КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 469364 томов
Объем библиотеки - 685 Гб.
Всего авторов - 219273
Пользователей - 101806

Впечатления

Любопытная про Леденцовская: Комендант некромантской общаги (СИ) (Юмористическая фантастика)

Книгу первую прочитала с удовольствием, просто отдохнув в том числе и от эротики ,которую стараются впихнуть в фэнтези чуть ли не каждая «авторша».
Очень мило.
Хотела получить такое же удовольствие от 2-й и 3-й книги, но читать полную бредятину, высосаную буквально из пальца уже во второй книге не смогла.
Одна чертиха , почему то показанная этакой одесской мамой- еврейкой с соответствующим говором, ну просто стала раздражать, бросила.
Бредятину в количестве 3-х книг ф топку бросила , и не жалко.
Аффторшу в черный список.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Sem_Sem про серию Теневой путь

Новый стиль? В каждой книге сначала пару глав нормальные, а потом ахинея - другая книга или вставка из ранее прочитанной... Итог - бред, хотя общая задумка норм.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Ордынец про Борискин: Привет с того света или приключение попаданца (СИ) (Попаданцы)

Привет с того света или приключение попаданца- тема интересна.но слишком занудно описание

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Ордынец про Бармин: Гранд (Попаданцы)

сексуально озабоченый автор.девки в реале не дают ни как

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Ордынец про Бармин: Бестия (Научная Фантастика)

примитив

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Корчевский: Битва за небо (Альтернативная история)

дилогия как=то типа обычной биографии военного

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Корчевский: Воздухоплаватель. На заре авиации (Альтернативная история)

попаданец кроме как скупки золотых монет ни чем не отметился

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Фаворитка (СИ) (fb2)

- Фаворитка (СИ) (а.с. Солнечный луч -3) 1.93 Мб, 587с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Юлия Цыпленкова

Настройки текста:



Юлия Цыпленкова Фаворитка

Глава 1

Ветер шуршал кронами. Яркое летнее солнце щедро заливало ласковым светом благословенную землю Камерата. Королевство продолжало жить своей жизнью, пока его монарх наслаждался стремительным бегом своего жеребца в лесах Лакаса. Бедное животное, которое он гнал со своей свитой, назвать счастливым было сложно, несмотря на то, что зверю выпала честь доставить удовольствие государю своей безвременной кончиной.

И пока король ломился в лесную чащобу, а его дичь изо всех сил старалось не попасться охотнику, я прогуливалась по поляне для пикников и ждала момента, когда вернутся душегубы, а вместе с ними и их трофеи, к которым я не подойду даже на расстояние пистолетного выстрела. Да, это была большая королевская охота, когда мне было позволено оставаться вдалеке от творившегося кровопролития.

На малые охоты я ездила, но оставалась в охотничьем домике, пока король со свитой ломали кусты и пугали живность в своей неуемной жажде крови. Я гуляла там, где не было слышно ружейных выстрелов. Меня сопровождали гвардейцы и дамы, прибывшие на охоту вместе с мужьями. Теперь считалось дурным тоном участие женщин в загоне. А как иначе, если королевская фаворитка терпеть не может охоты? Мода – вещь беспощадная, а придворная – еще и обязательная.

Меня тяготил этот хвост поначалу, но вскоре привыкла и даже начала получать удовольствие от его наличия, потому что дам было немного, а среди них и моя подруга – графиня Энкетт и баронесса Гард, прибывшая к мужу, как только он сменил должность и покинул Двор. Однако во дворце осталась я, и потому Фьер принимал живейшее участие в придворной жизни. А если учесть наличие его супруги, то и государь начал воспринимать наше общение с большей благосклонностью. Особенно после истории с моим похищением, в которой его милость сыграл немалую роль, с первых же минут заставив монарха засомневаться.

Баронессу я взяла под свое покровительство. Она была низкого происхождения, и уже поэтому на нее поглядывали с предубеждением, и я помогла ей избавиться от излишнего высокомерия окружающих. Внимание и радушие с моей стороны быстро изменили положение ее милости, и высшее общество приняло ее в свой круг. Фьер, улучив минуту, шепнул мне, глядя на жену, смеявшуюся вместе с другими дамами:

— Вы – волшебница, Шанриз. Никогда бы не подумал, что подобное возможно. Не знаю, как мне вас отблагодарить за всё, что вы сделали для нашей семьи.

— Пустое, — отмахнулась я. — Просто оставайтесь моим другом. И в печали, и в радости – большего не прошу.

— Об этом и просить не стоило, — улыбнулся барон, на том разговор о благодарности и закончили.

Так вот, пока государь с другими охотниками пугал животных в лесу, мы, их дамы, предавались забавам, так развлекая самих себя. Однажды даже сыграли в совсем уж детскую игру – в прятки. Но меня сразу же выдали гвардейцы, исправно исполнявшие свои обязанности. И как бы я на них ни шипела, мои телохранители не сдвинулись с места, потому меня нашли первой, и я интерес к пряткам потеряла. Впрочем, могли и просто беседовать. Да и не только. Занятий находилось немало. И потому, когда наши мужчины возвращались, мы не всегда успевали по ним соскучиться, но общество, конечно, оживало, и вечера проходили под бахвальство охотников и щебет их женщин. В общем, малые охоты я даже полюбила уже за то, что можно было отдохнуть от многолюдного Двора и за некую интимность. Но если бы еще можно было обойтись без самой охоты, то и вовсе начала бы обожать. Однако о таком оставалось лишь мечтать.

А вот на большой охоте даже разговора не заходило о том, чтобы брать меня с собой. Я оставалась на поляне и изнывала от вынужденного ожидания, порой затягивавшегося до позднего вечера, когда уже не хотелось ни пикника, ни традиционных развлечений. И потому, чтобы скрасить часы бестолкового времяпровождения, я потребовала непременного участия актеров и музыкантов. На поляне разворачивался театр под открытым небом, который пришелся по душе всем без исключения. Между актами придворные имели возможность перекусить, а после окончания обсудить постановку.

Потом кто-то слушал музыкантов и певцов, кто-то отходил, чтобы немного посплетничать. Заводились игры, в которых с удовольствием участвовали и седовласые министры. Случались и скачки, которые прижились и даже вошли в моду. Если оставалось время, затевались танцы. И день пролетал так быстро и весело, что к возвращению охотников измученных ожиданием найти было сложно. Ну а дальше уже вступала в силу традиция: показать добычу, пострелять, пока ее готовят, похвастаться удалью и за стол. Невероятно насыщенный день.

И этот был такой же. Сегодня давали балет, и он как раз закончился, скрасив нам целых четыре часа. Звуков приближающейся кавалькады слышно не было, а значит, можно было развлекаться дальше.

— Ваше сиятельство.

Я обернулась и встретилась взглядом с графом Атленгом. Министр был хмур, как обычно, но губы в учтивой улыбке все-таки растянул. Не став ему отказывать в любезности, я ответила дружелюбной улыбкой и направилась к его сиятельству... Ах, да. Вас, должно быть, удивило обращение ко мне? Нет, ошибки не было. Теперь я и вправду носила графский титул, получив его в подарок от государя на свой девятнадцатый день рождения. Мне досталось графство, которым некогда владела тетка короля, и которое было конфисковано у нее перед изгнанием в Аритан, дабы ее светлости не взбрело в голову засесть в одной из своих нор на земле Камерата.

Теперь ко мне обращались – ваше сиятельство, а имя мое полностью звучало: графиня Тибад-Стренхетт, урожденная баронесса Тенерис-Доло.  Стренхетт в данном случае означало лишь то, что Тибад находится в королевском владении, где и останется, если я вздумаю выйти замуж. То есть титул, как и графство, достались только мне, но не моему роду. Поминания титула баронесса, как и имени рода, говорило, что я не замужем.

Заполучить подобного не доводилось ни одной из фавориток государя, какие были до меня. Да и фаворитам тоже. Впрочем, любимцам мужского пола все-таки везло больше, если говорить с практической точки зрения. Тот же Олив Дренг имел земли, подаренные ему государем, в личной собственности. И никто не смог бы оспорить его право на владение и отобрать дар, если, конечно, его сиятельство не сотворит нечто такое, что приведет к конфискации имущества. Но Дренг был слишком умен и предан Его Величеству, чтобы совершать подобные глупости.

Меня одаривали иначе, и дары были более чем щедрые, но ни один из них не давал мне самостоятельности. Так или иначе, я оставалась привязана к монарху: будь это земли, или поддержка в моих дела. Впрочем, главное, она у меня была.

— Доброго дня, господин министр, — поздоровалась я с Атленгом.

— Доброго дня, ваше сиятельство, — ответил граф. — Пройдемся.

— Извольте, — склонила я голову и, воспользовавшись предложенной рукой, направилась прочь от придворных, время от времени бросая на своего спутника любопытные взгляды.

Он вел меня подальше от лишних ушей, это я прекрасно понимала, только вот цели для разговора наедине не улавливала. Мы практически не общались за прошедшие два с небольшим года. Разве что раскланивались  и только. Признав Атленга за человека бесполезного, я не пыталась поддерживать дружбу, которая так и не успела когда-то начаться.

— У вас до меня дело, — сказала я, остановившись первой. — Думаю, нет смысла идти до границы с Самменом, нас уже не слышат. Что вы хотели, ваше сиятельство.

Он развернулся ко мне, окинул задумчивым взглядом, нисколько не смутив, и усмехнулся:

— А вы повзрослели, маленькая баронесса. Сильно повзрослели, будто вам и не девятнадцать, а все двадцать пять. Разумеется, не внешне, не сочтите за оскорбление. Я говорю об уверенности в себе.

Приподняв брови в ироничном изумлении, я полюбопытствовала:

— Вы только заметили мое взросление, ваше сиятельство? Впрочем, вы все эти годы старались держаться от меня подальше, так что ваше открытие неудивительно.

— Теперь решился подойти, — ответил министр. — Когда-то вы дали мне слово, что уговорите короля жениться, но пока только пользуетесь его милостями…

— Постойте! — воскликнула я. — Богов ради, ваше сиятельство, о чем вы?! Уж не о том ли, что обещали свою дружбу и помощь? Так ведь, как вы сами сознались, за эти два года не нашли и минуты на то, чтобы сдержать обещание. Так чего же вы требуете от меня? Неужто ожидали, что я извернусь, чтобы угодить вам, не получив ни разу поддержки в те тяжелые дни, которых у меня было в избытке? Либо уж дружба, либо каждый сам по себе. Я ведь не требую у вас отчета в вашем бездействии, почему же вы считаете возможным пенять мне?

Атленг фыркнул и отвернулся. Я наблюдала за ним и ждала, что ответит на мою тираду министр. Наконец, граф посмотрел на меня и надменно произнес:

— Вы толкуете о личных интересах, а я говорю о Камерате. Тут не может быть торговли.

— Полноте, ваше сиятельство, — отмахнулась я. — Начнем с того, что государю тридцать два года, и у него достаточно ума, чтобы понимать всю важность женитьбы и рождения наследника. Мне же девятнадцать, да и кто я такая, чтобы указывать королю?

— Мы оба знаем, кто вы такая, — едко ответил граф, не смутил и буркнул в своей излюбленной манере: — Псисе.

— Прощены, ваше сиятельство, — не стала я вредничать.

Мы немного помолчали. Атленг вновь отвернулся, поковырял землю носком сапога для верховой езды, после покосился на меня и продолжил:

— Вы можете повлиять на Его Величество, и я прошу вас исполнить данное когда-то слово. Вы правы, время идет, король не становится моложе, а у Камерата всё еще нет наследника.

Я подняла глаза к небу, полюбовалась на облачко, напомнившее собачью голову, коротко вздохнула и вновь обратила взор на министра.

— Кто нынче у вас в фаворе, ваше сиятельство? — спросила я прямо. — Прежде вы настаивали на кандидатуре Аннен Йорденс-Квелинской, но ее высочество уже выдана замуж, и кого же теперь вы прочите нам в королевы?

— Дочь герцога Мэйта, — живо откликнулся министр. — Чудесная девушка.

Я задумалась. Мэйт – небольшой остров в Тихом море, восточный берег и прилежащие воды которого принадлежали Камерату. Особой политической выгоды от этого союза не было. Наши корабли заходили туда на стоянку, пополняли запасы пресной воды, но зато и выходили на защиту острова, если герцогу была необходима помощь. Союзнический договор был заключен еще три столетия назад и не нарушался ни разу. Камерат мог обойтись без Мэйта, а Мэйту без нашего королевства пришлось бы туго.

А еще у герцога было пять дочерей, которых надо было пристроить. И значит, этот брак был нужен только герцогу, ну и Атленгу. Наверняка ему пообещали немалое вознаграждение, если он протолкнет одну из девиц в королевы. Любопытно, которую?

— Какая из пяти? — спросила я, не став терзаться догадками.

— Флоринс, — с готовностью ответил министр. — Старшая уже просватана. Однако Его Высочество не настаивает на кандидатуре второй дочери и готов предоставить портреты оставшихся четырех. Все девушки образованы и хорошо воспитаны. Каждая из них станет достойной супругой. Но вам опасаться нечего, ваше сиятельство, — неожиданно поспешил заверить меня граф. — Герцогини милы, но в красоте вам уступают. Государь любит вас, и это видно каждому, однако ему необходима супруга, а вы ею стать не можете, сами понимаете.

— Скажу больше, ваше сиятельство, — усмехнулась я. — Я не только не могу стать королевой, но и не желаю быть ею.

— Это верная позиция, — улыбнулся граф. — Так что же вы мне ответите?

— А вы мне? — спросила я в ответ.

— Чего же вы от меня ожидаете? — изумился Атленг.

— Того, что обещали когда-то, — сказала я: — Дружбы. Но уже не той скрытной, которую невозможно разглядеть даже в увеличительное стекло, а самой настоящей. Мне нужна ваша поддержка в Совете, — откинув игры, сказала я. — К тому же вы должны учитывать, что король сам принимает решения. Я передам ему, что вы сказали о герцогинях, но ответ будет принадлежать только ему. Однако, даже если ваши чаяния и не сбудутся, мы сможем с вами поладить и в иных вопросах. Так что же вы мне ответите? — вернула я министру его же вопрос. — Я могу рассчитывать на вашу дружбу?

Он смерил меня взглядом, помолчал еще несколько минут, а после вдруг усмехнулся и покачал головой:

— А вы хищница, ваше сиятельство. Хорошо, я согласен. Но вы уже постарайтесь сказать о герцогинях так, чтобы государь хотя бы задумался.

— Можете на меня рассчитывать, — заверила я графа с улыбкой. — Вернемся к остальным?

— Да, пожалуй, — не стал он спорить. А когда до придворных осталось немного, произнес: — Позвольте сделать вам комплимент, госпожа графиня. С тех пор, как устройством охот стали ведать вы, время проходит быстрей и приятней. Прежде я едва выносил известие о большой охоте, теперь же еду со спокойной душой, зная, что не придется бесцельно слоняться между другими придворными и выслушивать всякую чушь.

— Кто-то должен нарушать традиции, — пожала я плечами. — Почему бы и не я.

После рассмеялась и удостоилась еще одной улыбки министра иностранных дел. Мы раскланялись, и я вернулась к Айлид Энкетт. Она отходила к столу с закусками и упустила момент, когда Атленг перехватил меня. Впрочем, свою пропажу графиня быстро обнаружила и теперь, дождавшись моего появления, спросила, бросив взгляд в спину министра:

— Чего хотел от вас этот мрачный и ужасный тип?

— Милейший человек, дорогая, — улыбнулась я, забрав у нее бокал с легким вином.

Теперь я позволяла себе хмельные напитки, легкие и в небольших количествах. Этикет велел мне не употреблять вина, как девице, но таковой я уже не являлась. И пусть замужество тоже меня коснулось, но факт оставался фактом, и изображать из себя непорочную деву спустя почти два года проживания рядом с государем было бы лицемерием. Однако я любила свой чистый разум, а потому затуманила его только раз, если не считать тот случай, когда король опоил меня возбуждающим снадобьем. И хоть было весело, но после я ощущала себя глупо, а потому пришла к выводу, что даже одобренная порция спиртного для меня излишня.

— Скажите тоже – милейший, — фыркнула графиня. — У него всегда такое лицо, будто он с самого утра обнаружил в мыльнице таракана и не может отойти от своей находки весь день.

— Теперь мне ясно, отчего во дворце невозможно встретить тараканов. Они все собрались у его сиятельства, чтобы портить ему настроение день ото дня, — ответила я.

— Вам бы только насмешничать, Шанриз, — с легкой укоризной ответила Айлид. После стрельнула взглядом в сторону Атленга и произнесла: — Должно быть, это заговор против его сиятельства.

— Тараканий, — важно кивнула я. — Не иначе.

Мы переглянулись и рассмеялись, и интерес к министру иссяк. Ее сиятельство взяла меня под руку. Мы прошлись до музыкантов немного послушали исполнение произведения набиравшего популярность композитора. Мне он нравился, но как-то выборочно. На мой взгляд были композиторы и поинтересней. Айлид скосила на меня глаза:

— Как-то напыщенно, — тихо сказала она.

Я кивнула, дав понять, что разделяю мнение подруги, и мы покинули музыкальный уголок, где и без нас хватало слушателей. Мы неспешно побрели по кромке поляны, не стремясь присоединиться ни к одному из образовавшихся кружков. И к нам никто не спешил присоединиться. Придворные знали, когда я готова вести беседы, а когда мне хватает общества одного-двух человек, чьи имена были прекрасно известны обществу. И сейчас, видя, что мы с графиней удаляемся от всех, несложно было сделать вывод – компания нам не нужна.

— Вам удалось получить разрешение на поездку? — спросила меня ее сиятельство.

— Не спрашивайте, Айлид, — покривилась я. — Пока упорствует.

— Государь не любит отпускать вас, — улыбнулась графиня.

— И дел у него набралось немало, — проворчала я. — Вот и выходит, что сам сопровождать меня он не может, а выпустить из своих когтей одну не желает.

— Но вы сказали, что я готова сопровождать вас в поездке?

— Сказала, разумеется, но ему необходимо не терять меня из виду.

Все-таки тяжело с ревнивцами. Это я знала по собственному опыту. О нет, государь не изводил меня подозрениями, но чтобы чувствовать себя спокойно желал сам наблюдать за тем, что я делаю. Ему даже не хватало того, что два гвардейца постоянно и неотступно следуют за мной, охраняя от новых нежданных приключений, а заодно от тех, кто мог увидеть во мне женщину.

— Ты расцветаешь всё ярче, и я вижу, какими взглядами тебя провожают. Меня это раздражает.

— Но я-то ни на кого не смотрю, — справедливо заметила я.

Действия это не возымело. Я даже пыталась выведать причину, отчего он полон недоверия, хотя я ни разу не дала повода в себе усомниться. Даже в ту пору, когда приходилось превозмогать неприязнь, возникшую после того, что он со мной сотворил после моего похищения. Однако прошло время, и я успокоилась, чему немало способствовали мои занятия с преподавателями, выделенными мне государем (милейшие старички, когда-то учившие и его самого). Да и не только они, но и прочие дела, которыми я теперь занималась. Но об этом чуть позже.

Так вот, я пыталась понять, чем вызвано его недоверие, и государь мне ответил:

— Ненавижу терять, что мне дорого. Да и что ты хочешь, душа моя? Все Стренхетты ревнивы до безумия. Мой дед держал фаворитку в закрытых покоях, отец не заводил постоянных любовниц, чтобы ни к кому не привязываться. Я же позволяю тебе делать, что вздумается. И единственное, чего не позволяю, это покидать меня с кем-то кроме твоих родственников, и дольше, чем на один день. Я очень даже доверчивый и милый. Согласна?

— Нет, — фыркнула я, и пока иных действий для доказательств утверждений короля не последовало, поспешила добавить: — Но милым порой бываешь.

В общем, я пришла к выводу, что причиной его постоянных сомнений служат кровь и следствие смерти матушки, которая была для государя отдушиной. Он когда-то рассказывал, что отец пестовал его, готовя в правители, а мать давала тепло, необходимое ребенку. С ее потерей Ив лишился необходимой ему ласки. Тогда его ненависть досталась сестре, которая впоследствии все-таки сумела растрогать его. А вот с женщинами выходило иначе. Измену он воспринимал не просто болезненно и наказывал беспощадно. Плохо только, что ему для этого хватало одних подозрений. И чтобы не мучиться домыслами и слухами, Его Величество решил проблему, как ему было удобней. Только меня этот поводок раздражал. Однако пока Ивер держался данной мне когда-то клятвы, держалась своего обещания и я. Да и он находил, чем смягчить мое неудобство.

— Как же жаль, — огорчилась Айлид. — Мне бы хотелось взглянуть на ваше графство. Пока я служила у ее светлости, она ни разу там не бывала. А я слышала, что архитектура Тибада невероятно хороша, особо примечателен графский дворец и его убранство.

— Однажды я приглашу вас туда, дорогая, — приобняв ее за плечи, заверила я.

Признаться, я была счастлива, когда графиня отказалась следовать за своей госпожой в изгнание. Ее сиятельство была верна мужу больше, чем герцогине Аританской, что было естественным. Королевская тетка, должно быть, желая сделать напоследок хоть какую-то гадость, вцепилась в барона Гарда и графиню Энкетт, в слезах умоляя не оставлять ее в тяжкую минуту. Взывала к верности и чувству благодарности, что столько времени покровительствовала им.

Гард не стал долго слушать.

— Я благодарен вам, ваша светлость, — сказал барон, — за всё, что вы для меня сделали. И, разумеется, я последовал бы за вами и в Аритан, если бы государь не приказал мне явиться в полицейский департамент, где отныне будет проходить моя служба Камерату. Как же я могу ослушаться короля? Прошу меня простить, — сказал он, поклонился и пожелал: — Легкой дороги, ваша светлость.

После чего оставил герцогиню и направил графа Энкетта спасать его супругу. Его сиятельство сделал проще. Он не стал расшаркиваться, а только покачал головой и произнес:

— Как же вам не совестно чужую семью рушить, ваша светлость? — и увел жену, глядевшую с обожанием на затылок мужа.

— Будьте вы все прокляты, предатели, — прошипела им вслед королевская тетка.

Уезжала она в сопровождении тех, кто прибыл с госпожой из Аритана, или же не имел иных привязанностей и обязательств, да и вообще готов был следовать за опальной герцогиней, так и не признавшей ни своего поражения, ни вины. Уезжала ее светлость с гордо поднятой головой и видом мученицы, которая идет на казнь, презрев своего палача и несправедливость. Я сама этого не видела, но Гард, как всегда, рассказал мне всё в подробностях и в красках.

Теперь уже никто не мешал мне наслаждаться людьми, которые были мне приятны, разве что государь, но эту проблему я решила просто – пригласила их в королевские покои. Возражать Ивер не стал, понимая, что мои друзья мне необходимы, особенно в ту тяжелую пору. И с того момента мы с Айлид особенно сблизились. Пока она не разочаровала меня ни разу. Эта женщина ничего не ожидала от меня, зато давала отдых душе и сердцу. Она была близка мне и чем-то схожа, а оттого стала дорога.

— Быть может, государь позволит мне сопровождать вас обоих? — спросила графиня, возвращая меня из воспоминаний на поляну для пикников.

Я не стала давать обещаний, которых, скорей всего, не сдержу.

— Вряд ли, дорогая, — отрицательно покачав головой, сказала я. — Когда-нибудь я устрою во дворце Тибада званый вечер, куда вы будете приглашены первой. Вот это я могу обещать вам в точности, — закончила я с улыбкой.

— Тогда скорей знакомьтесь с тибадским обществом и созывайте гостей, — велела мне ее сиятельство, и я рассмеялась.

От дороги донесся звук охотничьего рожка и конский топот. Возвращались охотники, и пока они не достигли поляны, мы с графиней поспешили вернуться к придворным. Здесь и остановились, ожидая когда кавалькада ворвется на поляну. И, как обычно, первым появился Буран – королевский жеребец. Рядом с государем скакали его камердинер и Олив Дренг. Где-то позади оставался граф Энкетт, и его супруга фыркнула:

— Да что же он за человек? Я каждый раз трепещу в ожидании триумфального явления, а его сиятельство только и делает, что измывается над моей трепетной душой и тащится в хвосте.

— Вы не справедливы, Айлид, — улыбнулась я. — Его сиятельство оттягивает момент вашей встречи, чтобы дать вам возможность соскучиться по нему еще больше. Но вы так много ворчите, что старания бедного графа Энкетта разбиваются о ваше недовольство.

— Я много ворчу? — искренне изумилась графиня.

— Думается мне, что тараканы потому и избрали покои любезного графа Атленга, — заметила я, наблюдая за тем, как король спешился, бросил поводья подоспевшему конюху и направился в нашу с графиней сторону.

— Значит, буду ворчать еще громче, — приняла решение графиня Энкетт.

— Тогда к Атленгу однажды сбежит и ваш муж, — усмехнулась я и пожала ей руку: — Прошу прощения, дорогая. Традиция…

— Разумеется, — заговорщическим тоном ответила она.

Я обернулась, лакей с подносом, на котором находился стакан с водой, уже стоял за моей спиной. Забрав у него поднос, я шагнула к Его Величеству. На его губах расцвела широкая улыбка. Кивнув на приветствие придворных, он приблизился ко мне. Я протянула руки с подносом, государь забрал стакан, жадно выпил воду, и лакей унес уже ненужную посуду.

Король уместил руку на моей талии, и мы отошли в сторону от придворных. Оказавшись за спинами благородного собрания, уже приученного в такие минуты не глазеть на нас, я оказалась в объятьях государя. Он склонился ко мне, чтобы поцеловать уже более обстоятельно, но я уперлась ему в грудь ладонями, однако тут же их и отдернула:

— Ив, кровь, — покривилась я. — Я не стану обниматься с тобой, пока ты пахнешь порохом и на твоей одежде кровавые брызги.

— Разве я так не выгляжу диким и необузданным? — полюбопытствовал он.

— Ты выглядишь жутко, — ответила я. — Фу.

— Ваше сиятельство! — возмутился король, но я окончательно отстранилась и отрицательно покачала пальцем перед его носом:

— Вот уж нет, Ваше Величество. Полагаю, что теперь и ночью я буду думать об этих пятнах крови и вскрикивать от кошмаров. Мне даже думается, что я буду помнить об этом еще не меньше месяца, а то и до конца лета.

— Я же с охоты!

— А я смотрела балет, — возразила я. — Ваши животные инстинкты оскорбляют во мне чувство прекрасного. И потом, я вовсе не шучу. Опасаюсь, что и вправду не смогу выносить спокойно ваших прикосновений не меньше месяца.

— Ты бываешь невыносима, — фыркнул монарх. — Это пошлый шантаж.

— И тем не менее.

Отойдя от него еще на шаг, я скрестила на груди руки и ответила упрямым взглядом. У меня была причина вредничать, и он о ней был прекрасно осведомлен – поездка в Тибад. Поглядев на меня исподлобья, король вздохнул и объявил:

— Завтра, — я умиротворенно вздохнула.

Вернувшись к нему, я улыбнулась, подалась вперед и поцеловала его в уголок губ, однако от объятий опять уклонилась:

— Ив, ты в крови, — напомнила я. — Сделай с этим что-нибудь. Мне и вправду неприятно, ты же знаешь.

Взмахнув руками, государь тихо зарычал, но куртку снял и отбросил в сторону.

— Довольна?

— Не совсем, — ответила я и указала на лакея с кувшином воды, мылом и полотенцем, висевшем на плече.

— Полагаешь, я сам бы не додумался? — надменно вопросил король.

— Хорошо, — пожала я плечами. — Если моя забота вам неприятна, государь, то я более не стану докучать. Буду вести себя, как все остальные.

— Иногда я об этом мечтаю, — усмехнулся Его Величество и направился к лакею.

— Лжете, государь, — уверенно опровергла я.

— От вас, ваше сиятельство, сложно что-то утаить, — полуобернувшись, ответил монарх и подставил руки под струю воды.

Я подошла следом и некоторое время смотрела на то, как он смывает мыльную пену, ополаскивает лицо и руки.

— Вы сегодня необычайно быстро, — заметила я, пока король вытирался.

Он повесил полотенце на плечо лакея, обернулся ко мне и ответил:

— Хэлл был с нами. Ты ему помолилась, я помню.

— Я просила Хэлла за несчастных животных, чтобы он подарил им больше прыти. Но, должно быть, вмешались псы Аденфора, раз удача не помогла моим бедным зверушкам.

— А его любимец, — ухмыльнулся Ивер.

— Разумеется, — склонила я голову, но тон был наполнен скептицизмом и иронией.

Камерат не вел войн уже продолжительное время. Королевство было обширным и сильным. Да и Саммен – наш извечный противник, вроде как успокоился, заполучив в приданное одной из камератских принцесс прошедших поколений тот кусок земли, за который столько воевал. Впрочем, серебряные рудники давно оскудели, а потому Камерату расстаться со спорными землями оказалось несложно. Самменцы пилюлю проглотили, но довольствовались хотя бы тем, что их собственная территория расширилась. В любом случае, крупных споров давно не случалось.

Король понял мою насмешку. Он смерил меня высокомерным взглядом и подвел осмотру итог:

— Что женщина способна понять в симпатиях Аденфора?

— О, — отмахнулась я. — На это поприще я ни ногой.

— И хвала Богам, — с чувством ответил Его Величество и, наконец, заключил меня в объятья.

Однако я быстро отстранилась, а он не возражал. Я не любила этой демонстрации наших близких отношений, да и король помнил о приличиях.

— Вас ждут ваши придворные, государь, — сказала я с легким поклоном.

— И я иду к ним, — ответил монарх и отправился принимать поздравления с удачной охотой.

Я последовала за ним, но осталась за спиной, считая лишним равнять себя с государем и лишний раз дразнить тех, кому мой фавор был не по душе. Я не опасалась завистников, потому что оставалась для них сейчас недосягаемой, однако новые заговоры были ни к чему. Теперь ничего не должно было помешать началу того, к чему я готовилась прошедший год. Да и не только я.

Весь мой род ожидал, когда я призову его в помощь. Дядюшка немало постарался за прошедшее время, навещая, увещевая, убеждая и объединяя родственников. Впрочем, даже сомневающиеся не могли опротестовать повеление главы рода. Теперь наше общее благополучие было поставлено на кон, и я не имела права подвести свою семью.

— Нам нужны сторонники, Шанни, — сказал граф Доло в одну из наших встреч, — и они у нас уже есть. Наш род не так мал, как кажется. Доло, Тенерис, Фристен, Мадести – это основные ветви, но мы забываем о тех, кто носит иные фамилии, менее знатны, но все-таки связаны с нами кровью. Дальние родственники не всегда напоминают о себе. Но когда нуждаются в помощи рода, они ее получают. А теперь род нуждается в них. А потому они станут вашими соратниками и первыми помощниками. И не забывайте о других родах, связанных с нами узами брака. Мы и среди них найдем поддержку, потому что за вашей спиной стоит король. И пусть он не одобряет открыто вашей затеи, но и не мешает ее воплощению, а это значит, что у него имеется свой интерес. Какой – мы пока не знаем, однако не можем не воспользоваться этим молчаливым нейтралитетом.

— Это уже партия, — заметила я с улыбкой.

— Именно, Шанриз, партия, — кивнул его сиятельство. — И она будет шириться и расти, если наши начинания окажутся удачны. Единомышленники сыщутся, когда придет время. А пока заложим фундамент. От него зависит наше общее будущее.

Так что злить кого-то, нарочито подчеркивая свое положение, я не хотела. Пока в моих недоброжелателях значились те, кому мешал моя близость к монарху. Король оставался увлечен только мной, и это не давало надежд кому бы то ни было заручиться его милостью самым простым способом. Позже появятся возмущенные моей деятельностью, и для этого не надо было становиться ясновидящим. Недовольства нам еще хватит, а потому стоило подольше сохранить тот баланс, в котором можно было заниматься делом без помех.

— Ваше сиятельство, — я обернулась и приветливо улыбнулась Дренгу, остановившемуся за моей спиной.

— Ваше сиятельство, — склонила я голову. — Довольны ли вы охотой?

— Вполне, — кивнул граф. — А вы нет, судя по тому, как государь поступил со своей курткой. А между тем он пошел на кабана…

— Увольте, — подняла я руку. — Не желаю знать, как и кого зарезал Его Величество.

— Но он ведь сам мог погибнуть, — возразил Олив и усмехнулся: — Однако вы не спешите заломить руки. — Я ответила молчанием. — Стало быть, я вам рассказываю, как государь в одиночку пошел на кабана, а вы едва не зеваете. — Я вопросительно приподняла брови, и Дренг хмыкнул: — Ну, конечно, вы не видите доблести в схватке с кабаном. Чтобы вы ощутили потрясение, нужно было бы рассказать, как король бросился на штыки противника. Вы – ужасная женщина, — резюмировал фаворит.

— Отнюдь, — не согласилась я. — Но вы правы, я вижу доблесть в сражении за честь своего государства, а в убийстве кабана – лишь жестокую забаву, оценить которую смогла бы, оказавшись в шаге от голодной смерти. А потому прихоть, ставшую причиной схватки с загнанным животным и неуместной игры со смертью, назову недальновидной и безответственной. И вам бы сейчас не рассказывать мне об этом, а остановить монарха перед тем, как он решится на непростительное легкомыслие и убьется, не оставив наследника. Стыдно, ваше сиятельство.

— Опять перемываете мне кости?

К нам приблизился сам монарх. Он перевел взгляд с меня на Дренга, и тот охотно пояснил:

— Я пытался рассказать ее сиятельству о вашей схватке с кабаном, государь.

— И что же? — полюбопытствовал Ивер. — Хотя постой, я сама отгадаю. Нас отчитали?

— Возили носом, государь, будто глупых щенков, — согласно кивнул Олив. — Теперь я хочу к матушке, и чтоб непременно взяла на колени и защитила от этой злой женщины, не способной оценить отчаянной смелости.

— Пожалуй, я не стану уточнять ответа графини, — подвел итог государь.

— Я вам после всё выскажу, — разочаровала его я.

Государь взял меня под локоть и отвел в сторону. Я ответила вопросительным взглядом, и он произнес:

— Сначала поведайте, о чем вы шептались с Атленгом?

— О, сколько угодно, — усмехнулась я. — Его сиятельство ратовал за будущее Камерата.

— А, — монарх отмахнулся, — тогда неинтересно. Мне он тоже ратовал с неделю назад. Хотя любопытно… За кого ратовал? Вдруг у него уже новая кандидатура?

— Герцогини Мэйтские, — ответила я. — Его Высочество готов одарить вас любой из своих дочерей, кого выберете. На мой взгляд выбор недурен. Девицы известны своей скромностью. Для каждой из них будет великой честью заручиться поддержкой Камерата.

Король с интересом поглядел на меня, а затем отметил:

— А ведь ты не сказала – стать королевой. Считаешь, никто из них мне не подходит?

— Богов ради, Ив, — возмутилась я, — не мне же выбирать тебе жену. Тебе и вправду нужна королева, а Камерату – наследный принц, но я полагаю, что тебе достаточно лет, чтобы осознать это и сделать выбор самостоятельно.

— Верная мысль, душа моя, — улыбнулся монарх. — Я сам сделаю выбор и объявлю о нем, но пока о женитьбе говорить рано. Мне нравится моя жизнь, а наследника я сумею зачать и в шестьдесят.

— Тогда тебе не следует кидаться на диких зверей и идти с ними в рукопашную, — ответила я.

— Дренг несколько преувеличил, — отмахнулся государь. — Я был не один, только добил зверюгу. — Я покривилась, но в этот раз монарх оставил мою гримасу без внимания. — Ты так и не пояснила, какая мысль тебя посетила в отношении герцогинь? И не говори, что ее не было, иначе бы ты построила фразу иначе.

Я улыбнулась и взяла его под руку:

— Уже поставили мишени, нам нужно подойти, — заметила я. — А скучные разговоры можем оставить на завтра, пока будем ехать в Тибад.

— Разжигаешь мое любопытство? — полюбопытствовал Ив.

— Не позволяю переменить решение насчет поездки, — пояснила я. — Постель и любопытство – твои слабые места, мой дорогой монарх. Теперь ты у меня на поводке.

— Этот поводок ты сжимаешь в руке уже два года, — усмехнулся он. После поцеловал мне руку, и мы направились к придворным, уже готовым начать состязание. Оставалось лишь дождаться короля, и он появился.

Глава 2

Аметист гордо вышагивал по дороге, полный значимости от носа до последнего гвоздя в подковах. В его гриве поблескивало на солнце украшение, подаренное когда-то магистром Элькосом. И то ли оно придавало вес коню в его собственных глазах, то ли кавалькада гвардейцев, следовавших позади, то ли он просто возомнил о себе невесть что, но мой скакун был нынче высокомерен и полон самолюбования.

— Может, все-таки перейдем на рысь? — обреченно спросила я жеребца, устав от неспешного шага.

— Пфр, — ответил мерзавец.

— Я его ударю, — тихо зверея от упрямства коня и моего ему потворства, сообщил государь. — Хлыстом. Сию же минуту. Видят Боги, ударю и получу от этого невероятное удовольствие. Еще ни одно животное так упорно не выводило меня из себя.

— Вот еще, — передернула я плечами. — Этот круп не создан для битья.

Аметист согласно тряхнул головой.

— А тебя… — недобро прищурился монарх и закончил под моим внимательным взглядом: — С тобой я тоже что-нибудь сделаю.

— И что же? — полюбопытствовала я.

— Хотя бы пересажу к себе на Бурана и дам ему шпор. И если твой спесивец не одумается, то привяжу его к дереву и оставлю волкам на съедение. — Я возмущенно округлила глаза, и монарх злорадно продолжил: — И разве же я не искупаю грех за охоту, поднося твоим обожаемым зверям эту жирную конину? Ты слышишь меня, негодяй?! — рявкнул Ив.

Аметист был в корне не согласен. Он выразил свое мнение фырканьем, даже отрицательно потряс большой умной головой, а после смилостивился и прекратил дурить. Послушный мне, он перешел на рысь, а после и на галоп.

— Хвала Богам! — возликовал государь и, подстегнув своего Бурана, догнал меня, поравнялся и погрозил моему жеребцу кулаком. Тот сей неуважительный жест решил не замечать.

Вскоре мы снова перешли на рысь. За нами ехала карета, чтобы была возможность пересесть, когда я устану от верховой езды. Такое могло случиться, потому что наш путь был неблизким. Тибад, хоть и граничил с Лакасом, но добраться до моих земель мы должны были только к вечеру. И чтобы не ехать ночью, государь решил остановиться на ночлег в одном из домов, который окажется ближе по дороге. А утром уже отправиться в мое поместье, где мы и должны были провести несколько дней, чтобы я успела оглядеться и познакомиться с обитателями графства.

А пока мы даже не выехали на тракт. Наш путь пролегал через сельскую дорогу, спокойную и почти безлюдную. А те несколько путников, которые встретились нам, были уже испуганы видом гвардейцев, ехавшими впереди на некотором отдалении, чтобы расчищать дорогу и не оказаться случайными слушателями наших разговоров с государем. Никого из своей свиты он брать не стал, чему я даже была рада. И от болтуна Дренга иногда требовался отдых.

— Теперь, когда твой конь образумился, мой гнев уже не столь пылок, а дорога впереди длинная, быть может, поделишься соображениями о герцогинях Мэйтских? — спросил монарх. — В конце концов, поворачивать обратно я не стану, когда выехал за ворота.

— Быть может, ты и сам подумал о том же, о чем и я, — ответила я.

— Мне больше думать было не о чем, как о бедолаге Мэйте, который не может сбыть с рук свои сокровища, — фыркнул Ив. — Жениться ни на одной из них я не собираюсь, новой выгоды от герцога уже не получить, потому что мы и так имеем все возможные выгоды от нашего союза. Наши отношения вполне дружественные, а потому забивать голову всякой чушью я не намерен. Говори.

Я не спешила нарушить молчание. Раздражать короля мне нравилось. И его сурово насупленные брови, и взгляд исподлобья и эти его вечные обещания лично задушить меня и жить дальше спокойно – всё это неизменно доставляло мне удовольствие, потому что в такие минуты монарх становился забавным и даже милым. На мой взгляд, конечно. Кто-то другой при виде его недовольства бледнел и хватался за сердце. Я же государя не боялась, и оттого позлить его было одним из моих любимых занятий. Впрочем, он это знал, потому не упускал возможности отомстить, доводя до того, что я могла и ногой притопнуть с досады. Однако такие развлечения у нас случались, когда мы были наедине. При людях же споры были коротки и беззлобны.

— Шанриз Тибад-Стренхетт-Тенерис-Доло, или ты сейчас же откроешь рот, или я вытрясу из тебя всё, о чем ты так загадочно умалчиваешь, — предупредил меня Ив.

Рот я открыла, показала ему язык и хмыкнула, когда король мрачно изрек:

— Восхитительно.

И вот уже после этого, ощутив полное умиротворение, я вздохнула и произнесла:

— Кантор.

— Даже слышать не желаю об этом… — начал было Его Величество, но замолчал и велел: — Продолжай.

— Уже понял? — спросила я, усмехнувшись. Король изломил бровь, и я продолжила: — Канторийцы не могут простить Камерату разрыв помолвки и то, что ты предпочел Его Высочеству герцога Ришемского. — Государь скривился, будто съел кислого, однако я внимания на его гримасу не обратила и продолжила: — Они портят тебе кровь, но могут только кусать…

— Однако и эти укусы меня уже бесят, — мрачно изрек Ив.

— Так давай вырвем им зубы. Пусть им не досталась Селия, зато ты можешь сосватать им свою дальнюю родственницу. — Государь расширил глаза в изумлении. — Разумеется, родственницу. Разве же не принцесса Камерата связала королевство и остров тем самым договором, который существует и по сей день?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Но она была не Стренхетт. Тогда царствовала другая династия…

— Но пращур-то с прежней династией у вас один, — отмахнулась я. — Иначе Стренхетты не получили бы трона. Стренхетт – младшая ветвь Фореттов. Форетты в прямом родстве с Гамлингами. А та принцесса была – Гамлинг. А стало быть, юная герцогиня Мэйтская приходится тебе дальней родней. Канторийцы кричат о том, что Камерат не держит слово, что ты пренебрег соглашением и отдал сестру за Ришема. Так отдай им еще одну сестру. Ты сможешь успокоить змея, который жалит тебя на протяжении всего времени после того, как им было отправлено известие о свадьбе принцессы с герцогом Ришемским. Соглашения останутся в силе. Можно даже пойти им на уступки в мелочах, чтобы канторийцы посчитали ущерб возмещенным. Разумеется, с выполнением всех прежних обязательств с их стороны. В то же время ты польстишь Мэйту тем, что назовешь его дочь сестрой и сам займешься обустройством ее счастья. И за это посредничество, если хорошо подумать, то и с этой стороны можно найти выгоду. В результате, ты соединишь два одиноких сердца и ощутишь умиротворение, получив всю возможную пользу от этого союза.

Ивер прищурился, разглядывая меня, а после откинул голову и рассмеялся.

— Ах, ты ж маленькая пройдоха! — воскликнул он, отсмеявшись. — Мне нравится! Нет, правда. Мы действительно можем заткнуть пасть злопамятным негодяям, а заодно снискать благодарность и пользу с Мэйта. Я даже готов сам встретить и сопроводить «сестрицу» ко двору жениха. А то и подготовить ей приданое и сыграть свадьбу. Мэйт уж точно возражать не станет. Однако, — король снова нахмурился, — дурь Селии приходится расхлебывать и по сей день. Не была бы сестрой…

Он не договорил, но и без того было понятно, что своей сестрице он мечтал оторвать голову раз сто за прошедшие полтора года. Она и вправду доставила немало хлопот брату проступком, который перечеркнул не только его веру в добродетель принцессы, но и добрые отношения с соседями, союз с которыми был важен Камерату. И когда Селия прислала государю письмо с жалобой на мужа, не слишком-то баловавшего супругу своим вниманием, Ивер только злорадно ухмыльнулся и ответил, что не смеет вмешиваться в отношения мужа и жены, чей брак освятили сами Боги.

Эту самую фразу произнесла сама Селия в день своей свадьбы. И сказала она ее столь напыщенно, что даже ее супруг закатил глаза. Что до брата, то он только поджал губы и одарил сестру мрачным взглядом. Но, наверное, вам бы хотелось узнать про свадьбу принцессы и Нибо Ришема побольше? Что ж, расскажу.

Я не стану углубляться в ненужные подробности. Скажу лишь, что поженились они вскоре после наступления нового года, то есть, когда сошел снег, и земля покрылась ростками свежей зелени. Воздух был наполнен ароматом надежды и возрождающейся жизни. В те дни и моя душа ощутила успокоение.

Стряхнув с плеч груз обиды, еще лежавший на них, я устремила взор в будущее и пришла к выводу, что пережить можно всё, кроме смерти. А я, хвала Богам, была живой, и значит, надо было жить и получать от жизни всё, что она готова мне дать. И потому на свадьбу Ее Высочества и его светлости я шла с легким сердцем, не простив короля за его низость, но более и не перемалывая в себе затаенную обиду.

Не скажу, что и до этого только и делала, что жалела себя. О нет! Для того чтобы сетовать на Богов, виня их в том, что стала жертвой королевского коварства, я была слишком сильна духом. Да и жизнь всегда мерила иной мерой, чем все остальные. В конце концов, где-то в глубине души я, наверное, была готова к тому, что однажды монарх перейдет ту грань, которая пролегала между моим девичеством и зрелостью. Просто было до крика обидно, что он избрал путь подлости, лишив меня права самой решать свою участь. Однако сделанного было уже не изменить, а потому и лелеять утерянное смысла не было.

Да и он после того раза не спешил предъявлять свои права, сдержав данное мне обещание. Даже поначалу не притрагивался, не клал голову на колени и не лез с поцелуями, разве что мог, прощаясь на ночь, поцеловать руку. А еще, как уже говорила, не мешал мне приблизить тех, кто был мне приятен, и в чьем обществе я расслаблялась и отдыхала душой. И, наверное, был прав, когда отказался оставить меня одну. Его присутствие, вызывавшее поначалу протест и неприязнь, но вскоре вновь стало привычным и чем-то обыденным.

А к моменту, когда пришло время заканчивать спектакль с ухаживаниями герцога Ришема за принцессой Камерата, я сама взяла государя за руку, показав, что снова готова к сближению.

— Как же я по тебе соскучился, — сказал он тогда. Я лишь учтиво улыбнулась, но от какого-либо ответа воздержалась.

Однако на свадьбу шла, держа его под руку и слепя придворных драгоценностями, которые преподнес мне государь, и улыбкой. По богатству и красоте наряда я могла бы соперничать с невестой, если бы не зеленый цвет платья. В тот раз я отступила от правила «скромно – не значит бедно». Кто-то из придворных даже брызнул ядом мне в спину:

— Будто не фаворитка, а королева, — но об этом мне донесли после, чем позабавили.

Однако вернемся к Селии и Нибо. Принцесса была хороша, ее платье создавали лучшие портные столицы… как и мое. Но более всего ее украшало не сияние драгоценностей или роскошный наряд, а свет, искрившийся в глазах. Она была по-настоящему счастлива, потому что сбылась ее мечта.

Ее жених казался более сдержанным. Его улыбка была скорей учтиво-вежливой. И в глазах не было и блика того сияния, которым светилась невеста. Как всегда, невероятно красив, подтянут, в мундире цветов своей гвардии и с герцогским венцом на голове, Нибо Ришем сорвал в тот день ни один вздох восхищения с женских уст. Признаться, даже я, наконец, увидела в его светлости мужественность. Впрочем, тому способствовало наше с ним похищение, когда герцог показал себя защитником и воином, а не тем наглым и настойчивым сердцеедом, каким я знала его до этого.

Соединяли их в храме Сотворения. Обряд провел сам государь, как глава рода. Впрочем, обычно это делал глава рода жениха, принимая в свое лоно невесту. Но Ришем сам был главой своего рода, а потому не мог венчать себя и Селию, и в этом случае сыграло роль то, что король – отец своих подданных, и потому вручил Нибо свою сестру под благословение патриарха – проводника воли Богов. Однако окажись они в равном положении, то обрядом бы заведовал священнослужитель. Вот такие правила… Но продолжим.

После храма герцоги Ришемские проехались по столице, выслушивая поздравительные выкрики толпы, а затем вернулись во дворец, где был приготовлен пышный праздник, который помогал готовить магистр Элькос, что, в общем-то, и так понято. Чудес и развлечений было немало. Не говоря уже о яствах и винах. Да и о гостях. Послы, придворные, ришемский двор, прибывший на свадьбу своего господина.

Не было только Серпины Хальт. Она отсутствовала и в особняке герцога. Он выслал ее прочь сразу после истории с похищением, и не просто выслал. Ришем поступил подобно королю в отношении его тетки. Своей властью Нибо забрал у вдовы родственника ее имущество, имя и запретил ступать на землю Ришема. Это был позор, потому что теперь Серпине пришлось вернуться к своему роду, но не как вдова законного супруга. Имени мужа ее лишили, и теперь она становилась женщиной, которая вынуждена просить защиты рода после того, как покинула его ради сожительства с мужчиной, более не являвшегося ее супругом даже при его жизни.

К счастью для бывшей графини Хальт, ее приняли, но надеяться теперь на новое замужество не приходилось. Серпина была обесчещена. Государь оказался прав – Ришемы не уступали в мстительности Стренхеттам. Впрочем, Нибо отплатил  бывшей невестке равноценно ее преступлению. Она, пусть по глупости или недальновидности, но помогла приготовить ловушку для нас с его светлостью, после которой нам не оставалось ни чести, ни жизни. Теперь пожинала плоды своей же подлости.

И вот когда музыканты уже не могли играть, а гости стоптали свои туфли в танцах, когда лакеи сбили ноги и отгремели последние фейерверки, близкие родственники, как велит традиция, проводили молодоженов до брачных покоев. Уже перед дверью герцогиня Ришемская обернулась к королю и произнесла:

—  Вы поступили мудро, мой дорогой брат, соединив нас. Теперь вы должны понять, что иного мужа у меня быть не могло. Ведь наш союз был предначертан и освящен Богами. Я рада, что вы, наконец, уразумели это.

— Вот как, — в излюбленной манере произнес монарх. — Я учел это, ваша светлость, и запомнил.

Герцог, услышав слова супруги, поднял глаза к потолку, а когда прозвучал ответ, и вовсе поспешил увести ее, пока Селия не сказала нечто и вовсе опасное. А потом, когда герцогская чета прибыла в Ришем, ее светлости открылась ужасная правда – муж ее не любил, не любит и любить, в общем-то, не собирается. Да и внимание свое предпочитал дарить кому угодно, но не своей жене. И всякая прежняя любезность его растворилась без следа, оставив между ними холод равнодушия с его стороны, ревность и отчаяние с ее.

Тогда-то ее светлость и написала брату, моля о помощи, но получила в ответ то, что получила. Монарх не стал лезть меж супругами, союз которых был «освящен Богами». Он не простил сестру за то, что предала его доверие и принесла разлад с Кантором, последствия которого приходилось расхлебывать до сегодняшних дней. Так что моя идея с женитьбой принца Канторийского и герцогини Мэйтской пришлась кстати.

— Обожаю тебя, — сказав это, Ив послал мне воздушный поцелуй.

— Вот тебе очередное доказательство, дорогой, что женщинам стоит изучать много больше того, что им позволено, — ответила я. — Если бы я когда-то не перечитала хроники, то сейчас попросту не вспомнила бы о той капле камератской крови, какая есть в Мэйтах.

— Твоя любознательность и вправду оказалась полезна, как и женское коварство, — усмехнулся государь. — Недаром я тебя выбрал, мой дорогой лучик.

— Теперь понимаю, отчего ты так часто менял привязанности, — невозмутимо произнесла я. — Я считала тебя непостоянным, а оказывается, ты просто перебирал.

— Ядовитая ты моя, — едко ответил король, и я, широко улыбнувшись, отсалютовала ему.

Меж тем дорога вывела нас к широкому тракту, где уже можно было увидеть указательный столб, на одной из деревянных стрел которого было начертано «Графство Тибад». Впрочем, до него еще было далеко, и у нас была предусмотрена остановка в Байе – небольшом городке, располагавшемся на нашем пути. Там мы собирались подкрепиться, передохнуть и отправиться дальше, чтобы еще до темноты добраться до моего графства.

Тракт был заполнен путниками. Пешие шли по кромке, чтобы избежать копыт лошадей торопливых всадников. Торговые повозки и крестьянские телеги тоже старались не лезть на середину, где могла проехать карета какого-нибудь спесивого аристократа. И чтобы не попасть под плети, которые будет щедро раздавать охрана дворянина, простолюдины предпочитали лучше задержаться, чем выслушивать гневные речи.

Мы, разумеется, выехали на середину. Гвардейцы, скакавшие впереди, сейчас не выкрикивали о приближении короля, это было его собственное желание, чтобы не привлекать к себе внимание. По опыту зная, насколько становятся изобретательны некоторые дворяне, узнав, что поблизости государь, Ив пожелал избежать ненужного преследования и неприятной настойчивости, с которой его пытались заманить в гости, услужить или выпросить милости: будь то покровительство или защита. Для таких обращений у него имелись канцелярия и секретарь, а в дороге Его Величество желал отдохнуть в приятной ему компании.

Гвардейцы сегодня были одеты в неприметные серые костюмы для верховой езды, карета принадлежала мне, потому не имела королевского герба, а самого короля мог узнать только тот, кто хорошо его знал. Остальные же попросту не ожидали увидеть монарха посреди прочих путников, потому нас приняли за обычных аристократов. Поглядывали, конечно, с любопытством, но больше из-за меня, все-таки благородные дамы предпочитали передвигаться по дорогам в карете, а не верхом. А я еще и сидела по-мужски. Так что вывод можно было сделать только один: какой-то дворянин балует свою супругу, а судя по обилию вооруженного сопровождения, дворянин из знатных. А раз высокого рода, то и нечего долго задерживать взгляд, чтобы не навлечь на себя неприятности.

— Не устала, душа моя? — спросил меня Ив, когда мы проехали уже немалое расстояние.

Солнце поднялось высоко, пыль и обилие путников действительно утомляли, но в карету я еще не готова была перебраться.

— Нет, — ответила я. — Всё хорошо. Что там впереди?

Король поглядел вперед и пожал плечами. На некотором расстоянии от нас в тракт вливалась одна из боковых дорог, и вот там появилось пыльное облако – кто-то спешил. А еще через некоторое время послышалась брань и хлесткие удары плетей.

— Кому-то не терпится проехать, — ответила я сама себе.

— Но тут едем мы, — усмехнулся государь, — и этому кому-то придется потерпеть.

А еще через пару минут мы разглядели богато украшенную карету с баронской короной на крыше.

— Ого, — хмыкнул монарх, — экая важная птица. Ты погляди, Шанни, отряд стражи не уступает моему, а еще всадники, явно дворяне из мелких. Кто же это у нас? Вроде бы герб Литена… Стало быть, городская стража… Городская стража в сопровождении какого-то барона?

Он поднял руку и махнул ладонью вперед. Часть гвардейцев сорвалась с места. Они объехали нас и, присоединившись к тем, кто был впереди, и растянулись, закрыв дорогу торопыге. Наши попутчики приостановились, явно испытывая любопытство. Не так много развлечений на дороге, а тут знать решила потягаться, кто кого главнее. Признаться, я чувствовала то же самое, разве что точно знала, кто проедет первым, но было интересно, кто же столь обнаглел, что использует городскую стражу, как сопровождение.

— Пошли прочь, псы! — рявкнули гвардейцам.

Телохранители государя остались равнодушны, и если уж говорить правду, то псами выглядели те, кто пытался им угрожать. Этакие шавки перед суровыми волками. Я уже была хорошо знакома с охраной короля, и потому знала, что вывести их из себя непросто, как запугать, и уж тем более заставить слушаться кого-то кроме своего господина.

— Что там? — вперед к ярящимся стражникам подъехал один из дворян, ехавших рядом с каретой. Он подбоченился, окинул неприязненным взглядом гвардейцев и вопросил надменно: — По какому праву вы преграждаете дорогу баронессе Говмонд?

Мы с королем уже успели подъехать к оцеплению и теперь с интересом наблюдали, что последует дальше. И пока дворянин и его приятели пыжились, я пыталась вспомнить, что за род нам встретился, но пока ничего в голову не приходило. Славных деяний за ними точно не числилось, иначе бы я поняла, хотя бы чей потомок сидит в карете, запряженной вороной четверкой.

— Прочь с дороги! — гаркнул дворянин, не дождавшийся от гвардейцев никакой реакции. — Кому служите?!

И вновь ответом ему была тишина. Дворянин криво ухмыльнулся и кивнул стражникам:

— Убрать их.

Я видела, как руки служивых потянулись к оружию, и бросила на короля беспокойный взгляд. Он, в отличие от меня, не испытывал и капли волнения, как, впрочем, и гвардейцы. Они свое оружие достали быстрей и нацелили на стражей и дворянина.

— Вперед, — негромко велел государь, и цепочка сдвинулась навстречу преграде.

— Ив… — негромко позвала я.

— М? — монарх скосил на меня глаза.

— Может, растерзаешь ее милость и сопровождение без кровопролития?

— Они пятятся, лучик, какое кровопролитие? — изломил бровь государь. Я поджала губы, и он насупился: — Никакого с тобой веселья.

— О, — взмахнула я рукой, задела поводья, и Аметист деловито зашагал вперед. Я спешно снова его остановила, пока мой жеребец не сунул нос в чужие игры. Мы сегодня были зрителями.

Однако и король далее медлить не стал, тем более дверь кареты приоткрылась, и оттуда выглянула прелестная женская головка.

— Что происходит, братец? — капризно спросила она. — Немедленно разберись с невежами и расчисти мне путь.

— Пошли вон! — снова гаркнул дворянин. — Где ваш хозяин?

— Я здесь, — отозвался король, и гвардейцы остановились. — Желаете на меня полюбоваться?

— Покажись, негодяй, или я назову тебя трусом, — надменно объявил дворянин. — Как смеешь ты не уступить дорогу, даме?

— У меня тоже рядом дама, — не спеша выехать вперед, ответил монарх. — Отчего вы не уступите ей дорогу? Уберите вашу карету, мы желаем ехать первыми.

— Кем бы ни была твоя дама, я сопровождаю невесту градоначальника Литена, — заносчивости в голосе дурня прибавилось.

— Вот как, — отметил государь.

— Покажись, — продолжал требовать самоубийца. — Или ты опасаешься?

— Опасаюсь, — не стал спорить Его Величество. — Опасаюсь, что мое появление доставит вам немало огорчений, ваша милость. Вы продолжаете настаивать?

— Убери их, я сказала, — рассердилась прелестная баронесса.

— Настаиваю, — ответил дворянин.

— Да будет так, — наконец, смилостивился король и выехал из-за спин своих гвардейцев. — Вам легче, ваша милость?

И знаете что? Его не узнали. Даже невеста городского начальника, дом и кабинет которого должны быть увешаны портретами правителя, осмотрев своего сюзерена, фыркнула и устремила скучающий взгляд в сторону. Если честно, я испытала прилив негодования. Мало того, что они не узнали своего государя, так еще и выказали пренебрежение моему мужчине. Как бы там ни было – он был мне почти мужем. И это фырканье пигалицы-баронессы, и высокомерный взгляд ее братца меня рассердили не на шутку.

Более не став ждать, я тронула поводья, и Аметист вышел вперед. Подъехав к государю, я, минуя взглядом дворянчика и его сестрицу, с неменьшим пренебрежением кивнула на досадную помеху и вопросила:

— Отчего мы стоим?

— Должно быть, от того, что нам мешают проехать, — любезно пояснил монарх.

— Кто? — с искренним изумлением спросила я. — Дорога пуста. Я вижу лишь, как плавится воздух от жаркого солнца.

— Вы никого не видите, ваше сиятельство? — включился в игру король.

— Отчего же, — устремила взор в сторону, — вокруг полно путников, но они все в стороне. Перед нами же пусто. Разве найдется глупец, который посмеет встать на пути короля?

— На подобное решится только дурак, моя дорогая графиня Тибад, — ответил Ив, и вот теперь мы одновременно поглядели на молодого барона Говмонда.

Над трактом разлилась тишина, нарушаемая лошадиным фырканьем и позвякиванием сбруи. Владелица графства превосходила по важности даже самого градоначальника, не то что его невесту. А если уж говорить о монархе…

— Боги, — гулко сглотнул барон.

Он впился взглядом в Его Величество, и тот даже помог ему: повернулся в профиль, снова поглядел в глаза, и его милость сполз с коня и упал на колени:

— Государь…

— Молчать, — отрывисто велел король, утратив всякое видимое благодушие. — Сестрицу в карету, сами в седло и все за мной. — После поглядел на меня и пояснил: — Пообедаем в Литене, ваше сиятельство.

— Великая честь… — попытался исправить положение юноша, но его никто не стал слушать.

Король поднял руку, и гвардейцы, до этого ехавшие впереди, вернулись на свою позицию. И раз инкогнито государя было раскрыто, то они более не стали отмалчиваться.

— Дорогу королю! Государь Камерата!

И путники, до того стоявшие в ошеломлении, спешно согнули спины, приветствуя своего сюзерена. И эта картина теперь сопровождала нас весь путь до Литена, а после и там тоже. Это не добавило доброго расположения духа. Мне нравилось ехать без всякой нарочитости, рассматривать людей, а не их спины.

— Я немного побушую, ты не против? — спросил меня Ив, когда мы въезжали в ворота Литена.

— Сколько угодно, — пожала я плечами. — Ты в своем праве.

— Благодарю, душа моя, — чуть насмешливо ответил государь.

А бушевать ему поводов дали немало. Начать с того, что градоначальник использовал стражу Литена, как личную охрану, отрядив в сопровождение своей невесте. Их задачей было беречь и охранять город наряду с полицией, а не разгонять путников по пути следования взбалмошной девицы, возомнившей себя, едва ли не королевой. Выходит, что ее жених или вовсе не соответствовал своей должности, идя на поводу и юной баронессы, или же считал себя государем… Литена и его окрестностей. В любом случае, одно только это породило множество вопросов и поводов к недовольству монарха.

И это не считая попытки угрозы оружием против соотечественников. Это уже было пострашней спеси – это было преступление, попадавшее под весьма тяжелую статью в «Законе Камерата». Подобное можно было толковать: от разбоя на дороге до государственной измены, а если учесть, против кого собирались применить оружие, то легко понять, какую часть статьи уготовил себе молодой барон Говмонд.

Ну и напоследок – грубость. Самая примитивная и пошлая. Виной тому было отсутствие должного воспитания или просто врожденная глупость и дерзость, но невежество среди дворян считалось недостойной. И даже не столь важным было, что его милость нагрубил самому королю, потому как не осознавал, с кем разговаривает, но он попросту позволил себе недопустимое поведение. А это тоже не могло остаться без внимания. Так что для негодования у государя были все основания, а я не собиралась вмешиваться. Да и не позволила бы себе сделать это, и не в случае баронов Говмонд.

Провинившиеся аристократы не посмели ослушаться. Они следовали за нами, более не позволяя себе не брани, ни спеси, ни взмахов плетьми. Зато насмешки, летевшие им в спины от тех, кто стал свидетелем безобразной сцены, были явственно слышны, что дало понять – подобное творится не впервые, иначе бы зеваки просто наблюдали, а обсудили, когда король удалится. Но издевка была отчетливой, а значит, люди неплохо знали Говмондов.

Государь не стал просить кого-либо из задержанных указать дорогу к дому градоначальника. Нас проводил полицейский, встреченный недалеко от въезда в город. Он боязливо косился на гвардейцев, озирался на карету баронессы и ее сопровождение, иногда бросал любопытные взгляды на меня, когда оборачивался, чтобы в очередной раз поклониться и произнести:

— Прошу сюда, Ваше Величество, — но ни разу не поглядел на короля. Кажется, полицейский попросту побаивался своего монарха.

Впрочем, государя это не трогало. Он поглядывал по сторонам вроде с праздным интересом, но я понимала, что Ив осматривает город, его состояние и составляет свое мнение о работе градоначальника. Не скажу, что Литен выглядел хуже любого другого города Камерата. Не отличался он ни построением кварталов, ни домами, ни горожанами. Небольшой провинциальный городишко со своим укладом и порядком. Улицы, чем ближе к центру, тем были чище и ухоженней. Свиньи между домов не бегали, разбойничьи ватаги из-за углов не выскакивали. И если бы не встреча на дороге, то, заехав сюда, король не нашел бы, к чему придраться. Но…

— Вот, Ваше Величество, тут, — в очередной раз поклонился полицейский, избегая смотреть прямо на монарха.

— Благодарю, голубчик, — ответил государь и натянул поводья.

Он спешился, помог мне, а после подозвал хранителя порядка Литена. Полицейский приблизился, поклонился, уже Боги знают в какой раз, и вытянулся в струнку, глядя куда-то поверх головы короля.

— Как вас зовут, любезный? — спросил Ив.

— Капрал Штоль, — отчеканил тот и переступил с ноги на ногу. Бедняга волновался столь сильно, что лицо его вдруг побагровело и на лбу выступила испарина.

— Вы опасаетесь меня, господин капрал? — мягко спросил государь.

— Есть маленько, — как-то жалобно признался полицейский, но тут же пророкотал: — И почитаю, государь.

— Это не может не радовать, — усмехнулся монарх.

Я тронула его за плечо, и Ивер обернулся. Я указала ему взглядом на дом градоначальника, предлагая отправиться бушевать, а капрала Штоля оставить мне, его мне было жалко. Уж больно страдал полицейский от усердия и страха. Как бы не хватил удар… Наш сюзерен хмыкнул, но кивнул и велел, топтавшемуся за нашими спинами барону Говмонду:

— Ваша милость, следуйте за мной и не забудьте прихватить вашу сестру.

— Я следую за вами, государь, — проворковала баронесса, именно проворковала!

Неспешно обернувшись, я оглядела нахалку с ног до головы и, приподняв брови, усмехнулась. Девица была не промах. Она присела в глубоком реверансе, чуть склонила голову, но глядела на короля из-под ресниц до того кокетливо, что в ее девичестве я усомнилась. Передо мной была или прирожденная кокетка, или же особа, уже постигшая науку обольщать.

— Сколько вам лет, баронесса? — полюбопытствовала я.

— Восемнадцать, — распрямившись, ответила она, разом сменив тон на учтиво-вежливый.

— Да? — задумчиво вопросила я. — А манеры… опытные.

Девушка вспыхнула, но вновь перевела взгляд на короля и… улыбнулась, кажется, сразу же забыв обо мне.

— Манерам здесь явно обучают дурно, — констатировал король и чеканно велел: — Следуйте за мной.

Баронесса, подхватив юбки, поспешила за королем, успев на ходу мазнуть по мне пренебрежительным взглядом.

— Уму непостижимо, — удрученно покачала я головой, глядя вслед королю и провинившимся Говмондам. — Невероятная наглость, не находите, господин капрал?

— А… м… ну-у… — промычал он, всё еще потея от волнения.

— Я вам не представилась, простите, — улыбнулась я. — Графиня Тибад.

— О-о, — протянул полицейский. Он резко склонил голову: — Прошу простить, ваше сиятельство, я не знал.

Взяв его за руку, я накрыла ее второй ладонью и произнесла с легкой укоризной:

— Ну что же вы так переживаете, господин Штоль, успокойтесь. Поверьте, я вовсе не кусаюсь. — Полицейский скосил взгляд на собственную руку, мученически скривился, а затем шумно вздохнул. — Вы уроженец Литена?

— Д-да, — с запинкой ответил капрал. — Отец тоже местный, а матушку из деревни привез, там его брат… Ой, простите, — едва выдохнув, он снова покраснел.

— За что? — удивилась я. — Я ведь вас о том и спрашиваю, господин Штоль. Стало быть, ваш дядя из той же деревни, что и ваша матушка? И как же так вышло, что ваш батюшка родился здесь, а его брат в деревне? Или же он уехал туда из Литена?

— Да, — кивнул капрал и тут же отрицательно замотал головой: — Н-нет, никак нет, ваше сиятельство. Дядька не родной, то есть родной, но не совсем…

— Кузен вашего батюшки? — догадалась я.

— Он самый, ваше сиятельство, — кивнул Штоль и утер ладонью пот.

Скользнув взглядом в сторону, я поняла причину его скованности. Не только громкий титул собеседника вводил полицейского в ступор, но и взгляды стражников, спешившихся, но не спешивших уйти. Они наблюдали за нами, и капрал опасался открыть рот. Сделав этот вывод, я взяла Штоля под руку, развернула в сторону от наблюдателей и вынудила сойти с места. Он некоторое время шел деревянной походкой, с неестественно прямой спиной, однако, когда мы свернули за угол дома градоначальника, немного расслабился и на мои вопросы начал отвечать охотней.

Вскоре я знала о том, что прадед капрала родом из той же деревни, что и его матушка. Что у деда было семеро детей, из которых три сына и четыре дочери.  Два брата подались попытать судьбу в Литен, чтобы облегчить жизнь своей семье. Один из них вскоре ушел искать счастье дальше, а дед капрала удачно устроился в обувную лавку, женился на дочери хозяина лавки, и получил эту самую лавку во владение по наследству. Но связи с родней не потерял, потому отец капрала часто бывал у своего деда, и там приглядел себе невесту – матушку младшего Штоля.

