КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 604642 томов
Объем библиотеки - 922 Гб.
Всего авторов - 239638
Пользователей - 109538

Впечатления

iron_man888 про Смирнова (II): Дикий Огонь (Эпическая фантастика)

Думал, очередная графомания, но это офигенно! Автор далеко пойдет. Любителям фэнтези с неоднозначными героями и крутыми сюжетными поворотами зайдет однозначно

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Да, никто не сделал большего для развития украинского самосознания и воспитания ненависти ко всему российскому даже в самых пророссийских регионах Украины, как ВВП в феврале...

Именно он - по делам, а не по словам - лучший друг бандеровцев :(

P.S. А судя по реакции на комментарий — суммарный интеллект читателей одинаков, а количество их неуклонно растет :) Мыслят так, как приказано ящиком...

Рейтинг: -5 ( 1 за, 6 против).
pva2408 про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Конечно не существовало. Если конечно не читать украинских учебников))
«Украинский народ – самый древний народ в мире. Ему уже 140 тысяч лет»©
В них древние укры изобрели колесо, выкопали Черное море а , а землю использовали для создания Кавказских гор, били др. греков и римлян которые захватывали южноукраинские города, А еще Ной говорил на украинском языке, галлы родом из украинской же Галиции, украинцем был легендарный Спартак, а

подробнее ...

Рейтинг: +5 ( 8 за, 3 против).
Дед Марго про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Просто этот народ с 9 века, когда во главе их стали норманы-русы, назывался русским, а уже потом московиты, его неблагодарные потомки, присвоили себе это название, и в 17 веке появились малороссы украинцы))

Рейтинг: -9 ( 2 за, 11 против).
fangorner про Алый: Большой босс (Космическая фантастика)

полная хня!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Тарасов: Руководство по программированию на Форте (Руководства)

В книге ошибка. Слово UNLOOP спутано со словом LEAVE. Имейте в виду.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Дед Марго про Дроздов: Революция (Альтернативная история)

Плохо. Ни уму, ни сердцу. Картонные персонажи и незамысловатый сюжет. Хороший писатель превратившийся в бюрократа от литературы. Если Военлета, Интенданта и Реваншиста хотелось серез время перечитывать, то этот опус еле домучил.

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).

Этюды романтической любви [Евгений Козлов] (fb2) читать онлайн

- Этюды романтической любви 3.27 Мб, 199с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Евгений Александрович Козлов

Настройки текста:



Евгений Козлов Этюды романтической любви

Гайдуковой Арине.

Романтические этюды


Смиренно и благостно вокруг. Воздух напоен любовью. Ах, как бы художник желал, чтобы девушки были схожи с цветами, столь же красивыми и не менее безмолвными. Весною они распускаются, лепесток за лепестком, они благоухают, позируют пред уставшими очами художника. То ли желая ему понравиться, то ли хотят стать мимолетной животворящей музой гения. И юный художник, видя их, словно просыпается от долгого сна. Впрочем, он здесь не для этого, он идет в магазин покупать новые кисточки для миниатюры с черным черенком, ибо весь его запас кистей давным-давно исчерпался.

Вот сквозь серость неба проглянуло сонное солнце, отчего смущенные сугробы покрылись испариной, или они плачут от умиления, завидев золотое личико тепла. Однако не только погодные перемены завладели умствованием художника, более прочего его пытливый ум приметил небольшое изменение в облике незнакомых ему девушек, которые самим естеством своим почувствовали приход весны, отчего немедленно поснимали шапки и другие головные уборы, обнажив тем самым свои прелестные головки, увенчанные изумительными на вид и на ощупь волосами. Эти длинные колышущиеся на ветру шевелюры будоражили художника, отчего тот более ни о чем другом не мог и думать, хотя и у него волосы не коротки, однако именно девичьи волосы обладают некой несравненной легкостью, мягкостью, грациозностью. Это лишь первый этап обольщения зрителей. Художник это хорошо понимает. Эту весеннюю стихию не остановить. После обнажения волос, в ход пойдут наряды более обтягивающего фигуру покроя, затем ножки девушек облекутся в черные колготки, юбочки, все это великолепие хлынет на улицы города, когда еще немного повысится температура на улице. Да, женщины действуют изощренно, изобретательно, дабы привлечь внимание противоположного пола, и им это с лихвой удается.

А душа художника, словно в весенней пелене, его чувства оживают, обостряются, и ими всё труднее управлять. Его плоть обуревают желания, которым позволено воплотиться только в браке, только в любви. Но, не имея и намека на свершение сего таинства в ближайшее время, его тело скорбит. И художник находит причину своего скорбного состояния, говоря самому себе следующее – “В свои юные лета я пока что не утратил надежду на то, что меня когда-нибудь полюбит девушка. Моя же любовь к девушке всегда безответна, поэтому только любовь ко мне я смогу принять. Пускай даже полюбить меня невозможно, я буду верить в то, что это возможно. Каждую свою осень я буду смиряться с одиночеством, буду привыкать к одинокой жизни бесславного творца. И каждую весну наивно буду верить, и надеяться найти свою музу. Если в моей жизни и произойдет когда-нибудь поцелуй, то только по взаимной любви”. – затем художник заключил. – “Мне не нужна первая, мне нужна единственная”. Таким образом, вопреки всем своим невзгодам он и ныне продолжает мыслить романтично.

Так художник и бродит по улицам города, встречая на своем пути многих молодых людей, одни из них веселы, другие печальны, все они когда-нибудь полюбят, либо они уже любят. И кстати у художника есть одно интереснейшее увлечение, помимо уединенных размышлений. Ему нравиться выдумывать для людей различные необычные истории, коротенькие притчи, но довольно занятные. Он словно в своем воображении достает этюдник, краски, кисти и начинает делать краткие зарисовки. Ему не нравиться говорить с людьми, он предпочитает жизнь одинокую, потому и долго хранил в секрете все эти рассказы, сберегал их под замком своей души. Впрочем, однажды он раскрыл бумаге все эти образы навеянные снами и иллюзиями, либо стонами своего разбитого сердца. Все его рассказы это осколки, которые собрав воедино в альбом или в книгу, можно почувствовать как оно тихонечко бьется шелестом бумаги, призывая музу к вечной любви.

Этюд первый. Две души


Впервые я увидел Азалию на дне рождении своей сестры. Празднование происходило в нашей квартире, где мы жили вместе с родителями, которые уехали путешествовать в одну из жарких стран. А я и сестра остались на несколько недель одни, и так совпало, что именины моей сестры Элеаны пришлись именно на эти памятные для моего сердца дни. В самый разгар празднества в квартиру забилась дюжина молодых людей, то были люди довольно приличные и интеллигентные, отчего нам не приходилось бояться непредвиденных конфузов и других происшествий. Однако одно важное для меня событие определенно произошло. Я разглядел в толпе людей девушку, очень привлекательную, стройную, милую, и внезапно позабыл обо всех остальных присутствующих здесь людях. Эта девушка стала предметом моего пристального внимания, а так как в данное время я был хозяином квартиры, то без зазрения совести следил за гостями, в особенности наблюдал за нею, чье имя звучало как название цветка.

И когда она отошла на кухню помыть руки после нарезания фруктов, я последовал вслед за нею, однако постеснялся близко к ней подходить. Я остался стоять в проходе. Моё зрение любовалось девушкой. Но внезапно мой взор приметил нечто опасное на вид, я увидел, что тарелки в кухонном шкафчике уложены неаккуратно, они выпирают наружу, и вот-вот выскользнут и обрушатся на голову, ни в чем неповинной Азалии. Мне стало страшно за неё. Я хотел было предупредить её об опасности, но в следующую секунду тарелки затряслись и почти перевалились через хрупкие подпорки. Я машинально отошел в сторону, будто ограждая себя от тяжелого фарфора.

Однако в следующую секунду я и вправду услышал возле себя падение и разбитие посуды. Я обернулся и увидел мойку, в ней и на полу лежали белые черепки. Но что-то меня крайне озадачило. Я метнул взгляд на свои руки, и они показались мне другими, они показались мне тоньше и изящнее. Я даже залюбовался ими, а затем обернулся и увидел себя, вернее свое тело, в которое переселилась душа Азалии, в то время как я оказался в её теле. Мы обменялись телами, вернее именно я спровоцировал это чудо, испугавшись за сохранность жизни девушки. Та, будучи сообразительной, не испугалась, но всё сразу поняла. Ей мой поступок пришелся по сердцу. Мы не запаниковали, не истерили, у нас не было желания воспользоваться данной необычной ситуацией для неприличных целей. В нас царила полная осознанность, в нас возобладало знание о том, что не только ради спасения девушки всё это произошло, но ещё и для чего-то большего. И прежде чем мы не догадались, в чем тут дело, мы решили вести себя сколь и прежде естественно, не выдавая явной произошедшей в нас перемены. Неудобств никаких не было, ведь мы видели всё такой же окружающий мир душами посредством глаз, а всё остальное можно было увидеть только в зеркале, что Азалия и поспешила исполнить. Я же направился к гостям, словно ничего не бывало, готов был беседовать со всеми, будто я девушка. Однако мне это плохо удавалось. Один из молодых людей заметил то, что я двигаюсь как-то странновато. Отчего я немедленно решил отойти в комнату сестры, в которую меня, конечно же, не пустили, так как она там любезничала со своим ухажером. Поэтому я отправился в спальню родителей, там как раз располагалось большое мамино зеркало в полный человеческий рост. Там уже находилась Азалия в моем теле, впрочем, завидев мое приближение, она быстро отошла в сторону окна.

Всматриваясь в зеркало, я смог хорошенько себя такого нынешнего рассмотреть. И мне понравилось то, что я увидел. Я полюбил эту стройность, это милое личико, длинные волосы, убранные в хвост, особенно их, красно-рыжий оттенок. Мне понравилось платье, оголенные бретельки, тоненькие ручки, белизна кожи. Я еще сильнее полюбил всю эту девичью красоту. Я, по-видимому, улыбался. Однако Азалия нарушила моё любование её телом. Она подозвала меня к себе и спросила – какова она? Я осмотрел свое тело, в которое переместилась душа Азалии, и не заметил ничего примечательного, так как оно всегда мне не нравилось, я считал его некрасивым. Я поведал ей о своем впечатлении, но мой ответ её опечалил. Мой ответ оказался неправильным.

Тогда только до меня, наконец, дошло, для чего мы поменялись телами. Для того, чтобы я, не прельщаясь привлекательным телом Азалии, сумел различить её не менее прекрасную душу. Взглянув в глаза, которые раньше были моими, я смог распознать в них её душу, я узрел взгляд, в котором угадывалась доброта и честность, сердечность и милосердие. Душа Азалии светилась, и я полюбил её. Я полюбил её всю.

В следующее мгновение я уже созерцал девушку посредством привычного для меня тела. Однако отныне я полюбил её душу, её душа бессмертна, её душа, кажется, любит меня. Мы две души полные любви.

Этюд второй. Воздух любви


Элеана позвала на празднество своего дня рождения одного молодого человека, своего ровесника и изрядного красавца. Она влюбилась в него с первого взгляда, вот только любовь её выражалась не открыто, а символически, и эти символы и знаки тому бедолаге пришлось со временем распознать и оценить. Впрочем, к её глубочайшему сожалению, все её томные взгляды оказались бездейственными и безрезультатными. Поэтому она и решила на правах именинницы, воспользоваться мгновением и хорошеньки с ним всё обсудить. Безусловно, наедине со своими мыслями и чувствами она была решительна, дерзка и прямолинейна, однако когда тот молодой человек пришел на её праздник, когда поздравил её и подарил ей невероятной красоты букет цветов, то тут Элеана расплылась в идиотической улыбке. Она пробубнила в ответ нечто невнятное, покраснела, отчего румяна на её щеках стали алеть подобно цветам мака. В общем, она с лихвой выдала все свои искренние чувства на всеобщее обозрение, что лучше сработало, нежели её прошлые мистические манипуляции глазами и другие невербальные сигналы.

К счастью в дальнейшем всё пошло по плану. Элеана много шутила, радовалась, словно раскрепощенный ребенок, вела себя беззаботно. Затем как бы невзначай предложила своему возлюбленному помочь ей в одном деле. И когда он согласился, она сопроводила его в свою комнату. Молодой человек несколько разнервничался, толком не зная чего ему ожидать от столь шумной хозяйки вечеринки. Однако в итоге он выяснил, что он во всех своих догадках ошибался. Уже находясь в её комнате, она вручила тому простой воздушный шарик и попросила его надуть. И она также принялась надувать шарик для предстоящего конкурса, ей нужно было именно два шарика, для двух команд. Когда они закончили надувать шарики, то перевязали их, дабы те не сдувались. Молодой человек хотел было выходить из комнаты девушки, как тут внезапно Элеана призналась ему в своих чувствах. Она произнесла нечто невразумительное, но симпатичное на слух. Молодой человек, молча выслушал её речь, однако затем расстроил девушку, не отказом, а превратностью судьбы. Ведь оказывается, что скоро он уедет учиться в другой город, поэтому лучше не травмировать свои сердца и не строить воздушных замков. После он побыл на этом празднестве несколько часов, крайне при этом мало сообщаясь с Элеаной. Впрочем, за это время она не успела ничего себе напридумывать, она не успела помыслить об их будущем, из грез и мечтаний не сотворила воздушный замок, поэтому ничего и не было разрушено, ничто не было разбито, сломлено или растоптано. Она попросту опечалилась. Вечером проводила всех гостей, и заперлась в своей комнате. Начала разбирать свои подарки, но тут приметила возле ручки двери повисший на ней чуть сдутый воздушный шарик, синего цвета с красными сердечками. Не сам шарик привлек её внимание, а то, что в нем находилось. Ведь шарик надут воздухом, который вдохнул в себя её возлюбленный, он пропустил этот воздух через свои легкие. Этот воздух был рядом с его сердцем, а затем он высвободил его в шарик, сохранив тем самым для неё частичку себя.

Для Элеаны то был самый настоящий воздух любви, который со временем испарится, но пока, он здесь, он рядом. Это его дыхание, это крупица его жизни. Столь романтично она помышляла, всецело отдаваясь сказочным миражам. Она даже представила, как однажды её возлюбленный прилетит к ней на воздушном шаре и заберет её к себе. В воздухе он сделает ей предложение руки и сердца….

Элеана мечтала, и воздух вокруг неё наполнялся любовью. Она дышала любовью, она жила любовью, и может быть, поэтому шарик всё не сдувался, напоминая ей о той мечте. Поэтому она ждала, надеялась и может быть, поэтому её мечта, однажды исполнилась.

Этюд третий. Вечно любящая Адэллия


Страдалец неодолимо плутал посреди пепелища собственной измученной души. Терзаемый безответностью любви, настолько отчаялся сердцем своим, отчего буквально потерял счет времени, утратил пространственное мышление. Он беспутным духом блуждал по городу, отыскивая для себя пристанище покоя или забвения. Завидев скамью на побережье вблизи морских волн, не замедлил сесть на неё, дабы отдохнуть от своих непосильных бессмысленных странствий. Ибо от себя он никак не мог убежать, в особенности от своих горестных помышлений. Однако в одиночестве ему побыть не удалось, рядышком с ним присела на ту же скамью старушка, седая и сморщенная и на кого-то очень похожая, вот только на кого – не смог себе ответить юноша, рассматривая её боковым зрением.

Пожилая дама тем временем обратилась к молодому человеку, видя, насколько тот опечален, она пожелала поделиться с ним своей трагичной историей. Дабы тем самым хотя бы немного развеять юношескую ничем не оправданную самолюбивую и заносчивую печаль.

Она рассказала юноше историю о том, как когда-то вот также сама полюбила молодого человека полного надежд и жизненного энтузиазма. Но тот ответил ей категорическим отказом или, же вовсе предал безразличию её нежные чувства, и тем самым сделал девушке больно. Она не отчаивалась, и всюду была рядом с ним, чем, безусловно, изрядно докучала ему. Своей любовью она всячески раздражала его, однако дабы не обидеть это хрупкое влюбившееся в него создание, молодой человек старался не общаться с поклонницей, он избегал её общества, пускай и самого дружеского на вид. Затем заполучив видную должность, он стал разъезжать по дальним странам и городам. А она глупышка, всюду следовала за ним, продолжая за ним ухаживать. В те времена с её уст слетали только слова искренней любви, она не скупилась на подарки и обещания, писала ему письма, порою прибегала к лести. Она попросту желала того, чтобы он полюбил её. Она поклялась вечно любить того молодого человека. Но тот однажды женился на другой девушке, отчего все ухаживания и поездки других женщин стали преступными, потому она утратила право досаждать ему, человеку женатому. Она перестала даже писать ему, ведь письма могли бы стать предметом ревности со стороны его супруги. Девушка продолжила тайно воздыхать о своем возлюбленном, следя за каждым его шагом, за событиями, происходящими в его жизни. Так она позабыла о своей собственной жизни. И так продолжалось до поздней старости.

Юноша, слушая бормотание старухи, несколько повеселел, однако, не поверил в правдивость всей этой истории. Былые его горести уже не казались ему такими уж страшными, поэтому он готов был следовать дальше. Как вдруг у него появилось желание спросить у рассказчицы об имени героини её рассказа. А старушка, словно не дожидаясь вопроса юноши, проговорила – Адэллия, так звали эту девушку.

Эта новость поразила юношу, ведь ту девушку, которая постоянно всюду бегает за ним и докучает ему, зовут точно также, в то время как он влюблен в другую.

Покуда он вновь вспоминал о своих проблемах в личной жизни, произошло ещё одно невообразимое событие. К скамье, на которой он сидел со старушкой, подошли люди в белых халатах, и повели эту пожилую женщину обратно в местную психиатрическую лечебницу. Старушка напоследок улыбнулась своему недавнему слушателю, словно намекая о судьбе тех, кого отвергли их возлюбленные. Юноша словно побывал в будущем, и от этой мысли ему стало действительно страшно. Он сразу осознал, сколь велика ответственность на него возложена, сколь жесток он порою был, сколь циничен и расчетлив, сколь он эгоистичен. Ведь он пока что способен предотвратить такое будущее, если гораздо благороднее и сердечнее отнесется к той несчастной девушке. Она заслуживает немного жалости и человеческой любви. И лучше друга, чем она ему не сыскать. Она будет ему верна, жертвенна. Она любит его, и он однажды полюбит её. Нужно только дай ей шанс сердечно раскрыться. Таким образом, мыслил юноша, покуда не наступил вечер, и ему нужно было возвращаться домой, где он откроет то письмо, прочтет его и ответит.

2015г.

Folle amore


Люблю тебя безумно, безумством покоренный,

Сокрушенный невольник вдохновенья.

В оковах сердца навеки заключенный,


Болью умираю в муках сотворенья.

Я святый образ деву вижу.

Невинной кротости царица.


Ее голос нежный, ее пенье слышу,

Словно воспевает Бога Рая птица.

Божественная муза в даре благословенья,


Как свет и ночь в единстве озаренья.

Не из тени воссияла, но из длани

Эдемским облаком – душа,


Во плоти прекрасной лани,

Мои творенья в прах круша,

Склонила гения ангельской любовью.


Столь великой, столь несчастной.

Пленила богоподобной красотою

Властью девы полновластной.


Смиряла холодом и жаром испепеляла

Мышленье юное, деянья всеблагие.

Надежда счастья угасала,


Познав сколь далеки самые родные.

Год разлуки – тысячелетье.

Минута взгляда – вечность без пространства.


Верьте!

Нищий в голоде сочиняет без жеманства,

Отдает половину царства за единый взор,


Девы милой ангелу подобной.

Но что вы кричите мне укор,

Будто она грешна похотью утробной.


Будто поцелуй ведом ее устам,

Ужели она не мне принадлежит?

Или иные тянулись к ее рукам?


Другой ее боготворил?

О горе мне, я призываю смерть!

Мне слезы станут пропуском в обитель,


Снова страданий пылких круговерть.

Любви искомый сочинитель

Умри, презренный червь у стоп Любимой.


Всеми гонимый окончи срок.

Любовь моя порождает лишь унынье страшной силой

Колдовской и одержимой, пророк


Мне жизнь, рожденная в обмане.

Ужели ты мне верность не хранишь?

Ужели я в ничтожном сане.


Ужели за непогрешимость ты меня коришь?

О горе мне, и пламя всем моим твореньям…

Изыдьте! Любимая невинна! Услышь лукавый рок!


Вы губите меня забвеньем,

И если и вправду творит она порок,

Пусть я ослепну, пусть стану глух.


И лик ее засияет ярче белизной.

Обратившись вслух.

Познаю миг очищения росой


Слов правды пред очами Бога.

Мне святы венценосные творенья

Воздержанного слога,


Признанья, откровенья

Духа. Но вы, шепчете о чем-то злом.

Глаголя – воззрись на деяния людские.


О том мудро рассуждает мой первый том.

Омывая берега морские

Оставьте отлученье


В пучине вод жемчужных лилий.

Пусть минет осужденье.

В очертаньях гибких линий


Предстанет дева.

И согрешенья развеются, простятся.

Между нами житницы любви посева,


Молчанья, созерцанья, наши взоры льстятся.

Моя любовь безумна, может статься.

Но не грех безумство то.


А безумье пред обществом и веком.

Системой будто решено,

Веселье окрашивается смехом,


Печаль одиночества слезами.

Но в любви чувства не пестрят,

Возбуждая ум высокими стезями.


Те сомнамбулы не спят.

Так сердце бьется тихо и во сне.

Прорывая оболочки стен


Души, крик смиряется во мне,

Омывая кровью стираемых колен.

Помни поэт – лишь раз угаснет твоего ока взор,


Лишь раз затихнет твоего сердца вой.

Но покуда судьбы своей ты ревизор.

Люби и видь Любимую святой.


Пиши – так предназначено судьбой.


2012г.

Белокурый ангел


“Любовь моя – безответностью смиренна”.


“Вдохновительнице от творца”.


“Вдохнови касаньем ласковым души

Стремящейся возвыситься, иль пасть

В глубины космоса, в пустующие дни

Влекут живительную часть

Творений, родившихся в ночи”.


Возвышенным ума смущеньем не познать притоки вдохновенья, те судьбоносные уставы, чарующие и загадочные панорамы кои заводят взор в темные леса, пещеры потаенные, где чародейство дурманит пограничный разум, завлекая на неизведанные доселе тропы. И только светлый ангел выведет странника из тех чужбин далеких, десницею поманит и крыльями от сомнений защитит. В музе полудрема усмиряет побужденья, она, неподвластная сравненью, красотою первозданно идеальной дарует жизнь, облегчает смерть призывным гласом всепрощенья.

Однажды, сей ангел встанет робко подле меня, возле постели умирающего старика, но, то будет лишь виденье, лишь портрет, написанный бесталанною рукою и бездарною душою воссозданный. И снова память опрометчиво мне рисует те из будущего воспоминанья. Она более не вопрошает о необузданном творенье, о всемирном восхваленье, низводит безмолвием громогласным, касается в кротости ладонью до моей груди. Но, увы, не вострепещет сердце ветхое, не хлынет кровь по венам залежалым, оно остановилось уже почти. И тогда ангел покой дарует сердцу моему, ведь оно любить так страдальчески устало. И взор мой потускнеет. Предо мною лишь ангел белокурый, прощается или встречает, жизнь забирает или жизнь дарует, она любит, или.… Освобождает.


“Бескрылого надели полетом в резвости покорным,

Будучи сим заветом осененным я ниспошлю благую весть.

Образом весомо непокорным, но во взгляде томном

Прочту посланье свыше, ту заключенную в зеницах песнь


Музы с несравненной красотой в памяти и духе,

Благословленной первою звездою прежде и когда-то,

Зримо воплощается и доносится сладостно во слухе.

И на душе будто бы отрадно.


Взывая к состраданью источая благовонья,

Она прейдет негаданно в миг кончины поэтики безгласной.

Но промолчит, не выскажет упреки исподлобья,

Притворившись девой беспристрастной.


Вселенная зиждется во взоре притягательных аллюзий.

Беспрекословных почитаний в скоропостижности расставаний.

Улетает, вновь возродив во мне любовь иль сонм иллюзий.

То явь и истина, то сердце исповедует повестью слезных покаяний”.


Озаренная благодатью мученица непоколебимо дремлет в чистоте небесной. Её несомненная невинность, её целомудрие чистейшее подобно белоснежному полотну, лишь художника истомно она заинтересует, но буйные очи коего будто не созданы для виденья столь сияющей, ослепляющей красы. Творец замыслил так, что художник однажды склонится пред созданием Его, слишком велико творенье это, ибо каждый белокурый волос ангела, словно золотая нить. И не помыслить о прикосновенье к ним. Ведь она озаренная совершенством, обличает мою недостойность.

Предметы многие малы, но касаешься ты их, гребешок гладит завитки твоих волос. А я, родившись жалким человеком – недостоин, даже недостоин и в твою сторону смотреть. Но помню я те усталые глаза, словно жизнь в тебе оканчиваться медленно начала. Неужели я стал предвестником конца иль нового начала? Ты зачала во мне поэзии дитя, творчество – дар ангела благого. Пусть я страдаю, ведаю, те муки в радость обратятся. Когда во мне любовь проснется и отступит пустота.


“Скользи по льду, словно по сердцу моему.

Мир верни моим устам, что в бреду

Глаголют шепотом – “Я люблю

Нежное созданье рожденное в свету”.


Она продолженье естества в воспаленье вещества,

Лавой в сердце о ней зарождается моленье,

О присвоенье милости вящего жнеца

С даром успокоенья.


Встань подле меня, расправив крылья,

И я склонюсь пред величием Творца.

Вострепещу, но достаточно одного усилья

Для признанья, ради овладения тернового венца.


Но вот, свеча угасла, сумрак опустил чело.

И я ослеп, не видя ничего, рдеет знамя

Белый лист, белый флаг или крыло,

Оборки платья, словно пламя


Заключу в объятья ветерком рвущее дыханье,

Окину взглядом образок, воскресив воспоминанье.

Я поцелую воздух и изреку признанье.

Я воображением создам тебя, позабыв о расставанье.


Научусь с тобою танцевать и свиданью тоже научусь,

Твою руку буду прижимать к груди для исцеления души.

Мы будем с тобою рисовать, печалиться я разучусь.

Власы твои позволь мне расчесать, иль предадимся молчанию в тиши.


Позволь прочитать тебе стихи

Вдохновленные прибоем неги,

Не смиряются с утратой вопреки,

Позволь всегда мне быть с тобой вовеки.


Прозрев, ощущаю в объятьях пустоту, а на губах лишь холод.

На секунду реальность возвращу и вновь Мечту воспламеню.

Но не утолит воображенье любовный голод.

Подобно Творцу, из своего ребра тебя я сотворю”.


Созданная мной, неумолимо и быстрокрыло она спорхнет с десниц моих исхудалых и обрящет человеческую жизнь, позабудет святость, и только я напомню деве райское ангельское происхождение её изначальное.

Ты словно светлый небосвод радуешь безоблачным покоем, твоя улыбка подобна радуге ланиты веселит, после обильных слез осадков. Твои глаза вечностью полны, ибо в них отражена душа. Но знай же, что я, не коснусь тебя никогда. Слышишь, никогда! Ведь нельзя ласкать святое, ибо ты гений красоты изящной, ума, и милосердья. Я коснусь тебя словами, кроткими рукописными речами, но грешной прелюбодейной плотью не коснусь.

Мой белокурый ангел, ты однажды оставила меня. Но надеюсь, умирая, жизнь земную единожды теряя, ты явишься ко мне тогда, когда я буду вдыхать воздух тот благоуханный, которым дышишь ты, и пусть мои глаза застынут, ты прикроешь веки мне, как будто я невольно сну предался. Тебя я не виню ни в чем. И на смертном том одре, я не коснусь тебя, по-прежнему я не оскверню святое.

Я тебя создал, или ты меня любовью сотворила? Когда я был юнцом столь простым и диким, в пятнадцати летах мои желанья и стремленья были как у всех, я желал познать череду свиданий, встреч и расставаний, бесед и чтений, поцелуев и прикосновений, но отринувши меня, ты обрекла на слезы плоть мою и душу. На сердце рвутся негодований грозы, раскаты гневных молний, криков громы, та холодность сковывает нервы. И в сокрушенье этом, тебя я возвеличил неповторимо. Я лишь данность описал, что другим сокрыта. Полюбив тебя, умру я одиноким, девственным нецелованным невинным и не познавшим юной прелести свиданья, мои уста поцелуя сладость никогда не ощутят, умру я, сохраняя в сердце образ святой девы. Я умру, тебя не зная. Отныне я воспоминанье, призрачное бестелесное созерцанье, отныне в Вечности люблю тебя, как любил всегда.

Безмолвный ангел подле моей могилы, ты ли это или статуя всего лишь? Пристанище моё вне земли, но неужели вы позабыли обо мне, ужели заросла плакальщиц почитателей тропа?! Я верю, ты навестишь меня, и я почту тебя сонетом мой белокурый ангел.


Уныние любви смиренной –

Бездонный неисчерпаемый родник.

И там весенним солнцем обожженный

Надежд кораблик таинственно возник.


Любви надрывные тревоги –

Сулят его блужданья и покой.

О нем ревнуют сонмы музы боги,

А он их веселит тайной лирою игрой.


Вечно влюбленный одной лишь девой покорен.

Ее дыханьем зефиры надувает паруса.

Словно к кресту к ней навеки пригвожден,

В иных морях не бросая якоря.


За всё ее сердечно благодарит,

Чествуя и радуясь каждому свершенью.

Громовержца породивший остров Крит,

И тот, ослабевает в слоге от смущенья.


Незабвенно взором ласковым пленила –

Гением прекраснейших очей.

Стрелу Амора в сердце мне вонзила

Сладостью и болью молчанья и речей.


Весною рождена, она весну явила,

Смысл миру даровав – любовь и веру.

Словно добрый дух себя в меня вселила.

Так позволь и я тебя согрею


Не дланью, но душою…


Арина. – шептать я стану. – Мой белокурый ангел. Люблю тебя до скончания веков и в веках иных любить не перестану. Моя верность безгранична, а любовь безвинна. Да свершится. Да будет так.


2012г.

Альт


“Я гений, но вы не познали меня, я никто, и вы отвергли меня.

О я ничтожный гений!”


“Я видел ангелов, я был средь них, слушал и внимал удивительным словам, что лились мелизмами тончайшими в сладчайшей гармонии из их уст. По внешнему обыкновению они стройны и имеют фарфоровую холодною белизну или теплоту загорелой матовой кожи, лики их чисты и непорочны, они явственный символ целомудренной невинности и девственной чистоты. Одеваются ангелы в красивые разноцветные платья. У них длинные или пышные блестящие волосы, невероятной красоты прически, кои грациозно касаются до их плечиков или свисают ниже крыл лопаток. Они приятно пахнут и нежны в обращениях, изящны в движениях, добры, снисходительны и сострадательны, не приемлют насилие ни в каком виде, отвергают всякую пошлость и нечистоту помыслов, они словно рождены для мирного счастья. Я видел тех ангелов, но их почему-то называли девочками. Минули года и я жил, учился средь ангелов, но их по-прежнему недостойно называли девушками. Я спрашивал себя – почему столь удивительные создания Творца называют так приземленно, почему я один возвышенно восторгаюсь ими, обожествляю их, вдохновляюсь ими, почему я один созерцаю их святость, а для других они просты и даже обыденно обыкновенны. Я отрастил волосы как у ангелов, но мои не были столь шелковисты, я пытался примерить их приталенные платья, но они не сходились на моей широкоплечей фигуре. Я тянулся к ангелам, я благоговел пред их кротким величием, стремился к их обществу дружескому, жаждал их внимания, мечтал дружить с ангелами, но они сторонились меня, обходя, гнушались моей дружбы, не верили в мою любовь. Должно быть, они боятся меня, за то, что я раскрыл людям их секрет, ибо они хотят жить как все, хотят быть среди людей. Но я сохраню их главную тайну, ценою ангельского тепла. Они по-прежнему будут дарить благость и сострадание другим, я же, хранитель созерцания лишь умилюсь скромным незаслуженным видением.

Я видел ангелов, но они не видели меня”.


“Девы – вы непостижимы, вы словно даруете своею жизнью смысл мирозданью, подобно цветам украшаете тернистый луг, вы вдохновляете голодных творцов и по вашей воле созданы величайшие произведения уединенного творчества или публичного искусства. Содрогание сердец предвосхищает ваше таинственное явление, порывы героических подвигов прославляют вас. Так славнейшие мужи, дрожа и заикаясь, низлагают к вашим стопам ковры и шелка. К устам вашим прикасается пища богов. И в восторге этом, вы кротко взираете на все богатства мира, будто вовсе некорыстны вы, и готовы склониться пред одним лишь неказистым принцем, готовы свыкнуться с нищетой, с нуждой и жаждой, когда вокруг есть выбор куда как знатней и лучше. О устоите ли вы пред искушеньем? Дай вам Бог немного вразумленья, девство вечное и верность мужу, коего вы одного лишь знали. Храните честь свою во все века и тысячелетья, времена и поколенья.

Но вижу я, как вы подобно мотылькам на блеск золота обманчивый летите, на украшенья удовольствий очи ваши устремлены, как в страстях страдаете, в златых клетках изнывая, и погибаете вскоре в блудливом пресыщенье. Ведь глухи вы к мольбам поэта, бесчувственны к его возвышенным речам, ибо шорох платья, звон монет и крики блудного соитья вам куда милее писем целомудренной любви. Вы предаете плоть свою на поруганье, не брезгуете оскверненьем, ради мужлана дикого прельщенья. Вы слепы духом, потому не видите истинную любовь, а различаете лишь роскошь и достаток, и главное – молчаньем кротким вы обделены. Однако красота, весьма скрывает занавесом эти недостатки, и с надеждой кажется всегда, что хотя бы одна разумная не погонится за счастьем плотским, за честолюбием и порочным восхищеньем, а обратит внимание своё на духовность, что выше всех веществ материальных и эфемерных.

В покойном лике младой монахини я различаю ту праотеческую любовь, её фигура сокрыта черным одеяньем, сокрыты волосы её, только овал детского лица взирает в молении на образы святые, и ту беспорочную, первозданно искреннюю любовь она дарит не мужчине, но Богу предает красоту свою и ум, свои стремленья и мечты. И в деве той тщеславие погибло безвозвратно. В очах её лишь чистый светоч благовещения неизрекаемых стихир, неугасимый свет двух ангельских светил.

Мне отрадно жить средь вас, созерцая чистоту ваших сердец, а мысли пагубные оставляю навсегда, ведь вы столь недостижимо невинны для меня. Я будут верить в то, что целомудрие своё сохранила каждая из вас. Пускай, не всегда слова мои правы и достоверны, но отныне облеку святостью всех вас, и более не буду осуждать, лишь себя я буду ежечасно укорять.

Я вас люблю, о девы, прекраснейшие творенья созданные Творцом. Вы украсили жизнь мою, ибо в бесстрастье я созерцал духовным оком ваши образы неописуемые в красе прекрасной.

Я вас любил, и, повременив с рассудком, мечтательно страдал, ибо дух твореньем неутолим. Я вас любовно созерцал, вдохновеньем жизнь испив”.

Строки из дневника Мирослава.


Пленительным показалось Мирославу обучение музыкальной грамоте в узком кругу милых девушек. Поначалу, находясь в таком завидном положении, он сильно волновался, затем, как водится, его волнение переросло в сокрушение и раздражительную боязливость, отчего он долгое время представлял собой нечто целостно сентиментальное и воздержанное, и та нетребовательная скромность украшала его со всей претенциозностью. Однако не располагая мужественной наружностью и юношеским обаянием, не имея мудрого разумения и задатков яркой гениальности, а главное, не излучая и проблеска уверенности, которые по девичьему мнению машинально заменяют все другие недостатки, он не вызвал бурный интерес среди искушенных дев. Он явно не подходил на роль фавна влекущего своей порочной игрой белокурых соблазнительных нимф. Но вопреки их интригующим желаниям, Мирослав стался единственным молодым человеком в их творческом обществе, оставаясь упрямо непохожим на остальных молодых людей, единственным посреди весенних девушек.

Он не особо кичился своей половой принадлежностью, его, безусловно, нарекали юношей, но, то определение было только внешним маловажным аспектом общественной жизнедеятельности. Внутренней душой своей, он обращался к самому себе не исходя из имени, ранга или с точки зрения социального общественного самоопределения, а безлично, ведь каждый из нас обращается к самому себе – беспристрастно.

В то время как девушки виделись ему не такими скромными кокетками, насколько неточно их описывают взрослые авторы книг. Как впрочем, и мнения сверстников его ум также не удовлетворяли. Иные взгляды на девушек были вовсе какие-то материально обыденные, порою циничные, отчего оные мысли нескрываемо указывали на ограниченность и закомплексованность сих мыслителей. Может быть, именно поэтому его уникальный взор обожателя побуждал лишь благословенное восхищенье и другие возвышенные чувства, кои не выразить простым слогом.

Пленение полуденного восторга владело его юной чистой душой. Музыкальный класс ему напоминал райский сад, где ему точно не должно быть, где он, блаженный созерцатель, героически испытывает свои праведные чувства на прочность. Всечасно считая себя полноценно уродливым как телом, так и душой, Мирослав смог подавить в себе врожденное самолюбие окончательно, дерзнул одолеть тщеславие бесповоротно. Он смог обрести драгоценную нищету духа, и потому ныне взирал на девушек кроткими призрачными очами своими, благоговел духом единым, умилялся духовным оком трепещущим, и может быть, поэтому, они планомерно и законно не замечали потуг его души. Кротость делала его почти невидимым, ведь девы так особенно бездумно любят в молодых людях говорливость, самоуверенность, горделивость, шутливость, их внимание увлекает сила, проявленная во вздорных поступках, а также их привлекает отточенная современная внешность высокопарной личности. Имея в наличии эти нехитрые характеристики характера, легко можно завоевать девичье сердце, вот только в сих аспектах низменных взаимоотношений не может быть обожествленной любви, поэтому дева будет обманута соблазнителем, не в первый и не в последний раз. А скромный Мирослав, попавший в цветник, не был садоводом, скорее оказался ветром дыханья, легким, почти незаметным.

Сохраняя бесценные юношеские сокровища, такие как девственность, достоинство духа и творческую честь, он часто испытывал недопонимание, болезненное волнение, когда, к примеру, девушка приближалась к нему чересчур близко, он панически отходил в сторону, отводил взор и робел. Порою самоотверженно страдал, думая о том, сколь приятны, могут быть, сей недоступные физические отношения. Но вопреки навязчивым доводам созревающей плоти, он отказывался от всяческих физических треволнений ради чистоты своих идеалов, ибо прикасаться к столь совершенным нежным созданиям грешно, он не позволял себе мысленно оправдывать такие злодейства. Однако он видел повсеместно, как другие нагло оказывают к девушкам своевольную тактильную близость, и этот факт ему определенно не нравился. Поэтому Мирослав мыслил подобным поэтическим образом – разве можно трогать такую хрупкую красоту, которая создана для воздержанного созерцательного созидания, а не для грубого надругательства, то, что они творят – неоспоримое вероломство над совершенством.

Имея непреодолимую тягу к плодотворному творчеству, словно с самого своего рождения он возвысил неподражаемое творение Творца, посему героически млел, завидев нечто прекрасное, лобызал эфирными порывами зениц очей художника Его притягательные шедевры. Особенно в девах всё казалось ему идеальным, его привлекали радужные переливы их характеров, то нежные, то дерзкие, открытые и таинственные, веселые и меланхоличные, они повсеместно окрыляли его неопытное чувственное сердце, и в каждой из них было нечто обволакивающе теплое, родственно родное. Мирослава будоражили их улыбающиеся грустью лики, наполненные богородичной умиротворенностью. Ибо они не мучились мятежными революционными нравственными переворотами мира, не возносились на смертельную высоту небесных грез, они, напротив, одаренные гармоничностью и тонкостью черт души, сохраняли шаткое равновесие добра и зла в даре жизнеподательной одноликой красоты. Ему особенно нравились их нежные кисти рук, столь маленькие, но сильные, кои могут приласкать и в тоже время выдрать из души любящее трепыхающееся в последних воздыхательных судорогах добродетель. Мирослав часто представлял то, как та лоскутная ладошка однажды коснется до его щеки, и девичья теплота согреет и оживит его хладное сердце, бархатистость её ухоженной кожи дарует ему бессонный покой. В те мечтательные минуты он забывал все свои заветные предостережения на счет зазорности прикосновений, однако те мечты были по сути своей невинными, по образу жизни неосуществимыми. Он, обремененный врожденной непривлекательностью, обречен был созерцать только чужую красоту и восторгаться лишь ею одной. Отвергая всего себя, свои неразумные мысли, он целиком погружался в личностную божественность безличного творчества. Также он внимал нескончаемым диалогам девушек, кои каждодневно лились рвущимися звонкими водопадами в минуты утихания музыки, он восторгался дерзновенно, невольно внимая рассказам о событийности их жизней, словно живя их простыми стезями, наслаждаясь романтическими историями. А свою блеклую пастушью жизнь старался забыть, предать на суд сублимационного забвения. Ведь чем дальше и быстрее текла слезным потоком его жизнь, тем отчетливей ощущалась бедность девичьей симпатии направленной в его невзрачную маловажную сторону, тем холодней временами становился и он сам, отчего обретал бескомпромиссную бесчувственность души с вялыми вспышками пугливых сердечных вдохов. Таким образом, девушки медленно, но верно творили из него эдакое бесполое мифическое чудовище, ваяли из него несокрушимый монолит одиночества, даже не подозревая о том судьбоносном деянии. Однако, будучи избранным творцом, довольствуясь не своими, но красотами мироздания, будучи телесно голодным, он насыщался романтикой духа. Чувствуя спазмы сердца жаждущего любовных свиданий, неукоснительных интриг и юношеской романтики, ждал всё это многообразье грёз познать, не теряя надежды, ожидал одну лишь встречу. Но та непреходящая сердечная боль скоро лишила его телесной подвижности, душевной жизнерадостности и сердечной чувствительности. Потому Мирослав жил лишь вдохновением, но сама жизнь, как разуменье или путь, его не вдохновляла, только нежные создания, вокруг него на нотах парящие, принуждали юношу жить, практически с одра вздымали, приятной пыткой влачили само его пребывание в данном пространстве и временном промежутке времени. Та поклонная зависимость от их благосклонности заставляла Мирослава вкушать пищу, она укладывала его ко сну, заставляя в бодрствовании и в сновидениях, с помощью плоти разумом души, непрестанно творить, как и впрочем, просто существовать.

Так родился и жил один гениальный уникальный творец, так замыслил рождение и жизнь божественный несравненный Творец.

Девушки в музыкальном классе обучались игре на различных музыкальных инструментах. Многие из них не без умысла ради сотворения музыки избрали хордофоны, иные выбрали для себя фортепиано или духовые музыкальные извлекатели звука. Так, десяток обворожительных нимф, севши вкруг, влекли Мирослава своей чарующей игрой в дурманный Парнас, где законорожденно правит сластолюбивый Амур, и он, наивный юноша, практически сломленный, окончательно прельщенный, внимал музам с почтительным воодушевлением.

Было время, когда ему было трудно избрать должное призвание в обществе музыкантов. Однако вскоре обширное древнейшее семейство хордофонов более привлекло его среди прочих родов музыкальных инструментов, особенно колебание тончайших струн, завораживало его нешуточное воображение. Ему нравилось древком с туго натянутыми волосками создавать магическую вибрацию, отчего созвучие нот лилось то плавно, то дерзко, интонировало то в романтизме веселого мажора или в трагичном задушевном миноре.

После чего учительница показала ему три главных инструмента: скрипку, альт и виолончель. Однако делать выбор между ними ему не пришлось, ибо для третьего хордофона звучащего в более низком регистре, чем скрипка, Мирослав был слишком мал и худощав по телосложению. Посему именно мелодичная скрипка стала продолжением его левой руки, с помощью которой юноша неумело выстраивал лиричные партитуры на грифе. Начальным навыком игры на этом музыкальном инструменте он овладел не сразу, точность нотной грамоты ему претила и заносила все старания юного музыканта в черный список. Вскоре, он, как истинный творец, оставил черствые ненужные изучения нот и гамм, а на сольфеджо даже не взглянув, дерзнул ополчиться против зловонного титана академии искусств, того пыльного наследия давно изгнивших стариков. Ибо чуткий слух его был куда обширней тех линейных партитур, многогранней, слух его не был столь зажат рамками дозволенного, столь податлив внушению извне, или страху перед общественным мнением, Мирослав всем творчеством своим излучал нравственную и творческую свободу. Ведь в творчестве разве могут быть правила или приемы, в творчестве есть только душевный порыв к таинству неземного творения. И потому Мирослав играл, соединяя удивительные звуки в палитру вдохновенных мелодий, он самочинно искал безмятежные бестелесные соития песнопений. Его музыка вибрировала то раскатисто громогласно, то тихо и спокойно, его музыка была чудесно наивной, но недосягаемо возвышенной и проникновенно сердечной.

Ибо слышать чувственно окружающий мир, видеть образно мир и описывать его словами поэзии нас научил Бог, ибо человек со дня Сотворения уже располагал оными венценосными божьими дарами, а не был отсталым, как принято сейчас считать в среде скудоумных академиков. Поймите же, наконец, что древние наскальные рисунки на камнях монолитах – это всего лишь детские первые наброски ребенка, а царь Давид, думается, музицировал не хуже современных оркестровых виртуозов. Возвышенные дарования ниспосланы творцам свыше божественным произволением. Таким образом, нынешние теологи подробно изучают изречения древних мудрецов, которые в ту пору не были обучены систематическому богословию, но обладали богопознанием, но Христом наученные жизни праведной, ныне поучают нынешние технологически развитые поколения совершенной морали. Отсюда следует, что познать материальный предмет легко, а познать нечто духовное, весьма непросто. Точно также без особого труда можно дернуть струну, но сыграть мелодию куда трудней.

Учительница музыки не ругала его за самобытность, но и не поощряла юношеское самовольство Мирослава. А девушки и вовсе не хотели замечать столь неуверенного музыканта, столь боящегося их внимания, этого неразумного гордеца, отвергающего академические знания былых поколений, вдобавок такого ещё юного, посему несистематичного в поведении человека. Зато, находясь в этой экзальтации, у него появлялось много времени на платоническое любование ими, на поглощение созерцанием их грациозных красот.

