетелям носы выкручивает?

— Не исключено. Трудно сказать. Позавчера, например, при захвате группы фальшивомонетчиков он шестерых, что ли, обезоружил и оглушил, а одного разрубил чуть не пополам.

— Пресвятая Богородица! — ахнул Богдан.

— Формально вроде комар носу не подточит, я видел документы – дурак сам ему под меч сунулся, а у парня и без того хлопот хватало, один семерых брал, да еще и все вещдоки ухитрился сберечь… Виртуоз. Но все же…

— Понимаю, — тихо сказал потрясенный законник.

— Если мы таким образом будем вести следствие на глазах у особы императорской крови… не знаю. Позорище на всю Ордусь. Так что вот тебе вторая составляющая задания – держать этого парня под постоянным контролем. Чтобы ни малейших перегибов. Чтобы ангелами Божьими летали! Чтобы пылинки сдували с подозреваемых! Чтобы у вас свидетели толстели на следствии, как на пиру!

— Ну, спасибо, Нилыч, — проговорил Богдан. — Удружил.

Великий муж, блюдущий добродетельность управления, спрятал глаза.

— А кому мне еще такое поручить-то? — едва слышно спросил он в пространство.

Богдан вздохнул. Действительно, такое поручить было, пожалуй, больше некому.


Ризница Александрийской Патриархии, 24 день шестого месяца, шестерица, часом позже

По пустынным предрассветным улицам Богдан, стараясь не очень-то торопиться, аккуратно вел свой «хиус» к комплексу зданий Патриархии и размышлял. Он отчетливо представлял себе все теневые трудности, все подводные камни предстоящей работы. Само-то дело не из легких, мягко говоря; а тут еще такой наворот… Настроение было – хуже некуда. А потому Богдан и сам не заметил, когда задудел себе под нос долгий и тягучий, невообразимо печальный напев, сложенный чернокожими невольниками на хлопковых плантациях Алабамы более полутора веков назад; напев как нельзя лучше отразил их неизбывную тоску и мечты о лучшей жизни. Богдан оборвал себя – но буквально через пару минут обнаружил, что снова тихонько напевает: «Куба – любовь моя, остров зари багровой…» Он только головой мотнул, плотно сжав губы; впору было заклеивать рот лейкопластырем.

Когда-то в молодости он так и поступал, пытаясь бороться с неизвестно откуда взявшейся привычкой насвистывать или тихонько напевать во время напряженной умственной деятельности. Вотще. Чтобы не терять времени, Богдан решил по дороге освежить свои знания о Патриаршей ризнице. Он откинул крышку с уютно вмонтированного справа от приборного щитка повозки «Платинового Керулена» и, сняв одну руку с баранки, пробежался пальцами по миниатюрным клавишам.

Структура ризницы напоминала структуру Запретного города в Ханбалыке и иных подобных объектов, то есть представляла собою систему вписанных одна в другую территорий, строгость охраны и недоступность которых возрастали степень за степенью по мере приближения к средине. Наперсный крест Сысоя, как следовало из мигом поплывшего по дисплею трехмерного цветного плана, хранился в здании, которое не было окраинным, но и к наиболее охраняемым не принадлежало.

Понятно, что за пять веков существования ризницы в ней накопились баснословные, уникальные сокровища. Почти все из них могли быть смело названы национальным достоянием – но и менее значимые, чисто религиозные реликвии имели колоссальную ценность. Давно сделалось традицией то, что многие князья улуса именно ризнице отказывали в завещаниях некоторые из наиболее ценных своих вещей. Богдан бегло проглядел список имен файлов, повествующих о дарах. Например, князь Дмитрий завещал Патриархии выполненную византийскими искусниками знаменитую золотую конную статую «Мамаев курган», или «Прохоровское побоище». «Керулен» тут же предложил для более углубленного просмотра целый набор весьма качественных фотографий статуи со всех сторон и даже сверху.

Главной и потому срединной светской ценностью ризницы, наряду с благоуханной щепой креста апостола Андрея Первозванного и иными духовными святынями, которые, как знал Богдан, с точки зрения материальной наживы интереса не представляли, была оставленная ризнице на вечное хранение святым и благоверным князем Александром Невским драгоценная, усыпанная яхонтами и лалами, в серебряном окладе Великая Яса Чингизова. Она была подарена князю побратимом и соправителем его, присноблаженным ханом Сартаком, в честь договора о равноправном объединении Орды и Руси в Ордо-Русь. Александр тогда ответил Сартаку аналогичным по ценности и значимости подарком – ювелирным изданием «Русской правды», стоившим, на нынешние деньги, вероятно, не меньше сверхзвукового бомбардироващика-невидимки. Так владыки обменялись главными юридическими документами, порожденными на тот момент их народами – русские мастера в течение нескольких лет любовно создавали для татаро-монгольских братьев «Русскую правду», а монгольские, в свою очередь, с тою же тщательностью сотворили для русичей Ясу. Обмен этими документами при провозглашении объединения символизировал, что Ордо-Русь, которую вскоре никто уже и не именовал иначе, как просто Ордусью, создается не для каких-то временных, прагматических или просто военных нужд, но – как страна для спокойной и праведной жизни людей, как правовое государство, в котором будет править единственно диктатура закона.

Продолжение этой истории минфа Богдан, с детства буквально помешанный на справедливости и механизмах ее правильного устроения, вычитал из взрослых книжек лет, наверное, в девять. Уважение друг к другу и постоянное желание выказывать его при всяком удобном случае за несколько десятков лет стало в побратавшихся улусах – тогда еще лишь двух – настолько естественным, что вызвало к жизни и некоторые забавные несообразности; так, например, в Александрийском улусе текст Ясы был куда более известен и популярен, его поминали куда чаще, чем текст своей же «Русской правды», зато в Казанском улусе с уст до сих пор не сходили правдинские предписания. Стоило, скажем, зайти делу о наследовании имущества – тут же вспоминали статью о смердьей заднице. Так, не слишком благозвучно для современного слуха, называлось при Ярославе Мудром личное имущество простолюдина…

И по сей день Александрова «Русская правда» хранится в Казани, в Кафедральной Улусной сокровищнице, и каждый новый хан, вступая на престол, именно на ней клянется в верности народу, стране, традициям и законам. Сарткова же Великая Яса была помянута в духовном завещании Александра как предназначенная для Патриархии – и после его смерти попала туда как едва ли не главная государственная святыня.

На сердцевинное достояние ризницы никто еще за всю ее историю не посягал.

Но и в окраинных хранилищах попыток хищений или, тем паче, грабежей не отмечалось уж давно. Давным-давно не отмечалось.

Понятно, что в Ханбалыке так переживают.

Хотя… С их переживаний – ноль прока, одна морока…

Значит так – вот он, план ризницы. Уровень охраны помещения, где хранился крест. Что находилось рядом. Что ближе к границам охраняемой территории, что в глубине. Первым делом следует понять, шли грабители просто за добром, и взяли первое, что им показалось наиболее ценным – или они шли специально за крестом Сысоя. Если за крестом – первым делом понять, почему. Поймешь, почему, сказал себе Богдан – тогда грабитель сам вычислится.

Отчего-то он был уверен, что шли специально за крестом Сысоя. Варвары в таких случаях говорят – интуиция. Но мы-то знаем – это просто-напросто озарение свыше, вдохновение, Господь по неизреченной милости своей дунул слегка, а ты и не заметил, как вдохнул. Еще наш Учитель Конфуций говорил: «Мелкий человек постигает вещи, тыча в них пальцем, а благородный муж постигает вещи, следуя велениям разума». Озарениям не верить нельзя, грех. Но и кичиться – вот, мол, какая у меня интуиция – грех не меньший.

Зато удостовериться, факты собрать, уяснить, правильно ли ты понял то, что вдохнул, или неправильно – тут никакого греха нет, тут честная работа. Это ж ты себя проверяешь, не Господа.

Богдан издалека заметил поджидающие его у главных врат ризницы фигуры, и как-то сразу вычислил Багатура Лобо по прозвищу Тайфэн. Принцип вычисления был избран простой – кто покажется малосимпатичнее остальных, тот и окажется единочаятелем Лобо. Так и случилось. Средневосточного типа и роста чуть более среднего, широкий в плечах и лицом нарочито бесстрастный, не очень хорошо выбритый долдон в укороченном, но не коротком, наглухо затянутом форменном халате выступил вперед, когда «хиус» Богдана остановился, и, с налету с повороту, принялся демонстрировать свою неприязнь.

Его забота. Заботой Богдана было – не дать неприязни помешать работе. Последнее дело – начинать с пререканий.

Стоявший чуть поодаль и наблюдавший все это несообразие младший офицер, похоже, из местных вэйбинов, послушал чуток и тихонько утек прочь, не дожидаясь, когда ему позволят это старшие по званию. Ну и правильно, ну и молодец.

Начали работать.

Протоколы потом. Ага, и напарник еч Багатур их еще тоже не видел, пойдем корпус в корпус, хорошо. Осмотр места преступления. Святый Боже, святый крепкий, как разворочено-то все. На танке они пытались въехать, что ли… А сигнализацию рвали, как кишки ворогам рвут, сладострастно, с ненавистью какой-то… И это в наше-то просвещенное время, когда, чтобы парализовать любую гуделку, достаточно одного высокочастотного разрядника, выстреливающего с расстояния до двух десятков шагов невидимую, оглушительную для аппаратуры молнию… и следов бы никаких не оставили – ну, почти никаких. Во всяком случае, мы бы долго о вразумлении молились, чтобы понять, почему аппаратура не сработала – а тут прямо все нате вам: вот, рвали мы ваши провода… Что бы это значило? За крестом Сысоя шли, на Патриархию руку подняли – а на разрядник лянов не наскребли?

Ох, бред… Неспроста.

Еч Багатур молчит. Тоже осматривает. Глаза хорошие, быстрые, опытные. Долдон, конечно – но, видать, сыскарь классный. Может, и сработаемся.

Что-то дома делается…

Реликвии. Ага. В шкапах реликвии, в стенных нишах реликвии… А, вот и статуя Прохоровского побоища, каковую я давеча вспоминал. Хороша, правда, хороша. До этого лишь на изображениях видел. Вот и привелось воочию…

Так. Здесь, пожалуй, все.

— Не угодно ли напарнику Оуянцеву-Сю приступить к беседам со свидетелями?

Все еще язвит.

— Драгоценный единочаятель напарник Лобо, — произнес Богдан мягко, как Фирузе всегда с говорила ним, видя, что он задерган или просто не в духе. — Багатур. Давайте по именам, у нас каждый миг на счету. Нам обоим нужно быть свежими и выбритыми на воздухолетном вокзале Александрии по крайней мере в шестнадцать тридцать, а до того – хотя бы предварительно уяснить себе, что здесь произошло.

— А что там на вокзале? — хмуро спросил Лобо.

Богдан рассказал.

Выслушав, Багатур лишь тихонько застонал в ответ, закатив глаза – словно у него внезапно разболелись все зубы сразу.

— Три Яньло мне в глотку… — пробормотал он. Богдан смолчал. Лобо глубоко вздохнул, беря себя в руки. — Только этого нам не хватало, еч Богдан, — сказал он.

Ну, слава Богу, подумал Богдан.

И они пошли работать со свидетелями.

Брат Иоанн, ризничий, и брат Лаврентий, рухальный – оба в возрасте; смиренные лица, монашеские одеяния. Ризничий задержался, готовя малопонятный непосвященным финансовый перечень для патриарха, чтобы доложить ему поутру. Находился в ризничной канцелярии, в соседнем здании, окна во двор, ничего не видел и даже не слышал по причине включенного магнитного проигрывателя.

— Что слушали? — нарочито равнодушно спросил Баг.

— Всенощную Рахмы Сергеева в исполнении сладчайшего Киевского хора, — с нежностью и благоговением в голосе ответствовал ризничий.

— Предпочитаете западные аранжировки? — с неподдельным любопытством спросил Богдан.

— Родные края…

Богдан понимающе кивнул. Баг чуть шевельнул бровями.

Рухальный находился в подвале, переписывал привезенные днем штуки ткани, предназначенные для шитья новых подрясников братии. Подвалы старинные, глухие, никаких звуков не слышал.

— Так уж и не слышал никаких звуков? — сощурился Баг.

— Посторонних звуков не слышал, — укоризненно уточнил брат Лаврентий. — Комар в подвале звенел. За рекой строят что-то в три смены – время от времени стук металлический доносился, сваи забивали… — он замер, осененный внезапной догадкой. — А ведь, может статься, я вовсе даже и не стройку слышал. Стук-то металлический… Ах, попустил Господь!

— В котором часу?

— Не смотрел я на часы, все равно уйти не мог, покуда не завершу труды…

— Почему так задержались на работе?

— Грузовики пришли поздно. Погода нонешним летом сами знаете, какая… Дожди. Скорости не те. Должны были прибыть в три, а прибыли в восемь…

Богдан не спросил ничего.

Сюцай искусствоведения Исай Джамба – неопределенного возраста научник, невысокий и невзрачный тип с плоским рябым лицом и в очках в дешевой оправе. Волосы давно не чесаны, во взоре – свойственный всем научникам лихорадочный огонек страсти познания. Одежда Джамбы также позволяла желать лучшего, но, скорее, не по бедности хозяина, а по причине полного к оной одежде пренебрежения. «Фанатик науки», — с досадой подумал Баг. «Достойный человек, — сочувственно подумал Богдан, — только вот жены ему хорошей не хватает». Занимается духовной резьбой по дереву, по сандалу в частности. Выхлопотал ночной допуск. Находился в соседнем хранилище, там собраны соответствующие экспонаты, единицы хранения с восемьдесят семь тысяч триста двадцать шесть по…

— Никого не видели? Ничего не слышали? — закуривая, прервал Баг.

Сюцай похлопал глазами.

— И видел, и слышал, — шепотом признался он.

Баг привстал на стуле.

— Кого?

— Людей.

Баг сел обратно, желваки его прыгали. Так-так, бдительно думал Богдан, похоже, сейчас начнет ему нос крутить, как Бог свят, начнет!

Оно того, честно говоря, стоило. Оказывается, сюцай в час двадцать семь – он, аспид, даже время уследил! — слышал громкие и весьма долгие звуки и стуки снаружи. Подойдя к окну, видел, как четверо людей ломали дверь в соседнее помещение, и таки сломали ее у него, сюцая, на глазах, и пошли внутрь. А он, сюцай, когда они скрылись внутри, пошел работать дальше.

— Так какого же скорпиона… — начал Баг и прервал сам себя. Джамба опять похлопал глазами и честно сказал:

— Я подумал, что так и надо. Откуда же мне было догадаться, что это преступники? Я, простите, преступников в жизни не видал. Так громко ломали, открыто… Мало ли – может, патриарх велел. Ключ, скажем, потеряли, или дверь перекосило… А я как раз обнаружил очень интересное и почти неопровержимое свидетельство преемственности трапезундского стиля 2кох" с…

Баг многообещающе открыл было рот, но оглянулся на Богдана и лишь энергично пошевелил губами. Впрочем, сюцаю этого хватило, чтоб замолчать.

— Вы ни в ком из них не признали кого-то знакомого, или виденного вами ранее? — мягко спросил Богдан.

Сюцай помотал головой, с опаской глядя на Бага.

— Вы можете описать этих людей? — еще мягче спросил Богдан.

Сюцай отчаянно закивал, глядя на него с надеждой и отодвинувшись от Бага подальше.

— Ну? — резко поторопил его Баг.

Джамба отодвинулся еще и описал.

Цена его описаниям была – ломаный чох. Да что тут скажешь. Самое темное время суток, расстояние – шагов тридцать пять; а очки у искусствоведа такие, будто их с прошлого лета вместе с рыжиками солили…

— Подозрительный тип, — озабоченно сказал Баг, когда Исай вышел.

— Просто он вам не понравился, — мягко сказал Богдан.

«Наверное, этому костолому таких, как Джамба, всегда хочется, как говорят, придавить из жалости», — с мимолетной неприязнью к напарнику подумал Богдан.

«Наверное, этот хлюпик чувствует, что сам в душе похож на таких, как Джамба, вот и норовит их защищать», — с мимолетной неприязнью к напарнику подумал Баг.

Цзюйжэнь филологических наук Берзин Ландсбергис. Красивый, балтического типа мужчина средних лет, в безукоризненно сидящем европейском платье. Колоньей водой благоухает – но в меру. «Сердцеед, наверное», — подумал Богдан. «Карьерист, наверное», — подумал Баг.

Занимается… ого! Занимается текстологией, изучением расхождений в версиях Ясы Чингизовой, пытаясь выявить и понять исторический вектор возникновения искажений текста. Не просто найти, где точку лишнюю вставили, или почему в виленском издании тысяча семьсот тридцать пятого года разбили одну фразу на три – то есть это тоже обязательно надо обнаружить, по этому поводу целая литература научная есть, ясеистика называется; но понять, откуда что пошло…

Ландсбергис сделал эффектную паузу.

— Я разработал совершенно уникальные методики…

«Еще один псих, — подумал Баг. — Сколько же это психов тут на единицу площади!»

«Еще один в высшей степени достойный человек, — подумал Богдан. — Как богата Ордусь достойными людьми!»

— И, вы понимаете, время от времени обращаться к драгоценной Чингизовой Ясе мне просто необходимо. Просто необходимо. Знаете, в народе порой шутят: лошадиная сила – это средняя сила той лошади, которая в замороженном виде хранится в Севре близ Парижа, — цзюйжэнь улыбнулся. Богдан вежливо улыбнулся в ответ. Баг слушал с каменным лицом, его узкие глаза были совершенно неподвижны. — Так вот текст Ясы – это, в первую очередь, текст той Ясы, которая хранится здесь. Мне стоило огромного труда добиться свободного допуска в запретные хранилища ризницы, и он действует лишь до пятнадцатого дня седьмого месяца, так что я должен использовать это драгоценное время с максимальной пользой. И я стараюсь, — он улыбнулся. — В ночь ограбления я сверял разночтения прототипа и новообретенного урюпинского списка Ясы.

«Так мы никогда с ним не кончим», — подумал Баг.

«Так мы на воздухолетный вокзал опоздаем», — подумал Богдан.

— Ничего не слышали, не видели?

Цзюйжэнь отрицательно покачал головой и чуть виновато, чуть сочувственно развел руками. Дескать, рад бы помочь…

— В котором часу вы покинули территорию Патриархии? — спросил Баг.

— Дай Бог памяти… Да-да, к часу ночи я торопился выйти за врата и оказаться на проспекте, потому что был без повозки и хотел поймать таксомотор, а с часу, как вы знаете, действует ночная надбавка…

— Надбавка каких-то пять процентов, — въедливо сказал Баг. — Неужели это так существенно?

Цзюйжэнь улыбнулся, но на сей раз – как-то холодновато.

— Если бы было не существенно – ее бы не ввели.

— Я имел в виду, — очень раздельно и отчетливо произнося слова, уточнил Баг, — неужели это так существенно для вас?

— Представьте, — Ландсбергис снова чуть развел руками. — Я вообще привык считать чохи. Вот наша ненаглядная Бибигуль – та работает еженощно с реликвиями святителей и уезжает отсюда на таксомоторе и в два, и в три… У всех свои привычки. И свои способы пополнять финансы.

Экий финансист, подумали Богдан и Баг одновременно.

— Что ж, — сказал Богдан, — нам остается только извиниться перед вами за причиненное беспокойство. Если вы ушли за ограду до часу ночи…

Баг тем временем уже прошелся пальцами по клавиатуре «Керулена». Действительно, отметка о том, что цзюйжэнь Берзин Ландсбергис покинул территорию ризницы в 0 часов 53 минуты имела место в охранной системе Патриархии.

— Успели на такси? — спросил Баг.

— Да, представьте. Такой порядочный водитель оказался… мог бы сделать вид, что меня не заметил, и вернуться через пару минут – уже пробило бы час на городской башне… нет, взял сразу.

— Номер водителя не запомнили?

— Даже не поинтересовался.

— Следствием установлено, — официальным голосом сказал Богдан, поскольку эту затянувшуюся беседу пора укорачивать, время поджимало, — что преступление произошло позже. Так что вас мы воистину побеспокоили попусту. Простите. Всего вам доброго.

Когда он ушел, напарники некоторое время смотрели друг на друга и молчали, как бы сообща переваривая полученную информацию. Что-то такое цзюйджэнь существенное сказал…

— Ну что ж, — проговорил затем Баг. — А подать сюда Бибигуль…

Бибигуль Хаимская оказалась миловидной дамой лет тридцати-тридцати пяти; у нее была высокая прическа, наспех сколотая костяными шпильками, яркие губы на бледном лице, прекрасные, нежные глаза и все еще весьма изящная фигурка. Однако косметика ее, даже на неопытный мужской взгляд, была третьесортной, из самых дешевых, а обувь и одежда носили следы долгой носки и многократно проводившегося собственными силами ремонта. Не так давно Бибигуль выбрала путь служения Господу и ныне проходила в ризнице послушание. Имея опыт реставратора, она вот уже несколько месяцев работала с реликвиями, в том числе с реликвиями многочисленных святителей, пусть и не столь знаменитых, как Сысой, но во всяком случае, собранных под одной с крестом Сысоя крышей. Самостоятельно заниматься какими-либо реставрационными работами ей пока не разрешали, но следить за сохранностью шкапов, обивок, штор, правильностью светового и температурного режимов, а также многими прочими тонкостями хранения, вдаваться в которые у напарников не было ни малейшей возможности, ей и впрямь было недавно поручено. И она работала так истово, так отчаянно, будто старалась заглушить какую-то неизбывную внутреннюю боль.

Скоро стало понятно – и с болью, и с отчетливым оттенком бедности. Бибигуль одна растила сына, тому вот уж одиннадцать лет. Случай по Ордусским меркам – чуть ли не уникальный. Как это у женщины могло так фатально не сложиться главное в жизни, напарники не смели и думать. А Бибигуль, заслышав косвенные вопросы, делала вид, что их не понимает, а когда Баг попытался спросить прямо, резко замкнулась.

«Бедная, бедная», — вспоминая Фирузе и Жанну, с сочувствием подумал Богдан.

«Длительный недостаток денег, помноженный на любовь к сыну и желание дать ему пристойное образование, могут подвигнуть женщину на многое», — с легким чувством просыпающегося азарта подумал Баг.

Постепенно Богдан разговорил явно заплаканную, явно подавленную и явно только и ждущую очередного несчастья и очередного удара женщину. И тогда выяснилось, что Бибигуль Хаимская лишь чудом не оказалась на пути грабителей. Несколько ночей подряд она работала в помещении, соседствующем с тем, где располагался шкап с крестом Сысоя. Работала она и в эту ночь, и работала бы допоздна, до двух и до трех, как выразился цзюйжэнь Ландсбергис (оплата у нее была почасовая), но ей позвонил сын. О чем? Не важно. Не могу вам сказать. Не помню. В этом здании телефона не было, братия не любит множественности средств связи с внешним миром, и инок-канцелярист прибежал за нею, чтобы позвать в главное здание, к единственному на всю ризницу телефону. Они оба ушли, пожалуй, за каких-то двадцать-двадцать пять минут до времени, когда, согласно показаниям Исая Джамбы, начали слышаться звуки взлома. А когда Бибигуль шла назад, у здания уже был наряд козаков, и все свершилось, и уже ей навстречу бежал старший наряда, чтобы звонить. Сколько времени у вас ушло на путь до канцелярии? Минут семнадцать. Где инок? Дожидается.

— Всего вам доброго, единочаятельница Хаимская, — с предельной мягкостью в голосе попрощался с нею Богдан. Женщина, прижимая надушенный дешевыми духами платочек к лицу, молча ушла.

Инок ничего нового не сказал. Да, был звонок от мальчика, его все уже тут знают, очаровательный, нежный, умница, только малость маменькин сынок, ну да при таких обстоятельствах это вполне понятно. Мама на работе днюет и ночует, а он ей то и дело названивает. О чем шел разговор? Господь с вами, драгоценные единочаятели, да как же можно подслушивать разговор матери с сыном…

Все.

Протоколы.

Время, время, уже к одиннадцати идет…

Впрочем, скудные протоколы. Ненадолго.

Судя по всему, группа злоумышленников миновала внешние ворота ризницы с той самой парой грузовиков, которые привезли ткань для пошива подрясников. Каким-то образом, очень умело и очень грамотно, спрятались на территории сада. Дождались ночи.

«Чудны дела твои, Господи», — думал Богдан.

Единственная реальная зацепка – грузовики. Водителей и сопровождающих мы найдем, это нетрудно, даже если они снова в какой-то рейс ушли – найдем; побеседуем тщательно… Может, кто-то что-то заметил, только значения не придал, вроде как Джамба этот. А может, кто-то из них замешан, даже наверняка; вернее, почти наверняка. Да. Первым делом – распорядиться искать членов этой маленькой автоколонны.

«А как насчет нереальных зацепок, а, Богдан?» —спросил он себя.

В половине двенадцатого напарники снова подняли глаза друг на друга.

— Есть соображения? — спросил Богдан.

— Есть, — ответил Баг.

— И у меня есть, — сказал Богдан.

Некоторое время они молчали, выжидая, кто первый подставится. Потом Баг усмехнулся, а Богдан, поняв, в чем дело, сказал:

— Давайте вот как сделаем. Напишем наши предварительные выводы на бумажках – ну, и обменяемся. Это будет справедливо.

— Минфа! — фыркнул Баг.

Через пять минут каждый развернул клок бумаги, тщательно свернутый напарником. Баг прочитал: «Грабителей интересовал именно крест, и только крест». Богдан прочитал: «Эти скоты приперлись нарочно за крестом Сысоя, а на все остальное им было начхать».

Напарники обменялись понимающими взглядами. Обоим было приятно.

— Пожалуй, дело у нас пойдет, еч Лобо, — сказал Богдан.

Баг откашлялся и неуверенно предложил:

— Может, по бутылочке пива, еч Оуянцев-Сю?

Богдан и не подозревал, насколько дружественный поступок совершил сейчас его напарник и каких усилий ему это стоило. В компании Баг употреблял лишь крепкие напитки, а пиво – это было святое, это было только в одиночестве, без суеты и молча, под неторопливое, вольное течение мыслей… Шестым чувством угадав трезвенную суть Богдана и не желая так уж сразу предлагать ему испить по чарке московского эрготоу, Баг наступил на горло собственной песне и сделал жест столь широкий, что им могла бы оказаться осенена вся Ордусь.

Жест сей фатально не был понят. При мысли о горьком и ядовитом алкоголе, темно-буром, словно истоптанная сапогами любителей морошки и клюквы жижа торфяных болот, Богдана лишь передернуло.

— В Великой Ясе Чингизовой сказано следующее, — сухо проговорил Богдан. — «Если нет уже средства от питья, то должно в месяц напиваться три раза, если перейдет за три раза – виноват. Если в месяц напиваться два раза – это лучше; если один раз – еще похвальнее, а если совсем не пьет, то что может быть лучше этого».

— «Но где же найти такое существо! — презрительно глядя на Богдана, подхватил Баг. — А если найдут, то оно достойно всякого почтения»… Помню, драгоценный единочаятель, помню! Наизусть помню! Считайте, почтения к вам я уже исполнился. Но, во-первых, в этом месяце я напивался лишь дважды, а во-вторых, бутылкой пива никто еще за всю историю Ордуси не исхитрялся упиться!

Богдан понял, что с таким трудом протянутые, первые, робкие ниточки между ним и Багом рвутся с треском. И понял свою бестактность.

— Я хотел лишь сказать, еч Багатур, — примирительно проговорил он, — что негоже нам будет через каких-то четыре часа огорошить имперского принца пивным выхлопом. Пусть даже это будет выхлоп пива «Великая Ордусь». На нем, на выхлопе-то, иероглифов не написано.

Баг помолчал, потом рассмеялся с неожиданным добродушием.

— Хао, — сказал он. — Действительно, надо успеть немного отдохнуть, поразмыслить и привести себя в порядок.

— В четверть пятого встречаемся на воздухолетном вокзале, у перехода для прибывающих, — ответил Богдан. — Годится?

— Годится.

Богдан понял, что прощен.


Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева-Сю, 24 день шестого месяца, шестерица, день

Дома было тихо. Женщины еще спали. Видимо, чтобы хоть как-то успокоить нервы, взбудораженные из ряда вон выходящим исчезновением мужа, а заодно и употребить время с толком, Фирузе допоздна инструктировала молодую относительно потребностей, вкусов, пристрастий и недомоганий Богдана. Интересно, сколько продержалась француженка и чем все кончилось.

Богдан тихонько принял душ, побрился, сменил рубаху и, едва слышно напевая, принялся мастерить себе яичницу. Жены женами, а есть-то надо. Богдан размышлял. Что-то ему в этом деле не нравилось, что-то беспокоило.

— Какая миленькая песенка, — раздался сзади голос Жанны.

Богдан осекся и едва не выронил сковородник. Он только сейчас понял, что мурлычет себе под нос с детства любимый шлягер шестидесятых «Союз нерушимый улусов культурных…»

— Ты меня научишь, милый?

Она стояла в двери, замотавшись в купальное полотенце – еще немного сонная, нежная, обворожительная. Уютно моргала и робко улыбалась, глядя на мужа.

— Конечно, — умиляясь, сказал Богдан.

Жанна спохватилась.

— Ты куда-то спешишь? — встревоженно спросила она.

— Да.

— А вечером будешь дома?

— Надеюсь.

— Ты всегда такой занятой?

— Нет.

— Это хорошо. А я уж решила, это каждую ночь так.

— Присаживайся.

— Нет. Буду стоять перед тобой вот такая. Мне нравится, когда ты на меня смотришь.

— Я поперхнусь.

— Я тебя побью по спине. Я уже знаю этот старинный славянский обычай.

— Хочешь тоже съесть кусочек?

— Нет. Ты голодный. А у нас с Фирой весь день впереди, чтобы тебя дожидаться, болтать и… как это… чаи прогонять.

Богдан все-таки поперхнулся, отчетливо представив, как две дорвавшиеся до посиделок болтушки целый день прогоняют сквозь себя многочисленные чаи.

— Скажи, Богдан… — задумчиво спросила Жанна, прянув было к нему с уже занесенным кулачком, но тут же покорно остановившись по мановению его руки. — Фирузе обмолвилась, а я сделала вид, будто так и надо, но… у вас тут до сих пор в ходу телесные наказания?

В голосе Жанны был неподдельный ужас.

Богдан даже жевать перестал.

— Ну, во-первых, — неторопливо начал он, собравшись с мыслями, — еще в древности в Цветущей Средине был выработан принцип: наказания установлены, но не применяются. Это значит, что, если не совершаются преступления, за которые предусмотрены те или иные наказания, то к этим наказаниям нет нужды прибегать. Это же хорошо?

— Хорошо… — неуверенно кивнула Жанна. — Но все равно. Это же унизительно. Это несправедливо! Это… это недемократично!

— Погоди, слушай дальше. Если человек разбил витрину… или пьяный появился в метро, или ругается на улице… да мало ли! Это называется «бу ин дэ вэй» – совершение действий, которые совершать не полагалось. Их тьма! Что же, в тюрьму сажать всякий раз? На каторжные работы упекать?

— Штрафы… — с таким видом, будто глаголет очевидную истину, произнесла молодая. Богдан в ответ только руками всплеснул – и выскользнувший из палочек кусок яичницы взлетел под самый потолок. От таких разговоров Богдан заводился с полуоборота.

— Штрафы! И ты еще толкуешь о справедливости! Ох, Европа! За один и тот же проступок ты неизбежно установишь один и тот же штраф, так? А доходы у людей разные! Для одного, скажем, десять лян – это на шпильки, на сигары дорогие, а для другого – два, а то и три дня жизни. Один без обеда останется, другой даже не заметит. Стало быть, прямая и вопиющая получается несправедливость! А вот кожу свою все ценят одинаково! Дальше. Высшая справедливость требует, чтобы за одинаковые проступки богатый получал все же чуточку более суровое наказание, чем бедный. Ведь тому, кто богат, легче получить воспитание, правда? Значит, невоспитанность у богатого – несколько больший грех. И тут именно так и выходит, ведь у богатых кожа всегда чуточку нежнее, чем у бедных, и они всегда чуточку больше боятся боли! Справедливо, Жанночка! По всем статьям справедливо!

На какое-то время Жанна буквально окаменела – по всей видимости, от ощущения полной неопровержимости его доводов. На нее даже смешно стало смотреть. Однако она быстро взяла себя в руки и, глядя на Богдана с каким-то ошеломленным уважением, протянула:

— Минфа-а…

— Ну, конечно, — ответил Богдан.

— Ладно. Учи песенке.

Какая славная девушка, с нежностью думал получасом позже посвежевший и сытый Богдан, выходя из квартиры. Какая переимчивая. Схватывает на лету. Жанна возилась в кухне, старательно мыла посуду, оставленную мужем после завтрака прямо на столе, и с удовольствием напевала: «Союз нерушимый улусов культурных сплотили навек Александр и Сартак…»


Александрийский воздухолетный вокзал, 24 день шестого месяца, шестерица, день

Напарники встретились в условленном месте ровно в четверть пятого. До прибытия рейса из Ханбалыка оставалось еще более получаса, но они не хотели суетиться перед прибытием драгоценноприехавшего преждерожденного единочаятеля Чжу.

Некоторое время оба молчали. Потом Богдан сказал:

— Я тут поразмыслил по дороге…

— Я тоже, — отозвался Баг.

— И мне кое-что сильно не нравится.

— И мне.

Они еще помолчали, и Баг с усмешкой полез за блокнотом и карандашом.

Через несколько минут Баг прочел: «Следы взлома настолько нарочиты, что это не взлом». А Богдан прочел: «Если нам так старательно впаривают, что дверь ломали, стало быть, ее просто так открыли».

Богдан покусал губу. Баг почесал за ухом. Они посмотрели друг другу в глаза и заулыбались.

— Похоже, мы сработаемся, еч, — чуть грубовато от неловкости сказал Баг.

— Я и то смотрю, — просто ответил Богдан.

Они повернулись к выходу для прибывающих и стали молча ждать.

Багатур и Богдан

Александрийский воздухолетный вокзал, 24 день шестого месяца, шестерица, день

Баг относился к воздухолетным машинам с некоторой настороженностью. Хотя по долгу службы довольно часто пользовался их услугами. Ну геликоптёр – это ладно, это как-то понятно и даже вполне представимо: большие винты – они крутятся и поднимают всю железку в воздух, где она и летит, собственно. Но вот эти огромные, вмещающие в себя более трехсот человек да еще и неведомо какую прорву груза воздухолеты людовозные и военные – как они летают? Баг понимал, конечно – у него было вполне достаточное образование, — что потребно и что где крутится, дабы такая штука могла подняться в воздух, понимал – умом, но душа протестовала. То, что металл, который и в воде-то тонет, не булькая дважды, парит себе выше облаков, на коих путешествуют бессмертные, — было вопиюще несообразным.

Между тем, в просторной, гулко шуршащей тишине огромного зала ласковый женский голос объявил прибытие ханбалыкского рейса. С разных концов, из буфетов и комнат отдохновения, где можно было скоротать время за чашкой жасминового чая, рассредоточенные доселе встречающие начали подтягиваться к створу перехода для прибывающих, и, теснясь, прижимаясь к поручням, вытягивать шеи в попытках раньше всех увидеть тех, кого ждали. У открывшихся врат, за которыми видна стала широкая бегучая дорожка, нырявшая под мраморный пол как раз под громадным, на трех языках выбитом в малахите стены знаменитым речением «Учитель сказал: „Друг приехал издалека. Разве не радостно?“», быстро образовалась преизрядная толпа. Баг и Богдан оглядели ее одинаково оценивающими взглядами и, не сговариваясь, расположились немного поодаль.

Подобно им, не толпясь и не суетясь, отойдя в сторонку, ожидала кого-то группа преждерожденных в дорогих официальных халатах. Они негромко переговаривались, время от времени бросая короткие взгляды в сторону прохода, откуда должны были вот-вот начать выезжать на дорожке первые прибывшие. «Деловые люди встречают своих, гм, единочаятелей», — подумал Баг и тут же усомнился: ведь наш Учитель Конфуций совершенно определенно высказался относительно стяжания посторонних благ и возможности иметь при этом единочаятелей. То есть они, конечно, встречают. Но вот кого? Баг мельком посмотрел на сосредоточенного Богдана и с некоторым ехидством решил в ближайшее время озадачить нового напарника этой проблемой – пусть освежит в памяти прецеденты, пусть решит, как именовать тех, кого встречают деловые люди. А мы посмотрим, как он выкрутится.

Появился и встал сбоку от врат стюард в коротком форменном халате с блестящими пуговицами и лихо заломленной на затылок шапке-гуань – особый шик летунов, граничивший, между прочим, с нарушением уложения о форменной одежде.

За окном шумно пошла на посадку еще одна сверкающая воздухолетная машина – нихонских путей сообщения. Огромная, пузатая, будто раскормленная белуга; даже с виду невообразимо тяжеленная… Нет, несообразно.

— Не понимаю, как же они летают… — пробормотал Баг, провожая её взглядом. Воздухолет тем временем аккуратно коснулся колесами бетона и, плавно замедляя ход, побежал по длинной полосе. Богдан недоуменно посмотрел на Бага – что, мол, еч, такое, я не расслышал ваших яшмовых слов; но Баг только отмахнулся – а, ерунда.

Нетерпеливо озираясь, Баг внезапно увидел неподалеку давешнего нихонца, который так выразительно размахивал веером в саду у Баоши-цзы, читая притом легкомысленные стихи. Нихонец тут же поймал взгляд Бага, заулыбался и низко поклонился – по-нихонски, всем корпусом, с прижатыми неподвижно к бокам руками. Баг кивнул ему и увидел, что тот – от большой ли вежливости, от не меньшей ли наглости решил не ограничиваться формальным приветствием и двинулся к ним. Некстати.

— Нас не представили, сэр, — сказал нихонец, приблизившись. Баг, покоробившись от нелепого обращения «сэр», с грустью отметил, что со вчерашнего дня нихонец, видимо, не брился, да и одет был уже совершенно не по-нихонски – легкий зеленый пиджак не первой новизны, любимые варварами джинсы черного цвета и такая же черная футболка под пиджаком. Хвала Будде, без надписей. — Я – Като Тамура, младший князь и все такое, но это ерунда и зовите меня просто Люлю.

При этих словах нихонец шаркнул ножкой, произведя отчетливый скрежет, и Баг невольно покосился на его обувь. Было на что посмотреть: грубые, явно армейского образца высокие кожаные ботинки, заботливо ухоженные, с металлическими кантами по периметру. На мраморе пола остались легкие бороздки.

Богдан также обернулся на звук и уставился на нихонца с любознательностью естествоиспытателя.

— Мы встречались у великого наставника Баоши-цзы, — пояснил Баг, голосом давая напарнику понять, что и сам не слишком-то рад нежданной встрече, а потом, наклонив голову, представился:

— Багатур Лобо. А это – преждерожденный минфа Богдан Оуянцев-Сю.

— Неимоверно приятно! — с простодушием варвара вскричал нихонец Люлю. — А что, вы тоже кого-то встречаете? А? Первыми ведь будут выходить те, кто летел в вип-классе?

— На наших воздушных рейсах нет никаких классов, — мягко ответил ему Богдан. — То, что называется комфортом, у нас в равной мере велико для всех. А если вы очень хотите, или просто по каким-то причинам вам необходимо, лететь отдельно, то можете нанять целый воздухолет. Такое хоть и редко, но случается.

— Неужели? — искренне изумился нихонец Люлю и закинул в широкий рот пластинку заморской жевательной резинки. Протянул пачку Багу. — Хотите?

«Какой-то он подозрительный, — подумал Баг, отрицательно качая головой. — Хорош князь…»

«Эти нихонцы наивны как дети», — подумал Богдан.

Из глубины перехода бегучая дорожка начала выносить в зал первых прибывших – вначале поодиночке или небольшими группами, затем пестрой толпой. Начались поцелуи, возгласы, хлопанья по плечам и спинам, услужливые вырывания друг у друга тюков и дорожных коробов, забурлили радостные голоса… Нихонец Люлю отвлекся.

Дорогие деловые халаты неторопливо, но целеустремленно двинулись навстречу двум похожим, но еще более дорогим халатам; трое слуг в сером рысцой отделились от толпы и устремились к багажному отделению. Халаты церемонно раскланялись, прижимая руки к груди.

Вокруг ликовали встречающие. Нихонец Люлю воскликнул: «Прошу прощения!» —и устремился навстречу явному гокэ в широкополой шляпе, поношенном кожаном пиджаке и ковбойских сапожках со скошенными каблуками, при угловатом и плоском, твердом, как ящик или короб, портфеле с замочками поверху; нихонец со странным именем Люлю и широкополый гость страны принялись ожесточенно трясти друг другу руки и с силой хлопать друг друга по плечам. Легко и тактично отодвинув их в сторону – чего гокэ и князь Люлю, похоже, и не заметили – прошествовали со сдержанным достоинством несколько парадно одетых служителей и носильщиков, сопровождавших какую-то важную даму в длинной накидке; дама прикрывала лицо жемчужной вуалью. По ее особой, неподражаемо изящной походке Баг сразу признал в ней коренную жительницу Цветущей Средины, рожденную и воспитанную в чрезвычайно культурной семье. «Наверное, княжна или миллионерша», — подумал Баг. «Наверное, знаменитый ученый», — подумал Богдан. Дама со свитой величественно удалились в сторону внешних врат, ведущих к стоянке таксомоторов, а оттесненные шествием Люлю и широкополый приезжий, наконец перестав радоваться первым мгновениям встречи, тоже двинулись прочь от перехода – похоже, в сторону ближайшего буфета. Или вообще в харчевню. Впрочем, нихонец на мгновение остановился, нашел Бага глазами и помахал ему рукой. Баг сделал вид, что не заметил, и отвернулся.

Тем временем поток прибывших стал иссякать, но никого, хотя бы отдаленно похожего на имперского посланца, ни Баг, ни Богдан пока не заметили.

— Верен ли рейс? — поинтересовался Баг.

Богдан пожал плечами. Вопрос показался ему неуместным.

Некоторое время они еще постояли молча, с каждым мгновением нервничая все сильнее. Баг мучительно боролся с потребностью немедленно закурить и даже нашарил за пазухой пачку сигарет «Чжунхуа». Но сделать это в зале было бы ни с чем несообразно, а выйти на улицу, оставив напарника волноваться в одиночестве – казалось ему еще более несообразным. Баг оставил пачку в покое.

Когда бегучая дорожка, неутомимо и невозмутимо струившаяся из глубины перехода, совсем опустела, и толпа у врат растаяла, молчать и делать вид, что все нормально, стало окончательно невозможным.

— Может, драгоценный преждерожденный единочаятель Чжу по каким-то причинам государственного свойства соизволил отложить свой судьбоносный визит? — с некоторым сарказмом в голосе предположил Баг. — Может, у него в последний миг живот схватило?

— Бог весть, — молвил Богдан, извлекая из рукава трубку в намерении связаться с Мокием Ниловичем и переадресовать этот вопрос ему.

— Не преждерожденных ли Лобо и Оуянцева мы созерцаем? — внезапно промурлыкал нежный женский голос позади.

Баг и Богдан стремительно развернулись и остолбенели. Прямо перед ними стояла некая весьма молодая дама в изящном, драгоценного желтого шелка халате, с высокой прической, сколотой многочисленными нефритовыми шпильками; нежное лицо дамы было, пожалуй, чуть излишне миниатюрным и чуть излишне бледным: ярко-алые тонкие губы выделялись на нем завораживающе ярким пятном. Черные глаза под искусно вычерненными бровями смотрели прямо и независимо, слегка даже свысока, хотя была она ростом ниже Бага, — и в то же время с некоей смешинкой. Дама была вызывающе красива. «Все слышала», — подумал Баг. От неловкости он готов был сквозь землю провалиться.

Позади дамы стояло пять желтых шелковых халатов попроще.

Несомненно, эта была та самая то ли миллионерша, то ли знаменитый ученый, которая прошествовала вон из вокзального зала четверть часа назад. Свита ее уменьшилась, пожалуй, вдвое; вуаль, каждая ниточка которой была унизана розовыми жемчужинами, она подняла, а ее накидка свисала с почтительно согнутой руки одного из сопровождавших ее желтых халатов – но это, вне всякого сомнения, была именно она. Каждое движение, даже самое незначительное, каждая интонация хрустального голоса дамы свидетельствовали о ее принадлежности к высшей культурной аристократии Цветущей Средины.

Жуткое подозрение опалило Бага и Богдана почти одновременно.

Дама шелохнула полой расшитого драконами халата и произнесла уже с явной насмешкой:

— Драгоценные преждерожденные расстались со своими языками?

— Э-э… — подал признаки жизни Богдан.

— Говорите же!

— Да, мы и есть Лобо и Оуянцев, — пробормотал Баг, не зная, куда девать глаза; они, словно алчущие нектара, не вольные в себе пчелы неудержимо стремились к бело-алому цветку лица дамы. — Но извините нас великодушно, драгоценная преждерожденная… наш долг взывает к тому, чтобы встретить того, кого мы встречаем, а отвлекшись на прекрасную и, я уверен, весьма содержательную беседу с вами, как бы нам его не пропустить.

— Уже не пропустили, — улыбнулась дама. — Драгоценный преждерожденный единочаятель Чжу не отложил свой визит по причинам государственного свойства, как вы предположили, ибо именно таковые причины вынудили единочаятеля Чжу проделать поучительный, но, признаться, малоприятный долгий путь посредством воздухолетной машины. Единочаятель Чжу – это я, принцесса Чжу Ли.

В сущности, внутренне уже готовые именно это и услышать, Богдан и Баг автоматически согнулись в глубоком поклоне.

«Да-а-а…. Какая женщина…», — подумал Баг.

«Так это женщина!», — подумал Богдан.

— Что же, драгоценные единочаятели, — принцесса Чжу медленно раскрыла веер. Блеснули на костяной рукоятке два крупных сапфира в окружении белых и черных жемчужин. — Теперь, когда вы наконец меня встретили, не соблаговолите ли вы сопроводить меня в мою резиденцию в Чжаодайсо? — И принцесса, взмахнув широкими до необозримости рукавами халата и обдав напарников тягучим ароматом сандала, повернулась к ним спиной.

Свитские в желтом, стоявшие до этого момента бесстрастными изваяниями, перед тем, как тоже развернуться, наконец позволили себе коротко глянуть на все еще травмированных напарников, как на полных идиотов, но внешне остались невозмутимы. Двое из них пошли впереди принцессы, готовые вежливо и тактично подвинуть чуть в сторонку любого, кого Небо сподобит оказаться на Высочайшем пути, а трое пристроились в качестве замыкающих, в паре шагов позади Бага и Богдана.

Те, ощущая себя хоть и немножко, да под конвоем, послушно потекли следом за принцессой – через зал прибытия, к выходу на улицу и на стоянку повозок. Головы их постепенно оттаивали после мгновенного замораживания, произведенного появлениям единочаятеля Чжу, и в них принялись вновь заводиться мысли. Покамест – две на двоих. В голове Богдана было: «Ну, я Раби Нилычу скажу пару ласковых слов о пресвятых угодниках! Что ж, он не знал, что ли?» А в голове Бага по-прежнему было то же, что и в первый момент, только в более откристаллизовавшемся виде: «Какая женщина!»

На стоянке принцесса, наморщив носик, некоторое время критически созерцала повозки, мельтешащие туда-сюда, а потом, как и учил нас великий наш Учитель Конфуций, заговорила для начала о погоде и поинтересовалась у Богдана, как тут в Александрии с этим делом и не случалось ли дождя. Богдан заверил принцессу Чжу, что с погодой у них вполне прилично, хотя Александрия Невская щедра на дожди и на всякие прочие подобные осадки, а буквально на днях вообще случился небывалый доселе ливень. «Не было ли это стихийным бедствием? — обеспокоилась принцесса, причем Багу показалось, что вполне искренне. — Не пострадали ли посевы зерновых? Не нанесен ли ущерб плодовым деревьям? Не повреждены ли всходы гаоляна?» Богдан, похоже, не знал, что ответить, особенно насчет весьма смутно им себе представляемого гаоляна, но принцесса опять обращалась именно к нему, в сторону Бага почему-то лишь время от времени взглядывая с непонятной озорной искоркой во взоре, — и Баг лишь зубами скрипнул от напряжения, мысленно подбадривая напарника: «Ну давай же, минфа, жарь! Это твоя работа – языком чесать! Она же решит, что мы и впрямь, как это варвары говорят, имбецилы-дебилы-кретины! Или, по-нашенски, инвалиды группы дуцзи[27] – полностью помешанные, слепые на оба глаза, лишенные двух нижних конечностей…»

Баг был в совершенно несвойственном ему смятении.

Напарник его, наконец, провернул шестерни мыслей в своей ученой голове и ответил в том смысле, что нет, не извольте беспокоиться, драгоценноприехавшая преждерожденная единочаятельница Чжу, все плоды остались на тучных ветвях, да и рожь колосится по-прежнему, а гаолян вообще уродился как никогда. Баг опять заскрипел зубами. «Какая рожь в шестом месяце, Богдан, ты что?! — едва на завопил он вслух. — Какой гаолян? Какие в начале лета плоды и ветви – в наших-то широтах? Или на уложении династии Тан и одиннадцати тысячах семистах семи поправках к нему тебя вконец заклинило, и шаг влево – шаг вправо тебе уже побег?»

Он покосился на напарника. Богдан был красен, как рак, по лбу его стекали струйки пота. Баг тут же преисполнился к нему сочувствием. «Хорошо мне отмалчиваться, — подумал он, ощущая позывы на угрызения совести. — А если бы она меня спросила про эти самые зерновые? — прочувствовав эту возможность, он ощутил неподдельный ужас. — Да переродиться мне червяком! Бедный Богдан…»

Принцесса, однако, в ответ на колосящуюся рожь и тучные ветви лишь успокоенно сказала: «А, мило, мило… Особенно радует урожай гаоляна», — и обратила взор на четырех носильщиков с обильной поклажей, спешащих к ней под присмотром одного из ее сопровождающих. Когда поклажа приблизилась вплотную, принцесса пожелала погрузиться в повозку и отбыть в резиденцию.


Императорская резиденция Чжаодайсо, 24 день шестого месяца, шестерица, получасом позже

Чжаодайсо был незначительной частью на весь мир знаменитого своими фонтанами дворцового комплекса, расположенного в крайней западной части Александрии Невской, на южном берегу Суомского залива; здесь останавливались прибывающие в Северную столицу с неофициальными визитами, без семейного или церемониального сопровождения, члены императорского рода, и потому Чжаодайсо имел отдельный, собственный вход. Прочие сооружения дворцового комплекса – числом более трехсот – были выполнены по образу и подобию Запретного города Цветущей Средины и являлись официальной резиденцией императорского двора, когда оный по тем или иным причинам осчастливливал посещением Александрию. Имя Северной столицы – Бэйцзина, или, как это звучит на некоторых диалектах Цветущей Средины, Пекина – Александрия Невская носила по праву[28].

В дороге беседа так и не склеилась. Принцесса оставила попытки разговорить Богдана, а к Багу и вовсе не обратилась ни разу; свитские сидели слишком близко, а это их чересчур плотное присутствие и напарников не располагало к попыткам как-то снять нелепую, ни с чем несообразную неловкость, возникшую при встрече с принцессой. Единочаятельница Чжу, удобно расположившись на заднем сидении, с неподдельным интересом смотрела в широкие окна стремительно и мягко несущейся повозки и, похоже, не теряла надежды полюбоваться колосящейся рожью или узреть молодые всходы обещанного ей Богданом гаоляна. Справа уходила в блеклую душную дымку плоская громада серого залива, слева в буйных садах мелькали изысканные особняки прославленных трудами ученых, писателей и музыкантов. За поворотом впереди внезапно открылась грандиозная, словно летящая над волнами, конструкция недавно пересекшей залив ирригационной дамбы – младшей, но куда более рослой сестры построенных в Цветущей Средине еще на закате рабовладельческих времен дамб Великого канала, Янцзы и Дунтинху. Ведомство управления водами Александрийской Палаты общественных работ от души и вполне заслуженно гордилось ею. Но, едва лишь дамба показалась, принцесса почему-то тяжело вздохнула, а любопытная, почти детская улыбка сошла с ее прекрасного лица. Принцесса прикрыла лицо веером.

Потом повозки остановились перед внешним входом в дворцовый комплекс – красными вратами с надписью «Тянься вэй гун»[29] и двумя величественными бронзовыми львами по бокам. Принцесса Чжу изволила выйти из повозки, и привратные вэйбины из Управления внутренней охраны тут же вытянулись по стойке «смирно» и взяли на караул. Одобрительно обозрев их, принцесса Чжу повернулась к напарникам:

— Что ж, драгоценные единочаятели… — принцесса снова иронически наморщила носик, — благодарю вас за то, что вы нас так любезно встретили.

Баг смущенно кашлянул.

— «Нас» я говорю, разумеется, лишь потому, что подразумеваю и свою свиту тоже. Вы даже проводили нас до резиденции. Теперь мне необходимо немного отдохнуть, и потому мы расстанемся на несколько часов – разумеется, если вы не считаете, что интересы известного дела требуют немедленной беседы.

Она сделала паузу. Но храбрые работники человекоохранительных ведомств безмолвствовали.

— В таком случае жду вас здесь вечером с докладом – обо всех обстоятельствах интересующего нас дела. Включая ваши версии происшедшего. В десять часов.

Принцесса милостиво взмахнула в сторону напарников веером и своей умопомрачительно грациозной походкой двинулась было в сторону врат. Но в последнее мгновение напарник Бага все же, видимо, вышел из летаргии.

— Ваше выс… — начал было он, но принцесса обернулась, как ужаленная, и ее узкие глаза метнули в законника два раскаленных лезвия. Богдан, однако, устоял. «Да он храбрый мужик!» — с восхищением понял Баг.

— Драгоценный единочаятель Оуянцев-Сю, — стремительным движением выставив в сторону Богдана веер и с треском раскрыв его у несчастного минфа перед носом, чеканя каждое слово, предельно холодно начала принцесса. — Я прибыла сюда совершенно неофициально, безо всякого церемониального и управленческого сопровождения. Я не имею ни желания, ни формального права как-то вмешиваться в вашу жизнь и работу. Вам надлежит, и я, как могла, старалась дать вам это понять, относиться ко мне просто как к единочаятелю и другу, который разделяет ваше возмущение чудовищным преступлением, свершившимся в столь любезной сердцам моего батюшки и моему Александрии Невской. Поэтому все ваши никому не нужные и, что греха таить, неумелые попытки вести себя со мною, как с особой, спустившейся из каких-то заоблачных высей, меня раздражают куда больше, чем если бы вы отнеслись ко мне, скажем, как к третьему работнику вашей следственной бригады. Почтительнейше, — она на миг издевательски скривила губы, — прошу вас отложить в вашей яшмовой памяти: нет здесь никаких «ваших выс». Есть единочаятель Оуянцев-Сю, единочаятель Лобо и единочаятель Чжу. Вы сделали бы мне очень большую любезность, если бы забыли о сообразных церемониях и обращались, как и к вашему другу, просто «еч».

И вот тут Баг понял, что Небеса послали ему в напарники настоящего бойца – пусть с виду он хлипок, однако духом железен. Ибо, оказавшись под этаким ударом, Богдан повел себя настолько достойно, что глаза Бага немного вылезли из орбит. Богдан слегка усмехнулся, и улыбка его была столь же холодной, как тон принцессы. Баг еще и не сообразил, как тут можно было бы ответить – а минфа сказал небрежно и снисходительно:

— Не решаюсь оказать вам эту любезность, поскольку на господствующем в Александрийском улусе наречии такое обращение окажется в высшей степени неуклюжим из-за двух "ч" подряд.

И поклонился весьма изысканно.

Какое-то мгновение принцесса Чжу пребывала в ошеломлении, и даже, видимо, не сразу поняла, что имеет в виду ее собеседник. Что греха таить, и Баг сообразил не мгновенно. Постепенно лицо принцессы посветлело, она улыбнулась – все еще несколько изумленно, но уже без раздражения; а потом неудержимо рассмеялась, как девчонка. И Баг понял, что она, в сущности, очень молода. Потому, наверное, так отчаянно и красит губы.

— Браво! — сказала она. — Вот уж действительно – еч Чжу, — постаралась выговорить она, и у самой звуки застряли во рту, колотясь друг о друга боками. — Язык сломаешь!

Она задумалась на мгновение и, желая во что бы то ни стало оставить поле боя за собой, небрежно закончила:

— Что ж, пусть будет уж совсем все, как у напарников. Еч Богдан, еч Баг, еч Ли. Зовите меня по имени.

Пятерых свитских, застывших в ожидании поодаль, казалось, сейчас хватит удар. Один на всех. По крайней мере что-то вроде столбняка на них уже снизошло. Стоявший крайним справа даже забыл закрыть рот.

