КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 471653 томов
Объем библиотеки - 691 Гб.
Всего авторов - 219910
Пользователей - 102216

Впечатления

Витовт про Щепетнов: Изгой (Боевая фантастика)

Хороший цикл, но недописаный. Возможно в планах автора закончить приключения попаданца в мире фентези.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
vovik86 про Кузнєцов: Закоłот. Невимовні культи (Космическая фантастика)

Книга сподобалася. На мою думку, найкраще читати так, як пропонує автор.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
каркуша про Ратникова: Обещанная герцогу (Фэнтези: прочее)

Ознакомительный фрагмент

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Вульф: Вагина (Эротика, Секс)

В женщине красивей вагины только глаза :)

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Ланцов: Воевода (Альтернативная история)

надеюсь автор не задержит продолжение

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Ложные надежды (fb2)

- Ложные надежды (а.с. Ложные надежды -1) 2.27 Мб, 650с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Нельма

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



Ложные надежды Нельма

Любовные романы

Драма


Цикл: Ложные надежды


В тексте есть: очень откровенно, сложные отношения, любовь и ненависть


Ограничение: 18+


Маша бедна, умна и всегда рассчитывает только на себя. Маша ставит себе цели и планирует жизнь наперёд. Маша почти счастлива. Почти — потому что единственный человек, способный рассказать кто же убил её сестру, заставит впервые честно взглянуть на события прошлого и признаться: были ли все её надежды ложными?


#настоящее и прошлое

#зарождение первых чувств

#смерть второстепенных персонажей

#откровенные сцены, встречается нецензурная лексика

Часть I. Параллель

Глава 1

— Девушка? Эй, девушка? — чей-то хрипловатый голос прорывается через гул проезжающих рядом машин, отголоски звучащей из клуба музыки и моё сердцебиение, набатом бьющее в голове. Перевожу взгляд на двух стоящих рядом девушек: высокие и худые, яркие блестящие платья и торчащие из-под них бледные, покрытые мурашками от холода ноги, вычурно-яркий макияж. Наверное, стоило попытаться выглядеть так же, чтобы всё же попасть внутрь, а не торчать на углу здания, надеясь на чудо.

В памяти всплывают воспоминания о том, как три дня назад я судорожно собирала вещи. В последний момент уговорила начальника дать мне неделю за счёт отпуска и успела купить билет на ближайший автобус до Москвы, отправлявшийся через пять часов. Нет, тогда я бросала в сумку запасные джинсы, футболку и единственный выглядевший прилично свитер, даже не задумавшись о том, чтобы взять с собой косметику или что-нибудь отдалённо похожее на праздничную одежду.

Наверное, правильно было бы носить траур по внезапно погибшей сестре, а не торчать часами около ночного клуба, дрожа от пронизывающего тонкую ветровку ветра, и разглядывать чужие шпильки да пайетки на платьях.

— Девушка, у вас не будет прикурить? — ещё раз спрашивает одна из остановившихся напротив тусовщиц и слегка покачивается, цепляясь за локоть своей подруги.

— Не курю, — недовольно бурчу я в ответ и пытаюсь повыше натянуть ворот, прижимая ледяную на ощупь железную собачку молнии прямо к подбородку, уже слегка стёртому за прошлые два вечера.

Девушки обнимаются и отползают в сторону стоящей у входа в клуб толпы, блестящей, дымящей и рокочущей слаженно, как единый огромный организм. От его гламурной оболочки веет большими надеждами и мечтами о красивой жизни, внутри бурлят слёзы растоптанных ожиданий, а всё, что останется через пару лет, — лишь склизкий след из потерянного впустую времени, сомнительной репутации и пары-тройки хронических болячек. Что-нибудь, передающееся половым путём, и привычка запивать таблетки, посасывая изрядно разбавленный барменом мохито через забитую льдом трубочку.

Я знакома с подобным типажом издалека, примерно так же, как со странным соседом из дома напротив, постоянно забывающим задёргивать шторы и вечерами разгуливающим по комнате голышом. Знаю, что иногда приходится подкупать секьюрити на входе, даже если ты и твои подруги потратили последние деньги на фирменные шмотки и хорошую подделку украшений от пафосного бренда. Знаю, что если долго крутиться у стойки, то можно напроситься на угощение коктейлем и сэкономить деньги на такси до дома. Знаю, что лучше не прислушиваться, что именно происходит в соседней кабинке туалета.

У меня не возникает желания порассуждать о морали или презрительно сморщиться, глядя как дверь с торца здания раскрывается пинком и какой-нибудь мужчина в белоснежной рубашке и с огромным логотипом на бляшке ремня, отвлекающим внимание от уже расстёгнутой ширинки, волочёт в свою блестящую дорогую машину очередную дешёвую девушку. Многие отказываются от детской фантазии о поцелуях под луной в пользу трения голыми ягодицами о кожаные сидения спорткара. И уж точно не мне их судить.

В моём родном городе нашлось бы немало желающих хоть издалека прикоснуться к роскоши, льющейся с экранов китайских смартфонов. А вот моя сестра, Ксюша, смогла окунуться в эту сказку с головой: искупаться в литрах Моет и Клико, оставить след своей помады на рубашках от Армани и поло от Живанши, отсосать в Порше и чуть не залететь на заднем сидении Бентли. Она пробилась на самый верх современной пищевой цепочки, к тем, кто мог позволить себе потратить мой ежемесячный заработок на чашку кофе за завтраком, и была счастлива, думая, что оказалась в раю.

Наверное, осознание того, в какое дерьмо умудрилась вляпаться, пришло только в тот вечер, когда она позвонила мне и что-то сбивчиво рассказывала сквозь слёзы, как под гипнозом повторяя, что теперь её из-под земли достанут. И достали. Ночной рейс из Москвы привёз на наш родной автовокзал труп двадцатидвухлетней Ксении Соколовой. Проникающее ножевое ранение в области сердца, мгновенная смерть. Ни одного свидетеля в переполненном автобусе. Вырванные из ушей золотые серьги, зато полный кошелёк наличных и айфон последней модели в сумочке с кричащим логотипом.

Между нашими с Ксюшей днями рождения было три года разницы, а мировоззрениями — несколько столетий, и количество их увеличивалось по мере того, как она уверенно оперировала ценниками в долларах, пока я бегала по подработкам в родном городке, чтобы за полгода накопить деньги на новые зимние сапоги. Последнее время наше общение сводилось к пересказу последних её безумных приключений, обещаний позвонить бабушке и выслать немного наличных и как-нибудь узнать, можно ли перевести меня в какой-нибудь Московский ВУЗ.

Но приключения копились, и все остальные заботы отступали для неё на дальний план. Я не обижалась. Просто скучала по тому времени, когда у меня действительно была сестра.

— Эй! — я оглядываюсь на обладателя столь шикарного бархатного баритона, придерживающего за талию миловидную шатенку и уверенно тормозящего такси. Часы отсчитывают начало нового дня, из клуба начинают утекать первые посетители, а я тру окоченевшие под апрельским влажным ветром ладони, ощущая приближение обидной безысходности. Так ничего не получится сделать.

Приехав сюда, я, наверное, впервые совершила необдуманный, спонтанный поступок, поддавшись эмоциям. Никакого плана, никакой подготовки, просто ноющая боль на сердце и желание понять, почему всё вышло именно так.

Всё, чем я располагала — лишь череда рассказов сестры и фигурировавшие в них имена, названия, марки и суммы. Ничтожная информация для огромного кровожадного мегаполиса, в котором проще самой сгинуть навсегда, чем отыскать нужного человека.

Но у меня всё же вышло.

Из двери выходит высокий мужчина, на ходу поправляя воротник пальто и выуживая из кармана сигарету. Странно, но я узнаю его сразу: на тёмной улице с мигающими огнями клуба, со спины, с короткой модной стрижкой, усмирившей когда-то вечно торчащие во все стороны каштановые волнистые волосы. Он выше и значительно шире в плечах, чем тот парень, которого я запомнила, но меня это ничуть не смущает.

— Кирилл! — голос немного срывается от волнения и холода. Пока я иду навстречу ему, стараюсь сдержаться и не клацать зубами, зачем-то одёргивая рукава изрядно поношенной ветровки и вспоминая, что молния слегка облезла и поржавела. Не стыдно, но как-то… неудобно.

Он неторопливо оборачивается, выпускает в воздух первую струйку табачного дыма и только тогда останавливается на мне взглядом. По тому, как меняется его лицо и безвольно опускается вниз рука с тлеющей сигаретой, я понимаю: он тоже меня узнал. Не менее странно, ведь мы не виделись шесть лет и я точно изменилась со своих тринадцати, изрядно вытянувшись и растеряв лишний вес.

— Маша? — его взгляд блестит в темноте и недоверчиво скользит по моему лицу, ненадолго опускается на тонкую ветровку, джинсы и перепачканные в луже за углом светлые кеды. У меня на языке крутится что-то совсем неуместное, вроде шутки о том, что я не милостыню пришла просить, но я упрямо молчу, стараясь удержаться и не разглядывать его. И так знаю, что выглядит он на зависть сногсшибательно и имеет мало общего с тем Кириллом, который спал у нас в гостиной на скрипучей раскладушке. Даже фамилия у него теперь другая.

— Не ожидал тебя… здесь, — шепчет он по-болезненному хрипло и осекается на середине фразы. Хмурится и одним щелчком отбрасывает сигарету прямо на тротуар, и именно в этот момент я понимаю, что лучше сразу перейти к сути. Лишние сантименты сейчас ни к чему.

— Я хочу узнать, что случилось с Ксюшей.

Я ожидаю увидеть страх, нервозность, задумчивость, грусть или чувство вины. Да, вина — это именно то, что он должен испытывать, когда-то давно поселив ложные надежды в голову мечтательной и слегка наивной Ксюши, отныне закопанной в землю. Но тонкие, чётко очерченные губы Кирилла расплываются в гадкой усмешке, пригвождающей меня к полу липким ощущением неправильности происходящего.

— Насколько я знаю, Ксюша умерла, — он разводит руками и злобно скалится, словно мы каким-то странным образом поменялись с ним местами. — У тебя есть ещё нелепые вопросы?

— Она звонила мне перед смертью. Говорила, что кто-то будет её искать. Полиция отказывается заводить уголовное дело, ссылаясь на рядовое ограбление, но у неё ведь… Ай! — он прерывает меня, резко и больно хватая за локоть, и дёргает на себя.

— Ты от меня что хочешь, а, Машка? Я тебе не друг, чтобы слушать эти душевные излияния и вникать в чужие проблемы, — Кирилл не говорит, он злобно шипит мне прямо в лицо, позволяя ощутить запах выпитого недавно алкоголя, сигарет и ментоловой жвачки. И именно в этот момент я понимаю, что всё было напрасно: потраченные на билет и хостел деньги, вечера и ночи под промозглым ветром, ожидание встречи с единственным человеком, который мог бы дать ответы на все мои вопросы.

Сейчас я испытывала стыд за собственную наивность. За необъяснимую уверенность в том, что деньги и власть не могут выжечь личность, за веру в какие-то светлые воспоминания из прошлого, больше не имеющие ничего общего с действительностью.

— Я всё равно узнаю, что случилось! — уверенно отвечаю я, стараясь не показывать лёгкий страх перед ним, яростно выдираю руку из длинных пальцев, сомкнувшихся выше локтя как капкан. А он начинает смеяться и тащит меня вслед за собой.

— Пойдём-ка, я тебе сейчас всё расскажу, — весело протягивает Кирилл, пока я упираюсь ногами во влажный асфальт и пытаюсь вырваться, судорожно оглядываясь по сторонам. Нас точно видят, но никто не вмешивается, из-за чего меня начинает слегка потряхивать от страха. Последнее, что можно сделать — закричать «помогите!», но прежде чем я успеваю набрать полные лёгкие воздуха, его ладонь грубо затыкает мне рот. — Не дёргайся. Ма-шень-ка, — растягивает моё имя предупреждающе, с такой откровенно сочащейся угрозой, что мне приходится подчиниться.

Моя покорность явно подкупает его. Даже оставшись жить буквально на улице и не имея ни копейки за душой, он любил держать всё под своим контролем. Просыпался утром и рассказывал нам, куда мы сегодня пойдём и чем будем заниматься, не задумываясь о том, чтобы спросить нашего мнения и не слушая возражений. Ксюше было плевать, она бы за ним, наверное, и на край света пошла, а я просто всюду покорно следовала за ними хмурой и угрюмой тучей.

Краем глаза я вижу злобную усмешку на его губах и почему-то уверена, что сейчас он думает о том же. Приятно знать, что ничего не изменилось. Приятно чувствовать свою власть над другим человеком, никогда не способным дать отпор. Тогда — в силу возраста. Сейчас — очевидной разницы в социальном статусе.

Кирилл останавливается и отпускает мою руку, раздаётся короткий звуковой сигнал у стоящей на обочине машины, в отполированном до блеска крыле которой отражаются тусклые маячки фонарей. Я молю Бога о помощи и что есть силы вонзаю зубы в его ладонь, одновременно с тем предпринимая внезапный рывок в сторону, чтобы убежать. Вряд ли он знаком с грязными закоулками у соседних от фешенебельного клуба домов, а я вот успела познакомиться с ними поближе за все предыдущие вечера ожидания. Немного обидно, что с такой надеждой я ждала именно его.

В книгах и фильмах подобный манёвр всегда заканчивается успешно, но мне сегодня не везёт и Кирилла я просто нереально злю своей выходкой. Не успеваю сделать даже шага в сторону, как оказываюсь перехвачена его рукой и чувствую, как пальцы сильно тыкают под рёбра, заставляя изогнуться от острой боли. В глазах темнеет и плывёт. Он лишь на мгновение убирает ладонь, позволяя сделать один рваный глоток воздуха, а потом прижимает ещё крепче к моему лицу. От резкого шлепка губ об собственные зубы во рту появляется привкус крови.

Пока он заталкивает меня в машину, я вспоминаю о том, как примерно за пару недель до его отъезда неудачно упала с велосипеда, разбив себе колено до огромной кровавой раны, оказавшейся щедро присыпанной землёй и ошмётками выгоревшей на солнце сухой травы. Он аккуратно вытаскивал каждую соринку, пока ребята ездили домой за аптечкой, а потом не выдержал и вырвал из рук Ксюши промоченную ватку, которой та усердно елозила по самому ободранному месту, стараясь обработать как следует. «Ты же делаешь ей больно!» — покачал головой Кирилл и ловко плеснул на ранку перекисью, сверху щедро налил зелёнки, расползшейся тонкими струйками до щиколотки. Так и правда было лучше. Некрасиво, но совсем не больно.

Наверное, ему часто приходилось обрабатывать раны. Говорили, было время, когда его мать постоянно падала — я не помнила этого в силу своего возраста. На моей памяти она уже еле поднималась с кровати и выходила из дома только чтобы добраться до больницы.

Кажется, за эту машину, кредитку и внешний лоск Кирилл расплатился всем человечным, что в нём когда-то было.

Он садится за руль, заводит мотор и раздаётся тихий щелчок заблокированных дверей. Почему-то пугает больше не сам факт того, что он собирается куда-то меня везти, а то, что делать это намерен изрядно пьяным. Страх сковывает спину ледяным панцирем и пытается вытеснить из головы все отчаянные, на грани неминуемого провала идеи о побеге.

Машина срывается с места почти бесшумно. Вопрос о том, куда мы едем, застревает комком посреди горла, смачиваемый кровью, сочащейся из разбитых губ так обильно, что приходится часто и судорожно её глотать. Я совершенно не представляю, что нужно говорить и стоит ли вообще открывать рот, пока Кирилл настолько взбешён. Хотя во мне до сих пор живёт странная уверенность: он ничего мне не сделает.

Только уверенность эта ложная, обманчивая, основанная скорее на образе того парня, которого больше не существует. И мне нужно какое-то время, чтобы смириться с этим.

В принципе, Ксюшу я потеряла тоже задолго до её смерти.

— Что тебе? — рычит он в телефон, выворачивая на какое-то шоссе так резко, что мне приходится в ужасе вцепиться в ручку двери и всё же пристегнуться, смирившись с тем, что машину я покину только с его согласия. Слышу высокие нотки женского голоса, доносящиеся из динамика. — Домой едь. Я занят.

Он не успевает убрать телефон в карман, как тот снова начинает брякать какую-то незамысловатую мелодию.

— Я сказал: едь домой! — почти орёт Кирилл и снова бросает трубку. Теперь он ещё злее, и я вжимаюсь в спинку сидения, стараясь даже не дышать. Знаю: в такой момент лучше притихнуть и переждать самый пик ярости, чтобы не навлечь весь гнев на себя.

Какая удача, что я уже научилась отбрасывать свой гонор, по тягуче-спиртовому запаху распознавая опасность. Какая жалость, что пьяные неадекватные мужчины становятся неотъемлемой составляющей моей жизни.

— Итак, Соколова. Зачем ты сюда приехала? — спрашивает он неожиданно спокойным тоном, пытаясь подкупить своей наигранной доброжелательностью. Это совсем глупо и неуместно теперь, поэтому я вся напрягаюсь и сжимаюсь, не зная как правильно реагировать.

— Я хочу узнать, что случилось с Ксюшей, — эхом повторяю фразу, последние две недели беспрестанно звучащую в голове. Как проклятие. Как наказание за все обиды на сестру, что копила в себе годами и ни разу не осмелилась озвучить.

«Что случилось с Ксюшей?» — последняя мысль перед сном и первая после пробуждения. Крупинки не растворившегося сахара в кофе из пакетика «три в одном». Химический привкус в самой дешёвой лапше из ближайшего круглосуточного. Слёзы, пролившиеся только раз, с первым комком земли, упавшим на крышку гроба.

На самом деле мне хочется спросить совсем другое.

Что случилось с тобой, Кирилл?

— Неправильный ответ! — усмехается он и резко выворачивает руль, отчего машина почти закручивается на влажной дороге. Я беззвучно охаю и сжимаю ручку двери до боли в костяшках, на мгновение прикрывая глаза. Внедорожник непринуждённо выруливает обратно на полосу и несётся вперёд, виляя между редко встречающимися машинами. — Попробуешь ещё раз?

Я даю себе маленькую передышку, чтобы вернуть голосу спокойствие и немного унять ускорившийся пульс. Я знаю эту игру. Именно поэтому внутри появляется неприятный, мутный осадок беспощадно опороченных воспоминаний.

— Я хочу узнать, кто убил Ксюшу, — произношу, глядя прямо перед собой, на размывающиеся перед глазами огни ночного города. Не хочу смотреть на спидометр. И так понимаю, что никогда ещё не ездила в машине, несущейся на такой скорости.

— Неправильный ответ! — разочарованно цедит Кирилл и снова выворачивает руль до упора. Успев зажмуриться, я слышу только длинные и яростные гудки других автомобилей, ожидаю неминуемого удара и группируюсь. Странно, но перед глазами не пролетает ни одного воспоминания, ни единой связной мысли. Только темнота и злость на этого ублюдка.

Из оцепенения меня выдёргивает смех. Низкий, хриплый, с каким-то странным, не поддающимся логичному объяснению надрывом. Чужой смех. Чужой голос. Чужой человек.

Именно в этот момент находит странное ощущение: облегчение вперемешку с тоской. Прошлого больше нет. Не за что цепляться, не о чем думать до рассвета, крутясь в кровати без сна.

И это так гадко, больно и по-своему прекрасно, чёрт побери.

— Зачем ты приехала, Машка? — ещё раз спрашивает, слишком демонстративно поворачивает голову в мою сторону и совсем не смотрит на дорогу. Хотелось бы мне и дальше играть с ним на равных, но перспектива превратиться в безжизненный шмат мяса после очередного неправильного ответа ничуть не прельщает.

— Сам скажи, — наконец выдыхаю я, дрожа то ли от холода, то ли от страха, то ли от злости. Кирилл снова выворачивает руль, машину несёт вправо и слышится пугающий скрип колёс, после которого я неосознанно снова закрываю глаза.

Неправильно. Всё это неправильно. И эта мысль никак не даёт мне покоя.

Мы останавливаемся на обочине. От пролетающих мимо машин его BMW слегка потряхивает, мне не по себе от такой обстановки.

— Вот так бы сразу, — он доволен и не пытается этого скрыть, пальцами хватает меня за лицо и против воли разворачивает к себе. Приходится смотреть прямо ему в глаза, ненормально блестящие в алом свете подсветки на приборной панели.

Я до сих пор помню, какие они: хвойно-зелёные, с карими прожилками и тёмно-серым ободком вокруг зрачка. Необычные. Некрасивые, потому что мне всегда нравились холодные голубые, похожие на свои.

— Ты, Машенька, приехала сюда за большими неприятностями, — высокомерно тянет он, приближаясь на некомфортное, пугающе мизерное расстояние. Почти касается кончика моего носа своим. Выдыхает прямо в мои губы, смятые грубыми прикосновениями. — Не боишься повторить судьбу своей сестрички? Не боишься вернуться домой окоченелым трупом?

Хочется грязно выругаться и отправить его куда подальше, но пальцы до боли впиваются в скулы и получается только легонько качнуть головой. Он усмехается и убирает руку, снова смеётся — теперь прямо в моё серьёзное, сосредоточенное и обиженнее лицо.

— Ты обычная лохушка, одна из сотен других, каждый день прибывающих в столицу. Я могу выебать тебя прямо сейчас, придушить своими собственными руками и выбросить прямо под двери ближайшего отделения полиции. И мне ничего, совсем ничего за это не будет. Круто, да, Машка? Так уж вышло, что по крови мне досталось то, о чём обычные шлюхи, вроде твоей сестры, могут только мечтать. Я не-при-кос-но-вен-ный. Избранный. Особенный. А вы — лишь тупая шваль, мешающаяся под ногами. Хочешь знать, кто убил Ксюшу? Да хоть я. И что ты мне за это сделаешь?

Вдох-выдох. Понимаю: провоцирует специально, давит на все больные места разом, чтобы вывести на эмоции. И я поддаюсь, сжимаю кулаки и почти задыхаюсь, сдерживая внутри себя гнев.

— Я найду способ узнать правду, — говорю медленно, тщательно выговариваю каждую букву, потому что отвечать ему тихо и ровно стоит всех оставшихся сил. Внутри всё клокочет, как перед скорым извержением вулкана. Удивительно, но он не начинает смеяться — смотрит на меня слегка склонив голову вбок, награждает снисходительно-презрительной кривой ухмылкой.

— И снова неправильный ответ. За эти годы ты отупела, Ма-шень-ка, — цокает языком, глядя прямо в глаза и я хочу отвести взгляд, очень хочу, но не могу. До сих пор надеюсь увидеть в болотной глубине обнадёживающие огоньки, что-нибудь похожее на смазанную временем истину. Почему мне кажется, что он зол на меня намного сильнее, чем я на него? Ведь так быть не должно!

В тишине я слышу вибрацию на его телефоне: то ли звонок, то ли приходящие одно за другим сообщения. Хочу спросить что-нибудь о нём, но нужные слова не находятся. Не обидно, но неожиданно очень больно. Словно я приехала сюда, чтобы похоронить и его тоже.

— Попытаюсь донести до тебя простую истину, — вздыхает Кирилл, снова заговорив первым, и потирает пальцами переносицу. Именно тогда я замечаю то, о чём Ксюша осознанно умолчала: у него на пальце обручальное кольцо. — Сделать ты ничего не сможешь. Кто виноват — никогда не узнаешь. И в Москве тебе делать нечего, если только не собираешься вслед за Ксюшей облизывать хуи за деньги.

Я смотрю, как кровавая слюна скатывается вниз по переносице с еле заметной горбинкой и капает с острого кончика носа. Смотрю на оранжевые брызги на щеках — они напоминают бледные веснушки, которые появлялись у него под палящим солнцем и пропадали через пару дней. Смотрю на выражение шока, проступающее на его лице под маской надменности.

— Не ожидал, Зайцев? — сама не знаю, зачем спрашиваю. Ровно, спокойно, без ехидства, злости или пафоса. Просто чувствую, что должна что-нибудь произнести, впервые плюнув человеку в лицо.

— За такое будешь вылизывать общественные туалеты, — говорит Кирилл, вытирая лицо рукавом своего пальто. Я задерживаю дыхание, ожидая и в то же время боясь удара, но он просто дёргает коробку передач и срывается с места. На мгновение двигатель завывает, меня вдавливает в скрипучее кожаное сидение, а за окном снова мелькают ослепляюще яркие огни. — И моя фамилия больше не Зайцев, — внезапно добавляет он спустя несколько минут повисшего молчания.

Хочется огрызнуться, что я в курсе. Просто привычка. Глупая привычка и детская привязанность к тому, что осталось в прошлом, но до сих пор как будто греет промозглыми вечерами.

Привычки вообще крайне губительны. Они выстраиваются вокруг прочными кирпичными стенами, изолируют от мира и запирают в однажды полюбившемся маленьком мирке рутины, не позволяя шагнуть дальше и получить больше, чем уже имеешь.

— Ты ведь обещал ей, Кирилл. Обещал помогать… — тихо бормочу себе под нос последний оставшийся аргумент. И не аргумент вовсе, а так, наглядное доказательство затаённой сквозь долгие годы обиды. Когда сначала кричишь «сам дурак», а потом пытаешься припомнить все промахи, которыми ещё можно поддразнить.

— Ты совсем ебанутая?! — почти орёт, кривит губы в какой-то нездоровой, истерической ухмылке, от которой у меня впервые за нашу беседу по телу бегут мурашки. И это с учётом того, что всё происходящее последние полчаса итак не вписывается в рамки встречи двух старых друзей. — Я ей никогда ничего не обещал, и ты об этом знаешь.

Педаль до упора в пол. Машина петляет по дороге, нам снова сигналят, но эти звуки быстро остаются позади, смазываясь на расстоянии. Я кусаю щёку изнутри, упираюсь ногами в коврик так, что от напряжения сводит лодыжку, но меня всё равно нещадно мотает из стороны в сторону, когда Кирилл яростно выворачивает руль.

— Я сполна расплатился с вашей семьей. Вы помогли мне, я помог Ксюше всем, что от меня требовалось, — он жёстко чеканит слова и я чувствую, что каждое из них могло бы прилететь звонкой оплеухой мне по лицу. И радуюсь, выдыхаю с облегчением, когда этого не происходит. — Квартира, деньги, нужные знакомства. Прыгать по мужикам и искать себе приключения стало её личной инициативой, за которую я не должен отвечать и не должен оправдываться перед тобой. И знал ведь, вы как ебучие тараканы, которых не вытравить, стоит только одному появиться.

Мы останавливаемся у обочины, я слышу уже знакомый щелчок дверей и бросаю на Кирилла хмурый, тяжёлый взгляд исподлобья. У меня всегда такой, без положенной по возрасту живости, без завораживающего сияния юности в самой глубине глаз, без столь выгодной девичьей кокетливости. Я почти перестала комплексовать из-за этого: находились причины и посерьёзней.

— Уёбывай отсюда, Машка, и никогда больше не возвращайся. Просто уложи вот здесь, — он щёлкает пальцами мне по лбу, совсем безболезненно, но обидно становится намного сильнее, чем от недавнего тычка под рёбра, до сих пор напоминающего о себе неприятным ноющим чувством. — Что в Москве тебе не место. После тех проблем, которые доставила Ксюша, с тобой уже никто не будет церемониться. А, впрочем… узнаю, что ты снова возомнила себя мстителем и полезла куда не надо — сам убью. Усекла?!

— Сколько же в тебе дерьма, — хмыкаю, через силу выдавливая из себя подобие улыбки. Я догадывалась… догадывалась же, правда, что так оно будет? Но верить упрямо не хотела.

— Радуйся, что цела осталась. Ты ничем не заслужила той жалости, которую я по отношению к тебе проявил, — Кирилл отстёгивает мой ремень безопасности и, на пару мгновений навалившись на меня всей своей непривычно здоровой тушей, дёргает ручку пассажирской двери, распахивает её настежь, впуская в машину влажный и прохладный воздух и гул огромного шоссе. — Дарю тебе возможность подумать обо всём, пока будешь добираться до вокзала. А теперь пошла вон!

Руки дрожат, ноги подгибаются и сердце отстукивает быстрый неровный ритм, поэтому я до противного долго выбираюсь из его машины, коря себя за впечатлительность. Хочу сказать что-нибудь напоследок, но горло спирает сильной болью, из-за которой даже дверью не выходит злобно хлопнуть.

Я не пытаюсь оттягивать момент прощания. Я не питаю ложных надежд. Я давно всё для себя решила. Я смирилась, поняла, приняла, почти забыла, научилась жить без оглядки на прошлое, придумала логичные объяснения всем нелогичным поступкам.

Но когда шины жалобно взвизгивают, по щекам начинают катиться слёзы. Успокаиваю себя тем, что просто нервы стали ни к чёрту.

Машина теряется из виду за пару секунд. За моей спиной бело-красный железный отбойник с толстым слоем грязи, впереди дорога, которая кажется до нереального широкой, полос на десять. И лес, сплошной тёмный лес по обе стороны от дороги.

Шесть лет назад.

Кирилл Зайцев жил в соседнем дворе, в одном из трёхэтажных бараков, где горячая вода бывала только в чайнике, и то — если не вырубят под вечер электричество. Места эти считались самым дном даже в нашем захудалом обнищалом городишке, державшемся на плаву только за счёт одного-единственного завода, оставшегося в сомнительное наследство после распада СССР. Именно для какой-то крупной инспекции на завод ещё во времена Брежнева быстро сколотили времянки, с лёгкой руки местных умельцев превратившиеся в насквозь продуваемые, кишащие тараканами и поедаемые плесенью дома для самых непривередливых.

Кирилл тогда привередливым не был. Его воспитывала одна мать, стремительно угасавшая от агрессивной формы рассеянного склероза, а мы только изредка видели, как сердобольные соседи помогали грузить с трудом стоящую на ногах молодую женщину в автобус до ближайшего крупного города. С Зайцевым мы никогда не общались, хотя заочно знали друг друга; он был на два года старше Ксюши и, сколько я его помнила, держался от всех особняком.

У Ксюши была лучшая подруга Карина, с которой они постоянно шептались и хихикали, наотрез отказываясь говорить мне, о чём именно. Ещё её одноклассники: Вася, скорее всего влюблённый в неё, и Паша, влюблённый в неё абсолютно точно. Эта великолепная четвёрка держалась вместе всегда и везде, и ругаясь-то не более, чем на полдня, поэтому вызывала умиление у взрослых и лёгкую зависть у сверстников.

А у меня была только Ксюша. Дружить ни с кем не выходило: я и сама-то нелюдимая, упрямая и слишком серьёзная, а сомнительная для школьной среды слава заядлой отличницы и вовсе отталкивала немногочисленных желающих подружиться. По мере того, как большинство моих одноклассников смекнули, что списать у меня можно и просто так, стоит лишь попросить, я осталась в полном социальном вакууме.

Сестра всюду таскала меня за собой независимо от того, хотела я этого или нет. Она искренне желала помочь и искренне недоумевала, почему я не радуюсь перспективе очередной вечер провести в компании ребят на три года старше, тем более таких «весёлых и классных». Ей нравилось общение с людьми, тем более всюду удавалось привлечь к себе внимание и оставить неизгладимо приятное впечатление. Ксюша напоминала солнышко, способное как осветить потускневшие от грусти лица, так и безжалостно ослепить любого провинившегося. Ксюша напоминала солнышко, дающее уютное тепло или за секунду распаляющее огромный пожар. Ксюша… она была красивой, настолько умной, что это не напрягало окружающих, а ещё агрессивно-целеустремлённой, ради своих амбиций совершая порой не самые хорошие поступки.

Я же всегда была маленькой хмурой тучкой. Только тронь — ударю молнией. Только сестру это никогда не напрягало, и мы действительно любили друг друга вот такими кардинально непохожими.

Помню, как впервые заметила неладное с наступлением зимы. Мама Паши стала слишком часто наведываться к нам в гости вечерами, они с бабушкой закрывались на кухне и долго о чём-то разговаривали. Через тонкие стены старой пятиэтажки получалось расслышать только отдельные слова да взволнованный тон, и я сама начинала нервничать. Мама Паши была социальным работником — именно она постоянно навещала нас после гибели родителей, навевая не самые приятные воспоминания.

Кирилла привели к нам в дом под самый Новый год, как какого-то облезлого и вшивого котёнка, усадили на диван рядом с искусственной ёлкой и предложили немного подержать у себя, пока не найдутся другие заботливые руки. Выглядел он соответствующе: измождённо-худой, с выражением растерянности на бледном лице и смешно торчащими в разные стороны волосами.

Его мать уже лежала в хосписе, с огромным трудом найденный в Москве отец согласился забрать к себе, но только когда тому исполнится восемнадцать, чтобы не связываться ни с какой утомительной бумажной волокитой или докучливыми бюрократами из опеки. Оставалось потерпеть всего с полгода, в течение которых, как нас заверили, будто не замечая присутствия в комнате самого Зайцева, он не доставит никаких проблем и даже охотно будет помогать по мере возможностей.

