КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 604906 томов
Объем библиотеки - 922 Гб.
Всего авторов - 239673
Пользователей - 109580

Впечатления

boconist про Моисеев: Мизантроп (Социально-философская фантастика)

Вранье. Я книгу не блокировал. Владимир Моисеев

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Соколов: Полька Соколова (Переложение С.В.Стребкова) (Самиздат, сетевая литература)

Подкорректировал в двух тактах обозначение малого баррэ.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Соколов: Полька Соколова (Переложение С.В.Стребкова) (Самиздат, сетевая литература)

Все, переложение полностью закончено. Аппликатура полностью расставлена и подкорректирована.
Качайте и играйте, если вам мое переложение нравится.
И не забывайте сказать "Спасибо".

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Соколов: Полька Соколова (Переложение С.В.Стребкова) (Самиздат, сетевая литература)

Расставил аппликатуру тактов 41-56. Осталось доделать концовку. Может завтра.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Когда закончится война хочу съездить к друзьям в Днепропетровскую, Харьковскую и Львовскую области Российской Федерации.

Рейтинг: +10 ( 12 за, 2 против).
медвежонок про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Не ругайтесь, горячие интернет воины. Не уподобляйтесь вождям. Зря украинский президент сказал, что во второй мировой войне Украина воевала четырьмя фронтами, а русского фронта не было ни одного. Вова сильно обиделся, когда узнал, что это чистая правда.

Рейтинг: -6 ( 2 за, 8 против).
Stribog73 про Орехов: Вальс Петренко (Переложение С. Орехова) (Самиздат, сетевая литература)

Я не знаю автора переложения на 6-ти струнную гитару. Ноты набраны с рукописи. Но несколько тактов в конце пьесы отличаются от Ореховского исполнения тем, что переложены на октаву ниже.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Палач [Георгий Чернов] (fb2) читать онлайн

- Палач 244 Кб, 26с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Георгий Чернов

Настройки текста:



Георгий Чернов Палач

Предисловие

Грязная, бездонная лестница несла его на себе вниз, и бело-зеленые стены давили ему на грудь так, что дышать становилось уже невозможно. Смиренный, скованный, со слезами на глазах, он продолжал спускаться вниз, ведомый странным чувством, будто что-то тянуло его туда. Он понимал, что так и должно быть. Каждая ступень делала ближе ту бездну внизу, и чем ближе он к ней был, тем меньше он мог разглядеть хоть что-то в непроглядной темноте. Вот он уже двигался на ощупь, поглаживая потрескавшуюся краску. Отрывавшиеся ее куски отчаянно хрустели у него под пальцами и ногами, и этот хруст передавался по всему телу, заставляя его дрожать. В один момент он ощутил на своей руке что-то липкое, теплое. Его становилось все больше, и в какой-то момент густая жидкость заполнила коридор и понесла его вниз. Железный привкус во рту. Такой знакомый. Такой приятный. В какой-то момент он уже подумал, что всегда будет плыть в этом потоке, пока не почувствовал своей спиной грузный удар: так открылась дверь внизу коридора. Яркий свет разрезал ему глаза, а когда он смог их таки раскрыть, то увидел, что все, что его окружало – это багряные стены. Багряные руки. Впервые он увидел свои руки. Маленькие, нежные руки. Как такое могло произойти? Как эти нежные руки?..

Холодная сталь на затылке, выстрел. Добить. Сталь, затылок, выстрел. Сталь, затылок, выстрел. Зеленый коридор. Снова и снова, как во сне. А этот привкус во рту. Почему он во рту? И этот черт, где он? Он смеется. Почему ты смеешься? Разорвать бы твою мерзкую козлиную рожу. Да только я тут, а ты там! Я тут. А ты это я. Как это возможно?..

I

Когда Сереже, светловолосому и худощавому мальчишке, было шесть лет, одним из его немногих развлечений были прогулки по лесу. Он мог бродить там часами, разглядывая вилы деревьев, пока они выстраивались для него в гигантскую клетку. Ему нравилось, как вездесущий мох проминается под его ногой, а сухие ветки смачно и громко хрустят. Тайком мимо него пробегали белки, взвиваясь по стволам сосен, и наблюдали за незваным гостем, а где-то стучал отбойником дятел. Естественно, одного его никто туда не пускал, но что же поделаешь, когда тебе нужно всего лишь махнуть через забор, и вот ты уже в совершенно другом мире, а дом где-то там, далеко. Жил он с родителями прямо у леса, на даче, которую отцу дали за заслуги перед Отечеством. Это была красивая двухэтажная усадьба с собственным садом. Посреди сада был выкопан маленький пруд, в который прилетали утки, а вокруг пруда усажены были вишневые деревья и яблони. Собственно, возвращаясь к теме: когда отец заставал-таки Сережу за этими прогулками, перед этим часами бегая по лесу и истошно крича, то долго и сильно порол его ремнем с пряжкой. Он надолго запомнил те фигурные отпечатки, что она оставляла. Пятиконечные. Красивые.

Отец его, Николай Александрович М., был офицером с сединой на висках. Лицо его было облюбовано войной, подарившей ему несколько отметин и контузию. Когда он пытался улыбнуться, уголки губ его дрожали, и улыбка эта была полна боли. Пропадала она с губ настолько быстро, что было не очевидно, улыбка это или нервный тик. Он посвятил свою молодость той войне, а она в ответ сделала так, что в его тридцать лет каждый давал ему минимум пятьдесят. Теперь он, хромой на одну ногу, лишь ходил в своем мундире по плацу, важно держа руки за спиной, и кричал на перепуганных до смерти срочников. Мундир же он не снимал даже дома, а когда снимал, то не подпускал к нему и на пушечный выстрел. Несмотря на все это, сына своего он любил до безумства, и безумство это приобретало очень разные формы. Любить он не умел, а потому любил так, как мог: железной хваткой и холодным, отрешенным взглядом. Николай Александрович совершенно не знал Сережу, и потому каждый раз, когда отец пытался завести со своим сыном непринужденный разговор, тот лишь молчал в ответ и не подавал виду, что слушает, думая, что в какой-то момент этот человек, словно наваждение, просто исчезнет.

– Вот так ты, значит, с отцом, да?! – гаркнул он как-то раз, дыша резким перегаром, как дракон огнем. – Я же тебе все дал! Чего тебе еще надо!?