И вот так, слово за слово, я постепенно разговорила полицейского. И когда посчитала разговор исчерпанным, выудила из своего кошеля золотой и дала его капралу.

— Вашей супруге на новое платье, а детям на сладости, — пояснила я.

— Ох, как-то и неловко, — зарумянился полицейский, но уже без испарины. Золотой он в карман спрятал, кокетничать не стал. Я сделала новый вывод: взятки – дело привычное, но не Штоль был целью для королевского гнева, и его пороки трогать никто не собирался.

— Всего доброго, господин капрал, — улыбнулась я и направилась в дом градоначальника.

Куда идти, я поняла сразу – меня встретил гвардеец, стоявший у лестницы. А когда мы почти достигли второго этажа, я услышала вой. Самый настоящий вой, нечеловеческий, надрывный и леденящий кровь.

— Боги, кто это? — вопросила я.

— Ее милость, — ответил мне гвардеец. — Она вела себя слишком вольно, государь рассердился.

— Что он с ней сделал? — озадачилась я.

— Приказал выпороть, — пояснил мне телохранитель.

Я прибавила шаг. Не скажу, что я нашла приказ жестоким или ощутила сочувствие, но решила поскорей оказаться подле государя. Уже хорошо его зная, я представляла, каким он может быть, когда выходил из себя. Не хотелось, чтобы его ярость видели подданные, далекие от Двора. Это было лишним.

Он обнаружился в гостиной и был, к моему облегчению, спокоен. Заметив, как я вошла в дверь, Ив едва заметно кивнул мне. Кроме него там находился нескладный лысоватый человек, возраст которого я определить не сумела. Мне подумалось, что это и есть градоправитель – граф Иклинг. Его сиятельство стоял, понуро опустив голову, но взгляд то и дело устремлялся к двери, и потому меня он увидел одновременно с государем.

Впрочем, монархом и градоначальником присутствовавшие в гостиной не ограничивались. Молодой Говмонд тоже был здесь. Он стоял на коленях рядом с мужчиной, в котором я без труда опознала его отца – старшего барона Говмонда. Об их родстве говорила схожесть, а разница в возрасте, хорошо приметная, указывала на степень родства.

Глава семейства мне не понравился. Если в его отпрысках было много спеси, то в чертах отца читалось неприятное высокомерие, порочность и алчность. Совершенно неприятная личность. Когда я появилась, его милость, сложив пальцы щепотью, разглагольствовал, явно рисуясь, а то и вовсе наслаждаясь собой. Молчание короля, сидевшего в кресле в расслабленной позе, кажется, толковалось им, как одобрение и желание слушать.

— Государь, — говорил старший Говмонд, едва ли не видя в монархе равного себе человека, — вам, как никому другому известно, что простолюдинов и всякое быдло стоит постоянно держать в повиновении и напоминании о их месте…

Мое появление прервало его милость. Обернувшись, он чуть приподнял брови в удивлении. После оглядел меня с ног до головы, изобразил галантный поклон и как-то искушающе улыбнулся:

— Доброго дня, прелестная дама. Не имею чести знать вас, но уже покорен…

— Доброго дня, господа, — произнесла я учтиво, игнорируя нежданного поклонника, и подошла к государю. Представлять себя я не спешила.

— Ее сиятельство – графиня Тибад, — негромко произнес младший Говмонд, улучив момент, пока на него не обращали внимания.

— О-о, — донеслось негромкое восклицание старшего барона. — Хороша…

Государь, успевший подняться мне на встречу и усадить в кресло, с которого встал, обернулся и окинул старшего Говмонда непроницаемым взглядом. После занял другое кресло, стоявшее рядом с моим, закинул ногу на ногу и велел с обманчивой любезностью:

— Продолжайте, ваша милость, очень познавательно.

Не поняв подвоха, его милость благодарно склонил голову и продолжил навлекать на себя неприятности.

— Я и говорю, Ваше Величество, разве же мы заслужили высочайший гнев, коли стремимся удержать ваш народ в повиновении и страхе перед вашей властью? — его на мгновение прервал усилившийся вой, и отец скорбно вздохнул.

— Экзекуция уже идет? — спросила я Ива, без всяких извинений прервав барона.

— Еще нет, — ответил государь.

— Что ж она так воет? — изумилась я.

— Ее милость, должно быть, полагает, чем громче, тем жалобней ее страдания, — усмехнулся государь. — Вам ее жалко?

— Мне жалко времени, которое у нас отняли, — ответила я. — А еще мне жаль литенцев, вынужденных терпеть ежедневно то, что мы наблюдали на тракте. И пока я сочувствовала всему городу, моя жалость иссякла. Похоже, она не беспредельна.

— Но Сурди – девица! — не выдержал жених баронессы. — Она нежна и невинна! Молю, государь…

— Так о чем вы там говорили, ваша милость? — не обращая внимания на графа, спросил монарх. — Вы продолжайте-продолжайте, у вас недурно получается. Так что там с моим народом и вашим радением за мою власть?

Барон открыл рот, но отчего-то не решился исполнить повеление короля. Должно быть, до него, наконец, дошло, что происходит. Его милость невразумительно хмыкнул, одернул рукава сюртука и вдруг переспросил с неожиданным подобострастием:

— Что продолжать, Ваше Величество?

— Ваше сиятельство! — градоначальник шагнул вперед. Его взор был устремлен на меня: — Вы ведь женщина, вы же понимаете, как ей, бедняжке, сейчас страшно. Прошу, замолвите слово за баронессу. Она не выдержит истязаний!

Я промолчала. В гостиной находился государь, и он принимал решение о чье-либо участи, как и раздавал право, кому спросить, а кому ответить. Нарушать этикет в доме градоначальника Литена я не собиралась.

— Госпожа графиня, молю!

— Ваше сиятельство, вас в хлеву воспитывали? — не глядя на графа, вопросил монарх, после устремил на него взор и уже не сводил, продолжая чеканить: — Или вы почитаете себя превыше всех законов?

— Позвольте высказаться, государь, — наконец, заговорила я. Король кивнул, и я развернулась к нему, так показав, что отвечать градоначальнику я не собираюсь, но желаю говорить с самим монархом, и Ив поглядел на меня: — Смею заметить, Ваше Величество, что его сиятельство законы почитает, и первый из них – требования будущего тестя и его взбалмошного семейства. Так что, если уж у кого-то и спрашивать отчета, то у хозяина его сиятельства – барона Говмонда. И желание, чтобы городские стражи сопровождали баронессу, принадлежало именно ее отцу, а будущий зять не сумел возразить. Он души не чает в своей невесте.

— Это ложь! — округлил глаза барон. — Мы…

Я повернула голову и окинула его милость взглядом, будто впервые обнаружила его присутствие. После приподняла брови, хмыкнула и отвернулась, так ничего и не ответив на обвинение во лжи. Капралу Штоль немало выболтал в нашей дружеской беседе, а ему я верила. Что же до слов зарвавшегося барона, то я была выше их. Меня не задело.

— Как жаль, что невеста не отвечает жениху взаимностью, — усмехнулся государь. — Стало быть, мой дорогой граф, вы бросили свою жизнь и свою честь к ногам легкомысленной особы?

Градоначальник, вдруг вспомнив о правилах, опустился на одно колено и склонил голову:

— Позвольте возразить, государь, Сурди любит…

— Не стоит стараний, ваше сиятельство, — отмахнулся Ивер, — я верю своим глазам, а они мне ясно показали, что из себя представляет девица, готовая предлагать себя первому встречному, даже если этот встречный король. Порка вашей невесте необходима, и будем надеяться, что она извлечет из нее хоть какой-то урок. И оставим это, дело баронессы закрыто…

— Но она не…

— Довольно, — с ноткой металла в голосе ответил монарх. — Вам бы не о юной куртизанке заботится, а о себе. Если баронесса Говмонд виновна лишь в собственной глупости и распущенности, то с вас спрос будет иным.

Старший барон Говмонд неожиданно ожил. Он кашлянул, привлекая к себе внимание, а после, поклонившись, произнес:

— Ваше Величество, мы с сыном не смеем вмешиваться в дела государственной важности. Позвольте нам откланяться…

— Стоять! — резко произнес государь.

Он поднялся на ноги и неспешно направился к наглецу. Я наблюдала за тем, как король приблизился к старшему барону, превышавшему короля в росте на голову, заложил руки за спину и полюбопытствовал:

— Куда же вы торопитесь, ваша милость? У нас с вами была столь увлекательная беседа, что расставаться с вами я пока не намерен. Впрочем… — он склонил голову к плечу, и я ясно представила кривую ухмылочку, хорошо знакомую мне в минуты, когда государь над кем-то издевался, — я, пожалуй, все-таки отпущу вас ненадолго.

— Ваше Величество, — барон прижал ладонь к груди и галантно поклонился, — благодарю за милость…

— Ко мне! — не слушая его милость, повысил голос король, и в гостиную вошел гвардеец. — Отца и сына Говмонд на рыночную площадь, — приказал монарх, — к позорному столбу и по двадцать плетей каждому. После отвезете в острог и закроете каждого в отдельную камеру. Исполнять, — и, потеряв интерес к барону, чье лицо вытянулось, развернулся и направился обратно к градоначальнику.

Я видела, как побагровел старший Говмонд. Он судорожно вздохнул и кинулся за королем.

— Государь! — гвардеец оказался проворней. Он нагнал барона в двух шагах от короля, ударил  его милость по затылку, и когда тот упал, скрутил руки за спиной.

Младший Говмонд дернулся было, но благоразумно удержался от еще одной глупости, ему и без того уже хватало обвинений. А то, что монарх не намерен ни шутить, ни просто журить, ему хватило ума понять. И потому молодой барон послушно поднялся с колен, когда другой гвардеец сжал его плечо, и направился на выход.

— Мы будем опозорены-ы! — взвыл родитель не хуже своей дочери.

— Вы так долго пестовали моих подданных, — мазнув по нему взглядом, произнес государь, — что народ заслужил посмотреть, как будут пестовать вас. — Он вернулся к градоначальнику, по-прежнему стоявшему на одном колени, и присел перед ним: — Вернемся к вам, господин граф. — Ухватив его сиятельство за подбородок, монарх задрал голову градоначальника и заглянул тому в глаза: — Вы хотя бы осознаете, что ждет вас?

— Пощадите Сурди, государь, — ответил граф, и король, отдернув руку, распрямился.

Из глубин особняка доносился вой девицы Говмонд, если она, конечно, всё еще была девицей. Слушком уж развязано она вела себя, слишком нарочито строила глазки королю. Впрочем, ее жених был ослеплен любовью и не видел того, что было заметно даже тем, кто впервые видел Сурди Говмонд.

— Эй, кто там, — позвал Ив, и в дверях появился один из оставшихся телохранителей. — Пора прекратить страдания нашей пары. Баронессе всыпать пять плетей поверх одежды, ей и страха хватит с лихвой. После выпроводить прочь. Графа в острог. Узнали, что я велел? — Гвардеец кивнул. — Уже ждет? — последовал второй кивок. — Пусть войдет, когда велю. Исполнять.

— Это жестоко, — прошептал градоначальник и выкрикнул: — Жестоко!

Монарх развернулся к нему и сухо полюбопытствовал:

— Что именно?

— Нельзя пороть девицу…

— Жестоко было бы приказать ее осмотреть, а после опозорить на всю округу, объявив результат осмотра, — отмахнулся Ив. Он нагнулся над графом, вгляделся в лицо страдальца, кажется, не желавшего понимать того, что говорил ему сюзерен, и рявкнул:

— Очнись, дурак! Тебя ждет каторга!

— Сурди...

— Распущенная особа, — выплюнул государь, и градоначальник, ослепленный злостью, указал на меня и воскликнул:

— А кто тогда она?! С чего бы ей получить графство, если не за любезность…

Ответ последовал так быстро, что я едва успела выдохнуть, когда Ив наотмашь ударил графа. Перстень государя порвал его сиятельству губу, и кровь потекла по подбородку. Монарх сжал щеки градоначальника пальцами и прошипел:

— Не смей равнять шлюху с благородной женщиной…

Я поспешила покинуть кресло и подойти к королю. Иклинг сделал то, чего я опасалась – разжег в короле ярость. Не дожидаясь, когда монарх распалится еще больше, я накрыла его плечо ладонью. Ив порывисто обернулся. Его глаза полыхнули бешенством, и я сжала его кулак между ладоней. Государь замер, пойманный в ловушку моего взгляда. Я отрицательно покачала головой и мягко произнесла:

— Не надо. Он уже наказан слепотой, не стоит бить калеку.

Монарх медленно выдохнул и велел. После повел плечами, кулак его расслабился, и пальцы переплелись с моими пальцами. По-прежнему глядя только на меня, Ив велел:

— Увести. Без церемоний.

Мы не смотрели, как гвардеец утащил градоначальника. Не слушали, как вой баронессы перешел в визг, когда приговор короля привели в исполнение. Я подняла руку и провела ладонью по щеке Ива, продолжая успокаивать зверя, пробужденного опрометчивыми словами графа.

— Я с тобой, — негромко сказала я. — Я рядом.

Он притяну меня к себе, мягко сжал подбородок и повторил то, что говорил уже много раз:

— Не отпущу. Я тебя не потеряю, — и накрыл мои губы своими губами.

Глава 3

Темнота сковала землю, когда мы еще не доехали до границы Лакаса и Тибада. В Литене мы задержались дольше, чем рассчитывали. Учинив первую расправу над виновными, государь призвал того, кого отыскали для него гвардейцы – врага графа Иклинга. Он был необходим, чтобы сохранить в неприкосновенности все бумаги бывшего градоначальника до прибытия барона Сейкка – главного королевского ревизора, и его людей, за которыми был отправлен один из телохранителей еще в тот момент, когда мы поехали в Литен. Город ждала большая проверка, результаты которой можно было предсказать уже сейчас: растрата городской казны, злоупотребление положением и прочие сопутствующие прегрешения. Но власть на то и власть, чтобы опираться не на досужие суждения, а на неоспоримые факты. Их-то и должен был собрать Сейкк.

И пока барон со своими служащими доберется до Литена, другой барон – Айевенн, тот самый недруг графа Иклинга, получив временно должность градоначальника, должен был уберечь от уничтожения документы, которые являлись свидетельствами вины Иклинга. И как только его милость получил должность, он начал действовать. Гвардейцы короля вместе с верными барону людьми устремились в город, чтобы произвести аресты тех, кто был назван  Айевенном, как пособники графа и семейки Говмондов.

Король в это время выслушал тех, кто спешил донести на бывшего градоначальника, всё равно без своих телохранителей он не мог двинуться дальше. То, что мне рассказал Штоль, я успела передать государю до того, как он пообщался с временным градоначальником. И когда я закончила, Ив усмехнулся:

— Как ты это вытащила из бедолаги? Он же боялся рот раскрыть.

— Мы просто поговорили о его семье, о том, как им живется, в общем, пообщались по душам. Ты же знаешь, когда есть хороший собеседник, готовый слушать с интересом всё, что ему рассказывают, желание говорить становится непреодолимым. А я хороший собеседник, — ответила я.

— Уж кому, как не мне это знать, — хмыкнул государь. — Я сам столько раз попадался на эту уловку. Даже не знаю, остались ли у меня от тебя хоть какие-то тайны. Но то я, на меня твой взгляд производит поистине магнетическое воздействие. Впрочем, я рассчитывал на нечто подобное, потому оставил тебя с капралом.

— Потому я попросила тебя оставить его мне, — поправила я монарха. — В общем, я спрашивала, он отвечал, потом говорил сам, уже не обращая внимания на то, что рассказывает. Хотя о Иклинге и Говмондах он напрямую и не рассказывал, но так как жизнь Литена плотно связана с ними, Штоль выдавал секреты графа, а я слушала и делала выводы. Теперь ты их знаешь.

В результате в дорогу мы отправились уже вечером. Можно было бы заночевать и в Литене, но не хотелось тратить на него драгоценное время, которое и без того было значительно упущено. Потому часть пути мы промчались в галопе, пока лошади, отдохнувшие за время стоянки, могли нас нести. Но потом пришлось опять плестись, и у верстового столба, сообщившего, что, наконец, добрались до моих земель, мы оказались далеко за полночь.

С того момента, как стемнело, гвардейцы и сам государь достали кристаллы-накопители, заряженные магистром, и над нами вспыхнули «светлячки». Их заряда хватило до границы Тибада, но вскоре они начали тускнеть, и пришлось спешно искать место для ночлега. Телохранителя государя, ускакавшие вперед, вернулись с сообщением, что неподалеку находится поместье Мерит, туда мы и направились. И успели добраться до усадьбы как раз в тот момент, когда последний «светлячок» погас.

Обитатели Мерита не имели титула, предок нынешнего владельца поместья получил дворянство и землю в награду от одного из государей за верную службу. Таких помещиков в Камерате было немало. И хоть они считались дворянами, высокородная знать роднилась с ними редко, но чаще, чем с коммерсантами. Все-таки полублагородная кровь в помещиках имелась. Впрочем, происходило это по той же причине, как и с дельцами: титул в обмен на деньги.

Помещики не гнушались коммерческих предприятий и зачастую сколачивали недурное состояние. Они наращивали капитал, скупали земли и дома, так что и без титула могли поспорить с иным аристократом в богатстве, да и род свой вели, может и не от древних предков, но и поколений в дворянстве насчитывали немало.

Чета Мерит не была особо зажиточной, об этом ясно дало понять ветшающее состояние их усадьбы, однако и дыр в крыше не было. Государь посчитал, что усадьба величие короля Камерата вполне выдержит. Я была с ним совершенно согласна. Во-первых, усталость оказалась неимоверной, а во-вторых, хотелось поглядеть на тех, кто живет в моем графстве, и не только на высокородные семьи, но и на обитателей попроще, тем более именно на них я и собиралась делать ставку в своих деяниях. И потому улыбалась Меритам совершенно искренне.

Конечно же, появление короля на пороге дома, еще и в компании хозяйки графства, стало для помещиков глубочайшим потрясением. Они не понимали, как им вести себя, и что предложить, чтобы не обидеть августейшую особу, ну и мое сиятельство заодно.

— Просто накормите нас чем-нибудь легким, прикажите подать горячей воды и подготовьте спальни, — устав от бестолковых метаний, сказал государь. — И пусть позаботятся о моих людях.

— Да, Ваше Величество, — заверил монарха господин Мерит, и направление заботам о нежданных гостях было положено.

Чтобы не было лишних разговоров, мы с Ивом легли в разных спальнях. И это было впервые с того времени, как я добровольно разделила с ним не только его ложе, но и покои. Мы жили бок о бок уже так долго, что остаться одной в постели оказалось непривычно. Я не сразу смогла уснуть. Обнаружилось, что мне не хватает теплого тела, обычно прижавшегося к моей спине и руки, обнимавшей меня, тяжесть которой раздражала, но сейчас без королевской длани сон не шел.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Негодяй, и тут жизнь усложнил, — проворчала я и как-то сразу уснула, найдя в своем недовольстве умиротворение.

А вот утро принесло неожиданное открытие. Открыв глаза, я потянулась, улыбнулась новому дню, раскинула руки и…

— Ты ударила короля, — проворчал справа до боли знакомый голос. — Если это покушение, то я буду вынужден подавить сей бунт в зародыше.

— Ив? — изумилась я. Развернувшись, я обнаружила Его Величество на привычном месте. — Что ты здесь делаешь?

— Сплю, — ответил он, приоткрыв глаз. — И собираюсь спать дальше, если мой покой, конечно, кого-то волнует, — изрек государь.

Он натянул одеяло, почти полностью скрывшись под ним, однако я была полна праведного возмущения, даже негодования, потому ткнула в бок кулаком и вопросила:

— Что ты тут делаешь, пожри тебя псы?

Монарх открыл оба глаза.

— Фу, как некрасиво, — поморщился Его Величество. — Такая хорошенькая, а бранишься, как какой-нибудь Дренг.

— Но ты в моей постели, — возмущенно прошипела я, стараясь не привлекать внимания хозяев к нашему пробуждению.

— А где мне быть? — искренне изумился венценосный наглец, приподнявшись на локте. — Я там, где мне лучше спиться. Один я не смог уснуть и пришел сюда. А вот ты спала, — обвиняюще произнес король, нацелив на меня палец. — Это возмутительно, ваше сиятельство. Пока ваш государь страдает бессонницей на холодной простыне, вы сладко сопите в одиночестве, ни о чем не переживая. Теплая, милая и совершенно бессовестная. Я негодую.

— Это я негодую, — фыркнула я. — Я хочу, чтобы приличия соблюдались…

— Они и соблюдаются, — отмахнулся король. — Гвардейцы стоят у дверей, они никого не пропустят ни к тебе, ни ко мне, а значит, никто не сможет открыть нашего совместного ночлега, если, конечно, ты не продолжишь сообщать об этом всему дому. — Я открыла рот, чтобы ответить, но государь поднял руку, остановив меня, и продолжил сам: — И знаешь еще что, дорогая моя бунтарка? Я не могу оставить без внимания всё, что ты успела сотворить с момента своего пробуждения. Итак, — он сел и поднял руку со сжатым кулаком: — Ты ударила своего короля – это раз, — Ивер начал поочередно отгибать пальцы. — После ты осмелилась диктовать свою волю и не дала мне уснуть – два. Потом ты вновь ударила повелителя – три. Еще ты повысила на меня тон и требовала отчета – четыре. Ты бранилась – пять. — Он поднял второй кулак, еще сжатый, в отличие от первого: — Усомнилась в моей порядочности и благородстве – шесть. И наконец, ты спала, когда я не мог уснуть в одиночестве – семь. Семь прегрешений, и это не может остаться безнаказанным. За сим повелеваю: означенную бунтовщицу – Шанриз Тибад-Стренхетт-Тенерис-Доло, признать виновной и наказать жесточайшим способом. Госпожа графиня, вы будете пронзены королевской шпагой. Прямо сейчас. Примите свою участь с достоинством.

— Вот еще, — фыркнула я. — Не желаю принимать ни вздорных обвинений, ни наказаний за них…

Однако встать мне не удалось. Едва я обозначила свои намерения, как была откинута обратно на подушку вероломным нападением монарха. Он навис сверху и ухмыльнулся:

— Пощады не будет. Приговор окончательный и обжаловать его невозможно, ибо судил вас сам государь. Клинок тверд и готов к воздаянию.

— Похабник! — возмутилась я, и рот мой был заткнут поцелуем…

Никто так и не понял, что мы ночевали в одной постели. Гвардейцы не только не подпустили к дверям ни слуг, ни хозяев, но даже в то крыло, где нам предоставили ночлег. Горничной позволили войти ко мне только после того, как государь удалился, чтобы привести себя в порядок и одеться. Вот тогда один из телохранителей крикнул прислугу, и нам принесли горячую воду, а после миленькая девушка, почти ребенок, по имени Сойли помогла мне одеться и уложить волосы.

Когда я пришла в столовую, куда меня сопроводила Сойли и два моих телохранителя, там уже находился посвежевший и довольный жизнью монарх, а так же чета Мерит. За столом сидел один государь, а супруги стояли неподалеку, больше напоминая прислугу, чем хозяев дома. Помещики были смущены и скованы. Я приветливо улыбнулась им и направилась к столу.

— Однако вы заставляете себя ждать, ваше сиятельство, — невозмутимо изрек государь.

— Прошу простить меня, Ваше Величество, — я присела в реверансе. — Но так уж устроены женщины, нам требуется время, чтобы полностью подготовиться к выходу.

Он кивнул мне на стол, и я проследовала к приготовленному для меня месту. Присев, я расправила на коленях салфетку и любезно улыбнулась, глядя на монарха. Лакей поспешил обслужить меня, и пока мне наполняли тарелку, я хранила молчание. Однако к завтраку не приступила, вместо этого подняла взгляд на хозяев усадьбы.

— Государь, позволите ли обратиться к нашим гостеприимным хозяевам? — спросила я, согласно этикету.

— Спрашивайте, ваше сиятельство, — кивнул Ив.

Я улыбнулась обоим Меритам сразу. Мой взгляд прошелся по хозяйке поместья. Она показалась мне внешне приятной женщиной. Красавицей я бы ее не назвала, но черты помещицы были мягки и гармоничны, пожалуй, немного портил лицо женщины тяжелый подбородок, но в остальном она была очаровательна. И короткие кудряшки светлых волос, не попавших в аккуратный пучок на затылке, и милый румянец смущения, игравший на щеках, и чистые васильковые глаза – всё это мне нравилось. А ее округлый живот, выдававший положение госпожи Мерит, вызвал даже умиление.

— Это ваш первенец? — спросила я.

Помещица накрыла живот ладонью и смущенно улыбнулась:

— Это наш третий ребенок, ваше сиятельство, — ответила женщина. — Нашему старшему сыну исполнилось десять, дочери – семь.

— Как мило, — ответила я искренне. — И кого же ожидаете в этот раз?

— Это решать Богам, — сказал господин Мерит. — Кем бы он ни был, мы уже любим его, ваше сиятельство.

— Хорошо сказано, господин Мерит, — произнес король, промокнув уголки губ салфеткой. Он посмотрел на меня: — Ваше сиятельство, помнится, вам не терпелось добраться до поместья.

— Да, государь, — я покорно склонила голову, однако к завтраку так и не приступила. — Скажите, господин Мерит, как обучаются ваши дети?

— Сыну преподает приглашенный учитель, — ответил хозяин усадьбы. — А Глэди будет сама учить нашу дочь. Она прекрасно образована и потому даст девочке всё необходимое.

Я окинула госпожу Мерит задумчивым взглядом. Она была приятной женщиной, но отчего-то мне казалось, что ее прекрасное образование заканчивается на шитье и варке варений. Возможно, она знала какой-нибудь язык, а может даже умела танцевать несколько танцев и музицировать, однако этого было явно недостаточно, чтобы назвать образование прекрасным.

Кивнув с улыбкой чете Мерит, я, наконец, взялась за столовые приборы. Сами они, должно быть, успели позавтракать, а может попросту стеснялись садиться с нами за стол, и, чтобы не порождать еще большей неловкости, неволить их не стали. Дальше беседу вел Его Величество, пока я насыщалась. В разговор я не вмешивалась, потому как мой рот был сейчас занят, но слушала внимательно, чтобы составить о супругах мнение не только по их внешности, но и потому, как отвечали, как держались, и какие темы готовы были поддержать. К окончанию разговора я утвердилась в том, что вывод о поверхностном образовании был верен.

Впрочем, это было вполне обычным делом. Чем дальше от столицы, тем меньше знаний было и в семьях аристократов, а от мелкопоместного дворянства никто и не требовал блестящего образования. Они были ближе к среднему классу, чем к благородному. Так что воспитаны Мериты были неплохо для помещиков, но недостаточно, и это не только на мой взгляд, но и по известным мне меркам.

После завтрака мы попрощались с гостеприимными хозяевами и отправились дальше. Впереди нас ожидало мое поместье, и я оставила на время реформаторские помыслы и позволила себе быть просто женщиной, коей свойственно любопытство.

— Ив, ты бывал здесь? — спросила я.

— Всего несколько раз, — ответил государь. — Проездом. Это было в детстве и юности. Один раз приезжал вместе с теткой, когда уже сел на трон. Она тогда устроила большой званый вечер, куда был приглашен весь высший свет Тибада. Я был нужен ей, чтобы лишний раз подчеркнуть, чьей родственницей она является. Впрочем, кроме того раза она сама в этом поместье не появлялась, несмотря на его близость к резиденции. Ей всегда было важно оставаться на виду. Иметь особый вес и важность. Тщеславие – тоже наша слабость, но мне оно досталось в меньшей мере. — Я скосила на короля глаза, и он повторил: — Именно так. По-моему, ее светлость успела перехватить сей грех в той мере, что можно было бы его раздать поровну мне и моим сестрам. — Я улыбнулась, но спорить не стала. Впрочем, государь и вправду был менее тщеславен, чем герцогиня Аританская. Хотя он и без того был в центре внимания. Мне даже стало любопытно, что было бы, окажись он не вторых ролях. Однако озвучивать эту мысль я не стала. — Бедняга, как же она сейчас должна страдать, — закончил с усмешкой монарх.

Я посмотрела на него. На миг мне показалось, что король и вправду сочувствует своей тетушке, но увидела кривую ухмылку, лишенную всякого сострадания, и, отвернувшись, вновь устремила взгляд на дорогу. Он не сожалел, что отдал герцогиню аританцам, не простившим ей смерть их господина. Не жалела ее светлость и я. Не настолько я была добра, чтобы простить и забыть попытку избавиться от меня руками взбешенного короля. Он ведь не выпороть меня собирался, поверив в мираж, который ему показали после моего похищения, а убить. Нет, к убийцам у меня была стойкая неприязнь, даже к тем, кто не сам вонзил клинок в сердце. Хотя… если считать, что клинком должен был стать государь, то сжимала в руке этот «кинжал» именно герцогиня Аританская.

Сейчас она обитала во владениях, оставшихся ей после супруга, которого «любящая» супруга своими руками вытолкнула из окна. Аританцы это знали, и расправились бы с убийцей сразу, если бы она не была сестрой здравствовавшего тогда государя Камерата – отца Ивера. Не забыли они об этом грехе и теперь, когда племянник выдворил тетушку в ее герцогство.

Государь отправил с главой сопровождения письмо, в котором написал, что ее светлость выслана из Камерата, и что более королевство ее судьба не интересует. Этим он дал понять, что аританцы волны поступать со своей герцогиней так, как считают нужным. Попросту лишил ее своей защиты. Однако племянник покойного герцога, управлявший Аританом, все-таки не рискнул привести приговор в исполнение, вынесенный убийце по всем традициям этого герцогства еще в ту пору, когда преступление свершилось.

Ее светлость здравствовала, но не во дворце, где прожила свою недолгую семейную жизнь, а в удаленном поместье. К ней была приставлена охрана, наблюдавшая за своей госпожой. Ей не запрещалось не только гулять и вести переписку, но и иметь свиту. Правда, при ее светлости почти никого не осталось. Даже те, кто отправился с ней в ссылку, через некоторое время вернулись, объяснив это тем, что норов их госпожи стал вовсе невыносим. Впрочем, побушевав, герцогиня приняла новую данность. Однако мне не верилось в ее смирение, но Ив на мои сомнения ответил:

— Если она вздумает покинуть поместье, ее ждет приведение приговора в исполнение. Переписку проверяют, а значит, свести с кем-то сношения не удастся. Это темница, душа моя, и герцогиню оттуда не выпустят. Она осталась в изоляции, без возможности делать то, что так любит – блистать и интриговать. — Оставалось довериться аританцам, а они со своей задачей справлялись весьма недурно.

А вскоре мои мысли отпустили мою бывшую госпожу, потому что впереди показалась чугунная ограда с пиками, покрытыми позолотой. Я прикусила губу и даже приподнялась на стременах, желая получше рассмотреть то, что скрывалось за высокими деревьями. Заметив мое нетерпение, государь хмыкнул.

— Еще немного, лучик, имей терпение.

Терпение? Какое ужасное слово! Обернувшись к королю, я широко улыбнулась и пустила Аметиста в галоп. Сегодня мой скакун решил меня побаловать, потому сорвался с места без долгих уговоров. Вскоре Буран нагнал нас, и монарх ответил такой же широкой улыбкой. Гвардейцам оставалось лишь последовать нашему примеру. И к парадным воротам мы примчались в считанные минуты.

— Государь Камерата! — гаркнул один из телохранителей. — И с ним графиня Тибад!

Привратник, выглянувший из своей сторожки, округлил глаза и кинулся к воротам. Взгляд его был устремлен на меня, мужчину явно мучило любопытство и хотелось посмотреть на новую хозяйку. И как только ворота раскрылись, он согнулся пополам, приветствуя короля, ну и меня тоже.

— Доброго дня, любезный, — произнесла я, поравнявшись с привратником. — Как ваше имя?

— Гайт Киппер, госпожа, — ответил тот и вновь низко поклонился.

Я бросила ему серебрушку. Гайт ловко поймал ее и склонился в третий раз, не забыв произнести:

— Пусть хранят вас Боги, госпожа.

Улыбнувшись ему, я направила Аметиста к дворцу, чьи белые стены виднелись среди ровно высаженных деревьев. Мы проехались по ухоженной аллее парка, и он привел меня в восторг.

— Ив, какая прелесть, поместье вовсе не заброшено, — отметила я, любуясь открывшимся видом парадной лестницы.

— Еще бы, все-таки королевское владение, и жалование соответственное, — усмехнулся государь.

— Боги, какой он красивый!

Это уже относилось к дворцу. Он был и вправду великолепен, с богатой и изящной отделкой, с большими чисто намытыми окнами. И мне подумалось, если в темноте зажечь все огни, наверное, дворец будет казаться хрустальным. Широкая парадная лестница венчалась высокими стеклянными дверями, за которыми скрывалась роскошное убранство. Я даже не нашла, что можно было бы переделать, до того мне здесь понравилось, а еще была полностью согласна с моей подругой – графиней Энкетт. Архитектура и вправду оказалась выше всяких похвал.

Прислуга, не ожидавшая нашего появления, не успела собраться, чтобы быть представленными новой хозяйке, но с этим можно было подождать. Сперва мне хотелось обойти всё-всё-всё! Прихватив дворецкого, мы переходили из помещения в помещение. Я осматривалась, иногда задерживаясь у какой-нибудь заинтересовавшей меня картины или скульптуры. Король шествовал со мной рядом, но чем больше проходило времени, тем сильней он начинал скучать.

— Ваше сиятельство, мы проведем здесь несколько дней, — наконец, не выдержал он. — Вы еще успеете познакомиться с дворцом.

— Прошу великодушно простить, Ваше Величество, — ответила я, разглядывая чудесный подсвечник, сделанный в виде женщины, поднимавшей над головой прозрачную сферу, в которую помещалась свеча. — Она держит в руках солнце, — улыбнулась я.

— Подсвечник, как подсвечник, — фыркнул государь, и я вспомнила, что так и не досказала то, что хотела. Обернувшись, я поглядела на него и узрела поджатые губы – верный признак зарождающегося раздражения. — Государь, вы устали с дороги, быть может приказать принести вам что-нибудь?

— А и прикажите, ваше сиятельство, — вредничая, ответил он.

— Что же вы желаете?

— Пусть подадут лучшего вина, какое есть в вашем погребе, — с иронией ответил король.

— Лучшего вина Его Величеству, — приказала я.

Дворецкий поклонился и поспешил передать мое повеление. Воспользовавшись тем, что мы остались одни, монарх притянул меня к себе, потерся носом о висок и вопросил:

— Долго ты еще собираешься изучать дворец?

— Пока не изучу, — ответила я.

— Я устал таскаться по этажам, — пожаловался государь.

— Если ты устал, то к чему ходить за мной? — изумилась я. — Уж здесь-то за мной приглядывать излишне. Ни моей чести, ни безопасности, ни сердцу тут никто не угрожает.

— Мы с дороги…

— Ив! — возмутилась я. — Мне и так не бывать здесь чаще раза-двух за лето, так уж позволь мне насладиться твоим подарком сейчас. Или же ты и в этом мне откажешь?

— В чем я тебе отказывал? — изумился государь.

— Хотя бы в осмотре моего дома, — ответила я.

— Наслаждайтесь, ваше сиятельство, — несколько резко ответил король и отошел к креслу, уселся, закинул ногу на ногу и объявил: — А я буду сидеть здесь… нет, я найду местечко получше, и буду там пить вино и отдыхать душой. А ты ползай по пыльным чердакам и охай на каждую завитушку.

— Благодарю, — деловито кивнула я, довольная тем, что никто не будет сопеть мне в ухо, жалить укусами и надоедать жалобами. Король умел становиться сущим ребенком, если приходилось ждать, когда я закончу то, что ему не нравилось, капризным и вредным.

Услышав мое согласие, он фыркнул и отвернулся. Так нас и застал вернувшийся дворецкий.

— Вино скоро подадут, Ваше Величество, — поклонился он.

После приблизился ко мне и застыл, ожидая новых приказаний. Улыбнувшись ему, я отошла к окну. Бросать короля было бы дурно, и потому я решила дождаться, когда ему принесут вино, а после продолжить осмотр дворца. Вскоре послышались шаги, и в дверях появился лакей с подносом, на котором стоял графин с рубиновым содержимым, бокал и тарелка с легкой снедью.

Обернувшись к государю, я вопросительно приподняла брови. Он поднялся с кресла и прошествовал мимо меня.

— Неси, голубчик на круглую террасу, — велел монарх. А затем объявил, не глядя на меня: — Я буду ждать вас там, ваше сиятельство. Надеюсь, вы не станете вызывать моего недовольства долгим отсутствием.

— Разумеется, Ваше Величество, — я присела в реверансе.

Государь ушел, а я потерла руки и обратилась к дворецкому:

— Идемте, Тенар. — Он поклонился и прошел вперед, сделав приглашающий жест. Я последовала за ним. — На чем мы там остановились?

— На истории с пропавшими сокровищами, ваше сиятельство, — с готовностью откликнулся дворецкий. — Тогда на месте дворца еще стоял замок.

— Я готова вам внимать, — ответила я, и мы продолжили путешествие по моим владениям.

У моего дворца оказалась богатая и насыщенная история. В нынешнем виде он существовал около ста семидесяти лет, последнее изменение внесли шестьдесят лет назад. Оно было незначительным, так что Тибад был уже далеко не юн. А построен дворец был на фундаменте старого замка, который до первого графа Тибада принадлежал совсем другому роду и знал немало побед и поражений.

Когда-то, еще до становления Камерата, это была пограничная цитадель, которая со временем утеряла свое значение и лишилась за ненадобностью множества фортификационных сооружений. Чуть позже исчез и ров вокруг замка. Теперь это было жилище, хранившее свою мрачноватую, но безумно интересную историю. Уж не знаю, сколько было правды, а сколько вымысла в том, что рассказал мне дворецкий, но слушала я его, едва ли не с открытым ртом.

Тенар Отул, как звали моего дворецкого, оказался талантливым рассказчиком. Он был старше моего отца, но моложе дядюшки, подтянутый, с военной выправкой и добродушным лицом. Седеющие волосы окружали его голову, а венчала ее плешь, и это придавало дворецкому в облик нечто забавное. А еще у него был приятный бархатистый голос, как раз такой, чтобы слушатель распахнул глаза пошире и с упоением внимал всму, что ему рассказывают.

— Невероятно! — не выдержав, воскликнула я. — Откуда вы столько знаете об этом доме?

— Моя госпожа, — он с достоинством склонился, благодаря за скрытый комплимент. — Я родился здесь и вырос. Так как хозяев во дворце почти никогда не было, то никто не отказывал любознательному пареньку в посещении библиотеки. Сначала матушка, когда убиралась там, сажала меня в кресло и давала какую-нибудь книгу с картинками, а после, научившись читать, я сам пробирался тайком и читал взахлеб всё, что попадалось мне под руку.

— У вас военная выправка, — отметила я. — Кажется, вы имели честь служить Камерату в войсках Его Величества?

— Вы верно подметили, ваше сиятельство, — Тенар снова поклонился. — В семнадцать я ушел искать иной доли, польстился на рассказы вербовщика. Пятнадцать лет прослужил в кавалерийском полку под  Флитом, а потом вернулся и стал прислуживать, пока мой отец не посчитал, что уже слишком стар для должности дворецкого. Управитель имения дозволил мне занять его место. Это случилось пять лет назад.

— Но вы до сих пор любите читать, не так ли? — улыбнулась я.

— Вы опять правы, госпожа, уж простите мне мою смелость…

— Пустое, — отмахнулась я. — Я уважаю людей, тяготеющих к чтению и знаниям. Теперь вы можете посещать библиотеку с моего согласия и одобрения.

— Благодарю, ваше сиятельство, — Тенар приложил ладонь к груди и склонился. А когда распрямился, продолжил: — Собрание «Истинная история и легенды графства Тибад» мне попалось после возвращения со службы. В нем пять томов, два из которых посвящены сказаниям и легендам, какие ходили и по сию пору ходят в народе. Оттуда-то я и взял то, что рассказал вам, госпожа. Весьма примечательное собрание, осмелюсь заметить.

— Непременно покажите мне, где находится это собрание, — потребовала я.

— Как прикажете, ваше сиятельство.

— А теперь, Тенар, продолжим осмотр, и расскажите мне еще что-нибудь примечательное, — велела я.

Когда я вернулась, на круглой террасе уже никого не было. Озадаченно хмыкнув, я отправила моего гвардейца отыскать след короля. Он вернулся с сообщением, что Его Величество отправился в парк, после этого последовали за ним и мы. Поблуждав по аллеям, я вышла к искусственному пруду.

— Государь, ваше сиятельство, — произнес гвардеец и указал на своих собратьев, стоявших возле беседки.

Король и вправду нашелся там, куда указал мой телохранитель. Он вольготно устроился на скамеечке и глядел на двух лебедей, плывших по водной глади. На мое появление государь никак не отреагировал. Я устроилась рядом и вздохнула с умиротворением. Мне было хорошо. У меня имелся восхитительный дворец, роскошный парк, прекрасный дворецкий и даже пруд с лебедями.

— Ты обещала вернуться быстро, — не глядя на меня, произнес Ив.

— Я и вернулась быстро, — я пожала плечами. — Как только закончила осмотр, так сразу и пришла на террасу. Нигде не задержалась, ни на что не отвлеклась. Не моя вина, что дворец огромен. Кстати, — я посмотрела на монарха, — а ты знал, что около трехсот лет назад дворец здесь произошла весьма романтичная и печальная история?

Ивер скосил на меня взгляд, после протянул руку и придвинул меня ближе. Уместив голову у меня на плече, король произнес:

— Расскажи.

— Это случилось во времена правления Фореттов, — улыбнувшись, заговорила я. — Незадолго до их падения и воцарения Стренхеттов. Тогда еще Тибад не входил в королевские владения…

— Разумеется, — усмехнулся Ив. — Последний урожденный Тибад был приближенным Констанда Лаворейского и участвовал в покушении на моего прапрадеда. После казни графа его земли перешли короне, уже надетой на чело первого короля из династии Стренхеттов.

— Именно так, — не стала я спорить и продолжила: — Так вот у отца того самого сиятельства, о котором ты упомянул, была сестрица. Девица прелестная и нежная, как вешняя заря. А еще у Тибада был камердинер – родственник, которого граф взял на службу из милости, потому что тот был беден, несмотря на то, что являлся потомком младшей ветви Тибадов.

— Он соблазнил юную графиню? — полюбопытствовал король.

— Угу, — промычала я, недовольная тем, что меня перебили. — Подлил ей возбуждающее снадобье в ягодный напиток. Обещал только целовать, а сам воспользовался…

— Я больше не стану выдвигать своих версий, — поспешил заверить государь.

— А какую еще версию ты можешь выдвинуть? — сухо вопросила я. — Каждый судит по своим деяниям…

— Я не горжусь тем деянием, но и не сожалею о нем, — немного резко ответил Ив. — Продолжай, я больше не перебью тебя.

Но теперь я не спешила возобновить повествование. Мне потребовалось время, чтобы справиться с раздражением, появлявшимся каждый раз, когда мы затрагивали эту тему. Поднявшись со скамейки, я покинула беседку и подошла к берегу. Лебеди, обнаружив человека, развернулись и поплыли в мою сторону, а я испытала неловкость от того, что мне нечего им предложить.

— Принесите что-нибудь, чтобы покормить птиц, — сказала я, и за моей спиной послышались шаги. Один из наших охранников отправился выполнять мое пожелание.

А затем мне на талию скользнули ладони короля, он устроил голову на моем плече и шепнул:

— Не дуйся. Лучше расскажи свою историю. Что произошло между юной графиней и ее бедным родственником?

— Они полюбили друг друга, — сказала я, глядя на лебедей. — Еще до того, как девушкам позволено являться пред мужскими взорами. Они жили в одном доме, встречались во время трапез, он видел ее, когда она бродила по парку, а она много раз смотрела, как он сопровождает брата.

Однажды камердинер решился и, воспользовавшись тем, что нянька оставила свою подопечную, подошел к ней и признался в своих чувствах. Девушка была смущена, но глаза ее осветились внутренним светом, и юноша понял, что любим также страстно, как любит сам. Молодые люди были счастливы. Омрачало их радость лишь осознание того, что граф не отдаст сестру за бедного родственника. И тогда юноша решился доказать, что достоин права называться мужем своей возлюбленной.

Он ушел искать удачи на военном поприще, пошел служить на флот и, как дворянин, получил офицерское звание. Девушка поклялась дождаться его возвращения, когда бы это ни случилось.

— И как обернулась их затея? — спросил государь.

— Он не просто так выбрал путь военного моряка, — продолжила я, не спеша ответить на вопрос короля. — Шла война с Утландом, и наш герой стал ее участником. В одной из битв его корабль был потоплен. Моряки с другого корабля подобрали всего несколько матросов и офицеров, но среди них не было возлюбленного юной графини Тибад. Море поглотило его вместе с надеждами и верой в будущее счастье.

Девушка к тому времени достигла семнадцати лет и была представлена свету. К юной графине потянулись женихи. За ней ухаживали, присылали цветы, писали стихи и признания. Но она была верна своему слову и продолжала ждать. Боги знают, как ей удавалось избегать сватовства. Должно быть, брат любил ее, раз не спешил выдать замуж.

Монарх усмехнулся, явно вспомнив после этих слов о своей сестре и собственном потворстве. Впрочем, это были две совершенно разные истории. Я не стала их сравнивать и что-то говорить, просто продолжила рассказ:

— Известие о гибели возлюбленного настигло девушку спустя полгода после трагической битвы. Услышав о том, что он уже никогда не вернется, графиня лишилась чувств. Она дурно спала и часто просыпалась от кошмаров, с трудом ела и совсем не желала кого-либо видеть. Брат призывал врачей и магов, но сестра продолжала чахнуть, и тогда ему посоветовали перевезти бедняжку туда, где ее не будут мучить воспоминания.

— Брат узнал об их любви?

— Да, государь. Он понял. Сложно было не понять, когда в бреду она повторяла имя возлюбленного. Граф, ругая себя за слепоту, все-таки исполнил рекомендации и переехал вместе со своей семьей и сестрой в особняк в столице. Девушка там не была ни разу, и потому видения стали преследовать ее реже. А потом прошло еще некоторое время, и в доме графа появился его новый знакомец. Он был веселого нрава и сумел завоевать внимание девушки. А еще немного позже было объявлено об их помолвке. После свадьбы графиня переехала в дом супруга, а граф Тибад вернулся в свое имение.

С тех пор минуло еще какое-то время….

— Он не погиб?

— Терпение, Ив, мы уже близки к развязке, — ответила я. — Так вот минуло несколько лет. Графиня с мужем приехали к брату погостить. В ту пору в Тибаде проездом был герцог Канаторский со свитой. Он заехал к Тибадам, чтобы передохнуть перед дальнейшей дорогой. В свите его светлости бы и его добрый друг и правая рука, получивший земли от своего покровителя. Он был изуродован и пугал дам своим видом, потому многие избегали его.

И вот вечером герцог Канаторский, услышав, как муж нашей героини высмеял уродство его друга, спросил: «Что вы знаете о кровопролитных битвах? Бывали ли вы на полях сражений? Поднимали свою шпагу во славу Камерата? Или же только язвили салонных завсегдатаев языком? И если кроме языка вам нечего противопоставить чужой доблести и благородству, то держите его за зубами, дабы не прослыть дураком».

Пристыженный аристократ промолчал, а граф Тибад попросил рассказать о приближенном герцога. Его светлость не стал отказывать. Он поведал, что его близкий друг когда-то отправился на флот, чтобы продвинуться по службе и стать достойным девушки, превосходившей его по богатству и положению. «Он был безумно влюблен и мечтал доказать старшему родственнику, что достоин стать ему зятем», — так говорил герцог, а сестра графа, слушавшая рассказ, с этого момента не сводила взгляда с его светлости, уж больно была похожа эта история на ее собственную.

Герцог рассказал, как был потоплен врагом корабль его друга, и как он, прежде чем потерял сознание, успел зацепиться на уцелевшую часть кормы. Волны отнесли бесчувственное тело, и те, кто спешил спасти его выживших товарищей, попросту не заметили беднягу. Но подобрали утландцы. Ногу юному офицеру пришлось ампутировать, да и руку уже было невозможно спасти. Она так и осталась искалеченной. Всё, что принесла ему война, – это шрамы и увечья. И еще плен.

Его светлость встретился с несчастным юношей, когда прибыл на переговоры с Утландом. Услышав его историю, герцог проникся к бедняге сочувствием и заплатил выкуп. Впрочем, сам молодой человек только горько усмехнулся и сказал, что отныне ему нечего ждать от жизни хорошего. Для него всё закончилось со взрывом корабля.

А спустя день закрыл его светлость своей грудью, когда на того напали заговорщики, не желавшие допустить мира между двумя государствами. Ни деревянная нога, ни увечья не помешали ему оказаться быстрей наемного убийцы. Он принял нож в свою грудь, должно быть, надеясь, наконец, умереть, но его покровитель решил иначе и сделал всё, чтобы отчаянного юношу выходили.

Вскоре они сблизились, и его светлость оценил светлый разум и благородство своего спасителя. По возвращении в Камерат герцог одарил бывшего пленного графскими землями. «Он все-таки рискнул, несмотря на свои увечья, встретиться с возлюбленной. Хотя бы ради того, чтобы рассказать, что жив, — продолжал его светлость, — но узнал, что она вышла замуж и счастлива в браке. К сожалению, ее муж не так благороден, как мой друг, но зато, как говорят, великий шутник и насмешник».

В это мгновение открылась дверь, и тот, о ком велся разговор, вошел в гостиную, где собрались хозяева и гости. Наша героиня, потрясенная рассказом высокородного гостя, наконец, вгляделась в человека, которого избегала до этого момента, и лишилась чувств. Она узнала его – своего погибшего возлюбленного. Узнал его и граф Тибад.

Наконец, они были равны, и мужчина стал желанным зятем, только графиня уже принадлежала другому. Ее сложно упрекнуть, кто же знал, что юноша выжил? Однако потрясение оказалось сильным. Она проплакала весь вечер и ночь, так и не найдя в себе сил заговорить с ним. А утром герцог со свитой уехал. Женщина решилась подойти к дереву, где они когда-то прятали послания, и нашла там его письмо. Всего несколько слов: «Будьте счастливы, а я ни в чем вас не виню».

— Так всё и закончилось?

Я улыбнулась и развернулась к королю.

— Она ушла к нему, — ответила я. — Сумела стребовать с мужа согласие на развод и стала графиней Ламмет. Приняла и его протез, и искалеченную руку, и шрамы. И вместо сияния салонов получила бесконечные переживания, когда муж ее выходил в море, а после столь же бесконечную радость от встреч. Она дала ему сил, он подарил ей долгожданное счастье.

— Подожди, душа моя! — воскликнул король. — Адел Ламмет? Одноногий, с искалеченной рукой… приближенный герцога Канаторского и известный борец с пиратством?!

— Именно, дорогой, — улыбнулась я. — Адел Ламмет. Это правдивая история, а началась она в этих самых стенах. Это благодатная земля, государь. Адел Ламмет и его прелестная супруга Фрейда прошли нелегкий путь, но окончился он для них желанным счастьем.

В это мгновение вернулся телохранитель с подносом, на котором лежало несколько булочек, и я, отстранившись, взяла одну, так и не договорив, что лежало на душе. Я верила, что и мой путь, каким бы тяжелым он не был, но однажды приведет меня к желанному итогу. История моих свершений должна была начаться именно в этом графстве, и я видела в этом доброе предзнаменование.

— Надеюсь, однажды к легендам Тибада добавится еще одна, — произнес монарх, вновь вставший позади меня, пока я кормила лебедей. Полуобернувшись, я посмотрела на него, и Ив закончил: — О любви короля и девушки-солнца.

Теперь полностью развернувшись к нему, я ответила:

— Адел готов был на всё, ради своей возлюбленной, он заслужил свою легенду. А на что готов ради девушки-солнца король?

Он изломил бровь, посмотрел на меня с иронией, а после развел руки в стороны:

— Этого мало? — спросил Ивер, теперь промолчала я, продолжая ожидать ответа. — Ну, хорошо, — он взял с подноса две булочку, одну передал мне, а после, отломив кусочек от своей, кинул лебедям. — Я ведь отдал графство на твои забавы. И о деятельности, какую развернул твой глава рода, я знаю, но не вмешиваюсь.

— И мне любопытно – почему? — я тоже кинула кусочек булки. Теперь к лебедям присоединились утки, до того плававшие у другого берега. Я посмотрела на короля: — Нет, правда, Ив, почему ты потворствуешь нашим начинаниям своим невмешательством? Помниться, когда-то ты высказывался резко против и говорил, что их время не пришло.

— Но позже дал тебе должность помощника секретаря, — с намеком ответил монарх

— Это была всего лишь взятка, — отмахнулась я. — Тебе нужно было заманить меня во дворец. К тому же это должность была твоей блажью и прекратила свое существование после того, как мы стали любовниками.

— А преподаватели? А дозволение сунуть нос в университет? Ты ведь бывала на их занятиях…

— Еще одна взятка, — усмехнулась я. — Ты ведь опоил меня и обесчестил. Тебе надо было дать мне что-то взамен. То, что примирит меня с твоей низостью. И вновь тебе эта подачка ничего не стоила. Баловство и только. Ты балуешь свою сумасбродную фаворитку – так это воспринимают все вокруг. И я говорю не об этом. Я спрашиваю – почему ты позволяешь то, что может в будущем обернуться возмущением и столкновением с теми, кто не примет моих экспериментов? — Я подняла руку, не позволяя ему ответить сразу: — Не говори о любви. Дело слишком серьезное, чтобы бросать покой королевства к ногам женщины, пусть и любимой. Должен быть иной повод, и он есть. Какой?

Государь отряхнул руки и развернулся ко мне. Он скрестил руки на груди и ответил насмешливым взглядом. Я поняла, что своих мыслей монарх не выдаст. Это был вызов, и я, бросив последний кусок булки, зеркально отобразила его позу.

— То есть ты не желаешь верить, что я проникся твоими идеями? — полюбопытствовал Ивер. Я отрицательно покачала головой. — А в то, что мне любопытно понаблюдать, чем обернется вся эта история? Нет, правда, Шанриз, мне любопытно. Ты и твой дядюшка подошли к делу весьма обстоятельно. Ты затягиваешь в сети моих советников и министров, он ведет переписки и посещает дома среднего класса и бедняков. Его сыновья осматривают здания и заключают сделки с подрядчиками, впрочем, все ветви славного древа Доло не теряют времени даром.

Его осведомленность меня не удивила. За мной смотрели в четыре глаза, да и шпионы государя работали исправно. Он бы в курсе всего, что происходило вне поля его зрения. Я и мой род представляли для монарха живейший интерес. А так как я была с ним и не скрывала своих помыслов, то и наблюдали за нами с удвоенным вниманием. И оттого-то и было любопытно, отчего государь помалкивает, хоть заведомо и не одобрял направление моих мыслей.

— Если вам удастся заручиться поддержкой камератцев, если за вами пойдут люди, то и мне в будущем перепадет немного славы, — продолжал Ив, но теперь его губы кривила улыбка: — Ивер Второй Реформатор. Недурно, как считаешь? Разумеется, род Доло пополнит список своих славных деяний, но на вершине буду стоять именно я.

— Так что ты там говорил о тщеславии? — насмешливо спросила я. После вздохнула и направилась в сторону дворца, посчитав прогулку законченно. Государь нагнал меня и сам устроил мою ладонь на сгибе своего локтя. — И все-таки ты не сказал всей правды, — продолжила я едва прерванный разговор. — Я верю, что тебе любопытно, как далеко мы можем зайти, и если начнутся волнения, то запретишь нам заниматься нашим делом. В этом я уверена, но свои тайные помыслы ты все-таки не открыл. Это несправедливо, не находишь?

— Что именно?

— Ты рассматриваешь мой род под увеличительным стеклом, но оставляешь себе секреты.

— Зато дозволяю продолжать изыскания, хоть и не одобряю их, как ты верно заметила. Разве же этого мало? Разве же это не достойно легенды, как история Ламмета и его супруги?

Я усмехнулась и отрицательно покачала головой.

— Мы не идем рука об руку, Ив, как шли они. Ты стоишь за моей спиной, но в твоей руке поводок, и пока ты распускаешь петли, позволяя мне видимость свободы. Но однажды можешь натянуть, и останутся только твои желания. Наша история любви вряд ли станет легендой… — я выпустила его руку и присела в глубоком реверансе, — мой господин.

Монарх покривился и вынудил меня распрямиться. После взял за руку и притянул к себе.

— Всё так, душа моя, — сказал он, глядя мне в глаза, — но ты забываешь об одном – в твоей руке мой поводок, и ты крепко держишь его.

— Мы говорим о путах, но не о любви, — заметила я.

— А разве любовь – не путы? — он провел костяшкой пальца по моей щеке, следя за ним взглядом. — Только кому-то они в кровь стирают кожу, а кому-то, стягивая, помогают стать цельным. Я стал цельным, мой дорогой лучик. И я готов ради тебя на всё, даже пойти против своих убеждений.

Я улыбнулась ему и, обняв лицо ладонями, сама коснулась губ короля поцелуем. Свои мысли я оставила при себе, как и он. То, что король лукавит, я была уверена, но в чем, понять не могла. Однако настаивать на его признании не стала. Сейчас он был готов дать мне то, что я хотела, и лучше использовать этот момент, потому что измениться всё может слишком быстро.

— К сожалению, — отстранившись, произнесла я, — у меня нет ничего, что я могла бы дать тебе в ответ. Только сущую пустяковину – себя саму.

— А большего и не надо, — ответил он и прижался к моим губам.

— Государь, — прервал нас гвардеец, — сюда идут.

— Чтоб их пожрали псы Аденфора, — проворчал король, отстранившись.

Он выпустил меня из объятий, буркнув еще какое-то ругательство, теперь помянув приличия, которые я требовала соблюдать на людях. Не удержавшись, я хмыкнула и удостоилась непроницаемого взгляда – на берегу пруда вновь стоял государь Камерата. Что ж это было верно, и графиня Тибад, вернув себе любезный вид, развернулась в сторону, откуда показался пока еще незнакомый мне мужчина.

Он был немолод, опрятен и недурно одет, из чего я сделала вывод, что перед нами не прислуга. Мужчина приблизился, поклонился королю, после, окинув меня быстрым взглядом, снова склонил голову и представился:

— Барон Одаман Стирр, ваше сиятельство. Имею честь быть управителем вашего имения.

— Весьма приятно с вами познакомиться, ваша милость, — ответила я с вежливой улыбкой.

И мы последовали за бароном знакомиться с делами поместья, со слугами и соседями, которые вскоре потянулись к Тибаду, чтобы засвидетельствовать свое почтение хозяйке графства…

Глава 4

— Какое замечательное место… Да, мне оно определенно нравится.

Я склонила голову к плечу и еще раз осмотрела дом из красного кирпича. И пусть он требовал ремонта, но я уже видела, что это именно то, что мне нужно.

— Так что это было, вы говорите? — я полуобернулась к управителю моего имения.

— Дом священника храма Великой Праматери, ваше сиятельство, — ответил барон Стирр. — Позволите ли задать вам вопрос?

— Разумеется, ваша милость, — кивнула я, любуясь ветшающей развалюхой.

— Зачем он вам нужен?

— Здесь будет пансион, мой дорогой управитель, — улыбнулась я. — Первый пансион для девочек, где их станут обучать, не только складывать буквы в слова и считать на пальцах, но и иным наукам. Но школа будет доступна не только для пансионерок. По большей степени пансион нужен тем, живет слишком далеко отсюда или не имеет возможности содержать ребенка, а вот школу смогут посещать дети разных сословий.

— Но для чего вам это? — изумился барон.

Я обернулась к нему и вопросительно приподняла брови:

— А зачем вы получали образование?

— То я… — начал управитель, и я прервала его:

— В чем ваша исключительность? О, ваша милость, не почтите за оскорбление или принижение вашего достоинства, но мне любопытно, в чем вы видите свое превосходство над будущими пансионерками?

Барон несколько опешил, пытаясь понять, что я хочу услышать. Однако быстро откинул оторопь и уверенно произнес:

— Во-первых, я мужчина, а во-вторых, дворянин. Мне полагается быть образованным, да и дамы нашего с вами общества получают недурное образование. Однако вы говорите о разных сословиях, ваше сиятельство, но это означает, что вы желаете объединить в одном классе крестьянку и аристократку? Немыслимо!

— О нет, — усмехнулась я, — на аристократию я не покушаюсь. Обучайте своих дочерей, как считаете нужным, но не изумляйтесь, когда крестьянка окажется умней и разносторонне более развита, чем, к примеру, ваша племянница.

— Но это же чушь! — воскликнул его милость, но кашлянул, чтобы скрыть неловкость и склонил голову: — Простите великодушно, ваше сиятельство, я не желал вас оскорбить. Однако я считаю, что вы хотите вложить ненужные знания в головы девочек, удел которых следить за домом, ходить за скотом и взращивать урожай на огороде. К чему им знание истории и географии? А языки? С кем они будут говорить на них? А декламировать произведения великих поэтов?

— Вы совсем не оставляете им выбора, ваша милость, — заметила я и, взяв его за руку, направила к коляске, дожидавшейся нас. — Почему дочери пахаря не пойти дальше? Отчего вы решили, что она не может после продолжить свое образование и получить профессию, которая позволит ей вернуться в свою деревню и принести пользу несравнимо большую, чем мать семейства?

— К примеру? — озадачился барон.

— К примеру, ветеринар или доктор? А может быть и учитель…

— Женщина?! — вопросил его милость и весело рассмеялся. — Вот уж насмешили, ваше сиятельство!

— Чем же? — без тени улыбки спросила я.

Он помог мне сесть в коляску, устроился радом и буркнул:

— Извините, я вовсе не потешаюсь, просто ваши слова мне кажутся шуткой. Ну кто в здравом уме пойдет лечиться к женщине?

— Однако к знахаркам не гнушаются ходить не только простолюдины, но и аристократы, причем, мужчины, — пожала я плечами. — Люди верят в силу трав также страстно, как и в силу магии. И в минуты немочи им не столь важно, кто даст им заветный мешочек со сбором, лишь бы помогло.

— Подождите, госпожа графиня, умоляю! — воскликнул Одаман Стирр. — Вы толкуете о совершенно разных вещах! Знахарство – это древние знания, основанные на сборах трав. Но врачевание… — он развел руками, — простите, но… Это же и хирургия в том числе. Что же вы хотите сказать, что кто-то ляжет женщине под нож? Это же верное самоубийство!

Теперь рассмеялась я. Его милость насупился и взглянул на меня исподлобья.

— Стало быть, вы не опасаетесь заполучить в сборе ядовитой травы? Или того, что снадобья попросту перепутают? Заметьте, это может сделать и мужчина, к тому же по злому умыслу. Он ведь знахарь и никакими законами не связан. Это лишь ваша вина, что воспользовались его услугами. Нет, его, конечно же, будут судить и накажут, если найдут отравителя. Только ведь его жертве от этого уже толку не будет. И, зная о таком риске, вы предпочтете сомнительные знания знахаря или же и вовсе шарлатана подготовленному специалисту лишь потому, что она женщина? Я ведь вам толкую об обучении, а это знание анатомии, признаков заболевания и способах лечения.

— Да кто их в университет пустит?!

— Думается мне, что пройдет не так много времени, когда их в университет не только пустят, но и примут и станут обучать. И можете мне поверить, что это будут великолепные знатоки своего дела, потому что им придется доказывать свою состоятельность, в отличие от студентов-мужчин, которые станут рассчитывать лишь на свой пол.

— Вы говорите что-то невероятное, — покачал головой барон.

— Почему? — искренне удивилась я. — Среди магов никто полов не различает. Важен лишь их дар и умение им пользоваться. — Его милость встрепенулся, но я отмахнулась: — Не надо говорить, что это магия. Ее тоже надо уметь использовать. А это обучение, мой дорогой управитель. Однако постигают магические премудрости и мужчины, и женщины. Пол нисколько не влияет на талант и возможности. Так отчего же вы так унижаете неодаренных женщин? Разве же мы неполноценны? Быть может, обделены разумом, волей и целеустремленностью?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Нет! — возмутился его милость. — Ничего подобного я не говорил. Ваше сиятельство, я вовсе никого не унижаю, лишь трезво смотрю…

— Нет, господин барон, — вновь прервала его я. — Вы мыслите стандартами, которые диктуют вбитые всем нам в голову правила. Я же предлагаю вам взглянуть шире. И если вы позволите себе отойти от принятых устоев, то изумитесь, сколько обнаружите нового. Но, — я улыбнулась, — это всё разговоры о фантомах, которые парят в воздухе, однако плоти не имеют. Сейчас мы оставим споры, жизнь нас еще рассудит. А вот о пансионе поговорим уже со всей уверенностью. Кого вы порекомендуете взять подрядчиком?

Его милость ответил не сразу. Он еще пребывал в пылу едва окончившегося спора, я не стала торопить. Только поглядывала с любопытством и ждала, что последует далее.

— А как же мальчики? — вместо ответа на мой вопрос спросил Стирр. — Они останутся на прежнем уровне знаний в то время, когда девочки шагнут дальше и обретут перспективы, о которых вы толкуете? Вам не кажется, что это только разобщит их в будущем? О чем говорить читающей женщине с малообразованным мужчиной из своего сословия? Да они попросту не поймут друг друга!

Улыбнувшись, я похлопала кончиками пальцев по ладони, аплодируя мыслям управителя.

— Весьма недурные соображения, ваша милость, — произнесла я. — И они справедливы, а потому мы откроем и второй пансион со школой, но уже для мальчиков. А после и школу, которую будут посещать ученики обоего пола…

— Невозможно!

— Возможно, — отмахнулась я. — До десяти лет возможно. «Школа первых знаний», так мы ее назовем. А дальше ученики, кто захочет продолжить обучение, сможет перейти в женскую и мужскую школу соответственно. Но начнем с женского пансиона. Мне любопытно, сколько семей оценят возможности, которые появятся у их дочерей.

Барон отвернулся. Он некоторое время ехал, в молчании поглядывая на дорогу, а после произнес чуть ворчливо:

— И все-таки лучше разделить школы не только по полам, но и по сословиям, хотя бы отделить дворян… Но, — он обернулся ко мне, — кто же станет платить за всё это? Неужто государь готов субсидировать вашу затею?

Я усмехнулась. Король был готов только наблюдать за происходящим, но о выделении каких-либо денег ответил уклончиво, не отказав, но и не дав согласия. Впрочем, мы с дядюшкой на него и не надеялись. Для своих целей мы пошли путем благотворительности, и в этом деле нам помогали графы Гендрик, а точней, Амберли и Элдер.

Его сиятельство с некоторых пор стал модным художником, чьи полотна охотно раскупались, а заказы на портреты сыпались на него со всех сторон. Граф даже однажды возмутился:

— За кого они меня принимают?! Я – аристократ, а не рисовальщик!

Однако ради моего фонда начал браться за заказы. А Амбер устроила настоящий аукцион, где распродала даже копии чужих картин, написанные ее мужем. Всю собранную сумму чета Гендрик торжественно вручила мне со словами:

— На твои затеи, сестрица.

Однако не только Гендрики внесли свой вклад в наше дело, но и все родственники. Правда, среди них не было талантливых художников, кому заказывал картины сам монарх, однако были лотереи и просто копилки, куда гости жертвовали деньги. Устраивала нечто подобное и я, в королевском дворце.

С тех пор, как принцесса Селия отправилась к мужу в Ришем, а герцогиня Аританская была выпровожена в Аритан, в королевском дворце полноправной хозяйкой стала я. Поначалу я оставалась в королевском крыле, и государя это вполне устраивало, пока разговор не зашел о фонде. Мне нужен был приток средств, а собрать сразу много можно было только на королевском балу. И я решила, что пора отбросить скромность и взять на себя роль хозяйки, пусть и временной, пока не появится постоянная.

— Ив, я хочу устроить благотворительный бал, — объявила я государю, войдя в кабинет.

Он оторвал взгляд от своих бумаг, потер переносицу и ответил:

— Не препятствую. Устроители, распорядители и все, кто потребуются, в твоем распоряжении. Пользуйся, душа моя, а я еще немного поработаю.

— Не препятствую, — сказала я, и он удивленно приподнял брови:

— А благодарность?

— Позже, дорогой, позже, — заверила я. — Тоже немного поработаю, а потом отблагодарю.

— И даже не поцелуешь? — я послала ему воздушный поцелуй и устремилась к двери, но в спину мне понеслось возмущенное: — Скряга!

— Рассчитаюсь сполна, но позже, — не оглядываясь, пообещала я и выскользнула за дверь под многообещающее:

— Я вас услышал, ваша милость! — Тогда я еще не стала графиней.

На бал-маскарад собрался не только Двор. Были приглашены и представители столичной знати – я посчитала их полезными, а потому слепила своей улыбкой, когда встречала на правах хозяйки. Я дала этим людям возможность быть представленными королю Камерата, свести полезные знакомства, да и просто поглядеть на колыбель власти изнутри.

Разумеется, они понимали, кому обязаны такой честью, и потому отблагодарили на славу. Копилка, сооруженная магистром Элькосом сверкала и переливалась почти не прекращая, когда в нее поступали всё новые и новые вложения. Такие балы и приемы для узкого круга лиц я устраивала периодически, а на большие праздники завела благотворительную продажу пригласительных. И аристократия не жалела денег, чтобы попасть в святая святых Камерата, или хотя бы посмотреть вблизи на торжественные шествия, приуроченные к религиозным праздникам или историческим событиям.

