КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 605950 томов
Объем библиотеки - 924 Гб.
Всего авторов - 239920
Пользователей - 109988

Последние комментарии

Впечатления

Stribog73 про Менро: Азбука гитариста (семиструнная гитара). Часть вторая (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Волю в кулак, нервы в узду -
Работай, не ахай!
Выполнил план - посылай всех в п...ду,
Не выполнил - сам иди на х...й!
В. Маяковский

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про (Ivadiya Kedavra): Долгий поцелуй (СИ) (Эротика)

Крошка сын к отцу пришел
И сказала кроха:
"Пися в писю - хорошо!
Пися в попу - плохо!"
В. Маяковский

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Торден: Новейший самоучитель для семиструнной гитары (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Делаю эти ноты для уважаемых друзей-семиструнников. Система записи немного устарела, но умный человек разберется.
А для дураков я вообще ничего не делаю.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Красный: Двухгодичный курс обучения игре на семиструнной гитаре. Часть II (Второй год обучения) (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Сделал, как и обещал. Времени ушло много, зато качество лучше, чем у других.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Красный: Двухгодичный курс обучения игре на семиструнной гитаре. Часть I (Первый год обучения) (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Всю ночь потратил на эту книгу, но получился персик. На вторую часть уйдет намного больше времени.

Уважаемые пользователи!
Я знаю, что просить вас о чем-либо абсолютно бесполезно, но, все же, если у кого есть эта книга в бумаге - отсканируйте, пожалуйста, недостающие 12 страниц и пришлите мне.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
vovih1 про Ланцов: Para bellum (Альтернативная история)

Зачем заливать огрызок?
https://author.today/work/232548

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Интересно почитать: Параметры выбора смартфонов

Сага о Конане-8. Компиляция. Книги 1-37 (234-270) [Елена Хаецкая] (fb2) читать онлайн

- Сага о Конане-8. Компиляция. Книги 1-37 (234-270) (и.с. Сага о Конане-8) 12.15 Мб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Елена Владимировна Хаецкая - Дуглас Брайан - Керк Монро - Олаф Бьорн Локнит - Арт Потар

Настройки текста:



Арт Потар Заклятие целомудрия

Солнце подползало к зениту, и в известном трактире «Зеленый змей», что находится неподалеку от гавани Асгалуна, было тихо. Хозяин меланхолично протирал кружки за стойкой, время от времени поглядывая на бурно храпящего огромного киммерийца, который спал в противоположном углу под столом.

Варвар завалился в «Змея» посреди ночи, выпил огромное количество вина, буянил и угомонился только под утро. Будить его никто не решался — ни прислуга, ни хозяин — хотя оставалось не так много времени до сиесты, когда трактир заполнят портовые грузчики, мечтающие о горячем обеде с непременной заветной кружечкой. Им вряд ли понравится громко спящий киммериец…

Трактирщик задумчиво почесал бороду. Нет, будить варвара он не будет. Это желание пропадало при одном взгляде на огромные кулачищи.

С другой стороны убирать его как-то надо. И, как назло, Жирный Али — местный вышибала уже второй день отлеживался дома после грандиозной драки. Да, слава у заведения не слишком хорошая, но трупы с утра — это уже слишком.

Несомненно, портовая братия не потерпит чужака, к тому же киммерийца, нагло дрыхнувшего на полу, а варвар не потерпит пинков и оскорблений. Особенно с похмелья. Тем более трактирщик видел, как оный варвар, назвавшийся Конаном, умеет драться.

Вчера он одним ударом уложил здоровенного немедийца, божившегося, что в родном Бельверусе стража обходит его за квартал, а кабацкие вышибалы сереют, покрываются липким потом и трясутся. А потом вышиб дверь и два окна тремя наглыми заморийцами, которые попытались надуть его при игре в кости. Любой подтвердит, что это была очень плохая и безумная, идея…

Надо что-то делать, но что? Трактирщик в сердцах плюнул на свежевымытый пол. Может все-таки попробовать самому? Он еще раз глянул на киммерийца, на его меч, кулаки…

Желание подставляться под гнев сумасшедшего варвара сразу же пропало. Хозяин вытер пот со лба и в отчаянии дернул себя за бороду. Боги! Ну, хоть вы помогите! Подскажите, что, ну что мне делать?!

В это мгновение новенькая дверь «Зеленого змея» — с утра поставили — осторожно приоткрылась. На пороге, переминаясь и нервно тиская в руках маленький кошель с вышивкой на растительные мотивы, стояла маленькая женщина, укутанная в свободный черный плащ с капюшоном, сейчас откинутым. Ее лицо, опухшее от слез, выражало крайнюю степень отчаяния. Пока трактирщик собирался с мыслями, все еще занятыми проклятым варваром, гостья сказала неожиданно твердым и резким голосом:

— Мне нужен киммериец называющий себя Конаном. Говорят, он ночует в вашем заведении?

Хозяин «Зеленого змея» понял, что боги все-таки есть и мысленно дал клятву совершить обильные жертвоприношения.

— Вас не обманули, госпожа, — ответил он, не в силах согнать с лица широченную улыбку. — Нужный вам киммериец валяется вдрызг пьяный во-он в том углу…

* * *
Конан стоял возле окна и, задумчиво теребя подбородок, наблюдал, как парни из его шайки седлают лошадей. Было раннее утро. Солнце только-только показалось из-за горизонта, начиная свой ежедневный путь по небосводу. В оазисе Ходжар, что в двух днях пути к восходу от Асгалуна, еще почти все спали. Киммерийцу и его четверым спутникам это было только на руку.

Дело, которое они замышляли не требовало общественного внимания. Скорее наоборот. Чем меньше людей будет знать об этом, тем лучше.

… Конан и компания, которую он набрал в Асгалуне, разбойничали. Они мотались между городом и вышеупомянутым оазисом, высматривая незадачливых — или слишком жадных купцов, которые имели неосторожность путешествовать в одиночку с небольшой личной охраной. Таких, надо сказать, было не слишком много, большинство предпочитали не рисковать и пускались в путь с большими караванами. За месяц попался, скажем, прямо, всего один глупец, ехавший из Хоршемиша с тремя слугами и небольшим грузом пряностей. Незадачливый купчишка сразу упал на колени, умоляя сохранить ему жизнь.

Посоветовавшись, решили с товаром не возиться, забрать только деньги. Что и сделали. Купцу Конан дал на прощание пинка и отпустил с миром.

Денег оказалось не слишком много, но на ежевечерние пьянки пока хватало.

Так продолжалось еще две недели. И, вот, когда киммериец уже собирался бросить это не слишком выгодное занятие и податься в корсары, удача им улыбнулась. В оазисе было всего два строения: огромный караван-сарай и трактир «Три пальмы». В трактире останавливались богатые путешественники. Или разбойники вроде Конана.

Вчера под вечер здесь появился молодой, худой как скелет, туранец в сопровождении трех мордоворотов самого зверского вида. Туранец поужинал, обильно запивая трапезу дорогущим офирским вином, и отправился спать. А хозяин «Трех пальм», старый хитрый шемит Хасан, не брезговавший скупкой краденного, сообщил Конану, что у вновь прибывшего водятся денежки и, судя по всему, не малые. Кроме того, он прибыл один, а не с караваном и направляется в Асгалун. Киммериец его прекрасно понял и поблагодарил полуимпериалом…

— Знаешь, Конан, я тут подумал… — Хасан вышел из кухни, на ходу вытирая руки фартуком. — Не стоит вам с ним связываться. Явно неспроста он путешествует всего с тремя слугами…

Конан оторвался от созерцания и резко оборвал его:

— Не твоего ума это дело. Не лезь, куда не просят. За сведения спасибо, а дальше мы сами разберемся! Счастливо оставаться…

Он развернулся и вышел, хлопнув на прощание обиженно заскрипевшей дверью…

… Конан давно приметил весьма удачный бархан в трех лигах от Ходжара. Удачный для засады. Там шайка и стала ждать туранца. Посовещавшись, решили, что двое остаются сзади с арбалетами, а трое идут в ближний бой. Ждать пришлось до полудня; Конан даже успел вздремнуть. И даже начал беспокоиться, как бы жертва не осталась ждать караван с Кхитая, который в оазисе ждали к вечеру.

— Едут, — раздался взволнованный шепот.

Разбойники, разомлевшие на полуденном зное, встрепенулись. Туранец со спутниками ехали медленно. Поразительная беспечность, подумал Конан. Да у него и в мыслях нет, что тут могут быть разбойники. То есть мы. Усмехнувшись, киммериец вынул меч и с громким воплем пришпорил коня. Его крик заглушил звонкие щелчки арбалетов. Один из слуг с пробитой головой рухнул на песок. Конь туранца взвился на дыбы и с диким предсмертным ржанием рухнул на бок. Его хозяин вылетел из седла, покатился по песку, но тут же вскочил на ноги и выхватил кривую саблю.

Конан, не прекращая орать, решил атаковать его.

— Остановись! Ты не знаешь, кто мой хозяин! — выкрикнул туранец.

— А мне все равно, — буркнул Конан и, широко размахнувшись, ударил, вложив всю силу.

Туранец попытался парировать, но сабля не выдержала и треснула пополам. Меч, продолжая движение, с хрустом врубился в ключицу. В лицо киммерийцу брызнула кровь. С протяжным стоном туранец упал, разрубленный почти надвое.

Конан быстро вытер кровь и огляделся. Все было кончено. Один противник лежал неподвижно с разбитым булавой черепом. Другой, поскуливая, крутился на песке в агонии, зажимая ладонями распоротый живот.

— Как по маслу! — восторженно крикнул обладатель булавы, спешиваясь. С бархана уже съезжали арбалетчики…

— Так! Двое перетаскивают трупы подальше в пустыню. Присыпьте их там песочком, чтобы в глаза не бросались. Остальные хватают лошадей, и за бархан! — скомандовал киммериец и уже тише добавил: — Посмотрим, чего мы добыли. Добыча и впрямь оказалась великолепная. Даже Конан восторженно разинул рот, когда из двух внушительных мешков посыпались полновесные офирские денарии! Пока его компаньоны с каким-то благоговением раскладывали деньги по пяти кучкам, он открыл сумку туранца. В ней оказались: небольшой мешочек с драгоценными камнями, три небольшие серебряные статуэтки — слон, леопард и четырехрукая девчушка со злым лицом, а также огромный ограненный рубин размером с кулак киммерийца. Таких огромных он раньше не видел. Подумав, Конан решил не провоцировать товарищей на междоусобные распри и незаметно перекинул все в свой походный мешок.

— Конан, тут по двести монет на рыло!

— Ну что, парни, в Асгалун? Начнем, пожалуй, с «Королевского обеда», давно мечтал там покутить!

* * *
— Конан, проснись! — женский голос доносился откуда-то издалека, словно из Кхитая. Сознание возвращалось рывками, киммериец всплывал из донельзя мутной и грязной речки пьяных сновидений. Зовущий голос приближался и обретал звучность и очертания… На голову полилось что-то холодное. Конан зафыркал и встал на четвереньки. С трудом разлепил веки и попытался осмотреться. Перед глазами все плыло, виски сдавил железный обруч, во рту стоял гадостный привкус блевотины. Киммериец застонал и попытался подняться. Ударился головой о стол, сморщился, медленно выполз из-под него и сел, привалившись спиной к стене. Варвар все еще не мог понять кто он, где находится и что вообще происходит.

— Вина! — прохрипел он, обеими ладонями растирая лицо.

Кувшин появился перед его лицом словно из пустоты. Конан трясущимися руками схватил его и начал пить, судорожно вздрагивая и подергиваясь. Вино было легкое и вкусное, кажется из Аргоса. Впрочем, киммерийцу было не до этого. С каждым глотком к нему возвращалась бодрость духа и ясность мысли. Наконец, он сделал последний глоток и швырнул кувшин в стену.

Трактирщик только охнул и, на всякий случай, пригнулся.

Конан поднялся и огляделся. К нему постепенно возвращались смутные воспоминания последних дней.

— Эй, хозяин! Еще вина и пожрать, — гаркнул он и обратился к женщине все это время терпеливо ожидавшей, пока он придет в себя. — Уфф! Чего тебе от меня надо в такую рань? И, кажется, я тебя не знаю… Но все равно присаживайся.

— Господин Конан, — начала женщина, аккуратно присев, на самый краешек грубой деревянной скамьи, — у меня случилось такое страшное несчастье. Мою единственную доченьку вчера похитили…

— Ну а я-то здесь причем? — хмыкнул варвар, потирая затылок, в котором все еще сидела тупая ноющая боль. — Или ты думаешь, что это я похитил ее? Я, конечно, плохо помню события последних дней…

— Да, нет, что вы! — замахала руками несчастная. — Мне просто посоветовали обратиться к вам, как хорошему воину. Кроме того, мне сказали, что вы неплохо знаете местных воров, работорговцев и прочих разбойников…

— Кто это сказал?! — взвился Конан. — Да я, наверно, самый честный человек в этом гнилом городишке!

— Нет, нет. Не подумайте… — женщина покраснела, опустила голову и тихо произнесла — Просто я не знаю, что делать… На стражу нет никакой надежды… Я заплачу…

— Послушай-ка меня, — сказал варвар, принимаясь за бараньи ребрышки, которые наконец-то притащил трактирщик. — Мне нет никакого дела до судьбы твоей дочки. Не видишь что ли, я отдыхаю! Да и денег у меня полно…

Сказав последнюю фразу, Конан вдруг засомневался и полез за кошелем. Женщина говорила что-то еще умоляющим тоном, но он ее не слушал. Кошеля не было. Варвар полез в карманы штанов, попутно обнаружив, что кольчуга и куртка пропали вместе с кошелем, а рубаха, когда-то белая, грязнее половой тряпки в лачуге запойного пьяницы. В карманах обнаружился одинокий денарий и четыре шелонга. Конан потрясенно смотрел на жалкие остатки своего богатства. Хорошо, хоть меч не потерялся.

— Хозяин! Я вчера на лошади приехал?

— Нет, господин, вы пришли пешком, изрядно пьяные, — трактирщик не смог сдержать ухмылку.

— А кольчуга на мне была?

— Нет. Кроме того, что на вас и при вас сейчас, ничего не было.

Конан помрачнел и шумно вздохнул:

— А друзья со мной были?

— Нет, вы пришли один.

Да, было о чем задуматься. Конан хлебнул вина и, сжав голову руками, попытался вспомнить события последних дней. Или недель? Женщина все правильно поняла и замолчала, украдкой всхлипывая, но совсем тихонько…

… Начиналось все довольно прилично, первые дни они пили в дорогих заведениях, пугая своими зверскими рожами почтенную публику… Дальше все сливалось в жутковатом калейдоскопе. Киммериец ел и пил без продыху, кочуя из трактира в трактир. Он просыпался рядом с незнакомыми женщинами, которые просили у него денег… В какой момент отсеялись его товарищи он вспомнить так и не смог. Как не смог вспомнить, куда подевались все деньги, а также и камни, и статуэтки, и огромный рубин. Вряд ли возможно пропить столько за две… нет, за три недели, с хвостиком. Нет, Конану было нисколько не жалко этого добра. В конце концов, легко пришло — легко ушло. Но вот не помнить, куда ушло — обидно. Ладно, значит надо браться за работу.

— Сколько, ты говоришь, мне заплатишь-то? Если я дочку тебе верну?

— Сто сиклей.

— Ладно… Попробую, — вздохнул Конан, — но половину вперед.

Женщина покачала головой:

— Могу дать десять. Чтобы вы хотя бы купили себе новую рубашку.

— По рукам! — согласился Конан и спросил: — С чего начнем?

Женщина выложила на стол десять шестиугольных монет и подвинула их киммерийцу:

— Купите себе все, что необходимо. Через два колокола я жду вас у трактира «Веселый гвардеец». Вы же знаете, где он находится?

— Конечно, знаю, — хмыкнул варвар, который обошел все трактиры в Асгалуне.

В назначенный срок он был на месте в новой рубашке, куртке и кольчуге. «Веселый гвардеец» находился в белой — богатой — части города недалеко от казарм. На Конана косились прохожие, в основном хорошо одетые, но задирать не рисковали. Он же в свою очередь с тоской мечтал о паре кувшинов вина и хорошо зажаренном окороке…

Киммериец не заметил, как возле него появилась нанимательница.

— Вы пришли. Я очень рада, — просто сказала она, изобразив слабое подобие улыбки на измученном лице. — Идите за мной.

Конан, не задавая вопросов, подчинился. Они прошли полквартала и оказались возле большого четырехэтажного особняка.

— Это ваш? — спросил киммериец. — Роскошный. У тебя, похоже, денег куры не клюют!

— Нет, здесь живет мой очень хороший друг, — ответила женщина и трижды постучала в массивную, окованную железом дверь. — К сожалению, он не боец, но обещал добыть сведения о моей доченьке, — она заплакала.

— Ну, хватит реветь! — скривился Конан. — Слезами горю не поможешь! Найду я твою дочку, найду. Успокойся…

В этот момент дверь открылась. На пороге стоял мрачный высокий детина в кольчуге и с тяжелой абордажной саблей на боку.

— Следуйте за мной, — хмуро буркнул он.

Через узкий коридор они вышли в большой зал с широкой, покрытой ковром, лестницей куда-то наверх. Их уже ждали. Возле лестницы стоял худощавый аквилонец средних лет в шелковом кхитайском халате, с вышитыми золотом тиграми. Он широко и ласково улыбался. Причем улыбка явно была искренняя.

— Проходите, я давно вас жду! Меллика, не грусти! Все будет хорошо…

Женщина с громким плачем подбежала к нему. Мужчина ее обнял и, ласково поглаживая по голове, что-то зашептал. Конан хмыкнул и решил осмотреться. И ему сразу стало неуютно. Он увидел нацеленные на него арбалеты. В количестве шести штук. Интересно, чтобы это значило, подумал варвар и в его душе зашевелились очень неприятные предположения.

— Мой любезный друг, я хочу вас попросить отстегнуть ножны с вашим мечом, аккуратно положить их на ковер и сделать пять шагов вперед, — все также улыбаясь сказал аквилонец. — И, я вас умоляю, делайте все очень медленно. Мои ребята слишком нервные и на дух не переносят резких движений.

Предположения Конана переросли в уверенность. Отстегивая меч, он спросил:

— Что все это значит? Ты обманула меня, ведьма!

— Ну-ну. Не надо так кричать и напрягаться. Меллика не обманула вас, господин Конан из далекой заснеженной Киммерии. У нее действительно похитили дочь, и я, как ее хороший друг, обещал ей помочь. И помогу.

— Но причем здесь я? — спросил варвар, с тоской услышав, как поднимают и уносят его меч. Но с арбалетами не поспоришь. — Я-то ее дочку не крал…

— Зато вы, мой дорогой, украли кое-что другое, — засмеялся мужчина. — Но обо всем по порядку. Меня зовут Корвус Септимий Ювикус, но вы можете звать меня просто Корвус. Я весьма уважаемый человек в Асгалуне и, даже, не поверите, член Городского Совета. Кроме того я, в некотором роде, увлекаюсь магией…

Конан скривился, и чуть было не сплюнул прямо на дорогой иранистанский ковер. Корвус, заметив его гримасы, засмеялся:

— О! Господин Конан не любит магию? И, наверно, не любит магов? Впрочем, к вашему несчастью, вам какое-то время придется иметь со мной дело.

— Я не понимаю, чего тебе от меня надо, колдун? — не удержался варвар. — Я тебя первый раз вижу!

— Сейчас поймете, мой любезный друг. Перехожу к сути дела. — Аквилонец перестал улыбаться, и в его голосе зазвенела сталь. — Почти месяц назад вы и четверо ваших товарищей убили и ограбили моего человека. Помните?

— Нет, — отрезал киммериец и нагло добавил: — Не было такого.

— Ну-ну! Врать и отпираться нет смысла. Впрочем, мне совершенно не нужно ваше признание. Я и так все прекрасно знаю. Конечно, потребовались серьезные усилия. Да-да, с двумя вашими партнерами я уже пообщался. С одним пришлось поработать очень… тесно. И он этого не пережил, к сожалению. — Корвус тяжело вздохнул, хотя в его ярко-зеленых глазах стояла насмешка. — Второго я отпустил. Насколько я знаю, он уже уехал из города.

— А остальных найти не сумел? — буркнул Конан, которому была любопытна судьба парней.

— Ну, как вам сказать… Один покинул пределы Шема еще до того как я начал расследование, отправился куда-то на полночь, другой трагически погиб в кабацкой драке. Но сейчас не об этом. Конечно, Ильхан сам виноват. Надо было передвигаться вместе с караванами. А так… Честно скажу, будь я на вашем месте, сам бы его ограбил.

Конан недоверчиво поднял бровь, но ничего не сказал. Похоже, что перед ним сумасшедший. Впрочем, как и все колдуны…

— И дело даже не в деньгах. Их у меня много. Как-никак, владею четырьмя золотыми шахтами в Офире! Если бы вы украли только деньги, я бы даже не стал дергаться. Но Ильхан вез нужные мне статуэтки и большой рубин размером с твой кулак, мой дорогой киммериец. Вот их я хочу получить обратно!

Конан только руками развел:

— Я бы отдал их тебе. Если б они у меня были. Видимо, где-то пропил…

— Понимаю, — кивнул Корвус. — Облегчу вам задачу. Статуэтки, мелкие камни и ту часть денег, что вы не успели потратить, изъял у вас мой человек два дня назад. А вот рубина при вас уже не было. И, несмотря на все мои усилия, его следов так и не обнаружено. Пока. Камень таких размеров рано или поздно обязательно где-нибудь, да всплывет. Я надеюсь, что вы, мой любезный Конан, прольете свет на данное обстоятельство. Постарайтесь вспомнить, куда вы могли его деть.

— Эх… — вздохнул Конан и привычным жестом почесал затылок. — Не помню… Последние недели как в тумане…

— И это я понимаю. Сам не чураюсь хорошей попойки. Хотя так не пил никогда. Весь Асгалун только об этом и говорит. Ну да ладно. Понимаете, мой дорогой друг, я искренне сочувствую. Но в данных обстоятельствах мне остается только одно — посадить вас в яму. Может прохлада подземелья положительно скажется на вашей измученной вином памяти, как вы думаете?

Конан, и так не очень то веселый, помрачнел еще больше:

— Слушай, колдун…

— Я предпочитаю, когда меня называют магом…

— Неважно. Ты так красиво говорил, так улыбался, денег у тебя много. Может, и рубин ты себе новый купишь, а меня отпустишь, а? Вряд ли я и в яме вспомню, куда камень этот проклятый задевал…

На этот раз Корвус смеялся долго. Отсмеявшись и вытерев слезы он, все еще хихикая, ответил:

— Эх, господин Конан… Вы чудовищно, я бы даже сказал, варварски наивны. Во-первых, вы причинили мне массу неудобств. И я хочу отплатить вам… той же монетой. Убивать вас я не собираюсь, не в моих принципах, Но неудобства вы испытаете, это я гарантирую. Во-вторых, вы видели тот рубин? думаете, легко найти нечто подобное? Легко, я вас спрашиваю? А?

— Думаю, не очень, — нехотя пробурчал киммериец. Впрочем, услышав, что смерть ему не грозит, он малость успокоился.

— Вот именно! А мне нужно новое навершие для моего посоха… В общем, сидите и думайте. Может чего и вспомните… Аудиенция закончена. Проводите господина киммерийца в отведенные ему покои!

Всю дорогу у варвара в ушах звучал издевательский смех аквилонца…

Яма оказалась каменным мешком с длиной и шириной семь, а глубиной двенадцать футов. Сверху она закрывалась прочной железной решеткой, а стены были гладко отполированы — не ухватиться. Так что побег исключался. К удивлению Конана, там оказалось достаточно удобно. В соломенном матрасе не водилась кровососущая живность, а кормили хоть и объедками, зато с хозяйского стола. К запаху нечистот киммериец привык в первый же день. Правда, было очень скучно. Конечно, варвар пытался вспоминать, но ничего путного из этого не вышло. В итоге, киммериец пришел к выводу, что рубин попросту украли в один из многочисленных моментов, когда он был в стельку пьян. Через неделю ему опустили лестницу и под конвоем арбалетчиков отвели к Корвусу. На этот раз колдун принял гостя в столовой и любезно пригласил разделить с ним трапезу, Конан не заставил себя долго упрашивать. Первое время ели в. молчании.

— Ну что, мой любезный друг, судя по вашей немногословности, вам нечего мне сказать?

— Истинная правда, — пробурчал киммериец, не переставая жевать.

— Это очень и очень плохо, — огорчился аквилонец. — Что ж, в таком случае, вам придется выполнить одно поручение.

Конан нахмурился, но ничего не сказал.

— Дело в том, что я обнаружил местонахождение похищенной девушки…

— Так, она до сих пор в городе? — удивился варвар, прекрасно знавший, с какой быстротой проворачиваются подобные дела.

— Я тоже удивился, — кивнул Корвус. — Она находится у Кривоногого Улефа.

— А-а-а… Я знаю этого гирканца, — сказал Конан. — Пили вместе…

— Вот и прекрасно! Сразу после обеда отправляйтесь к нему.

Конан поперхнулся:

— Ты что же предлагаешь мне одному укокошить всю его шайку?

— Я этого не говорил, — пожал плечами аквилонец. — Вы, мой друг, его знаете, вот и договоритесь. Впрочем, если хотите, можете устроить драку. Дело ваше…

— А не проще ли тебе ее просто выкупить? — спросил варвар.

— Нет, — отрезал колдун. — Я последнее время очень много потратил. И средств, и, что важнее, времени. Пора, господин Конан, отработать хоть малую толику.

— А не боишься, что я дам деру? — хмыкнул киммериец. — Что, интересно, сможет меня удержать?

— Удержать вас сможет одно маленькое, но интересное заклинание. Я недавно вычитал его в одной старинной инкунабуле. Заклинание целомудрия! Или Помощь Аскету.

— Это что еще такое? — удивился Конан. — Не надо меня заклинать!

— Надо! — засмеялся колдун. — Тем более, что вреда от него никакого. Можно сказать, польза одна. Вы, любезный, просто не сможете есть мясо и пить вино. Вас, извините, не к столу сказано, будет попросту тошнить. Ну и с женщинами, само собой, ничего не получится. Как ни пробуй…

— Kpoм! — выдохнул киммериец, совершенно ошарашенный. — Как же я жить-то буду? Чем питаться?

— Хлеб, овощи, фрукты и вода, — ухмыльнулся аквилонец. — Зато отдохнете от разгульной жизни. Кроме того, это же не навсегда. Вернете девушку, вернете рубин, и я вас расколдую. А пока уж извините. Так я, по крайней мере, буду уверен, что вы никуда не улизнете. Вряд ли вы сможете долго обходится… Ну, скажем, без женщин! — он загоготал и даже стукнул кулаком по столу от избытка чувств.

Конану было не до смеху. Однако, его мнение по данному вопросу совершенно не учитывалось.

Не успел он произнести и слова возражения, как колдун вскинул руки над головой и выкрикнул длинную фразу на непонятном языке. В голове у киммерийца слегка помутилось и… вроде бы все.

Варвар машинально поднес кубок к губам и его едва не вывернуло. Сам запах вина стал ему отвратителен. Как и вид жареной баранины на тарелке. Конан в ужасе посмотрел на аквилонца.

Тот довольно улыбался.

— Ну, все, можете отправляться. Внизу вам отдадут ваш меч. Всего хорошего!

… В себя киммериец пришел, только оказавшись на улице. Такого с ним еще не случалось. Вроде жив — здоров; руки, ноги, голова на месте, а на душе гадостно.

— Все беды мира от магии! Будь она трижды проклята! Кром! Ну почему мне так не везет?

В паршивом настроении киммериец поплелся в Черный квартал. Где находится логово Улефа, он знал прекрасно — один из его напарников раньше работал на него.

Улеф был низенький, кривоногий (отсюда и прозвище), но широкий в плечах. На плоском лице с узкими глазами — страшный сабельный шрам, придававший и без того некрасивому лицу хищно-демоническое выражение. Он обрадовался приходу киммерийца, и, услышав в чем дело, засмеялся, хлопая себя по ляжкам:

— Вай, дорогой! Есть такая! Хотел в гарем хану продать. Но ты друг. Тебе отдам. Дешево отдам. За тридцать сиклей всего. Без всякого барыша. Бери!

— Слушай, Улеф, нет денег сейчас, — уныло сказал Конан.

В доме находилось человек двадцать, так что шансов решить дело мечом не было. — Отдай мне ее в долг. Очень надо, прошу тебя. Я отдам, ты же знаешь…

— Я бы отдал с радостью, Конан. Но братья не поймут. Я с тобой пил. Они нет. Спросят старого Улефа, почему отдал рабыню чужаку? Что говорить буду? Нет, не поймут! Давай за двадцать пять, а? Ты же богатую добычу последний раз взял… Куда все дел? Или ты меня обмануть хочешь?

— Да пропил я все, что было! А что не пропил, то украли…

Гирканец еще больше развеселился:

— Так зачем тебе сейчас эта девка? Украдешь еще денег, придешь ко мне. Я тебе такую наложницу подберу — закачаешься! Куда лучше!

Конан почесал в затылке и в вкратце описал свое незавидное положение. Он ожидал, что Кривоногий будет продолжать веселиться. Но произошло наоборот. Ухмылку как ветром сдуло.

Гирканец стал серьезен и предложил:

— Тебе его надо убить.

— А если чары не развеются? Мне до конца жизни целомудренным ходить? Лучше девку мне отдай. В долг.

— Нет, Конан. В долг не отдам. Придется тебе отработать. У меня сегодня встреча с конкурентом. Шакала знаешь? С ним твой меч может решить все вопросы, если договориться по-хорошему не удастся. Согласен?

— А куда мне деваться?

Такой поворот событий устраивал киммерийца. Что может быть лучше хорошей рубки во славу Крома? И девушку заодно освободим…

Сходка должна была состояться ровно в полночь. Остаток времени Конан провел у работорговцев в мрачных думах. Не верилось, что он разом лишился почти всех радостей жизни. Поэтому он, в основном, слушал, отделываясь короткими фразами, если кто-то к нему обращался.

К назначенному сроку Улеф, Конан и еще четверо пришли на Разбойничью площадь — пустырь недалеко от Закатных ворот. Там их уже ждал Большой Юсуф, теневой правитель Асгалуна с двумя десятками людей. Почти сразу же подошел и Шакал со своими бойцами. Главари-конкуренты отошли в центр пустыря и довольно долго — не меньше колокола — разговаривали. Выглядело это мирно. Ни криков, ни ругани, ни размахивания руками.

Киммериец откровенно заскучал. Ему стало казаться, что сегодня обойдется без драки.

Однако, вышло иначе. Улеф вернулся злой, но довольный:

— Сейчас мы покажем этой суке! Готовьтесь, парни. Будет драка! — вполголоса сказал он. — Сейчас Юсуф все объявит.

И, действительно, Юсуф встал между врагами и начал:

— Сынки! договориться нам не удалось. Спор слишком серьезен. Так решите его по Закону. Оружием! С каждой стороны по шесть воинов. Луки, арбалеты и метательное оружие применять запрещено! Бой до окончательного уничтожения одной из сторон. Вперед!

Противники вышли на середину площади и встали шеренгами друг напротив друга. Конан вопросительно посмотрел на Кривоногого. Тот еле заметно кивнул, и варвар с громким воплем ринулся в атаку, слыша, что сзади рванули и остальные…

Спору нет, у Шакала были хорошие воины, достаточно умелые, чтобы выжить в бесконечных уличных схватках в грязи Черного квартала.

Но куда им, детям изнеженного полдня, до сына диких киммерийских гор, где новорожденному мальчику в колыбель кладут меч. Они умели пользоваться своим оружием, а клинок Конана был продолжением его самого. Плоть от плоти его правой руки…

… Он даже не понял, как это произошло. Только что дико орущий гигант был перед ним, а теперь пропал! Удар по спине! Он еще пытался повернуться, на тело уже налилось свинцом, не слушалось, оседало…

За спиной киммерийца упал в чахлую траву первый поверженный враг.

… Конан поднырнул под свистнувший меч. Ударить лезвием он не успевал, пришлось навершием, вышибая зубы, ломая нос, отбрасывая противника на землю. Варвар на ходу метко ударил в горло, пока не опомнился. Второй остался лежать, хрипя и булькая в агонии. Третий попытался достать киммерийца сбоку, но он играючи увернулся. Пнул врага в колено и, когда тот невольно просел, косо ударил в незащищенную грудь. И сразу же молниеносным обратным движением снес голову…

Битва закончилась…

— Как детей… — буркнул Конан себе под нос.

К нему подошел Улеф, на ходу вытирая саблю:

— Это кровь и дерьмо Шакала! Я выпустил ему кишки. Он и его бойцы стали падалью, а мы никого не потеряли! Слышишь, киммериец? Никого! Пошли, сегодня в моем доме праздник! Вина, баранины, женщин — ничего не пожалею!

— Эх, Кривоногий, на мне ж заклятие это проклятое! Отдай мне девчонку, и мы в расчете.

— Забирай, как договаривались! Пойдем!

Девушка долго не могла поверить, что снова свободна. Она, похоже, уже свыклась с тяжкой долью рабыни и, скорее всего, наложницы.

И вот неожиданное спасение. Всю дорогу она рыдала и благодарила киммерийца. И так этим его достала, что у него даже мелькнула шальная мысль проверить и эту сторону заклятия тоже, но он все-таки решил этого не делать. Незачем искушать судьбу, да и колдун, еще гляди, расстроится…

Собственно, Корвус не шибко обрадовался явлению варвара с девушкой в ночи. Он был хмурый и заспанный. Пустив бывшую рабыню в дом, аквилонец загородил проход двинувшемуся следом Конану.

— А вы, милостивый государь, идите! Рубин ищите. Видеть вас без него не желаю!

С этими словами он ушел, а слуга сноровисто захлопнул дверь, едва не заехав слегка оторопевшему киммерийцу по носу.

Для Конана наступили трудные времена. Целыми днями он бродил по Асгалуну, злой, как сотня демонов, пытаясь найти хоть какую-нибудь зацепку, хоть маленький след, чтобы выяснить судьбу потерянного камня. Он терся на рынках, пугая торговцев сурово-мрачной рожей. Болтался в гавани. Дважды сходился там в рукопашной с ершистыми грузчиками и один раз с пьяными корсарами с Барахских островов. По несколько раз посетил каждое из многочисленных питейных заведений. Бил морду двум трактирщикам — бедняги осмелились выразить неудовольствие слишком частыми визитами варвара…

И все без толку. Никаких, даже малейших, намеков или слухов. Проклятый рубин словно растворился в воздухе! Исчез, как его и не было.

Каждый вечер Конан заходил к аквилонцу, но и колдун терялся в догадках. Но заклятие снять отказывался, как варвар его и не упрашивал.

Так прошло десять мучительных дней. Проклятое целомудрие совершенно измучило киммерийца. Лишенный привычного рациона и удовольствий, он похудел и осунулся. Что не удивительно, ведь питаться приходилось капустой, репой и другими бананами, запивая все это простой водичкой.

Даже молоко желудок принимал с трудом. Несколько раз варвар пытался хлебнуть вина, а потом долго мучился животом. Это он-то, никогда ничем не болевший! А уж о женщинах, даже думать было больно…

На одиннадцатый день Конан, все больше и больше напоминавший злобного духа, чем самого себя, бесцельно бродил по городу. Прохожие расступались перед ним и старались не смотреть в глаза.

Уже ближе к вечеру киммериец увидел маленький храм Бела и решил зайти. В конце концов, от Крома помощи ждать не приходится, да и в друг жрецы покровителя воров чего-нибудь да слышали.

Внутри храм был на удивление аскетичен: грубый каменный алтарь, за ним статуя. Свечи вдоль стен и все. Конан повертел головой, но не увидел ни одного служителя. Тогда он несмело подошел к алтарю, для того, чтобы получше рассмотреть статую. Она изображала одноглазого старика в традиционной шемитской одежде.

Киммериец громко откашлялся. В тишине звук был особенно громкий. Никто не появился. И здесь пустота, — горестно подумал варвар, — где же этот ублюдочный булыжник?

— Дурак, ты дурак! — насмешливый голос звучал прямо в голове ошеломленного Конана. — Сам даже не представляешь, чего просишь… Ну да дело твое… Вот тебе совет: чаще смотри под ноги!

Киммериец каким-то образом оказался на улице. Он попробовал вернуться, но двери храма были плотно закрыты, а на стук никто не отозвался. Варвар побрел дальше, размышляя, о том, что, похоже, он начинает сходить с ума. Уже видения начались! А что будет через месяц?

Конан и сам не заметил, как забрел в самый бедный квартал Асгалуна. Здесь, в убогих глиняных хибарах селились мелкие ремесленники, еле сводившие концы с концами, нищие и прочий сброд. Киммериец с отвращением разглядывал груды мусора и реки нечистот. Тут же, в грязи и падали играли голозадые, тощие дети. Им было весело. Варвар увидел, как мальчик лет шести поймал огромную крысу, придушил и тут же стал рвать зубами прямо сырую, жадно чавкая и озираясь. А ведь они считают нас варварами, — Конан невесело усмехнулся.

Вдруг он заметил что-то прямо возле своих ног. Маленькая девчушка, закутанная в непонятную рванину смотрела ему в глаза и протягивала какой-то грязный ком. Киммериец присел на корточки:

— Что там у тебя?

Девочка молчала.

— Это мне? — спросил варвар и попытался улыбнуться.

Надо сказать, получилось плохо. Глаза ребенка в ужасе расширились. Девочка сделала шаг назад, уронила то, что держала в ручонках и, со всех ног, бросилась наутек. Правда, молча.

Конан посмотрел ей вслед и тяжело вздохнул.

— Ладно, — сказал он вслух, — посмотрим, что там у тебя.

Киммериец подобрал предмет. Оказалось, что это что-то тяжелое, завернутое в грязнущую мешковину. Конан развернул тряпку и застыл, не в силах даже пошевелиться. Варвар держал в руках тот самый рубин, за которым уже столько времени безуспешно охотился. Уму непостижимо, как он здесь очутился?

— А какое мне, собственно, дело? — спросил Конан и сам же и ответил: — Да никакого!

Он сунул камень под рубашку и, не в силах сдерживаться, побежал, нет, понесся к Корвусу Септимию Ювикусу.

— Конечно, — размышлял он по дороге, — в голове плохо укладывается, что рубином, которому нет цены, играют дети самых бедных обитателей этого гнусного городишки… Напьюсь, напьюсь. Ох, как напьюсь! И к бабам!

… Аквилонец сначала даже не поверил варвару, но камень лежал перед ним на столике. А это — самое убедительное доказательство.

— Ну что ж, мой любезный Конан, вы это заслужили, — важно сказал колдун, — снимаю заклятие! Вы снова вольны есть, пить и развлекаться с кем захотите!

Киммериец выдохнул с огромным облегчением… Он подумывал дать колдуну мечом по голове, но решил не связываться. В конце концов, он хоть и гад, но обошелся с варваром почти по-человечески. Да и кто его знает, какие штучки могут быть у него в запасе. Не дай Кром, что похуже пресловутого целомудрия…

— Ну, я, пожалуй, пойду… — сказал Конан и повернулся к двери.

— Нет, пожалуй, тебе придется остаться, — сказал Корвус очень странным голосом.

Конан удивленно уставился на него. Колдун держал перед собой рубин и смотрел куда-то в его глубины. Камень вроде бы светился и даже содрогался! Киммериец моргнул, думая, что у него опять видения с голодухи. Нет, стало даже хуже. Черты лица аквилонца стали расплываться, а из под них проступила такая жуткая харя, что варвар непроизвольно отступил на пару шагов.

Корвус Септимий Ювикус, или то, что им когда-то было, с тихим всхлипом прижал (прижало?) рубин к груди.

Камень медленно начал погружаться в тело, и оно засветилось багровым светом. Конан сделал еще пару шагов назад, машинально шаря рукой в поисках рукояти меча.

Рубин полностью ушел внутрь и, кажется, там растворился. То, что стояло перед киммерийцем, уже совсем не походило на человека. Это был демон из самых ужасных кошмаров! Красное чешуйчатое тело с мощными крыльями за спиной стояло на четырех столбообразных ногах. Шесть рук с саблевидными когтями на каждом пальце, скорпионий хвост и венцом чудовищная морда, узкая и вытянутая с кучей глаз, рогов зубов и каких-то мерзких бородавок… Тварь взревела и прямо в центре груди заполыхал тот самый огромный рубин. Его свет невыносимо резал глаза.

И в довершение тварь внушала просто неодолимый животный ужас. Она не принадлежала этому миру…

— Ну, вот и все! Наконец-то я снова един! Долгие столетия моя душа томилась в человеческих телах, а тело сковывал рубин, спрятанный в древней кхитайской гробнице, но я ждал не напрасно! Давно умерли все, кто так надругался надо иной! Нынешние маги — жалкие черви! Им меня не остановить!

Жалкие людишки! Добро пожаловать в эру полного мрака и беспросветного ужаса!

Конан еле справлялся с липким, как шербет, тошнотворным страхом:

— Ну, это мы еще посмотрим, тварь! Одолейка сначала киммерийца! Кром! Не оставь меня!

Киммериец с боевым кличем бросился на ужасного монстра, но тот, раскатисто хохоча, даже не защищался. Верный меч подвел варвара. Слишком крепка чешуя… Не прорубить… Что же делать?

Тварь вдруг прыгнула на растерянного варвара. Когтистая лапа сомкнулась на его горле…

— Все… Вот и смерть моя… — обреченно подумал Конан.

Сквозь красную пелену, полузадушенный киммериец видел приближающуюся оскаленную пасть монстра…

* * *
— Варвар, сколько можно спать? — сказал монстр удивительно знакомым голосом. — Дядя Эрхард тебя заждался. Третий раз меня за тобой отправляет…

Окончательно сбитый с толку Конан увидел, как чудовище потихоньку тает, отдаляется… Перед ним был Эртель собственной лохматой персоной.

— А тебя-то каким ветром в Асгалун занесло? — спросил киммериец, ожесточенно потирая горло.

— Ого! — заорал Эртель. — Вел, слышь, Вел. А наш разлюбезный варвар окончательно допился! До зеленых демонов! Ему уже и Асгалун мерещится!

— Не удивительно! Вспомни, сколько они с Эрхардом за последние три седмицы высосали, — голос Веллана донесся откуда-то со двора. — Они вдвоем скоро все Пограничье пропьют!

— Так мы в Пограничье? — Конан все еще не мог прийти в себя.

— Ну не в Асгалуне, это точно! — съязвил Эртель. — Мы в Вольфгарде, варвар. Просыпайся, дядька тебя ждет. Без тебя ему, видите ли, не похмелиться! Давай быстрее…

Конан подошел к окну. Неяркое, но доброе зимнее солнышко стояло в зените. Люди (и оборотни) занимались своими делами. А король Аквилонии морщился, потирал шею и с ужасом вспоминал казавшийся таким реальным кошмар…

— Нет, завязываю пить с оборотнями, — сказал он и, усмехаясь, пошел вниз навстречу новой попойке…

Дуглас Брайан День мёртвых

Есть в Бритунии маленькие городишки, неказистые и не очень богатые, но такие уютные и славные — кажется, век бы там провел, если бы не тяга к путешествиям! Создается впечатление, будто жители таких городков никогда не видели нищих; если и посещают их беды, то очень быстро забываются, затягиваются каминной золой. По праздникам там пекут белый хлеб и пироги; вечерами люди собираются в таверне — выпить вина или доброго эля и поболтать о разных приятных мелочах.

Правитель такого городка представляется человеком крайне симпатичным, и обитает он не в грозном замке на горе, что главенствует над местностью, словно орел, облетающий свои владения, а в большом и красивом дворце, что выстроен прямо на главной городской площади. Вот таким чудесным, спокойным уголком был некогда городок под названием Кой.

Где те времена!..

Одинокий путник, медленно объезжающий улицы Коя на большом вороном коне, не без удивления оглядывался по сторонам. То, что представало его взору, не имело, как он думал, человеческого объяснения. Здесь поработала черная магия, не иначе. Чем же объяснить вид этих домов, покосившихся, облупленных, кривобоких? И добро бы такое было только на городских окраинах, в местных трущобах, где обитает нищий, беспутный люд! Нет, в полном запустении пребывали некогда крепкие, добротно выстроенные дома. Кое-где еще сохранились украшения. Путник не смог удержать горькой усмешки, когда увидел на одном фасаде облезлую сильфу, вырезанную из камня и в свое время раскрашенную. Красный рот сильфы расплылся и измазал подбородок, как будто чей-то кулак разбил красавице губы, синяя краска с глаз, в свою очередь, пустила потеки на щеку, словно там наставили синяков. В другом месте лепнина в виде цветов имела ощипанный вид — не иначе кто-то развлекался, обрывая лепестки. А рядом — ставни, висящие на одном гвозде, отвалившиеся куски штукатурки, протекающие крыши.

Но ужаснее всего были в этом городе люди. Нигде в мире, кажется, путешественник не встречал столько горбатых, хромых, кривых, кашляющих кровью. Каждый попадавшийся ему па улице человек страдал каким-нибудь тяжким недугом. Горожане торопливо шаркали по грязной, разбитой мостовой, норовя поскорее юркнуть в какую-нибудь дыру. Можно подумать, они чего-то боятся.

Из-за окон, затянутых бычьим пузырем вместо стекла, то и дело кто-то выглядывал. Это были испуганные, болезненные взгляды. Всадник хмурил черные брови на загорелом лице. Ему — здесь очень не нравилось. Он спешил поскорее миновать проклятое место. Он не собирается здесь останавливаться — благодарю покорно! — и пищи здешней вкушать тоже не будет.

Самый воздух здесь, мнится, отравлен. К сожалению, не дышать человек не может…

Рослый, красивый молодой мужчина сердито щурил глаза — ярко-синие, холодные, словно снег на вершине гор. Ему вдруг показалось, что он участвует в чем-то недостойном.

Впечатление это усилилось, когда он проезжал мимо таверны (здесь была даже таверна! при одной мысли о том, какие блюда могут подавать в подобном месте, всадника мороз пробрал). Какой-то человек, оборванный и тощий, выскочил оттуда, как ошпаренный, и, размахивая тонкими костлявыми руками, бросился прямо под копыта лошади.

Всадник натянул поводья, но недостаточно быстро. Раздался слабый, жалобный крик — замухрышка попал под копыта.

— Кром! Проклятье! — сквозь зубы выругался молодой человек. — Только этого не хватало!

Если ему приходилось убивать противника в бою, совесть его оставалась совершенно спокойной. Он мог, наверное, даже зарезать спящего, если был уверен в том, что этот спящий — законченный негодяй. Впрочем, последнее спорно, поскольку подобного опыта у юноши пока что не было. Но сбить с ног заморыша, который и без того одной ногой стоит в могиле…

Проклиная все на свете, всадник спешился. Пострадавший лежал на растоптанном грязном снегу. Вокруг его головы расплывалась угрожающая красная лужа.

— Надеюсь, ты жив, — проворчал пришелец. — А если помер, туда тебе и дорога.

Но бедняга еще дышал. Его широко раскрытые глаза, в которых явственно читался ужас, глядели прямо на незнакомца.

— Прости… — пролепетал он.

— Да уж, — фыркнул пришелец. — Клянусь Кромом, ты выскочил так неожиданно!

— Прости… — повторил бедняга и потерял сознание.

Молодой человек подхватил его на руки и ногой открыл дверь таверны. Зрелище, представшее его взору, напоминало кошмарный сон. В темном, закопченном помещении, под низким потолком, собралось около двадцати посетителей. Кругом горели факелы, но они так чадили, что, казалось, не прибавляли света, а лишь сгущали тьму. В очаге шевелились языки темного пламени. Они лениво обхватывали днище огромного котла, где исходило паром неаппетитное варево.

На стенах висели «украшения»: грязные тележные колеса, запыленные рыбацкие сети, несколько гарпунов с обломанными зубцами и безнадежно тупой меч с рукоятью в виде оскаленной пасти дракона. Нужно ли говорить о том, что былое великолепие этой рукояти облупилось, облезло и приобрело жалкий вид.

Скамьи, выставленные вдоль стен, равно как и столы, массивные и прочные, еще держались, но и они уже покосились, а некоторые сгорбились.

Но ужаснее всего были здесь сами люди. Они теснились друг к дружке — увечные, безглазые, с язвами на щеках, с текущим из ушей гноем… Никто не брезговал — все были одинаково отвратительны. Пришелец даже не мог решить, кто из них страдает больше.

Он остановился на пороге, держа пострадавшего, точно ребенка. Ноги-палочки и истощенные руки раненого болтались, как плети.

— Привет, — хмуро проговорил чужак. — Меня зовут Конан. Я из Киммерии. Этот человек неожиданно выскочил прямо перед моим конем. Заберите его.

В полном безмолвии он прошел через таверну и уложил бедного уродца прямо на столы, опрокинув при этом несколько щербатых глиняных кружек и разлив жидкое пойло, которое хлебали посетители таверны.

Темная кровь все еще вытекала из раны. На голове была рассечена кожа, но казалось, будто череп проломлен — рана имела устрашающий вид. Волосы, серенькие и реденькие, слиплись, лицо, и без того несчастное, превратилось в сущую маску страдания. Казалось, бедняга вот-вот испустит дух.

— Делайте с ним, что хотите, — проворчал Конан. — Вы здесь все на людей-то не похожи… Я не знаю, может, то, что помогло бы мне, этого бедолагу просто убьет.

— Ты так думаешь? — нарушил молчание один из сидевших за столом. Он говорил тихо и спокойно, как будто вид людей с проломленным черепом и рослых незнакомцев для него самое привычное дело.

— Ну, не знаю, — немного смутился киммериец. — А ты что посоветуешь?

— Надо перевязать ему голову. Промыть рану. Посмотрим, может, нет опасности для жизни… Хотя тут все опасно для жизни. Наверное, ты это уже понял, Конан из Киммерии.

— Понял, — хмуро сказал Конан.

— За работу! — слабым голосом распорядился говорящий. Это был горбун с очень длинными руками и печальным, красивым лицом, наполовину скрытым под космами нечесаных волос, похожих на войлок.

Кругом зашевелились, закопошились. Принесли лампу, которая добавила к чаду вонь прогорклого масла. Вытащили корзину с мятыми влажными тряпками.

"Все, что осталось от старины Моки", — пояснил невнятно горбун. Конан не стал уточнять, что именно имелось в виду.

Рана действительно была совсем не такой страшной, как казалась на первый взгляд. Конан умело промыл ее, выказывая сноровку, присущую заправским костоправам и опытным воинам. Повязка быстро пропиталась кровью.

— До свадьбы заживет, — мрачно пошутил варвар.

Никто даже не улыбнулся. Кругом вздыхали и сопели, обмениваясь жалобными взглядами. Один из местных жителей вынул из уха кусок тряпки, пропитанной гноем, и, пользуясь тем, что вытащили корзину "старины Моки", добыл себе свежий лоскут.

— Ладно, — сказал наконец Конан. — Вижу, что все у вас в порядке. Знаете, друзья мои, я бы хотел поскорее уехать.

"Друзья" с пониманием закивали. По стенам таверны заплясали лохматые, жуткие тени, и Конан мог поклясться, что слышит, как ухнула и тяжело переступила сова-обитательница чердака.

— Это твое право, чужеземец, — заговорил уродец с вытянутой головой и бледным, отечным лицом. — На твоем месте любой бежал бы очертя голову из этой слезной обители.

Подобные слова Конан воспринял как вызов. Любой другой, может быть, и бежал бы от неведомой опасности, но киммериец — никогда.

— Скажи, любезный, — произнес Конан не много изменившимся тоном: теперь он говорил вкрадчиво и даже как будто ласково, — что в этих краях такого, что может заставить меня бежать отсюда, да еще очертя голову? Я думал, здесь просто… э… плохая погода или что-то в этом роде. Может быть, повальная болезнь.

Все дружно закачали головами. Все, кроме одного, — кособокого старичка с бородой, которая росла у него тоже на сторону. Этот закивал, медленно и торжественно.

— Что-то не так? — Конан показал на старичка — Он считает что я прав?

— Нет, просто у него шея почти не поворачивается, — объяснил длиннорукий горбун. — На самом деле он тоже с нами согласен.

Конан пристально посмотрел на старичка. Тот зажмурился и молча продолжал кивать.

— Ответь! — обратился к нему киммериец.

— Он немой — сказал горбун

Конан провел пятерней по непокорной гриве смоляно-черных волос

— Клянусь яйцами Крома, здесь у вас творится какая-то чертовщина! Сдается мне, не обошлось без этих вонючих колдунов,

— Тише! — закричали сразу несколько человек — Не говори так!

Один даже повалился на колени и заплакал,

— Здесь же все., свои, — успокоительно мол вил варвар и уселся за стол с видом решительным и мрачным, — Ладно, поговорим начистоту. Если, в этой таверне сидит какой-нибудь приспешник мерзкого колдуна — тем лучше. Пусть все слышит. Пусть сообщит своему хозяину, что явился Конан-киммериец, который ненавидит — слышите, вы? — ненавидит проклятых чародеев и уничтожает их везде, где только встречает. Ну а если такового здесь нет — тоже неплохо. Поговорим без посторонних… Я слушаю.

И он расставил локти на столе пошире, всем своим видом показывая, что обосновался всерьез и надолго. Уродливые человечки пошушукались и, как по команде, сдвинулись поближе к Конану. Заговорил горбун — видимо, он был у них заправилой, а остальные то и дело кивали или вставляли слово-другое.

Несколько десятков зим тому назад город Кой действительно был очень хорош. Тихий, мирный городок, где каждым занимается своим ремеслом" Славился Кой прежде всего ткаными гобеленами; но были здесь и искусные строители, и плотники, и даже один переписчик книг, который умел рисовать замечательные узоры в виде фантастических зверей, заплутавших в зарослях несуществующих растений. Правителем городка был — человек по имени Созо. Его дворец, чуть больше домов, принадлежавших состоятельным горожанам, был самым красивым зданием в городе. Фасад его украшали забавные лепные ящерки, резвящиеся над входной дверью, а на крыше имелся позолоченный флюгер в виде дракона с причудливо завернутым хвостом.

Чем занимался Созо в своем чудесном дворце — никто толком не знал. Под его управлением городок процветал. Каждый из его жителей был погружен в собственные дела и заботы и мало интересовался тайнами сильных мира сего. А Созо был сильный — в этом ни у кого сомнений не возникало, Чем иначе объяснить то обстоятельство, что королевские сборщики налогов никогда не заглядывали в Кой и нашествия иноземцев обходили его стороной, так что о бедствии узнавали только потом, когда заезжал в Кой какой-нибудь торговец редкостями и сообщал новость, Тогда горожане собирались в таверне "Колесо и сеть", принадлежавшей старику Моке, качали головами и дружно пили за здоровье своего правителя, который так ладно умеет устраивать дела.

Примечательным было еще вот что. Никто и никогда не переступал порог дворца Созо. Правитель обходился без прислуги. Он сам запрягал белую лошадку в карету, сам седлал гнедого, если хотел проехаться верхом, сам готовил себе еду, даже на рынок ходил сам. И всегда он был весел и приветлив со встречными людьми, всегда в хорошем настроении. Никто и не припомнит, чтобы Созо хмурился или не ответил тому, кто с ним заговорит. Беда случилась одним ненастным вечером, когда в таверне заночевал одинокий всадник по имени Чорсен. Так он себя назвал. Говорил, будто сбился с пути. А едет, мол, в Нумалию — у него там невеста. Как же! С самого начала стоило понять, что этот Чорсен врет. Нумалия — совершенно в другой стороне. На восток отсюда. А он двигался в западном направлении. Но жители Коя настолько привыкли к благоденствию, что даже не задумались над этим несоответствием. Чорсен был высок ростом и крепок, хотя до Конана ему, конечно, далеко. Наутро он проснулся еще до света и отправился — ни много, ни мало — во дворец к Созо.

Правитель не запирал дверей. Он знал, что никто из горожан не посмеет потревожить его покой. Но пришелец — другое дело. Для таких нет ничего — святого, и даже порог чужого дома им не преграда. Чорсен не задумываясь, вломился в жилище правителя и принялся бродить там и осматриваться по сторонам, приглядывая, чтобы такого поценнее украсть.

Да этот рослый, красный, располагающий к себе молодой господин был обыкновенным вором!

Правитель Созо как раз спускался по лестнице с чашкой горячего молока в руке. Он собирался завтракать перед началом долгого дня, который он, несомненно, намеревался посвятить добрым делам. И застал Чорсена врасплох. Тот как раз складывал в мешок статуэтки из чистого золота, что украшали каминную полку Созо.

— Что ты здесь делаешь, юноша? — заговорил Созо,

— Кстати, откуда известны все эти подробности? — не удержался Конан. — Кто-нибудь при этом присутствовал?

Однако рассказчики принялись дружно уверять киммерийца, что в рассказе горбуна все доподлинно верно, потому что кое о чем поведал горожанам мальчишка по имени Чача — сорванец подсматривал, взобравшись на дерево, за Чорсеном.

Чорсен не стал тратить времени на оправдания. Молча он выхватил из-за спины длинный двуручный меч и набросился на хозяина дворца. Созо легко уклонился и брызнул горячим молоком в глаза своего противника. Грабитель взвыл. Пенка залепила ему ресницы, веки нестерпимо жгло. Тем временем все вокруг переменилось.

Когда Чорсен с трудом раскрыл глаза и поднял меч, чтобы нанести следующий удар, он в ужасе закричал: со всех сторон его окружали совершенно одинаковые Созо. Их было не меньше одиннадцати…

Тогда-то и стала понятна тайна правителя: он обходился без слуг, потому что мог воспроизводить самого себя в любых количествах, ему потребных. Именно, поэтому, кстати, правитель ухитрялся быть вездесущим, ведь нередко так случалось, что в одном конце города он. Улаживал ссору между двумя почтенными горожанами, в другом — уговаривал молодую девушку не бежать из дома вслед за любовью, которая предстала ей в лице бродячего торговца цветными лентами, но повременить и избрать себе более достойного жениха,

…Все эти одиннадцать Созо с одинаковой улыбкой на губах наступали на незадачливого грабителя. Он заорал и нанес удар первому попавшемуся — тому что оказался ближе. Раздался грохот, как будто разбилось зеркало, и один из Созо исчез бесследно. А прочие даже не дрогнули.

Еще один удар — еще одно исчезновение. Улыбка стала шире. Обезумев от ужаса, грабитель бил и бил мечом, не разбирая, кого он разит — человека, призрак или хрупкие предметы обстановки. Пол усеивали черепки дорогих ваз, обломки тонконогих столиков, порванные гобелены. Наконец Чорсен опустил меч и, тяжело дыша, огляделся. Еще несколько Созо смотрели на него пристально, и грабитель почувствовал, что под этим взглядом он сходит с ума.

— Будь ты проклят, колдун! — взревел он, снова поднимая свой меч.

— Ты вор? — осведомился Созо.

Чорсен резко повернулся в сторону голоса.

— Да! — с вызовом ответил он.

— Если ты нуждаешься в средствах, в одежде или пище, ты мог бы просто попросить. Я никому не отказываю, — молвил Созо.

— Если ты колдун, то твоя цена окажется куда выше… одежды или пищи… — с трудом переводя дух, откликнулся грабитель. — Нет уж! Лучше я сам возьму все, что мне нужно.

— Посмотрим, что ты нашел, — хмыкнул другой Созо, в то время как третий принялся рыться в мешке, который бросил вор. — О, это то, что нужно такому человеку, как ты! — воскликнул он, вытаскивая золотые статуэтки.

Четвертый Созо сделал несколько движений руками, а пятый — он только что спустился по лестнице и с любопытством наблюдал за происходящим — пропел несколько стихов на неизвестном языке. Статуэтки внезапно ожили. Золото стекло с них, как вода с просаленного бурдюка. Крошечные лошадки, миниатюрные пастушки и совсем маленькие овечки и собаки разбежались во все стороны.

— Хорош бы ты был, если б унес их отсюда! — укоризненно произнес первый Созо. — Ведь они живые! И у тебя поднялась бы рука разлучить девочку с ее овечками! а собаку с ее приятелем-пастухом? Какой ты злой, жестокий человек, Чорсен!

— Откуда ты знаешь мое имя? — прохрипел вор.

Все Созо разом рассмеялись. Чорсен отчетливо слышал, как еще несколько голосов переговариваются у него над головой, на верхнем этаже, и ничуть не сомневался в том, что там находятся еще Созо,

Мир закружился вокруг грабителя. Ему вдруг показалось, что во всей вселенной не осталось никого, кроме него самого и бесконечных Созо. Нет ни мужчин, ни женщин, ни детей — только одно это бесконечно ненавистное лицо с такими добрыми глазами, такой мягкой улыбкой и гладкой кожей,

— Нет! — вскрикнул Чорсен. Внезапно он заметил, что один Созо все-таки отличается от остальных. То ли шире улыбается, то ли глаза чуть больше прищурены. И с воплем неистовой ярости грабитель метнулся к нему, целя прямо в грудь правителя. Он не ошибся. Тотчас все прочие Созо исчезли, бесследно растаяв в воздухе. Остался этот один. Теперь его улыбка больше не была доброй. Это был застывший зверский оскал.

— Давай, бей! — тихо, властно выговорили резко очерченные губы, не переставая улыбаться.

И грабитель, не в силах удержать разящего меча, вонзил клинок в грудь правителя. Пальцы Чорсена судорожно сжимали рукоять. Он попытался выпустить меч, но неведомая сила не позволяла ему это сделать. Какая-то магия приковала человека к его мечу.

И началось ужасное.

Жизненные силы начали стремительно покидать Чорсена. Он слабел. Меч в его руке становился все жарче и, наконец раскалился докрасна. Созо глядел прямо в глаза своему незадачливому убийце, и в глубине глаз мага начинал загораться огонек, в то время как взор Чорсена заволакивало туманом.

Теперь он почти ничего не различал перед собой. Только в голове еще гудели невнятные голоса, как будто переговаривались. Один раз он услышал звонкий женский голос, произносящий имя, кажется, то было имя женщины, которую он когда-то любил… Она жила в Нумалии… Она давно умерла… умерла…

Тело Чорсена обвисло на клинке. Маг медленно поднял обе руки и обхватил меч. Острое лезвие впилось ему в ладони, но крови не выступило. Резким движением маг выдернул меч из своей груди и оттолкнул прочь Чорсена. Грабитель упал бездыханным. Он так и не выпустил рукояти. Губы его еще раз шевельнулись, и сердце остановилось.

— Ступай на Серые Равнины! — с отвращением прошипел Созо. Теперь, когда он, чтобы не погибнуть, вынужден был завладеть жизненными силами чужого ему существа, голос его переменился. Больше не стало звучного, приветливого голоса, так хорошо известного всему Кою. Маг шипел м хрипел. Голосовые связки отказывались повиноваться чужому дыханию. Сердце отстучало, как бешеное/то почти замирало. Теперь он видел мир глазами Чорсена. То, что прежде имело ценность как произведение искусства или как нечто магическое, теперь — с изумлением отметил Созо — рассматривалось им также с точки зрения рыночной стоимости.

Он громко застонал, удивляясь тому звуку, что исторгают его уста, В свое время Созо, подобно другим своим собратьям по магическим искусствам, интересовался некоторыми теоретическими вопросами. В частности, он пытался исследовать проблему взаимоотношений тела и души, Большинство магов считали тело и душу двумя практически самостоятельными субстанциями человеческой личности. Они смело изымали душу и использовали тело, вселяя в него демонов, вызванных из иного мира. Иные ставили опыты над душой,

Но Созо, умирающий от клинка грабителя, поневоле сделал еще одно открытие. Если вселить в собственное тело чужую жизненную энергию, то часть физических и нравственных характеристик будут присвоены оживленным таким образом телом.

Он подумал: "Неплохо бы это сформулировать и изложить в трактате", но затем его захлестнули мысли Чорсена. Он вспомнил все. Вспомнил, как юная девушка из Нумалии любила его. Любила таким, каков есть. Она происходила из хорошей семьи. Естественно, ее родичи были против подобного брака. Какой-то бродяга, грубиян, с отвратительными манерами, с запахом изо рта! И тогда она решилась бежать с возлюбленным — с Чорсеном, Он должен был ждать ее в условленном месте, а он… Стыдно сказать, он пил в таверне и забыл. Просто забыл. Когда он вспомнил и прибежал туда, где у него была встреча с красавицей, то никого там не увидел. "Передумала, — подумал он. — Обыкновенная ветреная шлюшка. Не больно-то я был ей нужен. Если бы любила — дождалась бы!". А она была в это время уже мертва… Веревка, на которой девушка спускалась из окна своей спальни, оборвалась. Эту веревку принес ей Чорсен. Принес первую попавшуюся, не проверенную.

Узнав обо всем, он тотчас покинул Нумалию. Он скитался по свету, пытаясь убежать от собственных воспоминаний, от чувства вины, которое непрерывно глодало его. Он совершал различные преступления, в основном мелкие, но иногда и убивал. Он жил кражами, грабежами, изредка присоединялся к шайкам разбойников и нападал с ними на караваны. Но непрерывно болела в его душе страшная рана — вина перед любящей женщиной. И теперь, погибая от магии Созо, Чорсен передал эту боль своему убийце. Часть низкой души Чорсена оказалась достаточно большой, чтобы исказить внутреннюю сущность Созо.

Правитель Коя вовсе не был злым. Он обладал своеобразным чувством юмора, старался помогать людям — ему нравилось жить в комфортном, чистеньком городке и пользоваться уважением его добропорядочных обитателей. Теперь все переменилось. Но перемены затронули нечто большее, нежели одну только личность Соэо. Как заразная болезнь, они расползлись из его дворца по всему городу. Стала портиться погода" Мелочь? О, нет! Климат сделался гнилым, Возможно, в здешних краях он всегда был таковым. Возможно. Недаром прежде здесь никто не селился… Да и сам город не зря стоит вдали от торговых дорог. Пока не появился в этом уголке Бритунии маг Созо, нога человека не ступала по землям, что чуть позже замостили брусчаткой и застроили домами,

Теперь магию, улучшающую климат, Созо больше не поддерживал" Он только тем и занимался, что разбирал в своем особняке "старый хлам" и подсчитывал богатства, Он размышлял также о том, нельзя ли вызвать из Серых Равнин душу погибшей девушки, оживить ее магическим образом и наконец заключить с нею брачный союз, которого она так жаждала и ради которого отдала свою юную жизнь.

Туманы затягивали город, дожди непрерывно мочили его, а когда не было дождей, начинался; снег. Лед сковывал мостовые: и дома, а; потом разламывал их. От сырости гнили древесина и ткани. Люди начали хворать. Дети рождались больными, многие кашляли и погибали на второй, третий день жизни.

Участились несчастные случаи. Скоро костоправ не знал отбоя от пациентов. Но почему-то кости срастались неправильно, и увечные оставались калеками на всю жизнь. У некоторых раны на теле не затягивались и гнили. Началось повальное выпадение зубов. Кое-кто неудержимо толстел, другие худели и превращались в ходячие скелеты…

— Но почему же жители не оставили Кой? — поразился Конан, — Если здесь творится неладное, стоит все бросить и бежать куда глаза глядят! Разве мало в Бритунии мест, где нужны мастера? Если вы все действительно такие хорошие мастеровые, то любой из вас найдет и место где жить и работу себе по душе!

— Так-то оно, конечно, так, — покачал головой горбун. — Но сам посуди. Бежать! А как бросишь дом, имущество? А если жена больная или не хочет уходить? Родители старые — их как оставить?

— А повозки на что? — настаивал Конан, — Странные вы люди! Барахло, нажитое, за несколько поколений, дороже вам собственной жизни. Помрете — и на что вам тогда будет все это барахло?

— Ты умен, юноша, — вздохнул горбун. — Ты силен. А мы слабы и немощны. Мы страшимся дороги. Ведь никто из нас никогда не покидал Коя. Мы даже не знаем, в какую сторону идти, чтобы выбраться на большую дорогу.

— Да в любую! — взорвался Конан, — Никогда не видел столько нытиков! На вас глядеть противно! Ладно, рассказывайте дальше.

Но оказалось, что ему уже почти все рассказали. С каждым годом характер Созо становился все хуже. Он все больше забывал себя прежнего и погружался в неисследованные дебри ненависти к человеческому роду. Теперь он уже и сам не знал, для чего нужно ему вызвать на землю невесту Чорсена, — ради былой любви или из желания еще больше помучить ее. Он оставил город и поселился далеко в лесу, в густой чаще, куда нет дороги. Но месть его непрерывна: дожди не прекращаются, сырость и туман разъедает легкие людей и построенные ими дома, а время от времени из лесов наползают ядовитые испарения, которые приносят с собою повальные болезни.

— Я так понял, что Созо следует убить, — сказал Конан задумчиво. — Другого выхода у нас нет. Изгнать из него душу Чорсена — все равно что прикончить мага, не так ли?

— Все возможно, — осторожно согласился горбун. — Мы ведь тут не знатоки магии…

Конан поднял черную бровь.

-. Да? А вас послушать, как вы тут излагаете про жизненные энергии и Серые Равнины, — так очень даже знатоки… Ладно, я ведь тоже не знаток. По мне так, пусть магов вовсе не будет. Кто-нибудь знает, где находится логово Созо?

Повисло молчание. Слышно было, как ветер завывает за ставнями. Тут в задымленное помещение, сгибаясь в три погибели, вошло диковинное существо со странно вывернутыми руками. Приглядевшись, Конан понял, что это все-таки человек. Искалеченный почти до неузнаваемости, однако, человек.

— Это здешний конюх, — пояснил горбун. — Некогда попал под телегу. Его долго вытаскивали, потом лечили, но все его кости срослись не правильно и в иных местах торчат, грозя проткнуть кожу.

— Господин! — тонким плачущим голосом вскричал конюх. Подпрыгивающими шагами он с трудом добрался до середины зала и там остановился. Конан вдруг понял, что конюх обращается к нему.

— Я хотел поймать твою лошадь! Привязать, накормить… но она сбежала. Животное сильнее меня, господин. О, что мне делать?

Он зарыдал, глядя в пол и трясясь. Конан с ужасом смотрел, как на сгорбленной спине подпрыгивают лохмотья.