Но как бы это не выглядело, Николай Александрович боялся за сына. Он переживал за него, а переживания топил в вине. Он видел, что его ребенок другой, странный, не такой, как другие дети. Пустой взгляд, безучастный голос. Абсолютное безразличие повергало его в ярость, но лишь потому, что он не понимал, не понимал, почему его сын такой. Что он сделал не так? Можно ли было вообще что-то сделать? Неизвестность, нависшая над больной головой, пугала его, а он, как офицер, привык душить страх ненавистью. Красной, суровой ненавистью. Из всех своих чувств, сквозь всю свою любовь и тоску, как через сито, он цедил лишь жестокость и страх.

Чем сильнее на Сережу давил дом, тем чаще он уходил в лес, и тем чаще его невинные прогулки, после каждой следующей за ними порки, становились все более непредсказуемыми. Следуя учению отца, гласившему, что есть хорошие, которые должны жить, а есть плохие, которым суждено умереть, он шел в лесную чащу и выносил свои приговоры. Кто хороший, а кто плохой, достойный того, чтобы на него обрушить свой праведный гнев, он выбирал случайно. Для начала он давил жуков, слушая приятный хруст под ногой. А кто из нас в детстве не давил жуков? У жука нет души. Откуда ей взяться в таком крохотном тельце, источающем сущее зловоние? Но только вот Сережка в этом шел дальше, ведь у животных тоже нет сознания и души. Чем тогда они лучше жуков? Взяв на вооружение новую философию, он начал глушить белок камнями, ставить на них ловушки, а потом придумывать для них изощренные казни. После тяжелого рабочего дня нужно было, перед тем, как идти домой, смыть с рук следы крови, и для этой цели обычно он шел к ручью, давно ему знакомому, в котором он периодически ловил мальков, и начинал усердно оттирать кровавые разводы. Именно тогда он узнал, что кровь высыхает, а когда она высыхает, ее труднее отмыть. Как раз в тот день он пришел домой поздно, после тщетных попыток избавиться от кровавых следов на руках. Отец был на службе, потому встретила его мать. Она осветила его своим сочувственно-испуганным взглядом, склонилась перед ним, нежно коснулась своей рукой его щеки, другой рукой взяв его окровавленную руку, и с глаз ее заструились слезы. Он чувствовал их соленый вкус, когда она прижала его к себе со всей своей силой, и через ее плечо смотрел вдаль, в ночную пустоту.

– Пойдем домой, – процедила она сквозь слезы и повела его в дом. Она долго отмывала его руки от крови, медленными движениями, словно поглаживая его измученное тело, проникая в не менее измученную душу.

Она, звали ее, кстати, Ирина М., женщина была чудесная. Но, правда, малообразованная и наивная. Но внешность ее имела божественные очертания: белоснежные волосы, заплетенные в хвост, до слепоты ясные голубые глаза, аккуратный вздернутый носик и тонкие, словно нить, губы с острым подбородком делали ее ангелом небесным, особенно во впечатлительной голове шестилетнего мальчугана. Она не поверила, что ее сын убивает животных. Не хотела верить. Она и не спрашивала его, а объяснила себе это так, что он, вероятно, нашел в лесу уже мертвое и пытался спасти. «– Доброе у него сердце», – вздыхала она про себя. Ну а Сережа с этим и не спорил. Совесть ему была не знакома. В отличие от отца, Ирина не видела в сыне ничего странного. Она, как и любая мать, считала свое дитя особенным, а раз так, то его излишняя замкнутость и молчаливость – это всего лишь его особенность, не более. Она любила его, а Сережа любил ее в ответ. Но любил, скорее, как кот, который любит хозяина. Вечерами она нежно прижимала его к своей груди, читала ему сказки, учила читать и писать, но получалось у него плохо. Ему больше нравились числа. Считать у него выходило лучше, но излишняя леность и абсолютное безразличие ко всему не позволяла ему уйти в этом слишком далеко. Больше всего ему нравилось слушать сказки из старой, потертой книги, что мать хранила в прикроватной тумбочке. Слушал он не столько истории, сколько сам голос ее, бархатный, тихий, теплый. Порой он думал, что она нереальна, что он представил себе, будто она существует. Он не мог поверить, что такое ангелоподобное создание может любить его, быть к нему неравнодушным.

Также, по воскресеньям в доме М. собирались разного рода гости. Все они были друзьями и знакомыми отца. Среди них был серьезного вида жидковатый прапорщик с пышными усами и лысиной на макушке. Он очень любил трепать Сережу по голове, что второго очень раздражало, и говорить:

– Ну что, когда к нам, в армию? А? – он был глуховат, ввиду чего всегда добавлял «а?» слишком рано, когда ему еще не успели ответить, либо только еще начали, тем самым перебивая собеседника. Но Сережа молчал, и когда прапорщик это понимал, то со вздохом сожаления давал ему легкого подзатыльника и шел по своим делам.

Вторым гостем был майор со шрамом вдоль виска. Он, как и отец, тоже ходил в своем кителе, не снимая ни на минуту. Сереже он нравился больше, ибо он был самым молчаливым, а потому всем, что он обычно говорил ему, было «привет, сорванец». Как-то раз он пришел на Сережин день рождения, все так же, в армейском кителе и фуражке, и подарил ему шахматную доску.

– Я слышал, такие дети… ну, одаренные, они хорошо в шахматы играют. Я тут недавно книжку читал… а, впрочем, неважно, – сказал он не без доли смущения. Сережа принял подарок, и потом, когда был совсем уже один, решился его осмотреть. Играл он в них совсем уж по своему, ведь учить его было некому, и впоследствии совсем про них забыл. Внутри них завелся паук, наплетший паутины, и паук этот очень заинтересовал Сережу. Он часами с упоением смотрел на него, прерываясь только на еду, и перестал даже выходить из дома в лес.

II

В свой восьмой день рождения Сережа сильно захворал. Расстроенные родители судорожно отменяли приглашения по телефону, ожидая врача. Когда он пришел, его встретил отец, проводил в залу, попутно отвечая на все вопросы о состоянии мальчика, и помог снять пальто. После недолгих расспросов, врач сам вошел в комнату к Сереже, долго слушал его, смотрел то так, то этак, а потом с задумчивым видом вышел из комнаты к родителям, которые с нетерпением ждали вердикт. Вердикта не последовало: он решительно не знал природы болезни, посему сказал, что зайдет еще. «Такой кашель, а горло в полном порядке. Это странно», – бормотал он себе под нос, почесывая острую свою бородку. Также он велел родителям записывать все, что происходит с мальчиком, до малейших подробностей, затем откланялся и вышел, оставив родителей в недоумении стоять в коридоре.