— Если будешь держать собранные деньги только на свои затеи, найдутся недовольные, — сказал мне как-то Ивер.

— Я это понимаю, — ответила я. — Поэтому часть я пожертвую патриарху на храмы, часть потрачу на заведения, нуждающиеся в помощи, а вот третью часть оставлю нетронутой. Эти деньги будут скапливаться на мое дело.

— Кова-арная, — протянул государь. — Еще и церковников собираешься опутать паутиной.

— Не останавливаться же мне на короле, — пожала я плечами. — Эта добыча уже в моих путах, настало время, продолжить охоту и загнать в ловушку старого вепря.

— Главное не спутай сети, — усмехнулся Его Величество. — Для вепря оставь только доброе слово, но в твоем огне продолжу сгорать только я.

— Фу, Ив, он же старый и святейший. Как можно ревновать к патриарху? — возмутилась я, встретилась с упрямым взглядом и усмехнулась: — Могу брать тебя с собой.

— Уволь, — отмахнулся монарх. — Отправлю с тобой… — он подумал и закончил: — Гвардейцев. Их вполне хватит.

Я сдержала слово и распределила приток финансов. Мне нужна была церковь и ее лояльность в будущем, когда время экспериментов закончится и начнется борьба за изменение законов и устоев. Патриарх, как друг, мог сыграть в этом деле немалую роль. И наша дружба понемногу укреплялась. Он принял мое подношение и благословил на доброе дело, коим назвал те деяния, которые я затеяла. Мы еще не разговаривали о будущих реформах, на которые я надеялась, только о школах, где будут обучать детей обоих полов, но одобрение главы церкви было необходимо для простого народа. И я его получила.

— Только бы стоило разделить школы на женскую и мужскую, — заметил святейший Менгет. — Не дело смешивать отроков и нарушать заповеди Богов наших.

— Вы правы, святейший отец, — не стала я спорить. — Мы разделим учеников, когда они подойдут к поре взросления.

— Это дело угодно Богам, — с благостной улыбкой кивнул святейший. На том и сошлись.

Слова патриарха были справедливы. И пусть бедняки не прятали дочерей, у них на это попросту не было возможности, да и средний класс не весь следовал традиции, которой придерживалась знать, но все они старались оберегать девиц от соблазнов, как велела богиня Левит. И хвала Богам, что святейший оказался прозорливей светской власти. Даже удивительно, насколько последователь догм может видеть дальше тех, кто привык эти догмы нарушать. Но факт остается фактом, с патриархом мы нашли общий язык, в отличие от министра образования.

Хотя, признаться, разделять школы мне не хотелось по идейным соображениям, чтобы уже прекратить это затворничество благородных девиц до их совершеннолетия. Сам оплот чистоты – сестра короля, показала на собственном примере, что целомудрию затворничество не способствует. В то же время я и среди соблазнов Двора не собиралась расставаться со своим девством. И если бы король в свое время не опоил бы меня, возможно, мне удалось бы продержаться до того дня, когда он, перегорев, стал бы мне просто другом, как мечталось. Кто знает?

Как бы там ни было, я прислушалась к пожеланию святейшего, оно было более чем разумно. И, признаться, после нашей беседы я ощутила уважение к этому человеку, убеленному сединами. А его приглашение навещать его оказалось приятно, потому что беседовать с ним было интересно. После того, как я вышла от патриарха, мне подумалось, что он вполне мог бы стать душой общества и собирать вокруг себя большой круг слушателей, потому что в старике обнаружились легкость и чувство юмора. Я даже сговорилась с ним на совместную прогулку, когда Двор вернется в столицу.

Но пока я находилась в Тибаде, и до отъезда оставалась пара дней. Я успела перезнакомиться со многими соседями, чьи визиты даже начали вызывать раздражение, потому что отвлекали от дел, а их было немало. Впрочем, вскоре в графство должны были приехать люди, которым я могла доверять, как самой себе, – мои родители. И мне даже не пришлось их долго уговаривать покинуть столицу и перебраться в далекий Тибад.

Батюшка, внимательно выслушав, чего я жду от них с матушкой, недолго подумал и согласно кивнул. Старшая баронесса Тенерис, вздохнув, сказала:

— И что только не сделаешь, чтобы твое дитя было счастливо, — однако глаза ее блестели, и я поняла, что затея ей неожиданно понравилась.

Моя родительница была человеком деятельным, она нуждалась в суете, а еще она обожала заботиться. А сейчас ее милость часто пребывала в меланхолии. Я жила во дворце, Амберли и вовсе вышла замуж. И даже ее первенец, который должен был родиться, пока я находилась в Лакасе, останется под опекой старшей графини Гендрик, а баронессе Тенерис придется лишь навещать названного внука. Этого, конечно же, было мало. Так что матушке достался лишь батюшка, то есть делать ей попросту оказалось нечего. Оживала она, когда занималась подготовкой званых вечеров и благотворительных балов, однако они проводились не ежедневно, а стало быть, и заботы эти были временными.

Я же предложила дорогой родительнице целую уйму дел, в которую входила и подготовка пансиона и школы, рекрутирование будущих учениц, а после и присмотр за ними. Для матушки и ее верной помощницы – девицы О, открывалось непаханое поле забот и треволнений. Разумеется, баронесса возликовала!

Батюшке же я собиралась доверить дела графства и, главное, его казну. К тому же бароны Тенерис и в Тибаде должны были открыть благотворительный фонд, чтобы получить приток средств. Все-таки деньги графства использовать на мои затеи было недальновидно. Выделить некую сумму возможно, но, отнюдь, не оплачивать содержание учреждений, пока не признанных Министерством образования Камерата. А еще надо было назначить жалование учителям и обслуге, как и оплатить продукты, книги, тетради и прочие необходимые принадлежности. Так что пожертвования были вовсе не лишними.

— Ваше сиятельство, — вздрогнув, я очнулась от своих размышлений, и обернулась к барону Стирру, — государь. Государь встречает вас.

Теперь я посмотрела в сторону, куда кивнул его милость, и велела кучеру остановиться. Его Величество восседал на своем Буране, сопровождали короля верные гвардейцы. Барон первым сошел с коляски, помог спуститься мне и склонил голову. Я присела в реверансе, приветствуя своего сюзерена.

— Удачно ли прошла ваша поездка? — спросил государь, глядя на нас с его милость сверху вниз.

— Благодарю, Ваше Величество, — ответила я. — Мне показали примечательнейший дом. Думаю, мои поиски закончены, осталось подобрать подрядчиков…

— Прекрасная новость, — прервал меня Ив, и я взглянула на него с удивлением. — Дайте все необходимые указания его милости, мы возвращаемся в Лакас.

— Прошу великодушно простить, государь, но еще два дня…

— Мы возвращаемся в Лакас, — отчеканил король. — Ваши вещи уже собраны, Аметист стоит под седлом, а потому можем отправиться в путь уже сейчас.

Я ощутила острую обиду. Мне и без того пришлось эти несколько дней разрываться между венценосным эгоистом, визитерами и делами, на которые оставалось совсем немного времени, а теперь он и вовсе увозит меня? Разве же это справедливо?!

— Ваша милость, вы можете продолжить путь, — произнес король. После махнул рукой, и вперед вывели моего жеребца.

— Государь, — поклонился барон Стирр. После повернулся ко мне и склонил голову: — Ваше сиятельство, я подыщу подрядчиков и всё подготовлю к приезду ваших родителей.

— Благодарю, — ответила я церемонно, изо всех сил стараясь не показать своего отчаяния и огорчения.

— Был рад нашему знакомству, госпожа графиня, — барон улыбнулся как-то даже виновато. — Надеюсь, что скоро буду вновь иметь честь лицезреть хозяйку Тибада на ее землях.

Я выдавила ответную улыбку, кивнула и направилась к Аметисту, потому что сдерживать слезы становилось всё трудней. С каждой уходящей минутой моя обида росла, а вместе с ней и злость. Я погладила скакуна, надеясь, что это хотя бы немного меня успокоит. Не помогло. И потому в село я села сама, избежав помощи монарха.

— Шанни, — позвал меня король.

Я тронула поводья, и Аметист, словно чувствуя, что мне сейчас не до игр, с готовностью послушался. Он быстро перешел на рысь, но мне этого было мало. Хотелось умчаться от человека, дававшего и уничтожавшего надежды одним своим словом. И в этот момент я, как никогда понимала, насколько зависима от его капризов. Боги! Он даже не позволил мне оставаться в Тибаде всё обещанное время! И я послала коня в галоп.

— Шанриз! — крикнул мне вслед государь.

Я не слушала его. То, что он сделал, показалось мне пощечиной. Слезы, более не сдерживаемые, хлынули по моим щекам. Он не позволял мне отправиться в Тибад больше месяца, пока не нашел времени, чтобы ехать со мной, хоть графство и находится всего в дне пути от резиденции. Из каждого дня забирал по трети, требуя внимания к себе, а сейчас и вовсе увозит. Два дня! Всего два дня, и я бы покорно забралась в седло и улыбалась ему, счастливая тем, что смогла сделать всё, что хотела. А теперь меня раздирали горечь и негодование.

— Шанриз!

Буран настигал нас. Для этого большого и сильного коня было несложно догнать моего Аметиста. Король был уже рядом.

— Шанни, хватит! — крикнул монарх. — Это не моя блажь, слышишь? Меня призывают дела! Шанни!

Я натянула поводья, и Аметист, возмущенно заржав, встал на дыбы. Ив поравнялся с нами. Он остановил Бурана и посмотрел на меня с укоризной.

— К чему эта трагедия, лучик?

Не глядя на него, я спешилась и отошла к деревьям, росшим у дороги, не желая показывать слезы. Нырнув за то, что оказалось ближе, я стерла со щек влагу и прижалась к стволу спиной. Король последовал за мной. Он остановился напротив.

— Ты плакала? — спросил монарх, и сам себе ответил: — Плакала.

Я отвернулась и подняла лицо кверху, стараясь удержать новые слезы. Но подборок предательски задрожал. Ив мягко сжал мою голову ладонями и вынудил поглядеть на него. После провел по моей щеке пальцем, поймал слезинку и слизнул ее.

— Душа моя, ты ведешь себя, как маленькая капризная девочка, — и вправду будто с ребенком заговорил он. — К чему эта гонка? Зачем слезы и обида? Ты ведь понимаешь, кто я, и если говорю, что дело важное, значит, оно касается Камерата.

— Я не удерживаю тебя, — сипло ответила я. — Поезжай и делай, что должно.

— Тогда к чему эта обида?

Выдохнув, чтобы успокоиться, я снова отвела взгляд и, справившись с комком в горле, заговорила:

— У меня тоже было важное дело, может не такое, как твое, но оно было важно для меня. Я ведь довольствовалась тем, что ты выделил мне всего неделю, не спорила. А теперь ты увозишь меня, хотя мог бы оставить…

— Нет, — резко ответил он, и я обернулась к нему. — Я не оставлю тебя одну. В этой поездке я твое сопровождение и охрана. И я не могу позволить себе бросить свою женщину в одиночестве.

— Боги, Ив! — воскликнула я. — С нами едет отряд гвардейцев! Оставь мне часть из них, и о моей безопасности можно не волноваться. Через два дня я отправлюсь в обратный путь…

— Я сказал – нет, — сухо произнес король. — Мы приехали вместе и уедем вместе. — Затем покривился и притянул меня к себе. Я попыталась вывернуться, но монарх удержал. — Перестань, Шанни, зачем эта борьба? — Он потерся кончиком носа о мой висок и ласково произнес: — Ты же знаешь, как я тебя люблю. Ты – мой лучик, Шанриз, и ты нужна мне. Зачем эти слезы? Зачем страдания? Обещаю, что искуплю этот грех и порадую тебя, когда вернемся. Чего ты хочешь?

Я вскинула на него взгляд. Государь улыбнулся и провел по моей щеке тыльной стороной ладони. Затем склонился к губам, но я накрыла его рот кончиками пальцев, и ответила:

— Я хочу лучшего архитектора. Пусть он отправляется в Тибад и обустроит пансион и школу. Хочу, чтобы ты выделил деньги на ремонт здания и закупку всего необходимого. Хочу, чтобы министр образования внес мои школы, какие будут открыты, в список учебных заведений Камерата. Хочу государственную субсидию на обучение в университетах детей из небогатых семейств…

— Стоп! — рявкнул Ивер. — Архитектора и деньги обещаю.  Об остальном говорить еще рано.

— Тогда еще одну поездку в Тибад до конца лета. И если не сможешь поехать, я возьму Айлид Энкетт и ее супруга. Я хочу сюда вернуться еще в этом году.

— Я смогу поехать, — ответил король. — Хорошо. Архитектор, деньги, поездка.

— Айлид я всё равно возьму с собой, я ей обещала, — упрямо ответила я.

— Пусть едет, — кивнул государь.

— И мы проведем в Тибаде столько времени…

— Довольно, — остановил меня Ив. — С Тибадом и школой закончили, но я выполню еще одно твое желание, когда вернемся в столицу. Наверняка у тебя их уже припасено с десяток, выбери одно, но чтобы оно не касалось государственных интересов.

— Договорились, — азартно ответила я.

— Теперь прощен? — улыбнулся государь, и я честно ответила:

— Разумеется, нет. Пока это только слова…

— Которые сказал король…

— Про неделю тоже говорил король, — отмахнулась я.

— Ну, знаешь, — фыркнул Ив. — Не моя вина, что Саммен решил снова портить нам кровь.

— Что-то серьезное? — спросила я.

— Мое присутствие для решения проблемы обязательно, — ответил он.

— Тогда едем.

Я уже собралась вернуться к скакунам, оставленным на дороге, но король удержал меня. Он опять склонился к моим губам, но я вновь остановила его.

— Я тебя еще не простила. И всё еще злюсь.

— Я ведь тоже могу начать злиться, — проникновенно уведомил меня Его Величество.

Вздохнув, я подставила губы. Он заглянул мне в глаза, все-таки поцеловал, но я не ответила. Раздражение было всё еще слишком сильным, и сейчас, как никогда я ощущала давление ошейника на свою шею. Государь было отстранился, но вновь склонился и прижался лбом к моему лбу. Так мы простояли с минуту, не произнеся ни слова, а затем, наконец, вернулись на дорогу.

В этот раз я позволила государю ухаживать за мной и рваться вперед уже не стала. Примирение состоялось, обида не прошла. Однако вскоре я тряхнула головой и заставила себя расслабиться. Всё хорошо, пусть и не так, как мне хочется. Я выбила финансовую помощь, у меня будет еще одна поездка, и в столице он сделает то, о чем я собиралась долго спорить и вырывать необходимое мне едва ли не силком. Еще одно мое дело не затрагивало государственных интересов, но было крайне важным для моего дела. Да, всё не так уж и плохо. А поводок… он останется.

Взглянув на короля, я увидела, что и он смотрит на меня. Я улыбнулась, после поглядела вперед и умиротворенно вздохнула. Как бы там ни было, но первый шаг в моих начинаниях уже был сделан. Я прикрыла глаза, ощутила прикосновение ветра к коже и улыбнулась уже совсем искренне. Хэлл по-прежнему был со мной.

Глава 5

Теплые губы коснулись моей щеки, скользнули вниз, задев уголок рта, проложили дорожку по шее и остановились на плече, после проделали обратный путь, и я улыбнулась, не открыв глаз.

— Доброе утро, любовь моя, — шепнул мне на ухо Ивер.

Я перевернулась с бока на спину, и теперь он коснулся моих губ легким поцелуем. До моего обоняния донесся аромат цветов, принесенных государем. Я открыла глаза и встретилась с его улыбкой.

— До чего же ты хороша, — сказал он, разглядывая меня. — Обожаю встречать твое пробуждение, лучик.

Он переложил букет с постели мне на грудь, и я подтянула его к лицу, вдохнула запах и поглядела на своего венценосного любовника поверх цветочных головок.

— Как странно, — произнесла я чуть хрипло со сна, — день рождения у тебя, а подарок получила я.

— Цветы – это не подарок, это подношение красоте, признание и преклонение перед ней, — назидательно ответил король. — А подарок это вот, — и он поднял на уровень моих глаз бархатный футляр.

Я села, отложила цветы и приняла футляр, но сразу не открыла, а подняла на монарха удивленно-вопросительный взгляд. Он ответил таким же, и смысл такого ответа был понятен. Он дарил мне драгоценности и часто. Впрочем, не только драгоценности. Государь исправно баловал меня, и я также исправно принимала его дары с благодарной улыбкой. Впрочем, он знал, что новая брошь или диадема порадуют мой взор, конечно, но особой надобности я в них не видела. И платья, которые мне шили по его заказу, я надевала редко, предпочитая наряды, которые продумывала и заказывала портным сама. А Ив редко настаивал, чтобы я надевала то, что придумал он, его воплне устраивало то, как я выгляжу.

Однажды мы даже поругались, когда я в шутку назвала его мальчиком, который любит наряжать кукол. Но иной аналогии у меня не было. И эта шутка обидела Его Величество.

— Разве я не могу заботиться о своей женщине? — сухо вопросил он.

— Но, дорогой, ты же знаешь, что мне по душе иные платья, зачем же ты рядишь меня в тяжелые ткани и обвешиваешь драгоценностями? — ответила я с улыбкой, уже видя, что он разозлился. — Мне приятно твое внимание, но большая часть твоих подарков лежит…

— Можешь продать, а вырученные деньги использовать на свои надобности, — резко прервал он меня.

— Если так ты помогаешь мне в средствах, то дал бы просто денег, я бы не отказалась, и порадовалась несравнимо больше, — с ноткой раздражения ответила я.

— Нет уж! — едко воскликнул государь. — Хочу посмотреть, как ты будешь бегать по ломбардам и ювелирным лавкам, стараясь продать мои подарки.

— Зачем же бегать? — язвительно усмехнулась я. — Я попросту устрою аукцион и выручу за них в несколько раз больше их настоящей стоимости. Стоит только объявить, что их покупал сам король, и у меня их с руками оторвут.

— А может, стоит хоть иногда быть просто женщиной?! — неожиданно рявкнул он. — Самой заурядной глупышкой, которая верещит при виде дорогого подарка и надевает его, чтобы покрасоваться в новых серьгах. Ты ведь не пробовала, вдруг найдешь в этом занятии некую прелесть, и тогда мои подарки станут вызывать у тебя искреннюю радость. Попробуй, Шанриз!

Я смерила его задумчивым взглядом. После поднялась с дивана, на котором сидела, и покинула гостиную, где мы сидели. А когда вернулась, на мне было одно из платьев, подаренных монархом. А еще изумительный гарнитур с изумрудами. Подвеска на ожерелье спускалась к груди и кокетливо посверкивала у самой ложбинки, открытой глубоким декольте. Платье открывало и плечи, уже обретшие женственную округлость. Верная Тальма подобрала мне волосы так, чтобы подчеркнуть эту часть моего тела, но оставила огненно-рыжую волну струиться по спине.

Приблизившись к королю, наблюдавшему за мной, я присела в глубоком реверансе, продемонстрировав ему всю прелесть моего наряда, искушающе улыбнулась, как делала каждая дама, желавшая заполучить его благосклонность, а после… после направилась к выходу.

— Куда? — вопросил король.

— Красоваться, — коротко ответила я и покинула наши покои.

Пока я шла по коридору, навстречу мне попался Дренг. Он направлялся к королю, но я остановила его и улыбнулась:

— Доброго вечера, ваше сиятельство.

— О… — он окинул меня пристальным взглядом, — ваше сиятельство, у нас какое-то торжество, а я упустил его из виду? Вы обворожительны. Хотя вы всегда прелестны, но сегодня как-то по-особенному сверкаете.

Я рассмеялась и изящно взмахнула рукой, совсем как учила меня матушка. После присела в реверансе и посмотрела кокетливым взглядом искоса.

— Ну что вы, ваше сиятельство, — произнесла я, — разве же я чем-то изумила вас? Обычный повседневный наряд. Но мне приятно слышать от вас комплимент.

— Довольно! — прогрохотал король. Он стремительно приблизился и накинул мне на плечи свой сюртук, а затем рявкнул Дренгу: — Не ослепни!

— Прошу прощения, — проворковала я, снова бросив на графа кокетливый взгляд. — Я вынуждена вас покинуть. Государь, — я протянула ему сюртук, — благодарю, но мне не холодно. К тому же он скрывает мой наряд, опасаюсь, его так мало кто разглядит. Позвольте откланяться.

— В покои, — отчеканил Ив. — Живо. Дренг, пошел прочь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Его сиятельство не стал упорствовать, только вновь посмотрел на меня и сказал учтиво:

— Ваше сиятельство, зачем вы носите ваши скромные одеяния? Они совершенно скрывают ту неизъяснимую прелесть, какую открывает это платье. Признаться, я сражен. Одевайтесь так, и восторженные взгляды…

— Пошел вон! — гаркнул король.

Олив развернулся и поспешил исполнить приказ государя, но его лукавый взгляд я все-таки перехватила – граф верно понял происходящее. Умница Дренг…

— Ты с ним кокетничала, — обвиняюще отчеканил монарх, теперь переключившись на меня.

— Но разве же не этого ожидал от меня мой король? — удивилась я. — Я всего лишь пыталась угодить вам. Надела платье и драгоценности и отправилась красоваться, да и вела себя, как самая обычная глупышка. Не вижу повода для новых обвинений. Я просто стала женщиной, как вы и желали. Что же вам не нравится, государь? — и, обойдя его, направилась обратно к покоям.

Ив последовал за мной. Кода за нами закрылась дверь, я обернулась и посмотрела ему в глаза:

— А теперь скажи мне, для чего ты даришь мне платья, в которых я не могу выйти из покоев? Для того, чтобы я надевала их только для тебя? Тогда кто ты, если не тот самый мальчик, который обожает наряжать кукол? — государь ответил мне взглядом исподлобья. — Для моей деятельности и разъездов по городу мне удобней моя одежда. Я бываю у коммерсантов, навещаю стройку, наношу визиты чиновникам. Тебе не понравится, если я будут приезжать к ним в таком виде, — я указала на платье. — По дворцу я тем более не могу в нем ходить, иначе тебя задушит ревность. И не говори, что это не так. Мне встретился только Дренг, который не упустит случая распустить язык, чтобы повеселиться, и ты уже злишься. И когда же мне носить их? Вечерами, когда мы собираем наше маленькое общество? Надевать на себя эти доспехи и мучиться тогда, когда хочется отдохнуть? У меня для вечеров есть более удобные наряды. И, между прочим, — я не удержалась от иронии, — святейший выразил свое одобрение скромности, какую переняли от меня придворные дамы. Впрочем, — так и не дождавшись хоть какого-то ответа, я отошла от монарха, — если я уже не кажусь тебе женщиной…

Король, наконец, отмер. Он подошел ко мне и взял за руки:

— Что за глупости? Я видел и вижу в тебе женщину, что доказываю тебе почти еженощно, и не только нощно, — усмехнулся Ив.

— Тогда что же? Соскучился по пустышкам?

— Я просто хочу, чтобы ты была рядом, как любая женщина со своим мужчиной…

— Сидела в покоях, пока ты занят служением Камерату? — уточнила я. — И так изо дня в день?

— У тебя весь дворец, — заметил монарх. — Можешь затеять отделку гостиных, или же почитать, посплетничать с дамами, в конце концов, постоять на коленях перед своим Аферистом. Да мало ли занятий для женщины?!

— Если бы я желала заниматься именно этим, то уже несколько лет была бы замужем, — сухо ответила я и направилась к гардеробной, чтобы сменить наряд. — И роль комнатной собачки мне не по душе.

— Мне всегда нравилось, что ты не такая, как все, — услышала я, пока переодевалась. — Ты знаешь, я не против того, чтобы ты продолжала свое дело, у вас с дядюшкой недурно получается. Но не обязательно же самой ездить по ведомствам. Есть граф Доло и его сыновья, они с этим справятся, уж поверь мне, душа моя. А я хочу увидеть тебя в любой момент, когда мне этого захочется, а не выслушивать, что ее сиятельство еще не вернулась.

— Если я буду довольствоваться тем, что делают граф с сыновьями, то в чем же смысл всех моих устремлений? — спросила я, появившись на пороге гостиной. — Я ратую за право женщины быть самостоятельной, но сама, как и все дамы, положусь на мужчин и буду заниматься пустословием, пока они воплощают мои фантазии? Нет, Ив, это будет лицемерием. А тебе лицемеров хватает и без меня, кажется, ты ценил мою прямоту и честность. Или…

— Ценил и ценю, — прервал меня государь. Он подошел ко мне, накрыл талию ладонями и произнес: — Признаю, что погорячился. Я больше не буду изобретать для тебя наряды, а поступлю, как все мужчины, просто приглашу портного и оплачу его работу, а фасон ты придумаешь сама. Мир?

— Мир, — согласилась я. С тех пор он более тщательно подбирал подарки, больше исходя из моих вкусов, а не навязывал свои.

А сегодня и вовсе был день его рождения, и я приготовила подарок, однако первой получила подношение я. Ив кивнула мне на коробочку, предлагая открыть, и я послушно подняла крышку футляра.

— Боги, какая прелесть, — не удержалась я, глядя на гарнитур, выполненный без привычной вычурности, зачастую сопровождавшей подарки государя. — Ив, он прекрасен, — искренно произнесла я и улыбнулась, подняв взгляд на короля.

— Угодил? — спросил он, явно довольный произведенным эффектом.

— Да, — кивнула я, затем подалась к нему, обняла за шею и прижалась к губам.

Руки государя на миг сомкнулись на моем теле, а после он отстранился и встал с постели.

— Госпожа графиня, вы меня волнуете, а потому я оставляю вас, дабы не послать всё в пасть псам Аденфора. У меня еще немало дел, а ты сегодня не вздумай сбегать из дворца, — велел монарх с фальшивой строгостью.

— Сегодня я только с тобой, мой милый, — заверила я.

— И это лучший подарок, — улыбнулся Ив.

— Но не единственный, — хмыкнула я, глядя ему вслед. Он услышал, обернулся и подмигнул:

— Надеюсь на это, душа моя.

Я снова посмотрела на гарнитур, по изяществу и тонкости работы казавшийся невесомым, закрыла крышку футляра и упала обратно на подушку. Улыбка сама собой скользнула мне на губы, а после я и вовсе рассмеялась, ощущая необычайную легкость, даже что-то похожее на счастье. Не знаю, как назвать то, что я чувствовала к моему любовнику, но явно не равнодушие.

Мы жили с ним бок о бок уже три года с небольшим. Сегодня ему исполнялось тридцать четыре года, а меньше, чем через месяц наступал мой двадцать первый день рождения. За это время я чувствовала к королю разное: влюбленность, страдание, разочарование, расчет, настороженность, обиду до неприятия, которое постепенно развеялось, и отношения стали уравновешенными и приятными. Особенно после того, как мы сошлись на том, что он ослабит удила и доверится моему благоразумию, которое я доказала уже тысячу раз. Потом пришла привычка, а следом появилась и теплота.

Ив был моим первым и единственным мужчиной не только в том, что касается плотской связи. Когда-то он пробудил во мне чувства, и пусть после своими руками притушил разгоравшееся пламя, но с тех пор никто другой не сумел тронуть моего сердца. Да я и не смотрела на мужчин, как на предмет интереса и вожделения. У меня уже был тот, с кем я делила не только ложе, но и жизнь. Мы были, как супруги, но без клятв, принесенных в храме, и без пут брака, которые лишили бы меня даже той небольшой свободы, какая у меня оставалась.

Что я чувствовала к своему любовнику? Наверное, это чувство нельзя было назвать любовью в том смысле, какой ей обычно придавали. Но мы сроднились. Мы стали столь близки, что я воспринимала государя, как часть себя. А еще появилось доверие. Он оставался мне верен все эти годы, и я видела это. Сердце монарха принадлежало мне и только мне, а я принадлежала ему целиком и полностью. Мы ссорились и мирились, весело проводили время вместе, вели беседы на серьезные темы и обсуждали то, во что женщине не полагалось совать нос. Ив доверял моим суждениям, а я искала у него совета и поддержки там, где мы с дядюшкой не могли найти решения. А еще была страсть.

О да, она была! Не сразу, но с тех пор, как я научилась чувствовать и понимать, чего желаю и что могу дать моему любовнику, интерес к этой части нашей жизни проявился и стал ярким дополнением в нашем союзе.

— Разве мне нужен кто-то, когда рядом пылает неистовый пожар? — как-то сказал Ив, пресыщенный жаркой ночью.

Вот и я не видела потребности в ком-то еще, а потому мое существование было посвящено известной вам цели и королю Камерата, а всё остальное было лишь дополнением или необходимостью, вроде той же светской жизни. И сегодня было всё вместе разом: государь, светское событие и мое внимание мужчине, которого я по праву считала своим. Признаться, теперь мне было сложней представить, что однажды придется разделить его еще и с законной женой… Но не стоит об этом, тем более и претенденток по-прежнему не было.

Нет, были, конечно. Атленг время от времени заговаривал об очередной принцессе или герцогине, была даже княжна из далекого и маленького горного княжества Монт. Ну и оставались не пристроенные девицы из Мэйта. Герцогу понравилось идея со всплывшим родством, пусть и столь дальним, что от него остались лишь воспоминания в летописях. Кантору, кстати, тоже. И пусть там поводили носом, покривились, пофыркали, но брак с «сестрицей» все-таки одобрили.

А как не одобрить, если он нес всю упущенную выгоду? Впрочем, и Камерат выиграл от этого союза немало, значительно больше Мэйта. Однако отец будущей принцессы Канторийской нисколько не расстроился. Во-первых, ему подготовка свадьбы, как и само торжество, ничего не стоила, потому что все расходы взял на себя Камерат. А во-вторых, как я уже сказала, он обрадовался перспективам, которые открыло их «родство» с Ивером.

Ну а в-третьих, у герцога осталось еще две дочери, которых пока никуда не пристроили. Младшая решила свою судьбу сама. Она влюбилась в аристократа, находившегося на борту корабля, на который напали пираты, и капитану пришлось встать на ремонт в порту Мэйта. Герцогу рассказали эту историю, и он пригласил аристократа во дворец, где его и увидела младшая герцогиня. Рассказы заезжего дворянина были красочны, ореол романтического героя пылал так ярко, что девица не устояла.

Об интрижке быстро узнали, и Его Высочество решил вопрос самым выгодным для себя образом – поженил повесу и дочь, а после, утерев скупую отеческую слезу, отправил молодоженов с глаз долой, вручив им сильно урезанное приданое. После вздохнул, потер руки и вспомнил, что еще два чада томятся в отчем доме без женихов. И вот тогда…

— Держи, — Ив сунул мне в руки распечатанное письмо, — твоя выдумка, тебе с ней и разбираться.

Удивленно приподняв брови, я развернула послание и не удержалась от смешка, за что и удостоилась мрачного королевского взгляда. «Дорогой мой кузен…», — так начиналось письмо от Его Высочества. Дальше он рассыпал комплименты и любезности столь щедро, что у меня заломило зубы. Но в общем, если убрать всё словоблудие, оставалась одно – новая попытка всучить дочь и намеки на следующие щедроты от Камерата (как брат брату, разумеется).

— И что ты теперь скажешь, счастье мое? — сурово вопросил монарх.

— У Ришема есть младший брат. Да и в Аритане найдется, кому всучить юную герцогиню Мэйтскую, — задумчиво произнесла я. — Почему нет? Ришем твой родственник, и брак с его братом не станет для «кузена» оскорблением.

— Он не достиг брачного возраста, — ответил Ив.

— В будущем году достигнет, — пожала я плечами. — Пока идут переговоры, пока готовится свадьба… Сейчас помолвку, а свадьбу сразу после его дня рождения. Твой зять не откажется, для него это возможность наладить с тобой отношения.

— Остается последняя герцогиня, — напомнил король.

— Аритан, — напоминала я в ответ.

— Хм… — Ив прошелся по кабинету, куда вызвал меня. Он в задумчивости потер подбородок и вдруг широко ухмыльнулся: — Отлично! «Кузен» должен на меня молиться. А так как я устраиваю судьбу его дочерей, то мой долг родственника выполнен. Но эти свадьбы я оплачивать не собираюсь.

— Это забота отца, — усмехнулась я. — Ты и так был щедр.

— Именно! — король поднял вверх указательный палец. — Я столько уже сделал для вновь обретенной родни, что им в пору целовать мне руки. Да я просто сокровище!

— Иногда поблескиваешь, да, — хмыкнула я и была одарена возмущенным взглядом.

Так что государь упорно пренебрегал всякими брачными устремлениями соседей. Атленг грустил, в очередной раз прощаясь с вознаграждением своего «патриотизма».

— А вы ведь обещали, — время от времени укорял меня министр.

— Не могу же я насильно затолкать государя в храм, — отвечала я с неменьшим укором. — Я доношу до него предложения, о которых вы мне говорите, но что я еще могу сделать? Устроить скандал? Разрыдаться? Биться в истерике? Пригрозить самоубийством? Согласитесь, это выглядело бы странно. И к чему жалобы? Мне казалось, мы с вами и без того недурно поладили.

— Ну… спорить было бы дурно с моей стороны, — скромно соглашался Атленг.

Но пока оставим наши деловые отношения с министром иностранных дел, и вернемся к сегодняшнему дню. Он обещал быть насыщенным. День рождения государя отмечал весь Камерат. А про столицу и говорить не приходилось. Люди ждали этот день с радостным предвкушением и воодушевлением. Наряжались и готовились веселиться до самой ночи и часть ее.

Всё должно было начаться выездом короля, чтобы подданные могли лично поздравить его. После он должен был принимать поздравления во дворце, но уже от придворных, послов, сановников и гостей, которые были приглашены на празднество. Кстати, в этом году ожидали и чету герцогов Ришемских. Для их появления был особый повод, который приурочили к сегодняшнему торжеству – представление новорожденного племянника Его Величеству.

Как бы ни складывались взаимоотношения супругов, но ребенок Нибо был нужен, и он у него появился. Супругов рождение первенца не сблизило, но для Камерата это было важным событием. За неимением иных родственников мужского пола и собственного сына у короля, на данный момент младший герцог Ришем становился не только наследником отцовского герцогства, но и королевства. И потому появление младенца ожидали с воодушевлением и чествовать собирались еще на улицах столицы.

— Это временно, — сказал мне Ив, прочитав послание из Ришема. — Но хорошо, что уже есть хотя бы этот ребенок.

— Кто мешает тебе обзавестись своим? — спросила я.

— К сожалению, даже признанный ребенок, рожденный вне брака, не может считаться законным наследником, — ответил король. — А потому пока будем довольствоваться племянником. Я сейчас даже склонен считать глупость Селии полезной. Выдай я ее замуж за канторийца, и даже такого наследника у меня бы не было. Но Ришем – камератец, а это многое меняет. А сам я еще не готов жениться. Потом.

— Иногда ты меня поражаешь, — покачала я головой, но если честно, выдохнула с облегчением.

Так вот, сегодня мы ожидали появление Ришемов с наследником Камерата на руках, а после этого наступал черед празднества, полного магии в прямом и переносном смысле. Однако сначала было выезд, и мне нужно было спешно готовиться к нему. Рядом с монархом я быть не могла, даже королева сопровождала супруга, сидя в карете, которая ехала за торжественным караулом, окружавшим государя, а уж фаворитка тем более. Мое место было среди придворных, которые тащились в хвосте процессии.

Бросив последний взгляд на новые украшения, я откинула одеяло и встала с кровати. После позвонила в колокольчик, призывая Тальму, и направилась в умывальню.

— Ох, госпожа, ну и суета же вокруг, — поделилась со мной служанка.

— Как и каждый год в этот день, — улыбнулась я.

— Это верно, — кивнула она. — Но и наследника же везут. Заждались уж его все. Не король, так хоть его сестрица, только… — она осеклась, но бросила на дверь вороватый взгляд и зашептала: — Что-то опасливо мне, ваше сиятельство. Сейчас государь объявит младшего Ришема наследником, а родня-то у Его Величества поганая, простите Боги, — служанка шлепнула себя по губам, но устремила на меня вопросительный взгляд.

Я поняла, о чем она толкует. Признаться, и меня терзали подозрения, пока я не высказала их монарху.

— Ив, разумно ли это? — спросила я. — Если с тобой что-то случится, то трон достанется твоему племяннику, а регентом при нем будет его отец. Ришем умеет видеть выгоду и стремится к ней…

— Клятва, лучик, — остановил меня государь. — Клятва верности, приправленная магией, не позволит моему зятю даже задумать дурное.

— Даже магическую клятву можно обойти…

— Не-а, — жизнерадостно осклабился Ивер. — Наш дорогой магистр на славу потрудился над моей защитой. К тому же я и сам в состоянии о себе позаботиться. Я лишил Ришема даже возможности подумать об измене. Он не сможет править от имени сына, имя регента я указал в своем завещании, и оно станет известно только после оглашения, чтобы не искушать еще кого-либо. А вот то, что родители моего племянника лишены права вмешиваться в его воспитание и правление Камератом в случае моей преждевременной смерти, будет оглашено сразу же. Но, — он ласково мне улыбнулся, — мне приятно, что ты за меня волнуешься.

Это меня несколько успокоило, а потому я потрепала Тальму по плечу и заверила:

— Не переживай, они не смогут даже помыслить о подлости, государь об этом позаботился.

— Хвала Богам, — ответила женщина, прижав ладонь к груди.

Вскоре, быстро перекусив, я уже была одета и готова к выходу. Государь, где-то пропадавший всё это время, вернулся. Он был одет в свой мундир, на голове красовался венец, и я, как обычно, когда видела его в этом облачении, залюбовалась королем.

— Душа моя, не смотри на меня так, — усмехнулся Ив. — Если ты не перестанешь ощупывать меня взглядом, опасаюсь, шествие задержится на некоторое время, а огорчать своих подданных я не могу.

Он протянул руку, и я подошла, но не вложила пальцев в раскрытую навстречу ладонь. Вместо этого, накрыв его грудь ладонями, ощутила шероховатость золотого шитья на мундире и, прикусив губу, скользнула взглядом по лицу любовника.

— Обожаю, когда ты надеваешь мундир, — проворковала я. — И корону. Ты становишься такой… аппетитный, — закончила я с искушающей улыбкой. После прижалась к его губам, но быстро отстранилась и устремилась к двери: — Идемте, государь.

— Мерзавка! — возмущенно воскликнул мне вслед Ив. — И как мне теперь сесть на коня?

Обернувшись, я полюбопытствовала:

— Шпага мешает? — и, широко ухмыльнувшись, поспешила покинуть покои.

Уже за дверьми я самодовольно хмыкнула и… охнула, когда меня втянули обратно в покои. Встретившись с хищным взором короля, я напомнила:

— Выезд.

— Сегодня я подданных огорчу, — ответил Ив и рывком притянул меня к себе…

По лестницам мы едва ли не бежали. Король крепко держал меня за руку. Я поглядывала на него, пряча лукавую улыбку, Его Величество хранил на лице непроницаемое выражение, лишь почти в конце пути все-таки хмыкнул и, рывком притянув меня к себе, шепнул:

— Обожаю тебя.

— А я тебя, — ответила я после быстрого поцелуя.

Уже когда мы готовы были выйти в парадные двери, позади послышался призыв одного из гвардейцев, оставшихся на страже покоев. Он нагнал нас и склонил голову:

— Корона, Ваше Величество, вы оставили венец в покоях.

— Проклятье, — выругался Ив, схватил корону и натянул ее на голову. После выдохнул, одернул мундир и подставил мне локоть.

Выходили мы уже степенно, с непроницаемыми лицами. Государь проводил меня до открытой коляски, где мне предстояло ехать, после, поцеловав руку, ожег пронзительным взглядом и направился к пажам, державшим его мантию. Ее накинули на плечи монарха, закрепили, а после, когда он утвердился в седле, расправили по крупу Бурана.

— Отчего задержка? — шепотом спросила меня Айлид.

— Было спешное дело, пришлось прежде его закончить, — прошептала я в ответ.

— Государство прежде всего, — с пониманием кивнула моя подруга, я согласно улыбнулась.

Я удобней устроилась на сиденье, плотней запахнула полы плаща – погода хоть и радовала, но настоящее тепло придет все-таки ближе к моему дню рождения. А пока, хоть солнце и пригревало, и свежая зелень радовала глаз, но подхватить насморк из-за прохладного ветерка вовсе не хотелось, пусть в друзьях у меня и был верховный маг.

Государь поднял руку, дав знак к выезду, и первым тронулся с места. Мой кучер не спешил. Нам предстояло ждать, когда отъедут гвардейцы, затем приближенные короля и важные сановники, и только после вереницей потянутся кареты придворных. Моя была третьей после более родовитых дворян. Даже мой любимый Тибад не ставил меня на первое место после свиты монарха, и я нисколько этому не огорчалась. Мне было уютно в тени, если можно, конечно, назвать мое положение «в тени».

Наконец, кучер причмокнул, и четверка гнедых, запряженных в мою коляску, где восседала и графиня Энкетт, тронулась с места, а вместе с нами и конные всадники, среди которых находился мой братец – барон Томмил Фристен-Доло. С недавних пор он служил в столице и был вхож во дворец. Все-таки дружба с министром иностранных дел весьма полезна. Атленг вернул его милость в Камерат по моему настоянию. Государь возражать не стал, представитель этой ветви Доло показал себя весьма недурно в посольстве.

Мы с Томмилом, приглядевшись друг к другу, поладили. Мой родственник был немногим старше меня и весьма недурен собой, что отметил Его Величество и выказал желание, чтобы мы не встречались слишком часто и общались при свидетелях. А вскоре и вовсе лично подобрал барону невесту из высокородной семьи с хорошим приданым. И когда Том согласился на помолвку, монарх успокоился, однако прежних требований не отменил. Пожав плечами, я согласилась. В брате я видела брата, да и его милость не воспылал ко мне теми чувствами, о которых думал наш венценосный ревнивец.

Зато его милость быстро и легко сошелся с моим другом – бароном Гардом, а Дренг взял молодого человека под свое покровительство. С этого момента я начала пристально наблюдать за родственником, но быстро успокоилась – гулякой и повесой мой братец не был, а значит, я не ошиблась в выборе. Более того, мне нравились суждения Томмила, и если бы не король, мы бы встречались чаще, а так приходилось довольствоваться быстротечными минутами, чтобы обменяться любезностями и перекинуться парой слов.

Но если мы встречались в доме главы рода, то здесь уже можно было вести полноценную беседу, от которой я неизменно получала удовольствие. Да и дядюшка принимал в нашем разговоре живейшее участие. Мы не вели пустой болтовни и погоде, не было сплетен, зато можно было высказаться по важным для меня вопросам. Да и не только. Обсуждению политической ситуации в нашем тесном круге мое женское начало нисколько не мешало. Мужчины слушали меня с интересом, без скрытой иронии, сарказма или добродушной насмешки. Мы говорили на равных.

Графиня Доло в такие моменты предпочитала сослаться на какое-либо дело и оставить нас одних, потому что принять полноценное участие в споре или же в обсуждениях не могла. Да и по-прежнему считала такие беседы недопустимыми для женщин. Дамам было принято говорить о платьях и духах, пока их мужчины заняты более важными рассуждениями. Но ведь на то они и мужчины! И тетушка непременно оставалась бы с нами, но выходило, что у нее собеседника не было, а сидеть и слушать скучные для нее темы ее сиятельству не нравилось. Потому никто ее не неволил и не призывал остаться рядом.

Вот если в доме присутствовали сыновья графа Доло с женами, то дело принимало иной оборот. И пока сыновья занимали места рядом с нами для участия в разговоре, который часто касался нашего общего дела, то невестки оставались свекрови, и тетушка могла наслаждаться своими гостьями. Впрочем, была графиня подле нас или нет, для меня это мало что меняло. Я давно привыкла не обращать на нее внимания. И пусть ее сиятельство уже перестала глядеть на меня с укором, наконец, свыкнувшись с моими «чудачествами», но принять моей точки зрения так и не смогла. Меня это волновало мало, главное, что мой род был со мной и поддерживал мои идеи.

— Доброго дня, сестрица.

Я подняла взгляд на барона Фристена и тепло ему улыбнулась.

— Доброго дня, братец, — приветствовала я его. — Рада, что вы присоединились к процессии.

— Я сопровождаю мою невесту, — ответил Томмил, — но не мог не поздороваться с вами, ваше сиятельство. Вы обворожительны, впрочем, как и всегда.

— Благодарю, ваша милость, — улыбнулась я родственнику.

— Ваше сиятельство, — барон склонил голову, здороваясь с моей подругой: — Прошу простить за некоторую неучтивость. Доброго вам дня и позвольте выразить свое восхищение.

— О, — Айлид махнула ручкой и зарумянилась от удовольствия. — Пустое, ваша милость. Благодарю.

— Сестрица, — он снова склонил голову и отстал от коляски, чтобы присоединиться к своей невесте и ее семейству.

— Да чего же он… приятный, — шепнула мне ее сиятельство. — И взгляд… ох. Если бы я уже не любила своего супруга, то, наверное, не устояла бы перед вашим родственником. — Она негромко и смущенно рассмеялась. Я улыбнулась и пожала руку графине.

О да, Томмил произвел впечатление на придворных дам, когда впервые появился на балу во дворце. Во-первых, новое лицо, а во-вторых, весьма привлекательное. Барон был светловолос, как и большинство Фристенов, но глаза имел черные, как безлунная ночь. Взгляд был пронзительным, и казалось, что его глаза, это угли, в сердцевине которых еще тлело пламя. Подуй, и оно снова вспыхнет. А если добавить к благородным по аристократически утонченным чертам его стать, осанку и прекрасное телосложение, то легко понять, отчего дамы сразу же заинтересовались моим родственником. Он вел себя безукоризненно, был галантен и вежлив, говорил негромко, и тембр голоса Томмила оказался бархатистым и глубоким. И всё это и послужило затаенной ревности монарха.

Нет, Ив принял его милость дружелюбно. Был с ним любезен, уделил внимание и даже приблизил. А как иначе? Это ведь был мой родственник. Но когда мы остались наедине, изрек:

— Он слишком хорош, ты не должна оставаться  с ним наедине.

— Это же мой брат, — заметила я с укоризной.

— Даже не двоюродный, — отмахнулся государь. — Вы, конечно, одного рода, но родство ваше не столь близкое, чтобы я остался равнодушен к появлению Томмила Фристена.

Но об этом я уже говорила, а потому вернемся к торжественному выезду. Итак, мы выбрались на городские улицы и неспешно тронулись по ним длинной вереницей. И когда государь достиг храма Сотворения, хвост процессии еще даже не приблизился к дворцовым воротам. Я была ближе к королю, потому слышала крики ликования камератцев, когда Его Величество проезжал мимо них. И цветы, которые были скуплены по всем оранжереям, еще не успели превратиться в бесформенное нечто под колесами экипажей и копытами лошадей.

— Ох, сколько же народа, — заметила Айлид, обводя взглядом улицы. — Мне кажется, что в этом году их даже больше, чем было прежде. Глядите, Шанриз, они даже на крышах.

— Вскоре по улицам провезут наследника, — ответила я. — Люди хотят видеть своего возможного будущего короля.

— О, это временная мера, — фыркнула ее сиятельство. — Государь не станет довольствоваться чужим дитя слишком долго. Он молод, полон сил и способен произвести собственного наследника. Уж я-то знаю, что способен, — весомо повторила в полголоса графиня Энкетт, и я повернула к ней голову. — Ох, — она вдруг прикрыла рот кончиками пальцев и стремительно покраснела. — Вот я несносная болтушка… Забудьте о моих словах, дорогая.

— Нет, — вежливо улыбнулась я. — Мне казалось, что о нем я уже знаю всё возможное и невозможное, но ваши слова для меня откровение. И раз вы уже проговорились, то закончите начатое. Итак, у государя есть дети?

— Ох, — повторила Айлид, после склонилась к моему уху и приглушенно заговорила: — Не выдавайте меня, дорогая. Кто я, чтобы говорить о том, о чем молчит сам король.

— Ваше сиятельство, когда я дала повод обвинять меня в болтливости? — спросила я укоризненно. — Говорите смело. Если ребенку больше трех лет, то я спокойно переживу это известие.

— Гораздо больше! — воскликнула графиня и вновь прикрыла рот пальцами. Затем опять склонилась к моему уху и зашептала: — У Его Величества есть три внебрачных ребенка: две дочери и сын. Он не признал ни одного из детей, но позаботился об их будущем. Они были рождены задолго до вашего появления во дворце. Первая девочка и вовсе от горничной. Государь в ту пору был еще наследным принцем. Покойный король выдал девушку замуж, дал за нее хорошее приданое и велел покинуть столицу. Я не могу сказать, где теперь та горничная и ее дочь, они с мужем исполнили повеление.

Второй тоже была девочка, она родилась у фаворитки государя, когда он уже взошел на престол, но еще не женился на своей покойной супруге. Та дама была замужем, ее муж признал королевское дитя, как свое. Баронесса не была официальной фавориткой, и их связь оставалась тайной. К тому же барон так же черноволос, как и государь, потому подвоха не заподозрил.

Ну а третьим был сын. Его родила бывшая фрейлина государыни, уже после ее кончины. Эта фрейлина была его официальной фавориткой еще при жизни королевы. Когда Ее Величество скончалась в родах, любовница короля как раз была беременна. Она родила мальчика. Государь не признал и его, хоть и был рад рождению этого ребенка. Он даже после этого разорвал отношения с его матерью и выпроводил из дворца. Впрочем, благополучие своей бывшей любовнице он обеспечил. Конечно же, выдал замуж, пожаловал ее супругу новый титул и земли, а мальчику назначил неофициальное содержание. Так что даже если супруг бывшей фаворитки разорится, с голоду их семейство не умрет. Ее светлость говорила, что сына государь примет во дворце, когда тот достигнет совершеннолетия. Ему будет предоставлена должность, но о том, кто его настоящий отец, юноша никогда не узнает. Что до дочерей, то одна из них простого сословия, хоть и с королевской кровью, а вторая приходится законной дочерью другому мужчине, и это уже его забота выдать ее замуж и дать хорошее приданое. Ну а после рождения третьего ребенка государь более не допускает появления бастардов. И всё это я узнала в пору службы у герцогини, — закончила Айлид.

— Не волнуйтесь, дорогая, я никогда и ни с кем не заговорю о том, что вы мне поведали, — заверила я подругу.

— Я ведь не причинила вам боли? — встревожено спросила графиня.

— Вовсе нет, — искренне ответила я. — Он был зрелым мужчиной уже тогда, когда я еще носила платья выше щиколотки, потому следствие многочисленных связей всегда допускала и удивлялась, отчего государь не обзавелся хотя бы одним внебрачным ребенком, хотя бы в доказательство собственной состоятельности. Так что страдать по этому поводу не собираюсь. Тем более его старшая дочь уже может быть замужем, а потому наш дорогой монарх уже мог стать дедом или скоро им станет.

Мы обменялись с Айлид ошеломленными взглядами после моих слов и прыснули, спешно прикрывшись веерами. А ведь и верно, если его старшая дочь родилась, когда Иву было лет пятнадцать, то сейчас ей девятнадцать, а значит, она и вправду могла родить внука своему венценосному отцу и вновь быть беременной. Ивер Стренхетт – дед! Мне пришлось себя ущипнуть, чтобы хоть как-то сдержать рвущийся наружу смех.

Меня и вправду не задело известие о наличие детей у моего любовника. С чего бы? Это всё было давно, а потому совершенно меня не касалось. И я даже понимала, почему он и его окружение молчали о бастардах. Они не были признаны, и король не принимал в их жизни никакого участия, разве что мальчику после посчастливится получить место при своем отце, но почитать его он будет сюзереном и не больше.

А дядюшка не говорил о королевских отпрысках, потому что мне эти знания были ни к чему. Что до наших отношений, то не только Ив не заговаривал о детях, но и я не стремилась их иметь. Не сейчас и не вот так – от любовника. Мне только исполнится двадцать один год, и у меня еще немало времени, которое я могу позволить себе тратить не на семейство, а на важное для меня дело, иначе я бы вышла замуж и не начинала всего этого. А потому магистр Элькос сделал нашу связь с государем безопасной с обеих сторон. Мы могли наслаждаться друг другом и не думать о последствиях.

— Вам и вправду безразлично? — спросила меня немного удивленная Айлид. — Мне кажется, узнай я о том, что у его сиятельства есть внебрачные дети, у меня бы случился удар.

— Дорогая, — я ответила ей укоризненным взглядом, — вы с супругом почти ровесники. Разумеется, вас бы хватил удар. Если бы у графа Энкетта были незаконнорожденные дети, то вышло бы, что он прижил их в браке с вами. Наша же разница с государем – тринадцать лет. Ну как меня может удручать то, что он делал, когда я была еще малым дитя? Оставьте, всё это пустое и не имеет никакого значения.

— Хвала Богам, — улыбнулась Айлид и вновь сжала мою руку.

Тем временем процессия покинула кварталы, где проживала знать и выехала на торговые улицы. Они были заполнены, кажется, даже больше, чем те, что мы проехали прежде. Люди оседлали даже фонари, не то что крыши. Королю бросали цветы и выкрикивали добрые пожелания. Он отвечал своим подданным легким поклоном и улыбкой, благодаря их. Никогда монарх Камерата не бывал так близок со своим народом, как в день своего рождения.

Свита была просто сопровождением и не больше. От нас не требовалось ровным счетом ничего, кроме как следовать за государем, иметь приветливые лица, и не больше. Народ смотрел на короля и только на короля. И тем удивительней было неожиданно услышать:

— Ваше сиятельство! Госпожа графиня Тибад! Пусть хранят вас Боги!

Этот звонкий голос отчетливо выделился из толпы. Я порывисто обернулась, отыскивая ту, что прокричала мне благословление, и увидела женщину простого сословия, уже немолодую, но крепкую, с первой сединой в волосах. Подняв руку, я учтиво склонила голову, после улыбнулась, благодаря незнакомку.

— Где? Где ее сиятельство? — послышался еще один голос, тоже женский.

Обладательницу второго голоса я не нашла, но букет, неожиданно прилетевший в коляску поймала и подняла руку, чтобы показать, что приняла знак внимания.

— Да благословят вас Боги, ваше сиятельство! — выкрикнул второй голос.

— Каков скандал, — шепнула мне Айлид. — Государь наверняка будет недоволен, если ему донесут. Хорошо, что он впереди и не слышит.

Я улыбнулась и спрятала лицо в цветах – мне было безумно приятно! Значит, кому-то мои деяния уже помогли, выходит, простой народ видит в них прок. А значит, всё не зря. Не зря! И пусть еще сделано так мало, но я добьюсь большего для них, для этих женщин, которые призвали для меня милость Богов.

— Восхитительно, — наконец, произнесла я и легко рассмеялась.

И, умиротворенно вздохнув, я откинулась на спинку сиденья. Теперь от торжественного выезда я получала искреннее удовольствие. Всего два выкрика, но я была по-настоящему счастлива.

Глава 6

Дворец гудел в предвкушении скорого начала празднества. Народ до сих пор толпился на улицах, ожидая, когда провезут младенца, и Ришемы уже въехали в город. Но так как он был лишь предполагаемым наследником в отсутствии собственного сына у монарха, то не было и торжественной встречи на глазах горожан. Его Высочество должны были принести к подножию трону, и никак иначе.

Да, сейчас сын Нибо и Селии превосходил их по знатности и положению. Вот такой вот забавный пассаж. Сын герцога уже почти являлся принцем, и отцу было впору кланяться своему чаду и воздавать почести. Впрочем, как только государь женится и произведет на свет свое дитя, высочество вновь превратится в светлость, тем самым утеряв все права на трон, особенно, если у короля будет более одного сына. А пока мы ждали наследника престола и его родителей.

Я вернулась в покои, чтобы переодеться к приему и последующему балу. Иву переодеваться было не надо, его наряд на сегодня не менялся. Однако он тоже был здесь и глядел на то, как ловкие пальцы Тальмы поправляют мою прическу и немного меняют ее. Я бросила взгляд на короля через зеркальное отражение. Монарх показался мне рассеянным, взор его хоть и был направлен на нас со служанкой, но уходил куда-то в пространство.

— Тебя что-то расстроило? — спросила я.

Государь встряхнулся. Он поймал мой взгляд через отражение и улыбнулся.

— Нет, — ответил Ив. — Всё идет чудесно. Мне рассказали, что тебя сегодня восхваляли.

— Тебя это задело? — спросила я с любопытством. — Рассердило, расстроило?

— Ничуть, — с легкой усмешкой ответил король. — Мне это пришлось по душе.

— Правда? — я была удивлена.

Нет, я не думала, что монарх обидеться на то, что в его праздник и мне досталась капелька народного обожания. И все-таки это было неучтиво и неправильно, если исходить из этикета, а Ив умел становиться занудой, когда дело касалось порядка. Он и сам не был строгим поборником этикета, но он – король, однако от других требовал неукоснительного соблюдения правил. И вот поэтому я ожидала хоть что-то, сказанное едко, однако ошиблась. Государь казался искренним.

— Правда, — он поднялся на ноги, приблизился ко мне и дал знак Тальме удалиться. После присел, обнял меня со спины и уместил голову на плече. — Мне нравится, что ты популярна в народе. Может, пока только единицы заметили то, что ты для них делаешь, но призывать милость Богов на кого-то в день рождения короля – это уже что-то да значит. Да, мне это определенно пришлось по вкусу.

— Почему? — полюбопытствовала я.

— Быть может потому, что народ разделяет вкусы своего сюзерена? — хмыкнул государь, а я ответила пытливым взглядом. Однако не стала требовать пояснений, это было всё равно лишено всякого смысла. Раз уж не ответил сразу, то будет изворачиваться и дальше.

— Тогда отчего эта рассеянность? — спросила я об ином. — Что тебя тревожит?

Вместо ответа король поцеловал меня в шею и распрямился.

— Ты готова, душа моя? — спросил он, теперь рассматривая ожерелье на моей шее, то самое, которое сам подарил мне утром. — Ты вновь права, — неожиданно произнес Ив, — тебе и вправду нужны вот такие вот изящные невесомые вещицы. Отныне я не стану увешивать тебя тяжелыми вычурными побрякушками. Невероятно мило смотрится.

Я поднялась на ноги и развернулась к нему. Накрыв плечи короля ладонями, я заглянула ему в глаза:

— Что с тобой, мой дорогой хищник?

— Ничего такого, что могло бы вызвать беспокойство, — государь взял меня за руку, поднес ее к своим губам и улыбнулся: — Обо всем этом говорить еще рано. Придет время, и я поделюсь с тобой своими соображениями. Но ты должна знать, что они совершенно безобидны. Так ты готова?

Отступив от монарха, я неспешно обернулась вокруг своей оси и приподняла руки:

— Что скажешь?

— Прекрасна, — рассмеялся Ив, и я ответила:

— Тогда я готова.

Я воспользовалась предложенной рукой, и мы покинули покои. Наш путь лежал в тронную залу. Теперь я входила туда вместе со свитой государя, а не ожидала его появления внутри вместе со всеми придворными. И когда мы спустились, приближенные уже ожидали своего монарха. Здесь же стояли и пажи с мантией, от которой он избавится, как только торжественная часть приема будет окончена. И когда все атрибуты власти были на короле и у короля, он кивнул распорядителю, в почтении застывшему в стороне.

— Вы очаровательны, — шепнул мне Дренг, подле которого я стояла. Он подал мне руку, и я, накрыв предложенный локоть пальцами, улыбнулась:

— А вы всегда хороши, ваше сиятельство.

— Этого у меня не отнять, — не стал со мной спорить болтун.

— Кто ж станет отнимать то, чего нет? — усмехнулся магистр Элькос.

— Ну, разумеется, — едко ответил его сиятельство. — Куда же без вас, сварливый старикан.

В этот момент заиграли музыканты, и государь вошел в тронную залу. Разговоры прекратились, и свита последовала за своим сюзереном. Придворные поклонами встречали короля, он ударил посохом власти об пол, ответив им, и направился к трону под бравурную музыку, заполнившую залу. Мы с Дренгом и магистром – моими вечными спутниками в минуты, когда Ив не мог сопровождать меня, встали на отведенные нам места.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Монарх поднялся на возвышение, сел на трон, и музыканты, закончив «Слава королю», заиграли гимн Камерата. Хор, стоявший на балконе, влился в мелодию. И когда последние ноты растворились в воздухе, теперь уже и мы вместе с остальными склонились перед величием нашего государя. И вновь он ударил посохом об пол.

— Приветствую вас, дети мои, — негромко произнес король, но звук его голоса долетел до каждого уголка залы.

— Пусть хранят Боги Камерат и его государя! — дружно гаркнули мужчины.

— Слава королю! — подхватили женщины.

— Да пребудет с нами благодать Вседержителя и прочих Богов, — закончил традиционное приветствие Ивер, полагавшееся на такие приемы, а день рождение монарха приравнивалось к важным государственным событиям, что само собой разумеется. Потому и одеяние его было полноценным, и все атрибуты власти находились не в хранилище, а при нем.

Далее должны были последовать поздравления. Первыми, конечно же, выступали послы чужих государств. Они передавали добрые пожелания от своих правителей, далее представители рода Стренхетт из младших ветвей, некоторые из них были столь дальнего родства, что его можно было проследить лишь на родовом древе, но, тем не менее, капля королевской крови ставила их выше тех, кто еще ждал своей очереди.

И каждый из мужчин этих семей мог быть оглашен наследником в равной степени, как и сын герцога Ришема. По сути, только выбор короля в отсутствии собственного сына, возвышал любого из них. Ребенок Нибо и Селии нисколько не превосходил их шансов, и выбор падал на него лишь потому, что герцогиня Ришемская приходилась родной сестрой государя.

Однако, если подходить к вопросу со всем тщанием, то можно было уверенно рассуждать, что кроме решения государя у младшего герцога Ришема прав на корону не было… не больше, чем у прочих осколков правящего рода. Во-первых, он был не Стренхетт, а Ришем, и этого не оспорить, потому что родство ведется от отца, а не от матери. Селия же являлась женщиной, а потому закон Камерата не допускал ее правления. Соответственно то, что она сестра короля, не играло никакой роли.

Ив просто использовал лазейку в законе, чтобы дать королевству временного наследника, которого все ждали уже долгие годы. Это было необходимо, чтобы королевство в случае внезапной смерти государя не погрязло в гражданской войне, когда свора дальних родственников кинутся делить трон. Да и не только они. Потомки прежних династий были живы и поныне, а потому без законно признанного наследника мог начаться хаос. И поэтому монарх воспользовался лазейкой в законе, дававшей ему право выбирать приемника по близкородственным узам и уроженца Камерата. Только это возвысило отпрыска Ришемов над остальными кандидатами.

Впрочем, этот малыш не был первым. Государь говорил, что время от времени переписывает завещание, меняя имена приемников. Они не объявлялись, только указывались в посмертной воле. Родственники короля знали, что в отсутствии законного наследника может быть назван один из них, но никто точно не знал, кто именно. А вот теперь был первый случай официального оглашения. И то на время, пока король, наконец, не примет решение о женитьбе.

— Ив, тебе ведь и вправду придется однажды жениться, — как-то сказала я ему. — Королева тебе необходима, чтобы родить тебе дитя.

— Еще несколько лет, и у меня будет королева, — заверил меня монарх. — Пока я не хочу ничего менять. — Так что результатом его промедления стало нынешнее событие, но это всё вы уже знаете, а потому продолжим.

Поздравления продолжались. После родственников к трону начали выходить сановники. Затем, наконец, настала очередь приближенных.

— Хотите, выйдем вместе? — чуть склонившись ко мне, шепнул Олив.

— Имейте совесть, ваше сиятельство, — ответила я. — У вас для игр весь год, пусть сегодня день пройдет в королевском благодушии. Я пойду с магистром.

— Я с вами не разговариваю, — фыркнул Дренг.

— Надеюсь, со мной тоже? — полюбопытствовал Элькос.

— С вами я всегда не разговариваю, — ответил магу граф: — Но когда это мешало вам разговаривать со мной?

— Не припомню причин для молчания, — ответил магистр. — Прошу, девочка моя.

Он подал мне руку, скользнул по Дренгу высокомерным взглядом, явно поддразнивая, и мы направились к трону. Я подняла взор на государя и не сумела сдержать улыбки. Он смотрел на меня, и во взгляде плескалась теплота. Магистр, словно в танцевальном па, заложил левую руку за спину, а правой направил меня вперед и сделал шаг назад, склонившись в поклоне.

Покорная движению мага, я шагнула вперед и присела в глубоком реверансе. Наверное, со стороны должно было смотреться изящно и красиво. Элькос позволил себе отойти от этикета. Кавалер, сопровождавший даму, не пропускал ее вперед. Они подходили вместе, приветствовали, произносили заготовленные слова, и уходили. Но на то он и маг, чтобы творить волшебство даже там, где царят сухие формулы и правила.

Распрямившись, я подняла взгляд на короля, но отчего-то всякие традиционные слова показались мне будто неживыми, лишенными души, а мне хотелось сказать много больше и не так. Не здесь и не при всех этих людях, не имевших отношения к тому, что я чувствую.

— Отчего же вы молчите, ваше сиятельство? — спросил король мягко. — Или же не находите слов?

— Слов было сказано достаточно до меня и будет сказано после меня. Что же мне еще добавить?

— Наверное, то, что говорит вам ваше сердце?

— Почему вы спрашиваете меня о его словах? — спросила я удивленно, и в зале, кажется, перестали даже дышать. Придворные жадно вслушивались в наш разговор.

— Кого же мне спрашивать? — удивился в ответ государь.

— Сердце, к вам оно ближе, чем ко мне, Ваше Величество. Вы держите его в руках, так отчего же не слышите того, что оно говорит вам?

— Вы ошиблись, Шанриз, мои руки пусты, — произнес король. — Вашего сердца в них нет. Разве же можно доверять рукам? Я спрятал ваше сердце туда, откуда его невозможно потерять. Оно здесь, — он приложил ладонь к груди. — Потому я не слышу его голос сквозь плоть, но его жар всегда со мной.

— Что же мне еще вам пожелать? — спросила я с улыбкой. — Разве что помолиться за вас моему покровителю.

— Это лучшее, что вы можете сделать. Вы любимица Хэлла, и ваши молитвы он неизменно слышит. Так пожелайте же мне удачи, Шанриз.

— Удача с вами, Ваше Величество.

Ив вновь приложил ладонь к груди, я повторила его жест, склонила голову и отступила назад, уступив место магистру. Речь мага была похожа на отеческое напутствие. Монарх принял его пожелания благосклонно. Отступив от изножья трона, Элькос протянул ко мне руку, я вложила в его ладонь свои пальцы, и маг, решивший быть оригинальным до конца, пропустил меня под рукой в очередном танцевальном па, а в окончании его сам уместил мою ладонь на сгибе своего локтя, и мы направились на свои места.

— Актеришка, — фыркнул ему Дренг и направился поздравлять короля.

— Попробуйте переплюнуть, мой завистливый друг, — хмыкнул ему в спину маг.

— Зачем вы его подначиваете? — с укоризной спросила я. — Он ведь так и на голову встанет. Дренг не может не принять вызов, тем более от вас.

— Посмотрим, — широко улыбнулся Элькос, и мы устремили взоры на графа.

Его сиятельство пока не сделал ничего этакого, что могло бы выделить его. Он приблизился к изножью трона, склонился перед государем. Мы с магистром продолжали ждать. Дренг распрямился, расправил плечи, после прижал правую руку к сердцу, левую простер к королю и заговорил:

Весна – рождение надежд.

Сияет юною красою,

В покрове призрачных одежд

Она пленяет взор собою.

Ее дыханье – это жизнь.

И звонкий смех душе отрада.

С ней веселиться не стыдись

За зимнюю тоску в награду.

Как предки наши говорили:

Кто в эту пору появился,

Их Боги щедро одарили,

И путь их солнцем озарился.

Дитя весны наш господин

Любим Богами и народом.

Ты – наш отец и властелин

Во славу царствуй год за годом.

Что пожелать еще могу?

Удача уж обещана графиней.

Я верность в сердце сберегу,

Как было прежде и поныне.

Ив, изломив бровь, негромко поаплодировал поэту. Придворные, включая нас с магом, поддержали Его Величество.

— Вот шельмец, — фыркнул магистр, постукивая кончиками пальцев по раскрытой ладони. — Извернулся.

— Быть может, заранее сочинил? — задумчиво спросила я.

— Этот мерзавец способен на ходу сплетать слова в рифмы, — усмехнулся Элькос. — Даже вас припомнил.

Дренг тем временем грациозно поклонился и направился на свое место.

— Вы поглядите, Шанни, как сияет сей поэт, — глядя на торжествующий оскал графа, сказал мне магистр. — Сэкономлю-ка я на магическом свете, граф в одиночку способен осветить весь дворец.

— Эк вас корежит, господин маг, — невозмутимо произнес его сиятельство, встав рядом со мной. — И как вы нас рассудите? — спросил он, чуть склонившись ко мне.

— Прекрасное поздравление, — ответила я. — Вы талантливы, ваше сиятельство, это неоспоримо. Но так как талантом вы сверкали в стремлении превзойти господина Элькоса, то я его назову оригиналом и победителем. Но стихотворение превосходно. Это должно вас утешить. И не стоит прожигать во мне дыру взглядом. Вы желали моего суждения, вот оно. Примите и будьте благодарны.