Мы не были в восторге от нового соседа, обосновавшегося на раскладушке в гостиной. Первые дни находиться вечером в одной квартире вообще казалось каторгой. Разговор не клеился. Пришлось резко отвыкать от привычки пробегать от спальни до ванной в одних трусах или оставлять пачку прокладок прямо на стиральной машине. Кирилл же помимо обучения в колледже ещё и умудрялся подрабатывать где-то вечерами, поэтому по будням, к счастью, встречались мы не часто.

За время зимних каникул как-то незаметно начали общаться, притёрлись, свыклись с новым образом жизни и новым человеком в доме. Он оказался спокойным и рассудительным, не цеплялся к нам даже за спиной у бабушки, напротив, как будто искренне старался понравиться и боялся сделать или сказать что-то не то. Спустя месяц мы узнали, что их с матерью квартира уже выставлена на продажу и тогда окончательно откинули надежды о том, что завтра утром он всё же решит вернуться к себе домой.

А потом Кирилл внезапно стал для нас родным. Бабушка искренне за него переживала. Я перестала стесняться с ним разговаривать. А Ксюша, кажется, немного в него влюбилась и, кажется, это было немного взаимно.

Он таскал из магазина тяжёлые сумки с продуктами, менял постоянно лопающиеся лампочки и бегал выбрасывать мусор. Чистил картошку и дожаривал котлеты, о которых бабушка частенько забывала, уходя поговорить с соседкой. Помогал Ксюше накрывать на стол и мыть посуду. Даже засиживался со мной в гостиной допоздна, помогая подготовиться к очередному тестированию, или контрольной, или олимпиаде, на которые меня гоняли чуть ли не каждый месяц.

Зайцев разваливался на своей раскладушке и монотонно зачитывал мне вслух один за другим вопросы из тестовых книжек, еле заметно кивал головой, услышав ответ. И только изредка он опускал раскрытую книгу на грудь и расплывался в счастливо-довольной улыбке, прежде чем протянуть: «Неправильный ответ!» Я смущалась, краснела, злилась и мямлила что-то неразборчивое, воспринимая каждый подобный случай как личное оскорбление, смертельную обиду и вечный позор.

Если честно, я была уверена, что очень сильно его раздражаю, хоть он ничем открыто этого не показывал. Просто чувствовала что-то такое в том, как он ко мне обращался, как в ходе непринуждённого общения в компании Ксюши и её друзей мог неожиданно спросить моё мнение, как задумывался, потирая подбородок, и интересовался, как бы я поступила в той или иной ситуации. Словно пытался нащупать слабое место, дожидался того момента, когда можно будет снова выкрикнуть коронное «неправильный ответ» и поставить зазнайку-малявку на место.

Свои предположения и ощущения я держала при себе. Старалась избегать его, насколько это получалось, и радовалась, когда они с Ксюшей часами болтали вдвоём, напрочь забывая обо мне.

Весна в том году была поздняя. В конце апреля только начинало теплеть, и таявший на крыше нашего дома снег учащённо барабанил каплями по железному карнизу, мешая спать. Несколько дней я бродила по квартире ночами, запиралась на кухне и читала, или просто подолгу смотрела в окно, сидя на расшатанной табуретке как птичка на жёрдочке. Неуклюжая, пухлая птичка, которой никогда не суждено летать. Самая приземлённая и рациональная птичка в мире, не научившаяся даже мечтать о чём-то большем.

Тогда меня съедала изнутри тревога, непонятное и лишь отчасти знакомое чувство чего-то нарастающего и до боли давящего под рёбрами. Я слышала, как Кирилл выбегал покурить на лестничную площадку по несколько раз за ночь, и в такие моменты притихала, как мышка, боясь встретиться с ним тет-а-тет. Понимала: грядёт что-то, с чем не получится справится с помощью привычной мне системы координат.

Это случилось в воскресенье, третьего мая. Не помню, как и из-за чего я проснулась с рассветом, но копошась в шкафу умудрилась разбудить ещё и Ксюшу, поэтому в гостиную мы с ней вышли вместе. Увидев, как уже одетый в уличную одежду Кирилл быстро складывает в рюкзак какие-то документы, я сразу догадалась, что именно случилось. Задействовала логику. Почувствовала?

— Тебя опять на смену вызвали. Ну сколько же можно, выходной ведь, — зевая и потирая глаза пробормотала Ксюша. После сна она всегда плохо соображала, а накануне мы ещё поздно легли. Если бы не все эти факторы, она бы точно поняла. Когда он развернулся к нам с поджатыми в тонкую линию губами и долго-долго молчал. Когда смотрел на неё, с тяжёлым вздохом рухнувшую в кресло и пробормотавшую о том, как хочется спать. Когда заметил, как я неуверенно застыла в дверном проёме с испугом на лице.

Она бы тоже всё поняла, если бы тогда встретилась с ним глазами, потому что его взгляд выражал такую пустоту, заполнить которую может не хватить и целой жизни.

А у меня так по-дурацки крутилось в голове, как заевшая пластинка: «Неправильный ответ. Неправильный ответ, неправильный ответ, неправильный ответ, неправильныйответ…»

Он не отводил от меня взгляд очень долго, даже слишком, так что в другое время уже несколько раз стало бы неловко и захотелось убежать. Потом хмыкнул и впервые ответил ей злобно, с остервенением:

— Неправильный ответ, Ксюша.

В тот день его мать умерла.

Глава 2

— Может снова пострижёшься? Тебе было круто вот так, Машка! — холодные ладони с лёгким запахом сигарет тыльной стороной касаются шеи. Легонько улыбаюсь маячащей за моей спиной подруге самыми уголками губ. За два года нашей дружбы Вика уже успела выучить, что это означает самую мягкую и корректную форму не произнесённого вслух «отстань», поэтому только грустно вздыхает. — А может тогда мне вот так, коротко? Хочется перемен, каких-нибудь приключений…

Взгляд скользит по её густым красным волосам, достающим почти до поясницы, по серьёзному, задумчивому выражению лица, появляющемуся исключительно в пустяковых ситуациях. Улыбаюсь уже по-настоящему, искренне, чёрт знает какой по счёту раз мысленно спрашивая себя, как мы вообще могли сойтись? С моим-то отвратительным характером и целой армией агрессивно настроенных тараканов в голове.

— Если хочешь приключений, скажи своему куратору, что решила поменять тему диплома за три месяца до защиты, — я виновато пожимаю плечами, признавая за собой маленькую слабость к постоянному занудству и извиняясь за это, как умею. Поворачиваюсь обратно к мутному по краям зеркалу, висящему над раковиной в институтском туалете, и быстро провожу ладонью по русым волосам, отросшим уже до середины лопаток, по привычке хмурюсь, изучая собственное отражение.

С возрастом я стала больше похожа на Ксюшу. Не настолько, чтобы глядя на меня кто-то мог внезапно о ней вспомнить, но в целом даже… похорошела, что ли? Черты лица чуть заострились, стали выделяться скулы и округлые серо-голубые глаза, всегда широко распахнутые и от того придающие мне удивлённо-испуганное выражение, совсем не вяжущееся с твёрдым, жёстким и упрямым характером. Иногда, проходя мимо зеркала мне всего на секунду мерещится в нём отражение сестры, и это всегда пугает и вышибает из привычного равновесия до конца дня.

Скоро будет три года, как её убили, и я до сих пор понятия не имею, кто и почему. Три года прошло с того момента, как когда-то близкий человек вышвырнул меня среди ночи на обочину МКАД.

Сейчас все события той ночи кажутся какими-то ложными, чужими воспоминаниями, слишком реалистичным кошмарным сном, по ошибке отложившимся в подкорке как реальность.

Проносящиеся мимо машины, помятая сотка в кармане и стремящийся к нулю баланс на старенькой нокии. Отчаяние и злость, дикая злость, разрастающаяся внутри как раковая опухоль, метастазирующая во все жизненно важные органы. Бегущие по лицу слёзы. Никак не проходящее жжение в тех местах, которых касался Кирилл.

К счастью, моя прогулка вдоль МКАД оказалась не такой долгой, как предполагалось изначально. Уже минут через пятнадцать меня подобрала случайно проезжающая мимо машина ДПС, от сотрудников которой я сначала очень нелепо пыталась спрятаться в кустах, от страха перемахнув через отбойник с ловкостью, достойной стать сценой в каком-нибудь низкосортном боевике девяностых, что до сих пор крутили вечерами по местному телеканалу.

Бравый капитан Валера с истеричным смехом и слезами на глазах вытащил меня из ближайших зарослей, продержал на посту до утра, отпаивая крепким чаем с печеньем и настойчиво расспрашивая о том, как именно меня угораздило выбрать столь странное место для ночной прогулки. Рассказать правду я так и не решилась, на ходу сочинив душещипательную историю о неадекватном таксисте, который воспользовался наивностью впервые оказавшейся в Москве девушки, нагло обокрал меня и выбросил среди дороги.

После долгих бесплотных попыток добиться хоть каких-то подробностей смерти сестры ко всем людям в погонах я испытывала отвращение, презрение и вполне предсказуемое недоверие. Однако, именно Валера смог хоть отчасти пошатнуть моё заранее предвзятое к нему отношение, оказавшись одним из самых нормальных и приятных мужчин из всех, кого мне вообще доводилось встречать в своей жизни.

Впрочем, это не столько его заслуга, сколько особенности контингента в том городке, где я выросла и даже в областном центре, где училась в ВУЗе. Среди алкоголиков, отшибленных на голову футбольных фанатов местной сборной и затюканных с детства отличников находились лишь отдельно взятые бриллианты, сумевшие получить нормальное образование и найти подобие приличной работы на своей родине. Большинство же тех, кто желал себе нормальной жизни, уезжали в более крупные города при первой же возможности.

И пока Валера вовсю демонстрировал свои запасы чёрного юмора, травя шуточки про своих же коллег, и вёз меня с забранными из хостела вещами на вокзал, я зачарованно смотрела в окно. На сплетающиеся ленты развязок и взмывающие в небо эстакады, на стеклянных многоэтажных монстров, навязчивыми и уродливыми сорняками выросших среди стареньких уютных домиков, на ослепляющий под лучами весеннего солнца блеск золотых куполов храма Христа Спасителя и грязные тряпки поберушки, шныряющего между машинами в пробке прямо напротив. И поняла, что мне нужно в этот город.

Город ярких контрастов, затерявшихся в час-пик душ, больших надежд и оглушительных разочарований. Город, в котором роняют слёзы в стакан с элитным алкоголем, страдают над ровными дорожками снежка и задорно смеются, четвёртый раз заваривая пакетик самого дешёвого чая. Город, способный поднять тебя с колен или вышвырнуть в лужу грязи, дать многое и отобрать ещё больше. Город, где влюбляются и расстаются, строят крепкие семьи и изменяют, страдают от постоянства и наслаждаются беспорядочными половыми связями.

Решение переехать вышло спонтанным и немного диким. Опасным, учитывая озвученные мудаком — Зайцевым угрозы. Болезненным, вспоминая судьбу собственной сестры. Но единственным верным из всех мною принятых раньше.

На самом деле в моей жизни давно не было ничего, за что хотелось бы держаться. Образование в местном институте давали крайне паршивое, найти достойную подработку выходило с трудом, перспективы на будущее выглядели жалко и навевали скорее депрессию, чем предвкушение чего-то хорошего. Я существовала внутри маленькой муравьиной фермы, передвигалась по заранее протоптанным тупиковым дорожкам и поддерживала собственную жизнь только потому, что умирать молодой стало бы нерационально, хотя особенного смысла тянуть до старости уже не видела.

Вернувшись домой, первым делом сменила фамилию, отказавшись от обыденной Соколовой в пользу настолько же банальной Соболевой. Скрывала это даже от родной бабушки, единственного оставшегося в живых близкого человека. Причина была вполне проста: боялась, что Кирилл попробует меня найти, а мне хотелось максимально затеряться среди тысяч мечтателей, прибывающих в столицу.

Конечно, с возможностями и связями своего отца он наверняка смог бы отыскать меня быстрее, чем мне хотелось думать. Но для этого пришлось бы прикладывать усилия, которых я от него явно не заслуживала.

Только получив новый паспорт, я отправила запрос на перевод во все московские ВУЗы, где можно было продолжить обучение по выбранному экономическому направлению. Ждала ответа каждый день, подсчитывала свои небольшие сбережения и оставшиеся от Ксюши наличные и драгоценности, вшитые в подклад её чемодана, возвращённого мне из полиции только спустя несколько месяцев со дня убийства. Если подойти к тратам с умом, то общей суммы мне хватило бы на целый год даже с учётом аренды жилья. Всё складывалось просто отлично.

Вот только согласие на перевод не приходило. Ни через неделю, ни через пять. Я выписывала в ровные столбики все за и против, взвешивая, стоит ли бросать обучение сейчас, отучившись на отлично уже два курса, и надеяться найти что-то в Москве уже по факту? Может быть, другие и решились бы на такую авантюру, но для меня это становилось главным камнем преткновения.

Всё, что я могла и умела делать в этой жизни — учиться. Мои мозги были единственным рабочим инструментом, с помощью которого предстояло пробивать себе место под солнцем, потому что всех иных качеств — житейской хитрости, женской кокетливости или беспринципности, присущей выходцам из самых низов общества, — я от природы оказалась напрочь лишена.

Приглашение пришло всего за две недели до первого сентября. Ведущий ВУЗ страны, стипендия и место в общежитии. Мечта, в которую я долго не могла поверить. Трижды перезванивала по указанному телефону и уточняла все возможные нюансы, чтобы окончательно убедить себя, что это действительно случилось. Что у меня получилось.

Я собрала вещи за несколько часов. Как в дешёвой мелодраме поддалась порыву, ощущению грядущих огромных перемен и избавилась от двух главных балластов: косы до пояса и отношений с Пашей. Тем самым другом Ксюши, который признавался ей в любви бессчетное количество раз, писал стихи и посвящал песни, провожал из дома в школу и из школы домой. Тем самым Пашей, с которым они встречались несколько лет, с момента когда уехал Кирилл и до того дня, как Ксюша заявила, что скоро уезжает к нему в Москву.

Наши же с Пашей отношения зародились на основании злости, грусти и неразумного желания отомстить, не имея под собой даже намёка на взаимную симпатию. Наверное, именно поэтому на протяжении почти трёх лет мы изводили друг друга с таким извращённым остервенением, с каким хотели бы сделать больно совсем другим людям. И, честно говоря, я была настолько задушена этими отношениями, выкарабкаться из которых оказалось тяжелее, чем из трясины, что ухватилась за возможность трусливо сбежать из города как за свой единственный шанс избавиться от них.

К счастью, Паша воспринял как личное оскорбление тот факт, что я вслед за Ксюшей променяла его токсичную заботу на манящую столицу, и тут же разорвал со мной все связи. Заблокировал в социальных сетях, добавил в чёрный список на телефоне и с упоением рассказывал нашим общим знакомым, что именно ему удалось сорвать целку с обеих сестёр Соколовых.

Москва извинялась, подлизывалась и пыталась понравиться, будто безмерно стыдясь того отвратительного приёма, который устроила мне девятнадцатилетней. Москва подарила мне взбалмошную, весёлую и надёжную Вику, блестящие перспективы с будущим красным дипломом, благодарных учеников, которых я готовила к ЕГЭ по математике, и чувство собственной ценности.

— Поехали в бар после пар? — Вика тормошит меня за плечо и пытается разжалобить своим грустным взглядом. В такие моменты глаза у неё становятся огромными, как два бездонных колодца, и я как-то слишком быстро сдаюсь.

Ксюша делала так же. И глаза у неё были похожие, тёмно-карие, что вызывало недоумение у людей, мало смыслящих в законах генетики: как это у одной сестры глаза карие, а у второй — голубые?

— В прошлый раз ты рвалась станцевать на барной стойке, — укоризненно напоминаю ей, но вместо вины или смущения по лицу Никеевой расползается широченная довольная улыбка. Видимо сегодня она не ограничится одними словами. — Я сделаю вид, что с тобой незнакома.

— Машка, ты же будущий экономист! Лучше продавай мой номер телефона всем желающим, хоть отобьём часть потраченного на выпивку.

— Просто потрахайся уже с кем-нибудь и перестань искать себе приключения на задницу. Ну хочешь, я дам тебе номер Димы? Ты ему нравилась, — я затихаю под пристальным взглядом профессора и с удвоенным рвением вожу ручкой по девственным листам тетради, делая вид, будто записываю лекцию. Аудитория погрузилась в летаргический сон под монотонный бубнёж старичка с седой козлиной бородкой, не стесняясь зачитывающего нам параграфы прямо из учебника.

— Тюфяк твой Дима, а мне нужен альфа-самец, — шёпотом сообщает мне Вика, склоняясь к самому уху, и приходится зажимать рот ладонью, чтобы не рассмеяться. — И вообще, вот сама с ним и спи. Те несколько месяцев, что вы встречались, сделали тебя хоть немного довольной и расслабленной. Всё же женщине нужен рядом мужчина. Даже такой сильной и самодостаточной, как ты.

— Я не сильная и самодостаточная. Просто я — зануда, Вик. И скрывать это дольше, чем пару месяцев, всё равно не выйдет. А мужчинам нужно, чтобы им в рот заглядывали и восхищались круглосуточно, как грудничками: как ты хорошо покушал, долго поспал, весело погулял. Сам за собой воду пролитую попытался вытереть? Да лучше тебя на белом свете не найти! У меня так никогда не получится. И не уверена, что мне это вообще нужно.

— А мне нравится, как ты занудствуешь. Ты при этом такая мииииленькая, — лектор отвлекается на звонок по телефону и она тут же кладёт голову мне на плечо, грустно вздыхает несколько раз и игриво спрашивает: — Может быть, попробуем стать лесбиянками?

— Ладно, пойдём сегодня в бар, — нехотя соглашаюсь и сдержанно улыбаюсь, пока Вика пищит что-то про благодарность и вечную любовь. На душе так паршиво, что мне действительно нужно развеяться.

* * *
Чем ближе апрель, тем чаще колотится сердце. Начинает мучить бессонница, с которой не справляются даже выписанные доктором таблетки. Стучащие по карнизам капли и визг шин навевают нежеланные воспоминания, запрятанные в самые дальние уголки памяти, но всё равно умудряющиеся прорваться, проскочить, пробиться сквозь все выстроенные преграды.

Ближе к апрелю всюду мерещится опасность. Кажется, слишком часто на глаза попадается одна и та же машина. Знакомый силуэт всё маячит где-то в толпе и исчезает, стоит лишь моргнуть. По ночам приходится пробираться на крыльцо общежития и долго вдыхать пока ещё по-зимнему холодный воздух, скребущий лёгкие изнутри. Иногда это помогает успокоиться, иногда — нет. Я задыхаюсь, обхватываю себя руками и раскачиваюсь из стороны в сторону. Словом, делаю всё то, что положено типичному пациенту психбольницы.

Привычная и отлаженная программа даёт сбой, система не выдерживает перегрузки и все несохраненные данные слетают к чертям.

Но то, о чём хотелось бы забыть, не исчезнет. То вырезано прямо на сердце, зарубцевалось и огрубело, почти не болит. Но чувствуется всегда, каждый день, много лет подряд.

На утро всё проходит, оставляя в напоминание только саднящее от простуды горло. Не самая большая из проблем. Пугает только возможность того, что кто-нибудь увидит меня в подобном состоянии и будут проблемы, а вылететь из общежития за пару месяцев до получения диплома очень обидно.

В баре мы оказываемся вместе со школьной подругой Вики. Кристина выше нас на голову, красит волосы в выжженный блонд, флиртует как богиня и люто меня ненавидит. Если бы я выпила что-нибудь крепче апельсинового сока, наверняка осмелилась признаться ей, что иногда тоже люто себя ненавижу. Но вместо обескураживающей честности отвечаю прямым взглядом исподлобья и думаю о том, что правками к диплому займусь прямо сегодня. Придётся искать круглосуточный фастфуд по пути домой, чтобы купить себе кофе — здесь цены просто космические.

Обычно мы посещаем места попроще, но сегодня редкое исключение. На той неделе Кристина вытащила из кровати своего всем-на-зависть-идеального жениха какую-то девчонку и жаждет отмщения самым примитивным из всех женских способов: подцепить какого-нибудь мужика с впечатляющим экстерьером и должностью не меньше менеджера среднего звена из бизнес-центра неподалёку, чтобы случайно продемонстрировать его бывшему, выбросив в сеть пару-тройку совместных фотографий с двусмысленным содержимым.

Кристина отползает от барной стойки с пьяной улыбкой на малиновых губах и тремя коктейлями от «милых мальчиков вооооон в том углу». Мальчикам на вид под сорок, кожа лоснится сальным блеском, подчёркивающим их мерцающие похотью глазки, бесстыдно провожающие плотно обтянутую платьем задницу нашей искусственно бодрящейся подруги. Я с кислой миной сообщаю, что такими темпами ей удастся подцепить только гонорею, а никак не нового жениха, Вика как-то непринуждённо отшучивается, сбавляет напряжение и не позволяет нам сцепиться в очередной словесной битве, и ради приличия мне приходится всё же закрыть рот.

Обстановка бара шикарная: кожаные диваны и стулья с металлическими заклёпками, столы из красного дерева и алые лампы в стальных светильниках, расположившихся вдоль подчёркнуто ненатурально-бетонных стен. Узкие продолговатые окна под самым потолком, фальш-балки с небрежно намотанными на них чёрными жгутами проводов, кирпичная кладка за спиной у бармена с изобилием пирсинга на лице. Популярный нынче индастриал, отыгранный в самом классическом, даже слегка скучном, исполнении.

Общая картинка приятно ласкает взгляд, уставший от казённых стен институтского общежития. Старые рок-шедевры в блюзовой обработке спускаются вибрацией вниз по стенам и растекаются по полу. Судя по всему, завсегдатаями этого заведения являются люди, стоящие на несколько ступеней выше по социальной лестнице, чем изначально предполагаемые офисные работники. Помещение наполняется женщинами с гроздями золота на теле и мужчинами, глаза которых на раз сканируют цену окружающих; становится душно от смешивающихся воедино парфюмов и сливающихся в раздражающий шум голосов.

Я жалею, что согласилась прийти. В одном Кирилл был прав: Ксюша наследила в этом городе достаточно, чтобы мне до конца дней своих пришлось бояться случайно встретить её старых знакомых. Шансы того, что меня как-то свяжут с ней, близятся к нулю, но любой просчёт может стоить мне жизни.

Все эти вылазки в бары или клубы вообще не для меня. Я не курю, пью редко и мало, не умею веселиться и расслабляться, тем более среди толпы. Наверное, сказывается детство в захолустном городке, мало чем отличающимся от деревни и по количеству жителей, и по тому, сколько подробностей твоей личной жизни мгновенно становятся известно всем по соседству: ты только бежишь домой окрылённая предложением Стёпки сходить в кино, а Клавдия Васильевна из третьего подъезда уже доверительно шепчет тебе на ушко, что на прошлой неделе Стёпа водил в кино Алину, а на позапрошлой — Майю.

Привычка оглядываться на мнение большинства проникает под кожу и обосновывается в мышцах, действует как внушительная доза ботулотоксина: замораживает улыбку, когда кто-нибудь искромётно шутит в попытке познакомиться, и вызывает полный паралич, если зовут на танец.

Поэтому я только вжимаюсь спиной в стул и настороженно оглядываю присутствующих. Кристина опустошает страшно представить какой по счёту стакан, бормочет что-то наподобие «он поймёт, кого потерял!» и с поразительной для пьяной девушки прыткостью сливается с разношерстной толпой у барной стойки. Вика испуганно округляет глаза и отправляется на её поиски, и мне приходится в одиночку давиться своими желчными комментариями.

Вечер становится откровенно отвратительным. Мне по-человечески очень жаль Кристину, и мотивы её дурных поступков вполне ясны: они заговорщически подмигивают моим прошлым ошибкам, смеются над показным цинизмом в суждениях и возмущённо цокают языком, стоит лишь заикнуться о самооценке. Но подрабатывать нянькой для взбалмошной пьяной девицы так себе удовольствие, особенно принимая во внимание наши натянутые отношения.

Мне хочется поскорее вернуться в свою уютную каморку с ни разу не шикарной обстановкой и судьба благородно помогает мне в этом, с барского плеча подкидывая взлохмаченную и заламывающую руки Никееву.

— Кристину куда-то уводят. Что нам делать? — паника сквозит в её обескровленном лице и дрожащем голосе, а шёпот в начале предложения к концу переходит почти в крик. Я чертыхаюсь со злости, хотя подсознательно ожидала чего-то подобного под конец.

Что нам делать? У меня возникает очень много предложений! Заочно поздравить эту идиотку, что сегодня у неё точно будет незабываемый секс. Напомнить ей, чтобы не забыла сделать фотки для бывшего. Порадоваться, что это не мы умудрились так нажраться.

Мысленно проклинаю Кристину, сжимаю кулаки и скриплю зубами от раздражения, но подхватываю куртку и бегу вслед за Викой. На ходу не могу придумать ни одной разумной идеи, как мы будем её вытаскивать, да и захочет ли она сама уходить в нынешнем состоянии — тоже большой вопрос.

Парней трое. Завидев нас, они переглядываются и ухмыляются, быстро смекнув, что расклад на грядущую ночь выходит просто идеальный. От страха меня бросает сначала в жар, потом в холод, и фланелевая рубашка мигом прилипает к влажной от пота спине. Улизнуть от них будет тяжелее, чем от невменяемого после посиделок с друзьями Паши, и просто запереться и переждать беду в комнате уже не получится.

Они все как один смуглые, черноволосые и кареглазые, невысокие и жилистые, но иллюзий о том, что мы бы смогли с ними справиться, не возникает. Взгляд оценивающе пробегается по аккуратным стрижкам, гладковыбритым щекам, начищенным до блеска туфлям, кашемировым пальто и кожаной куртке, цепляется за надпись Ральф Лорен, вышитую на свитере того, кто по-хозяйски обнимает за талию безвольно повисшую Кристину. Значит, угрожать им тоже не стоит.

— Можно мы заберём её домой? — киваю в сторону Кристины, кажется, вообще не соображающей, где она, с кем и что происходит. Её остекленевший взгляд упирается во влажный от подтаивающего снега асфальт, а я до боли впиваюсь ногтями в собственные ладони, не позволяя себе потерять самообладание и поддаться страху. — Мы обещали вернуть её мужу целой и невредимой. Он будет нервничать.

Вру легко и быстро, без запинки, даже не задумываясь. Способность ловко генерировать ложь стала моей новой жизнеобеспечивающей функцией. Не называть имён, не сообщать никому личные подробности, не распространяться о своей семье — элементарные правила безопасности, которым я следовала, параллельно выдумывая своё прошлое по мере поступления вопросов о нём.

Научиться складно врать оказалось не так-то и сложно. Думаю, намного проще, чем научиться заново ходить после страшнейшей аварии, а даже это оказывается под силу многим людям.

— Так поехали с нами, милашки. Вы присмотрите за ней, а мы за вами, — они дружно хохочут, ещё раз переглядываются, безмерно довольные собой, делают несколько шагов в нашу сторону. Чувствую, как на моём предплечье сжимаются пальцы стоящей рядом Вики. Не нужно никаких слов, чтобы догадаться, как сильно она корит себя за всё это дерьмо, в которое мы почти добровольно только что вляпались.

На удивление её руки не дрожат ни от страха, ни от холода. Хотелось бы мне надеяться, что она сможет придумать что-нибудь дельное, но сейчас не самое подходящее время для самообмана. Выбор вполне прост: бросаем Кристину и убегаем, или едем с ними и молимся, чтобы нас просто выебали и отпустили.

— У неё недавно выкидыш был. Три дня назад выписали из больницы. Ей очень надо домой, — настаиваю на своём, не сдвигаясь в места, пока двое из парней подходят на расстояние вытянутой руки. Вблизи замечаю, что им скорее лет тридцать, и назвать их парнями даже мысленно больше не выходит.

Рассчитываю только на их брезгливость. На то, что станет противно. Хотя по услышанным когда-то от Ксюши рассказам догадываюсь, что подобным людям может быть противно только добровольно отказаться от того, что само упало в руки. Вряд ли за последние три года в кругу обладателей платиновых карточек расцвели нравственность и сострадание.

— Мы её утешим. Да, ребят? — они кивают и посмеиваются, самый говорливый вытягивает к нам руку, почти галантно предлагая за неё взяться то ли мне, то ли Вике. Уверена, ему пойдёт любая. — Ну же, поехали, милые дамы.

Заглядываю ему через плечо и встречаюсь взглядом с Кристиной. Та, кажется, успела слегка протрезветь и теперь смотрит на нас загнанным зверьком, безуспешно стараясь отодвинуться подальше от цепко ухватившегося за неё мужчины. Ненавижу её в несколько раз сильнее, чем в начале этого вечера, и не постеснялась бы сказать, что виновата она сама.

Но бросить не могу.

— Да что-то не хочется нам с вами ехать, ребята. Извините уж, — бормочет Вика, но назад тоже не отступает. Мы ведём себя очень неосторожно, позволяя им стоять слишко близко, но у меня ноги будто приросли к асфальту. Пытаюсь убедить себя, что ничего страшного не случится. Если вести себя покладисто и не глупить, нам ничего не сделают. В целом, весь мой прошлый сексуальный опыт тоже удачным не назовёшь, — может и разницы не почувствую?

До сих пор протянутая смуглая рука с массивными золотыми часами на запястье кажется занесённым домокловым мечом. Чувствую, как он стремительно начинает опускаться на наши головы и еле останавливаю себя от того, чтобы испуганно зажмуриться.

Рядом с нами очень резко тормозит машина. Шины проскальзывают по мокрой дороге и этот звук отбрасывает меня в бездонный омут памяти и страхов. Паника, тщательно сдерживаемая ещё с того момента, как мы выбежали из бара на улицу, застигает меня врасплох и больно бьёт под дых, мешая нормально дышать.

Мне страшно посмотреть в сторону. На секунду кажется, что там Кирилл. И я презираю себя за то, что эта мысль не вызывает у меня должного отторжения.

— Что здесь происходит? — голос мужчины незнакомый, громкий и с властными нотками, приятной слуху хрипотцой. Он подходит неторопливо, обводит взглядом нас с Викой, буквально вжавшихся друг в друга, потом наших настойчивых ухажёров, заглядывает за их спины, где уже в открытую шмыгает носом Кристина.

Незнакомец выглядит в точности так, как и положено внезапному спасителю: под два метра ростом, широкоплечий и статный, с короткими тёмно-русыми волосами и суровым взглядом, только что не метающим молнии и не прожигающим злодеев лазерным лучом. Не сказать, что безупречно красив, но черты лица правильные и гармоничные, идеально подходящие образу защитника обиженных и угнетённых. Есть что-то грубое, агрессивно-брутальное в его точёных скулах, остром подбородке и сурово поджатых тонких губах.

— Проблемы? — высокомерно спрашивает тот, что протягивал нам руку. Смотрит на внезапного гостя не менее подозрительно, чем я.

— Не думаю, — пожимает плечами спаситель, очень аккуратно и почти незаметно оттесняя нас с Викой за свою спину. — Переговорим, мужики?

Те неожиданно соглашаются, отходят на пару метров в сторону. Незнакомец говорит с ними спокойно и прямо на зависть хладнокровно, несколько раз указывает на Кристину и спустя пару минут молча забирает её из рук несостоявшегося ухажёра и ведёт к нам.

Мужчины уходят молча, переговариваются и даже не оборачиваются в нашу сторону. И только когда они скрываются за углом здания я могу снова нормально дышать и разжимаю уже занемевшие ладони.

Впрочем, спаситель тоже не вызывает доверия: ни его чудесное и настолько своевременное появление, ни лёгкость, с которой удалось разрешить щепетильную ситуацию, ни эффектная внешность героя бондианы.

— Угораздило же вас, девчонки, — укоризненно качает головой, передавая нам Кристину, по своему состоянию напоминающую дорогую куклу с жалкой имитацией искусственного интеллекта и многообещающей надписью «обучаема» на коробке. Судя по её придурковато-заискивающей улыбке, процесс превращения в мыслящее существо снова задерживается. — Хотя я не первый раз сталкиваюсь с подобным. Разок даже подрался в этом баре: какой-то ушлёпок приставал к моей сестре и на все просьбы отвалить орал, что его папочка всех нас купит. Я после того случая сюда ни ногой и вам не советую.

— Спасибо вам огромное за помощь! Вы даже не представляете, в какой безвыходной ситуации мы оказались по нелепому стечению обстоятельств, и если бы не вы, страшно представить, как бы смогли выбраться! — тараторит Вика и подхватывает постоянно стремящееся к земле пьяное тело подруги.