Все то время, что болезнь терзала Сережу, Ирина находилась подле своего чада, смачивала его бледный, запотевший лоб, покрывала его жаркое тело поцелуями, меняла ему белье и кормила с ложки. То краснея, то мертвенно белея, он мучился от болей по всему телу, кричал и бредил. Ему казалось, будто что-то под кроватью колет его в спину, не дает ему спокойно лежать, потому он ворочался и долго не мог уснуть. Сотни иголок впивались в его тело, терзали самое его душу, рвали, кромсали, хотели вырвать, как ему казалось, его сердце. Отец не мог слушать его криков, потому ночевал на работе, предпочитая оставаться в полном неведении.

Вскоре заболела и мать, до этого ни разу не покидавшая больного, оберегая его, словно часть своей души, и даже собственная болезнь не сразу смогла заставить ее уйти: отцу пришлось вернуться домой и отдирать ее от постели сквозь истошный крик и вопли. Сразу после того, а даже именно с того момента, как мать была уложена в свою кровать, отдельно от сына, Сережа почувствовал, что идет на поправку. К нему вернулись ощущения, свободное дыхание, спал бред и температура приблизилась к нормальной. Через день он уже мог самостоятельно покинуть комнату, чем, к слову, не злоупотреблял, предпочитая сидеть в одиночестве. Мать он свою видеть боялся. Боялся застать ее в том состоянии, в котором недавно находился он сам. Ему казалось это кощунством, грехом, видеть мертвенно бледного ангела, и именно поэтому, забегая вперед, больше он ни разу ее не увидел. Она умерла через двое суток, не смотря на все старания все того же врача вдохнуть в нее жизнь. Он ошибочно полагал, что раз с этой болезнью справился детский организм, то взрослый справится и подавно. Как чувствовал себя Сережа сказать трудно, но вид его, однако, никак не изменился. Он, казалось, предпочитал думать, будто ее не было, впоследствии все же приняв для себя тот факт, что придумал ее, увидел в бреду. Потому не пришел и на похороны, запершись в комнате и не отвечая на мольбы отца выйти хотя бы на минуту, чтобы проститься.

Спустя какое-то время после этого, Сережа, еще лежа с утра в постели, почувствовал знакомое покалывание в спине. Поворочавшись с минуту, он все же решил, что нужно посмотреть, что там, под кроватью. Он свесил голову вниз, высматривая в темноте то, что кололо его так долго и больно, и разглядел он нечто странное: маленькое антропоморфное существо, с виду напоминавшее козла, пялилось на него надменным взглядом. Голову его украшала пара недоразвитых, но уже острых рожек.

– Чего глаза таращишь? – проблеяло существо, почесывая козлиную бородку.

– А ты кто?

– Да тебе не все ли равно?

И правда, ему было все равно. Он убрал голову обратно, положил ее на подушку и задремал, даже на секунду не задумавшись о произошедшем. К слову сказать, сны его обходили стороной с детства и до самой смерти. Тьма, в которую он окунался каждый раз, как закроет глаза, была его спутником, единственным, до этого момента, пока не появился Черт. Когда он открыл глаза, он увидел, что маленький козленок уже сидит на спинке его кровати, прямо перед ним, и разглядывает его, почесывая левое плечо.

– Ну и уродливые же дети, ей Богу, раньше не замечал, – заблеял он, смачно сплюнув на пол.

– А давно ты тут?

– Давно ли я тут? Сереженька, дорогой мой. Я всегда с тобой был. И когда ты в уток на пруду камни кидал. И когда белок резал. То тараканом, то пауком. То еще кем-нибудь.

После этих слов наступило продолжительное молчание. Сережа будто снова потерял интерес к козленку, перевернувшись на другой бок. Через несколько минут, однако, он, все же, нарушил молчание и спросил:

– И что, ты всегда теперь тут будешь?

– Всегда, Сережа. Доля моя такая, подле тебя ходить.

– А зачем?

– Все-то тебе скажи да расскажи. Оберегать тебя буду. Я твой ангел-хранитель. – ляпнул он, после чего громко засмеялся высоковатым, резким голосом.

– Не шуми. Папа спит.

– Да ты не переживай. Не разбужу я твоего… как ты это? Папу. Меня только ты видишь. И слышишь, стало быть, тоже только ты.

– Так ты воображаемый? – наивным голосом спросил Сережа, после чего почувствовал сильный удар в плечо.

– Ай, ты чего?!

– Ну как, воображаемый? То-то же. Воображаемый. Сам ты, Сережа, воображаемый. А я самый что ни на есть настоящий Черт.

Сережа, потирая разболевшееся плечо, снова лег на бок, но уснуть уже не мог. Так он и пролежал до самого обеда, слушая не прекращавшуюся ни на секунду болтовню своего нового друга. В основном рассказывал он всякие пошлости, ругался и плевался, что, в целом, мало его впечатляло.

Отец же после смерти матери совершенно потерял лицо, стал пить больше обычного, вместо выбритого начисто подбородка обзавелся грязной щетиной и изрядно похудел. Так как запрещать курить в доме больше было некому, Николай Александрович задымил абсолютно все, устроив в доме не то новый Лондон, не то газовую камеру. Впоследствии он начал приходить домой позднее обычного, бросал свой китель где попало, падал на кровать и не подавал признаков жизни до самого утра, после чего снова шел на службу. Сережа, дожидаясь, когда отец уснет, часто выходил из комнаты, подбирал смятый китель и надевал на себя. Он висел на нем, словно мешок, и маленький Сережа ходил туда-сюда по комнате, подметая пол рукавами. Когда отец заставал его за этим занятием, то, по старой привычке, лупил сына, боясь, что он свяжет свою жизнь со службой в армии. Но Сережа делать этого не прекращал. Как-то раз, когда он в очередной раз надел китель, Черт, роясь в его карманах, вытащил отцовский серебряный портсигар.

– Курить хочешь? – спросил он Сережу, разглядывая диковинку в руках.

– Нет.