— Годится, еч Ли, — сказал Богдан. — Вы меня уговорили.

Принцесса победоносно поглядела на него, потом на Бага; с треском закрыв веер, спрятала его в рукаве, повернулась и проследовала к вратам. Уже войдя на внутреннюю территорию, снова повернулась к напарникам, убедилась, что они все еще стоят парализованные, и хрустальным голосом произнесла:

— До вечера!

Только когда принцесса в сопровождении свитских скрылась наконец, Баг перевел дух. Вытер лоб. Полез за сигаретами – но раскурить смог лишь с третьей попытки. Протянул пачку Богдану. Спросил хрипло:

— Будешь?

— Угу… — столь же хрипло ответил Богдан. Он, похоже, все еще был не вполне вменяем. И лишь когда первая затяжка прошлась наждачком по его высокоученому горлу, и в легких несообразно задымилось, он страшно заперхал и судорожно отбросил сигарету подальше.

— Господи! Я же не курю!

Напарники переглянулись – и тут их вдруг пробрал дикий хохот.

— Рожь! — давился смехом Баг. — Рожь у него колосится! Гаолян дал цветы!

— Ты б на себя посмотрел! — давился смехом Богдан. — Терракотовый гвардеец Цинь Ши-хуана! Челюсти-то просто смерзлись!

Через полминуты, отсмеявшись, Богдан резко встряхнул головой, окончательно приходя в себя.

— Ладно, — сказал он. — Девчонка. Очаровательная, взбалмошная, добрая и любопытная девчонка…

«Очаровательная – это да», — как-то умиротворенно и расслабленно подумал Баг, но, разумеется, смолчал. А когда заговорил, то совсем на иную тему.

— Скажи, Бог… Ты бы…

— Вот только богохульствовать не надо, — мгновенно посуровев, оборвал его Богдан.

— Тьфу! Прости. Привычка дурная – все слова съеживать. Время-то оно, знаешь, — жизнь…

— А гокэ, я слышал, говорят: время – деньги.

— Смешные… Так вот. Я что хотел спросить. Императору ты бы мог вот так… про господствующий в улусе язык… и вообще. Мол, еч император, вы меня уговорили!

Богдан задумчиво пожевал губами. Поправил покосившиеся на вспотевшем носу очки.

— Не знаю… — он печально вздохнул. — А что? В неофициальной обстановке, не под протокол, да если бы он вот так наезжать стал… Чего-нибудь я бы сморозил, не без этого, прости Господи… Ладно. Не об этом нам сейчас надо думать…

Он помрачнел. Баг тоже помрачнел.

Несколько мгновений они молчали. Баг смотрел на Богдана, а Богдан смотрел на Бага.

— Приготовьте ваши версии, еч Богдан, — полным неизъяснимого ехидства голосом предложил Баг. Еще помедлил. Серьезно спросил:

— И о чем же ты предлагаешь подумать?

Богдан отвернулся.

— Будем бумажки писать?

— Некогда.

— Согласен. Тогда так… на счет три. Нам надо подумать о… раз… два… три!

И оба одновременно выбросили вперед кулаки с оттопыренными пальцами. Баг выкинул «бумагу», а Богдан – «ножницы». И оба разом выкрикнули:

— О Бибигуль Хаимской!

И опять рассмеялись. Это единомыслие каждым своим новым проявлением радовало их обоих все больше и больше.

— К ней? — спросил Богдан.

— К ней.

— Адрес ты взял?

— Обижаешь. В «Керуленчике» моем данные на всех, с кем мы нынче беседовали. Только «Керуленчик» в повозке, а повозка – на стоянке у воздухолетного вокзала дожидается.

— Тогда – ноги в руки.

Взять таксомотор возле императорской резиденции было делом одной минуты. Молодой разбитной шофер явно не прочь был поболтать с двумя преждерожденными авторитетного вида, но тут его ждало разочарование – оба забились на заднее сидение и, не желая обсуждать свои дела при посторонних, погрузились в размышления. И он, стремясь поскорее сменить неинтересных седоков на кого-нибудь пообщительнее, безо всяких понуканий с ветерком погнал по изрядно опустевшему к вечеру шестирядному шоссе. Только особняки замелькали.

Зато, перегрузившись под гул то и дело взлетающих и садящихся небесных тяжеловесов в цзипучэ Бага, напарники дали волю вполне созревшему желанию поделиться друг с другом своими соображениями. Сумасшедшая александрийская погода опять сменила окрас; небо сделалось мутно-серым, и вместо чудесного заката, которым она баловала горожан еще вчера, снова, вихрясь и закручиваясь в судорогах накатившего ветра, посыпалась щекотная стылая морось. Баг включил дворники, пообщался с ноутбуком и лихо выкатил со стоянки на проспект Радостного Умиротворения, который, как он знал от некоторых подследственных, оптовики-виноторговцы, снабжающие Северную столицу дешевым алкоголем, называют между собою Московским – именно здесь въезжали в Александрию их запыленные после перегона в тысячу с лишним ли громадные тяжелогрузные фуры, под завязку набитые ящиками с московским эрготоу.

— Значит, подытожим, — сказал Баг, едва заметными движениями одной лежащей на баранке руки провинчивая цзипучэ сквозь суетливые в виду надвигающегося ливня стада повозок на проспекте. — Ничего, я закурю?

— Валяй.

Тут Баг внезапно осознал, что они с Богданом как-то незаметно и вполне естественно перешли на «ты». Он бросил на Богдана взгляд, тот ответил вполне дружественной, слегка смущенной улыбкой. Несообразно? Как будто, нет. Баг кашлянул.

— Примем, что сигнализация была преднамеренно отключена.

— Примем… Тогда получается, что именно потому ее и рвали так основательно. Чтобы нас навести на мысль о исключительно внешнем взломе, а может, еще и с тем, чтобы не осталось никаких следов заблаговременного отключения.

— Разумно… Однако же, — Баг снова жадно затянулся, — люди, которые ломали, действительно пришли извне.

— Наверняка с теми грузовиками, которые привезли ткань.

— Водителей мы найдем. Но, думаю, они вряд ли что-то знают. Слишком уж хорошо все подготовлено. Вероятнее всего, обнаружатся какой-нибудь водитель и какой-нибудь сопровождающий, которых по каким-либо причинам в последний момент срочно подменили чужие для Патриархии люди. И вот тех, подменивших – уже ищи-свищи.

— Резонно… Ну да ничего, поищем-посвищем, не впервой.

— Время, время… Крест уйдет.

— Если уже не ушел. За двое-то суток…

— Ты думаешь, шли специально за крестом?

— А ты?

— Думаю, да.

— А у меня… Знаешь, какое-то странное чувство. Нам будто подставляют версии. Подставили взлом… Теперь мы рады-радешеньки, что пришли к мысли: Бибигуль отключила сигнализацию. Вроде очень логично, и приятно как: вышли на правильный путь после ошибочного, не купились. Но по сути-то стандартная двухходовка. И тут то же. Первая версия – брали самое дорогое и в то же время самое транспортабельное из того, что находилось во вскрытом помещении. Теперь мы рады-радешеньки, пришли к выводу: шли специально за крестом. Опять двухходовка, и опять вполне стандартная. А вдруг они считают хотя бы на три? Вдруг нас именно наводят на мысль, что шли специально за крестом?

— Хм… А на самом деле зачем? Ничего же больше не пропало!

— Вот то-то и оно.

— Мудришь ты, еч минфа.

— Может, и мудрю… Что-то на душе не так. Вроде надо, будто гончая, хвост задрать и тявкать: вот он след, вот! А – нету того азарта. Сомнения.

— Гончие хвост не задирают.

— Ладно тебе…

— Тогда получается по твоей логике, что и на Бибигуль нас – тоже наводят?

— То-то и оно…

— Да что ты заладил: оно, оно! Ведь все сходится!

— Что сходится-то? Ох, ладно, давай по порядку. Разбрасываемся мы… Расскажи про Бибигуль.

— Чего еще рассказывать? Ясен пень, она. Личная жизнь не сложилась – стало быть, почти наверняка характер антиобщественный. Одиночество, материальное положение худое – стало быть, есть мотив. Возможность совершения – опять-таки у нее. Она была именно в том помещении, где хранился крест. Она оттуда ушла, и как вовремя. Она наверняка знала – во всяком случае, легко могла узнать – график козачьих обходов. Сын позвонил точно по времени – таких случайностей не бывает. Мальчик вряд ли замешан – но это и не обязательно, она могла ему просто велеть: позвони в такое-то время, а я тебе потом маньтоу со сладкой соей куплю. Никого же, кроме нее, из посторонних в ризнице в это время не было!

Сигарета, пока Баг говорил, у него погасла, и он сердито вышвырнул ее в приоткрытое окно повозки, в которое теперь вовсю летели мелкие брызги дождя, растрепанного ветровым стеклом цзипучэ. Странно, чем больше и чем неопровержимее он говорил, тем менее доказательной ему самому эта вереница доводов казалась. Наверное, дело было в том, как глядел на него Богдан.

— Согласен, — нехотя, уже без апломба добавил он. — Слишком уж лихо все сходится… Но ведь… — и тут до него дошло. Дело было не только во взгляде напарника. — Три Яньло… Мы же проверяли, кто когда ушел, исходя из того, что если человека не было в ризнице в момент ограбления, в час двадцать семь – значит, он непричастен. А на самом-то деле отключить сигнализацию можно было и раньше. После того, как Хаимская ушла в канцелярию, но до того, как ограбление произошло!

— Вот, — буркнул Богдан. — Ты сказал.

Они уже подъезжали. Баг кусал губы.

— Нет, — проговорил, сбавляя скорость. — Она.

Богдан тяжело вздохнул.

— Может быть, — сказал он.


Квартира Бибигуль Хаимской, 24 день шестого месяца, шестерица, вечер

Хаимская была дома. А вот сына ее им не довелось увидеть, ушел сын к другу новую видеофильму вместе смотреть – «Персиковый источник» называется, или как-то так… Наверняка на весь вечер.

Это без всякой утайки, равнодушно рассказала им Бибигуль – отнюдь не обрадованная их приходом, но отнесшаяся к нему фаталистически, бесконечно усталая, мертвенно печальная и заплаканная; а они чуть ли не брать ее пришли, чуть ли не подмышки ей брить… На душе у напарников скребли кошки.

А вот на фотографии они ее сына увидели. Большая, цветная, она висела в изголовье постели матери в ее спальне. Симпатичный мальчик. Улыбается. Футбольный мяч в руке.

Рядом с образом Богородицы.

Тлеющая лампада освещала и печально просветленное лицо матери Божией, и веселое, чуть конопатое лицо мальчишки.

И Багу показалось, что ему знакомо это мальчишеское лицо. Где-то он его видел. Или видел очень похожее…

Баг только головой тряхнул. Бред.

Баг с Богданом, сдержанно озираясь, разместились в скромной гостиной, разложили на столе бумаги, а также и Багов «Керулен», который тут же зашуршал жестким диском. Бибигуль покорно села напротив, даже не поднимая глаз на гостей незваных – она вообще ни на что не реагировала, равнодушно смотрела в пол.

— Гм… — сказал Баг. — Гм… Мы имеем к вам еще несколько вопросов.

— Извините за беспокойство, — добавил Богдан. Баг свирепо покосился на него. Богдан плотно стиснул губы и чуть кивнул напарнику.

— Я ведь все уже сказала, — мертвым голосом ответила Бибигуль. Чуть помолчала, а затем добавила все так же равнодушно, без вызова, просто сообщая о непреложном факте: — А чего не сказала, того и не скажу.

— Все же мы кое-что попытаемся прояснить дополнительно, — Баг оторвался от экрана «Керулена» и тяжело взглянул на несчастную мать-одиночку. — Есть всякие неясности.

— Спрашивайте, — прошелестела Бибигуль.

— Скажите, — Богдан старался говорить мягче, — вот вам в ночь ограбления звонил сын… А почему вдруг мальчик стал звонить вам среди ночи? Что-то случилось? Что?

— Это… это неважно.

— Как знать, как знать… — пробормотал Баг, приникнув к «Керулену» и ожесточенно стрекоча клавишами. — Позвольте нам судить, что важно и что – нет.

— Так все же, — бросив взгляд на Бага, подал голос Богдан, — согласитесь, чтобы звонить в такое время, нужны веские причины. Откройте их нам. Ручаемся, за пределы этих стен ваши слова не выйдут.

Ответом был прерывистый вздох.

Баг вдруг резко выпрямился. Богдан заметил, как у напарника победно сверкнули глаза. Пальцы его покинули клавиатуру – похоже, Баг нашел то, что искал. То, что хотел найти.

— Хаимская, не запирайтесь! Ваше положение и так очень сложное! — резко заявил Баг, поднимаясь из-за стола и буквально нависая над вконец подавленной женщиной. «Что он там нашел?» — с ужасом подумал Богдан.

— Ситуация крайне двусмысленная: среди ночи вы под предлогом телефонного звонка покидаете ризницу, причем – вам действительно звонит некий детский голос, это подтверждается показаниями инока. А теперь мы обнаруживаем, — Баг с торжествующим видом развернул «Керулен» экраном к Бибигуль, — что буквально за день до ограбления на ваш счет было перечислено пятнадцать тысяч лянов. Нешуточные деньги! Даже человеку без воображения может показаться, что между всеми этими событиями есть некая связь.

Экран «Керулена» являл собой банковский счет Бибигуль Хаимской в Банке Правильного Денежного Обращения. Двадцать второго числа на этот счет от неизвестного лица поступило пятнадцать тысяч лянов. Богдан привстал, чтобы посмотреть на экран.

Хаимская закрыла лицо руками и тихонько заплакала.

«Сейчас расколется и мы поедем их брать», — подумал Баг.

«Бедная женщина! Вот на что толкает необеспеченность и отсутствие мужа!» —подумал Богдан. Он понял, что все его сомнения были напрасны.

Баг повернулся к Богдану. На лице его отразилась некая тень сочувствия.

— Ну, вот, — негромко сказал он. — Деньги, еч Бог… прости. Богдан. Еч Богдан. Вот и все! Деньги! Пятнадцать тысяч лян перевешивают все наши мудрования. Ни один грабитель не кинет такую сумму только для того, чтобы навести нас на ложный след!

— Похоже на то, — сдаваясь, согласился Богдан.

— Посмотрите! — Баг ткнул пальцем в экран и даже повысил голос. — Это ведь ваш счет и ваши деньги?

Хаимская промокнула глаза платочком и косо взглянула на «Керулен».

— Н-не знаю… да. Да, мои.

Баг торжествующее посмотрел на Богдана.

— И как вы объясните их происхождение? — снова навис Баг над Хаимской.

— Я… я…

«Ну, сейчас начнется, кажется…» — подумал Богдан, тоже встал, шагнул к Багу поближе и положил ему руку на плечо. Спокойнее, спокойнее.

— Вам лучше все рассказать нам сейчас, — заглянув в лицо Бибигуль, произнес Богдан. — Вы поймите: мы имеем все основания вас подозревать.

— Эти деньги не имеют отношения… — Хаимская схватилась за платочек. — Я не могу вам открыть…

— Очень даже можете! — возвысил голос Баг. — Более того, это ваша прямая обязанность – открыть нам все прямо сейчас и здесь, — и тут он неожиданно и очень профессионально сменил тон на мягкий, доверительный, проникновенный; не будь у Богдана так погано на душе, он мысленно зааплодировал бы напарнику. — Расскажите. Облегчите душу чистосердечным раскаянием. Вам же самой легче станет. Я-то знаю. — И Баг человеколюбиво улыбнулся.

— Нет, нет, нет… — Хаимская продолжала рыдать.

На лице Бага появилось зверское выражение, и Богдан уже начал опасаться, как бы его чрезмерно ретивый напарник не начал применять свои легендарные методы ведения деятельного расследования… не повел бы расследование слишком деятельно.

Нельзя так обращаться с женщиной, пусть даже она и очевидный соучастник противуобщественных поступков.

— Еч Багатур, — сказал тогда движимый осторожностью и состраданием Богдан, — быть может, вы уточните покамест возможную рыночную стоимость креста Сысоя или порознь составляющих его драгоценных камней, а я тем временем попробую продолжить разговор в несколько ином тоне?

— Попробуйте, драгоценный единочаятель Оуянцев, попробуйте, — с глубоким сарказмом ответил Баг и вновь уселся, даже ссутулился слегка, демонстративно заслонившись откинутой панелью ноутбука. — Единочаятель Оуянцев у нас человек новый, — поверх панели бросил он Хаимской, которая даже перестала рыдать и выглядывала теперь уголком глаза из-за платка, — настырный. Что ж, я не возражаю. Пусть попробует.

И тут он вспомнил, чье у мальчика на фотографии лицо.

Он даже похолодел.

Гуаньинь милосердная! Вот оно как…

В юности Баг мечтал быть космонавтом. С ума сходил от вида взлетающих на телевизионных экранах могучих ракет, всех пилотов их знал наизусть…

Пальцы Бага заплясали на клавиатуре.

Богдан передвинул стул и сел напротив Бибигуль.

— Поймите, — проникновенно сказал он, — нам необходимо знать происхождение этих денег, иначе, как верно заметил единочаятель Лобо, вы оказываетесь под серьезным подозрением.

Богдан старался, как мог. Он задавал наводящие вопросы о деньгах на все лады. Но Бибигуль была непреклонна. Драгоценное время безнадежно уходило.

Наконец, спустя полчаса, Богдан отер пот со лба и подумал уже, что, наверное, нетрадиционные методы получения показаний, которые, по слухам, применяет иногда единочаятель Багатур, и вправду могут оказаться в чем-то действеннее его человеколюбия и искреннего желания помочь подозреваемой. Откручивать женщине нос – это было абсолютно неприемлемо; но и уйти несолоно хлебавши было никак нельзя. Помимо прочего, через полтора часа их с Багом ждала еч Ли. Богдан мучился и пытался вызвать в памяти прецеденты судебной и исполнительной практики, хоть как-то, хоть отдаленно напоминающие нынешний случай, но – тщетно.

Он страшно не хотел трогать самую больную для женщины тему, но она сама не оставила ему выхода. Ее безоговорочное, отчаянное молчание, если оно не было следствием соучастия в преступлении, могло иметь только одну причину.

— Может быть, — так мягко и задушевно, как только мог, наконец спросил он впрямую, — это связано с вашим сыном?

— Все в моей жизни связано с моим сыном, — мертво ответила Бибигуль.

— Может быть, эти деньги прислал вам его отец?

Бибигуль молчала.

— Может быть, вы по каким-либо причинам никак не хотите раскрывать нам его имя?

Бибигуль молчала. Но Богдан по глазам ее понял, что угадал.

— Ведь это же трагическая нелепость, единочаетельница Хаимская, — проговорил он. — Мы все равно узнаем раньше или позже. Зачем делать из этого проблему? Мы не сплетники, не журналисты… Вы лишь увеличиваете нам хлопоты, а себе – страдания.

Бибигуль молчала.

И в это время на редкость долго не подававший признаков жизни Баг громко и выразительно сказал «кхэ».

Богдан вопросительно обернулся в к нему.

— Еч Оуянцев… — как-то очень задумчиво глядя на экран «Керулена» проговорил Баг. — Кхэ… Открылись некоторые новые обстоятельства, с которыми вам необходимо познакомиться. Прямо сейчас, — он поднял глаза на женщину. — Вы… позволите нам с напарником где-нибудь на несколько минут уединиться?

— Я сама выйду, — сказала Хаисмкая, тяжело поднялась и, обессилено шаркая ногами, вышла из комнаты.

Баг проводил ее взглядом, дождался, когда она покинет комнату, и чуть наклонился к Богдану.

— Мне покоя не давало полвечера, почему лицо мальчика там, в спальне, мне кажется знакомым, — почти шепотом проговорил Баг. — Ты его помнишь?

Богдан выжидательно пожал плечами.

— Взгляни, — сказал Баг негромко и повернул «Керулен» экраном к Богдану.

Весь экран занимала красочная фотография красивого, мужественного человека лет тридцати пяти-сорока. Мальчик был похож на него, как две капли воды.

— Это же… Непроливайко… — прошептал Богдан.

— Да, еч Богдан. Да.

Баг закрыл фото и вызвал только что наспех склепанный из разных баз текстовый файл.

Двенадцать лет назад великий космопроходец и национальный герой Ордуси, бесстрашный исследователь радиационных поясов и металлосодержащих метеоритов, Кавалер нефритового веера Джанибек Гречкович Непроливайко прибыл в Александрию Невскую после очередного триумфального покорения бесконечных пустот в честно заслуженный полугодовой отпуск и одновременно – для научной подготовки следующего дерзкого рывка в неизведанное. Джанибек Гречкович, человек удивительной мужественности и темперамента, в те годы был в расцвете сил и устремлений, а его гордый, прекрасный профиль не сходил с обложек иллюстрированных журналов и экранов телевизоров, и не одна юная ордусянка засыпала с его именем на устах. Ныне постаревший Непроливайко отошел от космических дел и проживает на покое в своем имении близ Каракорума вместе с семьей.

Джанибек Гречкович, по вероисповеданию убежденный католик, с юности женат был на Зирке Мнишек, также ревностной католичке, прославленной звезде Ялтинской синематографической студии. Указанная Зирка была широко популярна среди любителей синемы во всем мире; она сделала блестящую карьеру – начав с Ялты, Мнишек последовательно покорила ряд прочих студий и подмостков, блистая редкой красотой и обширными дарованиями, и очень скоро получила приглашение из заморского Голливуда, известной фабрики грез, куда и отправилась.

Указанная Зирка отличалась, однако, крайне скверным и взбалмошным характером.

Здесь в тело файла была неизвестно кем сделана выделенная желтым цветом врезка, гласившая: «Удивительно мерзкий характер. Сволочной такой. Стерва она».

Жители разных городов Ордуси неоднократно становились невольными свидетелями ее несообразного поведения и даже нескольких сцен ревности, каковые звезда экрана, не стесняясь присутствием зрителей («Наоборот – вдохновляясь!» — думал Баг, перечитывая вместе с напарником собранные за последние сорок минут данные), устраивала своему супругу, Джанибеку Непроливайко.

— А ты знаешь, я с этим сталкивался, припоминаю… — задумчиво проговорил Богдан. — Я тогда только-только начинал… Мы даже разбирали один такой случай: Мнишек расцарапала в кровь лицо официантке в харчевне, когда та подошла к ее мужу попросить автограф.

— И чем дело кончилось? — заинтересованно спросил Баг.

— Пятью малыми прутняками.

Часто супруги оказывались порознь, и именно так произошло двенадцать лет назад: покуда Зирка вовсю снималась в Голливуде, Непроливайко прибыл в Александрию. К этому периоду его жизни и относится запись о приходе в главную управу с целью навести справки о формальностях, связанных с переменой конфессии.

— То есть он хотел выйти из католичества, — сказал Баг.

— Именно! — подхватил Богдан. — У них все так строго и нелепо обстоит с браком: вера не позволяет многоженства, что противоречит человеческой природе и расточает понапрасну энергию супругов, изводимую в ненужной ревности.

Баг с интересом посмотрел на Богдана. Богдан слегка покраснел.

— От такой супруги и ангел загуляет, — осторожно произнес Баг.

— Может, он не гулял. Может, он честно вторую жену взять хотел, — еще пуще краснея, предположил Богдан. — Гулять-то и католику не возбраняется…

Баг внимательно на него посмотрел. Богдан отвел взгляд.

Но некий доброжелатель донес о маневрах Джанибека Зирке, каковая тут же покинула Голливуд и прилетела в Александрию с целью образумить потерявшего голову супруга. Опять врезка: «Образумление Зирка производила совершенно отвратительно: с криками, демонстративными попытками выпрыгнуть из окна и взрезать себе вены». Джанибек сдался, покаялся и вскоре супруги покинули Александрию.

— Ну и? — спросил Богдан.

— А вот, — Баг открыл следующий файл.

Это была запись из базы данных местной управы Балык-йокского района Александрии – свидетельства о рождении пятерых детей в 15 день седьмого месяца. Одиннадцатилетней давности. Богдан вгляделся.

Девочка, Джуна, мать – Йошка Турдым, отец – Гордей Барух; девочка, Светлана, мать – Снежана Сорокина, отец – Ян Жемайтис; мальчик, Авессалом, мать – Патрикея Свирец, отец – Ердухай Болоян; мальчик, Антоний, мать – Бибигуль Хаимская, отец – неизвестен…

Стоп.

— Ну вот, еч напарник, — сказал Баг. — Наши сомнения оказались не пустяшными. Даму надо освобождать от нашего присутствия.

— Какая трагедия, — потрясенно сказал Богдан. — Какие искалеченные жизни… И такое вот происходит рядом с нами, Баг, рядом с нами…

— Да уж. Переродиться этой Зирке червяком…

— Он ведь честно хотел. Влюбился, пока она там голливудствовала, а жениться вера не позволила… Бедные люди.

Баг сказал «кхэ».

— Единочаятельница Бибигуль! — вставая, громко позвал Богдан. Баг закрыл ноутбук и тоже поднялся. — Драгоценная единочаятельница Бибигуль!

Женщина медленно вошла и, покорно сложив руки, встала у порога.

Мужчины прятали глаза.

— Простите нас за вторжение… за подозрения… — промямлил Богдан. — Вы… Ну почему, — с отчаянием и болью вырвалось у него, — почему вы так боялись сказать?

— Они хоть под старость зажили спокойно, мирно… — тихонько проговорила Хаимская. — И пусть живут себе. Антик уж подрос, ему от папки ничего теперь не надо. Он и звонил-то мне насчет его перевода, ему это ни днем, ни ночью покоя не дает, — мол, не надо нам этих тысяч брать… умолял прямо… — Бибигуль помолчала. — А если она узнает, что Джан улучил момент и ухитрился-таки послать мне денег, опять начнет Богом его пугать да с бритвой бегать. Ксендза опять на него напустит. Она ж его этим и сломала.

Повисла долгая тишина. Потом напарники, не сговариваясь, нестройно, тихо и довольно уныло сказали:

— Всего вам доброго, драгоценная единочаятельница Хаимская…

На лестнице они долго молчали. Лифт поднимался снизу удивительно медленно, щелкая, похрипывая, лязгая и вздыхая. Они молчали. И лишь когда двери остановившейся кабины раздвинулись, Богдан, не выдержав, ударил кулачком в стену и крикнул беспомощно:

— Но кто? Кто тогда?!

Богдан и Багатур

Императорская резиденция Чжаодайсо, 24 день шестого месяца, шестерица, поздний вечер

Вечером накануне отчего дня большинство ордусян старалось пораньше покончить и с делами, и с отдыхом, потому что назавтра спозаранку предстояло много ответственных и серьезных хлопот. Воздействие благородно деловитого конфуцианства сказалось и здесь; издавна светский распорядок жизни сложился так, что, вне зависимости от вероисповедания, люди проводили седьмой день недели с семьей.

Будь ты мусульманин или христианин, иудей или буддист – считалось в высшей степени аморальным не посетить в отчий день свой храм, не отстоять, скажем, заутреню и не подать батюшке кучку поминальных записок. Этот же день, сообразуясь с календарем своей веры, правильным считалось отдавать и посещению кладбищ, чтобы, если пришла пора, прибраться на могилах предков, принести их духам полагающиеся по сезону жертвоприношения, или хотя бы пару раз в году посидеть в тиши и подумать, например, о бренном и вечном, о круговороте колеса перерождений и неизбежном конечном торжестве нирваны…

А после, из храма или от усыпальниц – домой, и из дому уж до утра первицы ни ногой. Если путь занимал менее двух – трех часов, то обязательно не просто домой, а к родителям домой, чтобы хоть раз в неделю послужить тем, кто произвел тебя на свет и вырастил, как умел, не коротеньким письмишком, впопыхах кинутым по проводам электронной почты, не пятиминутным отчетом по телефону: «У меня порядок! Будьте здоровы!», а честно, от души, с метелкой, половником и книгой. Ну, а если родители жили далеко, то – просто домой, к женам, к детям, к неторопливой умиротворенной беседе о самом главном в человеческой жизни: какой суп хотел бы глава семьи откушать завтра, чем земляничное варенье лучше клубничного, как малышка сделала свой первый шажок, где провести отпуск…

Все ныне здравствующие предки Богдана по мужской и по женской линиям проживали в Харькове, и летать туда вместе с Фирузе каждую неделю он, к сожалению, не мог. А уж в другой улус, в Ургенч к предкам жены – и подавно не напрыгаешься, тут целое дело; два-три раза в год навестишь на несколько дней, и то слава Богу. Обычно Богдан и Фирузе после возвращения домой – он сразу из церкви, она прямиком из мечети, ведь на Александрийских кладбищах у них у обоих, слава тебе, Господи, хвала Аллаху милостивому, милосердному, никого пока не было, — тратили часа четыре на обстоятельное, каждый за своим компьютером, писание писем многочисленным родственникам. И лишь затем – к обеденному столу, а уж из-за стола, еще часа через два, либо с новым литературным журналом на диван, либо со спицами в руках поближе к телевизору, уютно мурлыкающему об успехах посевной, или новой серии экспериментов на международной орбитальной станции, или посещении великим князем Фотием Третьим новой физ-мат школы для слепых от рождения детей… А там, глядишь, и ночь, и долгожданные супружеские объятия, особенно страстные и сладкие после омывшей душу утренней молитвы и спокойного, домашнего дня.

Но подчас жизнь вносит свои коррективы даже в самое святое. Жизнь, как известно, дама своенравная. Еще Конфуций высказывался о ней в том духе, что, мол, пока человек еще предполагает, она уже все давно расставила по своим местам.

Плывущее в серой мороси вечернее шоссе было почти пустым, и Баг гнал так, словно умирающего спешил доставить в больницу. Длинный, шагов на полста, мутный шлейф размолоченной влаги тянулся сзади, словно цзипучэ дымил. Богдан, время от времени поводя головой и чуть ежась от узкого, но злого потока мокрого воздуха, рвущегося в приоткрытое окошко, то и дело посматривал на часы. Когда Баг, не сбрасывая хода, облетал какую-нибудь заблестевшую в свете фар повозку, Богдан судорожно хватался за поручень. Он водил свой «хиус» не так. Совсем не так.

— Успеем? — отрывисто спросил он.

— Обижаешь, — сквозь зубы ответил Баг. Помолчал, свирепо обгоняя длинный, как подводная лодка, двухэтажный рейсовый автобус; из ярко освещенной хвостовой части второго этажа – оттуда, где буфет – сидящие за столиками закусывающие подданные принялись показывать сверху на цзипучэ пальцами, о чем-то оживленно заспорив. «Спорят, разобьемся мы, или нет», — подумал Богдан. Автобус мелькнул и провалился во мглу позади, и только сама эта мгла, вздыбленная широкими ухватистыми шинами, подсветилась молочным, быстро слабеющим свечением от его фар.

— Продолжай, — сказал Баг.

— Что продолжать? — удивился Богдан. — Я молчу.

— Именно. Ты уже полчаса молчишь. Спросил «Кто же тогда?» —и умолк. Отвечать Ли Бо будет, что ли?

— А, вот ты о чем… А тебе – слабо?

— Я веду. И, между прочим, до назначенного принцессой времени осталось двенадцать минут. А у тебя голова свободна.

— От мыслей, — честно признался Богдан. — Я травмирован несправедливостью, царящей в этом мире. После эпизода с Бибигуль мне надо какое-то время, чтобы прийти в себя.

— Не время тебе надо, а рюмку эрготоу. Или две. А еще лучше – три! — Баг кивнул сам себе. — Да! Три рюмки, не меньше.

— Попроси у еч Ли. Так мол и так, скажи, принцесса, хочешь стать настоящим напарником – ставь бутылку особой мосыковской… У тебя тут в императорской резиденции наверняка завалялось. А она ответит: да-да, конечно, как раз в фонтане Золотого Льва охлаждается.

— Остряк.

Они примчались к вратам за три минуты до десяти. С душераздирающим визгом цзипучэ проехал на схваченных намертво тормозными колодками колесах шагов двадцать поперек всей стоянки, разбрасывая фонтаны брызг и клубы пара из вскипевших луж, и остановился уже под козырьком, пядях не более чем в двух от одного из панически одеревеневших, выпучивших глаза, карнавально нарядных привратных вэйбинов.

— Гармоничным соблюдением церемоний сильна Поднебесная, — пробормотал Богдан, переведя дух, и полез в карман ветровки за дававшей возможность прохода через врата платиновой пайцзы в форме рыбы, полученной днем от принцессы. Но пайзца не понадобилась. Из тени за вратами вышел человек в дворцовом одеянии до пят и под зонтиком, чуть щурясь, вгляделся в лица выходящих из повозки Богдана и Бага и склонился в поклоне. Напарники ответили ему тем же. Багу показалось, что этот человек был в дневной свите принцессы.

— Вас ожидают, — тихо сказал свитский и безо всяких верительных знаков повел напарников через левую боковую дверь торжественно запертых врат.

Драгоценноприехавшая преждерожденная единочаятельница принцесса Чжу изволила принять их в Павильоне Красного Воробья. За то время, пока напарники катались взад-вперед и мучили несчастную Бибигуль, Чжу успела переодеться и чуть подрумянить щеки; а может, быть, просто отдохнула – так, что вызванная длительным перелетом бледность сошла с ее обворожительного лица. Ее брови и длинные ногти сделались немного другого оттенка, нежели днем, а вечерний неофициальный халат, тончайший и мягкий даже на вид, делал ее неотразимо соблазнительной; он был нежно-персикового цвета и немного переливался. Высокая прическа принцессы была по-домашнему украшена лишь одной гранатовой шпилькой.

Обстановка павильона тоже ничем не напоминала квартирку Хаимской: расшитый сценами из классического романа «Сон в красном тереме» шелк на стенах, немного резной мебели, покрытой черным лаком, пышный ковер во весь пол, распахнутое окно, в которое грустно заглядывала, поблескивая каплями на листьях, ветка березы; свиток с видом горы Эмэйшань и стихотворными строками – с одной стороны окна, громадное чаньское «кэ» на свитке – с другой. Просто и без излишеств.

— Не помогут ли опустошить этот чайник драгоценнонавестившие скромную деву преждерожденные ечи? — не без кокетства спросила принцесса, с неземной грацией восседая на подушках возле низкого, инкрустированного перламутром и слоновой костью столика. На столике размещался пузатый, размером с две головы Бага, фарфоровый сосуд, расписанный строками из Ду Фу, и снежно светились в ожидании три нежнейших и тончайших чашечки.

«Началось, — с тоской подумал Баг, не в силах, однако, оторвать взгляда от прекрасного фарфорового личика. — Издевается, как днем. Но почему? Что такого мы опять сделали?»

«Началось, — с тревогой подумал Богдан. — Неужели она тоже, подобно нам, не знает, как себя вести? Вне ранжира правильных церемоний – теряется, и оттого громоздит несообразность на несообразность? Хочет простоты и единства – но не ведает, каковы они? Значит, надо помочь». Он отогнал мимолетную мысль о том, что мог интерпретировать поведение принцессы неправильно.

Будь, что будет. Прутняки, прутняки, не тревожьте солдат…

Богдан решительно шагнул вперед, к столику, и, скрестив ноги, уселся на подушки напротив принцессы.

— С удовольствием, еч Ли, — сказал он. Обернулся к стоявшему, будто соляной столб, Багу и похлопал ладонью по подушкам рядом с собой. — Двигай к столу, дружище. Или тебе пива? — снова обернулся к принцессе. — Напарница, мой друг полдня мечтает о бутылочке «Великой Ордуси». Но у нас и минуты свободной не было… Выручите?

Принцесса и впрямь стала вся как фарфоровая. Ее фигурно выписанный помадой нежный ротик ошеломленно приоткрылся, и оттого она сделалась похожа на испуганную девочку.

В горле у Бага что-то заклокотало. Если бы взгляд мог испепелять, от Богдана осталась бы лишь прожженная в ковре и в полу дымящаяся дыра. Баг шагнул вперед, сел на подушки и по пути незаметно, но вполне ощутимо пихнул напарника ногой в седалище. Богдан и ухом не повел – его лишь немного встряхнуло.

Принцесса медленно подняла раскрытые ладони – на одном из ее запястий невесомо качнулся сложенный розовый веер, — чтобы хлопком позвать кого-нибудь из слуг. Какой приказ она бы отдала – ни Богдан, ни, тем более, Баг, не могли сказать с уверенностью.

— Мой друг шутит… — просипел Баг деревянным голосом.

Богдан засмеялся.

— Принцесса, — сказал он, почтительно, но коротко кланяясь, и тут же вновь поднимая голову, — мне кажется, с самого начала мы с вами никак не можем взять верный тон. По-моему, это из-за того, что мы с напарником оба в первый момент действительно выглядели как болваны. Но клянусь вам и Спасителем, и Учителем, это всего-навсего оттого, что мы ожидали никак не принца и уж тем более не принцессу. А потом слово за слово… покатилось. Мы были потрясены не вашим небесным положением, а вашим полом и вашим очарованием.

Повисла тишина.

— Скажите, еч Богдан… — уронила принцесса. — В вашем… Возвышенном Управлении – работают женщины?

— Конечно.

Принцесса чуть качнула головой.

— Вы открытый и добрый человек, еч Богдан, — задумчиво и серьезно сказала она. — Мне это по душе. Скажу вам, как вы мне, честно и от всего сердца: я завидую этим женщинам. Но, — она вздохнула, — демократизация в Ордуси пока не дошла до того, чтобы дочь императора могла пойти работать следователем или, наоборот, защитником. И вряд ли в этом рождении мне уж доведется… — она запнулась. Баг и Богдан внимали, затаив дыхание. — Мне кажется, я могла бы стать неплохой напарницей. А сколько я всего знаю! У вас уходят сутки, а то и недели на то, чтобы добыть сведения, которыми я сыта по горло благодаря бесконечным дворцовым сплетням. Батюшка, наверное, от них сошел бы с ума, если бы не его любимая биология приматов моря… А я… Мне хотелось бы фехтовать – я прекрасно фехтую! Выслеживать, бегать по крышам… — В голосе принцессы скользнули мечтательные нотки.

— Далеко не всем из нас приходится бегать по крышам, — подал голос Баг, покосившись на напарника.

Принцесса впервые повернулась к нему, и в глазах ее, как и днем, мелькнули озорные огоньки.

— Налейте мне чаю, еч Баг, — просто сказала она.

Это была неслыханная честь.

Баг резко вскочил, так что одна из его подушек натуральной лягушкой прыгнула из-под него едва ли не к самой стене павильона; схватился за чайник. «Только бы не расплескать… Только бы не попасть мимо чашки…» — судорожно думал он, склоняясь над столиком.

— А я, в свою очередь… — сказала принцесса и, прежде чем кто-либо из напарников успел хоть что-то сказать, все-таки хлопнула в ладоши. Через мгновение в сумеречном проеме выхода на крытую галерею, соединявшую павильон с террасой Балтийского Единения, появился слуга.

— Нам нужна бутылка пива «Великая Ордусь», — хрустальным голосом проговорила принцесса.

Как Баг не плеснул раскаленного чаю принцессе на колени – этого он и сам не мог понять.

Слуга оказался на высоте. Старой Ханбалыкской закалки. Он, правда, несколько мгновений молчал, осознавая услышанное, — но, когда осознал, лишь спросил абсолютно обычным голосом:

— Охладить?

Принцесса подняла на Бага растерянные, чуть ли не виноватые глаза и переспросила:

— Охладить?

Баг, так и стоя истуканом с чайником в руке, сглотнул.

— Охладить, — вымолвил он.

— Охладить! — повелительно сказала принцесса.

Слуга исчез.

— Благодарю, еч Баг, — сказала принцесса. — Вы можете сесть, — она подождала, когда Баг вернется на место, и решительно закончила: — Так вот, я полагаю, тон найден. Только и вы, и я к нему никак не можем привыкнуть. Напарник еч Богдан, — она указала веером на Богдана, — напарник еч Баг, — она, выпустив тут же повисший на шелковой петельке веер, указала на Бага своим аккуратным пальчиком, украшенным длинным серебристо-сиреневым ноготком, — напарница еч Ли, — она положила ладошку на свою высокую грудь, затянутую тончайшим шелком. — Будет так. Но… конечно… только когда мы втроем. Вам это не кажется… — она застенчиво посмотрела на Бага, на Богдана, — неприятным или слишком лицемерным?

Богдан помедлил и отрицательно покачал головой: не кажется. Он понимал принцессу. Что же касается Бага, то он сначала закивал, затем замотал головой, затем окаменел, а затем снова закивал. Принцесса уж давно опустила руку, а перед его глазами все стояло видение ее ладошки, прижатой к газовому шелку на груди.

— В Ханбалыке известие о хищении креста Сысоя произвело поистине страшное впечатление, — проговорила принцесса, чуть пригубив жасминового чая из своей чашечки. Богдан и Баг тоже налили себе, но пить пока не стали: для Богдана чай был слишком горячим, а Баг, что греха таить, ждал пива. — Дармоеды из Директората по делам национальностей договорились до того, что вопиющее оскорбление духовной святыни одной из наиболее мощных народностей империи может негативно сказаться на лояльности всего улуса по отношению к центру – если Ханбалык не проявит непримиримой суровости ко всем, кто связан с преступлением. Директор Жо Пу-дун несколько часов пел батюшке эту песню и, в общем, сумел его всерьез встревожить. А когда встал вопрос, кого из Семьи послать присмотреть за расследованием, я вызвалась сама. Я немножко знаю… — она запнулась, покосилась на Бага, и продолжила фразу наверняка иначе, чем хотела мгновением прежде: — людей. И считаю, что вам здесь виднее, нужно ли быть снисходительными или суровыми, непримиримыми или мягкими. А мое дело – помочь вам быть такими, какими вы решите быть. Чтобы никто ничего не испортил, руководствуясь пусть и благими, но общими… как говорят за морями – общечеловеческими… соображениями.

Она умолкла.

— А вы умница, напарница еч Ли, — сказал Богдан чуть погодя. — Славная умница. Спасибо вам.

Принцесса улыбнулась, пытаясь скрыть то неподдельное удовольствие, которое ей доставила эта незамысловатая похвала. Вотще.

— Теперь расскажите мне о ходе следствия и о том, чем я могу вам помочь уже теперь, — сказала Чжу Ли и снова пригубила чай.

Откуда-то издалека донесся протяжный и однотонный выклик:

— Пиво драгоценной преждерожденной принцессы Чжу Ли!

Баг вздрогнул. Богдан хмыкнул. Принцесса смешливо прищурилась. Через несколько мгновений уже ближе, иной, но столь же протяжный выклик повторил:

— Пиво драгоценной преждерожденной принцессы Чжу Ли!

И вот наконец в павильон вошел слуга, неся обеими руками светящийся желтым светом, явно цельнозолотой и потому довольно тяжелый, поднос с чеканкой в виде танцующих цилиней и фениксов. На подносе возвышалась запотевшая бутылка пива и три яшмовых бокала на длинных тонких ножках.

— Пиво драгоценной преждерожденной принцессы Чжу Ли, — негромко, но очень внятно доложил слуга.

Принцесса, сразу став непроницаемо ледяной, небрежно указала веером на столик прямо перед Багом.

Когда слуга удалился, она тепло и чуть исподлобья посмотрела на Багатура своими бархатными глазами и спросила:

— Я сумела немного порадовать драг еча Бага?

Баг судорожно кивнул, с вожделением косясь на бутылку. Мгновение он сдерживался, а потом, вполне по-ордусски решив: семь бед – один ответ, еще наш Учитель Конфуций говорил: «Лишь не предпринимающий действий муж не совершает ошибок», — сгреб бутылку и, запрокинув голову, единым глотком опорожнил ее почти до половины прямо из горлышка. Поскольку он был не один, задумчивого медленного поглощения божественного напитка все равно не получилось бы; а жажда мучила Бага уже давно. На лице его тут же отразилось умиротворение, а желудок, если можно так сказать, освобожденно расправил плечи, впитывая живительную влагу.

— Послезавтра в полдень во Дворце Всеобщего Ликования я даю официальный прием, — сказала принцесса, повернувшись к Богдану. — Хотите – приходите, хотите – нет, рыбка дает вам возможность приходить ко мне в любое время сообразно вашим нуждам. Но прием в первицу – парадный, официальный, там дела не делаются. Расскажите мне все сейчас.

Богдан чуть помедлил, выбирая, как рассказать покороче и попонятней.

— Странное дело, — начал он. — Многослойное дело. Первый слой мы сняли уже к утру, прямо в ризнице. Второй соскребли буквально в последние минуты перед тем, как ехать к вам…

— И нет никакой уверенности, что мы его соскребли полностью, а также что под ним нет еще третьего, четвертого и так далее… — добавил Баг.

Минут за восемь Богдан рассказал принцессе обо всем, что они успели совершить за истекшие сутки.

— Водителей тех грузовиков не нашли пока? — показав, что она и впрямь слушала, спросила принцесса.

— Ищут.

— И у вас нет никаких соображений, кто, если не эта несчастная женщина, мог быть сообщником грабителей?

— Честно говоря, напарница Ли, мы не спали почти двое суток и уже довольно худо соображаем. Оба. Нужно прерваться на какое-то время.

— Вы можете отдохнуть здесь, — явно обрадованная, что может предложить напарникам нечто действительно им нужное, буквально вскинулась принцесса. — Я не подумала, когда приглашала… Нет, правда! Пустует столько помещений. Пять павильонов, три террасы и Левая Высокая Палата Созерцания Дамбы. Вам постелют, где угодно!

Предложение было соблазнительным – Богдан действительно с ног валился, перед глазами, несмотря на крепчайший чай, все уже плыло. Но дома ждали… Хорош он будет, вторую ночь не навестив жен! Он покосился на Бага. Тот был в буквальном смысле слова испуган.

— Нет, прин… то есть, единочаятельница… напарница Чжу. Ли. Нет! Надо ехать…

— Благодарим за любезность, еч Ли, — сказал Богдан, — но дома заждались. Я и так сорвался в середине ночи не в самый подходящий момент…

Принцесса вдруг отчаянно покраснела.

— Понимаю… — сказала она. Баг горестно тряхнул головой, взял бутылку и вторым глотком приговорил ее. По неистребимой привычке не возвращать пустую тару туда, откуда взял ее полной, искательно огляделся и, не найдя ничего подходящего, поставил ее прямо на устилавший весь пол длинношерстый ковер, рядом со своими подушками.

— Хорошо, — сказала принцесса. — Через несколько минут я дам вам разрешение удалиться. Просто я хочу уяснить для себя все и тоже поразмыслить ночью. Может, придет что-нибудь в голову. Удалось ли выяснить, в котором часу инок увел Бибигуль из помещения с крестом?

— Точно ни она, ни он не помнят, но ориентировочно – без двадцати час.

— Значит, нужно найти человека, который, не участвуя в ограблении, между без двадцати час и двадцатью минутами второго был на территории ризницы?

Богдан чуть поклонился.

— Напарница Ли все схватывает на лету.

Принцесса усмехнулась.

— И при этом все, кто был в ризнице, одинаково чисты, — подытожила она.

— Вернее, в равной степени чисты, — подал голос Баг. Богдан кивнул. — То есть они все могут оказаться как замешаны, так и ни при чем. В совершенно равной степени.

Богдан снова кивнул, а чуть погодя пояснил:

— Показания каждого из них не подтверждаются ничьими другими показаниями. Каждый может говорить и кривду, и правду. Свидетелей нет ни для кого.

Принцесса досадливо поджала губки.

— Как вы думаете, кому мог понадобиться крест? — спросила она после паузы.

— Ну, мало ли… — проговорил Баг с безнадежностью в голосе. — Камушки там цены немалой.

— То есть надо ждать, когда камни всплывут на нелегальном рынке? Возможно, вне страны?

— Если всплывут, то скорее всего – вне страны, — согласился Баг. — Тут с ними делать нечего, разве что держать дома, любоваться и никому не показывать. Узнают сразу.

Помолчали.

— Но мало ли на свете красивых аметистов, — вдруг даже чуть раздраженно сказала, встряхнув головой, принцесса. — Почему именно крест? Кому мог понадобиться именно крест?

— А я сейчас думаю о другом, признаться, — тихо сказал Богдан, глядя в пространство. — Кому мог понадобиться НЕ крест.

— Не понимаю, — призналась принцесса, а Баг вообще смолчал.

— Я и сам не понимаю, — признался в ответ Богдан. — Только вот… Коль скоро в том же здании было так много не менее ценных вещей, а взят был только крест, мы уверили себя, что нужен был крест. А действительно, если подумать спокойно: ну почему именно он? Не самый древний. Не самый дорогой. Почему? Может, лишь потому, что нас хотят уверить, будто нужен был именно крест, а на самом деле…

— Что – на самом деле? — завороженно спросила принцесса.

— Не знаю.

— Мудришь опять, — буркнул Баг.

— Угу, — с усталой улыбкой ответил Богдан. — Спать пора.

— Что же, — принцесса повела веером. — Время позднее. Драгоценные преждерожденные могут нас покинуть.

Напарники встали и совершили глубокий поклон.

— Спасибо за чай, еч Ли. — молвил Богдан.

— И за пиво, — добавил Баг и ухмыльнулся. Он уже простил Богдана и даже чуточку жалел, что пнул его пониже поясницы.

Демократизация в Павильоне Красного Воробья дошла в тот вечер до такой степени, что принцесса Чжу изволила подняться со своих подушек и проводила напарников до выхода, сделав целых семь шагов.

Пока все тот же проводник не вывел их к вратам и не оставил одних, Богдан и Баг хранили молчание. Усталость брала свое. Говорить не хотелось, думать не получалось. Вихрь честной службы вымотал их нынче до последнего предела. И все же, оставшись одни, напарники не могли не обменяться парой фраз хотя бы о самом главном.

— Славная девушка, — с не свойственной ему легкой дрожью в голосе сообщил Баг ночному пространству.

— Да, — подтвердил Богдан. — Очень. А поначалу показалось – такая казнь египетская!

Они уселись в повозку, Баг взялся было за ключ зажигания – и вдруг в сердцах звонко хлопнул себя ладонью по лбу.

— Переродиться мне навозной мухой!!!

— Что такое? — перепугался Богдан.

— Бутылку-то я оставил!

Богдан только расхохотался.

— Тебе смешно!

— Действительно, сдать же можно было, — сказал Богдан с серьезным видом. — Тридцать чохов зачем-то подарил принцессе…

— Да не в чохах дело, чурбан ты бесчувственный!

— Еще какой чувственный, — ответил Богдан, демонстративно помассировав ушибленное Багом место.

— Это же сувенир! Хоть что-то на память об этом вечере и о ней…

— Думаю, она тебе обязательно что-нибудь подарит, — сказал Богдан.

— Почем ты знаешь? — подозрительно покосился на него Баг.

— Мне так кажется, — ответил Богдан.

— Вечно тебе что-то кажется, — проворчал Баг и провернул ключ зажигания. Мотор с готовностью заурчал.

Обоим странно было даже вспомнить о том, что еще сутки назад они не знали друг друга.


Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева-Сю, 25 день шестого месяца, отчий день, ночь

До дому Богдан добрался уже в полуневменяемом состоянии. Баг, от усталости тоже осунувшийся, с проступившей антрацитово-черной щетиной и запавшими глазами, подвез его к стоянке воздухолетного вокзала, где Богдана мирно дожидался его мокрый снаружи и сухой внутри «хиус», оставленный здесь днем; и там они с напарником разъехались, уговорившись встретиться спозаранку завтра же, невзирая, увы, на отчий день. Бывают такие обстоятельства в жизни, бывают. Слава Богу, не так уж часто.

На последних крохах сил Богдан аккуратно, соблюдая все дорожно-транспортные уложения и стоически выполняя наставления дорожных знаков, по пустым ночным улицам доехал до дому, кое-как вскарабкался на свой этаж – и пал на руки жен.

Уже через полчаса он, накормленный, умытый и целомудренно, нетребовательно зацелованный, лежал на своем ложе в сладкой полудреме – несмотря ни на что, жаль было засыпать совсем, хотелось продлить миг глубокого, почти полного, но еще сознательного отдохновения. Так уютно было, так иначе, чем в распотрошенной мерзавцами ризнице, или в убогой квартирке Бибигуль, которую не покидает и, вероятно, никогда уже не покинет печаль… Впрочем, Бог милостив.

Сквозь дремоту Богдан слышал, как за плохо прикрытой дверью воркуют Фирузе и Жанна. «Как ты думаешь, это взять с собой?» —«Конечно! Сейчас так очень даже носят! Вот родишь, фигура немножко придет в норму – и вперед!» —«Возьму. Ох, бусы, бусы! Чуть не забыла! Это же Богдан подарил, когда еще только ухаживал за мной, это же талисман, я без них никуда!» —«Послушай, преждерожденная сестрица. Ты правду говоришь, что он не всегда так работает? Это же на износ! На нем же лица не было, когда вошел!» —«Нет, нет, не бойся. Бывает, конечно, всякое – но редко. Это уж так совпало, не гневайся…» —«Да я не гневаюсь, жалко просто. Ну и, конечно… да».

И чувствовалось при всем дружелюбии их, с каким удовольствием – наверное, сама не отдавая себе в том отчета, произносит Жанна вежливое обращение «преждерожденная сестрица», бессознательно напирая на «преждерожденная» – я, мол, моложе. Обязательно надо ощущать себя хоть в чем-то лучше того, кто рядом – пусть любящего тебя, пусть приятного и родного тебе самому, но ощущать такое надо обязательно, иначе и жизнь не жизнь… Все-таки варварка. Но, если вдуматься, в этом ничего по-настоящему плохого нет; забавно, конечно, но – ничего плохого. Пусть гордится – ведь это ей приятно.

Пока ничего плохого нет – то и нет ничего плохого.

И чувствовалось, с каким мудрым спокойствием и пониманием, лишь чуть-чуть усмехаясь про себя, отвечает ей в душе Фирузе: глупышка наша милая, это в твои двадцать три тебе разница в шесть лет кажется значительной…

«Хорошо…», — подумал Богдан и заснул окончательно.


Апартаменты Багатура Лобо, 25 день шестого месяца, отчий день, ночь

Когда Баг вышел из лифта на своем этаже и, привычно бросив взгляд в сторону апартаментов сюцая Елюя, подошел к своей двери, он застал рядом с нею здоровенного рыжего кота. Кот был вполне ухоженный и даже упитанный. С независимым выражением на морде он сидел у порога и равнодушно смотрел на Бага.

— Добрый вечер, драгоценноприбывший, — сказал ему Баг. — Слушаю тебя внимательно.

Кот ничего не ответил, а просто посмотрел на дверь, и снова перевел на Бага взгляд зеленых глаз.

Баг пожал плечами, достал ключ и открыл дверь. Кот ленивым прыжком преодолел багову ногу, которую тот выставил было, намереваясь закрыть пришельцу доступ в квартиру, и неторопливо двинулся вглубь.

— Э! — сказал ему Баг. — Милый, тут я живу, между прочим.

Похоже, кот откуда-то уже знал об этом – и отнюдь не был сим фактом обескуражен. Он сделал неторопливый круг по гостиной, обнюхивая мебель и подергивая хвостом, а потом беззвучно вознесся на стоявший подле окна диван и, немного потоптавшись там, улегся на подушке. Закрыл глаза.

— То есть, ты хочешь сказать… — начал было Баг, но кот, очевидно, даже не думал что-либо говорить.

Баг приблизился к наглому захватчику подушки и некоторое время размышлял, выкинуть ли его в окно, или всего лишь обратно, на лестницу. Кот развернул в его сторону одно ухо и ударил по подушке хвостом.

— Ясно! — Баг махнул на кота рукой, решив, что разберется с ним завтра. Сейчас на выяснение отношений даже с этим хвостатым у него просто не было сил. Ведь и Конфуций, призывая выпрямлять кривое посредством наложения на него прямого и отсечения всего, что осталось торчать, не упоминал, что при этом следует проявлять поспешность.

Баг подкрепил себя извлеченной из холодильника «Великой Ордусью», поставил опустевшую бутылку посреди стола, пытаясь уговорить себя, что она с успехом способна заменить оставшуюся в Павильоне Красного Воробья, а затем велел «Керулену» издать мелодичные переливы, способствующие пробуждению, в восемь утра. После чего бросился на кровать и провалился в сон.

Рыжий кот спал уже давно.


Харчевня «Алаверды», 25 день шестого месяца, отчий день, утро

Непроизвольно соблюдая уже успевший, как оказалось, вчера возникнуть ритуал – демонстративное полное равенство и отсутствие формальной подчиненности кого-либо кому-либо, Баг с Богданом договорились встретиться на ничьей территории. Почему-то даже мысли не возникло, что Богдан поедет в кабинет к Багу, в следственное управление Палаты наказаний. И не возникло мысли, что Баг поедет к Богдану в Возвышенное Управление этического надзора, в его кабинет. Да и странно это было бы – в отчий-то день.