— Теперь уж ничего не поделаешь, — угрюмо отозвался киммериец, — Бессловесная скотина — и та умнее вас. Поняла, что отсюда нужно уносить ноги, и чем скорее, тем лучше. А вы сидите и ждете, пока сгниете заживо,

— Мы бессильны, — повторил горбун, — В определенной степени мы всегда были творениями Созо, Нам трудно разорвать эту связь. Да и имущество — дом, хозяйство, старые родители…

— Это я уже слышал, — проворчал варвар" — Обывательские разговоры, Ладно, подумаю. Вы проводите меня в логово колдуна?

Все опять замолчали"

— Мне нужен проводник! — повысив голос, произнес киммериец, — Иначе я отказываюсь помогать вам.

После долгой паузы в темном углу что-то закопошилось, и на свет выбрался человек, который еще ни разу не вступал в беседу. Это был коренастый, скособоченный, но крепкий мужчина лет. пятидесяти с виду,

— Меня звать Дирон, — представился он, — Тележник.

Конан важно кивнул ему.

— Ты знаешь дорогу к новому дому колдуна?

— Подозреваю, — сказал Дирон. — Это в лесу. Я ходил за деревьями и кое-что видал.

— Хорошо, — Конан поднялся, — Выходим немедленно и покончим с этим!

— А сборы? — засуетился горбун, — Какой-нибудь еды на дорогу? А оборудование?

Конан презрительно плюнул,

— Сборы — встать да пойти, понял? Оторвать задницу — вот и все сборы. Припасов ваших мне: и даром не надо. Конан из Киммерии тухлятиной не питается. Поймаем в лесу какого-нибудь зайца А оборудование, — . Он похлопал ладонью по ножнам с мечом — Вот мое оборудование!: Все, хватит болтать. В путь!

Он подтолкнул тележника в шею, как будто погонял его на каторжные работы, и оба покинули таверну.

Лес начинался сразу за городом. Дышать здесь было немного легче, хотя туманный холодный воздух обжигал легкие и казался густым. Но, по крайней мере, не было удушающего дыма.

Да и человеческое жилье, запущенное и разваливающееся, действовало на Конана дурно, Как будто находишься в одной комнате с умирающим. Тележник Дирон топал, высоко поднимая ноги в сапогах, Он почти ничего не говорил, только время от времени останавливался и вертел головой, как будто, прислушивался или принюхивался к чему-то,

— Что ты высматриваешь? — спросил Конан, тоже останавливаясь.

— Сам не знаю, — признался Дирон.

— Ты мне лучше скажи, — посоветовал варвар. — Будем высматривать вместе.

Дирон, подняв голову, глянул на своего рослого спутника. Конан выглядел достаточно диким, чтобы учуять врага прежде, чем тот даст о себе знать неосторожным движением или звуком. Тележник вздохнул.

— От жилья Созо дух особый… Иногда мне чудится, будто ветер его приносит. Такой странный дух… Не знаю, с чем сравнить. Иногда в тележной мастерской так пахнет, когда делаешь дорогую повозку и покрываешь лаком…

Конан честно попытался представить себе, как пахнет в тележной мастерской, но, увы — эти усилия не увенчались успехом.

— Ладно, веди, — проворчал он. — Долго идти-то?

— Откуда мне знать! Я ведь никогда там не был. Просто предчувствие.

— Ну хотя бы приблизительно?

— Приблизительно… Может быть, до вечера доберемся. А может, и к утру следующего дня. А если заплутаем — то через пару дней. Я ведь не знаю, Конан, где это находится. У меня просто…

Он запнулся.

— Предчувствие, — заключил за Дирона киммериец и похлопал тележника по плечу, твердому, как булыжник. — Я понял.


Опыты Созо близились к завершению. В глубине пещеры горел огонь, озаряя красноватым светом жилище мага: смятые и изрядно подгнившие звериные шкуры, служившие ему постелью, несколько вырытых в земле и обмазанных глиной ям, в которых находились различные субстанции, десяток грубо вылепленных глиняных горшков, мешок, набитый различными травами и кореньями. Созо, оборванный, отощавший, с безумно горящими глазами расхаживал взад-вперед по пещере с книгой в руках. То и дело он заглядывал туда и повторял одну и ту же фразу на древнем лемурийском языке. И каждый раз, когда слова давно отзвучавшей речи вновь сотрясали воздух, языки пламени взвивались почти под самый потолок пещеры.

Созо чувствовал лихорадочное возбуждение. Осталось совсем немного. Он уже ощущал ветер, доносящийся с Серых Равнин, и чей-то невнятный зов. Многое он позабыл за эти годы. Но только не лицо девушки. Оно так и стояло перед внутренним взором — мага и Чорсена, теперь уже обе эти личности были слиты воедино,

Он пытался вспомнить ее имя. Это давалось ему труднее всего. Чорсен и сам забыл, как ее звали. Только лицо и зовущий голос. Ему виделось во сне, как она падает. Веревка обрывается, и девушка летит вниз, на мостовую. В темном воздухе развеваются ее светлые волосы, ее длинное белое платье. И было-то невысоко, но она неудачно упала, прямо на спину и сломала себе шею. В раскрытых глазах — кроткий упрек. Эти глаза преследовали Чорсена даже после того, как он пробуждался от собственного крика.

Но как же ее звали? Созо решился отправиться на Серые Равнины, отыскать там бритунийку и спросить ее об имени. Может быть, она ему напомнит. Он представится другом Чорсена. Только одно тревожило Созо. Вдруг там, на Серых Равнинах, он будет выглядеть как Чорсен? Тогда она не ответит ему на вопрос об имени; Тогда она плюнет ему в лицо.

Но попробовать стоило. Созо выкрикнул последние несколько заклинаний, и из пламени вдруг поднялся могучий вихрь. Все тело мага охватило жаром, а затем вокруг встала стена огня. Он несколько раз жадно вдохнул воздух и…, перестал дышать.

Постепенно огонь рассеивался, как рассеивается туман. Стало очень тихо. Созо обнаружил, что находится в совершенно незнакомом месте. Мир сделался плоским и утратил цвет. Все предметы обладали различными оттенками серого. Ни белизны, ни черноты. От тишины закладывало уши.

Потом где-то вдалеке начал; звучать голос. Созо напряг слух и в конце концов различил чье-то пение, тонкое, на высокой пронзительной ноте Оно звучало то тише, то громче, но всегда на одной и той же ноте, словно балансируя на тонком канате.

От этого звука по коже пробежали мурашки Созо понял, что ему холодно, поежился, но одежда больше не согревала его.

Он не мог разобрать, в чьем обличий оказался здесь, на Серых Равнинах, Где-то, поблизости бродили, демоны. Маг ощущал их присутствие, но разглядеть пока не мог. У него было очень мало времени. Следовало поторопиться и найти девушку как можно скорее.

Он шагнул вперед, Пейзаж изменился. Только что здесь не было ничего, и вдруг показались кусты, Тонкие голые ветви яростно сплетались между собой, как будто пытаясь одолеть, переломить' друг друга, Следующий шаг. Книжные полки, вершина которых теряется под небесами, Созо протянул руку, чтобы взять хотя бы один том, но почувствовал под пальцами пустоту,

— Иллюзии! — прошептал он.

— Иллюзии! — шепнул в ответ леденящий душу голос, и перед Созо показалась отвратительная морда демона. Оскалив острые клыки, демон захохотал,

— Кто ты? — спросил Созо,

.-.Ха-ха! — отвечал демон. — Глупый колдун!

— Заклинаю тебя богами Лемурии! — крикнул Созо.

Демон замер, озадаченный. Не давая ему опомниться, маг метнулся в сторону, и густая серая пелена скрыла от него демона. Созо не знал, как долго он продержится.

Бормоча заклинания, он побежал, не разбирая дороги. Иллюзии возникали и рушились, но Созо больше не обращал на них внимания. Он бежал на голос. Теперь он был уверен в том, что голос принадлежит девушке. Той, которую он ищет. Созо никак не мог объяснить свою уверенность. Это знание пришло само собой, как будто со стороны.

Вскоре мгла расступилась, и он увидел женскую фигуру. Лицо ее было закрыто плотной вуалью. Женщина пела, то пронзительно, то тихо. Затем она замолчала. Абсолютная тишина окружила СОЗО на Серых Равнинах. Мир как будто скрылся. Созо не мог бы сказать, что находится на расстоянии вытянутой руки от него. Эта зыбкость, неопределенность мира, окружающего его, страшила, делала мага неуверенным в себе и своих действиях. Тем не менее он сделал еще один шаг вперед.

— Чорсен, — выговорила девушка и вдруг отбросила с лица вуаль. Созо увидел ее лицо, очень бледное, покрытое мертвенной серостью, но все же прекрасное и невинное. Ни упрека, ни страха не было на этом лице. Одна только чистая радость встречи с возлюбленным. — Ты пришел — произнесла она тихо,

— Я пришел, как и обещал, — подтвердил Созо. Красота невесты Чорсена заворожила его.

На своем веку маг повидал немало привлекательных женщин, но ни одна из них не обладала этой юной, нетронутой чистотой, которая была чем-то большим, нежели обычная телесная девственность — это было целомудрие любящей души.

"Нельзя оставлять ее здесь, — подумал Созо. — Это было бы преступлением".

Он решительно протянул руку и взял ее за холодные влажные пальцы.

— Идем.

Она пошла за ним так доверчиво, что Созо хотелось плакать. А ведь он до сих пор так и не узнал ее имени.

— Назови свое имя, — приказал Созо и почувствовал, как рука девушки дрогнула в его ладони. — В чем дело? — спросил маг чуть более резко, чем намеревался.

Она высвободилась и остановилась, Созо тоже остановился. И хотя оба они не двигались, фигура девушки начала стремительно удаляться от него, а пространство между ними тотчас заполнил клубящийся туман.

— Ты забыл мое имя? — крикнул издалека отчаянный голос. — Ты забыл мое имя?

— Это правило! — прокричал Созо. — Каждый называет свое имя сам! Таково правило! Умоляю тебя, назови свое имя!

Он затаил дыхание, ожидая: поверит ли погибшая этому обману. Она поверила. Почти мгновенно она вновь оказалась рядом с ним. Глаза ее сияли.

— Прости, что усомнилась в тебе, — прошептала она, а затем чуть вытянула шею и прокричала, обращаясь к пустому пространству: — Поликсена! Поликсена! Поликсена!

— Поликсена, — повторил Созо, обнимая ее с облегчением. В этот миг он знал, что облегчение испытывают сразу двое: маг Созо и грабитель Чорсен.


— А там что? — спросил Конан, когда после долгого дня пути они с тележником добрались до: расчищенной площадки посреди леса. — Не похоже на обычную поляну. Смотри, тут какие-то камни.

— Скоро начнется цепь холмов, — объяснил Дирон. — Там есть пещеры. Думается мне, в одной из таких пещер и обитает теперь наш Созо. Туда мы и направляемся. Запах становится сильнее. Чувствуешь?

Конан принюхался, но ничего не уловил. Затем киммериец наклонился и принялся рассматривать камни, разбросанные по всей поляне. И чем больше он смотрел, тем больше хмурился.

— Погляди-ка, — обратился он к тележному мастеру. — Ты ничего странного в них не замечаешь?

Тележник опустился на колени, разгреб руками снег и жидкую грязь, ощупал один камень, потом второй. Когда он с трудом поднял- голову, лицо его было бледным.

— Это старые надгробия, — прошептал Дирон.

— Разве ты не знал о том, что у вас в лесу какое-то заброшенное кладбище? — удивился Конан.

— Нет… Никто не знал. Это какие-то непонятные письмена… Смотри, какие буквы. Ни одной не разберу, а ведь я умею читать.

— Значит, не на всех языках.

— Такого языка не существует! — убежденно произнес Дирон. — Может быть, это лемурийский язык. Странно, что раньше никто не находил этого кладбища.

— Кто знает, возможно, оно вышло на поверхность, повинуясь приказам Созо, — предположил Конан. — Маги подчас делают очень и очень странные вещи.

— В таком случае это означает, что Созо использует мертвецов, — прошептал Дирон. — Мне страшно даже подумать об этом.

— А мне нет, — объявил Конан, — Лично я устал и собираюсь провести ночь где-нибудь поблизости,

— Не надо! — сипло вскрикнул Дирон.

— Боишься мертвецов? — осведомился киммериец.

— Да, боюсь! Здесь замешана какая-то страшная магия, Конан! Мертвецы обладают таинственной силой, и некоторые маги умеют пользоваться ею.

— Да, и они называются некромантами. Встречал я таких. И убивал везде, где только видел.

— Но мертвых убить нельзя! — причитал тележник.

— Ты предпочитаешь, чтобы они разгуливали под луной по этому кладбищу, а потом, одной чудесной ночью, нанесли визит в ваш очаровательный городок? — осведомился Конан. — Ты только скажи — и я оставлю мертвецов в покое. Пусть себе гуляют.

— Что ты предлагаешь? — сдался Дирон.

— Спрячемся и посмотрим, что тут творится, — предложил Конан. Он ободряюще улыбнулся своему спутнику. — Не бойся. Ты ведь разбираешься в запахах. Если почуешь мертвецов, будешь знать, чего нам ожидать.

Дирон бледно улыбнулся в ответ. Ждать пришлось недолго. Едва только над верхушками деревьев показалась луна, окруженная бледно-желтым сиянием, как на поляне началось движение. Поначалу, как почудилось Конану, зашевелился воздух над разломанными могильными камнями. Затем сдвинулись камни и на поверхности земли показались отвратительные руки-плети, покрытые остатками гниющей плоти.

Конану действительно уже доводилось иметь дело с оживающими мертвецами, и он не испытывал суеверного ужаса перед ними. Киммериец был человеком простым и мыслил он тоже просто: мертвые должны лежать в могилах, живые — ходить по земле, пить вино, есть мясо, заниматься любовью, а колдунам в подлунном мире вообще делать нечего.

Сейчас ему предстояло сразиться с мертвецами и отправить их обратно под землю. Он обнажил меч и приготовился.

Мертвецы собирались в круг. Смрад стоял невыносимый. Медленно, начали они кружение по поляне. Мимо Конана и Дирона, притаившихся среди кустов, проплывали костлявые ноги, распластанные, как у лягушек, ступни. Мертвецы что-то пели тихими, приглушенными голосами. Затем их движения ускорились. Теперь они подпрыгивали при каждом шаге и вопили, словно земля, покрытая подтаявшим снегом, холодной грязью и мерзлой, пожухлой травой кусала их за пятки и обжигала.

Затем круг танцующих рассыпался и из земли, высунувшись до середины туловища поднялся еще один мертвец" Безошибочно повернув голову в ту сторону, где скрывались Конан и его спутник, мертвец заговорил"

— Чужак!

Голос его, казалось, звучал из самой преисподней, таким холодным, равнодушным и серым он был. "Как будто жуешь сырую вату", — подумал Конан с отвращением,

— Уходи, чужак! — повторил голос. Теперь Конан не сомневался, что доносится звук издалека, У этого истлевшего трупа давно уже нет голосовых связок, и воздух не наполняет распавшиеся легкие. Нет, с Конаном разговаривает кто-то иной, кто находится совершенно в другом месте,

— Для чего тебе труп? — спросил Конан, чуть высунувшись из кустов и повышая голос, — Выходи, поговорим один на один!

— Я отвечаю тебе через своих слуг, — с трудом двигая челюстью, ответил скелет, — Убирайся отсюда, Я не стану с тобой разговаривать. Я занят. Уходи, Ты чужой, Ты ничего не знаешь о происходящем. Если тебе дорога твоя жизнь, убирайся из моих владений, ты, мясистая туша варвара!

— За «тушу» ответишь, гнилой кусок свинины! — зарычал Конан.

Он выхватил меч и бросился на мертвецов. Испуская ликующие вопли и удирая в притворном ужасе, они принялись носиться по поляне, а Конан, с развевающимися черными волосами и сверкающими синими глазами, сам в лунном, свете похожим на привидение, гонялся за ними с поднятым мечом. Прежде чем скелеты успели провалиться сквозь землю, киммериец разрубил несколько из них, и те рассыпались прахом.

— Тьфу! — плюнул киммериец, тщательно вытирая меч краем плаща. — Какая пакость!

— Не нужно было этого делать — бормотал тележный мастер, весь дрожа. — Ох, будет большая беда, ох, не стоило нападать на них… Они ведь не люди.

— Ну да, — кивнул варвар, все еще свирепо щерясь. — Они давно покойники.

— Это лемурййцы,

— Ну и что? — Конан пожал плечами. — Какая разница! Главное, что их здесь больше нет.

— Созо сильнее, чем мы с тобой предполагали, — прошептал Дирон. — . — Боюсь, что тебе с ним несовладать, варвар. Беги, спасай свою жизнь. Мы обречены, но ты будешь жить и; радоваться солнечному свету.

— Ты тоже, — хмуро обещал варвар — Клянусь Кромом, теперь это моя война, и я этого так не оставлю.


В глубине пещеры Созо плюнул на магическое зеркало, с помощью которого управлял оживающими мертвецами, Теперь он знал, что варвар не остановится. Рано или поздно этот громила-киммериец вломился в пещеру и попытается остановить его, великого мага Созо. Времени осталось совсем немного. Ведомые запахом мертвых, путники будут здесь через несколько часов. Нужно торопиться.

Созо обернулся к ложу, на котором лежала Поликсена. Девушка казалась спящей. Здесь, в мире живых, она выглядела еще более красивой и хрупкой, чем на Серых Равнинах, хотя зло, обитающее по ту сторону бытия, не могло причинить ей ни малейшего вреда.

Длинные светлые волосы разметались по шкурам. Синеватые веки были неподвижны, ресницы, темно-каштановые, густые, веером лежали на бескровных щеках.

Созо метался по пещере, хватаясь то за одно, то за другое. Высушенные травы взлетали в воздух, наполняя пещеру сладковатыми ароматами. В огонь то и дело падали благовонные смолы, от чего пламя меняло свой цвет, становясь то синим, то фиолетовым, то багрово-красным. Тень мага, как безумная, носилась по стенам пещеры, и если бы здесь находился посторонний наблюдатель, он решил бы, что тень не поспевает за своим хозяином.

Сквозь зубы Созо непрерывно напевал заклинания. Он понимал, что оживленная Поликсена не будет уже той прежней девушкой из Нумалии, которая, полная радостных надежд и ожиданий, готовилась сделаться женой авантюриста и вора. Это будет зомби, ходячий мертвец, полностью покорный воле того, кто вызвал его из небытия. И все же частичка прежней Поликсены, любящей и доверчивой, должна была сохраниться даже в зомби. Во всяком случае, Созо-Чорсен надеялся на это. Лишь бы не помешал проклятый варвар…

А Конан был уже совсем близко. Он почти добрался до пещеры мага, когда — не человеческим разумом, но полузвериным инстинктом дикаря — вдруг почувствовал: рядом творится что-то неладное.

Внешне ничего не изменилось: все тот же безлюдный и безрадостный пейзаж. Теперь впереди можно было уже разглядеть холмы. В одном из них — пещера, прибежище мага. Отыскать ее — дело времени, впрочем, совсем недолгого. Рядом с киммерийцем по-прежнему тащился тележный мастер. Конан несколько раз пристально всматривался в своего спутника. Варвар и сам не мог бы объяснить, откуда взялось это ощущение, однако ошибочным оно не было: своеобразный запах опасности исходил теперь от Дирона.

Разум Конана отказывался поверить в это. Дирон не мог завести его в ловушку. У покалеченного тележника не было ни единого шанса справиться с могучим киммерийцем, если дело дойдет, до схватки — а Конан не станет колебаться, если заподозрит, что против, него плетется какой-то заговор.

Но инстинкты дикаря вопили совсем о другом, "Опасность! Внимание! Опасность!" — кричало: что-то, в душе Конана, от чего волоски на его загривке сами собою становились дыбом, как у волка.

Наконец киммериец понял, что смущает его. Запах. Теперь запах мертвечины явственно исходил от Дирона. Конан остановился, едва эта мысль проникла в. его сознание. Остановился и тележник.

— Что такое?.. — неуверенно улыбаясь, спросил Дирон.

Конан молча обнажил меч. Тележных дел мастер отступил на несколько шагов.

— Что случилось? — пролепетал он.

— Нет, это ты мне скажи — что случилось? — потребовал Конан, направляя острие клинка к горлу своего спутника. — С тобой ничего, странного не случилось, пока мы шли, а?

— Нет.

— Ничего такого, о чем мне следовало бы знать? — настаивал. Конан.

Дирон залился горючими слезами и повалился на колени.

— Оно… оно меня укусило! — признался он: — Я. боялся говорить тебе,

— А зря, — проворчал Конан" — Сказал бы сразу, отсекли бы тебе руку или ногу — был бы сейчас жив, Ты превращаешься…

— Я чувствую, — всхлипнул Дирон. — О, Конан, что со мной происходит?

— Ты разлагаешься, — спокойно ответил киммериец, — Ты полностью находишься теперь во власти мага, Я не могу рисковать, Дирон,

— Понимаю… — прошептал тележник и устремил на Конана умоляющий взгляд. Неожидан но в глубине его глаз, зажегся яростный огонь, гримаса злобы исказила лицо тележника, и тот, испустив хриплый вопль, кинулся на Конана, норовя вцепиться когтями ему в горло,

Варвар отреагировал мгновенно. Отскочив на шаг, он взмахнул мечом и, не прерывая кругового движения, снес голову с плеч Дирона., Голова покатилась по снегу, яростно лязгая зубами… Конан увернулся от челюстей и вторым ударом рассек голову пополам, Брызнула, отвратительная желтоватая жидкость. Челюсти еще раз шевельнулись и остановились. Безголовое тело, поскребло пальцами землю и тоже затихло. Конан вытер меч и уставился на останки того, кто только что был его товарищем.

— Боги, что тут происходит! — проговорил киммериец, покачивая головой. — Неужели такое возможно, чтобы безумие одного мага заразило всю местность и всех людей, что живут поблизости!

Запах тления становился все сильнее. Еще мгновение — и он сделался невыносимым. Конан закашлялся, у него заслезились глаза. И тут он заметил нечто такое, от чего кровь застыла у него в жилах. Под стремительно истлевающей плотью открывался скелет.

Но это был не человеческий скелет. По большому счету, это и скелетом-то не являлось, — всего лишь каркас, выполненный из белого материала, похожего на кхитайский фарфор.

— Магия! — сказал Конан, произнося это слово как самое грязное ругательство из всех, что могли прийти ему на ум.

Он повернулся к останкам Дирона спиной и почти бегом направился к холмам.


Ресницы Поликсены затрепетали, губы слегка шевельнулись. Созо в нетерпении потер руки.

— Поликсена, Поликсена, — настойчиво звал ее маг, и девушка, отзываясь на этот голос, стонала и выгибалась всем телом. Еще одно усилие, последнее, — и она оживет. Сердце Чорсена все сильнее билось в груди мага. Созо чувствовал, как его захлестывают эмоции, прежде незнакомые магу, который всегда отличался холодным, рассудочным отношением к жизни и даже добро творил из соображений целесообразности. Ему хотелось петь, кричать, тормошить Поликсену — зачем она медлит, зачем не торопится воскреснуть и одарить его всеми радостями любви!

Он схватил горсть волшебных трав и изо всех сил размахнувшись швырнул их в огонь очага. Пламя взревело, в оранжевых языках зазмеились темно-лиловые полоски, замелькали золотые искры. Где-то далеко, на Серых Равнинах, отозвался ревом разъяренный демон, и этот звук заставил Созо торжествующе расхохотаться.

— Реви! — вскричал он. — Я вырвал у тебя твою добычу!

И тут странный сквозняк пронзил пещеру.

— Что?! — Созо резко обернулся.

Четко вырисовываясь на фоне более светлого прямоугольника входа, отшвырнув в сторону воловью шкуру, служившую занавесом, на пороге стоял человек. Его рослая, мощная фигура внушала страх. Тряхнув непокорной гривой смоляных волос, он сделал шаг вперед. Шкура упала за его спиной, и снова сгустилась темнота. Но теперь эта темнота — Созо знал — таила в себе опасность. И эта опасность, этот живой сгусток мрака, носил имя: Конан-киммериец.

— Что тебе нужно? — зашипел Созо. — Уходи! Убирайся, покуда цел!

Конан, — молча и совершенно беззвучно, передвинулся вперед. Созо ощущал его дыхание в пещере так, словно это был леденящий ветер.

— Уходи! — зашептал он в бессильной ярости. Он не мог отойти от Поликсены, не смел прервать заклинание. Малейшая неточность — и прекрасная гостья с Серых Равнин превратится в чудовище, смертельно опасное и отвратительное. При одной мысли о такой возможности у Созо сжималось горло, ему хотелось рыдать и стучать кулаками о землю. Почему все всегда происходит так не вовремя! Боги Бритунии! Прекрасные боги со звериными лицами! Богиня-лисица, сладострастная и нежная, с рыжим хвостом и лукавыми глазами, почему ты оставила меня? Он в безмолвии взывал ко всем божествам, какие только ему вспоминались. Все началось с того несчастного дня, когда Чорсен — проклятый дурак! — забрался к нему в дом и вздумал угрожать мечом. Кому? Повелителю… — тс-с! Даже в мыслях не следует называть всего того, что было сделано магом Созо. Это тайна, в которую никто не должен проникнуть.

А потом жизненная энергия Чорсена проникла: в душу Созо и загрязнила ее — именно загрязнила, запачкала сильными чувствами, преступлениями, злыми" выходками, жестокими словами, коварными поступками… Боги, всего не перечесть! Но это был единственный способ остаться на земле и не исчезнуть навсегда в бесцветном мире, где стонут демоны и ревут страшные чудовища.

Поликсена. Якорь спасения, чудо красоты и чистоты. Может быть, она спасет обоих, и Созо, и Чорсена, Может быть…

И вот теперь, когда до претворения в жизнь самого прекрасного из всех замыслов Созо-Чорсена оставался один шаг, в пещеру вломился этот верзила киммериец, этот безмозглый дикарь, которому неведомы ни страх, ни уважение, Созо протянул руку по. направлению к киммерийцу, С пальцев мага сорвалось пламя, однако в мелькнувшей вспышке, что на миг разорвала тьму, Созо заметил, что Конан легко уклонился от огненной молнии,

Поликсена снова застонала и Созо быстро повернулся обратно к ней, Он снова забормотал заклинания, частью проговаривая, частью выпевая слова забытого языка. Сбиваться недопустимо. Созо соединил пальцы рук — это помогало ему сосредотачиваться. Кончики пальцев все еще были горячими после заклинания летучего огня, Конан сделал еще несколько шагов,

— Что ты делаешь с этой девушкой? — загремел в пещере голос киммерийца.

Не обращая на него внимания, Созо продолжал петь. Поликсена начала корчиться. Ее веки дрожали, стремясь отлепиться от щек, но смертная тяжесть не позволяла им открыть глаза для земного света — пусть даже это будет тусклый свет от очага, горящего в пещере.

— Кажется, я задал тебе вопрос, колдун! — повторил Конан. — Что ты делаешь с этой девушкой?

— Пытаюсь ее оживить, — прошипел маг, опять прерывая пение. Поликсена зарыдала, не раскрывая губ. Тело ее сотрясали судороги, пальцы начали сгибаться и выгибаться. Лунки ногтей все еще оставались синими.

— Так же, как оживил этих бедняг лемурийцев? — осведомился варвар, не выказывая ни малейшего почтения великому магу. — Или так, как оживил несчастного тележного мастера? Как его звали — Дирон, кажется, а? Чем ты здесь занимаешься?

Он потянулся за своим мечом.

— Не суди о тех вещах, которые недоступны твоему ограниченному рассудку, — заговорил Созо торопливо. — Если хочешь, можешь остаться и посмотреть. Пока я ничего больше сделать для тебя не могу. Я в состоянии испепелить тебя, дурак, но сейчас мне нельзя отвлекаться. Не боишься? Тогда оставайся и жди. Я освобожусь и займусь тобою. Если ты до тех пор не сбежишь.

Конан уселся на пол рядом с девушкой, скрестив ноги и положив поверх колен обнаженный меч.

— Я готов, колдун, — заявил варвар. — Продолжай свое колдовство.

Созо проговорил почти искренне:

— Я. хочу, чтобы эти прекрасные глаза снова увидели дневной свет. Клянусь, не я стал причиной ее смерти. Я лишь пытаюсь исправить то, что было сделано давным-давно… совсем другим человеком.

— Работай, — фыркнул Конан. — Я хочу видеть, как ты трудишься.

Созо снова принялся петь заклинания. Пот градом катился по его лицу. Голос мага звучал то громче, то тише, мелодия то исчезала, словно речка в болоте, сменяясь монотонным бормотанием, то возобновлялась, еще более причудливая, чем прежде.

Тени плясали на стенах пещеры, послушные голосу мага. Они то вздымались под самый потолок, то стелились по полу. Завороженный этим зрелищем, Конан вертел головой. Особенно нравились ему разноцветные искры, плясавшие в очаге.

Однако варвар ни на мгновение не забывал о том, что имеет дело с могущественным колдуном. Но… встречались ему и такие маги, что действительно заботились о людях. Преимущественно они занимались целительством. И — что немаловажно — ни один из таковых не обладал сколько-нибудь существенным могуществом. Поэтому киммериец держался настороже.

А Созо, погрузившись в заклинания, совершенно забыл о варваре, который сидит рядом и наблюдает, не упуская ни одной мелочи. Душа его грозила разделиться, разорваться на части, и одна из этих частей — та, что некогда принадлежала Чорсену, — готовилась уйти в Серые Равнины, а вторая отправилась за подмогой в город Кой.

Последним усилием воли маг собрал обе половины души воедино. Он чувствовал, что изнемогает. А теперь ему предстояло сделать один очень трудный для него выбор. А времени на то, чтобы все обдумать, оставалось крайне мало. Если говорить честно, то времени не было вовсе. Ему предстояло сейчас собственными душевными усилиями разрушить то, на создание чего он потратил многие годы.

Но выбора не оставалось. Или Поликсена — или город Кой и его обитатели. В конце концов, разве он, великий маг Созо, не властен над обитателями этого городка? Разве не его волей… Размышлять некогда!

Он призвал душу Чорсена и, воссоединив ее со своим телом, направил в другую сторону — к людям, в Кой. Сперва маг ничего не почувствовал. Он произнес несколько слов, немо шевеля губами. Затем громко вскрикнул и запел. Теперь песнь изменилась — она звучала грубо, дерзко, и Конан почувствовал, как мороз пробегает у него по коже. Что-то страшное творилось у него на глазах. Варвар чувствовал это. Пещеру наполнил запах мертвечины.

На краткое мгновение Конану показалось, что смердит тело девушки, что ее упругие щеки становятся дряблыми, как у трупа, пролежавшего несколько дней, а глаза вваливаются в орбиты, и зубы начинают выступать из безгубого рта. По это длилось всего лишь мгновение.

Затем трупная вонь сменилась ароматом цветов. На лице Поликсены выступил слабый румянец, ресницы ее вспорхнули, и на киммерийца устремился тревожный взгляд зеленых глаз бритунийки.

Конан был так потрясен случившимся, что не нашел ничего умнее, чем показать девушке подбородком на Созо. Маг трясся с головы до ног, как в припадке падучей. Его волосы, мокрые от пота, свалялись, одежда потемнела, пот бежал по вискам, заливал глаза. Зубы выбивали дробь, руки корчились и пальцы тискали в воздухе что-то невидимое. Затем он глубоко выдохнул, и внезапно дрожь прекратилась.

Поликсена подняла руку, посмотрела на нее — это была совершенная женская ручка, нежная, мягкая, с розовыми ноготками. Ручка юной девушки, никогда не знавшей, что такое домашнее хозяйство. Баловницы, любимицы семьи. А затем эта рука обвилась вокруг шеи мага,

— Чорсен, — прошептали губы бритунийской красавицы. — Все-таки ты пришел за мной. Ты пришёл, как и клялся.

— Я клялся… — с трудом вымолвил Созо, язык едва повиновался ему.

— Ты поклялся, что пойдешь за мной даже на Серые Равнины. О Чорсен, я счастлива!

И она заплакала, Заплакал и Созо, обнимая красавицу и прижимая ее к себе. Конан поглядел на эту идиллию, а потом встал и вышел вон. Он передумал убивать мага.


Дорога обратно показалась ему куда короче. Во-первых, Конан не плутал, как это делали они с беднягой Дироном, когда по запаху и смутным, неоформленным ощущениям искали холм, ставший убежищем для мага. Во-вторых, киммериец был один.

Теперь ему не приходилось подстраивать шаг под коротенькие шажки своего низкорослого спутника, поэтому рослый варвар шел очень быстро. Вот и поляна, где упокоились с миром лемурийцы. Горстку праха давно развеял ветер, а странный скелет Дирона занесло снегом, так что Конан даже не нашел его. Впрочем, надо отдать киммерийцу должное, он и не искал его. Незачем. Мертвое должно оставаться мертвым, повторил он еще раз, покидая кладбище. Лес остался позади. Вот и Кой — точнее, место, где он находился… Но что это? Городок исчез, как сквозь землю провалился. Ничего не осталось — ни домов, ни людей. Только расчищенное пространство, да еще брусчатка видна под снегом. Бранясь, больше от растерянности, чем от гнева, киммериец принялся бродить по пустому месту, где теперь только ветер свистел, да летел в лицо мокрый снег с дождем.

Что это? Как это могло выйти? Вот здесь лошадь Конана сбила с ног какого-то замухрышку, а напротив была таверна…

Стоп. Конан вдруг остановился и присел на корточки. То, что открылось его взору, превосходило всякие ожидания. Конан мог еще предположить, что Созо убьет всех жителей подвластного ему города, высосав из их душ жизненную энергию — или как там они это называют. Но ЭТО…

Городок был здесь, он никуда не пропал, только сильно уменьшился в размерах. Теперь весь он умещался на пятачке размером с плащ Конана. Все дома были здесь, только крошечные. Вот и таверна "Колесо и сеть", а вон там — дом с облезлой русалкой… И флюгер на месте, миниатюрный, как и все прочее.

— Игрушка! — прошептал киммериец, пораженный.

Ему доводилось видеть, как для забавы очень богатых людей — чаще взрослых, чем детей, — создавались игрушечные домики и даже города" Все там было как настоящее, хотя маленькое: комнатки с мебелью, платьица в шкафу, фигурки людей и животных.

— А где люди? — спросил Конан сам себя, — Не могли же они тоже оказаться игрушечными?

Увы, это предположение тотчас нашло подтверждение. Все фигурки были на месте. Неподвижные, раскрашенные, местами уже облупленные, они находились внутри домов. Когда Конан протянул руку и взял двумя пальцами за талию какую-то женщину, у которой одно плечо было выше другого, а длинный нос странно свесился набок, он почувствовал набитое тряпками туловище. Личико было из кхитайского белого фарфора, волосы — из ниток. Конан так же осторожно водрузил куколку на место.

— Над этим стоит подумать, — сказал варвар сам себе. — Получается…

Получается, что некогда Созо создал этого городок и его обитателей. А потом, когда случилась беда, начал с досады ломать собственные игрушки. Вот почему все жители Коя вдруг сделались больными, увечными и не могли поправиться. Более того — ни один из них не в состоянии был покинуть Кой. Конечно! Ведь ни одна игрушка не может сбежать из ящика, где хранит ее хозяин. А потом, когда все жизненные силы, расточенные магом на его собственные творения, понадобились ему ради воскрешения погибшей девушки, он попросту забрал у своих игрушек то, что некогда, по щедрости, им подарил. Он забрал у них душу и вложил ее в Поликсену.

Теперь у него одна-единственная игрушка. Живая и настоящая. Умеющая любить.

Теперь ему больше не нужны жители Коя. И они превратились в ломаные, увечные игрушки, брошенные посреди леса. Конан вздохнул и сгреб все, что попало ему под руку, в свой плащ. Завязав, узлом, закинул за спину.

— Забавные кукляшки, — проговорил он. — Продам их в каком-нибудь городке. Бритунийцы любят диковины. Скажу, что привез их из Кхитая. "Город забавных карликов" или еще что-нибудь в таком роде.

Он зашагал прочь и вскоре вышел на большую дорогу.

Дкглас Брайан Долгий путь

У границы Кешана и Стигии, у отрогов гор, что скрывают в своем сердце большой город Алкменон, стоит маленький городишко — Куранак. Больше половины жителей в нем — стигийцы, хотя считается, что он расположен на территории Кешана. Городок этот торговый, но какой-то невеселый; не бывает там, ни разудалых ярмарок, ни праздников, ни особенно оживленного обмена товарами. Купцы проезжают его быстро — торопятся попасть в Птейон или Сухмет. Но все, же чужаки здесь не редкость, и в городе имеются целых два постоялых двора.

На одном из них, том, что похуже и поближе к окраине города, сидели тем вечером сразу двое постояльцев: огромного роста варвар со смоляными волосами и синими глазами и невысокий, верткий, смуглый человечек, который даже в помещении не стал снимать с себя доспеха.

Варвар больше слушал, время от времени вставляя «хм!», а человечек говорил без умолку. Видимо, о чем-то любопытном для своего собеседника болтал он, потому что киммериец ни разу не прерывал его, не заревел «клянусь Кромом, ты меня утомил!» — или что-то в этом роде. Хотя трактирщик поначалу ожидал именно этою.

С облегчением убедившись в том, что оба его постояльца, несмотря на полную противоположность характеров, сошлись вполне по-дружески и что вина им хватит еще на половину ночи, когда их, вероятно, сморит сон, трактирщик удалился на покой.

А собеседники остались возле очага и продолжили свою беседу.

Второй путешественник был стигиец. Поначалу, когда они с киммерийцем только-только встретились на этом постоялом дворе, они страшно не понравились друг другу.

— Стигиец? — проворчал варвар, трогая свой меч, рукоять которого высовывалась из-за могучего плеча.

— Варвар? — прищурился стигиец, поводя плечами особым образом, так что все пластины, нашитые на его кожаный доспех, угрожающе зазвякали, а различные амулеты и подвески на поясе забренчали, точно ковши в посудной лавке во время сильного ветра.

— Лучше уж быть варваром, чем жить в Стигии, среди «цивилизованных» людей, — фыркнул киммериец. — Не будь я Конан-Амра, если мне когда-нибудь захочется осесть в этой отвратительной стране!

— Говори почтительнее о моей родине! — разозлился маленький стигиец и повыше задрал нос. Черты его смуглого лица были довольно приятные, правильные и тонкие, большие темные глаза влажно блестели, широкие гладкие брови выглядели так, словно их специально смазывали маслом.

— Еще чего! — заявил Конан. — Всем известно, что Стигия — берлога злобных колдунов и обиталище отвратительных демонов. Ничего хорошего не может быть родом из Стигии.

— Да, в Стигии много магов, — отозвался молодой стигиец. — Но не одни только маги населяют эту землю, можешь мне поверить! Кто, по-твоему, возделывает стигийские поля? Кто ловит рыбу? Кто производит тонкие стигийские ткани, режет по кости и дереву, создает изящные украшения?

— Кто? — заинтересовался Конан. И тут же ответил сам себе: — Вероятно, какие-нибудь несчастные рабы, которых вы вывозите из Черных Королевств или пригоняете с севера.

— Можно подумать, в других странах нет рабов! — задиристо возразил стигиец. — Нет, в нашей стране, поверь мне на слово, много достойных людей. Другое дело, что наши маги действительно преуспели в черных науках и иногда от них нет никакого житья…

— Ладно, — вдруг согласился Конан. — Ты мне нравишься. Странный ты тип.

— Мое имя — Гирадо, — представился стигиец. — Я родился в Луксуре и с детства люблю его башни и таинственные улицы. Знаешь, приятель, там ведь очень красиво.

— Да. А еще — жутко, так мне говорили ребята, которым удалось унести оттуда ноги, — сказал Конан.

— Иногда «жутко» — часть понятия «красиво», — задумчиво отозвался Гирадо.

— Слишком сложно для меня, — проворчал Конан. — Давай лучше ужинать.

За ужином они подружились окончательно. Гирадо оказался замечательным собеседником. Он очень много знал, побывал в десятках городов, проник — как казалось, слушая его рассказы, — в сотни тайн, и обо всем имел собственное мнение.

Он был воином. Конан впервые видел воина-стигийца и не уставал дивиться этому зрелищу. Во-первых, Гирадо был вооружен с головы до ног: на нем был, как уже упоминалось, доспех из очень плотной кожи, с нашитыми медными пластинами, во многих местах помятыми и пробитыми, — очевидно, этот доспех не раз побывал в бою; на левой руке стигиец носил маленький круглый щит, за спиной у него висел лук, на бедре — колчан, за поясом — шесть кинжалов в ножнах, а чуть ниже — короткий и широкий меч, какими пользуются пехотинцы. Имелся еще длинный меч, но он остался лежать в комнате, где остановился путник, вместе с остальными его нехитрыми пожитками — колючим одеялом из верблюжьей шерсти, котелком, связкой черного вяленого конского мяса и седлом с уздечкой. От своего оружия стигиец даже не подумал избавиться, когда спускался вниз, к очагу, где намеревался плотно пообедать перед сном.

Конан исподтишка разглядывал многочисленные амулеты, которыми стигиец был увешан. По мнению варвара, выглядело это крайне глупо. С другой стороны, низкорослый воин происходил из Стигии, а там знают толк в колдовстве. Возможно, этот парень понимает, для чего ему быть, точно красавица из гарема, с головы до ног в побрякушках.

Они ужинали и разговаривали, а потом, когда с мясом и хлебом было покончено, принялись за вино и уничтожили немалое его количество. Гирадо рассказывал о своих подвигах. Несколько раз ему удавалось уничтожить монстра. В Стигии, по его словам, полным-полно монстров, и он, Гирадо, взялся их изводить.

— Сейчас у меня охота на дичь покрупнее, — признался он, наконец, после шестого или седьмого увесистого бокала местного хмельного напитка.

Конан вопросительно поднял бровь.

По другую сторону границы, в Стигии, в сумрачном лесу Вио шла тайная и страшная жизнь, о которой до поры никому не было известно. Там сохранилось в неприкосновенности племя человекозмей, которых называли с'тарра. Они умели передвигаться с огромной скоростью, подобно своим прародителям-змеям, когда те неслись прямо на добычу, но, в отличие от предков, не ползали на брюхе, но ходили прямо, высоко подняв маленькую узкую голову. Их тела, тонкие и гибкие, чуть извивались при ходьбе — это помогало им удерживать равновесие. Маленькие красные глазки злобно блестели из-под капюшонов. С'тарра носили широкую одежду без рукавов с низко опущенными капюшонами — это позволяло им скрывать свой истинный облик и чувствовать себя уверенными.

Даже в своем лесу они не любили обнажать головы. Между собой они разговаривали, быстро шипя и высовывая дрожащие раздвоенные языки. Их речь была примитивной, но хорошо служила им. Эти существа были созданы в незапамятные времена одним могущественным магом. Давно уже погиб этот маг и забылись его имя и деяния, но зловещее племя змеелюдей продолжало населять лес Вио. С'тарра почти не размножались; если случалось самке отложить яйца, то их берегли как зеницу ока. Половина змеенышей так и не вылуплялась — они были мертвы изначально, и яйца постепенно протухали. Из оставшихся многие погибали, едва разорвав кожистую скорлупу — их убивали солнце, влажность, ветер. Но десяток явившихся на свет развивался и вскоре вырастал в холодных, сильных, беспощадных магических воинов. С'тарра были созданы идеальными слугами волшебника. Утратив господина, они тосковали, смутно осознавая причину своей тоски. Жизнь их не имела смысла. Они поддерживали ее лишь потому, что это также было заложено в их природе.

Наконец кое-что переменилось. На окраине леса Вио четверо магов выстроили четыре башни. Об этом мало кому было известно. Здешние края почти необитаемы. Земля неплодородна, поэтому крестьяне не приходят сюда со своими быками и плугами. Среди местных растений нет ни шелковицы для того, кто умеет выделывать тонкие шелковые ткани; ни папируса — для умеющих творить письменные принадлежности. Ничего такого, что привлекло бы сюда посторонних людей. Идеальное место для уединенных занятий магией. Именно так решили четверо братьев-магов, сыновей Мутэмэнет.

— Ты не знаешь о Мутэмэнет? — блестя глазами, торопливо шептал молодой стигиец, в то время как Конан неспешно поглощал вино, бокал за бокалом, и с удовольствием слушал. — Это была исключительная женщина. Мага. Она знала заклинания из десятков магических книг. Никто даже не подозревал, сколько ей зим. Говорят, больше тысячи… Во всяком случае, не меньше пятисот. Как она была красива! Длинные черные волосы. Она разбирала их на сотни прядей и кончик каждой пряди помещала в длинную золотую колбочку, а саму прядь перевивала жемчужными нитками. Глаза она красила темно-синей краской, брови покрывала перламутром, на щеках рисовала красные спирали, а губы…

— Погоди, — перебил вдруг Конан. — Ты описываешь не женщину, а настоящую лавку с пахучими мазями. И еще говоришь, что она была красива. Не вижу я что-то красоты.

— Понимаешь, она ослепляла…

— Ты видел ее?

— Нет, но мне рассказывали…Кроме того, мне показывали ее портреты…

— Где? В колдовской школе?

— Можешь смеяться надо мной, сколько тебе влезет, — надулся молодой стигиец. — Нет, я видел ее портреты на рынке в Луксуре.

— По медяку за штуку? — презрительно фыркнул варвар.

— По три… Какая разница! Будешь перебивать, и насмешничать — вообще ничего больше тебе не скажу.

— Сдается мне, речь сейчас пойдет о сокровищах, — сказал варвар проницательно. — Поэтому не буду я больше перебивать тебя. И смеяться не стану. Прости, братец.

— То-то же, — примирительно улыбнулся стигиец. — Ладно, я буду тебе рассказывать так, как рассказывали эту историю мне, а ты слушай и помалкивай. Скоро начнется самое интересное.

Мутэмэнет породила на свет четверых сыновей. Никто не знает, кем был отец этих отпрысков. Поговаривали, будто бог Сет или бог Апоп. Во всяком случае, кто-то очень неприятный. Но она умела обольстить могущественное существо мужского пола, раздразнить его естество и получить желаемое.

Знаешь, Конан, — добавил стигийский воин, — на том же луксурском рынке до меня доходили совсем другие слухи… Будто бы отцом всех этих великих сыновей великой маги Мутэмэнет был какой-то безвестный конюх. Красивый малый и совсем безродный, но храбрец и великий охотник до женщин, будто бы прекрасная мага увидела его, выглянув в щель между занавесями своих носилок, когда тот оглаживал лошадь, и сказала сама себе: хотела бы я быть этой лошадкой! А парень услышал, как знатная дама высказывает такое пожелание… Результат тебе понятен. Четверо сыновей.

Она родила их одного за другим. Они — четверня. Можешь себе представить? Говорят, Мутэмэнет не захотела тратить лишнего времени на вынашивание каждого ребенка по очереди и магическим способом сделала так, чтобы все ее дети родились, так сказать, в один присест.

Разумеется, она применила могущественную магию. Не знаю уж, в какой книге она это нашла. И не могу тебе точно сказать, что это было: напиток, заклинание, волшебный предмет… В общем, укладываясь на ложе любви с бравым конюхом, мага применила свои чары, и семя зачатия разделилось на четыре части. Такая вот ей пришла фантазия.

— А куда потом делся конюх? — заинтересовался Конан.

— Неизвестно. Может быть, она его съела.

Был такой слух, что Мутэмэнет умеет превращаться в змею. Одни говорили — в крылатую, другие — в огненную. Во всяком случае, в одной своей ипостаси эта женщина — монстр.

— Такая женщина в любой ипостаси — сущий монстр, — проворчал Конан. — Я бы ее зарубил, не раздумывая.

Кожа у нее медная, — сказал Гирадо. — Это точно. Общепризнанный факт. Впрочем, поговаривают, что конюх, отягощенный дарами, уехал из Стигии и теперь процветает не то в Офире, не то в Зингаре. Повезло парню.

— Наверное, до сих пор плюется и на женщин смотреть не может, — предположил Конан.

Гирадо пожал плечами.

— Вот уж это — точно не наша с тобой забота. Итак, предприимчивая мага родила сразу четверых сыновей. Но, то ли она ошиблась в расчетах, когда применяла во время зачатия свою магию, то ли это входило в правила игры — не знаю уж, да только каждый из ее сыновей принадлежал только одной стихии: старший — земле, второй — воде, третий — воздуху, четвертый — огню. Вся магия, которая была им подвластна, имела отношение только к одной из стихий; да и характер, телосложение, способности — словом, все было несколько однобоким.

Один был плотный, черноволосый, туповатый и упрямый. Второй — синюшный, отечный, с выпученными голубыми глазами, неопределенный, со странными приступами гнева, которые сменялись глубокой меланхолией. Третий — совершенно белый, как червяк, с длинными и истонченными конечностями, с хрупкими костями, огромным ртом и раздутым животом. Этот обладал, кроме всего прочего, неприятной особенностью испускать газы. Противный тип, ничего не скажешь. Погодой повелевал, как божество, но во всем остальном… И очень капризный.

— А огненный? — заинтересовался Конан.

— Чернокожий и огненно-рыжий, как ты понимаешь, всегда кипящий злобой и яростью, любитель уничтожать, ломать, крушить. Всегда шел напролом.

Эти четверо деток доставляли своей матери немало трудных минут, но она умела с ними справляться. Потому что, в отличие от них, Мутэмэнет была цельной личностью.

Не думаю, чтобы она много времени потратила на обучение их магическим искусствам, потому что они сами по себе были произведениями магического искусства. Она использовала их в собственных целях. Только не спрашивай меня, каковы эти цели были. Я не умею проникать в тайные мысли людей, даже если это великие маги, о которых судачит вся Стигия. Но уверяю тебя, Мутэмэнет ничего не делала просто так.

На краю леса Вио, который они выбрали ради уединенности, эти существа по приказу своей матери возвели четыре башни и стали учиться там повелевать стихиями. Прошло немало лет, прежде чем с'тарра, обитавшие в глубине леса, прослышали о новых соседях и начали задумываться о том, нужно ли им подобное соседство.

С одной стороны, людям-змеям требовался властелин, истинный маг, который направил бы их темные силы в нужную сторону. Они желали подчиняться.

С другой… С другой стороны, слишком долго они прожили, не зная над собой никакой власти, совершенно свободными, сами себе господа и повелители. Они отвыкли подчиняться.

Единственный господин, чью волю, они выполняли охотно — так сказать, в силу своей естественной природы, — давно уже умер. А чего ожидать от новых магов? Не будут ли распоряжения этих неизвестных новых господ глубоко противны всей сущности с'тарра?

Ответов на свои вопросы они не получили. И затаили глубокую темную злобу. Нет, им не нужны по соседству маги с их башнями. Они не желают служить каким-то непонятным магам четырех стихий.

Маги, насколько было известно с'тарра — а этим существам, несмотря на всю их примитивную, полуживотную природу, о магии и чарах известно, поверь мне, очень многое! — имеют обыкновение вторгаться в природу магических, искусственно созданных существ и изменять их по собственному усмотрению. История о том, как были изменены змеи, осталась в памяти с'тарра как нечто удивительное, страшное и болезненное. Им не хотелось повторения.

Им хотелось тихо жить в своем уединенном лесу, вдали от всех, и выводить немногочисленное потомство. От магов слишком уж много шума и беспокойства.

А затем им на ум пришла еще одна мысль. Надо тебе сказать, что мысли у с'тарра всегда простые, но сильные и определенные. Так мыслят все животные. Сначала они видят добычу, потом выискивают способ напасть на нее, а когда определено и то, и другое — нападают, больше ни на что не отвлекаясь. Так же поступили и с'тарра. Они пожелали возвести вокруг своего леса большую стену и наложить на нее заклятие, чтобы никто не осмеливался пересечь эту границу. Для чего им необходимо было изгнать магов и завладеть теми волшебными предметами, которые наверняка имеются в четырех башнях.

И в одно страшное утро все четверо сыновей Мутэмэнет вместе с их прекрасной и ужасной матерью проснулись от странного звука. Все кругом шипело и шелестело, как будто вся листва опала со всех деревьев, какие только растут в Стигии, и прилетела шуршать под стены башен. Ради этой БИТВЫ ВСЕ с’тарра расстались со своими плащами и явили солнечному свету свои тела, покрытые грубой сероватой чешуей. Они неустанно подкапывали — башни, некоторые лезли наверх, вооруженные кинжалами и собственными острыми зубами.

— Как ты думаешь, они ядовитые? — спросил Конан, задумчиво ковыряя ножом в зубах.

— Зубы с'тарра? Почти наверняка! — убежденно отозвался молодой стигиец. — В общем, не стану тебе пересказывать все мысли, которые посетили в эти часы головы нападающих, равно как и мозги пяти магов, засевших в башне…

— Да уж, избавь меня, пожалуйста, от этих рассуждений, — согласился Конан. — Что меня интересовало меньше всего на свете, так это сложные соображения, которые терзают извращенный ум какого-нибудь колдуна. По мне так, всем им место в преисподней Зандры. Лично я так и поступаю.

— Как? — не понял Гирадо.

— Отправляю их в преисподнюю, — объяснил Конан. — Говорю тебе, это самое лучшее местечко для всякого мага.

— Ну, я как человек, который видит свой долг в уничтожении монстров… — начал стигийский воин, однако киммериец перебил его:

— Я уже понял, что ты победил парочку монстров. Продолжай рассказ. Когда ты, наконец, перейдешь к самому главному?

— А что, по-твоему, самое главное?

— Ну, сокровища, разумеется! Ты ведь собираешься наложить лапу на какой-нибудь крупный красивый камешек? Или они закопали там монеты?

— Знаешь что, давай-ка все по порядку. Сперва я расскажу тебе все, что знаю, а потом уже будем решать, стоит ли вообще ввязываться в это дело, — рассудительно проговорил Гирадо.

— Сдается мне, ты уже в него ввязался, — заметил Конан.

— Может быть… Но у меня, возможно, есть на то свои причины, — не стал отпираться Гирадо.

— У меня тоже есть причины, — сказал Конан. — И главная из этих причин — я очень

люблю деньги.

— А для чего тебе деньги? — полюбопытствовал молодой стигиец.

— Для всего! — отрезал киммериец. — Я люблю красивых женщин, люблю, чтобы они были красиво одеты, чтобы от них хорошо пахло, чтобы на пальцах у них блестели побрякушки и чтобы эти красивые женщины меня ласкали! Я люблю хорошую еду, добрых лошадей, мне нравится оружие… Да мало ли для чего могут потребоваться деньги! — рассердился он вдруг, сообразив, что стигиец, слушая его, улыбается все шире. — Ты вздумал надо мной насмехаться, а?

Ты полагаешь, что ты, такой цивилизованный, сумел бы распорядиться деньгами лучше?

— Возможно, — сказал Гирадо. — Но у меня другая причина. В этом рубине…

— Ага! — хищно возликовал Конан. — Итак, речь идет о рубине. Большом?

— Очень. В этом рубине Мутэмэнет прячет душу моего брата.

— Ну надо же! А с рубином ничего не случится после того, как мы извлечем эту душу? — забеспокоился Конан. — Может быть, освободив душу твоего брата из заточения, мы испортим камень, и он не будет больше стоить ни гроша?

Однако увидев, какое лицо сделалось у его собеседника, Конан перестал смеяться. — Я тебя понял, — сказал он серьезно. — Тебе нужен рубин. Мне он тоже нужен. Когда мы покончим с Мутэмэнет, ее змеенышами и этими зверолюдьми, то заберем камень и поделим его поровну. Тебе — душу, мне — все остальное.

— Я расскажу тебе все по порядку, — опять проговорил стигиец. — И тогда уже будем решать, кому что достанется. Дело куда сложнее, чем тебе кажется, с'тарра были повсюду. Когда маги поняли, что дело плохо, было уже поздно. Кругом они видели оскаленные пасти и обнаженные кинжалы. Башни дрожали и шатались, с'тарра в силу своей полузмеиной природы отлично умеют копать норы. Они вгрызались в землю, прорывали в ней сотни ходов. Все кругом тряслось и дребезжало. Не было никакого смысла сражаться с врагом магическими средствами — это только ускорило бы падение башен.

Поэтому маги поступили иначе.

Они заперлись каждый у себя и принялись призывать к себе на помощь духов своей стихии. Все вокруг башен пришло в движение — облака, деревья, поднятые в воздух ветки, огненные смерчи… Нам с тобой даже трудно себе представить, что там началось. Из Башни Воды под огромным напором вылетели, разламывая стены, водные духи. Мощные струи разрывали кладку, скреплявшую камни, как будто это была бумага, и устремлялись ввысь. На гребне этих фонтанов восседали странные полупрозрачные существа с перепончатыми лапами и выпученными глазами. Каждое из них вооружено трезубцем. Из их груди вырывалось странное, утробное пение, от которого — можешь мне поверить! — стынет кровь в жилах любого живого существа.

Башню Огня охватил столб пламени. Сперва он устремился ввысь, к небу, но затем изогнулся и опустился к подножию башни. Точно согнутый указательный палец, он преследовал и придавливал к земле расползающихся с'тарра. Там, где он прикасался к их плоти, оставалась только лужица черной дымящейся жидкости. Вся трава вокруг была выжжена, а среди облаков быстро понесся густой темный дым.

— Представляю себе, как там воняло! — сморщился Копан. — Ненавижу змей и всех их змеиных божков!

— Я бы на твоем месте не радовался, — остановил его стигиец. — Расправляясь с человекозмеями, маги вызвали сюда, в наш мир, куда более отвратительных существ. Лучше бы уж все оставалось как есть. По крайней мере, тогда каждый сидел в своем лесу или замке и никого не трогал, а теперь все они свободно разгуливают по юго-восточной Стигии, и нет от них спасения.

Из Башни Воздуха с бешеной скоростью начали вылетать различные предметы. Как будто из огромной невидимой пращи кто-то запускал в нападающих подсвечниками, креслами, ложами для отдыха, табуретами, подголовниками, статуями — словом, всеми предметами обстановки, какие только попадались. Так сражались духи воздуха.

Что касается Башни Земли, то здесь тоже было на что посмотреть. Из-под невысокой скалы, на которой она стояла, вдруг послышался низкий угрожающий гул. Сразу вслед за тем в воздух взметнулись большие камни, куски слежавшейся земли и обломки скалы. Они поднялись наверх и начали кружиться, медленно складываясь в огромных великанов.

Эти великаны были медлительны и не слишком умны, но там, где их гигантская стопа опускалась на землю, оставалась глубокая вмятина, и немалое число нападающих размазаны были по траве.

— И снова — жуткий запах! — хмыкнул Конан. — Твой рассказ, дружище, явно нуждается в том, чтобы его спрыснули благовониями. Как насчет красавицы Мутэмэнет, от которой, судя по твоему описанию, так чудесно пахло помадами и притираниями? Чем она занималась, пока ее глупые сынки крушили все вокруг, призывая на помощь духов подвластных им стихий?

— Ты прав, древняя, но вечно юная мага не теряла времени даром. Хорошо зная нрав и способности своих сыновей, она заранее покинула башни. Естественно, прихватив с собой несколько важных предметов. Подозреваю, что рубин также до сих пор хранится у нее.

— Стоп, — сказал Конан. — Не так быстро. Давай-ка зайдем немного с другого бока. Кем был твой брат и каким образом его душа оказалась в рубине?

Молодой стигиец замолчал, прикусив губу. Казалось, он о чем-то напряженно размышляет. И Конам не ошибся, предположив, что главной темой раздумий его собеседника был он сам, киммериец. Стоит ли доверять случайному спутнику, с которым недурно было провести вечерок на постоялом дворе? То есть, конечно, Гирадо уже доверился ему — но не до конца… не до самого конца. Однако теперь, похоже, придется выкладывать ему все.

— Мой отец был женат несколько раз, — нехотя начал молодой охотник за монстрами. — Понимаешь, о чем я говорю?

— О женитьбе. Старикан был охоч до хорошеньких бабенок, — сказал Конан и рыгнул.

— В принципе, ты прав… Я — младший сын его самой последней жены, — сказал Гирадо.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно! — рассердился стигиец. — Что ты все время поддакиваешь?

— А разве не так принято у цивилизованных людей? — удивился Конан. — Ну хорошо, я буду молчать.

— Ты же видишь, что мне трудно рассказывать! — проговорил Гирадо. — История… не из самых красивых. Ты кажешься мне человеком надежным… если только ты не монстр, который прикидывается человеком ради того, чтобы вы

ведать все мои тайны…

Тут лицо стигийца изменилось. Брови сдвинулись, глаза сощурились, губы сжались в тонкую линию. Он лихорадочно пробежался пальцами по своему поясу и наконец, нащупал нужный амулет.

— Ну-ка, — пробормотал молодой человек. — Сейчас, сейчас…

— Что там у тебя? — удивился Конан. Поведение стигийца так его насмешило, что он даже не стал ничего говорить насчет «монстра».

— Знаешь, монстры бывают очень коварны. У меня уже был опыт общения с ними. Один из них обладал магической силой и умел отводить глаза. Притворится благожелательным человеком, женщиной или стариком, к которому ты чувствуешь расположение, выведает все твои тайны, а потом…

— Но ведь ты одолел его? — фыркнул киммериец. — Чего же тебе бояться?

— Я и не боюсь! — Гирадо показал Конану странный предмет, оправленный в серебро. — Это магический зуб дракона. Если бы ты не был тем, кем выглядишь, он засветился бы красным…

— Но я — тот, кем выгляжу? — поинтересовался киммериец. — Дело в том, что я давно не смотрелся в зеркало. Сам-то себе я кажусь довольно привлекательным. Добавлю, что несколько симпатичных женщин вполне разделяли мое мнение, но ты можешь с ними не согласиться.

— Ты — тот, кем выглядишь, — твердо сказал стигиец и убрал магический зуб (если только этот предмет действительно обладал магической силой). — То есть бродягой-варваром, любопытным, жадным и незлым.

Услышав эту характеристику из уст уроженца Стигии, Конан сжал зубы.

— Насчет «незлого» я бы не спешил, — предупредил он.

— Мой отец имел старшего сына от старшей жены, — вернувшись к прежнему повествовательному гону, заговорил опять Гирадо. — Этот брат старше меня почти на тридцать лет. Понимаешь?

Такое случается, — сказал Конан. — Там, где я родился, жил один старикан, и вот однажды ему взбрело в голову жениться на старости лет… — Он засмеялся. — В общем, не помню, что там вышло у него с женой, но история получилась забавная.

— Помнишь, я говорил тебе о конюхе? О том бравом парне, который сделал маге ее сыновей, а потом куда-то исчез?

— Да. Отчаянный человек этот конюх.

— Это и был мой старший брат, Гамбоа. Я знаю, куда он делся. Его тело лежит в подземелье, под Башней Огня, а душа заключена в большом рубине. Я должен вызволить моего брата! Должен любой ценой!

— Насколько я понимаю, — медленно произнес Конан, — вы с ним даже не были знакомы.

— Это неважно. Он мой брат, в наших жилах течет одна кровь… И через него мага может завладеть и мной, если пожелает, — упавшим голосом произнес стигиец.

Конан двинул бровями, пошевелил губами, заглянул в кувшин — вина там больше не оставалось, — и наконец сказал:

— Понятно. Что ж, решение принято. Я буду тебе помогать. А у тебя нет больше никаких тайн, которые имеют отношение к этому приключению?

— Нет, это последняя. Рассказывать дальше?

— Валяй.

Конан откинулся к стене, вытянул ноги к угасающему очагу и приготовился слушать дальше.

— Как ты понимаешь, наделать ошибок в состоянии, решительно все, даже могущественные и хитрые маги. Что уж говорить о Мутэмэнет, которая была всего-навсего женщиной, подверженной смене настроений и к тому же отчасти зависящей от сыновей? Она торопилась и впопыхах совершила немало промахов. Среди них были и очень существенные.

В результате активности магов четырех стихий на землю вырвалось множество монстров. Среди них — адские псы и саламандры, которые пожгли все деревни и леса на много миль вокруг. Я был там, на том самом месте, где стояли башни стихий. Ничего. Выжженная голая земля. И лес Вио погиб. Не знаю, сохранились ли с'тарра — может быть, некоторые из них сумели уползти и скрыться; но старое их убежище уничтожено до последнего кустика, до самой малой травинки.

Останки четверых сыновей Мутэмэнет были найдены и погребены в хрустальном саркофаге. Его отвезли в Луксур — стараниями их матери. Красавица-мага даже не пыталась сделать вид, что сильно скорбит. Надо полагать, она считала своих сыновей не слишком удачным экспериментом. Поспешность, как известно, часто вредит. Так что теперь она намерена рожать себе новых детей, одного за другим, не дробя их натуру. Более тщательно, так сказать.

Я подозреваю, что для этого ей опять понадобится мой брат, ее спящий супруг, чьей душой она владеет безраздельно.

— Как ты думаешь, — спросил вдруг Конан, задумчиво покусывая лезвие кинжала, — какие сны снятся — ему в этом магическом забытьи?

Его собеседник содрогнулся.

— Мне даже страшно представить себе это, — сознался он.

— А мне нет, — сказал варвар. — Если эта женщина, эта мага, такая красивая и сладострастная, хочет использовать его в качестве отца для своих детей, то наверняка она насылает ему приятные, сладостные сны, в которых является ему как желанная супруга.

— Может быть. Все может быть, — нервно согласился стигиец. — Меня это сейчас мало занимает. Стигия охвачена бедствием. Местные землевладельцы воюют друг с другом из-за жалких клочков земли, мелкие маги повынимали из сундуков волшебные предметы и принимают сторону то одного, то другого соперника. Адские духи бродят по земле. Сет ликует — кровь льется ручьями, жертвы ему так и падают в пасть. Стигия — такая земля, где исстари прославляется зло, поэтому остановить войну здесь труднее, чем где бы то ни было. Но поверь мне, в Стигии живут не одни только маги!

— Да верю, верю, — согласился Конан. — Глядя на тебя, дружище, я готов поверить во что угодно.

Стигийский воин вопросительно поднял бровь, не зная, как относиться к этой фразе. Во всяком случае, Конан явно не хотел его обидеть. В глубине души киммериец немного потешался над этим низкорослым и довольно щуплым человечком, который считал себя настоящим воином, чье призвание — сражаться против монстров. Как истинный стигиец, Гирадо был суеверен и ничто не могло поколебать его твердой веры в действенность различных талисманов и амулетов. И все же было в нем что-то симпатичное.

Конан сказал:

— Будет тебе обижаться и подозревать меня. Рассказывай дальше.

— По ночам толпы злобных существ бродит, но земле. Полупрозрачные убийцы проникают в дома. Везде царит страх. Этих существ выпустили на волю злополучные маги, мои… мои племянники. — Последнее слово он выговорил не без труда, кривя рот и хмурясь. Конан хлопнул его по плечу.

— Да, друг, тебе не позавидуешь.

Существует способ загнать всех этих монстров обратно, туда, откуда они явились. Об этом позаботилась Мутэмэнет. Мне понадобилось немало времени и денег, чтобы выведать это у разных магов. Слухи, сплетни, кто-то что-то видел… В основном, конечно, слуги — эти знают куда больше, чем принято думать. Некоторые из прислужников в Луксуре вполне могут преподавать в магической академии — если бы таковая существовала, так много известно им об искусстве повелевать стихиями, силами тьмы и света.

— Я тоже умею повелевать разными силами, — сказал Конан. От съеденного и выпитого, от теплого очага и покоя его постепенно начало развозить. — Например, силой моего меча, силой кулака… или силой… чего-нибудь еще.

— Идем спать, — с досадой проговорил Гирадо. — Ты уже не слушаешь. Завтра — в путь, если ты согласен.

— Конечно, я согласен, — пробормотал Конан, устраиваясь прямо на полу возле очага. — А куда мы отправляемся? Ты так и не сказал мне этого, маленький стигиец…

Спустя мгновение он уже храпел во всю мощь своей богатырской глотки.


В своем луксурском дворце расхаживала взад-вперед мага Мутэмэнет. Мрачные мысли не давали ей заснуть. Старый замысел рушился на глазах. Несколько сотен лет она потратила на изучение заклинаний, искусства составления зелий, способов заключения сущностей в непроницаемую оболочку — своего рода тюрьму, откуда они не в силах вырваться. Трудность состояла еще в том, что большинство формул были созданы магами-мужчинами и использовали при своей реализации мужское естество; маге Мутэмэнет предстояло проделать немалую работу по переводу этих заклинаний в женскую ипостась. Она совершила немало пробных работ и наделала кучу ошибок. Искалеченные, ни на что уже не годные духи, которых она вызывала из небытия, навеки были заключены ею в различные темницы — для этого использовались полудрагоценные камни. Из прозрачных граней хрусталя глядели на магу ненавидящие глаза пленников. Однако она обращала на них мало внимания.

Несколько десятков лет из трущоб Луксура пропадали люди. Обычно это были нищие, бродяжки, попрошайки или дамы весьма легкого поведения. Никто их не разыскивал, никто не интересовался их судьбой, А напрасно. Если бы стала известна участь, хотя бы одного из этих несчастных, многие в Луксуре содрогнулись бы и, возможно, приняли меры — пока не стало слишком поздно.

Тела этих людей так и не нашли. Мудрено — мага самолично грузила их на телегу и увозила к реке, где благодарные крокодилы уже заранее разевали зубастые пасти. А души, извлеченные ИЗ тел при помощи дьявольских заклинаний, помещались в особые темницы. Если для духов достаточно было обыкновенного хрусталя, то человеческая душа оказалась куда более сложной и сильной вещью. Хрусталь не мог удержать её; лопалось И стекло. И даже железо и медь гнулись под ее напором. Для Мутэмэнет это было открытием, и она не преминула записать его в колдовскую книгу, где всегда оставалось несколько чистых страниц, чтобы каждый новый маг, ею владеющий, мог продолжать труды своих предшественников.

Даже души слабосильных калек, что выпрашивают монетку возле храмов Сета. Даже эти душонки оказались достаточно сильными, чтобы разорвать хрустальные путы и доставить пленившей их маге много неприятных минут. Поэтому она прибегла к драгоценным камням.