Дренг, глаза которого в возмущении округлялись всё больше, пока я говорила, всплеснул руками и вопросил:

— Зачем я вас слушаю? Вы ведь заодно с колдуном, и какое же суждение вы могли вынести, ваше предвзятое сиятельство? — продолжал королевский любимец. — Государя спрашивать нет смысла, он сразу выберет вас. Нет-нет, нам нужно совершенно беспристрастное мнение. — Дренг огляделся. Элькос хмыкнул, я осталась невозмутима. — Нет, здесь мы не найдем нужного. Одни будут рады наговорить мне гадостей, другие станут заигрывать с вами, а потому мы отложим наш спор до начала бала. Уж там непременно сыщется тот, кто выскажется по совести.

Я едва заметно усмехнулась, Элькос вздохнул, на том спор и прекратился. Между тем поздравления продолжались. Уже прошли все приближенные и потянулись придворные. Никто не пытался больше быть оригинальным. Придерживались правил, и этого было достаточно. Да и государь бы не одобрил, если бы торжество превратили в состязание. На подобное могли осмелиться немногие, и они уже это сделали. А более никто не стал рисковать вызвать монарший гнев.

И из всех разве что отличилась супруга секретаря министра финансов – баронесса Дарскейп. Ее милость, дама молодая и привлекательная, но далеко не умная, начала свое выступление с затянувшегося реверанса и демонстрации глубины своего декольте. Она даже умудрилась поводить плечами, привлекая внимание государя к весьма выдающейся части своего тела. После рассыпалась в уверении своей преданности и готовности служить Его Величеству, как бы он ни приказал это сделать.

— Боги, — услышала я шепот за спиной. — Ну и дура.

Я была полностью согласна, но взгляд на короля подняла. Нет, я не сомневалась в нем и понимала, что столь грубая и незамысловатая попытка соблазнить вызовет лишь насмешку, но поглядеть всё равно было любопытно. Мой венценосный любовник потер переносицу и, прохладно улыбнувшись, ответил:

— Похвальное желание, ваша милость. Благодарю.

Баронесса просияла. Ее супруг, а он всё это время, разумеется, был рядом, поджал губы и, взяв жену под локоть, потянул ее в обратную сторону.

— Любопытно, кто сделал ставку на декольте баронессы Дарскейп? — шепотом спросил Дренг.

— Думаю, ее муж, — шепнул в ответ магистр. — Он не разгневан ее выходкой, но раздосадован. Никто из тех, кто желал бы быть приближен к монарху, не станет связываться с глупышкой вроде ее милости. А вот ее муж, уверенный в достоинствах жены, но, не обладая навыками интригана и гибким умом, воплне мог сделать на супругу ставку. Насколько помню, Дарскейп находился в затруднительном положении.

— Он сильно задолжал, — шепнул королевский виночерпий – барон Скальд. — Потратился на любовницу, теперь, похоже, решил поправить дела с помощью жены.

— Каков негодяй, — я неприязненно передернула плечами.

— Они друг друга стоят, — усмехнулся Дренг. — Дама довольно вольных взглядов. Он тратится на певичек, она – любительница молодых писарей, которые вхожи в дом ее супруга. Вместе свои сундуки опустошают.

— Боги, откуда вы всё это знаете? — поразилась я.

— Так это вы, дорогая наша графиня, в иных сферах летаете, — улыбнулся королевский камердинер Морсом. — А мы слушаем, о чем на земле нашей грешной шепчутся.

— Ужасно, — фыркнула я.

Звук заигравших труб прервал нас. Взгляды всех, кто находился в тронной зале, обратились к двери. В нее входили герцоги Ришемские. Нибо нес на руках сына, испуганного громкой музыкой. Малыш надрывался во всю мощь своих маленьких, но уже могучих легких. Кружевные пеленки его скрывали от взоров, но я была уверена, что ребенок прелестен.

Мой взгляд задержался на герцоге. Я не видела его ни разу после их свадьбы с Селией. Его светлость нисколько не изменился, разве что отрастил волосы по старинной моде. Они были стянуты лентой в маленький хвостик, и, признаться, ему такая прическа шла. Статный, подтянутый, во фраке, он смотрелся прекрасно.

Герцог не улыбался. Мне даже показалось, что он несколько рассеян. Зато супруга его светилась, будто летнее солнышко. Ее лицо было озарено торжествующей улыбкой, будто в тронную залу входил победитель, а не изгнанница. Впрочем, она так, должно быть, и считала, раз подарила Камерату наследника.

— Что-то Ришем не выглядит счастливым, — негромко произнес Морсом.

— Еще бы, — хмыкнул Дренг. — Он сейчас ступил на тонкий лед. Один неверный шаг, и его светлость сверзится в полынью. Думаю, он был бы счастливей, если бы его сына рассматривали, как подданного, но не возможного короля.

— Тихо, — шикнул на болтунов Элькос. — Сейчас вас услышат.

В это мгновение супруги дошли до изножья, и музыка стихла. Остался только возмущенный крик младенца, и магистр поспешил, чтобы помочь его успокоить и закончить церемонию без помех. Вскоре Элькос вернулся, потирая руки. Я устремила на него вопросительный взгляд, который маг понял и шепнул:

— Там полноценный Ришем. От Стренхеттов только темный пушок на голове. Милый мальчик.

Нибо склонился, приветствуя государя, Селия присела в реверансе, и король поднялся с трона. Оставив свой посох, он неспешно спустился вниз и принял на руки племянника. А когда вновь поднялся наверх, развернулся к подданным, но заговорил не сразу. Он короткое мгновение рассматривал младенца, и на лице его не мелькнуло ни единой эмоции. После, как мне показалось, коротко вздохнул и заговорил:

— Наделяю тебя, мой племянник, рожденный в герцогстве Ришемском от отца твоего Нибо Ришема и названного Арвином, именем рода моего. Отныне и до срока повелеваю признать тебя, Арвин Стренхетт, наследником моим по праву и закону королевства Камерат. — Герцог опустился на одно колено, принимая слова своего господин. Селия присела в глубоком реверансе.

Монарх спустился с тронного возвышения и направился мимо склоненных голов знати прочь из залы с младенцем на руках. Придворные и гости последовали за ним. Путь государя лежал к широкому балкону, который выходил на Дворцовую площадь, сейчас до отказа заполненную народом. Магистр, опередив всех, поспешил присоединиться к королю. Впрочем, Элькос остался стоять за спиной Ивера, невидимый камератцам.

И когда король с ребенком на руках появился на балконе, люди на площади склонились перед своим монархом.

— Жители Камерата! — заговорил монарх, и голос его, усиленный магом, понесся над площадью: — Услышьте волю мою, ибо говорит с вами ваш единовластный повелитель! Имя моего наследника – Арвин Стренхетт! Быть ему наследным принцем, покуда не рожден сын плоть от плоти моей. И если Боги призовут меня прежде отведенного мне времени, повелеваю быть регентом и править от имени дитя до его зрелости того, чье имя указано в моем завещании и будет оглашено после моей кончины. Отец же принца – его светлость Нибо Ришем, будет править в своем герцогстве, дабе не оставлять часть земли камератской без головы и законного владетеля. Такова моя воля! — После поднял младенца на вытянутых руках и закончил: — Его Высочество наследный принц Арвин Стренхетт, герцог Ришемский!

Площадь взорвалась ликующими воплями, оглушив даже тех, кто находился за спиной короля во дворце. Ив еще некоторое время слушал восторг камератцев — они славили государя и его наследника.  А потом король развернулся, и мы склонились, приветствуя государей правящего и будущего… если, конечно, иного не будет.

На этом официальная часть торжества закончилась. Дальше начиналось празднество во дворце и на улицах, и не только в столице. Государь ушел с балкона, и поманил сестру.

— Ваша светлость, — сказал он, бросив последний взгляд на мальчика, — отнесите Его Высочество нянькам. На сегодня ему испытаний достаточно.

— Ох, братец, — донесся до меня приглушенный щебет Селии, — это такая честь, такая милость…

Государь с рассеянной улыбкой потрепал ее по щеке и поднял взгляд на Ришема. Тот без слов понял короля и забрал сына из его рук. После передал дитя супруге, что-то шепнул и развернул ее в сторону дверей. По лицу герцогини скользнула тень досады, даже разочарования. Возможно, она ожидала чего вроде благодарности или похвалы, может еще что-то, но не дождалась. А вот Нибо, как мне показалось, немного расслабился. Теперь он выглядел более уверенно.

— Прошу простить, Ваше Величество, — негромко произнес герцог, и они с женой удалились. Впрочем, герцогская чета не покинула нас, вскоре они вернутся и будут вместе со всеми наслаждаться празднеством.

— Ваше сиятельство, следуйте за мной, — велел Ив.

— Дамы и господа, прошу проследовать вас в бальную залу, — донесся до меня голос королевского распорядителя, когда я направилась за королем.

Более он никого не позвал, но свита ему сейчас была без надобности. Государю нужно было избавиться от лишних регалий. Мог бы и без меня обойтись, но решил иначе. Сейчас наши пути с гостями и придворными разошлись. И как только мы скрылись из виду, Ив подставил локоть, и я с готовность взяла его под руку.

— Королем быть ужасно, — проворчал монарх. — Я зад отсидел, пока всех выслушал.

— Бедненький, — хмыкнула я. — Но неблагодарный.

— Я проделаю нечто такое в твой день рождения. Усажу и заставлю всех подходить с поздравлениями. Потом покажешь, насколько благодарна, — пообещал мстительный венценосец. Я отмахнулась:

— Нашел, чем пугать. Попробуй, как девица на своем представлении, обойти каждого гостя. Ноги до коленок сотрешь, а еще надо сохранять радушие, быть милой и приветливой. А ты всего лишь посидел на мягкой подушечке и жалуешься.

— В тебе нет ни капли сострадания, — фыркнул монарх.

— К королевскому седалищу? Для этого в него должны хотя бы выстрелить, — пожала я плечами.

— Руки прочь от монаршего зада, — высокомерно произнес Ив.

Он остановился. Это стало знаком, после которого к королю приблизились пажи и хранитель королевских реликвий с помощником. Первые сняли с плеч государя мантию, второй, поклонившись, с благоговением подставил раскрытый ларец, и двое пажей, чьи руки не были заняты мантией, сняли с шеи монарха медальон с гербом Камерата. Его убрали в ларец. Помощник хранителя реликвий опустился на одно колено и принял посох власти. На государе из всех регалий осталась лишь корона. Для следующей части торжества этого было достаточно.

— Господа жду вас на моем празднике, — сказал им король и вновь подставил мне локоть.

Реликвии отправились в хранилище, мы в бальную залу. Теперь сопровождали нас только гвардейцы.

— Как тебе показался племянник? — спросила я с любопытством.

— Милый младенец, — без особых эмоций ответил государь. — Сейчас сложно сказать, на кого похож. Глаза голубые, пушок на голове черный. Вроде и Стренхетт, но посмотрим, в кого пойдет. Еще рано делать выводы. — Он немного помолчал, но вдруг приостановился и посмотрел на меня: — Ты хочешь на него посмотреть? Взять на руки?

— О, — отмахнулась я. — Что ты. Он такой маленький, мне страшно причинить ему случайно вред. Нет, в руки я бы его взять не хотела, но поглядеть было бы любопытно.

— А мне было бы любопытно поглядеть на тебя с младенцем на руках. Должно быть, очаровательнейшее зрелище.

Я ответила настороженным взглядом.

— К чему ты это говоришь? — осторожно спросила я.

Государь изломил бровь, посмотрев на меня с легким удивлением, затем усмехнулся:

— Нет, ты неверно поняла. Я всего лишь сказал, что ты должна мило выглядеть, когда возьмешь на руки дитя. Только и всего. Бастард мне не нужен. Но однажды ты возьмешь на руки моего сына, это я знаю точно.

Теперь я и вовсе была сражена его словами, не понимая, как их воспринять. Ив с явным интересом наблюдал за мной, а я стояла, не в силах осознать то, что он задумал. Наконец, не выдержала и воскликнула:

— Но это невозможно! Ив, ты не поступишь так со мной…

— Как? — полюбопытствовал он.

— Если ты говоришь о нашем браке, то это совершенно неправильно и неразумно! И…

— И?

— И я не хочу!

— И что же дурного в том, чтобы стать королевой?

Я впилась ему в лицо пытливым взором, но не увидела: ни злости, ни упрямства, ничего, что подтвердило бы мои подозрения. Только ирония и прежнее любопытство.

— Так ты не об этом? — вновь осторожно спросила я.

— Не об этом, но твои слова меня, признаться, задели, — ответил король. — Я жду пояснений. В конце концов, мы и так живем, как муж и жена. И чтобы изменил храм?

— Всё! — воскликнула я. — Мы не живем, как муж и жена. Мы живем, как любовники. И это не обременяет нас обязательствами и предписанными законом и этикетом правилами. И первое, что изменится, мы уже не будем делить покои, мы будем делить дворец. Королева с малым двором в своем крыле, король в своем. Я не смогу покидать дворец, как сейчас, не смогу заниматься ничем, кроме как посещать одобренные тобой заведения, чтобы погладить по головам сирот и оставить им некую сумму денег. Но я уже не смогу проконтролировать, куда ушли эти деньги, потому что всякая государственная деятельность будет мне запрещена. С министрами я смогу беседовать только о погоде, а всё иное будет равняться предательству. И всё потому, что женщина не может быть причастна к власти. Попытка управления приведет к моей казни. Верно? Или ты собираешься переписать этот закон и позволишь мне стать твоим соправителем?

— Нет, не собираюсь и не позволю, — ответил Ив. — Женщина у власти – это прямое нарушение одного из основных законов. Чтобы его переписать нужно больше, чем мое желание.

— Я не смогу просто сидеть со своими фрейлинами и умирать со скуки, слушая чтение рекомендованных книг. Да я взвою! И что тогда? Отправишь меня на плаху или пришлешь палача с удавкой? А тебе придется отдать приказ, потому что я не утерплю и суну нос в государственные дела, и это может стать известным. И даже если я просто спрошу Атленга о внешней политике, а он ответит – это уже будет называться изменой. И как же ты тогда поступишь? Топор или удавка?

Государь рывком притянул меня к себе, подцепил пальцами подбородок и заглянул в глаза:

— Не хочу смотреть, как твоя голова расстанется с телом, — нервно улыбнувшись, ответил он. — В вашем сочетании есть неоспоримая гармония. Проклятье, — Ив передернул плечами и отвел взгляд: — Даже представить это невозможно. Ни удавку, ни топор. В тебе слишком много жизни, чтобы… Боги, — голос монарха охрип, и он кашлянул, прочистив горло. — Не хочу об этом. Жутко. — И покривился: — Дай мне минуту.

Он выпустил меня из объятий и отошел в сторону. Опершись ладонью на стену, король опустил голову и застыл так на некоторое время.

— У-уф, — наконец, выдохнул государь, оттолкнулся от стены и развернулся ко мне. Он протянул руку, и я подошла к нему. Ив вновь обнял меня и, прижав мою голову к своему плечу, произнес тихо: — Какая ужасная фантазия. Хвала Богам, что она не может осуществится. Не хочу без тебя. — Он отстранился, и я подняла на него взгляд: — Душа моя, ты едва не довела меня до разрыва сердца.

— Которого из двух? — с улыбкой спросила я.

— Негодница, еще издеваешься, — усмехнулся государь. — Но закончим об этом. Разговор был пустой, а ты превратила его в нечто мрачное и дикое. Тебе не о чем переживать, я не собирался делать тебе предложение. Этот брак не примут и не поймут, а потому пусть всё остается, как есть. Теперь ты успокоилась?

— Но что тогда ты подразумевал, говоря, что однажды я возьму твоего ребенка на руки? — спросила я, вновь преисполняясь любопытства и настороженности. — Неужто хотел сказать, что, женившись и зачав дитя, ты унизишь мать тем, что позволишь любовнице возиться с ее ребенком?

Государь усмехнулся. Всякие переживания его отпустили, а значит, я коснулась темы, его не трогавшей.

— Шанни, душа моя, ты ведь понимаешь, если я когда-то и женюсь на какой-нибудь принцессе, то лишь ради наследника. По сути, мне нужно лишь ее чрево, а не она сама. У меня есть женщина, которую я люблю и почитаю своей. Так разве же есть что-то удивительное, что я предпочту видеть свое дитя на руках возлюбленной? До чрева мне нет никакого дела.

— Фу, Ив, — скривилась я. — Какая мерзость. Ты говоришь ужасные слова.

— Зато правду, — он пожал плечами. — А потому закончим разговор о женитьбе и детях. Пока я не желаю ни того, ни другого. Мы продолжим жить, как жили. Ты будешь менять устои и сводить с ума законников, я тихо потворствовать тебе и иногда исполнять капризы и пожелания. А ты за это дарить мне свой огонь и благодарность. — Король снова усмехнулся: — Шанриз Тенерис, я отравлен вами.

— Противоядия нет, — притворно вздохнула я.

— Не хочу противоядий, — он мотнул головой и, склонившись, шепнул: — Люблю тебя изо всех сил, лучик, — а после приник к моим губам.

В бальную залу мы входили, когда даже хранитель реликвий успел вернуться из хранилища вместе со своим помощником и пажами. Разговор на неожиданную тему занял времени больше, чем казалось, пока мы спорили. Впрочем, опоздал сам король, а ему замечания сделать невозможно, и потому он ввел меня в залу без всяких извинений за задержку.

Меня всегда восхищало это место. Хрусталь, зеркала и изящная лепнина, покрытая позолотой, превращали бальную залу в нечто невесомое и хрупкое. Даже паркет был здесь натерт настолько, что можно было увидеть собственное отражение.

Помнится, как-то Дренг сказал в своей излюбленной манере, что мог бы рассмотреть, что надето под платьем дамы, с которой он танцует, если бы, конечно, захотел. Я тогда обозвала его невозможным грубияном и похабником, но слова, произнесенные в шутку запали в голову. На первом же балу после того разговора я украдкой бросила взгляд на пол и усмехнулась собственной легковерности. Паркет хоть и отражал танцующие пары, но увидеть что-либо этакое было невозможно. Правда, сознаваться в собственной мнительности я, конечно же, не стала, и это осталось только моей тайной.

Первый танец принадлежал хозяину праздника. Кто станет его партнершей, было ясно без слов. А потому государь вывел меня сразу на середину зала. Он галантно склонил голову, я присела в неглубоком реверансе, после накрыла запястье вытянутой руки короля ладонью, и музыка полилась по зале.

Монарх был прекрасным кавалером, и танцевать с ним было неизменно приятно. Я получала удовольствие, кружась по зале в его объятьях. А то, что на нас смотрят несколько сотен глаз, меня не смущало уже давно. Я привыкла к всеобщему вниманию и попросту его не замечала.

И когда музыканты замолчали, к нам поспешил лакей с подносом, на котором стояли бокалы с вином. Государь взял оба бокала, передал мне мой и, подняв свой, провозгласил:

— Прелестные дамы, благородные господа, благодарю за то, что вы почтили меня своим вниманием. Да начнется веселье, — и он поднес к губам бокал.

— Слава королю! — разнеслось по залу, и воздух расцветили вспышки магического салюта, ознаменовав начало празднества.

Глава 7

Торжества, посвященные дню рождения государя и провозглашению наследника, продлились три дня. За это время я ощутила, что уже начинаю скучать по моим привычным занятиям, и последний день празднеств едва дотерпела до его завершения. Все-таки праздность и безделье – это не для меня. В этом я легко могла проследить в себе черты моей дорогой родительницы. Разница была лишь в том, что она свою деятельность направляла на свое окружение, а я замахнулась на устои государства.

Но, наконец, отгремели салюты и отсверкали фейерверки, горожане и придворные разошлись по уютным кроватям, а дворники, вооружившись всем необходимым, отправились чистить улицы от последствий общенародной радости. А я, ложась спать, светилась от счастья, что утром смогу вернуться к своей деятельности.

— Надо чаще устраивать праздники, — заметил государь, увидев, как я в предвкушении потираю руки. — Так тебя хотя бы можно найти без особых усилий.

— Ты всегда знаешь, где я нахожусь, — отмахнулась я. — И что-то я не припомню, чтобы за день ты хоть раз искал со мной встреч или требовал вернуться во дворец.

— Чтобы после иметь сомнительную честь наблюдать взбешенную аденфиру? Чтобы ты выпустила из меня всю кровь и сплясала на бездыханном теле? — Ив передернул плечами. — Я умею ценить жизнь и желаю наслаждаться ею, как можно дольше. Развлекайся, душа моя, я умею ждать. Да и собственные заботы отвлекают недурно.

— Вот именно, — назидательно ответила я. — Когда есть дело, на скуку времени не остается.

И вот настал день вернувшихся забот. Я встретила его очередной счастливой улыбкой и поспешила покинуть уютное теплое ложе. Ив, как обычно, проснулся раньше и уже должен был приступить к своим делам, ну и я медлить не стала. Тальма, ждавшая моего пробуждения, услышав призыв колокольчика, распахнула двери. Она, будто маститый дирижер, управляла своим оркестром – горничными, глядевшими на мою камеристку с трепетом и обожанием.

— Коляска? — спросила я, спешно завтракая.

— Уже заложили, — ответила Тальма. — Гвардейцы ожидают вашего выхода. Государь велел зайти к нему до выезда. Вот еще, ваше сиятельство, — она подала мне поднос, на котором лежало два письма.

Первое было от дядюшки. Его сиятельство уведомил, что присоединиться ко мне по известному мне адресу. Второе письмо было от герцога Ришема. Коротко вздохнув, я открыла его и пробежалась глазами.

— Тальма, вели передать его светлости, что ему ничего брать с собой не нужно. Да, и пусть скажут, что я буду готова к выезду через двадцать минут. Пусть ожидает у парадного выхода.

— Ох, госпожа, — камеристка прижала ладонь к груди. — Это же Ришем, как-то боязно. Зачем вы с ним связались? Простите, — поспешно добавила она.

Я промокнула уголки губ салфеткой и улыбнулась.

— Он испросил позволение сопровождать меня у государя. Его Величество позволил, — ответила я. — Он не сотворит непотребства, не волнуйся. К тому же со мной королевские гвардейцы и дядюшка. Но от этой поездки может выйти прок.

— Боги с вами, госпожа, — вздохнув, ответила верная служанка.

Она подала мне плащ и шляпку. Оглядев себя в зеркале, я подмигнула своему отражению и выпорхнула из королевских покоев. Гвардейцы, увидев меня, склонили головы, приветствуя.

— Доброго утра, господа, — улыбнулась я им.

Впрочем, далеко я не ушла. Памятуя о словах Тальмы, я направилась к двери королевского кабинета. Она открылась передо мной без долгих проволочек. Это уже было заведенное правило. Остановить меня могли, только если Ив был занят чем-то первостепенной важности, и мешать ему было ну никак нельзя. Однако сейчас он ожидал, когда соберутся его советники, а потому преград на моем пути, к счастью, не было.

— Доброго утра, государь, — присела я в реверансе.

Король оторвал взгляд от бумаг, улыбнулся мне и поманил к себе. Я поспешила откликнуться на призыв. Монарх поднялся из-за стола мне навстречу, и я впорхнула ему в объятья.

— Доброе утро, душа моя, — ответил он, поцеловав меня в уголок губ. — Ты уже готова к выезду?

— О да! — жизнерадостно воскликнула я.

— Уж не сегодняшний ли твой спутник так обрадовал тебя? — глядя на меня испытующим взглядом, спросил государь.

— Ив, — я укоризненно покачала головой. — Что за чушь. Ты, как никто другой, знаешь, что я радуюсь не сопровождению, а самой поездке.

— Мне не нравится, что Ришем будет подле тебя. Я видел, как он смотрел на тебя в день своего приезда, меня этот взгляд разозлил. А теперь мерзавец проведет подле тебя весь день, а ты даже не возмущена… Раздражает.

— Ты сам позволил ему сопровождать меня, — напомнила я. — Запрети, и он останется подле жены и сына.

Король усмехнулся и, отступив на шаг назад, присел на угол своего стола. Он скрестил на груди руки и признался:

— За сегодняшнее утро я уже раз пять собирался это сделать, но каждый раз вспоминал, как загорелись твои глаза, едва ты услышала, что он заинтересован твоим начинаниями. Тебе важно, чтобы твои идеи распространялись, и мне не хочется огорчать тебя. Впрочем, не буду скрывать, мне любопытно, что выйдет у герцога. Но, — государь протянул руку, и я, вложив в нее свою ладонь, подошла к нему. Обняв меня за талию, он заглянул мне в глаза, я ответила преданным взглядом: — Ты не должна позволять ему вольности. А если он забудется, немедля призывай гвардейцев. Не желаю, чтобы вы уединялись. Не вздумай им очароваться…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ив! — воскликнула я. — О чем ты? С нами будет мой дядюшка – это раз. А два – я, как не видела мужчины в его светлости, так и не вижу. Что за глупости, право слово?

— Поклянись, — упрямо велел венценосец.

— Клянусь, — улыбнулась я. — Ваше Величество успокоены?

— Нет, — проворчал ревнивец. — Но кого это волнует, кроме меня?

— Глупый, — проворковала я и поцеловала кончик монаршего носа. — Ты – единственный, мой дорогой хищник. Иного мужчины не вижу.

— Пусть так и остается, — сдался монарх. Он ненадолго приник к моим губам, а после отстранился и велел: — Ступайте, ваше сиятельство, пока я снова не передумал.

— Обожаю тебя, — мурлыкнула я и поспешила покинуть королевский кабинет.

Только на пороге обернулась, послала своему любовнику воздушный поцелуй и исчезла за дверью. Навстречу мне попался один из советников, и я вздохнула с облечением, радуясь, что короля отвлекут, и он не испортит мне ни дня, ни настроения. Гвардейцы, сегодня сопровождавшие меня, слаженно развернулись и последовали за мной. Я в удивлении приподняла брови и со вздохом покачала головой. Вместо привычных двух телохранителей за мной следовали четверо. Ив усилил мою охрану. Усмехнувшись, я махнула рукой. Пусть хоть роту приставит, главное, не закрывает дворцовые ворота.

Коляска уже стояла у парадной лестницы. За ней конюхи держали под уздцы четырех коней для моего сопровождения. Кучер, заметив мое появление, деловито поправил шляпу, взял кнут и приготовился трогаться. Лакей, замерший у дверцы, распахнул ее, а помогал мне сесть уже Нибо Ришем, вместе со всеми ожидавший моего появления. Он приветливо улыбнулся, склонил голову и подал мне руку.

— Доброго дня, ваше сиятельство, — поздоровался герцог.

— Доброго дня, ваша светлость, — ответила я, воспользовавшись его помощью.

Нибо забрался в коляску после меня, устроился напротив, и лакей, закрыв дверцу, отошел в сторону.

— Трогайте, любезный, — велела я, и коляска покатилась к воротам.

Сегодня в нее были впряжены двое белоснежных красавцев – подарок короля, впрочем, как и сама коляска. От таких подарков я приходила в больший восторг, чем от драгоценностей. У меня теперь была собственная конюшня, где обитало десять лошадей разной масти, среди которых почетное место занимал мой любимец – Аметист. Как его, кажется, не холили ни одну лошадь, чем шельмец и пользовался без всякого стыда и совести. Важничал, издевался, иногда «умирал», но я прощала ему всё на свете, потому что он оставался моей слабостью. Да и хватало припугнуть, что я заменю его другим более сговорчивым конем, как мой дорогой мальчик превращался в самого покладистого скакуна на свете.

— Куда мы направляемся? — спросил меня Нибо, когда коляска выехала за ворота.

— В торговый квартал, ваша светлость, — ответила я, поглядывая на него с интересом.

За эти три дня мы почти не приближались друг к другу. Нет, мы много раз оказывались рядом. А как иначе, если все мы находились подле короля? Но вот даже в беседах как-то миновали друг друга вниманием. Герцог был умным человеком, потому не приглашал меня на балу и не обращался ко мне в разговоре. А я прекрасно обходилась людьми, составлявшими мой привычный круг. И уж не знаю, что углядел мой ревнивец, но я сама ни разу не замечала пристального взгляда со стороны его светлости. Он вел себя безукоризненно.

И лишь вчера, когда разговор зашел о моих нововведениях, Нибо проявил живейший интерес и любопытство. Послушав, он выразил желание познакомиться с моей деятельностью ближе. Признался, что наслышан и даже находит некоторые мои затеи разумными, а потому не прочь ввести нечто подобное в Ришеме. Это и стало поводом просить государя позволить зятю сопровождать меня, чтобы лично увидеть, что выходит из моих деяний.

Разумеется, я была рада новому союзнику. О нет, я не заблуждалась в отношении герцога, и что бы ни говорил государь, но в намерениях Ришема не было приударить за мной или соблазнить. Для этого Нибо был слишком осторожен и разумен. А вот вернуть себе через мое посредничество милость монарха – это то, что двигало интересом его светлости. И я не нашла в этом ничего дурного. Почему нет? Мои идеи получат распространение до южного предела Камерата, а герцог заручится поддержкой и помощью фаворитки Его Величества. А так как и я была женщиной разумной и осторожной, то можно было верить, что не ввяжусь ни в какую сомнительную и пагубную затею властителя Ришема. И король, придавив герцога тяжелым испытующим взглядом, после просверлив дыру во мне, дал свое одобрение. Собственно, так мы и оказались с его светлостью в одной коляске.

— Вы продолжаете расцветать, ваше сиятельство, — с улыбкой заметил Нибо.

— Благодарю, — немного сухо ответила я и задала свой вопрос: — Как вам жизнь семейного человека?

— Необременительна, — усмехнулся герцог. — Мы с супругой видимся нечасто, потому не успеваем устать друг от друга.

— А что ваш брат? Как он принял свою помолвку?

— О, — теперь герцог и вовсе рассмеялся, — Эйлл юн, да и я не особо его ограничивал в свободе, потому мой братец воспринял нежданную невесту, как приговор и скорое заточение. Но мы имели весьма продолжительную беседу, и его светлость выкинул белый флаг. Теперь он даже ожидает день свадьбы, особенно вдохновлен рождением племянника. Сказал, что желает быть молодым, когда его дети достигнут совершеннолетия, а не таким заплесневелым грибом, как его брат и господин.

— Грибом? — переспросила я.

— Заплесневелым, — важно кивнул герцог, и я развеселилась.

— Боги, вам же и тридцати еще нет! — отсмеявшись, воскликнула я.

— А ему всего семнадцать, — с улыбкой ответил Нибо. — В его глазах я древний старец. Но в заблуждениях ему пребывать недолго, скоро Эйлл поймет скоротечность времени.

— Какое верное замечание, — сказала я, скользнув взглядом по мостовой, заполненной народом. — Мое представление свету было всего четыре года назад, а будто лет сто прошло.

— У вас выдались насыщенные годы, ваше сиятельство, — ответил Ришем. — Не мудрено, что вы так чувствуете. Из девицы, судьба которой была предначертана и понятна, вы превратились в женщину, чью значимость переоценить очень сложно.

Я вновь посмотрела на герцога, ожидая увидеть следы иронии, но он хоть и улыбался, однако насмешки не было.

— Не смотрите на меня так, — верно поняв мой взгляд, произнес его светлость. — Я искренен с вами. То, что только искренность может проложить к вам мостик понимания и дружбы, я понял уже давно. Да и не в моих интересах лгать вам, ваше сиятельство. Я ищу в вас друга и союзника и думаю, вы это сами прекрасно понимаете.

После оглашения моего сына наследным принцем, я ощущаю неприятное трение удавки о кожу, а подобного чувства у меня не было с тех пор, как после свадьбы я вернулся в Ришем. Теперь, зная нашего дорогого сюзерена, я вновь чувствую шаткость своего положения.  Я слишком усердно старался прежде, и теперь моя слава интригана и корыстолюбца может сыграть против меня.

Это, знаете ли, меня сильно удручает. Конечно, отказ мне, как регенту, несколько унял мои переживания, но это не означает, что Его Величество не пожелает принять превентивных мер, чтобы раз и навсегда избавиться от потенциальной угрозы с моей стороны. А потому я хочу доказать ему свою верность и лояльность. А также вернуть милость, утраченную вследствие прошлых интриг.

Моя жена глупа и недальновидна. Она сейчас видит себя спасительницей Камерата, даже уверенна, что наш сын взойдет на трон. Порой мне кажется, что весь острый ум Стренхеттов закончился на предыдущих отпрысках покойного государя, а потому Селии достались лишь ревность, мнительность и злопамятность. С языка этой женщины порой слетают опасные слова, а она даже не понимает этого. А она сейчас кичится честью, оказанной нашей семье. Меня это, признаюсь, настораживает, даже пугает. Ее светлость способна погубить меня, а я этого допустить не могу. Во-первых, как вы верно заметили, мне еще и тридцати нет, и жить хочется не меньше, чем кому бы то ни было. Во-вторых, мне даже герцогство сейчас оставить не на кого. Мой брат еще слишком юн и не готов к управлению… да попросту не подходит для этой роли. Селия не может управлять уже потому, что женщина, к тому же женщина не умная и эгоистичная. Она легко примет решение в ущерб ришемцам, но на пользу себе.

Остается мой сын, который не способен еще толком сам удерживать голову. К тому же он сейчас считается наследным принцем, а значит, до появления королевского отпрыска, хоть и является владетелем Ришема, но, когда придет время, будет жить и обучаться в королевском дворце. Моя земля достанется управителю, назначенному государем, и кто поручится, что он поддержит герцогство в том же состоянии, какого я добился за время своего правления? Нет, это уже не личные интересы, а потому рисковать я не просто не могу, но и не имею права.

— Скажите честно, ваша светлость, — прервала я откровения моего спутника, — что вы на самом деле думаете о том, чем я занимаюсь. Раз уж вы были искренни, то оставайтесь таким и далее. Итак?

— Вы сами просили быть искренним, — напомнил Ришем, я продолжила смотреть на него с любопытством. Я готова была к признанию, что он считает мои выдумки блажью, однако герцог произнес: — Мне интересно всё, что связано с вами. Я восхищен вами, Шанриз. Это чистая правда. Начать с того, что вы удерживаете власть над государем уже три года без всяких советчиков и покровителей. Вы умны, сильны духом и норовом. Я вижу, что он покорен вами, и верю в это, потому что сам был павшим бастионом у ваших ножек. А если учесть ваш возраст, но я смело назову вас уникальнейшей из женщин. И заметьте, я совершенно не касаюсь вашей красоты и внешней нежности, только внутренние качества. Красота – пустое, она способна покорить на время, но не поможет удержать внимание надолго. Красавиц много, вы – единственная. И потому я понимаю, отчего государь без ума от вас. Имей я хоть шанс на взаимность, и я бы отдал многое, чтобы завоевать ваше расположение, однако вы такая, какая есть. Вам важней ваше дело, чем всё преклонение мира, а потому в моих помыслах нет: ни очаровать вас, ни склонить к тайной связи. Всё, чего я желаю, – это вашу дружбу, заступничество и поддержку.

Что касаемо ваших устремлений и взглядов, то я готов признать их справедливость, потому что на своем опыте испытал женские ум и изобретательность. Я был свидетелем интриг герцогини Аританской, да что там! Я сам стал ее жертвой. Я знаю вас, и вы – прекрасное доказательство того, что женщины способны на многое и сумеют пробиться там, где иной мужчина спасует. Впрочем, не каждую женщину стоит допускать к власти, как и не всякий мужчина справится с ней. Более того, в моем герцогстве военным делом занимаются и женщины, в приграничных поселениях, им это необходимо, чтобы выживать. И мне в голову не придет запретить им драться. Это в столице легко рассуждать о нежности и трепетности дамы, но когда в твой дом врывается кочевник, то томность не поможет спасти себя и своих детей, пока муж сражается на улице. И потому я в какой-то степени разделяю ваши взгляды, ваше сиятельство. Более того, готов стать помощником в вашем деле, и мне кажется, что вам это необходимо.

Мы нужны друг другу, Шанриз, и потому я еду с вами, чтобы лучше разобраться в том, что вы делаете. И теперь спрошу я, готовы ли вы даровать мне вашу дружбу и доверие?

— Дружба и доверие – это то, что нужно завоевать и доказать, — ответила я с вежливой улыбкой. — Между нами о них говорить рано, однако я готова к сотрудничеству, ваша светлость. А уж к чему оно приведет, покажет время.

Я протянула ему руку, герцог посмотрел на нее, после мягко сжал мою ладонь и заверил:

— Вы можете на меня положиться. — Он откинулся на спинку сиденья и огляделся: — Нам долго еще ехать?

— Мы уже приехали, — ответила я и приветливо махнула рукой. — А вот и дядюшка. — Кучер натянул вожжи, и коляска остановилась.

Ришем первым вышел, открыл дверцу и подал мне руку. И когда я вышла из коляски, граф Доло, направлявшийся к нам, остановился и в великом изумлении воззрился на его светлость. Я тихо усмехнулась, воспользовалась предложенной рукой герцога, и мы направились к его сиятельству, теперь глядевшего на меня пытливым взглядом. Он ждал объяснений. Мне скрывать было нечего, а потому, когда мы сблизились, я произнесла:

— Доброго дня, дядюшка. Позвольте вам представить нашего нового союзника. Его светлость желает ознакомиться с нашим делом и завести нечто подобное в Ришеме. Удачная идея, не находите?

— Это было бы прекрасно, — осторожно ответил граф и перевел взгляд на Нибо. — Однако…

— Это чистая правда, — произнес герцог. — Доброго дня, ваше сиятельство. Позвольте для начала принести вам свои извинения за мои прошлые грехи. Я поступил с вами подло, в чем уже раскаивался перед ее сиятельством. И все-таки прошу увидеть во мне пусть и не друга, но человека, который готов поддержать ваше дело и помочь в нем.

— Время покажет, — уклончиво ответил дядюшка, а после, наконец, поздоровался: — Добрый день, ваша светлость. Идемте, госпожа Хандель заждалась нас.

— Кто эта госпожа Хандель? — спросил у меня Нибо.

— Наша подопечная, — ответила я с улыбкой. — И первая женщина, которой позволено самой вести свои дела, без всяких управителей.

— Любопытно…

На госпожу Хандель обратил внимание дядюшка еще в первый год моего фавора. С тех пор, как остался без должности, и ему требовалось новое занятие, где он мог чувствовать себя полезным, его сиятельство занялся моим делом. И пока я получала необходимые знания от преподавателей, которых мне назначил государь (милейшие старички, стоит отметить), граф Доло обдумывал политику и последовательность наших действий.

— Дитя мое, вот что я вам скажу, — произнес он в одну из наших встреч, — образование – это хорошо, но нам нужно подготовить почву для первых выпускниц, иначе они со своими знаниями пойдут проторенной дорогой – в дом к супругу, чтобы рожать ему детей, стряпать и натирать полы до блеска.

— Что же вы предлагаете, дядюшка? — живо заинтересовалась я.

— Я немало думал, разговаривал и наблюдал за жизнью дам из разных слоев общества. К примеру, вдовы коммерсантов. Не спорю, есть среди них те, кто не способен вести дела покойного супруга, и опека назначенных лиц для них благо. Но есть и такие, кто и у Смерти выторгуют себе еще пару лет. Хваткие и способные сами вести свои дела, они вынуждены прозябать в зависимости от управителей, которые без зазрения совести запускают длани в чужие карманы, и до вдов доходит средств в несколько раз меньше, чем они могли бы иметь, будучи хозяйками оставленного наследства в полном смысле этого слова.

— Несправедливо, — согласила я и подхватила мысль, намеченную графом: — Надо дать им возможность самим заниматься делами.

— Изменения в закон с ходу не протащишь, — заметил дядюшка.

— Я уже избавилась от иллюзии в то, что перемены возможны по щелчку пальцев государя, — отмахнулась я. — Нужно провести эксперимент и выбрать женщину, которая способна показать, на что способна.

— Одной мало, — улыбнулся граф.

— Безусловно. Иначе это назовут исключением из правил. Но начать стоит с одной, и это должна быть женщина с волчьей хваткой. Разумная и волевая. Нам нужен достойный пример для тех, кто готов последовать за ней, а главное, за нами. И вот тогда уже можно будет говорить о поправках, однако высочайшим одобрением на наш эксперимент разжиться необходимо. — Я бросила взгляд на портрет короля, висевший в кабинете дядюшки, и усмехнулась: — Вы уже приглядели такую женщину?

— У меня их три, — ответил граф, — но наиболее подходящей считаю госпожу Хандель. Весьма достойная женщина. Она хороша уже тем, что прежде вела дела вместе с мужем, а значит, имеет не только хватку, но и представление о том, что от нее требуется.

— Значит, женщина у нас есть, дело за высочайшим одобрением, — резюмировала я. — Это я беру на себя. Думаю, через пару дней я добьюсь положительного ответа.

— Почему так долго? — изумился дядюшка. — Нет, Шанни, я не спешу, просто мне казалось, что государь неизменно идет вам навстречу…

— О, — взмахнула я рукой. — Если бы я попросила бриллиантовую брошь стоимостью в новый особняк, она была бы у меня к вечеру. Но что касается государственных дел, это нужно выгрызать зубами.

— Должно быть, ему нравится ваш напор, — улыбнулся граф.

— А, по-моему, ему нравится доводить меня до белого каления, — проворчала я. — Но я получу то, что нам нужно. В этом можете быть уверены.

— В вас я ни минуты не сомневался, — рассмеялся дядюшка.

Я ошиблась, вырывать одобрение мне пришлось недолго. Сопротивлялся государь всего один вечер. Мы привычно поспорили. Разговор проходил вечером во время прогулки по Малому парку. Через неделю мы должны были выехать в Лакас, и мне надо было спешить, чтобы заручиться одобрением короля на нашу с дядюшкой затею до отъезда. К сожалению, мне задержаться не было никакой возможности, мой правящий любовник не желал выпускать меня из своих сетей, да и впереди тогда ждало знакомство с Тибадом. Но это означало, что заниматься нашим делом его сиятельству придется в одиночку, по крайней мере, пока я не вернусь.

Мы неспешно брели по аллее, время от времени кивая встречным придворным. Я держала короля под руку и слушала, что он говорит.

— Шанни, мне не сложно согласиться. Ты же знаешь, лучик, я готов выполнять твои капризы…

— Это не каприз, — прервала я короля. — Это необходимость, и она назрела. Ив, довольно закоснелых убеждений. Разве же ты сам не видишь очевидного? Управляющие и приказчики обворовывают своих хозяек, которые вынуждены терпеть унизительное положение лишь только потому, что они женщины и считаются заведомо неспособными вести собственные дела. Разве же это правильно? Кому, как не тебе, знать, насколько женщины предприимчивы? Дай возможность хотя бы одной опробовать свои силы…

— Одной я уже дал, — снова усмехнулся государь. — И во что она превратила мою жизнь?

— Ты несчастлив? — не без иронии спросила я.

Монарх остановился и, притянув меня к себе, поддел согнутым пальцем подбородок.

— Каждый мой день рядом с тобой наполнен счастьем, — сказал он и, не обращая внимания на посторонние взгляды, ненадолго приник к моим губам. После отстранился и сказал, глядя в глаза: — Твоя затея вызовет недовольство.

— У кого? Разве что у управляющего, которого мы отстраним от дел с твоей помощью.

— И как же мы его уберем? — полюбопытствовал государь, возобновив прогулку.

— Дай бумагу на имя моего дядюшки с указанием проведения ревизионной проверки, — ответила я. — Его сиятельству я могу доверять, как самой себе. И когда будет подтверждено, что он воровал у своей хозяйки…

— А если не воровал? — полюбопытствовал король, и я отмахнулась:

— Где ты видел честного управителя? К тому же мы уже точно знаем, что он подворовывает, нужно лишь официальное подтверждение, и тогда граф Доло, наделенный тобою особыми полномочиями, отстранит его и передаст управление в руки госпожи Хандель. Ни один суд не посмеет оспорить королевское повеление, и бедная женщина сможет взять прави́ла в свои руки. Ив, нам нужен этот эксперимент. — Теперь остановилась я. — Он ведь может и провалиться, верно?

Монарх хмыкнул и покачал головой:

— Вы с дядюшкой не позволите ему провалиться, разве я не прав?

— Ты всегда прав, милый, — улыбнулась я и накрыла его плечи ладонями. Рука короля легла мне на талию, и я подалась к нему. — Пожалуйста, Ив, — шепнула я и поцеловала его в уголок губ.

Он усмехнулся и ответил:

— Боги с тобой, душа моя, экспериментируй.

По законам Камерата управлять компанией «Хандель и Пьеп», оставшейся от безвременно почившего супруга, госпожа Хандель сама не могла. За нее это делали господин Пьеп, как компаньон, и управитель, назначенный покойным. Женщине оставалось растить трех дочерей и вести домашнее хозяйство на деньги, которые ей выделяли компаньон и управитель. Даже ее возможное второе замужество зависело от этих двоих. Могли и не одобрить, если от жениха нет выгоды их делу, или же напротив, он будет слишком напорист и захочет сунуть нос в дела вдовы.

Передав графу необходимую бумагу, которую государь написал мне в тот же вечер, я вскоре отправилась в Лакас. И пока меня не было, дядюшка привел в дом вдовы королевских ревизоров, которые под его бдительным оком проверили каждую цифру, каждую запятую в документах. Они трудились целый месяц, сверяя все счета и затраты. Перевернули кверху дном дом госпожи Хандель, дом ее управителя и даже компаньона. Сурово сведенные брови его сиятельства и память о том, кто стоит за ним, не позволили ревизорам пойти на сделку ни с совестью, ни с управителем, а потому результат был правдивым.

Дядюшка, ознакомившись с выводами ревизоров, припечатал к столу вторую бумагу, лично подписанную Его Величеством, где было сказано об особых полномочиях, и управитель отправился в острог за воровство и попытку подкупа государственных служащих, включая самого графа Доло. И к делу, наконец, была допущена его законная хозяйка.

Что до компаньона, то ему пришлось вернуть госпоже Хандель ее права на их общее дело, как и финансы, которые оставались в его распоряжении. Дядюшка рассказывал мне, с каким мрачным видом господин Пьеп произнес:

— Эх, ваше сиятельство, со всем моим уважением говорю вам, что бабе деньги давать нельзя. Она промотает их сегодня же на булавки и прочие бабьи глупости, и что потом? Потом мое дело пойдет прахом…

— Насколько помню, любезный господин Пьеп, ваше дело носит название «Хандель и Пьеп», — прервал его граф Доло, — и имя вдовы стоит на первом месте, не так ли?

— Но она же ничего не смыслит…

— А мне думается, что госпожа Хандель еще и вас научит, как надо вести дело, — усмехнулся его сиятельство. — По выводам проверки доход вашей компании заметно снизился по отношению к годам, когда ею управлял покойный господин Хандель. Так вот справедливости ради отмечу, что в то время именно его супруга занималась делами компании, лицом которой оставался ваш компаньон. Вам бы порадоваться, что приток средств вновь увеличится, и не за счет денег вдовы, которые она недополучала, а благодаря ее разуму и хватке. Еще поглядим, нужны ли вы ей будете, когда она вернет компании ее прежний престиж. Так-то, любезный господин Пьеп. — Дядюшка поднялся со стула в кабинете второго владельца компании «Хандель и Пьеп», но любезно улыбнулся и добавил: — И вот еще что вам не стоит забывать. Госпожа Хандель находится под личным покровительством графини Тибад-Стренхетт, и если вы позволите в отношении вдовы бесчестное поведение, то ее сиятельство узнает об этом незамедлительно, а вместе с ней и сам государь. Делайте выводы, господин Пьеп. Всего хорошего.

Предсказания Пьепа не сбылись. Вдова Хандель не поддалась «бабьим глупостям». Граф Доло не ошибся в своем выборе, эта женщина нас не подвела. Пока я оставалась в Лакасе, она принимала наследство в полной его мере, разбиралась с тем, что ей осталось от управителя, и начинала делать первые самостоятельные шаги. Так что, когда я пришла знакомиться с госпожой Хандель, то застала ее за выволочкой, которую женщина устроила своему приказчику – господину Селгеру.

Солида Хандель мне понравилась. В ней чувствовался стержень и уверенность в своих силах. И внешне она оказалась крепкой, коренастой, с широкими ладонями и низким голосом. Женщина-твердыня! Но при виде меня неожиданно смутилась и мило зарумянилась. Впрочем, быстро обуздала стеснение и приняла весьма радушно. Мы побеседовали, и единственное, на что вдова посетовала в тот день, было:

— Жаль, что сына у меня нет, ваше сиятельство, — сказала госпожа Хандель. — Дочки-то с характером, но ведь юные совсем, кто с ними станет разговаривать? А ну, случись со мной что? И кто дело возьмет в свои руки? Опять пройдоха Пьеп? А был бы сын, пусть и юноша, так ведь и не стали бы рыла… ой, простите, морды воротить.

Я улыбнулась и, накрыв ладонью ее руку, лежавшую на столе, пожала и заверила:

— Если мы докажем на вашем примере, что женщины в силах вести коммерческие дела на ряду с мужчинами, то вы сможете смело оставить компанию вашим дочерям. Да и молодая вы еще. Найдете достойного супруга, тогда, глядишь, и сынок будет.

— Вот еще, — фыркнула женщина и опомнилась: — Ой, простите. Это ж я не на вас махаю, ваше сиятельство, а на мужиков этих. Придет пройдоха какой, лапы на мое добро наложит. Нет уж, сама теперь при власти и отдавать ее не стану. Внука дождусь, вот мне и наследник. Выучу, как надо, и будет достойный приемник.

— Дело ваше, Солида, — не стала я спорить.

Мы навещали коммерсантшу время от времени, и не только ее. Те две вдовы, которых приглядел дядюшка, кроме госпожи Хандель, после ее успеха получили ту же возможность и с готовностью взялись за дело. Потому я была уверена, что женщины, которые благословляли меня на шествии в день рождения государя, имели отношение к тому же сословию. Мы дали им надежду, и коммерсантши ожидали дня, когда в законе об управлении появятся необходимые им изменения.

Графу и мне приходили письма, зачастую написанные полуграмотным языком, но женщины умоляли о заступничестве и помощи. Мы навещали их, знакомились с делами, помогали, чем могли, однако дать всем того, что получили три счастливицы, пока не имели возможности. Для этого не хватало правовой основы. И чтобы ускорить процесс внесения изменений в закон, я обхаживала советников и министров. Мне нужна была их поддержка, и треть голосов у меня уже имелась. Так что помощь Ришема была не лишней. Если и в его герцогстве появятся женщины, которые покажут, что могут вести свое дело сами, то моему ставленнику в совете будет проще вынести наши поправки на обсуждение. И тогда король даст высочайшее одобрение, убедившись, что две трети присутствующих, если и не поддерживают, то и не высказываются против.

Он, конечно, мог принять единоличное решение, но не в случае, к которому я имела отношение. Иначе это могло быть принято обществом, как его слабость и потворство капризам фаворитки. Вроде мелочь, но отношение к реформе будет иным. А я хотела, чтобы поправка прошла, как назревшая потребность, а не желание государя угодить любовнице. Да он бы и не пошел на это ради моих капризов. Лошадь редкой породы, если бы я захотела, выписал, а менять устои – нет. Это было правильно, и это помогало стремиться к успеху.

Однако время первых ощутимых перемен еще не наступило, и мы продолжали принимать живейшее участие в наших подопечных, но вдова Хандель оставалась нашей любимицей, и к ней мы могли заехать даже просто поболтать. Впрочем, сегодня в этот дом нас привело дело, а именно записка, переданная еще вечером накануне начала празднеств в честь дня рождения Его Величества. Из-за торжества пришлось отложить визит. Но вот вынужденные дни безделья закончились, и первым же делом мы с его сиятельством приехали, чтобы узнать о горестях Солиды.

Почтенная вдова встретила нас почти на пороге. Она была мрачна и воинственна, что не помешало женщине поклониться нам с обычной приветливостью и радушием. А уж когда взор ее остановился на его светлости, вдова и вовсе смутилась. Красота Нибо Ришема производила на женщин неизменное впечатление.

— Знакомьтесь, Солида, — улыбнулась я. — Его светлость герцог Ришемский.

— О-ох, — протянула женщина. — Герцог…

— Доброго дня, госпожа Хандель, — с вежливой улыбкой произнес его светлость.

— Что у вас случилось? — спросил дядюшка, и упоминание еще неизвестных нам неприятностей вернуло женщину с небес на землю.

Она вновь посуровела, и вскоре мы уже находились в ее кабинете. Мне нравилось, что встретившись с трудностями, Солида не предавалась страданиям и панике. Она и сейчас лишь припечатала развернутое письмо ладонью и произнесла:

— Поглядите, ваши сиятельства, что пишет мне этот негодник.

Дядюшка первым взял письмо, быстро пробежал его глазами и пояснил мне, чтобы ускорить дело:

— Господин Пьеп разрывает всякие деловые связи с госпожой Хандель и выходит из компании, что влечет за собой большие убытки…

— Еще какие! — воскликнула Солида. — Он ведь не только свой капитал забирает, но и всех, с кем мы работали. Они, видите ли, не желают иметь дело с бабой! Простите…

— Пьеп пишет, что последующее сотрудничество наносит урон его репутации и вредит коммерции, — снова заговорил дядюшка.

Я забрала у него письмо, перечитала и отложила на стол, откуда его взял Нибо. Дело было серьезным. Как выразилась Солида, пока мы поднимались в ее кабинет, тут и вправду можно было пойти по миру.

— Ничего, — прищурилась госпожа Хандель, — еще посмотрим, кто в барыше останется, а кто портки веревкой подвяжет, чтобы голый зад спрятать… Ой, простите.

— Нужен хороший стряпчий и адвокаты, — не слушая вдову, сказал мне дядюшка. — У меня остались добрые знакомые, так что я найду отменного стряпчего.

— А я попрошу Фьера подыскать лучших адвокатов, — добавила я. — Мы Пьепа оставим и без штанов, и без веревки. Но прозябать, пока тянется тяжба, мы тоже не станем. Не хотят вести дела с женщиной, и пусть их пожрут псы Аденфора.

Вдова прикрыла рот ладонью, глядя на меня со священным ужасом.

— Так ведь новых-то так быстро не найду, — сказала она. — Может, повлияете на них…

— Вот уж не было печали, как дураков уговаривать, — отмахнулась я. — Хотят Пьепа, пусть с ним дружбу и водят, а вам, дорогая, стоит подняться на новый уровень связей. И вот в этом мы вам поможем.

— Да как же мне отблагодарить вас, ваше сиятельство? — умилилась женщина.

— Пока особо благодарить не за что, — отмахнулась я. — А вот после я буду ждать от вас вложений в мой фонд на благотворительность, а также поддержку и сбор наших с вами сторонников. И когда мы добьемся необходимый перемен, тогда вам уже никто не сможет помешать в вашем деле, разве что конкуренты.

— Я всё помню, — склонила голову госпожа Хандель. — Боги с вами, госпожа графиня, а я и так уже вся ваша с потрохами. Простите.

— Благодарю, — улыбнулась я и поглядела на дядюшку: — Идемте, ваше сиятельство, у нас прибавилось много дел.

— Разумеется, дорогая, — кивнул граф.

Уходила я от почтенной вдовы в боевом расположении духа. Всё во мне кипело от негодования. Дурачье! А ведь поначалу казалось, что всё идет не так уж и дурно. Работа компании продолжалась, и даже были заключены новые сделки, инициатором которых была Солида. Прибыль обещала быть славной, как выразилась госпожа коммерсантша. А выходит, когда принесла первую выгоду компании, предатель Пьеп решил воспользоваться плодами ее трудов и уйти, забрав и старых, и новых партнеров. Ну что ж, он сам пожелал нашего возмездия, и получит его в полной мере.

— Вы похожи на самого Аденфора, ваше сиятельство, — улыбнулся герцог Ришем.

— Я в ярости, — честно призналась я. — Всё это бесчестно и возмутительно. И сколько же еще твердых лбов нам предстоит разбить на пути к успеху! Всё это невероятно раздражает, — передернула я плечами, и дядюшка пожал мне руку, успокаивая.

— Пьеп знал о последствиях, — сказал граф Доло. — Пришло время исполнить обещание. В любом случае, он не стоит ваших переживаний, Шанриз.

— Совершенно с вами согласен, ваше сиятельство, — поддержал его герцог. — Куда отправляемся дальше?

— К барону Гарду, — ответила я.

Глава 8

— Фьер!

Я привстала на цыпочки и махнула рукой. Сейчас я могла позволить себе эту вольность. Барон Гард обернулся, заметил меня и, извинившись перед двумя мужчинами, на одном из которых была надета судейская мантия, поспешил мне навстречу. Спутники моего друга склонили головы, приветствуя меня. Им наше вольное общение с королевским прокурором было хорошо знакомо, но пускать сплетен никто не осмеливался.

И дело было в том, что его милость успел показать, что шуток и намеков терпеть не намерен, и если кто думает, что он изменяет любимой супруге с женщиной, которую почитает за сестру, то готов доказать любым видом оружия неправоту собеседника. Мастерство барона, как во владении огнестрельным оружием, так и холодным, его окружение знало, а потому благородные господа законники предпочли увериться в чистоте наших взаимоотношений, а вскоре и вовсе привыкли. Тем более, глава моего рода к этим вольностям относился спокойно, а значит, урона родовой и дворянской чести не было.

 Однако при посторонних все наши вольности заканчивались на обращении по имени, а уж виснуть на шее Фьера я предпочитала без свидетелей. Вот и сейчас, подойдя ко мне, его милость ограничился тем, что поцеловал мне руку, а я ответила искренней улыбкой. После сама взяла его за руку, и мы направились в кабинет его милости, чтобы поговорить о моем деле.

— Вы сегодня одна, — заметил Гард. — Где же ваша тень?

— Его светлость обещался чем-то приятно удивить меня, и сейчас он занят подготовкой своего сюрприза.

— Мне совершенно не нравится, что вы подпустили его к себе, Шанриз, — строго ответствовал господин прокурор. — Мне этот человек, как не нравился раньше, так не внушает доверия и теперь. В конце концов, я по его милости провел некоторое время в застенках.

— Это когда вас кормили с королевской кухни, принесли в камеру свечи и книги, и, кажется, вы даже радовались тому, что сумели приятно отдохнуть, — со смешком напомнила я.

— А мог и головы лишиться, — проворчал Фьер. — Благо государь уже относился к вам особо, и потому не спешил довериться выводам подкупленного следствия.

Я вздохнула и взяла барона за руку.

— Тогда уж стоит говорить о том, что, не появись я, и известная вам особа не связалась бы с престарелой дамой из близлежащей деревни. Тогда бы его светлости не пришлось прикрывать ее глупость, заодно пытаясь избавиться от соперницы, — ответила я с улыбкой.

— Да вы никак его оправдываете?! — возмутился его милость.

— Ничуть, — возразила я. — Я всё помню и ничего не простила. Просто проследила весь путь тех событий. Однако он мне нужен, Фьер, и сейчас это взаимовыгодный союз. Но давайте, наконец, зайдем в ваш кабинет, мы достаточно рассказали любопытным ушам, какие могли нас подслушать.

— Сейчас здесь никого, кроме нас нет, — отмахнулся королевский прокурор, но дверь передо мной открыл, и мы вошли туда, где проходила нынешняя служба бывшего мажордома герцогини Аританской.

О да! Мое появление во Дворце юстиции в компании не только дядюшки, но и герцога Ришемского произвело на Гарда неизгладимое впечатление. И если граф Доло был с Нибо прохладен, но все-таки сдержан, то Фьер изменил своим безукоризненным манерам и вопросил:

— Что здесь делает этот человек?

Вот с этого и началась наша встреча после посещения Солиды Хандель. То, что герцогская чета привезла наследника, его милость, конечно же, знал. Однако из-за состояния своей супруги, ожидавшей рождения их третьего ребенка со дня на день, на празднестве не появился. Не будучи придворным, барон мог себе позволить пренебречь торжеством. Оно распространялось за пределы дворца, а потому отметить великую дату его милость мог и у себя дома.

По этой причине Фьер не присутствовал во время бесед, которые велись и с участием его светлости, а также не слышал и его просьбы позволить сопровождать меня. Ну и высочайшего одобрения, разумеется, тоже. Потому наше совместное появление вызвало у барона ярый протест и такое же ярое неодобрение. В результате, поняв, что господин прокурор не желает идти на мировую, герцог весь наш разговор просидел на подоконнике, делая вид, что его в кабинете нет вовсе. Полагаю, по этой же причине он сегодня отправился по каким-то собственным делам, которые, как обещал, должны были меня порадовать.

Мое нынешнее посещение Дворца юстиции происходило на третий день после того, как мы узнали о неприятностях вдовы Хандель. Вчерашний день его светлость опять провел со мной. Впрочем, государь, недовольный тем, что герцог казался впечатленным и готовым продолжить знакомство с моими трудами, все-таки не стал возражать и против нашей следующей совместной поездки. Однако долго и подробно выспрашивал у бедняги Нибо, что произвело на него впечатление, что он готов перенять, и какие шаги собирается предпринять. Ришем отвечал быстро, почти не задумываясь. Вообще, лично у меня сложилось впечатление, что он уже успел составить для себя некий план, а потому я тоже слушала с глубочайшим интересом.

На второй день мы с герцогом посетили приют. Он еще не открылся, и работа шла полным ходом. Мне хотелось посмотреть, каких успехов подрядчик и его строители достигли с момента моего последнего появления. В этот раз нас сопровождал не дядюшка, а его старший сын, который взял на себя ответственность за подготовку самого приюта и школы при нем, где будут учиться сироты простого и среднего сословия.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— И что вы на всё это скажете? — спросила я, недовольно глядя на недостроенные спальные помещения, которые располагались на втором этаже. Их уже должны были закончить, однако дело продвинулось слабо.

— Я скажу, что безмерно восхищен, ваше сиятельство, — отозвался Нибо.

— Чем?! — я воззрилась на него в величайшем изумлении. — Ленью рабочих или наглостью подрядчика? Братец, что это, в конце концов, такое?! — теперь я смотрела на младшего графа Доло.

Тот сложил губы бантиком, совсем как его отец в момент раздумий, после посмотрел на меня и кивнул:

— Сегодня же сменю подрядчика. Простите, сестрица, я доверился хитрому прохиндею…

— Это уже третий подрядчик, ваше сиятельство, — я покачала головой. — Первого и вовсе пришлось разыскивать полиции. Где вы их находите? Разве же нет тех, кто заслужил доброе имя своевременным исполнением обязательств?

— Шанни, милая, — братец мягко улыбнулся, и мне захотелось выругаться, потому что эта его манера разговаривать со мной, как с неразумным ребенком, раздражала до крайности. — Вы же просили экономить, а те, о ком вы говорите, берут...

Я подняла руку, остановив его, и предостерегающе покачала пальцем перед носом родственника.

— Мой дорогой Иттер, я просила экономить, а не раздавать мои деньги мошенникам и лжецам. Найми вы добросовестного подрядчика сразу, то мы действительно бы сэкономили, а ныне вам придется вновь давать задаток. Уже в четвертый раз! Это вы называете экономить?! — мой голос зазвенел, и я выдохнула, чтобы заставить себя успокоиться.

Его сиятельство ответил упрямым взглядом, я взора не отвела, и он сдался. Еще бы! Мне приходилось мериться взглядами с Ивером Стренхеттом, и не Иттеру Доло тягаться с государем в упрямстве.

— Я вас понял, сестрица, — наконец, ответил граф. — И признаю, что вы правы. Сегодня же я найду нового подрядчика, а из этого вытрясу всё, что он нам теперь должен.

— И не вздумайте пойти у него на поводу и послушаться новых посулов, — чуть раздраженно велела я. — Если бы этот человек желал исполнить обязательства, он бы уже это сделал.

— Да, сестрица, — с ноткой недовольства ответил его сиятельство.

— Так чем же вы восхищены? — вспомнила я о герцоге.

Он улыбнулся и ответил:

— Вы невероятны.

— Я думала, вы по делу, — отмахнулась я. — Идемте, меня сегодня ждет патриарх, а надо успеть наведаться к министру образования и испортить ему настроение. Паршивец упирается, но я сломлю его сопротивление. Видят Боги, сломлю.

— Поражаюсь, как он вообще еще держится, — проворчал едва слышно Иттер. — Я бы уже сбежал в отставку и в леса… хм, недурно…

Ришем рассмеялся, а после догнал меня и улыбнулся:

— Ведите, мой генерал.

Так что впечатлений его светлости вновь хватило, зато Его Величество, в третий раз услышав прежнюю просьбу от Нибо, преисполнился ядом:

— А не слишком ли вы рьяны, дорогой зять? У вас еще есть сын и супруга, не забыли ли вы о них? Ее светлость страдает в унынии, пока вы таскаетесь за ее сиятельством.

— Селия так ждала встречи со своим братом и отчим домом, что она должна ощущать великий подъем, — ответил герцог с поклоном. — Грустить она может лишь в предчувствии скорого отъезда, государь.

— Когда же? — оживился Его Величество.

— Через четыре дня, государь, если же, конечно, нас не выставляют сию же минуту.

— Хорошо, — сварливо проскрипел монарх. — Завтра я еще позволяю вам сопровождать ее сиятельство, но последние дни перед отъездом вы проведете там, где и должно – рядом с женой. В любом случае, не рядом с графиней Тибад.

— Как угодно Вашему Величеству, — не стал спорить Ришем.

Но, как вы уже знаете, его светлость ко мне пока еще не присоединился, и я в одиночестве прибыла к моему верному другу. И теперь, войдя в его кабинет, я не стала отказывать себе в удовольствии и обняла Фьера.

— Я скучаю по вас, — сказала я с улыбкой.

— Как и я по вас, Шанни, — ответил барон. Он снова поцеловал мне руку, и мы разошлись. Фьер уселся на край стола, я в его рабочее кресло. — Жаль, что мы уже не можем позволить себе многое из того, что вытворяли в пору нашего знакомства. — Он вздохнул. — Я бы с радостью промчался с вами наперегонки.

— Ее милость нервничает, когда мы с вами видимся слишком часто, — ответила я. — Государь исходит на яд, когда я развлекаюсь не с ним. Вот они ужасы семейной жизни.

— Совершенно с вами согласен, — кивнул Гард,  и мы рассмеялись. — Но вы заехали не просто так, и это тоже огорчает. Мы слишком часто стали видеться только по делу. Надо использовать Томмила или чету Энкетт.

— Лучше Айлид с супругом, к Томмилу король тоже ревнует.

— К кому он не ревнует? — усмехнулся Фьер. — Поражаюсь, как он еще не закрыл вас во дворце, а лучше в покоях, чтобы никто не смел ни взглянуть, ни заговорить, ни дотронуться.

— Не будем о печальном, — ответила я. — Государь ревнив, но разумен. К тому же у нас выходит договариваться. И давайте перейдем к нашему делу. Кто готов взяться за дело вдовы?

— Я нашел лучшего пройдоху, — улыбнулся королевский прокурор. — В меру беспринципен, склонен к авантюрам, чрезмерно изобретателен и языкаст. Господин Раскал – он то, что вам надо. Как прокурора, он меня дико раздражает, но в вашем деле лучшего не найти. И он уже должен был отправиться к госпоже Хандель. Пьеп обречен.

— Отлично! — воскликнула я и послала барону воздушный поцелуй. — Я вас обожаю, Фьер, — и он весело рассмеялся.

Мы еще какое-то время поболтали, теперь о придворных новостях, о празднествах, о семействе барона, потом о его службе и моих успехах и неудачах. Поговорить с Гардом мне было неизменно приятно. Он оставался для меня, как прежде, близким, даже родным человеком. И если бы не ревность его супруги и моего любовника, мы занимались бы этим много чаще. Но когда я, посещая дом его милости, заметила, как становится рассеянной баронесса, то поняла, что омрачать своему другу мир в его семье не желаю.

Фьер не стал отрицать, когда я его спросила о том, как воспринимает нашу дружбу его супруга.

— Простите, Шанриз, я пытался донести всю вздорность ее фантазий. Но я долго был вдали от семьи, ее милость успела многое себе вообразить. А наша близость кажется ей неправильной и подозрительной. Я понимаю мою жену, но… Проклятье, — неожиданно выругался Гард, — это несправедливо, и нечестно. Благодаря вам мы можем жить вместе, не тая нашего союза. Более того, вы помогли мне избавиться от герцогини, но остаться вхожим во дворец, опекали баронессу на первых порах и приучили общество не видеть в ней дочери коммерсанта. И мне безумно неловко, что именно вам я вынужден всё это говорить и признавать, что ваше желание видеться с нами… со мной, как можно реже, оправдано. Да, так будет спокойней моей жене, так будет приятней государю, однако не мне, Шанриз. Я готов оказать вам помощь, как только вы о ней попросите, и прийти по первому зову, невзирая на недовольство моей жены. Я ваш друг и это неизменно.

С тех пор мы и вправду чаще виделись по какому-либо делу, чем ради удовольствия. Это удручало, но в заботах у меня не оставалось времени на скуку. Да и Фьер не тратил жизнь на праздное безделье. Проведя пару лет в Департаменте юстиции, он набрался знаний и опыта, каких ему не хватало, и уже год занимал место королевского прокурора. Среди своих коллег Гард выгодно выделялся гибким умом и желанием разбираться в тех делах, какие ему доставались. А так как он оставался под моей протекцией, то и король не оставлял бывшего мажордома без внимания, потому заслуги видел. Ив всегда умел ценить людей по их талантам, не даром же он отправил его милость в департамент, а не оставил при Дворе. Так что еще несколько лет безупречной службы, и барон мог претендовать на кресло главного королевского прокурора. Это не могло не радовать.