В стрессовых ситуациях в ней просыпается истинная внучка советских академиков, дочка уважаемых в своих кругах профессоров и та самая девочка, что росла в огромной квартире в одной из сталинских высоток, играла на фортепиано и занималась балетом, ужинала со столичной интеллигенцией, не отличала Бреда Питта от Тома Круза, зато знала, — и лично в том числе, — всю МХАТовскую труппу.

Никеева возвращается к своим тринадцати как по щелчку пальцев: спина вытягивается в идеально ровную струну, будто на ней не висит примерно шестьдесят пять накаченных алкоголем килограмм. Скромная улыбка лицеистки-отличницы преображает лицо и даже красные волосы уже не кажутся настолько безвкусно-вычурными. Хочется фыркнуть и назвать её человеком-хамелеоном, но ведь это — лишь результат правильного воспитания.

Невольно вспоминается известная присказка про девушку и деревню, поэтому я продолжаю изображать немую и сверлю нашего спасителя недружелюбно-настороженным взглядом. Говорят же, что противоположности притягиваются. Истинная сущность Вики располагает и очаровывает, моя же внутрення хамоватая провинциалка отталкивает людей сильнее, чем положительный ВИЧ-статус.

— Вас подвезти или вызовете такси? — интересуется незнакомец, поглядывая в сторону своей машины. Обычный серебристый Кашкай, покрытый не одним слоем грязи. Стоит прямиком под знаком, запрещающим парковку.

— Подвезтиии, — подаёт голос Кристина.

— Да когда же ты, блять, угомонишься? — тяжело вздыхаю, выпуская наружу скопившуюся обиду и только подоспевшее чувство разочарования. Хочется уколоть себя размышлениями о том, что ради этой отшибленной девчонки мы с Никеевой чуть не отдались на растерзание каким-то выродкам, но вместо этого смотрю прямо на спасителя и не терпящим возражений тоном говорю: — Спасибо за помощь, но мы вызовем такси.

Мне кажется, что уголки его губ вот-вот поползут вверх, но ничего не происходит. Очень странный тип.

— Знаете, если вас это действительно не затруднит… Мы были бы благодарны, если вы нас всё же подвезёте, — тактично вставляет Вика, скрывая стыд и волнение за громоздкими фразами.

Она ведь не могла потратить в баре все деньги?

Перехватываю её виноватый взгляд и утверждаюсь в худших своих предположениях. А у меня с собой снова только несколько жалких соток. Это уже не ирония, а какая-то злобная шутка от судьбы.

— Поехали, — без дальнейших обсуждений кивает незнакомец и спешит к машине.

Вика заталкивает что-то бормочущую про настоящих джентельменов Кристину на заднее сидение и еле втискивается рядом, параллельно диктует свой адрес. Спаситель представляется Глебом, ещё раз настойчиво советует нам в будущем избегать компании неизвестных и настойчивых мужчин, а ещё не увлекаться спиртными напитками, — на этом моменте позади раздаётся пьяное хрюканье, подразумевавшееся как смех, — и разговор стихает.

Я напряжённо смотрю на дорогу, чтобы уличить тот момент, когда мы свернём с необходимого курса и на полной скорости рванём в сторону какого-нибудь леса, где удобно прятать трупы. Но Глеб едет чётко по навигатору, не превышает скорость и притормаживает, а не разгоняется на жёлтый, чем немного подкупает моё доверие.

Возможно, сегодня лес обойдётся без наших расчленённых тел.

— Что вы им сказали? — неожиданно решаюсь прервать тишину, уступая собственному стремлению вставить все недостающие детали в пазл произошедшего у бара.

— Ко мне можно на ты. Не так уж я и стар, — хмыкает Глеб и бросает в мою сторону заинтересованные взгляды. По-видимому считает, что делает это совсем незаметно.

— Хорошо. Что ты сказал им, чтобы заставить просто уйти?

— Ничего особенного, — он пожимает плечами, — представился, потом соврал, что за вами меня отправил шеф. Я работаю заместителем начальника службы охраны бизнес-центра, что за углом от бара, и этой информации им хватило, чтобы правильно расставить приоритеты. Ребятки-то вроде не из бедных, наверное решили, что найдут себе кого-нибудь посговорчивей.

— Найдут, — соглашаюсь я и всё же позволяю себе расслабиться, облокачиваюсь локтем на дверцу, ненадолго прикрываю глаза, ощущая, как напряжение в теле сменяется приятным спокойствием. Тихие щелчки поворотников убаюкивают и после пережитого стресса не замечаю, что подкрадывается сон. Нетерпеливым любовником он прижимает меня к сидению, страстно обхватывает своими горячими руками и погружает в приятную негу.

Во сне я целуюсь. Жадно впиваюсь в сухие и шершавые губы и вожу по ним языком, пытаясь попробовать на вкус. Прикусываю, делаю больно, но не могу остановиться; от вонзающегося в плечи страха прижимаюсь к чужому рту ещё сильней. Делаю то, чего никогда не позволяю себе в реальности.

Просыпаюсь, рывком поднимаясь из вязких глубин постоянно повторяющегося кошмара. Растерянно оглядываю салон незнакомой машины, прислушиваюсь к тому, как ожившая под конец поездки Кристина выпрашивает у Глеба номер телефона.

Горло спирает от смутно знакомого чувства. Кажется, так бывает перед слезами, и это очень странно. Я ни разу не плакала с той восхитительной ночной прогулки по МКАД. Даже когда прорвало кисту и в больнице не удосужились дождаться полного действия наркоза, начав оперировать по-живому: корчилась и тряслась от боли, но не плакала. А теперь-то что?

Мы приезжаем. Глеб мнётся, но всё же диктует свой номер, добавляет «обращайтесь, если понадобится…», но слово «помощь» остаётся где-то в глубине салона, бесцеремонно отрезанное хлопком двери, который вышел у меня прямо до неприличия сильным. Наверное, со стороны это выглядит так, будто я чем-то обижена, но на деле мне просто нужно скорее надышаться воздухом, потому что лёгкие будто склеились изнутри.

Напоминаю себе, что бабушка не вынесет, если вслед за единственной дочерью и любимой внучкой придётся хоронить ещё и меня. Напоминаю себе, что у меня большие амбиции и план по осуществлению поставленных целей на ближайшие несколько лет вперёд. Напоминаю себе, что Ксюша не дожила до своих двадцати трёх, а я это сделать просто обязана.

Когда Вика открывает перед нами дверь в свой подъезд, плакать уже не хочется.

* * *
С Глебом мы встречаемся три месяца спустя. Даже не встречаемся, а картинно сталкиваемся на проходной моего родного института, первую минуту подозрительно приглядываясь друг к другу, не в силах поверить собственным глазам.

— Глеб? — первой от нашей немой сцены отмирает именно Вика, выдавая такую волну радости, будто к нам на огонёк заглянул лично Крис Хэмсворт, частенько являющийся к ней в эротических снах. Хотя, судя по частоте упоминаний имени нашего спасителя, он в эти сны тоже периодически заглядывал.

— А я уже подумал, что обознался, — Глеб расплывается в улыбке, подчёркивающей мелкие мимические морщинки во внешних уголках карих глаз. Впрочем, даже с ними и под искусственным жёлтым освещением он выглядит так, что залюбуешься.

И все проходящие мимо девушки любуются. Так настойчиво, что даже мне становится некомфортно.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю настороженно, мгновенно сбивая общую атмосферу счастливого воссоединения, в котором совсем не горю желанием принимать участие. И потенциальное преследование от мужика, пусть даже такого эффектного, совсем не вызывает восторга.

— С сестрой пришёл. Она второй курс закончила, учебники в библиотеку сдать надо, — он чуть приподнимает огромный пакет, набитый книгами. Взгляд быстро выхватывает библиотечные печати с эмблемой нашего института, как обычно проставленные прямо на корешках, и я облегчённо выдыхаю. — А вы тоже здесь учитесь?

— Можно сказать, что учились. Как раз с защиты диплома, — Никеева кокетливо заправляет за ухо прядь алых волос и наносит Глебу двойной удар, обезоруживая улыбкой и стреляя глазами.

— Защитились?

— С блеском! — горделиво восклицает Вика, и будто случайно задевает меня локтем, призывая к благоразумию. Замечание о том, что все, кого курировал лично заместитель декана, отлично защитились, тут же оставляю при себе и просто согласно киваю, не пытаясь изобразить улыбку.

Улыбаться мне вообще тяжело. Улыбаться, плакать, кричать. Любые проявления эмоций опустошают и изматывают меня, и каждый внезапный эмоциональный прорыв оставляет состояние растерянности. Будто из слегка приоткрытого крана начинает тугой струей хлестать вода, остановить которую удаётся только с огромным трудом.

Мне нравится держать всё внутри. Контролировать свои чувства, пытаться ухватить полный контроль за собственной жизнью, не пропуская в неё лишние события или ненужных людей. Даже Вику я пропускать не собиралась, но она оказалась куда настырней меня самой и пролезла без спроса.

— Может быть отметим это событие и то, как тесен оказался мир? — неожиданно предлагает Глеб и я слышу, как в голове у подруги проносится победный клич. — Есть поблизости какое-нибудь хорошее кафе?

Ирония заключается в том, что наше самое любимое кафе как раз всего лишь в квартале от корпуса. Мы недолго ждём, пока Глеб поможет своей сестре, вскользь успеваем заметить модельного роста девушку с копной длинных тёмных волос и, как выяснится за разговором час спустя, красивым именем Диана.

К идее завести дружбу с мужчиной лет на десять старше нас я отношусь со скепсисом, который не стесняюсь озвучить Вике, стоит лишь остаться с ней наедине. Но всё равно иду с ними в кафе и ничуть не жалею об этом. Морщусь только в тот момент, когда на прощание Глеб обменивается с нами контактами, так как оставленный им ранее номер пропал в давно украденном у Кристины телефоне.

Впрочем, уверена: это единичный случай и больше встреч не будет.

Примерно то же самое повторяю, когда через пару недель мы расходимся по домам после очередной встречи в кафе. И ещё раз — когда на свой страх и риск идём в бар с несколькими друзьями его детства и внезапно гуляем до трёх ночи, закругляясь только когда Вика на пару с неким Серёжей начинают горланить микс из песен ДДТ на Кремлёвской набережной.

Я подаю документы на поступление в аспирантуру и уезжаю навестить бабушку, как обычно: беру билет на поезд в неправильном направлении, машу ручкой остающейся на перроне подруге и вызвавшемуся проводить меня Глебу, а сама выхожу на ближайшей крупной станции и добираюсь с пересадками ещё на двух автобусах. Последние часы долгого и утомительного пути думаю о том, что никогда не смогу ни с кем сойтись. Нормальная жизнь строится на доверии, постоянстве, моментах обыденного счастья и спокойных, размеренных вечерах в кругу близких людей. У меня нет ничего из этого списка. Моё существование сводится к паранойе, вынужденному одиночеству, паническим атакам каждый апрель и забегом на пределе возможностей к поставленным когда-то целям.

На тесной кухне нашей квартиры, где мы с трудом рассаживались за столом с появлением Зайцева, меня настигает скромное сообщение от Никеевой, передающей привет от того самого Серёжи. И вдогонку ещё одно: «Мы с ним только проснулись».

Именно тогда я понимаю, что Глеб стал ещё одним человеком, без разрешения пробившимся в мою жизнь. И удивительно легко смиряюсь с таким раскладом, сидя на том самом диване и в том самом углу, где много лет назад появился первый незваный гость, своими красивыми обещаниями и широкими жестами лишивший меня сестры.

С Глебом мы изредка переписываемся. Обычно три-четыре нейтральных сообщения, какие-нибудь новости или предложения на будущее, но такое ненавязчивое внимание становится неожиданно приятным и помогает развеивать меланхолию, непременно накатывающую в родных стенах.

Меня магнитом тянет в родной городок, но оказываясь на месте, находит какое-то непонятное, необъяснимое отторжение всего, что должно навевать уютную ностальгию. Тошнит от скрипящей двери шкафа в нашей с Ксюшей бывшей спальне, от вытоптанной травы за гаражами, где до сих пор учатся курить, от маленького фонтана на центральной площади с неизменным музыкальным сопровождением весёлого детского визга. От свежего воздуха и пения птиц на рассвете кружится голова. Тонкая полоска песка вдоль местной реки до крови царапает ступни. Сигаретный дым ночами пробирается через открытую форточку и щекочет кончик носа, не давая спать.

Я улыбаюсь бабушке и рассказываю, как отлично всё получается. А хочу рассказать хоть кому-нибудь, как сильно устала. Здесь я сама не своя, и больше не чувствую себя дома. Но и в Москве — тоже. Кажется, будто выбежала вечером в магазин и потерялась где-то на полпути.

Возвращаюсь в столицу с тяжёлым багажом из сомнений, который за неимением ручки и колёсиков приходится постоянно таскать на себе. Изматываюсь и надрываюсь, но ничего не выбрасываю, не подвергнув тщательному анализу.

Никаких импульсов. Всё должно быть рационально и логически обосновано, иначе мир развалится на части и погребёт меня под обломками.

Остаток лета мы видимся с Глебом и его компанией чуть ли не каждые выходные, и я оправдываю это в первую очередь тем, что большинство его друзей старше нас всего на пару лет. Смешно, ведь мне самой больше пришлось бы по нраву поворчать на скамейке с пенсионерами, и в особенно шумные вечера я просто сижу, забившись в самый дальний угол и заинтересованно наблюдаю за всеобщим весельем. Глеб обычно сидит где-нибудь неподалеку, хмурится и курит, чем располагает к себе всё больше и больше.

Он вообще мне очень нравится: по-мужски степенный и флегматичный, с лёгкой иронией к происходящему вокруг и подкупающей леностью. На контрасте с моими гиперактивными сверстниками, из которых гейзером хлещет сарказм и эмоции, он выглядит как мудрый и увереный глава прайда среди резвящегося молодняка.

Отношения у нас складываются странные. Этакая неполноценная дружба, потому что в общении между нами неизменно чувствуется напряжённость и недосказанность, заметная даже со стороны. Вика утверждает, что причина тому в его влечении ко мне, подтверждая свои догадки любимым замечанием о том, что за всё время мы ни разу не видели и не слышали ничего хоть об одной пассии Глеба. На её вопросы про личную жизнь он лишь отшучивается тем, что «слишком стар для этого дерьма».

В предположения подруги я верить упорно не хочу. Нет, Глеб, конечно, отлично вписывается в шаблон мужчины мечты, но именно здесь моя отлаженная программа мышления зависает и выдаёт ошибку за ошибкой. Потому что не влечёт. Меня вообще ни к кому не влечёт, и хоть порой на первый план выходит обычное желание секса, но по-настоящему довериться не хочется никогда.

Словно однажды я уже сделала так и обожглась слишком больно.

Серёжа вылетает из жизни Никеевой неожиданно, и по стечению обстоятельств мы оказываемся странной компанией из трёх одиноких людей, собравшихся в половину одиннадцатого вечера в кофейне неподалёку от нашего с Викой нового места работы. Она что-то устало бормочет, прерываясь на жалобные всхлипы и рассуждения о превратностях судьбы, потом начинает злиться на неловкие попытки Глеба подобрать успокаивающие слова. Видимо, как раз в этот момент вспоминает, кто именно свёл её с тем козлом.

— Отпусти ситуацию. Искусственное накручивание личных страданий никак тебе не поможет, — отзывается Глеб, теребя в руках открытую пачку сигарет. Выглядит задумчивым, напряжённым и слегка раздражённым, что не вяжется с его обычным настроением.

— И как много ты знаешь о личных страданиях? — огрызается Вика, хотя и сама понимает, как он прав. Наверное, от того и бесится, ведь с Серёжей их не связывали ни искренние чувства, ни устоявшаяся привязанность, — лишь общее неплохо проведённое время.

— Вполне достаточно.

— Какую меру ты считаешь для себя достаточной?

— Например, спать с женой своего лучшего друга, — холодный тон обманчиво отводит внимание от сути, повисающей над нашим столом мутной дымкой сожаления. Глеб отпивает кофе из кружки и оглядывает зал равнодушным взглядом, позволяя как следует распробовать правду на вкус.

Острый и пряный, с лёгкой горчинкой послевкусия.

Вика всем своим видом выражает сочувствие и грусть, каждую последующую встречу встречая Глеба с таким лицом, будто он признался, что болен раком. Я раздражаюсь и одёргиваю её раз за разом, но помогает это всё равно ненадолго, потому что для неё такие отношения даже хуже неизлечимой болезни. От той хотя бы умрёшь, настрадавшись вдоволь, а с исполосованным сердцем придётся как-то жить.

Время идёт неторопливо, чётко выверенным шагом, деловито держит руки в карманах длинного плаща. Останавливается на мостовой, смотрит на раскидистые кроны деревьев и вдыхает свежесть августовской ночи, ещё удерживающей летнее тепло. Слегка ёжится, попав под сентябрьский дождь, приподнимает воротник, чтобы колючие капельки не забирались за шиворот. С упоением ворошит ботинком кучку сухих листьев, сгребённых дворником с дороги, разглядывает жёлто-коричневую жухлую массу, оставшуюся от былой красоты к концу ноября. Воровато оглядывается по сторонам и, открыв рот, быстро ловит на кончик языка мятную крошку первого декабрьского снега, смакует её, улыбается.

Я только чертыхаюсь, каждое утро внося в рабочую программу текущее число. Коллеги из финансового отдела успеют раз пять выбежать на перекур, в бухгалтерии опять погрызутся, сидящая за соседним столом Вика грустно заметит, что в её фантазиях всё выглядело значительно интересней, и уже наступит обед. Заваренный в полдень кофе остынет, прежде чем спохвачусь и отхлебну несколько глотков, а к вечеру останется наполовину целым и покроется сверху противной плёночкой, как в лужах от бензина. День закончится, подгоняемый толпой метро и наступающей на пятки рутиной.

Ответить на вопрос, нравится ли мне работа в офисе, я бы не смогла. Вечерами не хотелось об этом думать, а с девяти и до шести по будням у меня не получалось отвлечься на какие-то ненужные размышления даже на пару минут. Мы до сих пор числились на испытательном сроке и являлись не более чем демонстрацией широкой души директора компании, придумавшего отобрать несколько перспективных молодых специалистов и подселить их в аквариум с пираньями, дабы полюбоваться, сможет ли юность и изворотливость одолеть выработанный годами опыт.

Нас оказалось трое: я, Вика и Юля, с отличием окончившая МГУ. И всё, что нам полагалось делать, сидя за наспех втиснутыми в дальний угол столами и эстетически прекрасными белоснежными ноутбуками с яблочным логотипом, это выполнять подобранную руководителем отдела работу. Например, переносить данные из бумажных таблиц в электронный вид, или перепроверять приход и расход денежных средств, датированный пятью, семью, а то и десятью годами ранее. Ненужное, бесполезное, утомительное занятие, в котором я погрязла прежде, чем начала замечать: порой цифры действительно не сходятся.

Впрочем, ответственная за нас, Лариса Ивановна, смотрит на меня с сочувствием, будто внезапно поняла, что меня забыли предупредить: голову включать не обязательно, можно просто стучать весь день по клавишам и начать нормально питаться, а не грызть сушки из-под стола, не желая вливаться в коллективные обеденные посиделки отдела на кухне. Я киваю в ответ на «раньше плохо вели документацию», хмурюсь на «данные вписывали порой только постфактум, оттуда и неразбериха» и давлюсь своим ехидством на «можете не сомневаться, в целом там всё правильно».

Правильно? Примерно как наспех выученная нерадивым двоечником таблица умножения, где пять на пять выходит, отчего-то, упрямо восемнадцать.

— Маша, как насчёт встретиться сегодня вечером? — голос Глеба звучит странно, пока я прижимаю телефон к уху плечом, таща внушительных размеров стопку бумаг из архива к себе на стол. До конца рабочего дня два часа, Вику отправили с документами в офис дочерней компании, сравнив её ценность как сотрудника с должностью курьера.

— Я пас. Очень утомительный день, — на автомате отвечаю, даже не задумываясь над смыслом прозвучавшего предложения. — И Вику отослали к чёрту на кулички, не знаю, когда она вернётся.

— Я ей уже звонил, она сказала, что не сможет. Давай всего на час? Я за тобой заеду, — настаивает Глеб, вызывая тем самым желание противиться ещё сильнее. Настроение опускается ниже привычной отметки, когда взгляд скользит по предпраздничной бутафории на рабочих столах.

— Давай как-нибудь потом.

— Я хотел познакомить тебя с ребятами. И не надо сейчас ворчать, что ты об этом не просила. Час похмуришься в приятной компании и домой, — в его голосе виноватые нотки, которые я, анализируя последнюю встречу, воспринимаю по-своему.

— Тебя до этой восхитительной идеи Вика надоумила?

— Если честно, то да. Выела все мозги. Давай ты приедешь, а потом просто расскажешь ей, что у всех оказалось плохое чувство юмора или очень маленький член? — усмешка Глеба прорывается через наполовину прикрытый рукавом блузки динамик, сливаясь в один звук с моим злобно-обречённым стоном.

Кусок старательно развешанной по офису блядско-сверкающей мишуры цепляется за каблук и мне впервые за пару лет хочется выпить. Чтобы пережить этот испытательный период и не опуститься в собственных глазах. Чтобы вынести ещё один Новый Год без семейных и дружеских застолий, запаха мандаринов и пафосно выряженной ёлки. Чтобы перетерпеть и подождать, пока эта паутинка, затягивающая сердце тоской, свалится или отключит его ко всем чертям.

Может, на самом деле у его друзей нормальное чувство юмора. И член тоже окажется хотя бы средних размеров. А спонтанный, ни к чему не обязывающий секс сойдёт за впервые преподнесённый себе подарок и внесёт в ледяную обыденность зимних дней хоть малую толику чего-то жизненного?

— Первый и последний раз, Глеб. Всё же на случки таскают породистых сук, а я до этого не дотягиваю, — улавливаю шокированный взгляд курносой женщины из отдела, совсем не радостной от того, какую часть разговора вышло застать. Сваливаю бумаги на стол и сбрасываю звонок сразу, как хриплый мужской смех заканчивается.

Одёргиваю вниз юбку, постоянно ползущую к талии при ходьбе, совсем не грациозно падаю в казённое офисное кресло и впервые за все месяцы работы залпом допиваю остатки кофе. На языке остаются крупинки не растворившегося сахара, которые так и хочется выплюнуть прямо себе под ноги.

Я говорю себе, что всё будет хорошо. Снова и снова. Пока не начинаю в это верить.

* * *
Вызов сброшен.

Глеб стягивает со своего лица улыбку, от которой сводит скулы. Делает недовольную мину, разглядывает улицу через лобовое стекло своего родного Лексуса. Идёт лёгкий снег, плавящийся от соприкосновения с прогретой поверхностью машины и размывающий очертания предметов до неузнаваемости.

Искажённый мир. Жёлтые пятна фонарей на тёмно-сером полотнище дорог, домов и людей. Блики ярких цветов с вьющихся повсюду гирлянд. Какие-то точки, летающие перед глазами.

По привычке тянется к ремешку дорогих часов, намереваясь их снять, но замирает и усмехается. В этом больше нет необходимости.

Набирает нужный номер. Не успевает пройти и один гудок, как раздаётся напряжённое «да?».

— Всё нормально. Я её привезу, — сообщает собеседнику, не скрывая раздражения и недовольства. Прикрывает глаза. Не набирается смелости, а ищет компромисс с собственной совестью. — Но я всё ещё против того, что ты задумал, Кирилл.

Глава 3

По дороге мы молчим. Глеб задумчив и напряжён, у меня внутри начинает нарастать тревога, которую оправдываю тем, что не привыкла выезжать куда-то без Вики. Она всегда помогает обуздать мою нелюдимость и смягчить грубость, невольно проявляющуюся в общении с незнакомыми людьми.

Не могу скрыть своего удивления, когда мы подъезжаем к ночному клубу, в начале вечера и без толпы посетителей функционирующего как обычный бар с очень громкой и навязчивой музыкой. Не успеваю задать Глебу ни один из тут же возникших вопросов, как он сам поясняет:

— Один из наших ребят крышует этот клуб и нам здесь всегда наливают за счёт заведения, — он достаёт пачку сигарет и, только ступив на похрустывающую на обочине корочку снега, сразу затягивается. Переводит на меня взгляд, раздумывает о чём-то и внезапно отбрасывает наполовину не докуренную сигарету. — Лучше пойдём. А то часа через два здесь будет уже не протолкнуться.

Волнение расходится по телу струйками солёной воды, под которой стягивает кожу и пощипывают маленькие ранки.

Лучи голубого неона назойливо мигают внутри клуба, отражаются от стеклянных изломов стен и сплетаются в сложные геометрические конструкции. Под ними прозрачный пластик столов и стульев мерцает безвкусным перламутром, а лица персонала с натянутыми дежурными улыбками кажутся скроенными по одному шаблону силиконовыми масками. Пока воздух не успел пропитаться табачным дымом, ощущается настойчивый сладкий ароматизатор.

Меня не покидает чувство, что расставленные за спиной бармена бутылки тоже окажутся пластиковыми подделками, наполненными подкрашенной водой. Но когда услужливо поставленный передо мной стакан касается губ, во рту оказывается вкус самого настоящего апельсинового сока с горчинкой мартини.

— Маш, это Женя, мы учились вместе, — друг Глеба мнётся и озирается вокруг, выдавая поведение человека, который явно впервые оказался в подобном заведении. — Поболтаете немного? Мне надо отойти позвонить по работе.

Мы оба провожаем его спину взглядом. Женя растерянным и осуждающим, я — с зарождающимися подозрениями о том, что готовит мне этот вечер.

— Вы не часто видитесь с Глебом? — озвучиваю первую пришедшую мысль и избавляю нас от нескольких некомфортных минут, которые могли быть потрачены на попытку завести какой-нибудь формальный разговор.

Женя выглядит приятно-обычным. Простым и потрепанным жизнью, что особенно бросается в глаза после ежедневного созерцания работающих в нашем офисе мужчин, самомнение которых подпирает небесный свод, а основные проблемы сводятся к выбору наиболее гармонирующей с костюмом расцветки галстука.

— Пару лет уж не встречались. Работа всё… ну, сама понимаешь, — он запинается, делает несколько жадных глотков пива, и начинает говорить. Много, долго, с надрывом, словно только и ждал подходящего человека, чтобы излить душу и выплеснуть ощущение собственной неполноценности от утомительной и низко оплачиваемой должности участкового, не складывающейся личной жизни и пугающих перспектив загнуться раньше, чем получится хоть раз вкусить сладость сбывшейся мечты.

Я, честно, перестаю его слушать очень быстро. Даже головой не киваю, чтобы из соображений приличия изобразить заинтересованность. Люди вроде него меня угнетают — в них слишком многое указывает на то, каким станет моё будущее.

Между нами около десяти лет разницы, а у меня уже раздражающая работа, длительное воздержание и порой всплывающий вопрос: для чего я всё это делаю? Отличие лишь в том, что мне хватает мозгов, — или не хватает смелости, — высказать это первому встречному.

— Глеб тоже поднялся. Большой начальник стал, а был таким раздолбаем! Кто бы тогда подумал, как в итоге выйдет, — я напрягаюсь, цепляюсь за его слова и сопоставляю со всем, что знаю о Глебе. Снова и снова. Откидываю лишнюю информацию, отключаю эмоции, завязанные на симпатии к нему. Только факты, которые, как назло, и не думают сходиться, совсем как цифры в надоевших рабочих отчётах.

Оглядываясь по сторонам я замечаю, как Глеб говорит что-то одному из охранников и, дождавшись ответного кивка, уверенно скрывается за дверью с вывеской «только для персонала». Тревога нарастает и я мысленно перебираю возможности уйти прямо сейчас и не вызвать подозрения раньше времени.

Я хочу убедить себя, что все странности этого вечера лишь в моей голове. В стремлении оборвать любые связи раньше, чем они плотно укоренятся и принесут боль, прорастут наружу маленьким нежизнеспособным ростком привязанности. В страхе снова доверить и оказаться преданной. В желании просто найти повод, чтобы сбежать не от проблем, нет, — от себя настоящей.

Пытаюсь дышать ровно и изо всех сил сдерживаю импульс исчезнуть немедленно, пока в череде откровений малознакомого мужчины не улавливаю знакомое имя.

Валера. Валера, Валера, Валера…

Капелька холодного пота скатывается вниз вдоль позвоночника. Замечаю, что настолько жарко, кажется, только мне одной.

— Валера? Кажется, будто Глеб нас как-то знакомил. Они ведь работают вместе? — вру, глядя на то, как исходящая от музыки вибрация волнами расходится по поверхности коктейля в моём стакане, будто кто-то умело пустил по оранжевой глади блинчики.

Память подбрасывает мне образ высокого худощавого парня, чуть сгорбившегося у самой кромки воды. Ветер нежно перебирает волнистые каштановые пряди, забирается под свободную выцветшую футболку и поглаживает предплечья с хаотичным рисунком вен, проступающих от напряжения в руках. Небольшой взмах и камень, прежде зажатый в ладони, резво скачет почти до середины реки.

Только у него всегда получалось делать это так… хорошо. Красиво. Эффектно.

«Развлечение для нищих», — оправдывался перед нами Кирилл, доставая из песка новый камушек. Наверное, тогда он и представить себе не мог, какие развлечения найдёт для себя с появлением денег.

— Не, Валерка Коршунов у нас в ГИБДД работает, — исправляет мою оплошность Женя, залпом допивая оставшееся на дне пиво.

Холод охватывает тело и промораживает вплоть до костей. Мне бы хотелось поверить в невероятное совпадение и посмеяться над тем, что именно друг Глеба когда-то подобрал меня с обочины МКАД, но вместо этого внутренности заливает ошпаривающим концентратом страха. Остаётся только одна мысль: бежать. Бежать как можно скорее и так далеко, чтобы меня не смогли найти или просто устали искать.

— Возьми мне ещё мартини. Я в туалет, — вскакиваю со стула, не дожидаясь ответа Жени, и направляюсь в сторону уборной. Оглядываюсь на него несколько раз и даже выдавливаю из себя какую-то ломанную и неубедительную улыбку, прежде чем он выпускает меня из поля зрения и отворачивается спиной, переговариваясь с вовремя подошедшим барменом.

И я бегу. Огибаю толпу танцующих людей, чуть не сбивая нескольких с ног. Пытаюсь расслышать за грохотом ритмичной музыки какие-нибудь крики, собственное имя или признаки всеобщей паники. Выхватываю смазано-карикатурные лица окружающих и боюсь вовремя не заметить приближения Глеба, который точно сможет догнать и остановить меня. Прихлопнет, как жалкую надоедливую муху, вслед за всеми прилетевшую на сомнительно привлекательную столичную жизнь.

Меня никто не догоняет. Поэтому, оказавшись на улице, я на мгновение останавливаюсь и делаю глубокий вдох, продумывая следующие действия. Уйти на пару кварталов отсюда, вызвать такси, поехать в какой-нибудь хостел, чтобы не возвращаться пока в свою комнату в общежитии. Завтра — купить куртку, потому что из клуба я выскочила на мороз прямо в офисных блузке и юбке, а потом добраться на перекладных до любого крупного города, где можно будет обдумать ситуацию.

Идти достаточно быстро не получается: после работы я в сапогах на каблуках, предательски скользящих по заледеневшему снегу. Удивительно, но за шквалом собственных эмоций совсем теряется ощущение холода, и только вставшая колом блузка напоминает о том, что на улице сейчас минус.

Остановившуюся на обочине машину я пытаюсь игнорировать до последнего. Сначала почти срываюсь на бег, но первый же быстрый шаг чуть не заканчивается падением, сразу позволяя понять всю бесперспективность такой идеи. Значит, всё что мне остаётся, — по привычке прогнуться и надеяться, что всё обойдётся.

— Иди обратно, Маша, — в голосе Кирилла нет злости. Только ледяное спокойствие, приправленное усталостью, так сильно напоминающей о тех вечерах, когда он возвращался домой после учебного дня и подработки. Полчаса пил с нами на кухне крепкий чай, через силу обменивался парой фраз, а потом моментально засыпал на своей раскладушке, даже не переодевшись.

Нехотя поворачиваюсь в его сторону. Окно шикарного тёмно-синего Порше опущено со стороны водителя, но в вечерней тьме можно разглядеть только флюоресцирующую белую рубашку и общие очертания профиля. На меня он не смотрит, держится руками за руль, словно готовится вот-вот сорваться с места и, на прощание вильнув между машинами, скрыться в плотном потоке ближайшего шоссе.

Я открываю рот, выпуская сизое облачко пара, но не могу произнести ни слова. Ярость, растерянность и обида вступают в равный бой, сражаются за возможность показать себя, но только лишь оттягивают время и наполняют и без того нелепую сцену ещё большим фарсом. Невольно можно подумать, что я настолько удивлена его появлению здесь, но это совсем не так. Я догадывалась, подозревала, предчувствовала и, наверное, даже ждала, когда же он объявится, чтобы сломать и мою жизнь тоже.