«За что ценят драгоценности? — размышляла она в те дни, выводя изящные письмена на чистых папирусных страницах, плотных и шероховатых, приятных для прикосновения пера. — За красоту? Но это смешно! Что есть красота вне власти? Одно лишь дуновение ветра! Достаточно небольшого изъяна, чтобы погубить ее, настолько она мимолетна. Один крохотный скол на отшлифованной грани — и все, красота погублена.

Нет, драгоценные камни ценны именно тем, что они дают власть. Власть над людьми, которые превыше всего ставят деньги. Власть над душами, ибо только драгоценный камень достаточно прочен, чтобы удержать внутри себя человеческую душу, изъятую из тела и не убитую, не отпущенную к богам на их вечное судилище…»

Первым, по-настоящему удачным опытом, стал для Мутэмэнет верзила-конюх, сильный и красивый мужчина, которому она доверила свое тело. Соблазнить его было легко. Прекрасная таинственная женщина, закутанная в черное покрывало, несколько раз прошлась мимо лошадей, которых чистил этот мощный человек, полюбовалась статями животных, а затем приподняла край покрывала и устремила на мужчину долгий взгляд больших, подведенных синей краской глаз.

— Какие изумительные кони! — проговорила она медовым голосом. — Хотела бы я покататься верхом на одном из них!

— Это кони моего отца, — похвастался конюх.

— Ты служишь своему отцу? — удивилась женщина. — Разве нет у него слуг?

— Слуг у него достаточно, моя госпожа, но этих лошадей он может доверить только своей плоти и крови, — отвечал мужчина.

— У меня тоже есть одна лошадка, которую я могу доверить лишь близкому человеку, — проговорила женщина. — Не хочешь, ли взглянуть на нее?

И он оставил все — и отцовский дом, и отцовских лошадей, и пошел за нею следом, чтобы взглянуть на эту лошадку.

И пропал навсегда.

Много потребовалось времени, и сил, чтобы узнать, что с ним сталось. Расспрашивали на рынках и на улицах; подкупали стражников, давали деньги перепуганным нищим, которые старались обходить квартал, где стоял дворец Мутэмэнет, стороной. Прибегали даже к, помощи ясновидцев. И лишь спустя много лет, когда стал взрослым последний из сыновей старика, семье стала известна участь старшего сына.

Он провел с красавицей немало времени. Они не покидали ее шелкового ароматного ложа ни днем, ни ночью. А потом однажды он пробудился и обнаружил, что не может пошевелиться. Вокруг колыхалась красноватая мгла. Время от времени ее пронизывали тонкие золотые лучи света. Если они попадали в глаза, то ослепляли его, и он жмурился, но отвести взгляда не мог.

Искаженная гранями, мелькала иной раз сама Мутэмэнет, но чаще всего он видел вазу с изображенным на ней змеем, пожирающим женщину, и край большого ложа с изголовьем в виде совокупляющихся грифонов.

Он был в плену, Мутэмэнет ничего не стала ему объяснять. Он не знал, куда она спрятала его тело. Тела у него больше не было, только душа, бессонная и страдающая. Ему хотелось выбежать на улицу, вдохнуть полную грудь весеннего воздуха, полного запахов — пыли, жареного мяса, зацветающих деревьев, гниловатой воды из старого пруда…Хотелось обхватить руками полный стан торговки овощами, которая всегда смеялась и отмахивалась, называя его проказником. Хотелось услышать голос отца, прикоснуться к лошадиной гриве. Но ничего этого больше не существовало для пленника. Он заточен в рубине. Сама мысль об этом казалась дикой и странной.

Мутэмэнет не разговаривала с ним, когда заходила в эту комнату, Он перестал для нее существовать.

Он забыл свое имя. Постепенно он забыл все.

Когда духи стихий вырвались на свободу, Мутэмэнет поняла, что ее дело плохо. Она готовила этот переворот не одно столетие. Она родила сыновей, обучила их власти над стихиями. Она собиралась захватить храм Сета и сделаться первой и единственной жрицей темного бога, чтобы имеете с ним установить господство над Стигией, а затем распространить его далее, на территории сопредельных государств. Давно следовало заставить черных людей чтить крокодила и змея так, как, чтут этих зверобогов стигийцы.

А теперь…

Она металась по комнатам. Из рубина наблюдал за ней пленник, У него был бесстрастный вид, и неожиданно это рассердило Мутэмэнет. Приблизившись к рубину, она — впервые за все эти годы — заговорила с ним.

— Кажется, тебе все равно! — закричала мага. — Кажется, ты так и не узнал, какую роль сыграл в приближающейся гибели королевства!

Пленник молчал.

— Ты хоть помнишь, кто ты? Ты помнишь свое имя? Тебя зовут Уррутиа! Помнишь? Помнишь, как называла тебя этим именем твоя мать, Уррутиа? Она мертва! Твой отец взял себе другую жену, Уррутиа! Ты слышишь меня?

Он ее слышал. Он, молча, смотрел на нее немигающими глазами и думал о чем-то своем, а вокруг колыхалась рубиновая мгла, где изредка вспыхивали золотистые искорки. Таким было небытие для любовника Мутэмэнет. Все, что происходило снаружи, не имело смысла.

А она кричала, топая ногами, так что полупрозрачные разноцветные одеяния развевались вокруг нее, как будто вся она была объята пестрым пламенем:

— У тебя было четверо сыновей, Уррутиа! Я родила их от тебя, ты слышишь меня, ничтожный дурак? Я родила от тебя четверых прекрасных сыновей, и все они были магами, умевшими повелевать каждый своей стихией! Они мертвы, я потеряла, мы потеряли их! Ты нужен мне, дурак, мне нужны новые сыновья. Теперь я не совершу ошибки и произведу их на свет, как положено, одного за другим, а не всех разом.

Уррутиа почти не слышал ее. Она говорила о каких-то сыновьях, но он ничего не знал об этом. Он их никогда не видел. Если они и существовали, то никогда не заходили в комнату, где Мутэмэнет прятала свой рубин.

В ярости мага плюнула на драгоценный камень. Уррутиа чуть поднял взгляд и молча смотрел, как она выбегает вон. Плевок расползался по граням, мешая пленнику видеть.

— Откуда ты все это знаешь — про четвертинки медальона, про то, о чем думала мага, когда разделяла их и раздавала на сохранение разным существам? — недовольно ворчал Конан, седлая коня.

Его спутник невозмутимо развешивал по сбруе своей лошадки амулеты и обереги.

— Если бы ты родился в Луксуре, — начал Гирадо торжественным тоном.

— Хвала Крому, моя родина находится вдали от этого адского гнезда! — взревел Конан, пугая лошадь.

— Не следует так кричать и горячиться, — поморщился Гирадо. Втайне он завидовал огромному киммерийцу. После вчерашней выпивки у маленького стигийца побаливала голова, а вот северянин-варвар выглядел так, словно никакой попойки вчера и в помине не было.

— Ладно тебе — сказал ему Конан примирительно. — Рассказывай. Это я так — просто дивлюсь, как много может знать человек, с виду самый обыкновенный.

— Я ведь непросто воин, — пояснил Гирадо. — Я потратил почти всю жизнь на то, чтобы научиться понимать магов и монстров. Только так можно уничтожать их

— А можно просто уничтожать, — себе под нос проговорил Конан. — Бац — и уничтожать. Без всякого там изучения.

Он уселся в седло, поправил меч за спиной.

— Ты готов ехать, Гирадо? Остальное расскажешь по дороге.

— Остальное? Да я даже не начал, — возмутился Гирадо, также садясь в седло. Они выехали с постоялого двора бок о бок, и трактирщик долго качал головой, глядя им вслед: больно уж не похожими казались эти два спутника, огромный северянин и маленький верткий южанин. И куда только они направляются?

— Сначала стоит посетить озеро Тоа, — говорил стигиец. — Поверь мне. Оно расположено в горах. Вода там ослепительно синяя. Очень красивое место. И немного зловещее.

— Хм, — произнес Конан.

— Да, да, — горячился Гирадо. — Мага с самого начала знала, что сыновья ее ущербны. Она пошла на это, потому что утратила терпение. Терпение — главная добродетель всякого мага.

— У магов не бывает добродетелей, — проворчал Конан.

— Ты понимаешь, что я хотел сказать! — укоризненно молвил Гирадо. — Слушай и не перебивай. Мутэмэнет завладела одним могущественным талисманом. Понятия не имею, где она его взяла.

— Хоть чего-то ты не знаешь.

— Ну ладно, открою тебе еще один секрет.

— А говорил, что больше секретов нет, — укорил приятеля Конан.

— Важных — пет. Этот — неважный… Я несколько лет обучался магии. Специально, чтобы лучше понимать магов.

— И монстров, — вставил Конан.

— Амулет, — повторил Гирадо, — обладает большим могуществом. В незапамятные времена его изготовили жрецы. Говорят, им помогал сам змей Апоп. Этот амулет позволяет своему обладателю повелевать духами четырех стихий, Мутэмэнет разделила его на четыре части и каждую из них спрятала в надежное место. Думаю, она опасалась, что если ее сыновья завладеют — каждый своей частью амулета, — то сладу с ними уже не будет. Маги никому не доверяют, когда речь заходит о сохранении их могущества и власти, даже собственным сыновьям.

— И правильно делают.

— Теперь сыновья Мутэмэнет мертвы, а духи свободно гуляют по стране и творят свои бесчинства. Сам Сет, как поговаривают, недоволен. Жрецы непрестанно приносят ему кровавые жертвы. Страна трясется от ужаса.

— Ты знаешь, дружище Гирадо, — задумчиво молвил Конан, — мне почему-то кажется, что Стигия постоянно трясется от ужаса. Как можно жить в стране, где поклоняются Злу?

— Я уже говорил тебе, что в Стигии живут не одни только злые маги, но и самые обыкновенные люди. Они родились на этой земле, и принадлежат ей плотью и душой, — обидчиво возразил Гирадо. — Одна часть амулета находится в Луксуре — подозреваю, та, которая повелевает стихией земли, Она самая медлительная и с виду мирная, но когда разбушуется, то становится

самой опасной. Поэтому Мутэмэнет не выпускала ее из рук. Воздушная часть хранится у Мемфиса.

— Это еще кто? — нахмурился Конан.

— Серебряный дракон, — невозмутимо ответствовал Гирадо. — Огненная часть — под землей, у маленького горного народа магмонов.

— Впервые слышу о таких.

— И не услышал бы, если бы мы не повстречались, — заверил Конана Гирадо. — Предками магмонов были лемурийцы. Когда в мире произошли перемены, магмоны отделились от основной части своего народа и отправились сюда, в эти земли. Спустя сотни лет здесь образовалось королевство СТИГИЯ, а прежде земля была пуста. Магмоны невзлюбили все новое, что начало образовываться вокруг них после гибели Атлантиды и Лемурии и, чтобы не видеть света нового солнца, навсегда скрылись под землей. Сейчас это низкорослые смуглые люди, рудокопы. Они почти никогда не выходят на поверхность, и найти их селение почти невозможно.

— Но ты, конечно, знаешь, где оно, — предположил Конан.

— Во всяком случае, я — единственный, кто сумел бы отыскать к ним дорогу, — не стал спорить Гирадо. — Кроме Мутэмэнет, конечно.

— Ну ладно, — сказал Конан, — говори лучше, с чего мы начнем?

Озеро они увидели издалека. Оно лежало в ладонях гор, как драгоценный голубой камень. Свет переливался на его гранях, небо над ним казалось более синим, чем над горными пиками.

— Если поехать отсюда дальше на восток, то будет город Алкменон, — объяснил Гирадо. — А наш путь — дальше на север и потом на запад, к Луксуру.

Они повернули коней и начали подниматься по горной тропе. Местность нравилась Конану. Серо-коричневые скалы, овеваемые ветрами, были почти лишены растительности, лишь низкие кусты с причудливо изогнутыми ветвями, да скудные пучки травы выживали здесь, под ветром и палящим солнцем,

На некоторых кустах Конан заметил ягоды, но рвать их поостерегся: в Стигии, как не без основания полагал киммериец, почти всякий плод может оказаться ядовитым.

Озеро то мелькало перед ними, яркое и желанное, то исчезало, скрытое за кулисами гор. Наконец тропа расширилась и вывела их на самый верх. Отсюда, с перевала, открывался величественный вид на горы и бескрайнее небо, усеянное облаками, такими густыми и плотными на вид, что они казались островами, плывущими над землей. Прищурив зоркие глаза, Конан высматривал между высокими пиками город Алкменон, последний большой город Кешана перед границей со Стигией. Иногда луч солнца падал так, что киммерийцу казалось, будто он различает — там, далеко впереди, — славные башни и купола над дворцами… Но потом солнце скрывалось за мимолетно пролетающим облаком, и видение пропадало.

— Нам сюда, — сказал Гирадо, указывая на озеро.

— Мы пришли, — отозвался киммериец, спешиваясь, — Где он живет, этот твой маг, у которого находится водная часть амулета?

— Да не амулета, а талисмана, — поправил Гирадо.

— Не вижу такой уж большой разницы! — фыркнул Конан.

— Поверь мне, разница есть, и существенная, — пустился было в объяснения Гирадо, но киммериец прервал его:

— Избавь меня от разговоров о колдовстве, дружище! Ты убиваешь монстров по науке, а я разделываюсь с ними по-свойски.

— В данном случае тебе придется положиться на мои знания, — возразил Гирадо и, порывшись в сумочках, висевших у него на поясе, извлек оттуда маленький пузырек. — Здесь содержится очень полезное зелье. Оно поможет нам с тобой дышать под водой. Нужно будет, правда, поторопиться, потому что действие зелья ограничено. Если мы не успеем выбраться на поверхность до того, как оно закончится, мы с тобой оба утонем.

— Мы? — спросил Конан. — Ты хочешь сказать, что мы сейчас наглотаемся этой штуки, а потом нырнем под воду и будем там дышать, как две проклятые рыбы?

— Приблизительно так, — улыбнулся Гирадо. — Поверь мне, я знаю, что делаю. Эта штука опробована.

— Именно эта или ей подобная? — уточнил Конан.

— Клянусь тебе, я плавал под водой и дышал. Нас учили этому в стигийской школе магии при святилище…

Гирадо запнулся.

— При каком святилище? — нахмурил брови киммериец.

— При святилище Сета! — с вызовом ответил маленький стигиец. — Насколько тебе известно, в Стигии нет другого святилища. А у твоего Крома вообще нет святилища.

— Ему и не нужно, — важно возразил киммериец. — Каждый уроженец Киммерии сам по себе святилище Крома. И если он умирает с оружием в руках, посреди славной битвы…

— Хватит! — оборвал Гирадо. — Я знаю основы твоей веры.

— Откуда? — поразился Конан.

— От тебя! — ответил молодой стигийский воин. — Хлебнув вчера доброго вина, ты довольно долго ревел боевые песни своего народа.

— Что-то я этого не помню, — с подозрением сказал Конан.

— Зато я помню. На вот, глотни. Только оставь мне, иначе я не смогу отправиться на дно вместе с тобой. Глотай осторожно.

Конан лизнул несколько раз горлышко пузырька, потом сморщился и сделал два маленьких глоточка.

— Гадость, — сказал он.

— Никто не говорил, что будет легко и приятно, — отозвался Гирадо и быстро допил зелье. — Теперь — за мной. Под воду. И дыши, не бойся. У тебя будет время привыкнуть. Нам нужно опуститься на самое дно и отыскать подводный город Оссу.

Поначалу Конан не мог даже заставить себя открыть глаза. Ему, конечно, доводилось плавать, но чтобы вот так, как рыба…

Наконец он решился и приподнял веки. Сквозь ресницы он видел рядом с собой извивающуюся темную тень — Гирадо. Стигиец плыл быстро и уверенно. Под водой, где было мало света, он напоминал змею. На мгновение Конан усомнился в своем новообретенном приятеле. Все-таки он родился в Стигии. Мало ли что он говорит о себе — воин, победитель монстров… Это любой может сказать. А сам учился магии. И в амулетах разбирается, и в зельях… Может быть, убить его, пока еще не поздно…

Но тут легкие Конана начали гореть, требуя кислорода. Несколько мгновений он еще терпел, боясь наполнить их водой и погибнуть, а затем не выдержал и сделал первый вдох. И… ничего. Зелье сработало. Кислород, содержащийся в воде, наполнил легкие, а смертоносная влага сама собою вышла через нос и рот. Конан увидел пузырьки, поднимающиеся энергичным столбом над его головой. «Чудеса!» — подумал киммериец. Ему понравилось плыть под водой и дышать. Пузырьки смешно щекотали его уши и шею, когда он кувыркался.

— Не потеряй меч, — пробулькал рядом голос Гирадо

Конан схватился за ножны рукой — и вовремя. Под водой все было не так. Ножны едва не соскочили с плеча. То, что на земле было тяжелым и надежным, здесь неожиданно обрело зыбкость.

— Туда, — Гирадо указал рукой на темную громаду, которая постепенно стала вырисовываться под ними на дне озера. Тонкие солнечные лучи, пронзая водную толщу, добирались даже досюда, В их золотистых лезвиях можно было видеть, как танцует взвесь, как плавают маленькие водоросли, а то вдруг мелькала стайка потревоженных пестрых рыбок. Интересно, водятся ли здесь хищники — морские змеи или акулы, подумал Конан, Как будто прочитав мысли своего спутника, Гирадо булькнул над ухом Конана:

— Будь осторожен. Здесь есть змеи.

— Большие? — широко разевая рот и испуская гигантские пузыри, осведомился киммериец.

Гирадо развел руками, показывая что-то чудовищное.

— Тело? — спросил Конан,

Гирадо помотал головой. Его волосы извивались в воде.

— Пасть! — ответил он.

Как будто услышав, что говорят именно о нем, какое-то громадное существо, закопошилось среди водорослей. Вскоре Конан заметил два светящихся глаза, которые пристально наблюдали за плывущими.

Кто-то явно готовился к атаке. Хотелось бы знать, чем питается эта громадина? Неужели маленькими рыбками, вроде тех, что только что проплыли мимо? В таком случае, сколько же рыбок оно съедает в день?

На дальнейшие раздумья отвлеченного характера времени уже не осталось: чудовище испустило глухой вой, странно отозвавшийся в водной толще, и бросилось в атаку. Вода тотчас помутнела, ил, взбитый могучим хвостом чудища, поднялся и завертелся вокруг сражающихся, Почти и полной-темноте Конан наносил мечом ответные удары. Зубы лязгали, как казалось, сразу отовсюду. Смертельная опасность грозила со всех сторон.

Гирадо, плавая вокруг, произносил какие-то невнятные заклинания и сыпал порошки. Постепенно илистую мглу заволокло разноцветными нитями растворяющихся зелий. То зеленое, то красное, то желтое проплывало мимо, свиваясь в кольца и постепенно расходясь среди мельчайших, частиц ила. Несколько раз Конан чувствовал, как его меч задевает живую плоть, и молился богине-воительнице Белит, которая столько раз помогала ему и его пиратам в морских сражениях, чтобы сейчас она уберегла Конана-Амру от неприятности убить по ошибке не монстра, а Гирадо. А это вполне могло произойти. Ослепленный, с замедленными движениями, Конан наносил удары наугад. Гирадо вертелся где-то совсем близко. И если под меч попадет он, то несладко ему придется. Конан разил со всей силы, надеясь покончить с монстром побыстрее — во всяком случае, прежде чем закончится действие зелья, позволяющего ему дышать под водой.

Третий удар. Четвертый. Что-то острое царапнуло по руке, но боли Конан не почувствовал. Поднялась страшная вонь, и все заволокло бурым. Кровь, понял киммериец. А воняет потому, что рассечен кишечник.

Варвар испустил победный вопль и тотчас пожалел об этом — его рот заполнился отвратительной жидкостью. Отплевываясь и откашливаясь, он поскорее поплыл прочь. Вскоре вода вокруг снова стала прозрачной. Оглянувшись, Конан увидел, как вдали клубится что-то темное, неприятное. То и дело из этой" бесформенной массы показывалось нечто длинное. Конан не мог разобрать, что это было, — хвост или лапы, а может быть, усы? Во всяком случае, там бился в агонии огромный морской монстр. Теперь, по крайней мере, рыбки вздохнут спокойно, подумал Конан и сам улыбнулся этой неуместной шутке.

Гирадо оказался цел и невредим. Он невозмутимо плыл рядом с варваром. На лице молодого стигийца бродила улыбка. Конан вдруг понял, что этот паренек на полном серьезе считает победителем морской твари себя. Что ж, оставим его в этом убеждении, подумал Конан. Какая разница! Когда их пути разойдутся, каждый будет рассказывать свою версию этой истории, и никто не будет внакладе.

Подводный город открылся им вскоре. Это было совсем небольшое поселение, но каждое здание в нем представляло собой истинное произведение искусства. Возведенные из тонких полупрозрачных камней разного цвета, — красных, синих, желтых, фиолетовых, — они обладали причудливой формой, какую можно иногда видеть у коралловых зарослей. Одни здания были похожи на актиний, цилиндрические, с тонкими башенками на крыше. Другие напоминали кораллы — круглые или древовидные. Комнаты-сферы крепились к «веткам» этих подводных «деревьев», точно плоды, и внутри можно было разглядеть миниатюрную мебель, картины, светильники — эти были живыми и медленно плавали по всему помещению.

Обитатели подводного города, крошечные тритоны с человеческими личиками, даже не заметили пришельцев. Те были слишком велики для них, так что тритоны замечали только руку или прядь волос, но никак не целую фигуру проплывающих мимо Конана и Гирадо.

— Они не нападут? — спросил Конан, стараясь булькать потише. Ему не хотелось убивать этих крошек. Одно дело — свирепый морской змей с пастью, которая была больше размаха рук, совсем другое — малютки-тритоны, которых он мог передушить двумя пальцами.

— Нет, — ответил Гирадо. — Они нас даже не заметят. Если; конечно, мы не начнем крушить их дома. А нам придется это сделать.

Он показал на одно здание, которое было крупнее остальных. По форме оно напоминало многогранник. Внутри его что-то светилось голубым светом.

— Это их хранилище. Не знаю, много ли их живет здесь, но водная часть талисмана хранится именно здесь.

— Откуда ты знаешь?

— Посмотри. Она светится. Разве это непонятно? — Гирадо повернул к Конану лицо, и киммериец увидел, что его спутник улыбается.

— Что тут смешного? — буркнул варвар.

— Я не смеюсь, — ответил Гирадо. — Я улыбаюсь. Здесь очень красиво. С тех пор, как я узнал о существовании Оссы, я мечтал побывать здесь и увидеть ее собственными глазами. — Как будем добывать эту стекляшку? — грубо спросил варвар, — Своротим дом?

— Может быть, попробуем его приподнять? — предложил Гирадо, — Мне не хотелось, бы разрушать здесь ничего,

— Мне тоже, — проворчал Конан, — Я приподниму дом, а ты бери талисман. Раз, два. Начали!

Они спустились еще ниже, и Конан почувствовал под ногами дно. Снова поднялся ил. Дно было мягким, упираться в него оказалось неудобно.

Тем не менее, Конан наклонился, обхватил обеими руками сферу и понял, что ранит ладони об острые края, хотя боли опять не почувствовал. Под водой все было иначе, чем на воздухе, и это сбивало с толку.

— Давай! — выдохнул Конан, Огромный воздушный пузырь вздулся у него над головой и лопнул.

Он приподнял здание. Но талисман поднялся вместе со сферой. Он находился внутри. Здание было цельным и замкнутым.

— Что будем делать? — спросил Конан.

— Заберем его наверх, — сказал Гирадо. — Разобьем на берегу. Ничего не попишешь. Они рисковали, когда брали на хранение этот талисман. Теперь кое-какие из их опасений сбудутся. Такие вот дела.

— Плывем, — сказал Конан. — Предчувствие у меня какое-то нехорошее. Надо бы нам поскорее выбираться отсюда.

Гирадо принял сферу из рук Конана — под водой она казалась совсем легкой. А киммериец обнажил меч и, озираясь по сторонам, поплыл сбоку. Ему постоянно казалось теперь, когда они прикоснулись к сфере с заточенным внутри талисманом, что за ними наблюдают. Он не мог бы сказать определенно, откуда взялось это чувство. Кто-нибудь более «цивилизованный» отнес бы его на счет варварского инстинкта и пустился бы в рассуждения о том, что северянин в своем развитии недалеко ушел от дикого животного. Что ж, возможно, он был бы прав, этот умник. Хорошо только, что его не было рядом с Конаном в этот миг.

Потому что почти сразу худшие опасения киммерийца оправдались. Сильный всплеск послышался у них за спиной, едва оба спутника покинули подводный город Оссу.

— Плыви! — крикнул Конан стигийцу. — Я разберусь с ними. Не вырони сферу, понял? Не вздумай тут колдовать. Мне кажется, скоро закончится воздух…

С этими словами он повернулся навстречу всплеску.

Несколько морских змеев, чуть меньше того, что до сих пор бился в агонии в клубке крови, ила и разлитых магических зелий, настигали похитителей сферы. Конан сделал вдох поглубже, и тут его легкие наполнились водой. Он закашлялся и понял, что задыхается.

Гирадо неловко дернулся, как будто кто-то схватил его за горло. С выпученными глазами, уже теряя сознание, он сдавил пальцами какой-то пузырек, болтавшийся у него на поясе…

И тут произошло нечто неожиданное. Вода с громом расступилась. Образовалась большая сфера, полная воздуха. На дне этой сферы извивались и стучали хвостами морские змеи — они задыхались, оказавшись в чуждой им воздушной стихии. А Конан и Гирадо с трудом переводили дыхание. За шаткими стенами воздушной сферы было видно, как проплывают мимо водоросли и изумленные рыбки. Внизу, под полом, исчезал подводный город.

Над головой сияло солнце. Оно становилось все ближе. Внутри делалось все жарче и светлее.

— Мы поднимаемся! — хрипло крикнул Гирадо. — Держись, сейчас нас выбросит на поверхность!

Но сфера лопнула прежде, чем они оказались над водой. Впрочем, сейчас это не имело никакого значения: Конан и Гирадо с хрустальным шаром в руках доплыли без труда до берега и вывалились на песок, глотая воздух. Трупы морских змеев, вяло извиваясь, ушли на глубину.

— Что это было? — спросил Конан.

— Видимо, у сферы имелось несколько охранников. Самого большого ты зарубил мечом; но прочие, поняв, что враг проник в Оссу и завладел талисманом, решили подкараулить нас на обратном пути, — пустился в объяснения Гирадо, но Конан прервал его, махнув рукой:

— Я не об этом. Что это была за воздушная сфера? Откуда она взялась?

— Это… — Гирадо помрачнел. — Это было мое заклинание для левитации.

— Левитации? — Конан нахмурился. — Боги, сколько же у тебя заклинаний?

— Много, — скромно отозвался молодой стигиец. — Впрочем, я никогда не пробовал левитировать. Купил эту штуку у странствующего мага в одном маленьком стигийском городке. Хотелось полетать, но вот все как-то не доводилось…

— Ловко ты придумал воспользоваться этой штукой под водой! — не мог не восхититься киммериец. — Откуда ты узнал, что левитация создает дополнительный воздух? Клянусь грудями Белит, иногда от твоей глупой площадной магии бывает толк.

Гирадо потупился и покраснел.

— На самом деле я понятия не имел, что все получится именно так, — признался он. — Я раздавил этот пузырек случайно. Когда уже задыхался под водой. Но все получилось как нельзя более удачно.

И Конан не мог с ним не согласиться.

Некоторое время они просто лежали на берегу и переводили дыхание. Их лошади спокойно паслись, выщипывая остатки травы с лужка. Небо над головой казалось особенно ярким и веселым, а облака, пронизанные светом, выглядели приветливыми, словно подушки.

— Человек не создан для подводной жизни, — изрек Конан. — Человек создан для твердой земли, доброй женщины, звонкой стали и хмельного вина.

— И сытного хлеба, — добавил Гирадо. — У меня в суме лежит краюха… Только встать не могу. Ноги болят.

Они стали осматривать себя и обнаружили немало ран и ушибов, которых не почувствовали под водой. Кое-как перевязав ладонь, чтобы не кровоточила, Конан отправился к седельным сумкам. С фляжкой и краюхой он вернулся к своему спутнику. Они перекусили. И хлеб, и вода показались им особенно вкусными.

— Хорошо, жить и дышать, — не уставал радоваться Гирадо.

— Гляжу я на тебя, Гирадо, — сказал киммериец, — и начинаю верить в твои слова.

— Какие? — Гирадо блаженно вытянулся на берегу, подставляя солнцу смуглое лицо.

— Насчет того, что в Стигии живут не одни только зловредные маги. Ты — совсем нормальный человек. Если не считать того, что свихнулся на заклинаниях и зельях.

— Мы сражаемся с монстрами, — строго молвил Гирадо. — Нам не обойтись без заклинаний. Давай попробуем вскрыть сферу.

На воздухе сфера сверкала и переливалась всеми цветами, от желтого до фиолетового. Она выглядела такой красивой, что Конан невольно прикинул ее цену на рынках Аренджуна или Ианты и даже застонал сквозь зубы.

Водный талисман болтался внутри. Там булькала вода и видно было перепуганное лицо маленького тритона, который, видимо, охранял талисман — а может быть, пришел ему помолиться.

Конан поднял хрустальную сферу над головой и с силой ударил ее о камень. Раздался звон, осколки разлетелись во все стороны.

Тритон выпал вместе с талисманом на песок и отчаянно забился там. Конан подхватил его в прыжке и положил на ладонь. Существо смотрело на него страдающими глазами. Расширив рот, оно глотало воздух. Конан осторожно положил его в воду.

Несколько секунд тритон лежал неподвижно, а потом вдруг забил перепончатыми лапами, испустил какой-то странный горловой звук и исчез в глубине.

Хмыкнув, Конан повернулся к талисману. Это был обломок широкого кольца с неровными краями, довольно безобразный, на взгляд киммерийца. У талисмана имелось только одно достоинство, он был совсем маленьким. Гирадо положил его в одну из своих многочисленных сумочек и подвесил к поясу.

— Давай проведем здесь остаток дня и переночуем, — предложил Конан. — Я чувствую себя усталым. Наверное, ты тоже.

Стигиец не стал ему возражать.

Дорога вела под уклон, но от этого не была более легкой. Кони то и дело оступались. В конце концов оба путника спешились и повели лошадей в поводу, опасаясь, как бы те не повредили себе ноги.

Оба молчали. Смуглый стигиец посерел и осунулся. Конан, отличавшийся железным здоровьем, но никогда не любивший болтать попусту, не нарушал безмолвия.

Окружающие горы мало напоминали ему родную Киммерию, но все же были хороши — высокие, с острыми пиками. Кое-где вдалеке даже виден был вечный снег. Над головами, пронзительно и зловеще крича, кружил ястреб.

В конце концов Гирадо заговорил:

— Честно сказать, не знаю я, где обитает Мемфис. Я читал о нем в одной книге, но там не говорилось ничего конкретного.

— Иными словами, мы заблудились? — уточнил варвар.

— Не совсем, — возразил Гирадо. — Дракон где-то поблизости, Только непонятно, здесь или там.

— Я не верю в драконов, — сказал Конан. — Бывают, конечно, разные отвратительные твари, но чтобы дракон, да еще серебряный…

— Написано, что он приветливый и в принципе любит людей, — добавил Гирадо.

— Да, И поэтому хоронится от них в непроходимых горах, так, чтобы никто не мог его отыскать при всем желании.

— Может быть, он предпочитает одиночество. Многие мудрецы любят людей, но предпочитают одиночество, — заявил Гирадо.

Конан не нашел, что возразить.

После долгого дня утомительного пути они остановились было на ночлег, под открытым небом, прямо на камнях, — ничего другого негостеприимные горы предоставить путникам не могли, И вдруг Гирадо, поднявшийся на гору чуть выше, чтобы собрать там хворост для костра, воскликнул:

— Смотри, Конан!

— Что там? — Конан выронил охапку сухих веток, которую только что принес к месту стоянки, и выпрямился во весь свой внушительный рост. — Дракона увидел?

— Там кто-то есть, — сказал Гирадо. — Гляди, горит огонь.

Конан пригляделся.

Действительно, впереди мелькал огонек. Точнее, огонек стоял на месте — шевелилась под ветром ветка дерева, перегораживающая маленькое желтое пятнышко света.

— Похоже на окно, — сказал Конан. — Пойдем. Наверное, там дом. Живет там какой-нибудь мудрец, из тех, кому нравится сидеть сычом в одиночестве и размышлять о том, как бы сделать человечество счастливее.

— Стоит ли беспокоить его, в таком случае? — засомневался Гирадо.

— Если его не беспокоить, на нем вырастут бледные грибы, — сказал Конан. — Я одного такого видел. Кстати, в Стигии.

Гирадо сжал губы и промолчал. Иногда шутки варвара казались ему излишне грубыми, хотя сам Конан находил их вполне добродушными и забавными.

Домик оказался ближе, чем они думали. Перед единственным, его окном действительно росло дерево с длинными тонкими мягкими колючками вместо листьев. Ветра и непогода как будто нарочно навязали узлов на длинных ветках, которые изгибались под самыми неожиданными углами, создавая причудливый узор. Гирадо предположил, что это дерево служит одинокому мудрецу собеседником и предметом для размышлений.

Однако молодой стигиец ошибся. Обитателей уединенного домика в горах оказалось двое, причем оба мало походили на мудрецов-созерцателей: один — черноволосый, загорелый, вечно всклокоченный, с выпученными глазами; второй — сонный с виду, бледный и рыхлый, однако добросердечный и всегда готовый услужить. Черноволосый назвал свое имя — Бульнес; на сонного он только махнул рукой и сказал, чтобы не обращали на того много внимания.

Путники привязали лошадей и последовали приглашению хозяина разделить с ним небогатый ужин, состоявший из тушеных овощей и очень тощего копченого зайца.

Сонный прислуживал за столом, но видно было, что куда охотнее он свалился бы под лавку и там задремал.

За трапезой Гирадо завязал вежливую беседу с гостеприимным хозяином. Конан чувствовал себя усталым. Ему неинтересно было слушать, как Бульнес рассказывает о годах учебы в колдовских школах и еще о годах, проведенных в качестве подмастерья при видных магах Стигии. Этого мага — точнее, «недомага» — убивать не следовало; а любой маг — если он не являлся предполагаемой жертвой киммерийца, — был для Конана попросту скучен.

Между тем послушать рассказы Бульнеса стоило, и Гирадо, никогда не упускавший возможности поучиться чему-либо новому, жадно внимал каждому слову хозяина.

А тот, горестно ероша волосы И ТО И дело дергая их обеими руками от избытка чувств, повествовал о своей странной жизни, полной неудач.

— Я хотел стать некромантом, — рассказывал Бульнес. — Многие мои приятели по школе магии мечтали обрести власть над давно умершими людьми, чтобы те ПОМОГЛИ им стать могущественными в нынешнем мире. Заклинания некромантии выглядят очень несложными, но пользоваться ими следует с очень большой осторожностью. Никогда не знаешь, кого вызовешь к жизни. Если это окажется, предположим, великий владыка былых времен или опытный жрец Сета, — все, можешь распрощаться со свободой. Вернувшись из небытия, такой сильный дух запросто завладеет тобой. Словом, пока все наперебой экспериментировали, издеваясь над душами покойных своих родственников (один, я помню, пытался отомстить тетушке, которая при жизни страшно мучила его поцелуями, нотациями и нравоучительными примерами), я готовился к серьезному делу. Мне нужен был не слуга, не раб из потустороннего мира, но друг, союзник и помощник. Следовало очень тщательно обдумывать кандидатуру на оживление. Чем я и занимался.

— Поведай, Бульнес, — обратился к некроманту Гирадо с видом крайнего почтения, — каковы были твои конечные цели при оживлении мертвеца?

— Самые скромные, — твердо ответил Бульнес. — Ни завоевания царства, ни обретение власти над умами — ничего такого. Это было бы слишком опасно, Нет, я желал при помощи потустороннего помощника предсказывать будущее, открывать прошлое и объяснять настоящее. Слушай же, насколько мне это удалось.

Многие мои приятели, недоучившиеся маги, сделались тем временем шарлатанами. Они бойко предсказывали то, что произойдет через двести, триста лет, а также вещали о событиях тысячелетней давности. Естественно, никто не мог уличить их в обмане. Легковерные люди давали им деньги. Какое жалкое извращение магического искусства! Я и помыслить не мог, чтобы заняться чем-либо подобным.

Нет, я вознамерился завладеть телом одного из усопших мудрецов древности и вернуть его на землю. Большинство таких усопших в Стигии, как известно, служили в свое время Сету, божеству свирепому и любящему кровь. Не было смысла возвращать их на землю. Поэтому я обратился к усопшим мудрецам Дарфара. Мне пришлось потратить немало средств и времени, чтобы свести знакомство с. нужными людьми. Наконец несколько жуликоватых персон взялись выполнить мое опасное поручение,

Я продал дом, который достался мне от родителей, и расстался с большинством моих книг, чтобы оплатить услуги грабителей гробниц, В убогой лачуге, перебиваясь только водой и заплесневелым хлебом, я ждал. Прошло не менее месяца, когда оба негодяя вернулись ИЗ Дарфара и привезли мне желаемое в длинном грубом мешке. Они не пожелали даже взглянуть вместе со мной на мумию, такой ужас наводили на них древние гробницы, Не знаю, что они пережили там. Сами они ни словом об этом не обмолвились.

Я же, оставшись в одиночестве, снял мешок с мертвого тела и начал его разглядывать. Я знал, конечно, что некоторые дарфарские владыки намереваясь воскреснуть в некоем отдаленном будущем для новой жизни, повелевали свои тела после смерти вымачивать в щелоках, потрошить, набивать смесью опилок и благовоний, — все это служило сохранности их бренных оболочек. Одно такое тело лежало сейчас передо мной.

Мне предстояло еще немало трудов, чтобы заставить мумию разговаривать и сделать ее своим другом, В одной из моих книг я читал о том, что древние жители Дарфара говорили языком, ныне смолкнувшим, да еще при том не так, как мы, — сперва первое слово, потом второе и так далее, до конца всей речи, — а наоборот: с конца, то есть сперва последнее слово, потом предпоследнее — и так до самого начала. Кроме того, они даже писали в этом противоположном направлении…

Скажу больше. Самую жизнь свою они проживали с конца до начала, определяя при самом рождении весь будущий срок этой жизни. Таким образом, они говорили о младенце, что ему, к примеру, семьдесят восемь лет, разумея, что семьдесят восемь лет ему жить осталось; а о старце — что он достиг возраста одного года… Все это до крайней степени умудряло древних жителей Дарфара и делало их чрезвычайно ценными союзниками для умелого некроманта.

Моя мумия была велика ростом, бела — следовательно, хорошо вымочена в щелоке, — и почти без блеска на коже, что ясно указывало на высокое качество бальзамирования. Я приступил к заклинаниям. У меня были заготовлены различные снадобья, среди которых самыми простыми были мышиная моча, разведенная в уксусе, и кошачье сало, смешанное с амброй и толченой стружкой красного дерева. Я произнес положенные заклинания на семи мертвых языках.

И вот мои труды увенчались блистательным результатом. Скажу тебе правду, я едва не умер, когда увидел, как моя мумия зашевелилась, разлепила губы и медленно открыла глаза. Наконец я собрался с духом и обратился к мертвецу на его родном языке, произнося слова от конца речи к ее началу:

— ! Мире нашем в сна вечного из восставшего тебя приветствовать я рад безмерно.

Услышав это, мумия некоторое время рассматривала меня как бы в изумлении. А затем спросила, так хрипло и невнятно, что я едва мог разобрать:

— Что тебе нужно?

От радости я не сразу осознал, что мумия разговаривает со мной на грубом, но вполне обыденном наречии. Однако это была настоящая мумия, пустое тело, чей мозг, желудок и прочие внутренности помещались отдельно, в алебастровых сосудах, и за ненадобностью хранились у меня в кладовой вместе с сухарями.

Я поблагодарил мумию за то, что она соблаговолила ожить, и принялся задавать ей различные вопросы — о Дарфаре, о Стигии, о королях, ценах на рынке, о недавнем прошлом и о возможном будущем. На все это мумия давала вполне приемлемые и разумные ответы.

А я умащал ее тело, читал ей заклинания и рассказывал различные истории. Надо сознаться, что больше всего моя мумия полюбила скабрезные анекдоты, так что я, к великому удивлению соседей, зачастил в веселое заведение одной госпожи, где этими историями меня потчевали весь вечер и добрую половину ночи.

Тем временем оживший мертвец вещал и прорицал. Многое из сказанного им сбывалось до мельчайших подробностей. Ко мне начали ходить люди — за советом, за знаниями. Я не открывал им лица волшебного моего помощника, сохраняя его за занавесом, но несмотря на эту меру предосторожности, вскоре уже весь город знал, что я завладел мумией и сумел заручиться дружбой давно умершего человека.

Окончилась моя нищета. Я выкупил проданный было родительский дом, начал баловать себя яствами, а для мумии приобретал ценные благовония, которые она охотно обоняла. В конце концов мои бывшие товарищи, привыкшие презирать и жалеть меня как неудачника, преисполнились великой зависти и предприняли попытку ввергнуть меня в прежнее мое плачевное состояние. Особенно один из них выказывал сугубое упорство. Однажды он проник в мой дом, пока меня не было, и завел с мумией долгую беседу. Поначалу малословная, мумия отвечала назойливому гостю, неохотно, но тот сумел ее раззадорить. Он курил для нее благовонные палочки, подносил к носу умершего бокал, с вином, льстил, забыв о совести, и в конце концов моя мумия разговорилась и проболталась.

Никогда при жизни своей не был мудрец-вещун владыкой, ученым или жрецом какого-либо божества. Более того, эта мумия представляла собой настоящую фальшивку.

Предприимчивые торговцы, взявшие с меня такие большие деньги, подобрали по дороге в Дарфар труп умершего раба, сварили его в смоле, затем выбелили в щелоке и продали как нечто древнее.

Это разоблачение могло бы окончательно погубить меня, если бы не одно обстоятельство: все прорицания фальшивой мумии' были абсолютно истинными. Бывший раб слишком хорошо знал людей, их слабости и побудительные мотивы, чтобы ошибаться, предрекая им то одно, то другое. Кроме того он обладал завидным здравым смыслом и не утратил этого свойства и после своей смерти.

И все же оставаться в городе после этого разоблачения было для меня немыслимо. Поэтому я забрал с собой мумию, несколько книг, кое-какие инструменты для наблюдения за звездами и поселился здесь, в тиши и уединении.

— Кстати, меня звали Грес, — подал голос мертвец, заснувший было под лавкой.

Конан брезгливо подобрал ноги.

— Мне это все не нравится, — пробормотал он. — Пойду-ка я спать на свежий воздух. Благодарю тебя, Бульнес, за гостеприимство, но ночевать под одной крышей с разговаривающим мертвецом мне почему-то не хочется.

С этими словами он забрал одеяло из верблюжьей шерсти, принадлежавшее Гирадо, и выбрался из хижины.

Бульнес проводил его глазами.

— Видишь, — обратился он к Гирадо, — как относятся ко мне все обыкновенные люди!

— Конан — не вполне обыкновенный чело век, — возразил Гирадо. — Он великий воин и великий простец. Он из тех, кто разит, не раздумывая, и так же не раздумывая приходит на помощь. Но больше всего, как мне кажется, он любит свободу и деньги.

— Что ж, таких людей я тоже встречал, — задумчиво молвил Бульнес.

— Этот парень завоюет королевство, — подала голос мумия бывшего раба.

— Что? — обернулись к Гресу Бульнес и Гирадо.

— То, что я сказал. — Оживший мертвец зевнул и сел на полу, потирая глаза. — От него пахнет королевской властью. Он случайно не рожден королями?

— По-моему, нет, — сказал Гирадо. — В противном случае он бы об этом обмолвился.

— Говорю вам, этот парень еще станет владыкой, — упрямо повторила мумия. — Таково мое предсказание. Я редко ошибаюсь.

— Что ж, я передам ему твое мнение, — обещал Гирадо. И снова заговорил с Бульнесом: — В Стигии, пока ты пребывал в уединении, случилась беда. Точнее, она случится, если мы не остановим могущественную магу по имени Мутэмэнет. Не встречалась ли тебе эта женщина в ту пору, когда ты изучал искусство некромантии?

— Лично я с ней никогда не виделся, — ответил Бульнес. — Но того, что я о ней слышал, оказалось довольно, чтобы отбить всякую охоту иметь с нею дело.

— Я не стану рассказывать тебе всего, — проговорил Гирадо. — Это долго и опасно. Возможно, у нее везде есть невидимые соглядатаи. Когда имеешь дело с магой, никогда не знаешь, чего ожидать.

— Говори основное, — сказал Бульнес. — Я постараюсь помочь тебе.

— Где-то здесь, в горах, обитает второй отшельник — дракон Мемфис.

— Я знаю его, — просто отозвался Бульнес. Мумия со вздохом растянулась на полу. Слышно было, как хрустят ее суставы.

— Чаще всего он бродит по горам, обернувшись дряхленьким старичком, — продолжал Бульнес. — Если ты не обладаешь магическим зрением, тебе ни за что не угадать в этом немощном старце могучего дракона с серебряным телом сверкающими клыками. Он умен, очень умен и обладает своеобразным чувством юмора.

— Совсем как Конан, — хмыкнул Гирадо. — Вот уж у кого крайне своеобразное представление о смешном.

Бульнес попытался пригладить непослушные вихры у себя на голове, однако это ему не удалось. Оставив всякую попытку привести в порядок волосы, он принялся теребить мочку уха.

— Если тебе повезет, ты встретишь его завтра. Недавно мы видели его гуляющим возле пещеры Хрустального бога.

— Это еще что? — нахмурился Гирадо.

— Одна пещера, — туманно пояснил Бульнес. — Идите дальше на север, до дерева, разбитого молнией. Вы увидите его издалека. Это огромный ствол, перекрученный и черный от давнего удара. Говорят, что на самом деле это вовсе не дерево, а древний великан, который повздорил с громовержцем и за это был им наказан… Справа от убитого дерева будет вход в эту пещеру…

Голос Бульнеса звучал все тише и тише, и Гирадо почувствовал, как его клонит в сон. Не договорив фразу до середины, некромант задремал, свесив голову на грудь. Заснул и Гирадо. Тишина повисла над убогой хижиной, где долго еще мерцала одинокая лампада. Но наконец погасла и она.

Когда Конан проснулся, то не обнаружил ни хижины, ни стигийского некроманта, ни ожившей мумии, ни своего спутника. Оба коня, привязанные неподалеку к кустам, спокойно паслись и только время от времени дергали ушами. Небо над головой было ясным, коршун продолжал кружить и покрикивать тонким, тревожным голосом, но больше ничего живого поблизости не наблюдалось.

Конан сел, потер виски. Прокашлялся. Ничего. Вчера он совершенно не пил ничего спиртного, поэтому вряд ли ему почудился ночлег в странной хижине. Нет, хижина была. Киммериец считал себя человеком здравомыслящим, и сбить его с толку было не так-то просто.

— Магия, — прошипел он так, словно это слово было ругательством.

Он чувствовал себя отвратительно. Вчера следовало хватать Гирадо в охапку и бежать прочь из этого проклятого дома. Сразу, как только хозяин проговорился о том, что владеет ожившей мумией. С самого начала не понравился Конану этот Бульнес — если только того действительно так зовут.

Но ведь Гирадо мнит себя цивилизованным человеком! Как он мог обидеть гостеприимного хозяина, да еще стигийского мудреца? К тому же тот предлагал интересную беседу о магии, некромантии, предсказаниях и прочей чепухе, от которой только одно лекарство — добрый удар дубиной по голове.

Сердясь на себя, как на лютого врага, Конан взял обеих лошадей и двинулся вперед. Может быть, Гирадо обнаружится вскоре — висящим на дереве, пришпиленным к скале или еще в каком-нибудь неудобном и глупом положении, — и тогда его придется спасать.

Впереди показалось высокое дерево, давным-давно расщепленное молнией. Конан посмотрел на него, нахмурясь: что-то в этом дереве показалось ему подозрительным. Впрочем, в то утро любая вещь выглядела в его глазах гнусной и не заслуживающей доверия. Тем не менее в пещеру, вход в которую находился рядом с корнями погибшего дерева, варвар все-таки заглянул. Маги обожают подобные местечки, как он знал по своему опыту. Может быть, и здесь он отыщет какого-нибудь худосочного чародея, из которого можно будет вытрясти два-три полезных заклинания прежде, чем отрезать ему голову.

В пещере оказалось, против ожидания, светло. Стены ее были сложены полупрозрачным камнем сероватого оттенка, и солнечные лучи, рассеиваясь, проникали в подземелье. Казалось, здесь постоянно висит серебристая пыль. Тонкий звон сопровождал каждый шаг киммерийца — это отзывались на прикосновения подошв певучие камни. Впереди тихо капала вода.

По мере того, как Конан углублялся в пещеру, звук падения капель становился все звонче, все отчетливее. Наконец перед варваром открылся большой подземный зал. Конан остановился, изумленный представшим ему зрелищем.

Под тонким, почти совершенно прозрачным каменным куполом, находилось небольшое озерцо, заполненное черной водой. Из этой воды поднимался постамент в виде лотоса, а на постаменте находилась большая, выше человеческого роста, статуя какого-то божества. Этот бог, с огромными удлиненными ушами, полузакрытыми глазами и сложенными на груди руками, тихо дремал, скрестив ноги посреди большого каменного цветка.

Из потолка на темя статуе медленно падала вода. Каждая капля стекала по туловищу и омывала его. Божество зеркально отражалось в черной неподвижной воде озера. А на другом берегу, точно в такой же позе, сидел маленький дряхлый старичок и задумчиво созерцал статую.

При виде Конана старичок поднял голову и замотал длинными седыми усами.

— Человек! — прошамкал старик. — Зачем ты пришел в эту пещеру? Чего ты здесь ищешь? Ничего, кроме вечного покоя, тебе здесь не откроется, а ты не из тех, кому требуется покой.

— Ты прав, почтенный, — отозвался Конан. — Со мной случилась беда, вот я и пошел куда глаза глядят в поисках человека, который мне бы помог.

— Беда? — удивился старикашка и затрясся от смеха. Его усы извивались как живые. — Какая беда может случиться с таким, как ты? Ты молод, полон сил и шума! С такими никогда ничего не случается! У тебя нет дома, чтобы он сгорел! У тебя нет жены, чтобы она тебе изменила! У тебя нет детей, которые могли бы умереть!

У тебя ничего нет, голодранец, кроме отменного здоровья и глупой башки!

— Ты прав, почтенный, — еще более вежливо ответил Конан бесноватому старцу, — Но у меня был спутник — и вот он-то пропал,

— Не очень похоже, чтобы ты страдал оттого, что пропал какой-то безмозглый глупец, с которым ты пустился в странствия! — заметил старичок и встал.

На нем были очень дорогие и чрезвычайно истрепанные одежды. Халат из золотой парчи порван в клочья, наборный пояс, украшенный бирюзой и рубинами, потерт и покрыт трещинами, обувь, сшитая из хорошо выделанной кожи, висела лохмотьями на тощих ногах. В таком же ужасном состоянии находились грязные всклокоченные волосы старика, его тощая бородка и длинные, очень жидкие и неопрятные усы. Но небольшие темные глаза излучали мощную энергию, а беззубый рот шамкал властно.

— Тебе повезло, дурачина, — говорил старичок, показывая Конану на статую божества, — ты притащился сюда как раз в полнолуние, когда Амида достигает своего наибольшего роста.

— Как это? — не понял Конан.

— Эта статуя сформирована камнем и падающей водой, которая просачивается сюда сквозь трещины в потолке пещеры. Она прибывает и убывает вместе с луной. В полнолуние это природное изваяние достигает потолка пещеры, а к новолунию от него почти ничего не остается.

— Как это может быть? — поразился Конан,

Старичок затрясся от смеха.

— Этого никто не знает! Мы ведь имеем дело с божеством! Оно захотело быть таким, оно стало таким, каким захотело, — вот и все, что мы можем знать об этом!

— Слишком сложно для меня, — проворчал варвар. — Могу я узнать твое имя, почтенный, или ты предпочтешь, чтобы я терпел твои грубости, именуя тебе в ответ почтенным и не более того?

— Ах ты, маленький хитрец! — старичок погрозил ему узловатым пальцем, с длинным желтым ногтем. — Ах, плутишка!

Прошло очень много лет с тех пор, как Конана называли «маленьким хитрецом». Разве что какая-нибудь девица, прикорнувшая на его груди… Но уж никак не взрослый мужчина. Тем не менее Конан повторил свой вопрос:

— Меня зовут Конан, почтенный, назови же теперь свое имя.

— Мемфис, — быстро ответил старикашка, — Мое имя — Мемфис. Можешь называть меня также Большой Мемфис или Серебряный Мемфис. Понял, малыш?

Конан ничего не понял.

— Мемфис — это дракон, — сказал он. — Или глупый Гирадо опять все перепутал? Ты ведь старый человек, не так ли? Человек, а не дракон?

— Возможно, — смутно ответил старик. — А возможно, и не совсем. Каждое полнолуние я прихожу сюда, чтобы полюбоваться на статую, которая возрастает до потолка пещеры. Дракону не проникнуть в это отверстие, не так ли? Приходится принимать меры. Да, приходится кое-что менять. Иначе я не могу увидеть статую. А мне хочется ее видеть. Понимаешь ли ты, малыш, что значит — хочется?

— Еще бы! — сказал Конан. — Например, мне хочется увидеть моего приятеля Гирадо.

— Неужели тебе дорог какой-то человечек? Судя по имени, он родом из Стигии, а ты не похож на стигийца. Стало быть, вы не родственники, — начал рассуждать старичок, назвавшийся Мемфисом. — А как тебя зовут, а?

— Меня зовут Конан, и этот стигиец мне вовсе не дорог. И уж тем более мы не родственники, — рассердился Конан. — Но мы вместе пустились в путь, и я хотел бы, чтобы этот путь мы и закончили вдвоем. Не привык я к такому, что бы устроиться на ночлег вдвоем, проснуться в одиночку да так и уехать ни с чем.

— Погоди-ка, погоди… — Мемфис призадумался, закусив ус. — Где это вы заночевали вдвоем? Не у Бульнеса ли, этого пройдохи-некроманта?

— Да, кажется, такое имя назвал хозяин довольно мерзкой хижины.

— Теперь понятно… — Мемфис хихикнул, поперхнулся собственным усом и принялся кашлять, содрогаясь всем телом. — Понятно, совершенно все понятно… Ты, наверное, ушел ночевать на двор, а твой дружок расположился под крышей.

— Да.

— Каждое полнолуние Бульнес со своей болтливой мумией проваливается под землю.

— Так принято? — уточнил Конан. — Или это какое-то проклятие?

— Откуда мне знать? — Мемфис выплюнул ус и громко фыркнул, почти как лошадь. — Мало ли что придет в голову этому человечьему отродью. Полная луна плохо действует на мумию. Она начинает зевать, говорить разную чушь, а иногда делается злобной и кидается на своего спасителя, А чего он хотел, когда завладел трупом раба и превратил его в прорицателя? Окружил почетом, курит ему благовония — тьфу! Меня тошнит от всей этой глупости.

Старичок энергично плюнул себе под ноги и попал в черные воды озера. По глади побежали круги, возле каменного лотоса заколебались маленькие волны. По статуе пронесся долгий протяжный вздох, который зародился как будто, в самых ее глубинах.

— Ой-ой, — сказал старичок. — Бежим-ка отсюда, малыш. Я случайно прогневал нашего бога, и он может пробудиться.

— И что тогда? — спросил Конан, не двигаясь с места.

— Если он никого не увидит, то заснет снова. А если заметит нас с тобой, то… мало ли что придет ему в голову спросонок! ЭТИХ богов разве разберешь!

И Мемфис мелко засеменил вокруг озера. Конан подхватил старичка на руки — тот оказался невероятно тяжелым — и бросился с ним бежать прочь из пещеры.

И вовремя — каменная статуя как раз начала приподнимать веки.

— Уф! — выговорил Мемфис, когда. Конан поставил, его на ноги. Они снова были возле входа в пещеру, рядом с разбитым деревом, — Быстро же ты умеешь скакать, малыш. Как тебя зовут, говоришь?

— Конан

— Забавное имя. Ты ведь северянин, а? Черный, как кушит, а глаза голубые. Пф! — Он снова фыркнул, так что усы испуганно разлетелись от его рта, — Где это тебя так сожгло солнцем? — Он поднял палец. — Только на море бывает такой загар! Только на море! Ты был гребцом на галере, а? Сознавайся, мерзавец, ведь ты бывший гребец на галере!

— Может быть, — сказал Конан. — Тебе-то какое дело, почтенный Мемфис, Серебряный и Большой, был я гребцом или не был?

— Да никакой, — сказал старичок, — От тебя воняет королями, а ты тратишь время, размахивая веслами на какой-то галере.

— Какими еще королями? — смутился Конан.

Наслаждаясь тем, что гигант-северянин наконец-то чувствует себя не в своей тарелке, старичок захохотал, широко разевая беззубый рот.

— Ты будешь королем или был им когда-то! — заявил он.

— Эка новость! — нашелся Конан, — Конечно, когда-нибудь я завоюю себе королевство.

Мемфис закивал головой, размахивая длинными серо-седыми волосами.

— Похвально, малыш, похвально. Ну что, летим?

— Куда? — не понял Конан.

— Ты хочешь тащиться к хижине Бульнеса пешком? — поинтересовался старик ехидно. — Неужели не надоело бегать туда-сюда, туда-сюда? Летим! — прогремел его голос совершенно по-иному, и вдруг перед Конаном возник огромный змей с получеловеческим лицом на морде. Усы, каждый размером с большую змею, шевелились на камнях. На голове красовались острые загибающиеся рога. Тяжелый хвост расслабленно лежал среди кустов и булыжников. Серебряная чешуя сверкала на бледном солнце, и дракон казался металлическим.

И только темные глаза глядели по-прежнему, ехидно и весело. Это существо так и дышало жаром, жизненными силами, мощью.

— Садись между рогами, — прогремел голос, и усы расползлись в стороны, как бы в приглашающем жесте. — Полетим низко, но очень быстро.

Конан осторожно приблизился к голове дракона.

— Мемфис, — сказал он, и в его голосе невольно прозвучало благоговение. — Как же ты красив!

— А… — вздохнул дракон. — Я всегда это знал!

Конан устроился на голове змея. Прикосновение чешуи оказалось прохладным и приятным. Почти мгновенно змей чуть-чуть приподнялся над землей и заскользил, извиваясь, по воздуху. Мимо проносились, мелькая, кусты, низкие деревца, обломки скал. Прошло совсем немного времени, и дракон плавно опустился на землю.

— Здесь, кажется, стояла хижина этого дурака Бульнеса, — ворчливо прогремел он. — Ну-ка, слезай с моей головы. Будем копать.

Конан спустился на землю и отошел чуть в сторону. Дракон сложил свое длинное тело кольцами и уставился на него.

— Ну? — сказало древнее существо.

— Что? — не понял Конан.

— Будем копать! — сказал дракон.

— Хорошо, — согласился Конан.

— Что же ты стоишь? — прогневался дракон. Он взмахнул усами, как бичами, и хлопнул хвостом по земле, отчего опавшие листья, хворост и несколько неудачливых ящериц взлетели в воздух. — Копай!

— Я? — переспросил Конан.

Дракон склонил голову набок, как удивленная собака.

— А что, я, по-твоему? Это твой приятель! Копай! Я буду помогать тебе песней.

И он действительно завел монотонную песню, от которой неудержимо клонило в сон. Конан опустился на колени и принялся ладонями разгребать землю на том месте, где, как он помнил, была злополучная хижина.

Вскоре он увидел лицо, засыпанное землей. Это был Бульнес. Он спал мертвым сном и чуть похрапывал. На его бледных губах вздувались пузыри.

— Оставь его, — прервал на миг свое пение дракон. — Займись другим. Этот уже привык к погружениям, а вот твой приятель мог и задохнуться.

Конан послушно бросил Бульнеса (надо признать, сделал он это весьма охотно) и принялся копать дальше. Вскоре он отыскал Гирадо. Стигиец спал мучительным сном, он позеленел, губы его ввалились и стали почти черными, веки изо всех сил жмурились, как будто пытались избавить взор от страшных видений. Конан вытащил его и уложил на траву.

— Хорошо, — сказал дракон, продолжая тянуть бесконечную мелодию. — Буди его, пока он не привык к этому сну. Пока что ему снятся отвратительные вещи — видишь, как хмурится? — но когда он попривыкнет и втянется, видения станут более спокойными, а потом и приятными… В конце концов, он не захочет просыпаться.

— Но почему Бульнес не предупредил его, что останавливаться на ночлег под крышей его дома опасно? — спросил Конан, хлопая Гирадо по щекам и тряся его за плечи.

— Потому что ему дела нет до пришлых остолопов, которые забрели к нему под кров, — промурлыкал дракон,

Гирадо со стоном распахнул глаза. Конан увидел ужас, мелькнувший во взгляде стигийца.

— Кто? Что? — выдохнул Гирадо.

— Это я, — сказал киммериец.

— Конан! — Гирадо с глубоким вздохом опустился на траву. — Мне показалось, что я умер, что меня опускают в чан с кипящей смолой и хотят сделать из меня мумию.

— Ну, что я говорил? — раздался громовой голос дракона. — Все это из-за некромантии. Возня с трупами никого еще не доводила до добра.

Гирадо подскочил, как ужаленный, и встретился взглядом с Мемфисом, Серебряный дракон щурился, словно кошка, и откровенно потешался над перепуганным и растерянным человеком,

— Ты… ты… о, великий, почтенный, о могущественный… — залепетал стигиец, хватаясь то за один, то за другой амулет.

— Это я, — важно подтвердил дракон. — Я познакомился с твоим спутником, с этим верзилой, который был вежлив с хилым стариком и бесстрашен с могучим драконом. Хо, хо. Куда это вы, малыши, направляетесь? Здесь не очень приветливые края, как вы успели убедиться.

Мы ищем… нам нужно найти… — начал стигиец, но махнул рукой и вдруг заплакал. — Мне трудно говорить, — сквозь слезы вымолвил он. — Столько всего произошло! Живая мумия, некромант, подводный город, а теперь еще ты — такой огромный, такой…

— Прекрасный, — самодовольным тоном подсказал дракон. — Ладно, пускай отвечает северянин. Как тебя, кстати, зовут, северянин? Кажется, в голове у тебя не совсем пусто.

— Нам нужна часть амулета, — сказал Конан, решив на этот раз не называть своего имени дракону. Будет с него.

— Талисмана, — поправил Гирадо.

Конан махнул рукой.

— Ну, талисмана. Такой кругляшок, разбитый на четыре части. По нашим сведениям, у тебя хранится та часть, что позволяет повелевать духами воздуха.

— Что, очень надо? — спросил дракон еще более насмешливо.

— Без этого не остановить Мутэмэнет, если ее имя тебе что-нибудь говорит.

Помню такую женщину, — задумчиво протянул Мемфис. — Красивая, но очень злая. Она приносила мне воздушный талисман. Говорила что-то об опасностях, о магии, да я ничего не понял. — Он потянулся, развернув и снова свернув кольца своего огромного серебряного тела. — Я слишком стар, слишком могуч, слишком далек от мира людей… Если бы вы только знали, какими жалкими кажетесь вы с той высоты, на которую я летаю! Вы живете так мало, что я не успеваю замечать, как сменяются поколения. Вы ходите так медленно, что я обгоняю вас, едва начав движение. Вы ничтожны, и все же есть что-то непобедимое в вашем неустанном продвижении вперед. Чего вы достигнете когда-нибудь? Я это увижу, я увижу… Да, я доживу до этого времени…

Дракон зевнул, ослепив двоих спутников блеском своих белоснежных клыков, в которых, казалось, отражались, искаженные, оба лица, Конана и Гирадо.

— Забирайте эту безделку, — сказал дракон, и из-под его перепончатой лапы выпал неровный кусочек металла. Гирадо схватил талисман так быстро, что Конан едва успел проследить за ним глазами. — И уходите… уходите, пока не случилось еще чего-нибудь.

— Погоди, — остановил дракона Конан, — Ты был так добр, так снисходителен… Окажи нам еще одну услугу.

Дракон широко раскрыл темные глаза, в которых так и плясали усмешливые огоньки.

— Я слушаю тебя, малыш.

— Нам нужно попасть в подземный город магминов.

— Сколько всего вам нужно, малыш! У меня просто голова идет кругом! — громовые раскаты драконьего смеха разнеслись среди скал. — Идите в ту пещеру, где мы встретились. Лошадей тебе придется отпустить… Они, по-моему, убежали, едва я принял истинный облик. Впрочем, я не уверен. Проверь. В любом случае, в подземелье их не бери. Там они не пройдут. Вход — там, мимо статуи Амиды. Дождитесь, пока минет полнолуние. Нехорошее это время для вас, людей, — полнолуние…

Дракон чуть приподнялся над землей. Кончик его хвоста задрожал — древний зверь предвкушал предстоящий стремительный полет.

— Прощайте, малыши, — зазвенел, запел медный голос Мемфиса. — Прощайте!

Серебряная стрела чиркнула воздух, и спустя миг в ослепительно-синих небесах уже извивалось огромное, сияющее тело гигантского древнего змея.

Гирадо изо всех сил старался сохранять невозмутимый вид, но это у него не очень-то получалось. В подземелье он ежился, и все время оглядывался по сторонам, как будто ожидал нападения страшного чудовища.

Ничего не происходило, и это, как с насмешкой подумал Конан, еще больше пугало маленького стигийца. Смуглые тонкие пальцы постоянно перебирали амулеты, ощупывали то один, то другой мешочек с колдовскими зельями. Губы то и дело принимались шевелиться, бормоча заклинания, но ни одно из них стигиец не договорил до конца.

— А что, — обратился к нему Конан, — душно было тебе спать под землей?

Гирадо посмотрел на своего спутника большими темными глазами, расширенными от ужаса.

— Поначалу я вообще ничего не понял, — признался он. — Просто заснул. Земля забила мне рот и нос, но я не умирал. Тяжело и мучительно спал. Такое иногда случается, когда тебя давит тяжелое одеяло…

— Давит одеяло! — фыркнул Конан. — Чего только не услышишь, общаясь с цивилизованными людьми!

— Легко тебе говорить, верзила. — обиделся стигиец.

При виде могучей, бугрящейся мышцами фигуры варвара трудно себе было представить, что его могло «давить» одеяло. Однако хрупкий стигиец — другое дело. Какая-нибудь баранья шкура или набитый войлоком матрас вполне могли сжать его грудную клетку и вызвать кошмары.

— Ладно, не обижайся, — миролюбиво отозвался Конан. — Лучше продолжай. Интересно.

— Мне снились страшные вещи. Отрубленная голова моего брата, превращенная в рубин…

— А разве твоему брату отрубили голову? — удивился Конан.

— Это же сновидение! — объяснил стигиец.

— А разве оно не пророческое или что-то в этом роде?

— Нет, просто сновидение. Только страшное.

— Нет ничего страшного в отрубленной голове, — заявил Конан. — Я самолично отрубал головы и могу тебя заверить, что нет ничего более мирного, молчаливого и безопасного, чем…

— О боги! Я говорю о своем брате! — возопил стигиец.

— Ты ведь его даже ни разу не видел, насколько я понимаю.

— Неважно. Мы с ним одной плоти. Словом, я не буду тебе больше ничего рассказывать…

Чуть помолчав, Гирадо добавил.

— И эта красная, полупрозрачная голова имела мое лицо. И она пыталась мне что-то сказать, но ее губы были скованы рубином.

— Как это? — заинтересовался Конан.

— Я хотел сказать: она была рубиновая и потому не могла шевелить губами.

— Красивый сон, — помолчав, оценил Конан. — А потом?

— Потом ты начал меня трясти. Рубиновые грезы рассыпались, я увидел серенький свет и твою физиономию. Но этот дракон! Как ты сумел завоевать его уважение?

— Что-то я не заметил, чтобы старый Мемфис проявлял ко мне уважение! Просто мы с ним поболтали. Точнее, я поболтал с неким сварливым старикашкой, который бродил по этой пещере и случайно плюнул в изображение бога… или в самого бога. А вот и он!

Они вошли в подземный зал с озером, посреди которого на каменном лотосе восседала прозрачная статуя божества.

Теперь, когда полнолуние миновало, капли с потолка падали реже, и статуя сделалась меньше. Конан предположил, что к новолунию изображение божества (или же само божество — этого он так до конца и не понял) становится совсем маленьким. Тем не менее глазам путников предстала довольно внушительная картина: почти совершенно прозрачный бог, застывший в спокойной, отрешенной позе, глядел на них из-под полуопущенных век равнодушно и слепо; на холодных, выпяченных губах застыла полуулыбка, которая в любое мгновение, казалось, может обернуться злобным оскалом или приветливым смешком.

Отраженная в неподвижной черной водной глади, статуя казалась двуглавой.

— Клянусь Бэлит! — шепнул стигиец. — Здесь жутко!

— Пока он не шевелится, все в порядке, — отозвался варвар, пожимая плечами. — По мне так, все статуи богов ничего не стоят, пока они остаются статуями.

В это мгновение прозрачный бог открыл глаза и осторожно шевельнул рукой. По озеру пробежали круги.

— Ты касался воды? — спросил киммериец у своего спутника.

— Нет. Тебе тоже показалось?

— Кром! Проклятье! Ничего не показалось! Он оживает, и одному только Нергалу известно, почему!

* * *
— Люди… — пронеслось эхом по подземной пещере, и это простое слово отзывалось от стен много раз, то глухо, то гулко, пока наконец не начало звучать зловеще, словно представляло собой какое-то древнее могущественное заклинание, — Люди…

— Да, мы люди! — выкрикнул Конан, желая разрушить очарование страха. — А ты — всего лишь ледяная статуя!

— Я бог, — загремело вокруг. — Я бог! Ничтожные, жалкие люди!

— Мы друзья Мемфиса, — бойко проговорил стигиец, размахивая амулетом причудливой формы. На коротком жезле сидело изображение дракона, раскрашенного красными и золотыми полосами. Чуть ниже дракона имелось синее кольцо, с которого свешивались цепочки, кисточки, причудливо завязанные узелками шелковые шнуры и колокольчики, Все это брякало и развевалось, однако на ожившего ледяного бога не производило ни малейшего впечатления.