Спустя час мы распрощались, и я покинула Дворец юстиции. А выйдя на улицу, обнаружила герцога, привалившегося к дверце моей коляски. Он поднял голову, закрыл глаза и, подставив лицо весеннему солнцу, получал явное удовольствие. Но, заслышав перестук моих каблучков, повернулся и встретил меня приветливой улыбкой. Его светлость лично распахнул дверцу и произнес:

— Прошу.

— Благодарю, — склонила я голову и забралась в коляску. Он последовал за мной.

Мои гвардейцы, ждавшие меня под дверью кабинета барона Гарда, вернулись в седла, и коляска тронулась.

— Удачно ли ваше дело? — спросил меня его светлость.

— Вполне, — ответила я с улыбкой. — Фьер нашел прекрасного адвоката. А как ваше дело?

— Восхитительно! — воскликнул Нибо и рассмеялся.

И, подобно фокуснику, его светлость выудил из-за пазухи сложенный вчетверо листок, тряхнул им и передал мне.

Пробежав бумагу глазами, я с изумлением посмотрела на Ришема.

— Что это?

— Как что? — делано изумился герцог. — Патент разумеется. Патент на имя Солиды Хандель. Отныне она является партнером и посредником компании «Виноградники Ришема». Знаете, сколько благородных семейств, рестораций и гурманов пользуются услугами моей винодельни?

— Вашей? — округлила я глаза.

— Ришем – небогатое герцогство, — усмехнулся Нибо. — И надо как-то пополнять казну. Деньги у нас летят с безумной скоростью. Тому виной не балы, а кочевники. Приходится много тратить на укрепление рубежей, на помощь пострадавшим от набегов, на гвардию и ее вооружение. Нам необходима помощь короля. Думаю, вы понимаете, почему я всегда и во всем ищу выгоды. Коммерческой деятельностью я занимаюсь под фальшивым именем, и мои дела ведут представители. Я не могу ронять престиж своего имени, потому эту мою «постыдную» тайну вы узнали первой.

Он улыбнулся и развел руками, а я поразилась:

— Да вы шкатулка с секретом, ваша светлость.

— Как и вы, ваше сиятельство, — ответил он.

— И вы готовы отдать Солиде право заключать сделки на поставку и назначать цену? — поразилась я.

Нибо принял вальяжную позу и растянул губы в самодовольной ухмылке, разом став похожим на того Ришема, которого я терпеть не могла. Мне даже захотелось его стукнуть. Должно быть, мое желание отразилось на лице… ну, или в сжавшемся кулаке, но его светлость вдруг вскинул руки и рассмеялся.

— Пощады! — воскликнул он, всё еще продолжая посмеиваться. — Простите, ваше сиятельство, маска очаровательно наглеца уже въелась мне в кровь, хотя, признаться, она мне подходит и даже нравится. А сейчас вы были так изумлены, что я не смог удержаться. Нечто похожее я наблюдаю на лицах восхищенным мною женщин, — он улыбнулся и повторил: — Простите. Вернемся к нашему делу. Вы задали вопрос, и я готов ответить. Да, я даю почтенной вдове право заключать сделки, но! — я насторожилась: — Вы же понимаете, что я не могу рисковать делом, которое приносит стойкий и довольно прибыльный доход. Госпожа Хандель, хоть женщина хваткая и расчетливая, однако она – женщина. Я сейчас не говорю о том, что дама не способна вести дела с тем же успехом, что и мужчины, учтите это, ваше сиятельство. Но я подразумеваю закоснелость клиентов, которую только предстоит сломить. Так вот, чтобы вся эта затея не пошла прахом, я отряжу к Солиде моего поверенного, который будет действовать от ее, а стало быть, и моего имени. Он будет являться вместе с ней к тем, кто желает продолжить или начать получать вина из моей винодельни для придания веса и сохранения доверия. Нет, мой человек не станет говорить, отводя вдове лишь роль ширмы. Но поддержит и поможет. И чем больше будет проходить времени, тем меньше он станет вмешиваться, пока однажды не вернется в Ришем, оставив Солиде полную самостоятельность. Впрочем, это касается благородных домов и рестораций. Однако у меня есть вина дешевле, и вот тут она сама может искать покупателей и заключать сделки. Границу рекомендуемой цены я укажу, потому что не хочу погореть на чужой жадности. И если все мои условия будут исполняться в точности, то патент останется за госпожой Хандель на долгие годы. Разумеется, затраты на перевозку и доставку, как и на непредвиденные случаи утраты товара будут рассчитаны и войдут в рекомендуемую сумму. Прочую помощь в нашем общем деле мы с вдовой обговорим особо. Вас это удовлетворяет?

— Вы восхитительны, — искренне ответила я.

— Наконец-то! — воскликнул Нибо и вновь рассмеялся.

Усмехнувшись в ответ, я аккуратно сложила патент и убрала его в потайной карман плаща. После такой новости, я посчитала себя обязанной отправиться к моей подопечной немедленно. Ришем не возражал. Похоже, ему самому не терпелось посмотреть на отклик нашей коммерсантши. Впрочем, Нибо не был бы Нибо, если не ввернул:

— С вами хоть на край света, ваше сиятельство.

— О, это путешествие займет слишком много времени, — ответила я. — Не могу позволить себе такую расточительность. Потому… в торговый квартал, — велела я кучеру, и мы отправились к вдове.

Застали мы ее в приподнятом настроении. Адвокат Фьера Гарда ушел незадолго до нашего появления. Госпожа Хандель была от него в восторге. Более того, стряпчий, которого нанял дядюшка, пришел как раз во время визита адвоката, и господин Раскал принял живейшее участие в составлении иска.

— Такой хитрый человек! — воскликнула Солида, сияя взором. — Мы раздавим Пьепа! И даже если нет, то я хотя бы порадуюсь, когда господин Раскал будет пить его кровь. А он ведь выпьет! Я таких хорошо знаю, только… мне и заплатить-то ему сейчас особо нечем.

— Я возьму на себя судебные издержки, — ответил Ришем. — А господин Пьеп возместит их, думаю, господин Раскал этого добьется с легкостью.

— Как же неловко… — пробормотала женщина, румяная от смущения.

— Но я хочу, чтобы вы позанимались с учителем словесности, дорогая госпожа Хандель, — без тени улыбки добавил его светлость. — Вам это будет не лишним, если хотите быть принятой в местах, куда двери сейчас для вас закрыты.

Вдова чуть отклонила голову назад и с подозрением взглянула на герцога, и я протянула ей патент.

— Прислушайтесь к его светлости, дорогая, — сказала я с улыбкой. — Это и вправду поможет там, где вы вскоре окажетесь. Это иной уровень и иные перспективы. Держите.

— Чего это? — спросила женщина, забрав у меня документ. После открыла его, прочитала и схватилась за грудь. — Чего это? — растерянно переспросила я.

— Это ваша первая самостоятельная сделка, без Пьепа, — ответила я. — Благословение Хэлла, если желаете. А Богам отказывать не принято…

— Отказывать?! — изумилась Солида и прижала патент к груди. — Да что вы, ваше сиятельство! — Она опустилась на колени. — Как же мне благодарить вас? Как…

— Пустое, — поморщилась я. — Добейтесь успеха, это всё, что мне от вас нужно, дорогая. Ваше имя должно стать синонимом удачи и надежности. Поднимитесь, Солида, поднимитесь. Кстати, — вдова, едва вставшая с колен, внимательно посмотрела на меня, — госпожа Буд может помочь вам с доставкой товара, вы могли бы заключить с ней соглашение, и тем поможете ей. А если заключите сделку с госпожой Вайн на поставку недорого сорта вина по более выгодной цене, то еще и эту даму сумеете выручить.

— Дело говорите, — кивнула вдова. — Так и поступлю, им тоже помощь будет не лишней.

— Совершенно верно, Солида, — улыбнулась я.

Уехали мы от госпожи Хандель спустя час. Всё это время герцог разговаривал с женщиной, а мы с гвардейцами пили горячий травяной настой со сладкими булочками, которые испекла старшая дочь Солиды, помогавшая их кухарке. Кучер постеснялся сесть со мной за один стол, ему вынесли угощение на улицу. Потом я поговорила с сестрами Хандель, и когда снова вошла в кабинет коммерсантши, его светлость как раз заканчивал свои наставления.

Уже покинув дом почтенной вдовы, Ришем спросил:

— Почему мы не были у тех женщин, имена которых вы называли? Я бы мог принять и в них участие. Судя по тому, что вы упомянули, мне есть, что им предложить, госпоже Буд так уж точно.

— Вы желаете с ними познакомиться? — спросила я с интересом.

— Если вы еще можете уделить время, то я бы посмотрел на ваших подопечных, — ответил Нибо.

Я возражать не стала, но теперь изнывала от любопытства, потому спросила:

— Что вам нужно от меня, ваша светлость? Какого ответа вы от меня ожидаете? На ваши деяния.

Он хмыкнул и, посмотрев на меня, прищурился от солнечного света.

— Для начала уверенности, что государь не решит избавиться от меня, чтобы предупредить попытку протолкнуть сына на трон. У меня нет таких намерений, потому что: во-первых, защита короля невероятна, и нанести ему какой-либо урон может попытаться только безумец, а во-вторых, я ничего не выигрываю от его смерти. Мой сын переедет во дворец, но я останусь в Ришеме. Арвин вырастит, не имея никаких чувств к своим родителям, потому что попросту будет знать нас лишь по именам. Нас попросту к нему не подпустит регент. И даже избавившись от него, я нисколько не приближусь к своему сыну. У меня всегда будет много соперников, которые попытаются от меня избавиться. То есть нынешнее положение моего первенца не внушает мне ни гордости, ни радости, только подозрительность и опаску, зная привычки нашего государя. Не хочу, чтобы меня убрали на всякий случай. Но это я вам уже говорил, и прошу, чтобы вы удержали Его Величество от радикального шага. Вряд ли он с вами поделится своими намерениями, но вы в силах показать, что я вам необходим, и тем спасете. Ну а еще… — герцог бросил взгляд на гвардейцев: — Если вы сумеете убедить государя, что ришемский гарнизон нуждается в пополнении не только за счет ришемцев, я был бы вам весьма признателен. Нет, правители Камерата, конечно, отправляют нам подмогу, когда дела становятся особенно плачевны, имеется даже кавалерийский дивизион. Однако он обычно задействован в крупных кампаниях, которые бывают редки. Мне же нужны люди на заставы, нужны передвижные кордоны, нужны карательные отряды. Своих сил на всё это не хватает. Король на все мои прежние просьбы отвечал, что ришемцы со всем своим многовековым опытом способны справляться самостоятельно. Мы, конечно, справляемся, но помощь была бы весьма кстати. Ришем имеет всё необходимое, чтобы процветать, однако для этого нам нужна спокойная жизнь, а это даст лишь усиление гарнизонов. Ну и деньги на их содержание.

— Ого, — хмыкнула я. — Если речь пойдет о содержании, опасаюсь, вы получите роту пехоты и не более. Хорошо, — я кивнула: — Я подумаю, как помочь вашему горю.

— Вы чудесная, — широко улыбнулся герцог. — Так где же живет госпожа Буд?

Мы возвращались во дворец в приподнятом настроении. Если не считать нашего похищения, когда мы с его светлостью были едины в желании избежать незаслуженного наказания и доказать свою невиновность, сегодня мы впервые были настолько открыты, что дорога до королевских чертогов показалась мне невероятно короткой. Я с интересом слушала рассуждения и шутки моего спутника. Смеялась им и даже ощутила легкое сожаление, что наше путешествие закончено. Выйдет ли у нас дружба, оставалось неизвестным, но выдерживать общество человека, некогда бывшего моим врагом, оказалось даже… приятно.

О нет! Ничего подобного тому, от чего предостерегал меня Ив, я не почувствовала, но расположение появилось. Я не ощущала сожаления от того, что Ришемы вскоре нас покинут, напротив, даже не терпелось, чтобы он уже приступил к осуществлению реформ в своем герцогстве. Результат меня волновал. Ведь если сам властитель провинции проявит участие и поддержку, о чем вскоре станет известно в столице и за ее пределами, то можно ожидать того, что к нашей партии примкнут первые смельчаки. Те, кто будут действовать не по принуждению главы рода или из желания нагреть руки на чужих успехах и уйти, как только станет ясно, что дело провалилось, и мыслящие схоже со мной. Люди, готовые к переменам. И вот тогда начнут меняться и законы… надеюсь.

— Скорей бы уж, — забывшись, произнесла я вслух затаенную мысль.

— О чем вы? — спросил меня Нибо.

Он первым вышел из коляски и подал мне руку. Я благодарно улыбнулась, спустилась на землю и привычно подняла взгляд на окна дворца. Иногда Ив выглядывал, услышав звук подъезжающего экипажа, и тогда я махала ему или посылала воздушный поцелуй. Впрочем, так было не всегда, и потому, не обнаружив его в окне, я не удивилась. Зато увидела Селию.

— Вас встречает супруга, — заметила я.

Ришем обернулся на дворец, но ее светлость уже скрылась. Он неопределенно пожал плечом, жена герцога волновала мало.

— Так о чем вы говорили? — повторил он свой вопрос.

— Тороплю прогресс, — усмехнулась я, начав подъем по лестнице.

— Терпение, ваше сиятельство, — улыбнулся Нибо. — Хэлл всегда был на вашей стороне. Впрочем, ваши успехи и без того поражают. Вы охватили столько всего за каких-то два года, что только остается изумляться.

— Меня поддерживает весь мой род, ваша светлость. Но главное, государь не чинит препятствий, а это очень ускоряет дело.

— Сила рода – не пустой звук, — с пониманием кивнул герцог. — Теперь у вас поддержка и моего рода. И поверьте, дорогая графиня, он богат не менее достойными личностями и силой, чем ваш.

Мы как раз вошли во дворец и поднимались по лестнице, с которой наши пути вскоре расходились, но не прошли и половины пути, потому что впереди нас ждала герцогиня Ришемская.

— Вот как, — произнесла она в излюбленной манере своего брата. — Дорогая графиня… Обрадуется же братец, узнав, что вы уже дороги друг другу.

Я в насмешливом удивлении приподняла брови, герцог нахмурился и направился к жене, но она увернулась, так и не позволив прикоснуться к себе. Селия вновь смотрела на меня. Глаза ее неестественно поблескивали, щеки раскраснелись, будто она была в лихорадке.

— Стало быть, вам мало короля, еще и чужого мужа решили очаровать? — ее светлость хмыкнула, тряхнула головой, но покачнулась, и супругу, наконец, схватил ее за локоть.

— Селия, не будь дурой, — расслышала я его приглушенное шипение. — Ты сейчас опозоришь нас обоих…

— Я?! — воскликнула герцогиня и выдернула руку. — А не ты ли, мой возлюбленный муж, позоришь нас? На глазах своей жены и всего Двора ты увиваешься вокруг этой… этой дряни, — выплюнула Селия. — Вместо того, чтобы быть подле меня и твоего сына, который станет королем…

— Заткнись, — тихо провыл Нибо. Я увидела, как кулак его сжался, но герцог тряхнул рукой, заставив себя расслабиться. — Мы говорили с тобой…

— О чем?! — она снова покачнулась, и у меня появилось подозрение, что ее светлость нетрезва. — О том, что я затяну петлю на твоей шее? А может, я того желаю, ваша светлость, — ухмыльнулась она, еще более утвердилась в своей догадке. — Чтоб ты сдох, Нибо, если будешь увив…

Ришем рывком притянул к себе супругу, закрыл ей рот ладонью и, всё еще пытаясь уговорить ее, негромко произнес:

— Селия, умоляю, идем в покои.

Я отмерла и продолжила подъем. Выслушивать восклицания ревнивицы и любоваться сценой, происходившей между супругами, у меня не было никакого желания. Я уже проходила мимо них, когда Селия, извернувшись, дохнула мне в лицо запахом вина и произнесла тихо и зло:

— Думаешь, он верен тебе?

— Что? — в недоумении переспросила я.

— Ступайте, ваше сиятельство, — чеканно произнес герцог. — Моей супруге нездоровится, не стоит слушать весь этот горячечный бред.

Я была с ним полностью согласна и продолжила подъем. Настроение, еще несколько минут радужное, было испорчено выходкой безумной женщины.

— Слепая доверчивая дура! — воскликнула Селия мне вслед. — Он изменяет тебе, слышишь? Мой брат и верность не могут стоять в одном предложении, — герцог вновь попытался закрыть ей рот, но жена, с силой наступив ему на ногу, вырвалась и, подобрав подол платья, устремилась за мной. Нагнав, вцепилась в плечо и продолжила: — Он изменял всем! Жене, Серпине, другим фавориткам, теперь твоя оче…

— Довольно! — гаркнул Нибо. Он уже нагнал жену, схватил ее за локоть и вновь дернул на себя. — Шанриз, умоляю, уходите.

Его светлость потащил супругу за собой, однако она обернулась и продолжила с прежней злой ухмылкой:

— Спроси себя, быть может, обнаружишь в его привычках что-то новое, может, полюбил то, чем пренебрегал раньше?

— Проклятье, — простонал Ришем, уже в который раз накрыв рот Селии ладонью. Он бросил на меня мрачный взгляд: — Не слушайте. Просто уходите.

— Ваша жена пьяна, — сердито произнесла я.

— Вот именно, графиня, — голос герцога подрагивал от сдерживаемой ярости. — А потому не надо слушать… Проклятье! — выругался он и тряхнул ладонью – Селия укусила мужа.

— Спроси себя, спроси! — выкрикнула она. — Уверена, ты найдешь ответ… графиня.

Ришем подхватил свою жену на руки и устремился вверх по лестнице, но бросил на меня взгляд и отрицательно покачал головой, вновь прося не верить. А я и не собиралась верить. И кому?! Селии!

— Ты всегда желал ее, ходил за ней тенью… — донесся до меня голос герцогини.

Я заткнула уши и взбежала вверх, но уже вскоре замедлила шаг и взялась за перила. Поднималась я по лестнице полная негодования и возмущения. Решила ударить побольней… дрянь. Выбрала самое уязвимое место и думает, что я поверю. Ха-ха! Просчиталась! «Он тебе неверен». Какая чушь! Я бы увидела, если бы Ив охладел, но он становится только нежней. А этот его страх перед моей потерей? Я дорога ему, как прежде, и для этого не надо быть провидцем.

Я дошла до королевского крыла и намеревалась сразу идти в покои, чтобы переодеться, но сама не заметила, как свернула к королевскому кабинету.

— Его Величество отбыл в министерство, — оповестил меня гвардеец.

— В какое? — спросила я.

— Государь говорил про министерство, нам неизвестно, в какое именно.

— Давно?

— Часа два назад.

— Хорошо, — кивнула я и ушла в покои.

«Мой брат и верность не могут стоять в одном предложении». Вздор! Так было раньше, но он дорожит мной и не сделает глупости. Король мне клялся быть верным, когда опоил и вынудил лечь в его постель. Он – человек слова. А всё это просто пустая болтовня пьяной женщины. К тому же злой, завистливой и ревнивой. Ришем изменяет Селии, и ей просто хотелось, чтобы я почувствовала такую же, боль, какую чувствует она.

Упав в кресло, я стянула с головы шляпку и уронила ее на пол. После уперла локти в разведенные колени, забыв обо всяком изяществе и нахмурилась. Новые привычки… Да нет у него новых привычек… «Уехал в министерство». И что? Да, уехал. Короли тоже наносят неожиданные визиты своим служащим. Ничего необычного и подозрительного.

— Тальма!

— Ох, ваше сиятельство, — моя камеристка спешно стерла с лица следы дремоты, разом объяснив, почему пропустила мое появление. — А я закрутилась…

— Пустое, — отмахнулась я. — Государь не говорил, куда уезжает? Ничего не просил мне передать?

— Нет, ваше сиятельство, — удивленно ответила Тальма. — Когда это Его Величество передо мной отчет держал?

— Верно, — усмехнулась я. — Скажи, ты не замечала, государь часто покидает дворец?

Она пожала плечами, после потерла подбородок:

— За день до своего торжества уезжал точно. Еще как-то было. Но никогда ничего не передавал, иначе я бы сказала…

— Я знаю, дорогая, — улыбнулась я.

Значит, не так давно покидал дворец, и до этого… А мне на вопрос о том, как прошел его день, отвечал: «В заботах о Камерате». Иногда перечислял, с кем виделся, но о выездах не говорил ни разу. А сама я не заставала его всего пару раз, сегодня второй. Но это всё ничего не значит… Проклятая Селия.

— Что-то случилось, госпожа?

— Нет, Тальма, всё хорошо, — улыбнулась я, поднялась с кресла и отдала ей плащ. — Я буду в его кабинете, не беспокой меня.

— Как скажите, ваше сиятельство.

Зайдя в кабинет Ива, я встретилась взглядом с моим портретом. Их у короля теперь было много. Миниатюры, в полный рост. Я на Аметисте, я стою у камина, я читаю, я с королем… Боги! Да он ведь и вправду был одержим мной! И как? Как он мог изменять?! Наши ночи были полны страсти, наши поцелуи сладки, объятья крепки. Он ревновал меня… А вот это не доказательство. Ревнив он по натуре. Но всё остальное – очень даже.

Легко рассмеявшись, я прошла к креслу за столом и, сев в него, накрыла подлокотники ладонями. «Может, полюбил то, чем пренебрегал ранее?». Да не было ничего такого. Всё это чушь и блажь одинокой несчастной женщины.

— Душа моя, позволь пригласить тебя в театр.

— Там сегодня опера, ты не любишь оперу.

— Ты любишь, а я готов многое вытерпеть ради тебя.

— Даже оперу?

— Даже ее.

— Ты сам предложил, потому не страдай и не жалуйся.

— Клянусь!

Я мотнула головой, пытаясь избавиться от нового подозрения. Подавшись вперед, я уместила руки на стол и уложила на них голову, и мысли вновь потекли по указанному пути. Государь тогда с видимым интересом смотрел на сцену, даже сказал после, что ему неожиданно понравилось, и он готов вновь посетить оперу, когда будет что-то новенькое. Мы ездили трижды. Но и на другие представления тоже. Однако опера и вправду стала чем-то новым.

— Хватит! — рявкнула я на себя и распрямилась.

После опустила взгляд на ящик стола, поджала губы, сопротивляясь сама себе, но все-таки выдвинула его. Перебрав содержимое, вновь задвинула и поднялась на ноги.

— Гадина какая, — проворчала я, бранясь на Селию.

А затем разозлилась и на себя. Зачем я думаю над словами вздорной женщины?! И все-таки не думать не получалось. Если бы я когда-то так не опасалась измены, если бы не знала, насколько король падок на интрижки, может, сейчас я бы попросту выкинула слова герцогини Ришемской из головы, однако не выходило. Они вновь и вновь возвращались, не позволяя забыться. Еще и эта опера, и эти выезды…

Но кто? Новая дива, в этом сезоне появилась новая дива. Брюнетка с яркой внешностью и красивым голосом. Неужели и вправду?

— Прекрати! — приказала я себе и спешно покинула кабинет.

За дверьми обнаружилась Тальма. Она явно не решалась постучать, памятуя о приказе, но зачем-то подошла к двери.

— Что такое? — устало спросила я.

— Его светлость просит вас выйти, — ответила камеристка.

Кивнув, я направилась к Ришему. Он войти в королевское крыло не мог, потому я сама вышла к нему. Нибо мрачноватый, с красным следом пощечины на лице, встретил меня встревоженным пытливым взглядом.

— Я пришел, чтобы извиниться, — заговорил его светлость. — И я еще раз прошу вас не слушать вздора, который несла моя жена.

Подняв на него взор, я задумалась. Ришему невыгодно, чтобы между нами с королем был скандал. Он рассчитывает на меня, а значит, хочет спасти положение.

— Это правда? — спросила я и сама поразилась, как хрипло прозвучал мой голос. — Она говорила правду?

— Нет, — ответил он, глядя мне в глаза. — Всё это вздор злобной су… женщины. Проклятье, — выругался герцог, — вы все-таки приняли ее слова близко к сердцу, вы задумались. Не надо…

— Это правда?

— Я уверяю вас…

— Скажите мне… Нибо.

— Боги, — сглотнул он и отступил. — Простите, ваше сиятельство. Мы сегодня уедем, моя супруга совершенно не умеет себя вести, а после ее выходки, думаю, нам лучше поскорей убраться отсюда…

Говоря это, он уже начал спуск по лестнице, кажется, пытаясь сбежать.

— Стойте! — выкрикнула я. — Вы сейчас лжете!

Ришем развернулся и, коротко вздохнув, взбежал обратно ко мне. Подойдя так близко, что могло бы считаться недопустимым, герцог нагнулся ко мне и произнес:

— Он ваш, Шанриз. Он любит вас и только вас. Это истинная правда. Я видел, как он смотрит на вас, когда вы не видите. Это любование в чистом виде, и гордость. А еще он никому не позволит отнять вас у него, я это тоже увидел и понял. Вы должны это помнить, а то, что сказала Селия, не имеет никакого значения.

— Это оперная певичка?

— Проклятье, Шанриз, зачем вы себя терзаете? Разве вы не слышали, что я вам сказал?

— Откуда вы это знаете? Я живу рядом и не знаю, а вы едва приехали, но уже собрали все сплетни…

— Вот именно! Подлые гнусные сплетни, которым нельзя верить. Да услышьте же вы меня…

— Я вас услышала, ваша светлость, — кивнула я. — Благодарю за откровенность. Это только поспособствует укреплению доверия между нами.

Теперь отвернулась я и направилась обратно к покоям. Но успела сделать лишь три шага.

— Ваше сиятельство! — я вернулась к герцогу. Он некоторое время смотрел на меня, наконец, покривился и произнес мягко, даже ласково: — Вы ведь были счастливы, зачем вы сами отравляете себя подозрениями?

— Так друзья или нет? — сухо спросила я. — Это правда?

Нибо снова выругался, но выдохнул и спросил в ответ:

— Какого ответа вы от меня ждете, Шанриз? Как я могу что-то утверждать, не будучи свидетелем ни измены, ни верности? Вы требуете подтвердить слухи, которые могут распространять те, кто не любят вас и завидуют вашему успеху. Я не стану этого делать.

— И что же говорят сплетники? — спросила я, вдруг ощутив себя натянутой, будто струна.

Ришем протяжно вздохнул и отвел взгляд:

— Вы понимаете, что я не хочу встревать между вами и королем? Понимаете, что этим я усложню себе жизнь и потому хочу избежать хрупкого льда, на который вы меня толкаете? — я не ответила, но продолжала сверлить его взглядом, и герцог сдался. — Ну, хорошо. Если вам это так необходимо… Слухи о неверности государя ходят среди придворных, и вы верно угадали предмет интереса. Но я прошу вас успокоиться. Вы еще молоды и не имеете опыта…

— Зато имею гордость, — невесело усмехнулась я. — Не волнуйтесь, я вас не выдам.

— Нас слышали, — герцог указал на гвардейцев. — Они все скажут. Но, как бы там ни было, я исполню всё, о чем мы говорили… ради вас.

Нибо еще на миг задержал на мне взгляд, после поклонился и зашагал по лестнице. А я добрела до перил, оперлась на них и закрыла глаза. Нет-нет, это всё слова, и у каждого говорящего своя цель. Да это же Ришем! Как можно быть уверенной в том, что он не выдумал эти сплетни с какой-то выгодой для себя? И тут же сама усмехнулась и покачала головой.

— Сама стребовала, — прошептала я, после откинула голову и издевательски расхохоталась. Но уже через мгновение оборвала смех и провела ладонью по сухим глазам.

Хендис знает, куда он поехал, секретарь знает точно. И, развернувшись, я направилась к кабинету бывшего начальника. Однако не дошла. Остановившись на половине пути, я медленно выдохнула и вернулась в покои. Надо было прийти с собой в согласие и понять, готова ли я разбираться в этой истории или же довериться своему мужчине, который был неравнодушен ко мне и доказал это множество раз. Надо было просто успокоиться и подумать.

Глава 9

Я стояла под укрытием деревьев и смотрела на очаровательный двухэтажный особнячок, похожий на пряничный домик, созданный умелым кондитером. За моим плечом переминалась с ноги на ногу Тальма, не понимавшая, что мы здесь делаем, и почему я сегодня взяла ее с собой на прогулку. Это был первый случай, когда камеристка сопровождала меня. Чуть дальше застыли гвардейцы. Один привалился спиной к дереву и обводил сквер ленивым взглядом. Второй смотрел в обратную сторону, оберегая меня от нападения со спины. Да кому я была нужна!

— Госпожа…

— Тихо, дорогая, всему свое время, — ответила я, не отрывая взгляда от особняка, и служанка замолчала.

Я была удивительно спокойна и собрана, даже знала, что буду делать дальше. Оставалось лишь дождаться знака, который мне даст сама Судьба. Ветер шуршал кронами, и мне казалось, что он волнуется и негодует больше, чем я.

— Как бы дождь не пошел, — опять не выдержала Тальма. — Промокнете, ваше сиятельство.

— Не переживай, — ответила я.

Этот адрес мне дал Фьер Гард. Мы не виделись лично, потому что мне не хотелось навлекать на его милость монарший гнев, но обменялись парой писем. Тальма стала моим почтальоном. Так что можно сказать, что я впервые вела тайную переписку. Но я должна была разобраться в том, что меня тревожило.

В тот день, когда Селия поселила в моей душе сомнения, а герцог почти подтвердил под нажимом, мне было тяжело и больно. И чтобы не предаться страданиям, и не устроить допрос любовнику, пока не была уверена в его вероломстве в точности, я сделала то единственное, что могло мне помочь прочистить голову. Я переоделась и отправилась в конюшню, откуда вскоре выехала на моем любимце, разумеется, в сопровождении гвардейцев. Но на последних я внимания не обращала.

Мы покинули дворец, после сам город и выехали в предместье. И вот тут я дала волю себе и Аметисту. Бешеная скачка продолжалась, пока ярость не перешла в удовольствие и азарт, а после и удовлетворение. Вот тогда я натянула поводья и спешилась. Мои телохранители последовали моему примеру. Ведя коней в поводу, мы прошлись по берегу речушки, где мы так часто когда-то устраивали пикник с родителями и Амберли.

Утки, как и прежде обитавшие в реке, заметив людей, подплыли ближе, но мне нечего было им дать. Присев на пень, я подперла щеку кулаком и поглядывала на птиц, которых успела разочаровать. Мысли, успокоенные скачкой, неспешно текли в моем сознании. Теперь я точно знала, что не подам вида о своих подозрениях, порожденных Селией Ришем. Эта женщина ненавидела меня, а потому делала больно, несмотря на то, правду она говорила или врала. Герцогиня умела быть хитрой, но хитрость ее всегда была примитивной, а потому ее выкрики – это лишь ревность и обида.

А вот с ее мужем всё было сложней. Я была склонна верить в то, что он был искренен со мной, когда говорил о союзе, результатом которого должно было стать утерянное благоволение государя. Он не искал личной выгоды, Нибо просил за свое герцогство. И потому его нежелание нашей ссоры с королем понятно. Но! Это ведь был герцог Ришемский! Его ум и склонность к интригам говорили за себя. Конечный результат его скрытой интриги, если таковая была, просчитать было практически невозможно. От банального – заполучить женщину, перед которой, как говорил сам Нибо, он преклоняется. До изменения завещания короля и собственному воцарению на престоле Камерата. Последнее, конечно, больше безумное предположение, потому что почти неосуществимо, однако смысл имелся. И потому в выкриках Селии, а после его уговорах не верить мог быть скрыт его замысел, итогом которого могло оказаться усиление моего расположения к нему. А вот чего я не собиралась делать, так это плясать под чью-то дудку. И я решила сама во всем разобраться.

Оставалось лишь надеяться на то, что гвардейцы не выдадут нашего разговора с герцогом. Все-таки они оставались на удалении и могли услышать только реплики, сказанные громко. Впрочем, опыт показывал, что они говорят только о том, о чем их спрашивают. Король знал о нашем выезде с Нибо, но не о том, что тот поднялся к королевским чертогам. А раз так, то и вопросы его будут только о прогулке. В любом случае, доносить до государя полной сути нашей беседы я не собиралась. А если он решит расспросить и меня, то сошлюсь на ревность герцогини и желание Ришема извиниться за свою жену. Это оправдает и их спешный отъезд, и скандал на лестнице и мое дурное расположение духа. Скандалов я не терпела.

По возвращении во дворец, я поняла, что не сумею сегодня делать вид, будто на моей душе легко и спокойно, как было еще утром. Сославшись на нездоровье, я попросила у магистра сонных капель и ушла в спальню. А проснувшись под утро, ощутила тяжесть мужской руки на своей талии. Осторожно развернувшись, я некоторое время смотрела на умиротворенное лицо спящего хищника, и в этот момент он виделся мне таким чистым и беззащитным, что все мои подозрения вздорными.

Однако перед отъездом к дядюшке я написала письмо Фьеру и попросила его навести справки о новой диве, на которую пало мое подозрение. Я ничего не сказала о причинах моего интереса, просто объяснила, что меня интересует ее частная жизнь с того момента, как она поселилась в столице.

Барон Гард был моим другом, потому лишних вопросов не задавал. Он исполнил мою просьбу, и через два дня я получила от него ответ, в котором говорилось, что у дивы есть тайный покровитель. Судя по всему, высокопоставленный, потому что его имя держалось в строжайшей тайне. Он купил любовнице особняк в тихом респектабельном квартале, где жили небогатые дворяне. Покровитель посещал певицу один-два раза в неделю, чаще один. Она получала от него подарки, и в театре начала вести себя вызывающе, чем снискала зависть и неприязнь других актеров.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Просчитав частоту визитов, я поняла, что они почти всегда совпадали с теми днями, когда просиживала у дядюшки до самого вечера, занимаясь делами своего фонда. Ив обычно спрашивал меня о планах на день, и это повелось с самого начала наших отношений, потому нет ничего удивительного в том, что он знал, когда, куда и насколько я отправляюсь. И всё равно всё это могло быть всего лишь совпадением.

Однако делать вид еще несколько дней, что между нами ничего не происходит, улыбаться и принимать его ласки, было выше моих сил. Я должна была лично увидеть этого таинственного покровителя. И если им окажется другой мужчина, я поклялась себе выбросить дурные мысли из головы и более никогда не сомневаться в моем мужчине. А потому, сообщив, что сегодня просижу до вечера у графа Доло, я отправилась по адресу, указанному Фьером.

Сначала покаталась по окрестностям, приводя мысли в порядок. Постепенно волнение улеглось, пришла холодная решимость, и я приказала проехаться по нужной мне улице. Тогда-то я приметила сквер. Коляска остановилась с другой его стороны, а я выбрала место, с которого смогу наблюдать и не буду приметна сама.

Погода и вправду портилась. Солнце скрылось еще час назад, но дождя всё еще не было, только ветер вдруг усилился, будто забирая у меня остатки переживаний. И к моменту, когда Тальма устала торчать за моей спиной без дела, казалось, что сейчас разразиться первая весенняя гроза. На моей душе было мрачно, но спокойно.

— Ваше сиятельство, да что это с вами? — спросила камеристка, встревоженная моей неподвижностью.

— Всё хорошо, дорогая, — ответила я. — Еще немного. Потерпи.

Я рассеянно следила за высоким человеком в неприметном сером плаще, он прогуливался неподалеку от «пряничного» особняка. Чем-то похожий на него мужчина остановился недалеко от сквера и поглядывал по сторонам. Потом я переместила взор на третьего «близнеца», который вроде бы с интересом читал газеты, расклеенные на тумбе. Нахмурившись, я опять осмотрела всех троих и ощутила, как сердце вдруг ухнуло куда-то вниз. Гвардейцы! Боги, это же гвардейцы!

Шагнув за завесу свежей зелени, я чуть сдвинула ветки и вдруг поняла, что не слышу ни звука, кроме глухого уханья в ушах. Судорожно вздохнув, я попыталась набрать в грудь больше воздуха. А потом, прикусив до боли губу, я смотрела, как к дому подъехал наемный экипаж, и из него вышли трое. Двое высоких мужчин и один пониже. На нем был плащ, но эту походку я знала столь хорошо, что скрыть ее под широким одеянием было невозможно.

— Пройди мимо, — прошептала я. — Умоляю…

Но он не прошел. Один из сопровождавших государя гвардейцев дернул шнур колокольчика, и дверь тут же распахнулась. Я даже увидела женские руки, накрывшие его плечи, и как мой неверный любовник, протянул руку, явно приобняв невидную мне женщину за талию, скрылся за дверью.

Рванув завязки плаща, я открыла рот и жадно вдохнула воздух, уже напитавшийся влагой. Правда… Всё правда! И я только сейчас поняла, что устроила эту слежку лишь с одной целью, чтобы убедиться – мне солгали. Но Селия не лгала. И мне вдруг открылось, что придворные знали об этой интрижке. Раз нашелся тот, кто принес сплетню герцогам Ришемским, значит, знали… И Дренг, конечно же, тоже знал. А Элькос? Мог он знать?

— Он бы тоже не сказал… — прошептала я, а потом с силой ударила по стволу сжатым кулаком и зло хохотнула: — Мои друзья!

Гвардеец, стоявший на моей стороне улицы, повернул голову на мой вскрик. Я отшатнулась и стремительно развернулась к Тальме.

— Мы уезжаем, — сказала я хрипло.

— Госпожа, — служанка понизила голос: — А там был не… государь?

Криво усмехнувшись, я сжала ее плечо и указала взглядом в сторону коляски. Но опомнилась и вновь отвернулась от Тальмы. В моем потайном кармане лежало письмо, которое я писала, пока пребывала в своем оцепенении, которое приняла за спокойную уверенность. Где-то в глубине души я была уверена, что не воспользуюсь им. Пойму, насколько были глупы мои сомнения, разорву и вернусь во дворец с легким сердцем. А пригодилось…

Покинув свое укрытие, я подошла к гвардейцу, ждавшему появления короля, он обернулся на мой голос, и по лицу верного телохранителя скользнуло изумление. Я увидела, как его взгляд метнулся к особняку, и усмехнулась. После протянула ему письмо и попросила, глядя в глаза:

— Передайте ему, когда выйдет. Не раньше. — Гвардеец нахмурился, и я взяла его за руку: — Пожалуйста.

— Как вам угодно, ваше сиятельство, — наконец, ответил он.

Вымученно улыбнувшись королевскому телохранителю, я вернулась к служанке. Она закрыла рот ладонью и взволнованно спросила:

— Что же это, ваше сиятельство?

— Это конец, дорогая, — ответила я и велела: — Идем.

Сейчас страдание, едва набиравшее силу, отступило. Я заставила себя думать лишь о том, как на время исчезнуть из столицы. Я понимала, что мне еще предстоит тяжелое и неприятное объяснение. Даже если его чувства ко мне угасли, то такой собственник и себялюбец, как Ивер Стренхетт, не позволит уйти от него, довольствуясь несколькими словами в послании. И потому не имело смысла далеко бежать – найдет. Но мне хотелось скрыться хоть ненадолго, чтобы обдумать, как мне жить дальше. Ни видеть его, ни разговаривать, ни тем более позволять прикасаться к себе я не желала.

— О, Хэлл, — воззвала я к своему покровителю. — Помоги, молю.

Я направилась к коляске, Тальма поспешила нагнать меня. Гвардейцы, разумеется, тоже. Они не отстанут, и тем выдадут мое местонахождение слишком быстро. И я знала, как это исправить. Пусть несколько часов, хотя бы сутки, но я должна была побыть наедине с собой.

— В мой городской особняк, — велела я.

Уже когда коляска отъезжала, я обернулась и увидела гвардейца с моим письмом в руке. Он покинул свой пост и глядел нам вслед.

— Лишь бы исполнил обещание, — тихо сказала я, ни к кому не обращаясь. Можно было оставить послание во дворце и тем самым оттянуть момент, когда начнутся поиски, но мне до безумия хотелось, чтобы в тот миг, когда монарх будет расслаблен и удовлетворен, он открыл мое послание и получил словесную пощечину. Мне хотелось верить, что ему будет хоть немного больно…

Отчий дом встретил меня тишиной. Сейчас отсутствие хозяев ощущалось особенно остро. Может потому, что мне хотелось, как то случалось в детстве, броситься на шею матушке, или же усесться на колени к батюшке и захлюпать носом ему в шею. Чувствовать, как большая теплая ладонь гладит меня по спине, и знать, что я скрыта от невзгод и несправедливости.

Но родители жили в Тибаде, а в особняке остались лишь слуги, смотревшие за порядком в доме. Я тоже заезжала, но нечасто и ненадолго. Без родителей в этих стенах мне было тоскливо. А сейчас и вовсе завыла бы волком, но дамам из высшего общества выть дозволялось только в лесу, где их никто не услышит. Так учила матушка, а она знала, о чем говорила…

— Боги, — всхлипнула я, но вновь взяла себя в руки и велела дворецкому, поспешившему навстречу: — Позаботьтесь о господах гвардейцах и о кучере. Накормите, меня не тревожить. Тальма.

Но в доме мы не задержались. Дождавшись, когда мои стражи будут заняты разговорами и едой, я взяла свою служанку за руку и вывела через черный ход. Она глядела на меня, широко распахнув глаза, но не спорила. Обойдя особняк с той стороны, где нас не могли заметить, я открыла калитку для прислуги и выбралась снова на улицу. Это был мой дом, и я знала здесь всё.

На улице Тальма быстро остановила извозчика, и мы направились в предместье. Иного места скрыться у меня не было, поэтому я знала, что найдут меня скоро, но не сейчас. Скорей всего будут проверены дома моих родных и друзей. Я как-то делилась с королем, что мне не заставить себя поехать в наш загородный особняк. Воспоминания, связанные с похищением, отвращали меня от дома, в котором я была когда-то счастлива. И я надеялась, что эти слова тоже задержат ищеек. А сейчас я готова была туда вернуться.

— Он вас найдет, — сказала Тальма, поглядывая назад, будто прямо сейчас ожидала погоню.

— Найдет, — ответила я. — Но у меня будет хотя бы немного времени на одиночество.

— А как же ваше дело, госпожа?

Болезненно поморщившись, я отвела взгляд:

— Не сейчас, дорогая. Мне нужно собраться с мыслями, надо подумать, а я пока не готова это сделать. Слишком больно и… противно.

— О-ох, — протяжно вздохнула служанка.

Загородный особняк показался мне покинутым жилищем, руинами, жизнь в которых кипела лет пятьсот назад. Он был в прекрасном состоянии, ухожен и сбережен заботливыми слугами, набранными назначенным управителем. И сам дом, и парк, и внутреннее убранство могло радовать глаз, но я кожей ощущала разруху и запустение. Впрочем, сейчас руинами была я, а особняк просто вызывал смешанные чувства.

— Подготовьте комнаты моих родителей, — велела я прислуге, спешно собравшейся для встречи хозяйки.

— Их милости возвращаются? — учтиво спросил дворецкий.

— А ее сиятельства вам недостаточно? — напустилась на него Тальма, желая оградить меня от неуместного любопытства. — Велено, исполняйте. Совсем распустились, — удрученно покачала головой моя камеристка. — Где это видано, чтобы прислуга вопросы глупые задавала?

Дальше я не слушала, как верная служанка, пользуясь своим фавором, с ходу начала пестовать других слуг. Скинув плащ, я поднялась наверх и направилась в комнату Амберли. В свою комнату мне входить не хотелось, в ней витали дурные воспоминания. А вот у сестрицы жили наше детство и отрочество. Здесь я надеялась найти отдохновение от переживаний и суеты предыдущих дней, когда приводила дела в порядок, насколько успею… Наверное, я всё же понимала, чем закончится мое расследование, хоть и хранила затаенную надежду на иной исход.

Войдя в комнату Амбер, я окинула ее взглядом и вымученно улыбнулась, глядя на хорошо знакомую обстановку. Ничего здесь не изменилось с того момента, как сестрица входила сюда в последний раз. Ее любимые куклы по-прежнему были рассажены на кушетке, а на столике осталась папка с набросками. В спальне, конечно же, стоит шкатулка с вышивками, среди которых найдутся и первые неумелые работы, а еще моток спутанных ниток – это уже была моя работа. Уж больно хотелось оторвать нашу послушную Амберли от задания матушки, которое я выполнять не желала.

Потерев подрагивающей рукой лоб, я подошла к столику, взяла папку и устроилась в кресле. Достав листы бумаги, изрисованные карандашом, я усмехнулась, глядя на свой портрет. Нам было тогда… по тринадцать лет, да, кажется так. Амбер упросила меня побыть ее моделью. Чтобы не скучать, я взяла книгу, которую стащила из отцовской библиотеки. Баронессе Мадести хотелось рисовать и разглагольствовать, а мне читать. И она в отместку за мое безмолвное позирование нарисовала карикатуру вместо портрета. Огромная толстая книга придавила меня, и я смотрю на зрителя выпученными глазами, волосы дыбом, рот похож на букву «о». Забавный детский рисунок, из-за которого мы привычно шуточно подрались…

— О, Амбер… — всхлипнула я и отложила папку.

Откинув голову на спинку кресла, я накрыла лицо ладонями и затихла так, пытаясь не поддаваться мыслям, которые несли в себе боль. Я не хотела осквернять эту комнату своими страданиями. Но вопросы, на которые некому было дать ответ, продолжали лезть в голову, и я всё глубже погружалась в пучину безысходности. Мне было себя жалко, и за это я злилась. Тоже на себя, за слабость.

— Боги, — выдохнула я и порывисто поднялась с кресла.

Папка упала на пол, рисунки разлетелись, и я поспешила их собрать. А потом мне на руку, в которой я держала один из набросков, упала капля. Шмыгнув носом, я подняла лицо к потолку, чтобы сдержать слезы. У меня получилось. И убрав альбомные листы обратно в папку, я перешла в спальню сестрицы, надеясь, что перемена места поможет справиться с эмоциями.

Мне не хотелось терзать себя, бесконечно вопрошая: почему он это сделал, за что выставил на посмешище, отчего так поступил и прочее, что, наверное, говорят все женщины, узнавшие об измене своего мужчины. Мне хотелось задавить в себе женщину, хотелось пробудить трезвый рассудок, чтобы обдумать свое дальнейшее существование. Но боль от предательства оказалась слишком сильна. Ни о чем ином думать не получалось, а перед глазами стояла всё та же картина, как Ив выходит из коляски, как направляется к дому, который купил своей любовнице, как ее руки ложатся ему на плечи, и он обнимает ее в ответ… как обнимал меня. Боги, да он делает с ней всё то же самое, что со мной! Может, и говорит те же слова…

— Зато она с радостью принимает все его подарки, — криво ухмыльнулась я. — Ты ведь так этого хотел, да, Ив? Тоже придумываешь ей неудобные платья и обвешиваешь тяжелыми драгоценностями? Играешь с новой куклой, большой мальчик? Ха-ха, — мой издевательский хохот оборвался на визгливой ноте, и я тяжело опустилась на кровать.

После и вовсе растянулась на ней. Я устремила взгляд в потолок, но он вдруг расплылся, и слезы, до сих пор сдерживаемые, наконец, прорвали платину и хлынули из глаз.

— Я знала, что так и будет, — прошептала я, — знала, а ты опоил…

И больше я не могла произнести ни слова, они захлебнулись в истерике, продолжавшейся не больше четверти часа. А потом я затихла и лежала, продолжая бездумно пялиться в потолок. Опустошив душу, я, наконец, смогла ни о чем не думать. Просто лежала и смотрела на лепной орнамент. И сколько прошло времени в этом отупении, я не знала. Оно просто исчезло за пеленой нового оцепенения.

На стук в дверь я не обратила внимания, и она осторожно приоткрылась. И когда надо мной склонилась Тальма, я перевела на нее взгляд и хрипло спросила:

— Что?

— Вы уже четвертый час тут, ваше сиятельство, может, изволите откушать?

— Не хочу, — ответила я и повернулась на бок.

— Может, настойки для успокоения?

— От головной боли найди что-нибудь, — тускло отозвалась я. — Голова болит.

— Я мигом, — ответила камеристка и покинула спальню.

Четвертый час… Меня, наверное, уже ищут. А может, он только вышел… Перед внутренним взором появилась новая картина – сытое и довольное лицо короля, каким оно бывает после утех…

— Тьфу, — скривилась я. — Мерзость какая.

Покинув кровать Амбер, я подошла к окну и, обняв себя за плечи, устремила взор на парк. Прикрыв глаза, я представила, как бегу по ухоженной лужайке, держа сестрицу за руку, и она замирает от смеси ужаса за наше поведение и предвкушения новой проделки. Мы смеемся, мы так счастливы и беззаботны. Какое же славное было время… И мне захотелось вновь окунуться в него.

Не дождавшись Тальмы, я направилась на выход. Сначала шла неспешно, но постепенно мой шаг ускорился, а вскоре и вовсе побежала, как когда-то в юности. Мне даже слышался возмущенный голос матушки, призывавший опомниться и не уподобляться бедняжке О, которая однажды добегалась до того, что упала с лестницы и свернула себе шею. Моя милая девица О…

— Госпожа! — воскликнула Тальма, едва не сбитая мной.

Но я лишь отмахнулась и бросилась на улицу. Уже на крыльце остановилась и закрыла глаза, подставив лицо ветру.

— Хэлл… — прошептала я, раскинула руки и позволила иллюзии на миг захватить меня, вообразив, что ветер подхватывает меня и несет далеко-далеко…

— Госпожа, хоть плащ наденьте, не дайте Боги, простудитесь, — моя заботливая Тальма вмешалась в мой недолгий воображаемый полет. — А ваша голова…

Обернувшись к ней, я бледно улыбнулась. Не желая огорчать женщину, я выпила снадобье, после забрала плащ и, накинув его на плечи, спустилась по лестнице вниз.

— Я прогуляюсь, — сказала я.

— Я с вами, можно?

Отрицательно покачав головой, я ответила:

— Хочу побыть одна.

Я брела по аллее, не обращая внимания, куда направляюсь. Моим разумом теперь владели воспоминания, гревшие душу. Они подарили мне недолгое забвение и легкую грусть, но притупили владевшую мною боль, и это было самым чудесным за последние несколько дней. Я шла, вслушиваясь в шорох листьев, и мне казалось, что я различаю нечто похожее на слова: «Я рядом, я с тобой». Должно быть, это Хэлл решил поддержать меня в моей печали, и я испытала прилив благодарности к моему покровителю, даже если всё это мне только чудилось.

А потом я остановилась и нахмурилась, вдруг осознав, что почти дошла до пруда. Оглядевшись, я усмехнулась, потому что стояла сейчас там, где впервые увидела его. Да, именно здесь. Он стоял всего в нескольких шагах, смотрел, а я замирала от ощущения силы, шедшей от него.

— Хищник, — прошептала я и зло усмехнулась: — Да просто проглот, жрущий без разбора.

Графиня, баронесса, оперная певичка, горничная, королева – какая разница. Ивер Стренхетт проглотит любое блюдо.

— Гадко, — поморщилась я. — Как же гадко!

И, сорвавшись с места, я бросилась прочь от места, где впервые была очарована мужчиной, в котором видела друга, советчика, соратника, но получила любовника, не знавшего меры и такого простого понятия, как верность. Боги! Он ревновал меня, подозревал, следил, охранял, а сам отвез в театр, чтобы любоваться на приглянувшуюся ему женщину! Он сидел рядом со мной, держал за руку и желал другую… Это даже не предательство, это какое-то извращение!

Накрыв лицо ладонями, я брела, покачиваясь, пока не задела ветку куста. Охнув от неожиданности, я отдернула руки и обнаружила, что вышла на берег пруда. И вновь мне вспомнился день моего совершеннолетия. Здесь я стояла между королем и моим отцом. Глаза государя лучились озорством и весельем. И он, нарушая этикет, поцеловал мне руку.

Облизав губы, я приблизилась к воде и, присев, опустила в нее пальцы. Конечно же, вода была холодной, и я распрямилась.

— Предатель, — простонала я, глядя себе под ноги, — каков предатель. Ивер Стренхетт, ты проклятый лжец!

— Шанни… — донеслось до меня.

Порывисто обернувшись, я обнаружила его позади себя. Король показался мне рассеянным, но глядел он прямо, и глаза его лихорадочно поблескивали. Сердце мое забилось птицей, пойманной в силок, и, сжав горло ладонью, к которому подкатил ком, я опустила взгляд и поспешила уйти. Ив поймал меня за руку. Я с силой дернула ее, но вместо свободы мне достались объятья лживого любовника.

— Отпусти, — негромко потребовала я.

— Нет, — хрипло ответил государь. — Не могу.

— Можешь, — звенящим голосом произнесла я. — Отпусти.

Теперь он не ответил. Жадный взгляд скользил по моему лицу, остановился на губах, и я отвернулась, лишь бы не позволить ему целовать себя.

— Шанни…

— Отпусти меня!!! — закричала я, что есть сил.

И король отступил. Развернувшись, я поспешила уйти. Меня трясло. Слезы, казалось, пролитые, вновь застилали взор, но менее всего мне хотелось, чтобы он видел их. Я не желала, чтобы монарх знал о моих страданиях. Хэлл, дай мне равнодушия, пошли в душу холод, чтобы я могла быть язвительной, расчетливой, едкой, какой угодно, только не умирающей от боли. Молю!

Далеко я не ушла. Путь мне преградили гвардейцы. И я вспыхнула. Стремительно развернувшись, я опалила короля взглядом, полным ярости.

— Вот как, — произнесла я, сумев удержать желание, броситься на мерзавца с кулаками. — Что дальше? Прикажешь меня связать?

Ив приблизился, но в этот раз не стал прикасаться.

— Нам нужно объясниться.

— Каков смысл, если и без того всё ясно? — я неприязненно передернула плечами.

И король вскинулся. Он все-таки шагнул ближе и сжал мои плечи.

— Ничего тебе неясно! —  воскликнул он. — Ничего! — затем выдохнул и постарался говорить спокойней: — Просто выслушай меня. Дай всё объяснить…

— Ты занимался с ней вокалом? — в фальшивом изумлении вопросила я. — Что вы разучивали? Арию лжеца, или оду слепой глупышке?

— Шанни…

— Проклятье! — прорычала я и отбила его руки. Сделав несколько стремительных шагов обратно к пруду, я развернулась и воскликнула:

— Боги, Ив, ты возил меня в оперу, чтобы пялиться на нее! Ты сидел рядом со мной и думал, как уложишь ее в постель!

— Шанриз…

— Ты превратил меня в посмешище для всего Двора! Они все знали, что ты катаешься к певичке, кланялись мне и смеялись в спину!

— Каждый, кто посмеет смеяться над тобой…

— Это ты позволил им смеяться! Ты! — выкрикнула я. — Ты сотворил из меня посмешище. Теперь будешь наказывать за то, что они по достоинству оценили шутку своего господина?

— Я не желал…

— Тогда бы не сделал, — ответила я и отвернулась.

— Проклятье, — выругался монарх. — Никто не должен был узнать… — я вновь обожгла его взглядом, и король поморщился: — Я не то хотел сказать. Шанни, я виноват… — теперь он сам оборвал себя и рывком расстегнул ворот сюртука, после жадно глотнул воздух и сделал шаг ко мне. — Душа моя, мои чувства к тебе неизменны. Я люблю тебя…

— Если цена твоей любви – унижение, то я ее не желаю, — глухо ответила я. — Отдай свою любовь певичке, она ведь именно такая, какой должна быть твоя женщина, верно? — Все-таки не удержав чувств, я болезненно покривилась. — Я ведь с самого начала говорила тебе, что так всё и закончится, а ты опоил, клялся… Я поверила тебе, Ивер Стренхетт, я ведь и вправду научилась доверять, а ты… Зачем ты вонзил нож мне в сердце?

Он вскинул на меня взгляд.

— Ничего не закончилось, Шанни, слышишь? Ничего не закончилось, — отчеканил монарх.

Не ответив, я побрела к беседке, король последовал за мной. Он не пытался заступить мне дорогу, просто шел по пятам и молчал, может, подыскивая слова, а может, ожидая, что я ему отвечу. Я не хотела отвечать. Хотела, чтобы монарх оставил меня в покое, хотя бы сейчас, но этого уже не желал он сам.

Усевшись на резную скамеечку в беседке, я устремила взгляд мимо венценосца, замершего на входе. Он некоторое время смотрел на меня, наконец, приблизился и, опустившись на корточки, упер одно колено в деревянный настил. — Лучик…

Я болезненно поморщилась и, встав, обошла его. Терпеть близость короля было тяжело. Однако из беседки так и не вышла. Обернувшись, я напомнила:

— У нас был договор, государь, и в нем имелось условие: я буду с вами, пока вы храните верность. Вы приняли это условие. Теперь вы это условие нарушили, может, и вовсе никогда не были верны…

Ив сжал мои плечи и рывком прижал к своей груди. Я дернулась, но, как всегда, без всякого успеха.

— Был, Шанни, я был тебе верен с первой минуты, — жарко заговорил он. — Я и сейчас тебе верен… — Я хохотнула, но король продолжил, не обратив внимания на мой сарказм: — Это всего лишь пустая интрижка без души и сердца. Так бывает, слышишь? Так случается, что мужчина кем-то увлекается, но продолжает любить свою женщину. Моя женщина ты, лучик. Она лишь тело для короткого мига отдохновения, но душа моя наполняется радостью, когда я вижу тебя…

— Хватит! — вскрикнула я. Голос подвел, и я надрывно всхлипнула. Все-таки вырвавшись, я отшатнулась и едва не полетела навзничь, оступившись, но монарх успел перехватить и вновь прижал к себе. Упершись ему в грудь кулаками, я вопросила: — Отдохновения? Стало быть, ты утомился со мной? Тогда о какой радости ты говоришь, если я тебе опостылела?

— Ты не слышишь меня, — мученически покривился государь. — Ты – моя жизнь, Шанриз, она лишь интрижка. Так бывает, пойми же! — воскликнул он, сражаясь с моим сопротивлением. — Я не от тебя устал, это иное… Да как же объяснить? Иногда нужно освежить эмоции… Проклятье, Шанни, что бы я сейчас не сказал, ты не уловишь смысла!

— Какой смысл в предательстве, Ив?! — воскликнула я в ответ. — Изменник всегда ищет выгоду, ради этого он отступает от клятв! Какова твоя выгода, Ивер Стренхетт? Какова выгода человека, у которого есть весь Камерат и женщина, которую он, как уверяет, любит? Чего тебе не хватало?! — выкрикнула я.

Я видела, что монарх начинает злиться. Мое ли неповиновение сердило его или же то, что его оправдания не достигали цели – я не знаю, но желваки на скулах задвигались, глаза сузились, и Его Величество ответил:

— Быть может, внимания? Быть может, мне хотелось, чтобы женщина ждала моего появления, радовалась и принимала с благодарностью всё, что я посчитаю нужным ей подарить?

— Разумеется, — криво усмехнулась я. — Виновна я. Прекрасное оправдание грязному предательству, лжи и лицемерию. Но если это так, то зачем ты стоишь и продолжаешь лгать? Ты нашел ту, кто приносит тебе радость. Ей достаточно денег, дома, золота, покровительства. Она не печется ни о ком, кроме себя. А я слишком увлечена чужим благом, я нарушаю дорогие тебе устои и не желаю выглядеть, как разряженная кукла. Так иди и будь счастлив! А  меня оставь в покое. Отныне я не принадлежу тебе, Ив. Ты сделал свой выбор, а я, получив свободу, сделаю свой. И не вздумай преследовать того, кого я полюблю, ты более не имеешь на это право. Ты меня потерял…

И он впился мне в губы поцелуем. Я вскрикнула от отвращения, вывернулась и с остервенением потерла рот, желая избавиться от скверны предательства, испачкавшей меня. Глаза короля полыхнули яростью. Он обхватил ладонью мой затылок, сжал в кулак волосы и вновь прижался к губам.

— Моей была, моей останешься, — отчеканил он, оторвавшись от моего рта.

А потом толкнул к скамейке. Отлетев, я вскрикнула, ударившись о бортик беседки. Ив перехватил, завалил меня на сиденье и полез под подол.

— Нет! — в ужасе закричала я. — Не смей!

Он не ответил, продолжая избавлять меня от нижнего белья. Взбешенная осознанием скорого насилия, я размахнулась, ударила его по лицу и услышала звук, более всего напоминавший рычание. Я продолжала сопротивляться и уже сама не осознавала, что кричу ему, какая отборная брань срывается с моего языка. В это мгновение я забыла все уроки моей матушки, забыла, что значит быть благородной женщиной. Я билась за свою честь с остервенелой яростью. Защищалась, нанося вновь и вновь удары, куда придется, мало думая, что избиваю государя Камерата, потому что сейчас передо мной был не человек, потому что человек не станет делать то, что намеревалось сделать животное, рвавшее мою одежду. А потом меня ослепила пощечина, и я ощутила вкус крови на своих губах.

— Я никогда тебе этого не прощу, — прохрипела я и перестала сопротивляться.

Ив навис надо мной. Дыхание его было тяжелым, и взор, еще миг назад затуманенный ответной яростью, начал проясняться. Он смотрел на мои окровавленные губы, на разорванное платье, всклокоченные волосы, и слепое бешенство уступало место осознанию. Король отшатнулся, накрыл лицо рукой и застыл так ненадолго.

— Боги, — донеслось до меня. — Боги…

Наконец, он снова посмотрел на меня и выдавил сиплое:

— Шанни…

— Уйди, — со слезами в голосе простонала я. — Я прошу тебя – уйди-и.

Монарх кивнул, однако уйти не спешил. Он, покачиваясь, добрел до другой скамейки, тяжело на нее опустился и, уперев локти в разведенные колени, скрыл лицо в ладонях. Так он просидел какое-то время, а когда распрямился и посмотрел на меня, я услышала:

— Ты должна знать, что я не оставлю тебя. Сейчас более не трону и не заберу с собой. Оставайся здесь, пока не приведешь мысли в порядок. Более того, я не стану чинить препятствий в твоих делах, занимайся ими и далее. Я не потревожу тебя какое-то время, мне тоже надо прийти в себя…

— Певичка тебе поможет, — издевательски усмехнулась я.

Король поднялся на ноги, поправил одежду и пригладил волосы, после произнес:

— Ее уже нет в столице и более никогда не будет. Никто не встанет между нами.

И я расхохоталась. Это была истерика в чистом виде. Я виновна в том, что он изменил, она виновна в том, что встала между нами, придворные виновны в том, что он дал им повод потешаться надо мной, и только король ни в чем не виновен. Как же хорошо быть королем! Чтобы вокруг не происходило, он всегда останется чистым, даже если сам развел грязь.

Король подошел ко мне, присел на корточки и, достав платок, осторожно стер уже подсыхающую кровь с лица.

— Я пришлю Элькоса, — сказал он. После провел по щеке тыльной стороной ладони, я покривилась, и монарх поднялся на ноги: — До скорой встречи, душа моя.

— Прощай.

— Нет, — Ив отошел к выходу из беседки, обернулся и отрицательно покачал головой: — Я не откажусь от тебя, Шанни, — и повторил: — До скорой встречи.

Он ушел, а я снова повалилась на скамью, ощущая бессилие.

— О, Хэлл, — прошептала я, — дай мне сил…

Глава 10

— И как нынче чувствует себя мой пациент? — преувеличенно бодрым голосом вопросил магистр Элькос, войдя в родительские комнаты, которые теперь занимала я. — Оу, — издал он восклицание и усмехнулся: — Щечки порозовели, в глазах решительный блеск, хороша, как вешняя заря, и уже вновь рвется в бой. Девочка моя, как вы себя чувствуете?

Он навещал меня уже третий день. После визита монарха, оставившего меня растерзанной в беседке у пруда, маг прибыл спустя час с небольшим, должно быть, король отправил кого-то из гвардейцев первым, чтобы призвать мага. Элькос был сильно взволнован, но когда увидел меня, помрачнел. Поняв, что я не желаю разговаривать, магистр сделал свое дело, дал рекомендации Тальме, и ушел. Камеристка отправилась проводить мага, думаю, тогда и рассказала ему обо всех моих злоключениях.

На второй день Элькос прибыл с раннего утра, но опять не стал вести беседы о том, что произошло между нами с королем. Вновь врачевал быстро желтевшие синяки и разбитую губу, припухлость которой за ночь заметно уменьшилась. Маг посетовал только на то, что не может, как древние целители, вылечить меня за один раз.

— Была бы магия, я бы справился быстро, а телесные раны… — прервав самого себя, он вздохнул, а потом, погладив меня по волосам, подобно заботливому отцу, присел на скамеечку у кровати и просидел так некоторое время, храня молчание.

Меня тяготил его визит. Я всё еще нуждалась в уединении, оно помогало мне собирать воедино осколки, в которые обратилось мое сердце. В тишине и умиротворении родного дома, я искала себя и размышляла о будущем, в котором не желала видеть лжеца и предателя. Понимала, что он не оставит меня в покое. И чем раньше вернусь к любимому мною делу, тем быстрей он может решить, что я готова к новой встрече. Можно было написать дядюшке и передать ему в руки полное управление, однако тут воспротивилась моя душа. Я не желала оставаться в стороне. Теперь у меня были только мои устремления. В них была моя суть и сила.

Монарх обещал не мешать мне. Впрочем, его обещания – пустой звук, если в них нет выгоды для него. А сейчас он хотел вернуть меня во дворец, значит, выгода есть, и помех и вправду не будет. Может быть новая взятка, которая для меня уже мало что изменит в отношении к нему. Но хуже всего, что он имел рычаги давления. Я зависела от него. Пока он готов был идти навстречу, чтобы загладить вину, но что если я стану упорствовать? Что он пустит в ход? Угроза моему делу или роду? А еще Тибад оставался под его властью, хоть и принадлежал мне, но лишь номинально.

— Нельзя выжидать, надо действовать, — сказала я себе вечером второго дня. — Нужно успеть себя обезопасить, насколько это возможно… Проклятье, — выругалась я, ощущая бессилие. И хоть сделано было уже немало за эти годы, но еще недостаточно, чтобы вынудить монарха считаться с нами. Похоже, настало время для сбора совета рода. — Да, завтра же отправлюсь к дядюшке.

В тот же вечер я окончательно вернулась. Запретила себе думать о том, что причиняло боль, и постаралась сосредоточиться на более приятных хлопотах. Для начала сожгла порванное платье и белье, которые ждали своей участи, и в этот костер полетело письмо монарха, которое доставили за день до этого. Я не хотела его даже вскрывать, однако подумала, что там может быть нечто важное, что нельзя упустить, иначе это пагубно скажется в будущем. Однако, пробежав чуть кривоватые строчки глазами, я увидела лишь клятвы, заверения и просьбу о прощении за то, что он сотворил со мной в беседке. Так что сожгла я всё это пустое словоблудие без всяких сожалений.

На следующий день, оглядев себя в зеркало, я решила, что мой внешний вид позволяет покинуть поместье и явиться к его сиятельству. Кликнув Тальму, я велела приготовить мне платье. Еще вечером того дня, когда мне открылась вся правда о моем любовнике, из дворца вместе со сгоревшим после письмом доставили мою одежду, драгоценности, экипаж и даже Аметиста. Последнему я обрадовалась всей душой. Он был для меня лучшим лекарем.

И когда я была уже готова к выезду, появился магистр Элькос, сегодня более оживленный и заметно обрадованный тем, что я больше не лежу в постели безмолвной куклой.

— Как ваше самочувствие, Шанни? — повторил он вопрос.

Окинув себя последним взглядом в зеркало, я обернулась и ответила ему:

— Прекрасно, господин Элькос, вашими стараниями, разумеется. Синяки на моем теле исчезли, на лице не осталось следов королевской ласки, а порванную одежду я сожгла своими собственными руками, как и его письмо. Да, мне определенно лучше. Можете возвращаться к нему и сказать, что в целителе я более не нуждаюсь.

Маг подошел ближе и испытующе заглянул в глаза:

— А в друге?

— А вы мне друг? — спросила я чуть удивленно. — Разве у меня вообще есть при Дворе друзья? Там верноподданные короля, его приближенные и придворные, но друзья… Я таких не знаю.

— Зачем вы сейчас обижаете меня, Шанни? — помрачнел магистр. — Я был вашим другом и остаюсь им. Если вас оскорбляет мое молчание об интрижке короля, то мне об этом было неведомо. Никто не станет говорить мне о вас гадости, потому что я этого терпеть не стану.

— А если бы знали, то сказали бы? — полюбопытствовала я.

Элькос прошел к креслу, устроился в нем и ответил мне долгим задумчивым взглядом. Наконец, поерзал и произнес, чуть растягивая слова:

— Знаете ли, Шанриз… — он на миг поджал губы, явно подыскивая слова, и я усмехнулась, но маг поднял руку, останавливая меня, и продолжил: — Я бы не сказал вам, ваше сиятельство, но не потому что, не являюсь вам другом, а потому что им являюсь. Попытаюсь объяснить. Во-первых, зачастую в парах, где жена ослеплена любовью к супругу, или же попросту опасается глядеть правде в глаза, чтобы не потерять свое видимое счастье, всякая неприглядная правда оборачивается против того, кто принес дурную весть. Проще оправдать неверного супруга и возложить вину на «сплетника», чем принять удар. Мне бы не хотелось рисковать и терять ваше доверие и симпатию. Во-вторых, дорогая моя девочка, как бы там ни было, но вы прожили счастливо с государем три с лишним года…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— В слепоте, — кивнула я.