Любознание заставляло его внимать природным нотам, которые эгоистично демонстрировали собственный неповторимый темперамент, незаменимые в высоком едином характере, они вторили голосам, всплеску воды, завыванию ветра, биению сердца.

Временами ему казалось, что девушки одарены особенным чутьем слуха, коего он лишен, особенно балетная тонкость их пальчиков и врожденная аккуратность, та всесторонняя женская щепетильность, позволяли им, толком не задержавшись на заданной теме, достигать следующую ступень мастерства. Оными физиологическими особенностями девы легко извлекали стройные гармоничные звуки из своих музыкальных инструментов. Мирославу нравились их плавные умеренные движения, их сентиментальные беседы, причем они могли с легкостью играть и разговаривать одновременно. Он часто самоотверженно внутренне сопереживал их беззаботному смеху и обременялся их малыми печалями, те горькие победы и славные поражения случались с ними каждодневно, те сокровенные чувства и откровенные мельчайшие эмоции ежесекундно выражали их миловидные личики. Бывало, обыденно для самой себя, одна из музыкантш начнет невольно поглаживать свою ручку, или проведет пальчиками по лебединой шейке, и тогда две жилки и впадинка посередине неминуемо завладеют возбужденным взором созерцателя, и юноша весь вострепещет, скоропостижно, надолго. В те мгновения взора в нем засыпала всякая возможная разумность, и просыпалось умиленное любовное наитие. Бывало ещё, что одна из девушек вставала возле зеркала и начинала расчесывать свои длинные ухоженные волосы, она словно гладила золотые нити русалочьим коралловым гребешком. Или же принималась поправлять свой со временем ослабевший макияж, кое-где стертый неловким ветерком, она прикосновением ослабляла томность своих век, раскидистых ресничек, и розоватых мягких губок с еле заметными трещинками линиями. А завороженный юноша тем временем умозрительно проникнется теми хитрыми манипуляциями девичьих рук. Но больше всего ему нравилось их кроткое молчание или веселые всплески безудержных эмоций. Оные нежные создания, словно подтверждали правдивость христианской веры, ведь духов доброты, оказывается, можно воочию лицезреть, отчего ангелы больше не казались ему мифом, а музы более не были плодом воображения. Ведь девы столь красивы и умны, и, несомненно, эти отточенные контуры женственных фигур покоряли его юношескую плоть, а свет их душ возрождал в нем веру в многообразность Вселенной.

О сколь благоговением трепещет сей юноши душа, потому невоздержанна в эпитетах словесных, в аллегориях недозволительных. И свое исполненное вздохом восхищение Мирослав мог выразить только с помощью живительной музыки.

Однажды, нежданно-негаданно, в музыкальный класс поступила новая почитательница гения Амадея Моцарта, завистница прогрессивного Антонио Вивальди, наперсница романтического Фредерика Шопена. Девушка всем сразу показалась весьма занимательной особой. Словно венецианская принцесса она претенциозно вошла в помещение консерватории, освещая несколько затемненное пространство помещения своей сверхновой хлынувшей кристальной чистотой. После, она долгое время пристально изучала немигающим взором затаенное окружение. И те лучи ослепительного катарсиса её очей, да будет вам известно, судьбоносно достигли поверенного чутья Мирослава, сидящего укромно в темном уголке, изображающего по указанию учительницы скучную линейную разметку для нотной грамоты. Эта новоявленная юная богиня, не сотворив ни одного пассажа реверанса, представилась лаконично, но царственно – Мария. Однако нужно помнить, что не все цветы имеют имена, не все наречены знаменательным именованием, но будучи безымянными, все они одинаково прекрасны. Затем молнией чуда громыхнуло нарастающее в своей безжалостности мгновение. Красота новенькой девушки мгновенно не щадя сожгла всякое насущное разумение Мирослава, низвергло его некогда казавшееся ему высочайшим чувство. Отныне он глядел в бездну обреченной низости своей доселе прожитой в праздности жизни, насколько же оказывается, он ничтожен по сравнению с одним лишь её невидимым неосязаемым вдохом. Одна пылинка с тела девушки, ценней для мира всего его слабого существа. Она даже ясно видится ему духом плотным, настолько обезумело сердце юноши, или, вовсе наоборот, обрело, наконец, должное чувствование присущее человеку искренне полюбившему. Как бы то ни было, с сего памятного дня он смотрел исключительно только на неё одну, и видел перед собой только её незабвенный облик.

В белом сарафанчике современного покроя, больше похожего на ночную сорочку, собой она напоминала свежую распустившуюся лилию; волосы её, нежно касающиеся плечиков опоясанных кокетливыми бретельками, имели разные пряди, светлые и темные. Девичьим гладко мраморным личиком ангела она являла собой оплот скоропалительной в деяниях доброты и кладезь покорного сострадания. Но в ней со всей беспощадностью фатума уже начала проступать высокомерная женская натура, тот искусственный нарост сознания, созданный культурой общепринятой светским обществом, ибо приобретенная тяга к материальному достатку есть не что иное, как страстная врожденная привычка, в то время, как врожденность личного нравственного развития не может, по сути своей, располагать корыстными целями. И может быть, поэтому, имея стремление к обогащению, в том числе и к обогащению эмоциональному, суетные девушки не замечали присутствие Мирослава в их жизни. Ведь от него нечем было поживиться, ни диалогом, ни подарком, ни лаской, да и творческие способности сего юного музыканта, снисходительно говоря, всегда были весьма слабы по силе самовыражения. Таким образом, со всей своей явственной неподкупной бедностью, в сочленении со слабостью своего таланта, он стался незаметен для музы, ведь Мария столь незабвенно любившая играть на фортепиано, казалось, не усмотрела в нём ничего примечательного.

Для Мирослава стался неожиданным её выбор музыкального инструмента, он зримо с тягой к фантазии мысли часто представлял девушку за утонченной арфой, инструментом столь мифически завлекательным, сходным с предметом прихоти юных цариц, нежели за фортепиано. Однако двухцветные клавиши покорно слушались нажатию её властной подачи. Издавая сказочные по унисону звуки, Мария тем самым ласкала слух и сердце Мирослава, в тот миг она словно преображалась в весталку с прельстительной аурой сирены. Та совокупность красоты, изящества и таланта творили осязаемое духом подобие живого идеала, пред коим видишь себя крайне недостойным, пустым и даже жалким.

Однако его зримая муза, помимо божественных дарований, помимо творческих талантов, имела ещё и земные бренные довольства и желания. Так, например, к Марии часто после музыкальных занятий наведывался молодой человек дерзостного вида. Её ухажер был вполне самоуверен, как полагается, смешлив, остроумен, нескромен, общителен, зачастую болтлив, эмоционально разносторонен, потому нисколько не замкнут. В общем, он представлялся Мирославу простым среднестатистическим юношей, который жадно поглощает теплое девичье внимание, расточая все свои нахальные силы ради одной порочной цели, и, к сожалению, тот в своих действиях был вполне удачлив. Мирослав невооруженным взором приметил докучливое обстоятельство, говорящее о том, насколько несправедливо такие безнравственные юноши очень нравятся девушкам. Но те варвары не почитают девушек внеземными ангелами, вовсе наоборот, они различают в них обыденное плотское подверженное инстинктам создание. И видимо потому столь легко обижают их, или хуже того развращают их, отчего могут причинить им боль моральную, либо физическую, и что самое абсурдное, девам это недостойное обращение порою приходится по нраву. Те наглые юноши пышут здоровой физической силой, они дорожат ею как своим единственным важным достоинством, хотя на самом деле, уже давно потеряли всякую рыцарственную честь, ибо они безжалостно бездумно убили свою невозвратную девственность. Потому что царский титул девственника для них звучит как оскорбление, отчего они влекутся к девушкам, чтобы удовлетворить свои искусственно созданные животные потребности, они склоняют нежных созданий к своим алчным порокам. Однако девушки осознают безрассудство этих липких обманов, но, по неизвестной Мирославу причине, по-прежнему безропотно льнут к мужественным похотливым плечам варваров, словно девам по нраву та грубость лживых крепких объятий, наглость громких речей и невоздержность блудливых помыслов.

Мирослав, в отличие от многих других юношей, олицетворял романтическую поэзию образом своей жизни, будучи поэтом по духу, он не походил на тех коварных кавалеров. Видя весь цинизм современности, ему всегда было искренно жаль девушек.

В свою очередь, Мирослав не располагал тем внутренним перечнем тех внешних качеств, кои любят девы всех возрастов и сословий. Временами ему становилось боязливо созерцать то, как Мария, отворяя входную дверь вестибюля, уходит с тем задиристым молодым человеком, который скорей всего в очередной раз непростительно обидит её, беспощадно воспользуется доверчивостью девушки. Ведь он явственно не чувствует к ней ту возвышенную скромность, которую чувствует Мирослав. Тот безбожный молодой человек не боготворит её, и тем паче не собирается посвящать ей свои гениальные творения. В то время как он, вдохновенный Мирослав, готов всю свою жизнь петь для Марии дифирамбы чистой невинной любви. Готов восхищаться ею на протяжении всего своего жизненного пути, готов никогда не прикасаться к её пресветлому девственному телу, дабы не осквернить столь святое непогрешимое создание. Готов никогда не смотреть на других девушек, он всегда будет отводить свой взгляд от них, дабы не заронить в своей возлюбленной семя жгучей ревности. Готов отдать ей всё, что он по праву считает своим, готов подарить ей всю свою жизнь безвозмездно. Но будучи с рождения бескрайним романтиком, давая такие смелые клятвы, он был обречен на вечное одиночество. Ведь, как правило, нежные создания в небесных платьицах любят дарить свою умеренную ласку и безмерную нежность, тем, кто более всего недостоин их внимания по самому строжайшему моральному смыслу. Мирослав, часто переживая этот парадокс, сожалел о дорогой ему Марии, отчего он зачастую кричал струнами скрипки о той неслыханной несправедливости жизни. Молчанием своей речи безутешно соболезновал, оплакивал украденные минуты радостной юности.

Сколь впрочем, и все другие девы не уступают друг другу первенство всеобщности заблудших интересов. Безусловно, все они красотою и талантами различны и уникальны, но, увы, к сожалению, поведение их и желания имеют логическую схожесть, словно ими движет единое чувство вечно неудовлетворенной материальными благами толпы.

Полюбив Марию, как священную невозмутимую музу, как недосягаемую звезду, он вознамерился прибрежной волной романтики льститься её спасительным светом, пожелал находиться в её монаршем обществе всегда. Посему вскоре, преодолев, или точнее приглушив страхования своей неудобной застенчивости, неспешно подошел к владычице своей души, начав шепотом говорить ей следующие кроткие словеса. Он порою заикался, отчего девушка часто переспрашивала и хмурила свои бровки в знак непонимания.

– Вы прекрасно музицируете. Отчего мой дух благоговейно трепещет, внимая музыке создаваемой вами. И я бы хотел также как и вы извлекать волнующие душу звуки из своего музыкального инструмента, дабы однажды удивить вас. – тут он глубоко вздохнул и мучительно любовно вымолвил. – И я смею любить вас.

На минуту в атмосфере класса повисла вопросительная тишина.

Известно, что игривые малодушные девушки иногда ради шутливой забавы, начинают играться со своими неопытными поклонниками, которые будучи бедными глупышками, с этой явностью женского вердикта никогда не поспорят, и не заслужат согласие девы на создание пары. Поэтому в очах Марии, Мирослав в тот момент выглядел маленьким инфантильным мальчиком, который не желает или не может быть как все другие юноши, он будто не хочет взрослеть, он отвергает взрослые радости плоти, потому он видится ей таким безрадостно несчастным, таким бесповоротно одиноким. Но жалости к нему в девушке нисколько не было, её больше интересовала своя собственная жизнь, нежели чем чужие сетования и горестные неудачи в личной жизни.

– Смеете любить меня, а я поначалу думала, что вы скромны в чувствах. – со смешливостью в голосе произнесла Мария, но Мирослав явно ожидал иную интонацию в её ответе. – Но так и быть, позволю вам заворожить меня. Извольте удивить меня, заинтересуйте меня. Сыграйте настолько пленительно, насколько возможно человеку, чтобы сердце моё обратилось в вашу невзрачную сторону. Пусть сама музыка создаст во мне ответную любовь к вам. – сказав сей загадочные остроумные пожелания, девушка отвернулась от него, вернувшись к изучению венгерского вальса.

С той самой минуты надежда милосердно зародилась в юном гении, даруя тому великую цель и предвосхищение королевской награды. Ему необходимо было всего-то навсего научиться превосходно музицировать, виртуозно играть на скрипке. На это обучение, увы, звучит мелодраматично, потребуются десятилетия, отчего его молодость определенно канет в Лету. И та юность станет достойнейшей жертвой, которую он возложит на жертвенник любви, ибо Мирослав потеряет то, что уже будет не вернуть ни золотом, ни серебром, ни добром, ни злом, ничто и никто не вернет его упущенные годы младости. Но для великой любви это всё будет безоговорочная мелочь. Вдобавок к этому он утратит покойный сон, а его пальцы будут обильно кровоточить, окропляя соком теряемой жизни затертые струны. Крепко сжимая лады, он омоет свою скрипку красной влагой, и может быть тогда, его любимая безжалостная скрипка заиграет с удвоенной мощью поднебесной трогательности. Ведь скрипка, на самом деле, не играет – она плачет. И те искренние слезы должны будут умилостивить возлюбленную девушку, та музыка должна будет покорить Музу, что впала в его юное сердце столь глубинно, невозвратимо, неизгладимо, слилась с его сердцем воедино.

Таким тяжким изнурительным образом упражнялся в игре, отныне, Мирослав постоянно, но по большей части безрезультатно.

Как он и прозорливо предвидел, многое изменилось в его жизни, с того решительного дня его душа пламенно начала страдать от неразделенности копившихся чувств, а тело перенапрягаться от непосильных творческих перегрузок. Ибо он потерял всякий аппетит и тягу к здоровому сну. И вот однажды, сильно подавленный собственной ничтожностью, в конце занятий в музыкальном классе, он робко подошел к Марии и деликатно поинтересовался у неё:

– Какую великую композицию вы бы хотели услышать в моём исполненном любви исполнении?

Девушка игриво задумалась, но затем выпалила свой ответ, при этом неискренно улыбаясь:

– Сыграйте что-нибудь из мною любимого Моцарта. Его “Реквием” – мне думается удачный выбор композиции для вашего исполнения и в целом она отлично характеризует вашу личность.

– Но это очень сложное произведение и весьма грустное. Неужели печальные ноты воспламеняют в вас высокие чувства? – вопросительно проговорил удивленный её выбором Мирослав.

– Я надеюсь на ваше благоразумие. – коротко ответила ему Мария и засмеялась звонким херувимским смехом, ибо сей музыкальное сочинение предельно точно соответствовало её истинному отношению к этому кроткому юноше, в отношениях с которым ей слышится вопль разлуки и ничего более. Или же она просто-напросто подобрала композицию, подробно описывающую самого оного унылого музыканта, посмевшего посягнуть на внимание прекрасной музы.

Однако смысл реквиема заключается в надежде, в надежде на блаженство воссоединения с умершим любимым. Это надежда воскресения. Но, увы, Мария всего этого богословия жизни не понимала. Не силилась уразуметь простые романтические истины.

Девичья холодность к романтику, столь меланхолично одинокому и сдержанно созерцательному, заимела внезапно пагубный характер, ибо юноша более не получал от Марии степенную ответную реакцию на свои воспитанные всплески испытуемых жизнью любовных чувств и потому много страдая покрывался бессонной коркой льда отчужденности. В то время как другие девы, обольщенные привычными для них самоуверенными ухажерами, не привечали его всплески затяжных прельщений или несвойственных разуму умилений в сторону одной особы. Неужели Творец всё столь немыслимо замыслил? Когда одни из мужчин, они же нереализованные в творческом плане, будучи пустыми по натуре, потворствуя греховному естеству своему, выдумают себе животные инстинкты, дабы с помощью того обмана с легкостью довольствоваться женским покладистым вниманием. Тогда как умнейшие скромные творцы будут истово разрывать своё неумолчное сердце на клочки, превращая их в книги, картины и музыку. Они, творя на возвышенных полутонах парадиза наравне с духами вселенскими, будут посвящать своим любимым девушкам все свои гениальнейшие творения, но не сыщут хотя бы горсть женского тепла. Писатель, художник или музыкант прославит свою любимую, сохранит её чистый образ на страницах, в мазках или в нотах. В то время как её злопыхатели-почитатели будут отнимать у неё бесценную невинность, а она, наивная глупышка, будет дарить им свою безмерную ласку. Она даже не заметит того, как верно-любящий её творец однажды умрет одиноким, ибо он единственный воистину ведает о том, что на Небесах ему уготовано заслуженное блаженство, которое на земле ему не было дано, то блаженство ответного взгляда. Видимо всякий творец по сотворению Божьему, призван страдать гласно в молчании звуков, рисунков и слов, великая слава и вечная память вменяется ему за нищету земную. Видимо житейские семейные радости это слишком малозначительное бремя для гения. Творец однажды духовно перевернет весь мир, а те малозначительные похотливые люди лишь родят себе подобных. Девственник не оставит потомков, но чужие дети будут помнить его как своего крестного родителя, ибо он отворит для них райские врата прекрасных сердечных тяжб, они воспитаются нравственным учением творца, потому в их душах воцарятся гены его мыслей, которые вытеснят родительское пустословие. И ревностно размышляя о том, Мирослав не завистливо всматривался в по-весеннему наливное окно, сквозь стекло, видя гуляющих по улице пары влюбленных, нежно прижимающихся плечами, те неспешно шли вдоль распускающейся планиды цветов и трав. Затем, в немой тревоге, отбрасывая лишние несбыточные думы, он вновь брался за охлажденный смычок и начинал отрешенно от суетного внешнего мира с неистовой нежностью гладить красные струны древесной скрипки.

Единственным способом воспламенить взаимную любовь в Марии к нему, было создать для неё нечто, несомненно, великое – так думал Мирослав. Но если она в пылу подросткового максимализма и инфантильного недовольства отвергнет его новоиспеченное высочайшее в истине творение? То тогда он будет обречен на мрачное пожизненное одиночество, на погребение в могиле собственной неудачи, невозможной ошибки, неосуществимой мечты. Только такими роковыми тропами плутала судьба юного гения. Но не только сей юноша, но и каждый творец, представляя рай, мыслит о том, что, будучи пред престолом Божьим, возымеет Его милость и будет творить на небесах так, как он когда-то творил на земле, прославляя Творца и Его чудесные творения. Однако Мирослав по летам был юн, и пока не мыслил о том бытие потустороннем, и даже когда жизнь ему становилась в тягость, он по-прежнему творил мелодию, но временами ему казалось, что его музыка бесполезна миру. И более всего юношу мятежно душил один важный скорбный вопрос.

Он хотел бы встать посреди всех девушек мира, направив свой властный ораторский взор на Марию, и огласить вопросительным тоном такие слова: “Девы, способны ли вы любить? Мария, способна ли ты любить? Способны ли вы ночами не спать, чтобы творить произведения искусства ради прославления светлого имени любимого человека? Будете ли вы писать длинные любовные письма, которые станутся без ответа? Готовы ли вы своё целомудренное девство хранить на протяжении всей жизни, не ведая таинства поцелуя посреди постоянных искушений, ради верности покорной? Будете ли вы верны тому, которому безразличны ваши добродетельные подвиги непорочности? Способны ли вы преследовать любимого человека повсюду, всюду искать и терять, находить и вновь терять, и видеть при встрече лишь холодный бесчувственный взор? Станете ли вы плакать каждый день и грустить каждую минуту своей жизни? Готовы ли вы ради любимого человека потерять свою молодость, красоту, здравый ум, готовы ли вы отдать всю свою жизнь, тому, кто вас не любит? Способны ли вы целомудренно любить без прикосновений и страстных вожделений плоти? Готовы ли вы годами создавать произведение своего сердечного творчества, дабы подарить сей плод любви любимому человеку, раскрывая тем самым полноту души своей томящейся в чертогах нераздельных, и в итоге снискать в ответ, лишь презренное молчание, тот гнев унижающий, словно хладный лёд вместо теплой воды? Готовы ли вы вкусить сей плод романтической любви? Ответьте же. Ведь вы называете себя морально сильными личностями, но это выглядит так, лишь потому, что вы панически сторонитесь трудностей и невзгод, сторонитесь излишних романтических переживаний. Романтично ли ваше сердце? Вы словно красивые картинки, жадно желающие заполучить окантовку золотой рамы, мечтаете о том, чтобы с вас сдували пылинки, развешивая по стенам дворца, и восхищались вами, вздымая головы вверх. И видя весь этот феминистический материализм, чувствуя ваше безразличие ко мне, я порою делаю вывод – что вы вовсе не способны любить. Но это не так! Разубедите меня, зародите во мне сомненье! Я вероломно не прав! О как бы я хотел ошибиться и здесь. Ведь вы, также как и я, образ и подобье Божье, посему любовь есть ваша суть и ваш смысл жизни. Однако слабость ваша заключается благочестиво в застенчивости и губительно в пресыщенности. А девы, вступившие на отвратительные пути порока, гнусно потерявшие девство при блудодействе, скоропостижно изменяются в лице, черты их лиц становятся хитро алчными или уныло яростными. Другие этого не замечают, но я вижу, и мне искренно всех вас жаль.

Прекрасная Мария. Напоследок я бы хотел напомнить вам о пагубе избыточного довольства, ибо вы в свои столь юные лета избалованы мужским вниманием. Потому вы с легкостью отвергаете одних, ещё легче принимаете других. Вы осознаете правдивость моего обличения этого достатка превращающегося в недостаток, потому мои творения желаете предать огню гнева, ещё до того как они посетят вашу душу. Мои слова любви, для вас, Мария, незначительны. Но помните, всегда, что значительность девы в её девственности. Помните о том, Мария, что существуют романтичные девушки, для которых одно сентиментальное письмо это целая мечта, они мечтательно желают увидеть хотя бы один взгляд молодого человека, обращенный в их сторону, и в той нищете отношений они чудно очаровательны. И я даровал вам так много вздохов и взглядов, пожертвовал всё это лишь вам одной, после чего вы не сможете не замечать меня. Прошу, дорожите тем вниманием, что столь щедро вам даруется. Мария, выслушав мои проповеднические заверения, надеюсь, вы уясните, наконец, сколь велики мои слова любви, кои, как и вы, бесценны”.

Однако Мирослав естественным образом не огласил во всеуслышание свои созревшие в неспокойной тоске оные мысли, а вновь принялся за мучительную игру, дабы куда тщательней изучить и запомнить труднейший шедевр прославленного Моцарта.

Протяжный плачь скрипки походил на девичье рыдание, доносящееся над заросшей бурьяном могилой возлюбленного неизвестного поэта, потому, страдающий юноша, настроенный на благообразную взаимность со стороны возлюбленной, заключал в себе стремительную надежду, отчего более склонялся к альту, к той золотой середине между скрипкой и виолончелью. Но учительница музыки не хотела приобщать его к сему сложному и тяжелому по весу музыкальному инструменту. “Ты пока что слишком мал для альта” – неуступной говорливостью твердила она, а он, в свою очередь, жадно бросал тусклый заостренный взгляд с мерцающим алмазным блеском гениальности на недосягаемый предмет своего творческого порыва. К сожалению, выбор музыкального инструмента не представился ему так скоро, как хотелось бы его упрямой экспрессивно-экзальтированной душе творца. Посему Мирослав по-прежнему упражнялся в создании музыки только на скрипке, изрядно ворочая в гробах всевозможных композиторов.

Известно, что юное тело и юная душа молодого человека, обладают более быстрой регенерацией, нежели чем у взрослого человека. Будучи юным, Мирослав сносил безропотно все потаенные обиды и нескрываемые укоры судьбы с изрядной отстраненностью сил. Ибо выплеск своего таланта перед одухотворенной Марией, ещё не был им произведен на свет земной.

Но вот миновали многие месяцы непрестанного обучения. И именно в этот день Мирослав с непредвиденной готовностью трубадура готов был в сию же минуту покорить девичье покорнейшее сердце, овладев лишь одним монотонным лирическим мелизмом.

Сегодня он оделся в чистое белое белье, приобрел и натянул на себя пепельного цвета брюки и облачился в заштопанный в трех местах сюртук. Он дочерна начистил свои ботинки, так что в них можно было увидеть свое некрасивое отражение. Расчесал свои курчавые волосы на две равноправные стороны, и, в общем, стался весьма презентабельным молодым господином. Уложив скрипку в продолговатый черный футляр, Мирослав немедля помчался прямиком к дому Марии, испытывая на ходу легкое головокружение и поддернутое нетерпение. Девушка жила неподалеку, её квартира располагалась на третьем этаже трехэтажного дома. Он достоверно узнал этот неопровержимый маршрут у чересчур откровенной доверчивой учительницы музыки, посему он часто приходил поглядеть в часы отдыха и заживления сердечных ран на то, как в сумраке зажигается окно маленькой комнаты девушки, где он никогда не был и даже не мечтал побывать. По дороге Мирослав никого из знакомых не повстречал, значит, не были слышны лишние расспросы по поводу его внезапной прогулки, впрочем, поддержки в этот миг ему нахватало. Отчего Мирослав явственно волновался перед главным выступлением в своей жизни, ведь серенада это дело нешуточное, дело грандиозное, полномасштабно жизненное.

Испытав высокомерное возбуждение духа, он только сильнее разволновался, когда увидел заветный балкончик Марии. Чувствуя нарастающее биение томящегося в избытке чувств, практически сломленного сердца, он готов был в сию же секунду призвать саму смерть, дабы унизить её вечной жизнью своей истинно безответной любви или же готов был нынче умереть искренно любя, лишь одну девушку. И в вечерних сумрачных тенях, когда всё живое утихает, обретает немного покоя после тяжелого будничного дня, он, охваченный десятком пестрых ощущений, вздымаемый стихией идеализированной импровизации, робко отворил свой скрипичный саквояж. Затем, как положено, взял свой музыкальный инструмент в руки. В это мгновение даже кончики его пальцев до самых ноготков боязливо тряслись, мешая сконцентрироваться на будущей игре. Смычок дрожал и неуверенно колебался.

Мирослав застенчиво сыграл первую ноту. И тут произошло неожиданное непоправимое событие. Одна из струн скрипки предательски оборвалась, она, словно отомстила музыканту за все те часы надругательства над нею, или просто-напросто не вытерпела большего физического напряжения. Испытывая обреченный страх, гений музыки уронил скрипку прямиком на твердый асфальт, отчего инструмент тошнотворно ударился о поверхность черного палача. Барабан скрипки покорежился, и трещина впредь зияла вдоль всего инструмента, словно неизлечимая рубящая рана.

Ощущение могильной эпитафии всего сущего и чувство больной немой эпилепсии души неизбежно настигли Мирослава. В это мгновение он с невоздержанной грустью в глазах, смотрел на балкончик своей возлюбленной Марии, но муза не показывалась в окошке, может быть, она не услышала те звуки рвущегося трагизма струн его скрипки и его души. Теперь, по-видимому, она никогда не услышит ту несбывшуюся серенаду и никогда не полюбит этого неуклюжего музыканта. То уничтожающее всё живое уныние, подобно адскому огню, вырвавшись на свободу, сжигало его плачущее кровавыми слезами сердце. Однако, Мирослав, обремененный оными великими страданиями, венценосным лавром осенился гениальной немыслимой никем ранее мыслью. То была идея любящего безумца, ибо для любви нет ничего невозможного, и то безумие должно было обернуться чудом, настолько реальным, что поверить в него было весьма просто, непринужденно легко.

Отбросив нападения злостного отчаяния, Мирослав снял пропитанный стеснительными выделениями кожи сюртук и швырнул его подальше от себя, дабы ничто не стесняло его созревший черным тюльпаном замысел. Расстегнув пуговицу рукава, он обнажил левую руку до локтя. Затем, взглянув ослепленным взором гения на свои пульсирующие вены цвета морской волны, он, ничтожный слуга небесных муз, божественными очами своими чудесным образом увидел их самыми настоящими струнами, такими натянутыми и животворящими. Выпрямив руку, он натянул те голубоватые с зеленцой струны, бесхитростно приложил смычок к лучистой мышце руки и начал медленно исполнять начало величественного Реквиема.

Мирослав ощущал легкое жжение на покрасневшей коже руки, поступающую мелкими коликами боль, и воодушевление сравнимое лишь с актом душевного творения. И тут он услышал, как из недр его телесного инструмента зазвучала дивная ангельская мелодия, гармония нот начала переливаться яркими красками чистого непревзойденного эфирного звучания. Обрадованный, он искренно в тот миг исполнял гениальную композицию, посвящая свою музыку любимой Марии. Ведь девушка, должно быть, сейчас слышит его оркестровую игру по силе звучания, и восполняется его чистой любовью до предельных краев. Ибо его кровная музыка облекалась в силуэтные слова, его сферическая музыка изображала невообразимые картины и воображаемые образы, музыка его была флорентийской платонической поэзией. И вся та совокупность наивысшего творения проникала в атомы жизненно необходимого воздуха, которым дышит каждый живой человек, способный любить безвыгодно, безысходно, имеющий в груди своей любящее отравленное и израненное безответной любовью сердце.

Божественная композиция постепенно убыстрялась, звуча органично, задушевно. Вибрато поражало извлеканием сложнейшего аккорда, подобно штурмовой волне снося всё на своем миссионерском пути. И когда его собственный телесный альт заиграл заглавную крестную компиляцию – “никогда не умирай”, подобно призыву бессмертной души человека, о несокрушимой вере и путеводной надежде. Внезапно инсценировка совершенной стези добродетели сталась нарушена.

Ужасная боль пронзила руку Мирослава, сокрушив парящее мечтою безвоздушное тело юноши. Его телесные струны внезапно порвались, но по-прежнему лихорадочно звучали, сохраняя умирающие ноты на концах обнаженных разрывов. Так произошло оттого, что с каждым очередным волнением карающего смычка, древко вонзалось в разгоряченную плоть юноши всё глубже и глубже. После чего кровь потекла из тех ран струйками солоновато слезными, а несломленный смычок окропленный багровой влагою мук титанического творчества, был безжалостным как само искусство, которое не щадит живых творцов, но чтит мертвых. И нераздельно влюбленный Мирослав, преодолевая невыносимую пульсирующую боль в руке, завороженный трагедийной музой игры, плакал, робел, и в то же время испытывал на себе великую силу музыки, создаваемой ради сотворения плода любви. И ради той крупицы любви он готов был пролить свою кровь, даже испустить дух под балконом любимой, лишь бы доказать ей свое сердечное благоговение.

Серенада Мирослава родилась на свет Божий чудесной, великолепной, мгновенно вечной как всякий любящий деву взор, настолько искренно пытливой, что перед оными влекущими чарами не устоит ни одна дева, лишь раз услышав столь лиричную мелодию, в молчании не останется ни одно девичье сердце. И в том живом произведении, словно не было уничтожающей смерти, не было заунывной печали, а утверждалось лишь первозданное начало всех начал, или же нечто новое вскоре должно было заменить изжившее себя старое. Только надежда на воссоединение с любимой душой является корнем Реквиема, то надежда на истинность вечной любви.

Однако всякое сочинение должно когда-нибудь окончиться, рано или поздно приняв спасительный исход.

Изнеможенный Мирослав, обезвоженный от щедрого выплеска любовных чувств, склонившись на колени, издал последний душераздирающий крик своего окровавленного телесно-душевного альта. Затем смычок устало выпал из его правой руки. Однако его дивная музыка не затихла, она, словно туман повисла плодовитым эхом над растревоженными небесами. А левая измученная десница юноши уже не так обильно кровоточила, потому что уже вдоволь излила некогда умиротворенной жидкости. Сейчас она повисла повешенным невиновным каторжником, временами немея и вздрагивая фантомными судорогами.

Склоненный удовлетворенной усталостью плоти, поверженный фееричным высвобождением души, юноша смотрел на затемненное окно любимой девушки, а оно в ответ чернело тьмою безграничной, или таковым ему виделся влекущий свет потустороннего мира ночных сновидений, ибо и гениям рано или поздно суждено будет покинуть замкнутые, но прекрасные пределы этого мира. Неужели и гении умирают? Или смерть это всего лишь еще одна фантазия безначального вечного Гения.

Далее, прибывая в некотором гипнотическом трансе сомнамбулы, он уже не помнил, как добрался до своего родного дома, как перевязал размытую подтеками рану и улегся спать. То были нечеткие фрагменты реальности, фантастические обрывки фантазии, которые невозможно было собрать помутневшим сознанием в долговечное единое воспоминание.

Утром, бесчувственно покоренный слабостью Мирослав не торопясь встал с проваленной кровати. Переодеться из-за палящей боли в руке оказалось делом невозможным, так как, некогда бывши телесными струнами, вены сильно вздулись, а сама его покалеченная длань сильно онемела. Снимать бинты он не пожелал, ведь зрелище определенно представится болезненно удручающим. Отчего музицировать долгое время он явно не сможет. Но отношение Марии ко вчерашнему музыкальному таинству он пожелал узнать. Интересно же, насколько душевна, вышла его сумеречная серенада?

Придя в музыкальный класс, он не строил ряды всевозможных догадок насчет своего вчерашнего успешного выступления, будучи, несомненно, уверенным в предстоящем необузданном девичьем трепете перед его гением. Даже к поклонению перед его жертвой был готов, к восхищению несравненному таланту вчерашнего исполнителя.

Но как полагается в школьном уставе, для начала он показал учительнице свою забинтованную травмированную руку, сулящую безвременный отдых от творческих занятий, весьма заслуженный отпуск, как он в тот момент помышлял. Затем чуть меланхолично улыбаясь, Мирослав подошел к своей любимой девушке Марии. Но стоит заметить, что та не отличалась любовным воодушевлением, кокетливой трогательностью, скорее как всегда, казалась сдержанно холодной и воспитанно игривой.

Мирослав робко вопросил у неё.

– Вы слышали моё вчерашнее неподражаемое исполнение Реквиема? В тот вечер я играл только для вас одной, пытаясь всеми невозможными творческими силами удивить вас. Тем самым я желал доказать свою бесконечную любовь к вам.

Мария удивилась.

– Играли для меня? Неужели прямо под моим балконом? – гений в ответ молчаливо кивнул, а девушка, улыбаясь, пояснила свое недоверие. – По-видимому, я вчера крепко спала и потому не услышала вашу серенаду. Но не расстраивайтесь по пустякам, ведь музыку так легко повторить. К примеру, сегодня, придите и сыграйте для меня. И если мне понравится ваше исполнение, то я, может быть, однажды полюблю вас. – чуть прикусывая нижнюю губку договорила девушка.

А ведь Мария, говоря всё это, даже не заметила его перебинтованную болящую руку, не посочувствовала его усталости и не приметила бледность его погрустневшего лица. Её безразличие к нему было подобно мутному стеклу, сквозь которое она видит лишь размытую тень человека, бесформенную невзрачность, угасающую в лучах её красоты. Вчера она уснула, даже не вспомнив о нём, отчего его творческая жертва сталась напрасна.

Мирослав не нашел достойных слов для продолжения светского диалога с нею, но вскоре изрек верный ответ для этой насмешницы судьбы. Сначала он глубинно проницательно воззрился в глаза этого ангела музыки, затем перевел неспокойный взгляд на свою нетронутую ранами правую руку и не без горечи, выудил из сердца несколько вербальных последних строф.

– Обещаю вам, Мария, сегодня же я сокрушу ваше сердце небесной недосягаемой музыкой. У меня осталась одна рука, которой предостаточно для ещё одной решающей творческой попытки обворожить вас, пленить вас раз и навсегда. – здесь юноша несколько воодушевился. – У меня имеется в запасе второй живой альт. – и тут же он поник челом состаренным нечеловеческим творением. – Но если и здесь меня ждет тотальное катастрофическое поражение, чуждая моей мечте неудача, то тогда, боюсь, с того проклятого дня я вовсе утрачу способность творить, а значит и не смогу более жить будучи отвергнутым творцом, окончательно и бесповоротно отлученным от вашей святой красоты и вашего душевного тепла. Я умру в тот день, когда безразличием вы убьете мое второе дитя, зачатое любовью к вам. Конечно, я потом воскресну, но, то будет уже другой я, разочарованный в любви творец станет моралистом. – затем Мирослав тихо возопил струнами души. – О Муза, вы не услышали меня в первый раз, так услышьте ныне! Молю вас, внемлите гласу сердца моего, любящего столь возвышенно дерзновенно образ благородный ваш нетленный!

Девушка услышала его вопль отчаяния, а может быть осталась глуха к сему извлеченью звука. Но определенно его поэтичные слова её несколько озадачили. После чего Мирослав оставил её томиться ожиданием, а сам быстроходно направился домой за новеньким смычком.


Юноша шел вдоль улицы, названной в честь Чайковского. Он брел тропою гения, безудержно размышляя на романтическую тему своей жизни – “Почему она не услышала меня? Не распознала всю гениальность моих творений?” – спрашивал он у вселенной и тут же отвечал самому себе. – “Должно быть, потому что я плохо играл. Должно быть мне необходимо умереть, утонуть в крови под её глухонемым балконом, погибнуть от невозможной творческой усталости в юных летах, переломиться, как измученная облезлая кисть в дланях Небесного Художника, дабы она заметила меня, и наконец полюбила меня. – затем он горделиво вопрошал у Творца – “Неужели только мертвый гений заслуживает внимания? Неужели для того чтобы вразумить человечество, Богу нужно умереть?”.

Мирослав печально ступал, двигая усталыми ногами, словно старея с каждым пройденным шагом. На пути своём он видел многих встречных миловидных девушек, и, созерцая их красоту, думал о них пространно и драматично: – “Девы, вы определенно ангелы, ибо вам чуждо всё человеческое, либо вы люди и потому вы чуждаетесь всего ангельского”. – всю свою романтическую жизнь Мирослав грезил сей философской мыслью и всё никак не мог разгадать эту божественную непостижимую тайну.

Неужели сей мученическое бремя уготовано для него, для гения, неужели так предопределенно судьбой ради возвышения посредством унижения? Так оно и есть, ибо гениальность есть нищета, пустота, которую творец наполняет праведным светом истины.

2012г.

Новелла ночи


“Божественный поэт в зрелых летах

В темном лесу блуждает.

Бесславнейший поэт в младости цветах,

В светоче ночи плутает”


Образ. Поклоненье. Свет.

В душе неистово волнует

Платонический сонет.

Все чувства бастуют и чаруют

Безмолвия обет.

В сжиганье звезд

Остынет злость и ночь проснется,

Словно винограда гроздь

Дурманит, опьяняюще прольется

В уста младые винный дождь

Стихир любовной прыти,

Подвластные азам сердечных мук.

Шепот – “Спите…”

Но бессонна грусть разлук.

О сердце не корите.

Радуйся мученик поэт!

Портреты пусть твои рисуют,

Растает слава как первый снег.

О величье гения уж боле не ревнуют.

Молчанье – от всякой ссоры оберег.

Вечностью уснет творец,

Душой от тленья оторвется.

Ужель в ночи примет он конец?

Не жизнь, но творенье оборвется.

И восплачет льстец,

Терзаясь страхом, то молчаньем,

Усладой лени.

Но воскреснет вдохновеньем

Поэт убогий в бесславной тени,

Что именуется стареньем.

Россыпь звезд, ночной покров.

Господь, кто смертный час минует?

Вернется ли счастье вдов?

Кто душу истолкует?

Страсти – усмешки злых богов.

А добродетель – сердце

В груди любовно жмется.

Трепещет тельце,

Так тихо бьется

Семечком в младенце.

Ты помнишь свое рожденье?

Царские покои, сени,

Средь зверей раденье.

В ручонках погибают змеи.

И утихло их шипенье.

Мы трижды примем наготу:

Рождаясь, крестясь и Духом омываясь,

И когда теряя красоту,

Плоть мертвую одевают содрогаясь

Сожаленьем во бреду.

В ночи отверст исход,

Тьмою зыбкой преисполнен.

Светочем воссияет тот,

Кто кроток, кто покоен.

Благословлен тогда поэзии синод.


Восторг мечтательный исторг.

Душою всей склонился.

Слов безудержный поток

В тумане речи заклубился.

И видит Бог,

Любовь невинна в поцелуе

Эфирных губ дыханья.

Любимой имя поминая всуе,

И в тишине молчанья,

На свободе, в сбруе

Памятью воображенья

Дева видится – Святыня.

Оставив вопрошенья.

Сердцем он шепнет – о, Арина…

Ангел поднебесья,

Образом приди в обители моей души,

Обними очами.

Жизнь мою единым взором осуши,

Пыл остуди речами,

Покойника в глуши.

Я не глупец – чтобы кончать с собою.

Всякий творец бессмертен в слоге.

Я безумец, лишь, мечтавший быть с тобою.

Гость незваный на пороге.

Оледенело хладно здесь,

В шаге от уюта и тепла.

Там горячится юности немая спесь,

Как пламя и свеча.

Ревность, месть –

Прокляты, и глас –

“Юность уходит без следа,

Не искушен твой глад,

Вкуси запретного плода,

И сонмы бранных фраз.

Познай же страсть!”

О, духи, лютые злодеи.

Помыслы – дракона пасть.

Оскалив зубы греха химеры

Козни и напасть

Исполняют словно феи.

Целомудрие – вот мой удел,

Бесславного поэта бремя.

К Небу взор благостный воздел.

Да не прольется злое семя.

И бесстрастье это не предел.

Люби душой любовию Творца.

Очищайся чистотой

Венчального кольца,

Едины будьте вы душой.

Как Божий Сын и Дух Отца.

О, землетрясенье

Естества писанья и холста,

Благое сокрушенье

Колдовства желаний и греха

Зельеваренье.

Эссенция стиха во слоге.

Но не родился тот талант.

Да будет наша жизнь лишь в Боге.

Муза – изменник франт

Всегда в пути, всегда в дороге.

Словно метафизик Кант,

Невинна и пространна.

И то малое вниманье,

В мечтании столь статно

Рельефа изваянье

Вдохновеньем деликатно.

То воспоминаньем,

То обликом прекрасным

Поэт измучен упованьем

Столь долгим, столь опасным,

Ночь укрощает содроганьем.

“Смирись, иль будь несогласной” –

Воззвал поэт –

Лирой величавой, громогласной.

Ослабь корсет

Мечт моих усладой властной.

О, дева – святое провиденье,

Сон прибрежный.

Не осуждай мое ты поведенье.

Мой ангел нежный.

Жаль неподвластно мне сравненье

Достойное тебя и вновь,

О Небесном чувстве я толкую,

Дарую я тебе любовь,

Столь невинную и неземную.

Опять ты хмуришь бровь.

Улыбнись, не печалься, устыдись.

Иль распни отказом ежечасно.

В сердце кровью воротись,

Не грубо, но атласно.

Молись, покайся, в меня влюбись”.

Бесстрастно внимала пенью ночь

Монологам странного юнца.

Он жил и погибнуть был не прочь.

Обрыва крутизна

Душа его точь-в-точь.

Воззрившись на луну,

Хотел было волчий вой

Издать сквозь пургу,

Но насекомых рой

Прорвал кожи скорлупу.

И второпях,

Он вглубь сада ринулся спеша

Словно на санях.

Летела романтика душа

Заблудшая в ветрах.

Священная беседка

Осветилась бликом в полутьме.

А там марионетка –

Заложница в чужом уме,

Простолюдинка и соседка.

Иль поэт любви невольник,

Ее причуд слуга и раб

Страданий стольких

Пойманный в ловушку краб,

Платонический любовник.

Ах, да будет так.

В сиянье девы он проник,

Будучи мудрец или дурак,

Заготовил стих,

Но дайте взлету знак.

“Вы пришли в сей час полночный,

Благодарствую и ныне

Примите слог пряный, сочный.

Отца познайте в Сыне.

О, сегодня я ничтожный,

Как впрочем, и всегда.

Но сердце…

Но душа полна.

Простое дельце –

Нет, иль да.

В любви вдвоем,

В разлуке скорби вместе,

Песнь единую любви споем.

В столь райском месте

Соитьем духа оживем.

Скажите, не молчите.

От ваших глаз тепло и хладно.

Вы любите меня? – скажите.

Мне ведать это столь отрадно.

Приговор мне огласите!”

Дева с чувством промолчала.

Поэт казался ей смешон.

Ледников морозы источала,

Взгляд девы насторожен.

Чувством пылким не стенала.

Поэта нравственность, рыцарство, мораль –

Она считала за изъян.

Добра со злом святая брань,

Ей расточал думы те кальян.

Она любила силу, стать,

А не сонм возвышенных речей,

О мире, дружбе, доброте.

Ей красота ногтей

Куда важней, чем пятна на Луне.

Люди – немного сносней тех червей…

Ей более не стоит

О цинизме мира помышлять.

Ведь поэт иное вторит.

И не смеет сочинять

О той, что так покоит.

Вглубь духа девы зрит,

Сквозь корку макияжа,

Словно в зеркало глядит.

И видит святость антуража.

Тот свет слепит.

Беспомощен и робок,

Дышать пред ней не смеет

В сторону причала лодок

Ручек нежных, он краснеет.

Постарел лет на сорок

За минуты скромного восторга.

Но дева, отворив уста,

Предложение исторгла.

Заблестели разумом ее глаза,

В оцепенение юнца повергла.

“Пусть ночь преобразится днем,

Светилом пламенным,

Кое зимою мы зовем.

Небесным заревом –

Только мы вдвоем”.

Поэт ответил –

“Стихии неподвластны мне,

День светел,

Ночь темна во мгле.

Я не встретил

На пути земном

Способных управлять Вселенной.

Будучи тяготения рабом,

Задачу вижу непомерной.

Но в ином

Могущество божественно живет.

Поэзия! –

Весь мир перевернет.

И ваших помыслов коррозия

Спадет!

Ваше очарованье – летний день.

Благодатная души царица.

Волос моих плетень,

Сил моих зеница,

Вам предаю я даже тень.

Страшите шевеленья

Так трепетно, так вдохновенно.

В письмах шелестенье,

Любовь не выразить мгновенно.

Иль мигом жертвоприношенья.

На алтаре ваших волос,

Возложу цветок прелестный,

Бутон белых роз.

Тот штрих известный,

Станет объектом ваших грез.

Вкусите сахар слов,

Метафор карамель,

Фантастичность снов

Обрисует акварель

Жалких влюбчивых стихов.