— Я Амида, спящий здесь, во тьме, тысячи лет! — сказал он. — Дракон Мемфис превратил меня в крошечного карлу и оледенил мои члены. Много тысяч лет длилось наше противостояние. Мы видели, как пала Атлантида, но и это не остановило нашей вражды. Нам не было дела до страданий людишек, ведь мы были равными противниками и стоили друг друга. Только это нас и занимало. Но вот Мемфис заручился помощью людей, этих ничтожных созданий… Я ненавижу людей! — взревел вдруг Амида, и по его телу побежали струйки оттаявшей воды. — Это дьявольское отродье! Их жизнь коротка, но за эти считанные мгновения, что они проводят на земле, они успевают совершить столько добра и зла! Богам потребовались бы столетия, чтобы сравняться в счете с человеком.

Люди стали союзниками Мемфиса. Он научился принимать их облик. Этот облик был, с их точки зрения, весьма несовершенным и даже смешным, и поэтому они полюбили его. Вот загадка человека! Человек может полюбить уродливое и смешное. Человек может полюбить отталкивающего старикашку, который забывает половину из того, что ему только что рассказали. И Мемфис понял это, и научился этим пользоваться.

А я никогда не снисходил до людей. Меня не интересовали их убогие тайны. Мне не хотелось заключать с ними союз. Я предпочел бы, чтобы их никогда не было!

И однажды я поплатился за свою гордость. Мемфис со своими отвратительными союзниками подстерег меня и набросил на меня сеть из своих чар. Спустя короткое время я, побежденный, поверженный, униженный, был превращен им в крошечную уродливую статуэтку и помещен здесь, в этой пещере, посреди озера.

Мемфис приковал меня к каменному лотосу, так что он стал моей тюрьмой. Но день и ночь сверху падают на меня благодетельные капли воды. Чем полнее луна, тем гуще и чаще эти капли, тем быстрее расту я. Ледяной покров в точности повторяет форму статуэтки, только увеличивает ее в размерах. Но увы, каждый месяц луна начинает убывать, и лед тает, а прозрачная статуя делается все меньше…

Конан присмотрелся и увидел, что внутри ледяной глыбы мерцает что-то темное. И это что-то было статуэткой, как и говорил Амида. Статуэткой, полной жизни и ненависти. Но она не могла двинуться с места и только пыталась прожечь своих собеседников яростным взглядом больших, узких глаз.

А лед статуи все плавился. Озеро, окружающее пленного Амиду, вскипало, по черной воде плыли пузыри, в которых причудливо отражалось пламя свечей. От лотоса, волнуясь, разбегались круги.

— Я могу разрубить его мечом, — сказал Конан своему спутнику. — Но не знаю, стоит ли это делать. Если дух Амиды заточен внутри этой статуэтки, то неразумно будет выпускать его на свободу.

— Ты делаешь большие успехи в деле изучения природы духов, — похвалил его стигиец.

Конан поглядел на Гирадо искоса, но ничего не ответил.

Вместо этого он обратился к божеству:

— Дракон Мемфис умен и добр, насколько я успел заметить.

— Как ты можешь судить, кто умен и кто добр! — заревела статуя. Теперь лед трясся, как желе, наполовину расплавленный, и золотой свет внутри глыбы разгорался все ярче. — Ты ничтожный, жалкий…

— Дракон Мемфис поступил правильно! — крикнул Конан. — Ты останешься здесь, в темноте и безвестности, Амида, и не сможешь помешать нам продолжить наш путь!

Со страшным грохотом лед обвалился в озеро. Обезображенные куски статуи закачались на черных волнах. «Скорлупа», одевавшая изящные руки и толстые скрещенные ноги, обломки «маски», покрывавшей лицо, проплывали мимо Конана и Гирадо. Странно было видеть бесстрастный прозрачный лик, оторванный от головы и подпрыгивающий в воде. Как будто там тонул человек, равнодушный к собственной судьбе.

А на лотосе осталась только маленькая золотая статуэтка раскаленная теперь докрасна. Она тщетно пыталась приподняться, взмахнуть руками: Только шипение слышалось теперь, многократно усиленное эхом, и в этом шипении спутники разобрали:

— Мемфис… проклятый дракоша Мемфис…

Несказав больше ни слова, они припустились бежать и скоро скрылись в темных подземных переходах.

Поначалу ничего нового они не видели. Только низкие ходы, как будто прорытые огромными муравьями, обнаженные скальные породы, иногда сырость под ногами. Затем впереди мелькнул свет.

Конан остановился.

— Ты видишь? — спросил он своего спутника. Гирадо замер рядом с могучим киммерийцем.

— О чем ты? О том огоньке?

— Да. Это не просто светляк… Мне кажется, там есть кто-то живой, — сказал Конан.

— Ну да, — отозвался Гирадо, стараясь выглядеть уверенным, — светляк ведь живой.

— Я хотел сказать, там существа… Ну, какие-то разумные существа! — рассердился Конан. — Ты ведь прекрасно понял, что я имею в виду! Зачем прикидываться?

— Я понял тебя, — кивнул Гирадо, — только мне кажется, что там обыкновенные колонии светляков.

— Что светлякам делать под землей?

— Мы очень мало знаем о живых существах, которые обитают под землей, — нравоучительным тоном проговорил Гирадо. — Например, не которые змеи, лишенные глаз…

— Только избавь меня от болтовни о змеях, ты, уроженец земли Сета! — взревел киммериец. — Ненавижу змей!

— К ним стоит относиться с уважением, — заметил Гирадо. — Я тоже не большой поклонник Сета, но по крайней мере жизнь в Стигии приучила меня внимательно следить за змеями.


— Хвала богам, я не знаток жизни в Стигии! — разбушевался Конан. — И если я говорю, что впереди кто-то живой, то я говорю то, что говорю! То есть, что впереди кто-то живой! Опасный! Враг! Ты понял, что я говорю?

— Я понял, что ты злишься и немного напуган, — сказал Гирадо спокойно, что еще больше вывело Конана из себя. В наступившей тишине было слышно, как киммериец скрипит зубами.

От этого звука у Гирадо мурашки побежали по коже. К тому же он уже сообразил, что киммериец прав: свет впереди означал, скорее всего, селение магминов.

Подземные жители, маленького роста, скорченные, с уродливыми лицами, были потомками лемурийцев, и в их сознании до сих пор жил образ их предков, красивых, с прямыми спинами и ясными глазами. У лемурийцев не было расширенных зрачков, приспособленных к тому, чтобы видеть в темноте. Они не напоминали горбатых карликов. Их руки не были мускулисты и узловаты.

Магмины тесно сроднились со стихиями подземного мира — прежде всего земли и огня. Огонь, который пылал в недрах земли, согревал их сердца, и каждый из них представлял собой как бы крошечный сгусток почвы с одушевленным пламенем в середине.

Они заметили пришельцев раньше, чем Конан углядел пламя их факелов. И скоро над головами путников начал сыпаться песок. Поначалу с потолка пещеры тихо струились песок и мелкие камешки. Но скоро это грозило превратиться в настоящий обвал.

Конан остановился.

— Эй! — крикнул он. — Мы никому не желаем зла!

Он прислушался. Гирадо так разволновался, что сам не заметил, как прижался боком к могучему боку киммерийца. Конан слышал его дыхание и чувствовал, как дрожит маленький стигиец.

Поначалу никакого ответа не последовало. Только в темноте вдруг протопали крошечные ножки. Затем издалека донесся звон кирки. А после совсем рядом зазвучал голос. Говорил некто, с трудом выговаривая человеческие слова:

— Что вам надо?

— Мы пришли в страну магминов, — начал Гирадо, — с миром и нижайшей просьбой.

— Кто вы? — последовал вопрос.

— Два человека сверху.

— Мы знаем страны, которые лежат сверху — высокомерно произнес голос. Он звучал так, словно исходил из статуи, хотя на самом деле говорило живое существо. Конан даже различал его дыхание, немного хриплое, как будто в

легких у него осела каменная пыль. — Назовите эти страны.

— Стигия, — сказал Гирадо.

— Киммерия, — произнес Конан.

— Знаете ли вы Лемурию? — спросил голос.

— Она исчезла много тысячелетий назад, — отозвался Конан. — Но лемурийцы оставили на земле немало полезного…

— Вы уважаете Лемурию?

— Хоть эта страна и исчезла, она до сих пор заставляет с собой считаться, — быстро ответил Гирадо. — Трудно не уважать такую страну, почтенный.

Послышалось удовлетворенное шипение. Затем тот же голос заговорил опять:

— Кто ваши друзья?

— Дракон Мемфис, — назвал Конан и внутренне сжался, готовясь отразить атаку, с какой стороны бы она ни последовала. Он понятия не имел, кого поддерживали магмины в долгом противостоянии Мемфиса и Амиды. Вряд ли маленькие подземные человечки оставались в стороне, когда рядом кипела такая схватка: ведь они, считающие себя потомками славной Лемурии, полагали своим долгом вмешиваться в любые значительные конфликты, о каких только им удавалось узнать.

И если Конан назвал неправильное имя…

Гирадо нащупал несколько амулетов и одну бутылочку с порошком. Он не знал, какой это был порошок, ослепляющий или усыпляющий, но если придется действовать, он метнет зелье, не раздумывая, — а там уж как получится.

Но оказалось, что Конан не ошибся.

— Мемфис — наш друг, — сказал магмин и выступил на свет.

Это был крошечный согбенный старичок с длинной бородой, длинными редкими волосами серого цвета и уродливым личиком мандрагоры. Его руки почти касались земли, а глазки-бусинки, состоявшие, казалось, из одного зрачка, глядели проницательно. Он смотрел на стоявших перед ним людей со странной смесью зависти и презрения.

— Мемфис никогда не презирал ни одно живое существо, — сказал магмин. — Он не презирал и нас. Он наблюдал за нами на всем протяжении нашей истории. Он видел, какими мы пришли из Лемурии. Он знал и о падении нашей страны, о погружении в волны материка… Он летал над тем местом, где некогда была Атлантида. Он рассказывал нам об этом. Он никогда не пренебрегал нами. А Амида был другим. Он презирал живые существа, если те были слабее его. Он совершал ошибки. Он попал в ловушку. Мы помогли Мемфису одержать верх. Вы видели Мемфиса?

— Да. Это он показал нам дорогу сюда, — сказал Гирадо и вежливо поклонился карлику. — У нас очень важное дело, почтенный. Если ты поверишь нам, то поможешь спасти царство от страшных чар.

— Колдовство людей! — карлик плюнул себе под ноги. — Как это глупо! Ничтожные создания куют ничтожные заклинания ради ничтожных целей! В этом нет никакого сострадания к живым существам. Это непочтенно, это очень глупо. Это портит карму. Нельзя так поступать.

— Мы не хотим ковать заклинания, — быстро проговорил Гирадо, чтобы не дать Конану вступить в беседу и присоединить свой могучий глас к мнению карлика о заклинаниях.

Гирадо достаточно уже наслушался рассуждений киммерийца на тему «хороший колдун — мертвый колдун» и не хотел, чтобы эту арию Конан с карликом исполнили дуэтом. Он справедливо опасался, что подобное исполнение займет не один час.

— Значит, не заклинания ваша цель? — повторил магмин.

— Ни в коем случае! — заверил Гирадо.

— Разве не амулеты у тебя на поясе, человек? — в третий раз вопросил карлик.

Смутившись, Гирадо прикрыл пояс ладонью.

— Да, амулеты, но совсем слабенькие… Скорее, сувениры. Напоминания о некоторых… вещах. О встречах и странствиях. О том, что я должен почитать богов и духов. Не более того. Ну и пара сонных зелий — если вдруг не смогу заснуть. Иногда у меня бывают тревожные мысли, и я долго ворочаюсь без сна…

— Смешно! — Магмин затрясся от смеха. Смеялся он странно: втянув голову в плечи и чуть согнув в локтях руки, подпрыгивал на месте, испуская глухой звук: «ух, ух, ух!».

— Мне тоже, — встрял Конан. — Мне тоже смешно все это слушать. Вот что я расскажу тебе. Там, наверху, есть одна вздорная бабенка, колдунья, которая хочет соединить все четыре стихии и таким образом завладеть душами всех живых существ, до каких только дотянется. Она попортит им карму, можешь мне поверить! Б ней нет никакого… э… сострадания к живым существам. И карма у ней — хуже некуда, а будет — совсем кошмарная, уж ты мне поверь! Я в этом деле знаток, мне сам Мемфис рассказывал.

Карлик зашевелил сморщенным личиком, задвигал длинным извилистым носом, скривил рот сперва на одну сторону, потом на другую.

— Да? — проговорил он наконец. — Интересно то, что ты тут рассказывал. Какая это колдунья?

— Ее зовут Мутэмэнет, — опять вступил в разговор Гирадо. — Это могущественная стигийская заклинательница. Ей уже много лет, не одна сотня — точно. Она выглядит как юная красавица…

— Красавица? — Брови магмина полезли вверх. — О ком это ты говоришь? О долговязой бледнорожей уродине с синей краской на лягушачьих веках, которая пролезла к нам в подземелье и отдала на хранение часть талисмана?

— Огненную, — быстро сказал Гирадо.

— Огненную… — повторил магмин задумчиво и с испытующим видом глянул на молодого стигийца. — Да, эта колдунья настоящая уродка.

Гладкая кожа, как будто смазанная слизью. Мясные красные губы. Отвратительно короткие руки. Да? Это она?

— Да, да. Она считает себя красавицей, но на самом деле — жаба жабой, — сказал Конан. — Уверен, что ты не ошибся, прозрев ее истинную сущность.

Магмин снова довольно закудахтал и наконец сказал:

— Идемте. Я проведу вас в наше селение и представлю старейшинам. Думаю, мы сможем доверить вам огненную часть талисмана, но только в том случае, если вы подробно расскажете нам свой план действий.

— А для чего вам знать наш план действий? — осведомился Конан, который и сам имел весьма смутные представления о том, в чем этот план может заключаться.

— Мы должны убедиться, что вы не намерены повредить ни одному живому существу, — объяснил карлик. — Если вы забудете о сострадании и нанесете ущерб созданиям мирового разума, то ухудшите тем самым нашу карму, поскольку мы стали вашими сообщниками.

— Странное у вас представление о карме, — брякнул Конан. Гирадо предостерегающе взглянул на своего восхитительно невежественного в религиозных вопросах спутника, и Конан догадливо замолчал. К счастью, магмин был увлечен своими мыслями.

Поселение магминов находилось глубоко под землей. В глубоком мраке то и дело появлялся дрожащий огонек, спрятанный внутри лампы со стенками из полупрозрачного камня — слюды или дымчатого хрусталя. Но эти лампы не столько разгоняли вечный сумрак, сколько подчеркивали его. Казалось, ничто не в состоянии залить эти подземные помещения торжествующим солнечным светом.

Но здешние обитатели в этом и не нуждались. Они давно привыкли к темноте и находили ее успокаивающей, способствующей глубоким раздумьям и погружению в самопознание. Их дома напоминали что угодно, только не человеческие жилища. В скалах, образующих стены бесчисленных коридоров и переходов, были вырезаны причудливые узоры. Тонкое каменное кружево переплеталось и, казалось, не ломалось только чудом. Здесь были и розы, и клубок змей, и сломанные ветки, перевязанные лентой, и фантастические существа, которые, возможно, обитают на дне самого глубокого из морей — того моря, что простерлось над землями погибшей Лемурии…

Посреди этой резьбы то и дело мелькали глаза. Огонь факела, который нес варвар, отражался в расширенных зрачках, и тогда вспыхивало желтоватое или красноватое пламя. Множество подземных жителей следили за шествием, предпочитая, однако, оставаться у себя дома и не присоединяться к чужакам.

За этими ажурными «ставнями» или, лучше сказать, «воротами» находились сами жилища. Конан не мог разглядеть, имелась ли там какая-то мебель, но подозревал, что она тоже из камня. Одежда на магминах была кожаная, из выделанных шкурок каких-то существ, которые также обитали под землей. Про себя Конан надеялся, что это не крысы.

— Крысы? — переспросил Гирадо, и тут киммериец понял, что последнюю мысль высказал вслух. Он шепотом выругался: нельзя слишком погружаться в самопознание, иначе это выльется в процесс познания твоих мыслей посторонними — что, в свою очередь, плохо скажется на карме. Потому что если посторонние узнают что-либо лишнее, Конану придется отправить их в мир иной. А это плохо скажется на карме… И вообще, слишком много вещей плохо сказываются на карме!

Конан плюнул себе под ноги, решив больше даже в шутку никогда не думать в подобных выражениях.

Киммериец не верил ни в какую карму. Человек рождается на земле и живет один раз. И если он достойно прожил и (что еще более важно) достойно умер, то свирепый бог Кром весело примет его в своих гостеприимных холодных чертогах, где идет богатырский пир. Вот и все. Вот и все.

— Какие крысы? — настойчиво повторил Гирадо, дернув Конана за рукав. Почему ты говоришь о крысах?

— Я не говорю о крысах, — сказал Конан хмуро. — Мне просто интересно, из чьих шкурок они шьют себе одежду.

— Есть такие существа — подземные копатели, — сказал магмин. — Мы никогда не причиняем им вред. Мы не причиняем вреда живым существам…

— Шьете из дохлых? — поинтересовался Конан вежливо.

— О, да! — охотно подтвердил магмин. — Когда мы находим умершего копателя, мы совершаем над ним погребальный ритуал, надеясь улучшить его и свою карму.

(Конан отчетливо скрипнул зубами).

— А затем мы снимаем с него его кожаную одежду, которая больше ему не нужна, и относим ее нашим дубильщикам. Тело же предаем тлению.

— В смысле?

— Обливаем его горячей водой, чтобы ускорить процессы разложения, а когда оно окончательно сливается с землей, которая его породила… — пустился в объяснения магмин.

Конан страшно сморщился в приступе брезгливости. Его красивое, хотя и грубоватое лицо превратилось на миг в отвратительную маску.

Гирадо поспешил перевести разговор на другую тему:

— Как ты думаешь, почтенный, хорошо ли отнесутся ваши старейшины к нашей просьбе?

— То, что вы хотите забрать, не принадлежит нам, — бесстрастно сказал магмин. — То, что вы хотите забрать, может ухудшить нашу карму. Думаю, старейшины отнесутся к вашей просьбе благосклонно.

Так и случилось. Большой зал совета, куда магмин доставил пришельцев, представлял собой еще одну просторную подземную пещеру с небольшим озером посередине.

Но здесь не было ни каменного лотоса, ни ледяной статуи. Одна стена пещеры была полностью изрезана все теми же причудливыми узорами. На сей раз, они представляли собой переплетающиеся листья, длинные и узкие. Конан никогда не видел растения с такими листьями, однако подозревал, что подобные росли некогда в Лемурии.

Среди этих каменных листьев восседали магмины. Их было великое множество. Повсюду к узорным решеткам приникали их сморщенные, коричневые личики, отовсюду свешивались разлохмаченные бороды и длинные, тонкие серые пряди нечесаных волос. Конан и Гирадо остановились на берегу озера, оглядываясь по сторонам. Они так и не поняли, являются ли все собравшиеся здесь магмины старейшинами или же решение принимают лишь немногие, а большинство — только зрители.

Подземный город не слишком нравился Конану. Здесь было тесно — не развернуться, не взмахнуть мечом. И темно — отовсюду мог напасть невидимый враг. Да и вообще, киммериец любил яркий свет, открытое пространство, свежий воздух. В его жизни нередко выпадали моменты, когда он был лишен всего этого, и Конан всегда неудержимо стремился к свободе, к простору.

А вот Гирадо, кажется, был потрясен представшей ему картиной. Как истинный сын Стигии — то, что Конан не без презрения именовал «цивилизованным человеком», — он чрезвычайно высоко ценил произведения искусства. Резьба по камню, в которой магмины достигли такого совершенства, принадлежала, несомненно, к числу тех искусств, что завораживали ценителя.

— Итак, — зазвучал голос, тысячекратно усиленный эхом, — перед нами два чужака. Говорите!

Гирадо не сразу понял, что обращаются к ним. Выждав немного — не желают ли заговорить магмины, — он выступил вперед и начал:

— Мага из Стигии, Мутэмэнет, отдала вам на сохранение огненный талисман. Мы пришли за ним.

— По поручению маги? — спросил гулкий голос.

— Нет. Мы — ее враги.

Гирадо отвечал определенно, без околичностей, поскольку успел немного изучить магминов по разговору с их провожатым. Здесь не требовалось лукавить, прибегая к пышным витиеватым оборотам речи. У магминов были союзники и соперники. Точнее, магмины воображали, что имели таковых. На самом деле почти никто на земной поверхности не имел об этом маленьком вымирающем народце никакого представления.

— Хорошо. Мага не понравилась народу магминов, — произнес голос с удовлетворением. — Ее поручение охранять огненный талисман было принято нашим народом только потому, что мы боялись отказом ухудшить нашу карму. Но если мы отдадим талисман пришельцам, то мы, несомненно, еще больше улучшим нашу карму. Вы можете забрать его.

Послышался мелодичный звон, как будто ветер осторожно ласкал десяток колокольчиков самых разных размеров, от толстого крепыша до тоненького малыша. Откуда-то сверху медленно начала спускаться цепочка. Вероятно, действовали некие скрытые в толщах скал механизмы, разработанные магминами, — но ни Конан, ни Гирадо наверняка ничего сказать не могли. Цепочка повисла перед резными листьями, на уровне верхнего яруса, и остановилась. На нижнем ее конце находился небольшой предмет, плоский и бесформенный, — обломок талисмана, как справедливо предположил Конан.

Этот предмет тихо мерцал в полумраке.

— Надеюсь, он не горячий, — прошептал Конан на ухо своему спутнику.

— У меня есть каменный футляр, — ответил Гирадо очень тихо. — Я предвидел такую вероятность.

Он приблизился к талисману и протянул к нему руку.

— Будь осторожен! — вскрикнул один из магминов. — Эта вещь раскалена! Мы время от времени опускали ее в холодные воды нашего священного озера…

Остановленный вовремя, Гирадо принялся копаться в своем поясе и наконец вытащил небольшую каменную коробочку. Талисман был помещен туда с великими предосторожностями. Затем его обернули несколькими слоями выделанной замши (Гирадо предпочел не думать о том, кому прежде принадлежала эта «кожаная одежда» и каким образом с нею расстались прежние владельцы).

— Вы должны теперь покинуть наши владения, — торжественно молвил голос. — Идите вперед и вперед. Скоро дорога поведет вас наверх. Вы окажетесь на поверхности, под этими страшными, отвратительными, обжигающими лучами, которые могут расплавить глаза, если их вовремя не закрыть. Прощайте.

— Прощайте! — закричал вдруг Конан во всю мощь своих легких и с удовольствием услышал, как где-то очень далеко отозвались ему потревоженные колокольчики.

Луксур открылся двум путникам великолепием пестрых витых башен, мощью ослепительно белых стен, скупой зеленью садов, стиснутых оградами… и, конечно, стражей. Стражники у ворот без интереса смотрели на странную пару путешественников, которых роднило, пожалуй, только одно: оба были пыльными, оборванными и уставшими.

Во всем остальном эти двое разнились. Один — рослый мускулистый северянин, вооруженный только мечом, рукоять которого выглядывала из-за могучего загорелого плеча. Второй — маленький верткий стигиец, с головы до ног увешанный амулетами, талисманами и разными мешочками, где хранились снадобья, порошки, коренья и прочее.

Отобрав у путников последние несколько монет, стражники равнодушно пропустили их в город, Конан хмуро поглядел на алчных блюстителей закона, но счел за благо промолчать. Его занимало другое: как попасть во дворец Мутэмэнет и как вынести оттуда сокровища. Нетрудно догадаться, что пленный брат стигийца беспокоил его мало.

Нет, иная дума точила киммерийца. По своему опыту общения с магами и их сокровищницами он хорошо знал: далеко не все, что выглядит драгоценными камнями и золотом в подвалах какого-нибудь чудодея, является таковым на самом деле. Тратишь колоссальные усилия, сражаешься с демонами, побеждаешь, в конце концов, самого мага — и в результате становишься счастливым обладателем кучи сырой глины или… того хуже. У колдунов специфическое и довольно злобное чувство юмора.

Нет, нужно сперва хорошенько, как следует приглядеться…

Когда узкие, извилистые улицы Луксура поглотили их, Гирадо тихонько хмыкнул и вытащил откуда-то из своего богатого арсенала мешочков и потайных кармашков несколько серебряных монет. Конан присвистнул.

— Похоже, ты задался целью перещеголять меня, стигиец.

— Просто я предусмотрителен, — скромно отозвался Гирадо. Он был польщен похвалой киммерийца.

Недолго думая, оба приятеля завернули в ближайшую таверну. Она называлась «Разбитая ваза». В полном соответствии с этим названием все кувшины и вазы, стоявшие в нишах стен и служившие для украшения помещения, были разбиты или со щербиной. Странно, но это выглядело даже красиво. Все целые кувшины, с точки зрения варвара, были на одно «лицо»; а вот разбитые представляли довольно живописную картинку. А что бесполезны… Что ж, были ведь другие кувшины, совершенно целые, и в них хозяин подавал гостям вино и воду.

Путники остановились у прилавка. Это был широкий массивный прилавок, сделанный из кирпича-сырца. Прямо в него был вмонтирован большой котел, а внизу, в широком очаге, горел огонь. В котле что-то булькало. Чадный дым полз по улице, однако в самой таверне было прохладно и довольно свежо. Конан уже встречался с подобными тавернами. Это было типично южное изобретение, характерное для тех мест, где дорожили тенью и прохладой. На севере все обстояло наоборот: очаг помещался в глубине помещения, чтобы согревать его, а запахи съестного заполняли весь дом и сладко щекотали ноздри. Что ни страна, то свой обычай, философски подумал Конан.

Хозяин таверны, малопримечательный смуглый тип, предложил гостям по плошке каши с мясом (надо отдать ему должное, он не поскупился и положил с «горкой») и по кувшину кислого, сильно разбавленного вина. Нагруженные плошками и выпивкой, приятели зашли внутрь и заняли место на вытертом ковре, среди разбитых сосудов, перед низким, сильно запачканным столом.

— Местечко не ахти, — признал Гирадо. — Когда я был помладше, здесь было почище.

— С тех пор прошло некоторое время, — сказал Конан, — и столы успели засалиться. Просто тогда они были новыми.

Гирадо фыркнул.

— На все у тебя найдется ответ, Конан.

Конан промолчал. Он прислушивался к разговорам, которые велись в тавернах. А послушать стоило. Здесь только о том и говорили, что Стигию захлестывает нашествие невиданных злобных тварей. Конечно, темному королевству не впервой было встречаться с демонами во плоти. Слишком много магов здесь жили, и среди этих магов всегда находился, такой, который мечтал о господстве если не над всем обитаемым миром, то по крайней мере над Стигией и соседними царствами. А подземное божество мрака, Сет, которому поклонялись в этой стране, всегда был на стороне черной магии и усиливал любое заклинание.

Но то, что творилось сейчас, пугало даже привычных ко всему стигийцев. Поля опустошены. Стаи странных птиц с узким телом и железными клювами вытаскивают из земли любое зерно, любую травинку, а крестьян, которые пытаются этому помешать, бьют по голове, по лицу, по рукам своими страшными крепкими клювами, пока люди не падают замертво, обливаясь кровью.

Реки кишат змеями. Сколько раз уже случалось, что человек пытается постирать одежду или набрать воды, а на него набрасывается целый клубок извивающихся холодных тварей. Они жалят человека, обвивают его длинными телами и утаскивают на дно, чтобы проглотить. Нигде нет спасения от разбушевавшихся стихий. Реки выходят из берегов, то и дело начинаются ураганы или неведомо откуда прилетают смерчи. Потоки взбесившегося воздуха выдергивают из земли целые деревья или дома, а потом с силой бросают их вниз, с большой высоты. Число жертв все растет, и нет конца бедствию. Причину называли шепотом: магия. Подозревали то одного, то другого известного мага, однако уверенности ни у кого не было. Да и потом, даже если бы обитатели Стигии узнали доподлинно, кто из великих мастеров Черного Искусства стал причиной нового бедствия, — разве посмели бы обыкновенные люди поднять руку на могущественного чародея? Им оставалось только страдать, тайно роптать — и погибать в катаклизмах…

Конан слушал очень внимательно. Его интересовали подробности. Пока что подтверждалось все, о чем говорил ему Гирадо, — четыре стихии вышли из-под контроля богов. Они вырвались на волю благодаря заклинаниям маги Мутэмэнет и ее беспутных сыновей. Гирадо прав: долго так продолжаться не может. Мага предпримет свои меры. Вероятнее всего, она попытается остановить стихии, а затем возьмется за создание новых сыновей. Для чего ей понадобится новый супруг, потому что старый… кстати, может быть, она решит воспользоваться и прежним. Если только она сохранила его тело.

Здесь Конан вступил на зыбкую почву предположений и потому прекратил всякие раздумья на эту тему.

Доев кашу, он обратился к своему спутнику:

— Что теперь?

— Я бы поспал… — признался Гирадо.

— Нет уж! Лично я не намерен оставаться в этом осином гнезде дольше, чем, это необходимо! Пойдем к логову колдуньи, осмотримся, а потом…

— Я хочу спать! — почти капризным тоном произнес Гирадо, и Конан вдруг вспомнил о том, что его приятель — младший сын от последнего брака. Конечно, едва оказавшись в родном городе, он снова почувствовал себя баловнем, которому все уступают просто потому, что он «маленький».

Слушай, Гирадо, я ведь не твой папочка, — зашипел Конан. — Говорю тебе, спать будешь потом, когда свернем шею этой ядовитой гадюке, Мут…

— Тс-с! — испуганно вскрикнул Гирадо. — Не называй ее имени! Зови лучше «гадюкой», если тебе нравится такое прозвище. Или гадиной. Как угодно, только не по имени, иначе она может нас услышать.

— Ой, ой, ой. Я испуган, — фыркнул Конан. — Ладно, будь по-твоему. Сперва покажи мне ее особняк, а потом, так и быть, ступай отдыхать. А я хочу осмотреться.

В таверне нашлась свободная каморка прямо под крышей. Она стоила дешево, потому что ночью там было холодно, а днем — невыносимо жарко, но приятели согласились на эти условия. Выбирать им было некогда, да и денег, припрятанных Гирадо, хватит ненадолго.

Оставив там свои вещи, Гирадо спустился вниз, в общий зал, где Конан изумленно рассматривал разбитый им кувшин.

— Только что был целый… — пробормотал киммериец. — Случайно упал на пол. Не знаю сам, как это получилось…

— Наверное, он был с трещиной, — утешил Гирадо. — Поставь его в нишу, хозяин ничего не заметит.

Так Конан и поступил.

Хозяин таверны действительно ничего не заметил.

Шагая по луксурским улицам, Гирадо оживленно вертел головой, и было заметно, что он рад вернуться домой. Конан не понимал, как можно считать этот вонючий городишко «домом».

Здесь на улицах полно ослов и верблюдов, люди одеты по большей части в лохмотья, о мостовых, как правило, нет и речи — хотя центральная часть города все-таки вымощена деревянными брусками. Зато дворцы великолепны и зловещая красота храма Сета завораживает. Впрочем, для Конана это не имело значения. Его витыми башенками и острыми шпилями не проймешь. Он побывал уже во многих славных городах Хайбории, например, в Аренджуне, и навидался разных чудес.

Нет, киммериец по своей натуре — практик. Ему покажи горсть настоящих золотых монет или веселую красавицу — вот это производит впечатление. А все эти ухищрения, за которыми прячется зло, коварное и таинственное… Это не для Конана из Киммерии!

Дворец Мутэмэнет находился чуть в стороне от святилища, однако в опасной близости к нему. Это было большое здание, щедро украшенное башенками и причудливыми окнами. Конан презрительно присвистнул, прикинув, как просто опытному скалолазу взобраться по этому фасаду, однако Гирадо поспешил остудить его пыл:

— Рано радуешься. То, что выглядит снаружи как окна, на самом деле — глухая стена. Окна находятся совсем в другом месте, и ты их не найдешь, разве что случайно. Мага заколдовала свой дом. Внешне он один, а на самом деле — абсолютно другой. И расположение комнат не такое, как представляется при первом взгляде. Более того, комнаты иногда меняются местами. Не знаю, как она это делает.

— Наверное, переставляет мебель, — предположил Конан.

— Нет, — Гирадо не поддержал шутку, — тут все гораздо серьезнее…

Они несколько раз обошли особняк кругом. Затем Конан отпустил своего приятеля отдыхать. Усталый Гирадо мог и в самом деле наломать дров. Пусть лучше выспится и хорошо соображает. Терпеть его зевания над ухом Конан не желал.

А Конан остался. Закутавшись в плащ, он уселся прямо на мостовую и задумался. По Стигии гуляют демоны, повелевающие стихиями. Это плохо, потому что демоны обычно не останавливаются в границах одного королевства и пытаются распространить свои безобразия на сопредельные страны. Мутэмэнет лелеет новые замыслы относительно новых сыновей, которые помогут ей захватить власть. Еще одна головная боль. Гирадо хочет освободить душу своего брата, которого никогда не видел. Очень похвально и благородно. А чего добивается Конан?

Ответ очевиден, сказал себе варвар. У чертовки наверняка имеется сокровищница. Добраться до золота и самоцветов, а потом уехать куда-нибудь в Аренджун и там пожить широко и весело.

Но как проникнуть в особняк, если он — мало того, что заколдован и наверняка хорошо охраняется, — да еще и не то, чем кажется?

Поразмыслив, Конан изобрел довольно дерзкий план.

— Нет! — закричал Гирадо, едва киммериец поделился с ним своей задумкой. — Нет, нет и нет! Ты сошел с ума! Ты еще не знаешь, на что она способна!

— А ты, похоже, не знаешь, на что способен я! — заявил северянин. — Иначе не стал бы так переживать. Я хочу познакомиться с этой бабой. Кто лучше меня подходит на роль отца ее будущих ублюдков? Посмотри на меня, Гирадо! Взгляни на это роскошное тело ты, жалкий стигийский заморыш!

Гирадо медленно краснел, а Конан тем временем скинул плащ и вертелся перед своим собеседником, точно красующаяся модница.

— Оцени крепость этих мышц, статность этого торса, привлекательность этого честного лица!

Тут он скорчил такую ужасную рожу, что Гирадо не выдержал и расхохотался.

— Кто наговорил тебе этих красивых слов о тебе самом, киммериец? Вряд ли ты додумался до этого сам!

— Мне говорили об этом разные женщины, — важно ответил Конан. — Женщины, которые понимают толк в мужской красоте. Говорю тебе, ведьма не устоит передо мной. Она захочет заполучить Конана-киммерийца и нарожать от него красивых, крепких и умных сыновей. Я, конечно, мог бы дать ей их, но…

— Но? — переспросил Гирадо.

— Но ненавижу ведьм! — быстро ответил Конан. — Поэтому она будет ужасно разочарована, можешь мне поверить! Как ты считаешь, сумею я свернуть ей шею?

— Она заколдована с головы до ног, — сказал Гирадо. — Заклятьями можно одеться не хуже, чем броней.

— У нее должно быть уязвимое место, — проговорил Конан. — Это закон. Ни один маг не может практиковать свое черное искусство, если у него нет уязвимого места. Иначе он превратился бы в бога, а боги такого не потерпят.

— Откуда ты все это знаешь? — поразился Гирадо. — Ты ведь не обучался магии.

— А, — небрежно отмахнулся Конан, — я разве тебе не говорил? Многие колдуны перед смертью становятся дьявольски разговорчивыми. Рассказывают разную ерунду. А вот видишь — пригодилась и ерунда…

— Кто знает, — проговорил Гирадо задумчиво, — может, у тебя и получится…

И Конан отправился «ловить» Мутэмэнет. Плащ он оставил приятелю. Полуобнаженный, он небрежно прогуливался по улице перед домом маги. В руке — кувшин с вином, за поясом — стаканчик для игры в кости. Гуляка, который обдумывает, как бы получше провести время.

Мага наблюдала за ним из скрытого окна. Этот великолепный образчик мужской породы — как и предсказывал Конан — не оставил ее равнодушной. Обычно она мало интересовалась мужчинами. Разве что они требовались ей для магических опытов. И вот теперь как раз настало такое время — и боги послали ей этого пьяного северянина. Стоит залучить его в дом и посмотреть, на что он способен. Мага не сомневалась, что в случае необходимости она легко сумеет избавиться от нежелательного партнера. В конце концов, он всего лишь глупый мужчина, варвар, у которого в голове винный туман и смутные образы восточных красавиц.

Закутавшись в темно-синее покрывало, расписанное звездами и астрологическими знаками, мага выскользнула из своего особняка. Конан заметил ее почти сразу и радостно вздрогнул: попалась! Он намеренно широко зевнул и замурлыкал солдатскую песню. Женщина приближалась к нему соблазнительной походкой, плавно покачивая бедрами. В который раз уже Конан поражался тому, как умеют соблазнять здешние красотки: ни лица, ни фигуры не видно под просторным покрывалом, однако движения говорят порой красноречивей взглядов и жестов.

Оказавшись рядом с варваром, красавица чуть сдвинула покрывало с лица и одарила Конана долгим взглядом прекрасных глаз.

— Здравствуй, — прошептали невидимые губы. — Кто ты, удивительный мужчина, взволновавший мое сердце?

— Ух ты! — вымолвил варвар и рыгнул. — Ну да! Вот это номер!

И выпучил глаза, чтобы казаться еще глупее. Она снисходительно улыбнулась — он понял это по тому, как сощурились глаза.

— Как твое имя, красавец? — повторила она свой вопрос.

— Ну, это… меня звать Конан, — сказал Конан. — А ты?

— Зови меня Мут, — произнесла женщина голосом, прозвеневшим, как горный ручей.

— Ух ты! — сказал варвар. — Мут. Ну ты и красотка! А все остальное, что у тебя под покрывалом, ты мне покажешь?

Женщина засмеялась.

— Какой ты быстрый!

— А чего ждать? — поразился варвар. — Давай уж сразу. Ежели я тебе глянулся, так и ты, того… раздевайся и показывай, чего там у тебя.

Глазки-то как горят! Глазки красивые.

— Все остальное — тоже, — сказала Мут. — А теперь сделай мне одолжение: помолчи. С виду ты хорош, а вот говоришь отвратительно.

И Конан вдруг понял, что действительно не может произнести ни звука. На мгновение страшная злоба захлестнула его.

Вот так дела! Едва он познакомился с проклятой ведьмой, как она сразу же его заколдовала. Но потом он подумал о другом. Как только он дознается, где у нее уязвимое место и убьет ее, заклятие будет снято. Так что и переживать особо не из-за чего.

Он глупо улыбнулся и позволил ей увести себя за собой.

Дворец действительно оказался совершенно не таким, каким выглядел снаружи. С улицы был виден приятный, немного легкомысленный особнячок, вычурный, выкрашенный в веселые цвета — розовый, голубой и желтый. Но стоило, зайти за ограду, как все разительно менялось. Башенки превращались в остроконечные металлические штыри, нависавшие по всему фасаду и делавшие невозможным попадание на крышу.

Крыша щетинилась колючками и острыми шипами — пройти по ней было также немыслимо. Окна, расположенные совершенно не там, где представлялось поначалу, были мутными, закрытыми каким-то странным стеклом, отражавшим все что угодно, кроме реального мира. Конан видел, как в темных стеклах мелькали демонические лица, искаженные оскалом рожи, перепончатые крылья, когтистые лапы… иногда разверзалась пропасть, которая проглатывала эти образы, но тотчас извергала наружу другие, еще более жуткие. Варвар не мог понять, была ли то иллюзия, или же эти окна глядели в какой-то другой, демонический мир. Возможно, последнее ближе к истине, если учесть, какого рода магию практикует хозяйка особняка.

Невысокая дверь, обитая железом, отворилась бесшумно, едва только мага показала на нее пальцем. За дверью никого не оказалось, однако этому Конан как раз не удивился. Он не раз уже видал подобные штучки в обиталищах других волшебников.

Однако «простак»-Конан, которым прикидывался варвар, просто обязан был удивиться этому нехитрому трюку. Поэтому он немо промычал что-то, что долженствовало выразить изумление. Мага метнула на своего добровольного пленника взгляд, в котором Конан прочитал недоверие и вместе с тем удовольствие. Про себя варвар хмыкнул: какой бы изощренной и древней не была эта волшебница, ей не чуждо самое обыкновенное женское кокетство и желание нравиться. Она, небось, уж решила, будто насмерть поразила примитивное воображение незадачливого обожателя!

Внутри дворец был поистине огромным. Снаружи он казался довольно маленьким, но чары исказили пространство, замкнутое между этими стенами. Бесконечно тянулись анфилады роскошно убранных комнат, сменяясь извилистыми коридорами, переходами с лесенками, ведущими то вверх, то вниз, и прозрачными крытыми мостами, откуда можно было видеть внутренние дворики со статуями, деревцами и фонтанами. Однако ничто не остается безнаказанным, даже в мире магии. Искривленное пространство «мстило» за себя: многие вещи казались здесь искаженными, как будто смазанными или растянутыми. Стулья и столы с нарушенными пропорциями, позолоченные львиные головы и тела леопардов и пантер из эбенового дерева, инкрустированного слоновой костью, — в такой форме была создана здесь почти вся мебель, — казались изуродованными. Их как будто долго вытягивали на дыбе, прежде чем поставить здесь, в покоях маги, для ее услаждения. Морды животных из алебастра, резной кости, драгоценных пород деревьев навеки застыли в страдальческих оскалах. Лапы их в смертельной муке скребли паркетные полы и драгоценные пушистые ковры.

Хрустальные шары, служившие здесь для отражения и рассеивания света, горевшего внутри, — Конан так и не понял, каким образом устроены эти лампы, — выглядели приплюснутыми, хотя на ощупь они оказались идеально круглой формы. Варвар неустанно вертел головой, делая вид, что восхищается открывшейся ему роскошью, — в каждом покое был свой особенный стиль, не повторяющийся больше нигде.

На самом деле он изучал характер маги. И чем больше он смотрел, на вещи, которыми окружала себя Мутэмэнет, тем лучше понимал эту женщину.

Мутэмэнет любила, чтобы все вокруг служило ее удовольствию. Ради этого она не останавливалась ни перед чем. Она была готова перекроить весь мир по собственной мерке, лишь бы ей, колдунье, было здесь удобно. Комфорт — вот ее божество. И ради этого она много столетий изучала черные искусства, предала свою душу Сету, научилась управлять пространством и временем, завоевала себе бессмертное, прекрасное тело… Ради комфорта!

Конан едва сдержался, чтобы не плюнуть на изумительные узорные полы. Комната, в которой они сейчас находились, представляла собой модель вселенной. Потолок ее был расписан звездами и знаками зодиака — совершенно такими же, что и на плаще хозяйки особняка. Темно-синее небо с золотыми звездами и серебряными планетами и потоками космических энергий как будто накрывало присутствующих куполом. Все четыре стены — окна здесь не было — расписаны пальмами, кустами, различными растениями из далеких стран, от самых северных, где могут выжить только коренастые низкорослые кустарники, причудливо изогнутые в бесконечной борьбе против злых ледяных ветров, до самых южных, с мясистыми листьями и сочными водянистыми плодами, с ароматической смолой, от которой люди дуреют и впадают в странное полузабытье, полное волшебных и ужасающих грез.

А под ногами искусная инкрустация из различных пород дерева изображала саму землю и прежде всего населявших ее гадов — самых разных змей, скорпионов, пауков, ядовитых тарантулов. Конан поражался тому, насколько тщательно изобразили неведомые мастера этих отвратительных ядовитых созданий. Казалось, будто ступаешь по кишащим внизу смертельно опасным тварям. Вот такой должна быть вселенная, которой жаждет управлять Мутэмэнет, понял внезапно Конан. И еще эта вселенная будет искаженной — как искажен мир, втиснутый в стены ее особняка. Этой же цели служат отвратительные демоны, вырвавшиеся на волю из неведомых пространств и миров вследствие оплошности, допущенной сыновьями маги. Мутэмэнет, поразмыслив, решила оставить их действовать на свободе. Ей необходимо внести хаос в упорядоченный мир людей.

У одной из стен находился хрустальный гроб. Конану не потребовалось заглядывать туда, чтобы знать, кто там похоронен: незадачливые сыновья Мут. Племянники Гирадо, подумал он со внезапным злорадством. Да, вот это родственнички!

А Мут по-прежнему улыбалась ему таинственно и призывно. Конана едва не стошнило от этой улыбки.

«Вот ведь чертовка, — подумал он, — считает себя неотразимой. Тьфу! Обыкновенная ядовитая гадина… Интересно, умеет ли она читать чужие мысли? Дай-ка попробую… Дура! Нет, не реагирует. Надо подумать что-нибудь такое, на что среагирует любая женщина, даже самая умная. Ведь баба — она и есть баба, что ей всего дороже, будь она хоть царица, хоть богиня, хоть шлюха из придорожной харчевни? На свою драгоценную рожицу. У Мут — отвратная рожа. Вся раскрашенная. А вот если краску-то поскрести — что под ней? Небось, дряблая кожа. И глаза припухшие. И бородавки… И прыщи… И старческие пятна… Нет, не реагирует. Ага, мысли читать не умеет. Очень хорошо».

Чрезвычайно довольный собой и результатами проведенного исследования, Конан послушно пошел за Мутэмэнет дальше, углубляясь в недра ее заколдованного дворца.

Тем временем Гирадо уже проснулся и занимался своим делом. Он не стал в свое время посвящать Конана в то, насколько глубоко он проник в тайны магии, когда изучал некоторые ее дисциплины. Незачем варвару, который совершенно искренне считает, что «хороший маг — мертвый маг», знать некоторые вещи.

Например, то, что Гирадо умеет гораздо больше, чем может представить себе воин. Большинство его порошков, снадобий и чар — тьфу, ерунда, чтобы морочить голову легковерным крестьянам и путникам. Кое-что может отпугнуть разбойников, если те окажутся достаточно суеверными (а жизненный опыт научил Гирадо тому, что наиболее свирепые и жестокие грабители обычно больше всех подвержены самым грубым и примитивным суевериям и зачастую боятся обыкновенных призраков).

Но имелись в его арсенале и настоящие чары. И среди них — чары прозрачности стен.

Подобравшись поближе к особняку Мут, Гирадо осторожно насыпал вдоль улицы тонкой струйкой песок. Песок был самый обычный — дело в том, какие слова при этом произносились. Каждое слово давалось молодому стигийцу с невероятным трудом. Оно словно оказывалось больше его рта, и выталкивать его наружу приходилось с усилием. К концу чтения заклятия губы Гирадо треснули, из угла рта текла струйка крови. Он посерел, покрылся каплями пота, но не мог даже поднять руки, чтобы вытереть его, и соленые струйки попадали ему в глаза.

Зато теперь он мог видеть. Пространство расступилось перед открывшимся внутренним взором Гирадо. Находясь на улице, он не мог попасть в само искаженное пространство дома Мутэмэнет, поэтому внутренний вид помещений открылся ему стиснутым, как бы сплюснутым, и все фигуры и предметы, находящиеся внутри, были искажены почти до неузнаваемости. Гирадо нашел Конана и хозяйку дома — тонких, как спицы, и сильно вытянутых вверх, словно в искажающем зеркале.

Мут что-то говорила варвару, а он кивал безмолвно, точно болванчик. «Или Конан действительно умеет ловко притворяться, — подумал Гирадо, — или она его заколдовала, и тогда дело плохо». Он лихорадочно обшаривал взглядом покой за покоем в поисках крупного рубина. Однако обнаружить камень среди такого множества вещей, да еще сильно измененных магией, оказалось делом очень непростым.

«Прекрасная и грозная Бэлит! — взмолился про себя стигиец. — Помоги мне! Пусть Мутэмэнет сделает что-нибудь такое, что откроет мне ее тайну!»

Но Бэлит, если и слышала эту горячую мольбу, не спешила прийти на помощь Гирадо, так что в конце концов молодому стигийцу пришлось полагаться только на свою смекалку и магические умения.

Тем временем Мут усадила Конана на мягкое ложе и принялась угощать разными напитками и фруктами. Он послушно ел и пил, а сам все оглядывался по сторонам, размышляя, как бы ему ловчее одолеть колдунью. Пока что ничто не подсказывало ему ответа. Кругом висели драпировки, такие тонкие, что поначалу они показались Конану просто паутиной. Многие имели прорехи, и Конан так и не понял, что это было — настоящие дыры, следы времени, или же какая-то особенная мода, установленная чародейкой для самой себя. Судя по всему, Мутэмэнет любила тлен и разложение. Ей нравилась пыль, скопившаяся на тонких тканях, повсюду свисавших с потолка в комнате, которую она избрала для наслаждений. Широкое ложе было застлано шкурами диких животных. Мутэмэнет сохранила морды убитых зверей, и все они скалились в предсмертной агонии. Клыки их блестели в свете масляных ламп, сделанных в виде скорпионов, терзающих собственную плоть высоко задранными ядовитыми хвостами.

Конан лениво растянулся на шкурах. Он и сам казался диким зверем, пойманным в ловушку и все же смертельно опасным. Мутэмэнет улеглась рядом с ним, поигрывая длинной черной прядью спутанных волос варвара. Внутренне Конан ухмылялся. Кем она себя воображает, эта заколдованная старуха? Неотразимой чаровницей? Ни на мгновение Конан не поддался чарам ее красоты… Ну, разве что на одно мгновение — когда она взглянула на него поверх покрывала там, на улице. А потом киммерийца так запросто не проведешь. Он ведь знает, кто она такая.

Мут потянулась, выгибая тело. Конан не мог не отметить, какой красивой формы была ее полная белая грудь. Покрывало в виде звездного неба, скомканное, валялось в ногах женщины. Мут как будто попирает небосвод, подумалось Конану. В этом вся ее сущность. Завладеть и растоптать. Завладеть…

Он протянул загорелую крепкую руку и погладил прохладное тело Мутэмэнет. На ощупь оно было шелковистым и податливым. Бедра так и льнули к мужской ладони. Мут откинула назад голову, открывая белое нежное горло, и затрепетала. Давно уже Конан не видел рядом с собой в постели женщину, которая так трепетала бы в его объятиях.

Зарычав, точно дикий зверь, он стиснул Мут и прижал ее к себе.

— Что ты делаешь? — безмолвно кричал Гирадо, беснуясь по другую сторону прозрачной стены. — Конан! Опомнись! Конан! Приди в себя! Ты поддался ее чарам! О, боги! О, Бэлит! Образумьте этого варвара! Пошлите хотя бы немного здравого ума в его тупую голову! Конан! Ты погубишь себя и всех нас!

Конан, естественно, его не слышал. Он ласкал Мут и наслаждался запахом ее волос. Это был сладковатый запах, немного похожий на дурман, и точно так же он опьянял, погружая в волшебные сны.

В рубиновой темнице бесстрастно наблюдала за любовниками душа пленного Уррутиа. В нем пробуждались смутные воспоминания. Воспоминания о том, как некогда он сам — в те далекие времена, когда еще обладал плотью, крепким мужским телом, пахнущим потом и лошадьми, — ласкал эту красивую женщину. Как она извивалась в его объятиях, как… танцевала — другого слова он не мог подобрать, — когда они занимались любовью.

Она была восхитительна. Она была лучше всех других. Ни одна женщина не могла сравниться с Мут на ложе утех. Наверное, стоило отдать свое тело на растерзание крокодилам, а душу — на вечное пленение в рубиновой темнице. Цена немалая, но купленное этой ценой стоило затрат.

Любовь Мутэмэнет. Любовь? Разве мага знает, что такое любовь? Нет, страсть, плотская, низменная, но такая пылкая, такая… волшебная. Да, волшебная.

Душа Уррутиа шелохнулась внутри рубина, и вокруг нее опять заколыхалась красноватая тьма, пронизанная золотыми искорками.

Интересно, какая судьба ждет нового возлюбленного Мут, неистового варвара? «Интересно», — подумал Уррутиа. Но на самом деле ему было совершенно неинтересно. Он дремал внутри своей вечной тюрьмы. Он старался забыть о боли — и он забыл о ней. И теперь, когда боль грозила вот-вот пробудиться и вновь начать терзать свою жертву, он пытался подавить ее.

Сделанное — сделано. Прошлого не вернуть. Цена заплачена. Дело стоило того. Дремать. Спать. Небытие. Рубиновая мгла…

Пронзительный вопль Мутэмэнет разнесся по покоям. Вопль торжества, боли, ликования, счастья. Вслед за тем раздалось победоносное рычание варвара. Они разомкнули объятия и, тяжело дыша, раскинулись на звериных шкурах, лоснящихся от пота. Мут хватала воздух ртом.

— Негодяй, — нежным голосом произнесла она, — ты едва меня не раздавил!

Ответом ей было невнятное урчание, похожее на те звуки, — которые издает насытившийся леопард.

— Я же заколдовала тебя, глупенький! — тихонько засмеялась Мут. — Ах я, дурочка! И забыла об этом. Ты не можешь мне ничего сказать. Ну, бедняжка, бедняжка. Ничего, я тебя приласкаю…

Конан фыркнул, как конь, и замотал длинными черными волосами.

— Ах ты мой хороший! — продолжала сюсюкать Мут. — Ну ладно, ладно…

Она задумчиво водила ладонью по его крепкому телу, но глядела теперь в другую сторону. Казалось, удалец-варвар совершенно покинул ее мысли, блуждавшие теперь совсем далеко. На самом деле Мут размышляла о том, как ей поступить с пленником. Для того, чтобы родить новых сыновей, ей понадобится держать Конана у себя почти четыре года. Сумеет ли она укротить его настолько, чтобы он не поднял бунт и не попытался сбежать за такой долгий срок? Мут сомневалась. Заколдовать его, превратить в полоумного идиота? Но захочется ли ей, маге, отдавать свое тело безмозглому куску мяса?

Проблемы, одни проблемы… Она вздохнула.

— Одни проблемы с вами, мужчинами, — проговорила она вслух.

Конан радостно замычал, соглашаясь с ее словами.

Мут снова потянулась и перевернулась на живот. Взяла со столика несколько виноградин, вложила в рот себе — затем Конану. Одна из ламп-скорпионов вдруг ярко вспыхнула, выбросила в воздух дымное облачко и погасла. Мут настороженно подняла голову.

— Это еще что такое? — произнесла она. — Почему?..

Но тут послышался громкий хлопок, и в воздухе, разрывая пространство, появилась человеческая фигура. Она вся была покрыта красными каплями.

Конан присмотрелся, и когда колыхания мути рассеялись и воздух вновь стал прозрачным, разглядел своего спутника — Гирадо. Одежда молодого стигийца была порвана в мелкие клочки и держалась на теле каким-то чудом. Множество крошечных, но глубоких ранок покрывало его кожу. Из этих ранок непрерывно текла кровь. Лицо, залитое кровью и распухшее, превратилось в страшную маску.

Гирадо скалился, и его красные зубы неприятно сверкали в свете оставшихся масляных ламп.

Одной рукой он размахивал перед собой, другой непрерывно сыпал какие-то разноцветные порошки. Пол под ним то и дело взрывался пестрыми огоньками, и тогда Гирадо подскакивал в воздухе.

Пылая яростью, Мут поднялась на ложе и простерла руки навстречу незваному гостю. Губы ее исказились, она изогнулась всем телом, готовясь произнести заклятие, но тут Конан схватил ее поперек живота и опрокинул обратно на ложе. Весело мыча, он раздвинул ее ноги и навалился сверху.

— Отпусти меня! Животное! — зашипела Мут. Конан чувствовал, как она бьется об его поистине железный живот, но вырваться не может. Как муха, накрытая ладонью на столе, подумал варвар и хмыкнул.

— Я больше не хочу тебя! — визжала Мут. Злые слезы брызгали из ее глаз, смывая синюю и золотую краску. По щекам поползли некрасивые потеки. Мага плакала от бессилия и ярости. Она пыталась произносить заклинания, но Конан закрывал ее рот поцелуем. А когда она начала двигать пальцами, чтобы вызвать себе на помощь невидимых слуг, Конан схватил ее за руки и с силой прижал к подушкам. Мут зарычала не хуже киммерийца, однако было поздно: варвар навалился сверху всей тяжестью и снова овладел ею.

И теперь, подчиненная воле мужчины, мага ничего не могла поделать. Она даже дышала с трудом — об этом Конан позаботился тоже.

— Быстрее! — крикнул варвар своему сообщнику, и тут с удивлением и радостью понял, что дар речи к нему вернулся. Видимо, мага ослабела. — Я не смогу делать это слишком долго!

— Понял! — откликнулся Гирадо.

Он попытался опуститься на пол, но заклинание левитации оказалось слишком сильным, поэтому молодой стигиец продолжал плавать по воздуху, время от времени выбрасывая вспышки пламени. Наконец он завопил:

— Нашел!

И схватил большой красный рубин. Душа посмотрела на него изнутри.

— Брат! — надрывался Гирадо, в то время как Конан начал уже рычать и вскрикивать, лежа на распятой маге. — Брат, ты меня слышишь? Я освобожу тебя!

— У меня… нет… тела, — донеслось из кристалла. Голос звучал глухо, но отчетливо. — Я… только… душа.

В панике Гирадо начал оглядываться по сторонам, и неожиданная мысль осенила его.

— У тебя нет тела? — закричал он. — Оч-чень хорошо! А кое у кого совсем нет души! Я изгоню эту душу! Я заточу ее в кристалл! А тебя освобожу, брат!

— Быстрее! — надрывался Конан. — Я больше не могу!

И он закричал так, как кричат в чаще дикие звери по весне. Гирадо схватил рубин и изо всех сил ударил его об пол. Одновременно с этим он вывернул несколько мешочков, висевших у него на поясе, и их содержимое просыпалось на пол. Гирадо принадлежал к той школе магов, которая называется «интуитивной». Эти маги, как считалось, знали свое ремесло настолько хорошо, что могли действовать интуитивно. Рука сама нащупывала нужные снадобья, на ум сами собой приходили нужные заклинания. На самом деле истинных мастеров «интуитивной» магии почти не существовало. Большинство «интуитивистов» были попросту недоучками, а свое невежество они прятали за научными терминами.

И Гирадо, конечно же, принадлежал к их числу. Поэтому он и сыпанул то, что подвернулось ему под руку, а после зажмурился и стал ждать результатов.

И результаты превзошли все его ожидания!

Раздался страшный взрыв. С грохотом разлетелись в стороны камни. Обвалился — как почудилось магу-неудачнику — не потолок, а само небо. Пространство, доселе стиснутое и укрощенное, освободилось и расширилось во все стороны. Поднялся страшный ветер. Он подхватил людей и предметы.

В последнюю минуту Гирадо успел ухватиться за какое-то дерево, а Конан и Мут, вцепившись друг в друга, полетели прочь и сильно ударились о железную ограду. Мут вдруг обмякла, как будто жизнь покинула ее. Конан с отвращением оттолкнул ее от себя. Мягко, как тряпка, мага повалилась на траву.

А вокруг бушевала настоящая буря. Небо над головами потемнело. Жители Луксура в панике бежали по улицам. Ветром срывало черепицу и бросало ее на мостовую. Один человек был уже ранен — он проскакал мимо Конана, держась за рану на голове и явно никого не замечая. Из улиц и переулков доносились треск, стук, жалобные крики, мольбы о помощи.

Над храмом Сета гуще заклубился дым, как будто жрецы, перепуганные невиданным явлением, решили удвоить рвение и начали приносить жертвы раньше установленного времени. «Вряд ли Сет будет настолько любезен и поможет своим приверженцам», — подумал Конан. Сет никогда не славился любовью к людям. Он рассматривал их, скорее, как пищу.

Облака, густые и черные, низко неслись над городом, задевая башни и шпили. В общем грохоте и крике слышался протяжный тонкий вой, как будто рыдал кто-то запертый в другом мире.

— Талисманы! — над ухом Конана задыхался знакомый голос Гирадо. — Давай!

— Они у тебя, — напомнил варвар, сам удивляясь собственному спокойствию. — Что ты наворотил, Гирадо?

— А? — переспросил стигиец, нащупывая на поясе мешочки с талисманами. — Сам не знаю… Как-то само собой вышло… интуитивно…

— Хотел бы я знать, что там у тебя вышло, — проворчал Конан. — Давай, работай дальше. Будь что будет. В крайнем случае просто унесем отсюда ноги. А эта Мут — знаешь, она очень хороша… Даже если она ведьма и старуха.

— Ты — жуткий тип, — сказал Гирадо, лихорадочно вытряхивая на землю обломки талисмана. — Так, вода, воздух… огонь… А где же земля?

— Ты же сам говорил, что земная часть талисмана хранится в Луксуре. И что она, вероятно, в особняке Мут. Мол, она самая сильная инее такое… Забыл?

— Может быть, это рубин? — предположил Гирадо.

— А может быть, это сам особняк? — в тон ему ответил Конан. — Простофиля! Что мы теперь будем делать? И что с магой? Она умерла?

— Нет, просто ее душа покинула тело, — сказал Гирадо, приложив на несколько секунд ухо к груди Мутэмэнет.

— А разве это не одно и то же? — фыркнул Конан.

— Для магов — нет, — ответил Гирадо твердо. И насторожился: — А что, тебя тревожит ее участь?

Она могущественна и сильна. Еще бы меня не тревожило, на что она еще способна! — ответил Конан. — По-моему, мы сильно ее разозлили,

Тут тело Мут зашевелилось на земле. Губы с трудом разлепились, глаза распахнулись, и мгновение в них читался панический ужас. Деревья гнулись на ураганном ветру, тучи проносились теперь так низко, что грозили зацепить лежащего на земле за нос.

— Боги! — хрипло произнесла Мут. — Где рубин?

— Здесь, — ответил Гирадо и подтолкнул ногой камень.

— А я где?

— Ты в саду, мага.

— Мага? Мага? — Мут засмеялась еще более хрипло и безумно.

Конан и Гирадо переглянулись. Потом безумная мысль посетила Гирадо, и он вкрадчиво спросил:

— Как тебя зовут?

— Уррутиа… Она сказала, что мое имя — Уррутиа… Что она скормила мое тело речным ящерам…

— Вероятно, так она и поступила, — кивнул Гирадо.

Уррутиа провел руками по бокам, затем вдруг замер и в ужасе схватил себя за грудь.

— Что это? — вскрикнул он и зарыдал.

Это — тело Мут, — сказал Гирадо. — Добро пожаловать обратно, в мир людей, дорогой брат. То есть, сестра.

— Я теперь женщина? — изумлялся Уррутиа. — Что ты со мной сделал, брат?

— Освободил из рубиновой темницы. Я сделал это, как умел, уж прости меня. Ты теперь — очень красивая женщина. Будущее покажет: может быть, ты еще и бессмертная женщина.

— А как же мои мечты… — забормотал Уррутиа невнятно. — Выпивка, лошади, бабы… Все это потеряно, потеряно безвозвратно!

И он отчаянно, в голос зарыдал.

Конан смотрел на эту сцену, широко открыв глаза от изумления. Затем он сделал над собой усилие и взял себя в руки. Прежде всего — не думать о том, что произошло, когда он сжимал Мутэмэнет в объятиях. Слишком уж противно. Брат, сестра… Ерунда какая-то!

И потом, куда подевалась душа Мут? И где тот проклятый талисман земли?

Катаклизм приближался. В темном воздухе видны были уже кожистые крылья и оскаленные пасти. Конан узнал этих демонов — их он видел в окнах особняка Мут. Теперь они летали над Луксуром, свободные, жаждущие крови, яростные.

Конан схватил рубин и тотчас встретился взглядом с ненавидящими глазами Мут. Душа маги оказалась там, в темнице, и не узнать ее взгляда Конан не мог. Уррутиа, унаследовав тело маги, не унаследовал ее жизненной силы.

— Земной талисман — это ты сама, Мут! — сказал Конан. — Теперь-то я знаю твое уязвимое место.

Он схватил рассыпанные по земле обломки талисмана и бросил их на рубин. Раздалось странное шипение. Рубин как будто расплавился от прикосновения частей талисмана, а затем поглотил их. Мгновение еще Конан слышал пронзительный, отчаянный, полный неизбывной злобы крик женщины, заточенной в рубине, а затем все стихло.

Конан взял камень в руки и наклонился над ним. В темно-красной мгле он увидел, как демоны обступили магу и терзают ее когтистыми лапами, а она обороняется от них заклинаниями. Что ж, Мутэмэнет обрела свою собственную вселенную. И что за беда, если эта вселенная, полная злых, темных сил, вселенная, где Мут является единственной и полновластной госпожой, так мала, что помещается внутри одного рубина!

Ник Харрис Земля призраков

18 день третьей зимней луны 1286 года, Аквилония

Конан и Эмерт выбрались по заснеженному тракту Немедийского хребта на высокое плоскогорье и спустились на четыре лиги вниз. Их глазам предстал каменный столб с глубоко выбитой надписью: «Здесь всякий путник вступает в пределы великого и славного королевства Аквилонского, что находится под рукой короля Сигиберта. до Танасула дорога займет двести шестьдесят лиг, до Галпарана — двести лиг, до Тарантии — триста восемьдесят лиг. Да будет ровным ваш путь и чисты стремления!»

— Куда поедем?— спросил Конан у оборотня, прикрывшего лицо от ветра длинным отрезом шерстяной ткани.— И вообще, почему на столбе помянуто имя Сигиберта? Сколько лет назад он помер?

— Около трех столетий тому,— ответил Эмерт.— И это был самый великий государь Аквилонии. По сравнению с нынешним королем, Нумедидесом, Сигиберт — скала рядом с невзрачным обломком. Вперед?

— Тогда едем в Галпаран, — скомандовал Конан. — Сейчас Тарантия нам ни к чему.

Сумерки как-то незаметно превратились в глубокую ночь, и путники решили остановиться на ночлег. Развели небольшой костерок, сварили нехитрую кашу с солониной и луком и, передавая друг другу баклажку с забористым гномьим вином, начали неторопливую беседу. Точнее Конан, немного захмелев, ударился в воспоминания бурной шадизарской молодости, а Эмерт, немногословный как всегда, лишь изредка заполнял неизбежные паузы, возникавшие в момент прикладывания киммерийца к заветной посудине восклицаниями наподобие: «Да ну!», «Ну и что?», «А дальше?..» После довольно живописно рассказанной истории башни Слона, Эмерт, подкидывая в костер очередное полено, попросил:

— Слушай, Конан, помнишь, ты в Пайрогии к шемиту этому ходил, Аль Браско, кажется... Расскажи, как вы с ним познакомились. Ты еще Стигию упоминал и какие-то темные делишки со жрецами Сета...

Конан смачно сплюнул:

— Не поминай к ночи... История, кстати, не особо приятная, да и загадок в ней осталось порядочно... И длинная она к тому же...

Эмерт ехидно ухмыльнулся:

— Варвар; хватит напрашиваться на уговоры, начинай! Дорога длинная, рассказать успеешь...

Конан помолчал и сделал хороший глоток. Общение с Эртелем и Велланом, приучило его стойко переносить постоянные шуточки, но от спокойного, как киммерийские скалы, лучника-боссонца варвар подобного не ожидал.

— Ладно, уговорил,— хмыкнул он и задумчиво почесал лоб, — даже не знаю, с чего начать...

— С начала, — услужливо подсказал Эмерт.

Конан некоторое время задумчиво разглядывал звезды и луну, потом сумрачные елки, и, наконец, остановив взгляд на веселом пламени костра, хлопнул себя по ляжкам и начал:

— Пожалуй, стоит сначала рассказать о том, как я впервые услышал о Великом Охотнике. Началось все примерно спустя три луны после того, как я похоронил Белит. Ух, какая женщина была! Огонь! Я, наверное, по настоящему любил ее... По крайней мере, мне так кажется. Хотя, как и любую бабу, я забыл Белит довольно быстро... А славно все-таки мы с ней в Стигии пошалили! — Конан снова приложился к сосуду и задумался. Лишь заметив, что Эмерт начал нетерпеливо ерзать на попоне, он продолжил:

— Ну, так вот, после ее гибели, я, злой как демон, шатался по Черным королевствам, активно очищая оные от всяческого рода нечисти и мрази, а ее, поверь, в тех краях немало. Стал военным вождем в одном тамошнем племени... Знаешь, как они меня называли? Амра! То есть — «лев»...

— А, по-моему, — встрял Эмерт,— ты истинный медведь, и умение превращаться в волка тебе дали совершенно зря! Это же оскорбление для нашего честного племени!

— Ну, ты прям как Веллан разговаривать стал, — снова изумился киммериец.

— С кем поведешься...— буркнул Эмерт, а Конан тут же подхватил:

— С тем и наберешься! Давай, твое здоровье!— он сделал хороший глоток и закашлялся. — Никак не могу привыкнуть к этой отраве! Уж больно крепка... Так о чем это я? Ага. Под конец всех этих похождений я стал начальником стражи королевы Куша, но пробыл им очень недолго. Королеву убили, а я, прихватив одну хорошенькую рабыню-немедийку, отправился на полночь, в сторону Стигии. Устал я от этих джунглей, они уже мне поперек горла встали! А на побережье, недалеко от места, где саванна плавно переходит как раз в эти треклятые джунгли, я знал одну укромную бухточку, где постоянно швартовались барахские корсары. Я надеялся завербоваться в чей-нибудь экипаж и добраться до Аргоса...

1273 год, полуночные области Куша.

Весна в джунглях — довольно красивое зрелище, как, впрочем, и почти любое время года. Жизнь кипит здесь круглый год, от почвы, почти не видной под плотным ковром травы и гниющей листвы, до вершин огромных баобабов. Только молодому воину, несмотря на жару, затянутому в кольчугу поверх джуббы, вся эта красота уже осточертела до зеленых демонов глубочайшей из преисподних Нергала. Его раздражало все: отвратительные мелкие обезьяны, с ликующими воплями закидывающие его всяческой дрянью (от бананов до собственного дерьма), постоянный гул насекомых, от которого звенело в ушах, прикрытых кольчужной бармицей, постоянно пропадающая в хитросплетениях лиан тропка, и в довершении всего одуряющий запах всевозможных цветов. Да еще эта ноющая дурища! Надо было давно ее бросить...