— И в трудах, коих так желали, — парировал Элькос. — Разве же не ради этого вы пришли во дворец? Теперь ваше дело обрело плоть, и я не верю, что вы готовы отказаться от ваших идей и рискнуть всем. И вот чтобы не ставить вас перед выбором, я бы промолчал, но, — я подняла на него взгляд, — не промолчал бы, разговаривая с королем. И, судя по брани Дренга, именно этим он и занимался до того, как вам стало известно о похождениях государя. — Я подошла ближе к магистру и он усмехнулся: — У вас есть друзья при Дворе, Шанни. Я не могу говорить за кого-то еще, но я и оболтус Олив на вашей стороне. Да и ваша подруга – Айлид Энкетт. Думаю, она бы непременно проболталась вам, если бы знала, но нас сплетники обходили стороной, понимая, что кто-то может выдать вам тайну монарха. Что ж, ее выдала та, кому поспешили донести, желая порадовать, высмеивая вас. И я, признаться, рад, что находился в неведении. Мне было бы неловко и неприятно от своего молчания, но я бы не стал делать вам больно. Однажды, когда вы станете взрослей и опытней, вы поймете, что не во всякое дело стоит совать свой нос. Порой это наносит вреда гораздо больше, чем пользы.

Сцепив пальцы, я прошлась по спальне, в которой происходил разговор. Где-то в глубине души я понимала мага, но обида всё равно не прошла. Хотя, если уж быть откровенной, то от осознания того, что он оказался непричастен к королевской тайне, мне стало немного легче. А в следующую минуту, я порывисто развернулась к своему гостю и спросила:

— Он знает про Селию?

— Разумеется, — кивнул магистр. — Когда государь ищет виновного, что-то скрыть от него крайне сложно. Те, кто стал невольным свидетелем скандала на лестнице, или же услышал от другого, до того дня молчали потому, что опасались монаршего гнева. Он посещал певичку тайно, и об этом никто не должен был знать, кроме пары приближенных, а оказалось, половина дворца смаковала похождения короля. Предать доверие господина мог лишь тот, кто оказался посвящен в его частную жизнь. — Я не стала спрашивать имени сплетника, однако и перебивать тоже не спешила. — Сейчас Его Величество остался без камердинера.

— Морсом, — машинально констатировала я.

— Да, — кивнул маг. — Он не в первый раз подводит короля, но до этого случая умудрялся избегать жесткого наказания, а сейчас… — Элькос ненадолго замолчал, и я подошла ближе. Магистр усмехнулся и произнес короткую фразу, которая не требовала дальнейших пояснений: — Магический допрос.

— И что же теперь? — хмуро спросила я, понимая, что ничего хорошего далее быть не может.

— К чему эти подробности, Шанни? — мягко спросил Элькос. — Достаточно знать, что Двор изрядно опустел. Остались те, кто вам дорог, и кто не оказался замешан в этой грязной истории – их немного.

— Ришемы? — теперь я подошла к магу и присела перед ним на корточки. — Он собирается нанести им удар?

— Вы переживаете за Селию? — удивился маг. — За женщину, оскорбившую вас не единожды?

— Мне нет дела до Селии, — отмахнулась я. — Она – сестра короля, к тому же мать наследника. А вот герцога он щадить не станет. Но мне нужен Ришем, магистр! Я прошу вас донести это до него, прошу заступиться за его светлость. Он не должен «свернуть себе шею».

— Но как…

— Как угодно, но Нибо Ришем должен жить и исполнить обещанное, — отчеканила я и распрямилась. — Прошу вас, господин Элькос, сделайте это для меня.

Маг откинулся на спинку и посмотрел на меня с интересом, а после и вовсе хмыкнул и покачал головой:

— Ай да его светлость, — произнес магистр и коротко рассмеялся. — Вот же шельмец! — воскликнул он. — Нашел себе самую верную защиту! Впрочем, тут и личное исключать нельзя, но как же он ловко подсуетился… Вы теперь союзники?

Я вновь присела на корточки и ответила испытующим взглядом:

— Думаете, он не исполнит обещанного?

— Исполнит, еще как исполнит! — вновь воскликнул Элькос. — Девочка моя, каким бы интриганом Ришем ни был, но данное слово держать умеет. Сейчас вы ему единственный друг… союзник, и это лучший выбор, который он мог сделать. В вашем лице он получил защиту и поддержку, и за это отблагодарит с лихвой. Вы можете на него положиться, Шанриз. Однако я не могу им не восхищаться, не смотря на всю мою неприязнь прежде. Умнейший человек, осторожный и предусмотрительный, когда разум его чист, — маг мне подмигнул, разом дав понять, что намекает на чувства герцога ко мне в пору, когда в фаворе была его ставленница. Я фыркнула и поднялась на ноги. — Хорошо, я постараюсь донести до короля, что вам нужна жизнь герцога. Думаю, сейчас государь пойдет на многое, чтобы поскорей вернуть вас. Но куда вы собрались?

— К дядюшке, — ответила я. — Хочу вернуться к моим делам, это помогает не думать.

— Я провожу вас, дорогая, вы не против?

— Если вам угодно, — ответила я, пожав плечом, и маг немного грустно улыбнулся:

— Вы все-таки еще злитесь на меня, Шанни. Жаль, но я понимаю, вам сейчас больно…

— Мне противно, господин Элькос, — ответила я сухо. — Не хочу говорить об этом.

— Боги с вами, девочка моя, — не стал спорить маг. — Вы готовы?

— Как видите, — сказала я и призвала: — Тальма!

Вскоре мы уже сидели в моей коляске, не той, которую прислал король, а в старенькой с потертыми сиденьями, доживавшей свой век в каретном сарае в поместье. Правда, лошади были впряжены из моей конюшни во дворце, также присланные монархом, но тут я пошла с собой на компромисс, решив, что лошади не виноваты в том, кто их подарил. Любить их от этого меньше я не стану. Магистр, окинув быстрым взглядом коляску, улыбнулся и помог мне забраться внутрь. После устроился рядом и полюбопытствовал:

— Не развалится?

— Не знаю, — я беспечно пожала плечом. — Пока не случится, не узнаем.

— Вы совершенно правы, девочка моя, всему свое время, — усмехнулся маг. — А погода нынче хороша.

— Да, солнце радует теплом, — ответила я, и почти до самого города мы вели пустой светский разговор, не имевший какого-либо особого смысла, разве что скоротать дорогу.

Позади коляски пристроились гвардейцы, сопровождавшие меня даже сейчас. Разумеется, король не мог оставить меня без охраны и пригляда. Мои стражи менялись каждый день, а значит, он каждый день имел обо мне новости. Я новостей о государе Камерата не имела и не желала ничего знать.

Впрочем, на гвардейцев я не злилась, да и глупо было бы злиться на людей, служба которых состояла в подчинении приказам. Потому, увидев их, я поздоровалась с ними с прежней приветливостью, и, как мне показалось, один из телохранителей даже немного расслабился. Может мне и показалось, но все-таки стало приятно, что среди них есть те, кто относился ко мне с симпатией и сочувствием.

И пока мы ехали по предместью, у меня вдруг появилось чувство, что всё произошедшее было дурным сном. Погода и правда радовала. Казалось, что до лета уже рукой подать, хоть и оставалось чуть больше месяца. Рядом сидел магистр, а позади ехали гвардейцы, к которым я уже давно привыкла настолько, что перестала замечать. И если бы не старая коляска, то можно было действительно увериться, что ничего ужасного не произошло, а только мне привиделось. Что на душе моей не было тяжести, и что король так же предан мне, как и раньше. И эта мысль вернула меня к суровой действительности.

— Господин Элькос, — обратилась я к магу, — прошу сказать мне откровенно, сколько любовниц сменил король, пока делил со мной… покои? Если вам известно, конечно.

Магистр обернулся, некоторое время смотрел на меня, а после спросил:

— Вам и вправду нужно это знать? — я ощутила сомнения, но кивнула. Вопрос мага не был лишен смысла, но меня раздирали противоречия. С одной стороны мне хотелось поскорей забыть обо всей этой грязи, а с другой – наконец, узнать истину. — Хорошо, — ответил Элькос. — После того, как я вернулся от вас позавчера, я нагрянул к Дренгу и потребовал, рассказать мне обо всем, что могло тщательно скрываться в прошедшие годы. Во мне бурлили гнев и возмущение, и я сам хотел разобраться, насколько был слеп и глух. Я ведь, как и вы, изначально ожидал его интрижек, но потом, усыпленный вашими с ним отношениями, уверовал, что чистое чувство способно изменить даже взрослого человека, привычки и взгляд на жизнь которого уже обрели плотность очертаний и въелись в кровь.

— И что же сказал Дренг? — спросила я, глядя в спину кучера.

Маг сжал мою ладонь и ответил:

— Ни разу, Шанни. Олив поклялся, а ему я верю, что певичка стала первой интрижкой. До короля ей покровительствовал Морсом. Он имел неосторожность восторженно высказаться о своей пассии. Расхвалил ее голос, красоту, умение вести беседу… страстность, и это заинтересовало…

— Подробности излишни, — поспешно остановила я магистра.

— Как скажете, девочка моя, — согласно кивнул Элькос. — Я считаю, что вам и вовсе не стоит вникать во все эти подробности. Ни к чему терзать себя. К сожалению, я не могу лишить вас боли, не причинив вреда вашему светлому разуму. Но могу привезти настоек, которые дадут вам доброе расположение духа, бодрость и вернут жизнелюбие.

Я подняла руку и усмехнулась:

— Вот уж нет, господин Элькос, покорнейше благодарю. Бодрости и жизнелюбия мне не занимать. Они кипят во мне с рождения, и даже королю не под силу вытравить их из меня. Что до боли, то и она пройдет однажды, в этом я уверена. Чем дальше я от него, тем скорей затянутся мои раны.

Маг покивал, слушая меня, после вздохнул и снова взял за руку. Он мягко сжал мою ладонь, накрыл второй рукой и заговорил:

— Позвольте уж мне, вашему старому знакомцу и человеку, который искренне любит вас, высказаться начистоту. Вы горячи и судите…

— Не стоит, — холодно оборвала я Элькоса. — Сейчас вы скажете лишнего. Я не намереваюсь вновь слушать о своей молодости, неопытности и любви короля…

— О нет, дорогая, — удержав мою руку, прервал меня маг, — я вовсе не собирался уговаривать вас простить его и распахнуть свои объятья. Позвольте мне все-таки изложить свою мысль, даже если она вам покажется неприятной и неприемлемой, все-таки дослушайте до конца, а там, обдумав, поступайте, как посчитаете нужным. Я не буду ни уговаривать вас, ни советовать что-либо, но поделюсь своими соображениями. — Перестав вырываться, я устремила на магистра взгляд. Удовлетворенный тем, что я слушаю, он продолжил: — Так вот, Шанни, как бы там ни было, но он и вправду к вам неравнодушен, и не просто неравнодушен, государь к вам привязан. Вы – первая и единственная женщина, которая интересует его больше, чем тело на ложе… Вы негодуете, однако обещали меня выслушать, и я продолжу.

Вы дороги ему, но за три года ваша жизнь с ним устоялась, приобрела спокойствие и стабильность. Минуту! — воскликнул маг, видя, что я готова прервать его. — Терпение, дорогая, сейчас вы лишь подтверждаете мои слова о вашей горячности. Скоро вы поймете, к чему я говорю всё это. На чем… ах да, ваша жизнь превратилась в тихую запруду. Я не говорю о том, что вы скучны, или же что он остыл и ощутил неудовлетворение, напротив, и я повторю: вы – единственная, кто дает ему больше, чем утоление страсти. И под запрудой я умел в виду, что вы превратились в семью, пусть и не сочетавшуюся браком. Так вот в вашей семье установился свой ход вещей, который не нарушался ни разу. Ему было уютно, ему было хорошо, и он уверовал, что так будет всегда, а потому решил, что может позволить себе… шалость. Теперь, когда его мир разлетелся на осколки, король страдает. О-о, Шанриз, поверьте мне, он похож на зверя, запертого в клетке. А ему необходим воздух и свет, которыми вы стали для него.

— Мне…

— Дослушайте! — воскликнул магистр и покачал головой: — Экая вы вспыльчивая… Он и прежде, когда вы еще не были близки, тяжело переживал ваши отказы. Злился, был раздражительным, теперь же и вовсе то подавлен, то срывает свою ярость на тех, кто оказывается рядом…

— Он своими руками уничтожил свой… наш мир, — передернула я плечами.

— Несомненно, — кивнул маг. — Я, как не оправдывал его, так и не оправдываю. Однако могу сказать точно, что он не откажется от вас. Сейчас, когда его злость поутихнет, государь станет покладист и послушен вам. Он будет готов сделать многое, чтобы выпросить у вас прощение…

— Наступит время взяток? — усмехнулась я.

— Именно. Так вот, по моему скромному мнению, вам стоит их принять. Но нужно помнить, что это обяжет вас принимать и его самого, и его ухаживания, а после вынудит вернуться во дворец. — Я скривилась, но Элькос продолжил: — Шанни, дорогая моя девочка, послушайте старика, он не даст вам прохода. У вас есть два пути: одни в пропасть, другой на вершину. Вы можете вить из него веревки, можете управлять им… в разумных пределах, конечно. Наш государь – человек умный, а потому не позволит делать из себя дурака даже вам.

Отсюда следует, вы можете порвать с ним. Это желание понятно. С чего бы ни начались ваши отношения, и с какими бы чувствами вы ни входили в них, но за эти годы вы прикипели к нему, пропитались духом вашего совместного существования. Оттого вам больно, оттого вы оказались раздавлены открывшейся правдой, и оттого хотите бежать от него. Но, как я уже сказал, государь не позволит вам этого. Какое-то время вы сможете удерживать его на расстоянии, но когда он поймет, что и вправду потерял вас и всё, что он может сделать для вас в этот период, не вернуло ему вашего расположения, он придет в ярость. И тогда всякая милость сменится преследованием. Как любой Стренхетт, он мстителен.

Милая моя, это будет уже не игра с огнем, вы попросту сгорите в пожарище его гнева. Вы и ваш род, а всякие ваши начинания будут преданы забвению. Еще не пришла та пора, когда он не сможет вырвать с корнем едва проклюнувшиеся ростки. Если вы желаете именно этого, то лелейте свою гордость, но готовьтесь после этого стать пылью, которую развеет ветер. Уходить стоило еще до того, как был повержен Ришем. Только тогда всё могло пройти безболезненно. Сейчас уже поздно.

Я не желаю, чтобы с вами произошло именно это. И как ваш друг я говорю вам – возвращайтесь. Не сейчас, пусть он проварится в собственном вареве и будет готов идти на уступки. Король заслужил, чтобы вы получили с него с лихвой за его обман. Так получите! Дайте ему надежду, и он сотворит для вас то, что сейчас называет невозможным. Берите взятки, Шанни, берите и не брезгуйте. А потом возвращайтесь.

Уже какое-то время я слушала мага с мрачноватым вниманием. Сидела, глядя на дорогу, внимала каждому слову и внутренне соглашалась с ним. И насчет мести короля за обманутые надежды, и что Ив будет готов дать мне сейчас много больше, чем дал бы, пока мы существовали рядом в мире и дымке видимого счастья.

Разум был согласен с Элькосом, но душа…

— Я не смогу принять его, — наконец, сказала я, не глядя на магистра. — Как раньше уже не будет. Не хочу подпускать его к себе, а еще меньше желаю видеть в каждой смазливой мордашке соперницу и подозревать. Это разъест меня больше, чем то, что я чувствую сейчас.

— Не надо подпускать, — ответил маг, и я обернулась к нему. — Ваше возвращение вовсе не обязано должно означать, что вы уже всё забыли и готовы открыть ему объятья. Вы вольны ставить условия, и он примет их, уверяю вас. Дайте время вам обоим. А там, как знать… Поверьте, боль однажды притупится. Я достаточно пожил, Шанни, и испытывал разные чувства, потому могу судить о происходящем с высоты собственного опыта. В конце концов, когда-то вы уже начинали с расчета, почему бы и не выстроить ваши дальнейшие отношения с этой позиции? Ему будет достаточно того, что вы рядом и не отвергаете его, а вы продолжите строить новый мир. У вас это недурно получается. В любом случае, у вас есть время всё обдумать и прийти к определенному решению. А потому думайте, девочка моя.

— Предлагаете продавать себя? — невесело усмехнулась я.

Маг укоризненно покачал головой.

— Продавать, — фыркнул он. — То, что собиралась сделать баронесса Дарскейп на торжестве государя, вот это называется «продавать себя». Авансом стало ее непомерное декольте, расчетом она предлагала тело за королевские подарки. Продают для личной выгоды. И, выходит, что из вас двоих именно король готов продавать свои милости за возможность видеть вас рядом. Заметьте, не за тело. Если бы его интересовало только тело, он бы уже пару лет, а то и больше, как остался вашим воспоминанием. Страсть монарха проходит быстро, его же с вами связывает нечто более глубокое. А ему важно, чтобы вы были рядом – вся целиком, со своими заботами, интересами, увлечениями, мыслями. И, стало быть, вы покупатель, а не продавец. — Он улыбнулся и пожал плечами: — Мы все продавцы и покупатели. Пол тут роли не играет. И тело – не основной предмет торга. Каждый из нас чем-то и за что-то платит. Каждый ищет пользу: для себя, для других – какая разница? Это лишь вопрос формулировки и выгоды толкования.

Вновь отвернувшись от мага, я задумалась. Слова Элькоса были полны здравомыслия. Я пришла к королю не ради его любви или места на его ложе, а ради своей собственной цели. И ради этого играла роль, которую отвела мне герцогиня Аританская – кандидатка в любовницы. Я старалась завладеть его вниманием, изумить, приручить, позволяла притрагиваться к себе и целовать, не будучи влюбленной. Я делала это ради своей выгоды, впрочем, в тот момент мне казалось, что сумею вывернуть на дорогу дружбы. Наивность, присущая детям, у которых еще нет никакого опыта, руководила мной. Однако факт остается фактом – чувств у меня тогда не было, лишь желание добиться своей цели. Влюбленность пришла после... и почти угасла еще до того, как он сам привел меня во дворец после увольнения со службы герцогине.

И в первом моем появлении, и во втором Ив был не одинок, у него были женщины. И если графиня Хорнет стала кратковременной заменой мне, то Серпина Хальт провела рядом с ним два года, и это я разрушила их связь. Что до Хорнет, то я еще помнила свое внутреннее торжество, когда поняла, что, сидя рядом с ней, он продолжает искать меня взглядом. А еще не было негодования, когда она продолжала навещать его покои в то время, как я жила неподалеку и пользовалась первой взяткой – должностью помощника королевского секретаря. Даже сама старалась удержать его с той женщиной, пока она собственным языком не разрушила их хрупкие отношения…

Боги! Да ведь я-то и не собиралась занимать места этих женщин! И если от Серпины я пыталась избавиться, как от возможной помехи в моих будущих делах, и лишь в пору, когда пришла влюбленность, вместе с ней явилась и ревность. Маринетт же, напротив, прикрывала меня от страсти монарха. Меня не коробило то, что происходило у меня под боком, я была этому даже рада.

Всё так, но тогда он не был моим мужчиной. Не было нескольких лет совместной жизни, нежности, объятий и клятв, которые король так легко переступил. Не было доверия, а потому не было и боли, рвущей всё мое существо на части. Не так сложно было принять данность, когда он опоил меня, потому что убегать уже не имело смысла. И пусть во мне жила обида, что монарх присвоил себе право сотворить из девицы женщину, не спросив ее об этом, но и влияние мое на любовника заметно возросло. Я ведь не погнушалась им воспользоваться. И обида притупилась, я смогла его принять и ответить страстью на страсть, открыла душу навстречу и приняла, как своего мужчину. Но теперь он уничтожил всё это, и я не представляю, что однажды сумею вновь подпустить его к себе.

Как? Как, скажите мне на милость, забыть о предательстве?! Я была готова к появлению жены, но то была необходимость для Камерата, а тут еще одна любовница… Я не смогу вновь отдаваться ему, зная, что он может с легкостью вновь обойти все данные клятвы! И все-таки магистр прав – я не одна. За мной мой род, род Гендриков, три доверившиеся женщины, а еще есть те, кто ждет перемен…

— Проклятье, — простонала я. — Это же бег по кругу.

Маг сильней сжал мою руку, которую так и не выпустил, и я подняла на него взгляд. Элькос глядел на меня с сочувствием.

— Не терзайте себя сейчас мыслями о том, как сможете подпустить его к себе, — сказал магистр, верно поняв ход моих размышлений. — Для этого прошло слишком мало времени. Рана, нанесенная вам государем, еще сильно кровоточит. Чтобы она начала затягиваться, нужно время. Вам не надо готовить себя к возобновлению отношений, пусть это делает тот, кому они нужны. Слышите меня, Шанни?

Я кивнула и вновь отвела взгляд. Верно, не моя задача искать пути назад. Кто разрушил, тот пусть и строит заново. Прикусив губу, я страдальчески покривилась, а после выдохнула и велела кучеру:

— Везите, любезный, к королевскому дворцу.

Магистр удивленно приподнял брови, и я пояснила:

— Отвезу вас и вернусь в поместье. Я передумала ехать к дядюшке, он мудр, но сейчас я сама должна прийти с собой в согласие. Сколько бы мы не размышляли, но итог один – мы все зависим от короля, а потому ничего не сможем сделать. Не сейчас.

Да, не сейчас. Нужно укрепить позиции рода, тогда скинуть нас будет невозможно. Нужен политический вес, вот тогда король будет вынужден считаться с Доло и его сторонниками. И король сам поможет нам возвыситься. А еще новшества должны пройти на законодательном уровне, так мы обезопасим моих подопечных. Король хочет вернуть меня, пусть возвращает, а я начну укреплять тылы. Еще посмотрим, кто кого переиграет. Придет время, и я смогу сама управлять своей жизнью, а если кому он и станет мстить, то только мне, потому что остальные будут уже недосягаемы.

— И вновь глазки загорелись, — улыбнулся Элькос. — Обожаю видеть вас такой, моя дорогая. Я всегда испытывал к вам слабость. В детстве вы завораживали меня своим озорством, в юности – предприимчивостью, а сейчас я восхищаюсь силой вашего духа. И знаете, если Амбер я бы мог сравнить с нежным оранжерейным цветком, то вы мне видитесь диким плющом. — Я ответила изумлением во взгляде, не понимая, как воспринимать слова мага, и он рассмеялся: — Это комплимент, Шанни! Я хочу сказать, что вы из той породы людей, которых невозможно сломать, потому что они всегда найдут опору, по которой вновь поднимутся вверх. Я рад, если мои слова оказались полезны.

— Спасибо, — улыбнулась я в ответ. — Мне есть, над чем поразмышлять, и этим я как раз собираюсь заняться, когда мы попрощаемся.

Кони остановились перед дворцовыми воротами. Признаться, сердце мое затрепетало от волнения, но вернулся мрак разочарования, и мне стало не по себе. Магистр, заметив перемены, не стал тянуть и продолжать разговор. Он выбрался из коляски, поклонился и уже намеревался уйти, но вдруг шлепнул себя ладонью по лбу и произнес:

— Простите, Шанни, совсем запамятовал. Айлид велела мне просить у вас позволения навестить вас. Вы не ответили на ее записку, и ее сиятельство переживает, что вы более не желаете ее видеть. Что мне ей ответить?

— Я не читала ее записки, — призналась я. — Тальма приносила корреспонденцию, но я не стала просматривать. Передайте графине Энкетт, что я рада видеть ее, и что к ней у меня нет ни обиды, ни предубеждения. И не забудьте о герцоге.

— Передам и сделаю всё, что в моих силах, — маг вновь склонил голову. — До встречи, Шанриз.

— Д встречи, господин Элькос, — ответила я. А после велела кучера, снова переменив планы: — К госпоже Хандель.

Я хотела лишь заглянуть к вдове, чтобы удостовериться, что с ней всё хорошо, но задержалась на два часа. Стоило перешагнуть гостеприимный порог, и все прочие переживания отступили. Я будто глотнула благословенного нектара и, слушая Солиду, ощущала прежний подъем и желание действовать. А пока коммерсантша рассказывала мне о послании адвоката, в котором тот сообщил, что намеревается посетить господина Пьепа, появился и он сам.

Господин Раскал оказался невысоким подвижным человеком с умными хитрыми глазами. Фьер знал, кого выбрать, в этом я убедилась, пообщавшись с адвокатом. Этот человек был словоохотлив, остроумен и уверен в себе. Он немало повеселил нас с госпожой Хандель, живо описывая озадаченную физиономию вероломного компаньона. Но более всего впечатление произвело его признание:

— Это совершенно провальное дело. Ни единого шанса, потому что твердолобые судьи будут на стороне Пьепа. И в этом их сложно упрекнуть – они вынуждены опираться на законы. — И когда я, помрачнев, уже собиралась спросить, что же мы можем сделать, адвокат, ослепив меня улыбкой, объявил: — Я в восторге! Всегда мечтал взяться за что-нибудь этакое. И знаете, что я вам скажу, ваше сиятельство? Я собираюсь выиграть.

— Значит, все-таки шансы есть?

— Ни единого, — жизнерадостно ответил господин Раскал. — Но есть лазейки, которые я хочу использовать. К тому же барон Гард на вашей стороне, а он имеет некоторое влияние. И есть ваша заинтересованность этим делом, это тоже играет нам на руку. А главное, у нас есть свидетели Пьепа, и они станут нашими. Я умею задавать вопросы правильно. И всё это вкупе позволяет мне сказать со всей уверенностью, что мы вполне можем сделать невозможное и выиграть. Господин Пьеп вытряхнет карманы, в этом можете быть уверены.

— Пусть Боги благословят нас, — улыбнулась я.

После этого уезжала я от вдовы в приподнятом настроении. Сейчас моя голова была занята болтовней господина Раскала и размышлениями, как я могу посодействовать успеху. Полная воодушевления я решила заехать еще и к Фьеру, чтобы посоветоваться с ним, как с человеком, который имел непосредственное отношение к судейским разбирательствам, однако его милость куда отбыл, и мне пришлось смирить свой энтузиазм. После этого я приказала вести меня в поместье, дядюшку я решила не навещать, пока не приду к полному согласию с собой. Мне не хотелось ставить его перед выбором: я или весь род. Это было тяжело и неприятно. Он любил меня, к тому же долг велел защищать женщин рода от любого посягательства и оскорбления. Но был еще весь род, который стал нам с его сиятельством поддержкой и опорой. Они все зависели теперь от меня и моих отношений с королем. А еще были три женщины со своими семьями, доверившиеся мне. Они тоже зависели от меня, вся их дальнейшая жизнь зависела от удачи затеянного предприятия, а значит, от государя.

— Проклятье…

При воспоминании о короле настроение мое начало портиться, но тут в помощь пришли слова магистра, и я понемногу расслабилась, вновь переложив на плечи виновного старания к моему возвращению. А потом мне припомнилось и упоминание состояния государя, и в это мгновение я ощутила даже нечто сродни удовлетворению. Выходит, ему тоже было больно. Что ж, пусть познает глубину той пропасти, в которую упала я, узнав о его измене.

Мне хотелось верить, что он все-таки увидит вину в себе, а не в том, кто раскрыл обман. Иначе все эти терзания бесполезны. Иначе выходило, что король переживает из-за огласки, а не из-за своего предательства. В первом случае он был мне противен, как любой лицемер, готовый творить мерзости, прикрывшись кем-то другим. А вот во втором я еще могла надеяться, что он хоть что-то осознает, сделает вывод, и тогда… быть может… когда-нибудь я смогу ему вновь довериться. Хотя бы ради других.

Признаться, сейчас я не верила, что можно вернуть и четверть того, что было между нами. Да что там! Само возвращение во дворец продолжало вызывать во мне ярый протест. При мысли об этом меня охватывало негодование, и негодование мешало принять душой слова магистра Элькоса. Разум был склонен с ним согласиться, но сердце…

— Надо перестать бесконечно думать об одном и том же, — сказала я сама себе. — Пусть всё идет, как идет. Да, именно так, — я выдохнула, и равновесие вернулось.

К поместью я подъезжала уже совсем спокойная, размышляя над тем, что стоит сделать в ближайшее время, а что можно считать второстепенным. И этот привычный ход размышлений действовал на мою душу, как обещанный настой магистра Элькоса, рождал бодрость и желание действовать. А еще я ощутила голод, впервые за эти дни мне по-настоящему захотелось есть, потому первое, что я произнесла, войдя в двери особняка, было:

— Накройте на стол, и пусть он прогнется от количества блюд. Я голодна, как волк в зимнюю стужу.

— Вас дожидается посетитель, — с поклоном произнес дворецкий, едва я замолчала.

— Накрывайте на две персоны, — машинально ответила я и застыла, осознав, что у меня появился гость: — Кто?

— Его сиятельство граф Дренг, — сказал дворецкий, и я выдохнула, потому что готова была принять кого угодно, только не короля, но именно ему указать на двери я не имела ни права, ни возможности.

— На две персоны, — повторила я. — И поживей, иначе я за себя не ручаюсь. Вы весьма аппетитны, Валдер, вы это знаете? Ваш филей должен быть невероятно нежным и сочным, так что берегитесь, — я подмигнула опешившему дворецкому, и он, осознав, что я шучу, склонил голову:

— Одной ногой я уже на кухне, ваше сиятельство. Филей мне дорог, к тому же он совсем неблагороден.

— Предлагаете обглодать моего гостя? — задумчиво спросила я. — Его сиятельство пойдет лишь на закуску, вы же видели, насколько он худощав. А потому спешите, Валдер, спешите, — пропела я и устремилась к лестнице.

Однако успела подняться лишь на один пролет, потому что сверху донеслось:

— Прочь клыки от моих костей, ваше кровожадное сиятельство, они вам не сдались.

Подняв голову, я увидела Дренга, перегнувшегося через перила.

— Дичи не должно подслушивать охотников, — заметила я. — Но вам не о чем беспокоиться, вы даже на вид невкусный. Доброго дня, Олив.

— Я аппетитный, — не согласился болтун. — А под красным Мирано и вовсе становлюсь изысканным. Доброго дня, Шанриз, — улыбнулся он и направился мне навстречу.

Приблизившись, Дренг скользнул по моему лицу пытливым взглядом, а после поцеловал руку и сам уместил ее на сгибе своего локтя.

— Вы чудесно выглядите, — отметил фаворит. — Свежи и прелестны.

— Спасибо магистру Элькосу, — ответила я с прохладной улыбкой.

— Я не то, хотел сказать, — помрачнел граф. — Простите, ваше сиятельство.

— За что? — удивилась я. — Не вы же меня терзали. Но оставим неверного ревнивца, о нем я вовсе не желаю разговаривать. Но вам, Олив, я рада. Идемте, сейчас нас накормят, а то и ваши кости уже начинают казаться мне съедобными.

Дренг мазнул по мне взглядом и проворчал:

— Признаться, уже и не знаю, о чем спорить. Не далее пары минут назад я уверял в своей аппетитности, а сейчас, глядя на ваш оскал, каковой вы выдаете за улыбку, очень хочу уверить в своей несъедобности. Однако это будет лицемерием, но и попасть вам на зуб не желаю. Сойдемся на том, что я аппетитен, но совершенно несъедобен.

— У меня от вас уже в висках ломит, — пожаловалась я и остановилась перед гостиной: — Прошу, ваше сиятельство. — А когда мы вошли и устроились в креслах, я задала главный вопрос: — Что привело вас ко мне, господин граф?

Дренг закинул ногу на ногу, некоторое время смотрел на меня, а после улыбнулся и произнес:

— И все-таки вы красавица, Шанриз. — Я ответила ему ироничным хмыканьем, и королевский любимец надменно продолжил: — Я признал это давно, причем, прилюдно, а потому ваше «хм» совершенно неуместно. — Склонив голову к плечу, я продолжала с интересом наблюдать за фаворитом.

Коротко вздохнув, Дренг достал из потайного кармана запечатанный конверт и протянул мне. Я его не приняла, лишь демонстративно задержала взгляд и вновь подняла его на своего гостя. Олив улыбнулся и сказал уже без всяких игр:

— Возьмите, Шанриз, вам понравится содержимое. Обещаю.

Я ожидала, что это будет новым посланием от короля, которое его фаворит доставил лично с единственной целью, чтобы убедиться в том, что оно открыто и прочитано, но последняя фраза графа поколебала эту уверенность. Все-таки забрав конверт, я посмотрела на печать. Это был оттиск государственной печати, а не личной, как бывало с письмами монарха, и потому, бросив на Дренга любопытный взгляд, я вскрыла послание и достала документ. Пробежав его глазами, я вновь поглядела на Олива.

— Это же… — начала я, но замолчала и жадно вчиталась в содержание документа. — Дарственная?! Он отдает мне…

— Тибад, — улыбнулся фаворит. — Теперь это действительно ваше графство. Оно отдано вам в полное владение с правом передачи по наследству.

— Боги, — сглотнула я, опять посмотрела на Дренга и вдруг рассмеялась, громко и издевательски: — Хороша взятка! — воскликнула я, ощутив прилив негодования. — За что именно? За измену? За то, что собирался со мной сделать, или же за пощечину?!

Олив промолчал. Его взгляд вновь стал испытующим. Отложив послание на столик, я поднялась на ноги и отошла к окну. Глядеть в него мне не хотелось, но на глаза неожиданно для меня выступили слезы, и нужно было их спрятать. Кажется, о покое говорить было еще рано, я лишь сумела задавить обиду, но не пережила ее, не переварила. Сейчас мне вроде бы полагалось радоваться, но вновь стало мерзко и горько. Откупается… Он всего лишь откупается!

— Шанни, — голос Дренга прозвучал мягко.

Я почувствовала, как его руки легли мне на плечи. Порывисто развернувшись, я прижалась лбом к груди графа и до боли закусила губу, чтобы вновь подавить ненужные страдания. Олив помедлил, а затем обнял меня. Он ничего не говорил, не гладил и не успокаивал, просто был рядом и ждал, когда минута слабости минует. Я была благодарна этому мужчине за его чуткость и понимание, а еще за поддержку, потому что, как бы там ни было, но он оставался другом короля.

— Не говорите ему, что я плакала, — произнесла я глухо. — Скажите, что я была весела и ни разу не вспомнила о нем. Не хочу, чтобы он знал о моих переживаниях, они ему безразличны.

— Это не так, — ответил Дренг. — Ему плохо без вас, Шанриз. Он страдает…

— А мне без него хорошо, — вновь зло отчеканила я и отстранилась. — Мне без него восхитительно! Никто не следит за каждым моим шагом. Мне не приходится постоянно быть сдержанной, чтобы не навлечь гнев на кого-то лишь за то, что я ему улыбалась. Мной не руководят и не говорят, что мне надо делать. А главное, больше никто не дает лживых клятв и заверений. — Вернувшись в кресло, я закинула ногу на ногу, и усмехнулась: — Как же хорошо быть королем, не находите, Олив? Можно обижать, топтать, выкручивать в свою пользу и остаться тем, кому сочувствуют. Бедный Ив! Он так любил, что пришлось освежать эмоции! Так сожалел, что ударил, получив сопротивление на новую низость, которую едва не совершил. Теперь готов откупаться.

Дренг приблизился и уселся перед моим креслом прямо на пол. Он подтянул колено к груди и посмотрел на меня с сочувствием.

— В вас говорит обида, — по-прежнему мягко произнес граф.

— И сколько их скопилось за эти годы! — отмахнулась я. — Однако я каждую из них поборола и продолжала верить ему, была честна и открыта, я почитала его едва ли не за мужа! — воскликнула я и оборвала саму себя, но выдохнула и продолжила чуть хрипло: — Он был мне дорог, Олив, по-настоящему дорог. А теперь все его ласки кажутся мне всего лишь гадким враньем, и я не понимаю, зачем ему было мне лгать.

— Наверное, потому что не лгал, — немного грустно улыбнулся Дренг. — Иначе не страдал бы вместе с вами. Я не оправдываю государя, не думайте. Всего лишь говорю о данности. — Он чуть помолчал, а после продолжил: — Признаться, изначально я увидел в вас обычную искательницу королевских милостей, тем более вас вела герцогиня Аританская. Я не принимал вас всерьез и не мог понять, что же такое необычного увидел в вас Ивер. Миленькая, резвая, предприимчивая… странная. Помните облаву в лабиринте? — я скользнула по нему взглядом и кивнула. — Так вот тогда я не придал особого значениям играм, которые затеял король. Мне казалось, что он просто забавляется, но лишь до того момента, пока не увидел его после вашего разговора по окончании турнира.

Еще ни один отказ он не переживал так тяжело. В общем-то, и отказов почти никогда не было. Он брал любую женщину, они сами шли ему в объятья. Кто опасался сказать – нет, кто жаждал сказать – да. За всё время, что я его знаю близко, а это десять лет, монарху смели отказать всего лишь три женщины. И каждую из них он отпустил безболезненно. К чему упорство, когда его дворец полон дичи? Пытался отпустить и вас, но… Вы стали его наваждением, Шанриз.

Поняв это, я начал… изучать вас. Мне хотелось понять, кто же, наконец, смог приручить «камератского волка». И тогда я сделал вывод, что вы примечательнейшая личность, ваше сиятельство. Неординарная, способная заворожить не столько своей женственностью, но внутренней силой и тем светом, что исходит от вас. Кроме одного раза, вы не просили должностей для ваших родственников. Остались холодны к богатствам королевской сокровищницы, и вы не стремились подчеркнуть свое положение перед другими придворными. И когда Ив оказывается озарен вашим сиянием, темная душа монарха становится светлей и чище. Его гневливость снижается, он становится спокойным и уравновешенным. Тот, кто знает его близко, поймет меня, потому что видел короля без маски, в которой он обычно предстает перед подданными.

Это весьма сложный человек с жестким… жестоким норовом. Он подвластен вспышкам ярости, которую не может сдерживать и дает пламени пожрать свой разум. Но вы каким-то чудом умудряетесь сдерживать того зверя, которого мы так хорошо прежде знали. Даже когда вы покидали дворец, государь оставался умиротворенным и в добром расположении духа. И знаете еще что? — я ответила Оливу хмурым взглядом: — Будь на вашем месте другая, он бы не сумел остановиться. Я был в тот день рядом с беседкой и видел… простите, — Дренг покривился и отвернулся, избегая моего взгляда: — Ивер привез меня с собой, чтобы я сумел остановить его, если он перейдет грань. Я был уже рядом с беседкой, готовый вмешаться, когда он ударил вас, но так и не успел войти, потому что его разум вдруг посветлел. После этого я отступил…

— Ваше сиятельство, — сухо начала я, желая остановить поток его слов, но Олив мотнул головой и поднял руку, прервав меня.

— Я не оправдываю его, клянусь, — сказал фаворит. — Более того, с того момента, как он ушел от вас, я избегал его общества, потому что… потому что сам был полон негодования за то, чему стал свидетелем. Мне не хотелось разговаривать с ним, да и о чем говорить, когда я столько раз его предупреждал?! Я говорил, чем может кончиться дело, но… проклятье, — выругался граф, и я поняла, что последнего он говорить не собирался. Вздохнув, Олив продолжил: — Я пытаюсь сказать вам, что все эти годы был на вашей стороне. Не позволил ему упустить вас и сейчас делал всё возможное, чтобы удержать от глупости. Вы нужны ему, вы нужны всем нам…

Хмыкнув, я потянулась, забрала со столика дарственную и, снова пробежав ее глазами, уронила себе на колени.

— Вы… хотите отказаться? — спросил Олив.

— Отнюдь, — ответила я. — С чего бы? Я принимаю этот дар. Однако я не могу ответить на ваши чаяния, ваше сиятельство. И мне вовсе не польстило, что вы видите во мне склянку с успокоительным зельем для безумца. Похоже, и он видел во мне нечто подобное, раз так легко отправился покорять чужую любовницу… — Зло хохотнув, я воскликнула: — Он отбил ее у Морсома, Олив! О какой любви вы говорите, если же он сражался за другую женщину? А после содержал, купил дом…

— Нет! — воскликнул в ответ граф. — Неверно! Не совсем так, — уже тише продолжил он. — Содержал ее Морсом. Это он купил ей дом и посещал тайно от супруги. Но… его сиятельство имел неосторожность похвалиться своей любовницей, тем, что она влюблена в него без памяти и не променяет ни на кого другого. Морсом был слишком самоуверен, слишком громко хвастал. Результатом стал спор. Первым вызвался потягаться с камердинером виночерпий, но потерпел неудачу. После решились сыграть в эту игру приятели-пажи, однако и им было отказано. Даже я ввязался в глупую забаву. Не скажу, что усердствовал, мне было просто скучно и любопытно в равных долях. Государь, как судья и наблюдатель, ездил в оперу, чтобы проследить за ходом спора. — Я впилась взглядом в Дренга. — В антрактах мы отправлялись в ее гримерку с цветами и подношениями. На каждое представление один из спорщиков, разве что пажи, как обычно были оба за одного. Король наблюдал наше появление на представлении, после отсылал с нами переодетого гвардейца, чтобы он увидел итог и передал монарху, не исказив истину. Она отказала всем. Цветы приняла, подарки вернула, в визитах отказала. Морсом был счастлив, а король… Он поддался общему азарту и решил «стряхнуть пыль», как тогда выразился. Поверьте, он не намеревался вступать в связь, лишь показать, что дамочка ждет более выгодного покровителя.

— Но вступил, — усмехнулась я. — Выиграл и решил воспользоваться наградой в полной мере.

— Да, — чуть помедлив, кивнул Дренг. —  Король выиграл, Морсом остался ни с чем…

— И уязвленный, отомстил, как смог – пустил сплетню, — констатировал я. — Возможно, даже надеялся, что слухи долетят и до меня. А Ив Стренхетт увел у камердинера любовницу, посещал ее в доме, который купил камердинер, а потом превратил разум камердинера в кашу за то, что я узнала об измене. Браво! — взяв дарственную, я поднялась с кресла. — Закончим на этом. Довольно грязи, оставьте ее королю. Он в ней освежается. И если продолжите, то мы с вами разругаемся, ваше сиятельство. Желаете со мной отобедать? У меня сегодня появился аппетит, и мне не терпится его утолить, пока он вновь не исчез.

— С удовольствием задержусь у вас и клянусь более о короле не говорить, если вы этого не пожелаете, — поднявшись на ноги, улыбнулся граф. — Где вы пропадали?

— Навестила госпожу Хандель, — с готовностью ответила я, стремясь поскорей позабыть об очередных откровениях. — Знаете, мы затеяли тяжбу, разве я не рассказывала о низкой выходке компаньона почтенной вдовы? Адвокат говорит, что мы обречены, но намеревается потягаться с законом.

— Нет, я об этом еще не слышал, расскажите…

И мы отправились в столовую, где уже был накрыт стол. О короле в тот день более не было произнесено ни слова.

Глава 11

 — Фьер! Доброго дня, дорогой друг. Как же я рада вас видеть!

Господин королевский прокурор поцеловал мне руку и, на миг задержав ее в своей, накрыл второй ладонью. Внимательный взгляд прошелся по моему лицу, а затем губы Гарда тронула улыбка:

— Кажется, вы совсем ожили. Я этому безмерно рад.

— Оставьте, — отмахнулась я. — Меня, признаться, раздражают взгляды, в которых скрыта попытка отыскать во мне следы печали. Неужто всем так хочется видеть мои слезы вместо улыбки?

— Вовсе нет! — возмутился Фьер. — Мы всего лишь переживаем за вас, ваше сиятельство. Напротив, я счастлив вновь видеть свет в ваших глазах. Не так давно, хоть вы и бодрились, но взор вас был угасшим, и это причиняло боль.

— Фьер, вынуждена вам сообщить, что готова откусить голову вам и каждому, кто еще хоть раз будет говорить со мной о том, о чем я слушать не желаю. Вот тогда мне будет грустно от несварения и немного от чувства утраты. Не доводите меня до людоедства.

— Шанриз! — воскликнул Гард, вскинув руки. После хмыкнул и погрозил мне пальцем: — Голова королевского прокурора – достояние Камерата. И дабы ее сохранить, я более не произнесу ни слова.

— Нет уж, ваша милость, произнести, — потребовала я. — Уверьте нас, что всё пройдет замечательно, нам это необходимо.

— Всё, что пожелаете, — склонив голову, ответил Фьер. — Хэлл с вами, ваше сиятельство.

— И это самое лучшее, что вы могли сказать, — ответила я с улыбкой. — Благодарю, дорогой друг.

Мое негодование, пусть и высказанное в шутливой форме, было искренним. Признаться, за прошедший месяц я устала чувствовать себя так, будто нахожусь при смерти. Взгляды, полные сочувствия, тревоги или просто любопытные, – они выводили из себя. Я упорно гнала от себя мысли, причинявшие боль, и с каждым днем мне это удавалось всё лучше. Заботы, которые я себе придумывала даже тогда, когда дел не оставалось, крайне выручали меня. Так моя голова была занята, и в ней не оставалось места ни мучившим меня вопросам, ни вдруг явившейся тоске по тем дням, когда мы были счастливы с государем Камерата.

Последнего я вовсе не ожидала. Мне казалось, что монарх вытравил из моей души все доброе и светлое, что связывало нас. Первую неделю я чувствовала себя матросом на корабле, попавшем в шторм. То я впадала в уныние, вновь изнывая от боли, глодавшей меня. А то вдруг преисполнялась злости, дававшей мне бодрость, и тогда казалось, что, наконец, достигла согласия с собой. Но стоило вечеру заполнить мир сумраком, и силы, переполнявшие меня, уходили с тяжким вздохом.

А потом начала появляться эта необъяснимая для меня тоска… Это злило больше всего. Вот уж чего мне не хотелось, так это грустить о светлых моментах, которыми изобиловали годы, прожитые рядом с мужчиной, которого я почитала человеком близким, дорогим и, возможно, единственным мужчиной в моей жизни. То перед внутренним взором вставали картины нашего озорства, то минуты, наполненные уютом, то ночи, когда страсть сплетала наши тела в неразрывных объятьях, а то и короткие встречи между делами, когда мы обменивались шутливыми репликами и быстрыми поцелуями…

В такие минуты я против воли начинала думать о покинутом любовнике. Капала слезами на страницы книги, которую читала, жалела наше прошлое и постепенно закипала, осознавая, что едва ли ни готова взять перо и написать ему послание, пропитанное горечью. И как только я приходила в себя и выпутывалась из сентиментальных воспоминаний, книга захлопывалась, пряча следы преступной слабости, летела на стол, а я уходила на балкон, чтобы окончательно очистить разум от дымки.

И вот тогда я начала составлять себе списки дел на день, даже тех, какие меня никогда не интересовали. Я делала всё, чтобы не позволить себе горевать, злиться или тосковать. Теперь в одной из гостиных и в моих детских комнатах кипел ремонт, в парке устанавливали новый фонтан, а портной, должно быть, возненавидел меня, пока мы изобретали несколько новых нарядов.

Первым стал наряд для верховой езды. Совершенно неприличный по общепринятым меркам. Его мне сшили быстро, потому что в обычном костюме изменилась только нижняя часть. Теперь под юбкой прятались брюки. Да и сама юбка, став несколько шире, имела спереди разрез до пояса, что позволяло с легкостью забираться в седло по-мужски. Случайный порыв ветра или быстрая скачка не оголяли ноги – они были надежно скрыты штанинами и невысокими сапожками, которые я потребовала к наряду. Подол во время посадки верхом, укрывал круп лошади и ноги, но если полы разлетались, то ноги, опять же, были скрыты брюками. Зато, спускаясь на землю, юбка вновь становилась юбкой. Жакет и блузу я оставила без изменений, разве что решила отойти от моды на однотонность, и мой первый костюм имел зеленый верх и черный низ. Теперь на прогулку верхом я надевала только этот наряд.

А в остальное время я была занята моими проектами. Новый подрядчик споро заканчивал второй этаж будущего пансиона, и Иттер Доло с нескрываемым удовольствием вопрошал:

— И как вам, сестрица?

— Превосходно! — искренне отвечала я, потому что теперь и вправду всё было превосходно.

А еще был Тибад, наконец, окончательно и бесповоротно мой собственный. О нем я еще ничего не рассказывала, а теперь пришло время вспомнить и о том, каких успехов добились мои дорогие родители. Еще в пору своего появления в графстве они уверенно взялись за дело. Еще бы! Матушка до того истосковалась по какой-либо деятельности, что по приезду сразу же с головой погрузилась в заботы, которых жаждала так давно и так истово.

И пока батюшка вникал в дела графства, за которые отныне нес ответственность, моя обожаемая родительница занялась подготовкой первых школ. И вот какое письмо она мне тогда прислала:

«Дитя мое, мне предвидятся склоки между детьми из-за разницы не только в положении, но и по внешнему виду. Мне подумалось, что было бы недурно уравнять их в этом. Намедни переговорила с портным, и мы придумали очаровательные платьица для девочек, а для мальчиков штаны и жилеты единого цвета. И не вздумайте бранить вашу матушку за это самоуправство, иначе вы разобьете мое бедное сердце своей черной неблагодарностью. Раз уж вы не пожелали осчастливить ваших родителей замужеством и внуками, то я решила отдаться детям, которых вы поручили нашим с его милостью заботам.

P.S. Первые платья я пошью на собственные средства, а когда ваш фонд наберет достаточную сумму, заведу статью на одежду для школьников.

Ваша любящая матушка».

Бранить?! Да я пришла в неописуемый восторг! Это же была восхитительная идея, которую баронесса Тенерис воплотила со всем тщанием. Лишь разница в цвете отличала ученика из какого-нибудь Тилла от обитателя местечка Венстире. Впрочем, одежда была второстепенной заботой, прежде надо было заполнить школы.

 Учителей и учеников набрали быстро. Правда, крестьяне, несмотря на невероятную возможность отправить своих детей учиться господским премудростям, делать этого не спешили. «Лишние руки в хозяйстве» – стало популярнейшей причиной, по которой они предпочитали довольствоваться старой школой, где занятия были короткими, курс обучения недолгим, а знаний почти не давали. А про дочерей и вовсе говорили: «Девку учить, только портить». Однако матушка со свойственной ей менторской манерой все-таки сумела вырвать девочек у нескольких семей. Мальчиков отдали чуть охотней.

Кстати сказать, в Тибаде теперь было шесть образовательных учреждений. Три пансиона: два женских, разделенных на сословия, и один мужской. А также три школы, две из которых являлись «Школой первых знаний». Пока возраст учеников в первом классе разнился от семи до десяти лет. Мы брали всех желающих, но предел, разумеется, имелся. В третьей школе учились только мальчики, уже не считавшиеся детьми.

Помещики, разорившиеся дворяне, коммерсанты – быстро оценили пользу открывающихся учреждений. Простолюдины тоже заинтересовались, только крестьяне, как я уже говорила, приводили дочерей всего на год. Мы им не отказывали, но и не принуждали оставлять дочерей дольше, всему свое время.

Но кроме неожиданно живого отклика тибадцев на предложение отправить детей в открывшиеся школы, кроме форменной одежды для учеников, было и кое-что еще, что вызывало мою особую гордость. Учебники! Их для меня разработали профессор столичного университета с его братом – преподавателем и мой учитель грамматики, которого я запомнила по его добродушному нраву и умению объяснять так, что зевалось в разы меньше, чем на уроках преподавателя иностранных языков.

И если я ожидала, что мой учитель откликнется на зов о помощи, то университетский профессор изумил до невозможности. Я и поверить не могла, что он согласится так быстро и охотно на мою просьбу. Собиралась, как обычно доказывать, уговаривать и даже подготовила вознаграждение, но он, выслушав меня, ответил:

— А что? Это будет даже любопытно. Я и мое тщеславие от души благодарим вас, ваше сиятельство, — но от вознаграждения, разумеется, не отказался, как и все остальные, принимавшие участие в подготовке пособий. Труд должен быть оплачен.

Первые учебники были просты и достаточно примитивны. Но с каждым годом их дорабатывали и пополняли новыми заданиями, писали новые, необходимые для продолжения обучения. В последний год к моей ученой троице добавились преподаватели истории и географии – друзья брата профессора. По другим предметам, по которым учебников не было, учителя объясняли по книгам, с которыми работали прежде. Что до музыки, рисования и рукоделия, а для юных помещиц и дворянок еще и танцы, то тут учебников не требовалось, только мастерство преподавателей, а оно у них было. Матушка отбирала учителей придирчиво и со всем тщанием. Благо желающих получить работу хватало.

Что до остального, то батюшка мой был разумным и рачительным хозяином, он умело управлял делами и распоряжался средствами. Каждые три месяца отец присылал мне отчеты о делах графства, о пополнении моего фонда, о выводах инспекций, которые он отправлял с проверкой по учреждениям, принадлежавших государству. На это у него, как у моего управителя, полномочия имелись. И пусть я до недавнего времени была только номинальной хозяйкой Тибада, но ответственность на мне лежала такая же, как и на других властителях подчиненных герцогств и больших графств. Потому, получив доклад от батюшки, отчитывалась каждые полгода перед государем о состоянии земель, входивших в состав Камерата.

А сейчас, получив графство в свое полное владение, я могла развернуть свою деятельность много шире. Более того, мне не терпелось отправиться в Тибад, чтобы обнять моих дорогих родителей и лично посетить подопечных и поговорить с ним. Однако приходилось ждать. Во-первых, я не могла оставить вдову Хандель, пока не будет решено ее дело. А во-вторых, мне предстояло сообщить об отъезде королю и получить его одобрение. Как бы я в душе не противилась этому, но иначе было нельзя. Мне вовсе не хотелось, чтобы меня, будто какую-нибудь преступницу ловили полиция и гвардейцы, а то и сам монарх, чтобы после вернуть в столицу.

Потому, дабы избежать неприятной ситуации, необходимо было нарушить молчание, царившее с моей стороны, а на это у меня всё еще не было ни сил, ни желания. Впрочем, государь и сам, хвала Богам, не забрасывал меня письмами, иначе бы это означало, что терпение его на исходе, и он готов идти на штурм.

Нет, он присылал мне записки после того письма, которое я сожгла, однако о чувствах не говорил, только спрашивал о моем здоровье и желал доброго дня. Этакое осторожное прощупывание почвы, без всякого нажима и требований, но ясно дававшее понять, что обо мне не забыли. Он всё еще давал мне время, а потому не стоило рисковать и самой подталкивать на решительные действия, и я дала себе слово, что напишу ему о своем отъезде после окончания процесса по делу «Хандель против Пьепа», время которого как раз подошло.

Мы как раз находились возле Дворца юстиции, и Фьер Гард поспешил приветствовать меня, зная, что мы с госпожой Хандель уже должны были появиться.

— О-ох, ваше сиятельство, боязно мне… — Солида Хандель прижала к груди руки и протяжно вздохнула, однако вдруг охнула повторно, но уже иначе. После расправила плечи и, подняв глаза к небу, будто собираясь произнести заученный урок, сказала: — Приношу глубочайшие извинения, я желала сказать, что опасаюсь предстоящего дела. Ах, — последнее слово более всего напоминало точку в предложении или вбитый гвоздь, чем изящный вздох, призванный обозначить волнение.

Сдержав улыбку, я мягко сжала плечи вдовы и заверила:

— Не волнуйтесь, дорогая, всё непременно будет хорошо. Я верю в господина Раскала. Поглядите на него, разве же наш милый адвокат не образчик спокойствия и уверенности в успехе?

— Образ… тьфу, ваше сиятельство. Простите. Но мне эти ваши изящные словесности язык в узел вяжут, — пожаловалась госпожа коммерсантша. — Однажды и не развяжу совсем, — махнув рукой, она то ли вздохнула, то ли всхлипнула и закончила ворчливо: — Каков злодей этот его светлость, придумал тоже…

Я рассмеялась, глядя на мрачную женщину, и от души обняла ее. Солида в смущении засопела, а когда я отступила, потупилась. Волнение вдовы было понятно. Оставалось совсем немного до мгновения, когда часы пробьют полдень, и мы отправимся навстречу нашей участи. Пока мы были вчетвером: я, Солида, подошедший Фьер Гард и господин Раскал, мило болтавший с мужчиной с унылым постным лицом – адвокатом Пьепа. Наш вероломный компаньон топтался неподалеку и бросал в нашу сторону хмурые подозрительные взгляды.

Еще должны были подъехать граф Доло и его старший сын, а вместе с ними молодой барон Фристен-Доло. Последний желал посмотреть на процесс и поддержать нас. Квитт Доло тоже проявил любопытство, неожиданно обнаружив интерес к юриспруденции, чем удивил отца и порадовал. Дядюшка одобрял всякое стремление сыновей и родственников к государственной службе. Ну а сам глава рода не мог не присутствовать здесь в этот важный для всех нас момент.

— Доброго дня, дядюшка, — улыбнулась я его сиятельству и, привстав на цыпочки, поцеловала в щеку.

— Доброго дня, дитя мое, — ответил мне теплой улыбкой граф.

— Братец Квитт, братец Томмил, — приветствовала я оставшихся родственников. Их я целовать не стала, но улыбнулась со всей моей искренностью.

— Сестрица, — младший граф Доло поклонился, а барон Фристен поцеловал мне руку.

— Приятно видеть вас в добром расположении духа, — сказал Том. — Вы обворожительны, Шанни.

— Благодарю, — ответила я и обернулась на звук приближающихся шагов. — О Боги, ваше сиятельство, а вы что позабыли в чертогах Закона? — изумилась я, глядя на королевского фаворита.

— Не мог оставить вас… — он скользнул взглядом по моим родственникам и барону Гарду и поправился: — Всех вас наедине с судейскими. Доброго дня, Шанриз, доброго дня, господа, госпожа Хандель, — Дренг склонил голову, приветствуя мужчин моего рода, королевского прокурора и вдову, а после поцеловал мне руку: — Отрадно видеть вас в добром…

— Осторожно, — подступив к нему, вполголоса произнес Фьер. — Ее сиятельство кровожадна сверх всякой меры, я едва отбил свою голову.

— Понял, — также тихо ответил фаворит, я глядела на них с ироничной усмешкой, приятели сделали вид, что их никто не слышал. Олив мило улыбнулся и продолжил, мгновенно сменив направление мыслей: — Вредный старикан прислал вам пожелание удачи и свое благословление. Он был бы не прочь присоединиться к нам, но вновь всплыли следы того мага, и Элькос со своими гончими кинулся на поиски.

Гард нахмурился, а дядюшка шагнул ближе

— Тот самый маг? — спросил он, и Дренг кивнул.

— Какой маг? — спросил Томмил, а Квитт перевел с него заинтересованный взгляд на отца, ожидая ответ.

— Где он объявился? — спросила уже я, понимая, что речь идет о маге – пособнике герцогини Аританской в деле с похищением моим и герцога Ришема.

Он был подобен неуловимой тени. Люди Элькоса уже несколько раз почти настигали беглеца, но каждый раз он умудрялся отводить глаза своим собратьям, обладавшим немалой силой, по нынешним временам, конечно. Магистр бранился, плевался ядом и рвался лично заняться поисками, но служба при государе не позволяла ему надолго покидать столицу.

Возможно, хитрый и изворотливый негодяй был бы схвачен еще три года назад, но Элькос прибыл в мое поместье много позже, и время было упущено. С тех пор полиция и маги, служившие в отделе магического сыска при Департаменте юстиции, не прекращали свои поиски, но пока только находили следы, но не самого мага. И вот он опять объявился, и раз Элькос лично бросился в погоню, значит, это произошло где-то рядом.

— Наглец осмелился явиться в столицу. Был недолго и уже покинул ее пределы, но поисковая сеть успела его определить, — ответил мне Дренг.

— А в Аритане появлялся? — спросил Гард, явно думая о происках королевской тетки.

— Нет, там его не видели ни разу, — сказал Олив. — Да и ее письма по-прежнему не содержат никаких попыток найти новых или вернуть прежних союзников. Она направила свое очарование на местное общество, старается стать центром их внимания. И потом она не решится, потому… впрочем, неважно.

— Почему? — спросила я. — Олив, нельзя начать говорить что-то любопытное и тут же отступить.

Чуть помявшись, фаворит указал мне взглядом в сторону. Теперь уж и вовсе заинтригованная, я направилась следом за его сиятельством, и когда все прочие остались на расстоянии шагов в десять, прошептал:

— Вам об этом неизвестно, государь никогда бы не стал вас тревожить, но… — Дренг бросил взгляд себе за спину, но там никого не было, и он продолжил: — Тетка короля около года назад пыталась отправить письмо одному из придворных, где сетовала, что вы заморочили голову государю, что он совсем размяк и позволяет вам вытворять всякие непотребства вроде ваших школ, о которых начали расходиться слухи. Писала, что вы подрываете устои Камерата, и раз она не в силах помешать, то должен отыскаться спаситель королевства, который уничтожит угрозу в самом ее зародыше. Однако герцогиня не учла, что ее письма тщательно проверяются, и то послание отправилось не к адресату, а к королю. Так вот… — он опять оглянулся. — Так вот, Его Величество отправил тетушке недвусмысленный ответ, после которого она снова притихла и сменила политику на обустройство светской жизни.

— Что же он ей написал? Пригрозил? — полюбопытствовала я.

— В общем-то, да, — кивнул граф и кривовато усмехнулся: — Он отправил ей удавку.  — И добавил: — Разумеется, я прошу вас не распространяться и не выдавать мою болтливость. Дело касается королевской семьи.

— Упасите Боги влезать в семейные дела Стренхеттов, пусть варятся в своем котле сами, — вздохнув, я покачала головой и охнула, услышав бой часов. — Полдень, Олив. Поспешим, сейчас начнется заседание. — И, подняв взгляд к потолку, шепнула: — О Хэлл, пошли нам удачу.

— Всё будет хорошо, — улыбнулся Дренг. — Ваш покровитель не оставит вас, я уверен. Идемте.

Он подал мне руку, и мы вернулись к нашим спутникам. Солида, явно робевшая среди высокородных аристократов, выдохнула с нескрываемым облегчением и поспешила подойти ко мне, а там и вовсе нырнула за спину. Здесь было уютней. Я выпустила руку Олива и сменила ее на руку вдовы.

— Не волнуйтесь, дорогая, — сказала я с улыбкой. — Мы с вами, а вместе с нами Хэлл.

— Ах, — весомо рубанула коммерсантша, и я спрятала смешок за веером.

Гард, хорошо знакомый с устройством Дворца, шел впереди, рядом с ним пристроился Томмил. Мужчины о чем-то негромко переговаривались, кажется, продолжая разговор, начатый, когда мы с Дренгом отошли в сторону. Последний остался рядом со мной и госпожой Хандель. Отец и сын Доло замыкали наше шествие. Что до адвоката, то он успел уйти первым, не забыв послать издевательский воздушный поцелуй адвокату Пьепа.

Впрочем, господин Раскал ждал нас у открытых дверей зала, где должно было пройти заседания. Он склонил голову, приветствуя всех разом, а после подступил к вдове:

— Идемте, госпожа Хандель, — произнес он негромко. — Оставьте дрожь, моя дорогая. Не пристало льву трястись перед гиеной. Выше голову, мы идем побеждать, не забывайте.

— У меня душа в пятках, — призналась ему коммерсантша. — Я ж ни разу в суде не была. А ну как нас без портков оставят? Что я делать-то буду?

— Я сейчас обижусь, — заявил ей Раскал.

— Ох, господин адвокат, уж вы меня простите, — со вздохом ответила вдова. — Я же не привычная еще… Ой, не дайте Боги привыкать…

— Солида, возьмите себя в руки, — велел дядюшка. — Идите и оставьте без портков Пьепа. В конце концов, мы ожидаем зрелища, и голый зад мерзавца и пройдохи вполне подойдет.

— Мы с вами, Солида, — улыбнулась я. — Накажите Пьепа, он это заслужил.

— Верно! — вдруг расхрабрившись, воскликнула вдова, разом став похожей на саму на себя. Она передернула плечами и решительно вошла в раскрытые двери.

— Моя львица, — широко улыбнулся адвокат и последовал за своей подопечной.

Этот зал был небольшим, квадратной формы и с тремя дверями. Через первую высокую вошли мы. Рядом с ней и на противоположной стороне тянулись по два ряда деревянных скамеек, перед которыми стояли кафедры (по одной с каждой стороны). Здесь было только одно кресло, потертое с высокой спинкой и с гербом Камерата над ним. Оно располагалось по центру третьей стены. Перед креслом стоял широкий стол, на котором располагался небольшой гонг, часы и статуя Верстона – верховного Бога, нашего Отца и первого Судьи. А неподалеку находилась невысокая полукруглая узкая дверь.

— Это вход в зал для судьи, — пояснил Фьер. — А там, — он указал на пустую стену с единственной неприметной третьей дверью, — заходят свидетели.

— А кафедры? — спросила я.

— Там будут стоять адвокаты. Видите, Раскал уже занял свое место.

Я кивнула. Господин Раскал встал за кафедру, вдова устроилась за его спиной на скамейке, мы поднялись на второй ряд. Адвокат Пьепа встал напротив за свою кафедру, сам коммерсант, как и Солида, уселся позади него и протяжно вздохнул.

— Господин Пьеп, — послышался голос Раскала, заметившего вздох, — если вы желаете пойти на мировую и принять наши условия, мы готовы отказаться от тяжбы.

Бесчестный компаньон госпожи Хандель вскинул голову, с минуту смотрел на нашего адвоката, а после нахмурился и отвел взгляд.

— Ну, как пожелаете, — пожал плечами Раскал. — В итоге вы потеряете больше.

— Оставьте моего клиента в покое, — надменно ответил адвокат Пьепа. — Не стоит нас запугивать, это вам не поможет.

— Боги упасите, — вскинул руки наш адвокат. — Я пытался быть дружелюбным и… — он хмыкнул, — щедрым. Но дело ваше. Мы готовы к схватке.

— В которой вы проиграете, — ответил адвокат Пьепа.

— Приз в нашем противостоянии – штаны, мой дорогой Арогатт, — жизнерадостно объявил Раскал.

— Что вы несете… — начал было господин Арогатт, но появился судебный распорядитель и, ударив об пол витым деревянным посохом, объявил:

— Его благородие – судья Доммер. Да не оставят вас милостью Боги.

Дуэль адвокатов на этом прервалась. Дверь со стороны судейского места открылась, и в зал вошел невысокий коренастый мужчина в пурпурной судейской мантии. На груди его на широкой голубой ленте висел медальон с гербом Камерата. На голове была надета маленькая круглая шапочка с кисточкой того же пурпурного цвета.

Раскал что-то шепнул вдове, и она поднялась на ноги, ее примеру последовал и Пьеп. Я скосила глаза на Гарда, тот шепнул, поясняя:

— Судью приветствуют стоя те, кто пришел к нему за справедливостью. Мы сторонние наблюдатели, от нас требуется соблюдать тишину.

Кивнув в знак того, что поняла, я вновь устремила взгляд на его благородие Доммера, про себя отметив, что титул в данном случае не был назван, хоть судья и должен происходить из дворянской семьи. Должно быть, это было призвано показать беспристрастность его суждений для любого, кто обратиться к нему за помощью. Весьма верная традиция… И, отвлекшись на миг, я задумалась, что судьей мог бы быть и хорошо образованный простолюдин, отлично знающий законы. Почему обязательно аристократ?

Например, мальчики, которые сейчас учатся в моих школах, они ведь после смогут поступить в университет, а значит, им нужны места для службы… да и девочкам когда-нибудь позволят занимать подобные должности. Пусть не сейчас, даже не через десять лет, но однажды женщина сможет надеть мантию и сесть в кресло судьи, или встать за кафедру, как прокурор или адвокат. Обязательно смогут!

Однако это сейчас было неважным, а потому я вернула свое внимание происходящему. Но пока его благородие довольно монотонно зачитывал условия, которым должны были следовать истцы, и я опять отвлеклась. Теперь я бросила взгляд на Дренга, сидевшего по другую руку. В голове всплыло его недавние откровение.

Значит, ее светлости спокойно не живется… Ожидаемо. Она же тоже Стренхетт  и не может забыть, что проиграла собственной игрушке. Хотя… Я не изгоняла ее из дворца и не заводила против нее интриг. Была оскорблена, да. Не пожелала дать над собой власти, тоже да. Но всё остальное сделала сама герцогиня. Мы могли бы мирно существовать под одной крышей, если бы ее светлость повела себя мудро и решила подружиться без всякой попытки управлять мной и влиять на государя. Ей бы это принесло не меньше пользы, чем ее марионетка в постели монарха. Однако герцогиня Аританская мира не желала, не образумилась и после, и теперь родной племянник шлет ей удавки…

Я усмехнулась и снова бросила взгляд на королевского фаворита. Он это взгляд перехватил и вопросительно приподнял брови. Отрицательно покачав головой, я отвернулась. Коварный Олив! Он ведь не просто так выдал мне эту тайну, граф показал мне незримую заботу и защиту монарха. Каждую нашу встречу он так или иначе вворачивал нечто, что вынуждало меня думать о государе и вовсе не гадости. Словно капля, он исподволь точил камень моего упрямства. Даже то, что рассказал всю эту отвратительную историю со спором… Это ведь было не просто так, его сиятельство не оставил для меня вопросов, которые я могла бы домысливать, накручивая себя всё больше. Подал всю историю разом, чтобы обдумала ее и пережила.