Обличитель чуткий и смиренный,

Обольститель, ангел хранитель

Несравненный.

Целомудрия блюститель –

Дева, чей глас столь нежный.

Я девы не коснусь,

То святотатство перед Богом.

От верности любви не отрекусь.

Я призван Словом,

Но вскорости туда вернусь,

В вечное творение поэта.

Но прежде миру оглашу

О деве – что странница комета.

Вам восхваленьем послужу

На этом, и с того Света.

Поэзия есть космос.

Люди далёки от него,

Но Бога там слышен голос.

Там высоко,

Созвездие Гомера Улисс.

Для непосвященных

Там не продохнуть.

Но любовью освященных

Покоем можно отдохнуть.

В тех рифмах осененных.

И вы, любовь моя –

Поэзии вожделенье,

Наивысшая стезя –

Девства и всепрощенья.

Пред вами грешен я,

Почти что обезвожен.

Не плоти, но духа глад

Вашей милостью встревожен.

Вами льстится Рая сад.

Диск лунный обесточен.

Всё во имя вас

Создано и рождено.

Господь всех спас.

Жить стало не грешно.

Я овец когда-то пас,

Посохом им преграждая путь.

И на волю выпуская,

Однажды я посмел уснуть.

И очнуться чуть моргая,

Сновиденья познавши суть.

О том –

Вы не моя – но мечтая,

Будучи в любви слепым кротом,

Тернии и камни прогрызая,

Сподоблюсь вам утерянным звеном.

Для вас весь мир.

Сохраненье, созиданье, разрушенье.

Власть стихир,

Бессмертие и тленье.

И Ангелов эфир.

О, я должны быть

Вижусь вам глупцом.

Возгораюсь, не успев остынуть.

В облаках плыву пловцом,

Землю, позабыв покинуть.

Ну, что ж,

Терплю я пораженье,

Как роняет леди брошь.

И в смущенье

Образок пригож

Становится нежданно

Когда он в пыли и в прахе.

Странно.

Жизнь моя на плахе

Слезы расточает влажно.

И сердце чувствами пустеет.

Разлука – дух одиночества.

Память временем тускнеет.

Бремя зодчества,

Когда мрамор леденеет.

И голос ваш не слышен мне.

Ваши движенья и устремленья.

Я радуюсь весне.

Ибо скоро ваш день рожденья.

И на Небе и на земле

Торжественно и одиноко

Благословлю вашу матерь и отца.

Не укоряю строго

Творение венца.

О, знаю, я пишу убого.

Внемлите, не слухом,

Но душой!

Познайте песнь единым духом.

Стань мной

В мирозданье пухом.

Слезы умиленья

Из очей моих проистекают.

Они не жаждут уединенья,

Но всему миру оповещают.

Как мало надо для смиренья.

И пред участью покорной

Опущу чело.

Гордость – будь достойной.

Ибо ею решено

Как поступить с тобою знойной.

Вдохновенье вы искусства.

Но кто я для вас?

Есть ли чувства?

Иль не вспыхнув, огнь погас.

Где эмоций буйства.

Ох, сколь холоден ледник.

На солнце он чарующе блестит.

Бел, словно кит.

Блесками чернит.

Но то зрелище претит

И отвергает воздыханье.

Примите, иль увольте!

Мое последнее посланье…

Но нет! Извольте

Познать мое рыданье.

Люблю я вас.

Всем девством сердца своего.

Ваших прикрас

Недостоин, ни одного.

Грязен словно свинопас.

Но поцелуй неведом мне.

Неведомо свиданье.

Я одет словно при зиме.

Оправданье.

Я не тянусь к вашей руке.

Любовь моя святая

Страсти плотской лишена.

Она – сестра ангела родная,

Наивна и нежна

Любовь та внеземная.

И поэт подобен ей.

Девы не ведают меня.

В жизни столько дней,

Но не ведал их и я.

Как корабль вне морей,

Построенный однажды.

Но не спущенный на воды.

В искушенье жажды

Проходят годы

Словно шаржи.

Мы

Любовь мою поделим на двоих.

Свяжем ажурные ковры.

И пучиной чувств моих

Польются слов послы

В сердце ваше.

И если жизнь есть чудный сон.

То краше

Сновиденья нет, притом,

Что всё реально это.

Предложенье и любовь.

Сад сказочное место.

Вскипает в сердце кровь.

Жизнь – там где-то”.

Иссякла вся юдоль.

Покуда поэт читал

Горизонт вспыхнул светом.

Утра день настал.

Увлекаемый сонетом

День ранее с постели встал.

И дева молвила тогда:

“Больней паденье,

Когда любовь столь высока.

Я принимаю предложенье.

Но ответ не имеют мои уста.

Искренность вы доказали.

Преодолели ночь и мрак.

Новеллой меня вы обласкали.

Это приятный знак.

Но солгали”.

“В чём ложь моя?” –

Поэт воскликнул гневно:

“Ответьте, не тая,

Где моя вина, что неверно?”

И расправив крылья за спиной.

Дева молвила в ответ:

“Лети вслед за мной.

Лети поэт!”

Крылья светят белизной,

Образ ангельский и непорочный.

Дева из беседки

Спорхнула в воздух столь непрочный

Словно из клетки

Луч полночный.

“О Любимая, о Дева,

Опять покинула ты меня.

В дни семян посева.

Муза, без тебя,

Творя… Я словно вера.

Где дела её любви?

Прости, поэзии где крылья?

Где одни лишь сорняки,

Пустырь стался я.

Страдалец неисполнимости мечты”.

“Ангел, услышь мольбы,

Талантом одари меня.

Из суеты, из кутерьмы,

Освободи и дай огня

Или немного простоты.

Преодолев страданья Ада,

Данте в Рай судьбою устремился.

Он вырвался из смрада,

К Беатриче возносился.

Дивная образов плеяда.

И там, в обители Святых,

Прежде меня он тебя завидел

Средь светочей ночных.

Но не припомнил, но я возвысил

И ныне во словах простых

Боготворю,

Люблю тебя сильнее всех

Люблю.

Нежней, тебя одну из тех

Пером благословлю”.

Молвила богиня:

“Велик вдохновенный Дант,

Гений – так еще не создавал.

Держащий мир Атлант,

Так еще не сокрушал

Средневековый гранд.

Но ярче возгари поэмой.

Стремительно почтенной

Новой двадцать первой эрой”.

Статностью степенной

Поэт воздал полной мерой:

“Поэзия не для любопытства

Ради, и не для игры

И стыдства.

А для Любимой, для души,

Дабы ей мечтою облачиться.

Пиши, кистью или пером,

Смычком иль глиной.

И тот паром

Построен для Любимой.

Омывается в пыли дождем…

Я раб своей любви.

Но кто та королева?

Лови

Воздушный поцелуй, о Дева,

Самоотверженно люби!”

“Может быть,

Если создашь шедевр ты.

Не посмеют то забыть,

Те страниц версты.

Попробуй оживить

Свои мертвые персты”.

Поэт усмехнулся:

“Я сотворил тебя.

Гений во мне на миг очнулся,

Когда творя,

Птенец Духа встрепенулся,

Из ребра я деву создал

Гениально и нескромно.

Все сбереженья нищим роздал,

Щедро и невольно.

Образ Божий дрогнул”.

Сквозь Парнас,

Поэт, глас девичий услыхал.

И в поздний час

Негодование вдыхал:

“Ты словно Ванитас,

Ленишься луною.

Ты что-то мне шептал

И махал рукою.

Душой стенал, стонал

Душою.

О свиданье нашем позабыл?

Вот мои уста,

Ты недавно их мечтательно любил.

Вот отрывок любовного письма.

В письме ты меня корил”.

Поэт – возвратясь в реальность.

Любимую увидел, но иную.

Исчезла вдруг сакральность.

Но дорогую.

Любви та сокрыта тайность.

“Скажи – я полубог?” –

Спросил поэт.

“Ты соломы стог”. –

Был её ответ.

Таков свидания итог.

Мираж второй развеял он.

В ночи стался одинок.

На арфе заиграл тритон –

Водяной игрок.

В небе парит грифон.

“Сон, ах дивный сон”.


Остов. Песнопенье. И поэт.

В душе радостно горюет,

О том, как разрушается скелет

Временем не очарует

Бомонд и светский свет.

Сады Семирамиды.

Там Нил несется

В разливе к брегу Пирамиды.

Там скарабей скребется –

В книге мертвых гиды.

Дух в темнице плоти

Беспокоен и кичлив.

Но не в гневе злости

Столь пытлив.

Его пугают кости,

Ужель двигались они когда-то,

Кои художник в опыте малюет.

Ужель кожа – злато,

Иссохла, и червь преобразует

Столь наглядно

Всё бытие земное.

Где голос девы из шеи рвется,

Платье, ныне нагое

Одеянье меж камней сплетется,

Погибло тело молодое.

А поэту что!?

Слезы, горечь, воздыханья.

Видимо так Небом было решено.

Грезы, жалость, воспоминанья.

Иное не дано.

Любивший плачет сквозь улыбку.

В самом себе тоскует.

Хлеба малую коврижку

Не съедает, богатству протестует.

Но творит ошибку –

Утрата за утрату.

Глада духа он боится.

Уподобляясь красному гранату,

Закату жизни временно стыдится,

Тому брату

Или сестре.

Двадцать лет сроду,

И года два на зим заре,

Не ведал броду,

И жил будто бы во сне.

Некогда ребенком он играл.

Но ныне живо описует

О чем в детстве не помышлял.

Из мира в мир кочует.

Реальность, иль астрал?

О, как бы ты

Не был слог велик, склонишься

В прениях вражды,

Усталый человек, не усомнишься

Ты, сей дела важны.

Творенье в прах.

Но вечен дух.

Жизнь – один лишь взмах.

Кто ты? Орел или петух?

Кто мат поставит, а кто шах?

Покой обрети поэт,

Умиротворенье.

Верной любви дай обет.

И возле твоего креста изрекут моленье.

На могилу возложат не один букет.

Дольше жизни – Любимая живи.

И сердцем не старей.

Люби, жизнь мою бери

Скорей, скорей,

О прощении моли.

А поэт уснет в ночи

Радостный, иль скорбный.

Петр вручит ему ключи,

И гул утробный

В освобождении души

Тебя разбудит в ночной тиши.

Да милость Господа над тобой пребудет.

Ты только фатум не кори.

Так было, и так будет.

Живешь покуда – пиши.

Имя на устах храни – Арина.

Как прекрасно это слово,

Словно русалка, словно ундина.

До рождения знакомо.

Неведомая сила

Любовь, отнюдь жестока.

Но приятны пытки те.

Как солнце для востока.

Сгорая, стремимся к красоте,

До исхода срока.

Арина – мне писать отрадно.

На душе тепло,

Временами чуть прохладно.

И почти что рассвело.

“Новелла Ночи” – вот заглавье,

Пусть так зовется сей произведенье.

Картин великое собранье,

Иль просто духа произволенье.

Упованье или расставанье.

Да сбудется то вечное преданье –


Для Любимой сердца содроганье.


2012г.

Ночник


Малышка Оля долгое время не могла заснуть. Фантомные кошмары, словно заблудшие мотыльки в банке бороздили просторы ее маленькой тускло освещенной комнаты. Девочку непрестанно пугали потаенные шорохи и неразгаданные тайны Вселенной. Жизнь казалось ей такой несоразмерно долгой, такой бесконечной, такой несуразно непостижимой, ведь то многое что всегда скрывается под листочками, в травинках, не разглядеть, если как следует не присмотреться. Она знала, что когда детки рождаются от любви папы и мамы, они, с того радостного дня, постоянно лежат лениво в кроватках и тянут пухленькие ручки вверх, задорно улыбаясь, машут ими в знак одобрения или желая поиграть. Только почему-то девочка по имени Оля, вот подросла, но осталась по-прежнему прикованной к постели. Однажды она увидела в журнале фото девочки, то была вовсе не принцесса, а самая обыкновенная девочка ровно стоящая на стройных ножках, вот только Оля никогда не стояла как она, также прямо. “Может быть, когда дети вырастают, только тогда они начинают ходить”. – думала она, одобрительно смотря на своих взрослых родителей. Но вот она росла, а ножки ею всё равно не ощущались.

Бабушка говорит, что она особенная, но в чем ее необыкновенность, она так и не поняла.

Иногда ее возили на инвалидной коляске, привозили к врачам и те многословно твердили о сломленном неправильном позвоночнике, об всевозможных дорогостоящих операциях, о сборе баснословной суммы на поездку заграницу, о трудном перелете, об ужасающих металлических штырях и о многом другом. Однако Оля только хотела жить, играть, она мечтала жить играя. Суетливая забота лишала ее ребяческой искренности. Родители большую часть своего свободного от служения времени уделяли проблеме “ненормальности” дочери, но не играли с нею, практически не общались. “Должно быть, они ищут способ, чтобы я поскорее выросла и научилась ходить”. – думала она и была права. Жаль только мама перестала чесать на ночь ее озябшую спинку и гладить по головке, папа больше не читает ей причудливые сказки и не рассказывает истории из своей шаловливой бурной молодости. Поэтому Оля почти всегда одна.

В одиночку она встречала сегодняшний ненастный вечер. В комнате становилось всё темнее и темнее, неотлучные тени сгущались, и с каждым часом девочке становилось всё страшнее и страшнее. Будто коварные злодеи всех сказок собрались за окном и жаждут проникнуть в обитель спящей красавицы и хорошенько испугать ее. Так ей воображалось или являлось наяву.

Прячась в пышных русых кудрях, укрываясь одеялом, она прижимала кукольные ручки к груди и шептала навязчивые песенки, услышанные ею по радио. Затем она начинала представлять себя актрисой посреди сцены, вот светят прожекторы, всюду мерцают вспышки фотоаппаратов; светло, до слепоты светло. Жаль только, что эта зловещая внешняя тишина, столь угнетающая, воздействовала на её слух, словно дурное предзнаменование. Тогда она разумно понимала, что в зале театра не может быть так тихо, значит, она по-прежнему находится в своей темной комнате. Не дотянутся ей до включателя лампы, не зажечь свечу, ничто не развеет тьму – думала она, более насторожено пугаясь, уже всецело не доверяя своим помыслам.

Кошмарные чудища представлялись ей, от коих она не сможет убежать.

Изредка она гневалась на судьбу и спрашивала у неё – “Почему есть люди здоровые, и есть люди больные, почему мы столь разделены?” Но в этот раз Оля услыхала тоненький звонкий голосок, который ответил ей – “Для того, чтобы одни люди заботились о других людях, чтобы люди не забывали любить друг друга”. От удивления Оля выглянула из-под одеяла и стала озираться по сторонам, но ничего не увидела, а только спросила у неизвестно кого – “Я не боюсь тебя, вот закрою глазки и представлю солнышко и не буду больше бояться”. Некто ей ответил – “И я не боюсь тебя, хочешь, я покажусь тебе?” Девочку охватило отважное любопытство, отчего она кивнула головкой в знак согласия.

Вдруг зажегся на тумбочке огонек, такой крохотный огонечек, но яркий, он осветил своим радужным ореолом часть комнаты, затем светлячком закружил над потолком, над кроваткой Оли и вновь вернулся на столик. Девочку покинул страх. Тени, словно наказанные, начали расползаться по углам.

“Ты огонек!” – обрадовалась девочка. А он ответил – “Я некогда светил звездочкой в Храме Небес и наблюдал за миром Божьим и вот однажды увидел тебя, такую одинокую, такую несчастную. И отныне я решил стать твоим ночником, пока горю, твой сон будет крепким и сладким, но вот погасну я, и наступит утро”. Но Оле расхотелось спать, она начала вопрошать у гостя со всей своей детской непосредственностью – “Скажи, огонечек, когда я научусь ходить?” Ночник ответил кротко – “Ты будешь летать с помощью крыльев, для чего тебе ножки”. “А когда это будет?” – не унималась девочка. “Скоро, я сопровожу тебя туда, где учат летать”. “Хорошо, поскорей бы”. – воскликнула Оля и прикрыла сонные глазки. А ночник кротко опечалился, но по-прежнему светил фонариком защищая чуткие сновидения девочки.

Отныне каждую ночь мальчик-огонек из крохотной звездочки на небе превращался в ночник на детском столике. Он всё сильнее огорчался, видя, как бедная Оля слабеет здоровьем, как всё меньше у её родителей надежды и веры в чудесное выздоровление девочки. Привязываясь всё сильнее к ней, он плакал неугасимыми искрами, когда она засыпала, но те волнующие всполохи лишь разжигали его ярче и ярче. Огонек знал, что дети не ведают что такое смерть, они ощущают себя бессмертными, и потому они столь легко готовы оставить все земные богатства, они не ведают о будущих возможностях своих, о красотах мира, они еще толком не осознали, в каком мире они находятся. Они спокойно могут перейти в другой мир нетленной душой, будто ничего и не изменилось, а только чуточку преобразилось. Только взрослые мучают себя и других бесплодными сомнениями, они грезят о пустоте и забвении, потому что сами опустели и забылись, они отвергают невидимое, потому что видимое им куда дороже, познания сего мира не позволяют им с должным прощанием уйти из этого земного бытия.

А Оля о других мирах не помышляла, она просто мечтала научиться летать, раз ходить не в состоянии, то пусть хотя бы крылья ей подарят. И она была права, каждый ребенок подобен ангелочку, невинному, кроткому. Но огоньку было грустно потому, что он некогда светя на небе, созерцал жизни людей, и видел то, насколько счастливы они бывают, сколь дружны и любимы. Но девочка не ощутит всего того счастья. Видимо поэтому Оля часто улыбалась, а он всё более мрачнел и гас.

И однажды, мальчик-огонек вознамерился спасти земную жизнь девочки. Ведь она полюбила его всем своим детским сердечком, ибо он стал для нее единственным верным другом. Потому подолгу они сердечно беседовали. “Я, кажется, полюбила тебя. Значит, ты теперь уйдешь от меня, вернешься обратно к своим сестричкам звездочкам?” – спросила Оля. И огонек мудро рассудил – “Любовь дарует жизнь, разве стоит гнушаться ею. Любовь это благодать посланная свыше. Посему я никогда не покину пределы сердечка твоего”. “Будь со мной всегда”. – попросила девочка. “Я явился, чтобы облегчить твои страдания, дабы сопроводить тебя”. – говорил тихо огонек, но затем громко воскликнул. – “Но и я страдаю, видя, как ты умираешь. Позволь мне, Оля, излечить тебя. Дотронься до меня и пламенем моим неопалимым помажь недвижимые ножки свои, и выздоровеют они вскоре”. “Спасибо огонечек”. – Поблагодарила Оля и сотворила по сердечному желанию его.

Впервые вставши с постели, она, хватаясь за ближние предметы, благополучно достигла окна, вгляделась в него и увидела, как ее возлюбленный ночник звездочкой воссиял на небе. И сердцем своим она отпустила его домой.

Родители девочки долгое время не могли поверить в свершившееся чудо, но она искренно верила в это подаренное чудодейственное милостивое исцеление одного кроткого огонька.


Подросла Оля и стала целомудренной девушкой, больше она не болела, однако печаль ныне ее всячески донимала. Более ее никто не согревал, никто не освещал собою тьму. И потому мрак паутиной над нею плелся, тень вновь сгущалась, ночами страшные сны ее посещали. Вскоре Оля вовсе отчаялась, ибо ни с кем не разговаривала, и не было у нее ни друзей, ни увлечений, таланты свои она не развивала и потому вскоре вновь начала хворать, только теперь не физически, но душевно.

На постельке отныне также как в детстве скорбно лежала.

Увидел ее с неба огонек и вновь спустился к ней, закружил по комнате и повис на люстре подобно лампочке. “Ты вернулся. Ведь тебя так не хватало”. – обрадовалась Оля. Но мальчик-огонек был сильно опечален – “Люди уходят из этого мира, только когда счастливы и готовы всё с радостью оставить, или когда глубоко несчастны и лишь в другом мире надеются обрести покой. Девочкой ты радовалась своею жизнью трагичной, а девушкой, будучи в достатке радостей и здоровья, ты ропот постоянно возносишь на жизнь свою”. “Значит, я умру?” – спросила Оля. “Ты не умрешь, если поместишь меня в свое крохотное сердце. Я Святой Дух, Я направлю тебя по совершенству жизни, Я научу тебя совершенной нравственности”. “Теперь я вспомнила, что я люблю тебя”. – ответила девушка. “И со мною в сердце ты всех людей полюбишь, никого ты не обидишь, даже малую блоху, сломанную примятую травинку с земли поднимешь, ты научишься сострадать, жалеть и умиляться, со Мною ты будешь видеть красоту и доброту каждого из людей”. И Оля, взявши ладошкой огонек, к груди прижала тот светоч неизъяснимый. После чего незамедлительно в ее сердце он проник. Отныне девушка более не страдала, а верному гласу совести внимала. В груди тепло в ней распространяло желание тем светом с другими поделиться, и щедрость та, предела не имела. Но на небе с того дня, погасла одна малая звезда.


Когда у Оли появились собственные дети, она частенько читала им всевозможные истории. И вот однажды ее сынок указал пальчиком на картинку, на которой были изображены волхвы, идущие на свечение лучезарной Вифлеемской звезды. И тот божественный светоч привел их к Младенцу, который есть Свет миру и они поклонились Ему, преподнесли младенцу всевозможные дары. Мама Оля говорила – “В ту ночь родился Господь Иисус Христос наш Спаситель, посему нам должно следовать за Его светом расточая тьму в душах наших, и развеется тьма подле нас. Верь, и ты увидишь то, что неподвластно простому зрению”. “Я буду верить, мама”. – обещал сынок. – “Если ты купишь мне ночник с картинками и смешными фонариками”. “Нет, малыш, он тебе не нужен”. – молвила мама Оля. – “Ведь свет должен быть в твоем сердечке”. Она пощекотала грудку сына, а тот звонко засмеялся. Но вскоре его веки отяжелели, начали слипаться, и он уснул, помня мудрые наказы родителей.


Тем временем мама Оля, на цыпочках, чтобы не будить малыша, подошла к оконцу, и взглянула на ночное умиротворяющее небо. И одна звездочка, с добротой сверкнув, подмигнула ей. Прикоснувшись к груди, она подумала – “Видимо без Святого Духа не может быть жизни, и только любовью можно жить”.


2012г.

Страдания мотыльков


Посвящается всем любящим безответно, страдающим неразделенно.


Посвящается третьей встрече с Любимой Ариной. Именно тогда произошло её первое прикосновение ко мне, она отблагодарила меня кротким поцелуем в щеку за творение первое мое, которое пространно именуется “Платоника и Плутос”, сотворенное ради нее, посвященное и дарованное ей одной, и поныне велико, то незабвенное мгновение теплоты сердечной. И несказанно трепещет сердце мое, вспоминая тот величайший в судьбе моей летний день 30 августа 2011 года.

Предисловие


“Умри сердце, чтобы больше не страдать,

или живи, дабы любить, терпеть, и сострадать”.


Святостью великой наполнив очи, озаренный тщанием грез пленительных вострепещу вновь, одаренный и талантом окрыленный испытаю благоговейный страх. Созерцая красоту, до умиленья снизойду, познав – я живу. Пред вами главу седеющую преклоню, ибо вы образ и подобие совершенного истинного Бога. Ныне и присно пусть каждый человек наполнит смыслом истинным свой краткий век, да не погаснет в вас искра Духа доброго божества. Отныне воочию различая те неуловимые трепетанья света огонька, обрету покой уединенный, ибо совершенны вы. Вы идеал в красотах слова несомненный.

Расторгнув узы бренности несчастной, не сгинет дух бессмертный и нетленный, возгорится света пламенем святейшим лучезарным, уверует, подлинно уверует в неизъяснимость бытия.

И в который раз, к перу феникса воззвав, неуловимо трепетно расправив крылья гения красоты словесной, посмею отблески красот прекраснейших на бумаге белоснежной созидать, ведь сердце детское не умеет лгать. А глаза с лихвой выдадут правдиво, что душа в себе хранит, то, что от очей она украдкой сохранила, что столь искусно в душах воздыхателей таит. И вот в зените замысла восходит мысль рассветная всего одна – прекрасно то, что мы зрением и слепотою не различаем и прекрасно то, что созерцаем наяву. Духом проникните в глубины человека. Известно, что создан он в последний Сотворенья день, но без окончанья не бывает книга, без эпитафии идею смысла в трактате трудно различить, как впрочем, и важны последние изречения поэта. Поэтические строфы те куда милее тех томов толстенных, потому и человек выше всей Вселенной и свободу он имеет, распоряжается роковой судьбой или подобно статуе одеревенелой в одночасье старостью немеет, и знаний полон он, ум его подобен книге полной мудрости и умозрений. Но если закрыты вы, то для чего вам думы тягостные нужны? Отворите переплет на странице верной и читатель невольно ваши знания прочтет.

Помимо прочего, человек высвобождает добротою состраданье, раз руки нежные тянутся помочь с заботой, её голос музыкальный ласкает слух, красота её подобна божеству – таков (я ведаю) великий замысел Творца. Создатель всего сущего образом таким милость всевластно употребил, посему вы исключительно красивы, тела ваши изящностью стройны, а души весьма таинственны, светлы. И спрашиваем мы, взирая вглубь себя, иль вглядываясь в непроницаемые Небеса, кто, кто же ты? Позволь, отвечу робко – Ты человек, ты творенье Божье, по единому образу и подобью Духа, ты Им сотворена. Иль сей тайны мирозданья, нам никогда всецело не познать? Лишь чувствием сердечным нам отворятся врата загадочных высот.

И вот умирает человек в молитвословии предсмертном, вспомнит ли он тогда суету пустую? Он будет видеть образ девы ангельский влекущий, видение любимой предстанет аурой эфира, бледно личико её в обрамлении светло-золотистых локонов волос воззрит столь милосердно, столь невинно, тоненькие прядки колышутся упрямо, чуть закрученные на концах радуют игриво, глаза её с лазурью темной сияют чистотой. Еще он вспомнит две маленькие родинки на её чувственной нижней губе, которые однажды коснулись до его щеки, кожи матовой белизну и запах рая поутру. С сим образом и я уйду, познав в той деве всего мира красоту.

Или обуздав чувственный порыв, в дыханье секунд последних, передо мной она предстанет лучезарно светлооко. Вся та деятельная доброта и нежность дорогая, верность неотступная, родная теплота, хранящая эдемское блаженство её душа, дух единый непорочный. В ней я святость сердцем прочитал, о которой трепетно в тишине писал, и снисхожденье посему снискал, но так богиню и не познал. Терпенье или всесожженье – выбор дан, так избери мгновенье красоты на лоне смерти. Еще останутся разветвленные пути, не всё утеряно безвозвратно, помни, жизнь отныне начнется новая, там благ хранительница ожидает впереди. Но неужели мы срок имеем разный, неужели ты обречена лицезреть смерть мою, или страшно и помыслить, я увижу твою кончину, когда буду всеми фибрами души сопереживать утрату неповторимой?

Боже, я молю, пусть наши влюбленные сердца, остановятся в одно мимолетное мгновенье, в единую секунду, пусть ощутит она мой вдох последний трепетанный, вдыхаемый мною воздух наполнит легкие её. Надежда о вечной жизни до самого конца земных скитаний в нас не умрет, пускай сейчас не вместе мы, Господь, Ты вездесущ, так не разлучи, нетленной жизнью нас соедини. И смертью, прошу, сердца влюбленные не разлучай.

О сколько мне еще болезненно безумием стенать, сколько слез предстоит в печали незапамятной и в радости ускользающей безвольно источать? И сколько бумаги необходимо исписать, дабы что-нибудь, хотя бы малую крупицу мирозданья осознать? Сколько нужно света, чтобы тьму пороков отогнать? Ведомо, всего один. Видимо, дева, всего одна.

И я порхаю на хрупких крыльях к тому светочу пламенеющему, неудержимой поступью лечу, приближаясь близко-близко, я опаляюсь, и восвояси возвращаюсь. Ведь я всего лишь дерзновенный малый мотылек.

Предрекая непомерность чувств высоких, самозабвенность оков земных, восхитим планомерность действ и скоропостижность снедаемых пороком мыслей, исторгнем очередное повествованье, в коем сокрыто многочисленно страданье. От пресыщенности ли нас сотрясают боли, иль непотребный страх потерь душит наши детские мечтанья? Но если нечего терять, тогда от недостатка, в слезном покаянии станем к Небу мы взывать, где кроется зарожденье скорое паденье дождей унынья, и кто создатель пыток тех? Мы сами. Ведь отношенье наше определяет количество шипов и тугость вокруг сердца сжимающих тисков, посему в каждом страданье, возможно, определить причину, всё в счастье нам, не исключено, но распознать благие завершенья, увы, порою не по силам нам.

Любовь моя, подруга верная страданью, гляди на единственного мужа своего, гения несравненного в творенье. Шрамы сердца моего уж не источают жизненную влагу цвета спелого плода, высохли выпуклые вены, ведь я так долго меланхолически грустил. Когда ты печалилась сидя одиноко у окна, когда строки таинственные ты писала, я строфы возвышенные рукописные творил. Когда ты глядела в пасмурные небеса, я также изображал на холсте, на поверхности картины те причудливые облака. Когда скользила по личику твоему робкая слеза умиленья, я упивался захлебываясь собственными слезами. Ты радовалась, и я украдкой улыбался. Так жили мы, так живы и сейчас. И чувства все мои восторженны в стократ, и сердце потому в груди умиротворенно бьется. Не цельная обитель воздыханий, лишь половинка, увы, и жаль, не соединиться ей с другой любимой частью. Отныне, я отпускаю тебя к счастью.

Устремленность чувств изгладится порывом тайного творенья, раскрывая азы малого смиренья, сломленный душою отверженный творец, от груза ветхого любви укоров преломленья, на колени в судороге любовной ниц падет, не вынесут очей зеницы очередное наводненье вод морских, иль вытерпят стихии чувств. О, сколько предстоит высвободить псалмов гнетущих в открытии собственных несовершенств, обрывков жизни в череде добродетелей и злодейств. Сколько минет лет, прежде чем сомкнуться члены тела и души в буйстве ветра вихрей мысли, дабы прекратить сносить крыши рассудка и разума картонные дома, дерева мудрости вырывать с корнями? Покуда в жилах стынет кровь, и девы облик будоражит воображенье.

Безответна любовь страдальца, но помни на всякий день, когда поранишь пальчик ты ненастно, я ветерком подую, боль расступится и ранка заживет. Когда книгу любимую ты в упоении раскроешь, я буду новую посвящать тебе. Когда молиться станешь ты, я на коленях взмолюсь утробно, челом припадая к божественным стопам. И никогда не забывай заповедь мою – покуда я живу, ты не умрешь, покуда ты жива, я не познаю смерть. Чрез расстоянья дальние мы всё же вместе, схожи наши чувства, мысли иль сотворенье грешных, чаще праведных десниц. Но противоположны в то же время, мы не имеем схожесть лиц, ладошки твои бархатны, до коих не коснулся я, а мои костлявы и грубы, в очах твоих мерцает свет, а мои с рассветом юности давным-давно уж потускнели, различны наши интересы и мечты. Вы спросите – что связывает вас? Позвольте, я отвечу – представьте солнце и лучи, что светят ярко и, безусловно, бледно, однако без них мир погрузился бы во тьму, потому неизъяснимо творчества воли повеленья. Нас объединяет слово, что сердцем я когда-то произнес. Смятенье в жизни наши одной лишь каплей навеки внес. Ту духа материю любовью привычно величать.

Я смотрю на тебя словно на прекрасное отражение себя.

Окончательно разучившись убеждать, добровольно оставляю тяжкий труд сравненья, разве мои творенья смогут описать шедевры Бога, то не по силам им, да и сами слова, речь, культура, не мною сотворены, я созерцатель лишь, весьма докучный почитатель. Как впрочем, и ты уважаемый читатель. И посему каждая попытка станется ныне новой пыткой. Но пускай неразделенная любовь зиждется во мне ничтожным зернышком нетленья, пускай не потухнет пламя благодатного огня, что не опаляет сильно, лишь с надеждой согревает. Мгновенье взгляда – и любовное то семя посажено во мне, должно ему прорости, если поливать и сдабривать вниманьем. Оно могло в безвозвратности засохнуть, но однажды обратилась с добротою в гласе и с нежным взглядом ты ко мне, и скорлупа раскрылась, созрело семя сердечной теплотой своею, голосом даровала ты надежду, а очами ты вернула веру, и любви семя проросло. И поныне живет во мне крохотный, кроткий и застенчивый цветок, не страшны ему сомненья и соблазны, временами кажется вот-вот, засохнет и умрет, но вопреки пророчествам, он живет, ведь всякий любящий вечность однажды обретет.

Когда во сне ты прибываешь в сказке, я наяву различаю чудеса. Когда я на грани между жизнью и смертью, мысль одну высвобождаю в эфирное пространство – “Я люблю…” – и ты услышишь, ты поймешь слова того кто уже не дышит и сердце коего раскололось и более величаво не вострепещет.

Помните потомки – я летел на свет, чем ближе, тем страшнее я сгорал, чем отчетливее видел красоту, тем сильнее вдохновлялся, чем явственнее праведности и святости я внимал, тем греховнее себя я находил, чем более теплоту я ощущал, тем вдохновеннее творил. Я устремлялся к истоку благого света, унося душу ближе к светочу тому, затем еще, ближе-ближе, взмахи крыльев норовят упасть, но превозмогая боль, лечу, и вот светоч стал настолько ярок, что сердце плавится, руки дрожат, седеют волосы мои, редеют мысли, не превозмочь страданья те. Почти сгораючи дотла я зависаю в воздухе в шаге от небесного огонька…. Вот, моя мечта. Но умереть от ожогов не позволяет мне любовь. Раны заживут, и мотылек в былом величье гения воспрянет вновь.

Глава первая


“Может быть, однажды, я вновь проснусь маленьким человеком,

и взрослая жизнь покажется тогда лишь сном кошмарным”.


Стемнело. Плотные непроглядные сумерки заволокли дождливое тяжелое небо, и улица, преобразившись на глазах, медленно готовится к неспокойному благому сну. Вечер плавно переходит в осторожную ночь. Фонарные столбы нынче горят ярче обычного, не слышны более чьи-либо приглушенные шаги. Затихают в немом уединении дворы. Большая часть городской жизни ныне играет и моргает окнами многоэтажек. А некто уже погасил раскаленный светильник и бессонно дремля, волочится до усыпальницы постели, на минутку позабыв о будущих тяжбах и неминуемых долгах. А некто смело не торопится оканчивать славный день прикрытием усталых век, он желает благоговейно любоваться и трепетно восхищаться, в темноте освещаться лишь непроницаемым силуэтом девушки сидящей напротив. Иногда рядом проезжают машины, освещая одинокую пару далекими фарами, изредка мимо них пробегают пугливые кошки. А он, кроткий романтик, трепеща несказанным моментом, запечатлевает драгоценный образ любимой девы в памяти своей, особенности ее непревзойденной внешности, цепляется глазами за обнаженные блики света на ее лице. И, кажется, если он высвободит все свои чувства неудержимым водопадом, то они подобно светилу солнца осветят всё сущее ныне покрытое тьмою. Но вот очередная вездесущая машина скрылась за поворотом, и они вновь погрузились в уединенную тень.

Смятение волнительное и покорность созерцательная полновластно овладели влюбленным юношей. В то время как, девушка, сидящая напротив, исключительно добра и немало высокомерна. Так ежечасно происходит, когда один ребенок знает интереснейшую игру, а другой не ведает о ней, потому нехотя делится опытом, считая, что это должны знать все без исключений. Но юноша крайне необразован в подобных тонких материях романтизма.

Между ними (насколько вы должно быть уже догадались) происходит свидание – о как многообещающе звучит сей слово, сколько в нем безудержных вздохов и болезненных преломлений сердца, истязаний неуверенных чувств и всплесков безудержных эмоций. Сколько всего неизвестного и основополагающего личного, словом, метафизика в чистом незапятнанном виде представляется впервые их невинным умам. Однако девушке не впервой приходилось бывать на подобных вечерах, посему ее пытливый взор слегка отрешен, не выражает безумное удивление или страх неизвестного. Увы, вскоре скоропостижно в ней утихло минутное любопытство, осталась лишь учтивость и нежелание обидеть своего партнера по провождению нынешнего времени. Юноша, в свою очередь, явственно потрясен до глубины души, до самой бездны бездонной в безмолвии, куда редко проникает тепло другого человека, потому выговорить что-нибудь вразумительное он не в силах, но упивается лишь одной ситуацией, в которой наделен не последней ролью.

Они недвижимо сидят на скамейке, хотя стереотипно должны сейчас находиться в каком-нибудь уютном ресторане, или пить чай, обсуждая в кинотеатре просмотренный фильм, но вместо этого многообразия всевозможных развлечений, он и не посмел предложить такое яркое и запоминающееся времяпровождение, в его скромные замыслы входила только незамысловатая встреча, непродолжительная и ненавязчивая. Встреча, которая вскипятит его сердечко на большом огне горнила утерянного двадцать первым веком романтизма, сотрясет плоть интимной дрожью, и все его страхи отступят под мощью любви. Кротость же, как известно, сковывает и смягчает натиски дерзких порывов и порою неуместных мотивов, потому юноша искренне довольствовался малым величием происходящего, нынешнего мгновения ускользающей юности. Наслаждаясь велением судьбы, он благодарил каждое воплощение жизни, характеризующееся в звуке и в молчании, в движении и в недвижности замирания, в свете и во тьме, в тепле и в холоде, в зрении и в слепоте, в аромате и в безвкусии, в мысли и в бессмыслии. С замиранием логического мышления он воочию созерцал одну незыблемую неземную картину, которая завораживала его, притягивала льняными нитями к себе, притом оставаясь таинственно сакральной от чересчур любопытных ненасытных глаз. Вечно он мог бы восседать подобным образом, внимая неизъяснимому чуду, сотрясая язык свой немым молчанием. Мог бы утробно ощущать усиливающиеся спазмы дрожи, ибо его постоянное воззрение на девушку уже начинает казаться фанатичностью, его память стремится сохранить святой картинный образ девы, не потому что она идеально непорочна пред всеми, а по причине его личного истинного видения её души, ибо пред ним сейчас прекрасное идеальное творенье Божье. Разве в столь божественном дивном творении может зиждиться изъян! И умирая, покидая этот бренный мир, он воплотит в душе своей творческой, сей отпечаток божественной десницы, то благодатное клеймо, заключающее в себе надежду на спасение. Ибо с чистыми помыслами юноша млел от невидимых прикосновений к духу девы, к ее теплой ауре, слагая искрению любовь в сердце своем.

Нечаянный прохожий заметит украдкой эту пару молодых людей, но не предаст особому значению их существование, сцена свидания покажется ему пресловуто скучной и не слишком оригинальной. Прохожему, торопящемуся в неопределенное направление, лишь слышится тишина ночи, и, увы, ему не распознать ту барабанную дробь самой сильной мышцы тела человека, он не проникнет в сердечную глубь их чутких отношений, не покажутся с актерской явностью ему те карающие и спасающие чувства, источаемые их несмелыми взглядами. Прохожий пройдет мимо, не удостоив их достойного внимания.

Вскоре начало изрядно холодать, и девушка незамедлительно решает пойти домой, по причине смены климата погоды или то сталась девичья неудовлетворенность, вызванная неудавшимся свиданием, или иные смутные предубеждения внушили ей противоречивые намерения. Обижать юношу она не хотела, но и идти на неудобные жертвы также не возжелала, посему избрала золотую середину, ненавязчиво попросив сопроводить ее до подъезда дома. И юноша, безусловно, согласился на ее предложение, обретя крылья лиричной возвышенности, он готов был тут же устремиться в любые неведомые дали, взлететь на недосягаемые небеса с девушкой на руках. О как же он торжествовал, сколь невольно со всей наивностью восторгался ее милостью.

Поднявшись со скамьи, они, также молча, зашагали вдоль дороги по серому тротуару. С левой стороны от них светят фонари бледным темноватым светом, а по правую сторону от них растут обнаженные деревья и взъерошенные кусты, черные и зловещие, настолько сумрачно они выглядят. Вскорости, от неустанной ходьбы они согрелись. Девушка, словно парит ровным шагом, имея туфельки на каблуке, она возвышается над юношей, отчего тот чувствует себя, совсем еще маленьким мальчиком, впрочем, он и подобен ребенку, ибо он девственник, он девственен в своих деяниях и в своем помышлении. Девушка не ведает о его чистоте, потому не ценит юношу по достоинству, либо наоборот начинает презирать своего спутника за неопытность. Потому они не держатся за руки, но не отходят друг от друга слишком далеко, показывая тем самым своё скромное единство. Их мысли устремляются в разные русла, однако, невзирая на преграды, сегодня они составляют пару в этот безмолвный полуночный вечер.

Почему несовместимые люди по внешности или по духу скрепляют себя узами небесного брака или дружбы? Сей данность приводит в замешательство. Ответ прост, всему виной проказница любовь, ведь нам должно с рождения любить всех без исключений, и усматривать в каждом человеке добродетельное зернышко, беспорочное и истинное. Однако девушка настроена иным ключом, иначе смотрит на вещи. Вскорости усмотрев слабость и неуверенность своего избранника для свидания, она решит не питать его иллюзиями и мечтаниями, а просто-напросто вскоре прекратит с ним близкий контакт посредством игнорирования. И эта их встреча задумалась ею как последняя. Жаль поздно, слишком поздно. Ведь юноша уже создал в себе массу непреложных грез и чарующих представлений об их совместном будущем, вознесся в обители влюбленных, порою несчастно таких безответно одиноких.

Но их двойственные раздумья оборвались, как только навстречу паре из темноты плакучих древ вышла бурная компания молодых людей, которые шумно галдели, будучи в нетрезвом состоянии, выражали прямодушие всею сущностью своей, искали приключения и вот к их глубочайшему помешательству снискали услаждающую забаву. Они незамедлительно направились к девушке, отчего та инстинктивно напряглась и занервничала. Не прошло и минуты как они уже начали упрашивать ее бросить этого задохлика и присоединиться к ним ради увеличения веселья и беззаботности. Затем отказ девушки разозлил их одержимые желаньем умы, парни начали всяческими неуместными прикосновениями домогаться до неё, изобилуя свои действия вульгарными словами и крепкими грязными выражениями. А юноша в это время мирно стоял, не смея вообразить себе такое прескверное зрелище, остолбенел от удивления, неожиданности, неизбежности. Поначалу в его жизненной сказке, словно не существовало ничего противоположного любви или доброте, потому он не сразу различил дурные намерения шумной компании. Но как только они начали приставать наглым образом к его любимой девушке, то тут он напрягся, каждый нерв его навострился, будто натянулся подобно струне, в нем появилось пламенное сподвижничество оберечь хрупкое любимое создание, укрыть от вражьих сил, отгородить от зла. Однако молодые люди настолько заигрались, что перешли все границы приличия и дозволенности. Страстно возжелав обладать стройной красивой девой, они запрятали совесть в темный чулан своих грешных нераскаянных душ. Девушка вырывалась, и ее защитные блоки лишь подогревали им кровь, которая будто вся перетекла в одно единственное место ниже пояса, и весь их разум перешел в срам. И время вдруг застыло, как только девушка начала звать юношу на помощь. Она кричала и безуспешно вырывалась. Картина внезапно остановилась для принятия одного верного решения.

У влюбленного юноши осталась всего одна единичная секунда, легкое мгновение, так пред ним всегда карающий, всегда обременяющий и освобождающий предстал выбор. Ему можно вступить в схватку с врагами, и избрав путь насилия, уподобиться им, ему можно причинить им боль, и он в таком случае высвободит свою любимую от их алчных до женской плоти притязаний. Но тогда он не будет лучше их, он сотворит зло, неправду побьет неправдой, отомстит им и тем самым навредит душе своей. Или же не станет делать это беззаконие, останется мирным и кротким, не причинит боль обидчикам, стерпит любое их поругание, оставит чистой душу свою и руки. Но она так кричит, от ее фальцетных вскриков его сердце разрывается! Оно на куски рвется, содрогаясь и волнуясь. Обратного пути нет, необходимо выбрать: совершить грех и помочь человеку, либо не сотворить грех и оставить близкого дорогого человека без помощи. Сколь труден выбор, не правда ли? И вот секунда уже предательски минула.

И юноша сделал достойнейший выбор, какой возможен для благочестивого человека. Он начал слезно молиться в душе своей, не двигаясь с места, начал вопрошать Господа о помощи, о милости, так слова сердечной молитвы полились по его растревоженной душе. Окружение растворилось, остались лишь он и Бог, этот эфирный диалог в доброте помыслов в непроницаемых нелицемерных прошениях. И отворив очи, он радостно увидел, что молитвы его были услышаны, желание воплотилось в жизнь. Проходивший рядом молодой человек крупного атлетического телосложения, не задумываясь, подбежал к нелицеприятной сцене и лишь одним своим весомым величавым видом и остротой низкого голоса, звучащего баритоном, разогнал нападавших на беззащитную девушку парней. Защитник обхватил ее дланями, укрепил в свои мужественные объятья и более не отпускал. Было видно как она искренно рада и благодарна ему, и видимо потому с ликующим трепетом и с нежным восхищением во взоре смотрит на своего новоявленного героя освободителя.

В свой черед кроткий влюбленный юноша обрадовался сему спасительному свершению, ведь это он молил о ее спасении, ему Господь оказал милость, его псалмами возвышенными девушка оторвалась на крыльях молитвенных слов от надругательства над ее честью. Но вместо благодарности, мельком заметя юношу, она гневным недоброжелательным взглядом посмотрела на него. В ее взгляде читалась отступническая ненависть, безразличное пренебрежение, лицемерная жалость, словно ее недавний избранник для свидания стал противен ей, ведь он оказался еще слабее, чем она думала, таким немужественным маленьким мальчиком. Увидев эту неразделенность своих умозаключений и усмотрений, не ощущая поддержку, испытав холод девичьих поощрений, он лишь окинул свою любимую печальным томным взглядом. И ринулся уныло прочь, созидая в себе чернеющую болью горечь обиды. И рана та будто была посыпана солью его назидательных скорбных слез.