Воину было двадцать четыре зимы, он был высок, широкоплеч и мускулист. Его когда-то черная, грива длиной до лопаток, выгорела на ярком южном солнце до светло-русого цвета. Звали его Конан, а родом он был из полуночной Киммерии, чьими обитателями очень любят пугать своих детей всякие изнеженные «цивилизованные» мамаши.

Одной рукой Конан прорубал себе дорогу при помощи длинного прямого меча, а другой тащил молоденькую голубоглазую блондинку, судя по длинному, остренькому носику и узким маленьким губкам — немедийку. Девица еле дышала от усталости и что-то жалобно бормотала, но киммерийцу, судя по всему, было на это наплевать. Он прорывался через заросли со скоростью и упорством носорога. И производя при этом примерно столько же шума.

Впрочем, он неплохо знал Куш — в этой части страны ему ничего не грозило; Кроме того, эта немедийская дура все равно не смогла бы передвигаться с должной осторожностью, а так хоть выберемся побыстрее! По его подсчетам, примерно через три дня джунгли должны закончиться, а там и до «Жадины» недалеко...

«Жадиной» корсары называли маленькую укромную бухту недалеко от границы Кушитских джунглей и Стигийской саванны. На берегах бухты стоял маленький поселок, состоящий из одних таверн и веселых домов. Имелся также рынок, на котором корсары продавали честно награбленное добро, чтобы потом спускали его в упомянутых заведениях.

А «Жадиной» ее прозвали благодаря одному заморийцу, который зим сто назад построил там первую таверну. Он скупал товар по совершенно бросовым ценам, продавал втридорога и отличался отменной неуступчивостью. Торговаться с ним было, практически бесполезно. Замориец давно умер, поселок разросся, а название к бухте приклеилось навсегда...

Естественно, власти Стигии знали о существовании Жадины, но смотрели на него сквозь пальцы. Разгромить поселок можно, однако в другом месте непременно возникнет нечто подобное. А эти разбойники по крайней мере налоги платят исправно...

В Жадине киммериец надеялся завербоваться к корсарам и добраться до Аргоса. Почему именно до Аргоса, он не знал. Хочется и все тут!

В общем, осталось терпеть джунгли и глупую бабу ещё три дня, а потом снова вольный свежий морской бриз в лицо и назад, к цивилизации...

При этой мысли Конан усмехнулся. Кто бы мог подумать, что он соскучится по изнеженным хайборийцам! Но иссушающая жара, джунгли и чернокожие варвары ему уже изрядно надоели...

Он в короткий срок сумел стать здесь своим, но для него самого все было невыносимо чуждо...

Переспелый банан с чавкающим звуком разбился о шлем, и липкое, желтоватого цвета месиво потекло ему на лицо. Ликующие крики обезьян огласили окрестности, и тотчас справа взметнулась в небо стая пестрых и истошно верещащих попугаев.

Конан с ненавистью посмотрел на скачущих от радости макак и зло сплюнул. Внезапно обезьяны как по команде умолкли, и Конан, вытирающий шлем пальмовым листом, замер и в тот же миг остро почувствовал на себе чей-то взгляд.

Киммериец привык доверять инстинктам, и первым его порывом было сразу броситься напролом, оглашая джунгли боевыми кличами. Но боевой опыт не позволил ему этого сделать, Он медленно надел шлем и расслабленно повернулся.

Там, откуда он чувствовал взгляд, ничего не было, только жаркое марево. Конан сначала не поверил своим глазам, но взгляд не исчезал, он ползал как противное насекомое по всему могучему телу варвара, изучая и оценивая. Киммерийца прошиб холодный пот, а волосы под шлемом зашевелились. Ему показалось, что между двух стволов, примерно в пятнадцати шагах, он видит зыбкую, воздушную фигуру...

Но в тот же миг взгляд исчез.

Конан выдохнул и осторожно подошел к деревьям. Никаких следов он там не обнаружил, зато понял, что зверски устал и голоден. Однако остановиться на ночлег в этом месте киммерийца не заставило бы все золото Офира. Он молча подхватил усевшуюся прямо на землю девушку и зашагал дальше...

Примерно через пару колоколов Конан остановился так резко, что немедийка ткнулась носом прямо в кольчугу и захныкала еще громче. Киммерийца передернуло, но на этот раз он снизошел до ответа:

— Дайна, послушай меня, справа деревня, я чувствую запах жареного мяса. Еще пару лиг, и у нас будет ночлег.

Звериное чутье не подвело варвара. Идти пришлось даже меньше. Лиги через полторы они вышли на большую поляну, сплошь уставленную хижинами, сплетенными из ветвей и обмазанными глиной. В грудь Конана тотчас уперлось четыре копья.

— Спокойно, ребята, я Конан-Амра. Я пришел с миром...— миролюбиво произнес киммериец и воткнул меч в землю прямо перед собой.

— Амра...— ухмыльнулся один из караульщиков, здоровенный чернокожий с исполосованным шрамами лицом.— Как же... Ты ври, да не завирайся, белая обезьяна! Мне Вахиба рассказывал, что Амра погиб в Проклятом городе...

— Какой еще Вахиба?— возмутился Конан и тут же пообещал,— а за белую обезьяну ответишь, черная морда! Выходи бороться! Так, без оружия. Я тебе докажу, что Амра жив.

— Некогда мне с тобой бороться, мы тут ведьму жечь собрались, не хочу пропустить,— лениво отозвался кушит.— Сейчас позову шамана, если он тебя признает — войдешь как гость, а если нет, то и твой меч тебя не спасет...

С этими словами он неспешно, вразвалочку, побрел в центр поселка, тут же затерявшись среди начавшей собираться толпы. Местные явно редко видели белых, а уж блондинок и подавно.

Шаман пришел довольно быстро. Никакой традиционной раскраски и побрякушек, кроме посоха, на который был надет человеческий череп, у него не было, и, что самое удивительное, он оказался очень молод для шамана, по меркам Конана.

Колдун обошел вокруг киммерийца, обошел вокруг Дайны, внимательно изучил меч, с видом знатока поцокал языком. И вдруг резко взглянул варвару в глаза. Тот оторопело уставился в бездонные провалы зрачков, окруженные голубыми кольцами... Глаза притягивали и затягивали, и до Конана не сразу дошло, что он видит.

Голубые глаза у кушита! Вот это да... Пока он удивлялся и хлопал ресницами, шаман, негромко заговорил:

— Не удивляйся, Амра, цвет моих глаз — это цвет неба, которому я служу...

— Но вы же вроде духам каким-то служите,— оторопело возразил киммериец.

— Одно другому не мешает, — улыбнулся шаман и уже громко добавил: — Радуйтесь, дети мои! Сегодня с нами будет есть и пить сам Амра!

«Дети» отозвались нестройными воплями и начали разбредаться кто куда. Стало ясно, что убивать чужеземца не будут, а кто такой Амра, потом видно будет...

— Иди за мной, Конан,— приказал шаман, и варвар, подхватив меч и девчонку, последовал за служителем неба.

Пока они пробирались к центру поселка, киммериец прикинул, что племя довольно большое — с полсотни семей, сотни две воинов. По меркам Куша, это было очень неплохо.

Возле большого, главного костровища, на котором жарились четыре здоровенных кабаньих туши, Конан увидел столб. Женщина, привязанная к нему, висела на веревках совершенно безжизненно. Длинные, черные с проседью, волосы закрывали лицо грязными лохмами. На теле, прикрытом лишь повязанным вокруг бедер куском ткани, ясно виднелись следы побоев.

— Это что и есть ваша ведьма?— скептически хмыкнул Конан, не увидевший и не почувствовавший в женщине ничего опасного.

Шаман утвердительно закивал и добавил:

— Она не просто ведьма. Она сумасшедшая ведьма.

Конан озадачено нахмурился:

— Это как? Что надо такого сделать ведьме, чтоб ее назвали сумасшедшей, а, шаман? Какой человек в здравом уме будет заниматься магией... — последнюю фразу киммериец благоразумно пробурчал себе под нос.

Шаман вместо ответа остановился у неприметной хижинки и, откинув львиную шкуру, занавешивающую вход, пригласил путников внутрь. Конан пожал плечами и вошел. И был несколько разочарован. Кроме большого, стоявшего на треноге закопченного котла, на потухшем очаге в центре, некоего подобия алтаря в углу и большого бубна, прислоненного к стене рядом с ним, ничего интересного и колдовского в жилище шамана не наблюдалось...

— Что ты выискиваешь?— засмеялся шаман,— сосуды с кровью девственниц, убитых в полнолуние на развалинах Проклятого Города?

Конан, несколько смутившись, забормотал что-то совсем невнятное. Шаман засмеялся еще громче, его поддержала Дайна. Варвар, махнув рукой, присоединился к ним. Когда все отсмеялись, шаман, вытирая слезы, уже серьезно объяснил:

— Магия находится прежде всего в голове, а внешние атрибуты, скорее антураж...

— Чего?!— ошалело выкрикнул Конан.— Ты где этого всего поднабрался?

— Чего?— в свою очередь спросил шаман, удивленный не меньше Конана,— чего поднабрался?

— Да словечек этих... непонятных,— буркнул киммериец и, не дожидаясь приглашения, плюхнулся на шкуры, блаженно вытянув ноги...

— Ну, вообще-то я немного учился в Стигии,— отрешенно сказал шаман, не знающий плакать ему или смеяться.

Только-только расслабившийся киммериец тут же взвился, как укушенный в задницу гадюкой:

— Ты еще и в Стигии учился!?— заорал он

— Да, учился!— гордо отрезал шаман,— и не ори, не в горах! Я был недолго в рабстве у одного тамошнего мага, ну подсмотрел, да подслушал кое-чего...

— И как тебе удалось сбежать от этого мага?— осторожно спросила Дайна, устраиваясь рядом с Конаном. Варвар машинально приобнял ее, при этом его мозолистая лапа улеглась прямо на упругое полушарие высокой груди. Немедийка не противилась.

— Как-то раз хозяин отправил своего ученика в Шем,— начал шаман. — Зачем, я и сам не знаю. Рабам, само собой, этого не говорят. Вместе с ним поехали я и еще трое невольников, тоже кушиты. Но случилось несчастье. Не успели мы пересечь границу, как на нас напали бандиты. Все погибли, а я, получив стрелу в грудь, прикинулся мертвым. Меня даже не обыскали. Я неплохо знал лекарские наговоры, поэтому сумел затянуть рану... В Стигию я не пошел, а, добравшись до Асгалуна, нанялся к барахским пиратам и добрался с ними до «Жадины» и вернулся в своё племя.

— А как тебя зовут? — спросила Дайна, а киммериец добавил:

— Сколько же зим ты являешься главным шаманом?

— Я — Мтомба, а главным стал пять зим назад,— ответил шаман и достал откуда-то из под шкур большую тыкву.— Хотите отведать пальмового вина?

— Конечно, и побольше!— Конан заорал так воодушевлено, что Дайна подпрыгнула.— И мяса! Жареного мяса! Весь день жрал одни бананы, да сухари!

— Свежатина почти готова, слышите крики? Но у меня осталось немного копченого мяса и пара лепешек, если вы уж совсем голодны...— с этими словами Мтомба опять полез под шкуры.

— Давай, давай,— подбодрил его Конан, довольно потирая руки и улыбаясь. Мясо было жестким, как и всякое мясо диких животных, и обильно сдобрено большим количеством разнообразных специй.

— Кого мы хоть едим?— спросил варвар с набитым ртом.— А то из-за приправ не понимаю...

— Кажется, зебру, — хмыкнул шаман и передал ему тыкву.

Вино оказалось неожиданно крепким и довольно мерзким на вкус. Впрочем, Конану было все равно. А вот Дайна лишь пригубила и, сморщившись, вернула сосуд Мтомбе.

— Так за что ведьму сжечь собрались?— спросил варвар, расправившись с угощением…

— За язык ее длинный,— отрезал шаман и тут же добавил,— слушайте, если интересно. Она говорит с духами, и духи эти в основном все мерзопакостные.

— Пророчица что ли? — спросил Конан, знавший, как в Куше называют людей, у которых боги забрали разум, но дали возможность видеть будущее.

— Ну да, — подтвердил шаман, — только предсказывает она несчастья. На нее и раньше-то косились. Подойдет, бывало, к охотнику, который на зверя собирается, и говорит: «Береги ногу». А ему лев потом эту ногу так разодрал, что парень теперь еле ковыляет! Ну, и в том же духе. Мне ее, честно говоря, даже немного жаль, предупредить ведь пытается. Но кому охота слушать про несчастья, тем более, если их все равно не отвратить... Пошли слухи, что у нее дурной глаз, а после того, как сын вождя Нгусу погиб, ее и вовсе из племени выгнали. Она ушла, и три лета ее никто не видел. А вчера она неожиданно вышла к костровищу и понесла чушь про Великого Охотника. Мол, что он вернулся, и теперь все умрут... Глупая женщина! Люди и не вытерпели...

— М-да,— протянул Конан. — Печальная история... А что за Охотник?

— Понимаешь, Амра,— задумчиво сказал Мтомба, уставясь в пол,— вот этого как раз никто и не знает... У нас есть предания о богах и духах, хороших и плохих, но о нём в них почти ничего нет. Да и то, что есть, стараются не вспоминать...

— Что, так страшно?— заржал киммериец и осекся под пронзительным взглядом шамана.

— Мой дед говорил,— начал Мтомба изменившимся, гортанным голосом, глядя в глаза Конана,— что во времена его деда Великий Охотник спустился с неба, и многие женщины народа Куш оплакали своих мужчин...

— Ну и что? — с вызовом спросил Конан, с трудом отворачиваясь.

Взгляд шамана побороть было не просто.

— А то,— ответил Мтомба обычным голосом, — что никто и никогда не видел Великого Охотника, зато находили его жертв! Без кожи, без голов, со странными ранами, нанесенными неизвестным, оружием!

— Да демон какой-нибудь,— отмахнулся Конан.— У вас их тут полно! Вы просто слабаки и нытики...

Глаза шамана полыхнули яростью, но он тут же успокоился:

— Может, и демон, только от этого не легче... Говорят, Он приходит в самые жаркие лета, а это лето, судя по всем знамениям, обещает быть очень жарким...

— Да у вас что зимой, что летом жарко, как у Нергала в преисподней, как вы их отличаете-то?— ругнулся Конан и добавил,— а против демонов весьма хороши серебро и огонь.

— Слушай, не учи родного отца, как сделать тебе братьев!— мрачно предложил Мтомба, поразив Конана отличным знанием шемитских непотребных присказок.— Если бы все было так просто...— добавил он, вздыхая и поднимаясь на ноги.— Пойдемте, кажется, начинают...

Конан встал, все еще пораженный необычно простой и дружеской речью, а также кругозором Мтомбы. Все знакомые Конану шаманы отличались самодовольной чопорностью и презрением к «простым смертным», и добиться от них нормальных объяснений простыми человеческими словами нельзя было даже под пытками. Определенно, подумал Конан, это какой-то неправильный шаман.

— Да,— подтвердил Мтомба.— Иногда меня так называют.

— Ты что, мысли читаешь?— даже не удивился киммериец…

— У тебя все на лице написано,— улыбнулся шаман.

Все племя собралось вокруг огромных костров. Весело гудело пламя. Крепкие белые зубы неспешно рвали сочное мясо. Кое-кто уже начал отплясывать под странный, завораживающий ритм барабанов.

Конан подсел поближе к костру и тотчас получил огромный окорок с не менее огромной лепешкой.

— Женщина, дай мне пива,— пробурчал он с набитым ртом, толкая локтем сидящую рядом Дайну — рядом с ней стояла внушительных размеров тыква с вожделенным напитком. Немедийка, обняв колени руками, не моргая, заворожено смотрела на яркое высокое пламя. И на просьбу-приказ Конана никак не отреагировала. Киммериец зло глянул на нее, но решил не мешать, и, проклиная тупость и леность «всех баб Хайбории и окрестностей», дотянулся до сосуда. Для этого ему пришлось весьма неудобно изогнуться, и он чуть было не потерял равновесие, что не прибавило ему хорошего настроения. Впрочем, хороший глоток из тыквищи быстро рассеял все последствия мелких неудобств. Отпив не менее трети и громко и удовлетворенно рыгнув, Конан продолжил трапезу, ощущая как внутри поднимается волна тепла и сонливости.

Неожиданно барабаны сменили ритм. Теперь они звучали медленно и мрачно, даже с некой пафосной торжественностью. Все «застольные» разговоры у костров сразу стихли. Через какое-то время замолкли и барабаны. В наступившей тишине — только пламя гудело, да дрова потрескивали, даже Конан прекратил жевать и оторвался от полусъеденного окорока — неожиданно громко зазвучал голос шамана.

— Слушайте, дети мои!— Мтомба стоял рядом с привязанной к столбу «ведьмой»,— сегодня мы огнем очистим душу этой несчастной от одолевающих ее темных демонов. Пусть предки и Покровитель Рода милосердно простят все то зло, которое она причинила своим неразумным языком, и примут ее в своих небесных хижинах! И мы все тоже прощаем тебя!

Племя хором гаркнуло:

— Мы прощаем тебя! Уйди с миром!

Конан еле слышно хмыкнул. Ничего себе порядочки! Очистительный огонь, надо же! Хотя... Сама виновата, нечего было трепаться направо, и налево. Ведь всем известно, рассуждал Конан, прикладываясь к тыкве, что людишки любят только хорошие пророчества, а за дурные вести могут и рожу начистить. Но все равно вечно находятся ненормальные, богами обиженные, которые только и делают, что болтают про мор, голод и конец света.

Как киммериец уже успел убедиться, конец обычно наступает, но только для самого пророка. И эта кушитка — еще один наглядный пример.

Тем временем шаман поджег давно сложенный костер, но ведьма так и не произнесла ни слова, даже головы не подняла. Дрова разгорались быстро и хорошо. Языки пламени уже жадно облизывали ноги женщины, но она так и не шелохнулась.

В народе начался удивленный ропот, а киммериец чутьем хищника уловил тот странный «запах страха», что так раззадоривает волков.

«Женщина умирает не самой, прямо скажем, безболезненной смертью, а они трусят, — удовлетворенно подумал варвар, которому было немного жаль пророчицу».

Лишь когда вспыхнули волосы, женщина резко вскинула голову. Ее лицо в пылающем ореоле было спокойным. Казалось она не чувствует ни боли, ни страха близкой смерти. Она медленно обвела взглядом своих палачей. Большинство, пряча глаза, съеживались, стараясь стать как можно незаметней.

— Проклинаю!— в голосе ведьмы, как ни странно, не было угрозы или боли умирающего человека, только спокойная уверенность.

И тут ее взгляд встретился с двумя синими льдинками. Конан не стал прятать глаза. В конце концов, он-то забрел сюда случайно, и казнить никого не собирался.

— А ты, сын полуночных гор, мнишь себя непобедимым воином, но в джунглях Куша встретишь свою Судьбу. Твой выбеленный череп повиснет на шее Великого Охотника! — И с этими словами ведьма умерла.

Несмотря на всю неожиданность, Конан не вздрогнул, чем заслужено гордился. Но ему стало очень не по себе. Не то чтобы он вдруг испугался, но... Неприятно, когда тебе смерть сулят! Да еще неизвестно от чьих рук... Кроме того, варвару показалось, что в момент смерти действовала какая-то магия, по-другому описать свои ощущения он не мог, все было очень смутно, практически за пределами его обостренного чутья. Словно еле уловимый ветерок или легкая рябь на поверхности стоячей воды... Он даже не был уверен, что что-то произошло.

Конан нашел взглядом Мтомбу. Шаман спокойно разговаривал с вождем. Значит, показалось.

На плечо мягко легла маленькая ладошка Дайны. Немедийка вздохнула и прижалась к могучему плечу киммерийца. Конан невольно расслабился. Рядом красивая и молодая девушка, нуждающаяся в защите, и нечего думать о каких-то там дурацких охотниках. Даже если они и великие!

Киммериец подхватил удивленно и одновременно кокетливо взвизгнувшую Диану на руки и потащил в отведенную для ночлега хижину...


***

Большая черная пантера неподвижно стояла прямо на узкой тропке. Конан увидел ее издалека, но рассчитывал, что хищная кошка уйдет, когда они подойдут поближе. Дикие животные предпочитали без необходимости не связываться с двуногими, особенно если их больше одного.

Однако даже когда до пантеры оставалось шагов тридцать, она не шелохнулась. Конан остановился. Вместе с ним остановились и Дайна с Мтото. Киммериец обнажил меч, а кушит поудобнее перехватил копье.

— А ну пошла прочь!— заорал Конан, которому вдруг стало очень неуютно.

Джунгли вокруг словно вымерли, только слышался легкий шелест листьев. И тут пантера атаковала, рванулась с места стремительной черной молнией.

Дайна в ужасе прижалась к варвару всем телом. Конан попытался ее отпихнуть, но не тут-то было. Немедийка, как клещ, обеими руками вцепилась в левое плечо киммерийца.

— Уйди!— прорычал Конан, и в этот момент зверюга с протяжным хриплым воем прыгнула на него.

Из-за Дайны варвар не смог ударить, как хотел. Все, что он сумел сделать, это дать обезумевшему животному рукоятью в морду, прямо тяжелым противовесом. Но прервать атаку хищника ему не удалось. Пантера всхлипнула, ее развернуло, и она врезалась в киммерийца боком. Отчаянно ругаясь, варвар рухнул на землю, увлекая за собой Дайну. Немедийка истошно завизжала.

«Ненавижу впечатлительных девиц!— мрачно подумал Конан.— Теперь все в окрестностях знают, что мы здесь...»

Видимо, пантеру испугал вопль Дайны, потому что она бросилась не на Конана, а на Мтото. Кушит слегка присел и выставил перед собой тяжелое охотничье копье, надеясь, что кошка сама на него насадится. Но то ли рука у него дрогнула, хо ли пантера так изогнулась, но широкий листовидный наконечник лишь глубоко процарапал черный бок... Пантера опрокинула Мтото и мгновенно впилась в горло. Кушит булькнул и задергался в агонии. Пантера тут же развернулась, и в этот момент Конан одним ударом снес ей голову...

Не обращая внимания на продолжающую вопить Дайну, киммериец, бормоча проклятия, спихнул еще содрогающуюся тушу с тела кушита. Одного взгляда в застывающие, полные ужаса глаза хватило, чтобы понять: Мтото уже ничто не поможет...

— Да заткнись ты, наконец!— заорал Конан, поворачиваясь к немедийке и более спокойно добавил: — Все уже закончилось...

Они отправились в путь сегодня утром. Шаман дал им провожатого — молодого охотника Мтото, с радостью согласившегося сходить до «Жадины» — и на прощанье посоветовал Конану не обращать внимания на предсказание мертвой ведьмы.

— Судьба и грядущее не определены,— сказал он и добавил.— Все зависит только от тебя...

И вот теперь, спустя четыре колокола, Мтото лежит на тропе с разорванным горлом! Однако, что же заставило пантеру броситься в самоубийственную атаку? Конан глянул на мертвое животное и, помянув Крома, невольно попятился. Пантеры больше не было. На ее месте лежала молодая обнаженная кушетка с отрубленной головой.

Этого еще не хватало! Здесь явно пахло черной магией. Конан осторожно присел рядом с трупом и концом меча (только законченный идиот трогает такие вещи голыми руками!) перевернул отрубленную голову лицом вверх. Ага, так и есть, это не природный оборотень — киммериец слышал, будто существуют и такие, — а порождение злой воли какого-то колдуна... Или ведьмы. Сначала варвару показалось, что у мертвой женщины нет глаз, но потом он увидел, что они все-таки есть, только абсолютно черные, без белков. Словно зрачки расширились настолько, что поглотили все остальное.

— Вот пакость! Дайна, пошли отсюда. Да побыстрее!— Конан резко поднялся на ноги и зло пнул отрубленную голову.

— Ты что, так и бросишь бедного Мтото на растерзание диким зверям? — Дайна возмущенно посмотрела на варвара и только теперь увидела, во что превратилась пантера.

— Да брошу,— хмуро отозвался киммериец, затаскивая труп кушита в кусты. — Времени нет его в землю закапывать.

— Эт-то что?— пролепетала девушка и пошатнулась, явно собираясь грохнуться в обморок.

— Эй! Хы тут только не падай, я тебя на своем горбу тащить не собираюсь. Лучше отвернись и подумай о чем-нибудь хорошем. Например, о вчерашней ночи…— Конан попытался ухмыльнуться, но у него плохо получилось.

Киммериец сознание терять, конечно, не собирался, но чувствовал себя прескверно. Дайна послушно отвернулась.

— Конан, мне страшно, — жалобно протянула она.

— А я-то что могу с этим поделать? — буркнул Конан, хватая ее за руку. — Сматываемся, пока тут еще чего похуже не объявилось...

... Когда они скрылись в зарослях, на месте боя случилась странная вещь: голова оборотня вдруг поднялась на высоту около восьми локтей, а потом улетела в кусты. Казалось, словно кто-то поднял ее за волосы, изучил и выбросил. Но на тропе никого не было, только странное марево...

Конан и Дайна,шли молча. Варвар не убирал меч и не расслаблялся ни на удар сердца, справедливо полагая: где один оборотень, там может быть и другой, и третий. Но все было спокойно.

А через два часа они вышли... Вышли к той же самой деревне, которую оставили с восходом солнца...


1286 год, Аквилония

Конан широко зевнул и подбросил дров в начавший угасать костер.

— Не надоело слушать? А то, может, спать завалимся? — спросил он, почесывая плечо.

— Ну, уж нет!— засмеялся Эмерт,— теперь, пока не расскажешь, спать не ляжем. Ишь чего удумал, на самом интересном месте на боковую собрался. Давай, продолжай!

— Да, пожалуйста! Передай-ка мне бурдюк, а то в горле чего-то першит... Вот так гораздо лучше! На чем я остановился?

— Ты с Дайной вернулся в деревню...

— Да в том-то и дело, что не вернулся. Зачем мне было туда возвращаться? Правда, сначала я подумал, что с этими дурацкими оборотнями потерял направление и заблудился...

— Ты оборотней не трогай!

— Да ладно, это были плохие оборотни, не настоящие, а порождение черной магии.

— Оборотни? Их все-таки было несколько?

— Хуже, все было гораздо хуже... Не сбивай меня! Об этом чуть позже. В тот момент меня словно дубиной по башке огрели. Я едва не завыл от досады. Чтобы киммериец заблудился в лесу, пусть и кушитском, не было такого! В общем, я вспомнил все известные мне ругательства, а знаю я их весьма много. Дайна вряд ли слышала хоть треть таких слов и была красная, как вареный рак, но делать было нечего, мы пошли к Мтомбе и все рассказали. Он помрачнел и долго выспрашивал подробности. Но объяснить ничего не смог. Сказал, что раньше в округе про оборотней слыхом не слыхивали. Я потребовал еще одного проводника, так как солнце стояло еще высоко... Проводник нашелся быстро, хотя известие о гибели Мтото и пантере-оборотне уже разлетелось по деревне, и я боялся, что люди испугаются... Конан замолчал и долго смотрел на огонь. Когда Эмерт уже начал думать, что он просто заснул, киммериец продолжил:

— Наша вторая попытка закончилась точно так же, как и первая: мы вышли к деревне с противоположной стороны примерно через пять колоколов. И я понял, что опять вляпался в нехорошую историю. Когда мы вернулись, Мтомба сказал, что пропала одна женщина. По описанию я узнал погибшую от моего меча пантеру. Решив, что утро вечера мудренее, я завалился спать. А утром кушиты недосчитались еще одной женщины...


1273 год, полуночные области Куша

— Мтомба, магия — это по твоей части. Ты шаман или как?— раздраженно спросил Конан.

Они уже целый колокол обсуждали неожиданно возникшую проблему. Утром большинство мужчин по заданию вождя отправились в разные стороны на разведку. Им предстояло выяснить, случайно ли белый человек два раза подряд возвращался обратно? Кроме того, кушиты не оставляли надежду найти пропавшую ночью женщину. Конан поставил бы свой меч против коровьей лепешки, что через пять часов все вернутся несолоно хлебавши. Кроме того, он почему-то был уверен, что пропавшая Н'хати бродит по джунглям в облике большой черной пантеры. И в глазах ее плещется Ночь.

— Не знаю,— мрачно ответил Мтомба.— Ты вот говоришь, что почувствовал нечто странное, когда ведьма умерла. А я вот ничего не почувствовал! И сейчас не чувствую. По моим ощущениям, магии здесь не было, и нет! Однако она есть!

— А мне что теперь делать? Я в Аргос хочу! У меня ваши джунгли уже вот где сидят!— И Конан выразительно постучал по горлу ребром ладони.— И только посмертного проклятия занюханной ведьмы мне для полного счастья не хватало... Спасибо!

— Ты не кипятись. Посмотри на вещи с другой стороны. У тебя выдалось несколько свободных деньков, когда не надо никуда спешить, можно спокойно выспаться, отъесться. Мы тебя никуда не гоним. Живи и радуйся жизни. У тебя и девушка вон какая красивая есть — ночью скучать не будешь...

— Да катись ты, знаешь куда!

— Знаю, конечно, знаю. Я вчера изрядно пополнил свой запас ругательств,— ухмыльнулся шаман.

Конан ожесточенно почесал затылок. Мтомба в чем-то, конечно, был прав, но...

— Это все хорошо, но как быть, например, с пантерами-оборотнями? Или с Охотником, который вроде как шляется по окрестностям и мечтает о моем скромном черепе? Ты не подумай, что мне страшно. Просто на спокойный отдых это не очень-то похоже. Но больше всего меня раздражает неопределенность. Я не знаю, что делать, понимаешь?

— Я-то понимаю, поверь!— невесело ответил шаман.— Сам пока не предполагаю, как с этим проклятием бороться. Эх!.. Не хотел ведь я ее сжигать. Надо было незаметно отпустить... Кто же знал, что она черную магию изучала? Три года назад она на такие фокусы была не способна...

— Я предпочитаю находиться как можно дальше от любых магов. А они наоборот — так и липнут ко мне...

— Словно мухи на дерьмо? — тут же ввернул Мтомба.

— Да, видимо,— тяжко вздохнул киммериец.— Что маги, что всякая нечисть... Просто проходу не дают!

— Ну, и что ты с ними делаешь? — заинтересовался шаман.

— А ты как думаешь? Отправляю на Серые Равнины. А по-другому с ними нельзя! То им душа моя потребуется, то сила. Или нужна им до зарезу какая-нибудь волшебная вещица, а она у другого колдунишки во владении... И вот что интересно: три четверти этих упырей пытались меня надуть! Или не заплатить, или просто убить, чтобы не болтал лишнего! Уверен, хороший маг — мертвый маг!

— Заметь, ты все это говоришь в глаза человеку, занимающемуся магией! — возмутился чернокожий шаман.

— Ну и что? Я ведь не про тебя лично. Ты-то как раз вроде нормальный. И разговариваешь по-человечески, не чванишься, как некоторые...

— Ладно, забудем. Но все-таки, как ты справлялся с колдунами в прошлом? Хотелось бы услышать конкретные примеры.— Мтомбе надоело препираться с киммерийцем.

— Я тебе могу рассказать довольно много разных историй, но, видишь ли, мне еще не приходилось иметь дело с проклятиями мертвых ведьм, от которых даже пепла не осталось. С ожившими мертвецами я сталкивался, но таковых можно было рубить...

— Ты рассказывай, а я уж разберусь, поможет это нам или нет! Все равно делать больше нечего. Когда еще разведка вернется...

— На самом деле, тебе это вряд ли поможет, лучше иди, с духами пообщайся. Или с небом. Я в магии не разбираюсь. Когда я с ней сталкивался, я или уничтожал ее источник или, если это было невозможно, делал ноги. В данной ситуации я не вижу источника. Поэтому не знаю что делать. И это бесит! — в подтверждение своих слов киммериец с чувством стукнул себя по колену.

— Ясно одно, — сказал шаман, задумчиво изучая потолок хижины. — Все дело в предсмертном проклятии ведьмы...

— Это и обезьяне понятно,— скривился Конан.— Но, повторяю, от ведьмы-то ничего не осталось! Она мертвее мертвого!

— Мертвее мертвого...— повторил шаман, продолжая смотреть в потолок.— А это идея! Ладно, иди погуляй, мне надо побыть одному...

Конан не стал спорить и пошел в отведенную хижину, где благополучно проспал рядом с Дайной до возвращения разведчиков.

Как киммериец и предполагал, новости были неутешительны. Со всеми без исключения произошло одно и то же: шли вроде бы правильно, да и джунгли вокруг давно хорошо известны, а потом — джунгли словно расступались и вот она — родная деревня! Все были растеряны, смущены и испуганы. Разведчики также встретили и убили пантеру, на этот раз без жертв со своей стороны. Она оказалась пропавшей женщиной. Тело разведчики захватили с собой, как и найденные трупы Мтото и первого оборотня. Все три тела были торжественно сожжены вечером. Конан отметил, что глаза у жертв проклятия к моменту огненного погребения стали нормальными, человеческими. Пугающая чернота из них исчезла.

Шаман из хижины так и не вышел. Более того, Конан обнаружил у входа стражу, которая категорически отказалась пускать его внутрь. Раздосадованный, он отправился спать.

Три следующих дня Конан провел весьма невесело. Мтомба по-прежнему не вылезал из своего жилища, и что он там делал, оставалось загадкой. Воины племени каждый день совершали вылазки в джунгли, но безрезультатно. Каждый раз, куда бы они ни пошли, пять колоколов спустя — возвращение в родную деревню. Конан принял участие в одном таком походе. Всю дорогу он пытался почувствовать хоть какое-то присутствие магии, но тщетно. Никаких озарений у варвара не случилось, и больше он никуда не ходил. Все остальное время киммериец много спал, ел и пил, предпочитая то, что покрепче. По утрам разминался с мечом, но скорее от скуки, чем по необходимости.

Каждую ночь исчезала одна женщина, а днем ее (уже в облике пантеры, само собой) убивали.

Сделать что-то иное не было никакой возможности. Оборотни бросались на людей с единственной целью — убить. Когда вождь приказал поймать тварь, во что бы то ни стало, погибли сразу три охотника, пантера же ушла в джунгли, где была выслежена и убита разозленными гибелью друзей кушитами. Жены погибших чуть не растерзали вождя, и с тех пор (а это случилось на первый день затворничества шамана) он предпочитал отсиживаться в своем жилище.

Дайна под впечатлением всех последних событий полностью ушла в себя. Она почти ничего не ела и не разговаривала. Просто, скрючившись, сидела в углу хижины и смотрела в одну точку. Все попытки киммерийца ее растормошить не увенчались успехом. В конце концов, варвар оставил ее в покое, благоразумно решив, что время ей поможет. По крайней мере, не канючит и не путается под ногами...

На четвертый день Конана разбудили еще до восхода солнца.

— Вставай, белый человек, шаман тебя зовет.

Конан протер глаза и побежал к Мтомбе.

Шаман сидел на полу перед алтарем, спиной ко входу, скрестив ноги, как принято у жителей Восхода. На алтаре что-то дымилось, но запаха дыма варвар не почувствовал. Зато он почувствовал одуряющий тяжелый запах мертвечины. Так пахнет если разрыть могилу недавно умершего, чье тело еще не успело окончательно сгнить. Конана едва не вывернуло вчерашним ужином. Борясь с приступами тошноты, он подошел к Мтомбе.

— Встань поближе к алтарю, я зажег ароматические палочки, там тебе будет полегче. — В голосе шамана не было никаких чувств, только усталость.

Конан сказал бы, смертельная усталость.

Действительно, у алтаря киммерийцу стало немного лучше, хотя он не любил сладковатый, приторный дым стигийских храмовых благовоний, а это были именно они. Чуть отдышавшись, он посмотрел на Мтомбу и вздрогнул, не сумев сдержаться. Глаза варвара привыкли к темноте, и он увидел, каким стал шаман за прошедшие три дня. Казалось, он постарел раза в два, если не больше. На Конана смотрел абсолютно седой старик, жутко осунувшийся, с глубоко запавшими глазами и серой кожей.

— Я стал мертвее мертвого, Конан,— медленно начал он.— Три дня я был на Серых Равнинах. Был и вернулся. Я видел и познал запретное для смертных и, как видишь, я плачу свою цену. Сейчас я еще не совсем здесь, и только знания древних стигийских трактатов, переплетенных в человеческую кожу, что я видел у Тот Амона, удерживают меня на границе с таким уютным безумием. И я еще не знаю, куда я шагну...

Мтомба замолчал и заговорил снова не раньше чем через две терции. Все это время Конан

стоял, боясь шелохнуться, и напряженно ждал продолжения. Он вполне понимал, что вряд ли это все, что ему хотели сказать.

— На Серых Равнинах я нашел дух ведьмы. Мы говорили и сражались, сражались и говорили, говорили и сражались... — Шаман опять замолчал, на этот раз всего на четверть колокола.

— Я проиграл... Проклятие умрет лишь, когда все женщины моего племени станут Черными Молниями Мщения и, свершив его, умрут во славу Сожженной. Или когда кровь женщины с белыми волосами, что пришла с сыном Полуночи, прольется на месте казни...

Тут Конан возмутился:

— Да ты совсем спятил! Предлагаешь принести Дайну в жертву ненормальному духу? Не позволю! Лучше пусть все ваши девицы превращаются в пантер и сдохнут — других потом себе найдете.

— Киммериец, я знал, что ты вряд ли согласишься...— все тем же ровным голосом проговорил Мтомба.— Но все-таки подумай: одна жизнь или несколько сотен?

— Приди в себя, колдун! Что ты там бормочешь? Тебе сейчас нужен глоток доброго вина, а потом обязательно следует хорошенько поспать. Когда придешь в себя, поговорим. — И киммериец направился к выходу.

— Подумай, Конан. До завтрашней зари у тебя есть время...

— Подумаю...— буркнул варвар и вышел на свежий воздух.

Хотя шаман давал ему время до зари, Конан не спешил просыпаться. Его разбудил вождь за час до полудня. Спросонья киммериец долго не мог понять, чего от него хочет этот кушит. Оказывается, всего полколокола назад воины обнаружили очередную жертву проклятия, всего в тысяче шагов от деревни, и уже без головы. Причем голову найти так и не смогли. Люди шепчутся, что это работа Великого Охотника. Не мог бы Конан взять ее смерть на себя? Чтобы пресечь дурные разговоры...

— Ну и как, интересно, я это сделаю?— хмыкнул киммериец.— Головы-то у меня нет! А люди спросят: куда ты дел голову? Что мне на это отвечать? Съел? Или закопал на всякий случай? Нет, в этой авантюре не участвую.

Вождю пришлось уйти. Дайна по-прежнему сидела в углу. Казалось, что за последние два дня она даже с места не сдвинулась. Конан задумчиво покачал головой, но трогать девушку не стал. Если не выгорит его задумка, пусть лучше ничего не понимает, когда ее резать поведут. Другого выхода все равно не будет. И дело тут вовсе не в желании или нежелании самого варвара. Когда кушиты узнают, как можно снять проклятие, они и разрешения спрашивать не будут, а он не бог, чтобы в одиночку расправиться с целым племенем. Как сражаются чернокожие, он хорошо знал...

Конан позавтракал и пошел к шаману. Сегодня Мтомба выглядел получше, но ненамного. Запах мертвечины почти исчез, во всяком случае, уже не так раздражал. Когда кушит заговорил, киммериец понял, что прежний «неправильный» шаман возвращается. Медленно, с трудом, но возвращается...

— Ну что, Конан, надумал чего-нибудь? — с тяжким вздохом спросил чернокожий, с трудом поднимаясь со своего ложа. — Я буду очень рад, если мы обойдемся без большого кровопролития...

— Кровопролития не будет,— отрезал Конан.— Я решил испробовать одну идею, если не получится — забирайте Дайну. Противиться не буду.

— И что ты задумал?— слабым голосом спросил Мтомба, пытаясь встать на ноги. Получалось у него плохо.

— Ты говорил, что сражался с духом и проиграл, так?

— Так.

— Я тоже хочу попробовать.

— Киммериец, в своем ли ты уме? Если меня, знакомого с магией не понаслышке, эта попытка чуть не убила, то ты ее точно не переживешь! Если выживет твое тело, то, скорее всего не выдержит твой разум. Ты навсегда останешься слюнявым идиотом, гадящим под себя!

— Хватит, хватит!— поморщился Конан.— Я услышал твое предупреждение, но намерен поступить, как задумал. Если ты, конечно, сможешь мне помочь...— И он выжидательно посмотрел на шамана.

— Помочь я тебе смогу, но предупреждаю еще раз...

— Заткнись!— грубо оборвал варвар.— Если можешь — начинай! Нечего сопли распускать.

Шаман молча доковылял до алтаря, пошарил за ним и достал маленькую коробочку.

— Помнишь, как я вчера сидел?— И, получив утвердительный кивок, продолжил:— Садись вот здесь... Поближе... Вот так. Бери.

— Что это?— спросил киммериец, осторожно взяв коробочку.

— Лотос.

— Черный?— с явным унынием спросил Конан, которому доводилось видеть людей, пристрастившихся к этому зелью. Больше всего они напоминали стигийских мумий...

— Нет, конечно!— возмутился шаман.— Всего лишь желтый. Черный употребляют или законченные идиоты, или очень сильные маги, которые могут подчинить или хотя бы сдержать его действие. Тот-Амон, например, иногда использовал черный лотос. Но очень осторожно. А мне до него далеко.

— И что мне с ним делать? — спросил слегка успокоенный варвар, осторожно открывая коробочку.

— Возьми небольшую щепотку и вдохни. Остальное сделаю я. Только предупреждаю...

— Все, заткнись! И делай свое дело!— оборвал киммериец и вдохнул пыльцу желтого лотоса.

Мтомба тут же начал монотонно мычать, сначала тихонько, потом все громче и громче. Через какое-то время в рваную мелодию начали вплетаться громкие гортанные выкрики... В руках шамана появился бубен. Дикий ритмичный стук постепенно становился все громче и громче, удивительным образом сочетаясь с пением.

Конан чувствовал его каждым кусочком своей плоти. Волосы киммерийца встали дыбом, как во время сильной грозы, а по спине потек холодный пот. Песнопения шамана были древними, как и его род. Первобытная исконно-природная магия захлестнула душу варвара. Все предметы вдруг стали отчетливо видны и заиграли удивительно свежими красками, хижина стала увеличиваться в размерах. Песнь Мтомбы превратилась в дикий, нестерпимо громкий рев и вдруг, когда варвар думал, что уже не выдержит, резко оборвалась. В наступившей тишине тихо ударили в бубен. Один раз. С этим ударом киммериец провалился сквозь землю. Он падал стремительно, успев лишь заметить быстро удаляющееся пятнышко слабого света над головой. А потом пришла Тьма.


***

… Дальнейшее Конан запомнил плохо. И очень не любил вспоминать. Ему повезло, что прагматичный киммерийский разум просто не воспринимал большую часть происходящего. Иначе он просто не сумел вернуться обратно. И так варвару пришлось очень нелегко.

И когда Эмерт стал требовать подробностей падения сквозь Тьму, Конан ответил:

— Там не было времени. Там не было плоти, там не было ничего привычного, земного. Жуткий холод, нечеловеческое одиночество... Сначала...— Он тяжело вздохнул и продолжил.— Потом было гораздо хуже, но я почти ничего не помню, а то, что помню, невозможно описать человеческим языком. Да и не нужно. Тот, кто там не был, все равно не сможет понять, пока сам не упадет в Бездну. Мтомба был прав. Это не для живых. Чтобы пройти сквозь Тьму, надо стать мертвее мертвого...

И Эмерту показалось, что черты киммерийца заостряются, а загорелая кожа приобретает мертвецкую синеву. Налетевший внезапно порыв ледяного ветра пригнул веселое пламя костра к самой земле и почти погасил. В этот краткий миг оборотень пожалел, что так яростно выпрашивал подробности. Он отчетливо понял, что эти тропы и это знание не для людей. Больше Конан ничего не сказал. Варвар долго сидел, и смотрел куда-то вдаль, разглядывая там одному ему видимые картины. Лишь через полколокола, которые для Эмерта показались вечностью, наваждение прошло, Конан встряхнулся и продолжил рассказ...


***

... Конан долго летел к своей цели. Ему казалось, что он прожил кучу жизней — сто или тысячу, а может и больше — прежде чем осознал, что находится в сером коконе, сотканном из тумана. Находится не один. Перед ним колыхалось странное облако, почти не отличимое от плоти кокона, но Конан знал, что перед ним душа ведьмы.

— Ты пришел, синеглазый сын Киммерии.— Голос шел отовсюду, бесплотный и равнодушный,— я знала, что ты попытаешься спасти девчонку и снять проклятие. У Мтомбы не получилось... Но ты зря шел сквозь Тьму. Я уже сказала свои условия. И не собираюсь их менять. Умирать больно. Умирать на костре очень больно. Боль — все, что у меня осталось. Я хочу, чтобы мои палачи тоже испытали ее.

— Я понимаю тебя,— сказал Конан.— Но причем здесь Дайна?

— Ты поступил гораздо хуже, чем мои убийцы. Они меня ненавидели, а тебе было все равно. А нет в мире ничего, страшнее равнодушия. Ты сполна расплатишься за него. Ты уже расплачиваешься, но я поднимаю цену. Дайна должна умереть от твоей руки. Только тогда проклятие потеряет силу, а я обрету покой.

И тут Конан разозлился. А вместе со злостью вдруг ощутил, что стал самим собой.

— Ах ты, дочь шлюхи и осла, да как ты смеешь, мертвый кусок дерьма, угрожать и ставить условия мне, живому, что проделал такой длинный путь через проклятущую Тьму и один Сет знает что еще...

Киммериец ругался долго и со вкусом. Уж что-что, а это искусство он в совершенстве освоил еще на шадизарском Дне. Отведя душу, Конан заметил, что дух ведьмы заметно съежился и стал... прозрачней, что ли?

— Прекрати!— Голос был, такой тихий, что киммериец его едва услышал.— Здесь нельзя!

— Ах, нельзя!— обрадовался варвар.— Ну, получи тогда еще!

— Нет! Пожалуйста... Я таю!

— Ну, и хвала Крому! Может, и проклятие растает вместе с тобой!— Конан со злой радостью стал ругаться дальше, пока не услышал еле слышимый шелест:

— Я сняла проклятие... Уходи.

— С чего это я должен верить?— удивился Конан.— Может ты меня обманываешь, чтобы сохранить хотя бы это дурацкое подобие жизни.

— Клянусь своей душой, единственным, что у меня осталось, что я сняла проклятие и останусь неотомщенной. Пусть боги будут мне свидетелями.

В тот же миг в голове киммерийца зазвучал утробный, гулкий бас:

— Она говорит правду. Возвращайся домой!

В следующее мгновение Конан очнулся в хижине Мтомбы. Чувствовал он себя как после недельной пьянки. Неимоверно болело все тело, особенно голова. И еще поганый привкус во рту... Киммериец с трудом поднялся. Шаман удивленно смотрел на него.

— Ты меня поражаешь, Конан. Я, честно говоря, уже и не надеялся. Тебя не было пять закатов.

— Бывает,— глубокомысленно заметил киммериец и добавил, — я снял проклятие!


1286 год, Аквилония

— Вот, собственно, и все! Давай спать, а то рассвет уже близок.

— Но ты же не закончил! Что было дальше?

— Дальше все было скучно и обыденно. Кушиты закатили пир в мою честь, где я упился вином, чтобы побыстрей забыть Тьму. Пир продолжался три дня, а на четвертый я, страдая от похмелья, в сопровождении почетной стражи из пяти человек отправился в Жадину, куда и прибыл через три дня. В Жадине я благополучно завербовался на аргосское торговое судно и еще через два дня был уже в море. Но это уже другая история. Давай, наконец, спать!

— А что случилось с Дайной?

— С этой дурочкой? Она пришла в себя и изъявила желание остаться с кушитами, а конкретно с Мтомбой! Заявила, что в Немедии ее никто не ждет и ей там делать нечего. Хотя раньше утверждала обратное. Женщины непознаваемы, что с них взять...

На некоторое время установилась блаженная тишина. Конан задремал и даже начал слегка похрапывать, но настырный Эмерт снова не дал ему уснуть:

— Конан, а Конан? Скажи, а кто отрезал голову той кушетке? Этот, как его, Великий Охотник?

— Нет,— сонно буркнул киммериец.— Дикие оборотни из Пограничья, которые порядочному человеку поспать не дают. Уймись! В следующий раз про Охотника расскажу. Обещаю.

Успокоившись, Эмерт закутался в одеяло и тут же заснул. А Конан еще какое-то время лежал с открытыми глазами и тихо улыбался.

Небо было удивительно звездным.

Дэн Ченслор Оракул смерти


– Твой сын сегодня умрет, – произнес Оракул.

Лицо герцога Альдо окаменело. Несколько мгновений оно оставалось бледным и неподвижным, и в голове Стефана, его оруженосца, промелькнула безумная мысль – не превратило ли хозяина в мрамор черное колдовство.

Потом крошечная жилка быстро-быстро забилась у правого глаза герцога. Его черты утратили застылость, но жизнь так и не вернулась в них. Казалось, оттаивает ледяная маска – и когда солнечное тепло растопит ее совсем, она исчезнет, схлынув с голого черепа мутной волной.

На всякий случай, Стефан шагнул вперед, протягивая руку – и вовремя. Герцог пошатнулся, и его похолодевшие пальцы мертвой хваткой сжались на запястье слуги.

Провидец стоял возле алтаря, безмолвный и невозмутимый. Свет лился на его высокую фигуру из узких витражных окон, на которых умелая рука мастера чертала жизнь и смерть, падение и триумф.

Те, кто приходил к прорицателю, вряд ли были для него более реальны, чем эти фигуры, изображенные на стекле. День за днем он говорил им правду, принося радость и тоску – сам же давно забыл и первое, и второе.

Альдо не замечал Оракула. Не видел он и оруженосца, чью руку с каждым мгновением сжимал все сильнее. Взгляд герцога был прикован к большой плетеной корзине, стоящей на алтаре. В ней, на бархатных подушках с родовым гербом, заботливо прикрытый пуховым одеялом, – лежал его сын.

– Мерзкий волшебник!

Ярость горячей волной хлынула из Альдо. Мгновенный шок отступил, чтобы вернуться после. Его место заняли гнев и отчаяние.

– Я пришел к тебе, чтобы узнать будущее, а слышу бред пьяного. Разуй глаза, гнилой чародей – мой сын родился две недели назад. Как он может умереть сегодня?

Руки в атласных перчатках бессильно били по воздуху. Герцог рвался вперед, пытаясь добраться до Оракула, схватить за тощую шею и сжимать, сдавливать до тех пор, пока лживый язык не вывалился из потемневших губ.

Однако он был не первым, кто хотел познать будущее, а вместе с тем познал боль и скорбь. Магический барьер, невидимый для простых людей, надежно защищал прорицателя. Альдо стучал о невидимую стену, пока силы не оставили его, и он медленно осел на мозаичный пол.

– У твоего сына нет будущего, – сказал Оракул. – Прости.


* * *

Корделия Аквилонская, уперев руки в бедра, смотрела на простиравшуюся под ее ногами дорогу. Девушка стояла на высоком камне, а внизу, словно бесконечная нитка бус, шли паломники.

Их фигуры, согбенные долгим путем, складывались в слово «нетерпение» – и все же они двигались медленно. Кто от усталости, ибо долгий путь от города до Храма следовало преодолеть пешком, ни разу не останавливаясь. Так повелели боги, иначе предсказание не будет верным – об этом услужливо рассказывали жрецы Оракула всем, кто собирался спросить у него совета.

Другие умеряли шаг, чтобы выказать почтение провидцу, чьими устами говорят сами небожители. Третьи просто не хотели выделяться из толпы, и спешить там, где остальные идут медленно.

Но были и те, чьи ноги сковывал страх. Они боялись узнать свою судьбу – но столь же сильно страшились не сделать этого.

– Сколько они платят за предсказание? – мрачно спросила Корделия.

– По золотой монете, – ответил Конан. Киммериец и его спутница направлялись в Замору. Извилистая горная тропа привела их к Храму Оракула, и они решили сделать небольшой крюк, чтобы посмотреть на знаменитую дорогу паломников.

– Ну, это немного, – сказала девушка, и в ее тоне ясно читалось облегчение.

Она терпеть не могла, когда кто-то получает большие деньги – и не пригласил ее поучаствовать.

– На каждый дорожный столб, – продолжал киммериец. – Видишь – вон там стоит монах, и всякий паломник дает ему по динару.

– Уши Нергала, – прошептала Корделия. – Конан. А сколько здесь столбов?

– Лучше тебе не считать, Корди. Иначе наживешь язву.

Девушка яростно хлестала взглядом по дороге, подсчитывая проходящих людей и тут же переводя паломников в динары.

– А ведь в Аренджуне, когда я была девчонкой, мне предлагали стать прорицательницей, – сказала она. – Дура, зачем же я отказалась? Правда, то был всего лишь бродячий цирк, но ведь я могла расти.

Конан как-то сомневался, что жрецы Оракула берут новых провидцев из балаганов. Однако он твердо знал, что отношения между людьми тем крепче, чем меньше споришь по пустякам, а потому промолчал.

Дав аквилонке немного прийти в себя, он заметил:

– Сам пророк ничего не получает из этих денег. Он ведет жизнь аскета, ест овощи и пьет лишь воду из родника.

Корделия недоверчиво взглянула на киммерийца.

– Только не говори, что и девушек он не тискает. По-моему, все жрецы только этим и занимаются. Конечно же, кроме тех, кто предпочитает мальчиков.

– Боюсь, плотские утехи ему тоже заказаны, – подтвердил Конан. – Впрочем, дело не только в монашеском запрете. Только коснувшись человека, пророк видит все его прошлое и будущее – думаешь, это располагает к утехам?

Девушка поежилась.

– Не знаю, что хуже, – сказала она. – Жить совсем без утех или жить с такими утехами. Ладно, Конан. Все-таки хорошо, что я пошла в школу гладиаторов, а не увязалась с цирком.

Корделия задумалась.

– Правда, тогда бы я не убила своего наставника, и не оказалась бы в тюрьме. А это значит…

Она надолго ушла в себя, обдумывая события своей жизни и пытаясь выстроить их в другом порядке.

– Нет, Конан, это невозможно, – наконец сказала она. – Столько дорог, столько случайностей. Я вспоминаю людей, которых убила – половину могла бы и пощадить. А из тех, кого отпустила, всем следовало вспороть живот. Одно решение – и как все изменилось. Нет, не верю. Этот Проракул – жулик. Как можно предвидеть будущее?

Ее слова были прерваны. Юноша в одежде оруженосца, с длинным боевым шестом в руках, спешил к путникам по боковой тропе.

– Ты Конан из Киммерии? – спросил он, задыхаясь и от избытка чувств тыкая варвара палкой в грудь. – Провидец сказал, что я встречу тебя здесь.


* * *

Корделия помрачнела, как небо перед грозой.

– Дешевый трюк шарлатанов, – заявила она со знанием дела. – Сейчас скажет пару дурилок, и потребует с нас деньги за предсказание.

– Пусть твоя женщина замолчит, – раздался властный голос, явно принадлежащий знатному человеку.

Из-за деревьев на тропу вышел воин, в алом доспехе из чешуи дракона. Время и испытания оставили роспись морщин на его гордом лице. В каштановых волосах плесенью виднелась седая прядь. Суровый витязь держал корзину с ребенком. Это зрелище могло показаться кому-то трогательным, а кому-то смешным.

– Поди прочь, дешевая потаскушка, – продолжал герцог.

Он привык оскорблять других, и теперь даже не замечал этого.

– Нам с твоим господином надо поговорить по-мужски.

Корделия и без того находилась не в пряничном настроении. За хамство же она в лучшем случае ломала наглецу руку. Однако герцог держал ребенка, и это спасло ему – если не жизнь, то, по крайней мере, возможность завести еще одного наследника.

– Ты идешь от Оракула с дурными вестями, – произнес Конан. – Поэтому замнем неудачное начало и попробуем снова. Твой оруженосец искал меня – для чего?

В другой день, герцог Альдо не спустил бы дерзость. Но сейчас он мог думать только о судьбе сына, потому вряд ли даже расслышал слова киммерийца.

– Я, мой сын и эта гниль в облике оруженосца едем в аббатство Монлюссон…

Он запнулся, сообразив, что наверное впервые в жизни отправился в путь пешком.

– Мне нужен телохранитель – смерд, который защитит моего наследника. Рискни своей никчемной жизнью, варвар – и как знать, может, на небесах простят хоть часть твоих преступлений.

«А ведь он и вправду уверен, что оказал мне великую милость», – подумал Конан.

Тяжелый кошель, брошенный рукой герцога, полетел в киммерийца. Не встретив подставленной ладони, мешочек утонул в густой траве.

– Что сказал прорицатель? – спросил северянин.

– Глупый варвар, – с презрением процедил герцог. – Даже монеты поймать не смог. Откуда только у тебя руки растут, оглобля? Небось, отморозил, когда нерпу ловил в проруби.

Он шагнул назад, явно намереваясь забрать свое предложение.

Поднимать кошель Альдо не собирался. Заботиться о деньгах – слишком мелочно для аристократа. Даже нищий дворянин вряд ли бы нагнулся – по крайней мере, при смердах.

Взгляд, брошенный на ребенка, заставил герцога остановился.

– Оракул сказал, лишь ты можешь спасти моего сына, – пробормотал он. – Но что может знать безумец? Его мозги, наверно, давно превратились в пюре из шпината. А если так, пророчество не имеет силы…

Люди охотно верят в добрые предсказания, и питаются обмануть злые. Герцог Альдо тщетно пытался убедить себя в том, что не верит в предсказание. Но вера часто ходит на лезвии ножа, танцуя со страхом – не давая человеку ни полностью отдаться своим фантазиям, ни отречься от них.

– В любом случае, провожатый нам не помешает, – произнес герцог с важностью, и разве что не хватало рядом писца, который увековечил бы его слова на пергаменте и скрепил печатью. – Поднимай золото, непутевый варвар. До аббатства Монлюссон еще день пути.

Он развернулся и потрусил по узкой тропе. Сзади герцог напоминал упитанного ослика, поднявшегося на дыбы за морковкой. Опытный кавалерист, он давно отвык ходить пешком, и дорога вымотала его гораздо сильнее, чем Стефана.

Видя, что оруженосец по-прежнему полон сил, когда его хозяин разве что не ковыляет вприсядку – герцог не воспылал к слуге отцовскими чувствами. Стефан, понимая это, старался держаться за спиной господина – чтобы лишний раз не попасться на гневные глаза. Киммериец не двигался.

– Что сказал прорицатель? – повторил он. В прошлый раз, герцог пропустил этот вопрос мимо ушей. Теперь же он повернулся, и взглянул на Конана с таким недоумением, словно с ним заговорила пряжка от сапога.

– Знай свое место, варвар, – воскликнул Альдо. – Видно, на родине тебя мало учили плетью, раз ты осмеливаешься задавать такие вопросы. Иди вперед, и радуйся каждому шагу, когда не получил по спине палкой.

Корделия предложила:

– Давай я его убью. Конан покачал головой.

– Он горд, глуп и плохо воспитан. Но речь идет о жизни ребенка. Смерть сына – слишком большая цена, чтобы научиться вежливости. Боюсь, мне придется ему помочь.

Девушка подцепила кошель кончиком меча. Тяжелый мешочек взмыл в воздух, был пойман и оказался на поясе аквилонки.

Ее никто не приглашал ни работать, ни делить деньги – но такой уж была Корделия.

Впрочем, Конан знал, что она отдаст ему ровно половину – просто считать монеты, стоя на обочине дороги, глупо и несподручно.

Герцог Альдо уже преодолел половину пути по склону, а Стефан, порхая за ним как мотылек за жабой, все не мог решиться сказать – что аббатство Монлюссон находится в другой стороне.


* * *

Ветерок тревоги пробежал над горной тропой. Он прошелестел меж багровых листьев троллье-го кипариса, с любопытством глянул с отвесного склона вниз, на далекую дорогу, потом легким шелком коснулся щеки киммерийца.

Не шорох, не звук шагов, не приглушенное бряцание оружия. Всего лишь чувство опасности – легкое и неуловимое. Его не передать словами, как не описать ими черный цвет или вкус cпелогo винограда. Конан поднял руку.

Корделия кивнула, и стремительно взбежала вверх по тропе. Герцог продолжал уже проигранное сражение с гравитацией. Девушка встала на его пути, развернула и, не говоря ни слова, быстро и властно оттеснила к скале.

Не успел Альдо вспомнить, как по-шумитски будет «окно», как оказался втиснут в узкую сырую расщелину, где ему мог угрожать лишь насморк.

Ребенку, запеленутому в пуховое одеяло, холод не был страшен. К тому же, на рукояти корзины болтался и вздрагивал амулет путешественников, надежно защищавший малыша от болезней и черной магии.

Стефан кувыркнулся в расщелину вслед за хозяином. С ним девушка церемонилась меньше, отвесив пару пинков – скорее для забавы.

– Палка, моя палка! – закричал он, цепляясь руками за боевой шест, который не пролезал в щель.

Корделия пнула посох ногой, разломив его надвое, и тем проблема счастливо разрешилась.

Место в расщелине едва хватало двоим, и оруженосец с герцогом застыли в позе, которую любой ревнитель морали счел бы за непотребную.

Все это девушка проделала молча, не отпуская обычных шуточек, и только громко сопела от усердия. В эти мгновения она была похожа на опытную овчарку, разворачивающую стадо овец. Впрочем, Копан благоразумно решил эту свою мысль не озвучивать. На комплимент она походила мало.

– Быстро, – произнес он, цепко осматривая горы. – Где ты этому научилась?

– Несколько лет я торговала рабами. Потом бросила – деньги хорошие, но больно уж возни много.

Знаком велев Корделии оставаться с герцогом, Конан медленно зашагал вверх по тропе – туда, где между обломков скал открывалась небольшая ровная площадка.

Дорога, ведущая в Храм Оракула, осталась далеко внизу. Паломники, бредущие по ней, уже не могли видеть киммерийца. Люди здесь проходили редко. Лишь горные тролли иногда спускались в долину, чтобы продать на ярмарке собранные в рудниках самоцветы.

Над бесформенными камнями, высоко в воздухе, покачивалось гигантское существо, напоминавшее уродливую медузу.

Прозрачный голубой купол был столь велик, что шесть человек могли бы уместиться под ним, не задевая друг друга. Он вздрагивал и опадал, в такт дыханию твари, и тысячи крошечных пузырьков играли внутри него.

Под шапкой свисала плотная бахрома щупалец, каждое из которых оканчивалось длинной, зубастой головой крысы. Отростки; покрытые светящейся слизью, непрерывно шевелились, словно клубок червей.

Между ними и куполом, кольцом вкруг тела медузы, корчились человеческие лица.

– Мертвого младенца я должен принести своему господину, – прошелестела тварь. – Но с остальными могу делать все, что захочу.

Конан поднял меч – но с тем же успехом он мог взмахнуть страусовым пером.

Черные нити, родившись из ниоткуда, обвились вокруг его правой руки, сжимаясь все туже, разрывая кожу и вонзаясь в плоть. Топкие и блестящие, они казались шелковыми, – но были остры, как бритва, и прочны, как кушитский корабельный канат.

– Тысячи моих деток погрузят зубы в твою плоть, Конан.

Чудовище медленно поворачивалось вокруг своей оси, являя варвару все новые и новые лица – одни, застывшие в мертвой безмятежности сна, другие, скомканные страданием.

– Ты силен телом, но твой дух еще сильнее. Прекрасная еда для подрастающих крошек…

Теперь уже обе руки Конана были стиснуты магическими путами. Северянин напрягал мускулы, но это приносило ему лишь новую боль. Он сделал шаг, и тут же черные нити обвили его сапоги, сдавливая и раздирая их.

Тварь замедлила свое вращение.

Каждое из лиц, даже спящих, наслаждалось мучениями пленника, и не желало уступать место другим.

– Когда мои детки вырастут, они отделятся от меня и пожрут заживо. Я жду этого дня с гордостью. Вечное торжество жизни над временем…

Возле левой нога северянина лежал камень, размером с кулак хобгоблина. Киммериец пнул по нему, и валун с тяжелым свистом улетел в никуда.

Конану показалось, что его нога погрузилась в раскаленный металл. Он упал наземь, разбивая лицо в кровь, и смог лишь бессильно повернуть голову, чтобы не лишиться глаз.

– Корм для глистов, возомнивший себя героем, – промолвила тварь. – Топаешь ножкой, будто капризный мальчишка. Неужто и вправду верил, что эта пылинка могла причинить мне вред?

Серый булыжник с сухим стуком ударился о кучу камней, громоздившуюся на склоне скалы. Первый валун покачнулся, за ним другой, и через мгновение они посыпались вниз, погребая под собой монстра.

В то же мгновение черные нити распались, и киммериец почувствовал, как силы вновь возвращаются к нему.


* * *

– Зря ты оставил меня здесь, – сказала Корделия. – Возможно, на двоих у него не хватило бы колдовства.

– Пожалуй, – согласился Конан. – Но бросать их тоже нельзя. Это мог быть отвлекающий маневр.

Стефан застрял в расщелине. Герцог пытался пихнуть его сзади, но мешала корзина.

– Я должен знать, что сказал Оракул, – продолжал киммериец. – Герцог вряд ли ответит, значит, придется самому идти в Храм.

– Но разве провидец вправе открывать тайну предсказания-другим людям?

– Наверное, нет. Но жрецы думают иначе. Чем громче огласка – тем больше идет паломников. Ты можешь сидеть в Святилище хоть месяц, выслушивая чужие пророчества. Вот почему эта тварь уже ждала нас на горной тропе…

– Голову вперед суй! – приказывал герцог. Стефан послушно сучил ногами, обсыпая его гравием.

Конан обернулся к расщелине.

– Когда наши друзья освободятся, – произнес он, – скажи им, что я ушел на разведку. Уверен, Альдо будет рад любому предлогу, лишь бы дать отдых ногам.

Размытые отсветы витражей ложились на белоснежный пол Храма. В этих неясных тенях можно было, хотя и с большим трудом, различить оставшиеся па стекле фигуры.

Но отчего-то казалось, что нет больше среди них ни победителей, ни низвергнутых в прах. Там, высоко на окне, они торжествовали и плакали; здесь, на холодном полу, им оставались лишь тоска и отчаяние.

Оракул сидел на верхней ступени лестницы, поднимавшейся к алтарю. Его голова была опущена, тонкий палец чертил неясные фигуры средь отблесков витражей.

Конан шагнул вперед.

– Стражники пропустили меня, – сказал он. – Ты знал, что я приду?

– Конечно, – ответил пророк. – Я же Оракул. Он поднял глаза и посмотрел сквозь Конана.

– Впрочем, мой дар здесь ни при чем. Я сказал герцогу, что лишь ты один можешь спасти его сына. Естественно, тебе захотелось узнать, почему.

Пророк улыбнулся.

– Как видишь, это простая логика. Не обязательно быть провидцем, чтобы знать будущее.

Конан подошел ближе. Он не мог разговаривать с сидящим стоя, и потому опустился на ступеньку рядом с Оракулом.

– Десятки людей ждут у Храма, – произнес он. – Может быть, сотни. Я отнимаю их время.

– Нет, – отвечал провидец. – Мне нужен отдых, как и всем другим. Обычно я просто сижу здесь и смотрю на свет. Мне почти не с кем поговорить – кроме тех, кто пытается заглянуть сквозь меня в будущее, как через дверь. Я рад твоему приходу.

– Сын герцога обречен? – спросил Конан.

– Мир соткан из тысячи случайностей, варвар. Порой человек думает, что перед ним развилка – а на самом деле, это конец пути, и его могильная плита станет дорожным камнем для тех, кто пройдет следом…

Кончик пальца провел по неясным отблескам света.

– Сын герцога Альдо может стать великим воителем. В двадцать шесть лет, он встретится в бою с Багряным Молохом – и умрет. Или одержит верх. В сорок один год, бросит вызов Мертвому Единорогу – и проиграет. Впрочем…

– Даже тогда у него будет шанс победить, – продолжил за Оракула Конан. – Небольшой, но вполне реальный. Иначе опытный воин не выйдет на поле битвы.

– Вижу, ты понял главное, – кивнул предсказатель. – Наша судьба не записана где-то в небесной выси, на божественных скрижалях. Она заключена в нас самих – так же, как в крошечном зернышке таится прообраз большого, гордого дерева. Порою от нас зависит, сумеем ли мы вырасти. Порой – от других людей.

– Сегодня я могу спасти этого ребенка? – Да.

– Объясни мне, как. Провидец рассмеялся.

– У тебя чистое сердце, варвар. Может быть, слишком чистое для нашего мира. Ты согласился помочь герцогу – хотя, уверен, он уже походя нанес тебе множество оскорблений. А теперь ты даже не задал мне главного вопроса…

– Какого?

– Стоит ли спасать этого ребенка? Я ведь не сказал тебе, кем он станет. Возможно, сейчас ты приводишь в мир демона, который прольет кровь сотен тысяч невинных. А если вспомнить, каков его отец – вряд ли на яблоне вырастет слива, Конан.

– Я не могу бросить младенца на смерть.

– Браво! Сам я не в силах вмешиваться в судьбы других. Порой я проклинаю этот запрет, наложенный на меня богами. Но чаще всего, я рад, что груз ответственности не лежит на моих плечах.

Он поднялся, и киммериец последовал его примеру.

– Запомни, Конан. Прежде, чем зайдет солнце – сын герцога Альдо умрет, и смерть его будет столь ужасна, что небеса содрогнулись бы – будь в них хоть капля сострадания. Ты можешь спасти его. А как – ты узнаешь сам.


* * *

– Так и сказал? – серые глаза Корделии расширились. – Нет, Конан, лучше бы я пошла.

Этот Проракул станет гораздо любезнее, если увидит, как его кишки вываливаются изо рта.

Киммериец отвечал рассеянно, почти не слушая ее:

– Мне показалось, он хороший человек, Кор-ди. Чем больше ты делаешь добра для других людей – тем яснее видишь свое бессилие помочь всем.