Да, это вполне в духе Дренга. Когда-то он изводил короля, вынуждая того думать обо мне. Притащил портрет, заговорил о нашей женитьбе и прочее, что выводило монарха из равновесия. Теперь проделывал нечто подобное со мной, заставляя вспоминать о государе нечто хорошее. А сегодня рассказал, как Ив ответил на попытку создания заговора против меня его теткой. Мерзавец Дренг… И я вновь усмехнулась.

Медленно выдохнув, я устремила взор на судью. Тот уже закончил зачитывать, выслушал клятву истцов и адвокатов не нарушать установленного порядка и не вводить суд в заблуждение, уселся в кресло и ударил в гонг, оповестив о начале слушаний.

— Господин Раскал, выскажитесь, — молоточек указал на нашего адвоката.

— Извольте, ваше благородие, — склонил голову адвокат.

— Ваше благородие, отчего же не мы? — влез господин Арогатт, после этого поднял руку, явно сменив последовательность действий.

Судья устремил на него взгляд. Он некоторое время молчал, не нарушал тишины и Раскал, впрочем, Арогатт тоже более не подавал голос. Я смотрела на эту троицу, и мне отчего-то затянувшаяся немая сцена всё более напоминала фарс. Наконец, Доммер вновь поднял молоток и указал им на нашего адвоката.

— Но позвольте, ваше благородие! — возмутился адвокат Пьепа. — Они – сторона отвечающая, так отчего же именно они?

— Он не в своем уме? — спросил шепотом Дренг.

— В своем, — также шепотом ответил Гард. — Обычная практика в мировом суде. Адвокаты так давят на судью, чтобы показать, что они – сторона более обиженная, а потому снисхождения и внимания им нужно больше.

— Тогда почему молчит наш адвокат? — спросила я.

— Потому что Доммер пока на нашей стороне, — пояснил Фьер. — Если судья даст слово Арогатту, Раскал обрушит на его благородие всё свое красноречие.

Молоточек снова указал на Раскала.

— Ваше благородие…

— Вы собираетесь говорить, господин Раскал? — игнорируя Арогатта, спросил судья. — Если вам нечего сказать, то я буду вынужден услышать призывы противной стороны.

— Мне есть, что сказать, ваше благородие, — склонил голову наш адвокат. — Я ожидаю, когда господин Арогатт выдохнется и вспомнит о приличиях.

— Позвольте! — возмутился оппонент, и Раскал пошел в атаку:

— Не позволю, ибо вы невежа, господин Арогатт, — отчеканил он. — Мало того, что вы смеете подвергать сомнению мнение его благородия – судьи Доммера, так еще и желаете отпихнуть с дороги даму, совсем, как ваш клиент – человек бесчестный и беспринципный.

— По… — начал наш противник, потрясая пальцем, и его прервал удар в гонг.

— Господин Арогатт на вас и вашего клиента наложено взыскание за попытку препятствовать правосудию. — Молоточек снова ударил в гонг, а после нацелился на Пьепа и его адвоката: — Вы поклялись этого не делать. — И вновь переместился к Раскалу: — Говорите. Мое терпение было достаточно испытано.

— Он наш, — шепнул мне Гард и потер ладони. — Не зря я его третьего дня таскал к матушке… э-э. Слушаем дальше.

Я устремила взор на господина прокурора, но, услышав с другой стороны едва различимое хмыканье, обернулась к Дренгу.

— Это развлечения для мальчиков, — ответил он на мой немой вопрос. — Хорошим девочкам об этом думать не стоит. Слушаем дальше, — повторил он слова Гарда и устремил невозмутимый взгляд на судью, слушавшего нашего адвоката.

Я тоже попыталась сосредоточиться на процессе, но слова моего друга не выходили у меня из головы. Ткнув его пальцем в плечо, я спросила:

— Что означает – наш? То есть дело можно считать выигранным?

— Нет, — ответил Фьер. — Он всего лишь настроен к нам более благосклонно, чем это было бы в ином случае. Закон не на нашей стороне, однако у Раскала теперь больше шансов уверить Доммера в том, что найденные им лазейки могут быть использованы в принятии решения. Однако мы еще не знаем, что готовы предоставить суду наши противники. Давайте наблюдать.

Я согласно кивнула, однако уже через минуту заерзала и опять посмотрела на Гарда, теперь пытливо. Он, ощутив мой взгляд, ответил мне вопросительным взором. На миг поджав губы, я все-таки решилась снова спросить:

— Фьер, вы посещаете увеселительный заведения? Вы ходите к этой матушке при том, что ее милость…

— Нет, разумеется, — ответил он, глядя на меня с укором. — Я развлекал судью.

— Но вы недавно были там, а значит, вам знакомо это место, — сказала я, ощутив, как преисполняюсь праведным негодованием.

Менее всего мне хотелось разочаровываться в человеке, который стал мне родней любого из моих кузенов. Я бы поняла, если бы это происходило, когда супруга несколько лет находится вдалеке, но сейчас…

— Конечно, он знает, — невозмутимо произнес Дренг. — Как он может не знать злачных мест, если дружит со мной? Когда-то я водил туда его милость. И дабы вам было известно, в подобных заведениях можно весьма недурно провести время. А то, о чем думаете вы, маленькая негодница, там, конечно, возможно, но не обязательно. Так вот с Гардом было весело, пока вы всё не испортили и не вернули его супруге. Сейчас он пресен и скучен. Вы лишили меня собутыльника, и за это я буду на вас обижен до конца моих дней… Ну, может несколько меньше, но вот прямо сейчас я с вами прекращаю разговаривать.

Негодяй и в самом деле задрал нос и даже накрыл рот рукой. Фыркнув, я снова посмотрела на Фьера и встретилась с его улыбкой:

— Я верен своей жене, вы это знаете.

Кивнув ему, я было успокоилась, но следом осознала другое – Олив Дренг взял под свое крыло Томмила! Нагнувшись вперед, я посмотрела на барона Фристена, тот вопросительно приподнял брови, и я спросила:

— Том, этот испорченный человек и вас водит по домам всяких матушек?

— Какие еще матушки? — с искренним изумлением вопросил его милость. — Я без двух месяцев женатый человек.

Прищурившись, я изучила честные глаза Тома, усомнилась в его искренности и перевела взор на дядюшку. Граф Доло повернул ко мне голову, покачал головой и шепнул:

— Дитя мое, о чем вы? Вот уже тридцать восемь лет, а именно столько длится мое счастливое супружество, я не знаю иной женщины, кроме ее сиятельства.

— Шанни, вспомните о совести, мы в зале суда, — шепнул Квитт Доло, нарочито не глядя на меня, и я поняла, что он просто убежал от моего вопроса.

Они все бывали в подобных местах! В разное время, возможно, всего раз, что вряд ли, благородные дворяне посещали увеселительный дома разных матушек со всем набором развлечений, которые могли им предложить.

— Немыслимо, — возмущенно прошептала я. — Высокородные аристократы ходят по притонам, — покачав головой, я тихо объявила: — Господа, так и знайте, я вами разочарована. Всеми.

— Кроме меня, разумеется, — нарушил обет молчания королевский фаворит. — Чего-то подобного от меня стоило ожидать. — Он жизнерадостно улыбнулся, а я ответила:

— Теперь я с вами не разговариваю.

— Значит, мы не пропустим блистательной победы нашего полководца – господина Раскала, — парировал Дренг, мне осталось лишь в возмущении всплеснуть руками и вернуть свое внимание процессу под тихий смешок Олива.

Оказалось, пропустила я не так уж и много. Наш адвокат только что закончил излагать причины, которые привели в суд вдову Хандель. Молоточек судьи переместился к господин Арогатту, и тот произнес с поклоном:

— Благодарю, ваше благородие. — Затем расправил плечи и продолжил с ноткой трагизма и пафоса: — Всё это время я слушал, как поносили этого честнейшего человека, — перст адвоката указала на Пьепа. — А между тем, мой наниматель, как ему и было должно, заботился о благе вдовы Хандель. И вот какой неблагодарностью она ему ответила…

— Велика забота, присваивать ее деньги, — хмыкнул Раскал, ни к кому не обращаясь. — Выводы ревизии однозначны. Почтенная женщина недополучала добрую треть того, что ей причиталось. И это только со стороны компаньона, не считая управителя.

— Более того, — покосившись на него, продолжил Арогатт, — господин Пьеп честно исполнял свои обязательства и после, когда, нарушая все законы, почтенная, но неблагодарная вдова решилась влезть в мужское дело. И коли уж госпожа Хандель ощутила в себе силу к управлению, то мой наниматель принял решение о разделе компании. Он давно намеревался вести дело без компаньонов. Закон не запрещает коммерсантам прекращать совместную деятельность. Так в чем же можно упрекнуть господин Пьепа?

— Быть может, в том, что он воспользовался плодами чужого труда, присвоил их и ушел, оставив бедную женщину без средств, на которые она рассчитывала? — вопросил Раскал.

— Господин Пьеп вернул вашей нанимательнице всё, что ей причиталось, — парировал Арогатт.

— Так то был доход, удержанный господином Пьепом до того, как госпожа Хандель решила взять управление в свои руки, — отмахнулся наш адвокат. — Я же говорю о потере прибыли по сделкам, которые были заключены лично почтенной вдовой. А также об ущербе, понесенном в результате того, что госпожа Хандель вложила отвоеванные у вашего нанимателя деньги в новое предприятие. Выходит, что он вернул себе то, что пришлось отдать по закону, заодно забрал будущую прибыль от сделок, заключенных почтенной вдовой, и бросил их общую компанию, а также бедную женщину с детьми без средств к существованию. И мы требуем вернуть нам потерянные суммы, включая компенсацию за судебные издержки, а так же компенсацию за издержки моральные.

— Минуточку! — Арогатт потряс поднятым вверх указательным пальцем: — Вы обвиняете господина Пьепа в том, что партнеры компании «Хандель и Пьеп» решили продолжить сотрудничество с моим нанимателем? Человек волен выбирать свой путь, ни божеский, ни человеческий законы этого не запрещают.

— Но оба закона запрещают воровать, — возразил Раскал. — А в данном случае произошло именно воровство.

— Протестую!

— А как иначе назвать то, что господин Пьеп будет получать прибыль по документам, на которых стоит не только его подпись, но и подпись госпожи Хандель? — наш адвокат развел руками. — Неустойки выплачено не было, вложенные вдовой деньги не вернулись к своей владелице, и что это как не воровство?

— Хорошо идут прения, — шепнул Фьер. — Сейчас дойдут до свидетелей. Раскал подготовил для них целый список вопросов, которые можно выставить, как недобросовестное исполнение взятых на себя обязательств. А это новые иски с требованием компенсации. Если выгорит, то ваша подопечная может больше никаких предприятий не затевать, ей и ее дочерям до конца жизни хватит.

Арогатт вдруг вальяжно оперся о кафедру ладонью и с толикой высокомерия усмехнулся:

— Всё это замечательно, господин Раскал. И было бы справедливо, если бы не одно «но». Вы забываете, что по законам Камерата женщина не может самостоятельно вести коммерческую деятельность, а стало быть, не может ставить подписи на документах. Так что росчерк вашей нанимательницы в бумагах – не что иное, как… — он выдержал недолгую паузу, — досадная клякса. Вы не можете требовать никакой неустойки, возмещения и штрафных процентов. У вас попросту нет для этого повода. Все сделки были заключены господином Пьепом, а то, что почтенная вдова вложила туда свои деньги, не позаботившись о безопасности вложений, то это лишь доказывает, что женщины не способны вести дела, в которых требуется разумный подход и осторожность.

Я беспокойно заерзала. Первый порыв возмутиться, я подавила, но вот слова Арогатта вызвали волнение. Он был прав, и мы все об это знали. Можно было бесконечно кричать о бесчестной выходке Пьепа, чувствовавшего свою безнаказанность, но судья огласит свое решение на основании закона, и тут мы и вправду были бессильны.

— А вот и ошибаетесь, — с ироничной усмешкой парировал Раскал. — Сделки были заключены компанией «Хандель и Пьеп», а не компанией «Пьеп», а потому моя нанимательница, как наследница своего мужа, чье имя стоит уже в самом названии, имеет полное право на всё, что было перечислено выше. Клякса или нет, но сделки были заключены в пору, пока ваш наниматель не разорвал деловых отношений с почтенной вдовой, а стало быть, обязан выплатить неустойку и возместить убытки и прочее, что было ранее перечислено.

— Верно, но лишь при наличии законного управителя…

Удар в гонг прервал Арогатта на полуслове. Все взоры обратились к его благородию, и господин Доммер, откинувшись на спинку своего кресла, произнес:

— Я желаю видеть документы, — сказал судья. — Выводы ревизии, документы по заключенным сделкам, а также по суммам, вложенным в совместное предприятие. Господа адвокаты, предоставьте суду требуемое.

— Извольте, — в один голос произнесли адвокаты и направились к столу судьи.

Арогатт что-то зашептал его благородию, но нарочитый удар в гонг прервал его, и адвокаты вернулись на места. Я с тревогой посмотрела на Гарда.

— Спокойно, — шепнул тот. — Ждем.

В зале суда наступила тишина. Все ждали, что скажет Доммер, а он неспешно перебирал бумаги, читал их, возвращался к первым, снова перечитывал и просматривал бумаги дальше. Наконец, ударил в гонг и поднялся на ноги, а следом за ним поднялись и оба истца.

— Ознакомившись с предоставленными документами, а также действуя на основании законов Камерата и пользуясь правом, данным мне Его Величеством государем Камерата Ивером Вторым Стренхеттом, я объявляю свое решение. Коммерсант Бастьед Пьеп обязуется удовлетворить все законные требования коммерсанта Солиды Хандель в полном объеме, ибо действия его противоречат законам нашего великого государства, как и заповедям Вседержителей. Также на коммерсанта Бастьеда Пьепа возлагается выплата всех судебных издержек обеих сторон. Произвести выплаты вышеупомянутый Бастьед Пьеп обязуется в течение последующих трех месяцев. В случае нарушения решения суда, имущество коммерсанта будет описано приставами и отойдет в пользу государства, за исключением той части, которая полагается Солиде Хандель. Суд окончен, да не усомнится никто в его справедливости.

— Но закон… — выкрикнул потрясенный Арогатт, и Доммер, сухо ответил:

— Уже четыре дня, как вступили в силу поправки к упоминаемому закону, а вы, господин адвокат, даже не знаете об этом.

— К..какие поправки? — сглотнул Арогатт.

— Принятые нашим государем. И под эти поправки подпадают нарушения договоренностей, произошедшие за последние два года. Но чтобы у вас не осталось вопросов, довожу до вашего сведения – вдовы коммерсантов имеют право отказаться от опекунства и самостоятельно вести свои дела, если, конечно, сами того желают. — И его благородие направился на выход из зала, ознаменовав этим окончание слушаний.

Потрясенные услышанным, мы не двинулись с места. Даже господин Раскал пребывал в явной растерянности. Столь быстрая и сокрушительная победа обескуражила даже тех, кто надеялся на успех, хотя бы частично, то есть всех нас.

— Выходит, выгуливать судью было пустой тратой… — задумчиво произнес Гард, и я, посмотрев на него, очнулась.

Я порывисто обернулась к Дренгу и увидела, что губы его подрагивают в сдерживаемой улыбке. Он знал! Знал и пришел посмотреть, какое впечатление произведет на меня новость! Именно для этого, а не для того, чтобы поддержать. К чему поддерживать тех, кто выиграл, еще сам не зная об этом?!

— Вы… — начала я и осеклась, продолжая осмысливать новости.

Поправки к закону… То, ради чего я разбивала лоб весь последний год, от чего король отмахивался, уверяя, что еще не время, сейчас он выдал мне очередной взяткой. Негодование, едва зародившееся, разлетелось в пыль под напором восторга. Поправки!!! Мои дорогие подопечные теперь на законных основаниях управляют своим предприятиями! И те женщины, которые ожидали перемен, наконец, смогут опробовать свои силы! Плевать, что послужило толчком, главное, он это сделал!!!

— Боги, — выдохнула я.

После поднялась на ноги, развернулась лицом к Дренгу, уже не прятавшему хитроватую ухмылку, и нацелила на него палец:

— Вы – гадкий интриган, Дренг. Вы знали и не сказали ни слова. Вы знали еще до того, как поправки были приняты, верно? И вы приезжали ко мне не далее, как вчера, но даже не намекнули! Пусть за это вас пожрут псы Аденфора, — и, поддавшись порыву, склонилась и звонко поцеловала его в щеку.

Олив, готовый броситься в пикировку, опешил. А я, хохотнув, поспешила к Солиде, до сих пор сидевшей на прежнем месте с приоткрытым ртом. Раскал, услышав мои шаги, обернулся и воскликнул:

— Возмутительно! Я даже не успел толком ничего сказать, более того, меня тоже макнули носом в… невежество. Я чувствую себя дураком! Да даже не вызвали свидетелей…

— Обещаю, господин Раскал, мы найдем для вас дело, где вы сможете сверкнуть своим красноречием и коварством, — заверил адвоката дядюшка, покинувший свое место. — Думается, у нас тяжб будет еще немало. Поправки поправками, но человеческое сознание можно изменить лишь, увесистой затрещиной. Дураков и негодяев на наш век еще хватит.

И пока он всё это говорил, я потянула вдову за руку, и когда она встала, тепло обняла ее. Где-то за спиной слышались тяжелые шаги Пьепа, и голос его адвоката, что-то говорившего о протесте. Всё это было сейчас малозначимо. Душа моя ликовала, и строки письма к государю складывались в голове сами собой. Но писать его я буду позже, а сейчас нужно было отпраздновать нашу первую безусловную победу, подаренную нам с легкой руки неверного любовника, желавшего загладить свой грех тем, что было мне дороже всех прочих подарков.

Глава 12

— Повелеваю признать поправки и уточнения, внесенные в закон о коммерсантах, их деятельности и наследовании. Считать их действительными… Уже считают, — буркнула я, пропустив уже хорошо знакомый мне абзац в указе государя, который дал мне Дренг сразу по окончании судебных слушаний, когда мы вышли из Дворца юстиции.

В тот момент вникать в каждое слово я была не в силах, слишком велик был мой восторг. Но позже, когда вернулась в поместье и осталась в одиночестве, то достала указ и начала его подробное изучение. Впрочем, прежде я сделала другое важное дело – написала благодарственное письмо королю, в нем же уведомила о своем желании отправиться в Тибад. Письмо вышло суховатым, скорей официальным, чем личным посланием.

Во-первых, эмоции уже успели улечься, а во-вторых, как бы там ни было, но даже столь важное деяние было стратегическим ходом умного и расчетливого человека, умевшего оборачивать во благо даже неприглядные поступки. В данном случае, он подвел изменения в законодательстве под слушание дела «Хандель против Пьепа», зная, как важен для меня удачный исход. Более того, я была уверена, что судья Доммер получил личные указания от государя, а Дренг выстроил сценарий процесса, уж больно эффектна была развязка.

Когда казалось, что начинаются сложности, когда появилась тревога и сомнения в успехе, его благородие, выдержав мучительную паузу за изучением документов, одним ударом обрушил чаяния Пьепа. К тому же удовлетворил все требования Солиды, абсолютно все. Всё это было нарочитым и подозрительным. Потому, немного отойдя от щенячьего восторга, я устроила допрос Дренгу.

— О чем вы? — возмутился пройдоха.

— Откройте мне ваши тайны, — задушевно протянула я, глядя в глаза королевскому фавориту. Мы как раз сидели в ресторации, где праздновали победу, и я, склонившись к уху Дренга, добавила: — Будьте со мной откровенны, Олив, или я поделюсь с государем, что вы безропотно приняли мой поцелуй…

Он отстранился, округлил глаза и с фальшивым потрясением вопросил:

— Вы меня шантажируете?

— Именно, ваше сиятельство, шантажирую, бессовестно и беспринципно. Так что же?

— Моя вера в чистоту человеческой благодарности уничтожена навсегда, — фыркнул он, и я улыбнулась своей самой милой улыбкой. — Ну, хорошо, я вынужден покориться вам, маленькая негодница. Да, я успел переговорить с его благородием, и что с того? Мне хотелось, чтобы он верно построил процесс. И только!

— Я так и знала, — удовлетворенно ответила я. — Вашу руку не узнать сложно.

Слушание и вправду теперь выглядело узаконенным фарсом, однако итог был слишком знаменателен, чтобы не признать его важности. В иное время, еще до всей этой мерзкой истории, я бы висела на шее короля и покрывала его поцелуями. А сейчас, когда это было лишь тактическим ходом, а не признанием необходимости перемен, моя радость была велика, но не настолько, чтобы всё забыть и спешить во дворец с распростертыми объятьями. Потому я ограничилась письмом, написанном достаточно сдержанно.

А вот уже после того, как мой посланник повез письмо государю, я раскрыла указ и начала его изучение. К концу я уже не была столь воодушевлена, как прежде, потому что поправки оказались не безусловными и таили под собой оговорки. Они значительно умерили накал восторга и заставили недовольно поджать губы. И было от чего!

Бедным вдовам и женщинам, которые решили бы начать свое дело, прежде необходимо было встретиться с комиссией, которая должна была дать заключение о признании способности соискательницы заниматься коммерцией. Безусловно, я была согласна с тем, что не каждая дама сумеет быть коммерсантом, как, впрочем, и не каждый мужчина. Это тоже был своего рода талант. У кого-то есть сметка, у кого-то только фантазии. И кому-то, кто переоценит свои силы, управитель был необходим, чтобы не оказаться на грани нищеты, а то и вовсе в долговой тюрьме. Но!

Но в порядочности человеческой натуры я уже давно разуверилась, а потому понимала, что тот ушлый управитель, компаньон или родственник, сумеет повернуть дело выгодной ему стороной. Никто не даст гарантии, что в комиссии не окажется мздоимца, которого можно подкупить и не позволить женщине взять управление в свои руки. А отсюда следовало, что поправки, хоть и позволяют женщинам самим вести коммерческое дело, но тут же и ограничивают ее в возможности это сделать.

Постучав пальцами по столу, я ударила ладонью по указу и решительно объявила:

— Вот уж нет. Мы не оставим бедняжек наедине с корыстолюбцами и сомнительными выводами комиссии людей, которым безразлично будущее тех, кто к ним обращается. У нас будет комитет, куда эти женщины будут приходить прежде, чем обратиться в комиссию. И там будут люди, обращенные в нашу веру, ответственные, беспристрастные и честные. Именно так.

Откинувшись на спинку кресла, я умиротворенно вздохнула и, уместив локти на подлокотниках, соединила ладони. Настроение, едва помрачневшее, вновь улучшилось, и я улыбнулась своим мыслям. Но, уже спустя пару минут, поднялась из-за стола и, потянувшись, развернулась, и мой взгляд упал на коллекцию оружия, висевшего на стене отцовского кабинета. На уста мои скользнула ухмылка и, подойдя к оружию, я вытащила из ножен шпагу и обернулась к столу. А после сделала выпад, и острие клинка ткнулось в королевский указ:

— Туше, Ваше Величество, — объявила я и легко рассмеялась.

— Признаю поражение и сдаюсь на милость победителю.

Охнув, я стремительно обернулась к двери и едва не выронила из руки шпагу, потому что в открывшейся двери стол тот, кого я менее всего ожидала увидеть. Он короткое мгновение смотрел на меня, после галантно поклонился и произнес:

— Могу ли я просить о великой милости, госпожа воительница?

— Смотря, что вы желаете просить, — осторожно ответила я.

— Всего лишь составить мне компанию на конной прогулке, — ответил король, а после и вовсе опустился на одно колено и склонил голову. — Или же довершите дело и проткните мое сердце. Оно столь измучено, что более не в силах биться вдали от вас, моя госпожа.

Я некоторое время боролась с собой. Я разрывалась между желанием прогнать его прочь и сделать первый шаг навстречу. Слова о любви ранили меня, показавшись таким же фарсом, как сегодняшний суд. Но вместе с этим я поняла, что смотреть на него мне уже не так больно, как это было месяц назад. То невыносимое чувство обиды, хоть и не исчезло, но притупилось, и тоска, столько изматывавшая меня, кольнула сердце сожалением об утраченном.

И пока я смотрела на короля, не в силах решить, как поступить, он продолжал ждать, не спеша распрямиться, будто и вправду вверив мне сейчас свою жизнь и судьбу. На миг у меня мелькнула мысль о причине, которая привела его ко мне? Само письмо – первое за весь это месяц, или же то, что я собираюсь уехать в Тибад? Если второе, то, оттолкнув, я могу получить приказ оставаться в предместье… Впрочем, и новой ссоры мне сейчас вовсе не хотелось. Он старался порадовать меня, пусть, как всегда, в своих собственных целях, а у меня было хорошее настроение, а потому…

Я приблизилась к королю, не спеша что-либо произнести. Он поднял взгляд и вдруг, обхватив за ноги, прижался ко мне лбом. Острие шпаги, которую я так и не выпустила из руки, ткнулся государю в плечо.

— Мой неверный рыцарь, я всё еще не решила, как поступить с вами, — произнесла я. — Не искушайте меня исполнить вашу вторую просьбу.

— Неужели я не заслужил права дотронуться до повелительницы моего сердца? — спросил Ив.

Я изломила бровь, и острие недвусмысленно переместилось к груди государя. Он раскинул руки и ответил взглядом, в котором мелькнула искра веселья.

— Окажи благодеяние, — сказал монарх, глядя мне в глаза. — Жизнь без тебя всё равно подобна смерти.

Я поморщилась. Уж больно всё это отдавало театральщиной, и я, отойдя к стене с оружием, не сумела удержаться от шпильки:

— Слишком много пафоса, Ваше Величество. Вам стоит найти нового учителя по театральному искусству.

— Не надо, — негромко попросил монарх.

Лязгнув сталью, клинок скользнул в ножны, и я опять обернулась к королю.

— Аметист уже под седлом, я верно понимаю?

— Верно, — ответил он, и я усмехнулась:

— Свободы выбора у меня нет, но мечты вы научились исполнять превосходно.

— Тебе нужна свобода выбора? — спросил государь, наконец, поднявшись. — Разве же я лишал тебя воли?

— Моя жизнь полностью подчинена воле моего господина, — ответила я и вновь приблизилась к нему. — Даже сейчас, когда мы не вместе.

— Ужасная фраза, — произнес он, блуждая взглядом по моему лицу. — Я не хочу – не вместе.

— Идемте кататься, — ответила я, коротко вздохнув, — раз уж это дело решенное, и Аметист под седлом. Однако я прошу подождать, пока я переоденусь для верховой езды.

— Разумеется, — Ивер чуть склонил голову и отошел с моего пути. Но когда я уже прошла мимо, поймал меня за руку. Я приостановилась, но оборачиваться не стала, и моего слуха коснулось совсем тихое: — Мне плохо без тебя, лучик.

Я застыла, на короткое мгновение ощутив желание обернуться и посмотреть ему в глаза. А потом, будто и не было этого месяца, из глубины души поднялись притупившиеся чувства: ревность, обида, боль, разочарование. Так и не посмотрев на него, я потянула руку, освобождая ее от мягкой хватки, и король отпустил. Прикусив губу, я поспешила уйти от него, чтоб справиться с разбушевавшимися эмоциями.

— Шанни, — донесся до меня голос монарха с ноткой отчаяния.

Сбежав в родительские комнаты, в которых по-прежнему проживала, я прошла стремительным шагом на балкон и, встав там, подняла лицо к небу. После закрыла глаза и стояла так некоторое время, ожидая, когда кровь замедлит сумасшедший ток по венам, и сердце застучит в привычном ритме.

— Госпожа! — взволнованный оклик Тальмы заставил меня вздрогнуть.

— Приготовь костюм для верховой езды, — сказала я глухо.

Моя верная камеристка не спешила исполнить повеление. Она некоторое время еще стояла за моей спиной, и я поняла, что ее встревожило.

— Он не сделал ничего дурного, — произнесла я и открыла глаза. Солнце опустилось совсем низко, приближался закат, и небо налилось темной синевой, сквозь которую просачивался блеклый розовый цвет. — Приготовь костюм, Тальма, он мне сейчас понадобится, — повторила я устало.

— Ох, госпожа…

Она протяжно вздохнула, но отправилась выполнять распоряжение. Вытянув вперед руку, я ощутила прикосновение ветра к коже и попросила:

— Будь со мной рядом.

Вскоре я уже спускалась на улицу. Король ждал меня, сидя на каменной ступени парадного крыльца. Он меланхолично постукивал хлыстом по носку сапога, и когда услышал шорох ткани, поднялся и обернулся. Взгляд монарха скользнул по мне, и на губах появилась вежливая улыбка. Кажется, Ив успел принять для себя какое-то решение, потому что когда он заговорил, я услышала вполне светское:

— Вы очаровательны, ваше сиятельство.

— Благодарю, государь, — с такой же вежливой улыбкой ответила я.

Он предложил руку, и мы направились к лошадям. Разумеется, здесь были и гвардейцы. Он стояли поодаль, но, увидев меня, склонили головы, приветствуя. Я кивнула в ответ, и конюх подвел Аметиста.

— Здравствуй, мой милый мальчик, — улыбнулась я жеребцу и потрепала его по шее.

Государь подошел, чтобы помочь мне забраться в седло, но я, отрицательно покачав головой, села на скакуна самостоятельно и даже хмыкнула, заметив удивление в глазах короля, когда подол юбки распался, и его взору предстали штанины узких брюк, заправленные за голенища сапожек.

— У нас новые веяния в дамской моде? — полюбопытствовал Ив. — Практично, но очертания ног… — Заметив мой скептический взгляд, он коротко вздохнул и закончил: — Они полностью скрыты. Это приемлемо.

— Благодарю, — с иронией склонила я голову.

Дождавшись, когда король заберется в седло своего Бурана, я тронула поводья, и мой скакун направился к воротам. Монарх быстро поравнялся со мной, и за пределы имения мы выехали вместе. Жеребцы пока шли шагом, не понукаемые своими седоками. Каждый из нас был погружен в свои мысли. Признаться, я не знала, что сказать. Наверное, стоило еще раз поблагодарить за поправки и за помощь в деле Солиды, но мне казалось, если открою рот, то могу сорваться и наговорить колкостей. Хоть я и усмирила обуревавшие меня чувства, однако они были со мной, и чем дольше мы находились рядом, тем сильней горчила эта близость.

— Стало быть, ты хочешь уехать в Тибад?

Король первым нарушил молчание, и я даже ощутила благодарность за то, что он выбрал тему самую нейтральную из всех возможных.

— Да, — кивнула я. — Мне хочется повидать родителей, я скучаю по ним. И хочется пройтись по школам, посмотреть своими глазами на то, как идет обучение детей. Поговорить с преподавателями…

— Еще немного, и Двор отправится в Лакас, — прервал меня государь. — Тибад рядом, и ты сможешь съездить туда на несколько…

— Боги, Ив! — натянув поводья, воскликнула я. — Что это?! Это воля, которую ты мне даешь? Опять то же, что было всегда – ты жаждешь контролировать каждый мой шаг, хочешь управлять моим временем, моими устремлениями, мной! А между тем, — я тряхнула волосами и вновь пустила Аметиста шагом: — Между тем мы даже не пара. Ты утерял право указывать мне в тот день, когда взял приз в вашем низком и недостойном споре. И то, что я написала тебе о своем желании отправиться в Тибад, – это уведомление, а не просьба меня отпустить. Я не хочу, чтобы за мной была отправлена погоня.

— Мы – пара, — не глядя на меня, ровно произнес монарх. — Каких бы глупостей я не наделал, но мы по-прежнему пара.

— Оно того стоило? — я порывисто обернулась к нему. — Скажи мне, мой господин, оно того стоило? Что тебе дала та женщина, чего не давала я? И не смей вновь обвинять меня…

— Не посмею, — сказал Ивер, и я замолчала.

Отвернувшись, я послала Аметиста в галоп. Я злилась. На себя за то, что не смогла сдержаться и все-таки вспомнила причину, по которой мы были не вместе, на короля за то, что пробуждал воспоминания о своем предательстве, и за то, что я ощущала чувство бессилия. Он готов был подбрасывать мне сочные куски мяса, чтобы удовлетворить амбиции, но лишь для того, чтобы снова посадить на цепь. А я за этот месяц оценила возможность дышать полной грудью, когда не приходилось давать отчет за каждый шаг, следить за тем, чтобы даже фраза, оброненная вскользь, не смогла навредить кому-то. И возможность решать, когда уезжать, а когда возвращаться, тоже пришлась мне по душе. А теперь что? Снова в клетку? На поводок?!

Но противней всего было осознаваться, что по установленным правилам обязана жить только я. Король всегда мог отступить от них и сделать, что считает нужным. К примеру, забыв об обещаниях, увлечься другой женщиной!

— Проклятье! — гаркнула я, понимая, что от этих мыслей мне не убежать.

Никакой галоп не утолит ни обиды, ни ярости. Нужно было выговориться, высказать всё, что лежит на душе. Быть может, тогда и вправду станет хоть немного легче и без бесконечного списка дел… И я натянула поводья, немало возмутив разогнавшегося жеребца. И когда Аметист встал на дыбы, рядом забил копытами по воздуху Буран, также резко остановленный монархом. Мы посмотрели друг на друга, а после, не сговариваясь, спустились на землю. Подоспевший гвардеец, забрал поводья обоих скакунов.

— Шанни, — произнес король, но оборвал сам себя. Мы некоторое время шли во вновь воцарившемся молчании, однако оно продлилось совсем недолго. — Шанни, — опять позвал меня Ив. Я бросила на него взгляд, и он вдруг усмехнулся: — Надо же… Я так долго и тщательно подбирал слова для объяснения, а сейчас ни одно из них мне не кажется подходящим. Я не знаю, что сказать, Шанни, не знаю, как оправдаться и заслужить прощение. Остается лишь признать вину, и я ее признал, но… — Ив заступил мне дорогу, — мне так мерзко никогда еще не было.

— Мне тоже, — ответила я, впервые за это время пристально разглядывая его. — Зачем? Зачем ты это с нами сделал? Ради чего? Сколько я не думала об этом, но ответа нет. У меня нет. Но раз ты, будто вор, бегал к той женщине, значит, у тебя ответ есть. Знал о последствиях и всё равно шел к ней, Ив, почему?!

Он отвернулся с протяжным вздохом, некоторое время смотрел в сторону, а потом просто пожал плечами и невесело усмехнулся:

— У меня нет ответа, Шанриз. Она не была мне дорога, не скажу, что вызывала непреодолимое желание. Интерес, пробужденный азартом, только и всего. Это как… как взять прокатится на понравившейся тебе лошади. Ощутить силу ее мышц, выносливость, не больше, а потом спешиться и забыть.

— Мило, — ледяным тоном ответила я, и он опять посмотрел на меня.

Ив потер лоб ладонью, а после достал из потайного кармана листок бумаги. Сейчас он был аккуратно сложен, но было видно, что в какой-то момент его безжалостно сминали в кулаке. Король развернул его и прочел:

«Сегодня солнечный луч угас, более он не озарит ваш путь. Впрочем, счастливым можно быть и без солнца, и вы это доказали. Прощайте, государь, живите, как позволяет совесть, но уже не со мной.

Преданная вами, Шанриз Тенерис-Доло»

Замолчав, монарх снова сложил мое послание, переданное через гвардейца, убрал его и поднял на меня взгляд.

— Знаешь, что самое забавное? — спросил государь.

— В этой истории меня ничего не забавляет, — ответила я.

— Да, верно, — он согласно кивнул, — забавного в этой истории и вправду ничего нет. Разве что, выходя от певички, я думал, что уже насытился ею… — Встретившись с моим хмурым взглядом, Ив снова вздохнул и отвел взор: — Проклятье, — тихо выругался король. — Что бы я ни сказал, всё звучит мерзко.

— Неоспоримо, — не стала я возражать. — Всё мерзко, Ив. И ваш спор, и твое в нем участие, и твоя победа. Предсказуемая победа, не находишь? Неужели тебе было настолько скучно, что ты ухватился даже за такой пресный выигрыш? Ты же знал, что она выберет более выгодный вариант, так в чем азарт? Где погоня, где осада, где борьба и удовлетворение при взятии крепости? Всего лишь пришел и взял податливое тело…

Отвернувшись от него, я направилась дальше. За спиной слышался шорох травы под ногами государя, он не спешил покинуть меня, а я продолжала пылать в своем огне. Наконец, обернулась и едва не столкнулась с монархом. Он сжал мои плечи, удерживая от столкновения, и я отбила его руки. Ив покорно застыл на месте, не спеша вновь дотронуться до меня.

— Я… я не могу не думать обо всем этом, — вдруг выдохшись, призналась я. — Мне казалось, что уже пережила, что боль притупилась, но вот ты здесь, и мне снова гадко. Я ведь не поверила, когда мне сказали. Потом усомнилась, потому что оказалось, что у тебя появилась привычка покидать дворец слишком часто… Но я до последнего надеялась, что всё это окажется оговором, сказанным лишь с одной целью – задеть меня. Даже когда увидела, как ты вышел из коляски у дома певички, я молила, чтобы ты прошел мимо, а потом увидела, как вы обнялись…

Болезненно покривившись, я отвернулась и побрела дальше. Король пристроился рядом. Он покусывал губы, но, кажется, не злился. Впрочем, и заговорить не спешил, за что я была ему благодарна, потому что не готова была принимать оправдания и новые откровения.

— Я не тронул Ришема, — вдруг сказал монарх, и я посмотрела на него. — Твой новый подопечный в безопасности, пока ты в нем заинтересована. Что до моей сестрицы, то ее в моем дворце больше не будет.

— Она – мать наследника, — заметила я.

— Хвала Богам, у мальчишки есть отец. Он и будет привозить ко Двору моего племянника, пока я не обзаведусь собственными детьми. Ради этого я даже готов потерпеть его светлость, к тому же он нужен тебе.

— И когда же ты намереваешься…

— Еще пара лет, максимум, три года, и у меня будет собственный сын, — ответил Ив.

Мы снова замолчали. Я постаралась отогнать мысли о его скорой женитьбе. Сейчас думать еще и об этом было совершенно невозможно. Я еще не пережила измену, а тут уже и законная супруга на подходе…

— Боги, — выдохнула я.

В эту минуту мне захотелось окончательно разорвать наши отношения, которые и без того стали подобны призрачной дымке. Всего этого было для меня слишком много…

— Шанни.

Я повернула голову и не обнаружила короля рядом. Он остановился, и я, поглощенная своими переживаниями, ушла вперед. Ив сам приблизился. Он короткое мгновение смотрел на меня, а затем рывком притянул к себе и сжал в объятьях, не позволив отстраниться.

— Возвращайся, лучик, — негромко произнес он, глядя мне в глаза. — Я больше так не могу, Шанни. Я достаточно наказан, можешь мне поверить…

— Нет, — ответила я и уперлась ладонями ему в грудь.

Король удерживать не стал, и я отступила. Он с минуту молчал, буравя меня тяжелым взглядом, а потом глаза его полыхнули, и монарх воскликнул:

— Почему?! Шанни, почему – нет? Я не стану прикасаться к тебе, пока ты не будешь к этому готова. Я сделаю всё, чтобы эта история поскорей стерлась из твоей памяти. Просто будь рядом…

— Нет, — я мотнула головой: — Нет, Ив, я не вернусь.

— Да разве же я мало для тебя сделал?! — возмутился государь. — Разве этого недостаточно, чтобы заслужить твое прощение?

— Вот именно! — воскликнула я. — Ты всё это делал для себя, Ив! Не для меня, а ради моего возвращения. Я благодарна, что ты хотя бы ради этого внес поправки, пусть они всего лишь и видимость…

— Почему видимость? — изумился государь. — Твои женщины…

— Теперь будут зависеть не только от управителей и опекунов, но и от королевской комиссии. Нет, я не оспариваю, что не каждая из них сумеет преуспеть, и твое решение разумно, но и не исключаю подкупа. Ты облагодетельствовал Солиду Хандель, потому что я была в ней заинтересована, но другим женщинам добавил новых сложностей. Однако с этим мы справимся, будь уверен. Я не позволю чинушам жиреть за счет обманутых женщин. И потому я снова благодарю тебя, что хотя бы ради взятки за мое возвращение, ты сделал то, от чего отмахивался, пока я была рядом.

— Тогда чего ты хочешь? — мрачновато спросил государь. — Что я могу сделать именно для тебя?

Я в иронии приподняла брови и развела руками. Всё, чего я хотела, было уже оглашено, но он пока не спешил меня услышать.

— Свободы, — пояснила я, наконец. — Тот же Тибад. Я не хочу выжидать, когда Двор отправится в Лакас. Я намереваюсь выехать через пару дней и пробыть в моем графстве столько, сколько посчитаю нужным. Без оговоренного срока. Никаких указаний, Ив. Не надо решать за меня, что мне делать, я в силах сама разобраться в своих желаниях и возможностях. Ты знаешь, я достаточно разумна, чтобы не переходить грани. Но и быть твоей комнатной собачкой я устала. Ты ревнуешь, ты изменяешь, а свою верность и доверие доказываю я. Хватит! Если ты и вправду любишь меня, то сумеешь отпустить, когда это будет нужно, и не использовать мое отсутствие, как повод для очередной интрижки. Докажи теперь ты, что стоишь моего доверия. И еще… — мы обменялись упрямыми взглядами: — Если ты считаешь, что в силах принять какие-то новшества, то принимай их своевременно, не откладывая, как взятку за возможные прегрешения. Думаю, тебе известно, как говорят в народе: «Хлеб вкусен, пока свеж». Залежалый хлеб, конечно, съедобен, но горчит, а это отравляет удовольствие.

— Всё? — ровно спросил меня Ив.

— Нет, — также ровно ответила я, — но пока остановлюсь на это. Сейчас я сказала то, что волнует меня в первую очередь.

Монарх опустил взгляд, я невольно сделала то же самое и усмехнулась – государь Камерата увлеченно выбивал носком сапога из земли камешек, край которого заметно выступал среди свежей травы. Наконец, камень поддался, он выскочил из своей норки и откатился в сторону. Ив наступил на него каблуком, теперь вновь вдавив в землю, и поднял на меня взор.

— Ну, хорошо, — сказал он неожиданно. — Я согласен, что слишком давил на тебя. Наверное, я и вправду перегибал палку, требуя постоянных отчетов и пояснений, куда ты собираешься, и с кем будешь встречаться. Я устанавливал время для твоего возвращения во дворец и тянул за собой, даже когда мог обойтись без твоего общества. — Теперь я слушала короля с нескрываемым интересом и вниманием, однако в глубине души продолжала ждать подвоха. Да это же Ив Стренхетт! Он на другой бок не повернется, если не просчитает наиболее выгодные для себя последствия от сего действа! — Я отдаю себе отчет, что я привязал тебя к своим покоям и определенному кругу лиц, с которым ты вынужденно общалась ежедневно. Разумеется, тебя это должно было раздражать хотя бы время от времени. В конце концов, у тебя есть твоя Айлид с мужем, Гард с супругой, твои родственники и семья Амбер. Ты могла бы иной вечер проводить с кем-то из них, а не сидеть подле меня и слушать болтовню моих приближенных. — Он взял меня за руку, и в этот раз я не стала ее отнимать. Ив поднес ее к губам, поцеловал и снова опустил, но пальцев не разжал. Я никак на пожатие не ответила, ожидая, к чему государь подведет свою речь. — И еще я признаю, что вынудил тебя отдалиться от придворных. На протяжении этих лет ты могла разговаривать с тем, с кем хотела, только во время приемов, балов, охот… Да я даже заставил тебя ездить со мной на охоту, хоть ты и терпеть ее не можешь, — он усмехнулся, а я пожала плечом:

— Для меня охота – это прогулка по лесу, развлечения с дамами, возможность почитать. Нет, охота меня не тяготит, если только ты не отрываешь меня от важного дела. Вот, что дурно, Ив. Между моим делом и твоим развлечением всегда победит развлечение, как и между важными для нас делами. Я не нужна тебе, ты можешь обойтись без моего общества, но не желаешь этого допустить и тянешь за собой, невзирая на протесты и мольбы. Упрекаешь в себялюбии, но настоящий себялюбец – это ты, Ив. Ты порождаешь обиды, понимаешь это, но не желаешь останавливаться. А я глотаю их одну за другой, смиряюсь, удовлетворяюсь взятками и опять делаю то, что ты мне приказываешь. И в награду… — я не договорила и отвернулась, однако руку освободить не удалось, монарх накрыл ее второй.

Он подступил совсем близко и заглянул в глаза.

— Я больше тебя не обижу, обещаю, — ласково произнес король. — И сделаю всё, чтобы ты поскорей забыла о моей глупости. А еще не стану препятствовать твоей поездке. Поезжай и будь в Тибаде, сколько пожелаешь. Только… — я поджала губы, и Ив усмехнулся: — Это не приказ, скорей мольба. Когда насладишься своим графством, приезжай в Лакас. Я буду тебя ждать.

— Хорошо, — кивнула я. — Но в твоих покоях я жить не стану. Не уверена, что буду к этому готова.

— Покои наследного принца твои, — легко согласился государь. Похоже, это он предвидел и был готов.

— У них уже есть хозяин, — невольно улыбнулась я.

— Маленький Ришем никогда в них не войдет, — сказал Ив и, подняв руку, провел по моей щеке костяшками пальцев. После притянул к себе и, прижавшись щекой к волосам, прошептал: — Прости меня. За беседку… Не могу себе простить того, что сотворил. Страх того, что и вправду потерял тебя, свел меня с ума… Прости.

Я отстранилась, рассеянно улыбнулась, так и не дав ответа на последнюю фразу, и посмотрела вперед. Монарх верно понял меня, и мы возобновили нашу прогулку. В эту минуту меня вновь наполнили двойственные чувства. С одной стороны я добилась того, чего требовала, но… Я не доверяла ему и продолжала ждать подвоха. Ну не мог король просто безропотно принять мои требования и ослабить поводок настолько, чтобы я начала дышать полной грудью. Иначе рядом со мной шел бы не Ивер Стренхетт. У его согласия должно было иметься второе дно, потому что, утеряв одно, король должен был восполнить утрату чем-то иным.

И я не выдержала:

— Ив, что ты задумал?

Он ответил удивленным взглядом. Я бы даже сказала – искренне-удивленным взглядом, если бы не знала того, кто смотрит на меня.

— Ты дала мне надежду, — сказал король, глядя перед собой. — Ты больше не твердишь о расставании, значит, готова однажды вернуться. Мне проще дать тебе больше свободы, чем биться за сохранение прежнего порядка, хоть он и был мне более всего удобен. К тому же я принял справедливость упреков. Менее всего я хочу, чтобы ты тяготилась нашей жизнью. Однако… — я хмыкнула, и Ив укоризненно покачал головой: — Имейте терпение, ваше сиятельство. Вы, как обычно, спешите делать выводы, не выслушав до конца. Так вот, — монарх опять остановился, и я вместе с ним, — кое-что все-таки есть, из-за этого я и приехал, едва прочитав про Тибад.

— Что? — насторожилась я.

— Всего лишь твой день рождения, — улыбнулся король. — Он ведь был неделю назад, а ты не устроила себе даже небольшого торжества. Дренг сказал, что ты запретила присылать тебе даже цветы, не то что идти с поздравлениями и подарками. И мне бы хотелось, пусть и с опозданием, но устроить тебе праздник. Я готовил его еще до своего…

— Нет, — прервала я его. — Я не хочу бала, не хочу пристального внимания и любопытства в чужих глазах. Всё это будет напоминать мне о причине, а я не желаю в свой праздник страдать от неприятных воспоминаний. Пусть всё останется, как есть…

— Хотя бы вдвоем! — воскликнул Ив. — Прикажи накрыть у пруда, или на каком-нибудь балконе, где хочешь, и мы поднимем бокалы…

Мой смех прервал его. Наверное, вышло даже издевательски, потому что, утеряв красноречие, монарх нахмурился.

— Я уже однажды пила из рук Вашего Величества, — всё еще посмеиваясь, наконец, произнесла я. — Это закончилось вашей постелью. Не хочу вновь попасть в ту же ловушку. Простите великодушно, но я отказываюсь пить что-либо с вами наедине.

Монарх ответил непроницаемым взглядом, а после едко изрек:

— А вот это уже оскорбительно, ваше сиятельство. Или вы почитаете меня полным дураком? Думаете, я не понимаю, чем наутро закончится моя выходка? Я желаю сжимать вас в объятьях много больше, чем одну ночь. И, конечно, готов отдать многое за вашу страсть, но не жизнь, а вы непременно после перегрызете мне горло. Потому в этом предложении… или просьбе, как будет угодно, подвоха нет. Я лишь желаю поднять бокал за ваше здравие и преподнести свой дар. Не наспех и не на ходу. А еще… — он усмехнулся и закончил: — Я просто хочу задержаться рядом с тобой подольше. Подари мне еще немного своего внимания, лучик. Пожалуйста.

Ответить я не спешила. Признаться, я испытала любопытство. Упоминание о даре пробудило его. Не от того, что я так уж сильно ждала от короля подарка на свой день рождения, но понимала, что это будет что-то важное. Что-то от чего я, возможно, приду в восторг… или в бешенство. В любом случае, вряд ли это ожерелье или сережки. Нет, он мог, конечно, подарить мне что-то дорогое и малозначимое, чтобы не быть нарочитым. Но драгоценность можно было подарить еще в начале нашей прогулки, в крайнем случае, в конце. Но ему важно сделать это в иных обстоятельствах. Нет, это точно не побрякушка…

— Могу ли я пригласить вас разделить со мной вечернюю трапезу, Ваше Величество? — учтиво спросила я.

— Отчего бы и нет, — пожал плечами король. — Ваше общество мне неизменно приятно, графиня.

— Это великая честь, государь, — я присела в реверансе, а после указала взглядом на лошадей. — Позволите ли прервать прогулку сейчас, чтобы вернуться в мое имение?

— Да, не будем откладывать, — ответил монарх. — Я ужасно голоден.

С галантным поклоном он предложил мне руку, и я не стала отказываться. Вскоре наши скакуны уже несли нас назад к моему дому. Я не буду лгать и говорить, что доверилась возмущению короля, когда я высказала подозрения. Их я считала справедливыми по-прежнему. Кто знает, какое еще у него может быть зелье? Быть может, допив бокал, я забуду саму себя и приму его с распростертыми объятьями. Защита Элькоса при мне, но кто даст гарантию, что Ив не разжился чем-то более сильным и действенным? Доверять человеку, который обманом сотворил из меня любовницу, за что в уплату обещал верность и после предал? Нет уж. Более я такой глупости не сделаю.

По возвращении, я призвала Тальму и приказала ей накрыть стол на две персоны на открытой веранде. А после добавила:

— Вино в погребе выберешь сама, без всяких подсказок. Лучше выбери сильно запыленную, запечатанную бутылку, которая лежит не на виду. И прислуживать за столом будешь ты. Пока мы с королем ужинаем, ты останешься рядом и будешь наблюдать. Если даже покажется, что он что-то капнул или уронил мне в еду или в вино, дай знать.

— Глаз не спущу, госпожа, — кивнула моя камеристка и поспешила исполнить приказание.

С террасы, на которой должен был пройти поздний ужин, открывался чудесный вид. И если бы не одна деталь в пейзаже, то очарование быстро сгущающихся сумерек над прудом, могло бы навеять умиротворение и доброе расположение духа. Звезды, уже зажигавшиеся в небе, вскоре отразятся в почерневшей водной глади. Прислуга зажжет фонари, и картина станет и вовсе сказочной… стала бы, если бы не беседка, хорошо приметная отсюда. Из-за нее я и выбрала именно это место. Хотелось видеть напоминание о том, на что способен монарх, охваченный слепящей яростью. Во что может обернуться его любовь.

Понял ли он ход моих размышлений или нет, но вида не подал. Напротив, подойдя к каменным перилам, Ив поднял лицо к небу, прикрыл глаза и умиротворенно вздохнул. Впрочем, он мог попросту не запомнить в том состоянии, в какой именно беседке произошла отвратительная сцена, а может, ему было попросту всё равно. Главное, что я пошла навстречу его желанию.

Я хотела оставить его, чтобы переодеться, но передумала. Осторожного Боги любят. От этой мысли я усмехнулась, подумав, что скоро перестану доверять даже своей тени, когда рядом находится король, однако с места не сдвинулась. И пока накрывали на стол, я, устроившись в кресле, рассматривала своего гостя, стоявшего ко мне вполоборота.

Разумеется, он ничуть не изменился за прошедший месяц. Может, черты лица стали еще жестче… Да, пожалуй, он немного похудел. Ветер ворошил черные, как опускающаяся на землю ночь, волосы, и мне подумалось, что они немного отросли. Однако плечи его были по-прежнему расправлены, посадка головы осталась горделивой, и уверенности в себе не убавилось ни на малую толику.

— Ты ведь не раскаиваешься, Ив, — сказала я негромко.

Обернувшись, он облокотился о перила, но уже через короткое мгновение отлепился от своего места и подошел ко мне. Присев на корточки, монарх взял меня за руки и заглянул в глаза.

— Это не так, — сказал он и, подавшись вперед, уместил голову на моих коленях. — Мне просто хорошо от того, что ты рядом. Я безумно соскучился.

Скорей машинально, чем осознанно, я зарылась пальцами ему в волосы и протяжно вздохнула. Ив поцеловал мне колено, и я попросила:

— Сядь в кресло, пожалуйста.

— Хорошо, — немного хрипло откликнулся он и выполнил мою просьбу.

Хвала Богам к этому моменту пришла Тальма. Она на моих глазах обтерла бутыль с вином от пыли, а лакей вскрыл ее.

— Добрый вечер, Тальма, — сказал ей государь.

— Доброго вечера, Ваше Величество, — моя камеристка склонила голову в приветствии.

— Рад видеть тебя подле твоей хозяйки. Оберегай ее.

— Я душой предана ее сиятельству, — тон Тальмы был вежлив и несколько прохладен. Несколько лет нашей с ней жизни подле короля сделали свое дело, моя служанка более не чувствовала перед ним благоговения. А когда увидела меня после нашей предыдущей встречи с монархом, и вовсе чувствовала неприязнь, но, разумеется, подобного она показывать не собиралась. Моя Тальма была слишком умна для этого.

— Верность в наше время – великий дар, — улыбнулся Ив и тут же закатил глаза, осознав, что для меня эта фраза в его устах должна звучать, по крайней мере, лицемерием.

— Наполни наши бокалы, — велела я больше для того, чтобы избежать возникшей неловкости.

Выполнив приказание, Тальма поклонилась и отошла в тень. Я знала, что ее внимание отдано монарху, и с этой незримой защитой за спиной, наконец, расслабилась. Король взял бокал, посмотрел на меня и произнес:

— За твое сияние, лучик.

Не ответив, я подняла свой бокал и пригубила, затем бросила взгляд на перстень, но он остался чист. И я сделал второй глоток.

— С днем рождения, Шанриз, — добавил государь и опустошил разом половину бокала.

Беседа плохо клеилась. Мы немного поговорили о моих успехах, потом о жизни Двора в мое отсутствие. Ненадолго вернулись к поправкам, и король согласился, что дополнительный надзор за чиновниками будет не лишним. На этом темы иссякли, и мы замолчали. Молчание затягивалось, постепенно превращаясь из неловкого в гнетущее, и государь, отставив опустевший бокал, коротко вздохнул.

— Пожалуй, пришло время подарков, — сказал Ив. — Признаться, я иначе видел этот момент. Хотел торжественно… — Он вытащил из потайного кармана бумагу, протянул, но тут же отдернул руку. — Нет, не так.

Я с удивлением наблюдала за тем, как король отошел к перилам. Там он развернулся ко мне и велел:

— Ваше сиятельство, подойдите ко мне.

Тон государя неуловимо поменялся, он стал сухим и официальным. Я послушно поднялась из-за стола и приблизилась к монарху.

— Опуститесь на одно колено, графиня, — чуть более мягко произнес Ивер. Заинтригованная, я сделала и это. — Ваше сиятельство графиня Шанриз Тибад, урожденная баронесса Тенерис-Доло, я дарую вам в полное владение земли, входящие в состав Камерата, вверяю их вашей защите и опеке. Отныне повелеваю именовать вас полным титулом – ее светлость герцогиня Шанриз Канаторская графиня Тибад баронесса Тенерис-Доло. Возьмите меня за руку. — Потрясенная услышанным, я приняла на раскрытую ладонь правой руки протянутую королевскую длань, накрыла левой, и он продолжил: — Как властительница Канатора, вы должны присягнуть на верность мне, вашему государю и господину.

— Что ты делаешь, Ив? — потрясенно прошептала я.

— Дарую вам четверть Камерата, ваша светлость, как знак моего величайшего доверия, уважения и почитания вас за человека с искренним сердцем и светлым разумом. Произнести клятву, герцогиня. Это последнее, что вам осталось сделать.

— Это же королевские земли…

— Клянетесь ли вы, Шанриз, урожденная в семействе Тенерис в роду Доло, хранить верность Камерату и его королю?

— Я верна Камерату и его государю, — всё еще пребывая в великом ошеломлении, ответила я.

— Клянетесь ли защищать дарованную вам землю, как свою вотчину и величайшую ценность?

— Боги, — прошептала я.

— Клянетесь ли защищать дарованную вам землю, как свою вотчину и величайшую ценность? — он повторил вопрос, и я вдруг осознала – он отдает мне свое герцогство не только во владение, но и в управление! Как мужчине! Потому эта торжественность, потому клятва! О, Хэлл… — Ваша светлость, вы уже владелица Канатора. Бумаги подписаны. Клятва необходима и должна быть доведена до конца. Клянетесь?

— К… клянусь, — сглотнув, ответила я.

— Клянетесь ли защищать доверенные вам пределы от врагов, как внешних, так и внутренних?

— Клянусь, — с хрипотцой ответила я.

— Клятва принесена при свидетелях, услышана государем и Богами. — Монарх освободил руку из плена моих ладоней и подставил перстень с гербом Камерата. Я приложилась к нему губами, и король велел: — Поднимитесь.

Поднявшись, я оперлась ладонью на перила балкона и тяжело нависла над ними. Ив заботливо приобнял меня за плечи.

— Тебе дурно? Признаться, я ожидал несколько иного…

— Мне надо освоиться с этой новостью, — глухо ответила я. — Это же земли королевского рода…

— Я тебе доверяю.

— Как мне управлять ими, если я нахожусь в столице?

— А как я управляю? Через назначенного управителя. Теперь он будет давать отчет тебе, если, конечно, не решишь назначить кого-то другого. Но я бы советовал оставить прежнего, он недурно справляется. И у тебя появилась возможность насадить свои новшества и в Канаторе, а это почти четверть Камерата. Плюс, Тибад, плюс, Ришем.

Я порывисто развернулась и впилась взглядом в лицо короля.

— Что ты задумал? — едва ли не с ноткой истерики спросила я.

— Ты ведь хотела, чтобы женщины были допущены к управлению, — Ив пожал плечами. — Вот и покажи пример. Справишься, я изменю основной закон. Душа моя, я всего лишь исполнил твое желание. Теперь у тебя есть настоящая власть, моя поддержка и много-много земли. С днем рождения, любимая, — он улыбнулся и, на краткий миг прижав меня к себе, коснулся губ поцелуем. А отстранившись, продолжил: — Это никак не влияет на наши договоренности. Я их услышал и принял.

Я не ответила. Ощущение, будто ступила ногой в капкан, и он уже лязгнул, спеша поймать свою жертву, было столь сильным, что я болезненно покривилась. Тряхнув волосами, я попыталась сосредоточиться на своем новом титуле. Совсем не к месту вспомнился Малый Двор герцогини Аританской, и я спросила:

— Мне придется завести свой Двор? Мне он не нужен…

— Твое дело, я в это соваться не стану, — легко отмахнулся государь. — Двор тебе положен, но он может оставаться в твоем герцогстве. — Он передал мне новую дарственную и заглянул в глаза: — Ты совсем не рада?

— Я всё еще в ошеломлении, — честно призналась я. — Нужно немного прийти в себя.

— Разумно, — усмехнулся государь. — Когда ты намереваешься покинуть столицу?

— Послезавтра, — рассеянно ответила я.

— Я отправлю с тобой гвардейцев, и вот это не обсуждается, — отчеканил государь. — Твоя безопасность для меня первостепенна.

— Хорошо, — кивнула я.

Я сейчас вообще была склонна со многим согласиться, лишь бы он поскорей ушел и оставил меня наедине с собой. Желание разобраться с новой интригой короля было невероятным.

— Я навещу тебя до отъезда, — произнес Ив, и я опять кивнула. Он улыбнулся, после поцеловал мне руку и отступил: — Доброй ночи, душа моя.

— Доброй ночи, государь, — ответила я.

Он ушел, а я, добравшись до стола, упала в кресло и залпом допила вино в своем бокале, а затем велела:

— Тальма, налей.

Камеристка послушно налила вино, я снова выпила его почти залпом и в бессилии откинулась на спинку кресла.

— Что же это? — с тревогой спросила Тальма.

— Сбываются мечты, дорогая, — ответила я с нервной усмешкой. — Понять бы к добру или к худу.

— Пусть хранят нас Боги, — шепнула служанка и поцеловала свой оберег.

Глава 13

Шестерка белоснежный лошадей резво перебирала копытами, всё более приближая меня к вожделенной цели. Карета мерно покачивалась, навевая дремоту, но я гнала ее, занятая размышлениями. А вот Тальме мысли не мешали, она, свесив голову на грудь, громко посапывала напротив меня, порой даже всхрапывала. В такие моменты она вскидывала голову, бросала на меня немного шальной взгляд, после вздыхала и с деловитым выражением отворачивалась к окошку, но уже вскоре снова начинала сопеть.

В этот раз путешествие заняло вдвое меньше времени, чем обычно, я имею в виду путь до Лакаса, который преодолевал Двор. Сейчас я могла равняться на себя, а не на короля, который останавливался в городах и отдельных поместьях, чтобы поговорить с подданными, узнать, как у них дела, да и просто повидаться с добрыми знакомцами.  Мы тратили на это лишнюю неделю, а то и больше. Но мне, хвала Богам, делать этого было не нужно.

Мой же путь был рассчитан так, чтобы, не сильно утомляя лошадей, проезжать большие расстояния. К тому же меня сопровождал десяток гвардейцев, а уж они при надобности обеспечивали проезд моему экипажу без долгих проволочек. К ночи мы добирались до какого-нибудь города, и я останавливалась в гостинице, а кучер и гвардейцы, которые не вставали на караул возле моей двери, отправлялись на постоялый двор. Днем же я довольствовалась придорожными харчевнями, которыми изобиловали дороги. В них мы обедали, отдыхали и трогались дальше. И когда мы проехали границу Лакаса, я изумленно охнула и сказала Тальме:

— Дорогая, завтра мы будем в Тибаде.

— Да неужто! — округлила глаза камеристка, посмотрела в окно и сама себе ответила: — И верно – Лакас.

А еще была герцогская корона на гербе, сменившем на дверцах моей кареты герб графский. Она расчищала путь не хуже гвардейцев, впрочем, и привлекала ненужное внимание. В гербе был использован синий цвет, принадлежавший королевской династии, и в верхней левой четверти присутствовал символ рода Стренхетт – оглиф. Это было мифическое существо, верхняя часть которого принадлежала крылатому ящеру, нижняя льву. По моему скромному мнению оглиф прекрасно отражал суть этого рода, сильного и коварного. Однако этот легендарный хищник успел отправить мне жизнь во время поездки. Мне даже начало казаться, что король едет рядом со мной.

И всё дело в искателях королевских милостей. Ко мне пытались прорваться во время остановки на ночлег, перед отъездом утром и даже находились наглецы, которые умудрялись гнаться за моей каретой, чтобы представиться, пригласить, пожаловаться, попросить, в поисках справедливости и всё в таком духе. Если бы не гвардейцы, мой путь мог растянуться, наверное, до осени. Они умело отваживали от меня всех алчущих моего внимания.

Впрочем, однажды я сделала глупость и приняла милого пожилого мужчину. Поначалу он долго рассыпался в любезностях, пока у меня не заломило зубы от обилия сладкого нектара. После так же долго и пространно рассказывал мне о споре с соседом за какой-то кусок земли с забавным названием «Козьи рожки», потом упал на колени и облобызал подол моего платья, умоляя о защите и помощи в борьбе за «Рожки». И наконец, сообразив, что я не отправлюсь отбирать у его соседа спорный кусок земли, попытался… соблазнить. Соблазнить!

Закончилось дело тем, что гвардейцы отдирали посетителя от моих ног, в которые он вцепился мертвой хваткой. И даже то, что Тальма едва не сломала о спину безумца мой зонт, не ослабило его хватки. В результате моим телохранителям пришлось лишить наглеца сознания и вытащить его волоком из номера, в котором я остановилась. На этом история могла бы и закончиться, но…

Градоначальник, узнав о вопиющем случае, а узнал он невероятно быстро, будто стоял под окнами и слушал, так вот градоначальник пытался замолить грех сумасшедшего посетителя и затащить меня к себе в гости «дабы смягчить сердце и вымолить прощение». Мои заверения, что на город, в котором произошло досадное происшествие, я не сержусь, действия не возымели. Из этого я сделала вывод, что у господина градоначальника тоже имеются насущные нужды, которые он желает удовлетворить как можно быстрей.

— К вам пришлют королевскую комиссию, — пообещала я.

— Зачем же комиссию? — опешил градоначальник. — За что, ваша светлость?! Не надо комиссию! — И я поняла, что нужды у него личного характера.

— Если не оставите меня в покое, то комиссия найдет – за что, — вкрадчиво пообещала я, и от меня отстали. Более я никого не принимала. Всё чего я хотела – это в Тибад, в Тибад, в Тибад… И поскорей.

И вот мы его почти достигли. Тальма продолжала дремать, я поглядывала в окно, но особо пейзажей не видела. Меня терзали размышления, вызванные нашей последней встречей с дядюшкой. Воспоминания о ней всплывали, как только я оставалась наедине с собой. Слова графа Доло меня встревожили не на шутку, и было от чего. Но если по порядку…

Промучившись бессонницей после того, как получила от государя подарок на свой день рождения, утром я велела закладывать лошадей. Мне нужно было поговорить с человеком, которому я доверяла безмерно, наверное, даже больше, чем самой себе – с главой моего рода. Смотреть на этикет и правила, диктовавшие посещать чужие дома только после полудня, я не стала. Мы с этикетом вообще часто не ладили. Думаю, если бы у него были руки, то он уже махнул бы на меня и позволил делать, что вздумается.

Дядюшка был дома. Увидев меня, он изумился, а следом за этим и встревожился. Должно быть, вид у меня был совсем шальной, потому что его сиятельство, сжав мои плечи, спросил взволнованно:

— Что случилось, дитя мое?

— Вчера у меня был король.

— Что он с вами сделал? — теперь мрачно вопросил дядюшка.

— Вот это, — ответила я и припечатала к столу новую дарственную.

Граф взял документ, пробежал его глазами, а после, опустившись в кресло, потер лицо ладонью. Он поднял на меня взгляд и растерянно спросил:

— Что это?

— Подарок на день рождения, — нервно хохотнула я и, выдохнув, спросила: — Что вы об этом думаете?

— Что сказал государь?

— Что доверяет мне. Еще сказал, что теперь у меня есть много земли для экспериментов, но главное… — дядюшка ответил внимательным взглядом: — Я принесла ему клятву, какую приносят мужчины. Государь сказал, что готов позволить мне опробовать свои силы в мужском деле, и если я справлюсь, то он изменит основной закон. — Я прошлась по кабинету графа, нервно потирая руки, наконец, развернулась к нему и вскрикнула: — Что это может означать?! Я извелась, отыскивая то, что скрыто, но пока не могу обнаружить. Но и в его искренность я тоже поверить не могу. Это же Стренхетт! Он каждый свой шаг просчитывает, а значит, вот под этим, — я шагнула к дядюшке и постучала пальцем по дарственной, лежавшей на его колене, — под этим что-то непременно скрыто. Но что?!

Его сиятельство перехватил мою руку, мягко пожал и указал взглядом на кресло. И пока я следовала приглашению сесть, граф налил воды в стакан и подал его мне. Выпив воду, я посмотрела на главу моего рода. Он уже вернулся в свое кресло, снова взял дарственную и отложил ее на стол.

— Да не томите же вы меня, дядюшка! — возмутилась я.

— Спокойно, дитя мое, спокойно, — улыбнулся тот. — Давайте рассуждать вместе.

— Давайте, — кивнула я и подалась вперед.

Граф уместил ладони на подлокотниках и сложил губы бантиком. Я снова откинулась на спинку кресла и отвела взор к окну, чтобы не раздражать своим нетерпением ни себя, ни дядюшку. Его сиятельство прочистил горло и заговорил:

— Начнем с того, что герцогство Канаторское – исконно королевские земли, какая бы династия не была у власти. Его получает наследный принц и, став королем, передает младшему брату, пока у монарха не родится наследник. То есть, объявив младшего Ришема наследником, государь должен был дать ему титул герцога Канаторского, однако иных титулов, кроме – Его Высочество, сын Селии не получил. Отсюда следует, что король уже готовился передать это герцогство вам. К тому же данное герцогство занимает важное стратегическое положение, и передавать его в чужие руки опасно. Вывод?

— Уж точно не великая щедрость, — усмехнулась я.