— Иначе меня потащат силком? — интересуюсь, быстро оглядываясь по сторонам. Людей немного, и большая часть уже выстроилась в очередь на вход, расположенный в торце дома. Уверена, хоть волоком меня сейчас потащи, никто ничего не сделает, — многие просто отвернутся и потупят взгляд, старательно избегая участия в чужих неприятностях.

— Никто тебя не потащит, — хмыкает Кирилл, нетерпеливо постукивая длинными пальцами по рулю. Он заставляет меня почувствовать себя дурой, и это то единственное, что вмиг сбивает годами отлаженные настройки моей программы поведения. — Есть важный разговор. Возвращайся к Глебу. Пожалуйста, — выдавливает он из себя и вкладывает в последнее слово достаточно издёвки и презрения, чтобы они стали равноценным ответом на мой давнишний плевок ему в лицо.

Глеб уже вышел из клуба и идёт ко мне. Вальяжно, не собираясь переходить на бег или хоть одной мышцей лица выдать напряжение от моего внезапного побега. Так, словно заранее готовился именно к подобной выходке, но до последнего не хотел верить, что я решусь на столь опрометчивый поступок.

Кирилл тут же уезжает, а я до крови прикусываю внутреннюю часть щеки и молча иду навстречу Глебу, легонько улыбающемуся одним уголком губ в попытке скрыть довольную ухмылку. Реальность кажется чем-то эфемерным и недолговечным, тягучим паровым облачком, вылетающим изо рта и рассеивающимся перед глазами. Когда его ладонь осторожно, но без сомнения крепко и надёжно смыкается у меня на локте, хочется зажмуриться и оказаться за сотни километров отсюда, на своей родной тесной кухне, пропахшей бабушкиными котлетами и чаем с шалфеем.

Невозможно поверить, что всё это происходит именно со мной. После того, как старательно избегала неприятностей, пряталась ото всех, боялась лишний раз высунуться за пределы прокуренной институтской общаги и не позволяла никому вторгаться в своё пространство. И вот она — цена одного шага не в том направлении, одного неправильного решения, одного оказанного человеку доверия.

— Тебе не стоит переживать, — назидательным тоном замечает Глеб, прежде чем мы снова оказываемся в душном и грохочущем пространстве клуба.

— А доверять твоим словам — стоит? — видимо, вопрос мой бьёт прямо в цель, потому что он снова усмехается и долго раздумывает, прежде чем ответить. Так долго, что я уже не рассчитываю на продолжение нашего диалога и сосредоточенно оглядываюсь, пытаясь сообразить, куда меня ведут.

— Я понимаю, что ты обижена, но главной целью разыгрываемого спектакля было сохранение твой конфиденциальности. Ведь именно этого ты хотела.

— Я не обижена, Глеб, — равнодушие, с которым это вырывается из меня, совсем не напускное, и его скептически приподнятую в ответ бровь просто игнорирую. Единственное, что ясно ощущаю сейчас, это усталость: я столько бежала вперёд на пределе собственных возможностей, надеясь скрыться от призраков прошлого, а оказалось, что всё это время лишь бессмысленно крутила огромное колесо, как запертый в клетке глупый хомячок. — Как оказалось, вся моя конфиденциальность ни черта не стоит. А уж прикрытие моими желаниями в свете данной ситуации выглядит и вовсе смешно. Если Кирилл хотел эффектно продемонстрировать, как легко ему удалось найти меня, то у него получилось.

— Чтобы кого-то найти, Маша, надо сначала его потерять, — насмешливо тянет он, открывая передо мной дверь в одну из комнат, неоновой вывеской обозначенных как вип зона. — Располагайся, мы начнём через пару минут.

Рой невысказанных вопросов повисает рядом со мной, назойливо жужжит и сводит с ума, не позволяя собраться с мыслями и выстроить правильную последовательность событий, произошедших с нашей последней с Кириллом встречи. Если я всегда была под колпаком его власти, зачем позволил вернуться и обустроиться в Москве, чего выжидал всё это время, держась на расстоянии?

Комнатка небольшая и мрачная, с двумя полукруглыми бордовыми диванами, обрамляющими деревянный стол. Стены чёрные, с проступающими кое-где рельефными вензелями и торчащими канделябрами, топорно имитирующими старинные, однако тусклый тёплый свет исходит не от них, а от встроенной по периметру потолка подсветки. Обстановка как в дешёвой пародии на убежище графа Дракулы и категорически не вяжется с общим дизайном клуба.

Я успеваю только сесть на диван, напряжённо сложить сцепленные в замок руки у себя на коленях и отметить шикарную звукоизоляцию помещения, — музыка доносится сюда лишь лёгким шёпотом, — как внутрь просачивается Кирилл и тут же показательно закрывает дверь изнутри на ключ. Будто это так необходимо, когда они с Глебом надёжно перекрывают для меня все возможные пути побега.

— Я ведь предупреждал, что она убежит, — замечает Кирилл, мазнув по мне полным равнодушия взглядом. Он легонько улыбается и выглядит как человек, пребывающий в отличном расположении духа, но настойчивый голосок внутри меня утверждает, что это впечатление обманчивое.

— Далеко бы не убежала, — пожимает плечами Глеб и адресует мне широкую улыбку. — Что такого сказал Женя?

— Внезапно обнаружили общего знакомого Валеру, — отвечаю ему, не сводя глаз с Кирилла. Тот игнорирует моё существование настолько демонстративно, что внутри разрастается адское пламя злости, щедро поддерживаемое успевшей попасть в меня дозой алкоголя.

— О да, Валера был восхищён твоим полётом фантазии и умением врать, — Глеб настороженно поглядывает краем глаза за своим притихшим начальником. Несмотря на все его фамильярности, не остаётся сомнений, кто именно здесь главный.

— У нас мало времени. Перейдём к делу, — цедит Зайцев, наконец отрывает взгляд от стены и смотрит на нас, как на парочку нашкодивших котят, заслуживших несколько воспитательных тычков мордочкой в обнаруженную на полу лужу.

Обычно я сдержана. Холодна, вдумчива и не бросаюсь словами, ценой внушительных кровоподтёков на теле уяснив, что язык мой — враг мой. А с врагами всегда лучше держать дистанцию, и я годами выкапываю огромный ров, чтобы только избранные мысли могли перебраться через него и оказались произнесены вслух.

Обычно я не нападаю первой и огрызаюсь в ответ не всегда, да и вечная недовольная мина на моём лице сама по себе неплохо оскорбляет людей, причём даже тех, кого бы не хотелось обижать.

Обычно я тщательно взвешиваю распределение сил и не берусь ввязываться в войну с теми, кто может растоптать меня по щелчку пальцев.

Но сейчас меня просто разрывает изнутри, и всё хвалёное самообладание зависает на тонкой грани между слезами иступляющей ярости и истеричными смехом отчаяния.

— Поразительная сентиментальность, Кирилл, — меня прорывает так внезапно, что оба моих собеседника вздрагивают и не могут скрыть изумления и замешательства. Раздражение выплёскивается в воздух, кружится над столом и оседает вниз пикантной кислинкой. — Если ты планировал встречу старых друзей и дружеские посиделки с воспоминаниями о былых чудесных временах, то мог хотя бы постараться и украсить тут всё как следует. Поставить ёлочку в угол и подождать, пока Глеб вдохновенно расскажет о том, какой ты замечательный, милый и воспитанный мальчик. И где же твоя сраная раскладушка?

— Осталась в твоей сраной квартире, — довольно ухмыляется он и вальяжно откидывается на спинку дивана, вопреки моим ожиданиям заметно расслабляясь. — У меня к тебе деловое предложение, Ма-шень-ка.

Мы встречаемся взглядами и я не выдерживаю даже пары секунд, отворачиваюсь и недовольно морщусь.

Его глаза были похожи на опустевший лес: иссохшие коричневые стволы деревьев, плотно сплетавшиеся тёмно-зелёные кроны и пятна угрюмо-серого неба, пробирающиеся сквозь осыпавшуюся листву. Безжизненные, мрачные, отражающие одиночество и безнадёжность. А теперь там, среди хвойной подстилки, кто-то оставил слабо тлеющие угольки, грозящие обернуться настоящим пожаром.

Чувствую быстрый, острый укол в области сердца. Наверное, мне просто обидно, что кто-то нашёл способ оживить его, а мою сестру уже ничего не сможет вернуть к жизни.

Сегодня ровно десять лет с того вечера, как его привели к нам в дом. И мы с ним оба помним об этом, хотя, по правде, не должны бы.

— Извини, но приютить тебя ещё на полгода я не смогу. У нас в общежитии с этим очень строго.

— И не стыдно тебе, Машенька? — качает он головой, еле сдерживая смех. — Я покупал тебе одной трёхместную комнату с расчётом на будущее гостеприимство. Ты ведь не думала, правда, что всё это лишь твоё внезапно появившееся везение? Перевод в хороший ВУЗ, общежитие и отличная стипендия, толпа учеников у внезапно решившей заняться репетиторством студентки и, конечно же, работа в огромной компании с завидным даже для опытных специалистов окладом.

Я держусь. Балансирую на невидимой нити собственного терпения, опасно раскачивающейся по сторонам по мере того, как приходит полное осознание его слов. И все бессонные ночи с кружкой остывшего кофе, не проходящее нервное напряжение с искусанными в кровь губами, страх не справиться, переходящий в паранойю и выжирающий меня изнутри чувством приближающегося провала — они тускнеют, размываются, плавятся как мираж и исчезают навсегда, будто никогда и не было.

За меня просто всё сделали. Всё купили.

— А почему не МГУ, Кирилл? Денег не хватило? Или связей? — разыгрываю по-детски наивное любопытство и даже пытаюсь улыбнуться ему в ответ, кривя губы в оскале, от которого с непривычки сводит мышцы на лице.

— Решил, что у тебя мозгов не хватит, — я цепляюсь за нотки его раздражения, беру их след и бегу по пятам, загоняя в ловушку как стая гончих молодую и неопытную лису. Я помню все его слабые места, которые так хотелось исцелить тогда и которые готова беспощадно раздирать до смертельной раны сейчас.

— Щедростью отца ты распоряжаешься очень нерационально, — заключаю я и не могу сдержать искренней улыбки, когда его челюсть резко сжимается, — кажется, слышу даже как клацнули от злости зубы, — и на шее начинает пульсировать тонкая извилистая змейка вздувшейся вены.

Я так убеждала себя, что мне нужно его бояться, опасаться новой встречи, что он действительно опасен. Но теперь не чувствую ни капли страха, безрассудно провоцирую, отчего-то до зудящей боли в груди желая, чтобы он действительно сделал уже что-нибудь серьёзное и ужасное, а не прикрывался пустой болтовнёй.

— Мне нужно, чтобы ты достала мне кое-какую информацию из вашей бухгалтерии. Чтобы получить её, придётся влезть в общую систему компании и выкрасть данные. Сама ты этого сделать никогда не сможешь, поэтому я нашёл человека, который научит, объяснит и поможет. Тебе останется просто воспользоваться алгоритмом. Вопросы? — холодно изрекает Кирилл, не сводя с меня глаз.

— У меня очень много вопросов, — киваю и улыбаюсь в ответ на его попытки сохранять самообладание. Хочется вывести его из себя, довести до бешенства и неконтролируемой ярости, потому что именно так он станет уязвимым. Таким, как прежде. — И первый из них: не пойти ли тебе нахер, Кирилл?

Вижу, как он дёргается. Как раздуваются крылья носа, как сужаются от злости глаза и напрягаются скулы. А потом в один миг всё меняется, и его лицо вновь возвращает себе расслабленное и спокойное выражение, словно кто-то быстро лопнул надувшийся мыльный пузырь ярости.

Такое самообладание должно бы меня расстроить, но вызывает восторг и уважение.

— А Глеб говорил, что ты паинька и тихоня, — усмехается Зайцев под тихий смешок со стороны своего подчинённого. Мне же на Глеба смотреть совсем не хочется, хотя особенной обиды к нему не чувствую — он выполнял свою работу и делал это очень хорошо, усыпив бдительность, не подпустив к себе близко, зато досконально узнав обо мне всё необходимое.

Дура ты, Маша. Думала, что стала самостоятельной сильной личностью, а оказалась наивной деревенской лохушкой, которую обвели вокруг пальца.

— Мне Глеб тоже много что говорил, — морщусь и вслед за ним откидываюсь на спинку дивана, скрещиваю руки на груди, еле сдерживая желание закрыть глаза. Всё это так некстати. И этот тяжёлый, бесконечный день добивает меня каждой своей минутой.

— Итак, по существу. Какие у тебя вопросы относительно озвученного мной дела? — его настойчивость и почти непробиваемое хладнокровие теперь уже меня саму загоняют в угол, потому что идти навстречу не хочется, а дальнейшие пререкания совсем уже ни к чему. И я пытаюсь просчитать на несколько ходов вперёд каждый приходящий вариант того, как выпутаться из этих сетей, а не запутаться ещё крепче.

— Назови мне хоть одну причину, по которой я бы могла согласиться на твоё дело.

— Ксюша.

Удар заранее припасенным кнутом приходится прямо на грудь и живот, кожу пронзает, прорезает и разрывает до мяса, и с губ слетает рваный выдох резкой боли. Я сама не могла бы представить, что буду так реагировать на одно лишь имя сестры, произнесённое им, но теперь уже поздно сохранять видимость спокойствия.

Вижу, как уголки его губ дёргаются, пытаясь уползти вверх — он доволен увиденным. Доволен тем, что нашёл главную болевую точку, на которую можно давить и давить, пока я буду из упрямства терпеть и твердить, что мне не больно. Этот сукин сын помог моей сестре отправиться на тот свет, а теперь собирается шантажировать меня её смертью.

Лучше бы он тоже умер. Проще сразу закопать тело, чем видеть, как оно день ото дня заживо гниёт и разлагается

— Ты ведь до сих пор не знаешь, что с ней произошло? — он не спрашивает, а утверждает очевидный факт, поэтому я продолжаю молчать и сверлить его полным ненависти взглядом. — У моего отца есть давний компаньон, с которым они вместе начинали вести бизнес. Наши компании тесно взаимодействуют и до сих пор берутся вместе за все крупные заказы, особенно те, что приходят от государства. Иногда, чтобы обойти ряд законов на монополию или чтобы было проще потом отмыть деньги, под гос заказы создаётся отдельная, общая компания. Именно такую создали тогда, получили от заказчика огромную сумму денег, которую должны были перенаправить уже на счёт наших основных компаний, но часть денег не пришла. Потерялась. Просто исчезла на пути из пункта А в пункт Б, и никто не понял, как это могло произойти. Подставная компания была оформлена на сына нашего компаньона, Тимура Байрамова. А они с Ксюшей… как бы это лучше назвать, Глеб?

— Тесно взаимодействовали? — Глеб застыл с непроницаемым выражением лица, уставившись на стену напротив и всем своим видом, — и недовольным тоном в том числе, — показывает, что не желает принимать хоть какое-либо участие в нашем разговоре.

— Это называется ебались, — устало поясняю я, до последнего игнорируя удивлённо взлетевшие вверх брови Кирилла. — Мне больше не тринадцать лет.

— Да, Машенька, они ебались, поэтому официальная версия произошедшего выглядит так: Тимур рассказал Ксюше много лишнего, она воспользовалась случаем и украла деньги. За это её и наказали. Ни следа денег, впрочем, так и не нашли. А теперь скажи мне, что в этой истории не сходится.

— Ксюша бы этого не сделала, — мой голос неожиданно хрипит, а в висках стучит молоточком «на-ка-за-ли». Её просто наказали за то, к чему она не могла иметь никакого отношения, и всем наверняка было это понятно. — Она бы не смогла такое сделать. Взять наличные с полочки — да, но не махинации со счетами. Чтобы постороннему человеку влезть туда, нужно иметь квалификацию и опыт. Много опыта. Даже если бы Тимур ей в печатном виде предоставил всю информацию, которой сам владел. Только если ей помогал кто-то.

— Всё так, — кивает Кирилл, принимает из рук Глеба увесистую папку с документами и опускает её на стол. — Но дальше ещё интересней. Когда начались разборки полётов, нам сообщили, что Ксюша хочет сбежать. Отправили человека, чтобы проучил и привёл её обратно, но что-то пошло не по плану и её случайно убили по пути домой. Это то, что было озвучено всем. Но есть несколько странностей, не считая того, как она умудрилась ускользнуть от приставленного за ней наблюдения. Посмотри сама.

Он подвигает папку ко мне, но мой взгляд первым делом рефлекторно замечает контраст между загорелой кожей и белоснежной манжетой рубашки, пробегается по длинным и худощавым пальцам с выступающими костяшками и останавливается на том месте, где в прошлый раз было обручальное кольцо.

Одёргиваю себя, что личная жизнь Кирилла меня не касается. Меня вообще не должно трогать ничего, так или иначе связанное с ним, и любые всплывающие в голове вопросы о нём немедленно предаются анафеме.

Внутри папки материалы по делу о Ксюше. Копии допросов свидетелей, по которым я жадно пробегаюсь глазами, опись найденных и изъятых вещей, заключение суд мед эксперта и купленные ей билеты до Барселоны, совпадающие по дате с днём её смерти. Я пролистываю всё до конца, потом возвращаюсь обратно, сравниваю и сопоставляю то, что невозможно уложить в единую слаженную схему. Вовсе забываю о том, что не одна, пока в поток размышлений не врывается низкий голос Глеба.

— Давай я сразу покажу, что надо…

— Нет, — резко и грубо обрывает его Кирилл. Глеб закатывает глаза и демонстративно смотрит на часы, протягивает многозначительное «полчаса». — Мы успеем.

Меня подрывает сказать, что я не намерена играть в его дурацкие игры, раз за разом заставляющие возвращаться в те полгода своего прошлого, о которых хотелось бы забыть навсегда. Но так выходит, что он снова оказывается единственным человеком, который может дать мне нужные ответы. И если те, старые, давно потеряли всякий смысл, обесценились по истечении срока годности и стали мне не интересны, то отказаться от правды о случившемся с сестрой я просто не могу.

— Предположительное время смерти почти на десять часов раньше, чем она села на автобус до дома, — сглатываю густую слюну, но она каменеет прямо посреди горла и распирает его изнутри, мешает говорить и придаёт голосу странную вибрацию, будто я вот-вот заплачу. — Билеты за границу на тот же вечер, зачем она поехала домой? В аэропорту или самолёте достать её было бы тяжелее. И вещи — они не совпадают с теми, которые в итоге вернули мне. Если она ехала только в тонкой кофте, — допустим, сняла куртку или так торопилась, что просто не стала одеваться, — как никто в автобусе мог не заметить кровь на одежде? Если бы её убили прямо там, кровь бы скорее всего дотекла по полу до ног одного из пассажиров. И трупные пятна локализованы на спине, значит после смерти она всё же лежала, что невозможно в условиях автобуса.

— Сразу поясню касаемо вещей, — вклинился Глеб, заметно оживившийся по мере продвижения моих рассуждений. — Тот чемодан, который тебе вернули, мы взяли из её квартиры. Она начала его собирать, но не закончила, так что большую часть вещей складывал я сам. И деньги с украшениями тоже, — пояснил он, предвещая все мои вопросы. — А тот чемодан, который она якобы везла с собой, был пуст и даже с не срезанной биркой, всё указанное в описи скорее всего придумано. Людей, чьи паспортные данные указаны в листах опроса свидетелей, вообще не существует.

— Вы знаете, что произошло на самом деле? — перевожу взгляд от крайне серьёзного Измайлова к Кириллу, который напрягается, собирается и, глядя мне прямо в глаза, качает головой.

— Мы только предполагаем, что могло произойти, — отвечает он, потирая пальцами переносицу. — Ксюша явно собиралась сбежать за границу, но не успела. Нет никаких следов того, что её убили в собственной квартире, да и тогда проще было взять её наполовину собранный чемодан, чем покупать новый. Значит она ушла, или её забрали куда-то, и уже там убили. Наняли автобус, чтобы имитировать неудавшуюся попытку уехать домой. Скорее всего, нашли людей, готовых проехаться вместе с трупом для отвода глаз и дать показания, или же заплатили местным ментам столько, что они сами всё придумали. На самом деле эти нюансы уже не особенно важны. Потому что главное понять, кто именно это сделал. Этот человек ворует у нас постоянно. Деньги пропадают небольшими партиями, и чтобы отследить их мне нужна информация по всем денежным потокам, которую можешь достать именно ты, вытащив из общей финансовой базы, в которой ты как раз работаешь.

— Кому принадлежит компания, в которой я работаю?

— Отцу Тимура, — неохотно признаёт Кирилл, тут же добавляя: — Поэтому за тобой присматривает лично Глеб. Твоё дело проверили, найти какие-нибудь связи с сестрой будет невозможно, если не начнут копать конкретно под тебя. Даже если они как-то узнают, что у них украли информацию, вычислить тебя будет почти нереально, у нас всё просчитано и продумано. Твоя задача будет состоять только в том, чтобы не привлекать к себе внимание и один раз запустить специальную программу, с помощью которой мы получим все необходимые данные.

— Я уже привлекла к себе лишнее внимание нашего куратора. Цифры по старым отчётам не сходились и я расспрашивала, почему так может быть.

— При удобном случае скажешь ей, что во всём уже разобралась и просто сама ошиблась, — спокойно отвечает он, — за месяц, пока тебя обучат пользоваться программой, она наверняка уже обо всём забудет.

— И что будет потом? — не хочется верить, что я правда спрашиваю об этом. Не хочется верить, что готова влезть в авантюру, которая может стоить мне жизни. И меньше всего хочется верить, что после всего, что было в прошлом, я могу довериться Зайцеву.

— Пятнадцать минут! — замечает Глеб, и воздух в душной тёмной комнатке сгущается до состояния горячего киселя, который невыносимо ошпаривает кожу.

— Потом с человеком, который всё это сделал, разберутся. Как следует разберутся, — он забирает из моих рук папку с документами и тщательно выравнивает листы, не глядя на меня. Не спрашивает согласия, не собирается подтверждать сделку между нами, с обычным высокомерием демонстрируя, что исход разговора был предугадан им заранее. — Сейчас ты вернёшься обратно за барную стойку, пока внутренние камеры видеонаблюдения снова не включились. К тебе подойдёт парень по имени Рома, это наш программист, который будет тебя учить. Вы с ним познакомитесь, пообщаетесь и уедете к нему домой. На время обучения будет считаться, что у вас отношения.

— Я не собираюсь…

— Тебе пора! — раздражённо прерывает меня Кирилл, поднимаясь с места и доставая из кармана брюк ключ от двери. — Всё, что пока тебе нужно знать, расскажет Рома. Будут вопросы — звони Глебу. У меня всё.

Он кивает Измайлову на прощание и выходит из комнаты, оставляя меня на очную ставку с собственным невысказанным гневом. И мне хочется выть от обиды, потому что я могла и должна была сказать так много, но снова промолчала. Словно до сих пор не имею на это права. Словно мне до сих пор эти грёбаные тринадцать лет.

* * *
— Привет, я Рома, — я киваю, даже не поворачиваясь к нему, продолжаю разглядывать выставленные за спиной бармена бутылки. У барной стойки стало многолюдно, Женя испарился без следа, музыка всё больше напоминает безрезультатные попытки запустить заевшую пластинку, заикается и давится своими звуками.

Рома долговязый и немного лопоухий, светлые волосы торчат коротким ёжиком и под включёнными софитами отдают рыжиной. Не могу представить, сколько ему на самом деле лет, но глаза ясные и чистые, как у младенца, а на лице ещё сохраняется выражение восторженного счастья, которое обычно пропадает примерно через полгода жизни в суровых столичных реалиях, когда тебя впервые обворовывают в час-пик, опрокидывают с жильём или увольняют, не выплатив ни копейки за отработанное время.

— Тебя ведь предупредили? — с опаской уточняет он и изучает людей поблизости, желая убедиться, что подошёл именно к той, к кому должен был.

— Предупредили, — снова киваю, закрываю глаза и тут же вижу перед собой бледное, безжизненное лицо Ксюши, лежащей под белой простыней в морге. Нужно потерпеть немного ради неё. Стать хорошей сестрой хотя бы после её смерти. — Слушай, Рома, я не очень общительная и тяжело схожусь с людьми. Если покажусь тебе грубой, не обижайся и не принимай на свой счёт, хорошо?

— Конечно, без проблем, — охотно соглашается он, мнётся с ноги на ногу, явно растерянный не самым тёплым приёмом. — Я тоже это… не очень-то с людьми схожусь. Может, купить тебе выпить чего? Мы же вроде как знакомимся там, все дела… Мне сказали, надо хотя бы полчасика посидеть, ну, перед тем, как уезжать вместе.

Смех вырывается сам собой. Истерический, надрывный, раздражающий и царапающий, как попавшее в глотку инородное тело.

Это не моё, это мне подкинули!

И смех, и жжение в искусанных губах, и отвращение к самой себе, и чувство, будто меня только что купили, как обычную шлюху.

Желание послать всё нахер вибрирует и разрастается, достигает своего пика и соскальзывает вниз безудержной разрушительной лавиной, сметающей все соображения о долге перед сестрой, необходимости выяснить правду любой ценой, собственных интересах и даже поганом, непонятно откуда взявшемся чувстве долга перед Кириллом.

— Знаешь что, Рома. Удачи тебе, а я ухожу.

* * *
Меня никто не останавливает. Впрочем, я как и прежде чувствую себя под пристальным наблюдением, но уже не списываю это на нервозность или манию преследования.

Но главное не это. Главное — что я сама себя не остановила. Не одумалась, не пожалела, не стала корить за опрометчивый поступок, напрочь перечеркнувший весь длинный и показательно-отличный список опциональных, выверенных и просчитанных решений. Отказалась от любимого и спасительного детерминизма, отдавшись на волю случая и эмоционального порыва. Совсем как тогда, когда приехала в Москву искать Зайцева и ответы на свои вопросы, а нашла разочарование и стимул кардинально изменить свою жизнь.

Ночь придавливает меня к постели своим весом, не позволяет сбежать из-под гнёта навалившегося сверху тела. Ласково шепчет на ухо «тише, тише», касается сухими горячими губами мочки, отправляя вниз импульсы возбуждения, скручивающегося в тугой влажный комок между ног. Сжимает плечи, снова впивается в них до боли, до хруста, до десятка синих отпечатков, незримо хранящихся под кожей. И я раскрываю рот, поддаюсь и уступаю, ожидая прикосновение к нёбу ловкого и упругого языка, но вместо этого ощущаю шероховатость проталкивающихся внутрь пальцев. Длинные, с чуть огрубевшей на подушечках кожей, они осторожно и неторопливо скользят между раскрытых губ, наращивают темп, срывают стоны, переходящие в хрип.

И я облизываю их. Тщательно прохожусь языком по твёрдости выступающих костяшек, осторожно прикусываю, прежде чем принять на всю глубину. Упираюсь губами в тёплую сильную ладонь и давлюсь, задыхаюсь от сдерживаемого рвотного рефлекса, отстраняюсь и насаживаюсь на них снова. И снова, снова, снова, ощущая как с каждым толчком внутрь рта пульсирует низ живота, изнывающий от желания получить эти длинные худые пальцы в себя. Стискиваю бёдра, скулю от нетерпения, выгибаюсь от удовольствия и просыпаюсь, насквозь мокрая от пота.

А вместе с наклёвывающимся на кромке горизонта рассветом меня ждёт Глеб. Стоит и курит, подпирая спиной фонарный столб в паре метров от входа в общежитие. Я кутаюсь в объёмную куртку с дешёвым искусственным мехом на капюшоне и с лёгким недоумением оглядываю его небрежно распахнутое пальто, потом перевожу взгляд дальше, на нагло заехавший прямо на тротуар здоровенный Лексус с призывно приоткрытыми передними дверьми.

Усмехаюсь, отмечая про себя, что вот это всё гармонирует с ним, выглядит естественно, именно так, как должно быть. И как я раньше не замечала, насколько он не вписывался в образ простого мужчины со средним достатком и унылым существованием?

— Поехали, я высажу тебя недалеко от работы. Поговорим.

Пожимаю плечами и покорно сажусь в машину, в ожидании его подбираю нужные слова и формулирую вопросы. Готовлюсь к грядущему выговору, словно прогулявшая контрольную школьница.

— Кирилл не знает, что я здесь. И пока не знает о том, что ты вчера ушла, — спокойно начинает Глеб, лишь единожды бросая на меня укоризненный взгляд, который предпочитаю принципиально игнорировать.

— Его высочеству требуется отдых после общения с простолюдинами? — ехидно интересуюсь я, вызывая у него лёгкую улыбку. Обсуждать Кирилла совсем не входило в мои планы, но удержаться становится невозможно, тем более когда рядом единственный человек, который знает его нового. Богатого и успешного бизнесмена, а не приютившегося в углу чужой квартиры нищеброда с заискивающим взглядом и большими амбициями, лишь изредка прорывающимися из-под внешней покладистости.

Я разгоняю непрошеные мысли, запираюсь от них железной оградой обиды и защищаю себя колючей проволокой, сотканной из уязвлённой гордости. Но маленькая и невзрачная калитка ложных надежд всё равно со скрипом приоткрывается и впускает внутрь хаос, идущий рука об руку с попытками разобраться в его мотивах, понять его чувства и узнать его настоящего.

— Маша, я понимаю, что у вас очень натянутые отношения. И, как я понял, очень много разногласий. Но не надо из-за этого отказываться от его предложения.

— Сейчас ты будешь рассказывать о том, какой он хороший, чуткий и заботливый мальчик?

— Не буду. Но я не собираюсь скрывать, что считаю его своим другом. Очень хорошим другом. И именно поэтому я здесь, Маша, — невольно отмечаю, как умиротворяюще действует его голос, под воздействием которого всё желание перечить и спорить незаметно рассеивается. — Я не буду скрывать, что сам был не в восторге от всей этой затеи. И что бы тебе потом не говорил Кирилл, уверяю, никто до последнего момента не думал втягивать тебя в наше импровизированное расследование. Но есть один фактор, игнорировать который никак не выйдет… Ты ведь сама понимаешь, правда, что мы могли бы обратиться к кому-нибудь более опытному и подготовленному? Подкупить кого-нибудь из уже работающих в финансовом отделе вашей компании. Это было бы проще и быстрее.

— Но вместо этого вы бегаете и уговариваете неопытную провинциалку?

— Именно, — усмехается Глеб и, дождавшись остановки на очередном светофоре, разворачивается ко мне. — Знаешь, почему? Есть такое понятие, как доверие. И его, увы, не купить ни за какие деньги.

— И кто же из нас кому здесь доверяет, а? Давай, просвети меня! Если бы я только могла, лично воткнула бы Кириллу нож в спину и насладилась зрелищем того, как он подыхает. Вот как поступают с тем самым доверием, Глеб. Оно возвращается обратно без пульса, ложится в гроб и оказывается погребённым, как моя сестра. Она, знаешь ли, тоже кое-кому доверяла.

— Как бы там ни было, Кирилл тебе доверяет. И я, кстати, тоже. И если бы Ксюша доверяла кому нужно, то могла бы остаться жива. Ей говорили уезжать до того, как начались разборки, но она не послушала. Теперь уже ничего нельзя изменить, но можно попытаться найти виновного и сделать всё, чтобы он за это ответил. Выбор за тобой, Маша.

— Я не хочу оказаться следующим трупом, который приедет в мой город ночным автобусом, — признаюсь честно, используя последний и самый весомый аргумент, чтобы отказаться от этой дикой идеи. Уезжая в столицу, я обещала бабушке хорошо питаться, не гулять где попало вечерами и беречь себя. И собиралась выполнить хотя бы последний пункт, раз уж с первыми двумя всегда не выходило.

— Если что-то пойдёт не так, трупами окажемся мы все. Поэтому нам нужны только самые проверенные люди и тщательно продуманный план. Я лично совсем не хочу умирать. У меня скоро сын должен родиться, — его голос теплеет и смягчается, приобретает те грани, которые мне ещё ни разу не приходилось слышать.

А потом вспоминаю его же откровение и только хмыкаю, качая головой. Чему и кому вообще ещё можно верить в этом мире?

— О, это… нет, я тогда не врал. Так и увёл жену у лучшего друга, — морщится Глеб, предсказуемо не желая дальше развивать эту тему. Выдерживает почти театральную паузу, даёт время на обдумывание уже услышанного, прежде чем заговорить дальше: — С настойчивостью Вики она из любого душу вытрясет. Именно поэтому я предложил эту идею с подставными отношениями с Ромой, чтобы у неё не возникло логичных вопросов, где и с кем ты стала проводить свободное время. Если ты сможешь иначе ей всё объяснить, то от этой части плана мы откажемся.