Они встретились у Ябан-аги. Тот только диву дался – преждерожденный Лобо явился не один и даже не посмотрел на свой именной табурет, а сразу прошел вместе со своим спутником к обыкновенному, для простых смертных, столику; но опытный старый кабатчик взял себя в руки с похвальной быстротой. Его подстерегал еще один удар – драгоценный преждерожденный Лобо из питья заказал себе… страшно выговорить… только кофей! Черный кофей! С утра!!

В ранний час отчего дня напарники оказались в еще полусонной харчевне одни – если, конечно, не принимать во внимание вечно бродящего по астралу йога Алексея Гарудина и его неизменную, как всегда уже полупустую, кружку пива. Баг ткнул пальцем в сторону Гарудина и сказал Богдану:

— Это Алексей, йог.

Потом указал на Бага и сказал йогу:

— Это Богдан Оуянцев, минфа.

Йог чуть моргнул опущенными веками, и уровень пива в его кружке существенно понизился. Богдан уважительно поджал губы и с пониманием поглядел на Бага. Истинно свободный человек достоин всяческого почтения, говорили его глаза.

Подошел Ябан-ага и принял заказ, мимоходом пополнив кружку просветленного.

Через десять минут Баг лихо завтракал; видно было, что он ушел из дому, ни крошки не кинув в рот. Богдан, преданно и заботливо накормленный в четыре руки, лишь поклевал за компанию какой-то острый салат, да запил бокалом мангового сока.

— Знаешь, еч Богдан, — за обе щеки уплетая дымящиеся, раскаленные цзяоцзы, сказал Баг. — Ко мне вчера кот пришел…

— Какой кот? — не понял Богдан.

— Рыжий такой… С наглой мордой.

— И как он пришел?

— Элементарно, еч Богдан, элементарно. Ввалился в квартиру, залез на диван и уснул, будто всю жизнь там спал.

— Ну, так что с того? — На лице Богдана было написано недоумение.

— Да ничего, в общем-то. Просто сегодня утром я проснулся от того, что этот наглый котяра забрался мне на грудь и смотрел – неотрывно так, пока я глаза не открыл. Знаешь, это довольно забавно: просыпаешься и видишь щекастую рыжую морду с немигающими глазами… Это я все к тому, — Баг отправил очередную пельменину в рот, — что, когда я проснулся нос к носу с котом, мне пришла гениальная идея. Это было как озарение.

— И у меня появились некоторые соображения. Правда, без вмешательства братьев наших меньших. Просто я мысленно по десять раз все вчерашние беседы со свидетелями в уме прокрутил. Бумажки писать будем?

Баг усмехнулся. По лоснящейся от жира пельменей щеке пробежал глянцевитый блик.

Йог Алексей вдруг шумно вздохнул.

— Будем, — сказал Баг. — У меня действительно гениальная идея. Не хочу, чтобы ты, хитрый законник, имел возможность сделать вид, будто она и твоя тоже.

Вот и еще ритуал сложился, подумал Богдан, доставая из одного из бесчисленных карманов варяжской ветровки блокнот. Что, интересно, сказал бы Учитель наш Конфуций, увидев, как быстро и как невзначай зарождаются правильные, сообразные церемонии… Наверное, одобрил бы. Сообразное – оно сразу заметно, и в душу входит легко и приятно.

Идею надо было написать максимально доходчиво. Потому что ничем, кроме правильно подобранных слов, убедить собеседника в ее справедливости было невозможно. Бог весть, как там с идеей Бага, но свою идею Богдан и впрямь считал гениальной. У нее был единственный недостаток – ее ничем нельзя было подтвердить.

Поэтому Богдан писал долго и старательно, вдумчиво взвешивая не то что каждое слово – каждую запятую. Может быть, со времен первого в жизни государственного экзамена на общегуманитарную степень сюцая он так не мучился над текстом.

Впрочем, не меньше страданий терпел сейчас и его напарник. От усердия он даже кончик языка прикусил.

Через пять минут Богдан прочитал: «Этот благоухающий хмырь Ландсбергис ляпнул про то, что у всех свои способы пополнять финансы, будто знал, что Бибигуль получила перевод, и проговорился. То ли по злобе, то ли от зависти. То ли нарочно, то ли непроизвольно. Если человек не следил специально за другим человеком, откуда он мог это знать. А к тому же он покинул территорию ризницы в ноль пятьдесят три, то есть мог отключить сигнализацию».

А Баг прочел: «Во-первых, цзюйжэнь Берзин Ландсбергис в течение почти половины временного интервала между уходом Хаимской из хранилища в канцелярию и началом взлома находился на территории ризницы, а значит, вполне может быть тем человеком, который отключил сигнализацию. Во-вторых, то, что он абсолютно достоверно прошел через охранный пост и зарегистрировал уход до начала ограбления, обеспечило бы ему абсолютно надежное алиби на случай, если бы мы приняли версию грабежа со взломом. В-третьих – но это, по-моему, самое подозрительное – он, даже если бы не был замешан в преступлении и искренне подозревал Бибигуль Хаимскую, поступил вопиюще аморально, не сказав нам о своих подозрениях открыто и честно, в присутствии подозреваемой, а попытавшись мерзкими намеками набросить на нее тень. Более всего это похоже на сознательное стремление навести нас на ложный след».

Они даже не засмеялись. Не улыбнулись даже. Наоборот, подняли взгляды от записок друг на друга и долго, серьезно смотрели один другому в глаза.

«Его мне Господь послал», — думал Богдан.

«Это карма, — думал Баг. — Что тут сделаешь».

Никто из них ничего подобного вслух, разумеется, не сказал.

— Ты как кота-то назвал? — спросил Богдан.

— Никак пока.

— Назови судьей Ди.

— Это мысль.

Помолчали, а потом Баг сдержанно проговорил:

— Ландсбергиса надо немедленно брать в разработку.

— Не просто в разработку, еч Баг. За ним немедленно надо начинать плотно ходить. Если крест еще у него…

— Ты думаешь, он не только сигнал обрубил, но и крест снял, а все эти автогены и ломы – для картинки?

— Не исключаю. Можно уточнить у Хаимской, но не хочется ее беспокоить лишний раз… Убегая к телефону ненадолго, будучи на охраняемой территории – она наверняка ключи не прятала никуда, оставила но на виду. Входную дверь захлопнула, конечно – так сделать один-единственный лишний ключик, работая в хранилищах изо дня в день… не штука.

— Слушай, еч Богдан. А может, мне просто поспрошать его… ну… как следует?

«Началось», — подумал Богдан.

— А если крест уже ушел? Ты Берзина тогда вообще ничем не прищемишь.

Баг в ответ молча показал, чем и как он в любом случае сможет прищемить Берзина.

— Нет-нет, — проговорил Богдан. — Об этом и думать нечего.

— А ты что же, полагаешь, будто на основании вот этих двух филькиных грамот, — Баг сделал небрежный жест в сторону их записочек, — твое или мое начальство разрешит брать человека под нефритовый кубок? Вот тебе – разрешит! Переродиться мне червяком!

— Тут счет идет, возможно, на часы, — задумчиво ответил Богдан. — Сегодня отчий день, в наших конторах – из начальства никого. Можно, конечно, позвонить, например, Раби Нилычу домой, но… Ты прав – это мы друг друга так легко убедили, потому что и убеждать не надо было, каждый сам к этому выводу пришел. А с начальниками мы попотеем… Нет, Баг. У нас сейчас одна дорога.

— Куда?

Богдан решительно встал и, расплачиваясь за салат и сок, кинул на стол связку чохов. Связка глухо брякнула.

— В Храм Конфуция, — сказал Богдан.


Храм Конфуция, 25 день шестого месяца, отчий день, часом позже

Огромный и великолепный снаружи, знаменитый на весь мир Храм, помимо многочисленных иных помещений, вмещал в себя не слишком-то просторный, очень скромный главный зал, именовавшийся Покоями Совершенномудрого, где за невысокой деревянной оградой стояло раскрашенное изваяние Конфуция в два человеческих роста; здесь и совершались приятные духу Учителя сообразные ритуалы. Лицо Учитель имел одухотворенное и торжественное, а проникновенный взгляд добрых черных глаз был устремлен прямо на того, кто, дабы возжечь перед высокочтимым образом благовонные сандаловые палочки, приближался к статуе. Легкая дымка медленно поднималась от старинной бронзовой курильницы, в песке которой тлели десятки таких палочек, и незаметно рассеивалась под сводами.

По сторонам, от теряющегося в вышине потолка до самого пола, белели в сумраке длинные свитки с полным текстом «Суждений и бесед»; текст был выполнен головастиковым письмом. Свитки относились к сравнительно позднему времени, но любой желающий мог приникнуть к исконному начертанию этого кладезя правильного упорядочивания, выгравированному на двадцати двух древних треножниках, по главе на треножник, которые помещались в специальном храмовом дворе, именуемом Средоточием Мудрости.

У боковых стен зала, за такой же низкой оградой, между колонн, подпирающих свод, располагались расписные статуи семидесяти двух приближенных учеников Учителя.

Атмосфера в зале царила возвышенная и серьезная, настраивающая на раздумья о главном.

В храме располагалось также множество небольших, укромных помещений. В одно из них в половине десятого вошли напарники.

Здесь тоже было сумеречно и тихо, и гораздо обильнее дымилась единственная курильница посредине. Передняя стена тонула в мягком ароматном дыму, сквозь который лишь едва-едва проглядывали висящие вплотную один к другому вертикальные свитки с наиболее известными речениями Учителя, украшенные понизу простыми шелковыми кистями. Обе боковые стены, полускрытые двумя рядами тонких деревянных колонн, выкрашенных в красный цвет, были безыскусно просты. Аскеза. Скромность. Воистину: благородный муж не думает о вещах и удобствах.

— Два смиренных путника почтительнейше просят наставлений, — негромко и внятно выговорил Богдан.

Прошло несколько мгновений, и невесть откуда, словно бы из облака дыма, степенно клубившегося у передней стены, тоже негромко и внятно, прозвучало:

— Важное ли дело у вас, путники?

— Наше дело крайне важно и очень щекотливо, — сказал Богдан. — Мы хотели бы удостоиться наставлений самого настоятеля.

Долго ничего не было слышно, но наконец в дыму негромко ударил медлительный гонг. Другой, старчески надтреснутый, но ясный голос сказал:

— Я слушаю.

— Тень Учителя! Мы оба – работники человекоохранительных служб. Мы столкнулись со сложной моральной проблемой и хотим, чтобы ты наставил нас на верный путь. Мы уверены, что напали на след опасного преступника, но у нас нет доказательств. За ним нужно установить слежку. Но, не имея доказательств, мы не можем испросить на то разрешения от начальства. А, не установив слежки, мы никогда не добудем доказательств. Поэтому мы хотим действовать как частные лица, на свой страх и риск. Разреши наши сомнения и укрепи нас в нашем намерении, если сочтешь его благородным.

После некоторой паузы голос вопросил:

— Изложи дело подробнее, путник, пекущийся о безопасности людей.

Богдан, стараясь говорить как можно понятнее и четче, перечислил все те незначительные, почти микроскопические поводы, которые заставили их заподозрить цзюйжэня. Вслед за ним заговорил Баг, и по-своему повторил то же самое.

Снова воцарилась тишина. Напарники стояли пять минут, десять, пятнадцать, но слышали лишь оглушительный стук собственных сердец. Дым из курильницы медленно плавал у них перед глазами, стелился у ног.

Настоятель размышлял.

Наконец вновь ударил негромкий, медлительный, басовитый гонг. Его отзвук еще дышал между стенами и колоннами маленькой кумирни, а голос настоятеля раздался снова, и Богдану показалось, что он – печален.

— Учитель сказал: благородный муж содействует людям, если они совершают добрые дела, а мелкий человек поступает наоборот. Еще сказал: искусное плетение словес способно перемешать правду с ложью, а нетерпение в мелочах способно расстроить великие замыслы. Еще сказал: человеколюбие есть скромность в быту, скрупулезность в делах и честность с людьми; даже находясь среди варваров, нельзя отказываться от всего этого!

Голос на миг умолк.

— Еще сказал: не уступай Учителю в человеколюбии!

Снова пауза. Богдан чувствовал, как растет напряжение. Его тронул предательский озноб. От того, что прозвучит сейчас, зависело слишком многое. Баг переминался с ноги на ногу.

— Поэтому, учитывая слабость доказательной базы, представленной путниками, я полагаю установление слежки за упомянутым подданным этически не оправданным.

Гром грянул. Земля разверзлась. Атлантида надежды дрогнула, встала на дыбы и косо, как тонущий корабль, рухнула в бездну.

Напарники не помнили, как оказались снаружи. Богдан машинально стискивал пальцами врученную им при выходе компьютерную распечатку полученного наставления, заверенную квадратной красной печатью Храма.

На улице мело и секло. Косой мелкий дождь уныло щекотал тротуары и стены домов. Крыша «хиуса» нескончаемо, тоненько скворчала от пляски капель.

— Нет, это не дело! — непонятно что имея в виду, вдруг сказал Баг, когда Богдан взялся за ручку дверцы своей повозки. Богдан поднял голову. Лицо напарника было влажным, глаза сверкали.

Богдан не ответил. Что было без толку тратить слова. Наставление Тени Учителя в подобных вопросах было непререкаемым, как закон. Нарушить – грех.

Мерзкая влага потекла за шиворот. Богдан поднял воротник ветровки.

Нет, это была не влага. Это была безысходность.

Ужас.

— Слушай, Баг, — тихо проговорил Богдан. — А ведь он… он работает с Ясой. Понимаешь? Именно он.

Можно было не повторять. До Бага дошло сразу.

— Ну надо же что-то делать, Богдан! — заорал он, мельтеша руками. — Надо что-то делать!

— Надо, надо, — угрюмо согласился Богдан, прислонившись задом к капоту «хиуса». Потом не выдержал, поднял лицо к сеющему водяную пыль небу и закричал: — Господи, надоумь!

При этих его словах Бага будто кинули в жидкий кислород. Он перестал жестикулировать, остекленел на миг, глядя на напарника ошалелыми глазами, и неожиданно взял его обеими руками за воротник.

— Богдан… — хрипло выдохнул он. — Богдан, ты же православный…

— Ну? — просипел Богдан, непроизвольно пытаясь вырваться. Вотще.

— Христом-Богом твоим прошу… заклинаю… — Баг был похож на безумца. — Ты же отмолишь, Богдан. Христос добрый, я знаю… Я бы сам – но с кармой не шутят… вдруг и впрямь червяком… А ты… Богдан, на колени встану. Надо взять эту сволочь!!! С поличным! А ты отмолишь, Христос добрый… А я – я как бы ничего не знаю, ты мне приказывай просто… каждому слову повиноваться буду, как бы не знаю ничего, приказали и все… Ты отмолишь!

Богдан понял.

Он стряхнул мигом обессилевшие пальцы Бага. Повернулся в сторону невидимого в пелене дождя Александро-Невского собора. И, что-то беззвучно бормоча, несколько раз широко перекрестился.


Апартаменты Богдана Рухович Оуянцева-Сю, 25 день шестого месяца, отчий день, день

— Жанночка, я буквально на минуту. Фира где? Отдыхает?

— Из мечети пришла совсем без сил. Да и со сборами замучилась. Вот только что в пятый раз все переложили.

— Ладно, не тревожь ее. Познакомься, это мой напарник и друг, еч Багатур Лобо. Баг, это Жанна, моя жена.

— Рада познакомиться, Багатур.

— Очень приятно, Жанна.

— Жанна.

— Да, милый.

— Мне нужна твоя помощь.

— Как интересно! Я к услугам повелителя, и готова служить совком и метелкой, и… это… и чем угодно.

— Нет, совсем не интересно. Строго говоря, у меня нет никакого права тебя об этом просить, но мы в безвыходном положении. Человек, о котором пойдет речь, знает обе наши морды, а…

— А мою морду – не знает, — насмешливо сказала Жанна.

— Вот именно, — Богдан вымученно улыбнулся. — Если ты согласишься, мы сейчас спустимся, сядем в повозку и довольно долго будем кататься. Может, придется даже постоять…

— Наконец-то я побуду с тобой подольше.

— Баг будет за рулем, а я постараюсь показать тебе одного человека… Неважно, кто он, может быть, после расскажу, когда буду сам это знать точно. Я тебе его покажу, мы отъедем немножко, я тебя высажу, и ты пойдешь ему навстречу. И на улице как бы так с ним столкнешься… Сумеешь?

— Спрашиваешь!

— И вколешь ему в одежду… в брюки, в рубашку, куда получится, но лучше, конечно, не в верхнюю одежду, в помещении он снимет ее быстрее всего… вколешь вот эту штучку. Видишь, маленькая булавочка.

— Конечно, вижу. Это микрофон?

— Какая умная девочка, — сказал Баг.

— Ты… — голос Богдана дрогнул. — Ты согласна? Тебе это не очень претит?

Жанна помедлила мгновение и задумчиво сказала:

— Раз уж я взялась быть ордусской женщиной – буду ею до конца. Правда, я еще не очень достаточно погрузилась в вашу культуру. Не знаю, когда муж обращается к жене с такой вот просьбой чисто а-ля жандармери, она должна изъявлять согласие как преданная любящая жена, или как рядовой ажан комиссару?

Богдан опять чуть улыбнулся.

— Как хочешь. Как тебе больше нравится.

Жанна шагнула к нему. Нимало не стесняясь Бага, обняла мужа, прильнула к нему всем телом и, подняв лицо навстречу его лицу, сказала:

— Будет исполнено, мон женераль!

Баг закурил.


Багатур и Богдан

улицы Александрии Невской, 25 день шестого месяца, отчий день, день

Просторный и мощный цзипучэ Бага, оборудованный всей необходимой аппаратурой, был куда более приспособлен для ведения деятельных мероприятий, нежели скромный, уютный «хиус» Богдана. Поэтому на сей раз все загрузились в цзипучэ – Баг за рулем, Богдан с молодой женой на заднем сиденье. Жанна цвела. Положив голову на плечо супруга, она умиротворенно улыбалась и явно ощущала себя в своей тарелке. Ее весьма экзотический и, что греха таить, действительно очень обаятельный муж был при ней, их бесплатно катали по прекрасному городу, она стремительно погружалась в любимую культуру, а впереди было Приключение.

Однако сгорбившийся за баранкой Баг буквально всею кожей ощущал, как, несмотря на радость молодой, гложет совесть его напарника. И перед Жанной, и перед наставником Храма, и перед законом… Ради торжества справедливости Богдан взял на себя нелегкий груз.

Ландсбергис был отслежен на углу Лигоуского проспекта, названного так в свое время из уважения к знаменитому литератору и реформатору Сунской династии Ли Гоу, и Расставанной улицы, где в старину была городская застава, и отъезжающие, расставаясь с провожающими, в последний раз обменивались с ними стихами и чарками вина. Подозреваемый, не обращая внимания на промозглый ветер, размашистой походкой двигался от своего дома к лавочке, торгующей трубочным табаком.

— Вот он, злодей, — Баг первым заметил Берзина. — Смотрите, вот он.

Жанна подняла голову с плеча Богдана и кинула быстрый взгляд сквозь затемненное стекло.

— Противный, — убежденно сказала она то ли от души, то ли чтобы сделать приятное супругу.

— Как шагает бесстыдно… — протянул Богдан, внимательно глядя на остановившегося перед витриной Ландсбергиса. Тот разглядывал табаки и вертел в руке складной зонтик. — Походка человека с совершенно спокойной совестью. Сворачивай, еч Баг!

Цзипуче завернул за угол.

Настал черед Жанны. Озорно посмотрев на Богдана, она погляделась в зеркальце, провела помадой по губам и выпорхнула из повозки. Мягко захлопнулась дверца. Баг снова тронул цзипучэ и, развернувшись, снова выехал на проспект шагах в сорока от предполагаемого места действия. Притормозил.

Верная молодица сработала виртуозно, словно всю жизнь только и занималась тем, что навешивала микрофоны-невидимки на разных лиц, по тем или иным причинам того заслуживающих. С гордой грацией молодой лани проходя мимо погруженного в созерцание Ландсбергиса, она подломилась на высоком каблучке, потеряла равновесие и для обретения оного была просто-таки вынуждена пару раз взмахнуть руками и ухватиться за стоявшего к ней спиной Берзина.

Не ожидавший этого Ландсбергис чуть было и сам не свалился – сначала назад, на Жанну, а потом, качнувшись в противоположном направлении, личностью прямиком в витрину; Баг, внимательно наблюдавший за действием (мучимый совестью Богдан, стоило Жанне приблизиться к подозреваемому, несколько малодушно отвернулся), успел ясно представить себе поток осколков стекла и облака выпущенного на свободу и взметнувшегося к насквозь отсыревшим небесам нюхательного табака. Но, к счастью, до того не дошло. Ландсбергис извернулся и ухватил Жанну обеими руками («Хорошо, что Богдан не смотрит, — подумал Баг, — а руки я Берзину лично оборву… позже»), Жанна же с видом «э, нет, это рановато» Ландсбергиса отодвинула. Подозреваемый послушно отступил («Воспитанный!» — с отвращением продумал Баг), и уж тогда между ним и юной чаровницей завязался, похоже, некий разговор: Ландсбергис, что-то тараторя, поклонился Жанне, поцеловал ей на западный манер ручку и даже вручил визитную карточку. Жанна смущенно улыбнулась, что-то ответила и покинула негодяя при первой возможности; Берзин же остался стоять у витрины, потрясенно глядя ей вслед. Зонтик его валялся на брусчатке. Младшая жена Богдана явно произвела на пожилого сердцееда неизгладимое впечатление.

Дело было сделано.

Баг облегченно вздохнул.

— Ну что? — подняв голову, спросил Богдан. — Как там?

— Порядок! — улыбнулся Баг, подстраивая аппаратуру; откинул экран «Керулена». — Сейчас проверим.

— Все-таки некрасиво, что мы ее не взяли обратно в повозку, — запоздало принялся расстраиваться Богдан.

— Ей, конечно, до смерти интересно, что тут будет, — примирительно ответил Баг. — Но, во-первых, мы можем проездить целый день, а то и всю ночь караулить в зоне слышимости, а во-вторых, нам может срочно потребоваться обсудить тот или иной связанный с расследованием вопрос, что при ней делать несообразно.

— И, в-третьих, Фирузе в ее положении не следует оставлять надолго одну, — вздохнув, закончил Богдан.

Внутри повозки отчетливо хлопнула дверь и коротко тренькнул звонок входного колокольчика. Потом раздались шаги.

— Что угодно преждерожденному?

Продавец.

Ландсбергис спросил пачку ароматического табаку. Голос его раздавался громко и отчетливо – видимо, Жанна всадила булавку куда-то в воротник.

— Ты записываешь? — от волнения сглотнув, спросил Богдан. Ему вдруг нестерпимо захотелось пить. — Все надо записать. Все его разговоры.

— А как же, еч Богдан! — отвечал Баг. — Еще бы я не записывал! Даже наш Учитель Конфуций говорил: «Благородный муж лишь записывает и передает то, что говорили совершенные мужи древности…».

— «…И тем умножает гармонию мира», — закончил Богдан и нервно рассмеялся.

Ландсбергис между тем купил свой табак, поинтересовался ценами на трубки из вишневого дерева, минут пятнадцать обстоятельно и неторопливо беседовал с продавцом о преимуществах трубок с длинными мундштуками перед трубками с мундштуками короткими, а затем покинул лавочку.

— И куда его теперь понесло? Мы его не потеряем? — заволновался Богдан.

— Обижаешь, напарник… — Баг вызывал на экран «Керулена» схематическую карту Александрии, по которой маленькой красной точечкой двигался Берзин. — Куда он от нас денется…

Некоторое время не происходило ничего существенного.

Богдан, на минутку выскочив из повозки, купил себе мангового сока и выпил его.

Баг выкурил полпачки «Чжунхуа».

«Керулен» послушно записывал дыхание и шаги.

По крыше цзипучэ снова забарабанил мелкий дождь, и снова пришлось включить дворники. Надежды на то, что сильный ветер разнесет тучи, пока не оправдывались.

Позвонила Жанна и сообщила Богдану, что она благополучно добралась до дома, что Фира чувствует себя хорошо, отдохнула и снова продолжает собираться, и что Ландсбергис, по его словам, бывал в Париже. Он пытался назначить мне свидание около Медного Всадника, всучил свою визитную карточку, ах, как это все интересно, дорогой! Как захватывающе! Я сделала все как надо, да? Вам его теперь слышно? Какой ужасный у него одеколон! Ты когда домой сегодня вернешься? Фирюзе будет учить меня готовить пилав!

Ландсбергис между тем в одиночестве шлялся по улицам.

— Этак он весь день будет прогуливаться, — нетерпеливо сказал Богдан.

— Ну, напарник, — ехидно отвечал ему Баг, гася в откидной пепельнице окурок очередной сигареты, — так обычно и происходит деятельное расследование. Бывает, сидишь дни напролет в засаде, чтобы получить крупинку нужных сведений. Это тебе не Танские уголовные уложения листать – раз, два… И ведь еще наш Учитель Конфуций говорил, что скоро только кошки производят на свет потомство – а благородному мужу не приличествует уподобляться кошке.

— Ну да, ну да, — махнул рукой Богдан, — только время-то уходит. И быть может – крест.

— А я однажды почти целый вечер простоял на карнизе, — Баг удобнее откинулся на сидении и скрестил руки на груди. — На карнизе за окном у одного нехорошего, гм, преждерожденного. На шестом этаже. И ветер дул, между прочим. Может, три-четыре человека в мире способны на такое…

— И зачем тебя туда понесло?

— А затем, что этот нехороший человек внезапно вернулся домой, когда я уже совсем было занес ногу над его подоконником. Пользуясь служебным положением он, видишь ли, присваивал неограненные алмазы. Но осторожный был – неимоверно. Вот я и решил, с благословения шилана, посетить его жилище с целью сбора решающих доказательств. Неофициально посетить. А у него неучтенный черный ход оказался. Но ничего, я упорный. Я подождал.

Богдан хмыкнул.

Ландсбергис зашел в ресторан «Кирилл и Мефодий», что на проспекте Вознесения. Ресторан был известен тем, что в нем подавали блюда западной кухни, а половых именовали исключительно гарсонами или, на худой конец, официантами. Этакая своеобразная экзотика для любителей этнографии народов Европы.

Баг завернул в тихий переулок шагах в двухстах от ресторана и остановился.

Некоторое время были слышны шумы обеденного зала, звон посуды, приглушенные голоса, негромкая музыка.

— Дзержин! — Это Ландсбергис.

Приветственные возгласы: «Рад тебя видеть, брат!» —«Хорошо, что выбрался». — «Да о чем ты! В такой день…» —«Ну проходи, проходи, я тут отдельный кабинет занял, вон там. Как же хорошо, что ты сумел приехать».

— Пошли в кабинет, кажется.

— Что за персонаж этот Дзержин? — поинтересовался Богдан.

Баг уже стучал по клавишам.

Из микрофона слышалось, как Дзержин придирчиво заказывает блюда и напитки.

— Так… Он сказал – брат. Так. Вот оно… Дзержин Ландсбергис, сорока четырех лет, житель Даугавского уезда, промышленник, владеет табачной фабрикой «Лабас табакас»… о… здоровенная фабрика… — На экране «Керулена» появился план какого-то крупномасштабного производства, затем несколько красочных фотографий заводских корпусов. — Фабрика расположена на берегу речки Лиелупе, близ ее впадения в Даугава-хэ. Красивые места! Так, пойдем дальше. Родственники. Мать, отец, младший брат… Ну вот, круг замкнулся. Младший брат – Берзин Ландсбергис, цзюйжэнь искусствоведения. Ага. Братья, стало быть.

В ресторане между тем случился тост за долгожданную встречу; голос Берзина звучал как-то уж чересчур взволновано – так и виделось, как он искательно заглядывает в глаза старшему брату, уверенный басовитый говорок которого размеренно повествовал о крайней занятости на ниве производства табака разных сортов и о многочисленных успехах в этой важной области («Кстати, Берзин, я решил новый сорт назвать в твою честь. „Берзин друм“, как тебе, а? — И раскатисто: — Ха-ха-ха!»).

— Практически варвары, — задумчиво слушая неестественно оживленную речь Ландсбергиса-старшего и звон бокалов, проговорил Богдан. — Употребляют крепкие алкогольные напитки в середине дня! Нет, конечно, ныне день особенный, отчий, к тому же братская встреча – но все-таки…

— А у них там вообще диковато, — заметил Баг. — Я там, еч Богдан, вел одно дельце. Места красивые – слов нет. А вот люди… Не побоюсь этих слов – вороватый народец. Себялюбцы, так и смотрят, где что плохо лежит. Друг с другом они еще ничего, по-соседски. А с остальными – исключительно по принципу болотных варваров мань: что твое – то мое, а что мое – то дело не твое. Слабого всегда толкнут, сильному всегда лизнут что-нибудь несообразное…

— Н-ну, не знаю, — с сомнением проговорил Богдан. — Я знавал нескольких человек с Золотого побережья – вполне симпатичные, обстоятельные такие. Просто, как бы это сказать… Культуры им еще не достает. Ну, оно и понятно, позже всех присоединились. — Он вздохнул. — Ничего, еще каких-нибудь пять-шесть поколений, еще пара веков – и все там у них образуется. И воцарятся полный покой и умиротворение.

Братья Ландсбергисы, похоже, покончив с ушедшим на первые тосты разгонным графинчиком, спросили у полового уже целую бутылку заморской водки – свенской.

— Не понимаю я этого, — сказал Баг. Богдан вопросительно взглянул на него. — Ну вот про водку, еч Богдан, — пояснил он. — По долгу службы мне пришлось перепробовать множество всяких напитков, — заметив ехидный взгляд Богдана, он уточнил: — Ну, может, и не всегда по долгу, однако же… Мнится мне, лучше московского особого эрготоу ничего не выдумано еще. Тут ведь целая гамма – и уводящий мысли ввысь запах, и божественный вкус пяти злаков, и внутренние ощущения – эрготоу протекает через весь пищевод и оказывается в желудке так, что ты это каждой клеточкой чувствуешь. Сквозь тебя течет волна родного и невыразимо приятного тепла! А вот свенские водки или суомские – их пьют, ты только представь, еч – холодными. Ничего не дают они не уму, ни телу – одно только тупое и скотское опьянение. Не смотри так, еч Богдан, не смотри!

— Выпить хочешь? — спросил Богдан.

— Хочу, — честно ответил Баг. — У меня нервы тоже не железные.

— Слушай, Дзер, — сказал между тем Берзин Ландсбергис в ресторане, в перерыве между звоном сходящихся боками бокалов. — Забери ты у меня эту штуку, братец… Неспокойно мне.

— Тише, дурень… Ты что, с собой это приволок?

— А куда мне его девать? Держать дома? Так неровен час, как раз дома-то… Как у них тут говорят – и на старую женщину бывает проруха. Вэйтухаи[30] как с цепи сорвались, носом землю роют. Меня допрашивали…

— И что?

— Я сказал все, как ты учил. Они поверили. Кажется. Но мне неспокойно. Я боюсь. Больно страшное это дело…

— Мальчишка… Выпьем!

Чокнулись. Было слышно, как Берзин судорожно заглотил водку. Все же молодец Жанночка!

— Давай сюда… Да не так! Под столом!

Некоторое время была слышна возня.

— Теперь другое… — Булькающие звуки: наливает. — Дело сделано, братила. Но не до конца…

— Да ты что, Дзер! Ты же говорил – он дорогой, продать если, так на все хватит!

— Обстоятельства изменились. Ситуация ухудшилась. Словом… — опять чокнулись и выпили. «Сейчас напьются вусмерть, начнут безобразия совершать и их заберут в квартальную управу, дадут там прутняков и крест найдут», — подумал Баг. «Господь, ты видишь это! Не допусти, чтобы в Поднебесной людей, стаканами пьющих зелье бесовское, сделалось больше, чем сейчас!» —взмолился мысленно Богдан. А Дзержин тем временем продолжал:

— Словом, братила, дело такое. Человеку, который нам платит, позарез нужна… — он сделал многозначительную паузу. — Та самая книжечка, на которой ты цзюйжэнем стал.

Что-то громко звякнуло. Богдан толкнул локтем Бага в бок. Баг воздел к потолку повозки указательный палец: «Вот оно!»

— Да ты что, Дзер?! — голос Берзина был исполнен ужаса. — Ты что?! Да я…

— Да, — голос Дзержина Ландсбергиса был трезв и тверд. — Да. Именно ты. Ты уже вынес крест, теперь очередь за книжкой. Сейчас безопаснее, чем когда-либо. Эти думают, что ограбление уже случилось, крест ищут…

— Брат… Я не могу поверить! Ты что, братец?! Нет, нет, выброси из головы!

— Не мельтеши. Что ты раскричался? На вот, выпей.

Берзин судорожно забулькал. Дзержин щелкнул зажигалкой.

— Дела наши плохи, братила… Что уж говорить. Людишки стремятся к очищению душ и тел. Курить бросают… Деньги, говорят, это грязь. Но мы-то знаем, что грязь – это, к сожалению, не деньги. Грязи-то у нас хватило б с лихвой, а вот денег… Крестом нам, братила, дела не поправить. Но тот же покупатель готов взять заодно и книжку эту золоченую… Тогда мы выкрутимся… Так-то, братец.

— Дзер, ты мне всегда был за отца. Как ты можешь предлагать такое? Да, я поддался слабости, ведь я люблю тебя, ты – моя единственная семья, ты все, что у меня есть… но я же не подлец!

Старший Ландсбергис помолчал.

— Да, братила, я тоже люблю тебя. Я всегда о тебе заботился, верно? Я покупал тебе леденцы на палочке… Сладкие такие. Помнишь? А теперь вынеси из этой проклятой ризницы Ясу.

«Законченные воры!» —с негодованием подумал Баг.

«Законченные богохульники!» —с негодованием подумал Богдан.

— Нет, Дзер, нет! Я не сделаю этого, я не могу…

— Можешь. Тебя никто не подозревает. В одну из ближайших ночей и вынесешь. Сейчас как раз самое время, все продумано и схвачено. Крест их отвлек… Завернешь в тряпицу какую-нибудь и вынесешь. Я в это время буду уже за морем. Вот тебе бумажка – выучишь и съешь. Здесь все сказано: когда, кому, как передашь книжку. Она отсюда поедет диппочтой, так что тебе не придется с нею возиться. А тот человек передаст тебе билет на воздухолет свенских авиалиний. Сутки – и все шито-крыто.

Видимо, на лице Берзина появилось какое-то не такое выражение, потому что Дзержин продолжал уже более жестко:

— А другого пути у тебя нет, братец. Кто крест этого – как там его? — Сысоя украл? Ты и украл. Никто другой. Теперь у тебя только два пути: один – с бритыми подмышками в острог, а другой – делать, как я говорю, и тогда никто ничего не узнает, и ты уедешь отсюда ко мне, и мы все забудем…

Воцарилась тишина.

— Напарник… — потрясенно прошептал Богдан. — Еч Баг… Что же это делается? Ведь брат шантажирует брата!

Баг смолчал. Лицо его сделалось похожим на каменную маску. Пальцы левой руки судорожно стискивали баранку.

— Братец, — тихо проговорил Берзин, — но ведь из-за таких, как мы, по всей Ордуси люди начнут с недоверием и безо всякой любви относиться к нашим соотечественникам…

— А тебе что за дело до них? — невозмутимо ответил старший Ландсбергис.

Опять тишина. Только слышались отчетливые всхлипывания Берзина. Напарники в цзипучэ сами едва сдерживали слезы.

— Ты это заранее все продумал, — рыдая, выдавил несчастный Берзин.

— А если бы и так? — прогудел Дзержин. — Что ты раскис… На, покури. Я тебе трубку набил… Значит, вот как сделаем: я сейчас еду в гостиницу и вечером сажусь на паром, придется в Свенску сплавать, чтобы встретиться с покупателем напрямую. Крест передам, ну, и еще разок про цену побеседую. А ты, тем временем… Не подведи меня, братец. А то – сам знаешь…

«Ну, мерзавец», — подумал Баг, машинально вертя в пальцах метательный нож. А вслух выдохнул только:

— Амитофо…

— До встречи, братец.

Послышались удаляющиеся шаги: Дзержин Ландсбергис покидал ресторан.

Баг приглушил звук – кроме всхлипываний оставшегося в одиночестве Берзина все равно уже ничего не было слышно – и повернулся к Богдану.

— Так, еч Богдан… Какие будут соображения?

Соображения были.

Но сперва напарники подкрепили свои силы – Богдан манговым соком, а Баг – бутылкой «Великой Ордуси». После прослушивания разговора братьев у обоих напарников на душе осталось редкой мерзостности ощущение.

Они уж не стали писать версий на бумажках: какие тут версии! Порешили просто – придется разделиться. Многое неясно, сейчас злоумышленников хватать нельзя – это было очевидно обоим.

Поэтому Баг отправится следом за старшим Ландсбергисом и за крестом, сядет на тот же паром и постарается выяснить побольше относительно личности, которая с такой щедростью собирается платить за уворованное под покровом ночи национальное достояние. И не допустит, чтобы наперсный крест великомученика Сысоя попал в чужие, грязные руки. После чего с крестом – и по возможности со всеми плененными участниками противуобщественного деяния – вернется в Александрию. Тут Богдан внимательно оглядел Бага – с легким сомнением, кажется. Но Баг плотоядно улыбнулся и сказал: «Не сомневайся, еч Богдан. Меня одного будет вполне достаточно». — «Сердце мне говорит, это правда, — Богдан сокрушенно покачал головой. — Только уж, ради Бога… не переусердствуй». — «Да что ты! — возмущенно возразил Баг. — Да никогда! Да переродиться мне женщиной!»

В это время Богдан возьмет под пристальное наблюдение младшего Ландсбергиса, а также и ризницу Александрийской Патриархии, дабы взять Берзина с поличным в момент выноса наидрагоценнейшей реликвии. Поскольку одному с таким масштабным делом Богдану просто не справиться, ему придется явиться пред очи главы Возвышенного Управления Мокия Ниловича, для чего потревожить его посреди отчего дня, ввести в курс на свой страх и риск предпринятого деятельного расследования и предъявить запись поучительного во всех отношениях разговора братьев Ландсбергисов.

— Связь будем держать по электронной почте, — решил Баг, соединяя свой «Керулен» с предусмотрительно прихваченным в цзипучэ «Керуленом» Богдана на предмет копирования записи разговора. Умные механизмы, соединившись портами, довольно заурчали.

— Береги себя, еч Баг, — молвил Богдан и три раза перекрестил напарника.

В разрывы туч выхлестнуло ослепительное солнце. Повозка мягко тронулась с места и, расплескивая воду из луж, набирая скорость, устремилась вперед.

Багатур Лобо

Апартаменты Багатура Лобо, 25 день шестого месяца, отчий день, три часа спустя

Заскочив домой, Баг переоделся в походный халат и даже приклеил себе тонкие усики, а на нос нацепил очки с простыми стеклами. В суете сборов Баг посреди гостиной наткнулся на рыжего кота, которому не было пока даровано имя. Кот уверенно стоял на ковре, вытянув хвост параллельно полу, и внимательно смотрел на Бага. Потом со значением сказал:

— Мяу.

— Ты еще тут… — пробормотал Баг, извлекая боевой меч из оружейного шкапа.

А где же еще, говорил весь вид кота. Где мне еще, собственно, быть? И для вящей убедительности кот добавил еще раз:

— Мяу!

Теперь в голосе безымянного было слышно неприкрытое возмущение.

— Ну, что? — Баг остановился перед котом. — Что?

— Мяу! — уверенно заявил кот и величественно двинулся на кухню. Баг из любопытства последовал за ним. Кот небрежно оглянулся, а убедившись, что Баг идет следом, прошествовал к холодильнику, сел напротив него и уставился на Бага.

— То есть ты хочешь сказать, что я не только должен терпеть твое наглое присутствие, но еще и кормить тебя? — изумился Баг.

Удивительно создан мир! Еще Конфуций говорил: «Стоит фениксу хотя бы кончиком лапы увязнуть в болоте – и весь он полностью пропадает в зловонной тине быстрее, чем варится просяная каша». С другой стороны, откуда знать, кем доведется родиться Багу в следующей жизни, — быть может, вот таким рыжим и самоуверенным котом. Быть может, сам этот кот, например, прадедушка Бага… Почему бы и нет? Ведь как он уверен в себе, не дать не взять – досточтимый предок по мужской линии!

— Но ты сильно обольщаешься, хвостатый преждерожденный, — Баг распахнул холодильник и продемонстрировал коту его практически пустые недра. — Разве что тебя устроит банка корюшки в собственном соку и бутылка пива «Великая Ордусь»…

Кота это устроило.

Баг вскрыл банку и вывалил ее содержимое в подвернувшееся под руку блюдце, а пиво налил в пиалу и поставил все это перед котом. И через мгновение изумленно наблюдал, как кот без имени с полным хладнокровием и даже достоинством пожирает корюшку и лакает пиво. Когда со всем этим было покончено, кот аккуратно вылизал пиалу, потянулся, явив чудовищные когти, и степенно удалился в гостиную, подергивая хвостом. Мягко, но вполне увесисто вспорхнул на диван – и завалился там на захваченную с вечера подушку. И закрыл глаза.

«Ну, дедушка, ты даешь…» —подумал Баг, закуривая.

При щелчке зажигалки кот оживился, даже поднял голову и так посмотрел на Бага, что тот едва не предложил ему сигарету. Но это уж было бы и вовсе несообразно.

Впрочем, выяснение отношений с рыжим котом, а также и дарование животному сообразного облику и воплощению имени было делом будущего, и Баг поспешил к выходу.


Паром «Святой Евлампий» 25 день шестого месяца, отчий день, вечер

Паром «Святой Евлампий» отдавал швартовы в семь вечера и обещал быть в заморской Свенске спустя сутки. Баг прибыл на борт за четверть часа до отплытия.

Дождь унялся и в свете склонявшегося к закату ярко-алого в прорезях всполошенных туч солнца паром являл собой колоссальное блистающее сооружение из металла, пластика и стекла. На причал были перекинуты широкие сходни, по обе стороны которых важно стояли на ветру четыре красавца-матроса в белых коротких халатах с синими полосами по краям.

Бесчисленные пассажиры неторопливой и пестрой гусеницей втягивались в недра парома.

Баг поправил очки и влился в поток.

Предъявил билет.

Взошел на борт.

Быстро отыскал свою каюту на второй палубе.

Приличная каюта. Широкое и мягкое ложе. Письменный стол у иллюминатора. Пара кресел. Бра на стенах. Блин матового плафона под потолком. Баг заглянул в туалет и в душевую комнату. Все было сообразно.

Расположив «Керулен» на столе, он быстренько отстучал Богдану сообщение о том, что благополучно добрался до места и приступает к деятельным действиям. Затем вызвал на экран схему парома и некоторое время ее изучал.

Каюта Дзержина Ландсбергиса помещалась на первой палубе, в непосредственной близости от одного из буфетов, и Баг этому весьма порадовался: логично предположить, что Дзержин может часто там появляться – при его-то явственной страсти к свенской водке! В любом случае у каюты Ландсбергиса придется потоптаться, и расположенный рядом буфет – хороший к тому повод.

Без особого труда проникнув в базу данных парома, Баг нашел файл со списком пассажиров и стал его проглядывать. Было зарегистрировано двести пятнадцать человек. Ландсбергис ехал под своим именем. «Удивительное нахальство!» —подумал Баг.

«Однако!» — подумал он мгновением позже.

Потому что, хоть и было это в высшей степени странно, но в списке пассажиров значился и тот самый нихонец Люлю – как Като Тамура; а следом – еще два варварских имени: Юллиус Тальберг и Сэмивэл Дэдлиб. Их каюты также располагались на первой палубе, но в некотором отдалении от каюты Ландсбергиса.

Это обстоятельство Багу очень не понравилось. Конечно, страсть западных варваров к путешествиям общеизвестна, но почему эти трое именно сегодня покидают Ордусь? Или они уже успели насладиться всеми красотами, которые щедро дарит очарованному гостю блестящая Северная столица Александрия Невская, и теперь испытывают непреоборимую, как писал когда-то великий Пу Си-цзин, чей двухсотлетний юбилей совсем недавно отмечали все улусы Ордуси, охоту к перемене мест? Или они тут были по другому поводу, отнюдь не с праздными целями? И чем их так привлекает Свенска? И почему именно теперь, одновременно с Дзержином?

Вопросы роились в голове Бага. Гораздо хуже было то, что нихонец Люлю видел Бага без усов и в обществе минфа Оуянцева. Даже не очень пытливый мозг связал бы человека со степенью минфы с человекоохранительными органами. Уж Баг такой вывод сделал бы непременно. А людей нельзя недооценивать.

Он отклеил усы и снял очки.

Нелепо.

Теперь придется скрываться и таиться, тогда как, не окажись тут странный Люлю, можно было бы запросто подсесть к Ландсбергису в буфете и завести с ним приличествующий случаю разговор.

Нелепо.

Из открытого иллюминатора сквозь сдержанный гул мягко работающих могучих машин донеслись множественные прощальные крики. Пол легонько вздрогнул.

Паром покидал Александрию.

Баг прямо в халате улегся на ложе и уставился в потолок.

Ладно, все не может быть так хорошо, как хотелось бы. Выкрутасы причудливой жизни нужно воспринимать стоически. Думать позитивно, как говорят американцы. Баг, думай позитивно.

Что, если нихонец и его компания здесь оказались совершенно не случайно? Быть может, это и есть представители того лица, которое хотело заполучить сначала крест святого великомученика, а теперь разохотилось уже и на Ясу? Или даже один из них есть само это лицо? Запросто.

Ничего, усмехнулся Баг, мой меч при мне пока.

Ласковый женский голос по внутренней трансляции на четырех языках оповестил пассажиров, сколь неимоверно приятно капитану и команде приветствовать на борту «Святого Евлампия» всех драгоценных преждерожденных, уведомил о наличии на каждой палубе четырех круглосуточно открытых буфетов и двух ресторанов, подающих блюда десяти национальных кухонь, синематоргафического зала на первой палубе, и пожелал всем приятного путешествия.

«Ага… Путешествие будет незабываемым, — хищно подумал Баг. — Гарантирую».

А что же так суетится наш великий табачный король Дзержин? Что это за проблема такая у семьи Ландсбергисов образовалась, из-за коей даже национальную реликвию для них украсть – не грех? Чем так плохи их дела, а?

Баг подсел к «Керулену».

Сервер табачной кампании «Лабас табакас» являл собой хорошо надраенную витрину преуспевающего предприятия. Баг просмотрел длинные списки продукции – табаки разных сортов, в красивых упаковках, манили покупать их прямо-таки вагонами. Сигаретные пачки громоздились горами. Баг обнаружил тут и любимые им «Чжунхуа» – и как-то по-новому взглянул на свою пачку, лежащую по правую руку от «Керулена».

Ладно.

Так… Структура производства, мощности, графики, очень красивый баланс: прибыли стремительно растут… Доходное дело! Чего ж тебе не хватало?

Вот и сам Дзержин красуется – широкая открытая улыбка, короткая черная бородка, честные глаза, в углу рта трубка: сама надежность! Кто бы мог подумать!

В дверь постучали.

Баг опустил экран «Керулена».

На пороге стояли два таможенных вэйбина. Коротко поклонились.

— Почтительно просим извинения, что прервали ваше отдохновение, преждерожденный. Дозвольте освидетельствовать ваш драгоценный багаж согласно уложений Великой Ордуси.

Баг поклонился в ответ и сделал широкий приглашающий жест.

— Я путешествую налегке. Кроме любимого с детства компьютера да меча, потребного всякому путнику в чужих краях, я больше ничего и не везу с собой.

— Позвольте ваш драгоценный меч, — мягко, но настойчиво попросил один вэйбин. Баг извлек меч из ножен и рукоятью вперед подал ему. Вэйбин осмотрел простую рукоять, забранную кожей, произвел надлежащее измерение длины лезвия и с поклоном вернул оружие Багу. Баг молча наблюдал процедуру – ведомственные уложения пограничной стражи запрещали пересекающим границы свободное ношение мечей с лезвиями сверх установленной длины. Нельзя сказать, чтобы в этом был какой-то глубокий смысл, ибо человек понимающий может и с обыкновенной вилкой натворить немало. Но уложения есть уложения, и кто мы такие, чтобы не соблюдать их или хотя бы обсуждать?

— Еще раз просим прощения за то, что побеспокоили преждерожденного, — кланяясь, сказал таможенный вэйбин, а другой двумя руками протянул Багу объемистый металлический ящик, украшенный искусно выгравированным иероглифом «счастье», с широкой прорезью сверху. — Пусть ваш путь будет приятен и безмятежен.

Баг извлек из-за пазухи связку чохов и бросил ее в прорезь. Чохи глухо звякнули. «Мзда на счастье». Древняя ордусская традиция.

Дверь за таможенными вэйбинами закрылась.

Да, традиции надо чтить. Это и служащим приятно, и стране полезно. Службы сильны радостями, которые получают служащие в рабочее время, а страна сильна неизменностью.

Призывно засвистел «Керулен» на столе.

«Единочаятель Лобо, — писал Богдан, — готовясь посетить высокое начальство, я поднял дела, относящиеся к компетенции Возвышенного Управления этического надзора Даугавского уезда, и обнаружил в разряде дел закрытого слушания одно, имеющее прямое отношение к нашему расследованию. Прилагаю к сему существенные документы оного, дабы Вы могли составить о нем правильное впечатление. Также настоящим предписываю Вам самым решительным образом пресечь возможность вывоза за пределы Цветущей Ордуси наперсного креста великомученика Сысоя. Сим дозволяется Вам использовать для того любые потребные методы. Минфа Оуянцев-Сю».

Это он молодец, это он правильно, подумал Баг. Все, как договаривались. Теперь у меня есть официальный приказ.

Он открыл приложенный к письму файл и погрузился в чтение.

Примерно год назад в Возвышенное Управление этического надзора Даугавского уезда была подана жалоба на табачную кампанию «Лабас табакас» и лично ее владельца Дзержина Ландсбергиса. Жалоба исходила от некоего Урмаса Лациса, который к моменту ее подачи ездил в инвалидном кресле, да и то лишь с помощью внука – благородная необходимость выполнять все требования почтительности к предку то и дело отвлекала мальчика от занятий в школе, что выглядело, конечно, не слишком-то сообразно; но Лацис был не в состоянии вращать колеса самостоятельно, а на механизированное кресло у него не хватало лянов. Лацис обвинял кампанию «Лабас табакас» в том, что она решительно и навсегда подорвала его здоровье – у Лациса развился рак легких и в течение двух лет ему последовательно ампутировали обе ноги по причине злокачественного тромбофлебита. По словам Лациса, все эти беды произошли с ним от того, что он регулярно употреблял вредоносную продукцию кампании «Лабас табакас», то есть курил. Став рабом этой пагубной привычки, он уже не имел сил от нее отказаться и страсть к табакокурению привела его на край гибели; преждерожденный же Ландсбергис обильно тому способствовал, ибо был так убедителен в рекламе выпускаемых им товаров, что поселил тягу к табаку в душе Лациса навек.

В последний год Лацис, находясь, по его словам, под прямым влиянием Ландсбергиса, курил сигареты, сигары, трубки практически непрерывно; он жевал табак в листьях и даже ел его – короче, делал с табаком все возможное и невозможное. Табак во всех его проявлениях сделался смыслом его существования и объектом квазисексуальных устремлений. Однако, оказавшись перед непосредственной перспективой расстаться с драгоценной жизнью, Лацис, продолжая курить и есть табак, принялся со всем пылом курильщика бороться за продление своего жалкого существования и обратился к врачам; он израсходовал на них все скромные сбережения, и те отняли у него обе ноги.

Теперь же, пребывая в поистине удручающем положении, Лацис предъявил кампании «Лабас табакас» иск, требуя компенсации за утраченное в результате пользования ее продукцией здоровье, а также и за утраченную веру в людей, конкретно – в Ландсбергиса. Сумма иска превышала стоимость всей кампании «Лабас табакас».

Возвышенное Управление допустило дело к рассмотрению. Слушания продолжались восемь месяцев. Было выслушано две тысячи тринадцать свидетелей и рассмотрено бессчетное количество документов. Ландсбергис, похоже, затягивал дело как только возможно, ожидая, что какой-либо из недугов Лациса заставит его наконец покинуть юдоль скорби, и все прекратится само собой.

Но нет. Лацис оказался настырным и живучим, а дело – отчасти, видимо, именно поэтому, — весьма сложным. Защитники ответчика обращали внимание уездного подразделения Палаты наказаний на то обстоятельство, что никто из служащих «Лабас табакас», включая и самого преждерожденного Дзержина Ландсбергиса, не принуждал ни Лациса, ни кого-либо другого к употреблению выпускаемой продукции; более того, на упаковке всех изделий кампании, в полном соответствии с требованиями ведомственных уложений Директората Свободного и Частного Предпринимательства, явным образом всегда указывалось, что табакокурение вредит здоровью подданных. Особенно так называемые адвокаты напирали на тот общеизвестный, хотя подчас и вызывавший даже у самого Бага сомнения факт, что каждый совершеннолетний и дееспособный подданный полностью свободен в своем выборе и в своих поступках.

Лацис же упирал на то обстоятельство, что слепо поверил Ландсбергису лично и пал, таким образом, жертвой своей доверчивости, ибо Ландсбергис его подло обманул. Также Лацис упомянул о том, что Ландсбергис неоднократно являлся к нему астрально и с доброй улыбкой уговаривал: «Кури! Кури!»

Местные чиновники Возвышенного Управления и Палаты наказаний оказались в очевидном затруднении. Аргументы сторон были равновелики. С одной стороны, имелась жертва доверчивости, находящаяся вследствие оной доверчивости в самом плачевном и, в каком-то смысле, предсмертном состоянии. С другой – имелись промышленник и его кампания, убедительно утверждавшие, что никакого личного воздействия на жертву доверчивости не оказывали, да и не могли оказывать.

Тогда обратились к настоятелю не так давно – каких-то полтораста лет назад – открытого в тех краях Храма Конфуция, и настоятель обратил внимание Управления на пятьдесят третий эпизод из двадцать второй главы «Суждений и бесед»: «Му Да пришел к Учителю и сказал: „О Учитель! Вчера я разжег костер, чтобы приготовить выловленную в ручье рыбу. Ветер занес в пламя пучок травы. Я случайно вдохнул ее дым, и сознание мое расширилось, я увидел огромных розовых животных с ушами, как княжеские опахала, и людей с четырьмя глазами и языком на лбу. Можно ли, вдыхая дым травы, познать мир?“ Учитель долго молчал, а затем выпучил глаза и крикнул: „Уху! Так познать мир нельзя! Уходи!“»

Молодой, но по-прибалтийски обстоятельный настоятель счел также относящимися к делу еще несколько эпизодов из достославной жизни Учителя. Например, эпизод двадцать четвертый из главы пятнадцатой, когда Цзы Гун спросил: «Существует ли одно такое слово, которым можно руководствоваться всю жизнь?», а Учитель ответил: «Это слово – снисхождение. Не делай другим того, чего не пожелаешь себе». Данное высказывание настоятель интерпретировал в том смысле, что Дзержин Ландсбергис не снисходителен, ибо сделал, пусть и непреднамеренно – но разве наука закона не знает понятия непреднамеренного преступления? — Урмасу Лацису то, чего наверняка никоим образом не хотел бы себе, то есть привел в состояние дуцзи; в то время как Урмас Лацис вполне снисходителен, ибо делает Дзержину Ландсбергису то, чего и сам Ландсбергис наверняка при определенных обстоятельствах хотел бы себе – хочет возмещения со стороны того, кто нанес ему вред. Или же эпизод шестнадцатый из главы тринадцатой, когда тот же Цзы Гун спросил о сущности истинного правления, а Учитель ответил: «Надо добиться такого положения, когда вблизи радуются, а издалека стремятся прийти». Настоятель упирал на то, что в случае с Ландсбергисом все наоборот: Урмас Лацис, явно расположенный вблизи, уже давно и совершенно недвусмысленно не радовался, а издалека никто не стремился прийти в фирменные магазины «Лабас табакас» – напротив, шумный процесс и жалкий вид культей пострадавшего, то и дело мелькавших на экранах местного телевидения и на первых полосах даугавских газет, побудили весьма многих курильщиков отказаться от пагубной привычки, так что доходы фабрики еще более снизились; это явно свидетельствовало о том, что правление Ландсбергиса на «Лабас табакас» очень далеко от истинного. Словом, получилось так, что едва ли не весь великий древний «Лунь юй» был написан исключительно по поводу тяжбы Лациса и Ландсбергиса – и все в пользу калеки.