Девушка надулась. Она была уверена, что люди делятся не на хороших и плохих – а на живых и мертвых.

Альдо поднялся с большого серого камня. Герцог пошатнулся – ноги плохо слушались после целого дня, проведенного в пути. Стефан метнулся было к хозяину, чтобы поддержать его, но вэдюследиий момент так и не решился.

– Герой с печки бряк, – пробормотала Корделия. – Может, нам на носилках его нести?

– Рыцари Безансона живут в седле, – пояснил киммериец. – Идти пешком для них такой же позор, как для тебя – показаться голой на улице. Дворянская честь…

Корделия в ужасе стала ощупывать талию.

– Почему позор? – страшным шепотом спросила она. – Я что, потолстела?

– Варвар, – голос Альдо утратил самоуверенность, и более походил на кряканье престарелой утки. – Чем закончилась твоя разведка?

Конан не говорил герцогу, где был на самом деле. Краткая ложь лучше путаных объяснений.

– Мы можем продолжать путь, – сказал он. – Но вам лучше передать ребенка Корделии.

Альдо с некоторым сомнением глянул на ак-вилонку. Меч за спиной и два кинжала на поясе – заботливую няню обычно представляют не так. Пряжка в форме человеческого черепа доверия тоже не внушала.

Однако, подобно многим аристократам, герцог привык свысока относиться к женщинам. Он полагал, что их единственный удел – материнство и домашние хлопоты. Поэтому отдать ребенка на попечение девушки было для него так же естественно, как грубить слугам.

К тому же, он понимал, что скоро начнет спотыкаться, и тогда вряд ли удержит корзину.

– Кормить его нужно три раза в день, – важно сообщил он, передавая младенца – нимало не задумавшись, чем именно и как. Вряд ли он и сам знал.

– Грудью? – мрачно спросила девушка, и Конан понял, что в таком духе Альдо вряд сам ли доживет до вечера.

Брови герцога взметнулись, разве что не подпрыгнув над головой.

– Конечно, – ответил он с глубокой убежденностью человека, который даже отдаленно не знает, о чем ведет речь. – Как я вижу, у тебя их целых две.

Сразив девушку столь веским*аргументом, он затопал вперед, увязая в гравии.


* * *

Когда мир перестал сверкать и вращаться, Конан увидел вокруг себя просторную залу, наполовину утонувшую в сумраке. Пол был выложен разноцветными плитами. Белый мрамор перемежался здесь с драгоценными камнями, а порой и с костью, вырезанной из черепов великанов и черных драконов.

В мозаике отразилась летопись Ордена Багряного Молоха – его кровавых побед и жестоких преступлений. Среди воинов и чудовищ, боевых колесниц и пылающих замков, – были вплетены рунические символы, защищавшие цитадель и ее владельца.

Прямо напротив Конана стоял высокий трон, вырезанный из проклятого дерева гуатумби. На нем, расправив кожистые крылья, восседал Багряный Молох.

Длинная шипастая шея поднималась почти до самого потолка, и таяла в легком сумраке. У существа не было ни ног, ни рук – лишь тысячи крошечных лапок, словно у многоножки, в два ряда спускавшихся от шеи по брюху.

Крупная голова, едва видимая в полутьме, ощеривалась тремя парами челюстей, над которыми горели пять рубиновых глаз. Чешуйчатый хвост оканчивался венчиком щупалец, словно у актинии, и крошечные молнии искрились меж ними.

– Конан из Киммерии, – произнес Молох. – Как же ты попал в мою цитадель? Прополз по крысиной норе, или тараканы поделились с тобой своими секретами?

Отвечать на издевку – значит напроситься на новую, ente худшую, поэтому Конан благоразумно промолчал.

Багряный усмехнулся.

– Ладно, я шучу, варвар. Мне прекрасно известно, как ты здесь появился. Да и тараканов в моем замке никогда не было. Возле Храма Оракула находится магический портал, не так ли? Люди, прошедшие долгий путь пешком и получившие предсказание, наверняка спешат вернуться домой. Одни – чтобы праздновать, другие – в отчаянной попытке обмануть судьбу. И жрецы открывают перед ними астральные врата – за дополнительную плату, конечно.

Он задумчиво покусал кончик крыла.

– Наверное, стоит наложить на замок новое заклинание. Иначе все, кому не лень, станут те-лепортироваться сюда из Храма или через какой-нибудь другой портал. Правда, пока ты единственный, кому такое пришло в голову. Других устраивают более простые, я бы сказал, обыденные способы самоубийства. Веревка, яд, камень на шею – но если ты решил умереть от когтей Молоха, добро пожаловать.

– Ты послал медузу, чтобы убить сына герцога? – спросил Конан.

– Астарот сильно оскорбится, если узнает, как ты его назвал, – заметил Молох. – Впрочем, раз ты здесь, значит, у моего слуги возникли проблемы и посерьезнее. Не знаю, может, я воскрешу его, – хотя не уверен, что он этого заслуживает… Многоликий хорошо сражался?

– Так себе.

– Тогда пусть гниет.

Багряный взмахнул крылом, отбрасывая в сторону одну тему и переходя к следующей.

– Итак, Конан, ты решил встать на пути судьбы и спасти младенца. Странные вы существа, герои… Помогаете слабым и беззащитным – а разве мы, сильные, не хотим жить так же горячо? Неужели мы меньше заслуживаем счастья, только потому, что способны сами позаботиться о себе, а не приклеиваемся пиявками к первому встречному?

– Ты тянешь время, – сказал Конан. – Думаешь, пока я здесь, твои миньоны успеют убить ребенка. Не надейся – младенец в надежных руках.

– В мире нет ничего надежного, – отмахнулся Багряный Молох. – Кроме смерти, конечно, да только кому она нужна.


* * *

– Почему вы несете сына в аббатство Монлюссон? – спросила Корделия.

Возможно, герцог к этому моменту слишком устал, чтобы проявлять высокомерие. Или же ему было приятно поговорить о монастыре – мысленно вернувшись в привычный для себя мир, где нет ни злых предсказаний, ни непутевых варваров.

В любом случае, он ответил:

– Тамошние монахи служат богу Марманду, покровителю добра и света.

Корделия не умела слушать, и потому тут же встряла:

– Я никогда о нем не слышала.

Герцог смерил ее взглядом – так гробовщик снимает мерку с покойника.

– Вряд ли ты вообще слышала о добре и свете. Впрочем, у Марманда немного последователей. Послушником Моилюссоиа может стать лишь тот, кто ни разу не согрешил ни делом, ни словом, ни даже мыслью. Их бог улыбается всем, чья душа хрустально чиста.

– А какой прок в душе, если она хрустит? – удивилась Корделия.

Альдо покопался в своей кладези мудрости, но ответа на этот вопрос так и не нашел. Тогда он продолжил:

– Последователям Марманда ведома могущественная магия. Даже высшие демоны и некроманты не в силах победить их. К несчастью, они могут творить волшебство лишь в пределах обители. Поэтому я и несу своего сына к ним.

Корделия хмыкнула.

– Не посадишь же ты парнишку на цепь, чтобы он из аббатства не выходил. Ладно, герцог. Видишь мост? Прямо за ним владения монастыря. Надеюсь, у монахов нет всяких там глупых правил, запрещающих женщинам входить на их землю.

Альдо замер. Он был изумлен так, словно на торжественном обеде у короля в лицо ему запустили творожный торт. Несколько минут герцог стоял, не двигаясь, потом с немым укором уставился на Корделию.

– Это подвесной мост, – выдавил он наконец.

– Конечно, – кивнула девушка. – Кто же будет строить в горах другой? Ущелье глубокое, прыгнешь вниз – до завтра не долетишь.

– Я не могу здесь перейти.

В голосе герцога было столько упрека, что любого человека загрызла бы совесть. К счастью, у Корделии ее не водилось.

– Не любишь высоту? – спросила она. – Бывает. Знала я одного принца, который боялся замкнутого пространства. Зря, наверное, я заперта его в сундуке – но он ведь сам хотел новых ощущений. Когда…

– Женщина!

Голос Альдо звенел, как цепь дворовой собаки,

– Рыцари Безансона не ходят по подвесным мостам. Если я хотя бы ступлю на него – честь моего рода будет запятнана навсегда. Мне останется лишь совершить ритуальное самоубийство, и завещать все мое имущество церкви.

Последняя мысль ужаснула его гораздо больше, чем первая.

– Чего? – спросила Корделия. Несколько секунд она рассматривала герцога, ожидая – не вывалится ли у того из уха мозговой червяк, слопавший остатки извилин. Потом в ее собственной голове что-то щелкнуло.

– Дело в лошадях, верно? – мрачно осведомилась аквилоика. – Конь не может идти по подвесному мосту, значит, этот путь только для плебеев.

Не держи девушка в руках корзину – непременно влепила бы Альдо затрещину.

– Так что ж ты не сказал раньше, кентавр не-долеплеииый?

Герцог попробовал посмотреть на нее сверху вниз, поднялся на носки, но все равно не получилось.

– Я не допускал и мысли о том, что ты, женщина, поведешь меня к… к…

Корделия хмыкнула.

– Ладно, – сказала она. – Я отнесу ребенка в аббатство, за ним приглядят монахи. Потом мы с тобой отправимся кружным путем, чтобы обойти ущелье.

Альдо с печалью взглянул на девушку, тщетно пытаясь измерить глубину ее глупости.

– Мой сын – будущий рыцарь Безансона, – произнес он. – Пронести его по подвесному мосту? Да лучше бросить младенца сразу в ущелье.

Сказав это, герцог сразу же прикусил язык, – испугавшись, что Корделия вполне может так поступить.

– Ладно, – вновь произнесла девушка.

Она дунула через щеку, отбрасывая с лица прядь роскошных волос.

– Тогда пусть Стефан идет в аббатство и скажет, чтобы готовились к нашему приходу. Нет возражений?

Герцог покачал головой.

– Только я могу отдавать приказы своему оруженосцу.

– Держу пари, именно это ты сейчас и сделаешь, – ласково сказала Корделия.

Альдо не мог испугаться женщины, тем более, с ребенком на руках. По крайней мере, он так думал. Поэтому следующий его поступок был продиктован, без сомнения, великой мудростью рыцаря Безансона, а вовсе не страхом.

– Беги в монастырь, кретин, – милостиво разрешил он.

Стефан перелетел через мост, словно вообще его на касался. На другой стороне ущелья он отвесил хозяину низкий поклон – который показался герцогу уж слишком глумливым – и, уже

торопясь, зашагал по тропе к монастырю.


* * *

– Ты понимаешь, как долго нам придется идти? – мрачно спросила девушка. – В детстве я мечтала, что однажды встречу прекрасного принца и он на мне женится. Но после встречи с тобой я рада, что этого не произошло.

Герцог окрысился.

– Такую, как ты, даже водонос к алтарю не поведет, – отрезал он.

Корделия собралась сразить его, быстро сочинив длинный список королей и богов, предложивших ей руку, сердце и прочие части тела.

В ее голове даже забрезжил рассказ о том, как повелитель грома и некромант – имя которому она еще не придумала – сражались из-за нее на дуэли.

Однако судьба хранила смелого и благородного герцога, избавив его от этой крайне занимательной саги.

На горной тропе показались пятеро воинов. На их доспехах сверкало изображение львиной головы, с бычьими рогами – герб Ордена Багряного Молоха.

Каждый из них держал в руках длинную булаву, с рукоятью из дерева гуатумби, и стальным наконечником с перьями – острыми ромбовидными выступами по бокам.

– Пришел просить помощи у монахов, герцог? – спросил один из ратников.

По всей видимости, он был среди них главным. На нем сверкал полный пластинчатый дос-пех, выкованный умелым кузнецом-гномом. Такие латы очень тяжелы, обычно их надевают лишь конники. Но черное колдовство делает стальной панцирь почти невесомым.

Его товарищи носили броню попроще. Впрочем, заметить разницу мог только взгляд опытного воина.

– Бог помогает лишь тем, у кого есть деньги, – продолжал командир. – А у тебя, я слышал, имение дважды перезаложено. Только и осталось, что рыцарская гордость.

Герцог постарался вернуть себе былую надменность. Но спесь потихоньку высыпалась из него во время долгого пути, подобно муке из разорванного мешка.

– Мой герб, – начал было он.

Корделия жестоко обругала себя за то, что не посмотрела в кошель. Тоже мне, купилась на звонкий титул! Небось, медяков напихал, вперемешку с камнями.

– Честь не в честь, когда нечего есть, – усмехнулся воин. – А своего варвара что, потерял по дороге?

Альдо приосанился и вытянул шею, став при этом похож на ощипанную курицу.

Воин нахмурился, не дав ему ответить.

– Хватит болтать, старик. Отдай нам ребенка, или сам удави его подушкой, как там велят твои законы чести. Нам все равно. Сам можешь уходить, до тебя нам нет дела.

Герцог выглядел где-то на сорок. Но в двадцать три тебе кажутся стариками все, кто прожил больше тебя.

– Наглый юнец, – пробормотал Альдо, шагнул вперед и тут же споткнулся.

Девушка заставила его опуститься на камень, всунув в руки корзину.

– Расскажи-ка ему сказку, – посоветовала она.

– Люблю рыцарей Безансона, – сообщил воин. – Сбрось с коня, и они словно перевернутые жуки. Остается лишь давить сапогом. А ты-то, девка, куда, ну куда прешься? В сторонке пока постой – а потом, может быть, я покажу тебе, что такое настоящий мужчина.

Произнося эти слова, он не спеша подходил к Корделии – по всей видимости, намереваясь просто отодвинуть девушку, словно свисающую на дорогу ветку.

Внезапно воин вскрикнул – кратко и жалобно, – и медленно рухнул на колени.

Гномий доспех почти полностью закрывал тело. Однако там, где сходились поножи и нагрудник, оставались щели – иначе латник не смог бы ходить.

Кинжал Корделии погрузился в одну из них по самую рукоять.

– Так что ты хотел мне показать? – спросила она.

Теперь человек стоял перед ней на коленях. Девушка резким движением подняла его забрало, и всадила второй кинжал в глаз.

Расправа была быстрой и безжалостной. Четверо служителей Молоха, оставшиеся у поворота тропы, могли лишь беспомощно смотреть, как умирает их командир.

Теперь они бросились в бой.

Аквилонка с презрением отбросила в сторону мертвое тело и, вытащив меч, встала на их пути, закрывая ребенка.

Она приняла боевую стойку – четко, не задумываясь, как их учили в школе для гладиаторов. Любой наставник мог быть доволен ею. Многие даже привели бы Корделию в пример своим ученикам.

Служители Молоха тоже хорошо знали эту тактику. Двое из них стали заходить с флангов, третий замедлил бег – давая возможность своим товарищам зажать девушку в клещи.

Корделия была лучшей в школе гладиаторов – до того, конечно, как ее оттуда не выгнали. После этого она бросила вызов всем наставникам, и убила их одного за другим, на городской арене.

– Молох гордится нами! – крикнул воин, замахнувшись булавой.

Девущка перехватила оружие, уходя от удара в сторону. Словно в танце, она развернула своего противника, закрывшись им, как щитом, от остальных нападавших.

Меч аквилонки вошел в нагрудный доспех, как в масло. Заговоренная сталь всегда берет верх над обычной. Клинок вышел из спины воина, высоко между лопаток. Горячая кровь струей текла по холодному металлу. Второй служитель Багряного замер, подняв оружие. Он ждал, что девушка отбросит поверженного воина, и примет бой с остальными.

Корделия шагнула вперед, прикрываясь мертвым телом. Потом со всей силы надавила на меч. Двуручиик вошел в тело по самую рукоятку. Кончик клинка, словно язык змеи, выстрелил из окровавленной спины латника и вонзился в шею его товарища.

Два мертвых тела рухнули на тропу, пронзенные одним мечом.

– Молох вас всех презирает, – бросила акви-лонка.

Безумием было пытаться освободить оружие. Но в левой руке девушка по-прежнему сжимала булаву, отнятую у побежденного ратника.

Она со всей силы ударила ею ближайшего бойца в грудь.

Орудовать дубиной – искусство. Можно сломать человеку кости, раскрошить его внутренние органы, – и при этом даже не помять доспехи.

Корделия владела этим навыком в совершенстве.

Воин замер, почувствовав, как ад взорвался внутри него. Грудина треснула, осколок ребра насквозь пропорол сердце. Кровь заклубилась в легких, темной волной полилась из горла.

Он упал. Его тело вздрагивало еще несколько секунд.

Остался пятый. Ио когда девушка взглянула в его сторону – то увидела герцога Альдо, стоявшего с обнаженным мечом над телом поверженного врага.

– Пешему несподручно, – пробормотал он смущенно, и в его тоне девушка услышала извинение.

Корзина с ребенком стояла на плоском валуне.


* * *

– Оракул не помогает черным магам и некромантам, – произнес Багряный Молох. – Поэтому путь в его Храм для меня закрыт. Я не могу спросить провидца о своем будущем.

– Но этот запрет не относится к твоим слугам, верно?

Голова монстра медленно опустилась в кивке.

– Мне рассказывают обо всех предсказаниях, которые могут иметь для меня хоть какой-нибудь интерес. Небольшой слух, топкий намек – и вот я уже одерживаю победу там, где все остальные давно сдались. Когда я узнал, что какой-то младенец собирается убить меня через двадцать шесть лет – конечно, я не мог оставаться в стороне.

– И ты знал, что только сегодня у тебя будет шанс расправиться с ним?

– Поэтому я спешу. Конечно, здравый смысл подсказывает, что это нелепо. Отчего не прикончить ребенка завтра, через два месяца? Что изменится? Но я привык доверять Оракулу. Провидец сильно бы удивился, узнав, сколько неоценимых услуг уже оказал мне и моему Ордену. Впрочем, он должен это понимать – он же про-видец. Или нет?

– Оставь ребенка в покое, – произнес Конан. – Я не хочу сражаться с тобой. Нам нечего делить.

– Нечего? – удивился Молох. – Речь идет о моей жизни – ты не находишь, что о такой малости все-таки стоит побеспокоиться? Ты не нападаешь, пытаешься договориться со мной – прекрасно, я могу понять твою осторожность. Впрочем, никакого сражения и не будет – я просто прикончу тебя, когда придет время.

– Чего же ты ждешь?

– Ответ тебе хорошо известен. Жрецы Оракула не просто открывают для паломников астральный портал. Каждый пилигрим – за дополнительную плату, конечно, – получает Орб Возвращения. С его помощью можно вернуться в Храм, и получить новое предсказание – на сей раз, минуя долгий, утомительный путь. У тебя он с собою, варвар. Если я нападу на тебя – ты сбежишь. Не назову это трусостью – ибо у тебя нет шансов. Но я не хочу, чтобы ты вернулся на помощь герцогу раньше времени…

Конан слышал, как мерно тикают настенные часы. По всей видимости, они висели в дальней части залы, и глаза киммерийца не могли их рассмотреть. Зрение Молоха было во сто крат острее человеческих. Он хмыкнул и произнес:

– Думаю, уже достаточно. Младенец мертв. Герцог и твоя подружка, возможно, живы – если у них хватило ума вовремя сдаться. Коли нет – у горных троллей будет сегодня пир. Сами они не убивают людей, но не могут пройти мимо свежих трупов… Убегай, варвар. Возможно, ты еще успеешь похоронить своих друзей.

Конан обнажил меч.

– Один поступок стоит тысячи слов, – усмехнулся Молох. – Ну что же. В твоем выборе есть своя логика. Умирать все равно придется – так лучше погибнуть от моих когтей. Это почетней.

Он наклонил шею.

– Прежде, чем мы начнем, скажи мне – ты когда-нибудь слышал о Мертвом Единороге? Нет? Я тоже. Скорее всего, эта тварь еще не poдилась на свет. Как знать, может, мне предстоит сразиться и с ним…

Длинное тело Молоха изогнулось, кожистые крылья, увенчанные когтями, пришли в движение. Он легко взмыл в воздух, невесомый и грациозный, как бабочка.

Конан понял, что недооценил размеры замка.

Мало кто бывал в Багряной цитадели – и еще меньше нашлось бы тех, кто смог выйти из нее. Даже доверенные члены Ордена редко переступали ее порог.

Только теперь киммериец осознал, что потолок находится неизмеримо далеко. Он уже не мог рассмотреть Молоха, бесшумно скользившего где-то над головой.

– Прости, что не убью тебя сразу, – прозвучал голос, и казалось, будто с Конаном разговаривает не крылатая тварь, а один из небесных богов. – Я давно не убивал здесь людей. Мне надо пристреляться.

Конан стоял, широко расставив ноги, крепко сжав меч – но что он мог сделать против врага, которого даже не видел?

Огненный шар обрушился на мраморные или-тй, вздымая осколки мрамора и драгоценных камней.

– Сколько хлопот с тобой, варвар, – произнес Молох. – Потом придется все ремонтировать. Кстати, я солгал…

Конан покатился по холодному полу. Острые осколки впивались в его тело, шипящие капли огня обжигали кожу. Второй шар начертил на мраморе черный уродливый круг.

– Когда ты попал сюда, я начал творить заклинание. На это потребовалось время, и мне пришлось занимать тебя светской болтовней. Теперь ты не сможешь воспользоваться Орбом Возвращения.

Волна кипящего воздуха окатила Конана. Стало нечем дышать, он скорчился, хватаясь за горло.

– Я не хочу, чтобы все решили, будто мой дом – это проходной двор, – продолжал Молох. – Полагаю, ты поймешь. Впрочем, нет – у тебя же никогда не было своего дома…

Тот, кто вступает в бой, должен быть готов к поражению. Конан никогда не думал, будто он бессмертен или непобедим. Он не хотел умирать, но знал – однажды пробьет час и для него.

Может, сегодня?

Киммериец чувствовал – еще немного, и сознание покинет его, чтобы никогда не вернуться. Нужен последний, решающий рывок – но где взять на него сил?

И вдруг, в сознании Конана вновь прозвучали слова Оракула:

– Ты можешь спасти сына герцога.

Значит, шанс есть! Провидец ни разу не ошибался. И этой мысли, бодрящей, как глоток морозного воздуха – оказалось достаточно.

Конан перекатился по полу, оказавшись под резным троном. Сверху раздался голос:

– Спрятался? Я был прав, когда назвал тебя тараканом. Но ни одна щель не спасет от очищающего огня…

Серая тень легла на мрамор – Молох снижался. Пламенный шар пронесся по мозаичным плитам. В последний момент, Конану удалось выскочить из-под гигантского кресла.

Багряный Молох низко завис над каменным полом, изредка взмахивая крыльями. Высоко подняв меч, киммериец устремился к нему.

С торжествующим смехом, тварь вновь взмыла к полотку, прячась в неясных тенях. Но кончик ее хвоста, покрытый холодной чешуей, уже был зажат в руке Конана.

Ядовитые щупальца впились в кожу, но он лишь стискивал зубы. Монстр рванулся, пытаясь стряхнуть с себя человека – и варвар, покорный его движению, полетел вниз, а потом опять устремился вверх, превратившись в живой маятник.

На мгновение он оказался перед лицом чудовища. Северянин вонзил меч в шею твари, и тут же рухнул. Несколько долгих секунд он спрашивал себя – во что превратится его тело, ударившись о каменный пол. Но Молох еще не успел взлететь слишком высоко, и боль от падения возвестила Конану, что он еще жив.

Киммериец поднялся, и в этот момент силы оставили Багряного. Его тело бессильно изогнулось в воздухе, и устремилось вниз.

Теперь он был похож на мертвую бабочку.

Конан осторожно вынул Орб Возвращения, и, встряхнув его, убедился, что магический предмет снова работает. Киммериец встряхнул его и долго смотрел, как в глубине шара вспыхивают и гаснут далекие огоньки.


* * *

– Значит, Оракул ошибся?

Корделия заботливо покачивала ребенка в корзине. Герцог Альдо, опираясь на сучковатую палку, ковылял позади.

– Не знаю, – ответил Конан. – Людям нра-вится думать, будто в их несчастьях виновны боги, демоны или чудовища, вроде Багряного Молоха. Но войны начинаются из-за нас, а не по вине колдовства. Убей одного тирана – на его месте появится другой. Но научи людей быть свободными – и ни один деспот не сможет ими помыкать. Беда в том, что человек не хочет учиться этому…

– Значит, через двадцать шесть лет юный Альдо встретит другого монстра? Дракона, виверну или циклопа – а в остальном, пророчество сбудется?

– Думаю, так и произойдет. Предсказания редко сбываются так, как мы этого ждем.

Он бросил взгляд в сторону горизонта.

– Скоро закат, Корделия, и наша работа будет выполнена.

Эти слова напомнили девушке, что ей так и не представился случай проверить кошель. Однако сделать это, держа на руках корзину, было непросто, и аквилоика решила не торопиться.

Да и какой смысл торговаться о цене, когда услуга уже оказана?

Высокий старец с длинной белой бородой стоял у горного склона, окруженный тремя монахами.

– Послушники Монлюссоиа, – пояснила девушка. – Конан. Почему у всех добрых мудрецов должна быть седая метелка на подбородке? Встретить бы хоть одного с длинными черными усами.

Киммериец ответил:

– Люди мыслят шаблонно, Корд и. Они уверены, что именно так и должен выглядеть праведник. Иначе не примут его всерьез… Доброго вам вечера, святой отец.

Аббат принял из рук девушки корзину, и Конану показалось, что ребенок был весьма недоволен такой переменой. Впрочем, младенца никто не спрашивал.

– Добро пожаловать на землю обители! – указал настоятель, когда знакомство было окон-

Киммериец честно пытался запомнить имена всех монахов, но ему пришлось признать, что проще еще раз сразиться с Багряным Молохом.

– Теперь вашему сыну ничто не угрожает, герцог, – продолжал аббат. – Здесь вы в полной безопасности.

Крик ужаса вырвался из груди Альдо.

Воины, с гербом Багряного Молоха груди, появились на горной тропе. Их были сотни.

Впереди шествовал высокий шемит в леопардовой накидке поверх доспеха. Свой шлем он держал в руках.

Взгляд герцога устремился к далекому горизонту. Алый диск солнца купался в кровавых лучах.

– Мой сын умрет сегодня… – прошептал он.

– Прочь! – закричал аббат. – Не смейте осквернять землю Монлюссона.

Шемит бесцеремонно оттолкнул его.

– Мне нет дела до тебя, старик, – сказал он. – Я пришел за ним.

Рука в латной перчатке устремилась к Конану.

– Я должен отвести тебя в Багряную цитадель.


* * *

– Зачем? – спросил Конан. Шемит недоуменно поглядел на него.

– Ты победил нашего господина, – произнес он. – И теперь займешь место Молоха.

В его голосе прозвучало сомнение.

– Конечно, прежний хозяин покраше тебя был. Да и крыльев у тебя нет, летать не умеешь. Но ничего – выбирать не приходится. Пойдемте, господин, нам еще девственниц в жертву приносить.

Конан встряхнул головой, пытаясь прийти в себя.

– Значит, теперь я – глава Ордена? – спросил он.

– Еще и тупой, – пробормотал шемит. – Ох, и нахлебаемся мы с ним. Ну конечно – я же только что объяснил.

Киммериец помешкал.

– Тогда слушай. Отныне никаких жертв, войн и кровопролитий. С этого дня Орден творит только добро, под руководством монахов Монлюссона. Понятно?

Шемит почесал за ухом.

– Добрые дела? – спросил он. – Глупо как-то. Ну ладно – приказ есть приказ. А в Багряной цитадели что, приют для бедных устроить? Эх…


* * *

Конан и Корделия наблюдали за тем, как герцог, аббат и его спутники направляются к монастырю. Воины Молоха исчезли, только шемит сопровождал настоятеля, время от времени записывая указания в свиток.

– Теперь малышу нечего бояться, – сказал киммериец. – Монахи защитят его и помогут служителям Ордена начать новую жизнь. Все-таки приятно, что мы можем изменить свою судьбу, верно, Корди?

– Да, – согласилась девушка. – А ведь еще и солнце не зашло.

Отсюда, с вершины скалы, долина, простершаяся под ними, казалась бескрайней.




Эрик Голд Серая башня

* * *

Огромный город тонул во мгле. Медная половинка луны то и дело скрывалась за облаками, и тусклый свет скользил по крышам, не достигая дна улиц. Караульные дворца протяжно выкрикивали ритуальные угрозы притаившимся во тьме злоумышленникам.

Глаза четырехликой богини Шеват, обращенной лицами на четыре стороны света, оставались мертвы и холодны. Только над колодцем преисподней, в стену которого упирался вершиной треугольник базарной площади, поднималось красноватое сияние.

Наступал час божественной прихоти. В такое время улицы обычно пустели, и никто из приличных, законопослушных горожан не осмеливался высунуть носа из дому.

Улицы отдавались во власть воров, убийц, нищих, безумцев и глупцов. С этими отбросами человеческого общества за господство на улицах состязались вечно голодные псы, крысы и существа неизвестной, природы; никто не видел их во плоти, но все могли наблюдать оставленные ими следы — изуродованные трупы с глубокими ранами, высосанной кровью, переломанными костями. Иные мертвецы выглядели так, словно на них посидел, слон.

Человек, выскользнувший во тьму из караван-сарая, что располагался у восточных ворот, был не похож ни на кого из обычных «ночных господ».

Платье его выглядело неброско, но добротно; чувствовалось, что оно не было украдено, куплено на воровском базаре или снято с мертвеца. Нет, портные шили эту одежду точно по мерке, сшитой именно с этого человека.

Держался он уверенно и шел легкой походкой человека, знающего, как обращаться со своим телом. Он обогнул дворец повелительницы, не таясь и не обращая внимания на несколько пар глаз, глядевших на него, затем свернул на диагональную улицу, ведущую к северной части города, а потом сделал еще один поворот — и вскоре остановился возле массивных иорог.

Тьма не смутила его, и он легко обнаружил дверцу в воротах и потайное сигнальное устройство, скрытое в пасти сторожевого чудовища.

В дверце бесшумно открылось освещенное окошечко, и в него высунулось лицо привратника, не выражавшее ничего, кроме презрения. Он буравил глазами пришедшего довольно долго, прежде чем сумел преодолеть отвращение и раскрыть рот.

— Чего нужно? — спросил он.

— Дело касается золота, — сказал пришедший. — Большой груды золота. — Он протянул к носу привратника руку и на несколько мгновений раскрыл ладонь — на ней лежали пять-шесть небольших самородков, похожих по форме на маленькие черепа.

Глаза привратника алчно загорелись. Скрипнул засов, и привратник посторонился, пропуская человека.

— Простите, — сказал он; — Я принял вас за нищего или какого-нибудь бродячего безумца. В последнее время их, знаете ли, столько развелось… — Привратник осекся, заметив, что выражение лица незнакомца сильно изменилось, как только он вошел. И это изменение явно было не в пользу привратника. — Впрочем, — добавил привратник поспешно, — это все из-за темноты. Луна в ущербе, а небо в наших местах тусклое, звезды не пробивают воздуха.

— Я хотел бы видеть господина Валлара, — заявил пришедший. — Передайте ему, что его спрашивает Ривал из Саламина. Надеюсь, больше недоразумений не будет.

— Ну что вы, господин Ривал! — воскликнул привратник и усадил дорогого гостя на скамью в приемном зале. — Я тотчас вернусь с хозяином!

Он удалился с резвостью галопирующей лошади и поскакал на верхний этаж по широкой лестнице, огражденной резными парапетами.

Ривал принялся осматривать зал, В середине имелся бездействующий фонтан восьмиугольной формы. Вода должна была выливаться из ртов клубка змей в центре.

Над фонтаном висела тяжелая люстра на множество свечей, горели только несколько — хозяин не тратился понапрасну.

— Ривал! — послышался знакомый голос. Ривал поднял голову и увидел тучного человека с желтым одутловатым лицом.

— Валлар, собственной персоной! На этот раз ты не заставил себя ждать, — сказал Ривал.

— Я так рад нашей встрече, дорогой Ривал! — кричал Валлар, спускаясь. — Я весь сгораю от нетерпения, желая поскорее услышать о твоих приключениях! И даже бросил на середине фразы свое послание к царю Гермотиму! Огило само выпало из моих рук, едва я услышал, что ты здесь! — Валлар шел, раскрыв объятия, как филин, пикирующий на мышь.

— В прошлый раз, когда ты тоже сочинял письмо, ты был менее любезен, — заметил Ривал.

— К чему вспоминать прошлое! — Валлар обнял гостя и прижался к его щеке. От Валлара несло дешевым вином, соленой рыбой и какими-то душными цветами. — Люди меняются! Ни один не способен вечно оставаться одним и тем же!

— Ты прав, Валлар. Полагаю, ты изменился.

— Ну вот видишь! Ты всегда понимал меня лучше меня самого!

— Да, ты изменился, — задумчиво повторил Ривал. — Но я не уверен, в какую сторону. Любой человек всегда имеет по крайней мере две возможности — и часто он выбирает худшую.

— О, Ривал! — Валлар отстранился, разглядывая лицо гостя и пытаясь уловить, куда он клонит и что хочет сказать на самом деле. — Я чувствую, ты обижен на меня. Твоими драгоценными устами говорит обида — боюсь, ты больше не любишь меня!

— Я устал и хочу есть, — сказал Ривал.

— Да, да, конечно! Арбихал! — Валлар хлопнул в ладоши.

Появился темнокожий повар с черными вьющимися волосами. Он выглядел как статуя из эбонита. Лицо его было благородным и вместе с тем диким.

Он приветствовал Валлара всего лишь кивком головы, тогда как господину полагался поясной поклон.

Ривал усмехнулся, зная характер Валлара и догадываясь, какие могут в действительности быть отношения между слугой и господином.

— Арбихал, я хотел бы вкусить того же, что было на ужин. Сделай немедленно! Этот гость — драгоценнейший гость! Я буду тебе очень признателен, если ты исполнишь мое повеление, не заставив долго ждать.

— Хорошо, господин, — сказал чернокожий, не отрывая взгляда от лица Ривала.

— Да, да, — подтвердил Ривал. — Не сомневайся. Я — самый драгоценнейший из гостей! Валлар любит меня, больше чем собственного брата!

— Но у пего нет брата, — угрюмо заметил Арбихал.

— Именно это я и хочу сказать! — заявил Ривал.

— Я во всем доверяю своему повару, — молвил Валлар и взял Ривала за плечо. — Идем, для нас все приготовят. Не изволь беспокоиться. Все будет самое лучшее. Все, что ты любишь. Ты наверняка Проголодался в дороге, и у тебя сейчас львиный аппетит!

— Ну, конечно, Валлар, я ведь уже говорил об этом.

Валлар развернул гостя лицом к лестнице и увлек его наверх.

На втором этаже было светлее. Курились благовония, горели масляные светильники. Лежали толстые ковры. Входы в комнаты завешивались тяжелой плотной тканью, несколько комнат имели двери — сейчас они были закрыты.

Одна из занавесей раздвинулась, когда Валлар с гостем проходили мимо, и оттуда высунулась девочка лет десяти. Одежды на девочке не было.

— Господии, вы вернетесь? — спросила она.

— Цыц! — прикрикнул Валлар, и девочка скрылась за занавесью. — Покоя не дают, — пояснил он, обернувшись к Ривалу, по в глазах его читалось совсем другое.

Гостиная была круглой, завершаясь куполом с отверстием, в которое проникал свет. Прозрачное стекло закрывало отверстие, и по комнате разливался мутный свет ночи, дополнявшийся лампами с ароматными свечами, закрытыми тонкими бамбуковыми листьями.

Хозяин и гость улеглись напротив друг друга. Слуги и служанки внесли блюда с яствами. В основном подавалось сладкое — конфеты, сладкие пирожки, засахаренные фрукты, орехи, халва пяти видов, тестяные трубочки с густым сиропом, но было и особого приготовления мясо, издававшее сильный запах, от которого разыгрывался аппетит.

— И вино ради гостя! — приказал Валлар. Ривал начал с мяса, не в силах удержаться.

Валлар с усмешкой смотрел па него, лениво обкусывая с кисти крупные белые виноградины. Сок стекал по его лоснящемуся подбородку.

Принесли вино в красных глиняных кувшинах с изображениями птиц. Поставили целый набор разного объема, формы и узора серебряных кубков.

Ривал пользоваться кубками не стал. Схватил кувшин и опрокинул в себя его содержимое, опустошив за один прием. Валлар жестом отослал прислугу.

— Мне нравится твоя пища, Валлар, — сказал Ривал. — Ты щедр, как никогда раньше. Ты щедр, как отец наш Солнце, дарящее свой животворящий свет всем существам, которые могут его видеть!

— О да, с тех пор, как мы расстались, я стал гораздо умнее!

— Это хорошо. — Глаза Ривала сузились и стали колючими, как шипы черного дерева.

Валлар взглянул на Ривала и побледнел.

— О, брат мой, возлюбленный брат мой, неужели в тебе все еще горит обида, которую я нанес тебе по неразумию своему? Неужели ты все еще не простил меня?

— Я рад, что ты, наконец, признал меня братом! — сказал Ривал. — Если ты действительно поумнел, то должен понимать, каково пришлось мне в эти двенадцать лет, которые, по твоей милости, я провел вдали от дома, кормя своим потом и кровью насекомых, сражаясь с гнусными тварями извне и внутри себя, стараясь поладить с рабами, большинство из которых уже не признавало меня за господина и не убивало меня только потому, что я знал дорогу обратно!

* * *

Звезды все еще мерцали в небосклоне, но луна уже спрятала за горизонтом свое наполовину закрытое вуалью лицо, предвещая скорый рассвет. Солнце показало над горами сияющую корону и бросило на ледники несколько ярких лучей. Белые головы гор вспыхнули, словно огонь в масляном светильнике.

Внизу, у подножия гор, в излучине реки, как раз на самом узком месте торгового пути с запада на восток, стоял город. Его каменная часть имела форму двух пересекающихся квадратов, повернутых относительно друг друга на четверть оборота. В самом центре находилось сердце города — храм четырехликой богини Шеват, которая смотрела во все стороны света.

Под боком каменного города, окруженного полосой белого, ослепительно сияющего песка, лепились строения попроще. Через песчаную полосу в город вели три моста — северный, восточный и южный.

Ворота со стороны реки были открыты. Многочисленная толпа вливалась в город, сполна оплачивая пошлину. Среди пришедших находились и недовольные, но с ними успешно разбиралась стража. Вопли людей, вздумавших протестовать против поборов, захлебывались быстро — и в целом обстановка оставалась спокойной, как у хорошего пастыря на пастбище.

Толпа дружно двигалась. Неподвижен оставался только один человек. Словно остров посреди океана, возвышался он. Люди огибали его, как волны. Он был на голову выше всех. Грубый плащ из верблюжьей шерсти он держал на руке. Спутанные волосы бережно хранили следы ночевок под открытым воздухом: лепестки, травинки, мелкие листья и хвою. Плечи человек держал широко развернутыми — чувствовалось, что он не привык перед кем-либо сгибаться. Синие глаза его с любопытством смотрели на четырехгранную башню храма Шеват, торчавшую над городом. На южное лицо Шеват набегали быстрые тени облаков. Казалось, богиня улыбается. Молодой человек принялся улыбаться ей в ответ.

Он стоял на мосту прочно и собирался улыбаться еще долго, но его грубо прервали. На мосту появился богато изукрашенный паланкин пурпурного цвета. Носильщики были одеты в черные набедренные повязки. Четыре телохранителя в блестящем позолоченном вооружении, с плюмажами на шлемах, шагали рядом с паланкином, грозно покрикивая на прохожих:

— Дорогу, вельможному господину! Освободите дорогу, дурачье!

Когда паланкин оказался возле черноволосого молодого человека, улыбавшегося богине, из-за занавеске высунулась холеная, белая рука с перстнями на каждом пальце, кроме большого, и подала знак остановиться.

— Ты что здесь делаешь, собачья моча? — с нескрываемым презрением в голосе обратился к юноше вельможа, высунув свою лисью мордочку из паланкина.

— Не твое дело, блевотина осла, — в тон отозвался бродяга.

Вельможу от ужаса отшатнуло внутрь паланкина. Некоторое время понадобилось ему, чтобы понять как его назвали, и тогда он разразился жутким воплем:

— Убейте скотину!

Из паланкина при этом он не высунулся и потому не увидел, что молодой человек сбросил с руки плащ. Открылся сверкающий меч, из драгоценной голубой стали, секрет изготовления которой был утрачен не меньше тысячи лет назад.

— Убейте скотину! — повторил вельможа, но телохранителей, однако, поразила временная тугоухость. Они ничего не услышали и уставились на бродягу с нескрываемым уважением. Особенно впечатлило их его оружие.

Лисья мордочка показалась вновь, интересуясь, почему снаружи тихо и не слышно звона стали. Увидев мило и открыто улыбающегося юношу и его меч, вельможа преобразился. Рот благородного господина широко открылся, как будто он собрался заглотить всех мух в округе, а глаза округлились.

— Домой! — неожиданно приказал вельможа, и это предписание было выполнено с лихостью и достойным усердием. Носильщики рванули с места так быстро, что голова вельможи с пустым звуком ударилась о заднюю стенку паланкина.

Стражники, собиравшие мостовую и въездную пошлину, видели, что произошло перед воротами. Они весело посмеялись и пропустили бесплатно несколько прошмыгнувших мимо бедно одетых людей.

Десятник остановил синеглазого молодого человека.

— Кто ты? — спросил десятник.

— Конан, — ответил молодой человек. Меч снова был накрыт верблюжьим плащом.

— Хочешь к нам на службу? Место доходное, а ты парень видный, не пожалеешь.

Парень окинул взглядом остальных стражников. Он и сам видел, что вряд ли кто из воинов сравнится с ним. В принципе Конан был не против, но соглашаться сразу — не в его правилах.

— Я подумаю, — сказал он, протягивая десятнику маленькую серебряную монету квадратной формы с дырой посередине.

— Проходи, проходи, парень, — добродушно улыбнулся десятник, отводя руку, и нарочито отвернулся в другую сторону, к какому-то торговцу с навьюченным сверх меры ослом. — А ты зачем мучаешь животное, изверг?!

Другие стражи тоже демонстративно перестали обращать внимание на Конана. Он пожал плечами и убрал монету.

— Дело ваше, — молвил он и вошел в город.

* * *

Квартал, густо застроенный постоялыми дворами, встретил Конана неприветливо. Гости в городе преимущественно были торговые, жизнь на постоялых дворах стоила дорого, и всякий сброд здесь не задерживался.

Заглянув в питейное заведение, где последних денег хватило только на небольшую кружку пива, не отличающегося особым качеством, Конан расспросил неприветливого слугу с рябым лицом о пути к базару. Слуга удивился, посмеялся, думая, что небогатый господин шутит, но Конану все же удалось показать искренность своего вопроса, и слуга, глупо прихмыкивая, подробно расписал дорогу.

Не удержавшись, он добавил, что базар нынче стал не тот. Люди не устраивают теперь грандиозных попоек, измельчал народ, да и товары в основном все больше мелочь, не стоящая того, что за нее просят.

Настоящие вещи давно осели в домах здешней знати, которая не вылезает из трех целебных источников и прожила уже намного дольше положенного нормальным людям срока, а нормальные люди должны за это платить…

Конан захотел подробнее расспросить слугу, но тут прислужника окликнул другой посетитель… А потом пиво в кружке кончилось и киммериец вынужден был уйти.

Базарная площадь гудела, как улей. Люди копошились на ней разноцветной массой. Звучали тысячи разных голосов, поднимались тысячи разных запахов. Человеческое море бурлило, волновалось. В некоторых местах образовывались настоящие водовороты, которые постепенно рассасывались — но только для того, чтобы появиться в другом месте. Не было ни клочка спокойствия в этом безумном месте. Люди словно теряли здесь остатки разума и превращались в частички единого организма, бессмысленно двигающегося существа с тысячами ртов, которые пытались одновременно что-то сообщить друг другу.

Ослы и собаки не добавляли порядка в это столпотворение. Беловато-голубое небо стало казаться серым от поднимающейся с площади пыли. Рев торговцев смешивался с ревом вьючных животных.

Конан остановился возле невольничьего рынка, где на помост вывели юную негритянку, закутанную в ветхий грубый плащ неопределенного цвета. Она держалась гордо, как благороднорож-денная. Продавец подскочил к ней и сорвал с нее плащ, оставив обнаженной.

По рынку пролетел шепот восхищения. На лице девушки не дрогнул ни один мускул. Она была так замечательно сложена, что нагота нисколько не унижает ее; Темная кожа ее будто бы мерцала.

— Сто сиклей! — начался торг.

Помощник продавца взмахнул в воздухе чем-то вроде деревянного цепа, бруски ударились друг о друга и раздался звонкий хлопок.

— Сто сиклей за эту прекрасную девушку, которая может послужить украшением любой спальни, которая уместна на любом пиру, которая восхитительна, как сама ночь, и страстна, как лунная дева! Сто сиклей за такое чудо — это же смешно! Я не буду ее продавать! О, неужели глаза меня не обманывают? Вы хотите умножить это число на два?! Я правильно вас понял, господин в одежде цвета горного ледника, устремленного

ввысь? Это похвально с вашей стороны! Я восхищаюсь вами, вы — истинный ценитель красоты. Но что я вижу? Нашелся еще один ценитель, и он предлагает вдвое больше, чем вы! О, переменчивость судьбы!…

Конан хотел бы взять эту девушку себе. Она ему понравилась. Но денег у него не было. Да даже если бы они и были, он не стал бы тратить их на покупку рабыни, с которой потом неизвестно, что делать. Не станет же он тащить ее за собой на край света? А бросить такую дорогую покупку будет жалко.

Конан отвернулся и столкнулся взглядом с толпой нищих мальчишек, вооруженных палками и камнями, которые зачарованно смотрели на его руку под плащом.

— Дядька, покажи меч! — закричал один из мальчишек.

— Это оружие не для сорванцов! — отрезал Конан и двинулся дальше, не обращая на толпу юных любителей древностей никакого внимания.

Он пересек базарную площадь, направляясь к вонзающейся в небо четырехгранной башне Шеват. Площадь, имевшая треугольную форму, со всех сторон ограничивалась высокими стенами с полукруглыми проходами. Всего их было шесть, как успел заметить киммериец. Все в этом странном городе было построено по строгим законам геометрии, как будто для того, чтобы еще ярче подчеркнуть человеческое безумие и царящий среди толпы беспорядок.

Конан вошел в проход, который вел к храму. Проход упирался в угол, рассекающий дорогу на две улицы. Люди разделялись на два потока — приблизительно одинаковые по численности. Киммериец наугад выбрал северное направление и через несколько десятков шагов увидел, что люди входят в маленькие ворота.

За ними располагалась площадь, находящаяся непосредственно перед храмом. От храма по диагонали расходились двухэтажные пристройки. Сам храм был обернут к площади западной стороной, и суровый лик Шеват взирал на прихожан с бесстрастностью мертвого камня.

Люди в большинстве сидели. Вновь входившие расстилали циновки и усаживались на них, снимая обувь и ставя ее позади себя. Здесь находились мужчины и женщины, по одиночке и семьями. Они переговаривались между собой возбужденными голосами. Богатые соседствовали с бедными, старые — с молодыми. Между молящимися бегали дети.

Конан остановился в воротах, и его несколько раз толкнули. Последний раз его толкнули весьма сильно. Он разозлился и ответил, не глядя, ткнув локтем.

— Полегче! — воскликнула какая-то женщина.

Конан повернул на вопль голову и увидел дородную даму с внушительным выменем, лежавшую возле его ног в весьма непристойном виде. Вокруг никто не засмеялся и не стал ругаться.

Киммериец протянул женщине руку и помог ей встать.

— Я не хотел вас обидеть, — сказал он. Женщина и не подумала на него обижаться. Она только хмыкнула, масляными глазами оглядев северянина с головы до ног и направилась дальше, вся колыхаясь, словно бурдюк с вином.

— Что стоишь, дикарь? — осведомилась другая женщина, моложе первой и намного стройнее, которая пришла вроде бы одна и была достаточно богато одета. — Ты разве не знаешь, что в западном дворе дома милосердной и справедливой Шеват нельзя стоять?

— У меня нет циновки, — сказал Конан.

— О, — обрадовалась женщина. — А я как раз захватила лишнюю!

Конан вознамерился было достойно ответить ей, что это он выбирает женщин, а не они его, что он не сядет на ее циновку, тем самым воспользовавшись женской милостью, что унизительно для настоящего мужчины… но не успел даже открыть рта.

Зазвучали трубы и барабаны. Все люди на площади разом опустили головы. Конан предпочел подчиниться обычаю, бросив на землю свой плащ и положив меч перед собой.

— Ого-го! — прошептала назойливая женщина, опустившаяся на циновку рядом с Конаном. — Ты — настоящий воин!

Сидевший впереди мужчина обернулся и смерил женщину и киммерийца недобрым взглядом.

— Молчу, — сказала женщина.

Трубы вопили все сильнее, барабаны стучали быстрее, и Копан решил, что сейчас у трубачей лопнут легкие, а у барабанщиков разорвутся мышцы рук, и все разом стихнет. Но музыка, если так можно было ее назвать, все длилась и длилась.

Конан не удержался и поднял взгляд.

Ворота храма медленно открывались. Там сперва стояла тьма, а потом появилось сверкание. Сверкали десятки зеркальных щитов, поднятых вверх. Наконец ворота открылись полностью, и музыка стихла. Над зеркальными щитами несли трон, на котором находилось что-то ослепительно белое.

— Повелительница любит вас! — закричали глашатаи.

По обе стороны от ворот оставалась свободная полоса. Люди с зеркальными щитами распределились по ней, выстроившись в стройную линию.

Носильщики поставили трон. Нечто белое, бывшее на нем, разделилось надвое, и Конан увидел, что это женщина и маленький человечек, облаченные в сверкающую одежду.

— Повелительница рада видеть вас! — снова закричали глашатаи.

Народ на площади вдруг разом встал, издал дружный вопль и опустился на место. Конан вставать не стал.

Женщина на троне подняла вверх руку.

— Повелительница будет говорить! — сообщили глашатаи.

Воцарилась полная тишина. Люди затаили дыхание.

* * *

Повелительница встала и сошла с трона. Маленький человечек устремился за ней. Из ворот выбежали еще стражники. Эти были без зеркальных щитов, зато в железных доспехах. Шлемы у них были остроконечными, набедренники доходили до колен, лодыжки перевиты кожаными ремнями сандалий. Воины держали квадратные щиты и короткие мечи. Их длинные завитые бороды спускались на грудь.

Человечек, путавшийся у повелительницы в ногах, вдруг заметил любопытный взгляд Конана и показал на него пальцем. Бородатые воины тотчас бросились вперед.

Конан вскочил.

— Стойте! — сказала повелительница.

Ее первые слова показались всем присутствующим полными глубокого значения. По площади пронесся вздох, словно порыв ветра.

— Так говорит Аринна, царица этого города, дочь этого города. Я обращаюсь к гостю, взглянувшему на меня. Пусть его взгляд будет моим, если он этого захочет. Я вижу в этом чужеземце блуждающую мысль, которую нужно остановить. Пусть он начнет жертвоприношение!

Четверо бородатых воинов устремились к Конану. Лица у них были безучастные, глаза смотрели на чужеземца так, словно он был пустотой.

Конан схватился за рукоять меча.

Женщина, предлагавшая ему циновку, прошептала:

— Не берись за меч. Тебя не убьют.

Варвар внял ее совету. Воины встали с четырех сторон. Подоспел и карлик. Выражение лица у него было, как у трехнедельного трупа. Он путался в своей белой одежде и длинными полами подметал мостовую, вздымая пыль.

— Аринна явила тебе свое повеление, чужеземец, — проговорил он. — Встань, оставь свой меч и иди за мной.

Конан подчинился. Его глаза смотрели только на царицу — и она улыбалась ему. Он подумал, что она очень привлекательна.

Служанки с покрытыми головами и закрытыми лицами поднесли и сложили у ног царицы множество предметов. Среди них были золотая клетка с белой мышью, различные сосуды, мотки красной, голубой и белой шерсти, хлеба разного цвета и формы на серебряных подносах, монеты — круглые, квадратные, пятигранные и шестигранные.

Царица наклонилась, взяла коричневый сосуд из глины с белым рисунком в виде цветов и птиц и протянула его Конану.

— Пей! — приказала она.

Конан с опаской приставил сосуд ко рту, наклонил его, гадая, что же в нем, но там оказалось всего лишь превосходное вино. Варвар сделал приличный глоток.

Аринна с улыбкой забрала у него сосуд и перевернула его. С ужасом Конан увидел, что оттуда выпал красный червяк длиною в человеческую руку. Торопясь, червяк пополз прочь. Кар-дчдк в белых одеждах схватил червя и со смехом подбросил его вверх. Толпа дружно завопила, и все, кто находился поблизости, вскочили с циновок и принялись рвать червя на части.

Конан с трудом удержал приступ тошноты.

— Ты начал жертвоприношение! — сказала Аринна. — Ты — человек богини, и она доказала свою любовь к тебе. Теперь ты можешь получить подлинную радость. Больше испытаний не будет!

Она взяла тонкий сосуд и наполнила вином из него маленький кубок. Вино было совершенно прозрачное — как вода, но от него исходил сильный аромат, словно от тропического цветка или от лавки торговца стигийскими благовониями.

— Пей, чужеземец! Это вино страсти, — сказала царица. — Оно наполнит твои члены желанием, и ты увидишь золотой свод неба, под которым только для тебя будет плясать женщина-бабочка.

По площади прошелестел вздох.

— Пей! — повторила Аринна.

Конан принял сосуд из ее рук и приложился к нему. Он почувствовал, как холодный огонь струится по языку, и язык немеет. Мир вокруг неожиданно стронулся с места и поплыл.

Смотреть было невыносимо, и Конан закрыл глаза. Он продолжал пить, и слух его становился все обостреннее. Он слышал шуршание множества ног, смех и негромкие разговоры, сливающиеся в неясный шум, словно шум моря. Он слышал стук множества сердец и сопение множества носов. Он слышал щелчки моргающих глаз и скрип суставов.

* * *

Конан очнулся ночью. Все болело и ныло. Он лежал в очень неудобном положении, придавив себе правую руку, щекой на каком-то мягком комке.

Над ним смеялась луна. Конан со стоном и ругательствами поднялся и попробовал двинуть правой рукой. Рука двигалась, но он ее не чувствовал. Комок, который служил ему подушкой, оказался полураздавленной мышью.

Конан встал. Он по-прежнему находился на площади западного лица Шеват. Вершина башни терялась в темноте. Ворота на улицу были открыты.

Мучительно пытаясь вспомнить, что же произошло, Конан покинул храмовый двор и направился в северо-западный угол города, где, как он слышал, имелся постоялый двор, очень большой, способный вместить всех желающих, а главное — недорогой.

Он не придавал особого значения теням, которые следовали за ним вдоль стен и шмыгали через улицы, но и не упускал их из внимания. Когда он остановился на перекрестке, пытаясь определить, в какую сторону следует двигаться дальше, одна из этих теней отделилась от стены и шагнула под лунный свет, выпрямившись в полный рост.

Никогда прежде не видел Конан демона отвратительнее. Громадная голова сидела на узких плечах, длинные руки, поросшие шерстью, свисали почти до земли, спина была согнута в три погибели и скручена так, что плечи находились под прямым углом к чреслам. Рот, растянутый до ушей, походил на рваную рану, слюна тянулась на грудь, как у старого больного пса. Он ковылял, но двигался быстро. Глаза его горели, словно угли.

Конан ткнул ему в лицо острием меча. Меч вошел точно в переносицу. Демон заорал, как поросенок, которого женщина режет тупым ножом, и дернулся назад. Конан решил не давать ему шансов и с размаху срубил чудовищу полчерепа. Мозга внутри не было. Череп был девственно пуст, как чашка для подаяний в квартале воров. Демон продолжал орать.

— Кром великий! — воскликнул Конан, поразившись живучести твари, и рубанул пониже, отрезав голову. Она шлепнулась на булыжник мостовой и что-то пыталась еще промычать, пока киммериец не наступил на нее.

Тяжелая нога варвара-северянина, обутая в сапог из кожи носорога, раздавила демонский череп с хрустом, как будто тот был сделан из хрупкой необожженной глины.

— Браво! — произнес женский голос, и вслед за тем раздались хлопки в ладоши.

Конан крутанулся на месте.

Он ожидал увидеть прелестную незнакомку в легкой, соответствующей этому месту одежде, а увидел повелительницу Аринну, которая опиралась о лысую голову придворного карлика, улыбающегося, как лопнувшая тыква. На повелительнице было роскошное красное платье, расшитое зелеными узорами и жемчугом. Волосы скреплялись диадемой из витой серебряной проволоки.

— Браво! Ты великолепен в гневе, мой прекрасный воитель! — Аринна прекратила хлопать и оставила голову карлика в покое. Тот перестал натужно улыбаться и обрел свое обычное выражение трехнедельного трупа.

Аринна шагнула к Конану и дотронулась до его груди.

— Я бы хотела стать твоей, воин, — сказала Аринна. — Но я не вольна над собой. Обязательства гнетут меня — и ни на миг я не могу стать свободной. Я — плоть от плоти этого города. Люди этого города — мои доверчивые дети, и они не переживут, если я хотя бы на день брошу их. Я бы хотела раскрыться навстречу тебе и принять тебя, но мне не дано потворствовать своим желаниям.

— Зато дано мне! — заявил Конан и схватил красавицу за талию.

Талия оказалась необычайно тонкой и хрупкой.

Аринна улыбнулась киммерийцу. Конан почувствовал себя беспомощным, и жгучее желание, мгновение назад охватившее все его существо, вдруг пропало.

— Ты прекрасен, — повторила Аринна. Конан отпустил ее.

— Слуги! — воскликнула повелительница.

Улица вдруг ожила. Задвигались многочисленные тени. Конана, повелительницу и карлика окружили рослые люди в черных одеждах с выкрашенными черной краской лицами. Они хранили безмолвие. Если у них и имелось оружие, оно было надежно убрано.

— Я хочу дать этому незнакомцу то единственное, что могу дать, — заявила Аринна, и Конан увидел, что один из слуг вложил в руку повелительницы кожаный кошель. — Бери от меня, варвар! Надеюсь, ты останешься доволен.

Кошель перекочевал в руку Конана. Он был ошеломлен и разочарован. Но отказываться от денег ему не пришло в голову.

Аринна развернулась и скрылась за спинами телохранителей. Несколько мгновений спустя Конан остался в гордом одиночестве и с увесистым кошельком в руке. Он заглянул в кошелек и увидел там серебряные монеты.

Человека, сидящего в тени на корточках в двадцати шагах от него, он не заметил.

* * *

Монеты, брошенные Конаном на засаленный стол, вызвали немалый интерес хозяина питейного заведения. Он с озабоченной миной повертел в пальцах три из них, посмотрел на свет, попробовал на язык и на зуб и удалился, чтобы вскоре вернуться в сопровождении двух слуг, тащивших на носилках большой кувшин.

— Лучшее вино, господин! — объявил хозяин. — И ровно столько, сколько вы хотели! Еще что-нибудь?

— Нет, — отрезал Конан.

Кувшин поставили возле его стола. Хорошенькая служаночка лет четырнадцати принесла кружки и черпак. Она улыбнулась гостю, развернулась и собралась убегать, как вдруг обнаружила, что ноги ее больше не касаются пола.

Конан усадил девушку себе на колени, не обращая внимание на ее шутливое сопротивление, и поцеловал под одобрительней гогот окружающих.

— Она у нас первый день, — любезнейшим тоном сказал хозяин. — Ей только-только пришла пора принимать гостей, и она имеет право сама выбрать первого.

— Да? — удивился Конан. — Странные у вас обычаи… — Он отпустил девушку, и она убежала.

— Но, если хотите, я сумею ее уговорить, — сообщил хозяин. — Вы человек состоятельный, и ради вас я готов сделать все, что угодно!

— Повернись! — приказал Конан. И, когда хозяин, с лица которого так и не сходила подобострастная улыбка, послушно повернулся, дал ему хорошего пинка под зад.

Питейщика в его полете остановил только стол, оказавшийся на его пути, в который он врезался животом, смахнув глиняную бутыль, четыре фаянсовые кружки и блюдо с жирным пловом. Заботливые руки подняли хозяина и освободили его лицо от налипшего риса с изюминками и мелкими кусочками баранины. Лицо это, как обнаружилось, теперь перестало источать подобострастие.

— Не беспокойтесь, я заплачу! — пообещал Конан.

— Ты заплатишь, — тихо прошипел хозяин и удалился из питейного зала.

— Друзья! — воскликнул Конан. — Сегодня меня посетила удача, и я готов поделиться со всеми своей радостью! Подходите, пейте за меня, и да посетит вас благо!

На Конана обрушилась волна дружелюбия и благодарности. Он знал, что любой из этих людей при удобном случае прирежет его, не задумываясь, за пару монет даже меньшего достоинства, чем те, что сейчас приятно терлись о его живот, но был искренен в своем веселье. «Лови момент!», как сказал кто-то из древних мудрецов, и Конан неукоснительно следовал этому совету, словно священной заповеди, начертанной на каменных скрижалях.

За новым кувшином последовал второй. Конан не любил останавливаться по собственной воле. Он предпочитал выжидать, когда сам бог вина, умилившись его веселью, решит, что с него довольно, толкнет варвара в грудь и накроет черным колпаком божественного забытья.

Новые знакомые уважали Конана все сильнее и сильнее. И никто не обращал внимания на человека, который лишь прикладывался к краю фаянсовой кружки — вина в кружке от этого не убавляясь, если не считать того, что было разлито по дружеские толчки.

Этот человек познакомился с Конаном чуть раньше остальных. Конан вполне мог бы узнать его, особенно если бы на нем были позолоченные доспехи и шлем с плюмажем.

О, этот человек знал Конана еще с прошлого рассвета, когда его хозяин, досточтимый министр Линфань возымел желание прогнать дикаря с дороги и потерпел сокрушительное поражение. Линфань не мог смириться с этим, поэтому непьющий человек и находился сейчас здесь. Он с радостью очутился бы нынче вечером в другом месте, но Линфань был непреклонен и жаждал мести.

Ночь прошла нескучно. Все напились до состояния глины, из которой господь, имеющий в разных местах тысячи имен, но всюду одинаково завистливый и ревнивый, изготовил первую пару человеков.

Ноги не держали никого, кроме, как выяснилось, Конана и еще одного человека.

— Ты кто? — осведомился Конан, когда других собеседников поблизости не осталось. — Ты мне кого-то напоминаешь… Мы раньше пили вместе?

— Нет, — ответил телохранитель Линфаня. — Это впервые.

— Ты мне чем-то нравишься, — заявил Копан и устало прилег на собственный локоть.

Телохранитель Линфаня влил в кружку киммерийца, где на дне еще оставалось вино, какую-то темную жидкость из пузырька, который вытащил из рукава и потом туда же спрятал. Затем он постучал своей кружкой об стол.

— Эй! Уважаемый, мы с тобой не договорили! — провозгласил он.

Конан поднял голову, узрел непустую кружку, поднес ее ко рту и одним глотком опустошил.

— Договорим позже! — пробормотал варвар, и бог вина наконец решил, что с него хватит.

Конан очнулся, чувствуя неприятную скованность в движениях. Он попытался почесать живот, заодно проверив наличие на нем кошелька с серебряными монетами, но своей руки не обнаружил.

Открыв глаза, он увидел над собой лицо с явно выраженными признаками слабоумия — узким лбом, нависшими бровями и общим выражением дурашливой веселости. На лице повсюду имелись следы давних ожогов. Свет падал на него узкими полосами из маленького окошка под потолком.

— У-у, — сказало лицо, и слюна потекла но голому, изуродованному огнем подбородку.

— Очнулся, красавчик, — послышался другой голос.

Конан повернул голову на звук. Совсем чуть-чуть. Большего у него и не могло получиться. Но это обрадовало его — значит, не все потеряно: шея, по крайней мере, у него осталась.

Над ним на корточках сидел знакомый из таверны.

— Хочешь договорить? — спросил Конан. Знакомый расхохотался.

— Ты мне нравишься, парень, — заявил он, когда приступы хохота перестали сотрясать его тело. — Ты мне понравился сразу, еще там, на мосту, когда ты достойно ответил хозяину. Достойно, но, к сожалению, слишком резко. Не знаю, имел ли ты на это право. Но будь ты даже самим фараоном, тебе все равно бы пришлось отвечать. Хозяин не терпит оскорблений.

Ум Конана выбрался на более-менее освещенный участок — и все стало проясняться. Он понял, кто перед ним. Этот первое обстоятельство повергло его в уныние, особенно в сочетании со вторым — Конан был прочно связан и почти лишен возможности двигаться.

— Тебе повезло только в одном, — продолжал новый знакомый. — Хозяин занимает в правительстве высокую должность и любит, чтобы были соблюдены все формальности. Так что тебя не просто покалечат. Тебя сначала будут судить.

Конан слушал, продолжая мысленно обследовать свое тело и уточняя подробности случившегося накануне.

То, что он выяснил, не прибавило ему удовольствия. Тело болело так, будто на нем попрыгала целая толпа демонов. Живот пострадал особенно, кошелек, естественно, отсутствовал.

— Кажется, меня уже начали калечить, — заявил киммериец. — Еще до суда.

Знакомец усмехнулся.

— Ну, это не мы виноваты. Это ты ответил совсем за другие оскорбления. И ответил человеку намного менее благородному, чем мой господин. Поэтому он решил воздать тебе должное сразу, не откладывая дело на верхнюю полку.

— И кто же это был?

— Хозяин питейного заведения со своими слугами. Когда я оставил тебя в таверне, направившись за помощью, чтобы доставить тебя сюда, они воспользовались твоей беспомощностью и всласть повеселились.

Конан с тревогой еще внимательнее прислушался к своим ощущениям. Хвала Крому, мстители не дошли до непоправимых грубостей. Следует быть осторожнее с простолюдинами.

— Суд состоится завтра утром, — сообщил знакомый и скрылся из поля зрения.

Лязгнула дверь.

— У-у, — снова подал признаки жизни слабоумный.

— Если хочешь что-то сказать, говори яснее! — раздраженно отозвался Конан.

Человек приблизил свое лицо к лицу киммерийца и открыл рот, показав туда пальцем. Во рту было пусто как в кошельке нищего. Главное сокровище — язык — отсутствовало.

* * *

Утро ознаменовалось тем, что безъязыкий страж Конана погасил масляную лампаду, накрыв ее медным колпаком. Рассвет был тусклым. Освещение стало гораздо хуже, чем при горящей лампаде.

Зато Конан чувствовал себя куда лучше, чем накануне. Страж ослабил путы, и к Копану вернулось ощущение конечностей — он мог слегка двигать ими, разминая их и не давая застыть крови. Он занимался этим целый день и всю ночь.

Лязгнула дверь.

— Ты готов? — осведомился телохранитель Линфаня.

За ним стояли его соратники с суровыми, угрюмыми лицами.

— Если я скажу «нет», меня, что, отпустят? — поинтересовался Конан.

— Нет, — сказал телохранитель.

Конан, как мог, пожал плечами. Его принялись вязать. К уже имеющимся путам прикрепили веревки. За четыре свободных конца ухватились телохранители Линфаня. Конан быстро был поставлен на ноги и принужден идти.

Он внимательно запоминал путь. Коридоры, повороты, лестницы, звуки и запахи, доносившиеся из-за приоткрытых дверей. Это жилой дом. Значит, Линфань поместил его в темницу в собственном доме.

Сам хозяин уже ожидал пленника во дворе, сидя в паланкине. Занавески были отодвинуты, и Конан смог в полной мере полюбоваться на проявление радости при своем выходе. Лисья мордочка Линфаня излучала довольство.

— Твой язык — враг твой! — заявил Линфань, ожидая, что пленник ужаснется смыслу сказанных слов. По мнению Линфаня, он был неглуп и понял намек в виде его ночного стража.

На лице Конана не дрогнул ни один мускул. — Ты, я вижу, подрастерял свое красноречие, варвар! Но ничего, больше оно тебе не понадобится! — Линфань расхохотался.

На базарную площадь вышли сотни рабов, принявшихся собирать мусор, чинить опрокинутые навесы, шатры и помосты. Они быстро справились со своим делом. Еще до того, как солнце нагрело крыши домов города Шеват и разбудило господ, отправившихся торговать на рынок.

Конана провели по базару. Мальчишки были уже тут как тут и восприняли появление узника, как повод от души повеселиться. Они прыгали вокруг него, как бесноватые, и пытались ударить его палкой.

Камнями кидаться не пробовали. Никто не хотел получить от стражей такой подзатыльник, от которого сознание приходит в упадок, и мозги через нос проливаются на мостовую. А все знали, что стражи не преминут ответить подобным образом, если какой-нибудь из камней заденет их.

Палка в этом отношении была гораздо более безопасным инструментом. Ею можно нанести удар с близкого расстояния. Главное — не попасть под путы и избежать встречи с ногой узника.

Рабы смотрели на Конана сочувственно. Торговцы плевались в его сторону, но достаточно равнодушно — просто так полагалось по ритуалу. Если бы они вели пленника, то другие тоже бы стали плеваться в знак солидарности.

Линфань высовывался из паланкина и кивками благодарил самых влиятельных людей. Линфаня знали все, и он знал всех.

От угла храмовой стены прошли по северной улице и двинулись напрямую ко дворцу. Дворец был окружен стеной, внутри которой располагались ходы для военных нужд и на город смотрели узкие бойницы.

Широкие западные врата были открыты, и люди непрерывным потоком входили во дворец и выходили из него.

Возле западной башни находилась площадь суда, выложенная коврами и уставленная сосудами с благовониями. По углам ее были воздвигнуты рамы, обернутые шелком с надписями старинным письмом. От вершины северной башни спускался канат, увешанный разноцветными флагами.

Площадь суда была заполнена самым разным народом. Были здесь и вендийцы в белых одеждах и с темной кожей, и кхитайцы р желтых и черных одеждах, и какие-то мрачные люди в грубо сшитых шкурах, и даже соплеменники Конана с одухотворенными лицами и тяжелыми посохами, которые обычно использовались для защиты, а не для того, чтобы опираться на них при ходьбе. Сейчас они праздно лежали у ног своих владельцев. Находилось здесь также несколько женщин и рабов.