— Пусть всё остаётся, как есть, — говорю, упрямо игнорируя расползающиеся в довольной улыбке тонкие губы Измайлова. Хочется закатить глаза, но не вижу в этом никакого смысла: мы оба с самого начала знали, чем закончится этот разговор, и моё согласие было лишь делом времени и договорённости с собственной полудохлой гордостью.

— Рома встретит тебя сегодня после работы.

— Пусть цветочки не забудет, — я закрываю глаза и расслабляюсь. Пора насладиться последними спокойными часами до начала огромного спектакля.

Десять лет назад.

История родителей Кирилла походила на поучительную сказку с плохим концом, одну из тех, что на ночь рассказывают детям в назидание и предостережение от непоправимых ошибок.

Жила-была одна девочка. Была она поздним, долгожданным и вымоленным ребёнком у своих почти отчаявшихся родителей, поэтому любили её безмерно, оберегали и баловали, как могли. Девочка вышла славная: румяная, с большими ясными глазами, кукольными розовыми губами и копной вьющихся светлых волос. Маленький ангел с чудесным характером и чистой душой.

А у семьи, что жила в соседнем подъезде, рос мальчик. Красивый, умный, но избалованный.

И как это в сказках бывает, влюбились они друг в друга с первого взгляда, прямо в тот же момент, как потянулись к одной и той же лопатке в песочнице. Десять лет мальчик ей цветы с клумб срывал, послания мелом на асфальте писал, домой из школы провожал и на чай вечерами напрашивался. И девочка сдалась. И родители её, желавшие дочке только счастья, тоже сдались.

Да и кто бы не сдался? Ведь именно такой любви все хотят, о такой книжки пишут, даже сказки, вот, о ней рассказывают.

Только вот счастье разбилась вдребезги, столкнувшись с последствиями большой любви и подростковых ошибок.

Что именно произошло все поняли очень поздно, когда у хрупкой и тонкой девочки начал слишком сильно выделяться уже округлившийся живот.

Мальчик с того самого момента про любовь свою резко позабыл. И вспомнил, мол, с другими она постоянно вечерами гуляла, по подъездам целовалась да в гости захаживала, а он и вовсе жертвой был и пальцем девочку никогда не трогал. И родители его, люди обеспеченные и со связями, и свидетелей всех девочкиных грехов готовы были найти, и в суд, отцом мальчика возглавляемый, идти, и правды отчаянно добиваться, а от девочки — всеми силами избавляться.

Сказка закончилась, когда мальчик поспешно уехал с родителями в столицу, к лучшей жизни и большим возможностям, подальше от прозябания в глуши. Мальчик-то оказался с большими амбициями и напрочь отсутствующей совестью.

Родители девочки делать ничего не стали. Поплакали, смирились, и постарались как могли своей дочери помочь. Вот только последствия от пережитого тогда позора сказались на всех.

В графе «отец» у новорождённого Зайцева Кирилла Андреевича стоял жирный прочерк. А отчество-то всё равно было то, настоящее, хотя его мать от этого решения все отговаривали.

Кириллу было около трёх месяцев, когда умер его дедушка. Ещё через два года и череду изнурительных инсультов скончалась бабушка.

Мать тянула его, как могла, вынужденно оставшись без шанса получить нормальное образование и, как следствие, постараться найти достойную работу в нашем захудалом городишке. Из старой квартиры они спустя время переехали в другую, меньше и проще, зато рядом с будущей школой. И жизнь, в общем-то, устоялась и наладилась, придя к заветной точке равновесия и того счастья, которое только могло быть в неполной семье.

Только мама его, постоянно исхудавшая и измождённая, часто падала на улице, на ровном, казалось бы, месте, разбивая себе ноги и руки в кровь. Потом начались обмороки, из-за которых её уволили с работы. Потом — небольшая заторможенность речи и сильная забывчивость.

Несколько лет врачи из областного центра разводили руками и делали предположения об обычном хроническом переутомлении. Уделять особенное внимание юной матери-одиночке никто не хотел, перекидывали ответственность на коллег другого профиля, гоняли по однотипным анализам и настойчиво советовали обратиться к психиатру.

Правильный диагноз прозвучал, когда Кирилл с мамой уже перебрались из своей квартирки в старую развалюху в бараках. Работы не было. Денег тоже. И перспектив на нормальную жизнь для больной рассеянным склерозом не находилось.

Были времена, когда над Кириллом сильно издевались. Караулили в школьном дворе, поджидали в коридорах и запирали в туалете перед уроками, насмехались, но хотя бы не били. Он, впрочем, и сам на конфликт не шёл, — терпел и никому не отвечал, жаловаться не ходил, хотя учителя и сами всё знали, но не вмешивались. Может быть, из-за этого от него быстро отстали, а может дети просто выросли, поумнели и сами что-то поняли.

Учился Кирилл неважно, несмотря на то, что парнем явно был смышлёным и упёртым. Смог даже сам поступить в местный колледж, хотя момент окончания школы и вступительных экзаменов как раз совпал на резкое ухудшение состояния его матери, которое врачи без ложных надежд назвали необратимым и, скорее всего, предвестником скорого конца.

Вот с тех пор-то к нам и зачастила мама Паши. Тётя Света была единственным социальным работником в нашем городе и человеком, в целом, была хорошим. Но как специалист являла собой эталон эмоционального выгорания и профессиональной деформации, проникшим в её жизнь и прочно въевшимся в ту часть головного мозга, что отвечала за мышление и речь, сделав из женщины и матери бездушную машину.

Когда у нас с Ксюшей погибли родители она навещала нас каждую неделю, проводя свои стандартные и бесполезные опросы.

Расспрашивала бабушку о том, как мы едим, спим, играем. Ставила галочки в своём опроснике, не обращая никакого внимания на наши испуганные, вечно красные от слёз глаза.

— Панических атак нет? — с натянутой учтивой улыбкой интересовалась она, переводя взгляд с меня на бабушку, отрицательно отвечавшую на любые вопросы, где встречались незнакомые ей термины или формулировки.

Бабушка боялась, что ей не дадут опеку над нами, а мы — что нас заберут от бабушки. Поэтому мы все, не сговариваясь, скрывали правду. О том, что бабушка пьёт таблетки горстями, каждый вечер страдая от ноющего сердца. О том, что Ксюша по три раза за ночь просыпается с криками и слезами, потому что ей снятся кошмары. О том, что я до сих пор категорически отказываюсь разговаривать о смерти родителей и иногда испытываю приступы внезапного удушья, во время которых боюсь умереть.

Только получив свободный доступ к интернету много лет спустя я смогла понять, что такое панические атаки. Когда уже научилась жить с ними, свыклась и приняла как данность.

Тетя Света искренне жалела Кирилла и пыталась помочь ему, как могла. Могла она, впрочем, совсем немного, и единственным действительно полезным делом стало только то, что она пристроила его жить к нам, в обход стандартной процедуры, предусматривающей проживание в детском доме.

— Но как на отца-то стал похож! — периодически восклицала она в разговорах с моей бабушкой, вынуждая нас тренировать способность изображать полную непроницаемость на лицах. И если нам с Ксюшей было просто неудобно в каждый из подобных моментов, то Кириллу, кажется, было неприятно это слышать. С отцом он только пару раз разговаривал по телефону, обсуждая нюансы грядущего переезда.

До смерти матери он старательно избегал всех тем, связанных с семьей и будущим отъездом в Москву. Не обсуждал с нами даже свои поездки в хоспис. Говорил просто: «Я еду в город», и дополнительных пояснений уже не требовалось.

А после похорон всё изменилось. Не сразу, не быстро, не резко, но день ото дня ему было как будто проще говорить о прошлом и думать о будущем. Осознавать то, что произошло, и принимать это как данность.

— Мне придётся ещё минимум пять раз мотаться в город. Говорят, лучше пройти предписанные консультации психолога до конца, чтобы ко мне потом не было вопросов, — пожимал плечами он, сидя на моей любимой расшатанной колченогой табуретке и выглядывая в окно.

Мы с Ксюшей готовили салат, я — сидя за столом, а она — стоя у плиты, за спиной у Кирилла. Разместиться у нас на кухне было не так-то просто, и заняв одну позицию, не стоило двигаться без лишней необходимости, рискуя ненароком снести что-нибудь на пол, случайно задев локтем.

— Конечно лучше. Вон, Маша после смерти родителей наотрез отказалась общаться с врачами, молчала две недели, стоило кому-нибудь незнакомому показаться. Как мы с бабушкой её уговаривали, ты не представляешь, и ни в какую! — Ксюша обернулась и погрозила мне пальчиком, громко цокнув языком. Эту обличительную историю мне приходилось выслушивать этак раз в полгода, поэтому я давно научилась пропускать все замечания сестры мимо ушей. — И её хотели забрать куда-нибудь в больницу и полечить. Подумали, может стресс так повлиял, что она перестала разговаривать. Бабушка чуть повторно не поседела.

Я молчала, поджав губы и напрочь игнорируя обсуждение собственных ошибок.

Когда это случилось, мне было шесть и у меня и правда был стресс. И, в отличие от рыдавшей не переставая Ксюши, мои эмоции словно заковали и посадили на цепь, позволяя им лишь изредка шевельнуться или поднять голову. Я не смогла никому рассказать, что видела момент смерти родителей. Я всегда выбегала на балкон и смотрела, как они переходят через дорогу, долго стоят на остановке, нежно и чутко прижавшись друг к другу и наверняка улыбаясь, а потом садятся в нужный автобус и уезжают на работу.

В тот раз они не перешли дорогу. Один миг и громкий звук удара. Белая машина уехала, не притормозив даже на секунду, а они так и остались лежать на дороге, изогнувшись в неестественной позе. Рядом друг с другом, как и всегда.

— Потом-то Машка сдалась и подала голос, но с психологом всё равно не стала общаться, — продолжала Ксюша, не замечая пристальный взгляд Зайцева, остановившийся между обтянутыми розовой кофточкой лопатками. — Из-за этого к нам на год приставили надзор от тети Светы, следить, что там с нашей вменяемостью… А сметана где?

— Вчера ещё закончилась, — отозвалась я, не отрываясь от выскальзывающих из-под пальцев маленьких помидорок, никак не желавших попадать в салат.

— Ладно, я тогда побежала в магазин, а вы пока заканчивайте, — бодренько скомандовала Ксюша, подсунув Кириллу пучок зелени и нож, а сама выскользнула из кухни.

Ксюша всегда перемещалась быстро и даже как-то бесшумно. Словно птичка порхала с ветки на ветку, лишь изредка слишком громко рассекая крыльями воздух. Двигалась грациозно и плавно, изящным жестом откидывала за спину длинные светлые волосы, переливающиеся золотом на солнце, охотно, но не вычурно демонстрировала тонкие запястья и щиколотки, изредка проводила кончиком пальца по выступающим острым ключицам.

И парни реагировали на эти уловки, не всегда точно понимая, что именно так цепляет взгляд. Попадались на приманку, заглатывали её так глубоко, что слезть самостоятельно уже не могли.

А девчонки всё замечали и понимали. И поэтому восхищались Ксюшей, но ещё сильнее — завидовали и ненавидели.

С хлопком входной двери я невольно съёживаюсь на своём месте, как и обычно чувствую странное волнение, когда мы остаёмся вдвоём. Кириллу, кажется, всё равно, и когда он продолжает перерванный разговор, голос его ровный и спокойный.

— Я бы тоже отказался с ними разговаривать. Все эти врачи, и юристы, и психологи общаются со мной заученными шаблонными фразами и задают однотипные, повторяющиеся вопросы. Из раза в раз, с формальной псевдопонимающей улыбкой и заискивающей интонацией, от которой меня трясти начинает. У них это называется проявлять профессионализм. А когда я даю всем одинаковый отточенный ответ — это у меня, видите ли, моральная травма и низкие способности к социальной адаптации.

— Им просто нужно поставить свои галочки, — ответила я, разглядывая поверхность стола, устеленного аляпистой клеёнкой отвратительного светло-коричневого цвета. Не удержавшись, воровато подняла взгляд, — всего лишь на мгновение, чтобы встретиться с ним глазами, — и, поёжившись от пробежавшего по спине холодка, снова уткнулась в повторяющийся ржавый рисунок. — Тётя Света никогда не уходила от нас, пока не заканчивала проставлять свои галочки в блокноте. Их было пятьдесят восемь и длилась эта экзекуция около часа. Через три месяца я выучила все вопросы наизусть. Но всё равно приходилось отвечать, чтобы доказать, что я не псих.

— Даже не знаю, что хуже. Доказывать, что ты не псих, или что тебе не нужна их настойчивая психологическая помощь, — ухмыльнулся Кирилл, ловко орудуя ножом. За восемнадцать дней со смерти матери он ни разу не улыбнулся. Теперь его губы всегда искривлялись только в болезненной, вымученной ухмылке, а глаза выражали пустоту и что-то страшное, жестокое и бескомпромиссное, что зрело внутри него и ждало своего выхода. — Ты испугалась?

— Испугалась? — переспросила я, хотя суть его вопроса уловила моментально.

— Поэтому не стала тогда ни с кем разговаривать?

— Их было много и они были очень настойчивы. Я не понимала, что от меня вообще хотят, вот и всё, — спокойным тоном ответила я и повела плечами, пытаясь сбросить с себя неприятное ощущение покалывания. Будто собственная совесть маленьким червячком ползла по спине и вгрызалась зубами в кожу каждый раз, когда у меня снова не находилось смелости быть честной.

И мне не было стыдно за то, что я не могла быть полностью откровенной. Я ведь и не должна открываться ему, верно?

А вот за то, что он всегда понимал, когда я вру — стыдно было. До исступления, дрожи в коленках и ощущения, что кровь стремительно отливает от лица.

Кирилл же рассеянно кивнул и снова уставился в окно, задумавшись о чём-то своём. Именно тогда мне снова становилось не по себе. Казалось, словно он тонет прямо у меня на глазах, постепенно уходит на дно, даже не пытаясь выбраться. Мутная жидкость безнадёжности ползёт вверх по ногам, добирается до поношенной футболки, пузырится и обхватывает длинные пальцы и худые костлявые запястья, тянется вверх по предплечьям и впалому животу, обводит широкие плечи и смыкается на горле, прямо под выступающим кадыком. И когда грязная вода касается кончиков растрёпанных, чуть вьющихся волос, я не выдерживаю: жмурюсь, задерживаю дыхание и опрометчиво бросаюсь ему на помощь.

— Да, испугалась, — выпаливаю на выдохе, упорно игнорируя тут же обращённый ко мне взгляд. — Я подумала, они поймут, что я вру. Догадаются, что я на самом деле была тогда на балконе и видела, как погибли родители.

— А почему никому не сказала? — в его голосе не слышно удивления или издёвки, будто он и сам давно уже обо всём догадался. Такой ровный, почти равнодушный тон, благодаря которому мне оказывается проще поделиться чем-то именно с Кириллом, чем с собственной эмоциональной и вспыльчивой сестрой.

— Мне казалось, будто в их смерти виновата я. Раз это произошло у меня на глазах, но я ничего не сделала, чтобы их спасти.

— И когда поняла, что это не так?

— Через несколько лет.

Только вот понять и избавиться от чувства вины оказалось совсем разными и не зависящими друг от друга понятиями.

Тебе ли об этом не знать, Кирилл?

Монотонный стук лезвия ножа о дерево задавал свой ритм, мерно отсчитывающий то время, что не совпадало с движением стрелок на часах. Время, необходимое для того, чтобы без всякой причины вывернуть собственную душу наизнанку перед человеком, который должен бы быть чужим.

Но, почему-то, не был.

— А мне как в садике сказали, что просто нужно хорошо себя вести и всё образуется, так я и верил. До конца.

Входная дверь снова хлопнула и из коридора донеслось радостное «я вернулась!», от которого по кухне пробежался лёгким дуновением тёплый ветерок.

Так было всегда: стоило нам с Кириллом остаться вдвоём в помещении, как становилось холодно. Стены комнаты покрывались инеем, кристаллы льда скапливались по углам окна, и густая, вязкая и горькая на вкус безысходность заполняла воздух и забивалась вместе с ним глубоко в лёгкие, вызывая удушье.

Нам вообще категорически нельзя было общаться, если рядом не стояла Ксюша, излучавшая спасительный солнечный свет. Только у неё получалось вытащить нас из болота, выбираясь из которого мы сами судорожно хватались и держались друг за друга, лишь утопая ещё быстрее.

— Расскажи ей, — тихо сказал он, пока в ванной шумела вода. — На её месте я хотел бы об этом знать.

Глава 4

Тяжесть навалившегося сверху тела придавливает меня к матрасу с такой силой, что каждая пружинка впивается в спину. Боль расходится от множества маленьких округлых эпицентров, ползёт по коже и сосредотачивается прямиком внизу живота, медленно растекается возбуждением между широко разведённых ног.

Я открываю рот и выхватываю жадный глоток прохладного воздуха, изо всех сил сдерживаю рвущийся наружу стон, прикусываю губы до крови и начинаю задыхаться, больше не справляясь с собственными эмоциями. Я хочу не просто стонать, нет — хочу кричать в голос, потому что меня разрывает от собственной похоти.

— Тише, тише, — шепчет мне низкий мужской голос, влажным теплом дыхания обдавая шею, и касается своими губами моих. Невесомо. Неторопливо. Нерешительно.

И я успокаиваюсь. Как и всегда подчиняюсь этому голосу, действующему гипнотически, последний раз чувствую привкус коньяка на кончике языка и остаюсь лежать покорной и неподвижной игрушкой в чужих руках. Теку от желания, но подчиняюсь не столько приказу, сколько его вкрадчивой просьбе, даже не пытаюсь выгнуться навстречу заманчивой возможности получить удовлетворение.

Поворачиваю голову вбок и смотрю на его руку. Ладонь упирается в матрас, мышцы предплечья напряжены, и под оливкового оттенка кожей вздуваются вены, проступающие наружу скрученными жгутами. Такие прекрасные, до отказа наполненные изнутри алой кровью, сильные и твёрдые, невероятно притягательные.

Подвинуться чуть ближе оказывается очень просто. И мои губы касаются кожи, удивительно холодной на контрасте с пылающим внутри меня огнём, оставляют незаслуженно нежные поцелуи везде, где дотягиваются, и замирают на переплетении вен. Зубы аккуратно касаются объёмных меток, сводящих меня с ума, оцарапывают их, пытаясь подцепить и выдрать, как ценный и желанный трофей.

А потом я облизываю их языком. Тщательно провожу самым кончиком вверх и вниз, плотно прижимаюсь губами, слегка посасываю, прикрыв от наслаждения глаза. Усердно делаю всё, что сделала бы с оказавшимися у меня во рту членом, таким же бархатным на ощупь, с налившимися кровью выпирающими венами.

И эта неправильная, мерзкая и похабная мысль отдаётся приятной пульсацией между подрагивающих от долго сдерживаемого возбуждения ног.

Когда один длинный палец резко, до упора входит внутрь меня, я дёргаюсь и выгибаюсь от внезапно пришедшего оргазма. Открываю рот, судорожно выдыхаю и выпускаю его, тут же проваливаясь сквозь собственную боль.

Электронный будильник рядом с кроватью показывает начало третьего ночи. Мне не впервой просыпаться от кошмаров, поэтому период долгих попыток осознать свои сны и смириться с ними остался далеко позади. Теперь я лишь делаю несколько глубоких вдохов, выравнивая сбившееся дыхание, и тут же иду в душ с комплектом сменных вещей, прозорливо оставленных мной в этой квартире.

Кажется, сон Ромы не потревожить вообще ничем. Несмотря на то, что спит он всегда на диване в гостиной, проявив галантность и отдав единственную спальню мне, его ни разу не разбудили мои ночные посиделки на кухне, сопровождающиеся звуками периодически кипящего чайника и пробивающимся из-под двери голубоватым светом, исходящим от экрана включённого ноутбука. По утрам, пока я впопыхах собираюсь на работу, носясь по квартире то с феном, то с бесконечным потоком текущих из динамика телефона аудиосообщений от Вики, он умудряется лишь перевернуться на другой бок и очень сладко посапывать, вызывая умиление и лёгкую зависть.

Вообще-то Рома вполне может претендовать на звание «идеальный сосед». Не разбрасывает повсюду свои вещи, моет за собой посуду и не обижается, когда я грубо обрываю его попытки поговорить по душам. В такие моменты он тактично включает музыку, избавляя нас от необходимости и дальше притворяться людьми с нормальными навыками общения.

За три недели после начала задания я неплохо продвинулась в изучении программы, которую необходимо будет запустить в рабочий компьютер для кражи нужных данных. А ещё выяснила, что Рому привезли сюда из Хабаровска полгода назад, обучили и, видимо, пообещали золотые горы, раз он относится к личности Кирилла с трепетом и благоговением, от которых мне обычно хочется блевать.

Сам же Большой Босс до сих пор не счёл необходимым появиться в нашей скромной обители, лишь дважды передав свои уточнения по плану обучения через Глеба, заглядывающего в гости почти каждый раз, когда я планово отправляюсь на очередное «свидание» с Ромой, в снятую для него квартиру: довольно шикарную для юного программиста-фрилансера двушку в старой сталинке, с трёхметровыми потолками, вышарканным паркетом и отличной слышимостью между комнатами, зато с новой мебелью и круглосуточным доступом в личную ванну и туалет, в отличие от привычной мне общаги.

На кухне меня дружелюбно встречает недопитый с вечера кофе, призывной чёрной гладью заполнивший обычную белую кружку из ИКЕА. У нас в офисе пользуются точно такими же, и я нахожу в этом свои плюсы: например, никогда не забываю, что здесь я на такой же работе, как и на слегка наскучившей мне пятидневке.

Открываю свой ноутбук и взгляд по привычке пробегается по последним новостям, останавливается на белоснежной полосе поиска, которую так и хочется запачкать чем-нибудь отвратительным. У меня как раз есть одна идея, вынашиваемая уже не первый день и упрямо задвигаемая по ряду причин разной степени абсурдности.

Одёргиваю себя и чертыхаюсь, когда пальцы сами собой набирают «Зайцев». Всё же привычки порой слишком тяжело вытравить из себя до конца.

По запросу «Войцеховский Кирилл Андреевич» находится мизерно мало информации. Несколько упоминаний в списках участников Международного экономического форума, оказавшаяся недоступной для просмотра страница с проводимым два года назад тендером на гос закупку и миллион предложений узнать происхождение этой фамилии. Никаких профилей в социальных сетях, ни одной ниточки, позволившей бы отыскать хотя бы название компании, которой он руководит.

Задумчивое созерцание экрана прерывает пришедшее на телефон сообщение с незнакомого номера. Не раздумывая, кто может писать в четыре утра буднего дня, открываю и смачно матерюсь себе под нос, не стесняясь в эпитетах.

«Всё, что тебе интересно, лучше спроси лично у меня».

Нет, меня не особенно удивляет, что он каким-то образом имеет доступ к моему личному ноутбуку и знает мой телефон. Не в той вселенной, где я живу в снятой им квартире или оплаченной им комнате в общаге, получаю деньги на выбранной им работе, общаюсь только с проверенными и одобренными им людьми и выполняю придуманное лично им задание.

Но факт того, что в такое время он проверяет мои запросы в браузере, отчего-то невыносимо злит. Или же проблема только в нулевых результатах моих собственных поисков?

Набираю «синонимы слова мудак» и нажимаю «найти», а спустя минуту закрываю ноутбук, разочарованная своей детской выходкой. Единственной правильной тактикой общения с ним всегда было не отвечать на провокации.

И раз уж я провалилась в этом десять лет назад, должна сделать работу над ошибками хотя бы сейчас.

* * *
— Добрый вечер, Кирилл Андреевич! — слышу растерянный голос Ромы, доносящийся из коридора и сразу внутренне напрягаюсь. Увидеть здесь Зайцева именно сегодня я не готова, как не готова к общению с ним вообще никогда, до сих пор испытывая брезгливость ко всем воспоминаниям из собственного прошлого, что идут рука об руку с его образом.

— Я по делу, — на ходу бросает Кирилл, проходит вглубь кухни и останавливается прямо напротив меня, бедром подпирая край стола. Скрещивает руки на груди и с ледяным безразличием ждёт, пока зашедший следом молчаливый и слегка испуганный внезапным визитом Рома займёт своё рабочее место.

Кухонный стол у нас редко служит для приёма пищи, да и мы с Ромой привыкли перебиваться редкими перекусами и убойной дозой кофеина, давно циркулирующего в венах наравне со всем разнообразием кровяных телец. Всю деревянную поверхность занимают расставленные согласно выделенным нам местам ноутбуки, дополнительная техника, в назначение которой я не пытаюсь вникнуть, а ещё стеклянные пепельницы, под утро наполовину заполненные окурками, когда у нас решает задержаться Глеб.

Измайлов входит последним, ловко протискивается между стеной и ссутулившимся на табурете долговязым Ромкой и кивает Кириллу, умело изображающему из себя статую.

Несмотря на то, что на Зайцеве идеально сидящие чёрные брюки и кашемировая водолазка, из-под рукава которой виднеется циферблат часов Вашерон стоимостью с треть этой квартиры, без своей самодовольной ухмылки он выглядит отнюдь не наслаждающимся жизнью успешным бизнесменом, а человеком, бесконечно уставшим от навалившихся проблем.

Я смотрю на глубокие тёмные тени под его глазами и невольно задаюсь вопросом, как много сил ему приходится вкладывать в поддержание отточенного образа безнаказанности, вседозволенности и абсолютного контроля над ситуацией. Не потому что мне хоть на секунду становится его жаль, напротив — хочется верить, что ему тоже знакомо состояние надрыва, с которым нужно справляться каждое отчаянно проклинаемое утро.

— Как успехи? — спрашивает он у суетливо постукивающего пальцами по столу Ромы, чем доводит того почти до нервной икоты.

Меня он демонстративно игнорирует. Снова. И вместо раздражения это вызывает совсем несвойственную мне искреннюю улыбку, ведь наблюдать за его попытками задеть меня — сплошное удовольствие.

— Идём с небольшим опережением плана. Думаю, через две-три недели можно делать тестовый запуск, — дрожащим от волнения голосом отчитывается Ромка, и тут же появившаяся на губах Глеба ухмылка мне категорически не нравится.

— Мы это ещё обсудим, — сдержанно кивает Кирилл и наконец обращает на меня своё внимание. Смотрит долго и в упор, словно пытается вспомнить, зачем и почему мы вообще вдруг оказались с ним в одном помещении, а потом без предисловий спрашивает: — Что ты можешь рассказать про вашего директора?

— Я? Ничего, что могло бы быть тебе полезно.

— Полезность любой информации я в состоянии определить сам. Я спрашиваю, что ты о нём знаешь, — парирует он не терпящим возражений тоном и опирается ладонями о стол, угрожающе нависает надо мной, наслаждаясь очередной возможностью показать истинное распределение сил.

Не знаю, что именно он рассчитывает увидеть на моём лице, не отводя от него своего затягивающе-мрачного взгляда: страх, смущение, ярость? Может быть ждёт, что я как и прежде не смогу вынести ощущения, что меня стремительно утягивает на самое дно гиблого болота, и снова первая отведу глаза?

Внутри меня ничего не ёкает, не переворачивается и не шевелится от обиды на грубость, от желания огрызнуться или стремления поставить его на место. Мне просто всё равно. И это ощутимо задевает его самолюбие: вена на шее надувается и пульсирует, выдавая спрятавшиеся под маской хладнокровия эмоции, спровоцированные моим упрямым молчанием.

— Татуировка дракона во всю спину, непереносимость лактозы и непомерный сексуальный аппетит, из-за которого у отсасывающей у него секретарши постоянно осипший голос, который та списывает на хронический ларингит. А ещё он трахался с кем-то на последнем новогоднем корпоративе и потом лично ходил стирать все записи с внутренних камер наблюдения, — брови Кирилла медленно ползут вверх, а на губах появляется ироничная улыбка. И именно эта снисходительная гримаса начинает по-настоящему меня раздражать. — Я работаю в коллективе из более чем тридцати женщин, преимущественно с неудавшейся личной жизнью. Никто из них не обсуждает профессиональные качества молодого красавчика-директора, а вот про его личную жизнь я могу рассказать ещё столько подробностей…

— Уволь, — морщится он и недовольно добавляет, — я уже понял, что ничего толкового ты мне действительно не скажешь.

— О, как неожиданно. Кто бы только мог подумать?

— Ты могла бы проявить инициативу и сама собрать о нём какую-нибудь информацию.

— Я ведь всем, что могу и умею, обязана только тебе, Кирилл, разве не так? — замечаю спокойным и равнодушным тоном, и краем глаза вижу изумление на лицах всех присутствующих. — Если тебе нужна была информация о нашем красавчике Илье Сергеевиче, стоило оплатить мне курсы глубокой глотки. Или этому меня тоже Рома научит?

Рома давится и закашливается, сливаясь по цвету с алыми принтом на своей футболке, Глеб хмыкает и улыбается, и только Зайцев закатывает глаза и устало потирает переносицу.

— А в прошлый раз ты говорила, что тебе больше не тринадцать, — с пробивающимся через спокойствие ехидством замечает он и смотрит на смущённого Ромку с искренним сочувствием, в существование которого у Кирилла я бы никогда не поверила, не увидев лично.

— Рома, а сколько тебе лет? — на всякий случай уточняю то, что следовало бы узнать в первый же вечер нашего совместного пребывания в этой квартире. Или во второй. В любой из надоедливо долгих вечеров, проведённых за совместной работой и скрашенных его пустой болтовнёй и попытками подружиться.

— Дв. двадцать, — запинается он и бросает мимолётный испуганный взгляд на Кирилла, ожидает его реакции и заметно расслабляется, получив сдержанный кивок в ответ.

— Выглядишь старше, — пожимаю плечами и упираюсь глазами в экран раскрытого передо мной ноутбука.

Потому что приходит полное осознание того, что Рома вовсе не боится Зайцева в том смысле, в котором мне на самом деле хотелось бы. Он жаждет его одобрения и поощрения, как не самый любимый ребёнок в большой семье, всеми силами стремящийся выделиться и заслужить скупую похвалу от родителя. Кому как не мне, растущей вместе с блистательной и обожаемой всеми Ксюшей, были понятны такие порывы.

Хочется только спросить у Кирилла, что такого он пообещал этому доверчивому мальчишке, ловящему каждый его жест с таким же искренним восторгом, который я видела когда-то в глазах своей сестры.

Он обещал забрать её к себе и исполнить её мечты. Просто забыл, наверное, уточнить, что расплатиться за это придётся жизнью.

— Рома, вам с Глебом нужно прогуляться, — заявляет он и на минуту на кухне воцаряется тишина, прерываемая лишь отголосками работающего у соседей телевизора.

Напрягаются почему-то все, кроме меня: страх к нему закопан в яме более глубокой, чем могильная, а перспектива сорваться с предохранителей и выплеснуть на него ошпаривающую внутренности кипящую злобу кажется более привлекательной в отсутствии свидетелей.

— А за что меня прогоняют с самого увлекательного реалити-шоу «встреча старых друзей»? — разыгрывает искреннее недоумение Глеб, оттягивая время. Вальяжно откидывается назад, опирается спиной о край кухонного гарнитура и нагло игнорирует направленный на него злобный взгляд Кирилла и растерянный — Ромы.

Измайлов явно боится оставлять нас наедине друг с другом, и это забавно с одной стороны, но очень странно — с другой.

Объясняю его поведение элементарным нежеланием снова караулить меня возле общаги и уговаривать вернуться в дело, поэтому смело давлю тревожные мысли, мелкими мушками крутящиеся рядом. Но на немое противостояние двух друзей смотрю с интересом: их взгляды схлестнулись, как два разъярённых гладиатора на потеху публики, и каждый готов бороться не до первой крови, а до последнего вдоха. И эта чёртова затянувшаяся пауза с их беззвучным диалогом рушит все мои домыслы и лёгким покалыванием холодка пробегается вдоль позвоночника.

— Посмотришь в записи под попкорн и пиво. Здесь же наверняка повсюду видеонаблюдение, — окидываю взглядом небольшое помещение, где с приходом гостей и вовсе не осталось свободного пространства, а белые стены и молочного цвета кухонные фасады больше не создают впечатление чистоты и уюта. Теперь атмосфера здесь по-настоящему казённая, и даже воздух приобретает лёгкий запах какого-то пластика.

— Здесь ничего нет, — отвечает Глеб устало и недовольно, и я буквально слышу в своей голове невысказанное им: «Какого хрена, Маша?»

Собственно говоря я и сама не знаю, какого. Не в моих интересах вести приватные беседы с непредсказуемым во всех отношениях Кириллом, от которого веет ледяной свежестью хвойного леса, мрачного и опасного. Потерявшись в таком однажды, стоило бы развернуться и бежать навстречу любой возможности спасения, а не опрометчиво продвигаться ещё глубже в глухую чащу.