На основании приведенных аргументов Возвышенное Управление приняло решение удовлетворить жалобу Лациса в полном объеме. Решение вступило в силу месяц назад и в настоящее время немыслимые средства, выручаемые от продажи имущества «Лабас табакас», начали поступать на счет курильщика, с точки зрения Бага явно утратившего не только ноги, но и совесть.

Прочитав присланные материалы, Баг хмыкнул и, конечно же, немедленно закурил. Вот как, оказывается! Ландсбергис разорен. А, судя по его повадкам, ничего ценнее денежного благополучия для него и нет в жизни. Конечно, он готов на все ради того, чтобы вновь приобрести богатство. Именно поэтому он с такой легкостью сделался марионеткой какого-то крупного преступника. В душе Бага шевельнулось даже нечто вроде сочувствия к столь несправедливо пострадавшему за свой честный труд табачному олигарху. В том, что с ним сотворили, было весьма мало человеколюбия. И неудивительно: могло ли случиться иначе в этом уезде, где еще не укоренились устойчивые представления о гармонии и сообразности государственных уложений, и где поспешно делают выводы, возвышая второстепенное и принижая главное. Нет, определенно, в Цветущей Средине такое бездумное толкование слов Конфуция было бы просто невозможно. Бага буквально поразило механическое нанизывание мыслей Учителя на заранее выстроенную схему; не истины и не справедливости искал в драгоценных речениях прыткий и далекий от подлинной снисходительности настоятель, а лишь подтверждения своим собственным взглядам. Все это дурно припахивало варварской юриспруденцией. Еще бы, Европа так близко. Слова Учителя «Сто лет у власти добрые люди – и нет жестокостей и казней» были явно не про этот поэтичный, но отсталый край.

Что-то все же таилось неправильное в постоянном стремлении Ханбалыка назначать на местные должности местных же уроженцев. Князю Фотию следовало бы в приватной беседе намекнуть императору, что это не всегда оправдано…

Однако пора было посмотреть и на самого Ландсбергиса, и Баг, выйдя из каюты, в ярком свете бесчисленных хрустальных светильников направился по красной ковровой дорожке к широкой, помпезной лестнице, ведущей на верхнюю палубу.

Там дул свежий морской ветер. Реяли темные, с ослепительными от солнца краями тучи. Гордые очертания Александрии таяли на горизонте. Внизу частые злые волны с едва слышным в гуле моторов плеском бились о борта величаво плывущего парома.

На широкой кормовой площадке группами и поодиночке толпились путешественники, наслаждаясь последними минутами созерцания туманных пагод и храмов Северной столицы. Гокэ щелкали затворами фотоаппаратов. Бурлили оживленные разговоры, то и дело слышался веселый смех. Между столиками, под трепещущими на ветру матерчатыми зонтами, сновали улыбающиеся половые в наглухо затянутых халатах.

У подвешенных на канатах и укрытых брезентом спасательных моторных баркасов, немного в стороне от скопления людей, стоял Ландсбергис – с неизменной трубкой в углу рта, и трое преждерожденных, вооруженных мечами и одетых в одинаковые серые халаты. Они о чем-то негромко разговаривали. Еще четверо в серых халатах сидели за ближайшим столиком. Перед ними стояли чашки с чаем. Один курил сигару. Наметанный глаз Бага сразу определил, что халаты пошиты из материала недешевого.

Старательно любуясь исчезающей за горизонтом Александрией, Баг, лавируя между пассажирами, медленно пошел вдоль борта в сторону Ландсбергиса. Справа и немного впереди он неожиданно заметил человека в короткой варяжской ветровке, надетой поверх заправленной в шаровары расшитой, как рушник, косоворотки, и чалме; прислонившись к стенке буфетной надстройки, он посматривал на Ландсбергиса, и тоже старался делать это незаметно.

«Как интересно», — подумал Баг и пристроился неподалеку, заняв очередь к открытому на палубу буфетному прилавку следом за каким-то гокэ в узеньких брючках, клетчатой рубахе и расстегнутой черной то ли жилетке, то ли душегрейке, надетой поверх.

Внимательно присмотревшись, Баг обнаружил на палубе еще с десяток неизвестных в чалмах: они, равномерно рассредоточившись среди пассажиров, тоже наблюдали за Ландсбергисом.

«Очень интересно!» —подумал Баг.

— Что угодно преждерожденному?

Баг чуть вздрогнул: пока он отслеживал сложные переплетения взглядов чалмоносцев, сходившихся на Ландсбергисе, гокэ в жилетке уже отошел, и теперь буфетчик со всей возможной доброжелательностью смотрел на него.

— Кружку пива «Великая Ордусь», — Баг заметил, что семейная пара, стоявшая рядом с Ландсбергисом у баркасов, оживленно беседуя, направилась прочь.

— Сей момент! — Пиво, дав положенную пену, радостно наполнило сверкающую кружку с красочной эмблемой «Святого Евлампия». — Преждерожденный пройдет в буфет?

— Нет, благодарю… Я выпью пиво, созерцая морские дали. — Баг расплатился и медленно двинулся к освободившемуся рядом с Ландсбергисом пространству у поручней.

— …Не так все просто, — рокотал Ландсбергис, когда Баг со своей кружкой привалился к поручням лицом к морю и спиной к нему. — Но мы это сделаем, как я и говорил. Пусть у вас не будет сомнений.

Баг пристально уставился на парящих в воздухе чаек, демонстрируя полное отсутствие интереса к происходящему. Вот где пригодилась бы Жанночка с ее умением терять равновесие! Вогнала бы Дзержину микрофон-булавку в самую его жирную задницу!

— Хозяин любит точность и четкость действий, — бесцветным голосом сказал один из серых халатов.

— Да, да, я и сам такой! — отвечал Дзержин.

«Еще бы!» —подумал Баг.

— Кстати, мне непременно надо с ним обсудить все условия лично.

— Условия вы обсудите с нами. Хозяин не будет с вами встречаться.

— Но почему? — В голосе Ландсбергиса послышалось удивление. — Я достаточно влиятельный и крупный промышленник, у меня громадные связи. Поверьте, я много, очень много значу в деловых кругах Ордуси! Последовала красноречивая пауза. Баг не смел обернуться, но он и спиной почувствовал, сколь издевательским и высокомерным взглядом смерил в ответ Ландсбергиса неизвестный. Потом снова послышался его голос:

— С хозяином вам никак не сравниться. Ваши капиталы и связи ничтожны. Наш музейный моль вхож в близкие к вашему двору круги, и пока там думают о главном и проявляют человеколюбие, он уже скупил по-тихому все ваши молибденовые рудники. — В голосе неизвестного звучала откровенная насмешка. — Хозяин – человек дела. Дело вам известно. И если предмет при вас, мы можем обсудить все детали прямо сейчас.

— Да кто ж этот ваш хозяин?! — Ландсбергис даже слегка повысил голос.

Вопрос повис в воздухе.

— Так мы будем договариваться или нет?

— Здесь? — окончательно потеряв весь свой апломб, спросил Ландсбергис.

— Зачем же… Пойдемте куда-нибудь.

Баг небрежно, мельком оглянулся и увидел, как Ландсбергис в сопровождении троих в сером удаляется в сторону входа в правый коридор первой палубы. Прочие серые халаты по-прежнему сидели за столиком и пили чай. Чалмоносцы пристально следили за перемещениями Ландсбергиса.

«Как мило! Похоже, тут что-то затевается…» —пронеслась короткая мысль, и в груди Бага стал разгораться пьянящий азарт будущей схватки. А в том, что она неизбежно воспоследует, Баг уже не сомневался. Любители носить чалму и любители носить серые халаты были явно из разных лагерей. А посередине, все еще пыжась, но все равно уже совсем иной, нежели при встрече с братом, торчал злополучный Ландсбергис с украденным наперсным крестом великомученика Сысоя за пазухой.

Допив пиво, Баг развернулся и не спеша направился в сторону лестницы. Ему не терпелось показаться в своей каюте, и как только металлическая дверь с лязгом отделила его от палубы, Баг понесся вперед большими прыжками. И, выворачивая из-за угла, — попал прямехонько в объятия нихонца Люлю.

— О! Господин Лобо! — обрадовался тот. — Как быстро вы ходите!

За спиной нихонца маячил длиннолицый в нелепой кепочке и во фраке, а также гокэ в широкополой шляпе. Сейчас он с живейшим интересом разглядывал Бага. Длиннолицый же стоял с совершенно отсутствующим видом.

— Прошу прощения, князь, — пробормотал Баг, отступая. — Извините. Я был так неловок.

Он вполне оценил крепкую хватку нихонца и ощутимые бугры мускулов у него на груди. Кончиками пальцев Баг коснулся рукоятки метательного ножа в рукаве.

— А, ерунда! — весело отвечал нихонец Люлю. — Эти паромы – у них такие узкие коридоры, что уважающие себя джентльмены даже не могут вволю ходить по ним так, как им того хочется, и вынуждены протискиваться друг за другом.

Широкополый за его плечом согласно закивал.

— Да, в чем-то вы правы, — проговорил Баг, все еще не зная, как правильно оценить ситуацию. — Позволю себе осведомиться – окончательно ли вы покинули Великую Ордусь, князь, или просто предприняли короткую морскую прогулку?

— Ой, бросьте вы эти церемонии! Я же сказал – зовите меня просто Люлю. Мне так нравится, я так привык и мне так приятно. А что до Ордуси – нет, мы просто на пару дней решили посетить Швецию… э-э… Свенску. Мы, знаете ли, путешествуем. Сэмивэл там никогда не был, — нихонец кивнул на широкополого. — А потом сразу обратно, к вам.

Сэмивел моментально и как-то панибратски отодвинул Люлю в сторону – коридор и впрямь был узким – и протянул Багу руку:

— Сэмивэл Дэдлиб. К вашим услугам.

Баг оставил в покое нож и пожал протянутую руку. Дэдлиб убрался на место.

— А это Юлли. Юллиус Тальберг, — указал через плечо большим пальцем общительный нихонец. Длиннолицый равнодушно кивнул. — Юлли тоже овладела тяга к перемене мест. Вы не обращайте внимания, он у нас мало разговаривает.

Длиннолицый Юллиус извлек из внутреннего кармана фрака фляжку и сделал из нее приличный глоток.

— Только что же мы тут стоим? — обернулся Люлю к широкополому. — Пора бы нам двинуть в бар, а, господин Лобо?

— А запросто! — подтвердил Дэдлиб. Юллиусу было, по всей вероятности, все равно, так как свой бар он носил с собой.

— Простите, князь… Люлю… но сейчас меня призывает дело большой важности.

— А, ну конечно! Извините, что задержал вас, милейший господин Лобо! Вы кажетесь мне просвещенным человеком, и мы будем рады увидеться с вами позже, когда вы освободитесь. Тогда уж мы непременно пропустим по стаканчику! Вы найдете нас в баре, — Люлю отодвинулся в сторону, пропуская Бага. Дэдлиб приложил два пальца к шляпе и улыбнулся, Юллиус Тальберг вяло сделал Багу ручкой.

В каюте Баг метнулся к «Керулену» и лихорадочно застучал по клавишам. «Керулен» скрипел пластиком.

…Молибден… молибден… молибден…

Так… Вот и перечень всех рудников.

Кому принадлежат?

Гм… Совершенно разные кампании.

Естественно. Монополии запрещены соответствующими уложениями Директората.

Но ведь кампании могут быть и подставными.

Круг интересов Бага был весьма далек от высокой политики и взаимоотношений Ордуси с варварской периферией. Но, как и всякий образованный ордусянин, он твердо знал, что периферия если и горазда хоть в чем-то, так это в технологиях. Она могла бы даже возгордиться, пожалуй – мелкие люди всегда найдут, чем гордиться – если бы не два обстоятельства.

Во-первых, девяносто процентов этих технологий никому и даром не были нужны, потому что на поверку оказывались способны лишь усложнять и отягощать человеческую жизнь, делать ее более суетной и нервной, давая взамен лишь иллюзию увеличения возможностей. Один европейский писатель – Баг никогда не мог запомнить, как его звали, — в своей странной, математически глубокомысленной сказке о девочке, попавшей в зеркало, почти полтора века назад сформулировал главный принцип варварской добродетели: чтобы оставаться на месте, надо бежать изо всех сил, а чтобы двигаться, надо бежать вдвое быстрее. Или как-то так. Не в точной цитате суть, а в том, что ни этот алгебраический писатель, никто другой там так ни разу и не сказал внятно: куда бежать? Зачем бежать? К кому и от кого бежать? И потому большинство их хитроумок вызывало у всякого нормального человека лишь ощущение подавленности и душевной пустоты. Словно целая неделя наедине с очень дорогостоящей, очень назойливой, очень умелой и совершенно не любящей женщиной.

Ордусь покупала некоторые из чуждых технологий – но только после длительной, скрупулезной нравственной экспертизы, проведенной поочередно всеми ведомствами Управления Великого Постоянства. Как-то так получалось, что вещи, по-настоящему важные и нужные, ордусяне вполне благополучно изобретали сами. Баг с детства и на всю жизнь запомнил рассказ отца о том, как по крайней мере лет двадцать Управление не разрешало первый полет в космос трехступенчатой ракеты, сконструированной калужскими умельцами на основе еще в средние века созданных в Цветущей Средине развлекательных наработок. Ракета давно была построена, поставлена на стартовый стол, но Ведомство Алтарей Гармонии сомневалось в допустимости нарушения взлетающим снарядом и его выхлопной струей озонного слоя земной атмосферы, Ведомство Музыки было категорически против столь сильного и ничем высоким, в сущности, не оправданного зашумления, Ведомство Одеяний всерьез опасалось, что испуганные стартом отары окрестных степей станут непригодны для тонкорунной стрижки; а уж сколько доводов против полета выдвинуло Ведомство Здоровья, и не пересказать… В итоге, построив ракету на восемнадцать лет позже, первыми на Луну попали американцы.

А во-вторых, все западные новшества, в том числе, что немаловажно, и военные, оставались бы пустыми бреднями, если бы не ресурсы Ордуси. Новшества просто не из чего было бы делать. Просматривая по долгу службы, в связи с одним совместным с французами действием западные газеты, Баг не без праведного удовлетворения наткнулся на политологическую статью, в которой автор с горечью констатировал, что атлантический мир все более становится, как он выразился, технологическим придатком Ордуси.

Развязать себе руки, откупив в собственность сколько-нибудь значительную часть грандиозных естественных богатств евразийского, как выражались на Западе, семиулусника – о, это было давней и неизбывной мечтой многих западных воротил. Подчас подобным попыткам, легальным и нелегальным, приходилось противодействовать на уровне Возвышенного Управления государственной безопасности.

Это ж надо – пока мы, значит, о главном думали, хозяин все наши рудники скупил! Ах, варвары! Переродиться всем вам трупными червями! Переродиться всем вам вирусами вашего поганого СПИДа!

Ярость Бага клокотала в груди, грозя вырваться наружу.

А теперь, стало быть, ему Яса Чингизова понадобилась.

Кто ты, варвар?

Кто?

Баг судорожно копался в базах данных. Мелькали имена управляющих, директоров, владельцев…

Улетало бесценное время.

Нет, это все без толку. Несколько дней потребны, чтобы увязать все данные вместе, открыть сокрытое и выйти на того, кто стоит в центре паутины. А может, и несколько месяцев. И еще этот нихонец тут…

Приходится хвататься за любую соломинку.

И Баг зашел в чат Мэй-ли. В чате шла неторопливая беседа о котировках акций нефтяных месторождений на Ханбалыкской Справедливой Бирже. Мэй-ли была в сети.

«Чжучи», — заулыбалась она своими неизменными «смайликами»[31], завидев Бага.

«Доброго времени суток, преждерожденная, — улыбнулся в ответ Баг. — Можно ли пригласить тебя в отдельную комнату по делу особой важности?»

«Неужели ты решился (улыбки) выпить со мной по бокалу кумыса? (улыбки). Знаешь, я бы даже выпила с тобой пива (улыбки)».

«Мэй-ли, прошу тебя: дело очень важное. А кумыс или пиво – по твоему выбору, преждерожденная, я же прибуду в любое место, где ты находишься, хоть в Африку».

«Мэй-ли приглашает вас в отдельный кабинет, — появилась выделенная жирным строчка. — Принять приглашение?»

Да!

«Отдельный кабинет» развернулся новым окошком. Левая узкая часть являла собой изображение части богато убранной комнаты с картиной на стенке; правая была отдана строкам беседующих.

«Мэй-ли входит в отдельный кабинет».

«Чжучи входит в отдельный кабинет».

«Наконец-то мы одни», — Мэй-ли улыбалась.

«Да, Мэй-ли, и если моя радость от нашей долгожданной встречи наедине не выражается в полной мере, то это лишь оттого, что обстоятельства препятствуют этому».

Улыбки исчезли.

«Я могу как-то повлиять на эти обстоятельства?»

«О, я надеюсь на это. Мне нужен ответ».

«Спрашивай».

«Есть непроверенная информация, что некий варвар неким образом, например, через подставные или же фиктивные кампании, скупил все молибденовые месторождения Ордуси».

Мэй-ли ответила не сразу.

«Ого. Это серьезно. Ты теперь коротаешь время на таком уровне?»

«Нет, так получилось. Нити, Мэй-ли, длинные нити. Ведомо ли тебе, кто это может быть?»

«Нет. Это новость. Если бы было ведомо… Но я постараюсь выяснить. Чжучи, мне нужно время. Можешь ждать?»

«Времени не осталось совсем, Мэй-ли. Но именно поэтому я подожду».

Баг откинулся на спинку кресла и закурил. В пачке осталась только одна сигарета.

Пять минут.

Окурок лег в пепельницу.

Десять.

Мэй-ли молчит.

Двадцать.

Паром приветственно загудел – так, что тоненько запел в ответ открытый иллюминатор. А может, плафон светильника на потолке. Кто-то встречный? Да нет же, просто на траверсе по левому борту – резиденция Чжаодайсо. Там прекрасная принцесса Чжу, вероятно, подкрашивает ногти в какой-нибудь совсем уже сногсшибательный цвет. Ведь завтра у нее парадный прием.

Полчаса.

Не будучи в силах совладать с возбуждением, Баг вскочил, выхватил меч и пару раз рубанул воздух. Легшая как влитая в руку рукоять отчасти вернула ему спокойствие. Похоже, можно еще ждать – и не взорваться.

Сорок минут.

«Керулен» призывно пискнул.

«Чжучи?»

Одним прыжком Баг оказался у ноутбука.

На сей раз «смайлик» Мэй-ли был изогнут в другую сторону – символ скорбно опущенных уголков рта.

Сердце у Бага упало.

«Да», — ответил он, уже зная, что дальнейший разговор бесполезен, и надо скорей бежать на палубу, топтаться у каюты Ландсбергиса, три Яньло ему в глотку, заниматься своим сыщицким делом и не лезть в поднебесье высокой политики, неровен час, что-нибудь случится на палубе, пока я тут…

«Я ничего не смогла найти. Ничего. Нужно много дней – и то… Послушай, Чжучи. Нет ли какой-то зацепки? Хоть какой-то жалкой крошечки сведений об этом человеке? Ведь не с потолка ты его снял, кто-то как-то называл его тебе… или не тебе…»

Баг пожал плечами.

«Хозяин…» —отстучал он.

«Нет, это не то. Любой хозяин – не более, чем хозяин, имя им легион».

«Ого! Ты христианка?»

«Вероисповедание синкретическое. Не отвлекайся. Вспомни хоть еще что-нибудь».

Чувствуя себя полным идиотом, Баг написал:

«Один раз его назвали музейным молем. То есть… молью. Только мужского рода. Тьфу!»

Пауза.

«Ты уверен? Музейный Моль?»

«Ну да. Только я и понятия не имел, что надо писать это с заглавных букв. Некий человек, явно из его ближайших подручных, сказал: наш Музейный Моль вхож в близкие ко двору круги».

«Ах, Чжучи. Три Яньло тебе в глотку!»

Баг нервно хихикнул.

«Что тебе стоило сказать сразу. В высшем свете, не только в нашем, вообще в мире, так зовут Хаммера Шмороса. Он весьма приятный в обращении и очень лояльный к Ордуси человек, страшно богат, но буквально помешан на не очень честных сделках с самыми знаменитыми музеями мира. То, что пропадает из их запасников, с гарантией можно отыскать в его частных коллекциях… только никто этим не занимается, что куплено – то куплено. Передел собственности, сам понимаешь, последнее дело. Он еще с юности прославился тем, что, сколотив своей первый миллиард, пытался купить в Лувре Джоконду. Он фанатик изящных искусств. Неужели это он – молибден? Уму непостижимо…»

Сердце Бага готово было выпрыгнуть из груди и, вытянувшись длинной тонкой колбаской, по проводам, потом верхом на радиоволнах, потом вновь по каким угодно проволочкам помчаться неизвестно куда, но – к Мэй-ли, к Мэй-ли; чтобы облобызать ее пальчики, написавшие эти яшмовые строки.

А если это все же престарелый недужный преждерожденный?!

«Мэй-ли! Я твой должник!!!»

«После сочтемся. Если и впрямь у него что-то с молибденом – то, может статься, это я твой должник. Будь осторожен, Чжучи. Если Моль нарушает закон – сразу совершенно в новом свете предстают несколько фантастических краж из Прадо, Лувра, галереи Тэйта… Они так и не были раскрыты. И… Чжучи. Там – убивали. Там убивали запросто».

«Я уцелею, и мы вдоволь напьемся кумыса. А теперь – прости, мне надо бежать».

Баг, даже не дождавшись последней реплики Мэй-ли, вывалился из чата.

Смешно сказать, и Баг никому бы в том не признался, но, вприпрыжку несясь по коридору, он думал лишь вот что: «Она написала – должник. В мужском роде. Проговорилась? Или не нашла, как сказать лучше? Должница… Так ведь не говорят. Должник. Или все-таки недужный шаншу в отставке?»

«А ведь надо было сообщить полученные факты Богдану», — с опозданием сообразил он, но, после мгновенного колебания, которое никак не отразилось на скорости его бега, решил сделать это позже. Не возвращаться же. Мало ли что могло произойти за то время, пока он пребывал в сети.

Значит, Хаммер Шморос. Миллиардер из Америки. Давний и постоянный деловой партнер Великой Ордуси. Принятый и обласканный при императорском дворе. Чужими руками ворующий святые реликвии. Так вот ты какой, хозяин! Просто прекрасно.

Кстати, он теперь в Ханбалыке. Был на приеме у императора…

Ладно.

Пора заняться Ландсбергисом вплотную.

Вечерело. Свежело. Штормило. Смеркалось.

Но количество пассажиров на палубе, овеваемой свежим ветром открытого моря, ничуть не уменьшилось. По-прежнему маячили в разных углах люди с чалмами на головах. Двое серых по-прежнему сидели за тем же самым столиком. Один стоял, облокотившись о поручни, и пытался кормить чаек кусочками маньтоу, бросая их в воду. Чайки, надсадно вереща, стремительно падали на белые комочки – и, промахиваясь, с печальным криком взмывали обратно, поближе к лохматым тучам. Кто не промахивался – тот не кричал. Тот глотал.

Баг вошел в буфет. Бар, как назвал его Люлю.

В буфете было сумрачно. Яркий свет падал лишь на стойку, за которой в окружении бутылок царил буфетчик в ослепительно белом, модно приталенном халате. Играла негромкая и приятная слуху музыка.

Не привлекая внимания, Баг остановился у двери и огляделся.

Половина столиков пустовала.

Ландсбергис сидел в углу в кампании двух серых халатов и оживленно жестикулировал трубкой. Перед ними стояли две уже пустые пивные кружки и один почти пустой бокал с чем-то прозрачным – наверное, свенской водкой, предположил Баг. Свенской… свинской… Хорошую вещь так не назовут, непроизвольно подумал Баг, присматриваясь как бы в поисках, куда поудобнее сесть. Третий халат двигался к ним от стойки с большой пластиковой бутылью какого-то тоника в одной руке и графинчиком с чем-то темно-коричневым – в другой. В противопложном углу спиной к Багу расположился нихонец Люлю со спутниками; время от времени оттуда доносились взрывы не совсем сообразного хохота.

«Ну что ж, — подумал Баг, — благородный муж, конечно, поспешает, никуда не торопясь… Однако теперь, когда я знаю все необходимое, время действовать».

В это время Ландсбергис поднялся из-за своего столика и со словами: «Нет, нет, я коньяк с водкой мешать не буду», — направился к стойке. И Баг уж сделал было шаг к нему, как его сильно толкнули в сторону – мимо Бага к Ландсбергису промчались трое чалмоносцев.

— Отдай! Отдай шайтанов крест! — заорал один из них, выхватывая приличных размеров нож, а два других схватили Дзержина за руки. — Во имя Горного Старца милостивого, милосердного! Отдай и покайся, Иблисова дытына!

В дверь проскользнули еще трое с ножами.

«Амитофо… Сектанты какие-то…» —пронеслось в голове у Бага.

Дзержин, не ожидавший ничего подобного, замер, пораженный, глядя на пляшущий у него перед носом длинный клинок. Зато серые халаты среагировали гораздо быстрее: полетел в сторону опрокинутый стол, лязгнули извлекаемые из ножен мечи, и один из чалмоносцев лишился руки с ножом. Рука упала на пол и, устрашающе шевеля пальцами, принялась истекать кровью.

Буфет мгновенно наполнился общим криком: визжали, стараясь спрятаться за столами, женщины, вопил сектант без руки, кричали другие – кто испуганно, кто грозно, кто осмысленно.

Дзержин очнулся и попытался освободиться, но сектант-чалмоносец держал его крепко.

«Стало быть, его еще и эти вели, — понял Баг. — Как же они-то пронюхали… и кто они, собственно? М-да… Рейс на редкость разнообразный. На радость туристам…»

Серые халаты, экономно работая мечами, наседали на сектантов, довольно умело отмахивающихся ножами. Звенела сталь. Все смешалось на «Святом Евлампии».

Мимо Бага в буфет рванулись еще люди, кто в сером халате, кто в чалме, но Баг изо всей силы толкнул их, и они, ломая мебель, полетели на пол. Баг выхватил меч. Ему было глубоко наплевать на эти нечистые, неосмысленные жизни: и одетых в серые халаты слуг Шмороса – возможно, тех самых, которые демонстративно ломали и уродовали святую ризницу, изображая ограбление; и сектантов, называющих священный крест сатанинским, вернее, шайтанским даже – хотя на добрых мусульман они походили не более, чем Баг на поклонника Ваала и Бегемота. В рукаве у Бага была пайцза великого наставника Баоши-цзы. Баг был полон решимости.

«Всех мне, пожалуй, в плен не взять», — вполне самокритично подумал он и решил действовать в соответствии уже с этой стратагемой.

Отбив нож сектанта и поразившись, какое у того безумное, в сущности, лицо, Баг пнул нападавшего и ударом мечом плашмя направил его в угол; затем развернулся и отразил нападение еще двоих. Только лязг пошел. Меч привычно жил в руке Бага. Меч сверкал и временами вообще пропадал из поля зрения. Баг любил фехтовать.

К сожалению, для полноценного фехтования в буфете было слишком мало места: новые действующие лица прибывали через дверь с каждой минутой. Но хуже всего было то, что в этой безобразной, лишенной даже тени изысканности свалке Баг потерял из виду Ландсбергиса. Двое серых халатов, истыканные ножами, уже мелко вздрагивали под ногами дерущихся; печально звенели гибнущие бутылки и ритмично вскрикивал удрученный буфетчик. Баг отступил к стойке, и в это время сзади ему на шею накинули тонкий шнурок.

«Нечеловеколюбиво, — подумал Баг, в самый последний момент успевший подставить под шнурок левую руку. — Ах, как нечеловеколюбиво. Это не ордусянин».

И ударил локтем. Сзади охнули, но хватка не ослабла. Начинало не хватать воздуха. Шнурок грозил прорезать руку до кости.

— Вам помочь, сэр? — возник перед темнеющим взором Бага широкополый Дэдлиб.

— Если вас не затруднит… — прохрипел Баг.

— Какие пустяки! — улыбнулся Дэдлиб, поправил массивный золотой перстень и отвесил циклопический удар кулаком куда-то Багу за спину.

Оттуда донеслось утробное «ы-ы-ы-ы…» и послышался тяжкий грохот падающего тела.

«Кажется, я зря их подозревал, — подумал Баг. — Или это – планы внутри планов?»

— Нож! — крикнул он. Дэдлиб проворно присел, а метательный нож Баг отбил мечом. Нож вонзился в потолок и завибрировал.

— Я смотрю, сэр, — произнес Дэдлиб, выпрямляясь, — вы не из тех, кому нравится долго быть в долгу.

— Какие пустяки, — ответил Баг.

— А у вас тут весело! — дружелюбно проговорил возникший слева от Бага нихонец Люлю. — Я думал – скука, а – ве-се-ло! — Последнее слово Люлю проговорил по слогам, в промежутках между тремя ударами правой ногой. Нападавшие – Баг уже перестал обращать внимание, во что они одеты и к какому лагерю принадлежат – пролетели через весь буфет и с грохотом врезались в стену.

— Ну да, ну да, — заметил Дэдлиб, с душой сокрушая чью-то челюсть, — весело. Тьфу! Говорила мне мама: Сэм, не дерись в барах!.. Везде одно и то же. Пропустили стаканчик, называется!

Вдруг в поле зрения Бага возник Ландсбергис: перепрыгивая через тела и с кошачьей ловкостью уклоняясь от ударов, он добежал до открытого иллюминатора, вскочил на стол и ласточкой кинулся на палубу.

Баг рванулся к выходу. И не только он. В дверях уже была толпа.

— Ваш клиент? — спросил нихонец Люлю.

Баг кивнул.

— Я вижу, ваши убеждения не дозволяют вам убивать живое, — проницательно заметил Люлю, очередным пинком отправляя кого-то в забытье. — Вы прекрасно фехтуете, господин Лобо, поверьте… — Люлю прервался: на них набежали трое, заработали подкованные ботинки. — Поверьте, я в этом понимаю. Но вы никого, — удар, и ботинок, с хрустом терзая узорный паркет, вернулся на пол, — пока не убили. Этак мы никогда не покинем сего гостеприимного помещения. — Люлю кивнул на дверь, где шла ожесточенная рубка за право выйти первым.

Откуда-то снаружи, словно из горних высей, донесся протяжный и басовитый крик:

— Дак пусь же потопнет шайтанова посудина!! Уся! Во имя Горного Старца милостивого, милосердного! На хрен! Геть, громадяне!

— Кто-то из ваших подопечных вконец утратил чувство прекрасного, — поморщился Люлю. — Даже я говорю по-ордусски лучше. Итак, что вы решаете?

— Да, вы правы… — механически отмахиваясь мечом и одновременно оглядывая левую, изрезанную шнурком руку, отвечал Баг. — Но я пройду сквозь них и так.

— Я не спрашиваю, в чем тут у вас дело, — Удар. — Но не одолжите ли вы мне свой меч? — Еще удар. — Я их быстренько порублю в капусту, и мы выйдем. А потом наконец пропустим по стаканчику. Как вы думаете, на этой чертовой лоханке осталась хоть одна целая бутылка?

— Четыре буфета на каждой палубе… — пробормотал Баг, отрицательно качая головой.

Расстаться с мечом – это было немыслимо.

— Ну, как хотите. — Люлю обернулся к стойке, ухватился за огибающий ее поручень и единым движением вырвал его из креплений. Получилась вполне достойная дубинка чуть ли в шаг длиной.

— Держитесь за мной! — крикнул Люлю и, вращая свежеобретенным оружием, устремился к выходу. — Эй, Сэм, пошли отсюда, тут уже неинтересно! Юлли, где ты там? Хватит спать!

Тут грянул отдаленный взрыв и, под ближние и дальние взвизги и вопли, паром ощутимо тряхнуло.

«Только этого не хватало, — огорченно подумал Баг. — Богдан ведь наверняка скажет, что это я перестарался. Хорошо хоть, мы до Свенски доплыть не успели. Похоже, начнись все это там – и ее бы утопили, она ж узенькая такая…»

Нихонец Люлю владел палкой виртуозно. Те, кто имел худую карму оказаться у него на пути – разлетались в разные стороны с удивительной легкостью, расставаясь с оружием и заодно с сознанием. Тем, кто после встречи с Люлю еще подавал признаки жизни, помогали уйти в астрал идущие следом Сэмивэл Дэдлиб и Юллиус Тальберг. У Тальберга был сонный вид. Баг завершал шествие, внимательно вглядываясь в лица поверженных – нет ли среди них предводителя серых халатов. Вотще.

Слегка задержавшись у дверей, Люлю разбросал рубящихся в разные стороны и, оставляя за собой стоны и неразборчивые проклятия, вывалился на палубу. Лязгнули ботинки.

Оглушив кого-то рукоятью меча, Баг вышел следом.

Палуба являла собой печальное зрелище: тут и там валялись недвижные тела как представителей противоборствующих сторон, так и ни в чем не повинных пассажиров. Раздавались крики – теперь уже все больше издалека; вблизи тех, кто был бы в состоянии кричать, не осталось. «Совершенное правление – это когда вблизи радуются, а издалека стремятся прийти», — вспомнилось Багу из недавно читанного эпизода «Лунь юя». Здесь, у так называемого бара, все получилось наоборот – вблизи не радовались, а издалека сюда никто не стремился, наоборот, все стремились еще подальше. Точь-в-точь как на табачной фабрике Дзержина.

Да где ж он, кстати?

Не видать.

От кормы к темнеющему небу поднимались густые клубы дыма. Палуба под ногами давала все больший и больший крен. Половины спасательных средств уже не было на своих местах.

«Тонем, — окончательно понял Баг. — Какой-то скорпион в чалме подорвал паром».

«Святой Евлампий» и правда тонул.

В дальнем конце палубы сходились в схватке трое сектантов – с ножами и мечами в руках – и один серохалатник, человек плотного сложения и с нихонским лицом. Предводитель. Сектанты наступали, серый халат выжидательно стоял, расставив ноги и держа меч за спиной, лезвием вверх. Позади него к борту жался Дзержин Ландсбергис. Выглядел он неважно.

— О! Битва! — радостно завопил Люлю и, гремя ботинками, устремился к месту действия.

— Ставлю двадцатку на мужика в сером! — выкрикнул Дэдлиб, сдвигая шляпу на затылок. Юллиус молча показал большой палец и сделал глоток из своей фляжки.

Между тем, сектанты с боевым кличем дружно кинулись с трех сторон на серый халат. Тот ловко уклонился от одного – сверкнуло лезвие, поднырнул под руку другого, отбил меч третьего, сложно изогнулся и замер спиной к нападавшим в напряженной стойке с вытянутым перед собой мечом.

Сектанты один за другим медленно, по частям рухнули на палубу, заливая ее кровью. Звякнул покатившийся меч. Ландсбергис звучно икнул.

— Кто-нибудь принял мое пари? — без особой надежды спросил Дэдлиб. — Юлли, дай-ка хлебнуть.

— Ух ты! Ниндзя! — восхитился Люлю.

Баг стоял, молча сжимая меч. Такие приемы фехтования были ему очень хорошо знакомы: они зародились в глубокой древности в Цветущей Средине, а впоследствии были заимствованы нихонцами. Но нихонцы заимствовали – вернее, им позволили заимствовать – только внешнюю школу. Была еще внутренняя. Баг равно владел и той, и другой.

— Управление внешней охраны! — выходя вперед, негромко, но веско бросил Баг серому халату и показал ему пайцзу. — Вы задержаны для дачи показаний по делу государственной важности. Бросьте меч. — И серому от ужаса Ландсбергису: — Вы также задержаны, Дзержин Ландсбергис. Нам все известно.

Паром, заваливаясь на корму, кренился все безнадежнее. До скачущих в нетерпении серых балтийских волн оставалось уже каких-нибудь десять шагов из тех сорока, которые разделяли палубу и поверхность моря в начале путешествия. Совсем ведь, если посмотреть на часы, недавно.

Серый халат вложил меч в ножны и сел на палубу, скрестив ноги.

Баг знал, что будет дальше. Серый халат продемонстрирует искусство разрубания единым ударом из положения сидя, когда движение извлекаемого из ножен меча переходит в поражение цели. Неподготовленному человеку мимо него живым не проскользнуть.

Неподготовленному.

Но не Багу.

Не Багу по прозвищу «Тайфэн».

«Карма», — подумал Баг и с мечом в руке пошел на него.

И за какое-то мгновение до того, как чужой хищный меч уже готов был вспороть его тело снизу вверх, от живота и до левого плеча, Баг непостижимым для окружающих образом оказался лежащим на боку на палубе.

Меч Бага описал затейливую восьмерку. Голова противника качнулась и упала назад.

Баг поднялся и в строгой, печальной позе замер над сидящим обезглавленным телом противника – вполне достойного уважения, как боец, но, по правде сказать, полного подонка. Служить международному ворюге… затеять бойню на пассажирском пароме… Баг брезгливо сменил позу. Вытер меч о полу халата и легким, скользящим движением отправил его в ножны. Вынул из рукава бронзовую пайцзу и, зажав ее в ладонях, поднес к груди.

— Намо амитофо… — прошелестел его голос.

«Наверное, Богдан меня бы не одобрил», — подумал он как-то отстраненно. Ну и, в конце-то концов! Еще Учитель говорил: благородный муж наставляет к доброму словами, но удерживает от дурного поступками. Вот я и удержал.

Он шагнул к Ландсбергису.

А тот, выхватив из-за пазухи крест, крикнул отчаянно, почти безумно:

— Так не доставайся же никому!

Размахнулся и метнул крест далеко в море.

Пенный всплеск над провалившейся в балтийскую бездну святыней Баг увидел уже в полете.

«Стало быть, этот аспид не только вследствие внезапных финансовых затруднений пошел на свое страшное преступление, — промелькнуло, исчезая. — Стало быть, в глубине души он и без того был полон ненависти ко всему, что свято для Ордуси… Какой негодяй! Переродиться ему, раз уж его так манят американские миллионы, американским скунсом!»

Вода оказалась довольно холодной.


Богдан Рухович Оуянцев-Сю

Загородный дом Великого мужа Мокия Ниловича Рабиновича, 25 день шестого месяца, отчий день, вечер

— А ты азарт, Богдан, — не без удовольствия проговорил Мокий Нилович, неторопливо, по-купечески прихлебывая чай из блюдца. — Азарт…

— Не стану спорить, — ответил Богдан сдержанно. Внутренне он весь был напряжен, словно струна циня. — Но, вне зависимости от моих личных качеств, дело объективно не терпело отлагательств. Мне пришлось поставить на карту всю свою репутацию… а может, — мрачно добавил он, — и саму бессмертную душу.

— Это – вряд ли, — отозвался Мокий Нилович, опуская блюдце на столик.

Они расположились в небольшой, увитой плющом беседке на крошечном искусственном острове посреди затейливого пруда, притаившегося в глубине сада загородного имения Мокия Ниловича. Стоило работникам Возвышенного Управления усесться, приветливо улыбающаяся дочь Великого мужа, мелко и грациозно ступая, пересекла водное пространство по узкому деревянному мостику, изящные перила которого были несколько претенциозно выкрашены в ярко-алый цвет, и принесла чай. Сообразно кланяясь, она разлила его преждерожденным и удалилась.

— Отсюда чудесно любоваться яблонями, — сказал Мокий Нилович, слегка поведя рукой в сторону фруктовой части сада, — но они, к сожалению, уже отцвели.

Богдан был тут впервые, и поначалу, хоть это и могло показаться хозяину не вполне пристойным, с любопытством озирался, покуда Мокий Нилович внимательно и даже с некоторой грустинкой во взгляде слушал запись ошеломляющего разговора нечистых на руку братьев Ландсбергисов.

Утонченно цвели кувшинки. Несколько ив романтично и печально купали в кристально чистой лахтинской воде свои серебристо-зеленые кроны. Здесь, посреди старого сада, ветра совсем не чувствовалось – только время от времени его порывы морщили воду пруда да шумели поверху дерев. Беседка была чрезвычайно уютной, а плетеные бамбуковые кресла – на редкость удобными. На деревянной доске над входом были четко вырезаны четыре иероглифа: «Зал, с коим соседствует добродетель», а внутри, свешиваясь с поперечных балок и по временам слегка волнуясь на ветру, красовались свитки, исписанные красивыми, но незнакомыми Богдану буквами. Перехватив его взгляд, Мокий Нилович, не прерывая прослушивания, пояснил:

— Мой дед говорил: «Что есть добродетель? Всего лишь – Тора, остальное – комментарии».

— Вы с ним согласны?

Подперев подбородок кулаком и сосредоточенно глядя в пространство, внимательно ловя каждое слово записи, Мокий Нилович негромко ответил:

— И он тоже был прав, Царствие ему Небесное…

Когда запись кончилась, Мокий Нилович неторопливо размял папиросу и закурил. А потом, прихлебнув ароматный дымящийся напиток, проговорил:

— А ты азарт, Богдан…

Еще с минуту они молчали. Мокий Нилович курил.

— Ты действовал абсолютно правильно, Богдан Рухович, — наконец сказал он. — Ты герой. Я буду ходатайствовать о твоем награждении и облегчении епитимьи, которую наверняка наложат на тебя духовные власти за нарушение наставлений.

— Вот этого не нужно, — тихо, но твердо ответил Богдан. — Не нужно смешивать. Польза для дела не уменьшает взятого на душу греха. Если князь сочтет сообразным как-то отметить меня, я не стану возражать и любую полученную награду буду носить с праведной гордостью, но сразу по завершении дела обращусь в церковь с покаянием и нижайшей мольбой о наложении суровой епитимьи. Сразу. С этим грузом на совести я дальше ни жить, ни работать не смогу, — он запнулся. — Да и не дело людей: облегчать или утяжелять покаяние. Сказано в писании: мне воздаяние, и аз воздам. Ему, — он поднял указательный палец вверх. — Но не нам.

Мокий Нилович пристально глянул ему в глаза, а потом с уважением и одобрением легко коснулся плеча Богдана своей прокуренной ладонью.

— Барух хашем, — сказал он, зажав дымящуюся папиросу в углу рта. — Эти слова подобают благородному мужу, иных я и не ждал. Такими работниками, как ты, Богдан Рухович, сильна наша служба.

И тут же схватился за блюдце с остывшим чаем, словно пытаясь обыденными действиями как-то скрыть, смазать, замаскировать этот порыв. Нилыч был очень сдержанным человеком, и чтобы он так расчувствовался, требовалось немало.

— Что думаешь делать?

— Немедленно надлежит, — сухо и четко, словно не заметив произошедшего, начал предлагать Богдан, — скрытно и незаметно установить в хранилище Ясы видеокамеру, чтобы иметь неопровержимые доказательства совершения преступления лично и непосредственно Берзином Ландсбергисом. Даже если мы его задержим с Ясой подмышкой, этот хитрец наверняка постарается убедить суд, что нашел ее на мостовой.

— С него станется, с аспида, — кивнул Мокий Нилович.

— Обычно Берзин приходил работать с нею вечерами, не делая подчас исключений и для отчих дней. Есть веские основания полагать, что и нынче в ночь он явится. Поэтому время теперь особенно дорого.

Со стороны берега пруда послышались легкие, частые шаги, и снова из-за высоких кустов сирени, давно уже, к сожалению, сбросившей цвет, показалась одетая в почему-то модное в нынешнем сезона нихонского кроя кимоно двадцатилетняя дочь Мокия Ниловича с подносом в руках. Поднявшись на мостик, она приветливо улыбнулась и сказала:

— Я подумала, что этот чай в вашем чайнике уже мог остыть, и взяла на себя смелость заварить для преждерожденных свежий…

— Умница, Рива, — сказал Мокий Нилович, бросив окурок папиросы прямо в пруд. Специально прикормленный и натасканный зеркальный карп весом с хорошего поросенка вышел из глубины наперерез окурку, подождал, пока тот потухнет, коснувшись воды, и, шумно плеснув хвостом, схватил его своими морщинистыми губами. Поверхность пруда вновь стала девственно чистой – лишь медленные круги растеклись по темной глади, мягко покачивая цветущие кувшинки и лилии. — Смени тут все.

Девушка, левой рукой держа поднос на весу, правой проворно переставила с него на столик новый чайник и чистые чашки, разлила по ним свежий чай, а затем составила на опустевший поднос чайник с недопитым и действительно остывшим чаем – на улице при такой погоде чай и впрямь стынет очень быстро, — и чашки предыдущей перемены.

— Благодарю вас, Рива Мокиевна, — сказал Богдан.

— Ах, что вы! — смущенно порозовев, ответила девушка и удалилась.

— Дальше так, — продолжал Богдан, осторожно отхлебнув раскаленный и благоуханный напиток. — Дальше у выхода из ризницы, уже на территории города, чтобы факт выноса мог считаться совершенно очевидным и полностью свершившимся, нужно поставить засаду. И ждать там столько, сколько потребуется. Хотя, честно сказать, не думаю, что придется ждать долго – Берзин спешит, потому что Дзержин спешит. Ну, а дальше – дело техники.

— Сам пойдешь? — глянув на Богдана из-под своих кустистых седых бровей, понимающе спросил Мокий Нилович.

— Почту за честь.

— Ты же, почитай, третьи сутки на ногах, Богдан…

Богдан пожал плечами.

— Столько, сколько надо, — сказал он.

Мокий Нилович вздохнул.

— Сам бы таким, понимаю. Да и дело – из ряда вон… Хорошо. Сейчас вот чай допьем, вернемся в дом – и я составлю и подпишу все потребные бумаги. От напарника твоего что?

— Полтора часа уж сведений не поступало, — чуть качнув головой, сказал Богдан. — Беспокоюсь я… Парень он горячий… Славный, да, отличный парень. Но – горячий. А тут еще… — он запнулся.

— Что?

— Трудно сказать… Кто-то еще следит за Берзином, вот что. Я совсем случайно это заметил, в последний момент… да и то – без уверенности, Мокий Нилович. Но – есть такая вероятность. Странный какой-то тип в чалме его пас возле дома… По дороге к вам я заглянул в сеть, поглядел ориентировки – очень похоже, что из незалежных дервишей. Они ребята довольно-таки безобидные, вроде иконоборцев, считают, что истинная вера в ритуальных предметах и реликвиях не нуждается, что все внешние проявления – от Иблиса, так как-то. Но, получается, не хуже нас ведь узнали насчет Берзина и креста! Серьезно работают. От слов к делу перешли. А значит, возможны неожиданности. Неровен час, придет им в голову крест порушить…

— Ох, и жмеринка накрутилась, — пробормотал Мокий Нилович.

— Неудивительно, — сказал Богдан. — Преступление затронуло самое средостение общественной жизни державы.

Мокий Нилович допил свой чай и решительно встал.

— Хао! Айда, драг еч, — сказал он, хлопнув ладонью по столу, — не время рассиживаться. Пора ордера писать.

Пока они пили чай, сгустились сумерки. Темные лохматые тучи летели над Александрией, предвещая бурную и, возможно, дождливую ночь. Старые ветлы живописно запущенной части сада глухо шумели. Бок о бок Богдан и Мокий Нилович шли по причудливо извивающейся дорожке к внутренним вратам дома.

— Ветер усиливается, — заметил Мокий Нилович.

— Вижу, — озабоченно ответил Богдан. — Не было бы шторма…

Мокий Нилович даже остановился.

— Ну, знаешь! «Евлампию» никакой шторм не помеха!

— Это пока он на плаву, — ответил Богдан.

— Ты думаешь…

— Ничего я не думаю, драг прер еч. Беспокоюсь просто. Сердце не на месте.

Когда они поднялись на рабочую террасу, Мокий Нилович, левой рукой время от времени рассеянно поигрывая висящей на поясе тяжелой печатью, сразу присел в кресло к компьютеру и зашуршал клавишами. Неподалеку, дыша теплом и уютом, усердно боролась с непогодой предусмотрительно разогретая бронзовая отопительная жаровня.

Богдан вынул телефон и позвонил домой.

— Фирузе! — отвернувшись от погруженного в составление потребных бумаг Мокия Ниловича и прижимая трубку к уху, вполголоса сказал Богдан. — Я не приду сегодня, родная. Понимаешь – я в засаде… Я помню, помню, что завтра у тебя воздухолет, и обязательно отвезу тебя на вокзал, но сейчас мне никак не вырваться…

— Богдан, любимый, — жена говорила на редкость сухо. — Я далека от того, чтобы делать тебе замечания, и ни мгновения не сомневаюсь, что ты меня проводишь подобающим образом. Но мой долг…. мой просто-таки женский долг… ведь сама девочка не посмеет тебе ничего сказать, постесняется… По отношению к молодой ты ведешь себя непристойно. Не побоюсь этого слова, прости за возможную грубость, милый – нечеловеколюбиво.

— Да я понимаю! — в отчаянии закричал Богдан, размахивая свободной рукой. — Фира, я все понимаю! Но я в засаде!!


Ризница Александрийской Патриархии, 26 день шестого месяца, первица, ночь

Ничто не напоминало о том, что сезон белых ночей в разгаре. Улицу освещали лишь жестоко мотающиеся фонари, и разыгравшийся не на шутку ветер гудел в проводах. Сорванные стихией листья летели вдоль по пустынной мостовой; ни одна повозка не проносилась мимо.

— Мои люди будут ждать ваших распоряжений в подсобном помещении проходной, — четко рапортовал Богдану Максим Крюк. — Только что мы еще раз проверили связь – каждое ваше слово они слышат отлично. Постарайтесь только остановиться поближе ко входу.

— Постараюсь, — ответил Богдан, в последний раз придирчиво ощупывая наклеенную бороду. Борода была в порядке. — Имейте в виду, хорунжий: формально группой захвата руководите вы. Так что, в случае успеха, ждите повышения.

— Разумеется, жду, — ответил честный козак.

Богдан улыбнулся, кивнул ему и взялся за ручку двери таксомотора. Хорунжий браво приложил пальцы к торчащему из-под фуражки чубу.

— Ступайте, — сказал Богдан, открывая дверцу повозки. Максим Крюк повернулся и молодецкой поступью двинулся к светящемуся окошками павильону проходной.

Богдан сел за руль и, мягко тронув повозку с места, проехал полсотни шагов и свернул за угол. Здесь он должен был ждать рапорта о том, что злоумышленник с добычей покинул ризницу, а затем, под видом обычного таксиста, подъехать к нему и, когда мерзкий Ландсбергис сядет в повозку – взять. И все будет кончено.

Время тянулось нестерпимо медленно. Богдан не глушил мотор, и его сдержанное урчание действовало убаюкивающе. В глаза будто насыпали мелкого песку или пепла. Третья ночь…

Гудел и свистел ветер, и где-то на одном из соседних домов гремела кровля.

Запиликала трубка. Сон смело, словно селевым потоком; уже через мгновение Богдан хриплым от волнения голосом сказал:

— Да?

— Он взял Ясу! — раздался приглушенный, восторженный от осознания уникальности происходящего голос наблюдателя.

— Запись?

— Ведется с того момента, как объект вошел в хранилище. Он для вида еще пошуршал там бумажками с полчаса, а теперь – выходит.

— С нами Бог, — сказал Богдан.

— С нами Бог, прер еч, — ответила трубка, и Богдан дал отбой.

Прошло еще пять минут, и вновь раздался сигнал.

— Да!

— Объект прошел через проходную.

— И?

— Встал на тротуаре, ждет такси.

Богдан машинально глянул на часы. Было без двенадцати час.

Даже в такой момент корыстолюбец постарался выйти из ризницы так, чтобы еще не начала действовать ночная надбавка на пользование таксомотором…

Отчего-то это было особенно отвратительно.

Торопливо перекрестившись, Богдан положил правую руку на рычаг переключения скоростей.

В прыгающем свете качающихся фонарей он издалека увидел нервно топчущуюся у врат ризницы безнадежно одинокую фигуру в широком плаще поверх длинного, едва ли не пят, халата. Полы плаща полоскало на ветру.

Ландсбергис тоже увидел повозку издалека и отчаянно замахал рукой, привлекая к себе внимание. Богдан представил себе, в каком он состоянии – страх и надежда, дикий страх и отчаянная, нелепая надежда: вот-вот все закончится, вот-вот, совсем немного осталось, вот он приближается, спасительный зеленый огонек… и это гипертрофированное, извращенное, доведшее до страшного преступления желание помочь попавшему в беду старшему брату… Но разве лишиться денег – это беда? Еще две с лишним тысячи лет назад Учитель сказал: «С теми, кто устремляется к Пути, но стыдится гадкой пищи и ветхой одежды, благородному мужу не о чем разговаривать». И все-таки, все-таки… «Бедняга», — на пробу подумал Богдан, подруливая к Ландсбергису. Вотще.

В его душе не было сострадания к преступнику.

Не было ожесточения, не было гнева, не было ненависти. Но и сострадания не было. Было одно только точное знание того, что противуобщественные действия Ландсбергиса должны быть пресечены. Учитель говорил: «Благородный муж наставляет к доброму словами, но удерживает от дурного поступками». На этом речении стоят человекоохранительные органы.

— Ну и погодка! — весело и нервно, с нездоровым возбуждением в голосе заявил Ландсбергис, садясь в повозку рядом с Богданом. Одной рукой он торопливо захлопнул дверцу и тою же рукой опустил воротник плаща. Другая рука у него была словно неживая, словно он локтем прижимал к себе нечто весьма тяжелое, укрытое под широким плащом. — Врагу не пожелаешь. Слава Богу, что вы тут проезжали! Лигоуский проспект сделайте… и поскорее.

Богдан, продолжая одну руку держать на баранке, другую положил на спинку сиденья за спиною преступника и заглянул ему прямо в глаза.

— Цзюйжэнь Ландсбергис, — тихо и проникновенно спросил он. — Совесть у вас есть?

Несколько мгновений лицо преступника не менялось, словно сделавшись деревянным.

Наверное, Ландсбергису казалось, что ему послышалось. Потом в глазах его мелькнул животный ужас, он судорожно завозился, пытаясь нащупать ручку дверцы. Но дверцу на его стороне повозки можно было теперь отворить только снаружи. И сделают это уже козаки.

Сострадания к нему Богдан так и не ощутил. Неожиданно сам для себя он одним движением сорвал накладную бороду и вновь заглянул в самую душу преступнику. У того отвалилась челюсть.

— Подмышкой, да? — спросил Богдан.

И тогда святотатец и вор тоненько, жалко завыл.

От проходной уже бежал, гремя сапогами, одной рукою придерживая фуражку, а другой – шашку, хорунжий Крюк; за ним поспешали двое его подчиненных.

И тогда Богдан, не в силах долее сдерживать праведного торжества, звонко выкрикнул:

— Дырку от бублика ты получишь, а не великую Ясу Чингизову!

Богдан и Баг

Следственное управление Палаты наказаний, 26 день шестого месяца, первица, ранее утро

Со всклокоченными, слипшимися от морской воды волосами, осунувшийся, в халате с чужого плеча, Баг сидел напротив Богдана, развалившись в мягком кресле, — и вид имел все еще слегка ошалелый, но довольный донельзя. Одной рукой, забинтованной от кисти почти до локтя, он бережно придерживал лежащий на коленях меч, а другой стискивал бутылку эрготоу «Мосыковская особая» и время от времени, на миг прерывая свой рассказ, прихлебывал прямо из горлышка.

…Бросившись в воду вслед за наперсным крестом великомученика Сысоя, Баг настиг реликвию на глубине шагов в тридцать. Крепко ухватив крест здоровой рукой, Баг решил, что пора выныривать, но сразу понял, насколько это будет затруднительно. Ставший словно бы чугунным халат сковывал движения. А уж меч… Но с мечом Баг не мог расстаться ни при каких обстоятельствах. Стиснув бесценный крест зубами и перехватывая меч из руки в руку, Баг кое-как вывернулся из халата. Халат медленно уплыл в темную пучину, а Баг что было сил устремился в противоположном направлении.

На поверхности его встретили волны, чайки, одинокий спасательный круг с надписью «Святой Евлампий» и – унылый, сумеречный водный простор до самого горизонта. Ни парома, ни спасательных катеров в поле зрения видно не было.

Баг надежно пристроил крест за поясом шаровар. В данном положении он, вероятно, счел бы наиболее сообразным двинуться в сторону берега – ежели бы смог определить, где он, тот берег; тучи застилали небо, и сориентироваться по наверняка уже проступившим наиболее крупным и ярким звездам было никак не возможно. Насколько хватал глаз, простиралась водная пустыня, не оживляемая ни единым огоньком. В лицо некстати плеснула волна, и, отплевываясь, Баг загрустил: ему вспомнилось, что он так и не успел сообщить Богдану, кто стоит за совершенными злодеяниями. Ни единая душа на свете, кроме Бага, даже не подозревала о подлой сущности промышленника Хаммера Шмороса. «Нет, рано мне тонуть, рано!» —подумал Баг и, широко загребая, поплыл туда, где, по его представлениям, находилась далекая Александрия.