Царица появилась на троне под полупрозрачным покрывалом. Трои несли двенадцать телохранителей. Они поставили трон на возвышение и уселись вокруг, поджав под себя ноги.

К трону приблизился человек с лысой головой, на которой выделялись непомерно большие уши. Он встал на колени и наклонил голову к Ыарице.

— Я — речь царицы Аринны, дочери этого города, — объявил он.

Тень на троне под покрывалом пошевелилась.

— Я знаю, — сказал человек, объявивший себя «речью царицы», — что первым делом на сегодня назначено важнейшее дело министра Линфаня, хранителя тайных покоев. Я знаю, что он считает себя оскорбленным чужеземцем, которого повстречал у ворот города. Так ли это, Линфань?

Линфань вышел вперед, поклонился и ответил:

— Да так, ваша мудрость!

— Скажи, Линфань, опора нашего города, любезный нашему сердцу человек, какие именно слова сказал чужеземец, осмелившийся оскорбить тебя?

— О, царица, я не могу произнести их, ибо они позорят трон!

— Разве наш трон столь слаб, что его могут опозорить слова какого-то чужеземца? Неужели его жалкие слова сильнее нашего трона?

— Но царица… — Линфань покраснел и обвел глазами присутствующих.

Улыбнулись только киммерийцы и две женщины с непокрытыми головами, в зеленых одеждах с блестками. Остальные смотрели на Линфаня с вниманием охотника, выглядывающего из засады.

— Царица… — повторил Линфань. — Уста мои не в силах сказать правду. Но солгать я не могу и поэтому отвечу правдой, облеченной в слова, которые, может быть, не столь сильно и опасно ранят слух присутствующих здесь граждан. Этот чужеземец, которого вы видите в путах, назвал меня, министра Линфаня, хранителя тайных покоев, тем словом, что обычно обозначает то, что выходит у человека через рот, но не является словом, добавив к этому слову эпитет, относящий его к тому разряду животных, на которых возят тяжести крестьяне.

Тень на троне иод покрывалом вздрогнула, и до присутствующих донесся смех царицы. Из вежливости все стали смеяться, хотя и не понимали, над чем.

— Что, что? — сказал человек, исполнявший роль «речи царицы». — Что ты сказал? Мы совершенно не поняли! Мог бы ты изъясняться попроще? Мы совершенно не понимаем, как такое витиеватое выражение вообще может кого-нибудь оскорбить!

Линфань стал красным, как заходящее солнце.

— Не могу не объявить правды, — произнес он. — Чужеземец назвал меня блевотиной осла.

Аринна снова засмеялась.

— И с этим ты пришел сюда, мой министр? — спросила она, с трудом подавив хохот. — Я не вижу в сказанном преступления. Чужеземец, возможно, ошибся, но когда он говорил это, он всего лишь говорил то, что думал в тот момент… Он свободно высказал свое мнение… Освободите чужеземца!

Телохранители Линфаня сняли с Конана путы.

— Мы доказали несправедливость твоего обвинения, уважаемый Линфань, — заявила царица. — Ты теперь должен возместить убытки, которые причинил обвиняемому. Он причинил тебе какие-нибудь убытки, Конан?

— Верните ему меч, — приказал Линфань. Один из телохранителей отправился к министру домой за мечом. Ему вручили флаг царского гонца, и он, выкрикивая «Дорогу! Дорогу!», понесся по улицам. За ним с гиканьем устремились мальчишки.

— Что касается моральных убытков… — заговорил человек-речь Аринны. — Какого возмещения, Конан, ты потребуешь?

Конан не ощущал особых моральных убытков, причиненных его достоинству. Он посмотрел на Линфаня и подумал, что не стоит требовать с него никакого возмещения. Министр был красен лицом и зол. Лучше уж лишний раз не дразнить тигра.

— Я полностью удовлетворен, — сказал Конан. Линфаня его великодушие разозлило еще пуще.

* * *

Линфань вернулся домой в жутком настроении. Ему хотелось немедленно содрать с кого-нибудь одежду и подвергнуть несчастного суровому наказанию. Едва министр успел войти к себе во двор, как на глаза ему попался старый раб о чем-то с улыбкой беседующий с наложницей. Линфань тотчас рассвирепел.

— Ты, червь, смеешь разговаривать с моей женщиной! — завопил он.

Телохранители немедленно бросились вперед и схватили обоих.

Линфань приказал носильщикам опустить паланкин и составить живую дорогу. Это было исполнено. Пока Лифань стоял на одном теле и делал шаг на следующее, тот человек, с которого он сошел, бросался вперед и вновь ложился под его стопу. Идти было не очень удобно. Тела колыхались, и через десяток шагов Линфаня охватило неприятное головокружение, но перед ним уже стояли пойманные преступники.

— Червь! — повторил Линфань. — Я прикажу содрать с вас обоих кожу.

Наложница побледнела, ноги старика подкосились, и девушка была вынуждена поддержать его. Линфань почувствовал облегчение.

— Отец! — со стоном в голосе проговорила девушка, обращаясь к старику и не глядя на господина.

Она не смогла удержать старика, и он осел на землю, а потом и повалился наземь, словно бурдюк с водой.

— О, господин! — опомнилась девушка, оставив старика и обратившись к Линфашо. В глазах ее стояли слезы. Она обняла обувь господина и принялась покрывать ее поцелуями. — О, господин!

Линфань сошел со спины носильщика, вырывая свою ногу у наложницы, которая потащилась за ней, не в силах отпустить.

— На этот раз я не буду приказывать содрать с вас кожу. Богиня милостива к слугам своих возлюбленных чад, но учтите, что все ваши прегрешения записываются в небесную книгу, и вам обязательно будет воздано по заслугам.

— О, благодарю, господин! — возопила наложница.

— Снимите с нее одежды и дайте ей десять ударов мягкой плетью по бедрам, — распорядился Линфань.

Ярость и гнев сменились желанием плотно пообедать. Линфань прошел в любимую из своих комнат, из окон которой можно было видеть снежную вершину горы Тасса.

Крики наложницы, доносившиеся со двора, ублажали его слух. Запахи, доносившиеся из кухни, возбуждали его аппетит. Он приказал своему флейтисту сыграть что-нибудь нежно-грустное, и велел принести сладкого вина.

Не успел он сделать, как следует, первого глотка — густое вино только начало течь по языку — как вбежал привратник и, бросившись на колени, доложил:

— К вам посетитель. Требует встречи с вами! — с этими словами привратник положил к ногам господина золотой брусок в мину весом.

— Хм, — вымолвил Линфань. — Пусть войдет. Перед Линфанем предстал высокий человек в богатой одежде. Лицо его чуть не лопалось от гордости и непомерной спеси. Он равнодушно скользнул взглядом по роскошной обстановке и прелестному виду из окна, но с почтением остановился на хозяине.

— Я — Ривал, брат Валлара, — сказал посетитель.

— Садись, я готов разделить с тобой свои мысли, вино и пищу! — ответил Линфань.

Ривал коротко поклонился и сел.

— Не буду скрывать своих намерений, — сказал он. — Лучшего момента не сыскать. Я пришел издалека. Много лет не было меня в нашем благословенном городе, и маленькая принцесса, которой я втайне восхищался, будучи несмышленым юношей, выросла за это время и стала царицей. О, да! Мои юношеские грезы словно сбылись. Я столько раз представлял ее…

Линфань будто невзначай уронил золотой кубок, и вино выплеснулось па пушистый ковер из шкуры единорога.

— О, я вижу, теперь я вижу, что слишком далеко зашел! — воскликнул гость. — Не буду, не буду… Я лишь в восхищении закрываю свой рот, не способный вымолвить о царице и слова правды, но и мое молчание достаточно красноречиво… — Гость замолк.

Служанки заменили приборы и шкуру. На этот раз единорог был сероватый с изысканными разводами.

— Я бы больше хотел услышать о ваших намерениях, чем о красоте царицы, — заговорил Линфань.

Ривал всплеснул руками.

— Что я слышу? Неужели газелеокая чем-нибудь прогневила вас?

— Ничуть, — ответил Линфань, но в его голосе не было искренности.

Она заставила вас вновь пережить мучительный стыд? Она предпочла грязного молодого варвара своему учителю и наставнику? Она посмеялась над вами?

Линфань спрятал глаза за большим золотым кубком в форме льва.

— Я знаю, что, может быть, огорчу вас, снова напомнив об этом, но она начала свой путь вниз с сегодняшнего суда. Такого позора не вытерпел бы старый царь, — сказал Ривал.

Линфань поставил кубок и внимательно посмотрел Ривалу в глаза.

— Да, — объявил Линфань. — Это правда. Суд был ужасен.

— Следовало бы прервать ее падение. Остановить в самом начале. Чтобы она не сломала себе кости, не порушила то, что творилось многими поколениями. Ей требуется хороший муж. Тот, кто сумеет обуздать ее страсти. И, боюсь, что супруг нужен царице немедленно. Иначе она может объявить своим мужем этого чужеземца.

— Она не посмеет…

— Посмеет. И вы, господин министр, знаете это не хуже меня.

— Кого же вы предлагаете?

Ривал взял кубок и пригубил вино. Взгляд его остановился на вершине горы Тасса.

— Себя, — объявил он. — Я — единственный, кто по-настоящему пригоден к этому делу. Я сумею обуздать царицу.

* * *

Аринна быстрой летящей походкой прошла по коридору к тайным покоям, где под надежной охраной обрел предпоследнее пристанище ее отец. Остановившись перед тяжелой окованной дверью, царица отослала телохранителей и служанок. Они удалились лицами к ней и непрерывно кланяясь.

Аринна осталась одна — и внезапно с ней произошла разительная перемена, словно из нее вынули внутренний стержень. Царица опустила плечи, голову, уголки губ. Вся она представляла теперь воплощенную скорбь — и неизвестно было, какой из образов был настоящим: тот, в каком она представала на людях, или тот, в каком она собиралась явиться перед отцом.

Она приблизила губы к отверстию в ухе демона-стража и прошептала тайные слова. В двери глухо стукнуло, раздался возглас приказа, слов которого невозможно было разобрать, и заработал механизм отпирания двери.

Царица отступила на шаг. Дверь дернулась, и створки распахнулись внутрь тайных покоев.

Аринна вздрогнула, когда огромный лохматый пес с лаем и горящими глазами бросился к ней. Она никак не могла привыкнуть к нему, хотя он приветствовал ее на входе в тайные покои, сколько она себя помнила.

Пес остановился в нескольких шагах от порога, поднял голову и завыл. Аринна прошла внутрь и потрепала пса между ушами. Он продолжал выть, потом в нем что-то щелкнуло, он опустил голову и начал с еле слышным жужжанием двигаться назад вдоль щели в полу, не поворачиваясь и не сгибая ног.

Призрачный свет струился с ажурного потолка, закрытого желтоватыми стеклами. Он падал на десятки тысяч серебряных листьев, дробился и распадался на мелкие пятна, медленно вслед за солнцем ползущие по саду. Медные стволы и медные ветви не могли шевелиться.

В этом саду не было ветра, который мог бы играть с ними. Птицы, сидевшие на ветвях, умели двигать только головами и открывать клюв, когда наступал определенный час. Четыре раза в день они начинали свое движение — и тогда сад наполнялся чириканьем, свистом, щелканьем. Но проходило несколько мгновений, и все замолкало — до следующего обозначенного часа.

Говорили, что можно обозначить другие часы, повернув что-то в главном механизме, но никто — ни царь, ни нынешняя царица — этого пока пи разу не сделали.

Кроме деревьев и птиц, в саду были маленькие пруды, в них плавали рыбы, которые непрерывно шевелили плавниками и двигались. Рыб не нужно было ни кормить, ни заводить — они плавали сами по себе. Садовник объяснял, что двигается вода, подчиняясь скрытым среди кораллов и камней лопастям, а рыбы устроены так, что плавники у них шевелятся от течения воды.

Отец сидел в кресле из витого дерева. Его тонкие пальцы свисали с подлокотников, кожа была серой, словно пергамент. Он безучастно смотрел вниз. Губы застыли в гримасе улыбки. Двигались только глаза. Нижняя половина его лица была парализована — он не мог ни говорить, ни есть. Его кормили через трубку, вводя в пищевод жидкую кашицу.

— Я рада вас видеть, отец! — воскликнула Аринна, опускаясь перед ним на левое колено и целуя руку. Пальцы его чуть заметно шевельнулись.

— О, отец! Сегодня я видела странный сон, пересказывать который не решаюсь. У меня было такое чувство, что кто-то близкий обманывает меня, и что я тоже лгу. Ложь опутала меня в этом сне, отец. Я боюсь. Неужели это правда? И неужели мне предстоит что-то неприятное, ужасное?

Отец запрокинул голову и закрыл глаза.

— Ты не хочешь слушать, отец? Ты осуждаешь меня? Я не должна была тебе ничего говорить? Если это так, кивни, если я ошиблась, качни головой. Сделай, как было прежде между нами условлено! Отец, ответь мне хоть чем-нибудь!

Аринна почувствовала раздражение и на мгновение закрыла глаза, чтобы мысленно сказать себе, что нужно быть спокойной — отец не обязан понимать, ее с полуслова. Она несколько раз вздохнула, прежде чем открыть глаза.

Что-то в окружающем было не так. Аринна вскочила и собиралась крикнуть стражей тайных покоев, но слова застряли у нее в горле. То, что она увидела, было настолько невозможным, что она отнюдь не сразу приняла это за реальность.

— Да кто вы такие? — грозно спросила она. Голова механического пса валялась возле ног

человека в зеленой одежде. За ним стояли мрачные личности, одна другой отвратительнее. Они разглядывали царицу с нескрываемой похотью, они буквально раздевали ее глазами. Так на нее еще никто не смотрел.

— Убирайтесь! — крикнула царица. Они захохотали.

Человек в зеленой одежде медленно подошел к ней и дотронулся до ее плеча. Аринна возмущенно отдернула руку.

— Да что вы себе позволяете! Стража! — вскрикнула царица.

— Я рад, что вы так бурно воспринимаете мое появление, — сказал человек. — Меня зовут Ривал, и я думаю, мы теперь долго, очень долго будем вместе…

— Стража! — повторила Аринна, но никто не отозвался.

— Я буду вашей стражей, — заявил Ривал. — Я буду охранять ваши сны и ваше земное тело. Я буду вам опорой в пути и повозкой, которая доставит вас туда, куда вы захотите. Разумеется, при одном-единственном условии — вы станете моей супругой…

Аринна едва не задохнулась от возмущения. Лицо ее покраснело, как закатное солнце.

— О, нет! Я не тороплю вас с ответом. Недельку я подожду. Может быть… — сказал Ривал. — Унесите старика.

Двое воинов взяли кресло с отцом Аринны и потащили его. Он сидел безучастно. Руки его безвольно лежали на подлокотниках.

— Отец! — вскрикнула Аринна. — Вы не посмеете! — Она сделала шаг за отцом, но Ривал встал на ее пути и покачал головой.

— Посмеем, — молвил он. — Вы теперь в моей власти. Вы будете жить здесь, пока не станете более благоразумной. Вам будет приносить лучшую пищу, лучшие напитки, но вы ни с кем не сможете общаться. Любой, с кем вы заговорите, кроме моих людей, будет немедленно убит. Вы также не сможете покинуть сад. И изо дня в день вы будете слушать пение этих мертвых птиц и видеть свет, отражающийся от серебряных листьев.

— Мой народ не потерпит!… — начала было Аринна.

— Он потерпит. Мы объявим ему о днях удаления. Никто ничего не заподозрит. По крайней мере, некоторое время.

* * *

Дворец тайных покоев стал темницей для единственной узницы — царицы Аринны. Она не понимали, почему бездействует стража Тайных покоев, куда смотрит министр. Она ждала, что затянувшееся безумие обернется шуткой, что вот-вот войдет министр Линфань и скажет, что виновники наказаны и определены в сумасшедший дом пожизненно.

Она ждала, что проснется и обнаружит, что все это было сном. Но проходили часы, утро сменялось вечером, ночью… и снова настало утро. Аринна проводила время между сном и явью, то засыпая, то просыпаясь. Яства остались нетронутыми.

Солнце совершило полный круг. Аринна встала у окна и увидела среди деревьев тень идущего человека.

— Линфань! — позвала она. Но она обозналась.

Это был Ривал. Он поднялся по ступенькам дворца и вошел в покои царицы. Взглянув на нетронутые яства, он с неудовольствием покачал головой.

— Где мой отец? — спросила Аринна. — Я хочу видеть его.

— Зачем? Разве он что-нибудь может решить? Он же парализован, и речь позабыла его. Он не поможет тебе ни в каких решениях. Благословения на наш брак он тоже вряд ли даст, так же как и запретить этот союз он не сможет. Он — ничто.

— Нет! — возразила Аринна. — Для меня он не ничто!

Ривал усмехнулся.

— Ничто и не ничто слишком близко стоят друг к другу. Тебе это известно. Не обманывай себя. Обещаю, что и я буду говорить тебе только правду.

Аринна уткнула лицо в ладони. Она чувствовала, как в горле образовался тугой комок, словно она проглотила мышь. Она не могла ничего больше сказать.

— Я жду, — заявил Ривал. — И я не намерен ждать слишком долго. Учти, что я привык добиваться своего. Я не остановлюсь даже перед тем, чтобы убить твоего отца.

Ривал взял персик и откусил от него. Сок потек по его завитой бороде.

— Зря вы отказываетесь… — заметил он. — Я ведь для вас старался. Для своей единственной возлюбленной, которую ценю не меньше собственной жизни.

— А как вы цените собственную жизнь? — спросила Аринна, с отвращением глядя на Ривала.

— Достаточно высоко. Но ты, как и моя жизнь, — в полной моей власти. Я могу поступить с тобой как с рабыней, я могу засечь тебя до смерти, могу снять с тебя кожу и натянуть на свой боевой барабан, могу отдать тебя солдатам, чтобы они пользовались тобой, пока ты дышишь, могу заживо зарыть тебя в землю или сжечь. Так что выбор у тебя невелик — либо позорно умереть, либо законно разделить со мной ложе!

— Нет, — сказала Аринна. — Я лучше выйду замуж за паука.

Она произнесла эти слова мягким, нежным голосом, которым разговаривают с непослушным ребенком, увещевая его. Глаза Ривала сузились и стали колючими, как шипы черного дерева. Он резко повернулся и порывисто вышел, хлопнув дверью, Золотая статуэтка бога грозы, стоявшая на столике рядом с дверью, упала и покатилась по полу.

Силы оставили Аринну. Она опустилась на леще, вытянулась на спине и закрыла лицо руками, беззвучно зарыдав.

* * *

Наступил день жертвоприношения северному лицу Шеват. Народ собрался на площади северного лица. Тревожные разговоры звучали повсюду. Говорили, что царица все еще не окончила дней уединения, что она забыла о своем народе, что она предпочла собственные интересы интересам народа, что ей вообще до людей нет никакого дела.

Другие возражали: наверняка случилось что-то необычное, иначе царица бы не удалилась в Тайные покои. Она всегда любила свой народ — и жертвоприношения всегда совершались в срок и как положено. Ни разу еще за три года после смерти старого царя, его дочь не нарушила установленного порядка.

Конан пришел вместе с остальными. Ему хотелось еще раз увидеть Аринну. Надменная дочь своего города, она заронила в сердце варвара какую-то странную страсть. Он желал ее не только обычным образом, как желал всех женщин до этого, и это была не просто тяжесть в груди, какую он чувствовал однажды. Аринна вызывала в нем противоречивые чувства. Ее властность и раздражала, и завораживала его.

— Министр Тайных покоев лично объявит волю царицы Аринны! — закричал глашатай, прервав мысли варвара.

Линфань вышел из ворот храма в сопровождении своих телохранителей. На нем была торжественная одежда министра — со всеми знаками отличия.

— Я объявляю волю царицы Аринны! — сказал Линфань. — Она углубилась в уединение и лишь на несколько мгновений прервала его, чтобы написать своему народу! Она любит вас! — Линфань прервался, ожидая, что народ воздаст царице хвалу громкими криками, но никто не проронил ни звука.

Линфань пожал плечами и достал из рукава свернутый трубкой пергамент, скрепленной тесемкой с печатью из хрупкой глины. Он разломал печать надвое, развернул свиток и прочел:

— «Царица Аринна сообщает своему народу, что начала дни удаления от скверны, что начала очищаться от суеты, от безумных человеческих слов, от всякой нечистоты и смуты. Она сообщает, что найдет в себе силы полностью избавиться от миазмов и стать готовой для защиты города».

Линфань кончил читать и отдал свиток служителю храма.

Народ по-прежнему безмолвствовал, но таилась теперь в его безмолвии скрытая угроза. Линфаню стало не по себе.

— Такова воля царицы Аринны, да будет она защитой городу! — выкрикнул он и удалился.

* * *

Конан вышел с площади северного лица вслед за Линфанем и направился ко дворцу. Судейский двор был заполнен галдящей толпой. Он сейчас представлял собой нечто вроде второго рынка. Только здесь предлагали в основном развлечения и товары, сопутствующие развлечениям.

Вокруг звучали призывы приобретать препараты, возбуждающие влечение к женщине, аппетит и память. Продавцы шербета и сладостей выделялись из толпы шестами, прикрепленными к спинам, на которых развевались узкие длинные флаги. Имелось несколько балаганов и шатер, где, судя по надписи, демонстрировали двухголовую бородатую женщину — «признаки пола выставлены для полного осмотра». Возле этого шатра толпились робкие юноши из богатых семей.

Конан поднялся по крыльцу и увидел стражей в полном облачении. Они смотрели строго перед собой, словно зрачки их были намертво прикованы к единственной точке в мире.

— Я хочу поговорить со слугой царицы, — сказал Конан.

Он не надеялся на немедленный ответ — и когда солдаты, по-прежнему не обращая на него внимания, повернулись и толкнули каждый свою створку двери, открывая вход во дворец, Конан на мгновение растерялся.

За дверьми стоял человек в белых одеждах. Он словно бы ждал Конана. Он поклонился варвару, как будто перед ним был уважаемый посол из другой державы.

— Господин Конан, — сказал он. — Вас ждут. Вас велено проводить.

Киммериец был удивлен. Такая любезность заставляла подозревать дурное. Хотя, сказал себе Конан, царица ведь и прежде проявляла к нему немалую благосклонность.

Человек в белых одеждах повернулся к северянину спиной и направился направо, к западной башне.

— Ты не сказал, кто меня ждет, — произнес Конан.

Человек не ответил. Он вел киммерийца по бесконечным коридорам, лестницам, залам. Они поднялись на четвертый этаж. Только тогда этот человек остановился, обернулся и сказал:

— Будь здесь.

И быстро вышел. Конан приблизился к окну и взглянул вниз. До слуха Конана долетали призывы покупать замороженный сок, ароматные палочки, шелковые платки и средства для женского и мужского удовлетворения. Возле шатра с бородатой женщиной никого не было, зато изнутри раздавался нудный, надсадный стук мелких барабанов и вой кифары — представление началось.

— Вот он! — раздался голос.

Конан обернулся и увидел толпу воинов в боевом облачении. Понятно, что они явились не прислуживать за обедом. Воины издали боевой клич и кинулись к киммерийцу, потрясая оружием.

* * *

Конан бросился назад, но дверь на лестницу не отозвалась на его усилия. Он рванулся к другой двери — и на этот раз его ждала удача.

Он очутился в длинном коридоре с множеством маленьких статуэток, курильницами благовоний, гобеленами и фривольной росписью на потолке. Пахло одуряюще. Конан попробовал взять статуэтку, но это ему не удалось, зато удалось опрокинуть курильницу. Он обернулся и толкнул ее под ноги преследователям.

Первый из них споткнулся и упал. Следовавшие за ним споткнулись об него. Конан опрокинул еще несколько курильниц. Запах стал более сильным.

Конан добрался до двери в конце коридора, затворил ее за собой и задвинул засов, но счастья это ему не прибавило — сквозь древесину сразу же пробились несколько клинков, полетели щепки.

— Хлипкие здесь двери! — пробормотал северянин, оглядываясь в поисках выхода.

Он очутился в купальне. Все здесь сверкало серебром — стены бассейна, решетчатые окна, треножники с масляными светильниками.

Конана особенно заинтересовали окна. Он подошел к одному из них и попробовал отогнуть решетку. Мягкий металл легко поддался натиску киммерийца, и через мгновение он уже стоял на карнизе, опоясывающем здание. Внизу передвигались тюрбаны, тюбетейки и фески. Колыхались цветные крыши паланкинов.

Дверь за спиной Конана рухнула, и он был вынужден сместиться по карнизу дальше. В пролом высунулась кудлатая голова и, словно по наитию, сразу же повернулась в сторону киммерийца.

— Вот он! — закричала голова, и немедленно поплатилась за это.

Конан вытянул ее вместе с телом сквозь пролом и не удержал. Кудлатый стражник с криком полетел на площадь, посеяв панику и расплескав свои мозги по мостовой.

— Эй! — заорал другой стражник, тоже высовываясь и глядя на разбившегося соратника.

Голова его повернулась, и глаза наполнились страхом. Вытаскивать этого оказалось труднее. Он был больше предыдущего и к тому же упирался изо всех сил.

Но это ему не помогло. Полное тело ударилось о камни мостовой со звуком дыни, рассекаемой тесаком.

Конан слышал возню в купальне. Время от времени доносились выкрики:

— Убьем его!

Но в пролом больше никто не высовывался.

Киммериец переместился по карнизу и перебрался на стену северной башни. От вершины башни вниз на площадь спускался канат с разноцветными флагами. Конан перекинул плащ через канат и, закрыв глаза, поехал вниз. Флаги били его по лицу все сильнее. Когда, по его расчетам, он должен был достигнуть площади, варвар открыл глаза. Зеленый флаг с изображением окровавленной морды обезьяны хватил его по лицу с силой пощечины разъяренной любовницы. Конан едва не лишился глаза.

Следом за этим ударом последовал другой. На этот раз «отличилась» мостовая. Но Конан был готов к этому и приземлился по всем правилам, успев сорвать с каната плащ и упасть на него боком.

Правда, он не избежал столкновения с дородной женщиной, на встречу с которой не рассчитывал. Она обладала огромной грудью и была как будто знакома Конану.

— Снова ты! — завопила она и попыталась встать.

Конан вспомнил, где ее встретил впервые. Но на этот раз подавать ей руку не стал. Со стороны дворца слышались дикие крики и призывы поймать беглеца. Все оглядывались, но, похоже, никто, кроме матроны, не мог и догадаться, о каком беглеце идет речь. Люди привыкли смотреть прямо перед собой или вниз, под ноги, а задирать голову и таращиться в небо привычки у них не было — и поэтому никто не заметил спуска Конана по канату.

Дородная особа встала и только теперь услышала, что именно кричат стражники с дворца. Ее лицо преобразилось и озарилось злобной радостью, от чего стало еще более безобразным.

— Это он! — завопила она. — Беглец!

Она показывала на Конана пальцем и в возбуждении тяжело притопывала.

Киммериец даром времени не терял. Он уже находился далеко от своей разоблачительницы, и ее палец указывал на него не точно.

Кроме того, он снял с плеча перевязь и вытащил меч. Быстро бегущего человека с мечом, на лице которого читалась решимость, а в плечах и руках явно имелась сила, никто из горожан не посмел остановить и осведомиться, за каким демоном он гонится или от кого убегает.

Но возле выхода с дворцовой площади все же произошла небольшая заминка. Стражники у ворот захотели убедиться, что Копан — не тот, о ком кричат стражи дворца. В грудь Конана уперлось острие копья с широким лезвием.

Конан отпрянул.

— Стой! — приказал стражник.

Конан узнал его — это был тот самый воин, что у ворот города предлагал ему службу.

— Не сейчас, — заявил киммериец и свободной рукой дернул копье на себя и в сторону, подставляя подножку воину.

Десятник с удивленным выражением на суровом лице пролетел не меньше пяти шагов, прежде чем врезался в толпу. Его соратники бросились ему на помощь. Но к настоящей битве они не были готовы. Всю службу они только тем и занимались, что устрашали обывателей и возможных преступников. В худшем случае им приходилось вязать воров, но те не оказывали вооруженного сопротивления.

В пылу схватки зарубив одного из нападавших, совсем еще мальчика, который принялся звать мать, пытаясь удержать вылезающие из живота внутренности, Конан проникся к этим мирным солдатам жалостью и с остальными поступил милосерднее, нанося им только неглубокие раны.

Из дворца выскочили воины.

— Вор! Вор! — кричали они. — Он украл амулет повелительницы!

Но даже это не сподвигло простых горожан броситься хватать Конана. Большинство из них слишком дорожило собственными долгими жизнями, чтобы отдавать их ради сомнительной идеи. Если бы они набросились все разом, тогда бы другое дело — у них был бы шанс, но по одиночке никто из них не смог бы выстоять против человека войны, охваченного дикой яростью.

Конан скрылся за воротами и устремился на юг. Добежав до угла дворцовой стены, он повернул на восток, достиг южной улицы и направился к юго-восточному кварталу, где находились постоялые дворы для чужаков. Прохожие оглядывались на него и с любопытством провожали взглядами.

— Вор! — снова донеслось до Конана.

Он заметил слева от себя не слишком высокую стену, запрыгнул на нее, подтянулся и перевалился во двор, рухнув прямиком на куст с остро пахнущими крупными цветами.

— Взять его! — завопила женщина, смутно видневшаяся в дверях дома.

Конан заметил небольшого, но сильного пса с уродливой мордой. Пес был похож на бритого льва, только раз десять меньше. Желтая слюна волочилась за ним по земле. Он утробно рычал, глаза его сверкали злобой.

Конан скатился с клумбы, вскочил на ноги и ткнул пса мечом. Тварь очень хотела жить — и умудрилась каким-то образом избежать встречи с острием.

Пес повернул вбок и свалился на землю, пытаясь зацепиться за землю, чтобы не попасть под следующий удар, приготовленный человеком.

Сильный пинок вернул пса на позицию, которую он занимал перед началом атаки.

Женщина вышла из дверей.

— Сидеть, Кесси! — приказала она. Она шла к Конану и улыбалась. Киммериец растерялся от такой встречи. Он ожидал страха, паники, а вместо этого наткнулся на любезность. Незнакомая женщина встречала его как дорогого, долгожданного гостя.

— Я знала, что богиня внемлет моим молитвам! — воскликнула женщина.

Она подошла ближе, и Конан узнал ее. На площади западного лица Шеват именно эта женщина предложила ему лишнюю циновку, которую «случайно» прихватила с собой.

* * *

На следующее утро Конан отправился восполнить силы в кабак. Не то, чтобы он очень устал в объятиях женщины — физическая близость не была ему в тягость, он умел экономно расходовать силы, но ее настырность и липкость замучили его душу. А Конан знал только один способ исцеления души.

Он выбрал ближайший к дому женщины кабак, испускавший ароматы съестного на расстояние не меньше полета стрелы. Возле входа в качестве рекламы валялся пьяный в луже, растекавшейся из-под него.

Конан задержал дыхание и позволил себе вдохнуть только у стойки. Дыхание, как выяснилось, можно было и не задерживать. Запахи возле стойки все равно напоминали именно то, чего опасался Конан.

— Пиво крепкое, черное. Пиво легкое, светлое. Сухари, — без выражения сказал кабатчик с лицом скучающей лошади.

— Крепкое, — ответил Конан. Перед ним появилась деревянная кружка с обкусанными краями. Варвар облокотился о стойку и, наблюдая за действиями кабатчика, который усердно возил по стойке тряпкой, принялся потягивать пиво.

Дурной это был напиток, с привкусом гнили, с горечью, но искать сейчас лучший в другом кабаке не было никакого желания.

За спиной Конана вдруг раздался отвратительный, громкий хохот и удар по столу.

— А я тебе говорю, что это я прикончил его! — орал мужчина в одежде наемника, перегнувшись через стол и давя животом кружку. — Я, я — и никто иной, как я! — Кулак мужчины поднялся и опустился на стол.

— Ты был пьян! — заявил его собеседник.

— Ничуть! — Мужчина подался назад и грохнулся на табурет.

— Но как же ты мог убить его, когда он уже год как мертв!

Наемник сграбастал со стола кружку, которую только что пытался раздавить и удивленно заглянул в нее. Взгляд его перекочевал в сторону кабатчика и па мгновение задержался на Конане.

Кабатчик нагнулся и вдруг легко перепрыгнул через стойку, неся кувшин с пивом. Лицо его при этом лихом прыжке осталось все таким же скучающим и равнодушным.

Кувшин остановился на столе, а кабатчик, получив мзду, вернулся на место тем же образом. Конан был единственным, кто с любопытством наблюдал за перемещениями кабатчика. Другие посетители не обратили на его кульбиты никакого внимания.

— Нет, — повторил наемник, отхлебнув прямо из кувшина, пена струилась по его подбородку. — Ничего подобного. Старый царь был жив. Он был жив, когда я его убивал!

— Вечно, ты придумываешь что-нибудь несусветное, Макробий! И как тебе только такая чушь в голову приходит!

Макробий подпрыгнул на своем сиденье и зарычал. Кувшин опустился на голову собеседника, который на сей раз внял аргументу Макробия и стукнулся лбом о стол, а затем повернулся на щеку. Осколки соскользнули с мокрого темени.

— Ничего я не придумал! — сказал Макробий и огляделся. — Что, кто-нибудь еще тоже считает, что я это придумал?

Посетителей в кабаке было не очень много — и самым заметным среди них был Конан. Макробий, похоже, предназначал свой вопрос именно для него.

Конан молча пил пиво, но глаза его не отрывались от разъяренного лица наемника.

Макробий поднялся и, сжимая в руке то, что осталось от кувшина, направился прямо к Конану.

Кабатчик опять перемахнул через стойку и покачал головой.

— Не люблю, когда в моем приличном заведении выясняют отношения подобным варварским способом, — произнес он.

— А кто тебя спрашивает, червяк? — поинтересовался Макробий. — Я обращаюсь не к тебе, а вон к тому типу, что прячется за твою спину.

Он преувеличил. Конан никак не мог спрятаться за спину кабатчика, поскольку тот был раза в полтора меньше его.

— Я поговорю с ним, — сказал Конан.

— Не вмешивайтесь, — заявил кабатчик, не оборачиваясь. — Это мое дело. Он снижает престиж моего честного заведения.

Конан не считал, что можно каким-либо образом снизить престиж этого кабака, у которого, по его мнению, вовсе не было никакого престижа, но спорить с хозяином не стал. В конце концов, должны быть у человека какие-нибудь иллюзии, иначе ему трудно жить.

— Вы еще разговариваете, слизняки? — спросил Макробий. — Ну, теперь я с вами поговорю.

Он бросился вперед, но кабатчик шагнул в сторону и, воспользовавшись инерцией его тела, послал его головой в стену стойки. Доски были прочные — они выдержали удар. Послышались громкий стук и жуткие ругательства. Голова Макробия тоже оказалась прочной.

Он попытался встать, но кабатчик решил не давать ему шанса. Он прыгнул ему на спину и ударил ногой по затылку. Макробий ткнулся лицом в пол.

Совершив все это, хозяин заведения невозмутимо вернулся на место.

— Вы, кажется, хотели поговорить с ним? — спросил он, обращаясь к Конану.

— Да, пожалуй, — ответил Конан.

Он оценил благородство кабатчика. Иногда и в людях низких профессий скрывается высокая душа. Макробий поднял окровавленное лицо и потрогал свой нос, который от грубого прикосновения хрустнул. Макробий взвыл.

Конан наклонился к нему.

— Я бы хотел уточнить: при каких обстоятельствах ты убил старого царя? — спросил он. — Если ты мне все скажешь, то я оставлю тебе жизнь.

Макробий все еще не верил, что повержен, и пытался сопротивляться. Несколько легких ударов ногой в челюсть вернули ему чувство реальности.

— Я скажу, — заявил он, выплюнув крошки зубов.

Кабатчик принял участие в судьбе разоблаченного наемника и убийцы. Он помог отвести его в отдельную комнату. На лестнице выяснилось, что кабатчика зовут Кулем. Он происходил из семьи благородной, но бедной. Все его предки занижались воинским ремеслом и вынужденно скитались по миру. Кулему это показалось неудобным, и он попытался осесть, заработав немного денег. На паях с неким Мааром он купил этот кабак.

В комнате Кулем с помощью нескольких действенных приемов, от которых даже Конана передернуло, напомнил Макробию, что у человека имеются веские причины, чтобы изъясняться правдиво и членораздельно. Макробий оказался понятливым, и напоминание не пришлось повторять дважды.

— Как я убил старого царя? Изволь. Мы прошли через подземный ход, — принялся рассказывать он. — Нас провел сам министр Тайных покоев, Линфань. Он открыл ход и запер его за нами. Никто не знает, что этот ход существует. Мы прошли в сад Тайных покоев и взяли старого царя, а царицу заключили под стражу. Во дворце Тайных покоев — вот где это было. Там она и сидит, царица.

— Кто ваш предводитель? — спросил Конан. — Кто все это затеял и для чего?

— Ривал. Он хочет сам стать царем. Он хочет, чтобы Аринна добровольно согласилась стать его женой — тогда он станет царем. Мы взяли старого царя, вывели его из сада и убили в одной из комнат для гостей. Так приказал Ривал. Он не хотел, чтобы старик жил. Он почему-то боялся старика. Но старик был очень плох. Он ничего не говорил и вообще находился при смерти. Убить его было просто. Я перерезал ему горло, и он даже улыбнулся после смерти.

Кулем не удержался и пнул Макробия в живот.

— Убирайся, ты свободен, — сказал Конан.

Макробий попытался встать. Но Кулем не позволил ему сделать это. Неуловимое движение рукой — и лицо Макробия, на котором начала появляться робкая улыбка, вдруг потеряло выражение. Наемник повалился на пол, ударившись головой о табурет и опрокинув его.

— Так лучше, — пояснил Кулем. — На пару часов он забудет о своей судьбе. Я заплачу парням, чтобы они вытащили его за город и оставили. Думаю, ему не захочется возвращаться. Он совершенно не опасен.

* * *

Конан хорошо запомнил, где находится дом Линфаня, и ему не составило особого труда влезть на стену. Двор был темен, окна все были закрыты ставнями. Откуда-то доносилась приглушенная визгливая музыка.

Конан мягко спрыгнул на землю и услышал тихий стон. Сделав несколько шагов он наткнулся на что-то теплое и мягкое. Луна выглянула из облаков и пролила на землю свой скупой, призрачный свет. Во дворе стоял столб, к которому была привязана девушка. Голова ее склонилась на грудь, глаза были закрыты. Она снова простонала.

Наверху хлопнул ставень. Конан прыгнул под дом, в тень. Свет из открытого окна упал на девушку.

— Заткнись, дрянь! — произнес смутно знакомый голос. — Ты мешаешь нашему господину наслаждаться музыкой! — И на девушку выплеснули воду.

Она подняла голову и открыла глаза. Взгляд ее уперся в Конана.

Он улыбнулся ей и приложил палец к губам. Девушка снова закрыла глаза. Свет, падавший сверху, сузился и исчез.

Конан пошел вдоль стены, прислушиваясь.

Он нашел окно, из-за ставней которого не доносилось ни звука. Подпрыгнув, варвар ухватился за карниз, подтянулся и лег на карниз животом. За ставнями по-прежнему было тихо. Лезвием ножа Конан открыл ставни и впрыгнул в комнату. Пол был покрыт мягким ковром. На ковре темнело несколько предметов.

Конан закрыл окно и очутился в полной темноте. Он опустился на корточки и двинулся вдоль стены к выходу из комнаты.

Не успел он пройти и половину пути, как дверь неожиданно открылась, и в комнату вошел человек с фонарем и мечом. Волосы человека торчали хвостом над теменем. Лицо его было круглым, а глаза выпученными. Он поднял фонарь и огляделся.

Увидев Конана, пучеглазый бросил фонарь и перехватил меч обеими руками, приняв боевую стойку.

Конан оружие вынимать не стал. Он наклонился, поднял с пола тяжелую глиняную чашу и кинул ее в голову пучеглазому.

Человек уклонился, при этом на мгновение потеряв Конана из виду и тем самым предоставив варвару достаточно времени, чтобы сорвать со стены гобелен с изображением трех львов, нападающих на слона. Пучеглазый вскрикнул и снова бросился на северянина, но кинутый в него гобелен, заставил его сражаться с тьмой. Конан шагнул к пучеглазому и попросту свернул ему шею.

На убитом были плащ и высокая шапка. Конан надел плащ и шапку, поднял фонарь и меч. Визгливая музыка доносилась откуда-то сверху. Конан быстро сориентировался. В прошлый раз, когда он находился здесь в путах, он был достаточно внимателен к деталям и запомнил расположение комнат.

Одна из.дверей у лестницы вдруг открылась, и в проем выглянула лохматая голова. Узкие глаза поморгали.

— Это ты, что ли? — спросила голова.

— Я, — сказал Конан.

— Эй, — не поверила голова, — ты кто? Конан прыгнул вперед и отрубил голову.

Из-за двери выпало остальное. С сожалением Конан увидел, что это была раздетая женщина.

За другими дверьми раздались покашливания, поскрипывания, неопределенные возгласы. Конан не стал дожидаться, когда появиться много голов. Ему вовсе не улыбалось стать -кровавым жнецом.

Он взбежал по лестнице и вышиб дверь ногой. Открылась спальня. На огромной кровати барахтались двое: нагая женщина и полуодетый, в широко распахнутом халате, мужчина. Женщина сидела над мужчиной и играла на инструменте, состоявшем из бурдюка и нескольких флейт, прикрепленных к нему. Мужчиной был Линфань.

Он вскрикнул, увидев Конана, и мгновенно покрылся потом. Кожа его заблестела в свете нескольких красных фонарей.

Женщина оставила свой инструмент, соскочила с кровати и направилась навстречу непрошеному гостю.

Женщина была необычно сложена. Широкие плечи, крепкие мускулистые руки, чересчур твердые бедра. Плоский живот был заметно напряжен. Все мышцы выступали рельефно, как у борца-мужчины. Конан смущенно опустил взгляд. Ему казалось неприличным такое тело. Слишком грубым и несовместимым с женским естеством.

Женщина не обратила на мнение Конана никакого внимания. Она не думала об этом. Она вообще ни о чем не думала. Ее ноздри раздулись, она закричала и бросилась вперед.

— Убей его! — завопил толстяк, и маленькие ручки его взметнулись к потолку, словно он был убежденным солнцепоклонником.

Конан отступил к двери, но женщина оказалась чересчур настойчива. Она прыгнула и ударила его обеими ногами. Меч полетел в одну сторону, Конан — в другую, на стену с шелковой драпировкой.

За драпировкой оказался камень. Конан почувствовал его лопатками, когда сползал вниз. Женщина склонилась над ним с жестким лицом и оскаленными зубами.

Таким образом бить женщин вообще-то не следует, но другого выхода попросту не оставалось. Мускулистая красавица протянула руки, явно намереваясь свернуть Конану шею. Киммериец был решительно против этого. Он ударил женщину ногой в низ живота. Лицо красавицы стало гораздо мягче. Еще мягче оно стало, когда Конан направил кулак женщине под грудь.

— Убей его! — все еще орал Линфань, прыгая на кровати.

— Он не понимает, — сообщил красавице Конан, прежде чем сделать с ней то, что она сама хотела сделать с ним. Позвоночник красавицы хрустнул.

Линфань сел на подушки и тоненько заверещал, закрыв лицо руками.

— Ты нужен мне живым, — сказал Конан, подхватывая его за воротник халата.

— Да, да! — радостно согласился министр. Они спустились по лестнице.

Внизу стоял великан в одной набедренной повязке, держа в руках лохматую голову женщины. Ту самую, которую отрубил Конан. Лицо великана выражало горе.

Услышав шаги, он поднял взгляд, и его лицо перекосилось от злобы. Он зарычал.

— Убей его, Гермотим! — вскрикнул Линфань, вырываясь от Конана и скатываясь по ступеням.

Гермотим отбросил отрубленную голову и пошел прямо на Конана, расставив руки и переваливаясь, как медведь. Киммериец усмехнулся. И с усмешкой на лице отправился навстречу великану.

Он намеревался покончить с неуклюжим защитником Лифаня одним ударом, но удара не получилось.

Когда до великана осталось два-три шага, он неожиданно прыгнул и нанес сильный удар по руке Конана. Меч киммерийца вылетел и воткнулся в колонну.

Кулак Гермотима снова рассек воздух, но до виска Конана не добрался. Киммериец уклонился, с запозданием поняв, что перед ним серьезный противник. Он схватился за рукоять своего меча и потянул его, но колонна не собиралась легко отдавать добычу.

Гермотима позабавил вид Конана, пытающегося выдернуть свой меч. Великан отступил с громогласным смехом. Однако он был вынужден прервать веселье, как только оступился и полетел спиной на каменный пол, размахивая руками. Великан был очень удивлен — никакого препятствия, о которое можно было споткнуться, прежде на полу не имелось.

Лохматая голова женщины хрустнула под его стопой, и великан ударился затылком о стену. Сознание оставило бедолагу ненадолго, но этого хватило, чтобы Конан выдернул меч и рассек Гермотиму шею. В тот момент, когда лезвие заканчивало свою работу, великан очнулся и снова зарычал, но это только ускорило отделение головы от туловища.

Конан огляделся. Линфаня нигде не было.

* * *

Аринна стояла у окна и смотрела на сад Тайных покоев. Был полдень. Птицы па медных ветвях принялись чирикать, свистеть, щелкать. Спина стража, стоявшего среди деревьев, была неподвижна.

— Эй, слуга! — окликнула Аринна.

Страж обернулся. Его лицо словно начали лепить из глины, но вдруг остановились и забыли сунуть в печь. Цвет у него был соответствующий. Он заметил царицу в окне и осклабился.

— Госпожа желает что-нибудь? — спросил он.

— Да, твоя, госпожа очень-очень желает, — сказала Аринна. — Я хочу увидеть свою маленькую служаночку Кецуву. Чтобы она принесла сюда все, что полагается в Днях луны, и чтобы помогла мне. Позови мне ее немедленно!

Страж улыбнулся еще шире. Так он пялился на царицу несколько мгновений, прежде чем расхохотаться, схватившись за живот, словно у него случился какой-нибудь приступ.

— Я понял! — Он с силой хлопнул себя по животу. — Понял!

Он словно был поражен тем обстоятельством, что царица, это почти неземное существо, подвержена тому же ежемесячному недугу, чему и любая простая женщина, что она так же грязна и ей свойственно то же, что и низкой потаскушке из дешевой таверны!

Он повернулся и проорал в сторону выхода:

— Мерхар! Кецуву сюда! Для Дней луны! И скажи Ривалу!

Он не стал оборачиваться. Он похохатывал и мотал головой, как лошадь.

Кецува появилась в сопровождении Ривала. Она несла лакированную коробку, прикрытую куском белого шелка. Ривал был, как всегда, серьезен.

— Госпожа! — промолвила Кецува, увидев царицу.

Аринна промолчала. В Дни удаления полагалось молчать, и служанка не удивилась этому.

— Займитесь своим делом! — приказал Ривал.

Он тоже отвернулся. Аринна задернула полупрозрачный занавес и села в кресло. Кецува опустилась у ее ног и открыла коробку. Кецува была слегка озадачена тем, что Дни луны начались на неделю раньше, но начать расспросы не посмела.

Аринна приподняла платье. Кецува достала из коробки свернутый лист лунного дерева, приблизилась к лону царицы и обнаружила, что Дни луны еще не начались. Она подняла к лицу Аринны удивленный взгляд.

Царица покачала головой и, взяв лист, развернула его и принялась шпилькой царапать на нем знаки. Кецува происходила из знатной семьи, где девочек обучали тайному женскому языку — поэтому она легко прочитала написанное царицей:

«Я пленница. Если я заговорю с тобой, тебя убьют. Я не доверяю никому из придворных. Найди чужеземца по имени Конан».

Царица уколола свой палец шпилькой и выдавила на лист немного крови. Кецува с поклоном приняла лист и спрятала его в коробку.

— Ну, вы там все? — осведомился Ривал.

Кецува поцеловала коленку царицы и вышла.

* * *

Луна улыбалась. Конан шел вдоль стены дворца, посматривая на прорези бойниц. Тени под стеной и с другой стороны улицы бегали быстрее обычного. Конан следил за ними боковым зрением.

Он чувствовал, что сегодня тени вновь попробуют его силу. Он не ошибся. Тень бросилась к нему возле северо-восточного угла дворца.

Невысокий демон с длинной головой бежал, подпрыгивая. Маленькие ноги мелькали с такой скоростью, что нельзя было определить сколько их. Рот его был открыт, и длинные иглообразные зубы сверкали в лунном свете.

Конан выхватил меч и рубанул нападавшего. Меч прошел сквозь демона легко, словно сквозь масло. Крови не было. Демон разделился надвое. С ужасом Конан увидел, что вместо одного зубастого демона перед ним двое, только в два раза меньше первого.

Послышалось что-то вроде хихиканья, и демоны, атаковали снова. Конан вновь разрубил одного отпрыгнул к стене. Теперь перед ним приплясывали три демона. Два очень маленьких и один побольше. Они непрерывно хихикали. Конан стоял у стены и тяжело дышал. Демоны остановились. Ног, как выяснилось, у них было по пять.

Демоны снова бросились на Конана.

Он разрубил того, который побольше, а одного из мелких пнул ногой. Второму удалось добраться до ноги Конана, и острые зубы разорвали грубую кожу сапога. Конан подпрыгнул и наступил па мелкого демона. Существо оказалось достаточно хрупким. Послышался звук, с которым ломаются кости, — и демон под ногой киммерийца раздался в стороны и лопнул. Другие завизжали, как поросята при виде волка, пробравшегося в свинарник, и кинулись прочь.

Конан не остановился на этом. Он догнал нескольких демонов — одних раздавил, других располовинил. Некоторые из демонов стали теперь не больше мыши. Они бежали в тень, но Конан беспощадно преследовал их и убивал.

Он мог бы продолжать свое занятие, однако его отвлек крик. Кричала женщина. Она звала на помощь.

Конан молча бросился на зов. Сзади раздалось едва слышимое хихиканье. Конан на мгновение остановился и обернулся — хихиканье стихло.

На центральной улице, в сорока-пятидесяти шагах от дворцовых ворот возле стены трое молодых людей склонились над поверженной наземь девушкой, собираясь учинить непотребное. Конан заключил это из того факта, что девушка звала на помощь. Будь она другого нрава, она бы не кричала.

— О, господин! — обратилась она, увидев Конана.

— Девушка вас не хочет, — сообщил парням Конан.

Молодые люди оставили девушку и уставились на киммерийца.

— Тебе что, жизнь опротивела? — развязным тоном осведомился один из них,

— Нет, а тебе? — ответил Конан.

Парни повытаскивали из ножен короткие мечи и с угрожающим видом, раскачиваясь, пошли на Конана. Время от времени они вскрикивали и делали резкие движения.

— О, господин! — повторила девушка.

Конан стоял, не двигаясь. Парни ему не нравились. Лица их трудно было назвать лицами, они, скорее,- походили на морды обезьян. Ни сожаления, ни уважения они не вызывали.

Конан перестал изображать из себя истукана и мгновенно перешел из неподвижного состояния в подвижное. Меч его, упирающийся кончиком в мостовую, вдруг прочертил кровавые линии на телах молодых людей: у одного — на груди, у другого — на животе, у третьего на шее. Ни один из них не осознал смерть другого. Они были заняты собственными смертями. Умерли быстро, особо не мучаясь.

— Вам помочь? — спросил Конан, подойдя к девушке и протягивая ей руку.

— Да, — сказала девушка, тем не менее, поднимаясь сама. — Я ищу чужеземца по имени Конан. Может быть, вы смогли бы указать мне на него…

Конан ткнул себя пальцем в грудь.

— Это я, — пояснил он.

— О, господин! — в третий раз повторила девушка и кинулась целовать ему руку. — Я так и знала, что это вы! Вы осенены божественной благодатью! Богиня ведет вас! Богиня свела меня с вами! Я так и знала, что эти парни — просто тени, посланные мне, чтобы призвать вас! О, да, царица не ошиблась! Вы тот, кто спасет нас… — Девушка клонилась все ниже и ниже и опустилась на колени.

— Встаньте и расскажите все, как следует, — велел Конан.

— Да, да, — ответила девушка. — Меня зовут Кецува, я послана царицей Аринной за вами.

Конан огляделся.

— Не стоит говорить в таком месте, — заявил он. — Я знаю место получше. Там, может быть, не слишком хорошо пахнет, зато хозяин — отличный парень, и мы спокойно побеседуем о чем угодно, не опасаясь шпионов.

Кецува согласилась.

* * *

Кулем принял Кецуву и Конана с распростертыми объятиями. Он отвел парочку в отдельную комнату и шепнул Конану, что с наемником все в порядке.

Комната была квадратной. Скамьи тянулись по трем стенам, кроме той, где имелся вход. Они были очень широкими, на них можно было спать. Посередине стоял квадратный стол. На нем — подсвечники с ароматными свечами.

Кулем принес все самое лучшее из сладостей, что у него нашлось, — конфеты, сладкие пирожки, орехи, халву. Затем он доставил большое деревянное блюдо с копченым мясом в остро-сладком соусе, по краям блюда была выложена зелень трех сортов.

— Ты будешь пиво или вино? — спросил Конан у девушки. Она зарделась и молчала.

— Вино, — решил Копан. — Слабенькое, но сладкое. Надеюсь, у тебя есть что-нибудь стоящее, Кулем?

Лицо Кулема вытянулось еще более, он хмыкнул и ушел.

Кецува принялась рассказывать обо всем, что произошло во дворце, с такими подробностями, что Конан почувствовал неловкость, будто находился при отправлении высочайших сугубо интимных нужд.

— Но что же это я, — опомнилась Кецува. — Вам же не это интересно! — И она слово в слово передала записку царицы. — Что же нам теперь делать? — спросила она.

— Доверьтесь мне, — ответил Конан, понятия не имея, что делать.

— Я вам уже доверилась, — объявила Кецува. Конан задумался. Ему вспомнилась царица — какой он увидел ее в ночи. Она была прекрасна, она благоухала, как цветок в райском саду. Конан снова захотел увидеть ее и заключить в объятия. Сердце его забилось неровно.

Кулем вернулся и водрузил на стол красный глиняный кувшин с рисунком в виде длинноногих птиц. Другой рукой он поставил два серебряных кубка — большой и маленький. Кецува схватила маленький и засмеялась от смущения.

Кулем наполнил ее кубок. Вино пахло совсем недурно. Конан наполнил свой кубок сам, пригубил из него и убедился, что вкус соответствует запаху.

— Я должен попасть во внутренние покои, — сказал Конан, когда Кулем ушел. — Ты сможешь провести меня? Если я попаду в сад, я найду, что сделать!

— Я проведу вас. Встретимся через два часа. — Кецува отставила свой кубок, вскочила и объяснила в точности, где должны они встретиться. — Богиня ведет вас, я верю! — сказала она напоследок.

* * *

Кулем оставил кабак на попечение напарника и пошел наверх спать.

Рабыня поджидала его. Она уже согрела ему постель и, накрывшись с головой одеялом, читала вполголоса молитву о ниспослании ей живительной мужской влаги. Кулем почувствовал поднимающееся в нем желание, но потом увидел высунутую из-под одеяла ногу рабыни, и желание пропало.

— Сойди! — приказал он.

Рабыня послушно выскользнула и свернулась калачиком на коврике возле кровати. Черные волосы, белая тонкая кожа — рабыня происходила из знатного, но разорившегося рода, который докатился до того, что отцы стали продавать собственных дочерей. Эта девушка обошлась своему владельцу в немалую сумму.

Кулем принялся раздеваться и встал на коврик.

Рабыня прижалась нежной, едва сформировавшейся грудью к его щиколотке и спросила:

— Господин желает, чтобы ему размяли ноги? Кулем размотал набедренную повязку и повалился на постель.

— Потом, Марьям, потом, может быть, — сказал он. — Не сейчас.

Сон быстро смежил ему веки.

Проснулся он от едва слышного хихиканья.

— Марьям? — спросил он.

— Да, господин? — немедленно отозвалась девушка.

Кулем вздрогнул. Он пугался способности Марьям бодрствовать всегда, когда бодрствует он. Он подозревал, что она вообще не спит — и это было страшнее всего.

— Ты не спала?

— Нет, я только что проснулась. Я услышала, как проснулся господин, и проснулась.

— А ты слышала, как кто-то хихикает? Ты слушала?

— Нет, господин.

Кулем не поверил ей, но все равно ему было приятно.

Снова раздалось едва слышное хихиканье.

— А теперь? — спросил Кулем. Вместо ответа Марьям взвизгнула.

— Ай! Меня укусили! — завопила она. — Ай!

Кулем нагнулся с кровати и схватил Марьям.

— Иди сюда, — сказал он.

Рабыня перебралась к нему на кровать. Он почувствовал что-то у своей ноги. Это что-то быстро продвигалось вверх. Кулем вскочил и поймал это. Оно слабо укусило его за палец. Кулем с силой сжал кулак. Существо в кулаке пискнуло и затихло.

— Зажги свет! — приказал Кулем.

Марьям зажгла фонарь у кровати. Кулем раскрыл кулак и увидел на ладони маленькое существо, какое-то неизвестное насекомое с пятью ногами. Насекомое было раздавлено.

Кулем в отвращении сбросил насекомое на пол.

— Надеюсь, оно не ядовито, — сказал он. Хихиканье раздалось опять. Кулем спрыгнул с кровати и кинулся на другое насекомое, с удовольствием раздавив его. На лице Кулема отразилось чувство отрешенной радости. Снова услышав хихиканье, да не из одного места, а из нескольких, он взвился и стал красен лицом.

— Дави их, дави! — крикнул он и последовал собственному призыву.

Марьям закрыла лицо ладонями и тихонечко заныла.

— Марьям! — завопил Кулем. — Марьям, дави! Но она не смогла заставить себя спуститься с кровати. Эти маленькие существа казались ей зловещими. Что-то демоническое было в них, что-то из самой глубины мрачной преисподней.

* * *

Конан остался сидеть в кабаке и после того, как проводил Кецуву и Кулем тоже ушел. Напарник кабатчика, второй пайщик заведения, нравился киммерийцу куда меньше. Он был гораздо толще и не перескакивал через стойку, а медленно и величественно огибал ее, неся свой живот, как атрибут царского достоинства.

Он предложил Конану комнату наверху, где можно спокойно выспаться, но киммериец не испытывал желания спать. Дикое возбуждение блуждало в нем. Он даже представить себе не мог, что глаза иногда имеют свойства крепко закрываться, а сознание — выпадать из реальности.

Прошло около двух часов, и Конан с радостью оставил питейное заведение и поспешил на условленную встречу.

Кецуву он увидел издалека. Она шла как-то странно, будто ее подталкивали сзади, а она упиралась и идти не хотела.

— Кецува! — воскликнул Конан. — Что-то не так?

Девушка сморщила лицо, словно от зубной боли и помотала головой.

Слезы блестели у нее на щеках.

— Я предала! — закричала она и вдруг неестественно резко выгнулась назад. Рот ее открылся, из него потекла струйка крови, глаза сделались стеклянными.

Затем она упала вперед, и из тени позади нее вышел мужчина в зачерненных доспехах. Лицо у него тоже было покрыто черной краской.

— Дура! — сообщил он. — Могла бы и жить… — И добавил, обращаясь уже конкретно к Конану: — в отличие от тебя… Убьем негодяя!

Его сообщники отозвались нестройными воплями, выскакивая из тени, и бросились на Конана.

Он встречался с этими господами раньше — во дворце, когда собирался свидеться с карликом Аринны. Тогда их было чуть больше, но сейчас они оказались гораздо более злыми.

Конан обернулся и увидел, что с другого конца улицы к нему тоже приближаются вооруженные люди. Конан выхватил меч и кинулся в их сторону.

Меч киммерийца запел свою смертоносную песнь. Первый из врагов, бежавший с поднятой над головой дубиной, вдруг споткнулся, наткнувшись на кончик его лезвия, и с удивлением посмотрел вниз. Он увидел, как из разреза на животе вываливаются внутренности. Выронив дубину, нападающий попытался ухватиться за края раны, но тщетно…

Другой противник обнаружил у себя в сердце нечто острое и холодное, и силы оставили его, а ноги перестали слушаться. Третий оказался проворнее и сумел отбить чужой клинок.

Конан отпрыгнул, отражая ответный выпад. Его нога попала на что-то скользкое. Он пошатнулся, и второй удар вражеского меча заставил его отступить к стене, едва не лишив при том руки. Конан уперся лопатками в стену и исхитрился попасть клинком в пах противника, посчитавшего, что дело сделано и остается только добить жертву.

Воин, убивший Кецуву, подоспел как раз вовремя, чтобы падающее тело соратника помешало ему как следует воспротивиться удару Конана.

Меч Конана легко разрубил кольчугу, кожаную куртку и позвоночник противника. Враг упал и некоторое время корчился на земле, пытаясь избавиться от опостылевшей жизни. Конан не пожелал, больше тратить на него сил.

— Демон! — воскликнул один из воинов, и Конан уважил его мнение, с одного взмаха отрубив ему голову.

Кровь брызнула в глаза Конана, и киммериец на мгновение перестал видеть.

Этого оказалось достаточно, чтобы пропустить удар по голове.

Убивать поверженного противника никто не стал. В красном свете Конан смутно видел скло-ненные над ним лица и слышал разговоры о том, что Линфань-де с удовольствием позабавится с варваром в пыточной.

Пленника связали и понесли. Он видел над головой закопченные потолки, обонял множество различных запахов, среди которых преобладали ароматы земли, пота и горящего лампадного масла.

Подземелье оказалось на редкость сырым, словно из него только что откачали воду. Лязгнула дверь, и Конана втолкнули в камеру. Он упал лицом в дурно пахнущую, начавшую гнить солому. Свет проникал сквозь маленькое слуховое окошко, выходящее в коридор с горящими лампами.

Конан ворочался, пытаясь ослабить путы, и постепенно это ему удавалось. Протрудившись несколько часов, киммериец почти освободил ноги. И это обстоятельство сильно помогло ему, когда над ухом заверещали крысы, и Конан обнаружил двух серых хищников с голыми хвостами, которые целенаправленно приближались к пленнику.

Конан никого не собирался кормить собственным телом. Он считал, что оно ему самому еще понадобится. Крысы, похоже, не разделяли его мнения.

Они собирались начать с его щек. Киммериец ощутил прикосновения их гадких усов и зарычал в ответ. Это крыс не образумило. Пришлось вскочить на ноги и раздавить одну из особо нахальных хищниц, чтобы вторая сообразила, кто здесь сильный, и скрылась.

— Слышь, как бы они его не сожрали, — послышался голос из-за двери. — Слышь, как пищат.

— Ничего, — отозвался второй. — Для Линфаня останется.

— Думаешь? А если все-таки не останется?… Пойдем, шуганем…

— Да не… Вот уже и не слышно ничего. Слышишь?

— Ну ладно, бросай…

Конан снова с тихим стоном повалился на солому. Крыса заверещала и принялась шуршать. Конан лежал неподвижно, стараясь дышать ослабленно, как во сне.

Крыса осмелела и принялась подбираться к человеку. Она долго не решалась выйти на середину камеры, то и дело возвращаясь к стенам, но в конце концов голод победил благоразумие. Крыса вдруг сорвалась с места и кинулась на Конана.

Варвар тотчас вскочил и наступил крысе одной ногой на хвост, другой — на голову. Крыса верещала и скребла лапами, но ничего поделать не могла.

— Слушай, — сказали за дверью. — Я пойду проверю. Если пленник умрет, нам достанется…

— Пожалуй, ты прав, сходим вместе. Загремели ключи, и дверь стала открываться.

Конан прыгнул к двери и боднул голову тюремщика с ключами. От сильного удара стражник выронил связку и повалился назад, на руки напарника.

— Сильная Шеват! — воскликнул тот.

Второго такого ловкого удара у киммерийца не получилось. Оставшийся в сознании тюремщик бросил поверженного друга и ударился в бегство. Путы на ногах не позволяли Конану участвовать в погоне.

Тюремщик скрылся, поднявшись по лестнице.

Конан склонился над потерявшим сознание человеком и зубами выдернул у него из ножен короткий широкий меч, больше похожий на орудие мясника, чем на оружие воина.

* * *

Кесси лежал на циновке под окном и с недоумением смотрел на хозяйку. Он всегда смотрел на нее с недоумением. Таков был его странный собачий характер. В пасти у пего была зажата деревянная игрушка — статуэтка Иштар, одна из тех, что он еженедельно по одной использовал для оттачивания зубов.

Женщина в полупрозрачной розовой накидке лежала на кровати, застеленной шелком цвета горного ледника. Голова женщины наполовину свисала с кровати и черные волосы опускались па ковер, вытканный узором «цветы и бабочки».

— Ах, Кесси, друг мой, — проговорила женщина. — Ты — единственный, кто не изменял мне, кто не интересуется другими женщинами… — Кесси приподнял брови в знак того, что страшно удивлен. — Впрочем, я, конечно, не права. Извини. Тебя ведь интересуют суки…

Кесси вскочил с выражением восторга и от полноты чувств даже выронил статуэтку. Слюна полилась у него изо рта.

— Ах, Кесси! Фу… Ну до чего ты неотесан! Это же ведь так грубо! Разве можно с таким откровением проявлять свои чувства? Кесси, друг мой, чувства нужно скрывать… Но это неважно. Ты ведь знаешь, Кесси, как я люблю тебя. Ты — мое самое родное существо. Не то, совсем не то, что этот гадкий, отвратительный, самоуверенный мужлан Конан. Что он, в конце концов, о себе думает? Где его носит? Будь моя воля, я бы привязала его к столбу для пыток и изодрала бы в клочья его ягодицы! Изодрала бы самой жесткой плетью с вшитыми шипами! Да, да! — Женщина вскочила, и накидка упала с нее.

Кесси опустился обратно на циновку. Он ничего не понимал в красоте женщин. Хозяйка подбежала к нему-и опустилась перед ним на колени. От нее так жутко несло благовониями, что пес чихнул.

Женщина рассмеялась.

— Впрочем, зачем он нам? — сказала она. — Он нам ни к чему. И бить мы его не будем, И тем более — давать ему воды из наших колодцев. Ты знаешь, Кесси, он ведь, по-моему, не знает, почему воздвигли этот город. Он думает, что это самые обычные колодцы… Интересно, что бы он сказал, если бы узнал правду? Если бы он узнал, что тебе, Кесси, сто лет, а мне — сто пятьдесят? — Женщина вскочила и вернулась на кровать, снова завернувшись в накидку. — Он — глупец… Да, да — в этом нет сомнений. Но каков глупец! — Женщина вздохнула. — Каков глупец! — сладко повторила она, откидываясь на по-дущки.

Теперь Кесси видел только край ее бедра. Песик взял статуэтку Иштар и покрепче сжал ее в зубах. Глаза он закрыл, чтобы внешний мир не мешал внутреннему.

* * *

Западный колодец, самый большой из трех, обычно открывался в полдень. Но на сей раз это произошло на рассвете. И открыли его не служители. Он распахнулся сам, изнутри. Нищенка, спавшая на мешках с мусором, проснулась от протяжного жуткого звука.

Она открыла глаза, не понимая еще, что разбудило ее, и взглянула на двери в стене колодца. Она была молода, хотя из-за рваной одежды и несмываемой грязи выглядела, как старуха. Но когда до нее дошла истинная причина ее раннего пробуждения, она в мгновение ока стала настоящей старухой.

Двери колодца были разверзнуты, и сквозь них изливалось наружу море жутких существ. Одни были без голов, другие, наоборот, могли похвастаться наличием нескольких голов, а имелись и такие, у кого головы слипались с другими. В отношении рук и ног творилось то же самое.

Размеры существ были различными — одни не достигали величины мыши, а иные превосходили слона.

Существа высыпали на площадь с криками, завываниями, свистами — и принялись давить и крушить навесы, шатры, помосты, разрывать тюки с товарами, раскалывать бочки с пивом, вином и маслом.

Нищенка вопила, не в силах сдвинуться с места, пока один из демонов не заставил ее умолкнуть навсегда, ударом когтистой лапы разорвав ей грудь и выдернув сердце. Демоны помельче кинулись на нищенку и без остатка сожрали ее.

Рабы, спавшие в шатрах ближе к центру рыночной площади, проснулись и выскочили с палками, намереваясь защищаться. Нескольких демонов им удалось убить, но сопротивление было быстро смято более мощными чудовищами. Люди были затоптаны и частично съедены.

Лицо Шеват, обращенное к западу, исказилось гневом. Весь храм пришел в движение. Холодный мертвый камень вдруг стал плотью. Из окон храма потянулись черные щупальца с шипами и присосками, похожими па рты миног. С шуршанием щупальца пересекли площадь западного лица и перекинулись через стену базарной площади.

Западный рот Шеват открылся, из него высунулся длинный зеленый язык — и богиня закричала.

От этого крика проснулись горожане. Они с ужасом вскакивали с постелей и спрашивали друг друга, что же случилось. Большинство знало ответ, но не хотело верить этому.

Легенда гласила, что город умрет, когда богиня вскрикнет.

Так могла кричать только богиня.

Щупальца Шеват достигли центра базарной площади, где демоны пировали останками людей и других демонов. Наиболее сообразительные из выходцев из преисподней сразу бросились спасаться от щупалец. Остальным понадобилось несколько наглядных примеров.

Первой жертвой гнева богини пало четырехногое мохнатое существо с тремя маленькими головами, из спины которого торчало не меньше десятка розовых скрюченных рук, похожих на ручки младенцев, умерших в утробе матери.

Щупальце богини схватило ртом-присоской одну из его голов и подняло в воздух. Существо дрыгало ногами и вопило. Шипы входили в его плоть и прорастали сквозь нее. Они пронзили существо насквозь, и только тогда оно умолкло. Ручки умерших младенцев почернели и отвалились. Щупальце взвилось высоко в воздух, существо слетело с шипов и, разбрызгивая темную кровь, полетело над толпой демонов.

Все произошло в считанные мгновения и не все демоны успели заметить смерть сородича. Многие из них были увлечены едой и не могли остановиться, даже когда их самих начинали рвать на куски.