— Маленькие камеры, которые можно установить незаметно для окружающих, в основном не дают нормального качества видео и звука при записи. Есть несколько вариантов с приемлемыми параметрами, но там свои нюансы с быстрым заполнением встроенной памяти, поэтому или запускается автоматический процесс постоянной перезаписи, из-за которого доступны только последние двенадцать-шестнадцать часов видео, или всё сохраняется через специальные сетевые хранилища, с которых запись можно выкрасть. Нам не подходит ни то, ни другое, так что здесь действительно чисто.

За размеренно-поучительной речью Кирилла я улавливаю главное: его поступками управляет рациональность, а отнюдь не сентиментальность вроде внезапно оказанного нам доверия. И это к лучшему, это правильно и именно так, как должно быть. Чем более формальные и деловые отношения будут нас связывать, тем проще мне будет с ним работать.

— Ладно, пойдём, — выдыхает Глеб, подрывается со своего места и подгоняет Ромку, похлопывая по плечу. В дверях оборачивается и смотрит на Зайцева с укором и необъяснимым беспокойством, дожидается кривой усмешки в ответ и только потом уходит, качая головой.

Ключ проворачивается три раза, на последнем обороте издаёт противный скрип, словно отчаянно желает быть услышанным. Невольно вздрагиваю и поднимаю голову, позволяю глазам вскользь пробежаться по застывшей напротив тёмной фигуре и запинаюсь на том месте, где его пальцы касаются поверхности стола. Легонько, одними лишь подушечками.

Уверена, если смотреть туда очень долго, смогу уловить момент, когда от них начнёт расползаться сначала белёсый иней, а потом прочная ледяная корка.

В нём столько холода, что всё живое гибнет.

— Итак, Лирицкий Илья Сергеевич. Директор вашей компании. Человек, из-под носа которого каждый месяц воруют деньги, а он не замечает. Или делает вид, что не замечает, — Кирилл задумчиво оглядывается по сторонам, вытягивает из-под стола табурет и наконец садится. Жду, когда же брезгливо сморщится от необходимости запачкать свои дорогие брюки о потрёпанную дешёвую мебель, но довольствуюсь только надоевшей маской равнодушия, вросшей в его лицо. — У него большие амбиции, не так ли?

— Так, — согласно киваю, пока его указательный палец подцепляет край мутной стеклянной пепельницы и медленно тянет её на себя. — За кассой в Макдональдс тоже стоят люди с большими амбициями. И по большей части эти амбиции оказываются бумажными корабликами, просто не способными пережить встречу даже с первым весенним ручейком, не говоря уже о настоящей реке. Одних амбиций слишком мало для решительных действий, а обворовывать собственную компанию — это очень решительно и… не очень умно.

— Тем не менее, пока именно он является одним из главных подозреваемых, — он прикуривает, по привычке прикрывая огонёк зажигалки ладонью, затягивается и выпускает в воздух первую порцию сизого дыма. Не могу оторваться от оранжевого огонька на конце сигареты, который жадно заглатывает в себя белую оторочку и выплевывает её россыпью серых хлопьев, опускающихся внутрь пепельницы. Это действует успокаивающе и гипнотически, помогая наспех систематизировать всё, что я на самом деле знала.

Илья Сергеевич Лирицкий стремился выделиться. Он носил светлые костюмы и тёмные рубашки, вместо бодрящего горького кофе пил сладкий травяной чай, а утренние пятиминутки частенько заменял полноценными совещаниями в последний час рабочего времени, при этом с обворожительной белозубой улыбкой требовал от всех сотрудников полной концентрации, активного участия в обсуждении насущных проблем и оригинальных предложений по их решению.

Большинство сотрудниц нашей компании сходили с ума по его ангельски-невинной миловидной внешности, светлым волосам и искромётному юмору, на самом деле зачастую звучавшему заурядно и неуместно. Фальшью от него веяло даже сильнее, чем дорогим парфюмом с удушливо-горьким запахом, который непременно витал в воздухе ещё минут десять после того, как наш директор проходил по коридорам, щедро осыпая всех встречающихся по дороге дам льстивыми комплиментами. Неудивительно, что девять из десяти женщин детородного возраста, работающих у нас в компании, мечтали оказаться если не в его постели, то хотя бы под столом в его офисе.

Впрочем, репутация секс-божества наверняка ему льстила. Хотя бы потому, что никакой другой репутации у него попросту не было: профессиональные качества Ильи Сергеевича вызывали много вопросов и скепсиса у всех, кто не истекал густой слюной восторга от его эффектной внешности.

— Ты всерьёз думаешь, что всё это делает Лирицкий? Когда начались первые расхождения в отчётах он ещё не был директором.

— Я считаю, что он может быть в этом непосредственно замешан. Слишком много подозрительных совпадений.

Полупрозрачный табачный туман щедро разливается над столом, заполняет пространство между нами, смешивается с воздухом и без спроса заползает внутрь меня, заполняет лёгкие, забивается в нос и оседает пикантной горчинкой на языке и губах. Обычно мне всё равно, но этот дым раздражает, невыносимо жжёт и до язв разъедает каждую частичку моего тела, к которой невольно прикасается. Потому что мне слишком странно чувствовать на себе даже то невесомое и почти неосязаемое, что вылетело из его рта.

— Я не могу судить о том, чего не знаю.

— Сейчас узнаешь, — хмыкает он и тушит сигарету, остервенело и слишком долго вдавливая окурок в дно пепельницы. Раздражён или расстроен, но не хочет этого показывать. К собственному несчастью, мне за десять лет не удалось вырвать из памяти все эти совсем неинтересные нюансы его поведения. — А можно мне кофе?

Первое злобное «нельзя» откидываю сразу, забивая глубоким вдохом, от которого остатки ласкающегося у моего лица дыма проскальзывают внутрь и щедро вылизывают глотку. Першение не позволяет произнести ни звука, и по-детски обиженное «иди нахрен» тоже успевает развеяться, пока я возвращаю себе спокойствие.

— Кружки в шкафчике над раковиной, кофе в соседнем. Чувствуй себя как дома, — киваю в нужную сторону и испытующе смотрю на Кирилла, мысленно прикидывая, когда он вообще последний раз пил обычный растворимый кофе и уж тем более готовил его сам. Может быть, ещё живя со мной и Ксюшей под одной крышей?

Тем не менее он ухмыляется, поднимается с табурета и непринуждённо копошится в озвученных шкафах. Щёлкает кнопкой на чайнике, запуская монотонное шипение прогревающейся воды, наугад выдвигает несколько ящиков, пока не находит в одном из них чайную ложку. Отмеряет в кружку кофейные крупинки и разворачивается ко мне, удовлетворенно ловя прикованный к своей спине взгляд.

— Итак, наша компания задумывалась как посредник, который закупал иностранную компьютерную технику и перепродавал её на российский рынок. Однако, очень скоро было решено расширить профиль компании за счёт камер наружного и внутреннего наблюдения и контроля скорости — как раз той техники, которая на тот момент только начинала набирать популярность. Несколько крупных государственных закупок и фактическое отсутствие серьёзных конкурентов позволили нам стать практически монополистами в этой сфере, выкупить несколько заводов и необходимые технологии и заняться ещё и собственными разработками. Для полной власти над рынком не хватало только одного — хорошего программного обеспечения.

Он заливает кипятком свой кофе и неторопливо помешивает его, ложка изредка звякает о края кружки, словно маленький молоточек стучит по окаменевшим от напряжения нервам.

Компанию он называет своей. Видно, что так и думает — тот самый парень, который когда-то давно сомневался, удостоится ли хоть пары слов от родного отца.

— Когда заключали первый временный контракт с компанией Байрамова, у них в штате было от силы человек пятнадцать. Несколько талантливых юных программистов, вроде Ромы, и огромное желание показать себя. Наша компания давала им деньги и предоставляла свою технику в бессрочную аренду, и после нескольких очень удачных совместных проектов появилась договорённость о постоянном сотрудничестве. Мы поставляем аппаратуру, они обеспечивают всё, что необходимо для её удобного использования. Их программы совместимы только с нашей техникой, а наша техника — с их программами. Круг замкнулся. Все закупки, государственные программы и крупные заказы идут только через нас. Видеонаблюдение в школах, институтах, больницах и даже зданиях министерства, на улицах и в подъездах, в клубах, кафе и магазинах. Камеры, фиксирующие нарушения по всем дорогам Москвы и области, а так же большинства крупных городов. Даже обычные навигаторы, которые есть сейчас в каждом телефоне. Это всё принадлежит нам. А вместе с тем — огромный контроль за всем и всеми.

— И это всё создал твой отец?

— Нет, это создал мой дед и его друг, который и стал идейным вдохновителем проекта. Дед его подставил, убил и выкупил его долю у родственников за сущие копейки, — его тон напрочь лишён всех нормальных человеческих эмоций, которые непременно должны возникать при рассказе о подобных вещах. Но он хладнокровно делает глоток кипящего кофе и прикрывает при этом глаза, а я с трудом сглатываю слюну, чувствуя лёгкую тошноту и отвращение к тому, какой властью ему теперь дозволено обладать. — Как ты наверное догадываешься, быть монополистами, да ещё и в сговоре друг с другом, не вполне законно. Поэтому приходилось изредка создавать подставные компании, под прикрытием которых мы осуществляли часть заказов. После той ситуации, что повлекла за собой смерть твоей сестры, большую часть денежных заказов решено проводить через липовых посредников, а все финансовые потоки сходятся не на фирмы-однодневки, как раньше, а в компанию, где ты работаешь. Изначально это было дочернее предприятие, которое Байрамов создавал специально для Тимура, и занималось оно вполне невинными вещами: разные приложения для телефона, игры для компьютера и приставок, программы дополненной реальности. Но Тимур лишился поддержки отца и вместе с тем перспективы стать владельцем собственной компании.

— Из-за того, что якобы рассказал лишнего Ксюше?

— Скорее из-за своего поведения в ходе попыток разобраться в той ситуации. Байрамов-старший человек очень жёсткий и требующий к себе безграничного уважения, а Тимур не скупился в выражениях, доказывая свою невиновность. Вот и получилось так, что они вступили в конфронтацию, и тогда Байрамов нашёл способ изощрённо отомстить собственному сыну. Он поставил во главу обещанной тому компании обожаемого племянника своей любимой жены, уже известного тебе Лирицкого, с которым у Тимура определённо не самые тёплые братские отношения.

— И каждый, кого ты упомянул в этой истории, может воровать деньги. Только цели будут различаться, — я потираю пальцами виски и выстраиваю мысленную схему сложных родственных связей и запутанных взаимоотношений между несколькими семьями, тесно связанными друг с другом. И опять что-то не сходится, вот только что именно — не понимаю. — А как же семья и родственники того компаньона, которого кинул твой дед?

— Сын, жена и брат давно умерли, единственная племянница эмигрировала в Австралию и работает там ветеринаром, её дети ещё учатся в школе. Никаких ниточек, которые могли бы связывать её с любым сотрудником наших компаний, Глеб не нашёл. Как и ранее не учтённых тайных детей или дальних, но очень преданных родственников. Так что этот вариант уже отпал.

— А самому Глебу ты настолько доверяешь? — кружка в руках Кирилла останавливается прямо на половине пути ко рту, а взгляд его цепляется за меня и беспардонно пытается расковырять дыру достаточных размеров, чтобы можно было заглянуть прямиком в душу.

Или посмотреть, осталось ли от неё хоть что-то.

— Он бы наверняка обиделся, услышь твой вопрос, — со смешком замечает он и улыбается. Не ухмыляется злорадно и надломленно, не кривит губы в какой-то почти болезненной гримасе, а по-настоящему и искренне улыбается. Когда-то он уже делал так же, но то время давно размылось в моих воспоминаниях неуклюже оставленной водянистой кляксой и казалось чем-то выдуманным и иллюзорным.

И меня так злит, что я словно испытываю эту блядскую, никому не нужную и позорную радость за него.

— Думаю, не обиделся бы. Спроси у него самого, — пожимаю плечами и отвожу взгляд, разглядывая жалкие останки сигареты в пепельнице. — И всё же…

— В нём я не сомневаюсь.

— Хорошо, — киваю головой и судорожно придумываю ещё вопросы, лишь бы не оставаться сейчас в тишине. — Деньги пропадают только из той компании, где я работаю?

— Я ещё не знаю. В бухгалтерию основной компании Байрамова мы не смогли найти лазейку, а данные из своей компании я буду доставать таким же образом, как и ты — украду из общей базы данных через разработанную Ромой программу. Заодно проверю, как она работает.

— У тебя нет доступа к счетам собственной компании?

— Во-первых, компания не моя, а моего отца. Во-вторых, у меня есть только финальные таблицы прихода и расхода, а все несостыковки видны уже при детализации движения финансовых потоков. В-третьих, я не достаточно компетентен, чтобы с уверенностью утверждать, что смог бы заметить расхождения, даже имея всю необходимую информацию.

Он снова опускается на табурет, отодвигает от себя кружку и смотрит на меня. Ждёт, когда же я догадаюсь, что именно он имеет в виду.

А я жду, когда с глаз спадёт пелена ярости, потому что очередной обман Зайцева я поняла ещё на середине второго пункта.

— Ты имеешь в виду, что все полученные данные буду просматривать и анализировать я?

— Да.

— Нет, — уверенно отвечаю ему, а взгляд так и бегает от пепельницы к кружке. Хочется подскочить и немедленно вымыть их, замочить в огромной пенной шапке из моющего средства с противно-химическим ароматом лимона и долго-долго тереть губкой, пока кожа на пальцах не побелеет и не сморщится. Если бы все следы его присутствия в моей жизни можно было так же легко вытряхнуть и отмыть. — Мы так не договаривались.

— А как мы договаривались? — нагло интересуется Кирилл, удивлённо приподнимая брови, и, облокотившись локтями о стол, складывает пальцы домиком на уровне своей груди.

— Разговор шёл о том, что я запускаю программу, которая украдёт нужные данные из общей базы. Другое мы не обсуждали.

— Я ведь спрашивал, Маша, есть ли у тебя вопросы. И ты не спросила, нужно ли тебе будет сделать что-то ещё. Правильный ответ: да, нужно. Вот так просто, — он разводит руками, как фокусник после исполнения дешёвого трюка и смотрит. Снова смотрит, чёрт бы его побрал, с такой иронией, сожалением и ненавистным мне превосходством, с каким смотрел даже сидя на раскладушке в моей квартире и с моим учебником в руках. — Если ты хочешь не только давать, но и получать правильные ответы, тебе надо научиться задавать правильные вопросы. Увы, чтобы усвоить это, для начала придётся посадить свой гонор на цепь и надеть на него намордник.

Внутри меня кипит настоящая лава, в которой хочется утопить его, растворить до маленькой горстки серого пепла, вроде уже лежащей в пепельнице. И я изображаю улыбку, недостоверную и натянутую, закусываю губу, раз за разом повторяя, как же сильно его ненавижу, а вслух произношу совсем другие слова.

— Ладно.

— Вот так просто согласишься с этим?

— Могу для начала покрыть тебя матом, но это ведь ничего не изменит. Что ты так стремишься показать, Кирилл? Что ты смог вылезти из того ада, где нам довелось родиться, и пролезть прямиком в райский сад? Да, так и есть. У тебя вышло, у меня — нет. У тебя есть деньги, сила и власть, у меня — нет. Мы не старые приятели, которые встретились после долгих лет разлуки и помогают друг другу, основываясь на взаимном уважении и доверии. Сейчас я фактически работаю на тебя, а на работе я просто выполняю, что скажут, и получаю за это положенную оплату. Ты и отплатишь мне нужной информацией, когда всё закончится. Это правильный ответ?

— Да, — он поднимается так резко, что табурет опасно покачивается, только чудом оставаясь стоять на своём месте. Вырастает прямо на моих глазах, устремляясь головой к самому потолку, так что мне достаётся только вид мелькнувшего под краем водолазки кожаного ремня и лёгкий отблеск циферблата его часов. Лица я не вижу: оно затягивается тёмной тенью, едким чёрным дымом, плотной вуалью эмоций, принадлежащих кому-то из нас или обоим разом. — Всё самое главное мы обсудили, мне здесь больше нечего делать.

Проходит несколько минут после того, как Кирилл уходит. Несколько минут после того, как дверь открывается и снова осторожно закрывается на три оборота, издевательски скрипнув вместо ожидаемого оглушительно громкого хлопка. Несколько минут после того, как я впала в транс, отравившись коктейлем из собственной просроченной злости и некачественной растерянности, отдававшей противным чувством вины.

Молча подхватываю со стола пепельницу и вытряхиваю в мусорку, ставлю в алюминиевую раковину, сплошь покрытую серебристыми следами оставшихся от воды брызг. Там уже стоит оставленная им в последнее мгновение перед уходом кружка: с вывалившимся треугольным осколком и сплетением трещин, причудливой сетью расходящихся по белой глазури.

Обхватываю её ладонями, ощущая оставшееся после горячего напитка тепло и жжение в том месте, где палец упирается в острый обломленный край, поднимаю вверх, словно собираюсь сделать последний глоток или насладиться бодрящим ароматом. И разжимаю пальцы, позволяя кружке упасть обратно и расколоться на несколько частей.

— На счастье, — срывается с нервно подрагивающих губ, почти складывающихся в улыбку.

* * *
— Рома, что они тебе пообещали? — спрашиваю, прерывая середину нашего обязательного занятия, где я снова пытаюсь запустить написанную им программу и снова сталкиваюсь с трудностями, которые необходимо решить до того, как система подаст сигнал тревоги.

Вопрос этот я вынашиваю в себе уже две недели, с первого и пока что последнего посещения Кириллом нашей скоромной обители.

— Ты имеешь в виду Кирилла Андреевича? — на всякий случай уточняет он, явно напрягаясь от моего вопроса. Для добродушного и болтливого Ромки такое поведение кажется очень подозрительным, но мне искренне хочется уберечь его от огромного разочарования в будущем, которое рано или поздно настигает всех людей, умудрившихся выйти из подросткового возраста и при этом сохранить наивную мечтательность и веру в человеческую доброту.

— Если не хочешь, ты можешь не отвечать. Это не моё дело, — на всякий случай пытаюсь успокоить его, но натыкаюсь лишь на задумчивость и что-то, ещё ни разу не встречавшееся мне, но сильно напоминающее грусть. — Я просто хотела убедиться, что ты в полной мере представляешь себе, с кем именно имеешь дело.

Добронравов подпирает подбородок ладонью и смущённо улыбается, задумчиво чешет затылок, раздумывая над ответом. Когда у него не получается что-то мне объяснить, лицо всегда становится таким сосредоточенным, тяжелеет и словно покрывается плотным слоем светлой глины, подчёркивающей слегка массивный, расширяющийся на самом кончике нос, глубокую впадинку шрама, расположившегося аккурат между бровей и выступающий вперёд квадратный подбородок. В такие моменты и не скажешь, что ему всего лишь двадцать: тусклый, замутнённый взгляд светло-серых глаз и опущенные вниз уголки пухлых губ выражают усталость. Такую же хроническую, ничем не отгоняемую усталость от жизни, как у всех нас.

— Я знаю, Маш, какие это люди. Пару лет назад мы с друзьями тусили вечерком в центре города и стали свидетелями оглушительной ссоры между девушкой и парнем. Тот тащил её за волосы через всю площадь, она плакала и звала на помощь — конечно же, я решил вмешаться и помочь. Разбил парню нос, пока вырывал у него девчонку, но тот никак не желал отставать, а она утверждала, что он её непременно убьёт, если мы с друзьями уйдём. Мы поступили как нормальные люди: вызвали полицию и дали показания, с чувством выполненного долга разошлись по домам. А через пару дней меня вызвали в отделение по обвинению в нападении на того парня.

— Это оказался чей-то любимый сын?

— Племянник какой-то местной шишки. На суде та девчонка рассказывала, как я пьяный к ним полез и сломал нос её жениху. Год исправительных работ, штраф сорок тысяч и последовавшее за этим отчисление из университета. Мне сказали, что я ещё достаточно легко отделался и мне хотя бы мстить никто не стал. Но перспективы после такого… сама понимаешь.

Я понимала. И на примере нескольких друзей Паши, посещавших с ним когда-то секцию по боксу и к своему совершеннолетию уже имевших большие проблемы с правосудием, мне удалось наглядно увидеть, как быстро происходит окончательное разложение личности под воздействием неблагоприятных внешних факторов. Некогда обычные и даже приятные парни сгнивали от отсутствия реальных возможностей вернуться к нормальной жизни и косых взглядов окружающих, мгновенно сбрасывающих их в сточную канаву общества, где тело превращалось в труху скорее, чем клок бумаги.

Никто не спешил разбираться, оступились ли они по ошибке, стали жертвой обстоятельств или намеренно шли на риск, выбрав самый лёгкий путь достижения желаемого. Двери закрывались перед их носом с испуганно-агрессивным хлопком.

Я тоже не разбиралась, что из себя представляли те парни, по ошибке принимая за чистую монету все рассказы Паши о несправедливости и подставах от ментов. Ровно до тех пор, пока не пришлось прятаться от их дышащего водкой гнева за хлипкой дверью единственной комнаты нашей съёмной квартиры.

— И чем ты занимался после? — скептически интересуюсь, уже ожидая оправдательные речи о том, что иногда приходится идти против собственной совести, чтобы выкрутиться и выжить.

— Писал работы за бывших однокурсников, многие из них пытались мне помочь, как могли. Перебивался на разных подработках, но с судимостью ничего толкового не выходило найти. Я на самом деле еле концы с концами сводил, когда на меня вышел Кирилл Андреевич. Сначала мне предложили написать небольшую программу, но в обещанную оплату я не поверил, слишком уж нереально большую сумму указали в письме. Но решил рискнуть и не прогадал. Прошёл несколько этапов отбора, прежде чем он прилетел на личную встречу. Стыдно признаться, когда узнал, из какой он компании, визжал от счастья почти как девчонка, — на его светлых щеках выступает румянец, неравномерными малиновыми пятнами заползает на уши и шею. — Думаешь, я сейчас снова наступаю на те же грабли?

— Не знаю, Рома. Если бы я сама понимала, что здесь вообще происходит и кому можно верить, — тру пальцами виски, ругая свою вечную привычку думать о людях намного хуже, чем они того заслуживают. — У меня свои претензии к Кириллу, так что я вряд ли могу судить о нём непредвзято.

— Судить о человеческих качествах вообще тяжело. Иногда и те, кого всю жизнь знал, умеют неприятно удивить.

— И тем не менее он тебе очень нравится, — констатирую очевидный факт и ещё сильнее смущаю несчастного Добронравова, до сих пор не привыкшего спокойно реагировать на мою прямолинейность. Смотрю на него, а вижу перед собой совсем мальчишку, не обратившегося в веру цинизма и скепсиса даже после удара под дых, исподтишка нанесённого судьбой.

— Он отличный специалист. Прямо живое воплощение того, каким я представлял себе идеального начальника, на которого хотел бы работать. Он отлично разбирается во всей той технике, которой занимается его компания, и в технологиях конкурентов, в программировании, хотя мне сказал, что получил только экономическое образование. Это всё вызывает уважение, потому что ему точно не нужно вникать в такие детали собственных разработок, чтобы их продавать. И даже над этой программой он работал вместе со мной, сидел здесь ночами и помогал, чтобы лично убедиться, что мы всё учли.

— Или чтобы максимально освоить программу и суметь ей правильно воспользоваться, когда тебя выбросят из этого проекта, — говорю тихо и медленно, потому что собственные слова царапают горло наждачной бумагой.

Кто я такая, на самом деле, чтобы так рьяно судить о других и лезть со своими советами? Кто я такая, чтобы безжалостно топтать чужие надежды, пусть даже надежды эти будут насквозь ложными?

Кто я такая, чтобы жить в жестком коконе обиды и считать, что Кирилл со всеми будет поступать так же, как когда-то со мной?

— Да, я тоже думал о таком раскладе, — неожиданно признаётся Ромка и смахивает с экрана своего ноутбука несуществующие пылинки. — Тех денег, которые мне уже заплатили за эти полгода, хватило на первоначальный взнос по ипотеке, так что родители скоро переедут из нашего стрёмного старого дома в нормальную квартиру. Даже если кинут меня сейчас, этого уже более чем достаточно. Главное, чтоб не убили… А если Кирилл Андреевич не обманет и действительно возьмёт меня потом к себе в компанию? Я просто не могу упустить такой шанс, понимаешь?

— Понимаю, Рома. Я понимаю тебя как никто другой, ведь несмотря ни на что я тоже здесь.

* * *
Тепло касается моих губ чувственно и нежно, неторопливо ласкает сначала нижнюю губу, потом верхнюю, не пропуская ни одного миллиметра. Тщательно выцеловывает уголки, чуть надавливает на них влажным кончиком языка, хитростью заставляет меня приоткрыть рот и впустить его в себя. Дарит горький вкус коньяка и сигарет, от которого судорогой перехватывает дыхание.

От возбуждения грудь наливается и каменеет, соски болезненно ноют, требуя прикосновения. Но тепло движется вверх по щеке, поглаживает висок, проходится по покрытому холодной испариной лбу, откидывает в сторону пряди прилипших к лицу волос. Я чувствую запах леса: прохладный и сырой, настолько свежий, что им просто невозможно дышать. Под ногами похрустывает подстилка из мха, щедро припорошенного опавшей хвоей, и только увидев её я начинаю убегать.

Я бегу и задыхаюсь. Перед глазами мелькают мрачные, приглушённые цвета вечно царящего сумрака и мне очень страшно. Потому что на этот раз я окончательно потерялась.

Крик зарождается под рёбрами, тонкой вибрацией поднимается вверх, нарастает и набирает силу, но срывается с губ лишь тихим хрипом. Что-то тёплое и тяжёлое ложится на голову и вынуждает меня остановиться, успокоиться и ждать. Просто ждать, когда всё это закончится.

Просыпаюсь с ощущением внутренней тревоги, от которой сердце колотится в грудной клетке на пределе своей скорости. Кажется, уши слегка заложило, и я сажусь на кровати, тру ладонями лицо, прогоняя от себя образы ночного кошмара и слишком навязчивый кедровый запах, впитавшийся в кожу тёплым маслом.

Глаза моментально привыкают к темноте: с первыми шагами приближающейся зимы я напрочь забываю о существовании дня, ведь весь небольшой период царствования тусклого солнца на небосводе провожу в стеклянно-бетонной коробке офиса. Вот и сейчас плохо понимаю, сколько сейчас может быть времени и долго ли я спала, прежде чем очнуться от очередного муторного сна, одного из целой плеяды посещающих меня каждый раз, когда остаюсь ночевать в этой квартире. Здесь мне никогда не удаётся до конца избавиться от волнения, железной пружиной скручивающего нервы.

В голове всё шумит и кружится, язык не желает помещаться в болезненно пересохшем рту, болтается в нём инородным мешающимся предметом, который так и хочется выплюнуть из себя. Последние несколько дней я беспощадно выжимаю из себя все силы: пытаюсь бодриться после того, как до рассвета пишу необходимые для аспирантуры статьи, на работе незаметно для Вики грызу таблетки кофеина и запиваю их вечно остывшим кофе, обещая своему пошатывающемуся при резких движениях телу, что это точно последний раз, а вечером как могу отвлекаю Рому разговорами, чтобы он не заметил, как предательски дрожат мои пальцы, резво скачущие по клавиатуре во время наших занятий.

Всё идёт наперекосяк, когда я на мгновение прикрываю глаза и засыпаю, утыкаясь носом в стол, прямо за спиной у заваривающего себе кофе Ромки. Помню, как он расталкивает меня и отправляет спать, игнорируя слабые попытки объяснить случившееся.

На ощупь пытаюсь найти на прикроватной тумбе телефон, чтобы посмотреть время, но запоздало понимаю, что он наверняка так и остался лежать на кухне, а будильник переехал в гостиную ещё несколько дней назад. Чертыхаясь и покачиваясь бреду по узкой кишке коридора, придерживаюсь рукой за стену и ориентируюсь только на игриво торчащий из-под двери хвост тусклого света, распластавшийся по паркетной ёлочке на полу.

Открываю дверь и слышу монотонное постукивание по клавишам, глаза режет включенная в вытяжке подсветка, как раз расположенная прямо напротив входа. Так, сощурившись, по инерции делаю несколько шагов внутрь и ударяюсь бедром о край стола, вдыхаю пропитавшийся табаком воздух.

И вспоминаю, что Рома всегда выходит покурить на балкон.

Кирилл сидит на том же самом месте, что и во время нашего последнего разговора. Неоново-голубое свечение, исходящее от экрана ноутбука, подсвечивает его сосредоточенное лицо и отражается в стёклах очков, за которыми с трудом получается рассмотреть глаза. Ясно одно: на меня он не смотрит и продолжает что-то увлечённо печатать.

Я тру глаза, не до конца понимая, что вообще происходит. Часы в духовом шкафу показывают начало пятого утра, ещё сильнее сбивая с толку, превращая странную реальность лишь в продолжение запутанного сна.

Взгляд останавливается на горке бычков в пепельнице, от которых к потолку словно до сих пор тянутся языки молочного дыма, и я вытягиваю руку вперёд, чтобы потрогать их, такие мягкие, пушистые и невесомые, сотканные из ваты, наполняющей моё тело с каждым вдохом. Но на середине пути замечаю кружку с наполовину недопитым кофе и, не задумываясь, беру её и делаю глоток.

Никотиновый туман в моём сознании развеивается мгновенно. Исчезает бесследно, а вместе с тем ясность и чёткость мыслей возвращаются, поддавшись разбудившему их громкому выстрелу, который запускают ошалевшие от непривычно горячего и горького вкуса рецепторы.

Раньше он пил кофе с сахаром.

Я медленно опускаю кружку обратно на стол, испытывая желание тут же выплюнуть отвратительную жидкость, прополоскать рот и потереть мылом губы, которые прикоснулись к тому, чего до этого касался он. Но заставляю себя быть взрослой и смело проглатываю собственную фатальную ошибку, удивляясь только тому, что до сих пор не чувствую рвотных позывов.

Кирилл наклоняет голову вбок и исподтишка наблюдает за тем, как я морщусь, пока его крепкий кофе разливается по телу горячим жжением, согревая не хуже алкоголя. Ухмыляется, снимает очки и уже открыто изучает меня: оценивающим взглядом обводит напряжённое лицо, опускается ниже, на изрядно смятые после сна офисные брюки и рубашку, которые я не нашла сил снять, а потом прищуривается, задумчиво уставившись мне на грудь.

Не могу сказать, что именно мешает мне по привычке выпустить яд, уже скопившийся в слюне мерзкой кислинкой. Может быть состояние замешательства после своего поступка, совсем не укладывающегося в шаблон того поведения, которое считаю допустимым для себя. Может быть, его обескураживающее молчание, когда давно стоило воспользоваться случаем и поставить меня на место — ведь именно этим он в той или иной степени занимается каждую нашу встречу. Может быть, обычный шок от того, что ему хватает смелости так на меня смотреть.

Так, будто я и правда больше не ребёнок.

— Ты до сих пор его носишь? — спрашивает он и кивком указывает на мою грудь. Там, зацепившись за одну из пуговиц белоснежной рубашки, выставлена на всеобщее обозрение тонкая золотая цепочка с маленьким крестиком.

Чувствую себя дурой. Так, словно меня дважды подряд застали за чем-то очень неприличным, и теперь я не знаю, огрызаться ли, отстаивая свою свободу и независимость, или смиренно молчать, ожидая заслуженное порицание и осуждение. Последний раз такое бывало со мной в выпускном классе, когда завуч застала меня обнимающейся с молодым учителем физкультуры.

— Да, ношу, — опомнившись, начинаю распутывать цепочку, дёргаю слишком сильно и резко, поэтому чуть не вырываю пуговицу, оставшуюся висеть лишь на одной хилой с виду ниточке. Прячу крестик под одеждой, ощутимо успокаиваясь только в тот момент, когда прохладный металл наконец опускается в ложбинку груди. — Я переехала сюда вовсе не для того, чтобы отречься от своего прошлого и начать жизнь с чистого листа.

— Вот как? Зачем же ты тогда сменила фамилию и даже лучшей подруге не рассказываешь о себе правду?

— Ты и сам это знаешь, — отмахиваюсь и сажусь на своё обычное место за столом, как ни в чём не бывало открываю ноутбук. Можно заняться итоговыми правками в статье, раз уж я оказалась здесь.

Всё, что угодно, лишь бы найти повод не разговаривать с ним и при этом не убегать обратно в комнату, демонстрируя собственную слабость и стремящуюся к нулю выдержку.

К тому же, следует дождаться, выскажет ли он своё негодование тем фактом, что незадолго до запланированной даты запуска программы Рома позволяет мне спокойно отсыпаться вместо наших занятий.