“Ведь это я истинно помог ей, я защитил ее с Божьей помощью и заступничеством! Почему же тогда она поощряет своим бесценным вниманием того незнакомца?” – протестующее ликование возросло в его помышлении, юноша созидал в душе своей лишь эту дерзновенную мысль. Он ощущал ужаснейшую несправедливость, весь мир будто рушился на его глазах, словно пласты земли взметнулись ввысь, дома по кирпичику разлетелись вдребезги, а всё окружение расщепилось на молекулы, и вокруг остался лишь черный безвоздушный космос, в котором он всего лишь атом, единственный, одинокий.

“Она обняла его, этого навязчивого незнакомца, в то время как я годами воздыхаю по ней, думаю каждый день о ней, посвящаю все свои творения ей одной. Но я так ничего и не заслужил, не достиг и доли той ласки, которую она даровала тому орудью моего желания. О сколько мне еще жить и лицезреть как довольствуются другие, радуются и чувствуют на главе своей теплоту любящих рук? Почему другие улыбаются новому дню, новой встрече, я же не желаю просыпаться, ведь сон оборвется, ведь только там она рядом со мной? – вопрошал несчастный юноша.

“Потому что они люди, их судьбы важны, а ты никто, твои злодейства кажутся им слишком малозначительными, а твои добродетели велики, потому сокрыты для них”. – ответила ему мудрая совесть.

Далее, униженный и оскорбленный юноша побрел вдоль тротуара, спотыкаясь, довольствуясь лишь тишиной, ибо немое молчание сомкнуло его уста, он мог бы высвободить недовольство возросшее в нем, разразиться неистовым воплем негодования, но зачем, для чего, ведь она сама сделала выбор в пользу того храброго человека. Прибывая в отчаянии и ослабев плотью, особенно тяжко испустив глубокий выдох самой душой, юноша не смог более передвигаться, посему присел на асфальт и облокотился спиной к ярко-светившему фонарному столбу. Его взбудораженные мысли постепенно стихали. Незамедлительно наступила ночь, окутав всё сущие дымкой потусторонности.

“Сегодня я сокрушен, но завтра воспарив духом, я вновь устремлюсь к любимой, дабы снова обжечься”. – думал юноша, предрекая судьбу свою.

Один за другим фонари начали гаснуть. Юноша поднял главу вверх и увидел, как вокруг лампы накаливания порхает крохотный упрямый мотылек, бьется об стекло, тут же опаляется и обожженный отлетает прочь. Затем его безуспешные попытки прикоснуться к свету продолжаются.

Вскоре последний фонарь погас, а мотылек остался всё таким же вдохновленным, заключенным узами безумной идеи покорить недосягаемую святыню света, остался ожидать ее скорое возвращение. “Она вернется” – истово верит грустный мотылек. Он верит и ждет….


– Ты вообще слушаешь меня? – поинтересовалась Фелиция у своего компаньона по столу. Раздраженно озираясь по сторонам, ей пришлось щелкнуть несколько раз костяшками пальцев перед глазами Феликса, прежде чем тот очнулся, словно от глубокого непроницаемого летаргического сна.

– Прости, мне показалось что я заснул на несколько секунд и увидел крайне необычный сон. – проговорил Феликс расширяя и сужая веки, дабы окончательно пробудиться и привыкнуть к слепящей реальности.

Представьте ресторан среднего класса, разделенный дизайнером на два противоположных отделения. Первое располагается на улице, там, словно из земли произрастают столики округлой формы стоящие в хаотичном порядке, близко примыкая к друг другу тщательнейшим образом призывают к всеобщей трапезе. Там поверх голов посетителей натянут брезент на четырех тонких столбиках, защищающий от осадков и палящего солнца. Второй зал расположен внутри ресторана, является главным, где гораздо удобнее проводить свободное от работы время. Вместо стульев здесь диваны, обитые искусственной кожей, овальные длинные столы на десяток человек и небольшие столики для уединенных пар. Тут играет музыка, а на плазменных экранах демонстрируются концерты музыкантов, которые исполняют известные композиции различных стилей и направлений. Работает здесь также кондиционер, близко находится бар и с лихорадочной периодичностью перед взором посетителей мелькают симпатичные услужливые официантки.

На уличной стороне сей заведения, было чересчур шумно, так как в выходной день, как правило, здесь собираются группы весельчаков и балагуров, изрядно распевающих всевозможные песни и непосильно выпивающих спиртное. Посему пара молодых людей, коих именуют Феликс и Фелиция, решают уединиться в укромном помещении ресторана, где их интимной встрече никто не потревожит возгласами и напыщенными предложениями. Что они и благополучно проделали, незамедлительно приметив неказистый столик на двоих. Удачно разместились, повесив верхнюю одежду на спинку стульев, заказали несколько легких блюд, молочный десерт и, на этом они, пожалуй, остановились. Они монотонно молчали. Феликс иногда пристально смотрел на девушку, и неукоснительно спрашивал себя – как я вообще смею быть с нею, смотреть на нее, ведь она такая красивая. И вправду, Фелиция обладает утонченной пленительной классической красотой, фигура ее стройна, словно высечена из твердого, но податливого мрамора, так бела ее матовая кожа. Её открытые ручки без родимых пятен, будто кукольные, нежны сами по себе, её личико, словно ангельское в обрамлении прямых на концах скрученных краплачных волос, приковывает взор и более не отпускает в иные стороны. Одета девушка в белую длинную майку с неровными надписями, гласящими на иностранном языке нечто невразумительное, а черные обтягивающие джинсы подчеркивают худобу ее ножек, и черные туфельки с немаленькими каблучками зрительно увеличивают её и так немалый рост. Таково скудное описание Фелиции. Однако стоит заметить, что она, безусловно, умна и практична, но в то же время лаконично проста.

И прежде чем они вновь во всеуслышание заговорят, упомяну причину их прихода в это далеко не повседневное место, причину этой встречи, отнюдь не дружеской. Они явились сюда, чтобы окончательно решительно высказаться и поставить, наконец, долгожданные точки в их жизненном романе.

– Иногда, поздним вечером, когда темнота сковывает мою комнату прохладой одиночества, туманом убежденности заслоняет просторы моей траурной души, я забиваюсь в темный угол между шкафом и стеной, обхватываю свои колени руками, и думаю о тебе. Вспоминаю, мечтаю, я воображаю о неосуществимом, предрекаю скорую нашу встречу. В то мечтательное время я могу представить нечто большее в наших отношениях или лишить нас всякого контакта. И в следующий наступивший хладный вечер я вновь замыкаюсь в углу, толком не понимая, что со вчерашнего дня, ничего не изменилось. Я погружаюсь в сказочные миры любви, напрочь забывая о реальной настоящей жизни. Тогда беру в руки фотоальбом, просматриваю фотографии, на которых ты запечатлена, но жаль, что нет нашего общего фрагмента из жизни, я вижу только девушку-мечту, ее чарующую красоту я боготворю. Я понимаю, что на изображение твое недостоин смотреть. – Феликс сглотнул и продолжил. – Почему из стольких девушек я полюбил самую прекрасную, столь талантливую и разумную? Может потому что, я пытаюсь наполнить смыслом свою врожденную ничтожность. Тебе должно быть непривычно, слышать подобные откровения?

– Особенно меня пугает твое спокойствие, во взгляде твоем читается усталость предстоящего самоубийства. – сказала Фелиция как всегда рассудительно. А Феликс по-прежнему изливал свою душу подобно творцу творящему нечто неведомо гениальное.

– Душа моя боится смерти, а тело моё не посмеет умереть раньше срока. Самоубийству не бывать, мы уйдем из этого мира вместе, ни раньше, ни позже. – девушка на столь дерзкое заявление лишь вздохнула. – Почему у других людей всё так просто, они встречаются беззаботно и непринужденно, они не испытывают страх, непонимание обходит их стороной. В то время как мне приходиться ежедневно отчаянно убиваться и меланхолично стенать. Неужели безответная любовь будет убивать меня, как и прежде? Я чувствую ее, она не покидает меня. И ответь мне – почему мы не можем общаться, переписываться, взаимодействовать как обычные люди? Не отвечай. Я знаю ответ. Потому что ты вводишь меня в нерешительный страх и благоговейный трепет, а я тебя в бесчувственную отрешенность и в эгоистичную ненадобность моих скромных притязаний. – кротко проговорил Феликс.

– Потому что я не желаю обижать тебя. Я не буду делать тебе больно, я не стану питать тебя ложными надеждами, Феликс. Мое безразличие к тебе есть не что иное, как забота о твоем благополучии. – ответила она.

– Когда я нахожусь рядом с тобой, то в это мгновение я самый счастливый человек на всем белом свете. Когда я получаю от тебя письмо, я самый обрадованный человек во всем мире, и когда я вспоминаю о тебе, я припоминаю что живу. Но если всего этого нет, то я самое несчастное существо во всем мироздании.

– Ты снова преувеличиваешь. – ответила Фелиция.

– Пусть так. – видно как юноша крайне устал, изможден, каждое движение дается ему с трудом, как впрочем и фибры его души извергаются противоестественно. – Сейчас я раскрою тебе еще одну тайну. Любовь живет, обитает во мне, но питаешь ее только ты, Фелиция, как ты не поймешь, каждое твое движение, взгляд, слово, письмо, всё это облагораживает мои помыслы, и я вновь устремляюсь к тебе, льну к твоей загадочной душе и… – тут он вздохнул. – Я не обвиняю тебя ни в чем, для других всё это великолепие кажется простым и обыденным, те люди не видят тебя такой, какой я вижу, они не относятся к тебе с таким нежным любострастием. Но для меня это колоссально важно, как ты это не поймешь?!

У Феликса преждевременно отяжелели затененные веки, бледность его лица заимела прозрачный синеватый оттенок, его сальные волосы, уложенные на пробор, на концах стали взлохмачены, а сердце его словно вырывается наружу, причиняя безудержную боль всему его юному организму. Но он продолжил излагать свои романтические помыслы.

– Каждодневно и на протяжении всей жизни меня будет мучить один вопрос. Но прежде чем я озвучу его, хочу объяснить причину, по которой считаю тебя самым родным для меня человеком. Ты умеешь слушать, только ты внимательно внимаешь моим глупым словам, посредственным выражениям, не осуждая меня и не переча мне. Только ты даришь мне удивительные встречи с настоящей реальной девушкой, не боясь при этом за свою репутацию. Только ты настолько добра, что я иногда готов склониться перед тобою на оба колена.

И вправду, Фелиция не отвлекаясь, внимательно слушает его резкие речи, должно быть, будучи крайне начитанной, она умеет прилежно концентрироваться на предмете своего изучения. И к столь возвышенным репликам она привыкла, однако выпады Феликса весьма будоражат ее задетое самообладание.

– А теперь мой главный вопрос к тебе. Почему ты не любишь меня? – в ресторане, будто всё стихло, даже музыка деловито притихла, самостоятельно убавив звук в колонках. – Ведь я могу стать для тебя кем угодно, мне по силам создать ради тебя, что заблагорассудится желанию твоему. Хочешь я стану знаменитым творцом, весь мир будет знать о моей многострадальной личности. Хочешь я стану писателем, напишу книгу и посвящу ее тебе, ведь ты так любишь читать. Хочешь я стану художником и устрою персональную выставку полностью составленной из твоих портретов. Я могу стать музыкантом, и серенады будут оглашать в пределах атмосфер консерваторий твое имя столь любимое мною. Я могу также быть режиссером, дабы снять фильм с идеей воспевания красоты твоей. Хочешь я стану богатым и обеспеченным, смогу приобрести для тебя всё что угодно. Хочешь, я познаю весь мир и отворю небеса и тайно оглашу тебе истины мироустройства. Раскрою тебе рая боготворимые отголоски, поведанные мне самим Творцом. Хочешь обыденности? Пусть так, я подарю тебе цветы и вечер при свечах. Желаешь свадьбу, пожалуйста, тебе нужно лишь взять меня за руку и отвести в зал бракосочетаний, а затем в церковь ради свершения таинства венчания, и ты станешь моей супругой. Тебе не нужно уговаривать меня, соблазнять или ухаживать за мной. Ведь я уже твой. Скажи, что мне сделать, кем мне быть, чтобы обрести любовь твою, Фелиция?

Нисколько не пораженная его словами, девушка взглядом обдала эмоциональной тусклостью.

– Даже если ты исполнишь всё перечисленное, то всё равно не добьешься любви моей. Пойми, наконец, я не могу даровать то, чего нет во мне по отношению к тебе. – холодно ответила заинтригованная девушка.

– Тогда, хочешь я буду жить для тебя, или умру ради тебя. – отчаянно не унимался юноша.

– Феликс, ты уже знаешь ответ.

Зрачки Феликса впали в глубокое отчаяние, не сводя горестных глаз с девушки, он готов был излить неустанные слезы печали из напухающих век, дабы тем самым немного облегчить муки сердца. Неоспоримая правда безжалостно жгла его юную мятежную сущность.

– Признайся себе, что ты одержим мною. Ты свою одержимость называешь любовью. – теперь уже мягко, но твердо проговорила Фелиция тоном заправского психолога.

– Тогда почему именно ты – моя любимая, из огромного числа девушек мое сердце избрало именно тебя. И на всем жизненном пути я буду любить только тебя одну. – искренно сердцем изливал кровь словес любящий юноша. – Прости за то, что я настолько безумен. Прости за то, что мое больное сердце заключило в себе твой святой образ, ту светлую первородную частицу души твоей. Прости, но я не могу иначе. Прости за то, что я не обладаю теми качествами, какие тебя привлекают в мужчинах. Прости, что я никто, и останусь никем. – сказал Феликс. – И я знаю, любовь твоя бесценна, и чтобы я не предпринял или подарил тебе, всё ничтожно, всё недостойно, тленно, несносно, временно и бренно.

– Мы просто разные люди, у нас нет ничего общего. – заключила девушка.

– Поверь, я видел многие пары, настолько несвойственные и различные, непостижимые для стереотипного сознания, что не подлежит пониманью по какой причине они вместе. – и Феликс тут же выпалил. – Любовь! Вот что их связывает, вопреки внешности и уму, предпочтений и интересов. Да, они различны, но любовь неразлучно соединяет несовместимое, склеивает разбитое, излечивает больное, и воскрешает мертвое.

– Вот и дан ответ на все твои вопросы. Между нами нет любви, и не может существовать.

– Но по какой тогда причине столь ужасный человек, столь грешный и бездарный, я, смею мыслить о тебе, созерцать, разговаривать, обращаться и требовать ответного внимания, кто я такой, чтобы требовать от тебя что-либо. Я устремляюсь телом и душой к кому-то прекрасному, ведь по сравнению со мной ты ангел, ангел светлый и непорочный. Но как я только посмел высвободить свои чувства и огласить их не единожды. Нужно было сохранить их в себе. – Феликс дрогнул. – Нет. Тогда бы я окончательно сошел с ума и жалел бы о том утраченном времени, зрелость длится очень долго, но юность скоротечна, ее не вернуть, посему я наслаждаюсь расцветом твоим и не могу, то мгновение проспать, упустить. Только скажи, и я покину твою жизнь навсегда, скажи! Но ты молчишь. Неужели тебе нравиться смотреть на мои страдания? Ты просто добра ко мне, ты знаешь, что лишив меня и крупицы своего сокровенного внимания, ты тем самым ввергнешь меня в бездны безумия и глубины отчаяния. Добрая заботливая муза Фелиция, как же тебя недооценивают.

– Ты так много говоришь о себе. Бесформенные чувства, пугающие страхи переполняют тебя. Должно быть тебе ужасно больно. – горько сказала девушка.

– Для других я пустой невзрачный сосуд, потому они не ведают то, что находится внутри, а зрят лишь на гладкую или шершавую скучную поверхность. Я раскрываюсь только перед тобой, посему можешь принять меня или отторгнуть.

– Разве я виновата в том, что не люблю тебя? И боль ты причиняешь сам себе. Потому отпусти меня. – пожелала девушка.

– Никогда я не разлюблю тебя, ведь любовь вечна. Говорят – тот, кто много рассуждает о любви, на самом деле не так уж и влюблен. Но разве любовь можно понять? Постичь любовь также трудно как приблизиться духом к Богу. Разве возможно постичь непостижимую безграничную безначальную суть всего? И я ничего не знаю, но чувствую сердцем, мои уста говорят слова сердца, а руки творят шедевры сердца.

Фелицию изрядно утомили безжалостные порывы славословия Феликса. Будучи вдохновленным видением своей любимой, он сопереживает то нечаянное воздыхание непрестанно. Его чинно воздыхающие мысли льются при разлуке с Фелицией, те бескорыстные дифирамбы юной непосредственности и мечтательности, нынче исторгаются молниеносно, карая, пугая. Преодолевая страх стеснения с помощью искренних излияний сердца своего, он говорит просто, как обычный человек, не имеющий вольного времени на подбор сложно-произносимых слов. Ему необходимо дословно со всей незамысловатостью слога передать девушке свое любовное послание, одарить ее откровением и содрогнуть предложением.

В тот духовный период, проблемы мира уходят на второй план, остовы реальности становятся хрупкими, шаткими, ибо во всем мире есть лишь они двое, потому окружение словно затаилось в ожидании трагедийной развязки. Он ощущает легкость, а она словно уже знает все роковые ответы на его насущные вопросы. И сколь и прежде он наивно продолжил изъясняться на понятном только одному ему языке биения своего любящего сердца.

– Я слушаю тебя, потому что понимаю – помимо моих чувств и воззрений на мир есть еще и другие, не менее важные, особенно непосредственно затрагивающие меня саму. – сказала девушка.

– Потому не удивляйся восхищению моему о твоей неописуемой первозданной красоте. Ты не можешь видеть себя моими любящими глазами, тебе не почувствовать тепло исходящее от тебя, излучаемое от тела твоего. Вот я сижу на расстоянии, но меня словно опаляет печь, стоит повернуться боком и только часть моих рук и лица будут согреты, это доказывает, что источником тепла являешься ты. По обыкновению душа моя заключена в потаенную темницу, здесь холодно и одиноко, лишь короткий лучик света веры из оконца освещает меня. Душа моя кричит, но ее никто не слышит, душа стучит и царапает стены, но всем безразличны те звуки, душа страдает, но те болевые стенания утихают, когда ко мне в камеру приходит посетительница, редкая, драгоценная. Тогда на несколько часов душу мою выводят из темницы и оставляют наедине с тобой. Обретя долгожданное спокойствие, душа моя вскоре согреется и позабудет яростные потуги безумия. Жаль та встреча вскоре окончится, и меня вновь заключат под стражу. Я сам заточу себя в себе.

– Тебе нужно раскрыться, познакомиться с новыми людьми, отпустить меня и отыскать ответную любовь, другую девушку, которая сможет полюбить тебя, Феликс. – пыталась сгладить неровности его высказываний своевольная девушка.

– Не говори так, ты призываешь меня ко лжи. Любить тебя, но быть при этом с другой девушкой, нет, никогда я не опущусь до такого, не бывать тому. Сколько лет, шесть, семь, я люблю тебя своею ничтожной любовью, и отступиться от заповеданного обета сердцем не посмею. Слишком долгий путь я проделал, чтобы идти обратно. С какой целью я устремляюсь к тебе? Не для взаимности, я просто желаю сотворить для тебя нечто достойное, достойное памяти обо мне. Я не могу отпустить тебя. Ты можешь лишить меня памяти, но останутся чувства, лиши меня чувств, но останутся воспоминания. Прости, за то что тебе приходиться слушать мои бесхитростные безрассудства. – прежде он не давал выход слезам, дабы они не мешали ему говорить, однако спустя некоего времени, изрекши многое из вышесказанного, слезы хлынули из его набухших глаз и струйками потекли по бледным щекам. Феликс не стал скрывать их и не посчитал зазорным свой плачь.

Фелиция не растрогалась, а еще сильнее начала жалеть его, укоряя его непомерную слабость и умозрительные заблуждения. Перед собой она видела большого ребенка, не ведающего правил во взрослых играх, в которых правит эгоизм, поэтому любовь им видится лишь как способ достижения собственного удовольствия и благополучия.

– Я смирен, потому что опустошен. Иногда мне кажется, что весь мир будто создан исключительно для меня, и ты словно создана для моих страданий, ради моего мимолетного счастья. Я словно один не могу понять мир, и не могу понять, что такое любовь. Во мне говорит гордыня, я гордец, которому гордиться нечем. Этот мир создан только для вас, а я лишь “тень веков минувших…”. Иногда во мне просыпается нормальный человек, и он желает быть любимым, иными словами он желает, чтобы его любили. В эти краткие вспышки обыденности я забываю, предаю забвению свое внешнее и внутреннее уродство, недалекость ума, я кажется, обычен – говорю я себе с иллюзией уверенности, потому жду ответный взгляд девушки, но она также безучастна к моей жизни, я ей неинтересен, ведь я ужасен, однако иногда воображаю себе иное. И в то краткое время я жажду взаимности от тебя, мне оказывается недостаточно воздыханий и душевных творений, кажется, я могу обладать тобой, могу составить с тобой обыкновенную пару, как у всех счастливых молодых людей. Поэтому, Фелиция, прошу тебя, скажи мне – нет, изреки тому моему заблуждению громкий отказ, огласи во всеуслышание ответ на мое предложение тебе – быть вместе.

– Извини, мне придется отказать тебе, так как у нас нет будущего и … нет. – ответила учтиво девушка.

– Достаточно. – оборвал ее Феликс. – Благодарю тебя, отныне во мне живет лишь духовная любовь к тебе, и тот нормальный человек более не проснется, ты убила его одним малым словом. Как трагично, не правда ли, я полюбил ту, для которой я всего лишь пустое бесполезное место. Я часто спрашиваю себя, а какова моя мечта, но не нахожу ответа, должно быть мечтаю составить с тобой единое целое, на земле и на Небесах, о как всё это романтично, однако всё рушится при возвращении в реальность. Должно быть, одиночество – это когда человек находится лишь внутри души своей, рассуждает, воссоздает образы и мир окружающий растворяется дымчатой поволокой безысходности, есть только я и более никого, лишь мои мысли, фантазии и замыслы и более никто и ничто не потревожит мое безмятежное существование. И скоро я предамся одиночеству, но прежде, побуду с тобой еще немного.

– Тебе определенно нужно побыть одному и переварить всё мною сказанное. Но я не удивлена, я знала, что ты рано или поздно высвободишь свои нетрезвые чувства и обретешь покой душевный на некоторое время. – лаконично, даже задорно произнесла Фелиция.

– Может быть. Однажды я отпущу тебя, не буду больше докучать тебе. Отпущу тебя на волю, словно птицу из душной клетки.

– Скорее себя.

– Но не сейчас. Мир создан для меня, вокруг актеры, которые играют свои обыденные роли, они счастливы, и лишь я один импровизирую, или вовсе наоборот. Я не могу обвинить тебя в расчетливости, сухости взаимоотношений или черствости сердца, нет, таков суровый закон мира сего, что меня невозможно полюбить. Потому не смею обвинять или судить тебя, твои действия и слова, к сожалению, предсказуемы. Фелиция, ты обычная уникальная девушка, а я безумец, дерзнувший соприкоснуться с тем, чего недостоин. Прости меня. – говорил слезно Феликс.

Их диалог окончился на грустной минорной ноте, одна единственная клавиша завершила череду излияний карающего ненастного сердца юного Феликса, готового в любой неподходящий момент потерять всякое сознание, отчего он облокотился на спинку шершавого стула, и тяжело дыша, смотрел смущенно в пароксизму сатиры небытия неразделенности любви сквозь непроницаемую действительность своего драматичного бытия. Соленые потоки на его лице обжигают кожу, руки его дрожат, а ноги вопрошают у души сигнал к бегу, его горло пересохло, его тело сотрясает нервная дрожь здравого сумасшествия. Он чувствует неминуемое падение, еще немного и он разобьется насмерть, но умереть нисколько не страшится, поскольку отправил в мир, в воздушное пространство сотню слов, которые благополучно донеслись до проницательного слуха девушки, она услышала их, запомнила, посему он оставил вездесущую память о себе, и вечно будет жить в ее воспоминаниях. Фелиция позабудет тех кавалеров уверенных и красивых, но скупых на чувства и слезы, разучившиеся плакать, они смешаются толпой в ее памяти, а он, кропя манжет рубашки каплями живой воды, навсегда врежется в ее мироощущение, потому отныне видимость человеческой сущности стала для нее шире и многогранней.

Правдой является истина о бессмертии души человеческой, раз она способна вынести столько смертельных ран. И душа его кричала и рвалась на волю, страшный вопль рыданий сотрясал его внутреннее естество. Но никто из людей не слышит наши крики, когда с нами творят несправедливость. Не слышат когда ругают и бьют ребенка, в то время как детство должно быть наполнено счастьем и довольством. Известно, что повзрослев, мы и так вдоволь набьем синяков, еще впереди скорби и неприятности. Став взрослыми заимеем понятие – ответственность, тогда с какой целью малое дитя лишают ласки и родительской заботы, требуют от ребенка возношения и почетных заслуг, потому дитя так кротко молчит, по причине боязни, но в душе своей стонет и кричит неистово. Еще когда нам дико плохо, мир словно переворачивается, нам грустно и больно, но люди вокруг с улыбками на лицах проходят мимо, либо вовсе отказываются воспринимать наши слезы, демонстративно продолжают эгоистично довольствоваться радостями своих жизней, не замечая других. И мы кричим им – услышьте нас, но тот глас бесследно растворяется в темном безвременном вакууме пустых комнат. Если бы только они расслышали те крики, что оглашают люди обремененные бременем нести свой крест без ропота и прекословий. И как бы художник не сопротивлялся и не любил свое предназначение, возложенное на него Господом, вопреки суждениям своим, вопреки желаниям своим, он всё равно берет в руку кисть и начинает писать картину своей гениальной жизни. Таким образом, и Феликсу больно находиться рядом с Фелицией, чувствуя себя окрылено-возвышенно вознесшимся, и скверно-подавлено униженным, терзаемый двуличьем, юноша страдает безмерно, ведь всегда недостоин и доли ее внимания.

А, а, а, а, а, а, а…р, р, р,… – кричит он в душе своей отчаявшейся, превозмогая укоры судьбы, стонет кроваво сердечно, тем самым скоро лишая себя способности мыслить разумно, полностью предается чувствам, слывет окончательным сокрушением надежд. Смотрит в глаза любимой девушки и беззвучно твердит – “Круши мой мир и на тех развалинах я воздвигну новый. Создай свой мир, и я более не трону оный!” Но вместо тех метафор он тихо проговорил следующую прозаичную канцону.

– Говорят, что когда человек испытывает и излучает любовь, в его животике словно порхают бабочки, но в моей утробе поселились мотыльки, которые рано или поздно сгорят. Ответь мне – почему мы все умираем, почему людей забирают на пике славы, в семейном счастье, ведь они так необходимы, но их болезненно изымают? А я ничтожный живу и не уподобляюсь им, не желаю тех безмерных благ коими они располагали, должно быть, они испытали за свою краткую жизнь всё, что могли, получили всё что заслужили, значит, я не заслужил успокоение, ведь ничего еще не понял, не создал, не сохранил. Ответь, прошу, почему нам суждено умереть? Дабы воскреснуть! Я знаю ответ. Дабы понести свою жизнь на суд, и на том суде не будут разделять на грешных и праведных, ибо каждый из нас не обладает святостью. Каждый человек слаб, потому зовется грешником, совершает злодеяния мыслью, словом, или делом, а исповедь и отпущение грехов нам неведомо, лишь чувство освобождения подсказывает нам об очищении. Также и каждый человек творит добродетели, малые или великие. Мы будем разделены на верных и неверных, на тех, кто покаялся, и тех, кто ленился просить прощения. У каждого свой крест и на суде поделят на достойных и недостойных креста, мы лишь несем, или бросаем бремя свое, помогаем нести ближнему, помогаем Христу, неся в миру память о Нем, слова Его и чудеса. Посему образу суд состоится, и не будет иметь значение то, как долго мы волочили предназначение свое, один миг или с самого рождения до преклонных зим, награда для всех верных едина. Едина истина для всех страждущих познания правды, един смысл для всех жаждущих обрести верный путь.

Но прежде чем я уйду в мир иной, помни, что и по моему телу струилась кровь, мое сердце многозвучно билось, душа моя также страдала и радовалась мгновениям счастья. Помни – я любил тебя. Я люблю тебя.

Но разве возможно потерять то, что не имеешь? Не располагая жизнью, можно ли лишиться ее? Ты взираешь на меня как на сумасшедшего, да, так оно и есть, но я теряю тебя мучительно. Ибо ты часть меня, ты вся личная жизнь моя, потому столь невыносимо трудно прощаться с тобой.

Господь заповедовал любить ближних своих, любить всех людей на планете, вне пола, наций и религий, всех, даже если они не отвечают нам взаимностью, а более того унижают нас. А ты для меня самый близкий человек на свете, потому я просто обязан любить тебя. Вопреки всему. – тут Феликс хрипло перешел на полушепот, прежде он никогда столько не говорил.

– Ты задаешь мне бессвязные неразрешенные вопросы. А не задумывался ли ты, что все эти слова всего лишь иллюзия, ты всё выдумал, тебе просто так удобно жить. – защищаясь сказала девушка ошарашенная его речью.

– Моя любовь правдива. Когда ты, Фелиция, рядом со мной, я счастлив, нечто теплое и светлое наполняет душу мою, я начинаю видеть пленительную красоту этого мира, я перестаю думать о смерти. Ведь я вижу в твоих глазах вечность, я более не ощущаю себя одиноким, я больше не хладный призрак, раз ты относишься ко мне с добротой и вниманием. И во время разлуки я ощущаю потерю, мир блекнет и почти лишается смысла, я забиваюсь в темный угол и плачу. Вот две стороны любви, и скажу откровенно, первый вариант мне куда милее и дороже, посему хочу жить в радости, а не в унынии. Но чистое сердце твое распорядилось иначе.

Я часто смотрю на фотографии, на которых ты достоверно изображена. Тогда я ясно пугаюсь. Неужели я посмел полюбить столь очаровательное создание? Даже не описать, как меня пугает твое величие, глубина красоты и многогранность души твоей, я настолько жалок по сравнению с твоей фотографией, но я понимаю – почему мое сердце отыскало тебя. До создания Вселенной Творцом, мы уже встретились в лоне престола Его, до рождения Солнца в моей душе жила любовь к тебе. И родившись младенцем, я созидал в себе ту невинную любовь, томясь ожиданием встречи с тобой.

Ты не принадлежишь мне, но мы вместе, мы в одной Вселенной, у нас один Создатель.

Прости, за то, что тебе приходиться видеть мои слезы, но без них невозможно честное искреннее славословие, покаяние или молитва, признание или просьба, слезы подтверждают мою сердечность и мою правдивость.

Многие скажут, что моя любовь безответна, но я ответственен за свои слова, и потому моя верность к тебе по-прежнему сохраняется мною с благородством рыцарским. Однако значимость сего подвига невелика.

Ты не веришь мне, но разве возможно создать то, что создало нас, ведь любовь сотворила нас, Бог есть любовь, в каждом нашем высшем чувстве Он обитает, частицей той божественности мы все наделены. Разве можно отрицать любовь, когда мы рождаемся по ее велению и умираем, мы плачем и радуемся, внимая простому существованию ее или преломлению, если ноша та, оказалась слишком тягостной.

Сколько угодно ты можешь строить из себя плохую девочку. Словно в гармонии рождается хаос. Но это не так. Внутри ты другая, существо твое совершенное ангельское, под слоем недугов современного общества, и под копотью порока я вижу твою чистоту. De profundis. И чтобы ты ни делала, не погасить тебе нежное свечение ангельских крыльев за твоей спиной.

– Думаю тебе необходимо успокоиться, ты пугаешь меня всё сильнее. – нервически проговорила Фелиция.

– Но мне не страшно, я боюсь лишь потуги той удручающей мысли, которая предрекает нашу скорую разлуку. Люди всеми ведомыми и неведомыми силами цепляются за жизнь, борются со смертью, но скажи мне, когда они со смирением утвердят в сердце своем мысль – время пришло? Когда-нибудь. И мое время давно уже миновало, я осознаю это, потому я здесь. Я лишь пытаюсь исполнить предназначение свое. Порою во мне зарождается неистовый ропот и печальное негодование, ведь за труды я не познаю земных благ и благодарностей, я просто делаю то, к чему призван. Ведь с честью неся свое бремя, мы заслуживаем небесные сокровища, которые на весах куда тяжелее страстей. Знай же, если я за всю свою жизнь, улучу в дар песчинку белого благого золота, я в свою очередь подарю ее тебе, твоя душа куда важнее моей, ты станешь непревзойденным украшением небесного Рая.

Любовь ослепляет, потому я лишь грежу о том, что мы вместе, там, через расстояния ты помышляешь обо мне. Неужели я заблуждаюсь? – вопросительно поник Феликс. – Оказывается мы два разных человека, связанные лишь краткими воспоминаниями. Мы живем отдельно друг от друга, и жизни наши нисколько не соприкасаются. Ты не думаешь обо мне. Лишь молитва единому Богу объединяет наши души. Кто я? Никто в твоей жизни.

– Это не так, вспомни наши встречи, мои звонки и сообщения, неужели я стала бы это делать для человека, который мне безразличен. – девушка попыталась взбодрить опечаленного юношу.

– Ты это делаешь из жалости и по доброте душевной. Я должен по ничтожности своей довольствоваться малым, но я ненасытен и жаден до женского внимания. А женское внимание для меня это огромная редкость, и если ниспосылается на меня эта величайшая милость, то я наслаждаюсь сим моментом с упоением поэта, однако со временем хочу еще и еще. Но это больше не происходит, мой телефон молчит… Мне больно. Знай же, что я всегда буду рад твоему выбору, любому спутнику твоей жизни. Потому что любой лучше меня. Может быть, я даже буду присутствовать на вашей свадьбе, буду улыбаться и шутить, но знай, в глубине души своей я буду ощущать нестерпимую боль и несказанную потерю, ибо отныне я потеряю всякий крохотный шанс на наше единство в паре. Посему многие живут полноценной жизнью, со сформированными отношениями, а некоторые лишь грезят о том благополучии.

Отношения бывают двух видов – земные и небесные. Земные отношения обуславливаются обыденностью. К примеру, человек встречается и признается в любви одной даме, затем другой, они расстаются, и вновь соединяются, они не брезгуют физической близостью. В друг друге они видят простых людей, они светски возвышенны, либо цинично низменны. В таких отношениях процветают измены и счастье земных благ, они эгоистично выбирают себе наилучшего партнера, смотря и изучая характеристики человека, поэтому отношения земные довольно циничны, посему широко распространены в широком круге общества. Существуют также отношения небесные, романтические. В земных отношениях как правило любят того кто рядом находится, а в небесных отношениях можно любить ту девушку, которая пребывает на другом континенте земного шара. Например, можно влюбиться в знаменитую актрису. Однако она не будет знать о нем практически ничего, но полюбивший ее юноша будет пытаться достучаться до нее, будет добиваться встречи. Физическая близость в таких отношениях неважна, главное суть любви это чувства и эмоции. Полюбивший видит в любимой неземное высшее творение, но не простого человека, потому его отношения к ней духовны и невинны. Выбора партнера в таких отношениях попросту не может быть, ведь любят на протяжении всей жизни одного человека, даже если она или он не ведает того важного события. Посему эгоистических наклонностей в таких романтических отношениях просто не может быть, многое идет в ущерб себе, наперекор раздутому эго и всевозможным плотским хотениям. Земные отношения считают небесные отношения никчемным сумасшествием. Они не могут понять, как вообще можно любить и страдать, не видя любимую и не слыша ее, они считают, что такая любовь ничего не дарует, а лишь отнимает. Небесные отношения они считают легкими, ведь в них ничего не происходит, так как в земных отношениях есть ссоры и свидания, расставания и поцелуи, столько всего, а в небесных отношениях лишь невидимые чувства и призрачные сладчайшие видения. Небесные отношения считают земные отношения обыденностью, в коих отсутствует творчество и нестандартность бытия человеческого. Всё слишком просто и самолюбиво, земные отношения не могут пойти на жертвы, им легче расстаться и начать всё сначала с другим человеком, нежели мудро хранить верность избраннице своего сердца. Они умышленно стремятся быть как все и поступают как все, облегчая тем самым себе жизнь. Обидеть любимую для них ничего не стоит, но вот никогда не прикоснуться к любимой, быть нецелованным девственником всю жизнь – это земные отношения считают мукой. И посему люди разделены в отношениях своих. Первые не поймут последних, а последние не уразумеют первых. Проигравший не поздравит победителя, потому что будет слишком огорчен своей потерей, а победитель не посочувствует проигравшему собрату, потому что будет упиваться собственной славой и всеобщим вниманием. На самом же деле оба этих вида отношений весьма трудны.

Также и мы с тобой приемлем разные взгляды и суждения. Вот ты живешь, а я нахожусь в предвкушении смерти. Ты в чаяниях близкого расставания со мной, а я вечно люблю, и буду любить лишь тебя одну.

Как долго мне еще блуждать по миру? Идти долиной смертной тени, и лететь на свет ярчайший в спектре солнечном. Достигнув того света, почувствую, как радость внутри меня лучезарно воссияет, но внешне упавши навзничь от усталости, склоню главу седую, обернусь и приму преклонную старость. О как же я долго шел, онемели члены тела моего, уста сковало молчание, а глаза уж укрывает пелена тумана прошлого. Я здесь и, кажется, нет меня. Спроси у меня, как долго я намерен преследовать тебя? Извини, но у меня нет ответа на этот вопрос. – продолжительно почти задыхаясь говорил Феликс.

Фелиция слушала его, воззрясь очами своими на глянцевую поверхность стола. Пытаясь понять хотя бы что-то из вышеизложенной им речи. Затем в ней созрел некий ощутимый вывод и она, когда Феликс, в очередной раз, задыхаясь, прервался, высказала свои накопившиеся мысли.

– Феликс, я знаю, ты много времени уделяешь творчеству, ты тем самым заполняешь пустоту реальной жизни, постоянно проговариваешь, словно заклинание читаешь слово – замыслы, которые ты воплощаешь в жизнь. Те некие идеи неподвластные тебе и непредсказуемые в финале своего полного рождения. Так может быть, и я стала твоим печальным замыслом? Да, тебе больно и одиноко, но может, ты сам именно этого хочешь, твой великий замысел таков. Ты боишься взаимности, потому что это пойдет наперекор твоей идеи быть несчастным человеком, быть трагиком, потому делаешь всё возможное, чтобы выставить себя в худшем виде, в маниакальности и обреченности. Ты искусный актер, который уже не понимает где роль, а где кулисы. Может быть, ты страшишься самой жизни?

– Ошибаешься. Я полюбил тебя после окончания школы (девять классов) и тогда я не творил и даже не думал о творчестве, я был обыкновенным юношей, который желал быть нужным, хотел встречаться с девушкой, бывать на вечеринках и познавать мир. На первых порах, как увидел тебя, я не думал о вечной любви, я просто жил настоящим и различал твою особенность, но именно тогда я почувствовал долгожительство любви своей. Я не творил, а жил реальной жизнью, в которой всё сталось таким едко пессимистичным.

– Еще ты говоришь о верности, неужели ты гордишься ею?

– Нет. Я просто не искушен. Для девушек я не представляю интерес, потому даже если и захочу изменить тебе, то я не смогу это сделать, по причине своей безобразности и глупости. Лишь ты уделяешь мне внимание, столь низкому человеку, потому и судьба так распорядилась, что ты стала избранницей сердца моего, этим ты в идеале уникальна. Любая другая девушка и не посмотрит в мою сторону, презрительно отвернувшись, не приметит моё навязчивое присутствие. Но мне безразличны их взгляды. Вседержитель Творец подарил мне тебя, повстречал нас, и это, скажу я тебе, весьма оптимистично.

Сегодня, Фелиция, я поведал тебе лишь малую часть своих переживаний. На этом, думаю, нужно окончить наш краткий диалог. По обыкновению ты говоришь за нас обоих, но сейчас практически говорил только я. Но так было необходимо. – Феликс впервые улыбнулся за весь вечер. – Давай, наконец, отведаем наш заказ, а то официанты уже явно с нетерпением заждались нашего ухода.


И покуда двое молодых людей придаются гнетущему безмолвию, насытив души эфирными маслами чувств, несколько успокаиваясь, вкушают легкие воздушные десерты, мы испробуем на прочность гранит познания вопроса знаменующего безответность любви.

Древние философы вознамерившиеся постичь Божий замысел, наделили любовь божественностью, что, по сути своей, верно, но любовь не ипостась, а сущность. Также они возвеличили ее и узаконили главнейшим аспектом Вселенной. Любовь – это некий двигатель, без коего мироздание не может существовать как таковое. Любовь это скрепляющее постоянное явление, посему противоположность ей есть одиночество, если бы любви не было, то все живые творения Творца были бы разобщены или бы погибли, не ведая смысла жизни и не ведая, кто эту жизнь им даровал. Ветхие мудрецы выдвинули тезис, будто каждый человек это половинка души, разделенная, и только соединившись с возлюбленной или с возлюбленным, состоится слияние душ и тогда двое станут единым истинно целым. Но почему тогда он любит, а она нет, или почему она тянется к нему одному, а он пышет безразличием. Неужели философы ошибаются или сочиняют лишь то, что им по нраву, неужели таковым они хотят видеть весь мир и не быть при этом одинокими. Или же они попросту не верят в неразделенную любовь, которая сулит им только несчастья. Они верят в счастье и смыслом человеческой жизни считают – стремление и приобретение счастья, и саму любовь они провозглашают счастьем. Сколь всё это самолюбиво и тщеславно звучит, не правда ли? Однако всё это несет в себе надежду – может быть, недоразумение изменится, может быть однажды, когда мы состаримся, старик возьмет морщинистую руку своей безответно возлюбленной и попросит у нее быть вместе. И старушка согласится, зная, что он хранил ей верность целый век, будучи девственным, он каждый прожитый день смотрел на ее фотографию и восхищался ею, посвящал ей все свои творения, и вот минуло столетие и она, наконец, почувствовала тлеющие отголоски чувств того старика. Ради этого долгожданного неповторимого момента стоило десятилетиями хранить любовь, с малых лет быть верным и любящим, всё это определенно стоило того. Век жизни в разлуке – достойная жертва для мгновения ответных чувств. Многих устрашит такая история или вызовет смех и недоверие, но иных наставит на пусть истинный.

Но молодым людям многое нужно сегодня и сейчас, они нетерпеливы, потому улучив неудачу, пускаются в другие отношения, которые в некоторой мере будут счастливей прежних отношений. Однако вскоре охладевают за неимением любви. Оказывается, его вторая половинка та девушка, которая его не замечала, а он смотрит на других, ища частицу схожести в них с той истинно любимой, но не находит. И тот поиск идеала всегда отбрасывает человека назад в дорогое для его сердца прошлое.

Философы правы и любовь свергает одиночество. Любя, понимаешь и ощущаешь, что вся Вселенная заключена в одном человеке, рядом с которым чувствуешь себя полноценным. Любовь окрашивает страдания в иные тона и краски, страдания становятся во благо, те муки призывают к царственному смирению.


Почти не притронувшись к принесенной еде, юноша изрек очередной порыв, столь чувственный, такой успокоительный.

– Я смирен, потому что покорен тобой, потому что смирен судьбой своей.

Я люблю тебя, и нужны ли еще тебе слова, вот тебе биение моего сердца в знак жизни и свет в глазах моих как признак наличия души в теле моем. Прими сей изречение и, прошу, сохрани его в сердце своем, о большем я и желать не смею. Сохрани, прошу.

Фелиция сглотнула, слегка задумалась, хотела было что-нибудь произнести в ответ, но не смогла. В Феликсе пламя вольных помыслов погасло, и он, испустив заключительные эпиграммы, от моральной усталости поник, практически склонился над бесповоротным фатумом своей скромной судьбы.


На улице вскоре стемнело. Город опустел. Можно услышать легкое завывание ветерка подбрасывающего неаккуратно выброшенную бумагу, усталые водители автобусов делают крайний заезд, почти не набирая пассажиров, уносятся плавно на стоянки. На небе зажглись созвездия, различит кои лишь тот, кто поднимет главу свою вверх или какой-нибудь романтический персонаж в поисках неземной поддержки. Однако Феликс опустил свою голову вниз, ибо каждый вольный и невольный взгляд, брошенный на девушку, приводит его в неистовый трепет и в содрогание чувств. Он чересчур сильно познал ценимую недостойность свою. А Фелиция тем временем, выйдя на тротуар улицы, дабы разрядить обстановку, совсем не в привычку воззрилась на пышные и туманные небеса. В потоке мягкого воодушевления произнесла следующие слова.

– А что если звезды и вправду такие маленькие, что если они таковы, какими мы их видим.

Их встреча подошла к логическому концу. Отведав всяческих вкусностей в ресторане, они решили более не испытывать судьбу на податливость нрава.

Феликс всегда жалеет о том, что при таком редком великом событии, как их встреча, он не удостаивает должного внимания внешние черты или душевные эфиры Фелиции, не ласкает ее должным созерцанием. Он, безусловно, всё осматривает и всё чувствует, но ему бы остановиться на мгновение, перестать говорить, перестать создавать страх внутри себя, а просто-напросто устремить свой пытливый взор на любимую девушку и наслаждаться видением. Дабы запомнить каждую линию, форму, каждую деталь ее личика. Дабы сосчитать каждый ее волосок, и чтобы попытаться прочесть каждую страничку ее уникальной души, ее мечтанья и желанья, мысли, о чем же может думать столь прекрасное творение. Жаль, но вместо всего этого он всегда рьяно спешит высказаться. Ведь завтра будет уже поздно, завтра его не будет, завтра он умрет.

И лишь когда подошла пора прощаться, он поднял свои заплаканные глаза и словно весь осветился, увидев пару округлых зеркал отражающих бессмертие, сколь явственно они никогда не потускнеют. Любовь будет жить в нем, покуда горят зеленоватым пламенем вечности ее неведомые очи, наполненные состраданием. Она единственная из всех девушек населяющих землю и небо, которая не убоялась его, не отринула его. Пускай в ее сердце безграничная жалость к нему, он в ответ сердечно благодарен ей за это, за ту доброту, со щедростью к нему оказанную и за время ему подаренное. Сейчас она могла бы заниматься более полезными вещами, но вместо этого она ныне здесь, одним своим кротким взглядом благословляет его на творение, лишь одним существованием своим зарождает надежду в столь отчаявшемся юноше.