– Ну как хочешь. А что это значит вообще, «Н.А.М.»? Кому «нам»? Чушь какая-то, – проблеял Черт, бросив портсигар на пол.

III

Старое серое пятно, что по привычке люди называли школой, вызывало в Сергее, как и все прочее, лишь тоску и серую, как и само пятно, скуку, приправленную пренебрежением к науке, как таковой. Смешным и нелепым ему казались потуги учителей вбить в голову бестолковых овец и баранов какие-то бесполезные, совершенно неприложимые в реальной жизни знания. Бараном он, кстати, считал и себя, хотя и схватывал на лету все, что говорил учитель, что помогало ему держаться на плаву, однако, в глазах учителей не возвышало. К шестнадцати своим годам он успел возмужать, голос его прорезался, появилась некоторая точность в его движениях, но вот друзей, кроме Черта, так и не появилось. Чисто механически он ходил в школу и обратно, не задерживаясь ни на минуту, чтобы поговорить с одноклассниками, которые, к слову сказать, смотрели на него с недоверием и некоторым высокомерием, как на прокаженного. Тратил он свой свободный день, просиживая то в своей комнате, то в саду у пруда, слушая болтовню неугомонного Черта.

Так и продолжалось бы, если бы в какой-то момент он случайно не столкнулся в коридоре с прекраснейшим, как он тогда подумал, созданием. Следуя с уроков домой, прямым решительным шагом, он смотрел в пол и не заметил, как столкнулся с кем-то плечом. Он бы забыл про это происшествие очень быстро, как забывал и про сотни других, если бы, обернувшись, он не увидел слепяще-белоснежные волосы, заплетенные сзади в аккуратный хвостик, ясные голубые глаза, аккуратно сидящими над таким же аккуратным вздернутым носиком и тонкими, словно нить, губами с острым под ними подбородком. В плену у образа, списанного с какой-то картины, которую он, готов поклясться, уже видел, и видел не раз, в каком-то сне, или, быть может, на выставке, куда их с классом водили учителя, он бродил из одного конца комнаты в другой, будто плавая в лодке нового приступа своего бреда. Он не знал как обуздать те чувства, что бурлили внутри него, и не понимал их природы. Ему не нравилось, его тошнило, трясло и пугало это беспричинное душевное волнение, отчего он, закрываясь в своей комнате, подолгу рыдал, на что его спутник, тоже выросший вместе с ним Черт, потешался над ним, не спеша давать лишних советов. Отец же, ушедший с тех пор в отставку, дома не ночевал, предпочитая оставаться в компании своих многочисленных друзей, всегда готовых налить бывшему офицеру, потому не мог объяснить сыну природу его чувств и направить на путь истинный. Не факт, однако, что это помогло бы юному Сергею, ведь ему этого не хотелось. Он хотел, чтобы это прошло, будто это болезнь, вызванная стрессом или расстройством желудка.

– Эй, Сергей! – окрикнул его как-то раз один из одноклассников, высокий, светловолосый парень – один из главных заводил в классе. Он уже начал бриться, поэтому на его лице красовались несколько свежих ранок от бритвы, придававших, как ему казалось, некоторой взрослости. С важностью поглаживая подбородок, он подошел к опешившему Сергею, приобнял его за плечо, наклонился над ухом и начал, создавая вид сокровенного разговора, нашептывать. – Я так понял, тебе Светка нравится. Да не красней. Не дергайся, говорю, стой смирно. Я же вижу, что нравится, от меня не скроешь. Пойдем со мной, есть вариант. Пойдем-пойдем.

– Сходи, чего боишься, – хихикал Черт, наклонившись над другим Сергеевым ухом. – Пора уже взрослеть.

Одноклассник повел его по коридору, придерживая правой рукой, словно боясь, что он убежит, готовый в любой момент схватить его и потянуть за шиворот. Они подошли к коморке под лестницей, и одноклассник аккуратно повернул ручку и толкнул дверь. Когда они вошли внутрь, включился свет, и Сергей увидел, что перед ним стоит та самая Света, опершись на столик, стоявший посзади нее. Сергей встал в ступоре, пытаясь совладать с трясущимися коленями, совершенно не понимая, что делать дальше.

– Ну, что стоишь? – спросил его одноклассник, после чего подтолкнул в спину. – Давай, вперед. Все на мази, она вся твоя.

Сергей не понимал, что это значит. Он окончательно падал в какой-то бред, хватающий его жаркими руками по всему телу. Темневшая его голова готова была взорваться, а ком в горле душил своим тяжелым кулаком.

– Ну и мудак же ты. Отойди-ка к черту. Покажу, как это делается.

После этих слов одноклассник толкнул Сергея, и тот упал, сокрушенный, на пол, даже не пытаясь после этого подняться. Одноклассник же подошел к Свете, взял ее за талию и начал целовать ее тонкие нити. Он трогал ее, где только хотел, и в какой-то момент начал позволять себе немного больше, чем, судя по всему, она сама могла ему позволить, отчего начала немного препираться. Однако он не останавливался. Он начал стаскивать с нее трусы, и, когда она в очередной раз дернулась, крикнув, чтобы тот прекратил, он ударил ее головой о стену, после чего резким движением вошел в нее. Сергей уже почти рыдал, не понимая, что происходит. За что его заставляют смотреть на это? Это увидел и Черт, все это время стоявший в уголке комнаты.

– Хочешь, чтобы это закончилось? – спросил он, наклонившись над ним. – К сожалению, я не могу никак повлиять на него. Не могу лично. Но ты – можешь. Ты хочешь?

– Да.

– Чего ты там мямлишь? Тоже захотел? – прокричал одноклассник, не отрываясь от своего дела.

– Тогда держи.

Черт пространным движением протянул к Сергею руку ладонью вверх, и, сквозь слезы, взору сокрушенного мальчишки вскоре открылось то, что на нем лежало. Он взял его в руку, встал, решительно и очень медленно подошел к однокласснику сзади, обхватил его толстую шею и резким движением открыл, словно консервную банку, его горло. Одноклассник обхватил место пореза, пытаясь остановить хлынувший оттуда фонтан, отошел от Светы, обернулся и посмотрел на Сергея умоляюще-непонимающим взглядом. Он хотел увидеть ответ в его глазах, но Сергей отказал ему в этом удовольствии, обдав его лишь холодной пустотой его внутренней бездны. Кровь была везде: на руках, на лице, во рту. Железный привкус. Такой приятный. Сергей уже не видел своего одноклассника. Он не видел уже ничего, сквозь багровые свои затекшие глаза, сквозь темноту своего разума. Он окунулся в бездну, и бездна приняла его целиком таким, какой он есть, таким, каким всегда был. И мгновенье замерло перед ним, и он не хотел, чтобы оно уходило.