— Что знаю? — без тени издёвки интересуется он и отодвигает свой ноутбук в сторону, очень тонко демонстрируя настрой продолжать наш разговор.

— Что мне приходится прятаться из-за Ксюши, — неохотно признаюсь, вкладывая в собственный голос всё имеющееся хладнокровие. — Ты сам говорил о том, что она доставила здесь слишком много проблем.

— Видимо, это единственное, что ты услышала и запомнила из всего, о чём я тогда тебе говорил. И как же понимать все твои поступки, Маша? Юношеский максимализм отключил твою хвалёную рациональность?

— А как понимать, что после всех тех угроз ты сам помог мне переехать, Кирилл? — решительно закрываю ноутбук, признавая собственное поражение и смирение с тем, что мы действительно будем разговаривать. И, судя по всему, обсуждать именно те темы, которые я надеялась никогда не затрагивать, даже в собственных мыслях огибая их как опасно выпирающие провода с высоким напряжением.

И кого я обманываю: нет вообще ни одной темы, которую я по-настоящему хотела бы обсудить с ним. Мне просто как и десять лет назад не нравится оставаться с ним наедине, потому что всё, что он говорит и делает, неизменно приводит к моменту, когда я против собственной воли начинаю выворачивать наизнанку свою душу.

— Проще было держать тебя под контролем, чем гадать, что ещё ты решишь выкинуть и как мне это аукнется, — его рассуждения настолько логичны и лишены естественных человеческих эмоций, что у меня не получается разозлиться. Более того, я отчётливо понимаю, что поступила бы точно так же, и от этого меня безжалостно терзают мелкие разряды тока, болезненно бьющие прямо под рёбра.

Его рука тянется к кружке медленно, скользит и чуть извивается по гладкой поверхности стола, как вышедшая на охоту змея. Не знаю, чем меня вообще влечёт это скучное зрелище, но кажется легче вырвать себе глаза, чем оторваться от того, как пальцы ложатся на светлую глазурь и сжимаются крепко — всего на пару секунд костяшки светлеют, контрастируя с загорелой кожей.

На фоне его чёрной рубашки кружка выглядит ослепительно-белой, почти сияющей в разлившемся по кухне полумраке. Как флаг грядущего перемирия, то ли по ошибке, то ли по стечению странных обстоятельств выставленный прямо перед нами. Наверное, поэтому я до последнего уверена, что он не решится, не осмелится, не захочет касаться… вот так.

Не опустится так низко и не зайдёт так далеко, чтобы пить после меня.

А он подносит её ко рту и делает глоток. Всего один маленький глоток, судя по быстрому движению кадыка. И не шевелится, просто держит край кружки плотно прижатым к нижней губе и смотрит на меня. Долго и упрямо смотрит.

И мне хочется рявкнуть, какого хрена он так смотрит на меня. Но сначала бы не помешало понять: какого хрена я так смотрю на него?

— Почему в сети о тебе нет никакой информации? — спрашиваю хрипло и нервно облизываю зудящие губы, ёрзаю на стуле, неосознанно пытаясь отодвинуться как можно дальше от него.

Зайцев опускает руку и кружка жалобно звякает от удара, но хотя бы не трескается. Мыльный пузырь напряжённой тишины лопается как-то незаметно, и мне нравится думать, будто ничего и не было. Так, игра воображения после нескольких особенно изнурительных дней.

— Ты просто неправильно искала, — усмехается он и трёт пальцами переносицу, прикрывая глаза. Складывается ощущение, что бодрствовать по ночам ему тоже не впервой, но на лице его всё равно проступают тёмные тени усталости, отогнать которые не под силу ни кофеину, ни доведённому почти до совершенства владению собственной мимикой. — Я учился и начинал работать в компании под своей старой фамилией.

— Почему?

— Потому что всеми делами здесь заправлял мой дед, а он считал, что я не заслуживаю носить их фамилию, быть частью этой семьи и уж тем более заниматься созданным им бизнесом, — улавливаю слабую вибрацию в его тихом голосе, волнами жара прокатывающуюся по воздуху и пускающую мелкую рябь по тёмной кофейной глади. Его внутренняя ярость выращена и выкормлена с таким усердием, что даже сидя в прочной клетке самообладания вызывает трепет и ужас. — Пять лет назад он умер, компания отошла отцу и только тогда я стал Войцеховским.

— Какой в этом был смысл, если в итоге компания всё равно достанется тебе? Или у твоего деда есть другие потенциальные наследники?

— Его это не волновало. Главной его задачей было не допустить, чтобы какой-то мелкий паразит прицепился к его семье, пробрался внутрь и методично, исподтишка уничтожил их всех, — цедит он и внимательно разглядывает свои крепко сцепленные ладони. Вместе с ним жду, когда же подрагивающие от напряжения в мышцах пальцы сожмутся в кулак, но этого не случается: Кирилл выдыхает, расслабляется и кривит губы в нездоровой усмешке.

Из коридора доносится шорох и тихий скрип прогибающихся под чьими-то ногами паркетных дощечек. И я понимаю, что категорически опаздываю, еле успеваю ухватиться за кончик нити, стремительно исчезающей в непроходимом лабиринте вопросов, догадок и предположений. Слушаю приближающиеся к нам шаги и сама смело шагаю туда, откуда вряд ли потом получится выбраться.

— А он был прав? — спрашиваю полушёпотом и тут же встречаюсь с ним взглядом, ощущая, как могильный холод резко ударяет мне в спину.

Это Рома открыл дверь на кухню, впустив внутрь поток прохладного воздуха. Кирилл сдержанно кивает ему, ничего мне больше не говоря.

Нет необходимости. Мы оба знаем, что я уже увидела ответ на свой вопрос.

Десять лет назад.

С наступлением лета мы постоянно ездили на реку. Первые минут пятнадцать пути обычно преодолевали на велосипедах: ветер приятно обдувал уже разгорячённое с самого утра тело, плавящееся вместе с раскалившимися за пару недель жары бетонными стенами квартир и асфальтом, буквально расползающимся прямо на наших глазах. Казалось, что с каждым новым днём на дороге оставалось всё меньше участков, не испещрённых сетью паутинообразных трещин или глубокими, выгрызенными ямами, угодить в которые колесом значило бы неотвратимое падение.

Велосипеды приходилось бросать у старого, покосившегося и обросшего сорняками деревянного ограждения, которым кто-то наивно пытался отгородить проход к реке, где неизменно раз в несколько лет тонули то переборщившие со спиртным подростки, то излишне самоуверенные дети, решившие на спор доплыть до небольшого островка, манящим оазисом расположившегося между двумя берегами. Обычно, если в рюкзаках у Васи и Паши многообещающе позвякивали припасённые бутылки с пивом, а с губ не сходила довольная улыбка, стоило ожидать от них попытки повторить судьбу тех несчастных.

Через поле, предшествующее небольшому пролеску и непосредственно берегу, я всегда намеренно шла последней, отставала от шумной и веселящейся компании, улавливала только их постепенно удалявшийся звонкий смех и видневшиеся вдалеке макушки. И только уверившись, что меня не будет видно, расслаблялась и отдавалась на волю своим ощущениям.

Трава здесь была высокая, колючая: она щекотала оголённые плечи и касалась рук опушёнными колосками, переливающимися золотом под лучами палящего солнца; цеплялась шероховатыми листьями за кружево белоснежного сарафана, останавливала, выхватывала и привлекала меня к себе, уговаривала задержаться подольше; хлестала по ногам иссохшими от нехватки дождя и света стеблями, пригнувшимися к земле в ожидании подбирающейся к ним смерти.

Я шла неторопливо, прикрывала глаза от ослепляющих лучей солнца и аккуратно касалась кончиками пальцев стремящихся ввысь соцветий, мягких и податливых, рассыпающихся белыми каплями нежных лепестков. Острые стрелки листьев царапали кожу, впивались в неё тонкими иглами, оставляя после себя незаметные внешне раны, сплошь покрывавшие влажное от жары тело. И эти раны жгли, пекли, невыносимо зудели, принося с собой странно приятную боль, не отпускавшую из своих жестоких объятий ни на мгновение, до самого вечера, пока не удавалось завернуться в тонкое покрывало и заснуть.

Это становилось хорошей традицией — с самого утра искать для себя хоть какое-то утешение, способ сбежать от постоянной тревоги, тонкими и упругими стеблями вьюнка оплетавшей все внутренности. Эта тревога разрослась по всему телу, проросла вглубь вен, обвила собой рвано вздымающиеся от тяжёлого дыхания рёбра и там, вокруг отчего-то постоянно ноющего сердца, расцвела издевательски-прекрасными белоснежными цветами.

— Машка, чего ты тут застряла? Мы тебя уже потеряли! — Вася вышел мне навстречу и, не особенно церемонясь, подхватил и закинул себе на плечо, бодро зашагав в сторону остальных ребят.

— Пусти, неудобно, — вяло отбрыкивалась я, на самом деле боясь дёрнуться слишком резко и просто упасть, ещё и утащить его вслед за собой. Для меня не было секретом, что делает он это исключительно по просьбе Ксюши: по мере того, как я впадала в необъяснимую меланхолию и стремилась закрыться от всего мира, чтобы попытаться разобраться в самой себе, она, напротив, всеми силами хотела растормошить меня, стараясь ни на секунду не оставлять одну и не выпускать из виду.

Несмотря на скромную комплекцию, Вася дотащил меня до реки и почти не запыхался, картинно опустил перед Ксюшей и отвесил ей шуточный реверанс.

— Ваша сестра подана, мадмуазель.

— Я знала, что всегда могу на вас положиться, мой верный рыцарь! — с картинным придыханием воскликнула Ксюша и довольно улыбнулась, кинув быстрый взгляд в сторону. Там, прислонившись спиной к дереву и скрестив руки на груди стоял хмурый Паша, скривившийся в гримасе злости и отвращения, а чуть поодаль от него — Кирилл, смотрящий на меня так пристально, что вмиг стало не по себе.

Я молча отошла к ближайшему вытоптанному участку травы, осторожно присела на него и принялась нервно расправлять подол сарафана и поправлять широкие лямки, всё равно постоянно стремящиеся сползти вниз по плечам. Мне постоянно было неуютно, немного противно и неприятно в собственном поразительно быстро менявшемся теле, привыкнуть к которому никак не получалось.

Ксюша искренне хотела помочь мне, с воодушевлением наряжала в свои самые красивые и лучшие вещи. Например, в этот сарафан из белого кружева, в котором она, худощавая и пока ещё немного по-детски угловатая, выглядела как прелестная лесная нимфа, решившая осчастливить обычных людей своим появлением. Расклешенная юбка взлетала и кружилась под редкими порывами идущего от реки ветра и казалась ещё одним из первых распустившихся цветков, особенно красивым и изящным на фоне ярко-жёлтых корзиночек цветущей вокруг пижмы.

И теперь это кружево натягивалось и вызывающе выпирало вперёд вместе с моей стремительно растущей грудью, которую хотелось спрятать от чужих глаз, а не выставлять на всеобщее обозрение. Я сутулилась, горбилась, обхватывала себя ладонями за плечи, всеми силами старалась закрыться и совсем по-глупому надеялась, что всё ещё может вернуться к прежнему состоянию. К тому, где я была обычным щуплым ребёнком, а не пухлой девушкой с округлостями и изгибами, казавшимися мне отвратительными.

— Извини, но на тебя мы не рассчитывали, — с гадкой ухмылкой протянул Паша, отсалютовав мне бутылкой из коричневого стекла, где переливаясь бликами под палящими полуденными лучами плескались остатки пива.

— Пааааша! — возмущённо хлопнула ладонью по земле моя сестра, до этого заразительно смеявшаяся над тем, что ей попеременно нашёптывали на ушко Вася и Паша, расположившиеся как раз по бокам от неё. Я наблюдала за ними со спины, по замедленным движениям, плывущим в пространстве фигурам и постепенно возрастающей громкости голосов отсчитывая степень наступающего опьянения. Только сидящая вместе с ними Карина пила маленькими скромными глотками, не желая отказываться и выпадать из компании и при этом боясь гнева матери, работавшей завучем в нашей школе.

— На меня они тоже не рассчитывали, — заметил Кирилл вполголоса, так, что мало кому из той компании удалось бы расслышать его слова. Паша снова недовольно скривился, но переспрашивать из гордости не стал, хотя бы переместив свою пробудившуюся после алкоголя ненависть с меня на Зайцева, чьё существование считал главной причиной, мешающей им с Ксюшей быть вместе.

— А ты опять не пойдёшь с нами купаться, юный Форд Рокфеллер?

— Это фамилии двух разных людей, — вставила я по привычке, вовсе не собираясь раздражать Пашу ещё сильнее. Но вышло как всегда восхитительно: его лоснящееся от зноя и слегка порозовевшее от пива лицо приобрело яркий багровый оттенок, пока Вася весело смеялся, а все остальные как умели прятали улыбку.

— Не пойду. Останусь тут за старшего, — спокойно ответил Кирилл, присел на бревно чуть поодаль от меня и принялся крутить в пальцах несколько только что сорванных длинных колосков.

— Боишься не выдержать конкуренции? — Паша поднялся и стащил с себя майку, почти треснувшую по швам под напором его спешащих пальцев. Ксюша взволнованно поднялась следом, наверняка уже приготовившись успокаивать разбушевавшегося друга, пока тот снова не кинулся на кого-нибудь с кулаками.

— Да куда уж мне с тобой конкурировать, — бросил Зайцев насмешливо, намекая на только что устроенный им показательный мини-стриптиз, но Паша сарказма в свой адрес не уловил и горделиво вытянулся, сильнее выпятив вперёд грудь.

Тело у него словно было слеплено руками талантливого скульптора, подробно обрисовавшего контур каждой мышцы, выступающей под плотной и загорелой кожей, блестящей от пота. Невозможно не заметить, с каким восторгом и смущением взгляд Карины облизывал рельеф оголившихся кубиков пресса и жадно впивался в широкие и массивные боксёрские плечи. Ксюша же пренебрежительно отвернулась, умело игнорируя устроенную сцену самолюбования и неторопливо пошла ко мне, аккуратно ступая голыми ступнями по земле с коротким ёжиком высохшей в тени и оборванной травы.

Это упрямство у нас семейное, одно на двоих. Наверное, единственная общая черта у двух настолько не похожих по характеру сестёр.

Пока мои эмоции продирают внутренности навязчивым сорняком, Ксюша сама как ядовитый плющ, оплетающий, захватывающий и подчиняющий себе чужие чувства.

— Я тоже не пойду купаться. Посижу лучше с Машей, — слова Ксюши пролились звонким ручейком, чьё быстрое течение не только подхватывало и несло за собой мелкую гальку со дна, но и способно было сдвинуть с места огромный валун. Одним опрометчивым выбором она сбила всю спесь с Паши, будто мгновенно протрезвевшего, растерявшегося и поникшего.

Ведь сколько не прикрывайся моим именем, на берегу она осталась вместе с Кириллом.

Жара окутывала нас своим влажным удушьем, беспардонно врываясь даже в спасительную тень огромных деревьев с раскидистыми сросшимися кронами, надёжной крышей смыкавшимися над нашими головами. Недавнее веселье уступило место тревожной неге, погружение в которую оказалось резким и неприятным, болезненно сдавившим и без того кружившуюся от нехватки свежего воздуха голову.

Ксюша села у меня за спиной и осторожно перебирала пальцами мои волосы: светлые, плотные и густые, они спускались почти до поясницы. В памяти сохранились далёкие, прорывающиеся сквозь полупрозрачную дымку прошедших лет волшебные ощущения того, как мама подолгу расчёсывала нас вечерами, аккуратно приглаживала непослушные пряди, игриво вываливающиеся из тугой косы, без которой мы никогда не ложились спать.

Похожие прикосновения сестры всегда отзывались внутри меня отголосками до сих пор не прошедшей боли, словно каждое нежное поглаживание её хрупкой ладони по моей голове сдирало коросты с не успевших затянуться ран. Но мне не хватало сил прервать настолько важный для неё ритуал, оттолкнуть от себя именно тогда, когда между нами и так постепенно разрасталась огромная пропасть непонимания.

Широкий поясок от сарафана она использовала как ленту, которую старательно вплетала в мои волосы, пока ещё рассыпанные по груди, плечам и спине и надёжной завесой прикрывавшие голую кожу с медленно проступающими на ней десятками жгучих алых полос, оставшихся после травы.

Остальные вяло плескались в реке, несколько раз неубедительно предлагая Ксюше присоединиться, на что она лишь отмахивалась. А Кирилл наблюдал за нами: его взгляд завороженно следил за тем, как тонкие светлые пальцы быстрыми бабочками порхали вокруг моих волос, легко подхватывали тяжёлые пряди и создавали из них такую простую, но изящную красоту. Всё, к чему она притрагивалась, становилось прекрасным.

И он самозабвенно любовался её движениями, не замечая того, как я исподтишка подглядываю за ним.

Полоска белого кружева плотно обхватывала волосы, но мне казалось, что она смыкается удавкой на моей шее. И с каждым новым оборотом душит всё сильнее и сильнее, не позволяя сделать больше ни единого вдоха.

— Мне не нравится. Можно я её сниму? — я дёрнулась в сторону, не дожидаясь ответа от опешившей сестры, и принялась судорожно выдёргивать чёртову ленту, безжалостно вырывая себе волосы. Хорошо знакомое чувство панического удушья, сдавившего грудь и шею, медленно отступало по мере того, как я освобождалась от мучительных пут, но ему на место приходил не менее страшный стыд, из-за которого я боялась оглянуться и посмотреть Ксюше в глаза.

— Ксюх, сколько там времени? Нам ещё не пора? — за внезапно раздавшимся криком Васи я не услышала шороха, с которым маленький предмет мог упасть в траву под моими ногами. Просто резко ощутила, что мне чего-то не хватает и успела заметить, как блеснул на солнце золотистый металл цепочки, зацепившейся за край ленты и свалившейся с моей шеи.

Однажды я уже потеряла цепочку с тем крестиком, который покупали мне на крещение. Так же нелепо не заметила, как он свалился где-то во дворе у бабушки, и найти его так и не удалось. Взамен мама надела на меня свой собственный. А через неделю они с отцом погибли.

И потерять его сейчас я не могла. Просто не имела на это никакого права, совершив слишком много ошибок за один день.

Я упала на колени и испуганно шарила руками по траве, надеясь ощутить под пальцами металл, но секунды текли друг за другом и набирали скорость, а среди зелени с вкраплениями розовых шапочек клевера не было ничего похожего на золото.

— Что ты ищешь? — спросил Кирилл, присев на корточки рядом со мной. Я слышала, как переговаривались вернувшиеся на берег ребята, вовремя вспомнившие о том, что нам с Ксюшей нужно успеть на почту до закрытия, забрать посылку для бабушки, потому что сами мы об этом напрочь забыли.

— Золотую цепочку с крестиком. Она упала где-то здесь, — мой голос впервые так сильно дрожал, будто внутри натянулась до предела уже надорванная струна, горящая вот-вот порваться с оглушающим визгом. Страх ледяными мурашками облепил вспотевшую спину и пальцы дрожали, всё ещё ощупывая небольшой участок травы.

— Цепочку? Ту самую? — мгновенно подскочила ко мне взволнованная Ксюша, услышавшая наш разговор. — Давай я помогу найти.

— Не надо. Её здесь нет, — я покачала головой, поднялась на ставшие ватными ноги и попыталась вернуть себе прежнее спокойствие. Это самое верное решение — смириться с потерей и пытаться жить дальше, словно ничего не произошло. Если так получилось сделать после смерти родителей, то и сейчас должно получиться. — Нам уже пора возвращаться в город.

— Давай мы останемся и поищем ещё, — холодные пальцы Кирилла осторожно коснулись моего локтя, пытаясь привлечь к нему внимание, но вместо логичной благодарности я отшатнулась от него и зачем-то продолжила остервенело срывать со своей головы остатки ленты.

— Маш, но ведь это… — нерешительно начала Ксюша, но оборвалась на полуслове, наткнувшись на мой решительный и пугающе равнодушный взгляд.

— Всё нормально. Пойдём.

На обратной дороге я молчала и лишь кусала внутреннюю сторону щеки, свыкаясь со случившимся и сдерживая раздражение от того, как часто сестра бросала в мою сторону обеспокоенные взгляды. Они с Зайцевым постоянно о чём-то перешёптывались, не останавливаясь ни в очереди на почте, ни в нашей квартире, и я еле проглотила злобный возглас «да всё со мной нормально!», щепоткой чёрного перца жгущий рот.

Дома я забралась на свою кровать, схватила первую попавшуюся под руки книгу и принялась имитировать увлечённость чтением, слишком откровенно демонстрируя своё нежелание общаться с кем-либо. И увлеклась по-настоящему, сбежала от собственных реальных проблем в выдуманный мир чужих переживаний, взлётов и падений, опомнившись только в тот момент, когда на улице начинало смеркаться.

— Ксюша с Кириллом ушли куда-то гулять, — сообщила мне бабушка, обеспокоено поглядывая на часы, бесстыдно указывающие время, когда мы обычно уже ложились спать. — Ох, лишь бы прогулки эти нам потом не аукнулись. Не зря ж говорят: яблочко-то от яблоньки…

— Бабуль, Ксюша у нас слишком умная, чтобы натворить таких глупостей. Я уверена, что тебе не стоит переживать.

Если бы только я сама верила в то, о чём так уверенно говорила.

— Дело ж молодое, где там мозги-то ейные будут! Ладно, ты давай-ка спать иди, а этим я завтра выговорю, чтоб по ночам не шлялись больше где не попадя, — проворчала бабушка, настойчиво подталкивая меня к спальне.

Сон не шёл очень долго. На место царившей днём невыносимой духоты пришла ночная тьма, обрушившая на город спасительные потоки проливного дождя. Раскаты грома гремели за окном, капли настойчиво барабанили в стекло и украдкой пробирались через приоткрытую форточку внутрь комнаты, нерешительно собираясь по краям подоконника маленькими лужицами. Я крутилась с боку на бок и изучала чёткие силуэты мебели, видневшиеся под лунным светом, надеясь дождаться возвращения в спальню сестры. Но под монотонный ритм, отбиваемый стихией, незаметно для себя заснула.

* * *
Шаловливый луч света растормошил меня прямо на рассвете, пробежался по нырнувшим под подушку рукам и выгнувшейся шее, остановился аккурат напротив лица и разглядывал меня так долго, что мне пришлось нехотя раскрыть глаза. И стоило мне только осознать наступление нового дня, как на плечи тут же легли тяжёлые ладони тревоги — самого преданного моего спутника, вот уже несколько месяцев не оставлявшего меня в одиночестве ни на секунду.

К счастью, Ксюша лежала в своей кровати накрыв голову подушкой, наверняка собираясь как следует выспаться после своей затянувшейся вечерней прогулки. Поэтому я встала и на цыпочках выбралась из спальни, боясь ненароком её разбудить.

— Будешь кофе? Чайник только закипел, — Кирилл как ни в чём не бывало хозяйничал на кухне, а я так и остановилась в дверном проёме, не решаясь зайти. Молча смотрела на его спину, сгорбившуюся над низкими шкафчиками, с остро выпирающими сквозь футболку лопатками и широкими худощавыми плечами.

Если бы я только знала, что встречусь здесь с ним, предпочла бы ещё несколько часов неподвижно лежать в собственной кровати. А теперь ситуация казалось безвыходной: не убегать же прочь, в самом деле.

Он обернулся, непонимающим взглядом уставившись на меня, до сих пор глупо мнущуюся в проходе, и мне пришлось прошмыгнуть на кухню.

— Нет, я ничего не хочу, — поспешила ответить я, пока осторожно пробиралась к своему любимому табурету в дальнему углу, где в окружении плотно прилегающих стен и стола чувствовала себя в безопасности. А ещё рядом было окно, в которое мне так нравилось подолгу смотреть, несмотря на то, что вид открывался до отвращения обыденный: раскинувшаяся между нашим домом и тем, что напротив, широкая полоса земли с редкими клочками замызганной травы, где местные мальчишки любили гонять мяч; выкрашенные в ядрено-зелёный цвет скамейки у подъездов, старая трансформаторная будка с исписанными и изрисованными стенами и тонкая полоска хвойного леса, видневшаяся вдалеке, на самом стыке горизонта с небом.

Но пройти к желаемому месту мне не удалось. Кирилл резко развернулся, и я оказалась зажатой в мизерном расстоянии между ним и оставшимся за спиной кухонным гарнитуром.

— А это должно тебя обрадовать, — хмыкнул он, опустил руку в карман своих джинс и вытащил оттуда что-то мелкое, обнадеживающе блеснувшее золотым бликом.

— Но откуда? — опустившаяся в мою ладонь цепочка с маминым крестиком насквозь прожигала кожу теплом раскалённого металла, словно стремящегося отомстить мне за вчерашнее предательство.

— Вернулись вчера вечером к реке. Она отлетела в сторону, почти под самое дерево, и лежала на земле — после дождя её бы размыло, и нам бы уже не удалось ничего найти, так что успели совсем впритык.

— Спасибо, — выдохнула я, с трепетом смотря на маленький крестик с кружевными краями, который уже не надеялась больше увидеть. Наверное, одного «спасибо» было мизерно мало, чтобы по-настоящему отблагодарить его за этот поступок, но у меня не получалось вытащить из себя больше ни одного звука, словно язык врос в болезненно пересохшее нёбо.

— Смотри, здесь замок слабый, он просто разогнулся и поэтому она упала, — он сделал шаг навстречу и принялся водить кончиком указательного пальца по моей до сих пор вытянутой вперёд ладони, расправляя свернувшуюся маленькой змеёй цепочку в поисках того самого замка. Мне стоило неимоверных усилий не отшатнуться в тот же момент, и теперь взгляд беспомощно следил за его движениями. Неожиданно ледяные на ощупь подушечки еле касались моей кожи, но при этом оставляли на ней следы настолько глубокие и жгущие от боли, что я напряжённо ожидала, когда же причудливый рисунок внутренних ран вскроется и зальёт наши руки бурлящей алой кровью.

Так не могло больше продолжаться, и мне категорически не нравились его попытки вести себя так, будто мы друг другу близкие люди. Вот отчего меня почти трясло: от наигранно тёплых отношений между нами, когда как через месяц он умчится в столицу, а через год уже и не вспомнит о нашем существовании.

Я не хотела привязываться к людям. Слишком рано поняла, что они могут уйти в один момент и оставить после себя насквозь пробитое горем сердце, заживить которое уже не получится.

И тем более я не хотела привязываться вот так, заранее зная, как и когда всё закончится.

— Я пока зажал замок обратно, но лучше его заменить, иначе снова потеряешь, — продолжал он, пока я трусливо пятилась назад, не решаясь убрать ладонь и не чувствуя достаточно самообладания, чтобы и дальше оставаться на месте. Свободной рукой облокотилась на поверхность позади себя, уже готовясь к побегу, но вместо этого коснулась запястьем оставшегося на плите горячего чайника и с низким шипением отскочила от него, врезавшись носом в грудь Кирилла. — Блин, Маша!

Он схватил меня за предплечье, подтолкнул к раковине и сунул ошпаренную руку под струю ледяной воды. И чёрт бы побрал человека, придумавшего эти маленькие, нелепо вытянутые кухоньки, где не могут нормально развернуться даже двое подростков. Потому что из-за недостатка пространства он прижимался к моей спине всем своим ощутимо горячим телом, стоял так близко, что под лопатками я чувствовала его сильно выпирающие рёбра, и до сих пор крепко держал моё запястье в кольце своих длинных тонких пальцев и наши руки плотно соприкасались и почти переплетались друг с другом.

Опасно задержав дыхание, я шокировано уставилась на то, как тугой поток воды хлещет по красному пятну с медленно вздувающимся прозрачным пузырём. Не чувствовала ни боли, ни страха, только странно-неприятное давление в груди, словно там тоже наливался огромный, распирающий изнутри пузырь.

— Где у вас аптечка? — спокойный и ровный голос Зайцева доносился будто из-за стены, и я пришла в себя резко, словно получив звонкую пощёчину от собственного сознания, настойчиво повторяющего, что мне давно пора перестать притворяться слабой и беспомощной.

— В гостиной, шкафчик под телевизором, — он оставил меня в одиночестве, и, громко выдохнув из себя всё скопившееся вместе с воздухом в лёгких напряжение, я просто опустилась на ближайший стул, наконец разжала всё это время сжатую в кулак здоровую руку и ещё раз посмотрела на крестик, оставивший на ладони красные отметины.

Он вернулся со старым кожаным чемоданчиком, где бабушка хранила лекарства, и начал копошиться в нём, перебирая попадающиеся под руку тюбики и украдкой поглядывая в мою сторону.

— Ты отлично держалась. Если бы я мамин потерял, — он рефлекторно коснулся пальцами тонкой замызганной верёвки, видневшейся из-под ворота футболки, — не знаю, что бы стал делать.

— Смирился бы с этим, — ответ вылетел из меня сам собой, как маленькая ядовитая стрела обиды, которой хотелось смертельно его ранить. За то, что у других не получалось обращаться со мной, как с ребёнком, а у него — да. За то, что против воли делилась с ним самым сокровенным. За то, что мне слишком часто казалось, будто он меня понимал, но быть так категорически не должно.

Взгляд Кирилла был тяжёлый, тёмный, словно вглядываешься в глубокий колодец, где под хмурым дождливым небом можно различить только зелёные пятна плесени и переливы затухшей воды, плескавшейся где-то на самом дне. Чем дольше смотришь на него, тем отчётливей чувствуешь, как мутная ледяная вода обхватывает с головой и утягивает вниз, заливается в рот и медленно, с наслаждением убивает тебя.

От него вообще всегда пахло смертью. Могильным холодом. Дождём. И тем самым хвойным лесом, куда меня всегда необъяснимо тянуло.

Он ничего не говорил, но кажется, будто требовал ответа. В том, с каким ледяным спокойствием выкладывал на стол тюбик с какой-то мазью, как вскрывал потёртую упаковку с бинтом, как выжидающе смотрел всё это время. И мне пришлось сдаться, пойти на попятную в только что начавшейся войне со своей эмоциональностью, так не вовремя решившей прорасти сквозь гиблую чёрствую землю.

— Когда привыкаешь ничего не иметь, смириться с потерей не так уж сложно, — прошептала я и отвела от него взгляд. Небо за окном медленно затягивалось грязной ватой дождевых облаков.

Глава 5

— Когда мы будем запускать программу? — спрашиваю у Глеба ещё до того, как он успевает опуститься на бархатный стул напротив, и сразу же отмечаю недовольную мину, появившуюся на его лице.

Да-да, я помню, что о делах лучше не разговаривать в общественных местах, но в кафе сегодня на удивление немноголюдно, а страстно сосущаяся парочка студентов в углу не похожа на подосланных шпионов. По крайней мере со стороны все попытки мальчишки залезть своей подружке в трусики незаметно для окружающих не выглядят наигранными.

— Ответ на этот вопрос знает только Кирилл, — он смотрит на меня испытующе и наверняка замечает разочарование от прозвучавших только что слов. Потому что мы оба знаем, что спрашивать у Зайцева я не буду, несмотря на то, что оба уверены — мне бы он ответил.

Вот что самое паршивое в этой ситуации — вновь возникающее ощущение того, что я действительно значу для него что-то особенное. Когда-то давно подобное заблуждение уже закончилось для меня очень болезненно.

— Вика почти в ультимативной форме требует познакомить её с Ромой, — неохотно озвучиваю свою проблему, ни на мгновение не сомневаясь, что именно Измайлов сможет в полной мере понять всю суть. Вика любопытна, настойчива и очень проницательна, а у меня заканчиваются разумные объяснения, почему я прячу от неё парня, с которым практически живу вот уже два с половиной месяца.

Два с половиной месяца открытого присутствия Кирилла в моей жизни. Каких-то чёртовых два месяца и три личных встречи стёрли границу, усердно возводимую мной долгих десять лет.

— Так познакомь их. Думаешь, Ромка не справится?

— А ты думаешь, я справлюсь? — пытаюсь поймать его взгляд, чтобы понять, издевается ли он или правда не видит во всём этом проблемы. Увы, ореховые глаза Глеба только насмешливо блестят в приглушённом свете кофейни, а на расслабленном лице вовсю красуется умиротворённо-беззаботное выражение. — Одно дело просто врать Вике о том, какой Рома замечательный, и совсем другое — разыгрывать перед ней счастливые отношения двух влюблённых.

— С тем парнем из вашего ВУЗа ты тоже от счастья не светилась, так что она ничего не заметит, — в его голосе проскальзывает ехидная нотка, которая отчего-то сильно меня коробит. Я ведь уже давно поняла, что находилась под контролем у Зайцева с первого дня приезда в Москву, но степень осведомлённости Глеба обо всех аспектах моей жизни всё равно удивляет.

— Ты лично следил за мной?