Погибло еще восемь демонов, прежде чем вся толпа пришла в движение. Демоны кинулись врассыпную. Но щупальца Шеват были всюду. И выходцы из преисподней гибли один за другим.

Убив не меньше половины монстров, Шеват вдруг стала слабеть. Щупальца уже не взвивались в воздух. Крупным демонам удавалось отбиться, жертвуя небольшими кусками собственных тел. Шеват сосредоточила все силы на борьбе с ними, оставив без внимания мелких врагов.

Именно эти малютки добрались до стен, окружающих рынок, и полезли по ним, составляя из тел друг друга цепочки и пирамиды. Крупные демоны осмелели и сами стали вырывать куски из щупалец богини. Ее крик, до этого непрерывно и монотонно звучавший над городом, начал прерываться. Язык ее западного рта стал клониться, как утративший упругость кнут.

Наконец мелкие демоны перелезли через стену и устремились по улицам.

Люди, которые к тому времени выбежали из домов на улицы, одни — чтобы выяснить, что случилось, другие — чтобы бежать из города, погибли первыми. Но ни крепкие стены, ни закрытые двери и ставни не спасали тех, кто остался в домах. Демоны лезли через подвалы, через дымоходы, через вентиляционные трубы.

Затем подоспели демоны покрупнее. Они пробили стену, отделявшую рынок от города, и пошли бродить по улицам, кормясь останками погибших и нападая на живых. Иные из больших демонов к этому времени разрослись настолько, что смогли заглатывать людей целиком и убивать их желудочным соком.

Иные горожане успевали покончить с собой прежде, чем демоны добирались до них. Встречались и такие, кто, прежде чем свести счеты с жизнью, умертвляли домашних. Редко когда демонам удавалось слопать живого ребенка.

Кулем проснулся от крика. Сначала он не понял, что за крик слышит. Он подумал, что это вскрикнула во сне Марьям, но она лежала рядом, безмятежно раскинув руки и улыбаясь как дитя, а крик все продолжался.

Кулем соскочил с кровати, подбежал к окну и распахнул его.

Марьям проснулась.

— Ты слышишь? — спросил Кулем.

Марьям застыла на мгновение, прислушиваясь, а потом завопила, сжав кулаки. Кулем подскочил к ней и ударил ладонью по лицу. Марьям затихла.

— Мы успеем! — сказал Кулем, — Одевайся и возьми мои драгоценности! — Он схватил свою одежду в охапку и спустился в залу, одеваясь на ходу.

Его напарник, толстый Маар, скучал за стойкой с тряпкой в руке. Глаза его были обращены вверх. Он задумчиво рассматривал мушиную жизнь, которая кипела под потолком. Звуки снаружи не долетали сюда. Посетителей не было. На стойке стоял кувшин с пивом.

Не обращая внимания на удивление второго пайщика, Кулем схватил его и в несколько глотков прикончил содержимое кувшина.

— Это же для быдла! — воскликнул Маар.

— Открой дверь! — приказал Кулем.

— Зачем? Сами откроют, если надо. А чего мне-то ходить?

Кулем бросился к двери и распахнул ее. Крик богини сказал Маару все. Он открыл рот и выронил тряпку.

Сверху спустилась Марьям. Она была одета. В руке у нее болтался мешок с лямками. Кулем забрал его у Марьям, перескочил через стойку, схватил с полки темно-красную глиняную бутыль и сунул в мешок.

— А как же… — произнес все еще не пришедший в себя Маар.

— Мы тебя ждать не собираемся. Уходи, если успеешь. Идем, Марьям, — обратился к девушке Кулем.

Марьям вышла первой. Она перешагнула через пьяного, лежащего лицом в луже. Он повернулся на спину и открыл глаза как раз в тот момент, когда наложница находилась прямо над ним, и посмотрел вверх.

— О, я в раю? — вопросил он и снова обратился лицом к земле.

— В аду! — ответил Кулем. — Беги, глупец! Слышишь, богиня кричит! Мы все бежим!

Марьям взвизгнула. Кулем поднял взгляд и увидел какого-то человека дикого вида, который одной рукой схватил Марьям за волосы, а другой пытался сорвать с ее шеи золотое ожерелье. Цепочка золотых фигурок была сделана достаточно прочно, и попытка грабителя могла увенчаться успеем только в том случае, если бы он оторвал девушке голову.

Кулем бросил мешок, прыгнул к негодяю и пнул ногой в широкий затылок. Дикий человек зарычал и повернул свою морду — лицом это трудно было назвать — к Кулему. Рука, которая держала волосы девушки, разжалась, переместилась и сжалась в кулак. Но он толкнул воздух.

Кулем уклонился совсем немного. Кулак не достиг до его лица всего двух-трех пальцев. Дикарь рассвирипел, выпустил золотую цепочку Марьям и двинулся на Кулема, вращая глазами и рыча.

Марьям пошатнулась и упала на четвереньки.

Кулем с удовольствием бросился бы ей на помощь, но сейчас он был занят. Кулаки дикаря работали, как жернова на водяной мельнице. Они усердно мололи воздух и грозили смолоть лицо Кулема.

Пьяный поднялся и заметил возле себя мешок. Руки его принялись ощупывать мешок. Лицо лежащего изменилось, когда он обнаружил пузатую бутыль.

Кулему это очень не понравилось. К счастью, дикарь сделал промах — запнулся обо что-то на мостовой и на мгновение потерял равновесие.

Кулем воспользовался этим, схватил его за руку и заставил упасть лицом на булыжники. Затем прыгнул ему на затылок, соскочил и сломал ему шею. Дикарь затих навсегда.

Пьяный уже развязывал мешок. Кулем кинулся к нему и слегка ударил ладонью в лоб. Пьяного отбросило к двери таверны. Удар по его голове получился тем более сильным, что как раз в это время Маар резко открывал дверь. Пьяного бросило в другую сторону, и он остался лежать неподвижно.

— Ох ты, — проговорил Маар.

Его заплечный мешок был раза в три больше мешка Кулема.

Кулем поднял Марьям.

— Ты, ты… — сказала она.

— Идем, — сказал Кулем.

Он тащил Марьям за собой, и та вынуждена была подчиниться и даже начать двигать ногами. Так они добрались до северных ворот.

* * *

Валлар услышал протяжный крик на середине слова «спешу», которое он выводил старинным письмом на розоватом листе пергамента с облачным узором. Он не дописал второй слог, бросил стило и выскочил в коридор. Из-за занавесей выглядывали лица слуг и домашних. Любимая наложница Валлара, прекрасная Сейяр, бросилась в объятия господина и уткнулась маленькой головой в его живот. Страшнее всего было то, что она молчала и не плакала. Несмотря на свой нежный возраст, она все поняла.

Так кричать могла только богиня.

— Арбихал, — позвал Валлар.

— Я здесь, господин, — ответил чернокожий.

— Пойди, взгляни, что случилось.

— Хорошо, господин, — сказал Арбихал и спустился по лестнице в приемную.

Все вышли из коридора и столпились на площадке перед лестницей.

Крик богини стал стихать. Зато раздались другие крики — людей. Их перекрывал рев, издавать который могла лишь нечеловеческая глотка.

Арбихал подошел к двери и остановился.

— Ну же, Арбихал! — поторопил Валлар.

Он и сам себе не мог бы сказать, куда гонит любимого слугу. Куда и зачем. Ум покинул Валлара, место рассудка заняло безумие.

Крик богини затих. Арбихал толкнул дверь, и она отворилась словно бы в ад. Громадный демон стоял с противоположной стороны. Он будто ждал, когда ему откроют. Голова на длинной шее проникла в приемную. Потом протянулась лапа с когтями — и скальп Арбихала с черными вьющимися волосами сполз ему на плечи.

Демон в удивлении посмотрел на то, что сделал, склонив набок голову, в одну, в другую сторону — после чего откусил большой кусок от окровавленного черепа. В дверной проем протянулось еще несколько лап, и тело человека было разодрано на части.

Арбихал, прекрасный темнокожий Арбихал, повар, которому не было равных во всем Шевате, превратился в несколько кусков окровавленного мяса.

Демон протиснулся в приемную. Передние лапы демона оперлись на скамью, он потянулся вверх и перекусил цепь, поддерживающую тяжелую, на множество свечей, люстру. Она с грохотом упала в бездействующий фонтан, который вдруг стал действующим — изо ртов клубка змей в центре хлынула вода. Сначала вода была прозрачной, потом стала темнеть, и все увидели, что это не вода, а кровь.

Сейар закричала.

* * *

Трубы провыли над дворцом, заглушив на время даже вопли, доносящиеся из города. Стражи врат, обнажившие мечи и глядевшие на колеблющиеся под мощными ударами ворота, оглянулись.

Двери дворца открылись, и из них вынесли два паланкина. Их сопровождали стражи Тайных покоев, телохранители царицы и какие-то незнакомые люди.

Дворцовые ворота содрогнулись в последний раз — и пали.

На площадь полезли жуткие, окровавленные демоны. Многоголовые, многорукие, многоногие, с шевелящейся кожей и зубами, между которыми застряли куски человеческих тел. При виде их половина стражей врат предпочла не вступать в битву с монстрами и покончила с собой. Оставшиеся осмелились сопротивляться, но сражение длилось ровно столько, сколько понадобилось демонам, чтобы поотрывать людям головы.

Мечи у стражей врат были простые и не обладали чародейскими силами, способными выстоять против тварей из преисподней не имели. В противоположность этому обычному оружию, мечи стражей Тайных покоев и телохранителей царицы отливали благородной голубизной.

— Отец! — закричала Аринна, высунувшись из паланкина. — Отец! Возьмите и его!

— Умолкни! — прикрикнул Ривал из своего паланкина. — Иначе я оставлю тебя здесь! — Он говорил зло и решительно.

Аринна взглянула вперед, на жирующих демонов, и все слова застряли у нее в горле. Испугавшись, они уперлись кончиками знаков в гортань, и не захотели вылезать наружу.

Аринна побледнела и отшатнулась назад, в глубину паланкина. На мягких шелковых подушках, набитых пухом, в розоватом свете, пробивающемся сквозь тонкую ткань, вдыхая изысканные благовония, которыми все было пропитано, царица немного пришла в себя и снова произнесла: — Отец!…

Но больше не посмела высунуться.

Она чуть раздвинула плотное покрывало И опустила внутреннюю занавесь из полупрозрачного муслина. Сердце ее замирало от ужаса, но она не могла заставить себя оторваться от жестокого зрелища.

Ее телохранители храбро сражались с существами из преисподней, полагая две-три человеческие жизни на одну демонскую. Капли красной и черной крови иногда долетали до паланкина и пятнали муслин.

Аринна вцепилась в ткань пальцами. Занавесь дрожала. Гортань девушки пересохла, язык превратился в толстое, чужое существо с шершавой кожей, которое боялось пошевелиться.

Процессия направилась к северным воротам. На углу улицы, где жил министр Линфань, творилось что-то ужасное. Демонов было так много, что они образовали в начале улицы огромную шевелящуюся кучу. Среди черных щупалец, ртов, суставчатых ног мелькали иногда части человеческого тела. Некоторые из несчастных казались еще живыми. Бледная рука, окольцованная перстнями — голым оставался только большой палец — двигалась с быстротой бегущего паука, пальцы сгибались во все стороны.

Увидев царский кортеж, крайние демоны полезли из кучи, и она распалась. Телохранители погибали по нескольку человек за каждый удар сердца царицы.

Растерзанный паланкин пурпурного цвета валялся под шевелящейся кучей.

Пурпурная ткань была пятнистой от свежей крови. Ткань шевелилась. Аринна с трудом сдержала крик, когда из-под ткани выбралась человеческая голова и направилась в ее сторону.

Голова, без сомнения, когда-то принадлежала Линфаню. Приближаясь, она становилась больше. Вдруг лоб ее лопнул, и оттуда выпал мелкий демон. Мгновенно голова словно взорвалась — и мелкие демоны со звуком, подобным хихиканью, бросились во все стороны. На мостовой осталась лшйф растерзанная кожа.

* * *

Конан освободился от пут и прикончил тюремщика, который было застонал и вознамерился прийти в себя. Конан взбежал по лестнице и встретился с бегущими ему навстречу людьми. Они завопили прежде него, и киммериец узнал в одном из бегущих второго тюремщика. Ради давнего знакомства Конан убил его первым.

Бедняга пытался запихивать свои внутренности обратно в рассеченный живот, а два его сообщника в ужасе отступили.

Что-то вверху привлекло внимание киммерийца. На мгновение он поднял взгляд. То, что он увидел, очень ему не понравилось.

На потолке имелись плоские черные жилы. Если бы они не двигались, их можно было бы принять за рисунок.

Замешательством Конана поспешили воспользоваться недруги. Оба стражника бросились к нему с занесенными для удара мечами. Клинки у них были длиннее, чем у киммерийца.

Конан отбил один из клинков и полоснул по лицу его обладателя, проделав тому второй рот на щеке. Этот рот был намного более красным. Кровь с белыми крошками зубов выплеснулась сквозь отверстие, и человек стал заваливаться в сторону Конана. Удар грузного тела сбил Конана с ног.

Другой стражник зарычал от ярости, видя, что враг повержен, и прыгнул к нему через тело соратника, занеся меч. Жилы на потолке обрели рельефность и быстро опустились на голову незадачливого стражника. Он замешкался с ударом, чувствуя, что что-то не так. Подняв взгляд, стражник заметил спускающиеся к нему жилы. Рот его открылся. Он намеревался закричать, но копчик одной из жил сразу же проник ему в горло. Кадык стражника вздулся и лопнул, взорвавшись жутким фонтаном крови.

Конан пришел в себя.

Стражник весь уже был пронизан жилами, ставшими красными от крови. Ноги его оторвались от пола и мелко задрожали.

Конан похолодел от ужаса и быстро побежал на четвереньках. Воину это не пристало и, опомнившись, Конан вскочил. Спиной он чувствовал хищное шевеление на потолке. Конан стремительно побежал по коридору дальше. Он видел выход на следующую лестницу, на которой, вроде бы, еще блестел солнечный свет.

Поднявшись по лестнице, Конан очутился в коридоре, по одну сторону которого под потолком имелись узкие окна. Потолок был здесь чист. Стражников тоже не было. Точнее, живых стражников. Два мертвых тела лежали поперек прохода. Лица погибших были страшно бледными — ни кровинки. Киммерийцу это сильно не понравилось.

Мертвецы лежали слева от лестницы, Конан пошел направо. Коридор закончился входом в ярко освещенный солнцем зал, но когда киммериец приблизился ко входу, сверху начала опускаться каменная дверь. Сыпалась пыль, и дверь дрожала.

Сзади послышался какой-то неприятный звук… Дверь вдруг ускорила свое движение. В несколько прыжков Конан достиг входа и перекатился под дверью. Она опустилась с грохотом сразу вслед за киммерийцем — он едва успел отдернуть запоздавшую руку с мечом. Кончик меча сломался.

* * *

В зале стоял тошнотворно-сладкий запах. На стенах висело оружие.

Среди мечей разных времен и стран Конан обнаружил собственный меч. Голубоватая благородная сталь выделялась на фоне остального оружия, словно оазис в пустыне. Конан отбросил чужой сломанный клинок и схватил свой. Он почувствовал, что меч отозвался на руку избранного и прильнул к ней, как преданный пес к ноге хозяина.

Запах в зале стал сильнее. Конан огляделся, но ничего, способного издавать такой запах, не обнаружил. Он двинулся к высоким зарешеченным окнам, сквозь которые проникал утренний свет, и понял, что запах доносится с улицы.

Улица была заполнена кусками человеческих и иных тел. Там пировали мухи.

Конан отшатнулся от окна.

Он и раньше слышал, что город четырехликой богини держится только на ее милости, а ее сила питается жертвоприношениями и щедростью царской власти; что колодцы, благодаря которым возник и существует самый город, ведут прямо в преисподнюю, и демоны не выбираются из них только из страха перед богиней. Очевидно, теперь страх перестал сдерживать их, и они вышли наружу, чтобы попировать вволю.

Замирая от ужаса и отвращения, Конан прислушивался к тому, что происходит снаружи, но никаких звуков, кроме шуршания крыс и тихого жужжания мух, не слышал. Демоны ушли или погибли.

Затем раздался звон колокола. Конан вздрогнул. Колокол умолк так же внезапно, как начал звучать.

Конан соорудил из имеющегося в зале материала подобие веревки и спустился из окна на улицу.

Спускаясь, он посмотрел вверх, на башню Шеват, и пораженно остановился. Башня опустела. Ликов богини на пей больше не было, вершина башни стала совершенно гладкой, и солнечные лучи свободно скользили по ней.

На северо-восточной улице Конан заметил куски тел в знакомой одежде. Оторванные головы в остроконечных шлемах, разломанные квадратные щиты, короткие мечи. Телохранители царицы успешно сражались с демонами. Об этом свидетельствовало множество останков порубленных демонов: щупальца, головы, многосуставчатые ноги, полупереваренные люди из разрезанных животов… Жуть охватила Конана, когда он приставил, как выглядели эти отвратительные существа, когда были еще живы.

Телохранителей Аринны оказалось здесь достаточно много, и Конан с уверенностью сделал вывод: они сопровождали царицу, а не просто совершали вылазку на улицу.

Конан снова услышал звон колокола. Он побежал по улице, спеша увидеть живого человека и поговорить с ним. Он собрался закричать, чтобы тот, звонарь, тоже узнал о существовании другого живого человека, и полез через проем в стене на базарную площадь.

Крик застрял у Конана в глотке, когда он увидел, кто в самом деле дергает за веревку, заставляя петь треснувший колокол. Бледный труп, из которого высосали кровь и переломали кости, был повешен на языке колокола и шаловливый ветер таскал его, заставляя бить в набат, словно требуя помощи от других мертвецов. Ибо никакого сомнения в том, что живых в городе пет, не осталось.

Конан вернулся на северо-восточную улицу и двинулся по следам Аринны.

* * *

Следы царского кортежа обрывались у северных ворот города. Дальше эти следы терялись среди множества других. Сломанные тележки, паланкины, разорванные тюки, похожие на рыб, которых начали потрошить, всякая домашняя утварь, домашние алтари и статуэтки богов — у многих богов не хватало какой-нибудь части тела или атрибута, — втоптанные в землю лепешки, пирожки, конфеты, фрукты, орехи, пустые бурдюки и кувшины… Все это свидетельствовало о том, что многим все же удалось бежать из города. Судя по брошенным вещам, в основном — людям бедным, которые жили у самых ворот.

Копан на всякий случай решил убедиться, что кувшины пусты. Он шел зигзагом и пинал все подозрительно целые кувшины. Ему улыбнулась удача — один из кувшинов покатился не так легко, как остальные. Конан подобрал его и потряс. Внутри что-то бултыхалось.

Конан откинул крышку на пружине и понюхал.

Вино. Слабое, но вино.

Он приложился к кувшину и убедился, что обоняние его не подвело. Вино было из молодых и простецких, но сейчас, когда Конана мучила жажда, оказалось весьма кстати.

Нагой труп девушки у дороги напоминал о том, что покинуть город, кишащий демонами, еще не значит оказаться в безопасности. Человек, как известно, — зверь безумный и не щадит сородичей ни при каких обстоятельствах.

Конан подошел к ней и в знак восхищения вылил немного вина ей на голову. Бледное лицо девушки наполовину закрывалось густыми шелковистыми черными волосами, но все равно было заметно, что оно красиво.

* * *

Птицы предупредили Конана о появлении людей. Незнакомцы спускались с холма по неширокой боковой дороге, посыпанной гравием. Одежды их были серыми и грубыми. Никаких украшений, если не считать красных кантов на воротниках, иолах и рукавах. Мужчины были все в одинаковых штанах и рубахах. Женщины — в одинаковых платьях. На ногах у тех, и других были деревянные сандалии. За спинами у всех были плетеные кузова разного размера, в зависимости от роста и сложения каждого. Несмотря на нищету, эти люди улыбались. Они увидели Копана и замахали ему руками. Он остановился.

Первым к нему подбежал мальчик, второй — девочка. Девочка остановилась в отдалении и засунула палец в рот, а мальчик дотронулся до его пояса и принялся щупать его. Конану это не понравилось — пояс хоть и был из грубой свиной кожи и весьма потертый, но в нем содержалось немалое достояние — сто серебряных монет. Конан легонько, но настойчиво отстранил назойливого маленького крестьянина.

— Феляска, не трогай дядю! — закричала женщина.

— Правильно мама говорит, — заявил Конан. — Не трогай.

Девочка вынула палец изо рта и подтвердила:

— Не трогай, Феляска!

Мальчик неохотно отошел. Разочарование читалось на его лице. Но когда он заметил неподалеку втоптанную в землю лепешку, разочарование сменилось радостью. Он ткнул девочку в бок, и они вместе бросились к лепешке.

— Мы идем в город, господин, — сообщил старый крестьянин, подходя к Конану и кланяясь. Улыбка держалась на его лице, как приклеенная.

— Для чего? — удивился киммериец. — Город пуст.

Крестьянин продолжал улыбаться..

— Мы идем в город, чтобы продать орехи, сушеные ягоды, шкурки белок и кротов, игрушки для детей и масло, — продолжал он, не поняв Конана. — Мы хотим купить на вырученные деньги чай, муку, вино, одежду и лакомства. Мы очень спешим, господин.

Конан покачал головой.

— Город пуст, — повторил он. — Никого из живых людей там не осталось. Демоны вырвались из преисподней, и богиня не смогла защитить город.

Лица крестьян стали вытягиваться. Слова человека из города медленно доходили до их рассудка, который хоть и был неповоротлив, но все же работал исправно.

Одна из молодых женщин вдруг тоненько завопила. По ее лицу потекли слезы. За ней зарыдали и другие женщины. Вопль подхватили дети, и через несколько мгновений он стал оглушительным и заметался меж холмов.

Вопль прекратился так же внезапно, как начался. Зато крестьяне, все как один, повалились на колени, уперлись лицами в землю и стали стенать.

Старик, говоривший с Конаном, поднял к небу лицо и сказал:

— Ты оставил нас, Упеллури. Ты покинул своих бедных рабов. Теперь нам будет плохо. Наши животы будут пусты. Мы умрем, умрем. Наши животы будут пусты!

— Успокойся, — сказал Конан. — По дороге вы найдете много брошенных вещей. Много лепешек, конфет, мешков с мукой, много полных кувшинов, если поискать. Ищите и найдете. Причем, все это не за плату. Смерть от голода точно вам не грозит.

— Ты говоришь правду? — спросил старик.

— Можешь быть уверен! Кстати, не найдется ли у вас немного хорошего, крепкого пива? Я заплачу. — Конан порылся за пазухой и достал несколько круглых медных денег с дыркой посередине.

— Да, господин, мы найдем для вас пиво! — Старик вскочил. — Мы давно увидели вас на этой дороге…

— А вы что-нибудь видели здесь до меня?

— Много-много людей. Сначала прошли люди с оружием и очень-очень красивыми носилками. Затем пошли люди попроще — и наконец появились вы. Мы не решались выйти на дорогу раньше. Тут было очень много народу. Они все кричали друг на друга и иногда дрались. А вы шли спокойный, вам мы доверились, господин. Не откажите, выпейте нашего пива.

Конан спрятал монеты обратно, потом достал одну и протянул старику. Его ладонь мгновенно раскрылась, приняла монету и закрылась.

Женщина, молодая, но некрасивая — с сутулой спиной и плоской грудью — подбежала к киммерийцу и опустилась перед ним на колени, наклонив голову, так что волосы ее коснулись земли.

Старик сунул руку в кузов женщины и выудил оттуда кожаный сосуд с пробкой. Конан выхватил сосуд из рук старика, выдернул пробку и припал к горлышку.

Пиво было отвратительным. Худшего Конан еще не пил. Одной медной монеты было достаточно за это пиво и сосуд вместе взятые.

— Кстати, по поводу красивых носилок… Сколько их было? — спросил Копан.

— Двое, — ответил старик.

— А кто, говорите, сопровождал их? Воины в остроконечных шлемах?

— Да, да! Они были с бородами и очень вкусно пахли! — вмешался мальчик, доевший найденную на дороге лепешку. — Я следил за ними вон из тех кустов. Один даже посмотрел в мою сторону и собрался выстрелить из лука, а я испугался. А он…

Старик строго посмотрел на мальчика, и ребенок счел за лучшее умолкнуть и отойти к остальным. Женщина, к которой он приблизился, дала ему звонкий подзатыльник, но мальчик не издал ни звука.

— Куда ведет эта дорога? — спросил Конан.

— В горах, в дне пути отсюда, есть древний замок, — ответил старик. — Он наполовину уходит в скалу. Это ужасный замок. В нем творятся ужасные дела. Говорят, демоны воздуха привезли его на облаке и стали затаскивать в скалу, но тут пропел петух, и демоны исчезли и больше не возвращались, а замок так и остался наполовину в скале. Не ходите туда, господин. Вы один, вас могут убить! Там живет только смерть.

Конан сплюнул через локоть, чтобы снять словесный наговор.

— Это мы посмотрим. Да и к тому же вы сами сказали, что туда пошли люди с красивыми носилками.

— О, господин! — заговорила женщина у ног Конана. — Мы думаем, что это не люди. Это наваждение демонов.

Крестьяне пошли своей дорогой, Конан — своей. Ночью он добрался до плато, на котором стоял замок.

* * *

Мертвенный лунный свет ложился на плато, усеянное камнями. Холодные черные тени выглядели, как провалы в преисподнюю. Замок торчал из скалы на краю плато, словно наполовину затонувший корабль. Три высокие башни вздымались в небо. Стены скрывались во мгле. Узкие бойницы, которых было не больше десятка, освещались изнутри неверным светом открытого пламени.

Конан ступал осторожно, стараясь не издавать ни звука. Тени облаков бежали по плато, как зайцы. Изредка было слышно шуршание, потрескивание, странные щелчки.

Конан хорошо знал, что означают эти звуки. То были удары бегущих по земле больших лап. Он вступил в тень большого камня и затаился. Глаза, красные глаза качались во тьме. Пять волков шли по следу киммерийца.

Конан не боялся их зубов, когда с ним был его верный меч. Но он опасался громких и легко определимых звуков…

Он собирался застать воинов-предателей врасплох, и шум битвы с волками был ему сейчас ни к чему.

Конан поднял голову вверх и завыл. Тоскливо, протяжно. Красные глаза остановились. Звери были в недоумении. Они видели перед собой человека и пах он как человек, но их уши слышали, что это волк.

Конан бросился вперед и одним ударом перерезал горло ближайшему волку. Остальные поджали хвосты и бросились наутек. Трусливые волки водились здесь, в горах.

* * *

Конан подобрался к стене. Замок был древним, очень древним… Копан ничуть не удивился бы, если бы история, рассказанная старым крестьянином, оказалась правдой. Камни, из которых была сложена стена, много веков крошились под воздействием ветра и дождей, и щелей для спокойного подъема опытного горца имелось здесь предостаточно.

Конан прикрепил ножны за спиной, вытащил маленькие ножи и принялся тихо карабкаться по стене. Добравшись до освещенной изнутри бойницы, он остановился.

— Он же не дурак, чтобы шляться в горах ночью. Здесь же волков, как вшей! Слышал, как воют? Да и услышали бы мы, если бы он появился, — говорил голос внутри замка.

— Тебе-то что? — отозвался другой. — Тебе сказали — «следи», ты и следи. Думать — это не паша забота. Тебе что, охота думать?

— Что я дурак, что ли? — обиделся первый. — Ты чего говоришь?

— Ну так и сиди… — заметил второй. — Сиди и смотри на это дурацкое окно. А утром нам обещали пожрать… Ты любишь пожрать?

— А как же! Не дурак!

Судя по речам, воины были заняты больше разговором, чем слежкой, и Конан заглянул в бойницу. Он не ошибся. Воины даже не смотрели в сторону бойницы. Вместо того, чтобы держать руки на рукоятях мечей, они лапали медные кувшины и то и дело запрокидывали головы.

Лучом лунного света Конан скользнул в комнату и затаился под окном, в густой тени. Факел, чадивший над столом, за которым сидели воины, плохо справлялся со своей задачей — освещать помещение.

— Ты что-нибудь слышал? — вдруг сказал один из воинов и потянулся к мечу, не отпуская, впрочем, кувшина.

— Да иди ты! — отозвался второй. — Ничего, кроме бурчания в твоем животе! — Он хрипло расхохотался.

Конан шагнул из тени и убил сначала того, кому что-то показалось подозрительным, а затем и того, кто смеялся. Смеявшийся успел поперхнуться собственным смехом и уползти под стол.

— Я очень тихий, — сообщил мертвецам Конан.

Ему показалось, что кусок неровной стены из камней разной формы похож на лицо. Жуткое лицо… Демон улыбался. Сердце Конана провалилось в желудок, но миг спустя он с облегчением рассмеялся.

Камень, обыкновенный камень. Во всем виноват неверный свет. Причудливая игра света и теней сотворила этот жуткий лик из пустоты. Конан приблизился и провел по стене пальцами, чтобы убедиться, что все обстоит именно так, как он решил.

Стена не откусила ему руку.

* * *

Конан выглянул в коридор. Его с неудовольствием и враждебностью встретили несколько огромных крыс. Таких крыс киммериец прежде не видел. Они были размерами с котов и черные, как сама тьма.

Крысы громко заверещали и бросились на Конанa. Одна из крыс прыгнула и попала под меч варвара. Голова ее отлетела к правой стене, туловище со все еще извивающимся хвостом — к левой. Другие остановились. Конан увидел, что на самой крупной из них есть ошейник. Он был такого же черного цвета, и поэтому раньше Конан его не заметил.

Крыса с ошейником пискнула как-то по-особому, и остальные понеслись по коридору прочь. Конан задумчиво проводил их взглядом. Крыса с ошейником тоже повернулась и двинулась за сородичами с царственным достоинством.

— Эй, да тут крысы! — с удивлением проговорил юный голос и Конан увидел голову человека, выглядывающую из-за угла.

Вслед за головой появилась рука с мечом. Человек в одежде телохранителя Ариниы прыгнул на крысу с ошейником, зарычав при этом, точно пес…

Крыса метнулась в сторону с отчаянным писком, мигом позабыв о достоинстве.

Меч молодого человека ударился о камень, брызнувший искрами. Крыса скрылась. Человек поднял мутный взгляд и уставился на Конана, который, предвидя, что произойдет в ближайшее время, уже мчался с занесенным мечом.

Предвидение Конана сбылось.

— Чужак! — завопил телохранитель, но своего меча поднять не успел.

Конан нанес удар, достойный атакующего тигра. Молодой воин лишился губ и носа. Кричать он больше не мог. Он булькнул и повалился на камень. Рука его сжалась на рукояти меча. Он приподнял его и попытался ткнуть в ногу киммерийца.

Нога не стала дожидаться удара. Она проделала короткий путь и въехала в развороченное лицо телохранителя. Он затих.

Конан взглянул на лестницу, с которой появился молодой воин. Высокие, стертые ступеньки уходили вверх, во тьму.

Тьма внезапно озарилась неверным светом.

— Ты что?… — спросил другой телохранитель, спускаясь по лестнице.

Он не мог толком рассмотреть лицо человека внизу. Но что-то показалось ему подозрительным, и он остановился на середине лестницы.

— Это ты, Пекусилис? — спросил телохранитель. — Эй, не молчи!

За спиной Конана запищали крысы. Конан вынул нож.

Телохранитель осторожно спустился еще на одну ступеньку. Он хотел снова что-то сказать и даже произнес первый звук, но нож в горле помешал ему полностью выразить мысль.

Конан взбежал по лестнице наверх, помог падающему упасть и выскочил в большую комнату, которая была скупо освещена несколькими масляными лампадами.

Семь человек лежало на полу, на сложенных в стопу небольших коврах. Один человек сидел. Он опустил голову, в его руке был кувшин.

— Ребята, ребята, — повторял он, как заведенный, и всхлипывал.

Кто-то из лежащих сильно всхрапнул. Сидящий поднял голову и посмотрел на Конана. Киммериец был похож на демона. Меч его был окровавлен, волосы растрепаны, в лице мелькало что-то звериное.

Воин отбросил кувшин, схватил меч и кинулся на Конана. Северянин отклонился с дороги воина и ударил его локтем. Выставленный вперед меч воткнулся в стену. Острие меча застряло между камней. Воин дернул, но оружие сидело в ловушке прочно.

Больше попыток воин не смог сделать. Конан отрубил ему руки. Воин закричал и упал. Другие стали пробуждаться. Конан не дал им времени полностью прийти в себя.

Он носился по комнате, словно волк в овчарне, и резал людей с быстротой молнии. Шесть человек погибли за время, за которое порядочный крестьянин подносит от горшка ко рту ложку горячей похлебки.

Последнего Конан ударил мечом плашмя. Удар пришелся по темени. Телохранитель схватился за голову и завыл, добавив свой голос к голосу того воина, которому киммериец отрубил руки.

— Где Аринна? — спросил Конан.

Не получив никакого ответа, он надавил пальцем на глаз телохранителя, чтобы до того лучше дошел вопрос.

— Где Аринна? — повторил Конан.

Воин закусил собственную бороду и молчал.

— Ну ладно, — сказал Конан. — Я не столь любопытен.

Он провел мечом по горлу человека и тот застыл с бородой во рту. Конан закрыл ему глаза.

Безрукий человек полз к киммерийцу на коленях.

— Я не откажу и тебе, — сказал Конан и одним ударом снес ему голову.

Стало тихо, и в этой тишине Конан услышал знакомый голос. Разобрать, что он говорит, было невозможно, но в том, кому он принадлежит, не имелось ни малейших сомнений.

Голос доносился из вентиляционного отверстия. Конан подошел к нему и сунул в него голову. Голос стал еще более различим. Кроме него, звучал еще второй голос.

— Отец ваш мертв, город ваш мертв, — говорил второй голос. — Теперь вы принадлежите только мне. Вместе мы вновь поднимем город. Эти ваши колодцы привлекут внимание торговцев, и люди снова придут. Но без меня вам не справиться.

— Нет, нет, я не согласна! — повторяла Аринна.

Конан различил внизу свет. Комната, где происходил разговор, находилась этажом ниже. Киммериец усмехнулся. Тесен этот замок, не скроешь в нем ни одной приличной тайны.

Он спустился по лестнице, по которой пришел, и стал искать путь. Ему пришлось проблуждать по коридорам на нижнем этаже около часа, прежде чем он сумел определить, что он находится в нужном месте.

Стражник, стоящий у двери, услышал крысиной писк и повернулся в сторону большой черной крысы в ошейнике. Он не заметил человека, подбирающегося к нему с другой стороны.

Острие меча из благородной голубой стали вышло у него из груди и неприятно поразило стражника, прежде чем он расстался с жизнью.

Конан выдернул меч и толкнул дверь. За дверью открылся зал, самый большой и освещенный из тех, что Копан видел в замке. Степы были задрапированы гобеленами. Потолок покрыт росписью. Имелась даже мебель — резные гнутые стулья, стол и низкие шкафы.

Аринна находилась там в обществе человека в зеленой одежде. При виде Конана он схватился за меч.

— Конан! — воскликнула Аринна.

— Не кричи, жена моя! — сказал незнакомец и кинулся к киммерийцу.

Конан отбил его атаку. Незнакомец отступил назад и застыл. Поза его внушала уважение. Он был словно изваянный из камня воин. Да, этот человек знал толк в битвах.

— Если ты уйдешь, я не буду преследовать тебя, — обещал ему Конан.

Незнакомец расхохотался и снова напал. Его меч с шумом разрезал воздух в том месте, где, по его мнению, должна была находиться голова противника.

Конан упал, но во время падения полоснул противника по ногам, чуть ниже коленей. Незнакомец не сразу понял, что случилось. Он попытался шагнуть к Конану, чтобы обрушить на него удар ятагана.

Шага не получилось. Острое лезвие древнего меча разрезало мускулы и перерубило кости. Незнакомец, все еще не до конца понимая свое положение, с удивлением посмотрел вниз, видимо почувствовав какое-то неудобство, и увидел, что его левая голень отделена от него и висит на одной жилке. В следующий момент он с жутким криком повалился вперед, и Конан отрубил ему голову.

* * *

Царица простерлась перед Конаном ниц. Она склонила голову, и волосы ее волной разметались по полу. Он в смущении шагнул назад, но Аринна на четвереньках, словно псина, поползла вслед за ним.

— Я прошу тебя о последней милости, — сказала царица. — Я знаю, что ты не отказал бы в этом и самому подлому человеку, грязному зверю, убийце родного отца! Не откажи в этом и мне, я недостойна быть царицей! Но я рождена царицей. И если я не могу быть ею, значит, я вообще не могу быть!

— Я не понимаю, о чем ты меня просишь, — сказал Конан.

— Не лги, не лги мне! Ты все понимаешь. Я хочу, чтобы ты убил меня. Отрежь мне голову, я больше не могу находиться в этом теле!

— Нет, нет, Аринна, я не могу!

— О, варвар, я знаю, ты обязательно сделаешь это, когда я расскажу тебе все. Мой отец мертв, мой город мертв, я осталась одна, мне незачем жить. Все, ради чего я существовала, все, что я любила, теперь находится по ту сторону жизни — и я тоже хочу туда. Я хочу идти вслед за своим отцом и своим народом! Все погибло, все погибло! Мне осталось только одно — смерть.

— Я не могу, — повторил Копан.

Аринна вдруг вскочила на ноги и метнулась к обезглавленному Ривалу.

— Аринна! — воскликнул Конан.

Царица схватила ятаган Ривала, повернула лезвие к себе, запрокинула голову и сильным ударом перерубила себе горло.

Кровь хлынула ей на грудь, изо рта выдулся кровавый пузырь. Ноги царицы подкосились, и она рухнула на пол. Голова ее глухо стукнула о камень.

— Аринна! — вновь вскричал Конан.

Тело царицы мелко задрожало, потом его свели судороги. Оно выгнулось дугой и забилось, словно рыба, только что попавшая на берег, и стало раздуваться. Одежда лопнула, вслед за одеждой лопнула и кожа. Но под ней уже почти не было крови. Из вздувшегося и лопнувшего живота полезли не внутренности, как ожидал Конан, а черные щупальца.

Они становились все больше и больше, и сквозь них прорастали шипы. Между шипами появилось нечто вроде волдырей. Нежно-розовые поначалу, увеличиваясь в размерах, они бледнели, делаясь похожими на веки мертвых птиц. Затем они стали лопаться — под ними оказались рты-присоски, похожие на рты миног.

Шея Аринны вытянулась и разорвалась. Голова полностью отпала, а из обрубка шеи вылезло что-то похожее на гриб. Утолщение наверху гриба напомнило Конану вершину башни храма Шеват — со всех четырех сторон имелись овальные выступы.

Щупальца оперлись о пол, и останки Аринны изменили положение. Теперь гриб принял вертикальное положение. Сходство с башней Шеват усилилось еще больше. Овальные выступы наверху все более и более походили на лица. Проступили нос, глаза, губы. Глаза одного, из лиц неожиданно распахнулись и уставились на Конана. Рот открылся и оттуда показался зеленый язык.

— Уходи, воин, уходи скорее, пока я вновь не почувствовала голод! — глухим низким голосом, эхо которого заметалось по замку, молвила преобразившаяся царица. — Тьма, тьма кругом…

Конан почувствовал, что от ужаса все волоски на его теле встали дыбом. Щупальца Аринны извивались, хватали и бросали предметы, она с трудом сдерживала себя.

Конан выскочил в окно и спустился тем же путем, каким поднялся в замок. Ауна и тени бросившихся к нему волков приветствовали его возвращение. Зубы одного из зверей проделали на его руке борозды, прежде чем киммериец успел разрубить ему живот. Другому волку он рассек горло, третьему — хребет, четвертый в ужасе перед столь могущественным человеком присел на задние лапы, и Конан с размаху всадил лезвие ему в череп, пригвоздив к земле.

Утро восьмого дня, в шести дневных переходах от Шевата, в городе Хедаммат, Конан встретил в конюшне таверны, где конюший позволил ему переночевать. Конан со скрипом потянулся, ощупал пояс и направился в таверну.

Он оказался там не первым посетителем. В таверне находился еще один человек. Конан узнал его.

— Кулем! — вскричал Конан.

Кулем поднял мутный, печальный взгляд. При виде Конана взгляд этот немного прояснился.

— Садись, друг, — произнес Кулем и потянулся к заплечному мешку. — Ничего больше не осталось, кроме вот этого. — Он выудил на свет темно-красную глиняную бутыль. — Но эта последняя. Я все думал, когда распить ее, да все не решался. Но с тобой я готов распить ее прямо сейчас!

Они принялись, предаваясь каждый своим воспоминаниям, опустошать вместительную бутыль.

— Все мои близкие мертвы. Я одинок. Я потерял свою любимую рабыню, — сказал Кулем.

— А я потерял царицу, так и не обретя ее, — сказал Конан.

— Я потерял все свое достояние, напарника, клиентов, — продолжал Кулем. — Никого не осталось. Жизнь моя теперь ушла в прошлое. Словно я и не жил никогда, все случившееся со мной было не больше, чем сном. Ты — единственный, кого я знал в прошлой жизни. Ты — единственное подтверждение моего прошлого.

Таверна заполнялась народом.

— Я убил царя города Шеват! — послышался знакомый хвастливый голос. — Я прикончил старикашку. Я — и не кто иной, как я!

Конан тяжело посмотрел на Кулема и спросил:

— Ты, кажется, говорил, что с наемником все в порядке?

— Да, я так говорил, — сказал Кулем. — Всякому свойственно ошибаться.

Час спустя городские стражники обнаружили безголовое тело человека в одежде наемника, который валялся в канаве. Голову нашли днем позже. Мальчишки увидели, как собаки дерутся за что-то круглое. Собаки успели отгрызть уши. Губы были целы, но когда заглянули в рот, обнаружили, что там пусто, как в кошельке нищего. Главное сокровище — язык — отсутствовало.


Дуглас Брайан Аквилонский странник


В замке графа Мак-Грогана гостил давний друг. Его звали Гэлант Странник – сказитель, собиратель историй, а кроме того – богатый и знатный человек, потомок одного из самых древних аквилонских родов. Гэлант уверял, что в его жилах течет капля пиктской крови, и в это легко можно было поверить, глядя на его темную, сероватого оттенка кожу, кустистые брови и низкий лоб.

Но внешность Гэланта никого не обманывала. Манеры, осанка, речь – все выдавало в нем человека образованного, получившего очень хорошее воспитание.

Обычно Гэлант путешествовал с небольшой свитой: несколько человек ухаживали за его лошадьми, специальный слуга был приставлен к лютне, особый писец возил письменные принадлежности и отвечал за то, чтобы они всегда были готовы «к бою»: он растирал чернильные камушки, очищал ножичком пергаменты от лишних наслоений. Если путь лежал по местам, пользующимся дурной славой, Гэлант не пренебрегал и охраной. Сейчас при нем находился один-единственный телохранитель, который, по уверениям Гэланта, стоил целого отряда.


* * *

С этим самым телохранителем Гэлант встретился в маленьком городке на аквилонской границе. Время было глухое, начало весны, торговля еще не оживала в этих краях, и даже грабители, казалось, не вполне очнулись после зимней спячки.

Гэлант возвращался домой, в Аквилонию, из дальней поездки в Хоршемиш, где у него водились приятели и где он время от времени записывал новые песни.

Сказитель предвкушал чудесные дни, которые его ожидали после того, как он устроится в замке своего давнего поклонника и друга, графа Мак-Грогана. Тот гордился приятельскими отношениями со знаменитым сказителем и даже устроил в своих владениях специальные комнаты для Гэланта, где имелись широкие столы для свитков и книг, жаркие камины и удобная кровать для отдыха.

У Гэланта существовали собственные хитрости, с помощью которых он прослыл столь искусным сочинителем песен. Записав очередную историю в Хоршемише или Кофе, он затем переписывал ее на аквилонский лад: вместо кофитянских имен вставлял аквилонские и бритунские, восхваляя красавицу, говорил не о коже цвета эбенового дерева и не о сверкающих, как антрациты, черных глазах, но о коже белоснежной и очах бледно-голубых, туманных, точно рассвет над Аквилонией.

Что касается событий, описываемых в этих песнях, то они всегда оставались неизменными. Путешествуя по свету, Гэлант убедился в одном: повсюду люди одинаковы. Они одинаково любят, одинаково страдают, одинаково умирают. Герой, который выходит один на один с чудовищем, чтобы сразиться и спасти свой народ, всегда испытывает одни и те же чувства. И неважно, как он одет: в сверкающий доспех из медных пластин или в шкуру леопарда.

Женщина, сохраняющая верность мужу любой ценой, даже ценой собственной жизни, неизменно прекрасна: будь она черна, как ночь, или бела, как день; носи она выструганную палочку в носу или золотое ожерелье на шее. И неважно, каких богов призывает она себе в помощь.

Гэлант ценил изысканность сравнений и образов, которыми обогащал свои познания в песенном искусстве во время путешествий. Он всегда вел подробные записи и рассчитывал со временем оставить потомству бесценную книгу о поэзии.

Разумеется, он не слишком опасался грабителей, поскольку исписанные вдоль и поперек, многократно выскобленные и в десятый раз исчерканные пометками старые пергаменты – не слишком драгоценная добыча для любителей легкой наживы. Но поди объясни им, что знатный, богато одетый человек, путешествующий со слугами, не везет с собой ничего ценного! Пока будешь разговаривать с головорезами, успеешь пасть под ударами их ножей. И если даже не умрешь сразу – будешь добит после того, как их разочарование сделается убийственно жгучим.

Нет уж. Гэлант всегда заботился о своей безопасности.

Но в том аквилонском городке он остался без охраны – так уж вышло. И потому задержался на какое-то время в поисках наемника достаточно честного, чтобы согласиться за умеренную плату охранять ученого чудака от возможных бед.

Таковые наемники, как ни странно, в мире водились. И некоторые из них даже искренне привязывались к Гэланту… до тех пор, пока им не подворачивался куда более выгодный контракт. Тогда они неизменно уходили в поисках хорошего заработка и увлекательных приключений.

Рослый здоровяк привлек внимание Гэланта уже на второй день. Судя по внешности, молодой человек был родом из далеких северных стран – может быть даже из Киммерии. В таверне он сидел с таким видом, словно это заведение было куплено им по случаю – и оказалось, вот незадача, тесным в плечах, да и по росту маловато.

Киммериец пил много и явно в долг. Хозяин не решался отказать ему в кредите, больно уж мрачным огнем сверкали синие глаза из-под спутанной гривы черных волос. Кроме того, у киммерийца имелся странный спутник – ростом с ребенка, вечно закутанный в плащ до самых глаз, с хриплым голоском. Этот тоже пил, а напившись принимался зловеще хихикать.

Гэлант не мог не заинтересоваться столь диковинной парочкой. Спросив разрешения, он подсел к северянину и щелчком пальцев подозвал хозяина.

– Лучшего мяса, два кувшина вина и…

– Мне осьминогов, – подал голос малютка, которого едва можно было увидеть из-за стола.

– Осьминогов не держим, – отозвался хозяин. К северянину и его кошмарному приятелю он относился, естественно, с опаской и некоторой брезгливостью, но господин Гэлант – другое дело. Здесь требовалось сохранять подчеркнуто нейтральный тон. – Могу предложить битую птицу. Перепелка?

– Лучше лягушек, – просипел маленький человечек.

– Лягушек не держим.

– Ну так отправьте кого-нибудь наловить их! – велел Гэлант. Он говорил с такой уверенностью, словно каждый день заказывал жареных лягушек для каких-то волосатых осипших карликов.

Хозяин поклонился и, не прибавив более ни слова, отправился выполнять приказание. Действительно вскоре все трое услышали, как хозяин распоряжается: «Симми, налови лягушек, да пожирнее – господа хотели» – и виноватый голос

Симми, прислуживающего мальчика с кухни: «Да где я их в этакое время года сыщу, хозяин?» – а после звук затрещины.

Из-под стола донесся каркающий хохот.

– Так ему и надо, – просипел карлик. – Не будет издеваться над кое-кем.

Гэлант преспокойно налил себе остатки скверного пойла, которым угощался северянин. Попробовал и даже не сморщился.

– Могу я спросить о твоем имени? – осведомился Гэлант;

– Конан из Киммерии, – буркнул молодой человек. Ему не понравилось, что чужак допивает его вино.

– Меня зовут Гэлант Странник, – представился сказитель. – Я направляюсь сейчас к графу Мак-Грогану. Я не обольщаюсь: хоть Аквилония и моя родина, но разбойников и всякого скверного люда на ее дорогах предостаточно. Мне нужен человек внушительной наружности и достаточно умелый в обращении с оружием, чтобы без хлопот добраться до цели.

– Ты уверен, Гэлант Странник, что означенный человек не вознамерится по пути наложить руки на твои богатства? – усмехнулся варвар. У него было скверное настроение.

– Уверен, потому что означенный человек скоро узнает о моих богатствах все… – Гэлант обернулся: расторопная служанка уже принесла блюда с мясом, а на подносе у нее красовались кувшины, содержащие куда более приятное вино, нежели то, которым потчевали варвара. -

Мои богатства, – продолжал Гэлант, вынужденный повысить голос, ибо варвар тотчас принялся с оглушительным треском разгрызать кости, – заключаются в песнях и сказаниях. И этой роскошью я охотно делюсь с людьми сам. В моих переметных сумах – сухие чернила, старые пергаменты да лютня, вот и все. Но люди смотрят не на лицо встречного человека, а на его одежду.

– Одежда хорошая, – с набитым ртом заметил киммериец.

– Одежда и должна быть хорошей, – возразил Гэлант. – Не вижу смысла облачаться в лохмотья, если существует возможность закутаться в теплый плащ, подбитый мехом…

Ты прав, – охотно согласился Конан. – Пожалуй, я разделяю твою точку зрения… когда у меня водятся денежки, я тоже одеваюсь хоть куда. – Ты согласен сопровождать меня? Я оплачу здесь все твои долги, – сказал Гэлант.

Конан кивнул.

– Ты великодушен, а это говорит о хорошем происхождении… Будь ты справедлив, ты не заплатил бы здешнему кровопийце ни единого медяка – у тебя была возможность оцепить глубину его скаредности. Ты ведь хлебал это пойло, которое он именует вином?

Гэлант улыбнулся.

– Там, куда мы отправимся, вино всегда превосходно.

– Вот еще один повод принять твое предложение, – сказал Конан. – Разумеется, мой спутник поедет с нами.

– Познакомь нас, – попросил Гэлант. – Сдается мне, я услышу интересную историю.

– Ничего интересного, – пробасил из-под стола коротышка. – Я гном…

Он забрался на скамью с ногами и откинул капюшон. Гэланту явилась лохматая физиономия с большими коричневыми глазами. Шерсть росла на ней повсюду, не исключая лба и щек. Глаза косили и в уголках их скапливался гной: существо явно было нездорово.

– Я пустынный гном, – пояснило существо. – Здесь я хвораю. А у Конана вечно какие-то дела там, где сыро и грязно.

– Скоро я отправлю тебя назад, – обещал Конан.

– Ты говоришь об этом уже почти год! – взорвался гном. – Я только жду и жду… – Он оглушительно чихнул. – Я умру здесь. Это очевидно. У него и в мыслях нет возвращаться в пустыни.

– Откуда ты знаешь? – живо спросил Конан.

– Оттуда… – Гном повернулся в сторону Гэланта. – Я читаю мысли людей. Иногда. Если мне этого захочется. Потому что чаще всего мне не хочется. Они думают о разной ерунде. Их мысли путаны и нечисты. Тьфу, тьфу, тьфу! Даже представить себе противно. Но мысли Конана нужны. Я должен знать, что делается под этим безволосым лбом. Иначе могут возникнуть неожиданности. Ненавижу неожиданности. Люди ужасны. Ужасны. Ужас… – Он не договорил и закашлялся.

Гэлант покачал головой.

– Сдается мне, он прав – здешний климат не для него. Отчего ты не вернешь его туда, где ему будет лучше, Конан?

Киммериец ехидно прищурился.

– Полагаю, сейчас ты ожидаешь услышать от меня длинную историю, из которой впоследствии сделаешь песню.

– Не исключено, – Гэлант не стал отпираться.

– Ладно, скажу в двух словах. Он – пустынный гном. Их народ почти полностью истреблен кочевниками. Для него вернуться в пустыню – значит, подвергнуть себя смертельной опасности.

– Лучше опасность в родных стенах, чем безопасность на чужбине, – пробурчал гном, шмыгая носом.

– Особенно мне нравится замечание касательно «стен», – ухмыльнулся Конан. – Какие-либо стены появились в жизни моего друга совсем недавно. Прежде он превосходно обходился песками и солнцем.

– Да, и они снятся мне безотрадными ночами! – зарыдал гном, давясь кашлем.

– Не преувеличивай. – Конан обернулся к Гэланту и увидел на лице сказителя выражение живейшего любопытства. – Это вовсе не то, что ты мог бы подумать, почтенный Гэлант.

– Вообще-то обращение «почтенный» лучше подходит к какому-нибудь купцу, – сказал Гэлант. – Меня называй просто по имени, хорошо?

– Намерен обучать меня этикету? – Конан оскалил очень белые и очень крепкие зубы.

– Почему бы и нет? – Гэлант пожал плечами. – Насколько я понял, ты высоко метишь – в твои намерения входит рано или поздно захватить какую-нибудь землю и сделаться там правителем…

Конан слегка побледнел. Время от времени он высказывал хвастливое обещание сделаться королем в одной из закатных стран, но до поры никто всерьез эти замечания не принимал. И уж конечно не встречались ему прежде люди, которые сами говорили бы с ним о подобном будущем. Ну, разве что прорицатели… Однако Гэлант прорицателем не был. Обычный человек. Разве что более наблюдательный, чем иные.

– Я не исключаю такой вероятности, – сказал наконец Конан.

– В таком случае, тебе лучше знать некоторые тонкости заранее, – просто сказал Гэлант. И улыбнулся так дружески, что сердце варвара немного оттаяло. – Итак, поведай мне вкратце – как вышло, что ты путешествуешь по Аквилонии в компании с пустынным гномом.

– Я гоняюсь за удачей, которая ускользает от меня день за днем, – проворчал Конан. – В этом ты не найдешь ничего выдающегося. Пустынный гном повстречался мне на пути более года назад – и с тех пор я не знаю, как от него избавиться.

– Утопил бы меня, когда подвернулся случай, – хныкнул гном.

– Я бы и сделал это, – живо повернулся к нему Конан, – если бы твердо был убежден в том, что у гномов смерть наступает точно так же, как у обычных людей. Видишь ли, – он снова перевел взгляд на Гэланта, – я не настолько глуп, чтобы разводить вокруг себя гневных призраков. Мне доводилось иметь с ними дело. Призрак человека – еще куда ни шло. А призрак пустынного гнома? Увольте. Я подожду, пока он сам найдет способ от меня уйти.

– Я уже обещал тебе, что не стану призраком, тем более гневным, – сказал гном.

В этот момент мальчик Симми принес жареную лягушку. Это была очень худая и как бы удивленная лягушка – одним богам ведомо, где предприимчивый Симми ее выкопал. Гном схватил ее обеими лапками и сунул в рот. Глаза существа затуманились от удовольствия. Гэлант вручил Симми серебряную монетку и шепнул, чтобы мальчик не показывал ее хозяину: «Это лично тебе – за ловкость».

– Я направляюсь в Аквилонию, – заметил Гэлант как бы между прочим.

Варвар фыркнул.

– Представь себе, я догадался.

– По слухам, дороги бывают небезопасны…

– Если ты намерен нанять меня, то учти: мои услуги стоят дорого. Как ты уже успел заметить, даже могущественная нелюдь мне подчиняется, – с самым невозмутимым видом сообщил Конан.

Пустынный гном, как раз закончивший расправляться с лягушкой, приосанился и выпучил глаза, полагая, что это придает ему грозный вид.

Гэлант улыбнулся.

– Мой друг, граф Мак-Гроган, охотно заплатит тебе вдвое и втрое, если ты доставишь меня к нему в целости.

– Я бы предпочел часть платы получить сейчас, – сказал варвар.

На столе появился небольшой мешочек с монетами.

– Мы договорились? Конан молча кивнул.


* * *

В Аквилонии стояла странная погода: непрерывно шел дождь, а временами поднимался такой сильный ветер, что крыши срывало с домов и валило деревья.

Конан хмурился. Ему не нравилось происходящее – но не потому, что причиняло неудобства: киммериец чувствовал, что все эти природные явления имеют на самом деле неестественное происхождение.

Гэлант продвигался по стране медленно: он старался не оставаться без крыши над головой дольше, чем на несколько светлых дневных часов; едва лишь появлялся намек на сумерки, как сказитель принимался искать ночлег.

Пустынный гном во всем разделял вкусы нового хозяина. Впрочем, Конан ничуть не удивлялся этому обстоятельству: Кода ненавидел сырость больше, чем какое-либо живое существо из известных киммерийцу.

Свита Гэланта Странника была теперь ничтожно мала. Конюха он лишился чуть меньше месяца назад, поскольку тот еще в Хоршемише влюбился и остался в доме огненноглазой красавицы. Гэлант никогда не препятствовал слугам и даже соглашался отпускать рабов, если тем доводилось встретить подходящую женщину. Вообще сказитель, как и положено служителю поэзии, легко расставался и с людьми, и с деньгами и никогда не гонялся за выгодой.

Теперь с Гэлантом, помимо Конана и гнома, путешествовали только хранитель лютни, хмурый тощий человек по имени Вендо, и Меркон, писец и личный слуга – пожилой, невозмутимый толстяк.

Меркон представлял для Конана сплошную загадку. Если судить по внешности, то писец должен был быть ворчливым, всеми недовольным педантом, менее всего приспособленным для путешествий под проливным дождем и пронзительным ветром.

Однако за все время пути от Меркона не донеслось ни единой жалобы. Выражение его лица оставалось неизменным: он как будто величаво грезил о чем-то отдаленном, не имеющим никакого отношения к раскисшей дороге или ледяным порывам бури.

Гэлант ехал впереди, закутанный в плащ. Конан держался рядом с хозяином и внимательно осматривался по сторонам. Пустынный Кода прятался у Конана под плащом. Гном сидел очень тихо и старался лишний раз не обратить на себя внимания. Он ужасно боялся, что Конан выставит его из-под теплого, непромокаемого плаща, пропитанного бараньим жиром. Или, того хуже, заставит идти пешком. Кода испытывал такой ужас перед погодой, что даже не решался забраться в мысли своего спутника. А вдруг там уже созрел злодейский замысел касательно бедного, несчастного пустынного гнома? Нет уж. Лучше пребывать в неведении.

Между тем Конан размышлял совершенно о других вещах, а о своем маленьком спутнике и думать забыл. Конану постоянно казалось, что за ним кто-то следит. Разумеется, он не стал до поры делиться своими подозрениями с Гэлантом: незачем беспокоить сказителя раньше времени. Да и неизвестно еще, как тот отнесется к подобному высказыванию телохранителя. Может ведь и высмеять. А иногда – с таким Конан тоже сталкивался – начнет нарочно дразнить судьбу. Нет уж. Сперва следует убедиться хорошенько, что невидимый соглядатай Конану не почудился.

Этот дождь не нравился киммерийцу – но не потому, что мог испортить лютню или нанести непоправимый ущерб записям Гэланта; Конану мнилось, что непогода вызвана чьими-то злыми чарами. Аквилония, по мнению Конана, кишела колдунами точно так же, как и любая другая страна. Может быть, даже в большей степени.

В тот день смеркаться начало едва ли не сразу после того, как солнце миновало зенит. Гэлант принялся беспокойно озираться по сторонам, высматривая подходящее место для ночлега. Когда спустя пару миль перед путниками появилась таверна, лицо Гэланта просияло, но Конан помрачнел так, что даже невозмутимый Меркон слегка шевельнул бровью – наиболее выразительная гримаса из всех, что мог позволить себе личный слуга сказителя.

– Тебе что-то не нравится, киммериец? – осведомился Гэлант.

Конан молча кивнул.

– В таком случае, давайте остановимся и выслушаем соображения моего телохранителя, – приказал Гэлант своим спутникам.

Конан сказал:

– Я не могу этого объяснить. Мне просто здесь не нравится.

– Предпочитаешь заснуть под деревьями? – уточнил Гэлант.

– Ты обещал, что твой друг граф Мак-Гроган заплатит мне хорошие деньги, если я доставлю тебя к нему в замок целым и невредимым, – заявил Конан. – И я намерен получить мою плату. Если тебя интересует мое мнение, то вот оно: эта таверна стоит здесь на отшибе, до ближайшего города не менее двух, а то и трех дней пути… Да и с чего ты взял, что это таверна?

– А что это, по-твоему?

Конан пожал плечами. Гэлант дружески кивнул ему.

– Поступим так. Расположимся здесь на отдых, но киммериец пусть будет начеку: если его подозрения подтвердятся, будем выбираться. Я обещаю тебе, Конан, отдельную плату за благополучный исход этого дела.

– Лучше бы мы заночевали в лесу, тогда благополучный исход обошелся бы тебе бесплатно, – сказал киммериец.

– Я предлагаю пари, – пояснил Гэлант.

– Я выиграю, – ответил Конан. – С моей стороны было бы нечестным соглашаться на пари с человеком, который ровным счетом ничего не понимает.

– Смею тебе напомнить, Конан, что я проехал сотни и тысячи миль по всем странам Хайбории, я побывал даже в Стигии – и отовсюду выбрался живой, – сказал Гэлант. – Вряд ли твой опыт больше моего.

Конан не снизошел до ответа.

– Стало быть, договорились! – воскликнул Гэлант.

– Погоди, – остановил его Конан. – А какова будет моя плата, если я проиграю?

– Недельное жалованье и три истории из твоей жизни, из которых я мог бы сделать песни, – предложил Гэлант.

– Небольшая плата, – заметил Конан. – Особенно если учесть, что мне не придется ее отдавать.


* * *

Конан вошел в таверну первым. Могучим пинком ноги он распахнул дверь и уставился в темное помещение. Это, несомненно, была таверна. Прилавок, большой котел, заметный в широком квадратном окне позади прилавка, длинный стол и две вытертые лавки. На потолке – закопченное колесо, с которого свисало несколько десятков глиняных масляных ламп.

Однако масло в лампах давно прогоркло, фитили покрылись пылью, копоть и сажа заросли паутиной. На полу лежал толстый слой пыли.

– Здесь давно никого не было! – громко объявил Конан. – Попробуем переночевать, но в том, что касается еды и выпивки, нас ждет полное разочарование.

И тут в темном углу комнаты кто-то пошевелился. Конан насторожился: он мог бы поклясться, что мгновение назад там никого не было. Киммериец обнажил меч, готовясь встретить любую неожиданность. Его спутники уже входили. Конан поднял левую руку в предупреждающем жесте.

– Выходи на свет! – крикнул киммериец, обращаясь к невидимке, что таился в полумраке.

Послышались легкие шаги, и перед Конаном появилась маленькая фигурка, несомненно, женская: это была девушка лет шестнадцати, с очень белым лицом и длинными черными волосами. Она была облачена в лохмотья, но смотрела прямо и гордо. Ее босые ноги посинели от холода, однако это обстоятельство ничуть ее, казалось, не смущало.

Конан опустил меч.

– Кто ты? – спросил он.

– Гаусина.

Голос прозвучал чуть хрипло и все же он был приятным, грудным и низким.

– Гаусина – это всего лишь имя, – заметил Конан. – А я спросил о том, кто ты такая.

– Я не больше моего имени, – ответила девушка.

Гэлант отстранил своего телохранителя.

– Довольно тебе допрашивать бедное дитя! – сказал сказитель. – Разве ты не видишь, что она замерзла и наверняка проголодалась?

– Нет, – буркнул Конан, – этого я как раз и не вижу.

– Потому что ты бессердечный, – упрекнул его Гэлант. – Ты смотришь на людей холодными глазами.

– Благодаря чему до сих пор жив.

– Если видеть жизнь глазами любви и сострадания, то… – начало было Гэлант, но Конан перебил его:

– Наша судьба неведома нам, но искушать лишний раз богов не следует. Что ты знаешь об этой девушке?

– Только то, что она одинока, что она страдает…

Конан безнадежно махнул рукой и прекратил всякие возражения, но передвинул ножны так, чтобы можно было в любой момент выхватить меч или кинжал.

Пустынный Кода, как выяснилось чуть позже, вполне разделял опасения своего друга.

– Мне она не нравится, – шептал гном. – Она странная.

– Мы все здесь странные, – проворчал Конан.

– Но она – в особенности. Почему она бродит в одиночку по дорогам Аквилонии?

– Вероятно, нищенка.

По приказанию Гэланта, Меркон зажег в заброшенной таверне лампы и разложил на столе припасы путешественников. В очаге тщетно пытался раздуть огонь Вендо. Дрова отсырели и не хотели заниматься. Помещение наполнилось дымом, тощий Вендо душераздирающе кашлял, стоя на коленях возле очага, так что в конце концов Гэлант велел ему прекратить бесполезное занятие и садиться к столу.

– Будем согреваться дружеской беседой, – объявил сказитель.

Беседа, впрочем, в подобных условиях не клеилась. К ночи дождь усилился, крупные капли вовсю лупили по крыше, как будто намереваясь проломить ее. Девушка Гаусина сидела на краю стола очень тихая и помалкивала, рассматривая своих новых знакомцев широко раскрытыми блестящими глазами. Конану казалось, что в полумраке они странно светятся.

Гэлант попробовал было завести песню, но в этой таверне голос звучал на удивление плохо. Воздух как будто поглощал любые звуки.

Наконец путники стали устраиваться на ночлег: они расстелили плащи на полу, улеглись, прижавшись друг к другу, и вскоре Гэлант, а вслед за ним и Вендо захрапели. Меркон спал тихо, беззвучно.

Конан остался бодрствовать. Гаусина подсела к нему. Она приблизилась так бесшумно, что киммериец не столько услышал ее, сколько почувствовал близость второго человеческого существа. Кода, прятавшийся у Конана под плащом, тихонько зашипел.

– Ты мне не доверяешь, – сказала Гаусина.

– У меня нет оснований доверять человеку, который не оставляет следов на пыльном полу, – ответил Конан.

Гаусина вздрогнула.

– Ты был единственным из всех, кто обратил на это внимание.

Конан пожал плечами.

– Мне неплохо платят за такую наблюдательность.

– Полагаю, дело не только в оплате… – Девушка слабо улыбнулась. Теперь Конан отчетливо видел, как светятся ее глаза. Бледно-зеленым цветом, как болотные огоньки.

– Кто ты такая, Гаусина? – спросил он шепотом. – Если ты не замышляешь зла, то откройся мне – я попробую тебе помочь. Но если ты меня обманешь и окажется, что и эта непогода, и твое присутствие здесь – часть одного злодейского замысла, то берегись! Кем бы ты ни оказалась, я сумею расправиться с тобой.

Девушка некоторое время молчала, как будто соображая – можно ли довериться этому варвару. Он и притягивал ее, и отталкивал. Рослый, как все северяне, он обладал странной животной силой и вместе с тем, как ей представлялось, был наделен недюжинным умом. Большую ошибку совершил бы тот человек, который не разглядит за варварской внешностью хитрости и проницательности.

Наконец Гаусина заговорила:

– Это все моя мать и братья. Я имею и виду – дождь, град, ветер… Это все из-за них.

– Где они? – спросил Конан.

– Должно быть, там, на болотах… – Гаусина махнула рукой в неопределенном направлении. – Наша семья была проклята. Это случилось очень давно) когда Дикая Охота бродила по здешним краям. В те годы моя мать владела большим имением к северу от этих мест. Она была знатной дамой, можешь мне поверить! Сейчас ни имени ее, ни герба никто не помнит, но в те времена… О, в те времена наша семья была одной из самых могущественных в Аквилонии!

Глаза девушки вспыхнули, она выпрямилась, и в слабом свечении Конан разглядел ее словно бы заново: тонкие черты, благородная осанка, гордо развернутые плечи.

Даже черные волосы не казались больше грязными и спутанными: они как будто бы падали на плечи шелковистой волной. Но наваждение длилось лишь миг: спустя секунду Конан вновь видел перед собой лишь оборванку с очень белым, нездоровым лицом и бледно пылающими глазами.

Темные губы снова зашевелились, рассказ продолжился.

– Она была очень богата. Ее предки любили воду, и она предпочла построить для себя дом ближе к болотам.

– Атлантида, – прошептал Кода, который все это время прятался под плащом у Конана. – Наверняка ее предки были из атлантов.

Гаусина сдвинула брови.

– Здесь кто-то есть?

– Мой приятель, – небрежно отмахнулся Конан. – Можешь его не бояться – он гном.

– Я не боюсь каких-то там гномов, – заявила девушка, – просто я не уверена в том, что ему следует слушать мой рассказ.

– Не обращай внимания. Он будет со мной, что бы ни случилось – и что бы ты ни сказала, – твердо ответил Конан. – Он должен знать ю, что знаю я, вот и все.

Гаусина некоторое время молчала, как бы свыкаясь с услышанным, а затем продолжила:

– Если твой друг шепнул тебе об атлантах, то он прав. После гибели Атлантиды кое-кто уцелел. Эта кровь, сильно разбавленная кровью обычных людей, передалась моей матери почти в полной мере. Она даже внешне похожа на былых атлантов. Она… – Гаусина судорожно сглотнула. – Она великанша. Огромного роста. Выше тебя.

Конан напрягся. По собственному опыту он знал, что женщины-монстры бывают гораздо более опасными соперниками, нежели мужчины. Действия женщины труднее предсказать.

– Продолжай, Гаусина, – попросил он. – Если ты не затеваешь зла, тебе нечего скрывать и бояться.

– Я никого не боюсь, – отозвалась девушка спокойно. – Итак, моя мать построила себе дом на берегу озера, посреди болот, и стала там жить. Она рожала сыновей от разных отцов, но в конце концов захотела иметь дочь. Она знала, что существо одного с нею пола может родиться только от постоянного мужа. Но никто из мужчин не соглашался уйти жить в ее дом на болоте. Многие боялись ее роста, ее властного характера, но еще больше люди опасались того места, которое она для себя об