Феликс мог бы стоять подобным образом и смотреть на лик Фелиции вечно, но человеческий век краток, и ровно половина жизни уделяется сну, посему девушка отвела очи в сторону и поспешила учтиво откланяться, как подобает истиной леди.

– Во мне мерцанье звезд… – мысленно произнес Феликс уходящей девушке, и вправду, звезды будто заискрили манящими чарами свечей, с детскостью подмигнули ему, обнажив свои добродушные пожелания.

Его переполнило неизъяснимое блаженство, ибо в это важное время происходило зачатие вышнего мудрствования, сегодня состоялся самый счастливый день в его короткой жизни, но в весьма продолжительной жизни, если мерить жизнь чувствами. Он спрашивал себя – “Неужели все люди видят также как я, чувствуют подобно сердцу моему, и отношения их подобны моему, или лишь для меня она необычна, а для других она вполне земная девушка?” И он не приблизился к ответу ни на шаг, ни на мысль.


Иногда нам необходимо стоять, но конечности, словно фанатично фантомными судорогами просятся бежать. Иногда мы стоим на земле, но при этом словно парим в воздухе, еще немного и можно будет дотянуться до самых небес. Ведь взлететь так легко, даже воспарить на хрупких крылышках страдающего мотылька.

Глава вторая


“Господи, из света и земли Ты создал человеков,

так почему я создан изо льда!”


Тонкие и изящные очертания одухотворенной живости в непоколебимой правоте самосознания, с долей тревог и треволнений, заглушают бурю эмоций, отчего неразделенность познания кажется такой мнимой. Если любовь запретный плод, то стоит ли ей преподносить свои карающие страсти, дарить знания, излагать пылкие признания со всем жаром раскаленного угля похожего на сердце? Стоит ли искушать невиновность лживыми упреками? Стоит ли отводить взгляд от кого-то прекрасного, в коем нет и тени порока, и стоит ли предрекать будущее столь изменчивое и прихотливое, зачастую идущее наперекор нашим серьезным насущным намерениям? Эти вопросы неисчислимы. Неужели человек рождается и живет ради познания или же все знания мира заложены в нас и только сокрыты на глубине души, потому мы вычерпываем их понемногу, дабы прибегнуть к анализу или к веянию духа, предать суду виденное и невидимое. Вселенная создана Творцом для человека, сего венца творения. Но почему тогда мы не в состоянии здраво рассудить и понять хотя бы что-то? Может быть с грехопадением все наши познания стали утрачиваться. Однако затем Творец вочеловечился, явился Спаситель, и наставил человечество на высшее разумение нравственности, спас нас от неминуемой нравственной погибели. И вот две тысячи лет позади, и некто из людей, не удостоив своего мышления законы Вселенной, не понимая тонкости и грани мира, не представляя Небеса, лишь взглянул смиренно в живые и святые глаза любимой девушки, и тогда многое открылось его внутреннему оку. Ведь любовь, да будет вам известно – есть ключ к златым вратам Рая.


Фелиция неспешно отворила застланные пылью глаза, превозмогая боль усилием воли. Кости ее спины изнывают, а ее руки, как оказалась покрытыми ссадинами и кровоподтеками. Она не понимает, как это всё могло произойти, и почему Феликс лежит ничком чуть поодаль от нее, лицом зарывшись в землю, он не шевелится и не подает признаков жизни. Когда девушка полностью очнулась, она встала, отряхнулась. Её рыжие волосы спутались. Находясь в замешательстве и в недоумении, она огляделась, но никого поблизости не увидела. Затем подошла к распростертому Феликсу и ужаснулась, сосредоточившись на увиденном зрелище. Ведь его одежда пропитана кровью, а его шея обильно кровоточит. Дева прикоснулась к нему. Внезапно послышались всхлипы и кашель, он также пробудился, но с большим трудом, нежели чем девушка. Он дотронулся до своей шеи, неумело лег на спину и оторвал от футболки лоскут ткани, отчего часть его живота оголилась. После он бережно перевязал те две свои раны, чтобы они более не зияли глубокими порезами. Юноша явно встревожен и резок, временами его дыхание прерывается, он, будто затихает, мысленно заставляя уставшее сердце работать.

Фелиция, пребывая в оторопелом ужасе, огласила:

– Нужно вызвать скорую помощь. – она проверила карманы, но не отыскала телефон. – Кажется, нас ограбили, моя сумка пропала, а в ней были документы, деньги. – нотка паники проскользнула в ее душе. – Что же мы будем делать?

Феликс с печальной радостью посмотрел на нее и с усилием проговорил:

– Всего лишь царапины, ничего страшного.

– Но я ничего не помню, как мы объясним всё это безобразие, Феликс. – возопила девушка.

– Это трудно описать. – загадочно ответил он.

– Ты совсем побледнел, я вижу, как силы уходят из тебя, нам немедленно необходимо попасть к доктору.

– Они мне не помогут. Тебе так нужны доводы сего события? – он вздохнул глубоко и прерывисто. – Я столько тебе уже рассказал, поведал столько моих тайн, но ты так ничего и не поняла. Если хочешь, представь, вообрази себе, что меня якобы покусал вампир, вонзил в мою шею свои безжалостные клыки, насытился моей кровью, и ныне я сам стал таким же монстром, как он. Значит, отныне я бессмертен и меня мучает лишь дикая жажда.

Девушка, безусловно, засомневалась в правдивости его истории, однако увиденное ею хладнокровие Феликса потрясло ее до глубины души. Ведь юноша стал бледен подобно мрамору, глаза его вспухли и расширились, худоба стала более явственной, а крови вокруг было столько, словно она вся вытекла из его тела. Однако при всём этом Феликс жив, тяжело дышит, но жизнь неведомой искрой теплится в его сердце. И она поверила тем образам, кои он со столь животрепещущей подачей обрисовал. Иных идей ее воображение и разум не воссоздали. И видимо потому ее взору предстал мифический персонаж, элегантный монстр, бездушный и чувственный, страстный и меланхоличный.

Она мимоходом обошла небольшой скверик, и как оказалось, они находятся неподалеку от ресторана, в коем ранее ужинали, проводили задушевно время. Не раздумывая, девушка незамедлительно направилась в то знакомое заведение. Уже внутри помещения она устремилась в женский туалет, дверь которого была отворена. Осмотрелась и увидела швабру. Сорвала с нее тряпку, тщательно промыла ее и напитала влагой, что обильно стекала с краев раковины.

Перевела взгляд на зеркало, и… Она не увидела в своем облике ничего необычного, лишь макияж в некоторых местах потек, но не более того.

Фелицию испугало то, что направляясь сюда, она не встретила ни одного человека, улица и ресторан мгновенно стались пустыми. Машины кучно стоят на дороге, словно безвестные и мертвые железные пластмассовые коробки. Словом, никого. Ее затрясло от внутреннего собственного холода. Но тут она вспомнила о смысле своего прибытия в это заведение и, захватив с собою полотенце, преодолела прежний путь. Вскоре вернулась к Феликсу, однако на том самом месте его не оказалось, лишь лужа крови и тишина царствовали в этом шокирующем новом мире. Душа ее начала разрываться от безысходного отчаяния, словно несущее смерть одиночество протягивало к ней свои промерзлые пальцы. Но тут она ощутила легкое прикосновение к своему плечу. Это был Феликс. Тонкая ткань на его шее взмокла, сжимая кожу, он придерживает бок, который явно также поврежден, однако вопреки состоянию своему, глаза его исторгли млечный импульс усталого смирения.

Она впервые обрадовалась его внезапному появлению, значит, она не одинока – с надеждой подумала Фелиция. Затем она начала стирать кровь с его рук и запекшиеся пятна с лица, он позволил ей дотрагиваться до себя, осознавая всю скоропалительную обреченность своей растроганной души.

– И ты не боишься меня, такого? – спросил он.

– Страшно боюсь. – прошептала девушка.

Феликс содрогнулся.

– Они пытаются вернуть мою душу обратно в тело, они не в силах понять, что мое время исхода пришло. Возьми меня за руку, Фелиция, мне холодно. – приговорил юноша протягивая ладонь.

– Хорошо. Но что мы впредь будем делать? Необходимо найти хотя бы кого-нибудь. – не унималась девушка.

– Как пожелаешь. Ведь это твой мир. – оповестил ее Феликс вскинув руками в стороны как бы демонстрируя необъятность мироздания.

Взявшись за руки, они неторопливо двинулись вдоль улицы, осторожно оглядываясь по сторонам и задумчиво прислушиваясь. Несуразные вывески магазинов и громадные рекламные щиты горят электричеством, переливаясь всеми цветами радуги, гипнотически завлекают новых покупателей. Однако город, словно, опустел, лишь луна зависла на непроглядном небе, словно вечный ночник, напоминая о существовании света и тепла. Девушка явственнее начинала чувствовать себя одинокой и крайне беспомощной, ведь вокруг громоздятся безликие безжизненные дома, и не у кого попросить помощь. Одиночество овладевало ее. Раньше она беззаботно жила среди бесхитростной массы людей, их так много и стоит ли обращать на них особое внимание. Часто располагая такими циничными думами, она проходила мимо лежачего увечного человека, думая про себя – он один из миллиона, потому невелика потеря песчинки из песка. Часто отказывала в помощи ближнему человеку и на добрые слова также была скупа, если конечно, то эгоистично не влекло за собой тщеславную выгоду или льстивый почет. Таким образом, выстраивалось ее понятное многим, принятое многими, циничное мировоззрение. А сейчас, когда вокруг никого не осталось, Фелиция внезапно осознала, как незаменимы люди, и уникальны, уникален и незаменим каждый человек по-своему. Как же ей сейчас недостает их голосов, их движений, суетных или духовных. Как же она недооценивала людей, особенно близких и родных. Всё жизненное отведенное ей время всячески заботилась о себе любимой, одевала себя в красивые одежды, лечила, вкусно кормила, а о других забывала, проходила сторонкой, не спешила подать просящей руке, которой сейчас так не хватает.

Феликс волочится следом, временами с него капают капли живительного красного сока. И чтобы отвлечься от безудержных потерь, он зачал тускнеющий смыслом монолог.

– Я родился в обычной полноценной семье. Рос среди родителей и родственников, но так, ни с кем и не сблизился, да, они родные мне люди, но по духу мы разные. Порою я смотрю на них, но не нахожу общих черт лица или фигуры, я вовсе иной, не могу поделиться с ними своими переживаниями или чувствами, ведь они всё время осуждают меня и считают ненормальным. И они правы. Посему так вышло, что самым родным для меня человеком стала ты, девушка, которая не является мне родственницей, но словно является продолжением моей плоти и незаменимой частью моей души. Ты та, с которой меня ничего не связывает, но провидение нас накрепко сцепило. Ты та единственная, которой я могу сказать – люблю.

Девушка, кажется, его не слушала, а настороженно искала глазами хотя бы одно светящееся окно, то место, где должны обитать люди, однако так некстати все дома разом погасли. Лишь ясное мерцанье звезд придавало немного жизни однотонному пейзажу.

Куда все подевались – думала она, судорожно пытаясь мыслить разумно, преодолевая заслоны воображения, боролась с угнетающими выводами о постановке их нынешнего необъективного положения.

Феликс тем временем вовсе перестал говорить, лишь взирал на свою спутницу и вдумчиво отстранялся от действительности. “Как же она красива, и это не преувеличение, не романтические грезы, нет, ее красота есть неоспоримая данность, как закон физики или религиозная догма, никто не усомнится в том, лишь раз увидев ее”. – подумал душою он, не решаясь огласить возвышенное воззрение вслух. – “Осмотрись и ты поймешь, как чувствую я себя, когда тебя рядом нет, мир тогда для меня пуст и безжизнен”. “Я часто думаю о вечной жизни, о Небесах, потому что там нам легче встретиться, чем тут, на земле, там легче назначить свидание, чем тут, на земле, там легче произнести признательные заветные слова, чем тут. Почему полюбив человека, приобретаешь только разлуку, те мысли о ней, которые ей не постичь? Почему любовь сродни одиночеству, если я любимой не нужен и не важен для нее?” “Я творю лишь для того, чтобы занять время до смерти, чтобы ожидание смерти не было столь утомительным, я в предвкушении смерти, и пока она не навестила меня, я творю, и в те часы я забываю о смерти, и кажется, она более не решается забрать меня, проскальзывая мимо”. “Меня отличает от людей, то, что они стремятся к счастью, я же, предрекаю только несчастья себе”. “Почему лев из рогатого стада выбирает самую слабую дичь, многие скажут – потому что призван сохранить баланс, ведь слабые не дадут потомства, а сильных оставляют в покое ради увеличения численности корма. А может быть это не так. Лев просто-напросто придается лености, ведь куда легче изловить слабую дичь”. – таковы были разрозненные думы Феликса, покуда они блуждали средь тишины безлюдного города.

– Где мы? – как бы невзначай спросила девушка.

– Это твой мир, а я плод твоей фантазии. Сама решай где мы находимся. – ответил Феликс, а затем добавил. – Я столько в прошлом голосил и плакал о несправедливости, упрекал тебя в холодности, на самом же деле ты мое счастье. Ты даруешь мне счастливые мгновения, кои наполняют мою душу жизнью и смыслом.

Юноша исторгнул слова из сердца своего и постепенно опустел. Невнятная повязка на его шее начала набухать, его залихорадило, его щеки впали, запылали, скулы заострились, а вокруг глаз образовались синеватые пятна, отчего его глазницы засияли белизной.

Девушка от такого зрелища вовсе начала отчаиваться, посему мысль ее заимела такой рассудочный характер – “Должно быть, было оповещение об эвакуации населения, потому, пропустив извещение, мы остались одни в целом городе”.

– Здесь неподалеку есть аптека, пойдем, отыщем ее. – предложила Фелиция и Феликс в ответ неловко кивнул головой.

По наитию замысла они вскоре достигли задуманного пункта назначения. Отыскали крохотный аптечный пункт, с включенным светом в крохотном помещении. Здесь имелись медикаменты в огромном ассортименте, за исключением аптечного персонала. Здесь также не было никого. Феликс сел возле стены на пол, а Фелиция тем временем, собрав кучу бинтов и обеззараживающих средств, подсела к нему рядом. А после она начала отвязывать временные перевязки, стала отлеплять их, ведь они истошно тошнотворно присохли к его ранам, потому задача перед ней стояла нелицеприятная. Но, не смотря на это, со всей филантропией, она ухаживала за юношей как могла.

– Я знаю, почему полюбил тебя, потому что ты обладаешь добротой. – вымолвил Феликс.

Девушка была слишком занята, чтобы отвечать ему.

– Отныне я бессмертен. Для чего ты залечиваешь мои раны? Ведь теперь я не могу умереть.

– Не говори ерунды. Ты живой. Однако можешь стать мертвым, если я тебе не помогу. – протестовала Фелиция.

– Но сможешь ли ты излечить рану в моем сердце? Только тебе по силам вернуть мне жизнь. Прикоснись к моей груди, почувствуй мое сердце. – с ледяным пылом проговорил юноша.

Оторопев, она сделала кроткое движение, как он того просил, но тут же ужаснулась. Сердце Феликса не работало, оно затихло, более не билось в привычном барабанном ритме.

– А теперь позволь мне взглянуть в твои глаза. Только не отворачивайся. Позволь мне полюбоваться тобой, позволь мне запечатлеть в душе своей твой ясный образ, столь для меня незабвенный.

– Кажется я начала ощущать стук твоего сердца, оно вновь забилось. – воскликнула девушка пораженная до глубины души. Его сердечко трепыхалось и через ладонь отзывалось в ней самой. Однако стоило ей убрать руку, как биение вновь начало угасать, печально утихать.

– Я всегда задавался вопросом, почему люди не видят тебя, так, как я вижу. Может, потому, что я люблю тебя. Ты невообразимо прекрасна, и остальной мир блекнет в сравнении с тобой. Фелиция, ты снова уводишь взор в сторону, ты стесняешься меня, но здесь только мы вдвоем. Позволь мне созерцать твой лик несравненный, такой богоподобный. Когда я увожу свои глаза, когда смотрю в другую сторону, то ты словно пропадаешь. Я становлюсь несчастно одиноким.

Девушку начали серьезно волновать слова Феликса. Повисшим на грани сумасшествия казался он ей, марионеткой во власти всей полноты безумия. Другие молодые пары столь легки, в их отношениях нет тех обожествляющих сравнений, нет тех безумств переживаний, возвышенности чувств, они просто встречаются как люди разного пола, будучи равными в красоте, уме, равные положением в обществе. Они все просто молодые люди, которым приятно проводить свободное время вместе. Но Феликс словно надрывается от неистового крика. Его душа рвется к душе любимой, и эфирно соприкасаясь с ней, от тех неведомых усилий он словно медленно умирает.

Творец творит душой. В акте творения она исходит из тела наполовину, лишь пальчиком, одной тонкой нитью держась за тленную плоть. Однако однажды душа покинет тело, и творец не напишет несколько мазков своей жизни. И потому, человек создающий духом, каждый раз находится на границе между мирами. Может быть потому, когда Феликс находится рядом с Фелицией, его душа покидает тело, и пытается соприкоснуться с ее душой, и тело его не боится умереть.

Ему совсем стало дурно, а перевязки лишь сильнее разодрали имеющиеся раны.

– Я видел, как ты работаешь, трудишься, на тебя возложены важные обязанности, которые ты с честью и достоинством исполняешь. И я смотрел на тебя и не мог оторваться плененным взором. Если бы кто-нибудь поинтересовался тогда – почему я смотрю на тебя? То мой ответ был бы таков – это моя супруга, и я горжусь ею. Пускай у нее не самая великая профессия, пускай в салоне она продает предметы для подчеркивания женской красоты. Пускай люди, что нас окружают, не различают ее божественную уникальность, но я вдохновленный ею муж с почтением смею высказаться – она жена моя единственная и любимая. Жаль я не увижу, как ты вкушаешь пищу в уюте своей квартиры, как ты миротворно спишь, закрыв глазки, тот эдемский покой на детском личике. Я больше не увижу твою многозначительную улыбку и не застану внезапно твои крохотные слезки. Я не увижу как ты умрешь, ведь ты будешь жить вечно в душе моей. – божественно бредил Феликс.

– Феликс у тебя жар, у тебя вздулись вены на руках, а я не знаю как помочь тебе. – почти отчаиваясь проговорила девушка, ведь юноша окончательно потерял вид нормального здравого человека.

– Говорят, что с Небес можно наблюдать за близкими нашими людьми, за нашими родными, значит, будучи мертвым, я увижу больше, нежели чем видел при жизни. Я буду навещать тебя посредством воспоминаний, столь притягательных в сновидениях зыбких.

– Не говори так, ты не умрешь!

– Умираю. Но ты можешь воскресить меня.

– Но как? – в отчаянии возгласила девушка.

– Полюби меня! И я снова буду здоров как раньше, я снова стану юным и жизнерадостным, я буду улыбаться и радоваться жизни. Мое сердце вновь станет биться, по венам моим потечет свежая кровь, а во взгляде моем появится свет истовой реальной жизни.

– Я не в силах… – прошептала Фелиция.

– Полюби! – вскричал он в ответ.

Фелиция в страхе отпрянула в сторону. Незримый дух юноши испустился, а она не смогла помешать ему. Затем обратно кинулась к вздрагивающему телу юноши, нежно коснулась его лица, провела подушечками пальцев по его окропленным слезами ланитам.

– Я здесь, не уходи. Я здесь. – прошептала Фелиция, словно она нечаянно охрипла. Ее руки неистово дрожат.

А он очнулся. И вновь придя в себя, стал кротко взирать на нее, упиваясь чарующим мгновением.

– Я вижу вечность в твоих глазах и я буду жить в ней. – прошелестел одними губами юноша.

Ядро Земли покрывается ледяной корой, развертываются небеса, дабы излить всю горечь страданий. Накопленные за долгие столетия, они тяжелы и непреклонны, они горько утоляют муки невесомые гирлянды облаков. И там, в кромешном хаосе зажжется сверхновая звезда, воссияв, низвергнет все боли в пучину темных вод и скроется, чуть погаснув, растворившись в невесомом полусне.

Загромождая душу мыслями и воплощениями разума, Феликс ожил. Он будет жить, покуда не вычистит чертог чувств своих до пустой белизны. Он задремал под натиском усталости эмоций. Опустил руки, ибо более не горели его очи единым желаньем – духовно обладать любимой.


Страдания следуют нашему рождению. Мы являемся в этот мир младенцами, и испытываем нервные сильнейшие потрясения, ощущаем всплески пережитков той чудовищной боли отделения человека от Бога Творца, и по милости Его, мы не помним те муки рождения. Ибо если бы сохранилось то событие в памятной душе нашей, то не смогли бы мы пережить столь первые и тягостные мучения. И отныне мы проецируем тот день рождения своего на взрослые лета, подсознательно ищем утешение, радость, общее внимание, заботу близких, чтобы отголоски тех испытаний столь явственно не напоминали нам о себе. Ибо когда-то сотворенный человек обладал бессмертием и бесстрастием, но сокрушив мир грехопадением, обрек потомков своих на муки болезненных родов и на муки рождения. Обрек на труд, отнимающий все силы телесные и труд умственный творческий, дабы поддерживать в себе дух. Обрек на вину перед всей Вселенной и Богом, потому принужден душевно являть слезное покаяние свое, как новорожденный ребенок при первом плаче.

Вот явился миру Спаситель, и Он собрал мир по осколку, научил нас созидать мироустройство духа, показал житием своим, сколько впереди ступеней, ведущих в Царство Небесное. Он понес боль и страдание на кресте, дабы мы спаслись ценою великой и непостижимой. Он научил нас совершенной нравственности. И обрели мы Утешителя.

Минули тысячелетия. Но человек по-прежнему безудержно рыдает и причитает. Поглощенный унынием, он царапает щеки слезами скорби. Бродит по земле, приклонив главу свою посыпанную пеплом. Затем вздымает очи свои, и видит людей, они красивы, они Божьи творения, их сердца любовью бьются, чистой и одухотворенной, и с надеждой они просыпаются, отворив веки, начинают новый день с молитвы, веруя в лучшее, следуя благоверным указаниям тайного жизненного пути своего. Мы все картины великого Художника. Мы все бесценны, мы все в разной, но в искусной технике написаны и не существует, ни одного помятого рисунка. Мы висим шедеврами в музее на специально приготовленных нам крючках, порою падаем, и всё также твердим нелепо – неужели нас кто-то нарисовал или мы создались сами. И к картине иногда подходит Светлый Смотритель и говорит – “Отрадно ты понесла сюжет, написанный и заключенный в тебе Создателем, и ныне будешь радовать Бога во славе небесного храма Его”.

Труден путь того, кто не взял с собою в дорогу ни сумы, ни еды, лишь в одной одежде он, имея в имуществе лишь Слово.

Детство оканчивается тогда, когда мы понимаем, что жизнь имеет предел. Потому уподобляйтесь малым сим, явитесь миру в душеспасительной радости и в непорочности воззрений.

Седовласое старчество приближает к потаенной мудрости, или мудрование ускоряет старость. Однажды, дряхлыми усталыми руками мы возьмем бережно фоторамку, в которой заключен фотоснимок, там ветхость не повредила красоте, ведь глаза любящего мужа всегда юны. Порою, мы самолюбиво или самоотреченно не дорожим мимолетным видением. И потому с чувством утраты поставим обратно на полку отпечаток прекрасного образа на дряхлеющей бумаге. И с умиротворением успокоим безвременное негодование, ведь все усопшие вновь молоды и красивы, пребывают в возрасте Христа Спасителя, в благодати вышней. И я, может быть, сомкнув уста, зная истину святую, не прокричу слова обиды за уход дорогих мне людей.

Сердце словно пронзает шпага, замирая в ожиданье. Смерть ли это или еще не конец? В предвкушении вопрошаемого приговора, остановится ли больное сердце или же нет? Кто ответит, и как выглядит Ангел смерти. Почувствую ли, увижу ли, – вот трагедия человека и милость человеку, я не ведаю когда приму исход. Лишь когда опустеет сердце, не останется больше сил, еще секунды душа будет в теле, приготавливаясь к переходу в вечность. Но плоть и дух некогда были едины, значит не вообразить, как невыносимо больно будет им прощаться, разлучаться до воскресного воссоединения. И возникнет мысль одна лишь – мысль прощенья.

И верю я – глаза твои никогда не погаснут, я не позволю свершиться тому, пускай раньше срока я умру. Живи и радуйся, об одном тебя любимая прошу!

О как тонки сплетенья душ, о как немыслимы Божьи произволенья, о как хрупки сердца влюбленных!

Пускай романтик, будучи наивным, прольет не одну слезу, не одну стопку бумаги чернилами испишет. Он вопреки смерти дышит и сверчков стрекотание в ночи заунывно слышит, пускай погибнет он бесславно, хватаясь страдальчески за грудь впалую свою. Фотографию любимой с полки трепетно он достанет, взглянет, и тот образ девы его немедля успокоит. И в молодых годах посреди своих творений испустит дух бессмертный. Оставит пару строф, когда любовь его была сотворена без слов. Так умирает каждый, кто для мира мертв давно, сотрясая мирозданье чувством непонятным, но достойно светлым. Он воссияет гением пуще многих. Иссохнут вскоре слезы, и пред романтиком предстанет Ангел, камни драгоценные покажет и скажет – “Слезы обратились в дивные алмазы. Сей сокровища твои, так будь покоен, прими их в утешенье”.

Ведь плачь счастью не воссоздать.

Слезы искренны всегда, если то печального счастья слезы.

Глава третья


“Родная моя, потому что ты живешь со мною в одном мире”.


Отверзнись белокаменным мостом в долины рощ лугов блаженных, где землю серебром заменяют облака, где восходит день и ночь сменяет утро. Там Древо посреди Небес, раскинулась возвышенно его листва, благоухает миром фимиамом и корою выдыхает ладан. Спокойно дремлет там влюбленный, скрываемый под тенью древа. В тумане эйфории, молясь на божественной литургии, он прибывает в бессонной летаргии диковинных райских видений. Отпрыск поэтических начал, словом и признаньем любовь вечную в себе он некогда зачал. Потому и верно ожидал, явленье млечного пути, по коему босиком ступает в платье белом дева, ее помыслы лишь о встрече неминуемой полны, и вот остались считанные шаги, один лишь взмах крыла. И пробудится тогда усталый дух разлукой изнуренный, иступленный страданьем ветхим, протрет ресницы и шепнет – “Умерла”. И она ответит – “Но с тобой жива”. Зашелестит тогда участливая листва и укроет два царства сонных. О сколько в одиноком утешенье они проводили ночей бессонных, на расстоянии вопияли о встрече новой, сколько исписали строф и сколько перепачкали холстов, не сосчитать. Поцелуем целомудренным, сомкнув уста, укроет их тела душистая трава, а подвенечная роса остудит покоем пылкие сердца. Спите ныне, в сновиденьях ваших только вы вдвоем. Любите. Жизни Древо питайте вы любовью.


Светило скоропостижно начало завладевать всем сущим, прорезаясь сквозь набухшие слои атмосфер, оно тускло исполосовало бликами черные в крапинку безвоздушные пространства, постепенно ярко освещая всё зримое и незримое.

Феликс, ощутив в себе некоторую внутреннюю перемену, прилив активности души, встал неуверенно посреди дороги, и подозвал к себе Фелицию, чему та покорно послушалась, она необъяснимо притягательно повиновалась ему. Загадочным показался ей юноша. Во взгляде его внезапно усиленно сосредоточилось некое неспокойное спокойствие и слабость внешних порывов.

– Прости меня, ведь тебе пришлось столько всего выслушать. – смахнув слезу он продолжил. – Фелиция, ты, должно быть, задаешься вопросом – почему именно ты моя избранница, чем ты особенна для меня. Я отвечу, не таясь. Ты уникальна теми деяниями, направленными в мою сторону, ведь только ты гуляешь со мною. Ты принимаешь мои скромные подарки. Ты непревзойденна в эпитетах, ведь только ты говорила мне, что я хорошо выгляжу, что я слишком критичен к себе. Только ты слушала меня и при этом не осуждала меня, не упрекала, слушая мои жалобы и грезы. Только ты так смотришь мне в глаза. Только в твоей душе я не чувствую неприязнь или неверие ко мне. И мама целовала меня в щеку, но я ничего тогда не ощущал. Но твой поцелуй непревзойден, твой поцелуй подобен чуду самой жизни. Твои деяния всегда искренны и добры. Но не потому ты моя единственная, а потому что я люблю тебя. – кротко произнес Феликс.

В девушке восторженно забилось эмпирическим фонтаном умиление, однако она просто не смогла испытать, ощутить похожее чувство к нему. В ней скрещивались разные щепотки опрометчивости, и та нестабильность замешательства растопила сгусток льда скопившегося над её разумом, изменив ее соображения. Но ответить взаимностью чувств, слов, девушка была не в силах. Она желала утешить его, но десницы ее по-прежнему в бездействии покоились за спиной.

Красные локоны ее волос словно горели солнечным светом, бледная викторианская кожа ее начала светиться, а юноша из последних сил держался на ногах. Кажется, что раны исторгли всю кровь из его тела, отчего становясь почти прозрачным, он продолжил романтично делиться со своей спутницей сердечными откровениями.

– Счастье, вот что я испытываю сейчас. Раньше я был настолько слеп и глух, что не разглядел насколько ты добра ко мне. Ты добра ко мне всегда и всюду. Страдания мои иллюзорны и надуманны. На самом же деле радость – это видеть тебя, слышать тебя и знать, что ты помнишь обо мне. Пускай, я странен. Пускай, я человек не согласившийся склониться перед судьбой, дабы начать новый путь. Пускай я тот поэтический “маньяк”, который писал тебе анонимные письма о любви, я тот, кто думал о тебе каждый день своей юности. Я тот, кто даровал тебе свои глубинные мысли, и переживания. Я тот, кто любит тебя, но настолько ничтожен, что недостоин твоей любви. Помни обо мне и вспоминай иногда наши краткие встречи, но пусть, то будут не печальные образы, пусть я станусь яснейшим воспоминанием в твоей жизни. Время державной печали прошло. Да, я плачу, но то слезы восхитительного счастья, отныне и навсегда, только счастья.

– Но разве я что-то для тебя делаю? Я поступаю лишь по-дружески, а иногда и отвергаю тебя, даже ненавижу тебя, за твою безумную любовь ко мне. – не согласилась Фелиция.

– Для меня это неописуемо много. Я видел за свою жизнь многих девушек, находился среди сотен девушек учащихся в университете, однако они не воспаляли мой разум и не вдохновляли мой дух. Даже если они сейчас все разом поцелуют меня, твой единственный поцелуй затмит любые их ласки, любые их притязания. Твое прикосновение ко мне я не позабуду никогда. Потому только вдумайся в это, сколь колоссальны твои поступки, направленные в мою жалкую сторону. Ибо велико значенье чувства, после прихотей соблазнов буйства.

Девушка в очередной раз пропустила мимо сердца его гениальнейшие чувства, облаченные в мысли. Так метафорично случается при неразделенности эфемерного дыхания, когда один человек желает вдохнуть благотворное благовоние, раствориться в любимом человек, а другой, к сожалению, торопится выдохнуть столь навязчивое нелюбимое препятствие на пути упокоенной жизни.

– Посмотри Феликс, уже светает, скоро будет рассвет. Наконец эта бесконечная ночь одиночества окончится. – произнесла девушка бросая обнадеженный взгляд на небо.

– Я видимо и есть тот вампир, который алчно пьет все жизненные соки из себя самого, опустошает сердце свое и вновь нагоняет податливую жертву, который не может впустить себя обратно в мир живых, наконец, познав душу свою, свои мысли. Ты непроницаема для меня, и от этого я ужасно устал. Сейчас я направляюсь на пляж близ океана, дабы солнце превратило меня в прах, в горстку серого пепла. Я наконец-то обрету покой столь недосягаемый здесь на земле. Слишком долгим оказался мой путь, ведь в страданиях жизнь течет очень медленно. Многие радуются взаимной любви, живут беззаботно и дни их неумолимо торопятся, летят, мои же дни омерзительными червями ползут мучительно долго. Ныне я ухожу. – проговорил Феликс понурив взор, затем он направился в направлении источника великого света.

– Ты, должно быть, шутишь, какие еще вампиры, какая смерть, о чем ты? – спрашивала насмешливо девушка, не сказав по привычке ничего чувственного в ответ. – Давай останемся здесь, зачем куда-то идти. – продолжила уговаривать она. Но Феликс, кажется, перестал слушать ее, а мерно зашагал к песчаным дюнам, что располагались неподалеку, то были заботливо омываемые берега неспокойными водами тихого океана.

Фелиция безудержно последовала за ним. В ней комом начали нарастать сомнения. “Может быть, он и вправду потустороннее существо, необычное несбыточное создание и солнце безжалостно сожжет его? Так почему же он движется к погибели, для чего испытывает меня и зарождает страх во мне своим безрассудным поступком? Неужели из-за меня он решил покончить с собою, сотворить необратимое самоубийство? Как же мне отворотить его от свершения сего совершенного зла?” – соображала девушка сокрушаясь.

Затем мысли ее нежданно преобразись в разумную речь.

– Постой, Феликс. Неужели ты вознамерился оставить меня в одиночестве, в этом безлюдном городе? Ведь ты любишь меня, почему тогда оставляешь? Не уходи, Феликс. – почти умоляла Фелиция.

И он остановился и обратился в сторону, точнее в левую часть городской улицы. Там у тротуара оказались стоящие юноша и девушка, они неуверенно о чем-то беседовали. Фелиция также перевела очи на тех незнакомцев. Но вот, прошло несколько минут, и, то телесное видение испарилось подобно северному сиянию. И разноцветные всплески приняли форму той же незатейливой картины, те же девушка и юноша теперь шли не спеша и также кротко разговаривали, их руки, словно случайно задели друг друга и в любовном порыве они сплели пальцы в единое целое. Засмущавшись, сильно стесняясь, они двинулись далее по намеченному неопределенному пути.

– Погоди, там кажется люди. – выкрикнула от изумления Фелиция.

А Феликс лишь взглядом осмотрел кадр из сказочного фильма и снова зашагал по дороге.

– Подожди, остановись. – не унималась девушка.

И вот с правой стороны возникли еще образы настолько реальные, что показалось, будто всё это происходит на самом деле. Появилась прямо из воздуха шумная комната. Вот молодые люди весело смеются и что-то бурно обсуждают. Посреди празднества стоит та пара. Юноша произнес девушке несколько слов, и их друзья зааплодировали, начали поздравлять их с помолвкой….

Затем внезапно все растворились, и они остались только вдвоем, неловко приблизились, неумело со всей возможной нежностью поцеловались….

Затем видение вспыхнуло огоньками, после чего светлячки переместились и создали новое невозможное событие. Девушка теперь была в белом платье, а юноша в строгом черном костюме. Затем их благословляют их родные и близкие. На их лицах отражено счастье и тревога свершенного великого таинства.

– Это же мы, Феликс, посмотри. – сказала ошарашенная догадкой Фелиция.

И вправду, это были они, только происходящие события в коих они не участвовали, были другой жизнью, те видения были прообразами иной судьбы, которую Фелиция отклонила, которую навсегда отвергла.

– Если бы ты только знала, насколько мне сейчас холодно и больно лицезреть всё это непозволительное многообразие земного блаженства. – шептал Феликс сквозь усталость собственного бытия, превозмогая утраты, непременно двигался к свету. – Смотри и ты, Фелиция, всё это простое великолепие могло бы быть у нас!

Я иду дальше, ибо еще остались здоровые излечимые места в душе моей. – прошептал неслышно мученик любви.

Завертелась следующая картина, в которой та же пара предстала объемными силуэтами пред очами невольных зрителей, только повзрослели те молодые люди, а вокруг их ног беспокойно маячит маленькая девочка с рыжими волосами и с солнечными веснушками на миловидном личике. Семейный очаг пышет уютом и доброжелательностью, в камине теплится огонек, опаляя, гладя угольки, согревая помещение небольшого домика. Кажется, они никогда не разлучатся, их постигнут карающие беды и лишения, но они с силой любви претерпят черные полосы жизни, настолько они сплоченны и дружны, настолько любимы.

– Когда я вижу, как другие идут вместе, держатся за руки, целуются, во мне тогда более не возникает зависть, ведь ты даровала мне столько внимания, что тем людям и не снилось. Один твой брошенный на меня взгляд сравним с объятьем, он согревает мое тело и мою душу, а слова твои нежны словно поцелуи. Получив сполна незаслуженных благ, я не завидую им. Какая чудесная картина, не правда ли? – восторженно говорил Феликс.

– Прошлое или будущее это, не могу вообразить значение этих грез. – сказала в ответ девушка.

– Не прошлое, вспомни, этого ничего не было, не будущее, потому что всё скоро окончится.

– Ты ужасаешь меня, Феликс, не говори так.

– Я всегда говорю только правду. – заключил он.

Фелицию будоражили невесомые эфемерные эпизоды их несостоявшейся совместной жизни. Неужели всё могло бы быть именно таким, подобным образом сложиться, они могли бы обрести счастье? Но она избрала иной выбор, вовсе другой путь. Оказывается, и в самом деле, в сердце девушки нет той всепоглощающей жертвенной любви, столь ангельски платонической, в ней нет той гармонии хаоса, в ней не оказалось той сближающей людей химии духовных начал.

Покуда Феликс шел на свет, а Фелиция волочилась вслед за ним, незамедлительно предстала пятая картина. Раскинулось празднество. Вот повзрослевший юноша несет на плечах своих четырехгодовалого сына, а девушка ведет за руку семилетнюю дочь, они любуются разноцветными шарами и сладкой ватой. Словно красочный обман пред ними, их крайне забавляет видимое чудачество, они улыбаются и смеются, летний зной их не изнуряет, ведь вокруг витает атмосфера легкости и непринужденности.

– Скоро я покину вас и напоследок оглашу всему миру, всем людям. – Простите меня, за то, что я дышал вашим воздухом, простите за то, что я вкушал воду и пищу вашу, занимал жилье. Простите за то, что вам приходилось смотреть и читать мои творения, простите за то, что вам приходилось видеть меня, а порою слышать мою речь, ведь многое предназначенное для вас Творцом я забирал. Знайте же – я мира сего недостоин, и внимания вашего также не заслуживаю. Я хуже всех вас и нет ужаснее меня. Я пил воду и ел хлеб, дабы истощить тело свое и претерпеть страсти, я истощал душу свою, дабы оставить после себя тайну, которую способна постичь, лишь одна любимая. Многие лицезрели жизнь мою и не понимали чем жив я, кто поддерживает во мне жизнь. Но я отвечу. Любовь, вот что истинно насыщает меня. Древо Жизни не засохнет, покуда дух мой вечен, покуда вселенная бесконечна. Покуда я вижу твои лазурные глаза, любимая.

Находясь рядом с тобой, я ощущаю себя спокойным и бессмертным.

Мотыльки страдают от того что летят к свету, впоследствии они обжигаются или умирают. Посему, я всею душою стремлюсь к тебе, телом своим бегу к тебе; и страдаю, достигая то недосягаемое, познавая то непознанное, желая святое, будучи грешником, желая красоту, будучи уродливым. Я мотылек, который почти достиг заветного счастья светоча неземного, и теперь я стою опаленный безумно прекрасным солнцем, сгораю от любви к тебе. Фелиция.

Подбежав, девушка обняла его хладный практически безжизненный стан, в ответ он лишь отстранился, пятясь назад. Источая слезы, она вопрошала, и убеждала его всем своим неистовством стихий новых чувств.

– Не умирай, прошу. Ты просишь любви, будь, по-твоему, мы будем вместе. В радости и в печали, неразлучны. Только дыши, пусть твое сердце вновь начнет биться. Прошу, молю, Феликс, ты мне дорог!

Феликс меланхолично улыбнулся.

– Теряя, мы осознаем значимость и ценность людей, ближних и дальних, настолько привыкаем к их неукоснительному присутствию, что потеряв, знаменуем непреложную важность тех упущенных мгновений и встреч несостоявшихся. Придаваясь лености, мы не отвечаем на телефонные звонки или на сообщения, но вот, увы, больше никто не позвонит, нет пропущенных звонков. Мы пялимся в монитор, ожидая прочесть весточку, но никто не отвечает. Неужели только потеряв, мы поймем наконец цену тех мелочей. – проговорил Феликс. – Неужели только теперь ты поняла, насколько я важен для тебя. Хочешь спасти меня? О, слишком поздно. Когда я впервые увидел тебя, я уже тогда обрел спасение. Почему ты плачешь? Ведь я ухожу на покой, и более не буду тревожить тебя.

– Не говори так, ты всегда был нужен мне, а я всегда была такой бессердечной. – всхлипывая произнесла Фелиция.

– Только оставшись во всем городе одной, ты смогла прочувствовать моё одиночество. И прощаясь со мной, ты впервые прикоснулась ко мне всем своим телом.

Фелиция протянула руку и вцепилась в ладонь юноши, дабы отвести его подальше от того погибельного свечения, однако ее пальцы словно через песок просочились сквозь дух Феликса. Он продолжил двигаться к назначенной судьбой последней цели.

Мягким паром в воздухе пригрезилась очередная картина, теперь уже пара влюбленных состарилась, они сильно поседели и сморщились, сгорбились, однако по-прежнему взглядами наполняли друг друга неугасимой нежностью. Они сидели на скамейке, отбросив надоедливые трости, вспоминая навеки ушедшее прошлое, ту романтическую юность.

Фелиция даже остановилась и с болью в сердце посмотрела на счастливых стариков, которые преодолев все жизненные препятствия, будут вопреки всем невзгодам едины, всегда будут вместе. Жаль слишком поздно.

Девушка продолжила волочиться следом за ускользающим видением, убеждая себя повернуть назад, но вскоре ее душевный запал истратился, и она, удрученная утомительным бессилием, пала на песок берега, где уже виднелось море, а одинокий город стался возвышаться позади, моргая сотнями окон. Солнце разгоралось ярче, вот-вот скоро прикоснется лучами к больному юноше и он превратится в пепел, вот-вот свет настигнет его и он уйдет, покинет ее навсегда. Потому она почувствовала неизменную потерю, ибо может быть, он единственный кто когда-либо будет ее так любить. Неужели столь величественно любящий человек не снискал ответных чувств, почему сердечно любя, он душевно страдает? Девушку мучили вопросы без ответов.

Тьма ночи расступалась, чуть мерцая, гасли звезды. Повернувшись к упавшей любимой девушке, Феликс начал говорить:

– Я тебе даровал знания о своей любви, это непосильное бремя, но ты сильная, ты справишься, понесешь груз ответственности достойно, со всей кротостью истиной девы. А я ухожу, слабым и беспомощным, но со знанием того, что совершил для тебя нечто важное, неповторимое, создал то, что никто ради тебя не сотворит, я посвящаю тебе свою жизнь. – он умоляюще воззрился на нее и предложил. – Пойдем, осталось всего немного. Не стоит останавливаться, когда райская благодать столь близка. – вставая с сухого песка, девушка повиновалась его зову, вскоре безропотно последовала вслед за ним. Теперь они молчали, исторгнув из себя все дозволенные мысли, воплощенные в недозволенные слова.

У кромки берега, где волны ласкают песок, как горшечник ремесленник обтачивает глину, правит рукой неровности, дабы придать заготовке необходимую форму и фактуру, уединенно, безгранично безмятежно. Воды нынче спокойны, голубоватой полоской безмятежно колыхаются, изредка выпуская на волю непослушные прядки серебристых волн. Светило почти приблизилось к телу юноши, словно белое округлое пятно на сером небе, оно казалось вездесущим, восторженно восставшим.

– Неужели ты скоро умрешь, но зачем, спрячься от солнечного света, тогда ты не сгоришь. – застонала умоляющая девушка.

– Вокруг меня живет целый мир, мимо меня проносятся создания, которые зовутся людьми, они красивы и умны. Тогда кто я, будучи ужасным и безумным? Кто я такой, спрашиваю у вселенной каждый раз. Но не слышу ответа. Одно я знаю со всей точностью, все эти годы, любя тебя, я побеждал многие свои страсти, ты, одарив меня вниманием, искореняла всякий глад зависти во мне и надменную гордость. Видя твою невинность и скромность, я более не испытывал прелюбодейную похоть. Пускай мы встречались лишь раз в году, те чудесные воспоминания наполняли меня счастьем и всякая печаль тогда расточалась. Да, я плачу, но то иные слезы. Ты утешила меня сама того не ведая. Ты любишь меня в глубине своего девичьего сердца.

– Феликс, ты неисправимый романтик. Я обычная девушка, а ты состроил из меня принцессу, вообразил, будто я красива, умна, невинна. Прекрати жить иллюзиями, и открой своим очам истинную меня.

– Для меня твоя вдохновенная красота это непреложная истина. Вечная любовь есть мой непреложный обет. Другие видят тебя иначе, нежели чем я вижу. Понимаю, что они скупы, пускай со мной никто не согласится, о, так было всегда и везде, главное, я знаю о том, что ты замечательная. А мои очи творца глубинно зрят за горизонт, посему не попрекай их, ибо они гениальны.

– Так не покидай меня. Смотри на меня.

Но Феликс казался непреклонным.

– Вот-вот свет коснется меня, потому сохрани мой прах.

– Но ты же говорил, будто вампиры бессмертны.

– Я больше не могу упиваться тобой, черпать вдохновение, испытывая жажду в разлуке. Мои годы стали десятилетиями. Я жил слишком много. Я устал страдать, но я не устал любить. Помни. Любимая. Каждый человек бессмертен душой, значит, я всегда буду рядом с тобой: тогда, впредь, и навсегда.

– Любовь великая сила, почему же она не поможет нам. – возопила девушка.

– Потому что люблю только я один. – грустно ответил он.

Неумолчно вопили их казненные души, охваченные трепетным воздаянием предрекаемых начал.

– Прости меня, за то, что тебе приходиться страдать из-за меня. – искренно покаялась Фелиция.

– И ты прости меня. Порою я впадал в неумышленное неподвластное мне сумасшествие, отправлял тебе всякого рода письма, посвящал тебе творения свои, и ты принимала их по доброте душевной, понимая, насколько они безумны. Я всегда мечтал быть с тобой, но порою желал тебе счастья с другим молодым человеком. Быть может, избранник твой будет любить тебя на земле, а я буду любить тебя на Небесах. Будь счастлива, вопреки невзгодам и скорбям. Будь счастлива. – со всей искренностью пожелал девушке Феликс.