***
Спустя время, когда пелена с его глаз спала, он уже стоял за дверью отцовского кабинета, слушая знакомые ему голоса за стеной.

– Нет. Быть и речи об этом не может, – навзрыд повторял уже в который раз его отец.

– У тебя выбора нет, Коля, пойми. Сгниет он в тюрьме, – отвечал ему голос. – А нам такие люди нужны.

– Да как же…

– Да никак, Коля. Подумай ты. Я твоего Сережку давно знаю, у него же в глазах это. Нет у тебя выбора никакого, и у него нет. Я еще тогда тебе это сказал, но ты уперся, как баран. Вот и пожинай теперь.

– Так ведь это ж самооборона была!

– Ты это отцу его скажи, генералу Светову. Вот он посмеется, наверное.

После этого разговора открылась дверь, и из нее вышел тот самый майор со шрамом на виске. Он посмотрел на Сергея сочувствующим взглядом, дотронулся до его плеча и сказал:

– Пойдем со мной, Сережа. Все будет хорошо.

IV

Как можно было уже догадаться, Сергея забрали в армию. Но не просто в армию, а в специальное учебное заведение. Что это за учебное заведение такое, сам Сергей даже не догадывался, и всю дорогу, что он ехал вместе с майором на заднем сиденье и Чертом между ними, пытался определить, куда же его везут. Мимо них проносились автострады, леса, устремляясь в небо своими кронами, поля и даже мелкие города. Когда они, наконец, приехали, Сергей увидел высокий забор с колючей проволокой, КПП со шлагбаумом и здание самой учебки вдали, трехэтажное и ветхое. Здесь ему предстояло жить следующие два года.

Майор же, звали его Ионов, будто почувствовав силу на том поле, где играть ему было привычнее, из застенчивого мужчины превратился в сурового наставника. Он взял Сергея под свое крыло, лично проконтролировал, чтобы ему выдали форму по размеру, и показал ему, где он будет жить. В кубрике, где его поселили, жило еще двое человек: высокий паренек лет двадцати, с коротко стрижеными волосами цвета каштана, и парень поменьше и гораздо толще. Первого звали Витька, второго – Миша. Витька, по натуре, был шустрым парнем, потому быстро утомлял Сергея, отчего ему было проще водиться со вторым, Мишей. Он был легок на подъем, молчалив, но и разговор поддержать умел, когда надо. Черт же, про которого так легко забыть, обосновался на свободной, четвертой, койке.

Сергея, однако, все так же занимала мысль о том, чему же их здесь учат. Но первый год не происходило ничего экстравагантного: их грузили физическими упражнениями, заставляли учить устав, а по субботам убираться и наводить пену. Черту же, однако, нравилась новая обстановка. Он прекрасно себя чувствовал, а потому очень заметно повеселел. Как-то ночью он написан на стене взлетки фразу «Ионов – петух», после чего весь этаж сперва долго и мучительно оттирал ее, ведь написана фраза была довольно въедчивой краской, – уж не ясно, где он нашел ее – а потом всю оставшуюся неделю отрабатывал строевую подготовку. Виновника так и не нашли, однако, решили свалить все на Мишу, который противопоставить, в целом, ничего и не мог, и устроили ему темную, после которой он на неделю оказался в госпитале. Черт же хохотал, резвился и удивлялся, почему смешно только ему одному.

Сергею не нравилось здесь. Он, вероятно, просто смирился со своим положением, потому и не пытался сбежать, хотя возможности были. Ему казалось, что, когда все это кончится, он будет, вероятно, свободен, но все больше ему намекали на его неправоту. Он уставал от такой жизни, сумбурной, быстрой, с плохой едой и скрипящей, твердой кроватью. Он хотел домой, но не знал даже толком, а есть ли дом, там, за стеной с колючей проволокой. Он также узнал, что остальные ребята чувствует то же самое, что и он, и попали сюда примерно так же, как и он сам, и тоже не знают, что будет дальше.

Прошел год, и вот началась подготовка к их непосредственной профессии, с которой они должны были, даже обязаны, связать свою дальнейшую жизнь. Их учили, ни много ни мало, убивать. Казнить. Ионов, расхаживая по кабинету перед усаженными в шахматном порядке учениками, рассказывал про анатомию, строение черепа, а потом уже познакомил их с рабочим оружием – вороненым пистолетом. Поначалу их учили стрелять из него в мишени, потом перешли на свиней. Их подвешивали на мясные крюки вниз головой, а потом каждый должен был произвести по два выстрела – в грудь и тыльную часть головы, после чего Ионов проверял, какие органы были повреждены. Нравилось это, к слову, мало кому, но ни у кого из них не было выбора. Отказ был равен трибуналу. Сергея же все более чем устраивало. Он, впервые за долгое время, почувствовал себя там, где он должен быть. С каждым выстрелом он чувствовал, как разлетается свиной мозг, череп крошится под натиском пули, и слышал тот самый хруст из детства. Он чувствовал в холодном пистолете, в его тугом спуске, продолжение себя самого. Он поглаживал ребристую рукоятку, нежно взводил курок и плавно давил на спуск, ощущая, как все его мысли, тревоги и переживания уходят с пороховыми газами через пистолетное дуло.

Остальных, однако, в восторг это не приводило. Особенно это не нравилось Мише. Первый раз, да и некоторые последующие, он стоял перед свиньей, сжимая пистолет потными руками, и чуть не рыдал. Ионову понадобилось изрядно побить его, чтобы заставить, наконец, сделать свой первый выстрел. Витька же, тоже почувствовав, как и Сергей, вкус свиной крови, потешался над ним:

– Братьев своих стрелять не хочешь, а?

В день их выпуска, солнечный и жаркий, Ионов вышел перед строем в особенно праздничном настроении, сложил руки за спиной и завел пламенную, несколько даже вычурную речь. Ораторским мастерством он не владел, зато имел определенную репутацию, что позволяло ему говорить как угодно и что угодно. Расхаживая перед строем взад и вперед, размахивая своими огромными руками и обращаясь не то к небу, не то к земле, он рассуждал о доблести, воинском долге и долге перед Отечеством.