— Полностью разделяю ваше мнение, Шанни, — кивнул дядюшка. — Итак, это не щедрость. Король слишком умен, чтобы раздаривать важные для Камерата земли. Значит, они не могут принадлежать вам полностью…

— Но его имя из моих титулов исчезло, — заметила я. — Герцогиня Канаторская графиня Тибад баронесса Тенерис-Доло. Так теперь звучит мое имя. Поминания королевской фамилии более нет.

— И тем не менее, — граф поерзал, устраиваясь удобней. После поставил локти на подлокотники и соединил кончики пальцев. — Замуж с таким приданым вы не выйдете. Это я могу сказать в точности. Соответственно, по наследству тоже не передадите. Если с вами что-то случится, не дайте Боги, герцогство вернется короне. Оно только ваше, дитя мое, иного хозяина монарх не допустит. Но знаете что? — я ответила вопросительным взглядом: — Меня не отпускает мысль – почему именно Канатор? Он мог бы дать вам во владение Лаворейю. Она немногим меньше, но не имеет столь важного значения. Подарить Лаворейское герцогство было бы разумно, и этот дар мог быть использован с теми же целями. Управление, развитие и распространение нашего дела. Для всего этого не нужно отдавать четверть королевства в чужие руки, даже если это руки любимой женщины. Если только…

— Что?

— Если только он не дал вам приданого, которое вы можете принести своему венценосному жениху.

— Нет! — возмущенно вскрикнула я. Вскочив с кресла, я стремительно прошлась по кабинету, вернулась назад и вновь села. — Нет, — уже тише повторила я. — Этого не может быть.

— Отчего же, — граф пожал плечами, — вполне. Судите сами, дорогая, он отдает вам в дар земли, которые может получить лишь наследник, обещает поддержку в вашем деле, но главное, он обещает вам поменять основной закон, если вы докажете, что способны управлять целым герцогством. Однако ему не надо, чтобы вы это делали на самом деле, потому что вы останетесь во дворце, а в Канаторе будет заниматься делами тот же человек, что и прежде. Одно это показывает, что его мало волнует, как вы могли бы справиться с такими обширными землями, но ему необходимо, чтобы герцогство было у вас.

Я устремила взгляд мимо дядюшки. После покивала и ответила:

— Верно, ваше сиятельство, вы ведь совершенно правы. Пусть он и согласился на то, что я могу время от времени покидать Двор, но ни за что не позволит время от времени появляться при Дворе. Король сказал, что я должна показать, что смогу управлять герцогством, однако сделать это возможно не иначе, как через управителя. Он так и сказал: «А как я управляю? Через назначенного управителя». И посоветовал не менять его, назвал дельным, что, конечно же, правда, иначе бы управители в Канаторе менялись. Таким образом, герцогство останется под прежним надзором, а я, как и в случае с Тибадом, буду давать отчет о делах в своих землях по докладам…

— Одним выстрелом он поразил несколько целей, — усмехнулся дядюшка. — Вас ошеломил невероятной по своим масштабам щедростью. Исполнил вашу мечту, позволив проложить путь к изменению основного закона. Дал нам возможность продвигать и развивать все наши задумки, охватив значительную часть Камерата, если добавить Ришем, ну и Тибад, разумеется. Вручил управление герцогством, ничем не рискуя, потому что по-настоящему у власти останется его ставленник…

— Угу, — мрачно промычала я. — Сказал, что доверяет мне, что у меня чистая душа и светлый разум.

— И в этом не солгал ни словом, моя дорогая Шанни, — улыбнулся его сиятельство. — Душа ваша чиста, а государь не раз показал, что ценит ваш ум. Иначе бы он попросту к вам не прислушивался. И… — я устремила на главу рода хмурый взгляд, — не выбрал бы в жены. Теперь я уверен, что он создает из вас свою королеву. Потому не мешает завоевывать популярность в народе.

Вы говорили, что он остался доволен выкриками из толпы в ваш адрес на своем торжестве. Однако два голоса – это еще не популярность. А вот когда большая часть Камерата заговорит о вас, когда к вам пойдут за помощью не только корыстолюбцы, но и простой народ, когда вас будут благословлять на каждом углу, тогда король окажется ближе к своей цели. Что мешало ему жениться на вас три года назад? Низкое, по сравнению с ним, происхождение. Для всего Камерата вы оставались его фавориткой и не больше. Знать бы не приняла этот союз, простой люд осудил. А наш король не терпит, когда его осуждают. Он честолюбив, любит быть в сиянии своей славы, но не ходить с мокрой от плевков спиной.

К тому же соседи. Он отвергал столько лет их дочерей, племянниц и сестер, что выбор какой-то баронессы государю бы не простили. Камерат силен, но не всесилен. Сейчас мы можем диктовать свои условия во внешней политике, но, растеряв союзников, утеряем и влияние. Этого он тоже не может допустить. Даже если его любовь к вам и вправду сильна, как монарх уверяет, вы никогда не сравняетесь со всем государством, что, несомненно, правильно, — я согласно кивнула. — И значит, чтобы заполучить ту, кого он пожелал не только на ложе, но в законные супруги, ему необходимо сотворить из вас персону, которая удовлетворит все стороны. Вас должен полюбить народ, вас должна признать знать, соседи должны понять причину, по которой король женится на вас.

— Как любопытно… — сказала я, ни к кому не обращаясь.

Передо мной, будто куски мозаики, складывались события прошедших лет, открывая то, что было столько времени скрыто от моего взора. Дядюшка был прав, теперь я соглашалась с его выводами, потому что завуалированный прежде мотив, стал, наконец, очевиден. Нужен был лишь толчок, и вот он – ответ на мои вопросы. Я столько раз спрашивала короля, отчего он переменил мнение о несвоевременности моих затей, а теперь видела – он творил из меня избранницу, которая удовлетворит всех.

Воплощение моих идей для него – это не назревшая необходимость, даже не желание побаловать любимую женщину, как кто-то думал. Он творил из меня кумира толпы моими же руками. Теперь было ясно, почему он выбрал путь скрытой поддержки и молчаливого согласия – попросту был готов всё развернуть вспять, если последуют протесты. Отсюда и изначальное дарение Тибада, который оставался в его владении. Государь мог отменить этот дар, как только поднимется волна возмущения. Без потрясений и фатальных последствий.

Однако вышло как нельзя лучше. Тибадом фактически управлял мой отец – мужчина, что не меняло устоявшегося положения вещей. Всё, что появилось там нового, – это школы и пансионы. А они охватывали разные сословия, не смешивая их. Тибадцы приняли эти нововведения. Для дворянских обнищавших семей и помещиков это стало возможностью дать детям образование не хуже, чем получали отроки высшей аристократии в столице и около нее. Для среднего класса и простолюдинов открылись новые перспективы, которые им обещали в будущем. Даже крестьяне. Они тоже увидели для своих сыновей пользу в открывающихся возможностях, не говоря уже о том, что пансионы забрали к себе лишние рты.

Далее мы вмешались в коммерческие дела. И вновь государь не стал чинить препятствий. Он остался в тени, придерживал мое рвение, но не мешал и не отказывал, к примеру, отправить ревизию или дать бумагу с одобрением действий графа Доло. И вновь действовал мужчина! А я оставалась знаменем… Нет, это не совсем верно. Все-таки просто знаменем я не была. Моих усилий было немало там, куда сейчас не доставал его сиятельство. Я добилась поддержки церкви, прибрала к рукам несколько высших сановников, в Совете у меня появились друзья. Но главное, я была в прямом взаимодействии с королем…

Придя к неожиданной мысли, я хохотнула и с недоверием взглянула на дядюшку:

— А взятка и не взятка? — с недоверием спросила я. — Только видимость?

— О чем вы, Шанриз?

— О недавно принятых поправках, — пояснила я. — Он бы и без того их внес, но успел замарать себя изменой, а потому хорошо продуманное деяние стало эффектным жестом и просьбой о прощении. До того момента попросту придерживал лишь потому, что не был уверен в реакции подданных. А потом эти женщины на торжественном шествии показали, что наши деяния не остались незамеченными. Хм-м… — я постучала пальцами по подлокотнику. — Уж не поэтому ли он был так задумчив после шествия? Да, скорей всего. Он тогда на мой вопрос ответил, что время еще не пришло для пояснений. Значит, обдумывал, возможно ли сделать следующий шаг, но понял, что рано. Отсюда и разговор о его дитя на моих руках, а после наш спор о супружестве…

— Думаю, вы правы, — кивнул граф. — Когда вы рассказали, я тогда еще изумился. Грешным делом подумал, что и наш государь способен расчувствоваться. А это само по себе показалось мне невероятным, потому что Стренхетт и грезы – это нечто несовместимое. Этот род не склонен к фантазиям. Значит, и вправду думал, можно ли делать следующий шаг. Но два голоса – это еще не популярность в народе, лишь ее начало. И разговор затеял, чтобы узнать ваши мысли о супружестве. Понял причины несогласия, и дал вам герцогство, чтобы использовать его, как повод внести некоторые поправки в основополагающий закон. Не изменить его, разумеется, это было бы слишком революционным действием.

— Да, он изначально говорил, что общество должно быть готово, и что это произойдет не в его правление, — ответила я.

— Однако некоторые изменения вполне возможны, — и дядюшка вдруг усмехнулся, а после протянул: — Кова-арный. Сначала окончательно отдал вам Тибад, чтобы показать свое доверие подданным, а следом вручил и Канатор.

— И опять под соусом взятки в копилку примирения, — усмехнулась я. — Как вы думаете, — я посмотрела на графа, — он не поспешил с Канатором?

— Из чего вы делаете этот вывод? — спросил его сиятельство. — Я пока этого не увидел, поделитесь.

Кивнув ему, я покинула кресло и прошлась по кабинету, стараясь более четко сформулировать то, что мелькнуло у меня в голове.

— Судите сами, дядюшка. Каждый его решительный шаг обусловлен каким-то потрясением. Должность помощника секретаря была дана мне после моего отказа вернуться во дворец, как его любовница. Тогда Дренг немало приложил усилий, чтобы вывести короля из равновесия. Он бил по ревности монарха, и вот он уже дает мне должность и начинает приручать. А потом было похищение, и подозрения в моей неверности толкнули его на подлость. Государь сам как-то признавал, что был взволнован тем, что пока я остаюсь свободной, могу и вправду предпочесть ему кого-либо другого. Он спешил закрепить на меня права, что и сделал, превратив меня в свою… фаворитку.

— А теперь он оступился, и вы вновь свободны, — задумчиво произнес его сиятельство. — Да, пожалуй, вы правы. Он едва отдал вам полностью Тибад, а уже штурмует бастион и вручает герцогство…

— Заведомо ничем не рискуя, — усмехнулась я.

— Что дает ему возможность жениться на вас, — продолжил свою мысль граф. — Кроме того, как владетель и управитель большого герцогства, вы становитесь прецедентом для некоторых поправок, которые дадут послабления королеве, а значит, обеспечат ваше согласие на брак.

— С чего бы? — искренне изумилась я. — Я вовсе не хочу за него замуж.

— Вам совсем не льстит его желание видеть вас своей женой, а не любовницей? — с нескрываемым любопытством спросил граф. — Кому еще могла выпасть такая честь?

Я ответила возмущенным взором. Вопрос показался мне нелепым, потому что ответ на него был очевиден.

— Как мне может льстить роль чрева? — сердито спросила я. — Король высказался однозначно, кем видит свою королеву…

— Но он же говорил не о вас, Шанни! — воскликнул дядюшка. — Речь шла о какой-нибудь принцессе, которую он готов взять в жены ради рождения наследника…

— А вы можете поручиться со всей уверенностью, что однажды Его Величество, успокоенный своим законным правом владения мной, не обратит милостивый взор на другую женщину? И если его озарит новая любовь, то этим чревом стану я, а любимой женщиной, на руках которой так приятно видеть свое дитя, окажется его новая фаворитка. Разве это может льстить?! Ивер Стренхетт никогда не был верным, не станет он и после женитьбы. У него уже была любимая жена, и где она ныне? В склепе! Он не простил ей измены, хоть и успел первым изменить. Он убил ее за рождение чужого ребенка, но его сын уже зрел в утробе фаворитки. — Граф удивленно приподнял брови, и я отмахнулась: — Мне известно о бастардах короля.

— Шанни…

— Ах, оставьте, ваше сиятельство, — горестно вздохнула я. — Мы прожили вместе три года, и он уже отправился стряхивать пыль к оперной певичке. А между тем эти годы казались мне счастливыми, однако наш дорогой монарх успел «запылиться». Боги! Он рассуждал о нашем супружестве, а за день до этого ласкал другую женщину! Неужто вы думаете, что я поверю, будто после свадьбы что-то переменится? Его едва хватило на три года, а впереди вся жизнь! И что же мне должно льстить?

— Он готов менять ради вас устои, — улыбнулся его сиятельство.

— И что же дальше? Соправителя он из меня не сделает, в любом случае. Возможно, я смогу заниматься тем, чем и прежде, смогу без опаски разговаривать с чиновниками и даже совать нос в какие-то государственные дела, но взамен получу жизнь, полную подозрений и недоверия. А будет повод, дядюшка, уверяю вас – будет! Это сейчас, я хоть и завишу от него, но еще могу как-то держать расстояние. А после свадьбы мой бастион падет окончательно. Я стану взятой крепостью, и что тогда удержит его от интрижки, а то и от новой влюбленности?

Граф протяжно вздохнул. Он кивнул, признавая мои слова правдивыми.

— Тут мне нечего возразить, дорогая. Его привычки устоялись уже давно. Наш государь давно не юноша, ему уже тридцать четыре года, и половину жизни он распыляет себя на несколько женщин разом. Даже с вами он не сумел удержаться. Ваши подозрения справедливы. Однако… — мы обменялись с его сиятельством мрачноватыми взглядами, — если он уже принял решение, то сделает, как намеревается. Вы не в силах что-либо изменить. Забросить свое дело вы не сможете, вам не позволят этого сделать ваши совесть и натура. Отказаться от Канатора тоже не выйдет, король не примет его обратно, пока герцогство не отыграет свою роль. Да и это станет подобно белому флагу в нашем деле. Женщина посчитала себя неспособной к управлению, и эта женщина – вы. Контор тоже своего рода силок, он вызов вам лично, вашим мечтам и устремлениям. К тому же у государя остается рычаг давления на вас – мы, ваш род. И ваши подопечные. Но им он воспользуется, если вы начнете бунтовать. А вы для этого слишком умны и благоразумны.

— Боги, — с отчаянием простонала я. — Но почему? Почему я?! Зачем я ему в жены?

Дядюшка подошел ко мне, взял за руки и притянул к себе. Уткнувшись лбом ему в грудь, я обняла графа в ответ и позволила себе ненадолго стать маленькой слабой девочкой. Даже всхлипнула от жалости к себе. Его сиятельство провел по моей спине своей теплой ладонью и отстранился. После поддел кончик моего носа и улыбнулся:

— Оставьте уныние, дитя мое, у вас в запасе несколько лет до того, как он сможет огласить свои намерения. Пока в глазах общества и соседей вы по-прежнему его фаворитка, которой позволено больше, чем другим. И пока отношение к вам не изменится…

— Он сказал, что через два, максимум, три года у него уже будет сын, — ответила я. — Значит, жениться он должен через год-два.

— Но это же невозможно! — воскликнул дядюшка. — Срок невероятно мал! Что мы успеем за два-три года? Открыть еще пару школ? Да даже для поправок в законе, который является одним из столпов законодательства Камерата, невозможно мало. Чтобы что-то менять, нужно или больше времени, или же нечто более весомое, чем управление герцогством. Да вы бы в дела Канатора вникали только год! Это же не просто поместье…

Я вскинула голову и с затаенной надеждой спросила:

— Так может он не намеревается делать из меня королеву? Может и вправду он вручил мне герцогство именно с той целью, которую огласил?

Граф пожал плечами:

— Теперь уж и у меня появились сомнения, — признался он. — За год он точно ничего не изменит, а вы не покажете. За два тоже. Три – минимум! Но это только для того, чтобы начать рассматривать возможность внесения поправок, чтобы это выглядело логичным и не вызвало раздражения среди подданных. Все мы воспитаны на старых взглядах, и о грядущих переменах можно говорить не раньше, чем в следующем поколении. А пока это всё подготовка к ним. И с вашей популярностью то же самое. Потому установленный срок – это великая поспешность, а наш король умеет просчитывать каждый шаг. Может, мы и вправду ошиблись. Остается только ждать. Или напрямую поговорить с королем.

— Если он пока не намерен раскрывать свои тайны, я добьюсь лишь тысячи отговорок, — отмахнулась я. — И, признаться, сейчас еще не хочу затевать с ним откровенных разговоров. Особенно, услышать утвердительный ответ на свой вопрос.

— Тогда наберитесь терпения и займитесь тем, чем и собирались, — улыбнулся дядюшка. — Тибад придаст вам сил и исцелит душу. Отправляйтесь туда и насладитесь обществом родителей и видом своих деяний.

На том мы и остановились. От дядюшки я уехала даже в приподнятом настроении. Мне до крика хотелось верить в то, что герцогство и женитьба короля не имеют ничего общего. Теперь я даже была бы рада, если бы государь объявил о своей скорой женитьбе на одной из претенденток, которые, должно быть, уже вновь скопились у Атленга. Мне же идти на заклание вовсе не хотелось.

Признаться, если бы этот дар и разговор с главой моего рода произошли еще месяц назад, когда я верила королю, наверное, я бы приняла будущее с большей благосклонностью. Он ведь и вправду обещал изменить один из главных законов, а это означало, что дверца клетки не будет заперта, и мне останется возможность вылетать из нее, чтобы продолжать свою деятельность. В остальном я и без того почитала Ива за мужа, а не любовника, пусть наш союз и не был благословлен Богами. Мы жили бок о бок и были вполне счастливы этим совместным существованием. Я сейчас не говорю о давлении государя, к нему я успела привыкнуть и принять, как неизбежность. Но ведь кроме того была нежность, взаимная забота и душевная близость.

И что же осталось? Из того, что я почитала за счастье? Ничего! Дом из тумана развеял ветер, и я увидела то, что и без того всегда знала. Тот, кто стал моим первым и единственным мужчиной никогда не будет моим полностью. Даже принеся мне брачную клятву, однажды он вновь найдет, с кем освежить эмоции.

Оставаясь всего лишь его фавориткой, я могла продолжать свое дело, укреплять позиции рода и верить, что однажды, когда он мною окончательно пресытиться, я получу свободу. Но как королева, я буду вынуждена терпеть измены, которые однажды даже не станут скрываться от меня. Какая-нибудь наглая фрейлина, прежде подававшая мне рубашку или выносившая горшок, однажды окажется в постели моего супруга и начнет задирать нос, потому что венценосный любовник будет на ее стороне… Почему нет? Когда-нибудь я ему наскучу, лишусь своей нынешней прелести, а мой ветреный супруг, заполучив вожделенного наследника, позабудет о том, что когда-то готов был на многое, чтобы ввести меня в храм…

— Но это ведь это всё домыслы, — едва вновь взволновавшись, успокоила я себя.

И повторив в голове весь наш разговор с дядюшкой, вновь успокоилась, найдя разумным его окончание. А после и вовсе углубилась в подготовку к отъезду. Необходимо было привести дела в порядок, навестить своих друзей и отдать последние распоряжения. А так как о дурном думать не хотелось, то я позволила себе некоторое легкомыслие и на время избавилась от угнетающих размышлений.

Вечер того дня я провела за изучением истории своих новых земель и имен знатных и славных родов, населявших Канатор. Я хотела знать о герцогстве всё! Найдя его карту в нашей библиотеке, я раскатала ее на столе в кабинете отца, обложилась книгами и просидела до утра. Лишь когда постучалась Тальма, я осознала, что так и не легла спать, а мои изыскания еще не закончились.

— Будет, чем заняться в дороге, — зевнув, решила я.

Король, обещавший навестить меня до отъезда, появился вместе с гвардейцами, которых отрядил сопровождать меня. Выглядел монарх гораздо лучше меня. Он был свеж и бодр, глаза лучились веселым лукавством, а на устах играла улыбка. Государь спешился и устремился ко мне. Я как раз подходила к карете, готовая тронуться в путь, чем вызвала возмущенное восклицание монарха:

— И как же понимать вашу светлость? Обещались не уезжать, не дождавшись меня, но уже готовы упорхнуть, не получив ни сопровождения, ни благословения. — Он подошел ко мне, взял за руку, и, поднеся к губам, добавил приглушенно: — Не дав полюбоваться собой перед разлукой. — А потом взгляд короля стал испытующим: — Что с тобой, душа моя? Ты плакала?

— Их сиятельство… — начала было Тальма, опередив меня, но опомнилась: — Ой, светлость. Простите, ваша светлость, не привыкла я еще.

— Так что там с ее светлостью? — спросил Ив, глядя на меня.

— Всю ночь за книгами просидела, — выдала меня камеристка. — Картами обложилась, книгами, писала всё чего-то. Ни на минуточку глаз не сомкнула. Вот они и красные.

— Вот как, — резюмировал государь. — Карты, книги, записи… Поход готовите, герцогиня?

— Знакомлюсь с новыми владениями, — ответила я.

— Похвальное стремление, — сказал монарх, — но не во вред же сну. И это перед дальней дорогой. Быть может, задержишься? Отдохнешь, а после и в путь? Или же заедем во дворец, Элькос даст снадобье…

— Снадобье мне не нужно, — прервала я его. — Благодарю за заботу, Ваше Величество. Ваше внимание – честь для меня.

Король поджал губы и отступил на шаг назад. Он некоторое время рассматривал меня, а после спросил настороженно:

— Отчего такой прохладный тон? Ты вовсе мне не рада? Или же причина в бессонной ночи?

— Каким же тоном должен говорить верный вассал со своим господином? — удивилась я в ответ. — Научите, Ваше Величество, я герцог всего два дня, потому могу быть несведуща в правилах.

— Герцог? — изломил бровь государь. — Вассал. Хм…

Он отступил еще на шаг, в задумчивости потер подбородок, а потом протянул мне руку. Поколебавшись, я вложила в его ладонь свою.

— Идемте, ваша светлость, — сказал монарх тоном, не терпящим возражений.

— Куда? — с подозрением спросила я.

— Лично выпровожу вас из моей столицы, вывезу на своем жеребце, — невозмутимо ответил он. — Вы против?

— Извольте, государь, — не стала я противиться. — Но спешу напомнить, у меня есть карета…

— Пусть пожрут ее псы Аденфора, — отмахнулся король. — Буран надежней.

— Надеюсь, вы и вправду меня выпроводите?

— Безусловно, ваша светлость.

— Полагаюсь на вас, государь.

— А на кого же еще вам полагаться, мой верный вассал?

— Это-то и настораживает, — пробурчала я себе под нос.

Услышал меня король или нет, сказать не берусь, вида он не подал. Уже сидя перед ним на Буране, я обернулась и махнула рукой Тальме, чтобы они с кучером и конюхом, ехавшем на Аметисте, следовали за мной. Государь тронул поводья, и его скакун зашагал прочь из поместья.

— Итак, госпожа герцог, я жду пояснений.

Рука короля лежала на моей талии, он поглаживал меня большим пальцем, и я прислушалась к своим ощущениям? Ярого протеста не было, скорей, усталость после бессонной ночи и некоторая доля равнодушия к тому, что он делает.

— Вы доверили мне управление вашими землями, — ответила я.

— Твоими землями, — поправил меня монарх.

Обернувшись к нему, я спросила:

— Почему именно Канатор? Почему не Лаворейя? К чему вообще герцогство?

Король изломил бровь. В глазах его мелькнула ирония, и он задал встречный вопрос:

— Почему не Канатор? Почему не герцогство? Ты ведь желала доказать…

— Что женщины способны находится на государственной службе, — закончила я за него. — Я говорила о службе, Ив, о должности, но не об управлении таким важным куском земли, как Канатор.

— Опасаешься не справиться? — прищурился государь.

Я фыркнула:

— Ничуть. Но мне и справляться-то особо не с чем, если я буду жить при Дворе. В Канаторе ничего не изменится, разве что появится несколько новых образовательных учреждений. Что я смогу доказать таким образом? Что твой управитель хорошо справляется со своим делом? Так он и прежде это делал хорошо.

— Выходит, тебе даже усилий не надо прилагать, — пожал плечами монарх. — Под твоим владением и управлением герцогство продолжит свое прежнее существование, даже улучшения появятся – школы.

Я с минуту смотрела на него широко раскрытыми глазами, силясь понять – шутит или действительно так думает? Взгляд короля оставался серьезным. Неужели и вправду он собрался что-то менять на основании мифа? Отвернувшись от него, я устремила взгляд на дорогу. Что ж, исходя из этого, можно и через год сказать, мол, молодец ее светлость, герцогство в ее руках процветает. А можно и пару лет подождать для закрепления успеха. Тогда уже и срок, указанный монархом, для появления наследника перестает быть невероятным. Но это же… это же невозможно! Так быть не должно.

— Ты издеваешься? — потрясенно спросила я.

— Отнюдь, — без тени улыбки ответил король.

— Уму непостижимо! — всплеснула я руками. — То есть я могу вовсе не появляться в своем герцогстве, но ты используешь мое имя на нескольких документах, чтобы внести поправки? — он с интересом наблюдал за мной. — Но это же чушь, Ив! Чтобы был прецедент, необходимо больше, чем мое имя на каких-то указах и распоряжениях… Да проклятье! Это недальновидно и неправильно! Оспорить слишком просто, я так не хочу!

— А как ты хочешь? — полюбопытствовал венценосец.

Выдохнув, я взяла себя в руки. Это всё паника и ощущение капкана, уже давившего на плечи, выводили из равновесия. Надо было призвать в помощь разум… и Хэлла. То, что сейчас открылось, мне вовсе не понравилось. Во-первых, король собирался сотворить мираж, который и вправду легко было развеять при желании. А во-вторых, он ведь и мог его развеять после того, как задуманное им дело будет обстряпано. И выходило, что все его поправки – это ничто! Приманка, уложенная в силках – не больше.

— Ив, — вновь посмотрев на него, спокойно произнесла я, — о каких вообще поправках идет речь? Закон ведь и вправду рано переписывать. Что ты хочешь изменить?

— Что тебя тревожит, душа моя? — спросил государь, не спеша ответить на мой вопрос. — Я же вижу, что тебя что-то угнетает. Поделись, я хочу знать.

— Меня тревожит ощущение аферы, цель которой мне пока неизвестна, — прямо ответила я. — Ты что-то задумал, но водишь меня за нос. А потому лучше уж ты сам открой мне свои мысли. Зачем нужен мой призрак на герцогском троне? И не лги, что ты уверовал в мои идеи. Открой мне правду, мой господин. — Он молчал. Смотрел на меня непроницаемым взглядом и молчал. Я чувствовала, как возрастает мое раздражение, потому что открываться король всё еще был не намерен, а значит, и прямые расспросы никуда меня не приведут. И тогда я решила зайти с другой стороны: — Если тебе нужны достижения, то они должны быть настоящими. Я должна отправиться в Канатор, вникнуть в дела и приступить к своим новым обязанностям. Пусть твой управитель остается подле меня, чтобы помочь и подсказать на первых порах…

— Нет, — сухо ответил монарх. — Это невозможно. Ты нужна мне во дворце.

Поджав губы я, некоторое время сверлила его взглядом исподлобья, а затем кивнула:

— Ну, хорошо. Тогда аннулируй дарение и дай мне должность, на которой я смогу доказать свою состоятельность, как чиновник. Тогда я буду подле тебя, но выполню то, что ты хочешь, и создам прецедент для внесения первой поправки.

Я замолчала и устремила на государя испытующий взгляд. Он некоторое время смотрел мимо меня, а после кивнул, на миг зародив в моей душе надежду:

— Ты права. Я подумаю над должностью. Что до герцогства, то это не тот дар, от которого можно отказаться. Ты – герцогиня Канаторская, так и останется…

— Как долго? — глухо спросила я. — Как долго я буду герцогиней Канаторской?

— Пока не придет время передать этот титул тому, кому он полагается по законному праву, — ответил Ив. — Моему наследнику.

Только выдохнув, я поняла, что не дышала, пока он говорил. И ощутила внутреннее ликование. Он сказал – наследнику! Значит, не мужу, значит, он не рассматривает меня, как жену. Так? И я задала следующий вопрос:

— То есть я герцогиня на ближайшие два-три года? Ты говорил, что через два-три года у тебя будет наследник.

Государь рассеянно пожал плечом.

— Это примерная цифра. Откуда мне знать, когда Боги, наконец, осчастливят меня долгожданным сыном, — усмехнувшись, он чуть крепче прижал меня к себе и уткнулся носом в шею.

Мне стало щекотно и, фыркнув, я отстранилась под тихий смешок монарха. Привычная шалость неожиданно меня расслабила. Также привычно я щелкнула короля по кончику носа. Он забавно поморщился и клацнул зубами, не напугал и получил по носу второй раз. Ив снова прижал меня к себе и шепнул:

— Не уезжай.

— Уеду, — ответила я. И вдруг подняла руку и провела по его щеке кончиками пальцев. Однако опомнилась и руку убрала: — Мне нужна эта поездка, Ив. Иначе моя голова взорвется от всего, что в ней бурлит.

— Ты хотя бы вспоминаешь обо мне? — спросил он с улыбкой.

— Да, — кивнула я и добавила насмешливо: — Особенно когда вижу кочергу или веревку.

— Душегубство – грех, ты об этом хоть что-нибудь слышала? — вкрадчиво спросил монарх.

— Угу, — промычала я. — А ты знал, что в древности блудников подвешивали за…

— Фу, — он передернул плечами. — Хорошо быть королем. Выше только Боги, а более вешать некому… — Встретившись с моим мрачным взглядом, король заверил: — Я не то хотел сказать…

— Кстати, о Богах, — прервала я монарха. — Всё же кроме благословения Всевышних нужна еще женщина, чтобы выносить твоего сына. И не просто женщина, а жена. Ты уже решил, кто станет твоей избранницей? Срок рождения наследника ты указал, значит, уже и кандидатка в королевы должна быть.

Теперь я внимательно следила за ним, с затаенным трепетом все-таки ожидая, что он сейчас назовет мое имя. Король ответить не спешил. Он глядел мимо меня на дорогу, и вид его был совершенно беззаботным. Это вызывало раздражение, и, не удержавшись, я в третий раз щелкнула его по носу. Клацнув зубами в ответ, монарх, наконец, обратил на меня свое внимание.

— Ты выбрал себе королеву? — повторила я вопрос.

— Придет время, выберу, — отмахнулся государь, и я чуть не заскрежетала зубами. — Это минутное дело, — по-прежнему беззаботно продолжил венценосец. — Когда буду готов, тогда и оглашу имя. Но если тебя интересует срок, то… ну, предположим… в сорок я уже точно буду женат и с наследником на руках.

— Ты так уверенно говоришь о наследнике, — усмехнулась я. — А если девочка?

— У меня есть Элькос, — многозначительно ответил Ив. — Он позаботится, чтобы родился сын.

— Ну, разумеется, — кивнула я, и разговор на время прекратился.

Не знаю, о чем думал король. Он лишь поглядывал на меня время от времени и молчал, а я обдумывала то, что он сказал. Как я и подозревала, прямого ответа он пока давать не собирается. Как там выразился Ив? «Минутное дело. Оглашу, когда буду готов». Мило… Если все-таки он хочет отвести в храм меня, то я узнаю об этом вместе со всеми, и предпринять что-либо будет поздно. И герцогство отказался забрать, зато что-то придумал с должностью, и это я ему подсказала. О, Хэлл, зачем ты дал мне язык?

Усмехнувшись, я тряхнула головой и решила пока перестать терзать себя безрадостными размышлениями. У меня оставалось еще несколько лет. А если мы с дядюшкой и вовсе ошиблись, то всё еще не так плохо… Но какова ирония! Когда-то я мечтала о дружбе с монархом, хотя бы иметь возможность с ним разговаривать, чтобы доказать необходимость перемен. Мне не надо было большего! Я не рвалась к нему на ложе, но оказалась там по прихоти короля. А теперь, кажется, могу подняться и до королевы. Беда лишь в том, что это конец пути. Тупик! Стоит мне выйти из храма, и мне останется лишь то, что одобрит мой венценосный супруг, а это явно будут крохи.

Между тем мы подъехали к перекрестку, от которого дороги расходились. Одна вела в столицу и в королевский дворец, вторая уводила прочь. Я обернулась к королю, ожидая, когда он остановит Бурана. Он смотрел на дорогу в сторону столицы. Усмехнувшись, государь перевел на меня взгляд и произнес:

— Как же велико искушение. Мне нужно лишь пришпорить коня и увезти тебя в свое логово. Скрыть  там от всех и показать, как сильно я по тебе скучаю.

— Вряд ли этот поступок можно назвать разумным, — заметила я.

— Ты рядом, какой разум? — усмехнулся Ив и… повернул Бурана на нужную мне дорогу. — Я провожу тебя еще немного. Не хочу еще расставаться.

— Скоро ты отправишься в Лакас, — ответила я и улыбнулась ему. — Тибад рядом.

— Значит, я могу навещать тебя?

— А тебе кто-то может запретить? — делано удивилась я.

Король усмехнулся:

— Хотел было сказать, что хозяин волен не пустить гостя в свой дом, да вспомнил, что я – хозяин всего Камерата, — подмигнув, закончил он.

Вместе мы ехали до маленького городка Гутта, расположившегося в часе пешей ходьбы от столицы. Здесь государь натянул поводья. Он помог мне выбраться из седла, но когда мои ноги коснулись земли, объятий не разжал. Чуть поколебавшись, я все-таки накрыла его плечи ладонями, и объятья стали тесней.

— Шанни, я хотел тебя просить кое о чем, — Ив на миг замолчал, а после продолжил: — Ни в кого не влюбляйся.

— Вот как, — усмехнулась я. — Я еду в Тибад не для поиска развлечений или приключений, Ваше Величество. Скорей, вам стоит адресовать это пожелание себе.

— Можешь быть во мне уверена.

— Время покажет, — уклончиво ответила я.

Государь согласно кивнул. Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на губах, и Ив спросил:

— Я могу тебя поцеловать?

— Да, — ответила я.

Он склонился к моему лицу, чуть помедлил, а после накрыл мои губы своими губами. Я ответила, однако вскоре уперлась ладонями в грудь монарха и отстранилась. Перед внутренним взором появилась картина, на которой король обнимал оперную диву, и этого хватило, чтобы вернулась брезгливость. Все-таки к поцелуям я еще была не готова. Король не стал настаивать.

Он проводил меня до кареты, сам открыл дверь, но прежде, чем я забралась в нее, сказал:

— Верь мне, Шанни, я не огорчу тебя.

— До встречи, Ив, — рассеянно улыбнулась я.

— Доброго пути, душа моя, — и он, наконец, отпустил меня.

А теперь я прибыла в Тибад, и все думы, полнившие меня в дороге, разлетелись под натиском предвкушения встречи с родителями. И всё, чего я сейчас хотела слышать, это матушкино восклицание: «Мое дорогое дитя!». И увидеть добрую улыбку моего отца. Боги, как же я по ним истосковалась…

Глава 14

— Дитя мое! Ваша светлость, куда вы опять пропали? Шанриз!

— Я здесь, матушка, поднимайтесь ко мне, дорогая.

— Неугомонное дитя… Не успела появиться, а уже свела с ума свою бедную мать… А пыли-то сколько… Боги, дайте мне сил…

Я слушала приближающееся ворчание родительницы с улыбкой, но мало обращая на него внимания. Признаться, представить баронессу Тенерис без ее вечных жалоб, было вовсе невозможно. И пока ее милость шла ко мне, я оглядывала помещение на верхнем этаже старого особняка, неизвестно кому и когда принадлежавшего. Сейчас он был заброшен и пришел в упадок, да что там! Обветшал настолько, что было даже удивительно, что вообще еще сохранился и не был растащен целиком местными домовитыми крестьянами.

Заслышав шорох платья и негромкий перестук каблучков у себя за спиной, я спросила:

— И что вы об этом скажите, матушка?

— Признаться, подумываю упасть в обморок, — ответила ее милость, и я рассмеялась.

После обернулась и обняла родительницу, брезгливо отряхивавшую руки. В обморок она все-таки решила не падать, для этого вокруг нас было слишком грязно, а потом, поцеловав меня в щеку, баронесса вопросила:

— Зачем вам эти руины?

— Это пока вы видите руины, — ответила я с улыбкой. — Но через год – полтора это будет училище. Надо же нашим ученикам где-то продолжать свое образование. В столичный университет все не попадут, да и не хватит на них места. Но мы обеспечим им получение выбранной профессии. К примеру, здесь мы можем готовить будущих юристов, или учителей, или врачей, или же и вовсе мастеровых. Отчего нет? Мальчики приходят подмастерьями и получают знания через тумаки и услужение своим хозяевам. Мы же можем обучить их иначе, и они выйдут отсюда готовыми мастерами, которые смогут открыть свое дело. Более того, училище может зарабатывать на готовых работах, выставляя их в своей лавке по цене, которая покроет расходы на обучающий материал.

— Мечтательница вы моя, — улыбнулась родительница. — Это же сколько лет училищам придется ждать своих студентов. Наши ученики еще не скоро покинут стены своих школ…

Развернувшись к ней, я ответила:

— А вот и нет, моя родная. В мастеровые училища мы и сейчас найдем студентов, дело только за мастерами, которые будут готовы их обучать. Ну и за помещением, конечно…

— И за деньгами на ремонт здания, на оплату услуг учителей и материалы, — добавил из-за наших спин  барон Стирр – бывший управляющий поместьем Тибад.

Мой батюшка сдружился с его милостью, не гнушался советами урожденного тибадца, а барон Стирр, хоть и спорил со мной когда-то, но неожиданно втянулся в наше дело и даже взял на себя роль смотрителя за мужским пансионом и мужскими школами, оставив баронессе Тенерис женские. Впрочем, они часто работали сообща. И сегодня его милость отправился с нами, как представитель попечительского совета Тибада. Его учредил барон Тенерис с моего ведома и одобрения.

— Деньги будут, — уверенно ответила я. — Более того, в перспективе я желаю открыть в Тибаде университет, а после и в Канаторе.

— Там есть университет, — напомнил Стирр.

— А камератцев много, — отмахнулась я. — Каждый, кто желает получить образование, имеет на это право. Но всему свое время. Как всегда, начнем с малого. Кстати, в будущем выпускники мастеровых училищ воплне могут оставаться в них преподавателями. Лучшие ученики, разумеется. Однако пока надо предусмотреть все тонкости и нюансы, и просчитать убытки, конечно же, — закончила я, глядя с улыбкой на барона Стирра. Тот согласно кивнул.

— А сейчас давайте уйдем отсюда, — произнесла матушка, в который раз отряхнув руки. — Мне кажется, что у меня уже развивается чесотка.

— Идемте, — не стала я спорить, барон снова кивнул.

Вот уже третью неделю я существовала в совершенном благодушии и умиротворении. Именно столько прошло с момента, как я приехала в Тибад. Мой душевный покой совершенно восстановился, и тому немало способствовало отсутствие бесед о короле и его Дворе. Мы обсуждали успехи в нашем деле, вспоминали дядюшку и его семейство, говорили о Томмиле и его скорой женитьбе, об Амбер и ее супруге, об общих знакомых, но никогда о моей жизни во дворце государя.

Даже мой новый титул, он хоть и был замечен, но разговоров о причине великой щедрости монарха не велось. Батюшка быстро отметил, что обсуждать это я не имею желания, а матушка и вовсе сосредоточилась на опеке своего дитя. Напротив, она была счастлива уже тем, что я приехала не на день и не два, и без всякого высочайшего сопровождения. А я была рада просто насладиться родительской заботой и покоем здешних мест.

Даже гвардейцы быстро оценили прелести Тибада. Они, конечно, никуда не делись и сопровождали меня на выездах и прогулках, но не всем десятком, а по-прежнему по двое. Остальные же в это время отдыхали. Я позволила им покидать имение, понимая, что и этим верным служакам необходимо развеяться. Мои телохранители отказываться от предоставленной свободы не стали. Он разгуливали по окрестностям, притягивая взгляды женщин и повзрослевших девиц ростом, выправкой и статью, чем, мерзавцы, беззастенчиво пользовались.

Как-то обнаружив бравых вояк за флиртом, я призвала к себе их старшину и высказалась по волновавшему меня поводу. Выслушав меня, он щелкнул каблуками, а вскоре я услышала со двора громовой раскат его голоса:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Загуляли, паршивцы? Я вам… — что обещал сотворить со своими подчиненными старшина, я передавать не буду, ибо срамно говорить о таком в приличном обществе, но в окончании прозвучала вполне удовлетворившая меня фраза: — Девок не портить, байстрюков не плодить. С замужними не гулять, ее светлости выслушивать жалобы мужей без надобности. А коли загуляли… — голос его стал тише, однако, подойдя к окну, я все-таки расслышала, — то с умом. Драк не затевать, честь мундира не позорить. Коли же на попойку собрались, то ищите простую одежду. Если и мордой в грязь, то не в мундире и без признания, кто вы и с кем прибыли. Кому не понятно сказанное, могу дать в рыло для лучшего осознания.

— Поняли, — дружно гаркнули гвардейцы, и рамки приличий были установлены.

А более ничего не нарушало моего покоя и благоденствия. Королевский Двор еще только должен был покинуть столицу, и значит, впереди у них долгий путь, а у меня, стало быть, еще несколько недель не предвидеться никаких гостей. Сейчас, когда душа моя воспарила, а чувства пресыщения не наступило, я не было готова принимать кого-то, кроме, пожалуй, магистра Элькоса. Даже Дренг пока казался мне лишним человеком на моем маленьком празднике свободной жизни, когда надо мной не довлели чужие желания, указания и прихоти. Признаться, я даже удивлялась, как же столько времени могла прожить, не замечая, насколько тяжелая плита давит мне на грудь, до того свыклась с ней и воспринимала, как должное.

А теперь, когда отступили переживания, терзавшие меня в предместье, где я пребывала до отъезда, во мне вдруг проснулась прежняя резвость. В крови вновь забурлила сила, и за дела в Тибаде я взялась не из желания забыться, а потому что вернулся интерес и обычный мой энтузиазм. Немного ограничивала меня, пожалуй, только матушка. Ей было всё равно, кем стала ее дочь, потому что она по-прежнему оставалась ее обожаемым чадом. Потому «ваша светлость» и «несносное дитя» легко уживались в устах моей родительницы в одном предложении. Впрочем, подобную вольность она позволяла себе дома да еще в присутствии барона Стирра, ставшего ее компаньон и вечным оппонентом для споров. При других же ее милость хранила важность и границ не переступала, дабы не уронить честь моей светлости и главной устроительницы учреждений, которые мы успели посетить.

О-о, мои школы и пансионы привели меня в полнейший восторг! Прежде мне удавалось посетить их, когда детей отпускали на лето по домам, чтобы дать юному разуму отдых, но в этот раз я успела застать занятия. И когда я вошла в один из классов, мне предстала умилительнейшая картина! Малыши, сидевшие за своими столами, старательно выводили перьями то, что диктовал им их учитель.

Это была «Школа первых знаний», и потому в классе сидели дети обоего пола. Опрятность их внешнего вида, бывшая заслугой моей матушки, радовала глаза. Я не преминула похвалить ее, и баронесса зарделась от удовольствия, когда я шепнула:

— Дети прелестны, ваша идея с форменными платьями восхитительна.

В этой школе ученики были одеты в бордовый цвет. Волосы девочек были заплетены в косы, мальчики аккуратно причесаны, а от чернильных пятен их предохраняли нарукавники и салфетки, лежавшие на коленях каждого. Впрочем, одежда была хороша, но меня больше тронуло их старание и то тщание, с каким они обмакивали перья в чернильницы, стряхивали излишки и выводили буквы под диктовку учителя. Однако самым милым зрелищем были сами детские личики и широко распахнутые глаза, когда им представили важную гостью.

Услышав, что к ним пожаловала сама графиня Тибад, дети, и без того поднявшиеся из-за парт при нашем появлении, неспешно и даже важно склонили головы, приветствуя меня и баронессу Тенерис, которую знали много лучше. И в этом церемонном поклоне я углядела руку моей дорогой родительницы. Оставить воспитанных детей без ответа я не могла, потому склонила голову в ответ, а после приветствовала:

— Доброго дня, господа ученики.

— Доброго дня, ваше сиятельство, — нестройным хором ответили мне дети.

Это было мое желание не сбивать никого моим новым титулом, в конце концов, графский титул никуда не делся, а малышам эти тонкости ни к чему, не сейчас.

— Желаете ли присутствовать на уроке, ваше сиятельство? — спросил меня учитель.

— Мы вам не помешаем? — спросила я в ответ.

— Мы будем только рады показать вам свои успехи, госпожа графиня, — с поклоном ответил господин учитель.

— Тогда мы с удовольствием задержимся у вас немного, — сказала я. Вскоре нам принесли стулья, которые по моему распоряжению поставили за спинами детей, чтобы не смущать их своим вниманием. И урок возобновился.

Все-таки нет ничего прелестней детской непосредственности. Малыши, хоть и взялись за перья, но нет-нет да и поворачивалась то одна головка, то другая. На нас с матушкой бросали взгляды украдкой, иногда задерживались чуть дольше, а после спешно взоры учеников устремлялись в работу. Закончилось всё тем, что господин Анторис – учитель правописания подошел к стене, на которой висел небольшой колокольчик и дернул за шнурок. А когда на звук дети отвлеклись от работы и посмотрели на него, строгий преподаватель на их глазах сдвинул стрелку на стенных часах на пять минут назад.

— О-ох, — протяжно вздохнул забавный мальчуган с задорными веснушками на носу.

Другой мальчик, сидевший рядом, толкнул страдальца локтем в бок, но было уже поздно, и время растянулось еще на одну минуту.

— Экая строгость, — шепнула я матушке, сочувствуя юным непоседам.

—  Мы воспитываем в детях уважение к своему и чужому времени, — важно шепнула в ответ родительница. — К тому же телесные наказания недопустимы, с этим вашим требованием я была полностью согласна, но и вовсе оставлять дурное поведение безнаказанным невозможно. Мы выбрали несколько способов, которые не несут здоровью детей ущерба, но способствуют дисциплине и лучшему пониманию провинности.

Тем временем диктант закончился. Господин Анторис отошел к своему столу и, отложив тетрадь, из которой зачитывал текст, хлопнул в ладоши, и дети, закрыв чернильницы, отложили перья и сдвинули в сторону свои тетради. Наградой им стала улыбка учителя и легкий поклон.

— Пришло время повторить, что же мы с вами сегодня усвоили, — провозгласил Анторис.

Он взял указку и задал первый вопрос. Кончик указки устремился к милой светловолосой девочке. Он поднялась и ответила на его вопрос. Получив похвалу, ученица поклонилась, благодаря учителя, и вернулась на свое место, а очередь отвечать дошла до другого ребенка. Через некоторое время кончик указки ткнулся в мальчика с веснушками, отчего-то сразу мне приглянувшегося. Тот поднялся из-за стола и… не произнес ни слова.

Голова мальчика чуть приподнялась, и я поняла, что он смотрит в потолок. Брови господина Анториса поползли вверх, и мне стало жалко парнишку. Чуть склонившись вперед, я шепнула ответ. Едва слышно охнув, растяпа обернулся и, округлив глаза, посмотрел на меня. Я кивнула, показав, что это верный ответ, и мальчишка, наконец, ответил и шумно выдохнул.

— Ваше сиятельство, вам, разумеется, отметка – похвально. Господин Берк, вас я ожидаю завтра после занятий. Надеюсь, в этот раз вы займетесь не голубями, а своими знаниями, иначе видеться нам с вами придется до тех пор, пока я не услышу от вас ответы на все мои вопросы. Я был услышан, господин Берк?

Мальчишка кивнул, после шумно шмыгнул носом и вытер его тыльной стороной ладони, за что тут же получил указкой по руке. Несильно, но этого хватило для нового оханья и четкого ответа:

— Я всё выучу, господин учитель.

— Рад это слышать от вас, господин Берк. Осталось и вправду выучить. Присаживайтесь. — Анторис отошел к своему месту и произнес уже для всех: — Мои дорогие ученики, вскоре вас ожидает отдых, а потому потрудитесь быть готовы к экзаменационным вопросам. Помните, что вам дарована великая честь, и за один этот год вы узнали много больше того, что ваши старшие братья, а тем более сестры в старой школе при храме. Встаньте и поблагодарите тех, кто открыл перед вами двери знаний, а главное, удивительную возможность их получить.

Учитель хлопнул в ладоши. Дети поднялись из-за столов, обернулись к нам с матушкой, а дальше я и вовсе умилилась едва ли не до слез. Мальчики склонили головы, а девочки, прихватив подолы своих платьев пальчиками, присели в неглубоком реверансе. Не скажу, что я желала чего-то этакого, подобные навыки могла привить им только старшая баронесса Тенерис в своей извечной любви к этикету. Однако выглядело это ничуть не комично, но весьма мило. И мне даже подумалось, если бы я решила познакомить детей с королем, то они бы с честью прошли через церемонию приветствия, не уронив достоинства ни своего, ни своих учителей, ни попечителей.

— Хм…

Мысль показалась мне вовсе недурной, даже весьма. Отчего бы лучшим ученикам не сделать такого подарка? Личное представление государю и его благословение. Когда Ив желал быть душкой, он справлялся с этой ролью вполне успешно. Сейчас он мне точно не откажет. Думаю, с его честолюбием даже согласится ввести в традицию такие приемы.

Подобный ритуал станет поводом для отстающих подтянуть знания, чтобы тоже увидеть монарха своими глазами и даже поговорить с ним. А еще можно устроить детям маленький праздник по окончании учебного года, где они смогут угоститься сладостями и получить какие-нибудь подарки, а лучших представить ко Двору… Вовсе недурная мысль.

Вскоре, похвалив детей и благословив их, мы покинули школу, всё остальное я успела осмотреть еще до появления в том классе, где нам выпала честь увидеть, как учатся наши дети.

— Вы сияете, дитя мое, — со сдерживаемой улыбкой заметила матушка.

— Я в восторге, — ответила я с улыбкой. — Более того, мне пришла в голову неплохая мысль, как пробудить в учениках тягу к знаниям, даже в господине Берке, — закончила я со смешком.

Выслушав меня, матушка задумалась, а после покачала головой и произнесла с сомнением:

— Вряд ли государь ради нескольких детей оторвется от своих дел.

— Уж лучше оторвать для детей, чем… — я едва не выпалила про интрижки, но вовремя спохватилась. Матушке об измене короля и моих переживаниях знать не стоило. Она, хоть давно уже и помалкивала, но была по-прежнему против моего нахождения во дворце, а монарха… не жаловала, что, конечно же, тоже не показывала. А потому, опомнившись раньше, чем сказала лишнего, я закончила: — Чем для болтовни со своими приближенными. Порой они все выглядят, как мальчишки-сорванцы и развлечения у них такие же. Впрочем, я, разумеется, прежде спрошу дозволения.

— Что ж, если государь согласится, Боги ему этого не забудут, — ответила ее милость.

Я хотела написать монарху в тот же день, чтобы подготовить детей и после того, как Двор пожалует в Лакас, представить лучших учеников Его Величеству. Однако подумала, что он будет ожидать и более теплых слов, а я всё еще не готова была их сказать, потому писать не стала. Решила попросить о чести принять моих детей лично. И раз он еще был далеко, я оставила мысли о монархе и вернулась к своему восхитительному существованию, которое продолжалось по сей день, когда мы побывали в развалинах особняка, и хотелось верить, что продолжится и еще какие-то время.

А потому вернемся к тому дню, с которого я повела рассказа о своем пребывании в Тибаде. Так вот из руин мы выбрались, покрытые пылью и местами паутиной. Матушка фыркала, барон Стирр молча отряхался, а я… я решила еще раз обойти особняк.

— Ваша светлость! — воскликнула моя родительница. — Куда вас опять Хэлл понес?

— С ним я готова лететь хоть за край света, — весело рассмеялась я и подняла руки, чтобы ощутить прикосновение моего покровителя. — Но сейчас я всего лишь огляжу особняк снаружи.

— Будто изнутри его было мало, — проворчала баронесса.

— Однако восстановление влетит нам в крупную сумму, — донесся до меня голос его милости.

— Боги нас не оставят своей милостью, — ответила я издали. — Не переживайте, господин барон, наш фонд собрал уже немало средств, а сейчас нам должен начать помогать еще и Ришем. Скоро присоединим и Канатор. Средства на восстановление одного особняка точно соберем.

— Лучше бы обучение сделали платным, ваша светлость, — произнес Стирр у меня за спиной.

— Непременно сделаем, — кивнула я, — но там, где нам могут платить. В крайнем случае, — я обернулась к барону с широкой улыбкой на устах, — продам пару лошадей и свои драгоценности.

— Полноте, ваша светлость, — махнул рукой его Стирр, — какая женщина расстанется с побрякушками?

— Я, — сказала я, хмыкнув, и продолжила свой осмотр.

— Ну, коли так, то, пожалуй, и я продам свои любимые запонки, — буркнул барон. Я обернулась к нему и встретилась с ироничной улыбкой. А потому ответила:

— Ловлю вас на слове, ваша милость. Готовьте запонки, и непременно любимые, вы обещали.

— А вам палец в рот не клади, да, ваша светлость?

— Теперь и вы об этом знаете, — многозначительно сказала я, а после легко рассмеялась.

В имение мы возвращались, слушая сказки барона Стирра, которые он пытался выдавать за истину, однако были они до того смешны и нереальны, что верить его милости никто не спешил. Барон надувал губы, многозначительно играл бровями, но, в конце концов, не выдержал и сам рассмеялся, все-таки признав, что истина оказалась чрезмерно приукрашена.

— А вы, оказывается, балагур, ваша милость, — отсмеявшись, заметила моя родительница. — Как вы умудрялись столько прятать свой дар?

— Как-то повода не было его открывать, — развел руками барон. — С вами мы вечно спорим, с вашим супругом говорим о делах, а когда собирается наше маленькое общество, так и вовсе дамы сбиваются в кружок. Куда же мне лезть со своими историями? Вы же первая обвинили бы меня в невежестве.

— Но наша дочь вас расшевелила, — заметила матушка.

— Так ее светлость, как лучик светится, — улыбнулся его милость. — Глядишь не герцогиню, и настроение поднимается, и пошутить хочется.

— Как верно вы подметили, — родительница взяла меня за руку. — Ее светлость еще в бытность ребенком способна была очаровать своим шаловливым нравом и любовью к проказам. Уж на что наша воспитанница была тихой девочкой, но сестрица и из нее егозу сотворила.

— Полноте, матушка, — улыбнулась я. — Амбер всегда оставалась нашей совестью…

— А вы ногами и разумом, — парировала баронесса. — Что вам в голову взбредет, туда ноги и понесли, а совесть следом…

— Так ведь всю дорогу и увещевала, — заверила я. — Бежала рядом, причитала, уговаривала, трусила…

— Но бежала, — закончила ее милость.

— А куда же ей было деваться? — искренне удивилась я, и барон рассмеялся.

Думаю, и без лишних заверений понятно, что к имению мы подъехали в благодушном и веселом расположении духа. Впрочем, барон Стирр покинул нас с матушкой несколько раньше. Заверив, что уходит с неохотой и сожалением, его милость отправился к супруге, а мы поехали дальше.

— Может, пройдемся, матушка? — предложила я, когда заметила в окошко ограду своего имения. — Прогуляемся еще немного.

— Неугомонное дитя, — улыбнулась родительница и дернула шнурок колокольчика. — Но мне нравится ваше предложение. Погода чудесна, было бы дурно не воспользоваться этим.

Карета остановилась. Я открыла дверцу, и лакей поспешил спрыгнуть с запяток. Он откинул подножку и помог нам с матушкой выбраться наружу. Заметив перемену в наших намерениях, гвардейцы, ехавшие за каретой, приблизились, но я отмахнулась:

— Мы всего лишь решили дойти пешком, вы можете ехать в имение.

Доблестные служаки склонили головы и… спешились. Они пристроились позади, ведя коней в поводу. Матушка бросила на них взгляд и, склонившись ко мне, шепнула:

— Вас не утомляют ваши тени, дитя?

— Я к ним давно уже привыкла, — ответила я, пожав плечами. — К тому же гвардейцы – милейшие люди.

— Благодарим, ваша светлость, — послышалось из-за спины.

Я обернулась и хмыкнула, увидев улыбки на лицах своих телохранителей. С королем они не улыбались. Всегда строгие, молчаливые, будто и вовсе не живые люди. Но со мной заметно расслабились. О нет! Они не забывали своих обязанностей, не бывали грубы и не совали нос, куда их не просят, и все-таки становились более раскованными и человечными. Впрочем, государь – это государь, с ним положено быть молчаливыми и суровыми. Да он бы и не позволил вести себя иначе.

Я же совсем иное дело. Со мной они чувствовали себя свободней. Могли и заговорить, не опасаясь, что я отвечу надменным взглядом или напомню, где их место. Вели себя гвардейцы уважительно, а потому я не видела причины отталкивать их пренебрежением. На приветствие я отвечала улыбкой и зачастую замечала улыбки на некоторых лицах, когда королевские телохранители видели меня. Это было приятно, даже давало чувство некой исключительности, потому что более никому они не улыбались. Может, потому и наш разговор с герцогом Ришемом, когда он зашел извиниться за жену и попрощаться перед отъездом, так и остался неведом королю. Да и мою просьбу передать прощальную записку монарху, когда он закончит предаваться утехам, тоже выполнили.

Мне даже думалось, что, пусть не все они, но некоторые скрыли бы от короля мои тайны, если бы они у меня имелись. Возможно, когда-нибудь это мне и пригодится. Впрочем, моя жизнь была открытой. В ней совершенно не было ничего, что нужно было бы прятать от взоров, окружавших меня людей, тем более от короля. Это у него имелись от меня тайны, я же оставалась открытой книгой.

Коротко вздохнув, я взяла матушку под руку и устроила голову на ее плече. Баронесса скосила на меня глаза, улыбнулась и сама прижалась щекой к моей макушке. Так мы брели неспешно, каждая думая о своем, а может и вовсе не думая, потому что на душе царила благодать и нарушать ее не хотелось. Мой взгляд следовал за бабочкой, порхавшей впереди нас, и улыбка сама собой скользнула на уста.

— Глядите, родная моя, какая прелесть, — сказала я, указав родительнице на бабочку.

— Я уже приметила ее, — ответила матушка. — Смотрю на нее и думаю об ужасных энтомологах с их сачкам и булавками. Вот так порхает бабочка, порхает, а после приходит какой-нибудь энтомолог, ловит бедняжку и прикалывает к стене. И вроде вот она всё та же красота, но уже давно не живая, и глаз более не радует ни игривостью, ни полетом души, ни звонким смехом…

— Смехом? — я подняла голову и с удивлением взглянула на родительницу, однако быстро поняла, что баронесса говорит иносказательно. — О ком вы толкуете, дорогая моя?

Родительница, полуобернувшись, покосилась на гвардейцев, а после вздохнула и ответила:

— Всего лишь о бабочках и энтомологах, Шанни. Знаете, есть люди, подобные и тем и другим. Одни легки и шаловливы. Они порхают, радуют глаз своей красотой и резвостью. На них хочется любоваться в их бесконечно прекрасном полете. Вторые же желают любоваться бабочкой в одиночестве. Они пришпиливают бедное создание булавкой и не понимают, что остановили полет, уничтожили то, что привлекло их взор. Бабочка еще может трепыхаться, но ей уже никуда не деться и постепенно она умирает. А если энтомологу наскучит любоваться на свою пленницу, и он выдернет из нее булавку, то бабочка уже не взлетит. Никогда… — Матушка оборвала саму себя, на миг подняла лицо к небу, а после выдохнула и посмотрела на меня с улыбкой. — Будем надеяться, что какому-нибудь энтомологу прискучит его бабочка прежде, чем она утеряет яркость своей натуры. Прибавим шаг, Шанни, я ужасно проголодалась, — баронесса столь резко сменила направление своих мыслей, что я, растерявшись, лишь кивнула в ответ.

Аналогию ее милости я поняла, однако, что сказать на это, не знала. Впрочем, баронесса, похоже, ответа и не ждала. Мы все прекрасно понимали, что бабочке от ее энтомолога упорхнуть без последствий не получится. И чтобы ей не оторвали крылышки и не выжгли луг, где обитали все ее сородичи, нужно было самой сесть на стену и подставить тельце под булавку. Иначе уже быть не могло…

— Там впереди чья-то карета?

Голос родительницы вырвал меня из размышлений. Мы уже вошли в ворота и теперь брели по алее, ведущей к парадному крыльцу. Перед ним и вправду стояла карета, и я поначалу хотела напомнить, что наш экипаж уехал вперед нас, но поняла, что это не он.

— Кто бы это мог быть? — спросила я саму себя.

Кто-то из придворных? Или же сам король? Но он был бы верхом, да и гвардейцы встали бы уже у ворот. Однако государь еще должен быть в пути… Нет, это точно не мог быть ни он, ни кто-то из его приближенных. Переглянувшись, мы с матушкой устремились вперед, но уже через мгновение нас опередил один из гвардейцев. Он вернулся в седло и первым поспешил к дворцу.

— Это уж и вовсе неприлично, — проворчала баронесса. — Как можно удовлетворить любопытство прежде женщины?

— Вы правы, дорогая матушка, — ответила я, пряча улыбку. — Это посягательство на исконно женское право, а у нас этих прав и без того мало, чтобы отдавать мужчинам еще и любопытство.

— Именно, дитя, — воинственно кивнула ее милость и скомандовала: — Вперед!

За спиной негромко рассмеялся оставшийся телохранитель, и я улыбнулась уже открыто. Мы прекрасно понимали, почему наш охранник обогнал нас. Он должен был удостовериться, что впереди не ждет неприятной неожиданности или опасности. И пусть еще восемь его собратьев находились во дворце, но очередь быть бдительным выпала сегодня тем, кто сопровождал нас.

Мы еще не успели пройти и половины дороги, а «любопытный» гвардеец уже ехал обратно. Он остановил коня, спешился и, посмотрев на меня, доложил:

— Прибыла чета графов Гендрик с детьми.

— Амбер, — охнула я.

— О-о, — протянула матушка. — Быстрее же, Шанни, быстрее!

Поддернув подол юбки, она перешла на быстрый шаг, а после и вовсе побежала. Хмыкнув, я перевела взгляд на гвардейца и протянула руку. Он понял меня без слов и передал повод своей лошади.

— Какая же вы медлительная, ваша милость! — крикнула я, обогнав родительницу.

— Шанриз, это бесчестно! — возмущенно воскликнула баронесса Тенерис.

— Зато быстро, — обернувшись, рассмеялась я.

Матушка остановилась. Она поправила волосы и далее шла уже неспешно, как и подобает благородной даме. Натянув поводья, я остановила лошадь и спешилась. Родительница поравнялась со мной, и покровительственно произнесла:

— Я рада, что разум и воспитание превозоблодали в вас, дитя мое. В конце концов, их сиятельствам от нас никуда не деться, а потому, поддавшись дурному порыву, мы обе повели себя, как взбалмошные особы. Однако мы вовремя одумались, и это не может не радовать. Верните лошадь ее владельцу, и мы продолжим путь вместе.

— Как скажете, матушка, — улыбнулась я и обернулась, чтобы исполнить повеление родительницы.

И первое, что я увидела, как один из гвардейцев указывает мне вперед рукой. Обернувшись, я только и открыла рот, глядя вслед сбегавшей баронессе.

— Это бесчестно! — крикнула я ее милости.

— На войне все средства хороши! — ответила матушка, не оборачиваясь, и помахала рукой.

Мне хотелось еще крикнуть, что лгать своей дочери дурно, однако махнула рукой и рассмеялась. Ни возвращаться в седло, ни бежать следом я не стала, дав родительнице первой обнять сестрицу и ее детей. Сама же я шла к дворцу степенно и с достоинство, в общем, как велели «возобладавшие разум и воспитание».

— Однако ее милость и вам в резвости не уступит, ваша светлость, — с улыбкой заметил гвардеец, уступивший мне свою лошадь.

— Матушка соскучилась, — ответила я. — Пусть насладится честью первой из нас двоих обнять свою названную дочь и внуков. К тому же ее милость неоспоримо права в том, что графам Гендрик уже деваться некуда, — и я широко улыбнулась.

Глава 15

Лето, восхитительно начавшееся, продолжало свое течение столь же приятно и почти беззаботно. Почти, потому что я своих дел не оставила, и за прошедшие два месяца с того момента, как я покинула столицу, успела пройтись не только по школам, но и посетить несколько городов графства. Мне хотелось увидеть их состояние, поговорить с градоначальниками, чтобы составить о них собственное мнение.

В этих поездках меня сопровождали батюшка и граф Гендрик, вручивший заботу о своем семействе моей матушке. Впрочем, тут более подходило слово – покорился. Если баронесса Тенерис желала о ком-то заботиться, остановить ее в этом стремлении было сложно. Элдеру оставалось лишь отступить и не путаться под ногами ее милости, что он и сделал, найдя самому себе занятие.

— От полотна и кисти тоже можно устать, — сказал его сиятельство, когда я заметила, что наш художник за то время, что находился в моем имении, почти не рисовал. — Монарх своим вниманием превратил меня в модного художника, а это, знаете ли, лишило мою размеренную жизнь покоя и вдохновения. Ранее я писал для души, теперь же занят тем, что старательно избегаю встреч со знакомыми и совершенно посторонними людьми, которые стремятся сблизиться со мной, чтобы заказать портрет или же какой-нибудь сюжет, который взбрел им в голову. Признаться, я вымотан почитателями своего таланта и потому, когда Амберли загрустила по вас, я сразу же предложил приехать в Тибад. Разумеется, толкнуло нас в эту поездку желание повидаться с вами и вашими родителями, — поспешил заверить меня Элдер, — но и отдохнуть от своей популярности входило в мои намерения.

— Вы нашли лучшее место, ваше сиятельство, — ответила я. — Здесь вы под защитой дома Тенерис, и под охраной моих гвардейцев. Мы к вам никого не подпустим.

— Это лучшее, что я слышал за последнее время, — улыбнулся граф.

И пока он отдыхал от творчества, а моя матушка хлопотала над Амбер и ее двумя сыновьями, Элдер взял на себя роль нашего с батюшкой сопровождения. Однако наши поездки занимали всё больше времени – Тибад был графством большим, а потому, чем дальше продвигалась наша инспекция, тем чаще случались задержки возвращения в имение. Минуты свободы, отпущенные мне государем, уходили всё стремительней, и я желала вычерпать их с пользой до последней секунды.

— Дорогой Элдер, — сказала я, готовясь к поездке, которая должна была занять несколько дней, — стоит ли оставлять вашу супругу надолго? Не обидится ли Амбер на нас с вами за то, что проведет это время вдали от вас?

— Пустое, — с улыбкой ответил граф Гендрик. — Моя жена и ваша сестрица – дама разумная и понимающая. Она любит нас обоих, а потому доверяет нашей с вами любви к ней. К тому же мы переговорили прежде, чем я сел в вашу коляску. Ее сиятельство, выслушав мое желание сопровождать вас и барона, ответила согласием без всяких уговоров и заверений с моей стороны. Вам не о чем переживать, ваша светлость. Однако, если вас гложут сомнения, спросите графиню о ее отношении к моему участию в ваших инспекциях.

Он понял меня верно. Супружеская жизнь моей дорогой Амбер была счастливой и спокойной. В ней не было места потрясениям и печалям. Сестрица получила именно то, о чем когда-то мечтала. У нее был мужчина, относившийся к ней с почитанием и уважением, даже больше – любивший ее. Были двое очаровательных малышей, в которых их мать не чаяла души. Графскую чету принимали в любом доме, их общества искали и отправляли приглашения на званые вечера, балы и семейные праздники.

Я была счастлива за Амберли и рада, что когда-то способствовала их сближению с Элдером. Однако помнила, что этому браку предшествовало его сватовство ко мне. О прежней влюбленности графа знала и его супруга. И пусть за прошедшие годы ни он, ни я не подавали повода для подозрений, однако сестрица когда-то сознавалась в своей ревности ко мне. Конечно же, это было еще до их свадьбы, и все-таки мне бы не хотелось, чтобы в головку графине Гендрик запала несправедливая и неприятная мысль о вероломстве близких ей людей.

Впрочем, причиной таким мыслям могла быть и жизнь с жутким ревнивцем, каким являлся король Камерата. Он приучил меня к осторожности в общении с другими людьми, чтобы избежать вспышек беспричинных подозрений. И если мне доставались вопросы, граничившие с допросом, то мужчине, привлекшего внимание государя грозило много больше. И чтобы избежать последствий, мне приходилось едва ли не просчитывать каждый свой шаг.

Ивер Стренхетт слишком мало знал о верности. Как показал опыт, ему даже не надо было влюбляться, чтобы нарушить данные клятвы. Всего лишь «стряхнуть пыль». А потому король ожидал того же и от тех, кто был им приближен. Он судил по собственным привычкам, примерял на других свою натуру, отсюда и произрастали корни его вечной подозрительности и ужасной в своем порыве ревности.

Амберли Гендрик, урожденная Мадести-Доло ни малой толикой не походила на Ивера Стренхетта, и всё же я переживала. А потому не стала откладывать важного для меня разговора. Мне вовсе не хотелось терять доверия моей любимой родственницы, в доме которой меня неизменно встречали с искренней радостью и распростертыми объятьями.

— Сестрица, ты не сердишься на мужа з