– А был ли счастлив ты? Отныне я испытываю вину перед тобой.

– Не кори себя, прошу. Пускай, грустны мои глаза, знай, они освящены любовью. – подобно возвышенному гению огласил юноша.

Девушка, широко раскрыв заплаканные глаза, всеми силами пыталась положительно повлиять на происходящее, однако было слишком поздно.

Также кричали о Лазаре, восклицали, когда по милости Спасителя он воскрес. Посему мы пеленаем себя, готовя к погребению, живя, ощущаем, как поблекли все краски жизни. Неужели мы столь стали унылы, отчего потеряли смысл и чуть сладкий местами горьковатый вкус жизни? Но помни каждый опечаленный тоской – после всемирного потопа воссияла на небе лучезарная семицветная радуга.

Однажды у старца спросили: Каким способом вы мудрейший справляетесь с лютой печалью? На что старец спокойно ответил: Дети мои, я вовсе не мудр, и потому знаю только один верный путь победы над унынием, иные слишком трудны для меня грешного. Лишь трудом я преодолеваю слезы бесполезные. Физической службой усмиряю плоть, а душу наполняю молитвой. И вот наступает вечер, усталый я валюсь на койку, тело мое ноет и болит, потому бесстрастно, душа моя была занята целомудренными думами, потому и не скорбит о немощности своей пред лицом судьбы. Тогда времени горевать, не было и в помине.

О сколь долог путь, предназначенный быть пройденным и преодоленным. И юноша, почти окропленный пучками искр ослепительного солнца, слезно не моргая, смотрел в первозданные неизменные в красоте очи Фелиции. Кровь на нем давно засохла, более он не дрожал и не страшился, превозмогая неизбежное, отсрочивая отмеренное время, кратко произносил памятные последние речи:

– Люблю тебя. Помни и не забывай очертания моего лица, цвет моих глаз, длину моих волос. Когда в парк ты попадешь, возле векового древа буду я сидеть, воспевая молебны Богу. Я там буду ждать тебя, ведь знаю, ты явишься еще не скоро. – по щеке Фелиции скользнула очередная кроткая слеза. – Я ухожу в новую жизнь, а ты только проводишь меня и вернешься, будешь жить, но не так как прежде. Напоследок я показал тебе насколько на самом деле дороги нам окружающие нас люди, о коих необходимо заботиться. Пускай не всех ты любишь, но доброты твоей достоин каждый. Я не прощаюсь, лишь говорю – До встречи. – Феликс повернулся к свету и произнес. – Где будет вековое древо, там буду я.

Светоч белого солнца приблизился к юноше и коснулся до него светоносной полосой. Феликс осветился, и по его венам словно заструилось молоко, так белы они показались девушке, глаза его стали ярче и одежда полностью изменилась в покрове. Фелиция ожидала увидеть смерть и кромешную тьму, хотела упасть на песок и закопаться в него, только бы не участвовать во всей этой траурной пьесе. Но невредимый юноша остался стоять на том же месте, только преображенный и одухотворенный.

– Ты не превратился в пепел, и солнце не сожгло тебя. Почему? – спросила удивленно она.

– Потому что отныне я оставляю тебя, я тебя отпускаю. Ибо любовь есть счастье, жаль только теперь я это осознал. Минуя все страдания, да не погаснет лампада надежды в каждом любящем человеке. – произнес просветленный юноша. – Любимая. Сегодня ты обрела свободу, и я более не буду посягать на твою жизнь. Помни – я буду ожидать тебя у древа.

Излагая спокойно и размеренно, он искренне благоговел перед неминуемым освобождением.

– Я не сгорел, потому что, в очередной раз, полетев к тебе мотыльком, я не обжегся, а слился со светом воедино. Отныне мы вместе, наши души неразлучны.

Прощай любимая и будешь прощена, люби и будешь любима, не забывай и не будешь позабыта. Живи с содроганием сердца, живи, как заповедано Иисусом Христом, изрекшим, что Он есть Свет миру, принявший страдания, словно мотылек, Он светит всем нам светом истины.

Живи и помни – жил некогда в этом мире тот, кто любил тебя, и в ином мире по-прежнему любит тебя всей своей бессмертной душой.


Позади них предстала сотканная из эфира заключительная картина, та пара влюбленных стариков, они медленно и бережно погрузились у самого берега в деревянную лодку. Они тесно прижались друг к другу, своими летами доказывая искренность истинности любви в первозданном девственном виде. Феликс повернулся и направился к этому маленькому судну. Оставляя вместо следов дорожку света, он ласково произнес девушке:

– До встречи, любимая.

После произнесения сих слов он сел в лодку со стариками, которые были его состарившимися мечтами, ведь Феликс с Фелицией на самом деле уже никогда не станут такими.

Начался прилив, и волны жадно коснулись о корму лодки, притягивая и завлекая её сиренами. Вода забрала их, ибо волны неумолимо будоражили синеющий прозрачностью океан. Феликс навсегда уплывал вместе со своими грезами в новую жизнь, оставляя прежнею. Весь свой недальний путь, предавая забвению, он смотрел на стоящую посреди пляжа одинокую Фелицию, и ей казалось, будто взглядом своим он так и не отпустил ее. Лодка отдалялась, превращаясь в точку. Затем на горизонте воссиял такой белизны и чистоты свет, отчего девушка прикрыла веки от невыносимой всепоглощающей яркости. Должно быть, он ушел – подумала напоследок она и….

И отворив мокрые от слез глаза, созерцала вовсе иное видение.

Глава четвертая


“Не повернуть то время вспять, когда я мысль о любви посмел в себе зачать”.


Сколько времени требуется для верности любви, сколько жертв необходимо принести на алтарный жертвенник молебнов и воздыханий, сколько измарать бумаги и холстов, дабы написать нечто достойное ее взора, сколько раз нужно отдать жизнь, сколько жизней, сколько…


Нащупав слабым сознанием грани реальности, Фелиция отворила свои жалобные очи. Поморгав немного, она различила тусклое свечение маленькой лампочки над серым потолком, белые стены с играющими и пляшущими на них тенями. Она чувствовала некоторое покалывание в теле и голод. Ее руки сильно саднили, словно после продолжительной зимней прогулки, а на ее шее будто отпечаталась чужая гневная рука. Когда зрение девушки окончательно прояснилось, пред нею в четкости предстал джентльмен лет сорока от роду в черных брюках и пиджаке цвета старомодного шкафа, с залысиной и бакенбардами. Тот ненавязчиво с добротой в голосе и с сосредоточенностью во взоре начал говорить тихо, словно боясь зазорно спугнуть удачу.

– Прошу не пугайтесь меня. Вам выдалось нелегкое бремя, ваши чувства хрупки и недоверчивы, но выслушайте меня. – тут он достал из внутреннего кармана удостоверение личности. – Я следователь, или детектив, как вам будет угодно. Расследую одно простое дело о шайке преступников, которые замешаны во многих скверных деяниях, и в коем в одном из таких вам лично, к сожалению, пришлось участвовать. И поэтому, я желаю услышать от вас планомерное описание тех событий. Расскажите о вчерашнем вечере. Я ведаю о вашем самочувствии, ведь вы долгое время были без сознания, однако ваши сведения очень пригодятся при суде.

Фелиция начала кое-что вспоминать, однако смутно, разрозненно.

– Извините меня, но я плохо помню вчерашний вечер. Слабо припоминаются только отдельные фрагменты. Кажется, мы поначалу сидели в ресторане, затем расстались и… далее словно провал, хотя нет, мы после разлуки чудесным образом вместе оказались в проулке, затем одинокий город, и … свет.

– Свет? – переспросил детектив. – Должно быть, ваше потрясение сталось настолько велико, что ваша душа вообразила всё куда иначе, чем было на самом деле. Вы только успокойтесь, сейчас я всё вам расскажу со слов свидетелей.

Детектив придвинул стул поближе к потерпевшей, и сев на него, начал повествование смягченным тембром голоса:

– Когда вы отошли от ресторана, было весьма поздно и потому в некоторых местах улицы было крайне темно. И видимо потому вы не заметили, как к вам подобралась шайка местных бандитов. Будучи навеселе, они начали домогаться до вас, найдя вашу внешность крайне привлекательной, они начали грязно и аморально приставать к вам. Творились страшные вещи. Вас повалили на асфальт и уже стаскивали с вас одежду, как вдруг, на ваши крики подоспел молодой человек…

– Феликс. – вспрыснула девушка подозревая о дальнейшем развитии истории.

– Именно он. Феликс подошел к вам и склонился над вами, тем самым он заслонил вас собой, он, стоя на коленях, не давал бандитам подобраться к вам. И, по-видимому, тем самым явно возмутил ваших обидчиков. Рассвирепев, они стали избивать юношу, но вы оставались невредимы, так как все удары приходились на тело Феликса. Он мог бы вступить с ними в схватку, однако избрал иной мирный путь непротивления, он безропотно сносил все поношения. Не двигаясь с места, он защищал вас, покуда один из бандитов не достал холодное оружие. Какое именно орудие мы сейчас уточняем. – детектив протяжно вздохнул. – И нанес оным предметом несколько ударов в шею и грудь вашего защитника. Затем…

– Он умер. – в который раз перебила законника Фелиция.

– Соболезную вашей утрате. Вы к несчастью правы, юноша умер, но не сразу. Еще некоторое время доктора боролись за его жизнь. Временами казалось он сам желал уйти. – детектив осекся. – Откуда вам это известно? Память возвращается к вам?

– Душа его бессмертна, потому она свободна от смерти. Ведь смерти не существует, а существует лишь исход. – сама поражаясь своим словам произнесла девушка.

Сославшись на шоковое состояние потерпевшей, детектив пропустил мимо ушей ее философский выпад, лишь лениво поведя глазами в сторону, продолжил:

– Есть еще одно занимательное обстоятельство. – тут он восторженно воскликнул. – По велению судьбы поблизости места происшествия пробегал молодой человек. Поняв, что творится правонарушение, будучи атлетически сложенным, он в миг разогнал нападавших на вас негодяев и вдобавок задержал того парня с ножом. – и тут с немалым восхищением детектив возгласил. – Настоящий герой, именно он вас спас. Хотите, я позову его, и вы поблагодарите его?

– Нет. У меня есть свой герой. – ровно ответила Фелиция.

– Неужели трусливый поступок пацифиста Феликса вы считаете достойным. – укоризненно хмыкнув запротестовал детектив.

Девушка непреклонно кивнула головой и сказала:

– Тот сильный молодой человек совершил насилие, потому что так научен и иначе не мыслил поступить. В то время как Феликс защитил меня собой, потому что он любил меня, и не ответил злом на зло, потому что он был добр и миролюбив.

Детектив в ответ ничего не изрек, дивясь стойкому самообладанию девушки и удивляясь ее странному мнению.

Он натянул на свою плешивую макушку головы шляпу с загнутыми полями, а затем попрощался с девушкой, желая ей скорого выздоровления. И, отворивши дверь палаты, хотел было уходить, как вдруг спросил у неё:

– Хотите, я погашу свет, ведь вам сейчас крайне необходим сон и покой?

Фелиция лежа на узкой больничной кроватке, взглянула на лампочку и мудро ответила:

– Если свет погаснет, то к кому тогда полетит любящий мотылек. Благодарю вас, и прошу вас, не гасите свет.

Послесловие


“Ваша родина – земля, и вы опустошаете ее войной.

Моя родина – Небо, и потому я проповедую миролюбие”.


Пусть устали ваши веки, жизнь ваша клонится ко сну, помните, что слезы ваши на Небесах станутся живой росой, разлученные вновь станут вместе, а потерявшие утраченное обретут.

Любовь безвременна, и мы однажды полюбив, не утратим сей дар благостно блаженный, ведь любовь живет в душе, а душа бессмертна.

И пока ты на земле живешь, я напишу тебе истории, сотканные из снов, любимая, тебе стихиры начертаю, встречу оными словами я тебя. Любовь моя.

Вот минуло мгновенье.

И вековое древо, приняв в объятья двух мечтателей влюбленных, ветвями утешенья заслонило их навек.


август – сентябрь 2011г.

Ноктюрн души


Тревожь мне сердце лунным светом

В царстве пасмурных ночей.

Сражен беглец неистовым и тихим бредом,

Словно безумств хранитель казначей.

Мне мир приказывал заветом –

“Сердцем не живи, будь разума мудрей”.

…Но пренебрег я тем советом.


Любовью одержимой позвольте мне любить.

Всего лишь раз, жизнь единую всего лишь.

И помышленье вздумало юлить.

Плоть – ты как всегда с душою споришь.

Два бытия в ярости спешат убить

Друг друга, но дух, согласье ты им вторишь.


Разочарованье – кончина всех слепцов.

Святость глубины души Любимой теплит созерцанье.

Той невинною любовью я выше ныне всех творцов.

Ибо взор прельщенный негой – красоты созданье,

В безмолвье красноречивее чтецов.

Небесный хор тешит мое безликое сознанье.


О Дева, я время жертвовал тебе.

Не счесть всех помыслов безвинных, сердцебиением восторга

Я жил твоей судьбой, я был будто не в себе.

Парил над Небесами, ибо Земля меня исторгла.

О только Дева (уподобься мерцающей звезде)

Любовью проникала в сердце мне, пеньем в горло.


Задыхаюсь томно, но люблю отныне

Страдальчески сильней, будто мученик идей.

Не ощущаю времени лета, в прозрачной дымке

Является ваниль Небес, там скрижали держит Моисей,

Напоминая мне о послушанье вышней силе.

Но шепчу, словно раскаявшийся злодей –

“О, горний мир, забери меня скорей”.


Затменье разума – любовь – сердца доброго сиянье.

Плод любви не разделен, так вкушайте жадно, праздно

Вгрызайтесь в мякоть – привычное мечты страданье.

Вам не понять, ибо вы насыщаетесь желанно.

Но знайте – оскверняет Деву всяко осязанье,

Ибо чистоту святую созерцать в невинности отрадно.


Увлеченный богоравным божеством

Унижен я, но возвышен взглядом встречным.

Преисполнен вечным торжеством,

Наивным и беспечным

Околдован неизъяснимым существом,

Тем поцелуем кротким и сердечным.


“Разбито сердце – а ты осколки топчешь!”

Глаголет Дева – “Мы части разные души, ибо не подходим”.

“Тогда для единенья чего ты хочешь?”

“Ты свят, а я грешна, мы разными путями ходим” –

Говорит она, “Но для чего ты блудницу строишь

Из себя…,” о не кричи напрасно, будь поэт покоен.


Мешаешь радоваться жизни мне,

Но и без тебя невозможно счастье то!

Пропащий человек увядший в полутьме

Обрети покой, ею всё уж решено –

Не бывать вам вместе на земле.

Так Небом заведено.


И в полутьме мне видится надменно Ад.

Посреди теней гордыня там моя слабеет.

Вот жизнь сотворена, нет путей назад.

Там суеты желанья, вздор тщеславия сомлеет.

Там грозный обличителей парад

Мне на грехи укажет всякий, кто до конца душою не истлеет.


В пламени дум совести и правды,

В очах зерцалах их я вижу леность,

Праздность вижу, блуда мысли словно Аргонавты

За руном златым несутся в бренность,

Зависть, гнев и осужденье – слуги жатвы,

Палачи души моей, степенность


Мук, я был лукав в словах, в суде,

Гнал от себя людей, молитву охлаждал.

Сладкое вкушал, поклонялся женской красоте.

Их мысленно желал – о как гордынью я страдал!

То, что за шторами скрывал, ныне сталось в наготе.

Так самому себе я досаждал.


Из людей последний я, худший, самый грешный,

И в откровенье дел своих, ниц падаю во прах

Потомков, где власть моя, где гений мой безгрешный?

Лишь тень величья я – в мраке жалкий страх.

Где любовь, тот огонек в ночи меня согревший?

Ведомо, что здесь всяк гордец обрящет крах.


И в полусвете мне видится пресветлый Рай.

Крыл троица влекут меня – любовь, надежда, вера.

Духом белым блаженство вечное познай,

Здесь смоется зола и отстанет сера.

Вернулся я в изначальный благодатный край,

Где святость ключ, а добродетель мера.


Где в пределах райских облаков порхает Дева

Благодатная, подобная цветам кувшинок лилий,

Не осквернена ее души и тела таинственная плева.

Платье Девы из складок сложено в уборе робких линий.

Сотворена она для души моей согрева,

Тепло дарует взором без усилий.


Радостно светло в гармонии с эфиром,

Благословенно Девы трепетанье.

Успокоенье тем, кто распрощался с бренным миром,

Там Истина низвергла всяко пререканье.

Сирота не будет боле сирым,

Принявший пред Творцом поклон и предстоянье.


Прощены грехи мои, встречен Ангелами я мудрецом.

Величав в невинности своей, но кроток.

Дева рядом, что сотворена Творцом.

Пред страстью дерзок, а пред Девой робок.

И средь поэтов одарен митрой и венцом.

Не дар, но миг вниманья дорог.


Любимая, ты средь дев блаженных

Чистою звездою ярче многих ты горишь.

То пламя не огня, но свет дел добрых незабвенных.

Той аурой любви недвижно благостно паришь

На крыльях веры несравненных.

Образом зовешь меня, но на лицо робко не глядишь.


Ибо не миновало время то, не окончен мой путь земной.

Но каждый день мне Ад является в помрачении страстей.

И Рай – я возношусь туда душой.

Любимая, тебя я вижу там, молю, дивный облик не старей.

Дева – будь вечно молодой.

Мне Ангел путь развеет дланью сумрачных ночей.


Искушеньем мне слывет, и я к солнцу отроком летящим,

Взметнусь, дабы упасть во скорбь молитвы.

Побеждая блуд, гордыня шепчет мне – не будь смердящим,

Суди мудро тех, кои в доброй жизни не маститы.

Самолюбие и гнев ярости палящим

Словом угасай, вот грехов моих палитры.


Ада я достоин, но живу надеждой Рая.

Прости меня Любимая, я много согрешил.

Тем злодействам словно нет конца и края.

Умирая – буду ведать – я некогда любил.

Люблю и ныне, не отлагая

Я мирозданье наше сотворил.


Великодушная душа успокой свое дитя.

Ангел мне строфы больше не слагает.

Я иссяк подобно сухости ручья.

Без чувств поэт вскоре умирает.

Как без влаги умертвляется земля,

Не плодоносит, но сорняк не увядает.


Сокрушаюсь, восторгаюсь…, вновь усталость.

Сердце колется в груди с желанием уйти,

Но не переставай любить – безумная упрямость.

Бесславием живи поэт, на престол иной тебе уж не взойти.

Горний мир – великая та тайность.

Посему не согрешай, но Слово доброе блюди.


Вот ты, юна, а я судьбой состарен,

Пытки сердца морщинясь рдеют на челе.

Ибо выбор любви всегда пространен,

Цветы кто любит, а кто-то рад звезде.

Я прославлять тебя помажен.

Я настоятель слов в книжном монастыре.


Взойдешь рассветом в лунном свете,

И осененный благолепно взор падет на лик,

Столь дорогой, там Дева в огненной карете

Зовет меня – Время пришло, приди ко мне старик.

Выдохну впервые – и нет души в поэте.

Моя душа у Девы в ручках светит, словно радости ночник.


2012г.

Асфодели


Любовное возбуждение присуще пылким самоуверенным натурам, иные же не слабохарактерные, но немного вдумчиво меланхолично взирающие на стоны сердца своего, прибывают в некотором исступлении, безмятежный покой обволакивает их души. Ведь та единственная любовь обращена в их ничтожную сторону, значит, все метания и сомнения остались позади. Подобно тем романтикам и помышлял кроткий юноша: “Лишь одного взгляда хватило мне для пониманья того, почему пала Троя”. – он представлял в этот момент свою несравненную Елену, царицу, которой следует преподнести достойный дар по случаю их недавнего знакомства. Так размышляя, он не торопясь шел по ветреной набережной, блуждал среди редких столиков ростовщиков и менял, ища подходящий, приемлемый подарок для девушки, согласившейся на его скромные ухаживания.

Однажды всё произошло по-детски наивно. Беспорочные сердца молодых людей сменили привычный ход, потому ныне их щеки наливаются краской, глаза порою слезятся, а конечности дрожат, в желудках же творится нечто невообразимое. Известно, что оное многообразие неудобств чудесным образом вызволяется при влюбленности, когда люди еще толком не осознали всю полноту своей недавно рожденной любви, подобно тому порою, женщина не может поверить в рождение своего ребенка. Однако это стеснение сглаживается при недолгом расставании, когда мысли заняты иным. Однако для них одиночество стало редкостью. Отныне их души стали тесно связаны неразлучными узами слов любви. То не были Шекспировские драматические возгласы на всё мироздание, излагаемые вопреки несправедливому миропорядку, в их отношениях всё казалось куда проще, но от этого не принижалась значимость всего между ними происходившего. Многие люди в те минуты по всей планете соединялись, до и после. Однако для них не было во всем мире счастливей их, и солнце светило только для них одних, птицы пели для них, а колокольня храма взывала не к вечерней молитве, а возвещала о благополучном исходе слов любви из пустошей неба юноши. В то мгновение у него пересохло в горле, речь давалась с трудом, но слышал он в то утро подбадривающую поддержку всей вселенной, ведь ему достаточно было произнести всего одно слово – “Люблю”. А после, мчась на первых порах юности, они не задумывались о будущем, наслаждались радостями настоящего. Нынешние моменты жизни казались им краше всех злополучных неведомых веяний судьбы. Нередко они устраивали скромные пикники в парке, без съестного и выпивки, просто лежали на траве и смотрели друг другу в глаза, и видели куда больше в любимых очах, нежели чем могло предложить им окружение. Лучезарные очи открывали им неизведанное полное чудес блаженство. Они читали источаемые душами мысли, их души возносились и будто бы почти, что обретали рай. Вскоре наступал вечер, и им приходилось разлучаться. Еще долго они стояли напротив друг друга, не решаясь совершить прикосновение, вот, кажется, нужно бы обняться на прощание, но их руки не двигались, они этого не делали. Отведя понурившие взгляды, они уходили в разные стороны, коря себя за неуверенность. “Это не столь важно” – думали они, приходя домой – “Главное, что мы были вместе”.

Подарок бывает двух видов, материальный и духовный. Нечто вещественное куда проще принести в дар, в отличие от слова и искреннего чувства. Куда сложней проявить заботу, нежность, ведь предмет нужно купить и вручить, а слово необходимо исторгнуть из самого сердца.

Юноша, приобретши невидимые крылья любви, по скромности своей не изливал душу свою всею силою, он действовал понемногу, неспешно. Сантименты порою слетали с его уст, но к его счастью девушка не была искушенной в мелодраматичной лирике, потому и довольствовалась теми живыми каплями, что питали ее душу. Родился он в семье бедной, потому и средствами располагал небольшими, но уж очень он возжелал угодить своей возлюбленной, захотел отблагодарить ее за оказанное внимание. Решился разнообразить их встречу одним недорогим подарком, которым юноша сможет выразить свои серьезные намерения. Он не мучил свою душу выбором, не стремился удивить или поразить свою девушку. Цель его покупки была простой и незатейливой, он грезил поступить, так, как все романтические герои нашего времени. При этом понимая, что ценность подарка ничтожна, по сравнению с ее взаимностью. Но не от пресыщенности богатствами направился он искать подарок, а по причине нищеты. Не многое юноша мог себе позволить, на некоторые вещи, представленные в торговых палатках, даже не смотрел. Однако ему нужно было спешить с выбором, так как день близился к вечеру, вот скоро продавцы соберут все свои пожитки, весь свой товар упакуют в сумки и покинут причал. И так до завтрашнего утра, убрав палатки, они растворятся в сумерках, а он останется ни с чем. Столь было велико желание юноши удивить свою возлюбленную, что упустить такой шанс просто было нельзя. Именно с таким знанием дела бродил он среди торговцев, высматривая нечто занимательное. В женских вкусах и предпочтениях он был несилен, потому полностью доверился своей интуиции, будто не он ищет, а сама вещь ожидает, призывает его купить её, вот-вот покажется что-то нужное, подходящее, именно то, что подчеркнет красоту девушки, и может быть, её обрадует.

Вычурные украшения его не прельщали, даже не привлекали его внимание. А все остальные безделушки виделись ему вульгарными и вызывающими. Сувениры с претензией на угловатость также не впечатляли и мало походили на подарок. Юноша, в конечном счете, изрядно поплутав, задумал отдаться стереотипу, действенному и безотказному. Сладостей поблизости не наблюдалось, а вот цветов было превеликое множество, только недавно все эти огромные охапки цветов спустили с корабельных трапов. “То, что нужно”. – воскликнул юноша в самом себе и направился к ближайшей цветочной лавке, к той палатке сплошь усыпанной как отдельными цветами, так и цельными букетами. Здесь стояли вазы, висели разноцветные блестящие ленты для перевязки. Его поиск был окончен. Однако ему предстояло сделать еще один нелегкий выбор. Какой именно цветок может понравиться девушке? Задача стояла не простая, ведь все они столь красивы и прямо просятся в женские ручки. Прибывая в этом замешательстве, он любовался каждым бутоном. Его выбор естественно сразу пал на розу, однако он долго не решался огласить свое окончательное решение довольно пожилой тучной женщине, которая продавала все эти растения. От старухи веяло мрачностью, выйдя из тени, она, улыбнувшись почти беззубым ртом, навязчиво поинтересовалась – “Какие цветы вы хотите приобрести?” Юноша чуть испугался, но собравшись с духом, ответил. – “Я ищу подарок для своей любимой девушки, потому мне нужно самое лучшее и самое красивое, мне ведомо, что красоту ее ничто не затмит, всё же я хочу выказать ей свое внимание под видом прекрасного букета, например из этих белых роз”. “Какие еще розы, молодой человек, они давным-давно вышли из моды”. – протестовала дама. “Тогда может быть тюльпаны или гвоздики, хризантемы или орхидея?” – перечислял юноша все названия цветов, которые знал. “Увольте, они сгодятся лишь для школьной учительницы”. – возражала она. – “Скажите, неужели вы и вправду влюблены? А давно ли вы повстречались?” Польщенный юноша ответил – “Люблю свою девушку больше жизни, она жизнь моя, и без нее мне нет жизни. Мы однажды встретились и никогда не расстанемся ”. Старуха не унималась – “Сильно-сильно?” “Люблю её всею силою сердца своего”. – искренно говорил юноша. “И это замечательно, вы еще столь юны, а уже столь влюблены! Вот именно вас я и искала”. “Искали, для чего?” – удивился он. “Вот, приготовила вам цветы, самые лучшие, самые красивые, что произрастают на земле, да и на небе нет равным им. Для вас они, молодой человек, для вас, и только”. – проговорила старуха и как-то странно загадочно улыбнулась.

Она порылась в закромах и отыскала прекрасные, но чуждые глазу изящные цветы. Странные черные цветы. Зеленый цвет имели только лепестки и стебель, а сам бутон, чернел, будто ночное небо. Четыре острых лепестка этого цветка раскрывались в стороны. Вдруг словно затмение на юношу нашло, залюбовался он оными черными цветами, остальные цветы разом померкли пред его взором. Склонился он пред королевами в черных платьях, кои в трауре оплакивают своих мужей, и ныне править им предстоит одним. “Они должно быть дороги, и мне не по карману”. – заявил огорченный юноша. Старуха лукаво отвечала – “Но желание сердца, это большая плата. Они красивы и все цветы приклоняются пред ними, но есть в них одна особенность. Они питаются не водою”. “Но тогда чем же?” “Любовью. Для вас молодой человек то не проблема, ведь вы любите свою девушку, и потому питаемые чистой любовью асфодели не завянут. Вовек.” “Вовек…. Но они меня прельщают, и отказаться от них я не могу”. – говорил юноша с трепетом кладоискателя. “Ничего в том нет, всего лишь цветы, наслаждайтесь ими”. – пожелала в очередной раз старуха и преподнесла юноше черные цветы.

Юноша украдкой взял цветы, отдав все свои сбережения старухе. Асфодели, эти дивные цветы притягивали и отталкивали одновременно, и противны были и приятны, чернотой бесцветны были и в то же время пылали цветом, все оттенки сажи на свету переливались многообразностью тональности. Асфодели благоухали, словно тысячи женских духов, словно все их ароматы слились в один незабвенно божественный флакон, вкусив обонянием который, уносишься в сказочно воображаемую даль, в мир райских бесплотных духов. Юноша прельстился оными цветами, прильнул руками к их крупным стебелькам, отчего бутоны цветов, почуяв в нем любовь, полностью расправились. Завороженный грацией цветов он двинулся далее навстречу к любимой. Внезапно поднялся ветер, и юноша убоялся того, что сломаются его цветы. Он прижал их к себе, словно мать своего ребенка к груди. А черные цветы только того и жаждали. В следующее мгновение они вонзили шипы прямо в сердце юноши и начали его любви потоками упиваться, ведь в нем ее так много было. Но не заметил юноша того злодейства. Слишком торопился он на долгожданное свидание, не спуская своих глаз с диковинных цветов.

Его возлюбленная девушка находилась в гавани и сидела на скамейке, с всею своею кротостью ожидала юноши явленье. И вот увидела она избранника своего и возгласила – “Ты опоздал, заставил меня ждать, заставил волноваться. Ожиданием я томилась, но не сошла бы с места, чтобы, ни случилось”. Юноша ей показался странным, он прижимал к своей груди черные цветы и на нее любимую лишь изредка смотрел. “Я подарок тебе искал, потому-то и задержался. Всё это не столь важно, главное, что я отыскал, то, что истинно достойно красоты твоей ”. – судорожно говорил он. Она спросила – “Цветы?” “Да, асфодели, магией полны эти цветы, колдовством наделены, влага живительная им не нужна, как впрочем, и плодородная земля, живут они ради любви и насыщаются только любовью”. “Благодарна я тебе, с радостью что угодно от тебя, милый, я приму”. – сказала девушка. А юноша будто обезумел – “Отдать, когда они столь прекрасно пахнут, словно то дуновенье сада райского. Нет, не смогу”. “Ты сегодня какой-то странный, ты побледнел, ты должно быть заболел. У тебя сегодня нездоровый вид”. – предупреждала девушка и вопрошала. – “Пускай, оставь их себе. Не нужно мне цветов и подарков мне не нужно, только еще раз скажи, как любишь ты меня, насколько я красива”. Он вкрадчиво ей отвечал – “Красива ты, но временно, вот состаришься, и исчезнет красота твоя. А они будут вечно благоухать, и вдохновлять меня, будут мои очи счастьем наполнять. Ты умрешь однажды, а они будут вечно жить, ведь жизнь имеют от любви”. “Они есть зло, разве не видишь ты, они сводят тебя с ума, они лишь пожирают, но не создают”. – воскликнула девушка в обиде. “Мои асфодели кажется, начали засыхать. Вот видишь ты их словом убиваешь”. – вконец обезумел юноша. “Значит цветы тебе дороже нежели, чем я. Взгляни на них, они растение всего лишь. Ты прельстился ими, так пожинай свои плоды. На этом всё, от тебя я ухожу”. – сказала девушка, развернулась и ушла домой, сожалея и скорбя. А он и не заметил ее ухода, все сильнее прижимая черные цветы к своей груди, гладя их, убаюкивая и лаская.

Целая ночь прошла, прежде чем проснулся юноша, озаряемый утренним солнцем. Он лежал на скамейке вблизи моря. На его груди покоились засохшие цветы, их коричневые сухие лепестки осыпались, превращаясь в прах. Видимо насытившись его любовью, они, не найдя более в сердце его чувств, умерли. “Думал они вечны, а оказались лишь трухой”. – проговорил освобожденный от колдовских чар юноша.

Вновь обретя покой душевный, поспешил он возвратить потерянную любовь свою, что теплилась в нем угольком. Скоро прибежал он к дому своей возлюбленной девушки. Он постучал в дверь, и ему отворили. А он лишь в сокрушении вины молчал. Девушка немедленно упрекнула – “Прельстился ты обманчивой красой, тем, что пеплом станет, под властью времени не устоит, отдал всю свою любовь пустоте, ты пыль целовал и мертвое обнимал”. “Как же мне быть теперь?” – вопросил у нее юноша смиренно. “Люби меня и не растачай любовь свою напрасно. И помни то, что не нужны подарки мне из дерева, иль камня, стекла или из песка, лишь добрые дела и вера для меня приличны. Придя ко мне навстречу, ничего с собою ты не бери, окромя спасительных словес любви”. – произнесла девушка в ответ и простила неразумного юнца.


2011г.

Тельце ангела


Изольда Юрьевна Плотская всегда была и ныне является, принадлежит к не многочисленному числу тех женщин, которые уразумев красоту свою, проявленную за счет словесных оборотов воздыхателей, и поэтому не спешащих расстаться с нею, считая красоту единственным своим достоинством и билетом в бурную, порою циничную жизнь. Часами она вертелась перед зеркалом, приготовляясь к прогулке или деловому вечеру. Сей нетривиальный ритуал занимал уйму времени. Кавалеры изнывали от томительного ожидания, нервно курили и листали женские журналы столь несвойственные их вкусу беллетристики. Опоздание стало женской традицией, но мера и здесь ей бы не помешала. Ведь она, гордясь своею внешностью, порядком забывала о чужих намерениях, о чужой нехватке времени, желания других также ее не трогали. Чужды ей были сострадание и филантропия. Религиозные мировоззрения были для нее простой человеческой выдумкой. Любимым тезисом Изольды был – побеждают сильнейшие, так сильный довлеет и вытесняет, подчиняет слабого. Такова была ее незамысловатая вера, потому она не считалась с личностными переживаниями людей, везде и всюду искала себе выгоду, прибыль, только высокие чины и звания имели авторитет и значимость в ее ярко подчеркнутых макияжем очах. Располагая красотой, столь пленительной и всё дозволяющей, она не спешила с ней распрощаться, и даже мысль у неё не могла возникнуть связанная с потерей столь драгоценного дара природы. Потому она не заводила длительных серьезных отношений, ведь останавливаться на одном мужчине означает отказаться от многих ухаживаний, а деторождение вовсе было вычеркнуто из её ближайших планов. Ведь оно могло сказаться на фигуре, что повлекло бы за собой серьезные, долгосрочные, практически непоправимые последствия, в связи с работой полнеть ей строго воспрещалось. Долгое время Изольда работала моделью, практиковалась в фотографии, пробовалась в манекенщицы, изучала выгодные позиции, тренировала актерское мастерство и разрабатывала гибкость мимики. Таким образом, она совершенствовалась как объект привлекательности, как средство подачи рекламы. Всюду перед ее миленьким изящным носиком открывались двери, и впредь не закрывались. Она жалела тех, кто не обладал красотою, но внутри возносилась над прочими, думая, что природа не ошибается. Мимолетные романы заводились ею ради минутного удовольствия, или ради дорогого подарка. На ее телесный товар купцов находилось великое множество. Для нее серьезным не было преимущественно ничего, она жадно пила жизнь большими глотками, и, как заведено жизнью, кубок тот быстро опустел. Мир духовный был ей неведом, материализм стал для неё догмой, она верила только в то, к чему могла прикоснуться. Инстинкт – стереотипная форма мышления (как гласят ученые книги). И она полностью отдавалась инстинктам, вопреки своей совести искренне верила в последовательность неискоренимость своих действий. Стереотип – это обыденное определяющее обобщенное понятие. Человек подверженный стереотипам за не имением иной информации, пользуется данностью систематически и беспрекословно, порою не задумываясь о правдивости такой структуры мироощущения. Потому что история человечества вторит стандартный подход, когда на горизонте загорается нечто сверхновое, то воспринимается оно как бунт, который нарушает обыденный порядок. Потому оный источник новообразования, как правило, стремятся подавить, как открыто, так и скрытно. Форма – это нечто цельное. Мышление – есть процесс души. И разобрав оные понятия, в итоге мы поймем, как на самом деле выглядит в душе ее комочек закономерных страстей. Всё это нормально и так делают все – думала Изольда и попутно оправдывала себя. Вот только она не осознавала того, что такая жизнь ведет к неминуемому падению, к сокрушению привычного благополучия, что и произошло, но было уже поздно что-либо менять. Однажды она навсегда утратила столь дорогой ей дар внешней привлекательности.

Изольда Юрьевна просто напросто состарилась. В придачу разгульный образ жизни в мгновение ока преобразил женщину до неузнаваемости, привел к плачевному результату. Так пороки отразились на ее некогда приятном личике, более не стало той гладкости, однотонности. Ручки ее сморщились, потому что всю жизнь стремились прикоснуться к чужому и запретному. Известно, что модели рано уходят на пенсию, новое поколение красавиц сменяет устаревших моделей, так как ненасытным зрителям нужна новая свежая плоть, поэтому Изольду уволили из модельного бизнеса по веским обстоятельствам. Порок настолько развратил ее, что она вовсе позабыла о создании семьи, отчего осталась одинокой. Осанка её пропала, и мужчины перестали глядеть в сторону сутулой дамы. Потеряв целомудрие давным-давно, ныне она искренне сожалела о той потере. Теперь она никому не была нужна. У нее нет детей, все эти годы она только и делала, что хранила свою неповторимую красоту. Жертвуя всем этим, в итоге она осталась у разбитого зеркала, неумышленно показавшего её истинную сущность. В конце жизни Изольда осталась без карьеры и без семьи.

А ведь когда-то она являлась центром всеобщего внимания, однако отныне одиночество стало ее уделом. Она стала прибывать в стране мертвых. Она получила медицинское образование. Затем по череде неслучайных случайностей Изольда Юрьевна начала трудовую деятельность в одном известном музее. Там она заведовала непростыми банками, внутри которых находились тела мертвых младенцев в сберегающей их жидкости. Для ее стереотипного мышления то были просто уродцы, родившиеся из-за каприза природы или плохого образа жизни родителей, для неё они являлись показательным актом полезности разума в вопросе формирования семьи. В продолжение длительного времени она свыкалась со своей службой, и однажды даже полюбила этих уродливых малюток, они будто стали ее собственными детьми, которых у нее никогда не было и не будет. По целым часам она их разглядывала, посчитывала их дополнительные конечности, иногда восхищалась ими. Но нисколько их не жалела, то были для нее всего лишь безжизненные уродливые тела.

С годами проведенных в музее, её цинизм всё более укреплялся и укоренялся, чем несчастней она себя чувствовала, тем холодней она относилась к окружающему её миру. Только странная заботливость выражалась ею в ухаживании над причудливыми экспонатами. Изольда промывала их, меняла им жидкость, протирала банки. Ей нравилось находиться среди уродства, ведь на фоне ошибок природы, она казалась себе вновь красивой, среди существ она ощущала себя человеком. Она буквально упивалась и восхищалась смертью и разложением. Изольде нравились безумные работы доктора смерти, они её завораживали. Она завидовала тем людям, которые завещали свои тела безумию, чтобы их впоследствии переправили и сделали из них чудовищные скульптуры. Вот только тела тех людей, пойдя на поводу злодейского замысла, не обрели покой. Не было в том ничего духовного, дух не витал над тою бездною, что была подобна ее черствой душе. Всё же иногда она чувствовала, как будто в ней нечто живое умирает, будто она также плавает в сосуде, как эти уродцы, и выплыть не может. Словно она законсервировала себя в душной банке, и ей не продохнуть, кислорода жизни все меньше и меньше.

Однако научные взгляды на жизнь по-прежнему поддерживали ее черное мировоззрение, то темное мироощущение. Не было в тех учениях никакой надежды, все представлялось бессмысленным. Вот красивые люди живут и рождают себе подобных, а безобразных уродцев выставляют на всеобщее обозрение, ведь они мертвы и более ничего не скажут, у них нет прав, нет голоса, они безмолвны, и они пугают. Когда зародыш хватается ручкой за скальпель врача, противясь убийству, никто не замечает этого. Но что мы ощущаем, увидев невообразимо прекрасного человека? Мы также пугаемся. Страх отворяет широту глаз. Красота побуждает к восхвалению, либо к зависти. Уродство же призывает к состраданию или пренебрежению. Но так ли это?

Изольда в моменты нравственного просветления ума думала о том, а что если бы она родилась подобной этим малюткам. Неужели она должна благодарить природу и родителей за другую жизнь? Затем она продолжала размышлять: мифы утверждают, будто все умершие дети становятся ангелочками. Сколько же тогда их? Почему родители этих детей решили отдать на растерзание науки свою кровь и плоть, неужели всякий родительский инстинкт угас в них? И для чего здесь в просветительском музее создана такая страшно циничная коллекция? Многие и многие вопросы терзали столь рано состарившуюся душу женщины. Однако ответы на свои праздные вопросы она не искала. Ссылаясь на законы стаи или естественного отбора, признавала тех малюток слабыми и лишними. Просто они не смогли бы выжить в столь быстро меняющемся мире. Злорадные дети посмеиваются над одним прыщем на коже сверстника, а над лишней рукой и подавно будут издеваться. Да и отношения взрослых куда расчетливей. Однако бывало в глубине своей души, Изольда понимала, что так думать неправильно. Может быть, этот мальчик с тремя руками мог бы стать гениальным музыкантом, он играл бы так, как ни кто другой. Иногда ей даже чудилась важность сих причудливых экспонатов. Прибывая в этих постоянных сомнениях и став, так ненавидимой ею ранее серостью, она целыми днями проводила время в хранилищах, покрывалась пылью и кажется, начинала слепнуть из-за искусственного света.

Неминуемо с прогрессирующей периодичностью Изольда Юрьевна начинала сходить с ума. Так бывало, обозрев стеллажи с сосудами, она разговаривала с их содержимым. Затем обнимала банки и всячески проявляла к ним неслыханную ранее заботу. Иногда устраивала конкурсы уродства, выбирая наиболее примечательных кандидатов. Любила также переставлять склянки, вырисовывая тем самым удачную композицию. Постоянно чистила их, словно аквариум для золотых рыбок. Временами читала им известные только ей одной сказки. Для нее они стали, словно живыми верноподданными, не перечившими и в безмолвии славящими ее неописуемую красоту. Но стоило ей шагнуть за порог музея, так немедленно она ощущала себя никчемной и серой лабораторной мышью.

Иногда к ней заглядывал профессор, дабы осведомиться о состоянии музейных редких образцов, либо иногда приносил ей новое тельце. В этот раз он застал Изольду врасплох, явился в самый неподходящий момент. Вступив в хранилище, прямо с порога профессор начал декламировать:

– Здравствуйте Изольда Юрьевна. Сегодня я пришел по относительно важному делу. Заметьте, не с проверкой, а с поручением. Однако, беседовать с умным человеком одно удовольствие. Пожалуй даже задержусь у вас на несколько минут. – профессор стоял со свертком в руках. – Меня поражает ваша любовь к работе. Вот сейчас вы, кажется, столь непосредственно танцевали с этим экспонатом, или мне показалось, в общем, не столь важно, главное, что ваше трудолюбие заслуживает поощрения. У вас чисто научный подход к материи, потому вы столь превосходно со всем справляетесь. Генная инженерия зашла далеко, может быть больше не будут рождаться и даже зачинаться столь безобразные подделки, эти пародии на людей. – профессор напыщенно говорил, а Изольда Юрьевна лишь кивала головой в знак одобрения. – Скоро очертится четкая граница между сильными и слабыми отпрысками человечества, и вторых, я уверен, будет всё меньше.

– Но тогда вовсе не будет понятия силы, раз нет будет слабости. – прошептала она.

– Что вы сказали? Ах да, наука определенно ведет к утопии. Вспомните, к примеру, про атомное оружие, про водородную бомбу. Для чего они были созданы? А для того чтобы побороть в мире диктатуру и коммунизм. Это всё стремление к утопии. Жертвы, конечно, будут. Таков закон жизни, одни умирают, чтобы жили другие.

– Скорее антиутопия. Когда всё становится машинным и бесчувственным. Когда властвует наука, начинает править прагматизм. Ученый, что он чувствует во время эксперимента? Сострадание, нет, доброту, нет, любовь, нет. Он механически бороздит скальпелем бездушное тело, как ему кажется в тот момент. Поверьте мне, за годы обучения, я повидала многих последователей культа холодной воли направленной на подавление в себе человечности.

– Бездушность она и есть. Ведь люди те же самые биологические машины, которые могут впитывать, выделять и размножаться. Конечно, конечно, искусственный интеллект вещь опасная, он подарит человеку массу свободного времени. Но для чего? Боюсь, мы вовсе предадимся лености, не будет, ни слабых, ни сильных. Видимо никого не будет. На утопию не слишком смахивает, не правда ли? Но всё движется и меняется, только здесь всё остается по-прежнему.

– Вы правы, насколько же всё это черство и безжизненно.

– Где вы этому идеализму нахватались? Но вот вам то, что вернет вас на грешную землю. Принес я вам занятный экземпляр эмбриона на последней стадии развития. – профессор развернул сверток и продемонстрировал ранее скрываемую им банку с тельцем.

– У него, что крылышки за спиной? – удивленно спросила Изольда Юрьевна.

– Так точно, самые настоящие крылья. Видимо произошла мутация, ведь, насколько вам известно, в человеке есть ДНК птиц, растений, рыб, вот они и выразились, таким необычным образом. Занятно выглядит, не правда ли?

– Самый настоящий ангелочек. – проговорила она. – А личико, какое милое.

– Изольда Юрьевна, давайте без сантиментов. И давайте не будем вдаваться в мифологию. Крылья на самом деле крохотные, можно сказать отростки, три-пять сантиметров.

– Это действительно ангел. – продолжала она восклицать завороженная зрелищем.