«Эй! Господин Лобо!» —вдруг услышал Баг знакомый возглас, обернулся и увидел шагах в ста-ста двадцати приближающийся к нему баркас, с которого ему приветственно махал рукой нихонец Люлю. «Как это вовремя», — подумал Баг, приглядываясь. Помимо Люлю там имелись Дэдлиб с Тальбергом – они сидели на веслах, — а также виднелась спина, принадлежавшая некоему субъекту, который, скорчившись, неподвижно лежал на дне баркаса в носовой его части. «Я же говорю, господин Лобо не из тех, кто просто так возьмет и безответственно утонет в каком-то там Суомском заливе! — радостно продолжал Люлю. — И Юлли тоже ни минуты не сомневался, что вы выплывете! Правда, Юлли?» Люлю трепался до тех пор, пока баркас не сблизился с Багом. «Ну-с, господин Лобо, — нагнулся нихонец, протягивая Багу руку, — быть может, вы подниметесь наконец на борт нашего весьма вместительного судна?»

Баг перебрался через борт и тут же получил от молчаливого Юллиуса его заветную фляжку: Юллиус сделал выразительное лицо и жестом пояснил Багу, что ему непременно следует припасть к содержимому. Баг последовал его совету, и раскаленная жидкость устремилась по пищеводу в желудок, мигом разогрев все тело едва ли не до сладостных подергиваний в членах. «Ч-что это?..» —прохрипел он, когда наконец обрел дар речи. «Это? — повернулся к нему Люлю, — А, это! Ну это… Это „Бруно“. Юлли сам его гонит». Баг впервые увидел на лице у Тальберга некое подобие улыбки. «А между прочим, господин Лобо, — хлопнул Бага по плечу нихонец, — мы тут одно тело выловили… Глядим: плавает. Ручками по воде бьет так жалостно. Пузыри уже стало пускать. Ну Сэмивел и подумал: а вдруг это тело зачем-то еще пригодится господину Лобо, вдруг господин Лобо его о чем-то спросить захочет и вообще…». Баг ухватил скорчившееся на носу тело за плечо, развернул к себе лицом и с нескрываемым удовольствием увидел, что это не кто иной, как мокрый и дрожащий от холода Дзержин Ландсбергис. «Он еще кричал: я, мол, жертва, жертва политических репрессий, прошу убежища! Убедительно так кричал, — заметил Люлю. — Но мы и сами экстремисты, правда, Юлли?» Юллиус кивнул и поднял вверх большой палец. «Ну так что, нужен он вам – или выбросим его за борт?»

…Бага передернуло. Он поднял бутылку и сделал изрядный глоток.

— Ты не подогрел напиток, — заботливо сказал Богдан, с несказанной симпатией глядя на заметно обросшее черной щетиной лицо напарника. Даже на вид щетина была жесткой, словно стальная проволока.

— А! — Баг махнул бутылкой, которая тут же с готовностью булькнула. — Внутри согреется…

— Ну, а потом набежали наши катера пограничной стражи, спасательные корабли… Мы принялись им махать. Нас заметили, и князь Люлю меня вместе с Ландсбергисом на ближайший катерок пересадил.

— А сами они как же? — спросил Богдан.

— А они отправились прямо на баркасе дальше в Свенску. Этот Люлю сказал, что из-за такого пустяка, как гибель парома, они не намерены менять свои планы, тем более что очень уж настроились в Свенске побывать. Ну, сделали нам ручкой, запустили мотор – и только их и видели…

Баг приложился к бутылке.

— На корабле я тут же пайцзу показал, Дзержина мы связали каким-то канатом, прислонили к рубке, и два часа еще подбирали людей из воды да с лодок. Потом я велел в город плыть поскорей. На этот момент шесть человек еще считались пропавшими без вести, остальных всех подобрали… Ну, а когда приплыли – Ландсбергиса сразу, конечно, в Павильон Предварительного Заключения, а я сюда, отчет писать. А тут и ты как раз, — он потянулся рукой с бутылкой к Богдану и обнял его за плечи. Бутылка булькнула. — Рад тебя видеть.

— А я-то как рад… — ответил Богдан.

— Теперь ты излагай, — потребовал Баг, но ответить напарнику встречным рассказом Богдан не успел. Дверь кабинета открылась, и дежурный вэйбин, растворяя ее во всю ширь перед кем-то невидимым, произнес в коридор:

— Прошу вас, драгоценный преждерожденный. Они оба здесь.

Неторопливо и степенно в кабинет Бага вошел пожилой человек в ярко-желтом дворцовом халате и шапке-гуань с небесной синевы алебастровым шариком Гонца Великой Важности на макушке. Остановился. Обвел кабинет взглядом цепких глаз. Посмотрел на Бага. Посмотрел на Богдана. Они невольно встали.

Тогда гонец сделал к ним еще один шаг.

— Преждерожденный единочаятель Багатур Лобо?

— Я… — сказал Баг, неловко и абсолютно безуспешно пытаясь спрятать наполовину пустую бутыль за спиной.

Гонец вынул из рукава плоский бумажный пакет красного цвета и с легким поклоном подал Багу.

— Э… — сказал Баг, но гонец и не подумал слушать.

— Преждерожденный единочаятель Богдан Рухович Оуянцев-Сю?

— Да, это я, — сказал Богдан и, не в силах справиться с волнением, провел ладонью по щеке. «И мне побриться бы не помешало…»

Гонец, точно повторив все движения, вручил Богдану ровно такой же красный пакет.

— Что это? — спросил Богдан.

— Всемилостивейшее приглашение драгоценной преждерожденной принцессы Чжу Ли на сегодняшний прием во Дворце Всеобщего Ликования.

Богдан застонал.

— Я не могу! — вырвалось у него. Глаза у гонца выпучились. — Нет, правда… Мне жену на вокзал провожать!

— Замучили женщины? — с неким неопределенным, лишь близкому другу дозволительным злорадством тихо спросил Баг. И посоветовал от души: — А ты не женись!

Гонец начал делать долгий вдох, чтобы, по всей видимости, разразиться укоризненной тирадой, но Богдан в лоб спросил его:

— Когда прием?

Наверное, в жизни пожилого гонца это был первый – и, наверное, последний – случай, когда человек, удостоенный всемилостивейшего приглашения, начинал капризничать и спрашивать, в удобное ли для него время принцесса императорской крови затеяла свое мероприятие. Поэтому весь долгий вдох его от ошеломления пропал втуне и ушел на одно лишь короткое слово растерянного ответа:

— В три…

Богдан облегченно перевел дух.

— Успею… — пробормотал он, блаженно заулыбавшись. И тут до него дошло. — Прошу прощения, преждерожденный… Но ведь, насколько мне известно, парадный прием был назначен ровно на полдень?

Гонец снова набрал воздуху.

— Программа приема, преждерожденные, — неторопливо принялся излагать он, — была изменена буквально несколько часов назад в связи с некими новыми обстоятельствами, не вполне известными и мне. Я знаю лишь, что теперь он дается в честь Хаммера Шмороса, который в составе делегации западных бизнесменов недавно посетил Ханбалык и был, в числе прочих, удостоен Высочайшего приема, а на обратном пути в Филадельфию решил сделать однодневную остановку в Александрии, дабы провести ряд коротких консультаций с деловыми людьми улуса. Узнав об этом в одиннадцать часов вечера, принцесса от удовольствия изволила захлопать в ладоши и произнести: «Это для меня большая радость». Затем она милостиво послала меня к князю Фотию Третьему и патриарху Силе Второму с тем, чтобы призвать их немедленно, невзирая на поздний час, прибыть в Чжаодайсо для обсуждения неких сложных пунктов протокола приема, а затем – за вами, повелев на словах передать, чтобы Вы были на приеме всенепременно. Я лишь сейчас сумел вас отыскать.

Когда дверь за гонцом закрылась, напарники некоторое время молчали. Богдан обмахивался драгоценным пакетом, как веером. Баг в два глотка допил свою бутылку и уже собрался было в сердцах запустить ею в предрассветные сумерки открытого окна кабинета, но под взглядом Богдана смирил сердце и аккуратно поставил ее на пол.

— Как думаешь, еч, — спросил он, — меня с моим мечом на прием пустят?

— А меня с моим «макаровым»? — вопросом на вопрос ответил Богдан.

Они еще помолчали.

— А ведь не пустят, — сказал Баг.

— Я бы сейчас чего-нибудь выпил, — сказал Богдан.

Баг искоса глянул на напарника, а потом задумчиво и оценивающе посмотрел на стоящую на полу бутылку.

— У меня там, кажется, осталось на дне несколько капель, — сказал он. — Тебе хватит?


Императорская резиденция Чжаодайсо, 26 день шестого месяца, первица, день

Торжественный прием проходил для Богдана словно бы в ледяном тумане. Он так и не решился выпить хотя бы каплю – не хватало еще, отвозя жену на воздухолетный вокзал, быть за рулем в нетрезвом состоянии. От усталости и потрясений он был ровно мертвый. Все, что оставалось в нем живого – жило лишь благодаря мягкому, солнечному воспоминанию о прощании с Фирузе. Хотя жена смотрела на него уже с почти неприкрытой укоризной – не делая, впрочем, никаких замечаний; она была ласкова, как всегда, и покладиста, как всегда, но смотрела осуждающе. А вот Жанна, тоже поехавшая проводить преждерожденную сестрицу, смотрела уже откровенно озадаченно.

Богдан, не чуя под собой ног, явился домой в десятом часу утра, наскоро привел себя в порядок, перекусил, переоделся в дворцовое парадное платье и прямо в нем, потому что иначе не успел бы после проводов во дворец, повез своих женщин к вокзалу, торопясь успеть на первый сегодняшний рейс в Ургенч.

Уже у самых проходных турникетов верная Фирузе обняла его, коротко всплакнула и сказала: «Береги себя, Богдан. Нельзя столько работать. Подумай о семье». Сказав это, она повернулась к Жанне, неловко переминавшейся чуть поодаль, и проговорила: «Теперь ты поняла, как он нуждается в заботе и опеке?» —«Ох, поняла!» —от души ответила молодица.

А когда Фирузе ушла, они остались вдвоем. Было уже сильно за полдень. Наверное, с минуту оба молчали, а потом Жанна, чуть принужденно улыбнувшись, сказала: «Ты очень устал, милый. Боюсь, тебе не следует в таком состоянии садиться за руль. Я отвезу тебя в Чжаодайсо, оставлю повозку на стоянке и вернусь домой на такси, — запнулась и добавила: — И стану тебя ждать». Слезы умиления выступили в уголках глаз Богдана, он благодарно обнял юную красавицу за ее узкие плечи одной рукой и несильно прижал к себе. Жанна горячо прильнула, дрожа – и они впервые поцеловались.

А теперь парчовая, золоченая, сдержанно гудящая благоговейная толпа под мелодичный множественный перезвон медленно втягивалась в центральные врата зала Взаимодополняющего Слияния, и рядом с Богданом был лишь его замечательный напарник с романтично забинтованной рукой, бодрый, свежий и полный сил. И даже эрготоу от него почти не пахло: видимо, Баг успел пожевать ароматных мятных шариков и съесть отрезвляющего рыбного супа пяти вкусов.

Баг наклонил голову к Богдану, и на высокой парадной шапке тихо звякнул удостоверяющий его принадлежность к силовому ведомству серебряный бубенец с красной яшмой внутри.

— Не представляю, как я сдержусь, когда покажется Хаммер, — тихонько проговорил Баг. — Если принцесса или хотя бы князь не ткнут в него пальцем и не скажут: «Подлый заказчик!» —просто не представляю…

— У нас нет никаких доказательств, — безнадежно ответил Богдан. — Если бы мы рискнули оставить Ясу у Ландсбергиса и дождаться, когда она окажется у Шмороса, чтобы взять с поличным уже его самого…

— Это был бы совершенно запредельный риск.

— В том-то и дело. И, кроме того, передача наверняка была бы осуществлена через многих посредников, и скорпион тут же бы надежно спрятал добычу… А чтобы требовать через международную полицию обыска в его бесчисленных особняках, нам опять-таки потребовались бы неопровержимые доказательства…

— И еще не факт, что нашли бы.

— Точно.

Постепенно удостоенные приема заполнили предназначенную для них часть огромного зала, равномерно распределившись в пространстве между двенадцатью алыми колоннами, символизировавшими двенадцать созвездий Зодиака. В первых рядах Баг разглядел рыжеватую бороду великого наставника Баоши-цзы. С пресс-галереи в зал и на тронный помост, покамест еще скрытый алой ширмой, украшенной вязью из тканых золотом иероглифов «Взаимодополнение» и «Слияние», целились вниз бесчисленные телекамеры и микрофоны.

Вдоль стен навытяжку стояли отборные вэйбины из Управления внутренней охраны в изукрашенных одеяниях; сверкающие алебарды с алыми кистями в их руках частоколом глядели в потолок.

Величаво и неспешно лавируя между приглашенными и раздавая благословения, к напарникам приблизился сам патриарх. К стыду своему, Баг и Богдан заметили его уже тогда, когда его святейшество Сила Третий был совсем близко, и едва успели склониться в почтительном поклоне.

— Поднимите головы, чада возлюбленные, — мягко сказал патриарх. — Я сошел в зал специально повидаться с вами.

И Багу, и Богдану показалось, что в светлом взгляде патриарха, устремленном на них, скользнуло сострадание.

— Вероятно, это не совсем соответствует правильным церемониям, — проговорил патриарх, — но я по-человечески хочу сказать вам: спасибо. Православная Церковь Христова не забудет вашего подвига. А еще… — патриарх умолк на мгновение, а когда заговорил сызнова, уже и в голосе его напарникам послышалось горестное сочувствие. — А еще я хочу сказать вам: будьте мужественны и неколебимы. Что бы ни случилось. Веруйте. Твердо уповайте и веруйте, чада! И воздастся вам.

Он осенил Богдана крестным знамением, повернулся и так же неторопливо, как подошел, удалился в сторону бокового выхода, чтобы, обойдя зал по наружной галерее, выйти к началу церемонии на тронный помост. Его место было ошую от принцессы. Левая сторона, сторона сердца, всегда считалась в Цветущей Средине главной из двух.

— Ты понял, что он хотел сказать? — тихонько спросил Баг, когда Сила Третий скрылся за фигурами придворных.

— Ни в малейшей степени.

— Вот и я ни рожна. Но, чувствую, нам еще предстоят сюрпризы…

— Жаль, не получилось еще раз переговорить наедине с напарницей Ли.

Баг только вздохнул, а перед мысленным взором его, словно бы в теплой медвяной дымке, вновь возникло сладостное видение: маленькая изящная ручка с удлиненными сиреневыми ногтями, лежащая на высокой, затянутой тончайшим шелком груди.

— Жаль, — согласился он и сглотнул горячий ком, заполнивший горло.

Торжественно ударили гонги. Басовито запели фанфары. Гвардейцы с небесной четкостью и единовременностью взяли алебарды «на караул». Толпа шевельнулась в последний раз, выстраиваясь сообразными рядами. Столько высокопоставленных персон сразу ни Баг, ни Богдан не видели доселе в жизни ни разу. Дворцовые служители подхватили края ширмы, и раздвинули ее, открывая взглядам тронный помост.

«Вот она!» —вздрогнув от волнения, подумал Баг.

«Как-то там Фира?» —едва не падая от изнеможения, подумал Богдан.

Восседающая на срединном троне принцесса, ослепительно сверкая золотом одеяний в лучах осветительной техники, глядела в зал поверх голов с отстраненной благосклонностью.

— Дорогие ордусяне! — начал известный своими демократическими взглядами великий князь Фотий, с державой и скипетром в руках грузно поднявшись с правого трона. Даже отсюда видно было, как в его окладистой бороде, высвеченные юпитерами, серебром вспыхивают нити благородной седины. Тяжелые бармы, словно дроблеными радугами, отсверкивали драгоценными каменьями. — Сограждане! Нынче у нас знаменательный день…

«Как она прекрасна!» —думал Баг.

«Как-то там Жанна?» —думал Богдан.

— Любезные нашему сердцу подданные! — не вставая, звонко начала принцесса, когда великий князь закончил. — Уважаемые гости страны! Небу было угодно, чтобы события последних нескольких дней выстроились в череду, находящуюся под влиянием стихии созидания…

Патриарх, с посохом в руках сидящий на левом троне, величаво кивнул.

«Кто я для нее? — изнывал Баг, вслушиваясь в чарующие звуки ее голоса и не слишком-то обращая внимание на слова. — Никто… Никто!!»

«Воздухолет, наверное, уже приземлился, — изнывал Богдан, тоже почти не слыша слов принцессы. — Бек обещал встретить дочку прямо у трапа, вместе со всем своим тейпом… Только бы роды прошли хорошо. А если при генетическом разборе что-то напутали, и родится мальчик?»

«Наверное, никогда, — растравлял себе душу Баг, — общественная двигаемость в нашей стране не достигнет такого уровня, чтобы я, рядовой сыскарь, мог прямо сказать принцессе крови: милая Ли! И отныне я…»

«Наверное, я напрасно, — растравлял себе душу Богдан, — не выпил те несколько капель с донышка…»

Оба вернулись к действительности лишь когда уста принцессы произнесли ненавистное обоим имя.

— …Особо мы хотели бы отметить вклад в дело развития экономических и культурных связей между Западом и Ордусью, сделанный выдающимся финансистом Хаммером Шморосом. Приблизьтесь, сэр.

От маленькой, компактной группы гокэ отделился и с несколько небрежным поклоном подошел к тронному помосту одетый в прекрасное европейское платье, среднего роста и средних лет мужчина, с загорелым вследствие правильного образа жизни – а может, вследствие солярия, кто варваров поймет, — приятным глазу, открытым и решительным лицом.

«Вот он каков в натуре», — подумал Богдан.

«Вот он каков. В натуре!» —подумал Баг.

На экранах своих компьютеров они уже насмотрелись на Шмороса во всех видах.

— Учитель сказал: тот, кто разевает рот на чужую пампушку, часто остается голодным. К вам, дорогой сэр, эти мудрые слова относятся, быть может, менее, чем к кому бы то ни было из наших заморских партнеров. На протяжении почти полутора десятилетий, — говорила принцесса, — вы не покладая рук и не жалея сил трудились на ниве взаимодополняющего слияния. Ваше трудолюбие выше всяких похвал, и может быть уподоблено лишь вашей вспроницающей искренности…

«Эх, если бы напарница Ли знала, с кем говорит!» —подумали оба напарника разом. Их буквально колотило. А принцесса превозносила заслуги Шмороса, чествовала его, славословила, и не было этой пытке конца.

Шморосу все было нипочем. Он стоял и, слегка склонив голову, хладнокровно слушал эти, как у них там говорят, дифирамбы; и, похоже, воспринимал их, как должное. У него явно не было совести.

— Мы долго размышляли над тем, как одарить вас за ваше бескорыстное служение и деловую сметливость, проявленную на поприще взаимодополнительного слияния, — говорила принцесса. — Ваши заслуги велики, как гора Тайшань, и широки, как река Янцзы. Они беспредельны, как Небо, и плодоносны, как Земля. Награда должна соответствовать им.

В зале постепенно нарастало напряжение. Никто ничего не понимал, церемония как церемония – но даже для непосвященных неумеренные хвалы в адрес одного из, в общем-то, многих западных деловых партнеров Ордуси начинали выглядеть чрезмерными. Похоже, и сам Шморос это почувствовал. Он коротко оглянулся назад, на почтительно замершие ряды сановников, затем, как-то искательно, на своих. В его взгляде отчетливо читалась растерянность.

— Вчера, узнав о вашем близком приезде, мы призвали святого патриарха Силу и великого князя Фотия, чтобы посоветоваться. И сообща мы решили эту нелегкую проблему. Мы знаем о вашем, сэр, благородном пристрастии к произведениям изящных искусств и редкостных рукомёсел. Всему свету известно, что такое для Александрийского улуса, и тем самым для Цветущей Ордуси в целом, Драгоценная Яса Чингизова, в течение многих веков под неусыпным оком верных подданных хранившаяся в Патриаршей ризнице Северной столицы. Это – наша общая гордость, это наше общее достояние, это наша общая святыня. В знак одобрения ваших, сэр, трудов, в надежде на дальнейшее укрепление экономических связей, мы милостиво даруем ее вам!

Пол поплыл под напарниками, и стены удалились в какой-то адский мрак.

— По-моему, я все-таки утонул в Суомском заливе и попал к Янльло на трезубец… — пробормотал Баг.

— Это… — выпучив глаза, только и смог выговорить в ответ его напарник. Вероятно, если бы он допил капли с донышка, то сказал бы больше.

Обращенная к залу спина Шмороса стала очень напряженной. А потом он вновь коротко оглянулся, нервно облизывая губы – и взгляд его шустро обежал весь зал, словно в поисках пути для побега.

Но не было подвоха. Заглушив пробежавший по толпе изумленный шепоток, запели фанфары, трое служителей вышли из боковых врат зала церемониальным медленным шагом, и на руках у срединного из них лежала…

Яса!!!

Та самая, которую только сегодня ночью извлек Богдан из подмышки мерзкого Ландсбергиса! Та самая, которую в ранний утренний час торжественно передали вместе с крестом Сысоя прямо патриарху, специально приехавшему по такому поводу в ризницу! Та самая!!!

Служители замерли перед Шморосом, словно он принимал у них парад.

Было ясно, что Шморос в растерянности. В недоумении. Возможно, даже испуган. Не говоря уж о том, что столь ошеломляющая, законная, на глазах у всего честного народа передача ему вожделенной Ясы – буквально через несколько часов после того, как окончилась неудачей попытка ее похищения (он наверняка уже знал об этом), — выглядела просто невероятно, тревожно; но даже более того! Ни с того ни с сего получить в дар национальное достояние великой страны, многовековую святыню… опять-таки при всем честном народе, перед сотней объективов телекамер всех мировых агентств…

Шморос не мог не понимать, что такой кус – не по нему.

Чем бы ни руководствовалась принцесса, что бы ни скрывалось за ее словами и действиями – такой кус нельзя было кусать. Это было ни с чем несообразно.

Замерший в напряжении зал не мог не заметить, что превознесенный до небес миллиардер находится в затруднении. Ему стоило лишь встать, на европейский манер, на одно колено, сказать: «Драгоценная принцесса, я не могу это принять! Обещаю и впредь… но такой подарок меняет местами верх и низ, перемешивает Небо и Землю, путает распорядок мужской стихии Ян и женской стихии Инь в мироздании»… И инцидент был бы исчерпан.

И все вздохнули бы с облегчением.

В том числе, вероятно, и сам Шморос.

Но миллиардер колебался лишь несколько коротких мгновений. Он был варвар. Жадность пересилила.

Напарники уже не слушали, как он рассыпается в благодарностях, как обязуется и впредь верно и конструктивно служить престолу и всей экономике Ордуси… Главное уже произошло. Акт передачи частному лицу святыни целого народа состоялся. На глазах всего света. И не перевернулся мир, и подпорки, на которых держатся Небеса, не подломились. И Александрию не затопило, и Ханбалык не провалился в тартарары. И ни принцесса, ни заокеанский гость даже не охрипли. Все было, как всегда.

Надо было видеть руки Шмороса, когда они тянулись к Ясе. Надо было видеть.

— Так вот что имел в виду патриарх, — прошептал Баг.

— Пожалуй, несколькими каплями с донышка я сегодня не обойдусь, — ответил Богдан.

Баг угрюмо кивнул, и шарик на его шапке глухо звякнул.


Харчевня «Алаверды», 26 день шестого месяца, первица, вечер

На сей раз Ябан-ага мог быть доволен. Он и был доволен. Хотя преждерожденный Лобо, как и в прошлый раз, пришел не один, а со своим бледным спутником, он заказал несколько различных салатов, в том числе и фирменный горский салат с медузами, пару блюд острого мяса по-сычуаньски, а также шесть бутылок пива и большую бутыль особой московской эрготоу. То и дело провозглашая малопонятные окружающим тосты, с каждой чаркой все громче и разгоряченнее, два почтенных гостя принялись, на радость и самому Ябан-аге, и остальным его посетителям, беседовать о мудрой прозорливости начальников и суровой доброте духовенства.

— Как она могла? — с болью и отчаянием повторял Баг, мотая головой и запивая эрготоу из чарки пивом из кружки. — Нет, ты мне скажи, еч Бог…

— Не богохульствуй! — отвечал Богдан, нетвердой рукой помахивая перед носом у напарника палочками с зажатым в них прозрачным плечиком медузы, только сегодня поутру доставленной Ябан-аге из его родного Приэльбрусья.

— Прости, зануда… — покаянно заявлял Баг и, перегибаясь через стол, пытался поцеловать Богдана. — Нет, ты мне скажи: как она могла? Я же… я… следы ее лобзать…

При этих его словах вечно опущенные веки йога Гарудина ощутимо дрогнули, и кружка перед ним с громким хлюпаньем опустела. Расторопный Ябан-ага тут же побежал к нему с добавкой.

— Нет, ты мне скажи… — продолжал Баг. — Ты скажи. Вот я, простой ордусский мужик. И ты – простой ордусский мужик. Ну, пусть минфа там… это ты на службе минфа и все такое, а по сути – простой ордусский мужик. И скажи. Вот я не понимаю. Ей что, не сообщили? Или это у нас теперь новая сообразная церемония такая сделалась – паразитам дарить самое дорогое?

— Я не знаю… — беспомощно отвечал Богдан.

— Его же надо было вязать!

— Доказательств нет… И – он же гокэ, иностранец…

— Хорошо. Теперь ты меня поправь, да? Иностранец. Если его нельзя вязать только из-за того, что он иностранец, тогда я так понимаю, что все его соотечественники могут рассматриваться, как укрыватели. Правильно? А еще в древности было сказано: наказания бывают пяти видов. Позорящая татуировка, битье палками, обращение в рабство, четвертование и поход армии с целью умиротворяющего вразумления. Соображаешь, минфа? Я тебя, что ли, истории законов учить должен? Поход вразумляющей армии! Стало быть, не подарочки им делать за наш с тобой счет, а… — Баг резко взмахнул забинтованной рукой, и его голова, подпертая здоровым кулаком, едва с этого кулака не сорвалась. — Если много людей провинилось по одному и тому же делу, да к тому же часть из них вооружена, нет иного способа их наказать, кроме как при помощи похода вразумляющей армии!

Веки йога Гарудина снова дрогнули.

— В таком деле, как поход вразумляющей армии, — чуть заплетающимся языком ответил Богдан, — часто бывает много справедливости, но никогда не бывает много человеколюбия. Понимаешь, еч Баг? Последнее это дело – поход вразумляющей армии…

— Понимаю… — уныло и совсем тихо ответил Баг. Помолчал. — Так и что нам теперь? Этот скорпион небось уже в Филадельфии своей, камушками на окладе любуется…

Богдан немного подумал и пожал плечами.

— А я знаю! — вдруг сказал Баг просветленно и разлил еще по одной.

Веки йога снова дрогнули, и кружка перед ним опустела до половины. Каким-то чудом то ли услышав, то ли увидев это, Баг всем корпусом повернулся в сторону йога, помахал забинтованной рукой и, всерьез встревожив остальных посетителей, запросто гаркнул:

— Частишь, Гаруда!

Аскет чуть кивнул.

Напарники выпили, и им стало совсем невмоготу.

— Давай споем, еч Богдан, — вдруг тихонько попросил Баг. — Жанка, пока ехали, говорила – ты много песенок знаешь хороших… Давай споем. Я подпою…

— Давай, — согласился совсем засмурневший Богдан. — Что бы такое… — Задумался. — Вот, давай! Она хорошая, древняя…

И поначалу негромко, приноравливая голос к ноте, а потом все раздольнее и надрывней, он начал:

— На Тайване-острове, или под Чарджоу,
Русскому с татарином все равно где жить —
Родина есть Родина! Лапти, эрготоу…
Так скроила матушка – и не перешить…
Где-то на улице неподалеку протрещал, приближаясь, и смолк чей-то мотоцикл.

— Правда, хорошая песня, — несколько невнятно из-за подпирающего подбородок кулака и щеки, сдвинутой этим кулаком к уху, выговорил Баг. — Правильная… только грустная.

— А ты думал? Когда что-нибудь правильное скажешь, почему-то всегда грустно. Ну, давай вместе… три, четыре!

И, на радость млеющему за стойкой Ябан-аге и замершим в благоговении посетителям его кабачка, они все-таки обнялись поверх стола и, слаженно и размашисто мотая головами, грянули в полный голос, на две глотки, со слезой:

— Родина есть Родина!..
Мелодично прозвенели колокольцы входной двери, и все взгляды невольно обратились ко входу. В наступившей тишине кто-то из посетителей отчетливо сказал, с некоторой плотоядностью причмокнув губами:

— Какая штучка!

На площадке, возвышающейся над полом харчевни на высоту семи ступеней, у самой закрывшейся двери, стояла, оглядываясь и, видимо, слегка ослепнув в прокуренном сумраке харчевни, молодая девушка в кожаной, западного кроя широкой куртке, джинсах, плотно облегающих полные, стройные ножки, и огромных, в пол-лица, защитных очках. Длинные распущенные черные волосы ее стелились по плечам и ниспадали на спину.

— Не к вам, певцы? — сказал другой голос насмешливо, и несколько человек захохотали. Действительно, представить себе эту эстрадную красотку, хлесткую, словно первый ожегший спину прутняк, рядом с уже не слишком молодыми, неказистыми, подвыпившими мужиками, Бог знает во что обряженными – переодевались они у Бага, впопыхах, чтобы Богдану не заезжать домой и чтобы успеть выпить и разойтись пораньше, не обижая заждавшуюся Жанну (тогда у них еще была надежда, что они выпьют аккуратно и разойдутся засветло)… словом, представить ее с ними за одним столиком было совершенно невозможно.

Третий голос сказал:

— Крошка, подсаживайся!

Баг грозно оглянулся и положил руку на меч.

Йог Гарудин сильно шевельнул опущенными веками. Со множественным бульканьем, хлюпаньем и скворчанием стоявшие на всех столиках, кроме столика напарников, рюмки, кружки, стаканы и фужеры разом опустели. Сделалось удивительно тихо.

В этой тишине особенно отчетливо зацокали неторопливые каблучки. Держась очень прямо, ни на кого не глядя, девушка спустилась в харчевню и прямиком пошла к Багу и Богдану какой-то невероятно изысканной, строгой и гордой походкой. Знакомой походкой…

Она села рядом с ними на свободный табурет, сняла очки и, расправляя волосы, встряхнула головой.

Подбородок Бага все-таки свалился с его кулака.

— Матерь Божья… — пробормотал Богдан, слегка трезвея.

— Единочаятельница Ли… — с блаженной улыбкой пробормотал Баг.

— Тс-с, — сказала принцесса. — Ваш начальник, еч Баг, Редедя Пересветович Алимагомедов, подсказал моему порученцу, где вас найти. Простите, что не могла вас предупредить. Я вижу, — она покосилась на бутылки и чарки, — вы сильно расстроены.

— Мы… ну… — сказал Баг.

— Ну… мы… — сказал Богдан.

— Я сейчас объясню… молчите, я должна объяснить. Вы имеете право знать, — она вздохнула. — Когда имя заказчика преступления стало известно, я тоже была расстроена. Не мне учить вас, драг ечи, основному правилу человекоохранительной науки: наказание преступника должно быть неотвратимым. Не столь уж важно, каким оно будет – прутняки, или бритье головы, или что-то еще. Не столь уж важно, будет ли оно жестоким или мягким. Самое главное – чтобы оно было неотвратимым. А тут… — Она запнулась и не стала продолжать, лишь снова встряхнула головой. — Иначе нам было его не достать. Никак не достать. А ведь это несправедливо – если бы несчастные Ландсбергисы оказались на всю жизнь в тюрьме, а главный преступник гулял бы на свободе… Помните, Учителя спросили: «Что вы думаете о том, что на зло надо отвечать добром?» Учитель ответил: «Как это? Добром отвечают на добро, а на зло отвечают по справедливости»… Этот человек мог бы не брать Ясу. И не был бы наказан. Но он выбрал сам. Вся страна, весь мир видели, как от варварского вожделения тряслись его руки… и как мы сами вложили в эти нечистые руки нашу национальную святыню. Вся страна… И мне, и батюшке, — она грустно улыбнулась, — пришлось рискнуть утратить любовь народа… а выше этого для нас ничего нет. Весь народ негодует на сделанную властью ошибку и гневается на жадность варвара. Весь народ, как один человек, хочет, чтобы ошибка была исправлена, а варвар – наказан. А когда император просит Небо и Землю о том, чего хочет весь народ и в чем сходятся главы всех улусов, Небо и Земля подчас идут императору навстречу.

Она помолчала, машинально крутя в пальчиках полупустую чарку Бага. По сиреневым длинным ноготкам бегали шустрые маленькие блики.

— Через полчаса после окончания церемонии передачи Ясы батюшка лично совершил моления в Храме Земли и в Храме Неба. А через некоторое время с пятнадцати из восемнадцати наших молибденовых месторождений пошли панические шифровки о том, что вся геологоразведка была ошибочной, и машины начали загребать совершенно пустую породу… Молибден пропал. Так, кстати, мы доподлинно узнали, какие из месторождений он еще не успел откупить.

Напарники слушали, затаив дыхание.

— Считайте, он разорен. Через две-три недели его имущество пойдет с молотка. Он продаст и Ясу. И тогда ее купит некий никому не известный, несметно богатый тибетец и увезет в Дарджилинг. Но вместо Дарджилинга Яса вернется в Александрию. И будет великий сабантуй.

— Но… — пробормотал Баг. — А если он не продаст?

Принцесса задумчиво помолчала.

— Он неплохой, в сущности, человек… Любит, понимает и ценит произведения искусства, а деловые его способности вообще выше всяких похвал. Однако… Чтобы остаться нищим, но с Ясой, нужно быть бескорыстным и преданным почитателем культуры. А он – варвар. Когда встанет выбор между… между чем бы то ни было – и деньгами, он выберет деньги.

Принцесса встала.

Напарники шевельнулись было следом, но она удержала их, оказав им неслыханную, невообразимую честь – на миг положив свои ладошки им на плечи.

— Не надо меня провожать, — сказала она тихо. — Мне придется высоко поднимать ногу, чтобы сесть на мотоцикл… Я не хочу, чтобы вы это видели. Вы знаете, кто я, а для принцессы подобные телодвижения – совершенно несообразны.

«Как безупречно она воспитана!» —с умилением и восторгом подумал Баг.

«Будь здесь кто-нибудь из варваров, — с философическим расслаблением подумал Богдан, — он решил бы, что наша жизнь полна лицемерия, коль скоро мы так блюдем условности… Варвару и невдомек, что это просто уважение друг к другу. Ведь когда нет войны, нужды, страданий, позволяющих одному жертвовать собой для другого, как еще выказать уважение? Только соблюдая условности…»

Принцесса благосклонно и тепло взглянула на Богдана.

— Прощайте, благородный и высокоученый минфа, — сказала она. — Теперь у вас нет повода огорчаться, не пейте больше.

Затем она перевела свой небесный взгляд на Бага. Несколько мгновений смотрела на него неотрывно – и глаза ее затуманились. Казалось, ей совсем не хочется уходить. Казалось…

— Прощай, храбрый Чжучи, — сказала принцесса, повернулась и, на ходу опуская очки на глаза, быстро и решительно пошла к выходу.

Голова Бага сызнова свалилась с подпиравшего ее кулака. Какое-то время Баг пытался сообразить, что, собственно, произошло – и вскочил. Загребая воздух руками, он сделал несколько нетвердых шагов вслед за принцессой, потрясенно бормоча:

— Мэй-ли… Милая моя…

Дверь шумно захлопнулась – и протяжно, печально запели в тишине колокольцы.

Эпилог

Багатур Лобо

Апартаменты Багатура Лобо, 27 день шестого месяца, вторница, полдень

Было чуть за полдень, когда Баг с бутылкой «Ордуси» в незабинтованной руке выбрался на террасу. Рыжий кот, нареченный вчера вечером Судьей Ди, с независимым видом истинного владельца квартиры последовал за ним.

В конце концов, одно другому не мешает. Ведь нельзя же исключить, что судья Ди, знаменитый Танский сановник Ди Жэнь-цзе, и впрямь был дальним предком Бага по мужской линии!

Ветер за ночь утих, и темные тучи сделались светлыми облаками, насыщенными светом невидимого, но явно близкого солнца. Голова Бага еще оставалась немного тяжелой, но на душе было так спокойно, мягко и благостно, будто ее до краев заполнили подогретым оливковым маслом.

Трижды за это утро он пытался сходить в чат Мэй-ли – и трижды ему не хватало духу. «Сейчас, наверное, она еще в дороге, — думал он поначалу. — А сейчас, наверное, отдыхает после многочасового перелета…» А в третий раз он подумал: «И что я ей скажу?»

Но когда-нибудь, когда-нибудь… вскоре… он увидит ее милый смайлик и напечатает:

«Здравствуй, Мэй-ли? Как поживаешь?» И она ответит так же просто: «Привет, Чжучи. У меня все в порядке. А ты как?» И, наверное, до тех самых пор, покуда демократизация в Ордуси не достигнет потребной высоты, они оба будут смиренно и уважительно друг к другу делать вид, что никогда не встречались.

С тяжким вздохом Баг опустился в плетеное кресло и отхлебнул из бутылки. И тут понял, что за ним наблюдают.

На соседней террасе, притаившись за густыми стеблями благоуханного плюща, стоял сюцай Елюй. Поняв, что он замечен, сюцай смущенно вышел из своего нехитрого укрытия и почтительно поклонился.

— Доброе утро, преждерожденный… — робко проговорил он. — Простите, что посмел потревожить ваш отдых… я не нарочно.

Баг молчал, глядя на юнца исподлобья.

Судья Ди вышел вперед и пристально уставился на сюцая, раздраженно дергая хвостом.

— Вчера я видел вас по телевизору, — сказал Елюй. — Вы спасли крест Сысоя, и в одиночку расправились с двумя бандами…

В лице сюцая впервые было что-то человеческое. Баг почувствовал, как его обычная неприязнь к этому человеку начала испаряться без следа.

— Я хотел бы стать похожим на вас, — тихо сказал Елюй и потупился.

Баг молчал.

— Вчера ночью, — заторопился Елюй, — я, размышляя о вашем подвиге, не мог уснуть. Я вышел на террасу и в прорезях несущихся туч наблюдал луну. Она уже на ущербе… Но все равно – она была прекрасна! И эта серебрящаяся кайма на тучах, обрамляющая ее сияние! У меня захватило дух…

Баг простер в сторону сюцая забинтованную руку и сказал:

— Иди, созерцай – и впредь… э… не греши. То есть… э… не шуми. Судья Ди одобрительно зевнул.

Богдан Рухович Оуянцев-Сю

Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева-Сю, 27 день шестого месяца, вторница, день

— Садись скорее, милый, — хлопоча, приговаривала Жанна. — Вот ложка, вот палочки, вот хлеб… Я приготовила луковый суп. Это любимое блюдо отца, и я подумала… Попробуй. Это французская кухня, очень вкусно.

Богдан попробовал.

Есть это было нельзя. Может, Жанна и правильно сготовила эту мутную тошнотворную взвесь, наполненную мягкими сладковатыми сгустками – все равно нельзя. Даже не с похмелья.

А особенно с похмелья.

Впрочем, для смирения плоти по случаю начала епитимьи…

Он принялся старательно хлебать, каждый глоток продавливая в горло, словно заведомый и вполне ощутимый яд. Жанна сидела напротив и с удовольствием смотрела, как кушает супруг.

— Что сказал отец Кукша? — осторожно спросила она, дав ему как следует насладиться ее заботливой кулинарией.

— Три недели строгого поста, — ответил Богдан, не глядя в сторону жены. — Хлеб, вода… ну, луковый суп в крайнем случае. Триста «Отче наш» и сто пятьдесят «Богородиц» в день… и никаких радостей.

Жанна помолчала. Щеки ее порозовели, пухлые губы озадаченно и обиженно округлились.

— Милый, это, конечно, хорошо, что, например, не месяц и не два, но… Это же очень вредно для твоего организма, Фирюзе была совершенно права! И кроме того… Как же я? Ты можешь верить или не верить, но я, сама не понимаю, с какой такой радости, в тебя действительно влюбилась! А у тебя то работа, то пост! То работа, то пост! — она запнулась и совершенно по-детски сказала: — Мне обидно!

От нежности и умиления у Богдана перехватило горло. Он поднял на Жанну виноватые глаза. Женушка была такая миленькая… А он, спасая Отечество, чуть не забыл, как она нравится ему!

Богдан отложил ложку и некоторое время переглядывался со Спасом Ярое Око, висевшим в углу. Спас глядел строго, но с пониманием. Богдан тяжко вздохнул.

— Ты уезжаешь через три месяца, а Фирузе вернется по крайней мере через пять, — задумчиво проговорил он затем. — Значит, на следующий же день после твоего отъезда я испрошу отпуск и на два месяца удалюсь в Соловецкую пустынь. Что за епитимья в городе, действительно! Там я буду жить в холодной мокрой пещере…

«Кошмар какой!» — с испугом подумала Жанна.

— Перестану бриться, стричься и мыться. И днем и ночью, и в дождь, и в снег – в рубище… В гробу буду спать, — почти мечтательно добавил он, — в простом таком, некрашеном… Семь бед – один ответ.

Он встал и, на ходу расстегивая рубаху, пошел из столовой.

— Ты куда? — озадаченно спросила Жанна. Богдан, удивленно подняв брови, обернулся.

— В спальню, конечно, — ответил он и бросил скомканную рубаху на пол.

Сперва не сразу поняв, а потом – боясь поверить своему счастью, Жанна еще несколько мгновений сидела неподвижно, и за это время Богдан успел скрыться за алыми свадебными шторами, прикрывавшими вход в спальню еще с шестерицы. Только тогда молодая женщина вскочила и бросилась следом.

— Вот что значит высокая древняя культура! — радостно воскликнула она, с удовольствием выпрыгивая наконец из юбки. — Даже в самой сложной ситуации можно найти взаимоприемлемый компромисс!

— Только если обе стороны искренне к нему стремятся, — прогудел из спальни минфа Богдан.

Дело незележных дервишей

Однажды Му Да увидел человека, который уединенно ел. Впоследствии он спросил Учителя, что тот думает о подобном поступке.

Учитель сказал:

— Этот человек не имеет представлений ни о морали, ни об установлениях. Его поведение достойно презрения и жалости. Он не поделился пищей ни с теми, кто выше его, ни с теми, кто ниже. Трапеза не пойдет ему впрок. Рис, который он проглотил, будет извергнут из него непереваренным.

— О Учитель! — в великом сомнении вскричал Му Да. — А если рис, который он проглотил, все же окажется извергнут из него вполне переваренным, что тогда?

Учитель ничего не ответил, но посмотрел на Му Да с печалью.

Конфуций. «Лунь юй», глава 22 «Шао мао».

Багатур Лобо

Александрийский Дворец Баоцзы,

7 день восьмого месяца, первица,

вечер


Каждый год, во вторую седмицу восьмого месяца в Александрии Невской проходят Дни Ликования Вкуса. Всю седмицу жители достославной столицы улуса, гости города и гокэ[32] с утра стекаются к Баоцзыгуну — Дворцу Баоцзы, громадному квадратному четырехэтажному зданию, сложенному из огромных гранитных блоков, — и расходятся только поздно ночью, ибо в эти дни повара Дворца превосходят самих себя и, соревнуясь друг с другом, готовят новые, невиданные доселе сорта баоцзы[33]. Часто к ним присоединяются мастера-баоцзыделы из других городов, также желающие показать свое искусство, а в один памятный год прибыл даже второй помощник главного повара третьего этажа прославленного на всю Ордусь Тяньцзиньского Дворца Баоцзы — тщедушный и лысоватый преждерожденный в очках с сильными линзами и умудренностью во взоре. В сочинении начинки он явил себя настоящим артистом, виртуозом своего дела. Свежеприготовленные баоцзы так и летали в воздухе, непременно попадая точнехонько на предназначенные им места в бамбуковых плетенках; а на некотором расстоянии стояли александрийские специалисты, заинтересованно глядя на процесс, с пониманием кивая головами и почтительно, а подчас и благоговейно, перешептываясь.

Всю вторую седмицу восьмого месяца у Дворца Баоцзы шумно и людно, все залы на всех этажах полны посетителей, с явным удовольствием вкушающих плоды вдохновения кулинаров, а вокруг Дворца на это время появляется широкое кольцо столиков под просторными красными зонтиками и балдахинами, дабы любой желающий, независимо от достатка, мог насладиться этим поистине феерическим праздником вкуса. Справа от главного входа в ночь перед началом Дней Ликования сооружают легкую переносную сцену, на которой в дневное время дают представление приглашенные артисты Ханбалыкской оперы — в эти дни тут можно услышать многие прославленные арии и полюбоваться на виртуозное исполнение знаменитых сцен из классических пьес «Речные заводи», «Трое смелых, пятеро справедливых», или, например, «Семеро смелых»: Дни Ликования Вкуса во Дворце Баоцзы дают пищу как взыскательным желудкам, так и взыскательным умам, неназойливо напоминая потчующимся подданным о подвигах ордусян, на протяжении многих веков свершавшихся то в тропической зоне Цветущей Средины, то в заполярной зоне Александрийского и Сибирского улусов.

А с наступлением темноты зажигаются громадные разноцветные фонари, развешанные вокруг здания, и в течение двух часов до наступления полуночи всех приходящих под красные зонты кормят баоцзы бесплатно.

Баг искренне любил этот праздник и, среди прочих, именно Дней Ликования Вкуса ожидал с наибольшим нетерпением: в том, что происходило в эту седмицу, Баг чувствовал некие отголоски давно ушедшего детства — словно бы вновь матушка Алтын-ханум старалась порадовать малышей, приготовив им к празднику что-нибудь особенно вкусное. Увы, прошло уже десять лет с тех пор, как срок земного существования почтенной матушки Бага подошел к концу, и посыльные Яньло-вана призвали ее душу предстать пред очи Владыки. И каждый раз Баг, неизменно занимая двадцать пятый столик на втором этаже, у выхода на опоясывающую здание террасу, с щемящей тоской в сердце возносил благодарственную молитву матушке и ставил пучок сандаловых ароматных палочек в курильницу справа от окна.

Так было и на этот раз. Едва улыбчивая прислужница с затейливой прической, с почтением выслушав заказ, проворно устремилась за любимым пивом Бага, тот достал из-за пазухи припасенные палочки и, мысленно обратившись к матери, запалил их от стоявшей на столике свечи; легким взмахом он сбил огонь и с поклоном воткнул начавшие истекать струйками дыма благовония в песок курильницы под искусно выполненным изображением милостивой бодхисаттвы Гуаньинь.

Мысли Бага текли покойно и плавно, умиротворяющая нега снизошла на сердце. «Как же все сообразно в мире, — думал Баг, глядя на темнеющее небо, на котором из-за городского зарева не было видно звезд, — сообразно и… непостижимо. Как причудлива ткань судьбы, как неожиданны и нежданны ее повороты, нечаянны встречи и неизбежны расставания, — думал он, рассеянно прислушиваясь к веселому гомону александрийцев. — Карма!»

Улыбчивая прислужница, шурша накрахмаленным белоснежным халатом, с легким поклоном поставила перед ним запотевшую кружку.

— Что изволит вкусить преждерожденный? — спросила она, сообразно потупившись.

— Вкусить? — Баг вернулся к действительности. — Нет, не сейчас. Принесите еще один прибор. Я ожидаю гостью… Мы сделаем заказ позже.

Сегодня Баг был особенно немногословен.

Багатур «Тайфэн» Лобо был отнюдь не робкого десятка, и любой мог в том убедиться, листая его послужной список (впрочем, любого к списку не допустили бы); вот хоть четыре седмицы назад на его долю, как и на долю его нового знакомца Богдана Оуянцева-Сю, в ходе деятельного расследования выпали испытания настолько чрезвычайные, что, например, полный народу паром «Святой Евлампий» пошел ко дну, — и никто не посмел бы сказать, будто он, Багатур Лобо, явил тогда миру хоть каплю робости. Не испытывал робости Баг и в общении с преждерожденными иного пола, хотя — в силу природной замкнутости и немногословности — он не мог похвастаться обилием таких знакомств. О чем, впрочем, совершенно не сожалел.

Но то, что привело его сегодня во Дворец Баоцзы не в привычном одиночестве, но — в ожидании гостьи, было настолько для Бага необычным, что он невольно терялся и думал о неодолимости кармы и хитропутьях ее, каковые предугадать невозможно.

Ибо седмицу назад Баг, мучимый воспоминаниями, все же набрался духу зайти в чат Мэй-ли. Когда он увидел, что самой Мэй-ли в чате нет, то испытал два противуречивых чувства: с одной стороны, несколько трусливое облегчение, ибо честный следователь так и не смог представить себе, что же он ей скажет и как вообще будет себя вести, а с другой — разочарование, ибо все же надеялся Мэй-ли застать.

И вот, раздираемый этими чувствами, Баг и сам не заметил, как вступил в беседу о заморской джазовой музыке с некоей девицей, скрывающейся под ником Зухра, и на пятнадцатой минуте заметил, что беседа эта течет легко и свободно, и что они с Зухрой разговаривают подобно людям, немалое время знающим друг друга; а через час Баг исполнился к Зухре искренней теплой симпатии — и даже мысли не допускал, что под этим ником может скрываться какой-нибудь недужный и престарелый преждерожденный в отставке, коротающий свой досуг в щекочущих его дряхлые нервы обманных сетевых беседах.

И это бы все ничего, но — вот случай! — Баг пришел в чат на другой день, и на следующий, и Зухра была там, и ожидала его, приветствуя с очевидной радостью. Ее познания в области так называемого джаза были поистине неисчерпаемы — а Мэй-ли, меж тем, все не было. Баг было уж подумал, что под ником Зухры скрывается сама Мэй-ли и задал три-четыре косвенных, хорошо завуалированных вопроса с третьим дном; Зухра отвечала совершенно невинно.

И тогда Баг — неожиданно для самого себя — предложил Зухре разделить с ним столик во Дворце Баоцзы в первый день Ликования Вкуса; и Зухра согласилась. Баг был в смятении: никогда еще он не назначал свиданий юницам, встреченным в хитросплетениях сети, это было для него так необычно, так странно, так… Да что говорить — карма!

Теперь Баг сидел на втором этаже Дворца Баоцзы за столиком номер двадцать пять, вертел в руках кружку с пивом, рассеянно наблюдал за посетителями и ждал, когда появится Зухра — а произойти это должно было с минуты на минуту.

В левом рукаве запиликала трубка. Без особой радости, скорее подчиняясь привычным требованиям дисциплины, Баг извлек ее и поднес к уху.

— Слушаю…

— Драг еч[34] Баг? — услышал он веселый голос минфа Оуянцева.

Отношения двух этих незаурядных работников человекоохранительных органов — людей, столь не похожих друг на друга, и при том столь проникнувшихся друг к другу симпатией — не прервались с благополучным завершением дела жадного варвара Цореса. Время от времени Баг и Богдан перезванивались, встречались несколько раз в столь памятной обоим харчевне Ябан-аги, и оба — всяк на свой лад — даже пытались принять посильное участие в улучшении жизненных обстоятельств один другого.

Слегка помешанный на добропорядочной семейной жизни Богдан уверил себя, что Багу не хватает для счастья лишь доброй и нежной супруги. Он попытался тактично и неназойливо познакомить напарника с незамужней подругой своей старшей жены Фирузе, потом — с молодой итальянкой, прежней соседкой Жанны по пансионату, где обитали стажеры-гокэ; но, встретивши два сдержанных отказа, более не настаивал. Баг же, в свою очередь, всячески старался сторонними каналами довести до руководства церковного прихода, где духовно окормлялся Богдан, насколько необходим был довольно сомнительный с моральной точки зрения подвиг драг еча Оуянцева, рискнувшего нарушить запрет настоятеля Храма Конфуция на слежку за Ландсбергисом; насколько подвиг этот был своевременен и какую огромную пользу принес стране. Баг от души надеялся, что все это хоть как-то поспособствует облегчению полагавшейся коллеге епитимьи. Результатов своей потайной деятельности Баг не знал, но, видя, что на богомолье друг не отправился и, судя по всему, живет вполне полнокровной жизнью, он льстил себя мыслью, что его усилия возымели хотя бы частичный успех.

— Я самый, драг еч Бог… дан, — улыбнулся Баг.

— Рад приветствовать, — проговорил Оуянцев, уже не обижаясь и даже вовсе не реагируя на вечную обмолвку Бага, по неискоренимой своей привычке так и норовившего сократить имя Богдана до святотатственного размера, а потом начал сообразно: — Осмелюсь спросить, как поживает твой друг, хвостатый преждерожденный? Не испытывает ли он в чем-либо утеснений в связи с твоей занятостью?

— Судья Ди остается в добром здравии, — ответил Баг. Он рад был слышать коллегу, и все же в данный момент предпочел бы, чтобы его не беспокоили. — Ест за двоих. В ответ позволю себе осведомиться, как здоровье твоей дражайшей старшей супруги?

— Фира на радость всем уже вполне оправилась после родов, — с готовностью ответствовал Богдан, — она весела и весьма довольна.

Возникла пауза.

Баг в очередной раз огляделся. Народу кругом было хоть пруд пруди, но ни одной особы женского пола, о которой можно было бы, вздрогнув, подумать: «Вот — Зухра!», в поле зрения не наблюдалось.

— Я позвонил не вовремя, драг еч? — осторожно осведомился Богдан.

— Почему ты так решил? — стараясь сосредоточиться на разговоре, спросил Баг.

— Потому что ты не спросил, как себя чувствует наша ненаглядная малышка.

Вот тут Баг и впрямь вздрогнул. Допустить подобную бестактность — это не лезло уже ни в какие врата. Даже в необъятные Врата Небесного Спокойствия Тяньаньмэнь столичного Ханбалыка. За такое и разжаловать в младшие деятельники не грех.

— Прости, дружище, — покаянно проговорил Баг. — Такая ночь…

— О да, ночь нежна! — сразу приходя другу на помощь, подхватил Богдан. — Недаром еще Учитель сказал: «Прелесть тихой безлунной ночи уравнивает даже кошек, делая всех их изысканно серыми». Поистине, это великое речение, — высокоученый минфа с ходу вскочил на любимого конька. — В нем Учитель сформулировал основы и главные условия всечеловеческого равенства и даже, пожалуй, того, что у варваров именуется демократией… Впрочем, я не об этом, — спохватился он. — Мы с Жанной отправляемся к Ябан-аге, я давно обещал ей показать это безупречное со всех точек зрения заведение. Между прочим, мы рассчитываем застать там тебя.

— Увы, драг еч! Сегодня вы меня там не застанете.

— Неужели твой табурет нынче пуст? И какое же заведение, драг еч, ты осчастливил своим пребыванием?

— Я во Дворце Баоцзы. Каждый год в это время я бываю тут.

— Но сегодня ведь открытие, должно быть, народу — не протолкнуться. А, так ты хитрый, ты заказал столик заранее, я это чувствую. Ладно! Тогда мы придвинем к твоему столику два наших табурета!

— Быть может, завтра, еч Богдан. Сегодня я не один. Уж извини.

— А… — Богдан некоторое время молчал. — Понимаю, понимаю! — В голосе его послышались радостные, можно даже сказать — одобрительные нотки. Потерпев неудачу в попытках сосватать Багу подругу одной из своих жен, Богдан, похоже, вдвойне обрадовался, что его единочаятель наконец самостоятельно занялся немаловажным для мужчины делом. — Ну что же, тогда наше появление и впрямь будет не совсем сообразно.

В это время Баг краем глаза уловил какое-то движение, поднял глаза и обнаружил у своего столика только что появившуюся преждерожденную. Юных лет, моложе Бага, она была облачена в пурпурный халат с яшмовыми застежками на плече; короткие черные волосы как шлем охватывали ее ладную головку, а на лице, выбеленном по ханбалыкскому обычаю, царили черные узкие, изогнутые как сабли брови и невероятной глубины темные, теплые и слегка раскосые глаза с хитрой искоркой; нижнюю часть лица прикрывал веер, но было понятно, что девушка улыбается.

Баг вскочил.

— Извини, драг еч, — буркнул он в трубку, — извини, но ко мне пришли… — И отключился.

Несколько мгновений Баг и девушка смотрели друг на друга.

Потом она отвела руку с веером.

— Чжучи? — Белые зубы мелькнули меж пухлых губ.

Под именем «Чжучи» Баг путешествовал в сети.

— Э-э-э… Да, — вымолвил Баг, пряча руку с трубкой за спину. — Это я. То есть… Нет.

— Как — нет? — подняла брови девушка. Сквозь белила проступил румянец.

— Ну — то есть да, я Чжучи, но это не мое имя. Думаю, так же как и ваше — не Зухра. Ведь так, драгоценная преждерожденная? — Баг наконец пристроил трубку в рукаве. — Не изволите ли присесть?