– Вы, если можно так выразиться, уборщики нашего великого государства. Кто-то же должен, в конце концов, и мусор убирать.

Когда он закончил свою речь, то в конце добавил:

– Но пока вы еще не до конца вступили в свою должность. Осталась сущая формальность: первая настоящая работа, – после чего подошел ближе к строю, в частности к Сергею, и тихим басом выдавил. – Это ведь не проблема?

Через час всю роту собрали перед обшарпанной дверью в глубокий и темный подвал, в пустоте которого слышно было, как по трубам течет вода, а в каждой щели носится сквозняк. Каждые минут тридцать туда заходил человек, под руководством Ионова, и в какой-то момент было слышно глухой отдаленный выстрел. Сергей пошел третьим. Он спустился по старой лестнице, слушая, как хрустит обвалившаяся краска под ногами, и вошел, наконец, в длинный бело-зеленый коридор. Когда глаза привыкли к подавленному свету, Сергей увидел, что перед ним стоит, прижатый к стенке, высокий мужчина. На нем висел порванный китель, а на голове – грязный, окровавленный мешок. Ионов, который шел все это время сзади, вышел вперед, погладил лежавший у него в руке пистолет и вручил Сергею, смотря при этом на мужчину.

– Давай. Как тебя учили, Сережа, – произнес он, и, едва услышав голос Ионова, мужчина встрепенулся. Сергей, не давая ему опомниться, вскинул руку вверх и нажал на спуск. Громкий выстрел, стократ усиленный акустикой помещения, раздался в голове, словно музыка, помпезная, гротескная. Выпускная его мелодия: симфония пули, пороха и крови, полилась из пробитого мешка и устремилась ниц, к Сергеевым ногам.

– Молодец, – перебил музыку Ионов. – Держи.

Он протянул ему серебряный портсигар и вложил ему в руку.

– Первый трофей. Не теряй. Ну, пошли обратно. Аккуратно, не испачкайся.

– Так что это все-таки значит, «Н.А.М.»? – спросил как бы в воздух Черт, появившийся за спиной, и еле слышно засмеялся.

Когда обряд посвящения закончился, то весь личный состав ушел праздновать в комнату отдыха. Ионов, какое-то время смотревший за порядком, решил оставить юных палачей, ввиду особенного повода, но настроения ребятам это не прибавило.

– Я не хочу так дальше. Не хочу, – бормотал один из них, обхватив руками колени, раскачиваясь взад-вперед.

– Успокойся. Чего нюни распустил? Маму может твою позвать? Я бы с удовольствием, с твоего позволения, – выпалил Витька, находившийся, среди прочих, в бодром расположении духа.

– Заткнись, кретин! – крикнул тот ему в ответ, на что получил резкий удар в челюсть. Завязалась драка, из которой победителем, все-таки, вышел Витька, хоть и с разбитой губой.

– Серег, а где Миша? – вдруг осенило Витьку, стряхивающего пыль с боков своего кителя.

– А ты его не видел?

– Нет. Может он в кубрике. Сходи, посмотри. Пусть сюда идет, скажи.

Сергей, особо не имевший привычки спорить, встал и без лишних вопросов направился к двери кубрика. Ему было, в целом, все равно, что там с Мишей, где он, но отказать в просьбе он не умел, и потому вот он, стоит перед дверью. Он медленно, как и обычно, потянул ручку дверцы вправо, толкнул ее от себя и остановился в проходе, постоял там буквально минуту, а затем закрыл дверь обратно.

– Там Миша повесился, – монотонно сказал он под хохот Черта, сел в кресло и взял кусочек торта. Вдруг, в нависшей тишине, послышался грохот разбитой чашки.

V

Сергей Николаевич вошел в обветшалый лифт, надавил на кнопку, под которой мелкой кляксой выведена была неровная буква «П», встал ровно по центру, спрятав руки за спиной, и стал ждать. Вся его жизнь, с момента выпуска из учебки, ровно три года назад, была связана лишь с этим лифтом и неминуемым, словно смерть, спуском вниз. Звуки подъемного механизма, как от гигантского холодильника, сливались с внутренней пустотой, входя в резонанс, и когда засыпали все звуки, просыпались неисчислимые голоса. Черт неизменно стоял за его спиной, наблюдая и поддразнивая. Сергей постепенно научился не замечать его. Не сказать, что он не умел этого и раньше, но он научился не прислушиваться к нему, тем более что за прорвой голосов его внутреннего оркестра голос Черта интересовал его меньше остальных.

Когда лифт остановился, издав протяжный свист, скрипящая дверь открылась, и Сергей вышел в длинный, тускло освещенный коридор, украшенный водопроводными трубами. Слева от двери стоял дневальный с приложенной к козырьку рукой.

– Здравия желаю, товарищ старший лейтенант!

Сергей лишь кивнул, едва заметно козырнув в ответ, и решительно прошел вперед, поправляя фуражку, но тут же остановился и повернулся обратно к дневальному.

– Какого хрена ты смеешься? – оскалено, но в то же время довольно спокойно спросил он, отчего дневальный сделал удивленную физиономию. – Ты чего мне рожи строишь, рядовой?

– Я не смеялся, товарищ старший лейтенант.

– Ты что, за тупого меня держишь? Или за глухого? Сколько вас тут?

– Разрешите уточн…

– Не разрешаю! Сколько вас? Чего ты лыбишься, чудище?

Сергей Николаевич подошел к дневальному, заглянул в его лицо и с замахом ударил в солнечное сплетение.

– Полковнику Ионову объяснительную напишешь, – сказал он, пока уходил в сторону железной двери, оставив позади скорчившегося на корточках дневального.

За дверью его уже ждал Витька, или, как его теперь называли, лейтенант Стрелецкий. Он стоял в коридоре с тремя деревянными дверьми и покуривал паршивую, кривую папиросу, но, когда увидел Сергея, бросил ее на пол и размашисто раздавил сапогом.

– Здравствуй, дорогой! – с простодушно широкой улыбкой пропел он, раскинув руки, будто для объятий, но Сергей прошел мимо, лишь сухо бросив:

– Там все готово?

– А то как же. Сегодня семеро, уголовники. Есть там среди них один мудак, он…

– Журнал.