Вскоре, расслышав нотки женского умиления в голосе Изольды Юрьевны, профессор решает ретироваться. А впрочем, ему всегда были чужды романтические чувства, потому всегда терпеть не мог их крайние проявления. В общем и к своей жизни он проявил научный логический подход. Потому сразу определил, что он принадлежит к числу сильных мира сего. Обладая развитым натренированным интеллектом и отменным здоровьем, он доказывал всякому сомневающемуся свое законное место на вершине шкалы эволюции. Затем возмужавши, он женился не по любви, и даже не на целомудренной девушке, обошелся без всего этого, так как перед собой он видел лишь опытную особь женского пола, которая после формальностей цивилизации родит ему потомство. Таким образом, всё в его жизни было лишь объектами с функциями, и именно на таком предмете профессор изволил жениться. Девушка его любила, потому и согласилась. Затем у них начали рождаться дети, ведь сильный всегда оставляет много потомства, так думал он и все его сторонники. Пальцев рук не хватит, чтобы сосчитать, сколько их у него появилось на свет. Он гордился своею плодовитостью и тем превозносился, говоря себе – “Я прав, природа наделила меня здоровыми генами, и супругу свою я тщательно проверил на здоровье, я живу не зря, я пользу принес миру”. – рассуждал он, смотря на своих многочисленных детей. Но вскоре один его ребенок погибает. Профессор горько страдает из-за этой потери. Но вскоре уверяется в правдивости своей животной теории, начинает неистово воинственно опровергать религию и хулить Бога, виня Его в смерти своего сына. “Неужели он оказался слабым? Но в нем были мои гены, моя здоровье, почему?” – спрашивал себя профессор и начинал сомневаться в своем мировоззрении. Переставая верить во что-либо, он чувствовал пустоту. Так долго шел к этому всему, но счастья так и не отыскал, ни грамма не приобрел. Всю жизнь свою рассчитал, и вот наступил в его жизни переломный момент. Теперь он явственно увидел, что рядом с ним нелюбимая чуждая ему женщина, которая молит его о ласке и заботе, а вокруг лежат слабые дети, постоянно болеют и укоряют отца за то, что он однажды вознамерился зачать их. Но гордость профессора не позволяет тому молиться и просить помощи у Бога. Весь его научный мир рухнул. И когда последний камень превратился в песок, больше не стало той стены отделяющей человека от истинного смысла жизни.

Изольда осталась одна. Больше разговаривать с напыщенным профессором ей не хотелось, она видела всю его игру на публику, за которой тот скрывает свое несчастье. Она была в восторге от нового невообразимо прекрасного экспоната. “Тельце ангела” – написала она на полоске бумаги, которая стала именовать этот сосуд с интереснейшим содержимым.

Находясь среди отверженного уродства, она чувствовала себя вновь красивой и нужной, ведь она более похожа на большинство нормальных людей, чем они все вместе взятые. Теперь же когда появилось тельце ангела, она не ревновала к нему, оно не стесняло ее претензий на уникальность в этом маленьком мире маленьких мертвых тел. Ведь то существо не было человеком, сравнивать его с собой было бы, по меньшей мере, глупо. После она долго рассматривала банку, удостоверяясь в том, что крылышки самые настоящие. Ставить банку на теневую сторону стеллажа Изольде не хотелось, потому поместила её прямо на своем рабочем столе, где происходили каждодневные манипуляции и тщательный уход за обитателями этого своеобразного цирка. Она видела в том тельце неоспоримое чудо, отчего усмотреть в неземном существе каприз природы никак не могла. И в тот короткий миг, со скоростью света ее настигло озарение, будто ангелочек включил заржавевший механизм некогда её засохшего сердца. Кругом вдруг все преобразилось, зримо выделились яркие краски, погода за окном, люди в музее, все как будто наполнилось светом. И центром нисшедшей благодати было тельце ангела. К тем детям в банках она более не испытывала презрение, не рассматривала их как образчиков уродства. Изольда словно ожила, в ней пробудились чувства сострадания и благодарения. Она воссияла теплотой ко всему сущему на земле и на небесах. “Я самолично загнала себя в клетку, веря доводам несчастных людей, прикрывающихся ложными знаниями, утративших связь с Богом. Этот ангелочек раскрыл мою душу. За потерю красоты я винила всех и вся, я возненавидела себя. Я позабыла о любви. Да я не красива, но могу любить, не сидеть здесь, а дарить людям свою доброту, помогая больным и нуждающимся утешения. О как же я задыхаюсь”. – думала она. Затем она осмотрела хранилище редких экспонатов и впервые испугалась – “Неужели такова моя работа? Бесчеловечно держать тела умерших людей, умерших детей в стеклянных сосудах. Они все должны быть похоронены, они должны быть преданы земле. Да, они уже стали ангелами в раю, но здесь на земле, они не будут цирковыми номерами. Так больше не может продолжаться!”. – судорожно шептала она.

В Изольде Юрьевне зародилась идея протестного плана, она вознамерилась покончить со столь отвратительной работой, с этим чудовищным занятием. Конечно, она могла бы просто уволиться, но на ее смену незамедлительно придет другой циничный человек, и мерзости будут твориться и дальше. Поэтому у нее не осталось иного выхода, как разрушить ужасную традицию выставлять тела людей на всеобщий показ, как вывешивали головы королей или трупы казненных преступников, ради устрашения или ради публичности наказания, и, к сожалению, и в наши дни не брезгуют подобными отвратительными видами устрашения.

Когда наступила ночь, она задержалась на рабочем месте. Никто впрочем, ей в том не препятствовал, зная женщину как слегка помешанную на своей работе. Охранник лишь изредка обходил помещения музея. Осуществить свое намерение ей оказалось гораздо легче, чем казалось на первый взгляд. Так она выносила все экспонаты сомнительного содержания на улицу, затем укладывала их в свою машину, и увозила их за город. Возле лесополосы останавливалась и там же складировала. Повторялось сей действо еще несколько раз. И когда все банки были удачно вывезены из музея, когда хранилище полностью опустело, и была взята лопата, ей оставалось только окончательно воплотить свой бурный замысел в жизнь, этот безумный замысел в глазах тех учредителей и докторов осмелившихся сделать такое с неповинными детьми.

Вера в правильность своего поступка придавала Изольде сил. С виду она казалась довольно хрупкой и болезненно бледной, так как диеты во времена подиумов сказались на её здоровье, и потому к физическому труду неприученная, она самоотверженно вскапывала небольшие ямки для каждого тельца. “Они должны быть похоронены как люди”. – уверяла она себя. В небольшом поле возле леса происходило это массовое действо захоронения. Поблизости ей слышались звуки движущихся машин. Была ночь, поэтому Изольда зажигала фары своей машины, дабы они освещали это самое место свершения подвига. “Господи помилуй нас”. – впервые молила она, в душе своей чинно твердила эти слова, за то что столько лет прислуживала злу.

Рассветало, и восходящее солнце освещало многочисленные холмики, то были могилки, в которых покоились дети, отвергнутые всеми, брошенные родителями, обществом, выставленные на всеобщее посмешище. Более они не будут осмеяны, тела их наконец-то упокоились. В этот день Изольда Юрьевна представала героиней, она одна вышла супротив циничной системы. Физически уставшая и изнуренная, она чувствовала, как душа ее, совершив благородный поступок, наконец-то отдыхает, она обрела силы добра ранее ей неведомые. Она совершила великий поступок, на который были неспособны многие другие, но не гордилась тем, она просто слушала свою совесть.

Подъехало несколько машин. Из них вышли полицейские. Затем появился встревоженный профессор, тот указывал на Изольду и говорил – “Это она”.

Законники подошли к женщине и один отрапортовал:

– Вы обвиняетесь в краже музейного имущества…

– Что ты наделала! – взвизгнул профессор, заметив на поле холмики. – Закопала их, глупая ты женщина, для чего? Я доверял тебе, а ты, сошла с ума, спятила.

– Вам больно, а представьте, как было больно им, тем детям. Они хотели жить, а вы лишили их жизни. Позвольте им должным образом хотя бы упокоиться. – ровно говорила Изольда.

– Всех, всех закопала. – хватаясь за голову кряхтел профессор. – Даже крылатого погубила. Это же редкость, раз в тысячу лет рождаются подобные уникальные уродцы.

– Нет, я кажется, позабыла ангелочка на своем столе. – сказала она.

– Как позабыла? Я своими глазами видел пустую склянку с надписей и номером. Его там не было!

– Значит, он от нас улетел. Он вернулся на небеса образумив беспутных людей. – говорила она и взглядывая на просветлевшие небеса продолжала. – Ангелочек улетел, а свет остался.

Но более того одухотворенной Изольде Юрьевне не позволили ничего сказать, так как ее под конвоем повели к полицейской машине. А она всё задумчиво смотрела на небо и радовалась.

Она впервые в жизни по-настоящему радовалась.


2011г.

Святая аллегория


“Посвящается сей любовный сонет тебе, мой Ангел Целомудрия”.


“Вечером четырнадцатого июля по милости Божьей, брел я вдоль улиц погруженный в воспоминания о былом счастье и увидел нежданно Арину, Любовь мою. С сего дня, да истекут слезы из очей моих, но то будут слезы счастья. Более не постигнет унынье меня. Пускай “Ноктюрн души” печальный прошлым станется, а “Святая аллегория” станется счастьем вечным. Я радуюсь, и радость та лишь тенью облачается в слова”.


“Любимую я не посмею отпустить” –

Так смерти Ангелу я оглашу –

“Жизнь иль смерть нас не сможет разлучить.

И если я буду свержен в Ад.

Подобно Данте тот пламень я прорву.

Вернусь к тебе в сады блаженных.

Но если Рай мой одинок (и я тому не рад).

На крыльях в тартар я спущусь в обители теней подземных.

Я вызволю тебя и к Небу устремлю твой дух,

К Древу Жизни, где первый круг.

Но с Провиденьем мне не совладать.

Не такова моя гордыня и кротость столь не сильна.

Исход лишь Богу ведом, Ему нами повелевать.

Но Любимая, в моей судьбе ее душа”.


Истомленный жизнью бренной,

Словно седеющий усталостью старик.

Влачился я тропою незабвенной.


Как океан ласкает материк

Любовью вечной и нетленной –

Лишь тем я жил, о том мечтал.


Чтоб образы зажженные в душе

Создали в прошлое портал,

Устремленный в бездну в вираже


В тот встречи первый день, дабы я застрял

Во времени петле – таковы мои мечтанья.

Память воскрешала зыбкие картины.


Ее походка, покой ее дыханья.

Ее очей небесные планиды

Смиряли жаром угасанья.


Гений – покорен, возможно, ли такое?

Пред Девой я склонен,

Обоготворенье исторгло всё дурное.


Как жнец сжигает сохлый лен,

Творец так предает огню творение второе.

И в очищенье восстало созерцанье.


Немое обожание очей зениц

Гласом вышним сердцу почитанье.

То воздыханье плоти без границ.


Немыслимо величья содроганье.

Душа рвала мне в клочья грудь,

Дабы воспарить и слиться с любящей душой,


Коснуться мыслью, лишь взглянуть,

К Деве светочем прильнуть искрой.

И в той обители блаженной новорожденным уснуть.


С ума тумана спадает пелена.

Блики прошлого дурманят разум.

Выхожу за пределы жизни полотна.


Желаю всё, сейчас, и сразу.

Как свободу жаждет покоренная страна.

Но ныне в одиночестве томленья,


Цветами летними любуюсь,

Вижу пары в объятьях нежностей смиренья.

Пред их чувствами сутулюсь,


Ведая – я под властью Провиденья.

Вот два прохожих вопросили

Путь указать им верный.


Меня они на две секунды остановили,

Словно Ангел судьбоносный и смиренный.

Но вдаль меня стопы уносили.


У Господа, смирив влагу соляную,

Спросил в душе – “За что обратились они ко мне?”

Не познал я сей истину простую.


Как свет подолгу не различим во мгле,

Как солнце расточает зыбь ночную.

Вот у остановки путь решил окончить я.


Сосчитал монеты, но Ангел прошептал – “Иди”.

И ринулся я дальше, город бороздя.

Поминая о великом, где-то там вдали


Свершенье встречи обрадует чуть погодя.

Вот нищий просит подаянье,

В коляске он, болезнью удрученный


Искривлен, в движениях его вопит страданье,

Словно громом пораженный,

Вызывает грусть и состраданье.


Будто ума лишенный, не простирает он десницей

Шляпу, руку не кладет иль иную тару.

Калека не страстен журавлем, а любим синицей.


Любовь он испытал или познал он кару?

Подобно летящему Икару, сподоблен райской птицей.

Непорочен он, облик Ангела мне виден был.


Монеты две златые с изображением десятки и орла,

Я в карман его вложил,

Ибо безумна в движении была его рука.


Об исцеленье Бога я молил.

Вот в печали я метров десять преодолел.

На дев, на их прелести нагие,


Верностью отвращая взгляды, не смотрел.

Главу мою Ангел развернул в места другие.

Вострепетало сердце, дух безмолвьем оробел.


Арина на скамье сидела нежно,

Как божество в облаках души моей.

Я подошел сраженный робко и неспешно.


Вспомнились тогда приличья королей,

Поэтов тех, в чьих речах любовь живет небрежно.

Но сокрушенье было велико –


Судьба – ты бьешь жестоко, ты милуешь любовно.

Задыхаюсь от волненья – слишком высоко

Свершенье это, яростно и томно


Древом Жизни возросло.

Созерцаньем познавал Арины плоть.

Любя взором все грани кожи, краснота,


Все поры, мне виделись сплошь

Идеальные мазки Творца, их красота,

Изящество, божественная мощь.


Возродилось позабытое благоговенье.

О как нескромен был взора моего накал!

Но созерцать Любимую не преступленье.


А любви блаженный дар.

Глаза мои излучали благословенье,

Взор обожал – очертанья ее стана,


Перину розоватых губ,

Волос золотистый блеск алмаза,

Длани белые, миловидность рук,


Ножек стройность – нет вернее идеала!

Иные девы, вы растворились в ее красе,

Как звезды гаснут при восходе солнца.


Слезы по щекам моим скользили подобно утренней росе.

Я плакал, но не рыданием младенца,

То был плачь кротости, поклонение звезде


Истин светлых. Она просила мне покой,

Но не стыдился я счастья слез и кратких фраз,

Всем миром стала мне она, столь дорогой.


Пусть чувства льются водопадом напоказ,

Останусь я собой.

О, эта встреча, я мечтал о ней ночами много.


И Ангел каждое мгновенье сосчитал.

За бытием моим следя столь строго,

Встречу с Любимой нежданно даровал.


Позволь принять ту силу слога,

Сохраненья ради, поминая неземную радость.

Я протер глаза платком и на груди ее увидел


Крест серебряный – ту святость,

Символ жертвы спасительной Христа, постыден

Был мой укор, та заблуждений праздность,


Мне духи мыслями шептали – она плоха, но ныне – она свята.

Вновь времени столь мало, она спешит,

Моим вниманьем дорожит, не торопя


Просит не молчать, и язык мой говорит –

“Я буду любить тебя всегда” – почти шепча

Огласил сердечно я. Она пройтись решила


Пять минут, мы близ театра шли по ступеням ввысь.

Пленила, о как она меня вскружила.

Так музы блекнут, теряя спесь.


Совершенством красоты бесконечно сокрушила.

Отходя назад, я взор вперял благочестиво.

Смущенная она, просила – так не взирать.


(Ведь так порой глазеют льстиво)

“Любуюсь я” – оглашал, не умея лгать.

То восхищенье не было постыдно.


Над нами солнце грелось яркой сферой.

В сравненье, Любимая, тебя светлее нет.

“Всё меркнет” – я говорил праведной той верой


В венца творенья, в Деве мерцает чистый свет,

Той ослепительно непостижимой мерой.

“Ты важней всего” – я оглашал правдиво.


И ты права – ответственность та велика.

Средь земных богатств, что тянутся спесиво,

Достойна почитанья ты одна –


Моей жизни лучезарное светило.

Душа твоя Небесное творенье.

Отлучена однажды будет ради обретения Эдема.


Услышь молитвы песнопенье,

Окончено пространство, завершилось время.

Душа твоя познает любви моей нетленье.


А пока, спешишь проститься.

Там на скамье я просил прощенья.

Но ты посмела усомниться


Прося – прости, без мщенья.

Возжелал тогда я устыдиться.

Арина, ты приближенье сокращаешь


В объятья заключая мимолетно,

Благословляешь

Всею плотью нежной столь просторно,


Впервые обнимаешь

Обхватив меня руками с трепетною лаской.

Я ощутил, как грудь ее в мягкости невинна.


Не возгорелась страсть гримасой маской.

Арина, в том касанье ты безвинна.

Из дев, ты одна в объятья меня пленила –


Радостно осознавать.

Солнца внеземного ярче ты, теплей, явила

Недостижимое – кое сердцу лишь познать.


Нежностью холод разлуки растопила.

“Тебя отпустить я не могу !” – я содрогался.

Понимая – ужель год мне ждать заветной встречи?


“Это наша жизнь!” – я почти сорвался,

Выбором мучая тебя, словно свечи –

Которая быстрей истлеет? Быть вместе – я сердцем рвался.


Выбор сотворила ты, возвестив – “Пока”.

Но я поправил нас, сказав – “До встречи”.

Расставанье, от отлученья благодати дрожит строка.


Но груз тоски покинул плечи.

Словно берега омывает грозная река.

Арина – ангел, ибо образ твой


К целомудрию меня влечет.

Я не посмел обнять тебя в ответ рукой.

Не думай, не страх греха меня гнетет.


Ибо ты, будучи моей плотью и душой,

Властна надо мной, посему бессмыслен ваш укор.

Из кротости не коснулся я, из-за неуменья.


И вправду – “День более не повторится тот”, в упор

Наши сердца не знали ранее столь чуткого сближенья.

О сколь пресыщен красотою взор.


В душе творились стихотворенья,

Кои неподвластны слову, сердцу внятны лишь.

Благодарю за снисхожденье.


И ныне предо мною ты стоишь или паришь,

Как Жизни Вечной воплощенье.

Расстались мы на время.


Вновь одиноким ставши – я славил Бога,

За Деву благодарил Его, за семя

Из коего возросла она. Ах, мысль недотрога,


Благодарю за всё – кричит и молит – благостное бремя.

На колени я склонился – “Ты сотворил ее, Ты нас соединил

Встречи благовоньем,


Мы жена и муж, суть едины, как Ты учил

Строгим повеленьем.

Любовью нас Ты сотворил”.


Люблю тебя, Арина.

Исчезновеньем растаяли сомненья.

Да расстелется любовь моя – перина,


Ложись, дабы увидеть сновиденья,

Та счастья величайшая картина.

Встреча – Провиденье – непостижимые деянья.


Ангел Целомудрия явился мне с Небес,

Вот души моей исповеданье.

На сердце исцелен разлуки тягостный надрез.


Прах не поглотит сей счастливое преданье


О слезах, о признанье, объятье и блаженстве

Души прощеной, созерцанье и моленье.

Покой обрел я в совершенстве,


Одухотворенный в сияющем свеченье.

Образ памятный застывший в действе

Пленительной услады – всю жизнь я буду помнить


Чувств ярчайшие парады.

Дух любви будет меня покоить

Возбуждая восторженные взгляды.


Позволь тебя возношеньем удостоить.

Жизнь твою, главное тебе – “Быть”,

Любить в силу сердца своего.


Сонет любовный – ее ты не посмеешь позабыть.

Господь, Ты ведаешь один – насколько я люблю ее.

И тайну ту, Ты пожелал сокрыть.


Люблю, Арина, вечно буду я тебя любить.


Со дня встречи укрепленным стягом возвысилась любовь моя, более не постигнут сомнения ее, ибо вечна любовь моя и непоколебима. И прикосновение то, было не девы, но ангела, настолько бесстрастно я перенес сей действо непостижимое. Благодарю Провидение за встречу с Любимой, свершившуюся во время немых страданий моих, когда Любимая не пожелала более видеться со мною, любовь моя не умерла, ибо бессмертна она, но уснула, как бы в безмолвии неспокойном. И вот вновь восстала любовь моя. Любимая властна надо мною, но не властна она над Божьим изволением, посему вопреки желаниям ее, я повстречал ее, тем самым явилась ей правдивость любви моей. Встреча наша величается символом

милостивого Провидения.


2012г.

Гербарий грез


Мгновение вечности является там, где любовь сокрыта в сердце юном, высвобождающаяся невидимой световой рябью чувств, столь кротких и невинных. Их ласковое мерцание в каждом звуке, цвете, либо дыхании способен заметить только влюбленный в сущность любовного бытия, того вечного мига. Столь глубокомысленным и сверхчувственным сердцем располагала одна романтическая натура, то была девушка Эльза, жизнь которой была схожа с россыпью осенних листьев на земле. Ныне подобно лепесткам роз, те осколки солнца, подобно обрывкам пожелтевшего ветхостью письма, покойно лежат на земле, они все прекрасны и все неповторимы. Узоры и жилки листьев уникальны, переливы цветов гениальны по тоновому хитросплетению кадмиевых красок. А изрядно буйный ветер вселяет смуту в их райское успокоение, отчего они все перемешиваются. Тогда Эльза вспоминает фрагменты своего незабвенного прошлого, настолько счастливого, отчего она не способна выразить словами те ощущения радостных отблесков былого великолепия. Ей приходиться возвращаться и переживать всё заново, заслоняя от дерзновенных ветров перемен, свои дорогие и любимые воспоминания, снова рассыпая листья в определенной последовательности, о которой ведает только она и Творец всего мироздания, наполнивший её жизнь многими доподлинно благими событиями. Безусловно, те золотые сердечки березы или звездочки клена устилают тропы, по которым ходят люди, одни из них потопчут листья, иные разметают листья в разные стороны, но самых счастливых из них поднимут с земли, дабы те поближе разглядеть, ими охотно полюбуются. От листьев обонянием чувствуется аромат осени, он навивает воспоминания. И лишь немногие сохранят осенние листья, используя их как закладки для книг, либо как украшение в вазе. Соберут целую охапку, и со всей художественностью составят из них дивный гербарий, пускай даже те листья со временем утратят цвет и форму, когда они окончательно засохнут, они послужат памятником. То будет память не о какой-либо выдающейся личности изменившей мировые порядки, не о деятеле искусств, и не о скорбном происшествии они напомнят, иным образом они послужат человечеству. Целое поколение людей будет взирать на осеннюю листву, воскрешая в своих сердцах грезы юной Эльзы.

Сердечно полюбив юношу, впервые и навсегда, она пообещала себе не упускать ни единого мгновения из жизни возлюбленного. Созерцанием стала её жизнь, и в том она находила истинное счастье. Будучи девственно кроткой, Эльза могла выразить свою любовь к юноше только свеченьем глаз, однако никто, словно не замечал в ней эту перемену. Она отчетливо могла услышать биение своего любящего сердца, но он почему-то не замечал того, сколь она влюблена в него. А если он узнает о её любви, то определенно отвергнет – думала девушка каждый раз при встрече с ним взглядами. В том она была почти уверенна, ведь в ней, по её мнению, нет ничего привлекательного или же просто примечательного. Велико в ней только чувство, которое открывается белоснежной лилией только в озере её души, и в той скрытности было нечто таинственное и такое одинокое.

Учась вместе, они много времени проводили в одних и тех же кабинетах, залах, в столовой. Даже на улице Эльза пристальным неотлучным взором сопровождала каждое движение юноши. Посему она радовалась тому, что у неё имеется зрение, слух, данные ей для того, чтобы его видеть и его слышать. В том была главная радость девушки. Но затем для её сердца появилось ещё несколько важных занятий.

Вскоре она стала коллекционировать осенние листья, делая из них гербарий, потому, что избранника своего сердца она повстречала именно осенью, в ту пору разноцветности листвы. Оное время года стало для неё памятным, посему каждую осень она искала глазами тот листок, который юноша рассматривал в своих руках, либо она подбирала те листья, по которым тот прошелся. В итоге набралось не столь много, сколь ей хотелось, но девушка любила каждый листок, ведь дыхание юноши касалось до матовой желто-красной поверхности листьев, его пальцы гладили эти прожилки, его ботинки оставляли след на листьях и, высохнув, они сохранили на себе отпечаток его движения. Целых пять лет ей потребовалось для создания этого гербария. Все эти годы она грезила об осенней поре, она ожидала наступление дождей, ведь зимой снежинки тают, а летом он и она не учатся, они на каникулах, значит только осенью, возвращаясь в лицей, они становятся вместе, именно осенью первого сентября. Пускай встречаются лишь взглядами, но и это много, пускай они никогда не будут парой, пускай они никогда не заговорят, с нею вместе будут частицы его жизни. И в конце своей долгой жизни девушка сможет воплотить всего юношу, в своих грезах сможет его оживить. О том она искренно мечтала, о том молила, к тому стремилась.

Со временем листья в её гербарии утрачивали запах угасания, они теряли цвет и форму, некоторые из них вовсе ломались и осыпались, отчего часто приходилось их подклеивать. Но, невзирая на все эти изменения, Эльза хранила их и любила. Подолгу рассматривала их, вспоминая то навсегда ушедшее время, вернее не навсегда, а только во внешней жизни, в её душе ничто не становилось прошедшим. Ей нравилось шелестеть листьями, сложенные вместе они походили на разноцветную палитру красок. У Эльзы не было фотографий возлюбленного, даже крохотной записки от него, ни словечка, ничего, только осенние листья, к которым тот прикасался, и только. О сколь это было много для неё, особенно для её любящего сердца! Сколь бережно и трогательно она относилась к ним, также, по-видимому, ласкают матери своих детей.

Затем, когда время их совместного обучения закончилось, Эльза отыскала страничку юноши в интернете в социальной сети, и это помогло ей узнать о его дальнейшей жизни. Таким образом, она стала просматривать страничку возлюбленного каждый день, она любовалась всеми его фотографиями, но не писала ему сообщения, не прислала ему заявку стать друзьями. А просто-напросто обозревала все его свершения со стороны, будто радуясь и печалясь вместе с ним. Вскоре у него появилась подруга и Эльза попыталась скопировать её образ, она стала воображать себя ею, отчего о собственной жизни она позабыла. Воображение девушки оправдывало их разлуку грезами, представляя себя другим человеком, она как бы была рядом с ним и все мгновения жизни своего возлюбленного запечатленные на фотографиях она словно сама переживала. Словно эти фрагменты пазла она вставляла в пустоты собственного существования. Каждый день она думала только о нем, ожидая узнать о новых событиях в его жизни. Каждый праздник она встречала со своим возлюбленным, по крайней мере, так ей казалось, потому она подолгу готовилась к празднествам, покупала подарки, тщательно упаковывала их, украшала бантами и лентами, а затем забывала о них, словно они уже подарены. Оное её занятие было весьма увлекательным и не менее радостным, ведь она искала подарки именно для него одного, а сам выбор подарков исходил из информации узнанной ею с его страницы в интернете. Еще она повторяла его увлечения, она смотрела те фильмы и сериалы, которые ему нравились, читала книги, которые ему понравились, играла в игры, в кои и он сам играл. Тем самым она хотела познать ощущения и чувства юноши, строение его мировоззрения.

А после у возлюбленного юноши Эльзы началась полоса путешествий. Посему бывая во многих заграничных странах, он фотографировал местные достопримечательности, особенно любя фотографировать себя на фоне тех или иных занимательных мест. Объектив его фотокамеры снимал отели, парки, озера и моря, местную еду и культуру, флору и фауну типичную для данного климатического пояса. И лучшие свои снимки юноша выкладывал в сеть, дабы похвастаться, чем-то поделиться, для того чтобы поведать людям о своем плодотворном ярком отдыхе, либо степень интеллектуального эстетического вкуса, так как посещая всевозможные музеи и частные коллекции, он познавал искусство, науку и быт человечества. И, безусловно, сопровождал все эти картинки своими смешными комментариями, таким образом, он делился своею жизнью со зрителями, будто кому-то интересны его похождения и путешествия. По крайней мере, Эльзе точно нравились те сохраненные интернетом мгновения жизни возлюбленного. Отчего однажды она пожелала большего, она вознамерилась повторить весь путь путешествий юноши. Она, накопив нужные денежные средства, отправилась в те же места земного шара, где некогда бывал её возлюбленный. Приезжала на то самое место где он фотографировался и повторяла эту фотографию, только снимала саму себя возле того или иного памятника архитектуры. Фотографируясь, она стояла в той же позе, что когда-то стоял и он, также улыбалась и делала похожие жесты пальцами. В эти мгновения Эльза ощущала себя сопричастной его счастью. Всё в точности воспроизводила, дабы пускай иллюзорно, но быть с возлюбленным, словно в другой реальности, в другой вселенной. Пускай так не было на самом деле, она продолжала грезить и продолжала чувствовать рядом с собой мгновения его жизни, а значит, всё было не напрасно.

Человек может прочесть сотни книг, и при этом будет познавать чужие судьбы, мысли, картины, мечты, но те часы, использованные им на чтение, будут уделены чужой жизни, читатель будет чувствовать чужие чувства, чужие помыслы будет домысливать, забывая о происходящем за пределами книг. Можно посмотреть сотни фильмов и сериалов, и на это также потребуется много времени, которое можно было бы уделить собственному творчеству, можно самому воссоздать целые эпохи, можно узреть будущее. Тогда жизнь творца будет занесена на бумагу, там она будет ярка и многослойна, широка. Но в реальной жизни, что люди скажут о простом человеке: родился, рос, трудился, умер. Куда же уходит время жизни? Чаще всего оно тратится на отрицание собственной жизни. Для этого и придуманы кумиры, боги, идолы, идеологии и религии, на самом же деле всё это лишь мыльные пузыри. Несомненно, существуют гении и великие люди, однако не стоит их возвеличиванием принижать собственные жизни и таланты. Мы созданы для того, чтобы жить собственной жизнью, нужно мыслить своей душой, а не затмевать или заслонять свою душу душами других.

Однако, невзирая на всё вышеперечисленное, в жизни юноши произошло неожиданное событие. Возлюбленный Эльзы пережил расставание со своей подругой, и на долгое время забросил все свои интересы и путешествия. Он перестал заходить на свою страницу и несчастно загрустил. Но затем, несколько месяцев спустя, тот решает взглянуть на страницы своих одноклассников, дабы разузнать, как сложились их жизни. И натолкнувшись на фото Эльзы, она показалась ему очень похожей на его бывшую подругу, отчего он несколько был шокирован и крайне взволнован. Помимо выразительной внешности Эльзы, ему также приглянулись её интересы, словно под копирку сродные с его интересами, оказалось, что она также как и он, любит путешествовать. После чего юноша влюбился в свою бывшую одноклассницу, или же полюбил тот образ, который та на себя примерила. Либо же он попросту увидел в ней себя, потому полюбил себя в ней, ибо видел не её настоящие увлечения, а свои собственные.

Когда два прежде одиноких человека становятся парой, что ими движет, чем обусловлен их выбор? Может быть, одних притягивает телесная физиология, а других духовное родство вероисповеданий, либо творческие изыскания, но иных сближает боязнь уединения, страх одиночества. А может быть тому виной общественное мнение, желание родить ребенка, воспитать его и заботится о нем. Но иногда сродство душ притягивает двух людей, того юношу и ту девушку. Можно составить такое мнение, будто только комплекс сих причин способствует созданию пары, или же тому виной циничный расчет. Такой вымеренный выбор делают люди реалистического видения мира, иные же, романтические натуры не заботятся о завтрашнем дне. Так зачастую люди не могут быть вместе из-за несхожести точек зрения, ориентиров и надежд. К примеру, девственный романтик, повстречав девушку ветреного нрава, столь рационально мыслящую, скорей всего будет ею, отвергнут. Она и не посмотрит в его сторону, даже зная о его безмерной любви к ней, ибо он желает своею любовью исправить её, осветить, желает помочь ей стать лучше, а она в свой черед желает оставаться таковой, какова она есть. Соединить их может лишь преображение, если один из них действительно изменится ради другого. Закон отношений прост, они должны стремиться к общей высокой нравственности, к слиянию добродетелей. Но опасны ли эти грезы? Может быть, в том и состоит вся прелесть грез, в недосягаемости, мифичности. Может быть грезам лучше не воплощаться, а быть чарующим миражом. Может быть, однажды воплотившись, они займут место чего-то более важного и ценного.

Однако долгое время Эльза не решалась сблизиться со своим любимым, девушку обуял страх и волнение, ведь она свыклась со своей мечтательностью и если её мечта исполнится, то её гербарий грез перестанет пополняться новыми приятными фрагментами жизни. Кому тогда будут нужны листья, прикоснувшиеся к её возлюбленному? Затем она поняла, что если не ответит ему, то потеряет его навек, листья её гербария осыплются, станут прахом. Эльзе предстояло выбирать, ведь мечта, как и вселенная, способна расширяться.


Туман осеннего утра стелился по земле тончайшим покрывалом, словно призрак, стерегущий свою сокровищницу. Но вот вдали показались очертания женской фигуры и две поменьше детские, они появлением своим испугали те воздушные густые иллюзии, отчего те паром начали растворяться. Вот и солнце выглянуло из-за туч и золотые пластинки на земле заблестели, и дети, завидев их блеск, поспешили поближе рассмотреть то странное сверкание бликов. Они потянули маму вслед за собой, навстречу своим желаниям, и та не стала сопротивляться. Мальчик и девочка начали поднимать с земли цветные листочки, они любовались их красотой, и приносили их маме, дабы она составила из них гербарий. Она наблюдала за своими детками, думая о природе вещей. Оказывается, что живые люди хранят предметы своих воспоминаний и грез, и те не живые вещи сохраняют память о человеке. Однако живой человек созерцающий живое не нуждается в памятниках, ибо душа человека вечна, и ценней её нет ничего на свете.

Покуда Эльза так размышляла, к вратам парка подъехал знакомый ей автомобиль, из коего вышел её супруг, отец этого мальчика и этой девочки. Он подошел к своей жене и вручил той красно-желтый кленовый листок. Та с улыбкой на лице приняла его скромное подношение, отчего утренний туман еще более нахмурился, постепенно растворяясь в испарениях дождевой влаги.

Мечта ли движет человеком, или же человек приближает осуществление своей мечты, не столь важно, главное любить, мечтательно любить и любить наяву.


2015г.

Покуда смерть не разлучит нас


“Меня пугают твои губы,

Ведь они сулят блаженство.

Меня чаруют твои думы,

Ибо они источают совершенство”.


*      *      *


“Я мечтаю умереть, видя твои глаза, живые и святые”.


Любовь – вечностью располагает от самого безначального своего рожденья. Когда сердце останавливается для памятного предвкушенья, когда застывает в оцепенении смущенном, когда созерцанье единственное наслажденье, тогда-то воспрянет жизнь во всех красках переливов палитр чувств несмываемых и несводимых. Тогда-то вдруг затрепещет таинственно душа и плоть блаженство ощутит, когда очи, столь любимые, от сна воспрянут, словно единожды впервые. Вот уже слипаются ее усталые глаза, в свете солнечном силуэт немеркнущий они застанут, то дух блаженный, в коем сохраняется любовь и память и надежда, в нем образ девы незабвенный, образ вечный, сколь сама любовь.

О сколько я мечтал и грезил с тобою Любимая воссоединиться, сплести воедино полотно совместной жизни нашей. И явно, мы станем скорбной плащаницею тогда, сохраняя на себе Праведника святые очертанья, тот контур пламенный и нерукотворный. Но ускользает томительно мечта, словно сквозь пальцы то виденье исчезает, то туманное серебристое сомненье, то созвездье наше не нанесут на карту космических небес. Любимая, я тебя не вижу, я тебя не слышу и не осязаю, но знаю, ты живешь, и потому дарую я тебе всю эту нежность слов. Тебе любовные посланья посылаю, ведь мои мысли и чувства не имеют кров, все они спешат озарить светилом пламенным твои глаза, которые однажды скользнут по дерзким строфам этим, и ты узнаешь, что они писались с мыслью о тебе. В воспоминаньях с головою утонувши, я воссоздал картины чувств искрами взглядов кротких тобою некогда воспламененных. И каждый день ты музою лиричной вкладываешь в десницу костлявую мою перо, в коем чернила заключены навеки, ты гладишь нежно по моей руке ленивой, и дыхание твое девичье я платонически ощущаю дуновеньем на своей щеке. Ты правдиво шепчешь мне – “Страдай, пиши и от разлуки сердцем изнывай. Твои руки благородно не коснулись до меня, но благодарно пишут обо мне. Страдай же мученик девственной мечты, пускай те муки превратятся в венценосные животворящие стихиры”. “Люблю тебя” – шепчу в ответ я каждый раз, когда страницу безумно исписав, приступаю к бумаге новой. Но вот скоро умрет моя длань творца, незрячими станут мои глаза слепца, покроются пылью все сотворенные мои тома, никто, увы, не смахнет забвенья пыль с моего позабытого пера. Вы все ныне живые, вспоминайте иногда, не меня, а ее, мою единственную прекраснейшую музу, помня о том, что смерть не разлучила нас, но жизнь на годы нас разлучила. Любовники всегда страшатся прихода той разлучницы смертельной, но нас она исходом, бытием иным соединит. Жизнь разлучает – внешностью и духом, состоянием телесным и достатком, возрастом и городами. А для смерти все одинаково равны. И вот однажды в землю зароют наши спокойные тела, и если случится так, на разных кладбищах, не в одной могиле мы возляжем до Воскресения из мертвых, то я землю копая и грызя, плотью мертвой движимой неистовой душой творца к тебе вернусь, в одной усыпальнице покоиться мы будем до третьего рожденья. И на Небесах душами мы будем вместе, не удержит мою любовь ни Ад греховный, ни Рай святой. Мой дух неистов и всесилен, а всплески сердца, словно цунами широки, оно стучит живительно в моей груди так быстро, столь жестоко. Вот скоро остановится столь любящее тебя сердце. Скоро свет погаснет в земных очах моих суетой усталых, печальное то бремя истлеет подобно телу моему. Но памятник словесный образный я воздвигну смело, ныне на полке книжной он читателем воздвигнут, душу согревает, или горит в печи, даря мгновение тепла. Мне стала безразлична жизнь моих творений. Или всё же нет. Они мне дороги, ведь хранят сердечные секреты и многочисленные ответы на вопросы многострадальных дум. И о любви столь юной в поведенье много строк высвобождают лирой. Но не обольщайтесь. Любил и люблю я деву, но ею никогда не был я любим. Я прожил жизнь, но поцелуя таинство так и не познал. Вокруг себя я видел поцелуи, на картинах и в воображенье, наяву вблизи меня смыкались чужие губы, но уста мои невинны и поныне. Сколько в мире для меня осталось тайн, сколько нераскрытых книг? Но я довольно стар, и более не мечтаю о том соитье, упустил, героически возложив юность на алтарь любви великой и духовной. И вот пред смертью, позволю себе вольность малую. Немного помечтаю. Всё что не осуществится здесь, я верю – сбудется однажды там, в загробном мире, где калека обретет быстрокрылый бег, дева ветхая обретет венчанье с Духом, голодный насытится духовною едою, бездомный кров обретет на Небесах в палатах из янтаря, а я мечтаю лишь о спасении Любимой. И многое другое мы ожидаем там, где нам воздастся по земным нашим делам, помыслам и словам. Где все наши изречения и мысли важность обретут, потому что все с Сотворенья сочтены. А мы, молясь почтенно, с детскостью наивной разумно просим – “Господь, милостью исполни наши заветные мечты”.

Что ж, и я у Бога вопрошу образ многослойный в идеале. Довольно кроткий, но достойный. Временами сказ застенчиво наивный, и для нынешних времен весьма и явно непригодный. Но помните – мои истории вне времени, потому бессмертны. Однако я, должно быть, смертен, а может быть, давно уж помер, лишь душа вечная жива моя, вы читаете ее, по строкам ласково ведя очами светлыми своими. Вы живы, не забывайте это, и где-то там я раскрываю все секреты, мне Ангелы повторно дают ответы. Оказывается любовь главнее всех устремлений в вышину, без любви не родится ничего, не создастся, не убоится, не воскреснет, без любви люди станутся мертвы. Так возлюбите ближних всех и Господа возлюбите превыше всех. И Враг падет, растворившись в пустоте, ибо смерти нет, когда любовь наполняет души благоуханием сердец невинных. Потому я не умру, я оживу, когда представите вы то, что видел я, когда прочитаете вы то, что я заключил словами. Пора мне болью в сердце излечивать ваши усталые сердца. Позвольте, напоследок, мне помечтать немного.


*      *      *


“Я хотел бы прикоснуться к твоей впалой груди,

дабы ощутить, как бьется внутри твое сердце, ведь

ты живешь, значит, живу и я”.


Осенние пожухлые листочки подобно фееричным бабочкам, слипались, образуя матовые крылышки, а веточки становились им усиками и крохотным тельцем. Лиственные феи порхали, плавно слетая с ветвей влажных деревьев, словно имея краткий жизненный срок, они преждевременно опускались на землю и не двигались более, а некоторые и вовсе рассыпались в прах, и только легкий ветерок схожий с плачем ребенка, вздымая эти сломанные игрушки ввысь, пытался их неумело починить. Было во всем этом волнующее сказочное обаяние, трепетанье осени и непредсказуемое волненье чувств.

Затем поднялся, завертелся кружащим вальсом ветерок и стал уносить шуршащие кораблики в дальние необъятные просторы. Бабочки жили по его указующей воле, радуясь долгожданному воскресающему порыву, они полностью вверяли себя властному дуновению засыпающей природы. Кружа над серым тусклым небом с редкими просветами в виде сапфировых гроз, листочки летели далеко-далеко, приземляясь на самые невиданные местности и диковинные предметы.

Возле большого белого холодного здания, стоит хрупкая экзальтированная девушка. Она не шевелится, а лишь глубоко вдыхает свежесть ранней осени, поглощает кротким личиком своим легкую ненавязчивую прохладу. Одета она просто, вычурный макияж не выделяет особенности ее миловидного лица, у нее длинные, чуть подкрученные на концах волосы натурального светлого оттенка, во всем ее драматичном облике нет ничего искусственного, ибо девушка обладает целомудренной небесной красотой, той красотой неподвластной перу или кисти художника. Это красота способная сокрушить гения. И лишь зрение дарованное Творцом способно уловить сие прекрасное создание, но память слабая в созидании не сохранит тот дивный образ, преисполненный священством замысла Создателя.

На сей девушку можно долго меланхолично взирать и вопрошать молитвенно – для чего Господь создал такое чудо? Видимо для услажденья наших глаз, для явления Своего могущества, дабы творцы всех мастей усмирили свою падшую гордыню и в сокрушении более не спорили с Богом, дабы приклонились они перед истинным ваятелем Вселенной. Созерцать и почитать – вот идеал удела, бремя приятное и тяжкое творца. Но к ней не прикоснуться, слишком хрупкой кажется та красота (хотя имеет немыслимую силу), ведь ручки ее и талия так тонки, грудь не обольстительно мала, но как пленительно бела, и шейка дышит с пульсирующей впадинкой внизу, и ножки весьма стройны, так различает невольное зренье, не касаясь красоты души. Ворожея предстает пред нашим взором, всё так сокрушенно умилительно велико для воздыхательных очей, но потому чистотою наделена она, и страсть не познают созерцатели, никому не осквернить то святое творение Творца.

Тем временем, неловкие бабочки из скрепленных неведомой силой листочков юрко опустились на овальную головку девушки. Но девушка не почувствовала их мягкое приземление, занятая размышлениями, она не стала перечить чужим капризам.

Рядышком стоит ее родительница и та, заметив это недоразумение, подошла ближе к дочке и стала пытаться убрать наглые рассыпающиеся листья. Однако у нее ничего не вышло. Запутавшись накрепко в волосах, бабочка пожелала обрести пристанище в локонах столь прекрасной юной особы. Девушка, ощутив материнское прикосновение, посмотрела на маму бесцветными глазами и, не проявив какого-либо особого отношения к произошедшему казусу, вновь принялась за привычную благодатную невольную самоизоляцию.

Вскоре к ним подоспели некоторые люди, вернее одна неполноценная семья, состоящая из матери и сына.

Сей юноша достойно живет, будучи в зрелых летах молодости. Он плавно передвигается, крепко держа маму за руку, не оглядываясь, порою спотыкается. Внешне юноша походит на девочку, ибо создал нас Творец и потому различия во внешности нашей весьма незначительны в общем плане, и только уникальные черты души являют исключительную индивидуальность каждого из людей, однако есть в нем нечто странное, молниеносно привлекающее взор. Как и у девушки, его одежда также не располагает предвзятой манерностью или изысканными капризами моды, его волосы также лоснятся светлостью и мужественною длинною до лопаток. Будучи бледным и худым, он вызывает к себе жалостливое сочувствие либо грубую неприязнь. Подойдя неумышленно очень близко к девушке, он не заметил ее, а лишь ощутил всеми порами своей кожи неизвестное ему ранее тепло. Теперь они вдвоем одиноко и безмолвно взирают в одну всепоглощающую сказочную точку далекого светила в пучине пламенеющего горизонта.

Их родители, будучи подругами по несчастью, недолго думая, завели доверительный разговор:

– Сегодня нашим детям вынесут окончательный вердикт. – сказала с грустью в голосе, но с надеждой в сердце мама юноши, та бойкая, но в то же время усталая женщина. – Знаменательный и бесповоротный приговор. – тут она всплакнула чуть слышно. – Бедный мой мальчик, он столь несчастен, что даже понять этого не может, он не осознает того, насколько он обречен влачить жалкое существование. – она в очередной раз прослезилась и утерла набухший нос платочком смахивая поступающую прозрачную водицу жалостливых порывов своей души.

Мама девушки не соболезновала ей, ибо сама чувствовала нескончаемую горечь несправедливости и обиды.

– Бедные наши детки. – запричитала вторая женщина. – Молодость для познанья дана, но они ничего познать не могут. Может оно и к лучшему, ведь они так невинны, они подобны ангелочкам. Но, к сожалению, их отцы были иного мнения, потому вскорости ушли от нас, столкнувшись с внезапно свалившимися трудностями, оставили нас по слабости своей, хотя казались, внешне, столь сильны.

– Мужество имеют, но ответственность забвенью предают. – согласилась с её высказыванием первая женщина.

Их удручающая беседа всё более обретала ропотный настрой, становилась утомительно драматичной, отчего казалось, будто сама осень поет им реквием завыванием ветра плача черно-белого Пьеро.

Матушки трагичность судеб предрекали, и, увы, своими речами надежде почти нисколько не угождали.

Ветер обволакивал молодых людей, восхищаясь ими, вознося пением романса их чистые сердца – “О сколь юноша невинен, о сколь девушка невинна. Они мира лишь неуверенно касаются, они никогда не улыбаются и никогда не печалятся. Ведом им только голод и ко сну призыв век очей. Сердца их тихонечко молоточками стучат, всегда только шепоту тишины они внимают, или возносятся чувствами к песнопеньям ангелов на Небесах. Посему не двигаясь, в кротости молчальниками прозябают”. – и уносился ветер дальше, сметая листву на своем пути, завораживая безудержным залихватским гласом вопиющего духа.

Внезапно в доме доктора зажегся приветственный свет и дамы поспешили на долгожданный прием, решив в сохранности у калитки детей своих оставить.