Девушка изволила и грациозно расположилась напротив Бага.

— Ну конечно, не Зухра, — девушка тоже, по-видимому, испытывала некоторую неловкость. — Меня зовут Анастасия Гуан. — Она опустила глаза, потом снова кинула быстрый взгляд на Бага. — Друзья зовут меня Стася, а фамилию, если постараться перевести ее на русское наречие, можно понять как… ну… Светлова.

— Анастасия… Стася… — Баг пробовал имя на вкус, перекатывал его во рту; имя ему нравилось. — А я — Багатур Лобо. Друзья называют меня Баг. Просто Баг. Что же касается этимологии моей фамилии, то она, говоря по совести, мне не известна.

— Какое славное имя. Вы позволите и мне называть вас просто Баг?

— О конечно же! — улыбнулся достойный человекоохранитель. — Конечно. Если вы разрешите мне называть вас просто Стася. Мы ведь уже целую седмицу как друзья?

Стася снова спрятала улыбку под веером и согласно кивнула. А потом задумчиво нахмурила лобик.

— На ханьском наречии «Лобо» можно понять как «Опадающая белизна»… Очень поэтично, Баг. Очень. Мне нравится ваша фамилия. — Куда менее поэтичная ассоциация с обыкновенной редькой если и пришла Стасе на ум, то осталась неизреченной[35].

— Спасибо, Стася, — Баг в волнении нашарил на столе кружку и сделал изрядный глоток, но тут же спохватился. — Ох! Что же это я? — Обернулся к залу, высматривая прислужницу, и призывно поднял руку. — Что вы будете пить? Может, пиво?

И тут его взгляд, рыскающий в поисках белого халата, натолкнулся на смутно знакомое лицо.

За два столика от них.

Недалеко от лестницы.

Четверо.

Один — тот, что сидит боком, в профиль… что-то с ним связано, где-то Баг его видел…

Где?

Ладно. В конце концов, вспоминать лица из ориентировок — это каждодневная работа, а вот беседовать с девушкой, которая, если буде то окажется угодно Будде, поможет если и не забыть принцессу Чжу, то хотя бы научиться вспоминать ее без печали — это впервые. Лица могут подождать.

— Что изволят вкусить драгоценные преждерожденные? — рядом со столиком возникла давешняя прислужница и подала Стасе и Багу по книжице перечня блюд и напитков: на твердых обложках красовалось шутливое изображение святого благоверного князя Александра, основателя города, который в полном боевом облачении, не слезая с коня, уплетал громадные баоцзы из блюда размером, пожалуй, с купель вроде тех, в коих православные крестят младенцев; на заднем же плане ряды тевтонских рыцарей, не вкусившие баоцзы вовремя, закономерно тонули в Чудском озере.

— Так… — Стася в нетерпении заскользила изящным пальчиком с пурпурным ногтем по строкам перечня. — Вот! Мои любимые — «Жемчужина Дракона Восточного Моря»! Ой… Вы позволите мне самой выбирать? — Она смущенно взглянула на Бага из-под полуопущенных век.

— Прекрасный выбор, драгоценная Стася! — улыбнулся Баг ободряюще. — И еще, — повернулся он к прислужнице, — принесите нам по две штуки от десяти новых сортов, которые сегодня впервые готовит достопочтенный Юй. И… — Он снова взглянул на Стасю. — И пива?

— И пива! — азартно подтвердила девушка.

Баг снова мельком глянул на столик у лестницы. Сидевшая там компания с аппетитом питалась — палочки так и мелькали, и четыре плетенки уже стояли пустые, и к столику направлялся прислужник еще с двумя.

— О «Жемчужинах» мне говорила моя хорошая приятельница, — рассказывала между тем Стася, — ее зовут Олеся Ко, она родом из Бишкека и сама прекрасно готовит манты, вам непременно надо попробовать, Баг, у нее получается просто божественно… А кто такой — достопочтенный Юй?

— Манты вашей приятельницы я попробовал бы с радостью, — отвечал Баг. — А достопочтенный Юй — это один из почетных гостей нынешних Дней Ликования. Известный повар из Любани.

— Я знаю этот милый городок! Говорят, он очень древний и получил свое название в честь Лю Бана, основателя великой династии Хань?

— Быть может, быть может… — немного рассеянно отвечал Баг. Честно говоря, он никогда не задавался подобным вопросом — с него достаточно было того, что достопочтенный Юй, главный повар привокзального ресторана в Любани, является одним из лучших известных ему мастеров кулинарного искусства.

Тем более, что Бага куда больше волновала иная проблема. Сам того не желая, он уже буквально изнывал от недоумения, вызванного профилем человека, сидящего за столиком у лестницы: «Ну где же, где же я его видел?!».

— Достопочтенный Юй, — продолжал он, изо всех сил стараясь вернуться к реальности, — уже бывал у нас в позапрошлом году и тогда порадовал ценителей, предложив их вниманию неописуемо вкусные баоцзы. Он готовит почти также хорошо, как и многоуважаемый Семен Семенович Бодоватый, хозяин этого заведения.

— Да вы тут всех знаете! — широко раскрыла глаза Стася.

— Ну, не всех, конечно. — Появилась прислужница и с поклоном расставила на столе четыре плетенки с дымящимися баоцзы. С поклоном же отошла. — Не всех, но многих, драгоценная Стася. Я непременно бываю тут каждый год. Я люблю это место. А баоцзы — моя слабость. Я стараюсь пробовать их всюду, где мне случается побывать, и смело могу сказать, что наш Дворец Баоцзы — второй после тяньцзиньского. Даже ханбалыкский Дворец я бы поставил ниже… — Баг отхлебнул пива и взялся за палочки. — Ну что же, приступим?

Он подхватил «Жемчужину Дракона» и ловко переправил ее на тарелку Стаси. Придвинул поближе к девушке блюдечко со специальным, оттеняющим вкус «Жемчужины» соусом.

Нет, отвлечься не удавалось. «Переродиться мне опарышем, где ж я этого хмыря видел? Вот ведь мука… Семь казней египетских, сказал бы еч Богдан!»

— Восхитительно… — поспешно и потому невнятно, с еще набитым ртом, сообщила Стася и тут же снова потупилась. Торопливо проглотила. — Я такая неловкая…

В другое время Баг искренне обрадовался бы детской непосредственности новой знакомой — именно непосредственности, а не кажущемуся недостатку воспитания: опыт многих расследований и сопутствовавших им деятельно-розыскных мероприятий подсказывал ему, что девушка прекрасно воспитана, но просто очень волнуется, — однако сейчас он с трудом сдерживался, чтобы еще раз не оглянуться. Баг судорожно искал и пока не мог найти в памяти связь между чем-то крайне важным, даже тревожным, и этим смутно ему знакомым лицом, а связь была, определенно была!

— Что вы, Стася, — улыбнулся он, — мы с вами старые друзья, давайте без лишних церемоний, а? — И Баг поднял свою кружку. — А еще, драгоценная Стася… — Навязчивая мысль отвлекла Бага от правил сообразного поведения, и он сказал то, на что в других обстоятельствах решался бы целую седмицу, если не больше. — Драгоценная Стася, что вы думаете, если мы на правах старых друзей будем говорить друг другу «ты»?

Стася даже опустила палочки. Баг увидел в глубине ее глаз что-то такое, от чего на душе у него вдруг стало необыкновенно тепло. Ему нравилось это искреннее смущение, эта манера поднимать брови, этот румянец, вновь явственно проступивший сквозь белила… Стася отвела взгляд.

— Да, — сказала она тихо и зачем-то поднесла палочки к блюдцу с соусом. — Да, — сказала она снова, размазывая соус по краю блюдца. — Я была бы рада. Ты, наверное, думаешь, я легкомысленная? Но мне с тобой так легко, так просто… Может, это неправильно, но я хочу быть с тобою на «ты».

— Стася… — Баг залпом осушил свою кружку и стремительно кинул в рот баоцзы. Прожевал. — Стася. Ты — умница!

Она мило помолчала.

— Знаешь, — сказала она затем, — а по нашим разговорам в чате мне казалось, ты моложе.

— Почему?

— Наверное, потому, — тщательно подбирая слова, пояснила она, — что в делах знакомств я, несмотря на мой юный возраст, ощущаю себя опытнее. Прости, если мои слова показались тебе нетактичными.

Баг чуть пожал плечами.

— Я слишком много времени уделяю своей работе, и слишком мало — всему остальному. В своей профессии я столь опытен, что мне можно было бы дать лет сто, — немного неловко пошутил он. — Ну, а в среднем получится то, что есть на самом деле.

— А какая у тебя профессия?

Баг снова чуть пожал плечами. Не умел он красоваться, не умел… И эта особенность его суровой натуры всегда в подобных ситуациях Багу крайне мешала. Ни одна вовлеченная в круги перерождений тварь не стесняется распускать перед подругой свой павлиний хвост, так устроен процесс рождений и смертей, так всем велит их карма — но вот человек почему-то стесняется порою… Странно.

— Есть такая профессия, Стася, — скромно проговорил Баг, — Родину защищать.

Стася широко раскрыла свои невозможные глаза.

— Но ведь последняя война была очень давно, — недоуменно сказала она. — Да и то между этими… как их… французами и этими… как их… пруссаками. Мы же не воевали. Там у них был такой бешеный цзайсян со смешной фамилией… похоже на насморк…

— Бисмарк, — уточнил Баг. — Только у них это называется не цзайсян, а канцлер…

«Или премьер? — сразу засомневался он. — Или госсекретарь?» Он не поручился бы ни за один из этих вариантов. Ну и пес с ними. Поговаривают, что великий аглицкий сыскарь прошлого века по имени Холэмусы[36] не знал даже, что Земля вращается кругом Солнца. И не то чтобы он был птолемианцем и полагал, будто Солнце вращается кругом Земли — просто подобные вопросы его вообще не беспокоили, ибо не имели отношения к работе. Холэмусы всегда был весьма симпатичен Багу. Судя по его целеустремленности, он был весьма достойным человеком.

— Это истинная правда, но видишь ли, Стася, — от застенчивости несколько более напыщенно, чем сам хотел бы, проговорил Баг, — война за лучшее в человеке против худшего в нем не прерывается никогда. А я как раз боец этого… как бы это поскромнее… невидимого фронта.

— Но разве побеждать в подобной борьбе людям помогают не священнослужители?

— Что тебе сказать… Когда борьба между плохим и хорошим происходит внутри одного человека — тогда да. Когда борьба между плохим и хорошим происходит на границе двух государств — это забота военных. А когда такая борьба происходит между разными людьми, каковые в равной мере являются подданными нашего государства, — вот тогда в дело вступаю я.

Девушка смотрела на него восхищенно.

— Я по первым же твоим словам поняла, что ты достоин всяческого уважения, и только от женщины зависит, сумеет ли она выказать его в достаточной мере, — тихо проговорила она, снова заслоняясь веером и тоже явно стесняясь своей откровенности.

Багу вдруг нестерпимо захотелось подойти к ней, взять за руку — такой трогательной показалась ему смущенная Стася — и сказать что-нибудь ласковое; и, быть может, даже коснуться руки губами. И Баг уж совсем было решился и даже слегка привстал, но тут его озарило: это лицо, это смутно знакомое лицо, это совершенно определенно знакомое лицо — он видел на пароме «Святой Евлампий» незадолго до трагического утопления оного в водах Суомского залива. Правда, тогда над сим лицом возвышалась чалма зеленого цвета… И совсем недавно, буквально две седмицы назад, Баг снова видел его — среди фотографических изображений в базе данных родного Управления внешней охраны. Там обладатель лица значился как Мыкола Хикмет, член Братства Незалежных Дервишей, Зикром Встречающих, а еще про него было сказано, что в иерархии Братства он имеет чин поднабольшего незалежника.

«Ну конечно! Как я мог забыть! — подумал Баг. — „Геть, громадяне“… Три Яньло мне в глотку!»

Баг оглянулся. Четверка за столом у лестницы расправилась с баоцзы и теперь расплачивалась с прислужником; каждый старался опередить других, со смехом звеня чохами и шурша лянами.

— Милая Стася, — Баг наклонился над столом, — ты не сердись на меня и не обижайся, пожалуйста, но я вынужден немедленно тебя покинуть.

— Как же… — начала было Стася, в очередной раз очаровательно подняв брови.

— Я знаю, с моей стороны это совершенно несообразно, — продолжал Баг, на несколько мгновений все же завладев ее рукой. — Но это дело чрезвычайной важности, понимаешь? Мне просто необходимо… — Чувствуя себя самым пренеприятным образом, он выпустил покорную девичью ладонь, встал, добыл из бумажника несколько лянов и, торопливо кинув их на скатерть, придавил палочками. — Я знаю, я порчу тебе прекрасный вечер, и я сам не рад тому, что вынужден вот так уйти, но…

Стася озадаченно глядела на Бага и молчала.

— Я тебе завтра же напишу, — сказал ей Баг и поспешил вослед спускающейся по лестнице подозрительной четверке.

Богдан Рухович Оуянцев-Сю

Харчевня «Алаверды»,

7 день восьмого месяца, первица,

вечер

Сюрприз, накануне обещанный Жанной, оказался печальным. А началось все так славно…

Жанна обещала познакомить Богдана с позавчера приехавшим из Бордо другом ее научного руководителя, французским профессором. Он — знаменитый в западном мире философ и историк, видный гуманист, член Европарламента, восторженно рассказывала она. Зовут его Глюксман Кова-Леви. Мой шеф, узнав, что Глюксман едет в Ордусь, порекомендовал ему связаться со мной, чтобы я помогла на первых порах и как-то ввела в здешнюю жизнь. Ведь я уже стала такой замечательной специалисткой, говорю совершенно свободно, и вообще — сделалась будто коренная ордусянка. Правда? Правда, родная… Только ты так уж сразу не говори ему, что я твоя младшая жена. Он, наверное, не сможет в одночасье понять здешнего своеобразия. А меня не поймет и подавно; я и сама-то уже не очень себя понимаю. Не скажешь, хорошо? Хорошо, родная, не скажу… Я ему немножко помогу адаптироваться, сведу с интересными людьми. Для начала — с тобой.

Если Жанночка хочет познакомить его с членом Европарламента — найдем, о чем поговорить даже с членом Европарламента, так думал Богдан. Странное у профессора имя. Если перевести на ордусский, получится — «человек иллюзий»… Специально это, или просто случайно совпало, а те, кто в свое время крестил младенца, имели в виду нечто совсем иное?

Они с Жанной нарочно выбрали самую экзотичную из известных им обоим харчевен. Заказали маринованных трепангов из озера Рица, стэйк черноморского катрана и острый горийский салат из капусты с красным перцем, не уступавший по богатству взрывного вкуса лучшим сычуаньским аналогам[37]; когда страстный кулинар-экспериментатор отец Иосиф, отказавшийся ради кулинарии даже от стези священнослужителя, впервые поднес свой салат для дворцовой трапезы, правивший в ту пору дед нынешнего великого князя Боголеп Четвертый, попробовав, долго и проникновенно запивал его всеми напитками, до коих сумел вовремя дотянуться, а потом, с наслаждением причмокнув, восхищенно сказал: «Сей повар будет готовить острые блюда!» — и не ошибся. Гостеприимный Ябан-ага, заранее предупрежденный Богданом, расстарался на славу.

В ожидании профессора Жанночка и Богдан мило болтали о том, о сем, но минут за пятнадцать до урочного времени, когда молодица должна была выйти на крылечко — так они с Кова-Леви договорились — и встретить дорогого гостя, она посерьезнела и положила нежные пальчики на руку мужа.

— Я должна тебе кое-что сказать…

Сердце Богдана упало. Если женщина начинает фразу подобным образом, можно ждать чего угодно. И все равно, какую неприятность не жди — окажется, что следовало ждать втрое худшую.

— Я слушаю, — ответил Богдан.

— Ты только не пойми меня так, что я хочу с тобой расстаться. Наоборот. Из трех месяцев нашего брака прошло уже чуть ли не полтора, и… — Она осеклась, потом перевела дыхание. В последние дни ее все пуще грызла злая обида на Богдана за этот трехмесячный срок; какая разница, что он был назначен из-за нее же самой, ведь именно Жанна сказала: через три месяца ей возвращаться в Сорбонну. Но почему Богдан до сих пор не предложил ей… как у них тут это делается? Хотя бы продлить! Она бы, конечно, еще десять раз подумала, и уж конечно попросила бы отложить подобные разговоры до возвращения Фирузе, обсуждать будущее семьи в отсутствие старшей жены — нечестно; но — почему он ей не предложил? Он совсем ее не любит!

«Ну, ладно, — подумала она, поняв, что муж не нарушит молчания. Спокойный такой, ровный и прохладный, будто она у него не вторая, а двадцать вторая. — Тогда так тому и быть».

— Кова-Леви приехал в Ордусь с важной научной целью, — проговорила она. — Он обнаружил в одной из старых монастырских библиотек обрывки свитка с указанием на то, что где-то у нас…

Она вспыхнула, поняв, что сама того не желая, проговорилась. «У нас», — сказала она. Сказала явно об Ордуси. Богдан благоговейно обмер, не в силах поверить. Но Жанна, отведя взгляд, с независимым видом поправилась:

— …У вас, где-то в провинции, он может найти подтверждение своей старой гипотезе. Сегодня, я надеюсь, он объяснит подробнее. Но он хочет, чтобы туда, в вашу глубинку, я поехала вместе с ним. Он прекрасно знает старославянский язык, но говорить на современном почти не может, и совсем не ориентируется в здешней жизни! Это продлится не более трех дней. Он сам вовсе не жаждет здесь задерживаться, слишком уж милы ему привычные условия, европейские, — но в то же время он фанатик истины… — Она сделала паузу. Подождала.

Богдан, уже понимая, к чему клонится дело, подавленно молчал.

— Ты отпустишь меня на три дня? — спросила Жанна. В ее голосе прозвучал вызов.

Стало тихо. Лишь приглушенные звуки пипа[38], медленно, с невыразимой печалью наигрывавшей лезгинку, мягко лились из стилизованных под сидящих львов колонок, подчеркивая тишину.

Богдан тяжело вздохнул. Поправил очки.

— Конечно, отпущу, — сказал он. И добавил после паузы: — Но мне будет не хватать тебя.

Богдан помолчал, собираясь с мыслями. Удар был слишком внезапным. Но следовало принять его мужественно и не огорчать Жанну изъявлением своей скорби — ведь она все равно должна ехать, ей для дела нужно. И он принужденно улыбнулся:

— Как я буду без твоего лукового супа…

«Вот и все, что его волнует!» — с горечью подумала Жанна. У нее едва слезы не навернулись на глаза. Но показать свою боль было нельзя. Она громко засмеялась.

— Пока ты был в Управлении, я сготовила тебе во-от такую кастрюлю! Самую большую, какая нашлась в доме!

Богдан через силу ответил ей в тон:

— Ну, тогда три дня я как-нибудь стерплю.

Помедлив мгновение, она вскочила и торопливо прошла к выходу из харчевни, потом поднялась по крутым ступенькам и исчезла снаружи — только жалобно прозвенели колокольцы над дверью; точь-в-точь как в тот вечер, когда заведение Ябан-аги осчастливила тайным посещением принцесса Чжу.

Ябан-ага перегнулся через стойку и негромко, понимающе спросил:

— Подавать?

— Когда войдут, — ответил Богдан.

Они вошли.

«Человек иллюзий» был человек как человек: слегка вытянутое лицо, слегка оттопыренные уши, очки на пол-лица. Средних лет, но вполне подтянутый и моложавый; и очень галантный. Конечно, и по одежде, и по манерам сразу можно было узнать в нем гокэ, но взгляд у него был доброжелательный, улыбка — вполне естественная, костюм — отнюдь не вычурный. Он с удовольствием ворковал с Жанной на их по-своему красивом наречии, и она ему с удовольствием отвечала; и Богдан со смутным чувством не столько ревности, сколько невосполнимой утраты понял, что не понимает практически ни слова. А Жанне встретить соотечественника и говорить на родном ей с детства языке, похоже, до смерти приятно; и всегда будет так.

Впрочем, разве может быть иначе? Разве можно обижаться на ребенка, который свою маму любит больше, нежели чужую? Это нормально; вот если бы оказалось наоборот, детские психологи наверняка пришли бы в ужас. Ведь еще наш Учитель Конфуций говорил: «Всякий феникс славит ветви того утуна[39], на коем свил гнездо». Разве можно обижаться на человека, которому родной язык милее и слаще чужого? Подобная обида так же несообразна, как если бы младшая жена вдруг принялась ревновать мужа к старшей…

«Жанна уедет насовсем», — понял Богдан, церемонно вставая.

Они обменялись с месье Кова-Леви вполне дружелюбным европейским рукопожатием. Поджарый француз приветливо улыбнулся. Потом кинул любопытный взгляд на неизменно пребывающего в харчевне йога Алексея Гарудина и на стоящую перед ним кружку с пивом, — но ничего не сказал.

— Профессор говорит, что очень рад познакомиться с моим другом, о коем он слышал столько лестного, — перевела Жанна, — и выражает восхищение той истинно ордусской атмосферой, которую он сразу ощутил в этом заведении. Оно очень напоминает ему средневековый пиратский кабак где-нибудь на Антильских островах.

«Почему, собственно, пиратский?» — недоуменно подумал Богдан и невольно скосил глаза на Ябан-агу: слышал ли. Ябан-ага явно слышал, потому что его приветливая улыбка сразу сделалась слегка примороженной. Впрочем, что взять с варвара… Надо было отвечать. Ай люли, да трежули, вспомнилось Богдану, и он, светски шевельнув пальцами, произнес:

— Се тре жоли.

Жанна подарила Богдану восхищенный взгляд, а затем гордо стрельнула глазами на француза: вот какой мужчина здесь у меня! Кова-Леви одобрительно закивал Богдану: мол, понял. И они расселись. Ябан-ага с каменным лицом открыл специально припасенную бутыль «ихнего бордо» и разлил кислятину по бокалам, а затем принес первую перемену.

Постепенно раскручивалось бойко жужжащее веретено ученой беседы. Жанна переводила; она была возбуждена и оживлена сверх меры, глаза ее сверкали, лицо раскраснелось от того, что она, как ни крути, находилась сейчас в центре внимания двух очень разных, но в равной степени чрезвычайно лестных ей мужчин. Один — любимый, другой — едва ли не боготворимый. Один — восхитительно чуждый и экзотичный, зато муж, уже знакомый каждой интонацией голоса и каждой клеточкой кожи; другой совершенно свой, но великий и недосягаемо парящий в горних высях. И она необходима обоим. Они без нее как без рук. Время от времени в потугах беспредельной вежливости и уважительности Богдан, конечно, старался изобразить что-нибудь наподобие «Жё с трудом понимаю вотре структюр сосьяль!»; французский гуманист, который, как видно, в отличие от вежливого Богдана все понимал, в ответ рубил сплеча: «Лё тоталитарсм ордусьен э не совсем бьян!» Но без Жанны они, конечно, даже пары связных фраз друг другу бы не сказали. И, сознавая это, Жанна была особенно раскованна и прекрасна.

Постепенно разговор зашел и о предмете нынешних изысканий Кова-Леви. Гокэ совсем разгорячился и, единым махом опорожнив второй бокал, принялся бурно жестикулировать. Жанна явно произвела на профессора впечатление, и он, может и непроизвольно, но совершенно явственно, принялся распускать павлиний хвост. Жанна старалась переводить синхронно, но все чаще не поспевала за полетом руки и мысли ученого, запиналась, вслушивалась, а потом излагала, по всей видимости, уже краткие выжимки из стремительных речей возбужденного фанатика истины.

— Он говорит, что несколько месяцев назад в маленьком монастыре на западе Бретани, у тамошних настоятелей давние связи с польской диаспорой… ты знаешь, что значит «диаспора»?

Кова-Леви стремительно развивал свою мысль. «О ла-ла! Жё круа, лё текст ансьенн де Коперникь…»

— Вроде хуацяо[40], знаю.

— Хуацяо? Ну, неважно… Он обнаружил документ. Обрывок, буквально несколько строк, и короткое письмо. Донесение иезуита в орден. Кова-Леви говорит, что никто, кроме него, просто не понял бы эпохального значения этого обрывка. А дело в том, что он давно занимается творческим наследием… э-э… великого сына… э-э… асланского народа Опанаса Кумгана, старшего однокашника Николая Коперника по Краковскому… университэ… э-э-э… великому училищу. Асланский гений…

— Асланiвський, — не выдержав, поправил Богдан, когда Жанна ошиблась во второй раз. — Есть такой уезд в нашем улусе. А Опанас Кумган — и правда замечательный ученый, настоящий, как они бы на Западе сказали, человек Ренессанса, полиглот. В первой половине шестнадцатого века он много занимался, в частности, естественным правом…

— Погоди, я пропущу что-нибудь, видишь, он разошелся… Э-э… Мон дье!

— Что такое?

— Ты понимаешь, Кова-Леви давно подозревал, что Коперник не сам пришел к своей гипотезе о том, что Земля вращается вокруг Солнца. Скорее всего, эту мысль подбросил ему как раз Кумган, Коперник только довел ее до ума. И вот в том свитке об этом прямо написано, и к тому же есть упоминание, что Кумган успел в свое время создать свой собственный трактат о кругообразном гелиоцентрическом движении светил, выдержки из коего он послал, хвастунишка, Копернику. А потом… ну, там свара какая-то в этом Асл… как его… произошла, да? Опанас пропал… Но вот в монастырском свитке прямо говорится, что трактат действительно был написан, и вдобавок чуть ли не за двадцать лет до того, как Коперник написал свой. И, главное, есть намек, где именно этот трактат можно найти. Отдельная бумажка, обрывок письма с указанием.

— Ого!

— Был знаменитый разбойник такой, граф Дракуссель. Дракуссель Зауральский.

— Был.

— И ходят легенды о спрятанных им сокровищах, так вот среди них — трактат Опанаса. Граф когда пограбил как следует, пытался за кордон сбежать, к родственнику своему, Владу Цепешу — слышал? Вампир известный…

— Слышал. Даже кино ваше в детстве смотрел про него.

— Вот, он в замке Цепеша укрыться хотел, но ваша пограничная стража его прихватила. Однако сокровищ с ним не оказалось. Считается, что перед попыткой перехода границы он их где-то неподалеку прикопал, надеясь, когда все уляжется, возвратиться — да так и не смог, по вполне понятным причинам.

— Боюсь, Жанна, это все очередная их европейская Атлантида.

— …И вот Кова-Леви хочет поехать в Асланiв покопаться в старых библиотеках, в архивах, может, найдет какие-то указания на то, где мог Дракуссель припрятать Кумганов трактат. Какой-то намек был в том самом отрывке письма, но он не дешифруется, его, по всей видимости, надо сопоставлять с иными источниками. Подробно мсье не хочет рассказывать — тайна. Он говорит, что это будет сенсация.

— Да уж я думаю. Только…

— Погоди. Он говорит, это перст судьбы. Во-первых, говорит, это совершенно естественно, что столь великое открытие совершил в свое время житель именно той ордусской области, которая по культуре и языку ближе всего к Европе.

— Ну ничего себе! — совершенно по-детски возмутился Богдан. — А порох! А иглоукалывание! А воздухоплавание, книгопечатание, психотерапия! Безо всякой Европы!

Жанна нетерпеливо махнула ладонью:

— И, во-вторых, он и без того уже несколько лет собирался посетить Асланiв, поскольку своими глазами хочет увидеть процесс национального возрождения этого маленького, но гордого и бесконечно талантливого народа, столь долго подавлявшегося ордусским имперским центром.

Кова-Леви наконец замолчал. С весьма горделивым видом обвел взглядом окружающих, явно удостоверяясь, в достаточной ли мере они восхищены той смелостью и верностью принципам, с каковыми он высказывает гостеприимным хозяевам свою нелицеприятную точку зрения. И Жанна умолкла, сама удивленная своими последними, произнесенными чисто автоматически словами; на лице ее отчетливо проступила растерянность.

Из угла, в коем, сохраняя неподвижность, пребывал йог Гарудин, донесся совершенно несообразный звук. Похоже было, что просветленный хмыкнул. Уровень пива в его кружке резко понизился.

— Ну, знаешь… — чуть помедлив, неприязненно пробормотал Богдан. — Чего-то он у тебя не туда заехал, по-моему.

Жанна тут же вспылила.

— Как ты можешь так говорить! — возмущенно воскликнула она. — Мсье Кова-Леви — замечательный, можно даже сказать, великий ученый! И к тому же крупнейший общественный деятель!

Однако сам ее неумеренный пыл, пожалуй, свидетельствовал о том, что в данный момент она согласна более с Богданом, нежели с соотечественником.

Француз, услышав свою фамилию, улыбнулся и несколько раз кивнул. Что уж он там имел в виду — Бог весть, но, казалось, он просто-напросто соглашается с обеими весьма лестными для себя характеристиками.

— И ты с ним поедешь?

Жанна независимо встряхнула головой. Ее прекрасные светлые волосы вздыбились мгновенной волной.

— Разумеется!

— Когда?

Жанна спросила о чем-то Глюксмана. Тот, благодушно улыбаясь, что-то коротко ей ответил. У молодицы вытянулось лицо.

— Через два часа, — помертвевшим голосом перевела она. Близкий вылет оказался для нее полной неожиданностью. Европейский гуманист распорядился ею с такой безмятежностью, словно был средневековым халифом.

Богдан опять вздохнул.

— Понял, — сказал он.

То, что муж воспринял это известие столь легко и не попытался отговорить ее или хотя бы выразить свое огорчение, расстроило Жанну окончательно. А Богдан лишь повернулся к хозяину харчевни и, помолчав, негромко попросил:

— Почтеннейший Ябан-ага. Оказывается, у нас совсем мало времени осталось. Давайте перейдем к горийскому салату, пусть наш уважаемый гость попробует. Может быть, вкус капусты и кавказских пряностей отвлечет его от мрачных мыслей об угнетении народов.

Гость попробовал.

Минут через пять, отдышавшись, выпив все, что было на столике и в непосредственной близости от него, кое-как уняв слезовыделение, он пробормотал:

— Сетт'юн петит бомб атомик де л'эмпрэ де л'ордусс?

И затем, опять горько заплакав, добавил нечто вконец невразумительное.

— Богдан, — совсем уже не понимая, чью сторону теперь брать, спросила Жанна. — Мальчики… Ну зачем вы так?

Богдан в полном обалдении глядел на теряющего последние связи с реальностью философа.

— Я думал, вкусно… — ошарашенно пробормотал он с набитым ароматной капустой ртом. — Может, неотложную повозку вызвать? Что он сказал?

— Он спросил: это что, маленькая атомная бомба ордусского императора? Их здесь так много, что некуда девать, вот и приходится скармливать стремящимся к истине гостям из-за границы?

Тут даже хваленое самообладание Ябан-аги дало трещину.

— Ну и шутки у него, — проскрипел почтенный хозяин харчевни и, окончательно утратив к гокэ интерес, пошел обратно к своей стойке.

— Это салат, — очень отчетливо выговаривая слова, почти по слогам, негромко сказал Богдан. — Жанночка, переведи ему пожалуйста внятно: это — салат.

Когда Богдан, уважительно открыв дверь перед идущей под руку с Кова-Леви Жанной, следом за ними вышел из харчевни, уже начало смеркаться. Небо, полное близкой осени, тонко светилось холодным желтоватым светом. Было тихо. За углом, по проспекту Всеобъемлющего Спокойствия, сплошным потоком катились всевозможные повозки; наискосок от выхода из «Алаверды» застыли в ожидании скромный, видавший виды «хиус» Богдана и взятый напрокат новенький блестящий «рено» Кова-Леви. Закрытая для колесного транспорта улица Малых Лошадей была пустынна, лишь поодаль виднелось несколько прогуливающихся, да еще три девочки лет двенадцати увлеченно, ничего не замечая кругом, поочередно прыгали на одной ножке, играя в старинную ордусскую игру «классики».

Жанна остановилась. Сюда она приехала на «хиусе». Обратно, судя по всему, ей суждено было ехать уже на «рено».

— Богдан, — тихо и напряженно, низким от сдерживаемого волнения голосом проговорила она, поворачиваясь к мужу. — Богдан, только не пытайся меня удержать.

— Не буду.

— И не пиши об этом Фирузе.

— Не напишу.

— Все-таки я обещала ей, что стану заботиться о тебе. Она может расстроиться. А от этого… Вдруг у нее молоко пропадет, или что там еще может случиться с молодой матерью от волнения… я толком не знаю, я еще не…

— А хотела бы? — тихо спросил Богдан.

Жанна отчаянно покраснела. И с каким-то искусственным ожесточением спросила:

— А через два месяца ты скажешь: все, малышка, ты больше не нужна, езжай рожать домой?

— Ты считаешь, я могу такое сказать?

— Почему бы и нет? Насколько я могу судить, в вашей замечательной империи такое должно быть в порядке вещей!

— О-о… — сказал Богдан. — Мсье Кова-Леви приехал не напрасно.

Он отвернулся.

Девочки играли.

«Счастливые, — подумал Богдан. — Прыг-скок — и дела им нет до взрослых проблем! Последние минуты, наверное, остались, уже темнеет, скоро домой, а там, в уютных теплых комнатах родители поставят перед ними сладкий чай с маньтоу или ватрушками… и кто бы из них ни выиграл, и кто бы ни проиграл сейчас — все у всех станет совсем хорошо. И еще несколько долгих, безмятежных лет быть им детьми. Шу-шу-шу про мальчиков. Шу-шу-шу про платья. Прыг-скок по тротуару… Да, жизнь. И отпускать нельзя, и удерживать нельзя. Отпустить — равнодушие. Не отпустить — насилие. Или все наоборот: отпустить — уважение, не отпустить — любовь… Любовь. Любовь одновременно и исключает насилие, и дает право на него. Когда любовь, никогда не поймешь, как поступить лучше. А девчатам все эти муки долго еще будет неведомы. Счастливые!»

Профессор Кова-Леви, терпеливо ожидая у своей повозки, тоже смотрел на девочек.

«Тоталитарное, иерархизированное сознание пропитало насквозь все ордусское общество, — думал он. — Вот, например, эти несчастные дети. Сами того не ведая, они играют в свою будущую взрослую жизнь. Эти судорожные прыжки из одной клеточки в другую несомненно отражают безнадежные, истерические попытки взрослых продвинуться по ступеням жестко стратифицированной бюрократической лестницы. И ведь прыгать надо именно на одной ножке, в неудобной позе, максимально затрудняющей движения! Это, конечно же, выражает предощущение имперского гнета, безнадежно уродующего души людей и все их побуждения. А чего стоит надпись в одной из ячеек прямо на пути: „Костер“! Это же олицетворение постоянного, неизбывного ужаса жителей чудовищной страны перед ежеминутно грозящим ни за что ни про что страшным наказанием… Пожалуй, можно сделать об этом доклад на осенней сессии. Например, такой: „Символика детских игр в идеократическом обществе“».

Жанна вновь с отчаянной независимостью тряхнула головой. И села в повозку профессора Кова-Леви.


Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева-Сю,

7 день восьмого месяца, первица,

очень поздний вечер


Еще не доехав до дому, Богдан решил использовать дни одиночества для того, чтобы отбыть хотя бы толику епитимьи, наложенной на него месяц назад отцом Кукшей. Говоря по правде, он надеялся, что это развеет его тоску и печаль. Да и хоть чуть-чуть очистит совесть от груза, уже ставшего привычным, но не сделавшегося оттого более легким…

Нарушив наставление, данное ему в Храме Конфуция, он, конечно, принес большую пользу своей стране — но совершил грех. И ведь то, что совершается грех, Богдану было известно с самого начала, — а вот о том, что из греха проистечет польза Отчизне, сказать заранее было никак нельзя. А потому для человека с совестью, каковым, несомненно, являлся Богдан, оправдать этот грех этой пользой было невозможно. Отец Кукша сразу наложил на него духовное взыскание. Но ради Жанны епитимью пришлось отложить; отец Кукша, надо отдать ему должное, понял двусмысленное положение Богдана и пошел навстречу молодым. Епитимья была ужесточена, но перенесена на то время, когда срок стажировки Жанны в Ордуси истечет, и молодой исследовательнице придет пора возвращаться домой. Однако теперь, едва оставшись один, Богдан хотел хоть немного вернуть себе утраченную душевную чистоту.

Вот и дом. Совсем тихий, совсем опустевший… Пустой дом — разве это дом?

Сначала — грубое рубище, власяница. Ежась, Богдан переоделся в только что приобретенный в лавке ритуальных принадлежностей мешок с дырками для головы и рук. Далее: спать не в мягкой постели, а во гробе — самом простом, без малейших украшений. Строжайший пост, сродни сухоядению, — и ни в коем случае не закрывать окон ночью, пусть в квартире настынет как следует, ночи уже вполне холодные, ровно на Соловках…

Носильщики транспортной конторы «Самсонов и сыновья» доставили гроб через какие-то четверть часа после того, как сам Богдан вошел в свои апартаменты. Расплатившись и вновь оставшись один-одинешенек, Богдан с натугой снял с гроба крышку, прислонил ее к стене, отступил и некоторое время уныло разглядывал, скрестив руки на груди, свое новое ложе. А потом сообразил, что запрета на переписку с женой даже Великий пост не предполагает. И, выпадая из колючих лубяных опорок, надетых на босу ногу, рванулся к своему «Керулену».

Воздухолет покинул Александрию Невскую совсем недавно и, наверное, еще и приземлиться в Асланiве-то не успел, в лучшем случае заходил на посадку — но Жанна написала Богдану уже два письма.

Первое было о том, что сразу на борту лайнера профессор развил бурную деятельность. Пользуясь своим ноутбуком, он опять связался со всеми архивами Асланiва, везде подтверждая запросы относительно любой информации, хоть каким-то боком касавшейся жизнеописаний Дракусселя Зауральского и сведений о судьбе оказавшихся в его руках ценностей — если, конечно, они и впрямь существовали, а не являлись романтической легендой. Древние документы, понятное дело, не могли быть найдены посредством сети и, тем более, в виде файлов перегнаны на компьютер Глюксмана — иначе ему и в Ордусь ездить было бы незачем. Когда мы прилетим, писала Жанна, нас наверняка уже будут ждать.

Ни она, ни Богдан даже не подозревали, насколько эти ее слова окажутся пророческими.

Второе письмо было очень коротким. «Мы начали снижаться и скоро пойдем на посадку, — писала Жанна. — Уже совсем темно, уже ночь. Первая ночь за этот месяц, которую я проведу без тебя».

Не слыша интонации, невозможно было понять — гордится ли она данным фактом как безоговорочным свидетельством вновь обретенной независимости и самостоятельности, или грустит в разлуке.

Несколько раз Богдан перечел мерцающий на дисплее текст, а потом вздохнул, выключил «Керулен» и пошел в спальню. Больше часа от души молился. Потом, совсем по-стариковски кряхтя, неторопливо залез в неудобную, жесткую, узкую домовину.

Несмотря на долгую молитву, заснул он с трудом.

Багатур Лобо

Гостиница «Цветущий Юг» — апартаменты Багатура Лобо,

7 день восьмого месяца, первица,

поздний вечер


Интерес Бага к дервишу был вполне понятен. Почти сразу же после шумной истории с похищением наперсного креста святителя и великомученика Сысоя непосредственный начальник Бага, шилан Палаты наказаний Редедя Пересветович Алимагомедов в ходе разбора обстоятельств этого дела настоятельно рекомендовал Багу впредь приглядываться к дервишам.

Указание это носило характер именно рассчитанной на долгую перспективу рекомендации. Причины гибели парома «Святой Евлампий» выяснить досконально так и не удалось, вернее, непосредственная-то причина была, в отличие от утонувшего судна, на поверхности: срабатывание управляемого взрывного устройства большой мощности; но вот какому скорпиону приспичило пустить ко дну паром и кто сим устройством управлял — узнать так и не получилось. Тем более, что несколько человек, плывших на пароме, несмотря на все усилия спасателей так и остались пропавшими без вести.

Микола Хикмет, между прочим, был среди них.

С дервишами вообще все как-то оказалось не очень понятно. С одной стороны, это была безупречно, в полном соответствии с уложениями зарегистрированная в Асланiвськой уездной управе Александрийского улуса общественная культурно-историческая организация с национальным уклоном. Подобных организаций на необъятных просторах Ордуси функционировало великое множество, и все они пользовались самой широкой и многосторонней поддержкой властей — будь то в Коми, будь то в Тибете… На территории империи проживало бок о бок неисчислимое число народностей, и все они имели полное и неотъемлемое право любить свои исторические корни, свои традиции и свой язык — все свободное от работы время. А если ухитрялись совмещать свою любовь с работой — то и на протяжении пяти часов обычного трудового дня. Невозбранные возможности для этого, вне зависимости от национальной, конфессиональной и любой иной принадлежности и ориентации подданных, были в равной мере закреплены за жителями Ордуси еще народоправственными[41] эдиктами Человеколюбивейшего Владыки Дэ-цзуна, дарованными осчастливленному населению после долгих и настойчивых увещеваний Великого цзайсяна Сперанского едва ли не два века назад, в одна тысяча восемьсот двенадцатом году по христианскому летоисчислению.

Братство Незалежных Дервишей всячески пропагандировало древность происхождения населявшей Асланiвський уезд народности, богатство и самобытность ее культуры, удивительную поэтичность и образность ее исконного языка. С недавних пор особое внимание уделялось критике чужих исторических реликвий и повсеместным любительским поискам своих. Тот асланiвец, который не вел древнеискательских раскопок хотя бы на своем приусадебном участке, вскоре начинал ловить на себе косые взгляды соседей, и были нередки случаи, когда местные муллы не пускали нерадивых в мечети, либо заставляли, дабы те очистились, наизусть читать на порогах храмов несколько сур подряд.

С другой стороны, и Богдан, и Баг совершенно независимо друг от друга заподозрили причастность Братства к попытке отбить крест Сысоя на пароме — попытке, каковая закончилась для парома столь фатально. Никаких прямых и явных улик им обнаружить не удалось, но Баг своими глазами видел во время роковой стычки людей в одежде, обычной для членов Братства, причем именно эти люди и начали кровавую поножовщину. Возможно, конечно, что кто-то нарочно постарался бросить на мирных дервишей тень подозрения, обрядившись в их платье. Это было совсем несложно: чалма да косоворотка, расшитая характерным узором с петухами. Но выяснить, откуда хотя бы кому-то — дервишам ли, нет ли — стало известно о том, что Ландсбергис везет крест Сысоя, так и не получилось; а уже одно то, что такая утечка произошла и касалась информации, даже в человекоохранительных органах ставшей известной буквально нескольким людям и буквально за несколько часов до выхода парома в море — уже одно это настораживало и демонстрировало, что, скорее всего, действовала тут некая мощная, глубоко законспирированная и однозначно злокозненная организация.

Нельзя было сбрасывать со счета еще и то обстоятельство, что просветительская деятельность дервишей в последние год-два сделалась несколько чрезмерной и, если можно так выразиться, однобокой. Тут Редедя Пересветович, вводя Бага в курс дела, тяжко вздохнул и проговорил:

— Мудрый старец Лао-цзы не зря сказал: все хорошо в меру. А его не менее мудрый последователь Чжуан-цзы сформулировал это еще более утонченно: если заставить глупца возносить хвалы истинному Дао, он разобьет лоб и себе, и всем окружающим. Причем, как правило, начнет с окружающих. Умный любит свой народ просто потому, что тот ему родной, а глупый — за то, что его народ якобы лучше всех прочих. Мол, не был бы лучше, так и любить бы его не стоило — что с того, что родной… В общем, Баг, посмотри статистику мелких человеконарушений по уезду. У меня просто язык не поворачивается такое говорить… Может, мне мерещится.

Кажется, не мерещилось. Когда Баг оценил оную статистику сам, у него глаза на лоб полезли. Такого в Ордуси не случалось много десятилетий. В Асланiвськом уезде кривая хулиганств и бытовых столкновений неуклонно ползла вверх. Причем львиная доля их происходила на национальной почве.

Опять-таки, не было ни малейших поводов связывать это с деятельностью дервишей. Но и закрывать глаза на то, что человеконарушения начали учащаться сразу после регистрации Братства, для профессионала было никак невозможно.

Вот потому-то Редедя Пересветович и рекомендовал Багу иметь дервишей в виду. Что тот и сделал, — поработав с базой данных Управления, собрал всю доступную информацию, а также обозрел доступные фотографические изображения известных участников. Но текучка заедала, и в ходе расследования мелких происшествий Баг был вынужден то и дело отвлекаться.

Вот и пару седмиц назад с ним связался хорунжий Максим Крюк — теперь уже не хорунжий, а есаул: за проявленные в ходе расследования хищения креста Сысоя доблесть и бдительность Крюк удостоился повышения и был поставлен надзирать за переполненным памятниками старины историческим центром Александрии. Голос есаула взволнованно вибрировал — на подведомственной ему территории случилось происшествие, по его разумению, чрезвычайное: под покровом ночи из Павильона Возвышенного Любования Былым некие злоумышленники вынесли статую глиняного солдата, входившего в так называемую терракотовую гвардию древнего императора Цинь Ши-хуанди. Эта и прочие сорок девять статуй были привезены из города Чэнду и выставлены в упомянутом Павильоне для всеобщего обозрения на срок в четыре седмицы; по истечении оного поразительные древние изваяния должны были вернуться в Ханбалык, к месту постоянного хранения. Есаул Крюк был взволнован, есаул Крюк просил совета. Багу его волнение было вполне понятно.

Дело оказалось весьма несложным и даже скорее забавным: Баг и Крюк нашли злодеев в два дня. Злодеями оказались два свободных художника с Италийской улицы, и статуя была обнаружена в мастерской одного из них — она стояла там, прикрытая расшитым шелковым желтым покрывалом, а перед нею громоздились ритуальные дары и в курильницах дымились приятные обонянию жертвенные благовония. Баг только хмыкнул. Есаул Крюк ликовал.

Потерявших чувство меры художников вдумчиво и без ложной снисходительности вразумили большими прутняками[42]. Надо отдать детям наития должное: они приняли вразумление вполне стоически, а на вопрос Бага, зачем им понадобилась статуя, один, философски возведя очи горе, отвечал, что, мол, всю жизнь их тянуло к прекрасному. После чего потупился и засопел…

Но теперь, когда знакомый дервиш — из тех, что орудовал на пароме, — внезапно вновь возник в поле зрения, Баг счел своим прямым долгом сосредоточить на Братстве Зикром Встречающих самое пристальное внимание.

По всему выходило, что Багу надлежит следовать за дервишем Хикметом. Проследить за поднабольшим незалежником особого труда не составило: выйдя из Дворца Баоцзы, он и его спутники направились по Проспекту Всеобъемлющего Спокойствия к центру Александрии. Шли неторопливо, разговаривая, смеясь и часто останавливаясь у сверкающих витрин, каковые на Проспекте имелись в изобилии, словом — вели себя как законопослушные ордусяне, возвращающиеся домой после дружеской пирушки. Разговор их, сколько мог слышать навостривший уши Баг, ничего особенного из себя не представлял. Хмельные пустяки. Заработки, подружки, острые перипетии последней игры в «шаром покати», порой именуемой на западный манер «футболом»… И Мыкола, и его спутники прекрасно, безо всякого акцента общались на русском наречии — никаких тебе «геть», никаких «расул-керим».

Таким приятным образом подозрительный дервиш и его приятели, а следом за ними и слившийся с толпою фланирующих подданных Баг, достигли гостиницы «Цветущий Юг». Перед входом Хикмет со товарищи остановились и принялись прощаться. Точнее — прощаться именно с Хикметом, который после многочисленных похлопываний по плечам и взаимных поклонов в конце концов все же скрылся в дверях гостиницы; остальные трое прежним прогулочным шагом направились в сторону Нева-хэ.

Здесь Баг на мгновение замялся: объект наблюдения и его спутники разделились, а хотелось проследить за всеми сразу. «Ну не могу же я разорваться!» — как-то не очень профессионально, но зато вполне здраво подумал Баг и, рассудив, что среди всей этой четверки наибольший интерес представляет все-таки Хикмет, мысленно махнул рукой на остальных — лица их он запомнил накрепко, и словесные портреты мысленно отформулировал до тонкостей, — после чего направился в гостиницу.

«Цветущий Юг» не был гостиницей первого класса, однако же — вполне удобной и не слишком дорогой, учитывая то обстоятельство, что располагался едва ли не в самом центре города. В сумрачном по случаю подкравшейся ночи холле было пустынно; мерцали кожей диваны в сени развесистых голубых агав и клевал носом молодой служитель за стойкой у входа.

Оглядевшись, Баг скорым шагом приблизился к стойке и уставился на дремлющего служителя.

— Гхм… — тихо, но значительно произнес Баг.

Этого оказалось достаточно: служитель дернул головой, захлопал глазами и растянул губы в жизнерадостной улыбке:

— Что угодно преждерожденному?

Баг молча продемонстрировал ему пайцзу Управления и поинтересовался:

— Я вот что у вас спрошу, молодой человек. В каком номере живет единочаятель Хикмет? Он только что вошел.

— Э-э-э… — в замешательстве сообщил служитель. — Хикмет? Это который только что вошли? — Он оглянулся на доску с ключами от номеров. — Они изволят проживать в двести тридцать третьем номере.

Баг кивнул.

— Не сочтите за труд дать мне книгу регистрации.

Порывшись где-то под стойкой, служитель достал толстый том в кожаном переплете с золотым тиснением.

Баг деловито зашелестел страницами. Через минуту он знал, что Мыкола Хикмет проживает в «Цветущем Юге» уже целую седмицу и аккурат завтра утром собирается его покинуть. В графе «Откуда прибыл» значилось «Асланiв».

«Эге, — подумал Баг, — да ведь это не так далеко. По Ордусским-то масштабам, можно сказать, практически под боком. Часов восемь поездом. Но интересуюсь: как он из Суомского залива сразу в Асланiв попал?».

В графе «Время отбытия» значилось «семь ноль-ноль». И служитель подтвердил: дескать, преждерожденный Хикмет и впрямь собирался покинуть «Цветущий Юг» в семь утра. Баг еще немножко побеседовал с юнцом, но ничего путного не выяснил. Тогда Баг сделал страшные глаза и доходчиво объяснил юноше, что он никому, буквально никому не должен говорить о его визите, поскольку речь идет о делах человекоохранительных, а, стало быть…

Служитель, похоже, прекрасно понял, что к чему, с некоторым испугом во взоре моментально согласился со всеми доводами Бага и поспешно убрал книгу назад. Когда Баг выходил на улицу, юнец уже спал чутким сном исполнившего свой долг доброго подданного.

А Баг направился домой.

Захлопнув дверь, он махнул рукой в ответ на басовитый мяв Судьи Ди и взялся за трубку.

— Пересветыч?

— Да… Еч Лобо? — голос Алимагомедова звучал устало. — Что у тебя?

— Пришли в движение файлы под названием «Незалежные Дервиши», — отвечал Баг. — Только что я проследил знакомое мне по парому лицо до его места обитания в гостинице «Цветущий Юг». Лицо, между прочим, считалось погибшим.

— Занятно! — Алимагомедов оживился. — Значит, выжил?

— Определенно. На вид вполне живой, даже разговаривает. Шарокатством интересуется, за «Небесную высь» болеет, понимаешь ли. Хикмет его фамилия. Завтра он покидает Александрию. Думаю следовать за ним.

— А куда он… покидает?

— Мне это пока неведомо. Но думаю — в Асланiв, куда еще… Прибыл он, судя по документам, оттуда. Хотя, сдается мне — не все тут чисто, ведь спасатели его в районе катастрофы не нашли… Сдается мне также, что сей мил-человек в Асланiв после катастрофы не спешил, не торопился он туда, тут жирок нагуливал. А вот теперь, очухавшись, поедет к своему Зикром Встречающему руководству докладывать, что да как. Интересно бы послушать, а, Пересветыч?

— Что ж… Воистину интересно. Так тому и быть, поезжай следом. А мы тем временем тут попробуем разобраться, откуда постоялец Хикмет в означенную гостиницу прибыть изволил…

Баг в ответ подробнейшим образом задиктовал начальнику словесные портреты сегодняшних спутников Мыколы. Когда он закончил, Пересветыч кисловато хмыкнул:

— Все, зафиксировал. Фотоаппарат носи с собой отныне, понял?

— Понял.

— Мне связаться с Асланiвськими властями?

— Да вот как раз думаю, не надо. Пересветыч, ты ж меня знаешь: я работаю один. К тому же ведь мы пока не уверены, в Асланiв он едет или не в Асланiв. А ежели в Асланiв — стоит приглядеться сначала, что там и как. Изнутри. Не привлекая внимания. Шанс интересный возникает.

— Что имеешь в виду?

— Если и впрямь незалежные за крестом охотились, Хикмет наверняка первым делом рапортовать пойдет. Стало быть, я у него на плечах прямо к его начальству въеду и уж по крайней мере посмотрю, что это за начальство. А ежели он крест сгубить хотел по своей собственной дури да злобе — я, коли в том удостоверюсь, еще и прижать его на том попробую. Расскажи мне, дескать, что-нибудь интересное, не то я сам твоим вождям про тебя интересное расскажу… Вот такой у нас с ним тогда разговор может получиться. Славный. Душевный.

— Этого-то я и опасаюсь…

— Да я аккуратненько!

— Знаю я твое «аккуратненько». Прямо хоть напарника твоего, Оуянцева, зови тебе опять в подмогу. Вдвоем-то вы и впрямь ласково работаете. Один корабль всего-то лишь и потонул.

— Будет тебе, Пересветыч. Не трави душу. Я за тот паром переживаю по сю пору…

— Ладно, езжай.

Баг отключил трубку, опустился на диван и достал сигарету «Чжунхуа».

Судья Ди уселся на ковер напротив и выжидательно уставился на Бага.

— Ну что, хвостатый преждерожденный? — спросил его Баг. — Что ты знаешь про Асланiв, а?

Судья Ди отвернулся.

— Вот-вот, — Баг прикурил и откинулся на диванную спинку. — И ведь ты представляешь, этот дервиш, три Яньло ему буквально всюду, возник в такой неподходящий момент! Да, хвостатый друг, да. Я как раз со Стасей…

При этом имени Судья Ди с интересом глянул на Бага.

— Теперь, может, ты ее никогда и не увидишь, — горько махнул рукой Баг, — так все плохо получилось.

— Мррр… — размыслительно сказал кот.

— Да, я тоже надеюсь на лучшее. Однако надейся-не надейся, все одно — карма! — Баг свирепо затянулся. — Только вот, Ди, надо с тобой что-то делать. — Кот прижал уши. — Нет, нет! Ты не дослушал! Я должен уехать, быть может — надолго. Ты же не можешь тут один… — Судья Ди смотрел вопросительно.

— А вот что мы с тобой сделаем, хвостатый преждерожденный! Мы тебя поручим заботам сюцая Елюя, ведь он заметно переменился к лучшему. А твое общество, возможно, поможет ему еще чаще думать о главном. И не спорь! — добавил Баг, видя, что Судья Ди хочет возразить. — Ну-ка, пойдем.

Сюцай Елюй оказался дома. Один.

Увидев на пороге Бага, сюцай просветлел лицом и принялся кланяться:

— Преждерожденный Лобо! Какая честь!

— У меня к вам нижайшая просьба, сюцай.

— О! Неужели мне будет ниспослана Небесами радость быть полезным драгоценному преждерожденному, неужели полное отсутствие у меня каких-либо способностей не воспрепятствует мне оказать услугу столь незаурядному человеку? Говорите же скорее!

— Я сейчас уезжаю. И хотел просить вас об одолжении — во время моего отсутствия предоставить кров вот этому досточтимому коту.

Сюцай опустил глаза на Судью Ди. Тот пристально глянул на Елюя, неторопливо, подергивая хвостом, обошел его кругом, а потом сел справа от сюцая. Взгляд, который кот при этом бросил на Бага, ясно говорил: «Ну знаешь… И как ты можешь отдать меня этому типу хотя бы на день? Не стыдно?»

— О, я вижу, вы уже нашли общий язык! — фальшиво улыбнулся Баг. Судья Ди смотрел на него укоризненно. — Так что, сюцай? Могу я на вас положиться?

Сюцай закивал с фантастической скоростью.

Пристроив кота, Баг вернулся к себе и быстро собрал все необходимое для скрытного путешествия в Асланiв, включая накладные усы и бороду. Потом включил «Платиновый Керулен» (приобретенный взамен канувшего в воды Суомского залива «Золотого») и некоторое время изучал файл Мыколы Хикмета, но ничего для себя нового, кроме того, что Хикмет имеет степень сюцая археологии, не обнаружил.


Александрийский Великопанский вокзал,

8 день восьмого месяца, вторница,

утро


В семь часов утра Баг уже сидел в своем цзипучэ марки «юлдуз» напротив входа в гостиницу «Цветущий Юг». День обещал быть солнечным.