– А? А, да, держи, конечно. Так вот, мудак этот…

Сергей, пропуская мимо ушей все, что болтал Стрелецкий, достал перо из грудного кармана, расписался в журнале, отдал обратно лейтенанту и зашел в одну из дверей, рассыпав пару кусков грязно-белой краски. Внутри тесного помещенья, скрывавшегося все это время за белой дверью, у самой стенки сидели на коленях семеро мужчин с мешками на головах. Слева от входа стоял надсмотрщик, который, сразу после прихода палачей, козырнул и поспешил покинуть комнату.

– Ну, начнем, – сказал Стрелецкий, поднял журнал и начал зачитывать текст. – За нарушение законов, пренебрежение к конституционному строю и многонациональному народу нашего великого государства, к смертной казни приговариваются…

Он зачитал список из тех семи, что сидели перед ним, дрожали и казались бездыханными, а затем одним резким движением захлопнул журнал и достал пистолет из поясной кобуры. То же сделал и Сергей. Они одновременно, будто войдя в зловещий унисон, взвели курки, прицелились, и, едва заслышав чей-то жалобный стон, начали стрелять. Через несколько секунд стрельба сменилась холостыми щелчками курков, а комната наполнилась дымкой пороховых газов. Кровавые следы на стене и присыпанные бетонной крошкой тела удовлетворили обоих, и Стрелецкий довольно ухмыльнулся.

– Этот еще дергается, – бросил он, заметив, как одно из тел в конвульсиях дергает торчащим из мертвой кучи пальцем. Сергей же, ни слова не сказав, медленно вытащил пустой магазин, достал из кобуры новый, зарядил его и дернул затворную раму. Растолкав ногами кучу тел, он увидел, наконец, хозяина шевелящейся еще руки, прицелился в застывший в ужасе глаз и выстрелил. – Ну, теперь все. Распишитесь, – протараторил на это Стрелецкий, протянул журнал и, когда подпись была вновь поставлена, сунул его подмышку. Он вышел за дверь, поправляя свободной рукой фуражку, и снова обратился к Сергею, смотря на него через левое плечо. – По пиву?

Сергей лишь сдержанно кивнул, по прежнему рассматривая зловонную кучу, но через несколько секунд развернулся и вышел за Стрелецким к лифту.

***
– Хорошо! – довольно крякнул лейтенант, вытирая пивную пену с усов. – Ну что, Сережа, как дела у тебя?

– Пойдет, – сухо бросил Сергей, постукивая пальцами по стенке пивной кружки, рассматривая, как пузырьки внутри нее целеустремленно и суетливо взвивались вверх, после чего неизбежно лопались на поверхности.

– Как всегда лаконично. Я думаю, тебе не хватает жизненных интересов. Я вот, например, марки собираю. Хочешь, покажу?

– Нет.

– Многое теряешь. У меня есть марка, очень редкая, с Эйфелевой Башней. Не представляешь, каких сил мне потребовалось… а, впрочем, тебе все равно, я вижу.

– Нет, очень интересно, продолжай. Марки, говоришь?

– Я говорю, тебе нужно заняться чем-то, помимо работы. Так ведь и с ума сойти недолго.

– Меня устраивает моя работа.

– Меня тоже. Но ведь нельзя же жить только одной лишь ею. Много есть занятий, помимо нее. Шахматы, там.

Сергей лишь широко зевнул, потянулся вверх руками, и, оставив недопитым пиво, поднялся со стула, забрав со спинки свою шинель.

– Понятно. Ну и вали, давай. Пиво твое сам допью.

Сергей ничего не сказал и, лишь ленно козырнув, пошел к выходу, по дороге запахиваясь и застегиваясь. Оказавшись на улице, он выдохнул освежающий пар изо рта, расправил ворот шинели и двинулся сквозь снежную пелену в сторону своей квартиры. Жил он недалеко от работы, там же, где остальным офицерам давали жилье за выслугу, и, в целом, находился там редко. Пройдя пару улиц, он зашел в переулок, сам не зная, что его туда занесло, движимый мыслью, что там можно срезать, и, к тому же, ветер не будет так сильно дуть в лицо. Пройдя метров десять, он увидел столпившихся у входа в подвальное помещение нескольких женщин. Падшие, измалеванные нелепым макияжем, они зазывали новенького офицера к себе, посмеивались и кокетничали. Сергей пытался закрыться уголком воротника, но неизбежно они вновь и вновь окружали его, трогали за руки, увлекали к себе. Попав в круговорот, он панически оглядывался, пытаясь найти выход из этой тюрьмы, но выхода видно не было. Взирая то туда, то сюда, его безумный взгляд бегло искал, куда ему бежать, и через какое-то время эти движения стали хаотичными, не имели никакой логики, до той поры, пока, наконец, не остановились на образе, образе давно забытом, брошенном, убитым, оставленным в глубине сознания. Остановились же они на слепяще-белоснежных волосах, заплетенных сзади хвостом, потупленных голубых глазах, аккуратно сидящих над вздернутым носом и тонкими, словно нить, губами и острым подбородком. Он упал, рыдая, на колени перед ними, и, увидев его страдающую душу, она повела его за руку к себе, в комнату наверху.

VI

После той ночи Сергей начал часто заходить к ней. Ведомый ею наверх, в темноватую, скудно обставленную комнатушку, он перестал ночевать у себя дома. Сразу после работы, отстрелявшись и подписавшись, он шел туда, сам поднимался по деревянной гнилой лестнице, пока остальные женщины смотрят ему вслед. Во время этих посещений он, обычно, просто ложился ей на грудь и лежал, пока она гладит его светлую голову. Однажды он принес ей книгу, старую, потрепанную, и попросил ее почитать. Она перечитывала ее десятки раз, и он слушал ее прелестный, бархатный голос, будучи прикованным к ее груди.

– Ты порозовел, – сказал как-то раз Стрелецкий, рассматривая его через пивной бокал. – Марки начал собирать?

На это Сергей лишь промолчал, отвернул голову в сторону окна и, после недолгого раздумья, взял шинель и вышел.

– Ну, ни пуха, ни пера, как говорится, – со смешком в глазах бросил ему в спину Стрелецкий, после чего присосался к пиву.