Ведь их дети столь скромны в жизни, поэтому никуда не денутся. Недеятельны столь наивные создания. – подумали матери и поспешили к лекарю по важному вопросу исцеления, иль упования на чудо.

И вправду, робкий юноша, и кроткая девушка, стояли успокоительно смиренно, вдыхая осенний прохладный зной вялыми мерными глотками.

Но вдруг юноше дико страшно стало, так как чересчур давно мама не касается его плеча. Неужели она бросила его, оставила на растерзанье невиданного фатума судьбы? И он, от пугающего страха, шаря в воздухе, неаккуратно дрожащей десницей коснулся нечаянно до головки девушки. Он ощутил кончиками пальцев тончайшие лоскуты волосков, мягкие и прочные, а на них словно расположилась бабочка или другое неведомое существо. То были осенние листочки. Но юноша подумал, что это насекомое, которое, насколько ему известно, не кусается, а лишь взмахивает крылышками и летает подобно малой птице. Он сразу вспомнил, как в детстве мама посадила на его ладонь бабочку, но он пожалел ее и перенес бабочку на пальчиках к твердому дереву с грубой бугристой корой. Бабочка, тогда, ощутив свободу, спорхнула на древесный ствол, и больше они никогда не встречались, она, должно быть, вскоре вовсе улетела, ставши полноправно свободной. И потому юноша загорелся идеей даровать и этой бабочке в волосах девушки вольность. Юноша попытался распутать эти тончайшие волосяные сети, высвободить ее, расчесать паутины волос, но видно слишком грубо и рьяно старался. Отчего по этой самой причине, девушка ощутила неприятное посягательство и убрала его руку, подумав, что это видимо ветка дерева под ребяческим натиском ветра взлохмачивает её тщательно уложенную прическу. Она взяла в свою руку его пальчики, они показались ей непохожими на веточки, однако такие же вытянутые, они были мягкими, вовсе не твердыми, они были теплыми и весьма приятными на ощупь.

Совершив неловкий физический контакт, волнение охватило сих молодых людей, ибо никогда в своей жизни они не чувствовали такого притягательного взаимодействия. Прикосновение матери привычно, а руки доктора в гладких врачебных перчатках всегда холодны. Однако именно это немыслимое несказанное ощущение они не смогли ни с чем сравнить.

Ручка девушки почувствовалась юноше теплой, боязливо хрупкой, нежной, отчего он вовсе покорился ее воле. Но бабочку нужно было отпустить. И видимо, поэтому он, вцепившись в руку девушки, повел ее в неизвестное направление. Их пальчики сплелись в любящий не распутанный клубок. По веянию пасмурной осени, по зову многоголосой листвы, на голоса сонных неумолчных духов, они двинулись в непостижимое пространство, ибо мир внешний им был неведом, только в душах своих мыслями они жили.

Они шли и чувствовали, как ласковое тепло словно соединилось в их скрепленных руках, в этом центре единения пульсирует новое сердце новорожденной совместной любви. Взаимной любви. Та благодать переливалась молебственной мелодией ангельского хора, призванного благословить, застенчиво, но возвышенно.

Юноша искал дерево, выставив левую руку вперед, другою дланью он не отпускал свою спутницу. Девушка покорилась его влекущей воле, его властному разумению, его покровительственному замыслу.

И когда ветер подхватил в объятья целую охапку листьев и играючи бросил в путников, только тогда они остановились, поняв, что древо произрастает где-то поблизости. Душевные чувства не обманули их. Рядом высилось дерево с раскидистыми опасливо оголенными ветвями. Но мерное зрелище сцены увядания им сталось неведомым. Они лишь приблизились к плачевному древу, вступив под своеобразный настил из веток. Древесина пахла сыростью и мхом, тем бархатным покрывалом, который на ощупь ощущается ватным. И всё казалось в их душах таким искрящимся, таким несказанно светлым. Отныне той беспросветной тьмы, будто больше никогда не будет. Одиночество потеряло всякую горестную магию, всякую власть над ними. Во всем мире казалось, есть только они, и только их сердца тихо отстукивают парный синхронный ритм. В сей гармонии устремлений, в горячке несвойственных логике свершений, они своевольно отдались любовному ангельскому порыву.

Юноша повернулся к девушке. Нащупал бабочку, созданную из желтоватых листочков, которые столь неуместно запутались в ее волосах. Бабочка словно прижилась в тоненьких прядках, в этих ниточках золота с радужными переливами. Он провел любящей рукой по ее лоснящимся локонам, проследил весь путь грациозных прядок и коснулся до ее плечика, словно то была фарфоровая чашечка. В это время в юноше не пылала страсть, и тяга к познанию не развращала его чресла, им двигало дивное целомудренное восприятие любимой, это единственное что юноша мог сотворить, что мог себе позволить.

Девушка последовала вслед его касаниям, столь неумелым в движении и в произволении наивного содрогания. Она коснулась его ланит, провела пальчиком до колючих щек, скул и подбородка.

А юноша вернулся к ее благообразному личику, коснулся ее тонких бровей, отчего ее глазки закрылись, и он нежно провел подушечкой пальца по ее веку, там, где реснички выстроены рядком. Затем коснулся до ее носика столь тоненького изящного, с крохотными ноздрями, с помощью коего дева дышит, и от этой данности юношеский дух захватило. Затем углубление под верхней губой сталось распознанной немаловажной утонченной деталью и сами губки, мягкие и сухие, прыснули в его грудь опаляющий жар. Он не ведал что такое поцелуй, как впрочем, и ее уста не знали вкуса поцелуя. Однако они оба определенно обладают способностью утешать, награждать, убаюкивать, вдохновлять. Прощать, и, конечно же, любить.

Кожа девушка была схожа с бархатом, а его подобна старой обложке книги. Девушка прикоснулась к его трепетно вздымаемой груди. Посередине почувствовалась впадина, по бокам выступающие ребра обтянуты тончайшей кожей, но даже к такому неуютному твердому месту она пожелала благоговейно прижаться, словно желая обрести защиту, кров и понимание. Доверие вселяло в них взаимную доверительность и не свойственную их скромным натурам уверенность. И одна мысль терзала неустанно – “Почему она позволяет мне прикасаться?” и “Почему он не отвергает меня как другие?”

Юноша плавно провел рукой вниз, и ощутил впалую середину груди девушки, по обе стороны находятся мягкие выпуклости, но его пальцы застыли посередине, ибо он почувствовал биение ее сердца, тот величайший механизм создающий кровь, ту питательную жидкость всего организма. А может не только пища насыщает тело, но и наши чувства, дотронувшиеся до прекрасного внеземного создания, наделяют клетки целью и смыслом. Доброта питает плоть, и только любовь поддерживает в нас жизнь.

О сколь таинственно мирозданье и сколь восхитительно порою бывает созерцанье. Но юноша и девушка не видели друг друга, они не слышали друг друга. Ибо родились в слепоте и в тишине. Поэтому девушка прижалась к юноше вплотную, дабы ощутить его волнующееся сердце. И отныне два невинных сердечка стали настолько близки, что вот-вот коснутся божественного провидения и в едином ритме они изрекут клятву вечной первозданной романтической любви.

“Покуда смерть не разлучит нас” – пели благовестной музыкой юные сердца. – “Покуда смерть не разлучит нас” – повторяли с каждым вдохом. И в этом сердечном возгласе было нечто потаенно великое, несказанно значимое, неподвластное осуждению. Вот именно то, что они так долго искали, вот для чего живут и будут жить, вот та усыпальница неизгладимых чувств, обитель смысла жизни. И под сим деревом словно застыла извечная статуя обнимающихся влюбленных.

Оба, с самого своего рождения они были лишены всякого зрения и всякого слуха, потому познавали окружающий мир лишь с помощью рук. И сейчас они за одно бесконечное мгновение познали всю Вселенную в одном простом биении сердца любимого человека.

С тех пор одиночество покинуло их жизни, ибо возымели они воспоминания.

Но вдруг, протестной поступью, они почувствовали, как их разъединяют, словно цельный единый плод разрывают на две равные части, отчего обильно сочится сок, то хлынули их слезы. Юноша и девушка рыдали, ведь их враждебно несвоевременно разлучали. Это сердобольные матушки вернулись с затяжного приема доктора, который не нашел достойных сил для исцеления пациентов в своих руках и мыслях, и те не обнаружили своих дорогих деток на том самом месте, где их недавно оставили. “Далеко они не могли уйти” – подумали мамы и ринулись на поиски, и, увы, розыск их не стался долгим. Они увидели как в осеннем саду, юноша и девушка тесно прижимаются, заключая друг друга в объятья. Матушки посчитали это не проявлением чувств, а подумали что это всего лишь выражение страха. Они и не подозревали о том, не могли и помыслить о том, что такие беззащитные, бесчувственные, неопытные юные души могут когда-нибудь полюбить. Глупые взрослые люди верят в то, что будто они любят глазами и ушами. Но их вера оказалась ошибочной. Ведь юноша и девушка не имели ни слуха, ни зрения, однако полюбили друг друга всею теплотою искренних своих невинных сердец.

Мелодия сердца любимой девушки всё дальше и дальше, и вот уже совсем еле чувствуется тот жизни милый стук…

Они разлучились, но ненадолго. Ибо вскоре свершилось благодатное чудо. Господь милостью их озарил, явил помощь там, где человек порою бессилен. Девушка обрела слух, она отныне слышала все звуки мира, его чарующие песни. Долгими вечерами она слушала чудные увертюры и оперы, даже свой голос слышала она, но ничего не видела, ибо по-прежнему оставались бесцветными ее глаза. А юноша обрел зрение, отныне воочию созерцал он красоты мира. Подолгу он наблюдал за людьми, глядел на причудливые картины и на природу, но не ничего слышал, что говорят уста, и птицы отворяя клювы, ничего не щебетали ему. Он не ведал того, как должно быть звонко течет горная река и насколько томно шелестит луговая трава.

И обретя, сей чувственные дары, отказавшись от материнской чрезмерной опеки, отринув путы морального заключения, они возжелали прийти на то самое место, где они однажды навеки полюбили друг друга. Девушка спрашивала у прохожих о том самом месте с садом, говоря краткое описание – большой дом, калитка, дерево, и поняв, о чем она им говорит, они заботливо отвели ее к дому доктора. Юноша тем временем искал зрячими глазами своими знакомое место с небольшой рекламной брошюры, где памятка гласила о врачебном заведенье и об именитом лекаре. Но те чувства слишком слабыми им казались и потому внимали они сердцу своему путеводному, ощущая, как оно таинственно чувствует приближение другого любимого сердца. Вот-вот, еще чуть-чуть, и повстречаются они, долгожданно свидятся.


*      *      *


И вот, возле изогнутых древ древнего сада, девушка услыхала кроткие шаги юноши, его усталое дыханье ощутила, а он ее впервые увидел и словно весь светом озарился, такой неземной и прекрасной он себе ее и не представлял. Приблизились они друг к другу и невинно обнялись, заботливо, полюбовно. Но опечалились весьма. Ибо девушка что-то говорила, но юноша понять ее не мог. Девушка не видела его лица и не могла понять – почему возлюбленный молчит. И осознали они тогда, что трагичен будет их путь, если только не пожертвуют они собой ради любви.

Любовь их в кротости смирением пылала.

Юноша прикрыл ладонью веки девушки и нежно в глазки ее поцеловал. Очи дева вмиг отворила и в мгновение прозрела.

Девушка его ушную раковину поцеловала, и услышал он, как звучит ее молящий нежный голос.

Все чувства они разом обрели, ибо явственно чудо Господне произошло, несомненно, и неоспоримо. Но вопреки божественным дарованиям своим, юноша и девушка глазки в смущении прикрыли, и слух свой притупили. Дабы чувствовать, лишь сердцем, ощущать, лишь сердце – где глас Неба вечностью в нас навеки заключен. Познанье мирозданья в сердце, иные чувства лишены истины познанья. Мы любим сердцем лишь и любим только сердцем.

На том, оставим сей счастливую любящую пару, у них порыв благоприятный венчальный впереди, у них отныне долгий путь. И с надеждой уповаю, вы уразумели сей истории мудрствующую суть.

Смерть да не разлучит нас, ибо любовь побеждает смерть.


*      *      *


Невольно помечтал, незаметно уж поздний час настал. Но я по-прежнему пишу с любовью – Любимая, твое сердцебиенье вековое мне продлевает жизнь. Твое дыханье внеземное дарует воздух мне. О как пленителен тот образ вышний и сколь страдальчески печален. Сколько лет бесследно миновали, но парой мы так и не стали, иль были вместе мы всегда, но этого не замечали. Сомненья рвали нас, а сердца неистово кричали – Покуда смерть не разлучит нас. Или то лишь мой глас, вопиющий горечью в пустыне, мои мечты, живущие и поныне, иль то лишь иллюзии сплошные. Невыносимо сложно дотянуться до звезды, но легко вспоминать ее святостью искрящие, вечные глаза родные.

Стремительно жестоко ты ворвалась во все органы плоти ослабленной моей, в глубины моего сознанья. Ведь сердце мое изнывает от любви, от каждодневной боли. Легкие мои тяжко глотают кислород, желудок мой всякий голод потерял, глаза мои грустны, а волосы нервно сплелись в клубок змеиный. Уста мои молчаливы и безутешны, а грудь моя худа, словно гладильная доска рвет ребрами одежды. Борода моя седа, хотя мне чуть за двадцать – вот, сколько всего во мне один взгляд невольный изменил. Так суждено, когда любовь себя навеки вселяет в сердце молодое.

Но у вас иные судьбы, вы живете, а я о жизни лишь мечтаю. Вы забываете про смерть, а я о ней мечтаю, мечтаю о Царствие Небесном всех влюбленных. Вы грезите о любви нечаянно прекрасной, а я истинно люблю. Но ту любовь вам не познать, ее законы не понять, потому не сможете никогда ее принять. Для чего мне красоту девы своим уродством затмевать, для чего ее разуменье светлое своим безумьем омрачать? И для чего я возомнил писать? Видимо признанье это всё, иного смысла нет, вот сердцу своему вендетта.

      Люблю тебя – возглашу в который раз, словно в первый. И на горизонте забрезжит вдруг рассвет. Я не спал, изнуряя бумагу мыслями благими. Вновь о тебе Любимая я вспоминал. О том, как тебя я впервые повстречал, как кротко созерцал, как печалился угрюмо и как на жизнь несчастную роптал. Насколько же я счастлив был при первой встрече нашей, о прикосновенье я тогда и не мог помыслить, речь моя с трудом произносилась, в содроганье тела наивности души, я взглядом выразить свою любовь пытался, и взглядом своим ты надежду в меня вселяла.

Я слепну, и слух теряю в испытаниях тоски. Я в слепоте обрету прозренье и в обделенной глухоте найду смиренье. Некогда просил тебя не плакать, но сейчас поплачь немного, пусть слезы выльют горечь, исторгнут все обиды.

Пусть время юное упущено безвозвратно, я в Вечности вновь юным стану, и ты станешь девой молодой. Попробуем мы тогда всё начать сначала, возродимся после неминуемого конца. Занавес опущен, пьеса земная окончена сполна, все роли исполнены трагично, мы, актеры, сыграв предначертанные роли, отворим дверь в мир реальный, в мир Небесный. Там тебе я прошепчу – “Рядом с тобою никогда я не умру”. И ты ответишь мне любовно – “Я более не грущу”.

И если исход приняла моя усталая душа, то ведаю отныне, всё начертанное сбудется наверняка.

Мечтаю ли я, или вижу будущее как будто наяву? В который раз у пера я вопрошу, и оно ответит – “Не ведаю сего, я лишь пишу, чернила источаю на бумагу”. Лист бумажный ответит мне – “Я лишь сохраняю”. Утро – “Я лишь пробуждаю”. Ночь – “Я ко сну склоняю”.

И лишь сердце мне ответит – “Я всё ведаю, я всё знаю, посему понемногу страждущим отворяю”.

2012г.

Эфирные серенады

Ангельская любовь


Любовь духовна – и прикосновенья ей чужды,

Чужды ей оскверненья красоты, противны ей пороки.

Смиряет плоть, не прекращая молитвенной нужды,

Ибо истинной любви лишены языческие боги.


Лишь в девстве рождается любовь,

Лишь девственник, не знавший поцелуя,

Познает тайную души юдоль,

Радуясь слезами в неистовстве горюя.


Любовь духовна – просветленно учит созерцанью,

То святое воздержанье, цветок невинно нежно ал –

Смущенье девы, и не коснуться ее дланью.

Но восторгами души полон сердца зал.


И вы явились, дабы принять божественное пенье

Струн сердечных, что ж, внимайте.

Любовь, я верю, побеждает тленье.

Прошу, милостью читайте, сонетом сердце возмущайте.

Душа поэта


Ранимая душа поэта – истинное дитя света.

Словно у ребенка тускнеют блекло очи старика.

Но кудри их не покроет седина, та мудрости искра.


Ибо мудры вопросы у поэта – ужели станутся без ответа?

Творцы лелеют свои рукотворные плоды,

Иные мостами сожжены, но воскресая они столь светлы.


Бремя тяжкое поэта – избрать путь мудреца или эстета.

Утверждая разделять, охлаждая воспламенять,

Новые горизонты покорять, и малодушие призваны терять.


Кротко кратка жизнь поэта – вот кажется, родился,

                                          и предстал уже в обличие скелета.

Мгновенье отделяет до всемирного величья,

И порок отдаляет от святости приличья.


Но нецелованны уста поэта – невинностью полны любовного сонета.

Он струны лиры строками рифмует смело,

Но судьба довольства и почет рисует худо бледно.


Когда он чернила не жалея, сердце мучает мольбами,

И в изнеможенье падает подхваченный ангельскими крылами,


Свободу обретает душа поэта – в погребальный саван плоть его одета.

Память рукописная его сталась вечна,

а жизнь,

кажется,

не столь беспечна.

Монолог со смертью


Искушая смерть, возлягу на перину листьев серых.

Я слишком грешен, чтобы жить!

Уснула осень, с небес спадая в одеяньях белых,

Дабы наготу секретов прошлого сокрыть.


Призывая смерть, то криком, то молчаньем.

Сольюсь с прохладой и свежестью снегов.

Молясь, сокрушаясь покаяньем,

Прости – шепчу, и это тайна для злых богов.


Встречая смерть, верну Любимой образ некогда забытый.

Ее глаза с бессмертьем, ее уста с моленьем.

А поклонюсь, не кончине, а вечности нетленной.

И сном покажется вся жизнь, лишь тягостным мгновеньем.

Благостным умиленьем.

Ангелу


В тоске, в заботах суетных и во грехе,

Я предавал забвенью лик твой благословенный.

В нужде, в муках творческих и во зле,

Искал глазами свет твой, как и прежде несравненный.


Прощенный, и вновь согрешеньем сокрушенный,

Сожалел о присутствии твоем, посреди погибели моей.

И ты подобен свету Богом сотворенный,

Совестью терзал меня, поил слезами – обличительной водой.


В любви, в томленьях свободолюбия души,

Я стенал страданьем отрешенный.

Те стоны воздыханья в небытие ушли,

Как образ в памяти болью отраженный.


Влюбленный, любовью вдохновленный,

Поэму восклицаю или шепчу тебе стихи наедине.

И прощенье обретаю я, лик в улыбке бесподобный

Мне молчаньем говорит – “Прощай, и проститься многое тебе”.

Сумрачный пейзаж


Громадой градин грядущих гроз,

Зубчатым сводом рвется рьяный дождь.

Водопадом игл губит гряды алых роз,

Танцует племя облаков и богом грома вещает вождь.


Лоснящейся нежностью опускается покров.

Туманной аурой ослепляется светило.

Лучезарной рябью – нет достойнее послов

В долину смертной тени, где дух смерило,


Рваным звуком звонких стай,

Крылатых извергов сверженных цепями

Гордости надменной обличают край,

Порхая над промокшими ветвями.


Вот просияло небо лаской ореола.

Ручьи уносят в Лету прошлое, воспоминанья.

Радуга – удачи веселая подкова

Расточает страхи, мир прейдет, и родятся небывалые восторги,

у дуба векового в уединении молчанья.

Успление


Поэт, покинешь ты сей мир доколе грешный.

Уйдешь невинным, словно царь безгрешный.

Исповедь – твои творенья, твой долг и знамя.

Но неги твоей жизни устало гаснуть пламя.


Поэт, усни, прими сон прибрежный.

Оставь в молчанье свой слог небрежный.

Уснут твои творенья, все восторги и смущенья.

Но не утратишь благоговенья, слезы умиленья.


Поэт, хотя бы на секунду не мысли о безумном.

Мир не верти, и Антеем шар земной не подпирай.

Пусть нарекут тебя беспутным, я знаю, ты был мудрым.

Так живи и никогда не умирай!


Лишь засыпай перо, роняя, чело над бумагою склоняя.

И созерцая всё то, о чем в предвкушении слагая

Ты мечтал, заслужить за труд прилежный

Покой хотя бы, сон райский, столь прелестный.

Феерия


Я жил подобно сну – столь кратко, но чудесно.

Себя я ненавижу, но тебя люблю,

Столь кротко, но не лестно

Строгал к сердцу твоему ладью.


Красота – волнующий призыв,

Дурман влекущий, она алхимия или обман,

Но покоришься ей, раз увидев, единожды испив

Вселенную – тот пестрый карнавал.


Избытком чувств сердца вздымайте!

Пусть вспыхнет вера, пусть любовь зардеет,

И о надежде никогда не забывайте.

Будьте детьми, ведь мир юн и не стареет.


Я любил подобно небу – то дождливо, то солнечно покорно.

Себя я проклинаю, но тебя благословлю.

Крестным знаменем смиренно

Душу обнажить дерзну.


Чистота – усмиряющий прилив.

В раздоре с совестью пустеет сердца зал.

Душу памятью и страхом укорив

Спектакль жизни – восторг или провал.


Смейтесь или рыдайте!

Пусть мир жесток, но дух не огрубеет.

Головоломки жизни с мудростью решайте.

Будьте детьми, ибо не летами, но невинностью человек мудреет.

Верни покой моим устам


Верни покой моим устам, молчаньем скованным навеки.

Устало затвори непроницаемые веки в стекле гаснущих очей.

Жизнь верни заблудшим письменам в пламени и гневе,

Ради очищенья несгораемых идей.


Я думал, что капли слез любви моей источат камень сердца твоего.

Дерзнут откровеньем отворить длань твою ради любовного скрещенья.

Войди же в воды слезного крещенья моего,

Ради любви наукой просвещенья.


Я мечтал, что пламень сердца моего растопит лед любви твоей.

Поколеблет естество немою музой красноречья.

Изберешь ли ты меня из всех достойнейших мужей?

Излечишь ли в душе моей увечья?


Верни покой моим устам, верни свободу, распутав суетные сети.

Я в содроганье возвеличу дух во свете.

И вновь приятны, станут строфы эти

В молчании обете.

Поклонник


Вспыхнуть гению легко, погаснуть гораздо проще

В муках творчества в величье идеала

Преданностью сердечного устава в лучезарной йоте

Серафимов всполохов, и карнавала.


Гений возгласит упрямо – “Творец праха – вот кто я!”

Ведь Господь создавший мир неподражаем в Сотворенье.

И человек десницы и душу свою ничтожностью коря,

Завидев красоту, воздаст восхищенное моленье –


“Господь – мой единственный кумир создавший землю и эфир,

Я поклоняюсь Богу, словно трепетный поклонник.

Леса и воды, девы и храмовые своды, легион картин

– Вселенной благостный ампир

Предстает человеческим очам и даже вострепещет стоик


Узревши несравненность бытия, склонившись у Алтаря,

Поблагодарит Тебя за жизнь, любовь и веру

В вечность доброго зерна, ибо душа на Небеса, а плоть поглотит земля.

Деянья добрые – украсят амфитеатра стену.


Немыслимы те образа, в людях всех я различал Твое подобье.

Их красоту сквозь грязь и нищету, чрез богатство их пороков.

Я созерцал в них Твою искру, возвышаясь словно исподлобья

Надо мной, они детьми рождались в Твоей любви пророков.


Благодарю за Любимую мою, деву в облаченье чистоты.

В ней я видел Рай, но не коснулся парадиза.

Для глаз моих нет в мире явственней благоуханней красоты,

Ибо она совершенства парадигма”.

Любовь моя, ты ли это?


Любовь моя, ты ли это?

В сердце моем звучишь хрустальным эхом.

Те чертоги олицетворяют беспросветно гетто,

Где бездомные ютятся с безумным смехом.


Любовь моя, как ты несчастна!

Таишь обиды глубоко, летишь без крыльев так легко.

Плавно опускаешься на землю безучастно,

Во склеп могилу где так свежо.


Любовь моя, ты ли это?

Взгляни, ты не бездетна, слышишь, плачь новорожденного сонета.

Он тобой питаем чернильным молоком поэта.

И созрев, умирает так поспешно, так эстетно.


Любовь моя, как ты прекрасна!

Любимая – буду любить тебя я до скончания веков.

Дарую жизнь тебе, та жертва станет не напрасна.

Нам уготован луг среди райской иерархии садов.


Любовь моя, ты ли это?

Уезжай, оставь меня, видишь, приготовлена карета.

Все забирай, вещи стены и красоту паркета.

Но остаешься ты и живешь со мною вечно, воистину бессмертно.


Любовь моя, как ты счастлива.

Словно слива имеешь терпкий и сладкий вкус.

Зажигаешь маяка огнива, по-ребячески спесива.

И целуешь нежно сердце мне, словно то змеи укус.

Серенада музе


Ах, Муза, ты молодости меня лишила, научив творить.

Юность за талант, хороша ли сделка с роком?

Ах, Муза, ты скромности меня учила, разучив корить.

Кротость – покой пред Богом.


Ах, Муза, ты озарила верностью меня, научив любить.

Внемли не идеалам, но совершенству, духовным оком

Узри трепетно, воспрянь, не смей судить,

Стань святостью, не будь пороком.


Ах, Муза, ты нищетой меня смирила, научив молить.

Рядом ты со мной всегда, души моей не гнушаешься порогом.

Позволь тебя поблагодарить,

И покорившись возлюбить достойным вышним слогом.

Благословляя и боготворя


Благословлю тебя пером, мой ангел, моя Арина.

Возвеличу выше звезд и в преклонении божеств,

Со страниц польется песнь сказочного мира,

И описанье прекраснейшей из существ.


Рай обрети, Любимая, лишь об одном мечтаю я.

Блаженство вольности в невинности прекрасной.

Образно в благолепье боготворя,

Возлюблю тебя страстью бесстрастной.


Верностью докажу твое величье в пределах таинства эфира,

Ожиданье то не станется напрасным в исполнении мечты.

Кротостью верну твое вниманье, зажгу маяка огнива

Для освещенья дальнего пути.


Благословлю тебя мечтами, моя любовь, моя богиня.

Воображеньем сотворю далекий мир сверкающих глазниц.

Повенчанные Небесами – блаженства вечного картина,

Любви – величайшей из зениц.


Письмена составят память вечности покорной,

Строфы в вальсе закружат, памятуя о свиданье,

О встрече той столь трепетно проворной,

И о печальном расставанье.


Сердечное биенье слышится сквозь непоколебимости высот,

Внимаю музыке живительной в твоей груди,

Там прячется ребячески любовь и девства чистого оплот.

Позволь же мне наитием тоски коснуться слезой твоей руки.


Боготворю тебя трагедией комедий, моя муза, моя актриса.

Средь театральных зрелищ, где правит лицедейство,

Одна верна законам чести, словно Елена в ожидании Париса.

Мой гениальный идеал, мое ты совершенство.


Воображаю дивный силуэт восставший в памяти угрюмой,

Мнится пируэт событий давних несказанных.

Столь радостных, столь печальных пред судьбой понурой.

И грезы воссоздаст эстет в терньях шелковых, атласных.


Создаст творчества творенья, дабы пустить коренья

В душу избраннице своей, но плоть ее оставит без прикосновенья.

На картине лик девы погладит без оскверненья,

Поцелует робко краску в знак умильного поклоненья.


Боготворю тебя избытком чувств о святая дева.

Ибо святость облекает очи и не помыслить о тебе дурное.

Не смею, прекословя осуждать славное созданье Неба,

Рожденное во Свете, столь жизненно живое.


Бледностью краснея и от смущенности немея,

Склоненный на одно колено под тяжестью несбыточных идей,

Сгораючи дотла и снова пламенея.

В любви признаюсь в театре беснующихся теней,


Игривых кукол и актеров в оковах одной роли.

Услышь шепот тихий бессловесных начертаний,

В доказательство чувств верных с избытком боли,

Но с надеждой и с любовью верований.


Из кладезей достойных воздыханий я музу почерпну,

Во всеуслышание оглашу, иль сердцем уединенно прошепчу,


Арина любимая – вечно буду любить тебя одну.

Благословляя и боготворя.


2012г.

Радости одиночества


Сколь долгим окажется земной путь человека? О том не ведают высокоумные философы, которые, лишь только познав всевозможные причуды угасания старости, поймут, наконец, театрально напыщенную трагедию ускользания столь краткого времени. В сию пору неукоснительно бесповоротно ускоряются жизненные процессы, в то время как обветшалое тело замедляется и деревенеет. Многие старики вспоминают молодость, лестно либо укоризненно. Я же, будучи преклонено молодым, почту вниманием пера интригующую старость. Воображу то, чему может быть не суждено будет сбыться, но о чём прочтут степенные читатели. Напишу краткую романтическую историю, дабы показать наглядно всю податливость субстанции времени, ведь перо талантливого поэта им способно управлять, то замедляя, то ускоряя. Возвратить в прошлое оно способно и заглянуть в будущее, вот только нынешнее время не запечатлеть ему достойно. Покуда перо по бумаге заманчиво черкало, уж волосы поэта успели покрыться сединой. Вот будто шаловливые любопытные пальчики мальчика водят линии по запотевшему стеклу, рисуя звезды и снежинки, через секунду те же мягкие фаланги гладят живопись на холсте бугристом, лаская возлюбленной портрет. Ужель мастерство творца даруется трудом болезненным и каждодневным? Годами бодрствования во власти вдохновенья и томленья духа, добровольного воздержанья плоти и преклоненья пред девственной красой. Ужель мне предстоит сие многообразье жизни творческой дословно описать? Не всё, но лишь итог великого неусыпного служенья. Приснопамятные дни покойного одиночества и радостей в тиши от суеты забвенья, о них заскрипит перо, каждое мгновение старея.


В последних летах умудренного старчества, художник не переставал грезить о несбыточном счастье. Преодолев недальнее расстояние от своего подъезда до вблизи расположенного городского парка, он, опираясь на черную трость, изнуренный ноющими болями в ногах, заковылял до главных решетчатых ворот. Медлительно, словно древняя исполинская черепаха, пересёк несколько протоптанных зеленеющих тропинок. Поплутал немного, больше для впечатлений, нежели для фарса, чем ослабил ориентирование по знакомой местности. И наконец, добрел до своей любимой обшарпанной лавочки. Грузно опустился на потускневшие крашеные доски, со сдавленным скрипом в костях, сел, насколько это было можно, аккуратно. Укутанный в небольшую кофту длинного мешковатого покрова, закрывающую до колен ноги, одетые в брюки с выделяющимися катышками, также наполовину скрывающие облезлые выдающиеся ботинки, он поднял красное бугристое лицо навстречу инфантильному солнцу, прямые лучи коего упрямо проникали сквозь природный заслон ветвей и зелени листьев. Руки старика удрученно потемнели, как всегда частично покрытые разноцветными мазками, немного сотрясались. Не только руки, но даже одежда, в особенности его темные брюки живописно вымазаны красками. По всему виду может сложиться мнение о том, что он мало заботится о своей неказистой непривлекательной наружности, и сие окажется правдой, ведь он давно не стриг свои курчавые волосы, не равнял бороду, только усы постригает, дабы те мешали принимать пищу. У него длинная шевелюра волос на голове, настоящая грива светло-пепельного оттенка, остальная растительность на его лице аналогична. Даже хмурые глаза серы и кажутся безжизненными, если взглянуть в них мельком, но если всмотреться в них пристально и созерцательно, только тогда раскроется глубокая всесторонняя душевная в них жизнь, сокрытая от недальновидных зрителей. Внешность его прохожим безынтересна, ибо они не ведают о том, сколь неподражаемым талантом он прекрасен. Ему очень нравится посещать подобные общественные места, в особенности по утрам, чтобы первому услышать пение проснувшихся певчих птиц, ощущать поначалу ласковую теплоту восходящего солнца и видеть мягкость голубоватого белесого неба. Так и ныне различая зеленые тона и изумрудные полутона раскидистых дерев, старик наслаждается созерцанием творений Божьих, и они, словно доподлинно чувствуя в нем христианскую доброту, слетаются отовсюду, неуклюже приходят, дабы тот их заботливо накормил, погладил, даровал им имя. Вскоре засуетятся люди вокруг, а ближайшая детская площадка наполнится митингующими детьми. И ему будет радостно разглядывать их каждые по-своему уникальные личики, можно будет следить за их неизменными играми и неустанной беготней, временами слишком увлекаясь, ему, иногда казалось, будто и он среди ребятни озорует, свободно без трудностей разгибает колени, и шуточно пререкается с матерью. Воистину душа бессмертна, потому не стареет, но душа сострадательна, потому принимает телесные горести как свои собственные, подобно и плоть отзывается болью на страдания души, так они взаимосвязаны. Сколь и художник неразлучно связан со своими творениями.

Однажды, будучи неразумным юнцом, мудрым сердцем художник полюбил прекрасную девушку, обворожительная красота которой не смогла сравниться со всем тем многообразием красот мироздания, коему он когда-то уделял немалое внимание кистью. Сей идеальный образ девы оказался значительней всего того, что ему довелось когда-либо лицезреть, впрочем, видел в свои два десятка лет он не так уж и много. Однако сама жизнь со временем доказала истинность любви его, которую он в себе неусыпно хранил, подобно благородной деве защищающей свою беспорочную честь. Но к сожаленью возвышенных муз, к огорчению всей Вселенной, любовь художника сталась безответна. Тогда, излив досаду слезами, он решает исполнить свое непреложное обещание, данное в трезвом уме и в твердой памяти, а именно, он пообещал той деве любить её всегда, всю жизнь, и земную и небесную, пообещал быть непреступно верным как телесно, так и душевно. Он посвятил возлюбленной всё свое творчество. Сие любовное обещание исполнил со всем тщанием врожденного благородства. Художник сохранил свою телесную невинность, любя деву не только сердцем, но и кистью на протяжении всего своего жизненного пути. Будучи откровенно отвергнутым и хладнокровно приниженным, художник осознал то, что в его жизни не будет свиданий, не состоится свадьба, у него не будет детей, возлюбленная никогда не увидит его красивейшие картины, и никогда не полюбит его творения. Но всё же, он был способен изобразить, то неизбывное мечтательное на холсте красками. Рисуя, он явственно чувствовал то, что и не мыслил познать. Рисуя, он погружался безграничным воображением в невозможные мгновения радости их возможного совместного бытия. Изображая иллюзорные миражи, он мог смущенно прикоснуться к лику любимой девы, мог разгладить золотистые волосы, смахнуть пылинки с её белоснежных плеч, и та не отказывала ему в ласке, умиленно взирая на него с портрета. Художник дарил своим творениям всю свою нерастраченную нежность и заботу. Будучи одиноким, он находил радость в изобразительном творчестве.

Художник творил каждодневно, потому его кисти не успевали засыхать, а краски густеть, столь пламенно он желал познать то, о чем раньше мог только отчаянно мечтать. У него никогда не было настоящего реального свидания с девушкой, что ж, это была не беда, ибо он мог нарисовать любую часть густонаселенного города, любое жилище, природный ландшафт, мог нарисовать любое время года, в точности до месяца, дня или часа. Свою любимую девушку он мог наряжать в любые наряды и платья, не скупясь на цвета, сложность атласного или ажурного покроя, не жалея диковинные узоры и элегантные кружева, осыпал её всеми нарисованными цветами и дорогими подарками, и безусловно изображал искреннюю благодарную улыбку на её умильном личике. Он не рисовал своё будущее, не предвосхищал судьбу, ничего не ожидал, изображая то, что могло бы произойти именно сейчас, в данный возрастной период, в связи с данностью сложения вещей. Вот на картине они молоды, счастливы, любимы, пройдет несколько лет, настанет благозвучное время писать помолвку, затем блистательную свадьбу художник зарисует на холсте. Придумает и нарисует всех своих несуществующих друзей, подруг невесты, вообразит себе, какими могли быть родители невесты, на кого она больше похожа, каковы могли бы быть их обручальные кольца, затем нарисует храм Божий, свадебное белоснежное платье, праздничный торт, веселье празднества. Во время написания от начала до конца прочувствует всё торжество, даже ощутит сладость их первого поцелуя на прежде нецелованных устах после свершения таинства венчания. Но первая брачная ночь молодоженов не произойдет, ведь в действительной реальности художник уснет изнуренный усталостью с болью в пальцах посреди груды листов-набросков. Заснет среди размазанной палитры испачкавшей всю его одежду и мольберт. Вода из банок расплещется, потечет, а он словно младенец не заметит этого, задремлет, видя сновидения столь схожие с его фееричными картинами.

А рано утром бодро проснувшись, умоется, переоденется, и зашагает неуверенным шагом на светскую работу, дабы заслужить честным трудом крохи на оплату квартиры и на скудное пропитание. Прилежно работая, он будет думать только о своих родных картинах, и, возвратившись поздно вечером домой, в свою темную одинокую комнатушку, в мирной тишине и добром покое зачнет новое красивейшее произведение вымышленной жизни. Из года в год ближние люди будут рьяно прекословить ему, будут напутственно увещевать, назойливо допытываться о его личной жизни. Родители попросят показать им невесту, попросят рождение внуков, особенно им понадобится наследник рода, но художник в ответ промолчит, а родственники его безмолвие не поймут. Они не знают о том, что у него есть дети, которые не здесь, они на картине, вот они уже подросли. Прибывая в глубочайшем разочаровании, ближние люди нарекут творца безумцем, обзаведутся другими детьми, или другими семьями, оставят художника доживать в беспросветном одиночестве одного. Впоследствии художник не огорчится, никого не осудит, ведь они просто-напросто не ведают, насколько он любит свою музу, но любит по-своему.

Так незамедлительно к нему нагрянула мудрая старость, впрочем, состарился не только художник, но и любимая дева на многочисленных картинах также изрядно одряхлела. Их совместные нарисованные дети выросли, разъехались кто куда, вот скоро должны появиться внуки, однако старик их уже не увидит. Столь мало в нем осталось телесных сил, зрение его глаз ослабло, он почти не различает цвета, руки утратили ловкость движений, а спина вовсе скрючилась колесом и не распрямится никогда. Таким незаурядным образом, он доживает свой век.

Насладившись созерцанием живой природы и красотою людской, старик неторопливо поднялся и, перебирая по влажному асфальту помощницей тростью, зашагал обратно домой, решив окончить итак затянувшуюся прогулку. Погружённый в свои странные думы и выше изложенные воспоминания, он шел и шел, словно не замечая суетливую кипучесть города, загромождение разновысотных построек, обилие транспорта. Прохожие плавно огибали его костистую фигуру, иные норовили вручить ему подаяние в виде денежного пожертвования, однако старик, всех игнорируя, думал лишь о своей последней картине, воображал чудное изобилие образов и нескончаемо любил их всем своим останавливающимся сердцем.


Молодой человек приятной наружности был соседом старого художника. Однажды познакомившись с ним, обмолвившись несколькими обходительными словечками, старик наказал тому изредка навещать его и быть крайне осмотрительным, ибо рано, или поздно, старик примет исход, умрет плотью, а ему бы не хотелось нарушать покой жильцов дома запахами тления. Заведомо он скопил положенные средства на похороны, завещал всё свое имущество незадачливому соседу, почитая того человеком пусть и простоватым, но благородным. Тот в свою очередь о том наказе особо не помышлял, даже вовсе не хотел иметь никаких дел с чудаковатым стариком, впрочем, не хлопотное было дело наблюдать за тем, как художник выходит на прогулку и через несколько часов возвращается. Но однажды старик не вышел на улицу, отчего спустя четверть часа сосед заволновался.

Привыкнув к обыденному распорядку дня, юноша волнительно вышел из своей квартиры, подошел к двери пожилого соседа и негромко постучал. Никто на призыв не ответил. Тогда ему пришлось отпереть замок дубликатом ключа художника, который был выдан соседу на всякий случай. И проделав оные нехитрые манипуляции с открыванием двери, он вошел в тесный коридор квартиры художника. Дело обстояло днем, поэтому ему не составило особого труда узнать воочию, что же творится там, в единственной комнате квартиры. А там лежал мирный бездыханный старик посреди комнаты, которая была заставлена всевозможных размеров полотнами, всюду находились картины, на коих были изображены сам почивший художник и некая женщина, дети разных возрастов. А на других полотнах были нарисованы юноша и девушка. Всё это были словно сцены из целой жизни, словно перед смертью художник смог воочию узреть всю свою жизнь.

Но любознательный сосед не обманывался, ведая, что сие есть не настоящая жизнь художника, а всего лишь безудержное воображение автора картин. Юноша не понаслышке знал, о скучной жизни сего романтического чудака распростертого на полу, в которой не было ничего счастливого, радостного, ничего важного или маловажного, у него не было ни семьи, ни детей, ни путешествий, никаких впечатлений, и той его возлюбленной девушки скорей всего тоже не существовало. Всё это сплошные болезненные иллюзии, всё это слабохарактерный самообман – думал беспечальный сосед, разглядывая полотна старого художника. Но тут внезапно его любопытный взор привлекла свежая не высохшая картина, написанная по всему виду примерно час назад, может быть и несколько минут тому назад. И самое удивительное было то, что на ней изображен сам седой старик, а возле него пресветлый Ангел в белоснежных одеяниях, который протягивает к старцу влекущую светлую длань, будто призывая следовать за собой. От увиденного необычного зрелища юноша несколько возмутился разумом – неужели художник смог нарисовать последние мгновения своей земной жизни? Удивительно! – воскликнул он, переведя взор на хозяина одинокой холодной квартиры. Старик, словно сморённый усталостью творчества, неизменно лежит с прикрытыми веками, словно испустивши дух легко и непринужденно. Никто горестно нынче не восплачет о нем, никто не помолится о его грешной душе, никто не помянет раба Божьего, никто не вспомнит о нем после безлюдных похорон. Никто не будет знать о его любви, и никто не поинтересуется – а любил ли он? Любил – ответил юноша, видя одну и ту же женщину на всех картинах художника. – Почему одни любовью называют заботу о ближних людях, иные плотскую чувственность называют любовью, почему любовь столь ограничили, ведь она способна выражаться и в творчестве человека. Почему мы столь обыденно мыслим и почему мне столь жалко этого несчастного старика? – размышлял юноша, борясь с поступающими слезами сожаления.


Вскоре, после вышеописанного события, предприимчивый юноша организовал выставку работ неизвестного бесславного художника. И без излишней скромности стоит заявить, что оные картины начали пользоваться высоким спросом, оказались востребованы. Многие искушенные искусством любители живописи приходили на выставку, дабы покритиковать современные живописные полотна, либо хорошенько поболтать на суетные темы в светском обществе критиков и меценатов на фоне картин и скульптур, сколь и принято в аристократических кругах. Однако в этот раз отношение зрителей сложилось воодушевленным образом, они наперебой судачили и обсуждали увиденное многообразие обликов красоты, более того обсуждали насыщенную событиями жизнь художника запечатленную на сих картинах. Сколь удивительной и счастливой она была, сколь событийно праздной, сколько любви и сентиментальности было в его жизни, ни у одного из присутствующих в жизни не было столько счастья. И ошалело взирая на оные остановленные мгновения неосуществленные в реальности мечтания, люди сами, прежде черствые и циничные, начинали жаждать обрести любимого человека. Хотели устроить те целомудренные полные трепетного восторга свидания, похожую свадьбу, они задумывались о деторождении, оные картины побеждали всякий рационализм и материализм современности, излучая свет и добро, милосердие и надежду. Зрители буквально загорались теми высокими идеалами и начинали следовать им, воплощая просветленное воображение в жизнь.

Юноша осознал тогда, насколько он был не прав, обличая художника, ибо люди с сего дня запомнят его и будут помнить о нем, они молятся об его душе, и знают – он любил, любит и будет любить всегда, покуда живы его чудотворные картины.

Только организатор сей выставки, знал всю правду о почившем художнике, или судил только о внешнем, не в состоянии заглянуть в духовность творца, как бы то ни было, открывшуюся выставку он назвал – “Радости одиночества”. Ведь, правда, каждый раз садясь за мольберт, сей человек испытывал настоящую неподдельную радость. И в этом больше честности, чем, если бы он погиб в унынии и пьянстве. Безусловно, будучи невинным и девственным, он не творил добрых дел, посвятив всю свою жизнь творчеству. Но взгляните, сколько добродетелей он творит ныне! В том и заключается суть дарования творца, после кончины тот способен либо оберегать и благословлять души людские, либо губить и проклинать. Такова незавидная ответственность всех художников, писателей, скульпторов и музыкантов, всех тех, кто создает творения искусства во славу добра, либо зла. Таков был удел и художника, чьи плоды поддерживают в людях жизнь. Но прежде Господь наделил несчастного одинокого человека талантом и тем привнес в его жизнь светлую радость, на фоне беспросветного одиночества.


2014г.


Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора.


Оглавление

  • Романтические этюды
  •   Этюд первый. Две души
  •   Этюд второй. Воздух любви
  •   Этюд третий. Вечно любящая Адэллия
  • Folle amore
  • Белокурый ангел
  • Альт
  • Новелла ночи
  • Ночник
  • Страдания мотыльков
  •   Предисловие
  •   Глава первая
  •   Глава вторая
  •   Глава третья
  •   Глава четвертая
  •   Послесловие
  • Ноктюрн души
  • Асфодели
  • Тельце ангела
  • Святая аллегория
  • Гербарий грез
  • Покуда смерть не разлучит нас
  • Эфирные серенады
  •   Ангельская любовь
  •   Душа поэта
  •   Монолог со смертью
  •   Ангелу
  •   Сумрачный пейзаж
  •   Успление
  •   Феерия
  •   Верни покой моим устам
  •   Поклонник
  •   Любовь моя, ты ли это?
  •   Серенада музе
  •   Благословляя и боготворя
  • Радости одиночества