В семь пятнадцать перед «Цветущим Югом» остановилась повозка такси.

В семь двадцать двери гостиницы распахнулись и на пороге появился Мыкола Хикмет, предшествуемый одетым в серое носильщиком с неохватной сумой. Хикмет погрузился на заднее сидение, а суму носильщик утрамбовал в вещник повозки.

Повозка отвалила от тротуара и взяла курс на север.

Баг тронул цзипучэ следом.

Проехав мимо Управления внешней охраны, повозка свернула направо, на Проспект Тенистых Предместий и, не доезжая до Павильона Юношеского Созерцания, стала притормаживать близ Великопанского вокзала.

Баг, одной рукой неустанно крутя баранку влево-вправо — в районах вокзалов движение всегда на редкость оживленное и малосообразное, — откинул крышку «Керулена» и вызвал справочную вокзала: «куайчэ» [43] на Асланiв отправлялся через двадцать минут с шестого пути; база данных вокзала любезно поведала, что преждерожденный Хикмет, заказавший билет семьдесят три минуты назад, едет в пятом купе второго вагона.

Она же бездушно сообщила, что в этом вагоне свободных мест больше нет.

…Для того, чтобы достичь кабинета управляющего вокзалом, Багу понадобилось пять минут. До заветной двери, обитой искусственной кожей, с блестящей табличкой «Авессалом Каменюгин, управляющий» оставалось полтора шага, когда на Бага стремительно набежал из секретарской ниши, укрытой легкой лакированной ширмой, грузный и объемистый преждерожденный средних лет, в темно-синем халате и нарукавниках; он расставил руки в стороны, перекрывая проход, и высоким голосом сообщил Багу, что управляющий никого не принимает, что у управляющего важнейшее срочное совещание и что Баг должен зайти часа через полтора.

— У меня, как это ни жаль, есть только две минуты, — вежливо попросил Баг, но обладатель нарукавников вновь затряс головой запретительно, для убедительности даже закрыв глаза.

Баг вынул пайцзу и тактично поднес ее нарукавному преждерожденному под самый нос, но прошло еще несколько драгоценных мгновений, прежде чем тот, обманутый наступившей тишиной, открыл глаза и увидел то, что ему надлежало бы увидеть несколько ранее. «Надо было дотронуться до этого носа, — досадливо подумал Баг. — Этак мягонько…»

Лицо нарукавного мгновенно изменилось. Он опустил руки и сразу как-то усох.

— Э-э-э… Милости просим, драгоценный преждерожденный…

Баг, не слушая, рванул дверь и оказался в заполненном людьми кабинете. Во главе обширного, покрытого зеленым сукном стола сидел взволнованный Каменюгин и, по всей видимости, спозаранку распекал подчиненных. От полноты чувств он левой рукой изо всех сил держал за горло стандартный, полагающийся всем начальственным кабинетам графин с водой.

— И не желаю слушать никаких отговорок! — сипло говорил он, тыча коротким обвиняющим перстом правой руки в одного из присутствующих. Тот лишь горбился и прятал глаза. — Никаких! Пожилую женщину, прибывшую час назад сыктывкарским поездом, продуло в вагоне! Из-за того, что купейный освежитель воздуха был плохо отрегулирован! Я уж не говорю, что это непрофессионально — хотя, честно сказать, просто не понимаю, как это что-то может плохо работать. Однако — допускаю. Но это же аморально! Вы понимаете? А-мо-раль-но!! — застучал графином Каменюгин.

И тут он наконец заметил Бага.

— Что такое? — возмутился он. Судя по его лицу, тот, кто прерывал его во время вразумления подчиненных, совершал худший из смертных грехов. — Как это понимать? Вы кто?

— Добрый день, преждерожденный Каменюгин, — коротко поклонился Баг и снова продемонстрировал пайцзу. — Простите за неуместное вторжение, но дело не терпит ни малейших отлагательств. Срочно необходимо ваше содействие. Мне нужен билет на «куайчэ» до Асланiва, второй вагон, шестое купе.

— Да вы, вы!.. — Каменюгину, который был и без того в запале, на этот раз уже просто не хватило слов. — Что вы себе позволяете! Да как же вам не стыдно! — нашелся он. — За семь минут до отхода! Я что — кассир? Если в кассе нет, так у меня и подавно!

Сотрудники, с утра пораньше собранные на посвященный непрофессиональной работе освежителя воздуха разнос, внимали в молчании.

— Драгоценный преждерожденный Каменюгин, — Баг приблизился. Он старался быть очень обходительным, хотя время, видит Будда, поджимало. — Мне чрезвычайно неловко вас беспокоить и, поверьте, я никогда бы себе этого не позволил, если бы не поистине из ряда вон выходящая необходимость. Но я из Управления внешней охраны. Вы, по-моему, еще не поняли, кто к вам пришел. Управление внешней охраны! Так что вы мне не только билет дадите, но еще и на то место, которое я укажу. Будьте так любезны.

Каменюгин понял.

Баг оказался там, где ему надлежало оказаться, за три минуты до отправления «куайчэ».

Все было на месте: и дервиш, и его чемодан, покоящийся на полке для багажа. Пока Мыкола, подперев подбородок рукой, наблюдал в окно провожающих, Баг неторопливо и уверенно вошел в соседнее купе и, оставив дверь открытой, присел на диванчик.

«Куайчэ» мягко дернулся и медленно стал набирать ход.

Баг положил «Керулен» на столик и откинул крышку.

«Драгоценная Стася…» — начал он.

Впереди было восемь часов пути.

Богдан Рухович Оуянцев-Сю

Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева-Сю,

8 день восьмого месяца, вторница,

утро


Непроизвольно почесывая бока, отчетливо побаливающие после сна на жестком ложе, но с удовлетворением и легкой гордостью ощущая себя чуточку более чистым душою, нежели каких-то несколько часов назад, Богдан опустился на колени перед иконой Спаса Ярое Око. В сложной последовательности он прочел шестьдесят «Отче наш» и шестьдесят «Богородиц» — все по числу лет шестидесятеричного лунно-солнечного цикла, причем, как то и приличествовало для человека образованного и утонченного, «Отче наш» занимал позиции, соответствующие солнечной стихии Ян, а «Богородица» — лунной стихии Инь. Затем, зная, что в квартире он один и громкие звуки никого не смогут потревожить или помешать чьему-либо отдыху, Богдан трижды во весь голос пропел иероглифические благопожелательные надписи, висящие по обе стороны от Спаса.

Позавтракав тщательно очерствленной в тостере корочкой ржаного хлеба и глотком воды из-под крана, он почувствовал себя вполне обновленным и достойным того, чтобы приступить к своей ответственной работе. Человеку с нечистой совестью и думать нечего разбирать тяжбы других людей, выносить суждения и приговоры, решать чьи-то судьбы… В течение последнего месяца Богдан, хоть и продолжал интенсивно трудиться в Возвышенном Управлении этического надзора, всячески уклонялся от принятия каких-либо серьезных необратимых решений. Он вполне отдавал себе отчет в том, что раздвоенность и нестроение в его собственной душе легко могут повлечь за собою пагубное несообразие его мнений и оценок. Начальство понимало его и по возможности шло навстречу.

Однако человек слаб, и, прежде чем погрузиться в дела, Богдан снова проверил электронную почту. За то время, пока он почивал во гробе, набежало уже несколько писем — очередное от Фирузе, два от Жанны и даже краткое, но емкое письмо от тестя, ургенчского бека Ширмамеда Кормибарсова. С него Богдан и начал.

Начав с положенных правоверному славословий в адрес Аллаха, почтенный бек отдал затем дань общеордусским обычаям: как поступал в таких случаях сам Учитель, осведомился о погоде в Александрии Невской, о здоровье зятя и состоянии его дел, о расположении и нерасположении к нему высшего, среднего и мелкого начальства, о соотношении доходов и расходов Богдана, о развитии его отношений с молодой младшей женой, причем намекал, что не прочь был бы в пристойных формулировках узнать, какова та на ложе; в меру молодясь и бесхитростно демонстрируя, что вполне еще способен идти в ногу с эпохой, могучий старик поставил в этом месте несколько «смайликов». Затем бек перешел к делу и поздравил Богдана с тем, что новорожденной исполнилось ныне ровно две седмицы. По-мужски скупо, но ярко он описал, какую чаровницу и шалунью, какую пери, затмевающую свет луны и звезд красотою своего лика, родила его дочь Фирузе достойному александрийскому минфа. И Богдан принялся споро и обстоятельно отвечать Ширмамеду, размышляя о том, как повезло ему с тестем; Ширмамед был мудр, прям и человеколюбив.

Сама же милая сердцу Богдана Фирузе, конечно, писала только о дочурке, и даже по построению фраз, по всему тону письма любящий и чуткий муж отчетливо ощущал, какая его женушка теперь благостная, сладко расслабленная и безмятежная. Богдан будто своими глазами видел, как она, в легких, воздушных шелках свободного домашнего одеяния, с сообразной книжкой в руке лежит-полеживает рядом с колыбелькой на третьем этаже женской половины большого отцовского дома на холме Сыма Цянь-тюбе, каковой господствует над всей восточной частью Ургенча. А легкие порывы знойного ветра колышут напитанные ослепительным южным солнцем белые занавеси, которые прикрывают распахнутые настежь окна, не допуская в комнату прямых лучей; а столик перед супругою уставлен блюдами, и те ломятся от благоуханных сладких дынь, нежных персиков и неподъемных, сочащихся солнечным сиянием кистей винограда; а над блюдами царствует громадный финифтевый кувшин с ледяным шербетом.

Половина письма была посвящена проблеме выбора имени для малышки. Хотя, казалось бы, все уж было сто раз говорено-переговорено — но вот вспыхнула новая мысль… «Пускай станет Фереште, — писала жена, — ты помнишь, это значит Ангел. И у вас, мой возлюбленный, есть такое же замечательное имя: Ангелина. Мы запишем нашу звездочку в управе Ангелиной-Фереште, а уж как она подрастет и характер ее установится, и сделается ясно, чья кровь в ней сказалась сильнее, мы с нею втроем решим, ангел какого наречия ей более по душе…»

Получая такие письма, Богдан всегда жалел, что обычай писать их на бумаге почти канул в прошлое; будь эти строки написаны от руки на хрупком белом листочке, он прижал бы его к лицу и целовал. Но касаться губами бездушного экрана было несообразно.

Жанна написала свое первое письмо через пару часов после прилета в Асланiв. Неутомимый профессор, не позволив отдохнуть ни ей, ни себе, сразу устремился в пробную пробежку по местным архивам и музеям. В Асланiве ему, как писала Жанна с некоторым недоумением, нравится буквально все — от обилия европейских заимствований в языке до обилия игрушечного вооружения у детей. «Узнав, что мы из Франции, все тут стараются выразить нам возможно большую степень почтения, — сообщала молодица не без гордости. — Например, вместо обычного здесь „рахматуем“ или даже „ласкаво рахматуем“ нам говорят: „рахмат боку“. Мсье Кова-Леви от таких милых пустяков весь цветет и не устает повторять, что Асланiв, как он и ожидал, оказался самым цивилизованным местом во всей Ордуси. Меня эти слова, честно говоря, немного удивляют, ведь приехал он в вашу страну впервые и нигде еще не бывал — только у Ябан-аги да два часа в воздухолете, и как он может сравнивать? Впрочем, он видный социолог, и наверняка знает, что говорит. Еще он несколько раз повторил, что край этот только по злой насмешке судьбы оказался в пределах ордусских границ. На самом же деле место ему в Европе, где он вполне мог бы быть самостоятельной страной никак не хуже, например, Албании. Но эта историческая несправедливость, говорит Кова-Леви, когда-нибудь непременно будет исправлена. Я не слишком-то понимаю, что он имеет в виду, но стараюсь не перечить, он ведь действительно очень уважаемый человек, хотя и со странностями. Например, увидев, что здесь мальчики ходят с игрушечными автоматами, пулеметами и даже гранатометами (с виду их не отличить от настоящих, и поэтому мне на улицах все время как-то не по себе, во всяком случае — ничего я в этом не вижу приятного), профессор пришел в полный восторг. Дело в том, что здесь очень популярно древнеискательство, все перекопано, и даже дети в это играют: девочки роют, а мальчики их охраняют с суровым видом, с жуткими военными игрушками в руках. Профессор по этому поводу долго говорил, что в Асланiве, судя по всему, сумели сохранить свою культуру и самобытность, и что имперская политика нивелировки и обезличивания, давно превратившая все население Ордуси в аморфную атомизированную однородную массу, здесь явно дает сбой».

Богдан только пожал плечами. Его тревожил деловито-равнодушный, отстраненно-приятельский тон письма. Не будь глагольных окончаний, вообще не удалось бы понять, кто писал: мужчина или женщина. Это не было письмом жены к мужу, возлюбленной к возлюбленному, или хотя бы ушедшей любовницы к оставленному любовнику. Это была холодная информационная сводка. Путевой дневник.

Второе письмо Жанна написала каких-то полтора часа назад. «Прямо после завтрака профессор имел долгую встречу с одним из ведущих Асланiвських историков, Мутанаилом ибн Зозулей, каковой по своему почину почтил нас утренним визитом, — писала она. — Он владыка центральной Асланiвськой китабларни и, чувствуется, действительно увлечен своим делом. Как он любит, как нежно он трогает старинные китабы… Ох, я просто обезьяна, то и дело уже срываюсь на местное наречие. Книги, конечно, книги! Но „китаб“ звучит так романтично, словно из „Тысячи и одной ночи“. Впрочем, ваше „книга“ или наше французское „ливр“ — отнюдь не хуже, просто привычнее. А взять ханьское „шу“ или нихонское „сё“ — как великолепно эти слова передают манящий шелест еще не прочитанных страниц… Так вот, они целый час обсуждали проблемы поиска манускрипта Кумгана. Собственно, все сводится к поиску легендарного клада Дракусселя Зауральского. Оказывается, местные древнеискатели уже много раз пытались обнаружить клад, но безрезультатно, и постепенно, похоже, пришли к выводу, что рассказы о нем — не более чем красивая сказка. Но мой профессор намекнул, что у него есть кое-какие новые данные относительно того, где можно найти клад — хотя на вполне естественный, по-моему, вопрос ибн Зозули: „Какие же именно данные?“, он не ответил, только хитро так улыбнулся. Он очень, видимо, тщеславен и страшно боится, что его опередят в последний момент. А может, не вполне уверен в достоверности этих своих новых данных. В общем, обедать мы едем в загородный дом ибн Зозули, расположенный в сорока ли от Асланiва, в живописных лесистых предгорьях Кош-Карпатского кряжа, Зозуля нас пригласил на достархан: горилка авек цыбуля, так он сказал. Там ученые продолжат свои беседы. Мне здесь очень интересно, и я чувствую, что общение с таким незаурядным человеком, как Кова-Леви, пойдет мне на пользу. Надеюсь, и ты с пользой проводишь время. Я ведь знаю, как ты всегда занят».

Намекает на то, что у меня всегда не хватает времени побыть вдвоем подольше, понял Богдан. Он аккуратно ответил на все письма, ни единым словом не обмолвившись Фирузе о происходящем, а в письме Жанне старательно скопировав предложенный ею отчужденный тон; потом с тяжелым сердцем взялся за дела.


8 день восьмого месяца, вторница,

день


Дела накопились.

Прежде всего следовало разобраться с немаловажным научным вопросом. Один молодой исследователь традиционного права предложил совершенно новую трактовку давно, казалось бы, понятого и подробно откомментированного термина Уголовного уложения Танской династии[44] «тунцай гунцзюй». Это выражение на протяжении многих веков устойчиво понималось как «пользование одним и тем же имуществом при совместном проживании»; то был, возможно, самый древний и самый значимый способ вычленения хозяйственно самостоятельной семьи из более многолюдных ячеек общества. Если понимание термина будет пересмотрено, это не сможет не сказаться на некоторых законах, по коим и ныне живет Ордусь. Полдня Богдан занимался этими четырьмя иероглифами и их непреходящим значением.

Пообедав ломтиком подсохшего хлеба, Богдан с полчаса подремал во гробе. Ему приснился странный и несообразный сон: будто он, с трудом протискиваясь, пробирается узким подземным коридором к какой-то огромной мрачной пещере, а впереди, вдали, заманчиво теплится непонятное золотое сияние… Но, сколько Богдан ни шел, оно не приближалось. «Странный сон, — подумал Богдан, открыв глаза. — Если толковать его психоаналитически — получится, что я очень соскучился по женам… Но это и без толкований ясно». Он вздохнул.

Так или иначе, проснувшись, он почувствовал прилив физических и духовных сил. И потому занялся наконец своими прямыми обязанностями, начав с того, что решил положить предел затянувшейся тяжбе двух квартальных участков Внешней охраны. Тяжба заключалась в следующем: чуть более двух седмиц назад некий полноправный подданный лет сорока пяти написал жалобу в квартальную, по месту своего жительства, управу этического надзора о том, что когда он, будучи в сильно нетрезвом состоянии, оказался препровожден вэйбинами домой, один из них вел себя с ним грубо и даже назвал гнилым черепашьим яйцом.

Более того. По словам потерпевшего, вэйбины уложили его в постель и напоили на сон грядущий растворимой шипучей пилюлей, долженствующей умерить утренние похмельные муки — подручные медикаменты такого рода патрульным вэйбинам предписывалось всегда иметь при себе на случай оказания первой помощи. Затем они удалились. Но кто-то из них, похоже, оставил дверь квартиры потерпевшего открытой — а это уже могло привести (хотя и не привело) к самым тяжелым последствиям, вплоть до материального ущерба: пока любитель выпивки крепко почивал, в дом к нему мог войти кто угодно и унести что угодно. Сам пьянчужка давно уже получил положенные ему за появление на улице в нетрезвом сверх допустимого состоянии пятнадцать больших прутняков, но, не успели поблекнуть синяки на его спине и ягодицах, подал жалобу на бесчеловечное обращение со стороны патруля, требуя материального возмещения морального ущерба.

Трудность заключалась в том, что само происшествие потерпевший помнил весьма смутно и не смог ни описать, ни опознать ни одного из оскорбивших его вэйбинов. К какому именно участку были приписаны доставившие его домой стражи порядка, выяснить тоже не удалось — это мог быть пятнадцатый линейный, а мог быть и второй чрезвычайный, поскольку расположены они в одном и том же квартале. И вот теперь оба эти участка кивали друг на друга, уверяя, что, мол, такую халатность могли допустить только служащие соседнего заведения, а вот у нас рядовой состав исключительно воспитан и никогда не позволил бы себе ни сквернословить, ни оставить дверь открытой.

Положение усугублялось еще тем, что и впрямь нельзя было исключить иного расклада событий: например, сам потерпевший, пребывая еще в измененном состоянии сознания, зачем-либо распахнул дверь — например, вздумав сбегать за добавкой; затем же, ослабев или опамятовшись, он вернулся в постель и вновь заснул, а поутру вспомнить всего этого уже категорически не смог и решил, что дверь не захлопнул кто-либо из вэйбинов.

Словом, дело было исключительно сложным.

Богдан рылся в справочниках и сборниках прецедентов, освежал в памяти малоизвестные комментарии к «Лунь юю», и сам не заметил, как постепенно увлекся. По обычной своей привычке он даже начал тихонько напевать. «За городом Горки, где ясные зорьки, — мурлыкал он себе под нос, сосредоточенно ведя пальцем по очередному вертикальному ряду иероглифов, — в рабочем поселке Танюшка живет…»

То была старая песенка, которую в детстве иногда пела маленькому Богдану бабушка вместо колыбельной. Видимо, песенка эта возникла во времена, когда в Ордуси в связи с быстрым ростом благосостояния появилось довольно много бездельных любителей красивой жизни, каковых прозвали втунеядцами — то есть теми, кто ест народный хлеб втуне, не принося народу в ответ ни малейшей пользы. Почти на полтора десятилетия втунеядцы сделались весьма серьезной общественной проблемой, однако затем объединенные усилия человекоохранительных структур, трудового воспитания и чудодейственного воздействия изящных искусств сумели ее победить навсегда.


— В рубахе нарядной

К своей ненаглядной

С упреком подходит простой паренек:

«Вчера говорила,

Что труд полюбила —

А нынче опять не включала станок!»


Богдан и сам не смог бы объяснить, почему она вдруг всплыла в его памяти — эта бесхитростная, немного наивная и очень добрая песня ушедшей эпохи. Наверное, чем-то напомнила ему Жанна эту самую Танюшку, вконец избалованную заводилами втунеядцев; но после того, как заводилы вполне сообразным образом ухнули из неких упоминаемых в песне Горок на двести вторую ли, всепобеждающая сила любви постепенно помогла девушке вернуться к радостям созидательного труда на благо народа и страны…

Если бы песни сбывались!

Богдан копался над тяжбой до сумерек, но в конце концов решил ее по справедливости.

«Известный всем образованным людям, — кратко, но емко начал Богдан свою резолюцию, — принц Гамлет говорил: „Ошибкой я пустил стрелу над домом брата“. Древняя ордусская премудрость гласит: „Кто старое помянет — тому печень вон“. Но все эти афоризмы меркнут перед великим и еще более категоричным речением Учителя из эпизода первого главы четырнадцатой: „Стыдно думать только о жалованье, когда в стране царит порядок, но еще стыднее думать о нем, когда порядка нет“»…

Начальников обоих участков Богдан обвинил в том, что репутация их подчиненных в народе вообще недостаточно высока: ведь, обнаружив поутру дверь жилища распахнутой настежь, любитель неумеренных возлияний не подумал о том, что сам оставил ее в столь несвойственном дверям состоянии, а сразу решил, будто непорядок — дело рук кого-то из вэйбинов. А это само по себе свидетельствует не в пользу тамошних стражей порядка. Поэтому оба квартальных начальника были приговорены к лишению десятой части жалованья за седьмой месяц в пользу квартального Общества трезвости. Мерзкий же пьяница был обвинен Богданом в том, что он, не имея неопровержимых доказательств проступка вэйбинов, осмелился голословно приписывать им деяние, каковое вполне мог совершить в пьяном угаре он же сам — и приговорен к лишению трети жалованья за седьмой месяц в пользу ведомственного детского сада Внешней охраны соответствующего квартала.

С чувством выполненного долга Богдан сладко потянулся, поужинал сливой и, загрузив почтовую программу, вошел в сеть.

Новых писем не было.

Конечно, Кова-Леви и Жанна могли засидеться у ибн Зозули, они могли даже заночевать у гостеприимного ученого, Богдан это понимал. Новые знакомства, новые места, живописная дача… горилка и цыбуля, опять же… Но все же ему стало не по себе. Тревожно как-то стало. Чтобы успокоиться, он вновь встал на колени перед Спасом и долго, вдумчиво молился. Потом вновь заглянул в почтовый ящик.

Писем не было.

Багатур Лобо

Асланiв,

8 день восьмого месяца, вторница,

день


Все восемь часов Мыкола Хикмет, насколько Баг мог судить, вел себя прилично: исправно сидел в купе, потом заказал себе туда не слишком роскошный обед (в процессе питания что-то со звоном упало на пол), а за полчаса до прибытия в уездный город Асланiв вышел в коридор уже переодетый в косоворотку, расшитую на груди похожими на вареных фениксов петухами, и в бледно-зеленой чалме.

Созерцая стоящего у окна Мыколу, Баг отметил, что тот стал какой-то более важный, словно каждая сотня ли, пройденная «куайчэ» в направлении Асланiва, прибавляла ему на полпальца роста и объема. Теперь Хикмет весьма горделиво извлек из кармана портов приличных размеров фигурную трубку с красными шелковыми кистями и стал ее набивать, с нетерпением глядя в окно на мелькающие кипарисы. На Бага Хикмет не обращал ровным счетом никакого внимания: ну сидит себе некий преждерожденный в полуофициальном халате в соседнем купе, ну смотрит без особого выражения то в одно окно, то, через полуотворенную коридорную дверь, в другое — обычное дело, ничего особенного.

Поезд между тем стал плавно замедлять ход. Оживились молчавшие всю дорогу репродукторы внутренней трансляции и добрым женским голосом поведали пассажирам, что через шесть с половиной минут «куайчэ» согласно расписания прибудет в древний и прекрасный уездный город Асланiв.

— О, гучномовник запрацювал, — прокомментировал это событие чей-то жизнерадостный голос в коридоре.

«Гучномовник? — с некоторым недоумением подумал Баг и внимательно посмотрел на забранный пластмассовой решеткой громкоговоритель под потолком купе. Ниже решетки располагался регулятор громкости. Пояснительных надписей не было. — Какое красивое наречие!»

Незалежный дервиш Хикмет, судя по его поведению, буквально дождаться не мог, когда рейс «куайчэ» завершится. В крайнем нетерпении он потянул вниз рукоять коридорного окна и аккуратно высунул в образовавшуюся широкую щель голову в чалме, выглядывая что-то одному ему известное. Чалму принялся трепать горячий встречный ветер.

«Экий нетерпеливый! Как единочаятелей-то увидеть хочется, — злорадно подумал Баг, упаковывая „Керулен“ в сумку. — Соскучился… Скоро уже, скоро. Все там будете».

Уездный город встретил путешественников просторной платформой, выложенной слегка выщербленными от времени известняковыми плитами, и монументальным зданием вокзала с колоннами на фасаде. Здание было выкрашено жизнерадостной желтой краской. По верху шли огромные красные буквы: «Асланiв», а сразу под ними красовался большой портрет начальника уезда — тот, по-доброму щурясь, серьезно и вдумчиво смотрел в светлую даль. Здание венчала широкая крыша с загнутыми краями; по конькам в затылок друг другу выстроились фигурки непременных львят, призванных отгонять злых духов. Вокзал опоясывала широкая полоса тщательно постриженных кустов благородного самшита.

Баг ступил на платформу и тут же на него обрушился вполне ощутимый даже через легкий халат послеполуденный зной: ослепительное солнце царило в безоблачном небе. Баг раскрыл веер.

На перроне суетились встречающие: пестрели халаты и косоворотки, носильщики в сером проворно нагружали тележки багажом, мелькали, шлепая босыми пятками, шустрые и жилистые, дочерна загорелые, пронзительноголосые мальчишки, торгующие прохладительными напитками, которые доставали из огромных холодильных сумок, перекинутых через плечо. Прибывшие и встречающие, радостно хлопая друг друга по плечам, воздавали напиткам должное.

Баг водрузил на нос солнцезащитные очки — громадные черные стекла тут же скрыли треть лица — и, приобретя у малолетнего торговца бутылочку охлажденного апельсинового сока, неторопливо двинулся в сторону вокзала.

У входа его взгляд задержался на группе подростков, лет по десять-двенадцать, с игрушечными автоматами через плечо, в единообразных коротких шароварах и светлых безрукавках, поверх которых были повязаны легкие зеленые галстуки; галстуки, как живые, шевелились от дуновений ветерка. Подростки не суетились — стояли молча, сосредоточенно придерживая ремни своего оружия, и внимательно посматривали по сторонам. На стене сразу за их спинами, красовалась сделанная зеленым аэрозолем кривоватая размашистая надпись: «Кучум — наш начальник уезда!»

В здании вокзала на полную мощность работали кондиционеры, и потому здесь царила умиротворяющая прохлада. Подойдя к торгующему газетами и прочими «товарами в дорогу» прилавку, Баг спросил подробную карту города и, хлебнув из бутылки, бросил цепкий взгляд в громадное окно.

Мыкола Хикмет одиноко торчал на перроне и с нетерпением вытягивал худую шею, вглядываясь в выходящих из вокзальных дверей. У ног Хикмета лежала его внушительная сума.

«Что, не дождался? — ехидно подумал Баг. — Не встретили тебя твои… э-э-э… единочаятели?»

— Двадцать пять чохов, преждерожденный-ага! — Старик-лоточник протягивал Багу карту Асланiва. — То самая подробная карта места, яка у менэ есть, от. — Рука старика слегка дрожала. — А калямчик заодно притамкарить [45] не желаете? — Почтенный старец показал Багу скромно лежащие на его лотке, в уголку, шариковые ручки и фломастеры. — Отметки на карту писать, дом пометить, чи шлях какой, чи шо… Калямы асланiвськие зело репутатные!

Заслышав его речь, Баг исполнился к старику искреннего уважения. Те немногие прочие, которых Баг успел услышать за время поездки, говорили иначе. Да тот же Хикмет!

«Коренной асланiвец, — с симпатией подумал Баг. — Плоть от плоти своей малой родины. И как в наши дни он умудряется сохранять живое обаяние отеческого наречия?»

— Притамкарю калямчик, — из почтения к доброму старику согласился он и выбрал ручку в форме минарета. — А что, давно такая жара стоит, уважаемый? — поинтересовался он, распутывая узел связки чохов и одним глазом наблюдая за Хикметом, буквально на глазах утрачивающим предвкушение радости близкой встречи с единочаятелями. Баг щедро сыпанул монеты. — Сдачи не надо.

— Ласкаво рахматуемо, преждерожденный-ага, — принимая горсть потемневших от времени чохов, поклонился старик. — Та в это время року усегда такая жара, от… До конца лета так и будэ… А преждерожденный-ага з самой Александрии?

Хикмет, окончательно отчаявшись дождаться того, кого ему хотелось бы дождаться, медленно двинулся ко входу в вокзал, продолжая то и дело оглядываться по сторонам.

— Из нее, уважаемый, из нее.

— Ну и як там, в Александрии, преждерожденный-ага? Яки новости?

— О, Александрия — по-прежнему величественна и прекрасна! Умиротворение и упорядочение царят в нашей Северной столице. Недавно прошла выставка счастливо обретенных драгоценнодревностей, которые усердные древнекопатели стараниями своими извлекли из недр земли около города Чанша.

— Так, преждерожденный-ага, так, хвала Аллаху! Знамо! Газеты писали много про нукеров древнего владыки з роду Цинь, шо перший видстоял ордуську незалежность! И богато древностей видкопали?

Баг замешкался, мысленно переводя сказанное стариком. Слегка напрягся и уважительно ответил:

— Так! Дуже богато, уважаемый! — Тут он запнулся, поняв, что продолжать в том же духе, к великому своему сожалению, не в силах, и закончил по-русски: — После находок в Чанша многое в нашей общей истории станет более понятным.

Хикмет вошел в вокзал и некоторое время вглядывался в мельтешащих туда-сюда людей. Скользнул взглядом и по Багу.

Потом он направился к большому, сверкающему телефонному автомату, что висел близ лотка, с хозяином которого так мило беседовал Баг. Снял трубку. Бросил пару чохов в прорезь. Набрал номер. В ожидании соединения снова огляделся.

Вотще.

— А хиба ж преждерожденный-ага ищет готель найкращий, так у нас самый-самый — готель «Асланiв», видит ага, — сообщил Багу неравнодушный к древностям старик-лоточник. — Ось с вокзалу ага выйдет и все направо, направо, шагов, мабуть, сто — и район готелей.

— Вэй! — Дервиш Хикмет соединился с номером. — Саид? Здоровеньки салям! Да я, Мыкола… На вокзале. Что? А чего ж не встретили? Что? Так… Так. Хорошо, в восемь вечера в шинке «Кумган». — Хикмет с грохотом бросил трубку на рычаг и, заваливаясь набок под тяжестью сумы, торопливо устремился к выходу в город.

— …А з майдану перед готелем, видит ага, идут повозки к местам, где можно подывиться на древнекопалища наши знатные, о так… — толковал старик-лоточник.

— Ласкаво рахматуемо, — широко улыбнулся ему Баг. — Непременно посещу все достопримечательности вашего славного города. За тем и приехал.

Баг проводил Хикмета взглядом. Как следовало из услышанного телефонного разговора, Мыколе назначили встречу в восемь вечера в некоем шинке с поэтическим названием «Кумган». Хорошее название. Почему нет? Не «Чайник» же или, там, не «Кастрюля». Не «Сковорода». «Кумган» — коротко и со вкусом.

Никуда дервиш не денется. Есть время найти не самую удаленную, не слишком заметную и недорогую гостиницу — и детально ознакомиться с планом города.

Баг остановил свой выбор на двухэтажном готеле «Старовынне мiсто»: небольшой домик уютно стоял, окруженный зеленью каштанов. Здесь путешественник был встречен радушно и даже ласково: лукавый служитель с заметным брюшком и красной физиономией, томно обмахиваясь вчерашней газетой «Асланiвськi вiдомостi» и поминутно называя Бага многоуважаемым преждерожденным-агой, мгновенно определил его и лично провел в одноместный номер на втором этаже — со всеми удобствами, включая вид на каштаны. Готель оказался недорогим, даже дешевым по александрийским меркам. Ощущение подозрительной дешевизны терзало Бага в течение всего — к счастью, недолгого — пути до номера, и не потому, что Баг испытывал острую потребность в роскоши, а оттого, что преждерожденный вроде него просто не мог остановиться в какой-то дыре. Ведь он, Баг, путешествует с целью обозреть местные древности, ради собственного удовольствия, не службы для, и в этом смысле все должно выглядеть сообразно: путешествующие ради удовольствия денег не считают. Сорить на отдыхе заработанными зимою в поте лица лянами есть одно из основных удовольствий отпускника — такова природа человеческая.

Однако, вступив в номер, Баг увидел, что ему отвели опрятную и даже изящную просторную комнату с балконом: широкое ложе радовало глаз накрахмаленным бельем, а ванная комната, куда тут же распахнул дверь добросовестный и радушный служитель, могла удовлетворить и более взыскательный вкус.

Взгляд Бага задержался на низкой тумбочке у ложа, — там лежала книга, на обложке которой был красочно изображен закованный в доспехи богатырь с поднятым над головой внушительным мечом. Лицо богатыря не внушало доверия; художник мастерски изобразил его жестоким, тупым и коварным. Ниже значилось: «Слово о полку Игореве». Баг взял книжку, полистал — на титульном листе мелко было напечатано: «Правильный текст. Адаптированное издание». И еще ниже: «Народное издательство „Великий Прозрец“».

Баг хмыкнул и вопросительно посмотрел на служителя.

— Это у вас всем постояльцам полагается?

Служитель пожал плечами в недоумении:

— Наверное, позабыл кто-то…

Оставшись один, Баг достал из холодильника бутылочку сока, включил телевизор и, раскрыв «Слово», опустился в кресло напротив.

Но насладиться чтением телевизор ему не дал.

— Мы ведем наш репортаж с Площади Справедливого Вразумления, — заговорщицким тоном сообщил возникший на экране тип с узким лицом, какими-то пустыми, рыбьими глазами и бородавкой над правой бровью. — Сейчас вы станете свидетелями справедливого вразумления малопочтенной подданной Параски Улюлюковой, которая доставлена сюда по подтвержденному свидетелями обвинению в совершении чреслогортанного блуда.

Баг забыл про сок, про князя Игоря и подался вперед.

На просторный цветной экран выехала большая белая задница — по всей вероятности, той самой Параски.

— Оная Улюлюкова неоднократно совершала чреслогортанный блуд, — продолжал комментатор за кадром, — а согласно уложений Великой Ордуси такое противуморальное действие карается десятью малыми прутняками.

На экране появились малые прутняки. В надлежащем месте их уверенно сжимала опытная мускулистая рука.

Камера удалилась от ягодиц блудницы Параски, явив зрителям ее спину и скамью, к каковой была привязана вразумляемая. Малые прутняки начали свое неумолимое движение и стремительно вошли в соприкосновение с задницей. Вразумляемая издала сообразный вопль.

Баг выключил телевизор.

«М-да, — ошеломленно подумал он. — Подумать только: и свидетели были этого… гм… чреслогортанного… Каким же таким образом?»

Правовой беспредел, дополненный чудовищной правовой безграмотностью населения, здесь, видимо, процветал. Конечно, еч Богдан с ходу дал бы куда более подробную, просто-таки исчерпывающую справку на сей предмет, но Баг и без друга, и даже без справочников, мог бы поручиться, что ни в одном из ныне действующих уложений Ордуси не предусматривалось никаких наказаний за совершаемые по обоюдному согласию любовные действия какого угодно свойства. Оные действия — дело настолько частное, что с прутняками к нему перестали подступаться уж лет двести тому назад. Наказанию подлежал лишь блуд, совершаемый либо насильственно, либо за деньги, но ни о насилии, ни о деньгах в зачитанном обвинении не было сказано ни слова.

Да если бы даже и так — показывать такое по телевизору… Ведь телевизор смотрят главным образом подростки! Дети!

«Как же это терпит Возвышенное Управление этического надзора?!» — в первый раз после приезда в Асланiв пришло в голову Багу. Богданова контора, между прочим! Вот Богдана бы сейчас сюда — Баг спросил бы его прямо!

«Какой интересный город…» — покачал головой Баг, приводя себя в чувство глотком ледяного сока, и развернул приобретенную им за двадцать пять чохов на вокзале карту.

Асланiв оказался не таким уж и большим. Исторический центр можно было обойти пешком за какой-нибудь час. Практически в центре располагался Храм Конфуция, там и сям разбросаны были мечети; значительно меньше было пагод, и совсем уж неубедительно выглядели три христианских храма — два православных и один католический, — да одинокая синагога. Зато представляющие историческую ценность древнекопалища, к коим вели постоянные автобусные маршруты, окружили город плотным кольцом. Да и в центре нет-нет да и мелькнет — «исторический раскоп».

«Они еще и весь город перерыли…» — изумился Баг.

Шинок «Кумган» был расположен совсем недалеко от готеля «Старовынне мiсто». Шинок также являлся исторической ценностью, ибо, согласно приведенной на обороте карты легенде, некогда его посещал сам «народный герой Опанас Кумган» и чуть ли не здесь, за ковшом местного крепкого напитка «медовуха» (позднее загадочным образом трансформировавшаяся в горилку) писал письмо своему ученому другу из Европы Копернику.

Баг обратил также внимание на обилие заведений под названием «спортивно-раскопное медресе», расположенных в разных частях города. «Это они правильно, — подумал он, — отдают должное сообразному воспитанию подрастающего поколения! Оно и понятно — уездные власти должны что-то делать, когда стало случаться так много мелких правонарушений. Пусть лучше юношество тратит силы на совершенствование тела и изучение родной истории, чем на бездумное и бездуховное времяпровождение под варварскую музыку. Уж те, кто занимается спортом и древнекопанием, телевизионных вразумлений наверняка не смотрят…»

Тут изыскания Бага были прерваны свистком «Керулена», получившего новую электронную почту.

«Милый Багатур! — писала Стася. — Вот уж целый день прошел с тех пор, как мы так неожиданно расстались во Дворце Баоцзы, и я все время спрашиваю себя: не была ли я все же не в меру легкомысленной? Не заслужила ли твое осуждение? Но вот твое письмо — такое теплое, такое душевное… Теперь я почти перестала волноваться. Теперь я знаю, я не виновата в том, что ты ушел. Просто таков твой долг! И я, конечно, ни в чем тебя не виню: работа для мужчины — что ребенок для женщины…»

Дочитав, Баг достал из-за пазухи пачку «Чжунхуа», вышел на балкон и в волнении закурил. Листья каштана, колыхнувшись от легкого ветерка, невесомо коснулись его щеки.

«Ах, Стася…»

Багу пришлось даже вернуться в комнату и проделать весь свой обычный комплекс тайцзицюань, одновременно освежая в памяти комментарии Чжу Си на пятнадцатую главу «Лунь юя» — только после этого утраченное было душевное равновесие вернулось к нему. И он ответил Стасе коротко: «Драгоценная Стася! Твое поведение не вызывает у меня никакого осуждения — я уже писал об этом, тебе нечего волноваться. И если ты дашь мне свой номер телефона, то я позвоню тебе при первой возможности».

Да, именно так.

При первой же возможности.

Как только Баг вернется в Александрию.

Быть может, прямо из поезда.


Шинок «Кумган»,

8 день восьмого месяца, вторница,

восемь часов вечера и позднее


Баг, и то и дело прикладываясь к видоискателю цифрового фотоаппарата и нажимая на кнопку затвора, неспешно двигался по живописным кривым улочкам Асланiвського центра. Из-за пазухи у него демонстративно торчала слегка измятая карта города. По расчетам Бага до шинка «Кумган» оставалось совсем немного.

Асланiв нравился Багу. Исторический центр города состоял сплошь из двух-трехэтажных уютных даже на вид домиков с непременными садами, отгороженными от проезжей части чугунными, иногда замысловатыми — просто произведения искусства! — решетками. Залитые теплым светом вечернего солнца улочки, ветви деревьев, распростертые над оградами, аромат цветов — милая, почти идиллическая картина.

Если бы не два обстоятельства.

В Асланiве росло слишком много каштанов.

И еще: город буквально весь был перекопан.

Дважды Багу приходилось поворачивать и идти в обход, потому что улица оказывалась перегорожена: брусчатка была снята и аккуратно сложена у стены, а в глубокой яме возились испачканные в земле девочки, трудолюбиво вгрызающиеся лопатами в грунт. Рядом с раскопами, угрюмо и бдительно озираясь, переминались с ноги на ногу группы подростков мужского пола с пластмассовыми карабинами или автоматами, почти не отличимыми от настоящих; один, поглядывая в раскоп, непременно записывал что-то в большом блокноте.

Сквозь ограды многих домов виднелись кучи земли и прочие приметы древнекопательства; на домах висели единообразно выполненные таблички с надписью «Раскоп такой-то». В раскопах сосредоточенно трудились хозяева.

Баг минул три торговых заведения с названием «Раскопный духан». В витринах были выставлены разнообразные приспособления для землекопных работ — Баг и понятия не имел раньше, сколь разнообразны они бывают. Духаны не пустовали — в них толпились посетители всех возрастов и обоего пола: Баг видел, как из одного духана вышел счастливый мальчик лет пяти, волоча за собой металлический совок в половину своего роста. «Все на раскоп! Все на раскоп!» — тонким голоском восторженно выводил ребенок.

В одном месте Баг задержался минут на пять: улицу пересекал строй мальчиков и девочек в единообразных коротких шароварах, белых майках и задорно развевающихся зеленых галстуках. У всех на плечах были сверкающие лопаты. Впереди шел барабанщик, задавая бойкий ритм; рядом с ним — более взрослый юноша с флагом («Все на раскоп номер 324!» — прочитал Баг и сфотографировал юношу и его флаг на всякий случай). Подростки, согласуясь с барабанщиком, равномерно выкрикивали: «Бей барабан, бей, барабан, бей, барабан, бей! Эй, не спи, эй, проснись! Ступай на раскоп скорей!»

У дома, на стене которого крупно было выведено зеленой краской: «Геть многовiкову татарську неволю!» Баг остановился. Рабочий в измазанном халате, покачивая головой — то ли с осуждением, то ли с каким иным чувством — как раз мешал большой кистью в ведре с краской, собираясь, очевидно, замазать смелый призыв.

«Занятно!» — подумал Баг, сфотографировал надпись и занесшего над нею кисть рабочего, а затем свернул за угол.

И почти налетел на загорелого подростка — голова подростка доставала Багу в лучшем случае до плеча — в неизменных, как у всех тутошних мальчишек, коротких шароварах и грязноватой косоворотке, по размеру явно большей, чем нужно.

— Дяинька! — весело воскликнул подросток, сверкая редко растущими зубами. — Дяинька, дай фотик поиграться!

— Что-что, мальчик? — удивленно спросил Баг.

— Ну, дяинька, ну дай фотик поиграться! — Мальчишка выбросил вперед руку, собираясь схватить камеру Бага, но Баг быстро убрал аппарат за спину. — Чё ты жадный-то такой!

— Как ты себя ведешь, мальчик? — доброжелательно улыбнулся Баг. — Старшим, тем более незнакомым, нельзя говорить «ты».

— Чё ты робенка мучаешь, желтозадый? — Из-за ближайшего куста самшита внезапно появился некто в темно-сером засаленном халате и с невыразительным лицом. Устремил немигающий взгляд глаз с расширенными зрачками куда-то в лоб Багу. — Не мучь дитятю. Поиграет и отдаст. — Он сделал пару шагов к Багу, и тот ощутил преотвратный аромат дыхания. — Ну чё замер?

Мальчишка, отскочив в сторону, скалился на Бага.

Баг молча ждал развития событий. И события не заставили себя долго ждать: в кулаке мужчины появился изогнутый нож.

— Сам отдашь или как? — спросил он, направляя острие в живот Багу.

— Или как. — Баг неуловимым движением выхватил из рукава веер и ударил им по руке с ножом — пальцы разжались и нож зазвенел на камнях. Легкий удар под колено — и любитель чужих фотоаппаратов как сноп рухнул на брусчатку и тихонько завыл, ухватившись за пораженное место.

Мальчишки и след простыл.

— Не делай больше так, — проникновенно сказал Баг корчащемуся. — Не надо.

«Действительно, неспокойно тут, — заключил Баг. — Однако, где же этот шинок?»

Шинок обнаружился за углом — «Кумган» прятался в тени зеленого дворика, над коим распростерли ветви старые каштаны.

«Амитофо… Опять каштаны…»

Под каштанами стояли белые столики. За двумя из них сидели компании местных преждерожденных, одетых пестро и даже вызывающе: преждерожденные выпивали и закусывали, ведя неспешные беседы. К некоторым столикам были прислонены лопаты. Струился дым из замысловатых трубок с кистями, которые, как уже начинал понимать Баг, здесь именовали не то люльками, не то кальянами. Мыкола Хикмет — присутствовал.

На перекресток мягко и почти беззвучно выехала большая черная легковая повозка неизвестной Багу марки и остановилась неподалеку от шинка. На передней крышке повозки красовалась эмблема со вписанной в круг трехлучевой звездой. За рулем сидел спортивного вида мужчина средних лет с умным и жестким лицом. Остановив повозку, он откинулся на спинку сиденья, закурил заморскую сигарету и стал поглядывать то в какой-то журнал у себя на коленях, то в сторону шинка. Баг мог бы поклясться, что водитель иноземной повозки следит за Хикметом.

Опустив увенчанную чалмой голову и ни на что не обращая внимания, Хикмет в одиночестве сидел за угловым столиком и поедал что-то из блюда с высокими бортиками. Похоже, вареники — с этим блюдом Баг не так давно познакомился в трапезном вагоне куайчэ и нашел его вполне съедобным. Особенно с вишней.

— Здоровеньки салям, преждерожденный-ага, — возник рядом остроносый прислужник в белом переднике поверх зеленого легкого халата. — Ласкаво просимо!

— Э… Ассалям здоровеньки, уважаемый, — нашелся ответить Баг и без колебаний направился к соседнему с Хикметом столику — в темных очках и наклеенных усах арабского пошиба он вряд ли мог быть узнан. Прислужник семенил следом.

— Какое пиво у вас есть, уважаемый? — спросил его Баг, усаживаясь боком к Хикмету.

— У нас есть десять сортов пыва, — затараторил прислужник, — но я ласкаво прошу испробовать нашего, асланiвського.

— Несите.

Прислужник кивнул и исчез.

Баг закурил сигарету.

«Восемь часов», — подумал он.

И как бы в ответ к шинку скорым шагом приблизились три посетителя — все в расшитых петухами косоворотках и чалмах — и, отстранив набежавшего прислужника, уверенно направились к столику Хикмета.

Заскрипели стулья.

Баг профессионально навострил уши.

— О, Саид!.. — радостно воскликнул Хикмет. — Хаким, Тарас! Здоровеньки салям!

— Ассалям здоровеньки, Мыкола, — низким голосом прогудел тот, кто откликался на имя «Саид». — Ну что… Натворил ты дел… — Другие двое осуждающе молчали.

Баг мельком глянул через плечо: Хикмет застыл в полном изумлении с недонесенным до рта вареником. Густая сметана медленно собиралась капнуть вниз.

— Да, — протянул тем временем Саид. — Так-то вот!

— Ты что, Саид? Ты о чем?! — Голос Хикмета задрожал обиды.

Появился прислужник и поставил перед Багом запотевшую кружку с пивом. Баг приложился к напитку: пиво было вполне достойным. Конечно, знаток вряд ли стал бы сравнивать его с «Великой Ордусью» — как и вареники, пусть даже с вишней, с цзяоцзы, что подает Ябан-ага; но все же….

— Как это — о чем! — продолжал тем временем Саид. — Зачем ты паром-то рванул, а? Тебя просил кто? А? Горний Старец сильно гневается…

«Да-да, — вспомнил Баг крики на пароме, — еще и Старец у них тут… Да к тому же Горний. Горные крепости исмаилитов благородный внук Чингиза Хулагу-хан, захватив Персию и Ближний Восток, сравнял с землей. Теперь у них, видать, второй подход к снаряду… — Баг склонился над кружкой. — Гуаньинь милосердная, сколько же тут всяких и разных…»

— Так а крест как же, иблисов крест поганый! — прошептал, наклонившись над столом, Хикмет.

— Крест крестом, а шороху ты навел изрядно… Теперь вэйтухаи[46] тебя разыскивают. А ты и не знал? Ну так вот знай. И зачем нам весь этот геморрой, а?

— Да подожди ты, Саид…

— Нет, это ты подожди, Мыкола! — Саид легко, но вполне весомо шлепнул ладонью по столу. — Ты все наше дело под удар поставил! Враг ты, Мыкола. Враг Асланiву.

— Я — враг? Да я… — от обиды Хикмет не мог найти слов. — Да я в Александрии людей нашел, нашу ячейку там почти организовал, все договорено уже, а люди надежные… А ты: враг! Ты что, Саид!

Тут за соседним столом воцарилась напряженная тишина. Троица переглянулась.

— Какую еще ячейку, Мыкола? — тихо спросил Саид.

— Ну нашу, дервишскую… — голос Мыколы задрожал. — Ты что, Саид, с ума сошел?!

— Вот оно как… Без слова Старца? Ну, значит, дело твое еще хуже, Мыкола, — Саид и его сопровождающие, скрипнув стульями, поднялись. — Ладно. Завтра поутру набольшему все и расскажешь. Он-то тебе доходчиво разъяснит, как ты неправ.

— Да Саид же!.. — призыв вскочившего Мыколы Хикмета остался безответным: его сотоварищи по Братству уже были на пути к выходу.

Мыкола обессилено опустился на стул. Повозил палочками в тарелке. «Кажется, дружок, ты в чем-то перестарался… Ячейку создал — надо же! Это, значит, тогда у готеля твоя ячейка была. Слово-то какое — ячейка… Тьфу!» — Баг допил пиво, поставил кружку, бросил на стол горстку мелочи и направился на улицу.

Ощутимо вечерело.

Саида и его мрачных сопровождающих уже не было видно. Черная повозка иноземной постройки мягко тронулась с места, направляясь в сторону делового центра Асланiва.

Из шинка выбрался Мыкола Хикмет. Вид у него был несколько озадаченный, даже — ошарашенный.

Утерев сметану с губ, Мыкола свернул налево и, опустив голову в тяжких раздумьях и шаркая ногами, двинулся в одному ему известном направлении. Баг, не особенно маскируясь, но стараясь и в глаза не бросаться, двинулся шагах в двадцати следом.

Шли они минут тридцать. За это время пала тьма, и зажглись причудливые уличные фонари. Мыкола отрешенно шагал, не обращая внимания на окружающее. Один раз навстречу ему попался некий преждерожденный, в ответ на приветствие коего Хикмет машинально поднял руку; знакомец, кажется, хотел было заговорить с ним, но поглощенный мыслями дервиш отрешенно прошел мимо.

«Эк тебя припекло… — ехидно заметил Баг. — А ты паромы не взрывай!»

Наконец Мыкола свернул на довольно широкий бульвар, усаженный неизбежными каштанами — Бага аж перекосило — и, настороженно покрутив головой, пошел к одному из домов. Баг слегка помедлил, оглядываясь, и заметил поодаль, у перекрестка, черную иноземную повозку. Наверняка ту самую, что дежурила у шинка, покамест бывшие единочаятели распекали Мыколу.

А Хикмет, между тем, скрылся за кустом барбариса.

И исчез.

«Что? Упустил?!»

Баг осторожно стал подбираться ближе — никакого движения впереди, лишь темные кусты и светящийся подъезд за ними.

Стараясь ступать как можно тише, храбрый человекоохранитель приблизился к кустам — за кустами вообще ничего не было видно. На ощупь он двинулся вперед, ориентируясь на слабый свет, струящийся из подъезда. И чуть не полетел лицом вперед — правая нога внезапно обо что-то запнулась.

Присев, Баг вытянул руку и нащупал нечто мягкое.

«Три Янь-ло…»

Баг выхватил зажигалку, чиркнул колесиком о кремень: колеблющийся огонек высветил знакомую бледно-зеленую чалму, косоворотку с петухами, вытаращенные глаза и разинутый рот — перед Багом лежал Мыкола Хикмет. С кинжалом в груди.

Баг оцепенел.

Кто?

Когда успел? Куда делся?

И тут же чуть не сел на землю из-за внезапно ударившего в глаза света: кто-то направил фонарь размером с хорошую фару от повозки прямо в лицо Багу, и знакомый голос Саида гневно прогудел:

— Опаньки!.. Да ты ж Мыколу убил! А ну вяжи убийцу!

Баг выхватил из рукава нож, метнул его в фонарь, а сам прыгнул назад. Посыпались стекла, раздалась забористая ругань, и Баг исчез в темноте.

Богдан Рухович Оуянцев-Сю

Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева-Сю,

8 день восьмого месяца, вторница,

вечер


За окнами смеркалось, моросил мелкий серый дождик — каждой капелькой своей неизбывно александрийский. Отчетливый рыжий отсвет, знак жизни огромного города, лежал на низких, косматых тучах. Мокро блестела в сумерках унылая, пустынная терраса снаружи; листочки зябнущего плюща обвисли. «Но ваше северное лето — карикатура наших зим…» — вдруг вспомнились Богдану горделивые и, на его вкус, несколько высокомерные строки знаменитого асланiвського поэта Тарсуна Шефчи-заде. В свое время, уж чуть не двести лет тому, стареющий Пу Си-цзин и его друзья, восхищенные молодым дарованием, вывезли Тарсуна из заштатного на ту пору Асланiва сюда, в столицу, и начали публиковать. И, чем более пренебрежительно тот высказывался об Александрии и ее жителях, тем более талантливым его здесь считали — так что он, под рукоплескания завсегдатаев литературных салонов, в конце концов дописался до знаменитой поэмы «Завещание», которая заканчивалась так: «Темницы рухнут! И Асланiв попрет промежду океанiв!»

«Почему мне все это вдруг вспомнилось? — недоуменно подумал Богдан. — От одиночества, наверное. Ах да, Асланiв… Жанна там. Милая моя, взбалмошная и добрая Жанна, такая иная — и все же такая родная…»

Он решительно пошел к «Керулену».

Любой ордусский канал всегда можно было загрузить с легкостью, но Ордусь велика и обильна, новостями — особенно, а времени на праздный интерес к провинциальным сенсациям у Богдана никогда не оставалось. Хватало общеордусской ленты да тех своеобразных новостей, каковые сыпались на Богдана по долгу его службы — вот, например, про неизвестно кем не закрытую дверь… Но теперь работа уже не шла в голову, на душе отчего-то скребли кошки; а так хоть иллюзия будет, что Жанна поближе. Ничего нет сложного в том, чтобы нажать нужные клавиши в нужной последовательности: www.aslaniv.ord; не прошло и минуты, как Богдан читал асланiвськие новости.

«Чудесное спасение старушки. Пожилая женщина, имя каковой сейчас устанавливается, решила покормить птичек хлебушком в городском саду, но слетевшиеся со всей округи голодные воробьи едва не заклевали ее насмерть. Люди вокруг были совершенно растеряны происходящим и не знали, что делать — но совершавший в парке свой обычный дневной моцион достопочтенный начальник уезда Кур-али Бейбаба Кучум, никогда не отделявший себе от народа и всегда радевший о нем, решительно отогнал распоясавшихся птиц и спас несчастную от неминуемой гибели».

«Вот это да!» — подумал Богдан.

«После многолетних усилий трудами асланiвських мастеров создана самая большая в мире зурна; первый пробный концерт состоится на двадцать второй день текущего месяца в восемь вечера. Приглашено много музыковедов из Европы».

«Однако!» — подумал Богдан.

«В силу неодолимых внешних причин, не имеющих к деятельности уездной управы ни малейшего отношения, по явной вине вновь пренебрегающего нуждами Асланiва улусного руководства, в ближайшие дни в третий раз ощутимо скажется недостаток энергоносителей. Временное отключение электроэнергии ни в коем случае не затронет учреждений, ответственных за изучение и распространение уникальной асланiвськой культуры. Что же касается больниц и родильных домов…»

«Вот так новости!» — подумал Богдан.

«Членами детского древнеискательского кружка „Батько Шлиман“ совершено сенсационное открытие. Многомесячные раскопки, осуществлявшиеся близ городской свалки влюбленными в свой прекрасный край подростками, увенчались поразительной находкой, каковая позволяет сделать вывод о том, что человек на территории Евразии зародился именно в окрестностях Асланiва. Этому сверхраннему зарождению способствовали исключительно благоприятные природные условия и особая аура здешних мест. Найденные останки черепов специфической формы положительно могут быть датированы эпохой, на двести-триста тысяч лет более ранней, нежели эпоха появления синантропа…»

«Ни фига себе!» — подумал Богдан.