Сергей не видел ничего греховного, ничего плохого в этих своих посещениях, но почему-то стыдился. Делал он все это аккуратно, иногда огибая несколько кварталов, перед тем, как зайти в потаенный переулок. Спускаясь же обратно, он осматривался, пониже опускал козырек фуражки, после чего стремглав пускался прочь. В какой-то момент он обнаружил, что ходить в форме слишком заметно, однако, другой одежды у него в доме не оказалось. В этот же день, последний, когда он еще не успел купить одежды, он, едва завернув в переулок, увидел вдалеке знакомую фигуру в форме. Через мгновение он узнал в нем Стрелецкого. Он о чем-то говорил с женщинами около подвала, раскуривая свою папироску. Не став долго медлить, Сергей развернулся и быстрым шагом направился домой. С того дня он в этом переулке не появлялся.

Спустя неделю после этого, Сергея вызвали на ковер. Он поднялся на все том же лифте наверх, вышел в хорошо освещенный коридор с мягкой зеленого цвета ковровой дорожкой на полу, бежевого цвета стенами и белым потолком. Он медленно прошелся по нему, и сквозь тишину слышал каждый свой шаг, вздрагивая внутри каждый раз, как его сапог касался пола. Он распахнул две деревянные двери, приставил руку к козырьку, встал по стойке смирно и отрапортовал:

– Товарищ полковник, старший лейтенант М. по вашему приказу прибыл!

– Вольно, – пробасил Ионов, сидевший перед ним в кресле за письменным столом, отложил в сторону ручку, которой только что что-то писал, и сложил руки на столе. – Мне тут языки донесли кое-что. Ты не пугайся, не собираюсь с тобой ничего такого. Просто беседа воспитательного характера. Я, как замполит, должен, даже, я бы сказал, обязан такую провести, в связи с тем, что я узнал, – когда он это проговорил, ком в горле Сергея уже сдавил ему дыхание, а голова начала кружиться. Каждый раз, когда он видел Ионова, он чувствовал страх, хотя и сам не мог объяснить, почему. – Ты же прекрасно знаешь, что такое воинская честь. Тебя же этому учили, правильно я помню? Или ты думаешь, что раз ты палач, то и чести у тебя, стало быть, нет? Ошибаешься, Сережа. Ты ведь прекрасный солдат, очень полезный кадр. Не хочется такого терять. И тебе повезло, что о твоих связях с грязной шлюхой узнал только я и твой товарищ. Могло быть и хуже. Так что, давай мы решим это так. Сейчас иди в подвал, делай свое дело, как и обычно, и иди домой. Сразу же. Там, дома, напишешь мне объяснительную, я ее засуну в долгий ящик и забуду. Мы поняли друг друга?

– Так точно, товарищ полковник! – крикнул Сергей, раздавив гигантский ком, после чего вскинул руку к козырьку. – Разрешите идти!

– Разрешаю, – бросил он, уже потеряв всякий интерес к лейтенанту и начав что-то черкать на тетрадном листе.

Оставив двери позади, Сергей, весь в поту, двигался к лифту, пытаясь освободить немного места для дыхания, развязывая галстук. Он зашел внутрь, нажал на уже знакомую кнопку, и начал опускаться вниз. Он еле держался на ногах, чуть не падал, хватаясь за стенки лифта, и все же нашел в себе силы стоять на ногах. Лифт опустился на нужный этаж и выплюнул Сергея, и тот быстрым шагом направился к железной двери, проигнорировав приветствие дневального. За дверью его уже ждал Стрелецкий.

– Сегодня тро…

– Журнал.

Стрелецкий улыбнулся, протянул журнал, поправил фуражку, дождался подписи, забрал журнал обратно и приоткрыл нужную дверь перед Сергеем.

– Прошу.

Сергей вошел в комнату и увидел перед собой три фигуры с все теми же мешками на головах.

– Политические. За порочащие честь и достоинство нашего государства действия, – пробубнил Стрелецкий, закрывая за собой дверь, после чего открыл журнал и зачитал им приговор. – Приговор привести в исполнение, – скомандовал после этого он и достал пистолет. За ним это сделал и Сергей. Раздались выстрелы. Долгие, оглушительные. У Сергея зазвенело в ушах. Он опустил пистолет, облегченно вздохнул и поправил китель. Вдруг он заметил, что все трое были на удивление худы и бледны. Он увидел их странные очертания, их объемную грудь и гладкие, тонкие руки.

– Сними мешок, – шептал ему голос Черта, неизменно стоявшего за спиной. – Посмотри, кто там. Сними.

Сергей не хотел слушать. Он схватился за голову, упал на колени и начал издавать истошные, разрывные вопли. Его рвало, на него давило сотней прессов, а тело разрезало битым стеклом. Он, дрожа, потянулся к женщинам на полу, и стал пытаться стянуть мешки с их голов. Мешки долго не поддавались, как не поддавалось ему его же тело, и, под недоуменные восклицания Стрелецкого, он все же их стянул. Костлявое, червивое лицо, с гнилыми, развалившимися зубами, со свиным омерзением смотрело на него стеклянными глазами, и он, с диким криком, отпрянул от него. Это не она. Нет.

***
Спустя пару часов, дома за письменным столом, Сергей, с пером в руках, пытался начеркать объяснительную для полковника Ионова. Слова скользили у него в голове, путаясь, иногда срываясь с его уст. Он ударил по столу, смел с него все, что на нем лежало, и начал долго биться об этот стол головой. Голоса в его голове не утихали, он слышал их все сразу, и голос Черта среди них, самый громкий, самый ясный.

– Это была она.

Сергей подошел к вешалке, расстегнул висевшую на ней кобуру и вытащил пистолет.

Это была она.

Вытащив из магазина все патроны до единого, он вставил лишь один в сам пистолет, через окно сброса, зарядил его и приставил пистолет к виску.

Это. Была. Она.

Тени рассеялись и голоса пропали. Вот она, холодная сталь у виска. Палец сдавил спусковой крючок. Выстрел. Свет погас, и дальше была лишь бездна, бескрайняя и пустая.


Черт же, сидевший все это время сзади, пропал. Пропала и кровь со стола. И Сергей, как ни в чем не бывало, сидел за столом. Он провел рукой по своим густым, поседевшим волосам, встал и прошелся по комнате, как бы пытаясь привыкнуть к ногам. Немного размявшись, он снова сел за стол, поднял перо и бумагу с пола и, с лицом победителя, произнес:

– Моя очередь.


Оглавление

  • Предисловие
  • I
  • II
  • III
  • IV
  • V
  • VI