«Загадочное исчезновение профессора из Франции и его секретарши. В середине дня профессор Кова-Леви, прибывший непосредственно из Парижа, ожидался, в силу достигнутой накануне договоренности, в городском меджлисе, где собирался произнести приветственное слово асланiвським интеллектуалам от лица французских интеллектуалов. Однако на встречу он не прибыл, и ведущиеся вот уже пять часов поиски ни к чему пока не привели. Начато следствие…»

— Господи, спаси и помилуй! — вслух сказал Богдан и, не помня себя, поднялся из кресла.


Возвышенное Управление этического надзора,

8 день восьмого месяца, вторница,

поздний вечер


Главный цензор Александрийского улуса, Великий муж, блюдущий добродетельность управления, попечитель морального облика всех славянских и всех сопредельных оным земель Ордуси Мокий Нилович Рабинович, которого подчиненные частенько называли с любовью «Раби Нилыч», ожесточенно курил, с сочувствием глядя в лицо Богдану. Богдан был бел, как мел.

— Да, дела… — пробормотал Великий муж. Богдан молчал. Все потребное он уже сказал; а на пустые слова у него не оставалось сил.

— Конечно, поезжай, — негромко сказал наконец Мокий Нилович. — Разумеется, я даю тебе отпуск. Сколько понадобится, столько там и будь, потом задним числом даты оформим. Билет на ночной рейс закажем прямо отсюда, от меня… Только вот что, драг еч. Ты вообще асланiвськими делами интересовался когда-нибудь?

— Ни разу в жизни, — честно проговорил Богдан. — Сегодня вот первый раз новости глянул…

— Ну и как? — пристально вглядываясь ему в лицо, спросил Мокий Нилович.

— Бред какой-то. То ли у меня в голове помутилось, то ли у них…

— И не у тебя, и не у них.

— Ну, тогда не знаю. По работе у меня за всю жизнь ни одного дела оттуда не проходило… а так… Да мало ли краев в улусе! В одном — одна специфика, в другом — другая. В одном на оленях ездят, в другом предпочитают закупать повозки из Нихона… Кому что нравится.

— Тут случай особый… Дай-ка я тебя в курс дела введу слегка, а там — видно будет. Можешь в воздухолете потом к нашей сети запароленной подключиться, или… сам смотри. Допуск к базам Возвышенного Управления государственной безопасности я тебе, честно говоря, уже подготовил, пока ты ехал сюда. А вкратце — так. Началось это года буквально три назад, может — чуть больше. Все вроде хорошо, отлично — культура, самобытность, традиции. Мы же это всегда поощряем. Поначалу нарадоваться не могли, как там исторические кружки развиваются, всякие детские походы по славным местам, люби и знай свой край… Язык свой они вдруг хвалить очень начали — мол, то, что у них сохранилось «и» с точкой, показывает, будто они среди всех ордусских наций к Европе ближе всего, и, стало быть, могут претендовать поголовно на статус гокэ — ноль налогов первые три года, поощрительные фонды… Вот тут у князя просто глаза на лоб полезли. А маховик-то раскрутился уже, ты ж сам знаешь, такие процессы росчерком кисти ни начать, ни прекратить нельзя.

— Понимаю.

— И ладно бы еще эти этнографические завороты — но когда этакая этнография из академических высей на бытовой уровень спускается, все становится вдесятеро мрачнее. Статистику посмотреть — Армагеддон, чистый Армагеддон. Еще лет пять назад в среднем все было, как везде — а теперь первое место в стране по числу мелких человеконарушений на национальной почве.

— Пресвятая Богородица! Да это ж пещерный век!

— Вот тебе и пещерный. — Мокий Нилович прикурил сигарету от окурка предыдущей и резко смял окурок в необъятной, и без того переполненной пепельнице. — Обычном делом стали анонимные надписи на стенах да заборах, скажем… «Бей Русь — спасай Ордусь!» Или такое: «Долой многовековую татарскую оккупацию!» А еще почище: «Пророк говорил с правоверными по-асланiвськи!» Полная каша.

Он помолчал. Богдан тоже хранил молчание, потрясенный.

— Нельзя сказать, что уездное руководство смотрело на это все сквозь пальцы. Что-то делалось. Но как-то, знаешь… неуклюже. Впрочем, задним умом все крепки. Например. Год назад Бейбаба Кучум лично пригласил из Ханбалыка знаменитую труппу Императорского театра сыграть пьесу замечательного нашего драматурга Муэр Дэ-ли «Великая дружба».

— Знаю, — кивнул Богдан. — Прекрасная и очень добрая вещь.

— Вот. Все вроде правильно. Прутняки развешивать направо и налево — ведь не выход, правда же? Души надо чистить — словом умным и добрым, искусством настоящим… Директор по делам национальностей в Ханбалыке, преждерожденный единочаятель Жо Пу-дун, сам рассматривал вопрос и дал разрешение на гастроль. Знаменитая пьеса о дружбе народов — самое то! Кто ж мог предвидеть…

— А что такое?

— А то, что играли-то, разумеется, на языке подлинника. И как дошло до этого, помнишь, душераздирающего диалога в первом акте… — Мокий Нилович с легкостью перешел на ханьское наречие и, безукоризненно тонируя слоги, демонстрируя при том незаурядное артистическое дарование, процитировал наизусть: — «Ни хуй бу хуй дайлай хуйхуйжэнь дао дахуй?» — «Во чжэгэ е бу хуй». — «Дуй…»[47] — тут в зале дикий гвалт поднялся, актеров забросали гнильем, а потом, буквально на следующий день, асланiвський меджлис принял постановление о запрещении публичного пользования ханьским наречием на всей территории уезда — он, дескать, является грубым, пошлым и оскорбляет слух любого воспитанного человека.

— Но это же противуречит народоправственным эдиктам и уложениям!

— Правильно, противуречит. Так сказать, дуй. Ну и что в связи с этим прикажешь делать?

— Они что, ханьское наречие впервые услыхали?

— Кто теперь разберет…

Мужчины снова помолчали. Потом Богдан резко выпрямился.

— Раби Нилыч… Но ведь если артистов закидали гнильем, которое, заметь, у зрителей уже было с собой, стало быть, кто-то все заранее просчитал? Кто-то буквально спровоцировал это, пригласив ханбалыкскую Императорскую труппу?

Мокий Нилович прищурился.

— Вот именно, — жестко сказал он после паузы. — В корень смотришь, Богдан Рухович, сидеть тебе лет через десять в моем кресле… В корень.

— И это осталось без…

— Без чего?

Богдан не ответил. Нечего было ответить.

Мокий Нилович продолжал:

— Понимаешь, какая жмеринка… Оказалось, что князь и его администрация в такой ситуации совершенно беспомощны. Совершенно. Если преступление совершает один человек, два, десять даже — все ясно. Если какой-то конкретный фигурант или конкретный печатный орган вдруг, не приведи Господи, бабахнул бы: режь, например, эвенков — все тоже ясно. Разжигание межнациональной розни. Каторга, или там бритье подмышек с последующим пожизненным [48]… Но когда вдруг, в течение считанных лет, целый народ вдруг перестает хотеть жить вместе со всеми остальными народами, то непонятно, что делать. Последние казусы такого рода бывали у нас века полтора назад, и там еще все было по танскому уложению: Третье из Десяти Зол, Умысел измены, а, стало быть, вразумляющая армия вперед! И — всех уцелевших отделенцев ждет гостеприимный солнечный Таймыр. Но ведь двадцать первый век на носу. Танками, что ли, ты станешь давить детские древнеискательские кружки да публицистов, сообщающих, что асланiвцы древней синантропа? И какой же ты после этого православный?

Богдан молчал.

— Ладно бы там был компактный анклав. Идите с миром. Но ведь у них перемешанность такая же, как и везде. И вот уже стенка на стенку дерутся. По кварталам разделились, и не дай Бог в одиночку или, скажем, в темноте в чужой квартал забрести — костей не найдут… И все друг друга обвиняют в преумножении насилия, а князя — хором — в попустительстве.

Богдан молчал, и только сутулился все сильнее, будто на плечи ему медленно, но неотвратимо, опускался многотонный заводской пресс.

— А теперь езжай, — сказал Мокий Нилович. — Прости, что я тебе все это так вывалил — у тебя своя беда… Но будет у меня к тебе просьба, Богдан. Глаз у тебя острый, сердце доброе, а голова на плечах — дай Бог каждому. Присмотрись там. Чует мое сердце — не случайно профессор этот пропал. Жена твоя тут по нелепости влипла, скорее всего, но он… не случайно. Западные варвары за всей этой катавасией так следят — аж слюнки у них текут от удовольствия. Вдруг тебе какие-то потайные, подноготные шестеренки откроются.

Богдан помолчал. С постом опять повременить придется, вдруг пришло ему в голову.

— Присмотрюсь, Мокий Нилович, — сказал он и встал.

— Бог тебе в помощь, Богдан, — проговорил, тоже вставая, Великий муж.

Багатур Лобо

Улицы Асланiва,

8 день восьмого месяца, вторница,

поздний вечер


По затихающему Асланiву, по улице Громадянина Косюка ибн Дауда, в сторону центра двигался бродячий даос. Даос и даос — с посохом, с чашкой на поясе потертого коричневого халата и полупустым заплечным мешком, седой, бородатый, длиннобровый и длинноволосый, в островерхой шапке со знаком Великого Предела… словом, таких полно на необъятных просторах Ордуси. Они путешествуют пешком или на попутных повозках по городам и весям, от одной священной горы до другой, нигде не задерживаясь надолго, и добывают себе пропитание гаданиями, предсказаниями да подачей добрых советов; недруги подчас так и называют Ордусь — Страной Даосских Советов. В глубине души люди частенько думают, что даосы не совсем от мира сего, но относятся к бродячим мудрецам во всех уголках Ордуси с уважением, ведь очень часто их советы оказываются к месту, особенно в том, что касается места и времени возведения построек или сроков начала нового дела; а в предсказании пола будущего ребенка даосам до недавнего времени вообще не было равных. Сами мудрецы, всю жизнь проводя в дороге, не желают себе иной доли: они свободны от мирских условностей, им открыт целый мир и ведомы такие вещи, какие простому человеку не вдруг откроются.

Седой даос, равномерно стуча посохом по мостовой в такт своим неторопливым стариковским шагам, подошел к ярко освещенному входу на открытую террасу шинка «У чинары» и остановился. Чинара тут и правда была — огромное, матерое дерево, образующее над террасой естественную крышу из причудливого хоровода возносящихся высоко ветвей и листьев. Хоровод сей, виток за витком удаляясь от ночных источников освещения, терялся в поднебесье, непроницаемым облаком тьмы заслоняя от сидящих за столиками яркие асланiвськие звезды.

Даос легко вздохнул, поправил пальцем на носу круглые очки, одна дужка которых — видимо, сломанная — была заботливо перевязана шелковой веревочкой, оперся о посох и устремил взгляд на сидящих за столиками. Шинок был полупустым — время настало позднее, и большинство асланiвцев, почитая в последние годы за благо не выходить из дому в темноте, проводили вечер в кругу семьи, с близкими, отдыхая после рабочего дня. Лишь немногие решались как встарь посидеть с друзьями в таких вот шинках, коротая время над ормудиками с чаем, неторопливо переговариваясь, покуривая трубки с кистями, играя в нарды или просто уставясь в телевизор с кружкой пива в руках.

Был телевизор и здесь — у задней стенки на специальных креплениях светился его огромный экран. Из Каракорума шла трансляция межулусных соревнований по спортивной игре в кости. Лидировал прославленный Мэй Абай Акбар по прозвищу «Ракетандаз».

Группа подростков в кожаных куртках, с разновеликими кинжалами в изукрашенных ножнах у поясов, развалясь за стоящим близ телевизора столиком, механически тянула дешевое пиво, поглядывая время от времени на экран и лениво переговариваясь.

— А лучше б сызнова вразумление Параски показали… — процедил сквозь зубы один.

— Как он ее по заднице: хрясь! Хрясь! — вторил другой. Третий, не поднимая испачканного в пене носа от огромной кружки, прямо в нее прогудел с одобрением:

— Обсадно…

— А задница-то трясется…

— Обсадно…

— А ты б с ней хотел?

— Не… Старая.

Даос покачал головой. Впрочем, лицо его, устремленное в вечность, осталось совершенно бесстрастным.

Ближайший к выходу — и бродячему даосу — столик занимал преждерожденный совсем иного, нежели юнцы с кинжалами, склада: лет тридцати с небольшим, невысокий, но крепкий и жилистый, в простой жилетке, наброшенной поверх черной футболки. Склонясь над переносным компьютером, он быстро, сам себе кивая, стрекотал пальцами по клавишам. Иногда замирал, морщил высокий лоб, ерошил короткие темные волосы, рылся в разбросанных по столику листках бумаги и делал на них какие-то пометки, для чего доставал торчащий из-за уха карандаш с резинкой на конце. Справа от компьютера стояла полупустая кружка пива — пена давно осела, да и само уже пиво нагрелось: ночь случилась весьма знойная.

Видимо, почувствовав чужой взгляд, преждерожденный оторвался от клавиш и увидел бродячего даоса. Вскочил. Пошел к нему.

Даос стоял отрешенно, опираясь на посох.

— Наставник! — преждерожденный в футболке поклонился, сложив руки перед грудью в почтительном жесте. — Уважаемый наставник! Не соизволите ли присоединиться к моей скудной трапезе?

— К трапезе? — улыбнулся даос. — У тебя, добрый человек, на столе одни бумаги. Я бумагу не ем. Хотя во время странствий повидал всякого…

— А… Я как бы работал, наставник, а сейчас настало время перекусить! — нашелся молодой человек и увлек даоса за свой столик.

Даос прислонил посох к чинаре, степенно сел, откинув полы халата, и с улыбкой стал наблюдать за тем, как его новый знакомый суетливо сгребает листки бумаги и упихивает их в сумку.

— Не суетись, добрый человек, не в трапезе счастье. Как твое имя?

— Олежень. Олежень Фочикян, наставник. Эксперт отдела новостей «Асланiвського вестника». А как мне называть вас?

— Зови меня Фэй-юнь.

Фочикян с некоторым испугом во взоре поспешно оглянулся по сторонам: не слыхал ли кто. Облегченно вздохнул.

— Нижайше прошу прощения, драгоценный наставник, но у меня к вам просьба: не говорите прилюдно по-ханьски. У нас это… типа не принято.

Даос чуть помолчал. Его узкие глаза ничего не выражали.

— Отчего так? — спросил он наконец.

— Долгая история, наставник…

Даос чуть пожал плечами. Принимать людей и их земли такими, каковы они есть — первая заповедь ордусского даоса. Недеяние прекрасно тем, что разом объемлет все разнообразие мира…

— Будь по твоему, добрый человек, — сказал даос. — Зови меня Летящим Облаком. — Он коснулся рукой седой бороды и достал из-за пазухи простой бумажный веер со скорописным изображением иероглифа «Дао»: веер был ветхий и кое-где аккуратно подклеенный на сгибах.

— Ты, должно быть, очень занят, не трать на меня время.

Олежень в это время уже энергично махал рукою прислужнику. Прислужник в прозрачной косоворотке и коротком, не очень чистом переднике неспешно двинулся к столику.

— Аллах с вами, наставник! Есть типа время для дел и есть время для трапезы.

Даос согласно кивнул

— Что изволит откушать преждерожденный-ага? — осведомился прислужник, сверху вниз глядя на Олеженя.

Олежень вопросительно посмотрел на даоса.

Тот улыбнулся:

— Ты же звал разделить с тобой твою трапезу…

— А… Принесите нам пилав.

Прислужник небрежно кивнул и отошел.

Даос Фэй-юнь проводил его взглядом.

— Мы продолжим нашу трансляцию после очередного выпуска асланiвських новостей, — радостно поведал между тем на весь шинок с экрана телевизора диктор. Олежень вместе со стулом немедленно развернулся в его сторону.

Подростки с кинжалами, торопливо допив пиво, слаженно стукнули кружками об стол и, со смаком плюясь по сторонам, удалились из шинка. Новости их явно не интересовали.

Диктор порадовал собравшихся сообщением о злодейском покушении воробьев на жизнь некоей старушки, имевшем место в городском саду имени Тарсуна Шефчи-заде; затем на экране появился начальник Асланiвського уезда многоуважаемый Кур-али Бейбаба Кучум, бесстрашный спаситель бабушки от пернатых разбойников. Кучум приветственно, обнадеживающе улыбался; у него было честное, несколько невзрачное и слегка утомленное лицо пожилого добросовестного работяги. «Не хотите ли вы, драгоценный начальник, сказать несколько слов нашим зрителям?» — приторно улыбаясь, спросила Кучума асланiвськая красотка и подсунула ему под нос микрофон. Кучум отряхнул руки, видимо, запылившиеся во время битвы с воробьями, и мужественно глянул в объектив. «Я моя и моя администрация завжды стояли и стоять будем на страже интересов народа и его безопасности. Мы убережем народ и от неразумного скота, и от стихийных бедствий, и от алчных внешних стай, жадно разевающих свои ненасытные рты на богатства нашего исключительно плодородного и промышленно развитого уезда. Эти стаи, конечно, хитрее и страшнее воробьев. Но с ними у нас, иншалла, и разговор будет иной».

Далее диктор пригласил посозерцать черепа, представляющие несомненную историческую ценность, — о захватывающих обстоятельствах их находки близ городской помойки поведал, возбужденно размахивая руками, юный участник древнеискательского кружка по имени Гасан, веснушчатый румяный подросток лет пятнадцати.

Потом промелькнуло изображение громадной, похожей на судорожно вытянувшуюся анаконду зурны, рядом с которой на лестнице-стремянке стоял ее лысый создатель, ковыряя инструмент отверткой и что-то невнятно бубня себе под нос, — во всяком случае, расслышать его был не в силах, похоже, и бравший интервью корреспондент. Затем кадр снова сменился.

— Сегодняшний день, — несколько нахмурившись, продолжил диктор, — ознаменовался и двумя печальными для нашего города происшествиями. Прибывший к нам из Парижа знаменитый в Европе философ и историк, член Европарламента Глюксман Кова-Леви необъяснимым образом исчез по дороге в городской меджлис, где собирался встретиться с представителями кругов асланiвсьской интеллектуальной общественности. — На экране, на фоне охраняемого двумя вэйбинами входа в меджлис, возникло весьма упитанное лицо некоего преждерожденного. «Профессор не прибыл на встречу… — озабоченно кивая, сообщило лицо. — Уже более семи часов ведутся поиски… Профессора сопровождала ассистентка, ордославистка из Франции… Тоже исчезла… Начато следствие… Предпринимаются все меры…»

— Мы настоятельно просим всех, кому что-либо известно… — начал заклинать диктор, а на экран выплыла фотография заезжего ученого. Даос безмятежно глядел в телевизор. Фото Кова-Леви на несколько коротких мгновений сменилось фотографией его ассистентки.

«Да это, никак, Жанна!» — удивленно подумал даос.

— И наконец, немногим более двух часов назад Асланiв был потрясен известием о жестоком убийстве нашего соотечественника, члена Братства Незалежных Дервишей Мыколы Хикмета, — совсем уж траурным голосом объявил диктор. — Тело было обнаружено на бульваре Тарсуна Шефчи-заде, недалеко от дома потерпевшего. Обнадеживает, однако, что рядом случились единочаятели убитого, каковых вернувшийся сегодня из Александрии Невской Хикмет пригласил к себе домой. Они видели убийцу. С их слов в Асланiвськом Управлении Внешней Стражи составлен членосборный портрет. — На экране появилось крупное изображение лица, до странности похожего на Багатура «Тайфэна» Лобо. — Долг каждого подданного, каковой где-либо видел этого человека, сообщить о нем на ближайший пост вэйбинов. Человекоохранительные органы надеются…

— Ну шо, пысака! — раздался вдруг грубый, глумливый голос.

Даос и Олежень в недоумении обернулись.

Рядом с их столиком стоял могучий преждерожденный в черном халате, распираемом объемным животом. Темная курчавая борода лежала на груди, голову увенчивала бледно-зеленая чалма. Красное мясистое лицо указывало на предосудительную склонность к горилке. За мощной спиной топтались еще двое сходного вида подданных. Чернохалатник смотрел на Олеженя злобно и с издевкой.

— Попалси, червь… — Бородатый ткнул в сторону Олеженя толстым пальцем с обкусанным ногтем. — Иблисова дытына… — И он занес свою волосатую лапищу над ноутбуком, очевидным образом собираясь завладеть умной машинкой.

Но на пути лапищи внезапно возник старенький, склеенный на сгибах веер.

— Что ты шумишь, добрый человек? — с улыбкой спросил бородатого бродячий даос.

— От! — отдуваясь, только и смог вымолвить чалмоносец в черном халате, обращая взор налитых кровью глаз на даоса Фэй-юня. Но быстро нашелся: — Ты шо, побирушка, а?! Геть видселя! — И выбросил монументальный, лохматый кулак в сторону доброго лица бродячего даоса. — Ых….

Но в том месте, куда метил бородатый, лица даоса почему-то не оказалось, и кулак, встретив на пути пустоту, продолжил свое поступательное движение, увлекая за собой владельца — бородатый, с превеликим грохотом круша пузом стул, на коем только что восседал даос, растянулся на полу. Фэй-юнь подхватил посох и вскочил упавшему на спину.

— Э! Э! Э! — раздались встревоженные вопли; из глубины шинка быстрым шагом приближался нахмуренный прислужник.

— Торопливость умножает скорбь, — изрек даос, легко вращая посохом и внезапным, несильным с вида тычком отправляя на землю ринувшегося на него другого чернохалатника. — Добрый человек, — сказал он Олеженю, судорожно отбивающемуся сумкой от вцепившегося в его жилетку третьего агрессора. — Кажется, местный пилав не пойдет нам впрок. — Еще один тычок, и пристававший к Фочикяну злодей головой вперед улетел в ближайшие кусты. — Не покинуть ли нам эту юдоль скорби?

Из ближайшего переулка явственно донеслись приближающиеся крики и стадный топот.

— И побыстрее, — добавил даос.

— Ага… — Олежень захлопнул ноутбук, сунул в сумку и повесил сумку через плечо. — За мной, наставник! Даос легкой тенью устремился за ним в призрачный полумрак освещенных редкими фонарями улиц.

— Хде?!

— Та вон! Вон!.. — слышно было сзади.

— А-а-а-а!

Олежень метнулся за угол, оглянулся:

— Сюда, наставник, сюда…

Даос не отставал.

Преследователи, впрочем, тоже. Сзади послышался шум, замелькали огни повозок.

— Кто эти добрые люди? — неотступно следуя за Фочикяном, спросил даос. Непохоже было, что стремительный бег хоть как-то сказался на его дыхании.

— Это… незалежные… дервиши… — в три приема произнес Олежень, сызнова сворачивая.

Впереди мелькнули огни фар, раздался отвратительный визг тормозов и радостный крик:

— Здесь, здесь!

— Опс… — Схватив даоса за рукав халата, Олежень увлек его за собой в переулок. — Окружают… — Сзади приближался рев мотора.

Даос и Олежень выскочили на небольшую площадь, метнулись вправо — оттуда прямо на них неслась, слепя фарами, повозка; слева также отчетливо слышалось топанье и тяжелое дыхание бегущих.

— Попались… — сокрушенно покачал головой Олежень, переводя дух и отступая к стене. — Простите, наставник Фэй-юнь…

Даос выпрямился и удобнее перехватил посох.

На площадь вырвались запыхавшиеся преследователи.

Две повозки осветили фарами замерших у стены даоса и Фочикяна.

— Ну шо? — послышался знакомый гадкий голос. — Прийихали, хлопчики?

В свете фар возникли приближающиеся силуэты числом больше десятка, впереди — поверженный даосом в шинке бородач. Жертва стула.

Олежень затравленно оглянулся.

— Быстро бегаете… — продолжал бородач, поигрывая внушительных размеров тесаком. — Да не убёгли! Таперича потолкуем?

Даос легким движением руки задвинул Олеженя за спину.

— Знающий не говорит, — с доброй улыбкой заметил он надвигающимся злодеям.

Тут раздался внезапный звон и света стало вполовину меньше. В круг преследователей, небрежно разорвав его — пара злодеев полетела кувырком — вступила новая фигура.

Перед даосом и Олеженем стоял гигант в рваном халате неопределенного цвета, увешанном разноцветными ленточками и небрежно, крупными стяжками, кое-где зашитом. Из халата выпирала могучая волосатая грудь, на коей покоились талисманы в матерчатых мешочках; выше располагалось одухотворенное лицо, средоточием которого были большие, живые глаза, наполненные озорным и чуточку безумным блеском. Буйные власы явившегося были собраны в хвост на затылке и ниспадали на спину. Через левое плечо была перекинута холщовая старая сумка, а на правом преспокойно сидел средних размеров невзрачный попугай и со скукой во взоре наблюдал собравшихся.

Злодеи застыли, пораженные явлением.

— Яки из деяний достойнее других? — громовым голосом вопросил пришедший и указал перстом на даоса и спрятавшегося за ним Олеженя. — Вы! — Всколыхнулись ленточки.

— К-когда умираешь, а язык твой как бы свеж поминанием Всевышнего, — пискнул Олежень.

— А-а-а-а!!! Иблисова дытына!!! — Нервы одного из злодеев не выдержали и он с палкой в руках ринулся на хвостоволосого гиганта, — но тот, не поворачиваясь, нанес бегущему стенобитный удар босой ногой невиданного в природе размера.

— Чти Коран, чти Коран, — назидательно проскрипел попугай.

— Добре, Бабрак, добре, — счастливо улыбнулся гигант и продолжил прерванный допрос: — У чем цель хаджа?

— А… в поминании Аллаха… через посещение Его дома и возбуждение страсти к Аллаху через встречу с Ним, — отвечал Олежень.

Попугай кивнул.

— Осанна! — удовлетворенно заключил гигант и развернулся лицом к нападавшим. Те, будто опомнившись, с неразборчивым ревом кинулись на него.

— Знай, шо суть и цель богопоклонения заключаются в поминании Всевышнего, шо столп веры для мусульманина — намаз, шо цель намаза — поминание Всевышнего… — разъяснял нападающим гигант, сокрушая их ногами и кулаками. Изловил могучей дланью пытавшегося проскользнуть мимо него. Сильно встряхнул, как бы стараясь, чтобы изрекаемые им истины наиболее сообразным образом улеглись в мозгу противника, а затем, обращаясь непосредственно к потрясенному, продолжил: — А цель поста — уменьшение плотских страстей до разумной малости! Уменьшай страсти! Завжды уменьшай! — И потрясенный с протяжным воплем полетел в сторону повозок.

— Наставник… — прошептал Олежень на ухо даосу, — наставник… тут есть дверь, быстрее!

Позади них в стене и впрямь обнаружилась неприметная дверь. Олежень распахнул ее. Закрывая за собой дверь, Фэй-юнь обернулся и увидел, что гигант, отобрав у бородатого главаря тесак, притянул несчастного чернохалатника к себе — ноги бородача болтались в воздухе — и вдумчиво втолковывает ему, периодически встряхивая для убедительности:

— Знай, шо зикр бывает четырех ступеней. Первая — когда он проговаривается без участия сердца. Вторая — когда он бывает в сердце, но не поселяется там и не оседает. Третья…

В чем состоит третья ступень, Фэй-юнь не дослушал, закрыл дверь и припер ее обнаруженным неподалеку внушительным ящиком.

Они оказались в каком-то темном дворе, и Олежень скользнул куда-то вбок:

— Наставник!

Последовав за ним, даос обнаружил, что Фочикян подтягивается на нижних ступенях пожарной лестницы. Фэй-янь легко прыгнул следом. Сумка с ноутбуком колотила стремительно взбирающегося вверх Олеженя по тощему заду.

Через пару минут они уже были на крыше.

Над Асланiвом раскинулось бездонное звездное небо. Легкий ветерок шуршал в кронах каштанов где-то под ногами беглецов — дом насчитывал восемь этажей.

— Переждем здесь, — решил Олежень, усаживаясь у трубы и утирая пот.

— А что это такое было, почтенный Олежень? — спросил даос, опускаясь на черепицу рядом. — Кто этот добрый человек?

— Высокий-то? О, это блаженный суфий Хисм-улла, — улыбнулся в темноте Фочикян, с некоторой опаской проверяя в то же время целостность ноутбука, — Асланiвськая достопримечательность. В высшей степени достойный правоверный. Славен тем, что как бы знает наизусть монументальный труд великого Абу Хамида ал-Газали «Эликсир счастья». От этого и умом типа тронулся. Очень он не любит, когда кто-то не знает «Эликсира». Но тише…

— Аллах Всевышний, ниспошли мне милость в чтении Корана и преврати его для меня в вождя, и свет, и руководство… — разносился внизу трубный глас блаженного суфия, сопровождаемый звучными вразумляющими ударами и неразборчивыми, но донельзя сварливыми репликами попугая по имени Бабрак. — Читайте Коран, ведь каждый произнесенный из него звук будет оценен, как десять благодеяний…

— Нам повезло, — шепотом разъяснил Олежень, — я не раз читал «Эликсир счастья» и до сих пор многое помню.

Внизу раздались пронзительные звуки сирен: к месту, где великолепный Хисм-улла неторопливо и доходчиво толковал Коран, съезжались повозки вэйбинов. Зажглись прожектора. Послышались громкие команды: нарушителей порядка грузили в повозки. Слышно было, как блаженный суфий миролюбиво и даже ласково втолковывает вэйбинам:

— Коран ниспослан для осознания скорби, поэтому, читая его, скорбите. Всякий, обдумывающий обещания, угрозы и приказания в Коране, осознав свою немощность, вынужден будет скорбеть, если он не невежда… — Хлопнула дверца, и речь суфия стала невнятной.

Прошло, верно, с полчаса или больше, пока внизу все наконец не утихло и на площадь не вернулся обычный для этого времени сонный покой. Только тогда Олежень решил, что спуститься вниз будет вполне безопасно.

— Наставник, — сказал Фочикян, отряхиваясь, — спасибо вам… Если бы не вы, я не знаю, чем все кончилось бы…

— Что ты, добрый человек! Благодарить надо досточтимого Хисм-уллу, чье появление было как нельзя кстати. Не причинят ли ему какого зла?

— Не думаю, наставник, он ведь блаженный… Подержат до утра — и отпустят. Однако, время позднее, позвольте пригласить вас в мое скромное жилище, дабы скоротать ночь… и подкрепиться.

— С удовольствием, почтенный Олежень, — улыбнулся Фэй-юнь, — но объясни мне еще, отчего сии дервиши так набросились на тебя?

— А! — Олежень горделиво выпрямился. — Я как бы опубликовал пару статей, в которых указал на некоторую несообразность некоторых деяний нашего досточтимого вэя [49]Абдуллы Нечипорука…

Даос чуть поднял брови и ласково улыбнулся.

— Ты же сам просил меня не говорить по-ханьски, добрый человек, — произнес он. Фочикян с инстинктивной стремительностью втянул голову в плечи и кинул быстрые взгляды влево-вправо, но тут же расслабился и облегченно вздохнул.

— Но… кажется, мы как бы одни, наставник.

— Лао-цзы сказал: бойся стен с ушами, — заметил ему даос.

Во взгляде Фочикяна мелькнула неподдельная тревога.

— Хорошо… как бы это… Он — типа наш начальник зиндана унутренных справ. А у меня же как бы совесть и достоинство истинного асланiвца! Если в Асланiве кто-то кое-где порой ведет себя несообразно — я не в силах спокойно спать и даже вкушать пищу, ниспосланную Аллахом! Мне уже несколько раз угрожали, — добавил он с торжеством. — Только вот доказательств у меня как бы надежных нету никогда — ну таких, чтобы человекоохранительные органы дали делу ход. Газетная статья — всего лишь газетная статья. Хоть бы Абдулла в суд на меня подал! Тогда, в ходе разбирательства, может и удалось бы что-то серьезное раскопать. Но зачем ему типа суд! — Олежень грустно помолчал. — Эти спиногрызы безо всякого суда ребра пересчитают за недостаток патриотизма, и дело с концом… Дескать, я оскорбляю весь уезд, публикуя заведомо клеветнические измышления в адрес одного из наиболее уважаемых столпов незалежности…

Фочикян тяжко вздохнул и умолк.

Минут двадцать они осторожно пробирались по спящему городу. Петляли темными улочками, преодолевали раскопы и дважды лезли через забор — Олеженю, видимо, этот путь был очень хорошо знаком; даос даже подумал, что Фочикян, буде захочет, пройдет его с закрытыми глазами. По крайней мере пару раз искатель правды предупредил Фэй-юня о скрывающихся в непроглядном мраке бочках и кирпичах, на каковые даос по незнанию непременно налетел бы.

Наконец они оказались у трехэтажного дома. Некоторое время Олежень обозревал окрестности из кустов, а потом полез по водосточной трубе и высадился на балконе третьего этажа. Махнул Фэй-юню рукой — следуйте, мол, за мной, драгоценный наставник.

Затворив за даосом балконные двери, Олежень некоторое время возился в темноте, занавешивая окна. Потом под потолком вспыхнула неяркая лампочка.

Взору даоса предстала спартански обставленная комната, в коей явно преобладали книги, журналы и газеты: они были везде — на простых стеллажах вдоль стен, стопками друг на друге в проемах между стеллажами, у стола, под столом… Они даже служили хозяину ложем: поверх книг было раскинуто несколько цветастых легких одеял. Однако имелись и скромные признаки иных времяпрепровождений. Например, прямо на стене, над изголовьем книжбища — лежбищем его называть язык не поворачивался, — давно засохшей губной помадой было игриво выведено: «Олежень-Незалежень».

Из темного дверного проема появилась черная, какая-то бесформенная, заросшая слегка курчавой шерстью собака с коротким хвостом. Сделав несколько шагов к даосу, она со вздохом опустила зад на пол, вывалила розовый язык и, часто дыша, бдительно, но вяло уставилась из-под лохматой челки на Фэй-юня. Собаке было жарко.

— Аля! — умилился появившийся следом с подносом в руках Олежень. Поднос был уставлен пиалами, в углу примостилась высокая бутыль с чем-то прозрачным («Горилка», — подумал Фэй-юнь). — Умница моя! Это свои, свои!

Собака опять вздохнула, оторвала зад от пола и, стуча когтями, удалилась прочь.

— Ну вот, — сказал Олежень, скидывая газеты со стола и опуская поднос. — Давайте перекусим, наставник. У меня дома мало что есть, но… — Олежень замолк.

Даос поднял глаза и увидел, что Фочикян изумленно вытаращился на него.

Фэй-юнь ободряюще улыбнулся ему.

— Наставник… А у вас — ус отклеился, — спертым голосом сообщил Олежень.

Богдан Рухович Оуянцев-Сю

Асланiв, воздухолетный вокзал

9 день восьмого месяца, средница,

утро


Было раннее утро, когда Богдан, в числе прочих немногочисленных пассажиров, неторопливо спустился из прохладного чрева воздушного лайнера на бетон взлетного поля. Солнце поднялось не более часа назад, но уже весьма ощутимо пригревало, сверкая в безмятежно синем небе. С легкой сумкой на плече (православному собраться — только подпоясаться) он миновал, даже не повернув головы, отделение выдачи багажа и направился к центральному выходу, над коим царил высокий, изящный минарет с мощными, как в Асланiве говорят, гучномовниками вместо муэдзинов наверху.

Первым, кто встретил его на малолюдной площади за распахнутыми вратами под надписью «Асланiв», оказался большой памятник на широком прямоугольном постаменте. Весь в порыве устремленности к светлому завтра, стиснув в левой руке чалму, сорванную с лысой головы от переизбытка чувств, и указующе протянув правую руку куда-то вперед, стоял невысокий и щуплый человек с подстриженной на манер западных варваров бородкой — явный Тарсун Шефчи-заде, великий асланiвський поэт. На цоколе красовались выбитые золотом строки его поэмы: «Гяури нiшкнут — и Асланiв помчится шляхiмi тiтанiв!»

Первым делом Богдан, не желая зависеть ни от городского транспорта, ни от такси, ни от благосклонности местного руководства, прошел в контору проката повозок. Нетерпение клокотало в его душе, но в серьезных делах торопиться нужно не спеша — на это указывал еще Учитель — и Богдан в сопровождении служителя конторы минут двадцать придирчиво ходил среди разнообразных повозок, прежде чем сделал выбор. Поражало изобилие дорогих заморских моделей; но в конце концов Богдан углядел скромно притулившийся в уголку вместительный и весьма маневренный «тахмасиб» бакынской сборки. Тут уж он больше не колебался; он был уверен, что рабочие Бакы, промышленной столицы Тебризского улуса, основанного завоевавшим весь Передний Восток внуком Чингиза Хулагу-ханом, не подведут, и повозка выдержит все, что потребуется; а то, что ей придется, возможно, выдержать здесь многое — Богдан очень даже подозревал.

Немного суеверно — не желая ни укорачивать срок относительно названного Жанной, ни удлинять его, — он расплатился ровно за три дня, приветливо кивнул служителю, затем, небрежно кинув свою сумку на заднее сиденье, сел за руль и аккуратно вывел «тахмасиб» из гаража. Глядя на доброжелательного, приветливого и неукоснительно соблюдающего все дорожные наставления моложавого мужчину без головного убора, в легкой рубахе и светлых портах, никто бы не заподозрил, что повозку взял в прокат столичный сановник, по служебному рангу и положению своему вполне имеющий право, вздумай он действовать официально, вызвать начальника Асланiвського уезда к себе в кабинет и спросить у него годовой отчет о проделанной работе.

Гладкое, словно отутюженное покрытие шестирядной скоростной дороги с напевным шипением полетело под колеса «тахмасиба». По обе стороны стремительным частоколом замелькали кипарисы. Глядя в зеркальце заднего вида на удаляющийся гараж и полускрытую каштанами мечеть воздухолетного вокзала, Богдан чуть рассеянно размышлял об превратностях истории: благородный и храбрый, но несколько строптивый Хулагу, едва завершив завоевание Ирана, Ирака и Сирии в тысяча двести шестидесятом году по христианскому исчислению, уже в тысяча двести шестьдесят втором едва не поссорился с братским улусом на севере — Золотой Ордой; и если бы к тому времени Сартак не побратался уже с Александром, удвоив тем самым силы своей страны, ссора вполне могла бы завершиться противустоянием и превращением улусов во враждебные друг другу самостоятельные государства. А в одиночку наследники Хулагу вряд ли сумели бы смирить и вразумить вечно кипящий в тех краях могучий котел междоусобиц; и кому бы, в таком случае, досталась теперь, к примеру, вся ближневосточная нефть? Какие страсти, какие интриги и войны бушевали бы там, наверное, в течение многих десятилетий; да что там — веков!

Город, тем временем, уже надвигался из-за горизонта. Богдан неторопливо и аккуратно обогнал большой автобус, везший, по-видимому, пассажиров какого-то более раннего рейса, затем некоторое время вынужден был плестись за широкозадой грузовой махиной — кузов был зачехлен, и что под брезентом, понять ему не удалось; а когда грузовик, повинуясь стрелке на дорожном указателе «Большой южный раскоп», ушел в сторону, перед Богданом открылись окраины Асланiва.

Основательно поработав ночью дома, да и в полете, с материалами по уезду, Богдан неплохо представлял себе свой утренний путь и выработал очередность действий в Асланiве. Первым делом — гостиница. Потом — уездная управа. Потом — снова воздухолетный вокзал: написав сразу по возвращении от Раби Нилыча короткое письмо Фирузе о том, что вынужден уехать, ибо с младшей ее сестрицей, похоже, случилась серьезная неприятность, Богдан уже перед самым выходом из дому снял для очистки совести почту, и слава Богу — потому что обнаружил еще более короткое письмо от почтенного бека Кормибарсова: «Встречай Асланiве. Вылетаю помощь первым рейсом. Ширмамед». От волнения тесть, видимо, перешел на более привычный ему по дням юности стиль телеграмм-молний, и потому ничего толком не объяснил — зачем вылетает, на сколько вылетает, какая такая помощь… Выяснить удалось лишь то, что первый сегодняшний рейс из Ургенча в Асланiв прибывает около половины четвертого по местному времени.

На улицах пришлось сбавить и без того не головокружительную скорость. Город был бы красив и уютен — если бы то тут, то там его не уродовали широко распластавшиеся кучи свежевынутой земли из ям да канав. Частенько эти канавы пересекали наиболее широкие проспекты, приходилось ехать в объезд по каким-то проулкам, и потом сызнова наугад выруливать на продуманную еще в воздухолете, над картой города, дорогу. Несмотря на относительно ранний час, в некоторых раскопах уже копошились люди, большей частью — подростки.

Они, как один, долго и пристально провожали угрюмыми взглядами проезжающую мимо повозку Богдана; чем-то Богдан им не нравился, какие-то не те мысли вызывал; может, он ехал не так, как обычно тут ездят? Но многомудрый минфа, сколько ни присматривался к тому, как ведут себя остальные водители, не выявил никакой разницы. Может, он сам, отчетливо видимый в кабине «тахмасиба», был подросткам чем-то подозрителен или просто неприятен? Честно говоря, взгляды их не сулили ничего хорошего — и Богдану вскоре сделалось не по себе от пристальных и явно недоброжелательных глаз детей. Детей!

Если бы ему еще вчера сказали, что дети могут так смотреть, он бы не поверил.

Однажды ему пришлось остановиться, пропуская марширующую с песней небольшую колонну; тут и девочки, и мальчики, за исключением двух, несших тяжелые, допотопные отбойные молотки, и одного, несшего большой портрет начальника уезда, шли исключительно с карабинами — к счастью, обнадеживающе легкими по виду, ненастоящими; стволы их были украшены маленькими зелеными флажками. В открытое окно повозки Богдану прекрасно слышна была песня, которую слаженно и от души горланили ребята:


— Возьмем винтовки новые!

На штык флажки!

И с песнею в раскопные

Пойдем кружки!

Раз, два! Все в ряд!

Аллах нам рад!


Сбоку от колонны шел совсем юный знаменосец; большой флаг с кистями был ему явно великоват, но он, закусив губу, очень старался; на полотнище было видно вышитое золотом усатое доброе лицо в чалме и надпись: «Кружок „Батько Шлиман“». «Да это же открыватели древнейшего черепа!» — вспомнил Богдан сводку новостей.

Каштаны, тополя, снова каштаны вдоль улиц… Да, город был красив. Был бы красив. Если бы не отчетливое ощущение какой-то запущенности, неухоженности какой-то; улицы перекапывать у жителей время было, а вот вставить, скажем, несколько выбитых стекол — нет.

Вскоре Богдан въехал в район гостиниц — в Асланiве их называли «готелями». Здесь было почище.


Готель «Старовынне мiсто»,

чуть позже


На каком-то наитии Богдан из всех выбрал небольшой и по виду очень уютный и тихий, утопающий в каштанах готель «Старовынне мiсто». Поставил «тахмасиб» так, чтоб он никому не мешал, в самом углу стоянки, подхватил с заднего сиденья свою сумку и пошел внутрь. В холле было прохладно. Пожилой служитель разморенно дремал за своей стойкой; когда Богдан приблизился, он пробудился и встал, показав своей изрядный животик. На его смуглом, с немного приторными усиками лице возникла радостная улыбка.

— Здравствуйте, — сказал Богдан. — Доброе утро, вернее…

— Здоровеньки салям, преждерожденный-ага.

«Вот как они говорят», — отметил Богдан.

— Я хотел бы снять номер дня на три.

— Якой номер желает преждерожденный-ага?

— Обычный… одноместный, — Богдан не знал, что еще сказать.

— На солнечную сторону чи в тень? На улицу чи во двор? Усе, как пожелает преждерожденный-ага.

— У вас настолько свободно?

— Шо да, то да, — вздохнул служитель. — Да нонче и везде свободно. Вот вчерася, правда, прибыл один вроде вас преждерожденный, с самой столицы, с брегов Нева-хэ… а так — ни души. Да и тот, по правде сказать, як ушел днем — так и згинул, загулял… А с виду приличный був преждерожденный, серьезный.

«Да что ж это у них в Асланiве люди-то всё пропадают?» — мрачно подумал Богдан, расписываясь в журнале, который подал ему словоохотливый служитель, и, возвращая документ, спросил сам не зная зачем:

— Из столицы? Забавно… А как звать-то его?

Служитель принял у него журнал, глянул — и расплылся в улыбке:

— Та и вы ж с Александрии! Ну надо ж… Знакомцы?

Богдан пожал плечами.

— Як звать… як звать… — Послюнив неторопливо палец, служитель отлистнул страницу назад и повел ногтем по многочисленным графам. — Сейчас поглядим, як звать. Лобо Багатур…

«Ого!» — подумал Богдан. Сумка едва не спрыгнула с его плеча.

— Знакомый?

Богдан помолчал, собираясь с мыслями.

— Первый раз слышу, — сказал он. — Александрия — город большой… Да, так что касается номера… я предпочту номер тихий, во двор.

Процедура записи заняла не более минуты; обрадованный служитель выдал Богдану ключ и вызвал мальчика-сопровождающего. Тот буквально вырвал у Богдана его сумку и повел его к номеру. Не было в мальчике привычной для ордусян доброжелательности. Услужливость была, а доброжелательности не было.

Оставшись один, Богдан наскоро почистил зубы и принял душ; он торопился, чтобы успеть к десяти, так как хотел посмотреть местные новости, первый серьезный выпуск которых по всей Ордуси, соответственно местности и часовому поясу, начинался в десять. В глубине души жила сумасшедшая надежда, что, пока он летел, Жанну и ее профессора нашли — и об этом обязательно сообщат. А после новостей — надо попробовать вызвонить Бага.

То, что Баг здесь, — настораживало. В подобные совпадения Богдан давно не верил. Готель-то они вполне могли выбрать один и тот же, не сговариваясь — Богдан прекрасно помнил, как они то и дело, совершенно по-разному размышляя, приходили к одним и тем же выводам. Но вот то, что Баг оказался в Асланiве именно теперь…

К началу новостей Богдан опоздал. Когда он, торопливо вытираясь и надевая очки, включил телевизор, уже шли комментарии.

Молодой человек в чалме и пестром ярком халате сидел напротив женщины средних лет, одетой подчеркнуто по-европейски. Богдан узнал знаменитую в свое время вольнодумицу и свободословицу из Мосыкэ, еще недавно буквально не исчезавшую с телеэкранов. Известно было, что характер у нее — не приведи Господь. «Я стану говорить тебе правду, сколь бы горька она ни была…» — некогда сообщила она в ответ однокласснику, который вдруг решился подарить ей букет цветов; понятное дело, одноклассник к ней больше и на полет стрелы не приближался.

«Вы думаете, я не могла бы врать, как вы? — говаривала она в запальчивости. — Льстить, как все вы льстите друг другу? Но ведь должен же быть в мире хоть один честный человек!»

Постепенно от частных бесед с отдельными людьми она перешла к телевизионным комментариям на общие темы. Никто уж и не помнил, как эту женщину зовут на самом деле, ибо в самом начале своей телекарьеры она взяла сценический псевдоним Валери Жискар д-Эстен — то ли сама с детства завороженная романтичностью языка мушкетеров, то ли в надежде, что вместе с именем к ней перейдет хотя бы толика рыцарственной элегантности и непринужденного аристократизма покойного французского президента.

Большинство ордусян воспринимало Валери как блестящего артиста-комика, и в период ее наивысшей популярности нередко можно было услышать, как, растворивши окна, давно отчаявшиеся дозваться детей домой молодые мамы решаются прибегнуть к последнему средству: «Юра! Рамиль! Идите скорей, Валери показывают!»

Чувствительный Богдан сильно подозревал, что бедная женщина не вполне адекватно воспринимает реальность и сама очень страдает от этого. К сожалению, помочь ей было уже нельзя — с того самого мгновения, когда она впервые публично произнесла слово критики в адрес ордусских порядков и персонально Великого князя Фотия. Во всем мире давно укоренилось: принудительно подвергать психотерапевтическому обследованию можно только тех, кто безудержно одобряет свою страну и существующие в ней порядки; те же, кто их несет в хвост и в гриву, должны обращаться за помощью сами, в противном случае, что бы они ни вытворяли, их заведомо считают просто-напросто оппозиционно настроенными.

Постепенно популярность Валери на центральном телевидении пошла на убыль. Однообразие для эксцентрика губительно. Богдан не видел ее на экранах уж года четыре.

Торопливо бреясь, александрийский минфа краем уха вслушивался в телебеседу.

— Скажите, преждерожденная Валери, что вы думаете по поводу ужаснувшего весь Асланiв исчезновения нашего гостя из прекрасной Франции, достопочтенного профессора Кова-Леви?

— Я полагаю, молодой человек, что это похищение.

— Похищение? Поразительно. Кто же его похитил?

— Улусные, а быть может — даже имперские спецслужбы.

— Воистину поразительно! Зачем?

— Имперская администрация ненавидит ваш уезд. Этот островок свободы для нее как вечный укор. Ордуси позарез нужно показать, что ваша борьба за возрождение национальной культуры дестабилизирует ситуацию в уезде. Что ваша борьба за права человека криминализует общество. Поэтому была проведена простая операция посредством заброшенного в ваш уезд отряда спецназначения. Вы не знаете этих людей, а я знаю — это звери. Вечно пьяные и смертельно ненавидящие всех, кто знает хотя бы таблицу умножения и читал хотя бы букварь. Ваши человекоохранительные органы будут искать несчастного ученого в горах и горных поселках, а он, я не сомневаюсь, уже томится в застенках Александрийского Возвышенного Управления. Полагаю, чтобы окончательно скрыть свое преступление, им там придется убить беднягу. Ну и, разумеется, его девочку заодно.

Богдан сразу порезался.

«Она уже не моя жена, а его девочка?»

— Аллах керим! Преждерожденная Валери! У вас есть какие-то доказательства?

— Мне доказательства не нужны. Вы спросили — я ответила. Еще в древности говорили: кому выгодно? Исчезновение гостя выгодно только тоталитарному режиму Ордуси, который во что бы то ни стало пытается разорвать крепнущие связи Асланiва и мировой цивилизации.

«Бедная женщина», — думал Богдан, уняв сочащуюся из пореза на подбородке кровь и полотенцем стирая с лица остатки крема.

Настроение у Богдана и без того было отвратительным, а тут тоска просто схватила за горло. Волей-неволей сразу вспомнилось, как Кова-Леви распускал перед Жанной павлиний хвост, и как она цвела и расцветала в ответ. Соотечественник ведь. Знаменитость. «Может, они просто сбежали? Любовь с первого взгляда, романтический побег вдвоем… — Богдан вздохнул. — Ладно, лишь бы с нею ничего плохого не случилось», — он выключил телевизор и достал трубку телефона.

Вотще.

Выслушав десяток гудков, потом перенабрав и сызнова выслушав десятка полтора, Богдан спрятал трубку и вышел из номера. Он и помыслить не мог, что всего лишь за четыре стены от него, в апартаментах по коридору направо, окнами на проспект, надрывается в сумке Бага без толку лежащая там телефонная трубка!

Проходя через холл, Богдан вдруг остановился. Повернулся и снова подошел к служителю, бдительно дремлющему за стойкой. Тот сразу открыл глаза.

— Скажите, почтеннейший…

— Слушаю, предждерожденный-ага.

— Этот мальчик… что помог мне нести багаж и проводил до номера. Я чем-то его обидел?

Служитель смутился. Громко втянул воздух носом, пряча глаза. Достал носовой платок и тщательно утерся. Было видно, как напряженно ищет он во время всех этих манипуляций хоть какой-то обтекаемый ответ.

— Да нет… Они уси теперь… Что с них узять, с хлопцев-то… — проговорил он наконец, так и не поднимая глаз. — Мы, старики, цену знаем и речам, и газетам. Усего навидались. А этим… шо из телевизора скажут, то и правда. Так вот уж два года, а то и поболе, долдонят, шо Александрия из Асланiва последние соки выжала… А на вас же, преждерожденный-ага, ласкаво извиняйте, аршинными иероглифами написано, шо вы из столицы.

— Понятно, — чуть помедлив, проговорил Богдан. — И кто же это, простите, долдонит?

Служитель опять спрятался в платок. Долго утирался и сморкался. А потом, так и не вынырнув наружу, едва слышно проговорил оттуда:

— Уси.

— Понятно, — сказал Богдан и пошел к выходу, но выйти не успел. Сзади раздался нерешительный голос служителя:

— Преждерожденный-ага! А преждерожденный-ага!

Богдан обернулся.

— Я вас слушаю, почтеннейший…

— Вы, часом, новости по телевизору нонче не смотрели?

Сердце Богдана упало. «Его девочку…»

— Нет, — осторожно сказал он. — А что?

— Ласкаво извиняйте мою назойливость, но… не изволите ли вернуться на пару слов?

— С удовольствием.

— У нас тут вчерась опять человека вбыли, — глядя подошедшему Богдану прямо в глаза, сообщил служитель. — Нонче вот показали сборный портрет душегубца, свидетели постарались… Так ось… То вылитый наш постоялец, шо ночевать-то не пришел. Из ваших, александрийских. Лобо.

Богдан на мгновение прикрыл глаза. Так. Не зря говорил Учитель: «Чем дальше благородный муж углубляется в лес — тем больше вокруг него становится тигров»…

Стало быть, Баг попал в какой-то серьезный переплет…

Служитель молчал и пристально глядел Богдану в глаза.

— Надо же, — сказал Богдан.

— В газетах, небось, опять хай подымут: вовсе мол, столичные распоясались, уже и до душегубства дошло… Я подумал: вдруг вам, ласкаво извиняйте, эти сведения впору сойдут. Усе ж таки вы тоже столичный.

— Может, и сойдут, — сказал Богдан и через силу улыбнулся. — Ласкаво рахматуемо, преждерожденный единочаятель служитель.

Служитель смутился.

— Так мы ж завжды… — начал он в ответ, но, не договорив, осекся и только рукой махнул.

Но это было еще не все. Помедлив, служитель спросил совсем тихо:

— Что-то мне не верится, что он душегуб. Что-то мне сдается, у нас тут нонче в одном квартале душегубов больше стало, чем в усей столице. Я вот усе думаю: сообщить мне, чи погодить… Вы не подскажете, шо тут лучше?

Богдан на миг задумался.

— Когда я вошел, вы так сладко подремывали, — осторожно проговорил он.

— Это да, это бывает. Мои года…

— Если б я вас не разбудил, вы бы наверняка не включили сейчас телевизор. Увидали б только вечерний выпуск…

Облегчение изобразилось на широком и добром лице служителя.

— Ось так воно и було, хвала Аллаху, — сказал он.

Багатур Лобо

Квартира Олеженя Фочикяна,

9 день восьмого месяца, средница,

утро


Олежень был чертовски прав: ус действительно отклеился. И теперь держался непонятно как. Произошло это, по всей видимости, когда Фочикян и даос петляли, как зайцы, по ночным дворам. В темноте не мудрено за что-нибудь зацепиться, да и не только усом; хвала Будде, усы были длинные, многолетние, редкие и седые — в общем, какие положено. Баг долго тренировался, прежде чем умение управляться со столь внушительными усами и бровями не сделалось для него вполне естественным. Но вот ночью, перелезая через заборы, ломясь сквозь кусты, или, возможно, уже на водосточной трубе, по которой лезли к Олеженю на балкон, Баг и сам не заметил, как зацепился, а в горячке бегства не обратил внимания на легкий рывок. Да, так, верно, и произошло.

Баг любил переодеваться бродячим даосом. Это был один из его излюбленных трюков, чаще многих иных применяемый достойным человекоохранителем во время деятельных мероприятий, каковые по тем или иным причинам надобно было проводить скрытно, не привлекая к себе внимания. Не единожды образ бродячего старца выручал Лобо в ситуациях трудных и запутанных, а укоренившееся на необъятных просторах Ордуси теплое, уважительное к даосам отношение неоднократно позволяло ему невзначай получить ценную в расследовании информацию.

Так и повелось: Баг не отправлялся за пределы Александрии Невской, не облачившись в специальный халат, каковой, будучи вывернут наизнанку, без труда превращался в поношенное даосское одеяние, и без упрятанных в рукава накладных седых усов, бороды и соответствующего парика, шапки со знаком Великого Предела да очков с перевязанной дужкой. Посох Баг обычно добывал на месте. Понимающему человеку найти сообразный посох ничего не стоит. Равно как и спрятать в надежном месте свой драгоценный меч. Нетрудное это дело. Для понимающего человека.

На Фочикяна отклеившийся ус произвел потрясающее впечатление: он взмахнул руками — хорошо, что поднос