— Приглядывал, — хмыкает Глеб, — для слежки у нас есть отдельные люди, но привлекать их было бы очень опасно, ведь рано или поздно у них могли возникнуть вопросы, кто ты такая. А мы сделали всё возможное, чтобы никто в этом городе не мог связать тебя с сестрой.

— Я думала, ты у Войцеховских большой начальник.

— Я работаю только на Кирилла. Занимаюсь самыми важными проектами, о которых никто не должен знать, вроде того, в котором мы участвуем сейчас.

— И при этом больше трёх лет подрабатывал моей нянькой? — мне хочется нагло ухмыльнутся, но естественное любопытство одерживает верх, и на Глеба я смотрю пристально и выжидающе, не собираюсь давать ему ни единой возможности увести этот разговор в другом направлении.

— Самые спокойные три с половиной года в моей карьере. Никаких тебе попыток покушения, разборок и прочего дерьма, участвуя в котором никогда не знаешь, доживёшь ли до конца дня. Спасибо той Викиной подружке, что мне пришлось выйти из тени — ещё и развлёкся с вами от души, — он улыбается широко, поддразнивает, вопросительно приподнимает бровь, заметив мой хмурый и сосредоточенный взгляд.

— Я не верю тебе, — уверенно выдаю я и игнорирую недовольное фыркание Измайлова, как всегда держащегося с королевским спокойствием. Его вряд ли получится прошибить чем-либо и заставить признаться, но я буду пытаться до последнего. — Зачем нужно было следить за каждым моим движением столько лет подряд? Почему именно ты?

— Меня попросил Кирилл, ты ведь и сама об этом знаешь, — равнодушно пожимает плечами, жестом подзывает к нам официантку, трижды нервно поправляющую причёску, прежде чем подойти ближе и принять у него заказ. Я молча наблюдаю, как он невзначай улыбается молоденькой девушке и просит принести десерт на её вкус, а она растекается сладким ручейком, косится на безымянный палец на его правой руке и следом на угрюмую меня, оценивая свои шансы.

Да, браво, Глеб! Я и так догадывалась, что он ни разу по-настоящему не пытался понравиться ни мне, ни Вике. И нет смысла бить себя кулаком в грудь и утверждать, что мне хватило бы стойкости не закончить одну из наших встреч в постели, если бы он сам хоть единожды приложил к этому усилия.

Интересно, а спать со мной ему начальник открыто запретил, или это само собой подразумевалось?

— Хотя были у меня и личные причины заниматься этим, — тихо добавляет он, потирает подбородок и смотрит на меня с издёвкой, будто смог прочитать мои мысли и теперь изощрённо мстит за них. Официантка ставит перед ним чашку эспрессо и внаглую стреляет глазками напоследок, на краю белоснежной салфетки виднеется наспех накарябанный авторучкой номер телефона, на который Глеб смотрит с безразличием, словно не сам только что распускал свой павлиний хвост.

— Какие, Глеб? — в последнее мгновение понимаю, что я уже сижу на самом краю дивана, грудью навалившись на стол, но пытаюсь придвинуться ещё ближе к нему, наседаю и отчаянно желаю добиться хоть какой-то правды.

Он раздумывает. Вижу, как мысленно взвешивает все за и против, еле заметно поджимает губы и хмурится, без сожалений комкает салфетку и отодвигает в сторону с какой-то странной брезгливостью.

Остановившаяся возле нашего столика тень кажется смутно знакомой. Я бросаю мимолётный взгляд на высокую девушку и уже почти отворачиваюсь, прежде чем снова изумлённо уставиться на неё.

— Мир перевернулся? — Глеб отмирает первым и улыбается смущённой Вике, успевшей опуститься на соседний со мной стул.

Она судорожно проводит ладонью по своим волосам, ещё в обед, когда она уезжала по очередному поручению от директора, привлекавшими внимание своим ярко-алым цветом. Я настолько привыкла к именно такой дерзкой Никеевой, что невольно теряюсь и вовсе не знаю, что сказать, глядя на спускающиеся к пояснице блестящие шоколадные локоны.

— Да, я знаю как это неожиданно, сама ещё в лёгком шоке, — отмахивается от нас Вика, натягивает дежурную улыбку и поспешно утыкается носом в меню. Вздрагивает от резкого шума, доносящегося из недр кафе, испуганно зажимается, ёжится от наших испытующих взглядов и выглядит удивительно беззащитной, словно вместе с цветом с неё слетела вся прежняя непробиваемая броня, обнажив хрупкое и уязвимое тело.

Глеб упражняется в остроумии, и после третьей его шутки становится понятно, что цель этого импровизированного марафона юмора — разрядить обстановку, отчего-то сгущающуюся грозовыми тучами в тот же момент, как мы замолкаем. Разговор не клеится, фразы обрываются на середине, суть ускользает юркой ящерицей, вильнувшей зелёным хвостом перед своим побегом.

Я и сама отвечаю невпопад, мысленно возвращаясь к прерванному недавно разговору. И сверлю, сверлю пронзительным взглядом самодовольное лицо Измайлова, предпочитающего моё внимание будто не замечать, и правильно. Потому что постоянно вскипающая внутри меня злость, такая непривычная, нездоровая и неконтролируемая, на самом деле предназначена совсем другому человеку.

Внезапный звонок заставляет его напрячься и выбежать на улицу, а мы с Викой молча наблюдаем сквозь огромное окно, как он нервно расхаживает взад-вперёд, выкуривает две сигареты подряд и раздражённо ковыряет ботинком рыхлый снег, продолжая выслушивать что-то по телефону. И в сердце противно так ёкает от волнения, но я убеждаю себя, что это нормально — переживать, если на работе вдруг проблемы.

А весь этот сраный проект, придуманный Зайцевым, для меня просто работа.

— Извините, но мне нужно срочно уехать, — разводит руками Измайлов, вернувшийся с мороза в наигранно-отличном расположении духа. Наши взгляды встречаются всего на миг, но ему оказывается достаточно и этого: один уголок губ дёргается вверх, оценив степень переживаний, высветившихся на моём лице огромным табло с неоновыми буквами.

Ненавижу себя особенно остро, потому что ещё несколько минут не могу успокоиться и перестать думать о том, что не должно меня касаться. Сегодня у меня выходной, но если бы возник форс-мажор, то Рома бы уже сообщил, а на любые возможные личные проблемы Кирилла мне вообще плевать.

На попытки покушения, разборки и всё остальное дерьмо, про которое невзначай упомянул Глеб. Осталось только найти нормальное объяснение тому, почему тогда мой пульс отбивает полторы сотни ударов в минуту.

— Маш, как там у тебя с Ромой?

— Всё нормально. Терпимо. Он милый.

Делаю несколько глубоких вдохов и наконец прихожу в себя, поздно соображая, какую умопомрачительно хреновую формулировку дала своим бутафорским отношениям. Никеева тоже это понимает и хмыкает, очень усердно изображая размешивание ложкой сахара, который она никогда не добавляет в чай.

— Слушай, вы с Глебом сегодня очень странные. Ты хоть сама замечала, что с тех самых пор, как ты с Ромой начала встречаться, ваше общение почти свелось к нулю? И у него каждый раз находится какой-нибудь предлог, чтобы поскорее сбежать. Скажешь, что это никак не связано с тобой?

Мне хочется зажмуриться и выбежать на улицу, чтобы позволить морозному воздуху нагло потрепать меня за щёки, как дальнему назойливому родственнику. Конечно, все эти странности связаны со мной: теперь мы с Глебом видимся по три-четыре раза в неделю и возможностей поговорить у нас стало больше, чем нейтральных тем для разговора. И пусть со мной и Ромкой он всегда держится наравне, шутит и ведёт себя совсем не как начальник, у меня всё равно больше не получается общаться с ним так, словно мы хорошие приятели. Отныне для меня он — часть работы, а заодно и троянский конь, исподтишка засланный Кириллом.

— Ему не понравилось высказанное мной мнение касаемо его личной жизни. Ты же знаешь, как со мной это бывает: ляпнула правду, не подумав, и обидела его, — сочиняю ложь, отхлёбывая остатки кофе с осевшим на самое дно сиропом. Скулы сводит то ли от приторной сладости, то ли от попытки изобразить улыбку. — Вик, что у тебя случилось?

— Решила, что пора повзрослеть, — мнётся она и снова теребит пальцами шоколадные пряди, — мой бунт против условностей этого мира и предрассудков окончен. Суровая реальность всё же победила.

— А у этой суровой реальности есть имя? — спрашиваю наугад, вспоминая свой побег в Москву и коротко остриженные на эмоциях волосы. Уж если даже такому чёрствому сухарю, как я, оказались не чужды банальные импульсивные выходки, то что говорить о Вике, которая в моих глазах до сих пор выглядела как девочка-гимназистка с двумя милыми косами, охотно позирующая для фотографии на торжественной школьной линейке и ещё не догадывающаяся о том, что спустя пару месяцев она потеряет любимого дедушку, по наивности так и не оформленную им в собственность родную квартиру и свой прежний интеллигентно-образцовый образ жизни.

Она прикусывает нижнюю губу, отводит взгляд в сторону и раздумывает. А потом шумно выдыхает и скороговоркой выпаливает:

— Илья Сергеевич.

Оторопь проходит очень быстро, но вопросы до сих пор хаотично движутся в моих мыслях, не желая выстраиваться в логично связанную последовательность.

— Лирицкий? — переспрашиваю, не скрывая своего удивления в духе дешёвых бульварных романов, а на самом деле как могу тяну время, чтобы успеть прийти в себя и сосредоточиться.

Она кивает в ответ.

Вечер преподносит мне сюрприз за сюрпризом, как щедрый покровитель, мечтающий уже затащить меня в постель. Только вот подарки выходят сомнительные и отнюдь не приятные.

Я надеюсь, что Вика сама захочет поделиться со мной подробностями, поэтому не спешу с расспросами. Но молчание так затягивается, что я впервые замечаю, что в кафе всё это время играла непринуждённая музыка, под умело слепленной акустически обработанной мелодией припрятавшая пресную попсовую банальщину.

— Сама не знаю, как так вышло, — тихо подаёт голос Никеева, упрямо не отрывая взгляда от поверхности стола. — Честное слово, Маш, ты же помнишь как я всегда высмеивала и презирала рабочие романы? Особенно такие, как у нас: молодой пижон-начальник и новенькая рядовая сотрудница на испытательном сроке. А однажды я забыла свой телефон в офисе и пришлось за ним возвращаться — это был вечер пятницы. Мы встретились у лифта, обменялись парой фраз и он предложил подбросить меня до метро, но довёз в итоге до самого дома. И я уверена, так бы всё и закончилось, если бы не этот проклятый новогодний корпоратив.

— Так эти слухи про то, что он с кем-то…

— Да, Маш. Мы перебрали и заболтались, он повёл меня к себе в кабинет, чтобы доказать, что всё — гнусные сплетни, и там просто физически невозможно с кем-либо потрахаться, и тогда мне это показалось дико забавным. И переспать с ним прямо в приёмной тоже выглядело очень заманчиво, пока Илья не вспомнил, что там стоят камеры. Как же это всё стыдно, — она прикрывает ладонями лицо, встряхивает головой с копной густых длинных волос и до меня добирается запах табачного дыма, такой концентрированный и едкий, что на мгновение я словно переношусь на светлую кухню снятой для Ромки сталинки. И со страхом, ужасом, удивлением понимаю, что именно там мне хочется очутиться, когда прежде крепкая земля под ногами вдруг превращается в зыбучий песок.

— Никто об этом не знает. Если бы вас заметили, или запись увидел кто-то из охраны, слухи давно бы уже пошли. В нашем отделе так уж точно, — успокаивать я отродясь не умела, поэтому просто перечисляю сухие факты, которые могут хоть как-то обернуть всю эту ситуацию в плюс. И вспоминаю, думаю, злюсь на себя, потому что я ничего не заметила.

Не сопоставила факты, не стала анализировать странности в поведении или просчитывать возможности. Такое чувство, что пока я училась запускать написанную Добронравовым программу, напрочь забыла, как пользоваться своей собственной, давно уже функционирующей в голове. Поддалась эмоциям. Стала слишком слабой, чтобы нормально выживать в мире, где каждая неурядица прилипает пиявкой и стремится высосать кровь до последней капли.

— Он всё крутится где-то рядом в офисе, а я с ума схожу от мысли, что кто-нибудь узнает или догадается. Я ведь работать хочу. Хорошим специалистом стать, строить нормальную карьеру, а не числиться очередной любовницей шефа. И что мне теперь делать? Я не могу уволиться: кто меня потом возьмёт на нормальное место, если на первом я и полгода не продержалась. И продолжать спокойно работать у нас в компании, а все выходные проводить у него — это невыносимо же. А отказаться от него я не могу, хотя каждый понедельник обещаю себе, что с меня хватит. Но не могу! Он такой… я лет с пятнадцати ни в кого так искренне, отчаянно не влюблялась.

— Потерпи ещё несколько месяцев. Получишь минимальный стаж для трудовой и уйдёшь в любую другую компанию, — Вика судорожно кивает в ответ на мои слова, но по её щекам уже вовсю бегут слёзы, остановить которые мне точно не под силу. Единственное, что могу сейчас сделать — взять её за руку, крепко сжать в своей ладони и не отпускать, пока она сама не успокоится и не начнёт весело тараторить о разных глупостях, доказывая, что отныне всё отлично.

На душе невыносимо тошно и я намеренно не говорю о том, что всё будет хорошо. Потому что с максимально приближенной к ста процентам вероятностью понимаю: всё закончится очень плохо.

Хотя бы потому, что они люди разного социального уровня, а сказка про принца и золушку в столичной реальности не имеет счастливого конца, сурово обрывается после нескольких месяцев страстного секса и оставляет после себя горькие слёзы одной стороне и в лучшем случае приятные воспоминания — другой.

Хотя бы потому, что рабочие романы редко выходят за рамки работы, а на смену одной сексапильной молоденькой работнице с восхищённым взглядом обязательно придёт другая, с грудью на размер больше или восхитительным умением орудовать своим ртом.

Хотя бы потому, что по какому-то охуенно ироничному совпадению именно я помогаю достать компромат, который будет стоить её возлюбленному жизни.

* * *
Я ненавижу сюрпризы. Потому что всё, что не укладывается в алгоритмы, не вписывается в формулы и не отвечает теории вероятности моментально вышибает меня из равновесия, и стремительно, неумолимо раскачивает из стороны в сторону, заставляя почувствовать себя той дешёвой китайской собачкой, которые в моём детстве все ставили к себе в машины.

У меня есть полезно-дурная привычка просчитывать всё наперёд и очень опрометчиво верить своим расчётам, порой забывая, что люди — не цифры, и не подчиняются строгим правилам.

Именно так, по сложившейся уже традиции, я ожидаю в следующий раз увидеть Кирилла через месяц.

Но месяца не проходит. Не проходит даже недели с нашей последней встречи, когда я возвращаюсь после работы в особенно дерьмовом настроении и натыкаюсь взглядом на две пары мужских туфлей, пристроившихся в коридоре рядом с потрёпанными кедами Ромы.

В ушах до сих пор пульсирует скрипучее: «Машенька, как же вам повезло! Какой заботливый у вас мужчина!», с придыханием произнесённое Ларисой Ивановной, нашим куратором в финансовом отделе, при виде привычно ожидавшего меня на улице такси. И именно тогда меня начало трясти, а горло перехватило болезненным спазмом, потому что я-то знаю правду, кто на самом деле заказывает и оплачивает всё это.

Не мой мужчина. И если это везение, то как у утопленника.

С кухни доносятся оживлённые голоса и взрывающимся праздничными фейерверками мужской смех, что ставит меня в тупик. Во время рабочих встреч я непременно сижу с непроницаемо-серьёзным лицом, Рома предельно сосредоточен и явно боится хоть на мгновение показать себя не как отличный профессионал, и только Глеб может позволить себе вольготно раскинуться своим почти двухметровым ростом на половину свободного пространства и пытаться вести с нами беседы о жизни. А уж Кирилл и вовсе походит на Медузу Горгону: под его безэмоционально-ледяным взглядом все моментально каменеют.

— Все уже слышали, как ты пришла, Ма-шень-ка, — доносится из-за двери громкий голос Зайцева, от которого меня пробивает высоковольтным разрядом тока. Я не уверенна, что вообще когда-либо раньше слышала его настолько весёлым, поэтому совсем нелепо останавливаюсь в нескольких шагах от кухни и врастаю ногами в пол.

Он пьян?

Мне есть до этого дело?

Вперёд я прохожу медленно и неуверенно, как та самая дурочка из сказки, которая согласилась терпеть невыносимую боль от каждого шага и лишиться собственного голоса ради призрачной любви. Только мои страдания обусловлены исключительно желанием найти и расквитаться с виновным в смерти сестры, а все остальные сантименты здесь не при чём. Никакого нелогичного чувства вины, никакого желания разобраться в прошлом, никаких ложных надежд, так и не вытравленных до конца за столько лет.

— Если хочешь подслушивать, не стоит так громко хлопать входной дверью, — с самодовольной ухмылкой замечает Кирилл, взглядом указывая мне на свободное место, оставшееся за столом.

То самое место, на котором я сижу всегда. Прямо напротив него, а мне категорически не хочется на него смотреть.

И именно поэтому, наверное, я замираю в дверном проёме, скрещиваю руки на груди и не отвожу от него взгляда, которым мысленно хотела бы донести всё, что испытываю к нему. И это даже не ненависть, а злость, презрение и жалость к тому, что он отчаянно пытался из себя представлять, прикрываясь новой фамилией и деньгами папочки.

— С чего вдруг такое веселье, Зайцев?

— А почему бы и нет, Соколова? — он удивлённо приподнимает одну бровь и картинно разводит руками, а я успеваю заметить краем глаза, как недовольно хмурится и качает головой Глеб. За одну минуту мы умудрились ляпнуть слишком много лишнего при Роме, знавшего меня исключительно как Соболеву, а Кирилла — Войцеховского.

— Последний раз твоё неадекватное веселье закончилось для меня незапланированной остановкой на МКАД, — я всё же опускаюсь на свой стул, выждав достаточное время с момента его отвратительно-властного приглашающего жеста, хотя дурой себя всё равно ощущаю. Как будто все странные причины, руководящие моими поступками, вместе с моими звонками, смс и историей браузера транслируются прямиком к нему в ноутбук.

Стыдно вести себя ещё глупее, чем в свои тринадцать.

— Я бы рад обсудить самую незабываемую ночь в твоей жизни, но у нас есть работа, — он искренне забавляется и ждёт от меня хоть какой-то реакции, а получает лишь равнодушный пустой взгляд и мизерную преграду между нами в виде специально приоткрытого мной ноутбука. — Сейчас будем запускать программу у меня в офисе. Флешку я оставил, систему безопасности продублировал на свой телефон, так что любой сигнал тревоги из компании моментально поступит лично мне. Если всё пройдёт как следует, к утру получим первые данные.

— Почему к утру? — встреваю я, сразу улавливая расхождение с той информацией, которую рассказывал мне Рома при первом знакомстве с программой.

— Потому что у нас возникли проблемы и поменялись планы, — пожимает плечами Кирилл и тут же обращается к крайне взволнованному Ромке, взбудораженному и раскрасневшемуся. — Объяснишь, что к чему?

— Да, я это… В общем, как узнал Глеб, в компаниях недавно была установлена система защиты, которая реагирует на попытки быстро и резко передать большой объём информации что внутрь системы, что из неё. Это достаточно частая и простая схема защититься от хакерских атак, но нам она сильно помешала, поэтому программу пришлось подкорректировать так, что данные будут переданы не все разом, как предполагалось изначально, а вытекать небольшими порциями.

Следующие минут десять я старательно выпадаю из общего разговора, сталкиваясь со слишком большим количеством терминов и только в общих чертах понимаю, о чём именно они так увлечённо спорят. Моя задача, цель, работа — цифры, которые совсем скоро появятся передо мной и, возможно, смогут приблизить к ответу на главный вопрос последних нескольких лет.

Что случилось с Ксюшей?

Запуск программы происходит как-то внезапно не только для меня, но и для Ромы с Глебом. Кирилл просто замолкает на пару мгновений, предоставляя им возможность закончить обсуждение того, в какое время лучше начинать, а потом коротко сообщает «готово» и спокойно выдерживает на себе их возмущённо-испуганные взгляды.

Первые секунды наполнены волнением и предчувствием чего-то ужасного, и все оторопело смотрят на ноутбук Зайцева, словно тот может взорваться как недостаточно испробованный перед первым запуском космический корабль. И только Кирилл улыбается торжествующе, а в глазах его разгорается лютый пожар, беспощадно охватывающий хвойную зелень и обращающий её в чёрные угли. Это огонь победы над своими страхами и опасной решимости идти до конца в этой войне.

И я бесстыдно пялюсь на него и понимаю, что ему важна не столько успешность задуманного плана, сколько само ощущение того, что у него хватило наглости вообще всё это начать. Спланировать. Продумать. Претворить в жизнь собственное детище, которое нагнёт раком две компании с отменным штатом специалистов в области информационной безопасности.

И самое главное — компанию собственного отца.

Ожидание растягивается и противно липнет к рукам, как пережёванная жвачка, сигаретный дым нагло заползает в квартиру с балкона, куда все выбегают покурить, чтобы отвлечься на пару минут и охладиться влажным мартовским воздухом, а растворимый кофе сегодня какой-то особенно паршивый на вкус, зато привычно бодрит своим горьковатым ароматом.

Я пытаюсь заниматься своими делами для аспирантуры, но сосредоточиться никак не получается, и мысли расползаются бесформенной вязкой субстанцией, и слух против воли цепляется за каждый шорох. Но самое отвратительное, что я из раза в раз обнаруживаю, что сфокусировалась уже не на мигающем на экране ноутбука курсоре, а на верхней пуговице белой рубашки Кирилла.

Мой прямой и пронзительный взгляд он трактует по-своему, как и чрезмерную задумчивость и рассеянность, вообще мне не свойственную.

— Полагаю, особой необходимости сидеть здесь у нас нет, — замечает он, демонстративно поглядывая на часы, — можем расходиться спать. Если нам нужно будет срочно бежать из страны, я дам вам знать.

— Я пока разложу кресло в гостиной, — срывается с места суетящийся пуще прежнего Ромка, но оказывается решительно перехвачен за руку уже почти в дверях.

— Не надо. Кирилл не будет ложиться, а я пока уйду, — спокойно поясняет Глеб и получает согласный кивок от Зайцева, слишком усердствующего с самоуверенной улыбкой, чтобы можно было в неё поверить.

В постели я долго кручусь, жмурюсь и стискиваю пальцами подушку, но заснуть получается только в тот момент, когда приходит смирение с очередной бессонной ночью.

Сквозь густое сплетение ветвей над головой почти не видно солнечного света, и тьма издевательски неторопливо подбирается ко мне со всех сторон, когтистыми лапами впивается в щиколотки, сбивает с ног, наваливается сверху тяжёлой ледяной тушей и сдавливает моё горло, не позволяя дышать. Я дёргаюсь, извиваюсь, отчаянно хриплю, пытаясь скинуть её с себя, но как и всегда отчаянно проигрываю в этой неравной схватке. Сердце заходится от страха, грудь сдавливает невыносимой болью и вместе с противным хрустом трескающихся рёбер меня вышвыривает обратно в реальность, гнетущую намного сильнее этих кошмаров.

В ванной комнате я оказываюсь быстрее, чем успеваю толком проснуться. Стою прямо в темноте, вцепившись в края скользкой раковины и склонившись так низко, что в лицо бьют брызги включённой на максимальный напор холодной воды. И мне так страшно, чёрт побери, что хочется забиться в ближайший угол и никогда оттуда не вылезать. Покрыться плесенью, заржаветь, сгнить заживо или исчезнуть.

Всё, что угодно, лишь бы больше не оставаться на очную ставку со своими внутренними демонами.

На кухне горит свет, и ноги сами несут меня к нему навстречу, а разум охотно подкидывает достойные варианты оправданий собственной слабости. На этот раз меня не удивляет вид работающего в половине четвёртого ночи Кирилла, как не задевает и тот факт, что моё появление он снова предпочитает не замечать.

— Хотелось бы верить, что спать тебе мешает совесть, — срывается с моих губ, по которым тут же хочется сильно хлопнуть ладонью. Разбить их до крови и наказать за предательство, за чёртов сговор против меня же, пронесённый сквозь многие годы.

— Увы, спать мне мешает только переписка с деловыми партнёрами из Токио, — его взгляд продолжает избегать меня, но один уголок губ тоже предательски ползёт вверх, словно моё предположение кажется ему по-настоящему забавным. Пальцы отрываются от клавиатуры, быстро снимают и откладывают в сторону очки, а потом яростно трут переносицу.

Рукава рубашки закатаны им почти до локтя, выставляя напоказ огромный шрам, тянущийся через всё предплечье его правой руки. Длинный, кривой и глубокий, вызывающе-алого цвета, он выглядывает из-под белоснежной ткани, перекручивается и сплетается с рисунком сильно выпирающих вен и внезапно останавливается на запястье, словно ныряет вглубь загорелой кожи и прочно закрепляется под ней.

Я смотрю на эту метку, грубую и уродливую, и от участившегося дыхания во рту становится почти болезненно сухо. Чувства, противоречивые и не до конца понятные, сплетаются внутри тугим комом, который распекает грудь, резко срывается, падает в самый низ живота и разлетается там горячими искрами.

Растерянно мечусь взглядом по столу, по инерции хватаю кружку, успевая отметить, что теперь она точно моя, — на краю белой глазури ещё красуется смазанный отпечаток персиковой помады, — и делаю жадный глоток.

Кофе горячий, крепкий и ароматный. Явно сварен, а не разведён кипятком из гранул, потому что у меня на языке остаётся лёгкий осадок мельчайших кофейных песчинок. И на этот раз — с сахаром.

Не представляю, какие эмоции сейчас можно увидеть у меня на лице, потому что контроль над собой я теряю окончательно и бесповоротно. С немым вопросом, недоверием и изумлением гляжу на Кирилла, пока тот не бросает в мою сторону один мимолётный взгляд и не произносит отрешённо-короткое:

— Я могу пить и сладкий.

И возвращается к своей важной рабочей переписке, словно этим дал ёмкое объяснение всему происходящему: и тому, какого чёрта взял мою кружку, не удосужившись её даже помыть, и тем более тому, зачем готовил с расчётом на мой вкус.

Но вместо того, чтобы задать свои правильные — неправильные вопросы, я молчу и делаю вид, словно ничего не было. Отвлекаюсь. Нервно вычёркиваю это происшествие из своей памяти и обещаю себе никогда больше о нём не вспоминать.

Потому что не уверена, что смогу выдержать его ответы. Какими бы правильными они не были.

* * *
Первые полученные из компании Войцеховских данные я обрабатываю на каком-то автоматизме, не вникая и не вдумываясь. Цифры мелькают перед глазами чёрными мушками, сливаются друг с другом и складываются в один и тот же сигнал азбуки Морзе, ритмично отстукиваемый длинными худощавыми пальцами по клавиатуре.

Три коротких — три длинных — три коротких.

Осознание того, что мне всё равно придётся этим заниматься, совершенно не успокаивает и не помогает смириться. Я наспех просматриваю новые таблицы и стараюсь не замечать ничего вокруг. Не слышать обсуждения программы между Ромой и Кириллом и шутки Глеба, не видеть постоянно направленный на меня тяжёлый, мрачный взгляд и не пить этот блядский кофе, исправно появляющийся передо мной на столе.

Просто кружки у нас до сих пор только три, и Глеб с Ромой не спешат отказываться от своих в чью-либо пользу. А я впервые в жизни не спешу решить проблему сразу же, как только она возникла. Вместо этого я просто убегаю — делаю действительно важную работу на отъебись, лишь бы скорее уйти в спальню и погрузиться в череду изнурительных снов.

А потом просыпаюсь под утро и, задыхаясь, стою у настежь распахнутого окна, судорожно выхватывая ночной воздух. И повторяю, повторяю про себя наставление Бродского, даже сквозь гулко колотящееся сердце различая, как там, на кухне, с тихим щелчком проваливаются под подушечками вечно прохладных пальцев клавиши.

Три коротких — три длинных — три коротких.

Мне страшно думать, что до апреля ещё, — всего, — пара недель. И скоро я буду засыпать и просыпаться под звук разбивающихся о карниз капель, а снег под ногами снова растает и потечёт по улицам грязными ручейками, и каждый раз, когда заклевавший носом водитель резко затормозит и шины его машины громко взвизгнут от приложенных усилий, на меня накатит невыносимая тревога, из-за которой придётся обхватывать себя за плечи и делать вдох за вдохом.

Три коротких — три длинных — три коротких.

Меня трясёт от страха и холода, но подняться не получается, потому что ноги оплетают извилистые и длинные корни, торчащие прямо из земли. Ярко-алого цвета, они намертво впиваются в мои лодыжки и медленно прорастают под бледную кожу. Всё, что выходит сделать, — лишь повернуть голову вбок и прислониться щекой к мягкому и влажному мху, рвано выдохнуть, закусить губу, чтобы не заскулить от боли. Густая чаща леса расплывается и размазывается перед глазами, превращаясь в огромные тёмные пятна. Зелёный, серый и коричневый. Живое, умирающее и разложившееся.

Запах у хвои тяжёлый, терпкий, но согревающий. И мне становится не хорошо, но нормально. Словно тело больше не собирается умирать. Словно мысли о смерти уже не пугают меня так, как прежде.

И просыпаюсь я с этим навязчивым запахом, которого неожиданно так много, что во рту слегка горчит. Подушка подо мной мокрая, и пальцами удивлённо провожу по лицу, потом трогаю чуть спутавшиеся на затылке волосы, — нет, не плакала, просто вспотела во сне. Одеяло перекрутилось вокруг ног и мне приходится присесть и раскрутить его, чтобы всё же выбраться из кровати.

Анализировать что-то нет сил. И так знаю: нервы уже на пределе. На меня свалилось слишком много, чтобы выдержать такой темп и не дать сбой в самый неподходящий момент.

Например, сегодня, в три дня ровно. Когда мне нужно будет вставить одну маленькую флешку в свой рабочий ноутбук и запустить ту самую программу.

Я целенаправленно иду именно к Зайцеву, даже не глядя на время, наверняка застрявшее где-то в интервале между трёх и пяти часами утра. Хотя бы в этом моё тело пока ещё придерживается постоянства.

— Мне не положено никаких дополнительных инструкций? — спрашиваю прямо с порога и чуть сникаю голосом к концу предложения, сразу заметив перемены.

Кирилл ничего не печатает. Видимо, давно, потому что его очков нигде не видно. Просто сидит, подпирая рукой подбородок и смотрит в пустую стену. Задумчиво, напряжённо. Болезненно. Не как человек с огромным могуществом, привыкший получать своё любым путём и брать от жизни больше, чем причитается, а как ребёнок, лишённый детства и слишком рано и чётко осознавший, что надежды нужны лишь для того, чтобы разбиваться в пыль при столкновении с реальностью.

Мне больно видеть его таким. И обычный-то раздражающе нахальный Зайцев отбрасывает меня на десять лет назад эффективнее любой машины времени, а сейчас я настолько отчётливо чувствую под собой продавленный бабушкин диван и слышу скрип раскладушки, что по телу пробегают мурашки.

— Глеб скоро придёт, — отзывается он и поднимается с места, в один шаг оказываясь у плиты.

За тем, как он варит кофе в турке я наблюдаю без особенного интереса. Просто механически слежу взглядом за отточенными движениями обтянутых чёрной водолазкой рук и тем, как длинные пальцы ловко управляются со всеми банками — крышками — ложками, а потом ныряют вглубь сахарницы и достают два кубика рафинада. Именно в этот момент я ловлю себя с поличным и резко отворачиваюсь, мысленно отвесив себе смачную оплеуху.

Что же ты делаешь, Маша.

Он ставит кружку на стол аккурат посередине между нашими местами. Медленно. Вдумчиво. Не случайно. Теперь уже точно — нет.

Я хочу задохнуться от кофейного аромата, так бесцеремонно ворвавшегося в моё пространство. Хочу посильнее оттолкнуть человека, влезшего в мою жизнь ещё более нагло и словно действительно не испытывающего ни капли сожаления из-за того, что лишил меня сестры. Ещё тогда, десять лет назад, задолго до её смерти.

Но мы замираем оба. Он — сбоку от меня, опасно возвышается исполинской статуей и как будто даже не дышит. Я — набираю полные лёгкие пьянящего кислорода, чтобы наконец уверенно послать его нахер, но сдуваюсь как выпущенный из рук шарик, чувствуя прикосновение.

Его пальцы зарываются в мои волосы и аккуратно перебирают прядь за прядью, а я не могу отстраниться или спросить, что он делает. Не могу совладать со своими мышцами, заледеневшими и ноющими от разрывающих их изнутри кристаллов льда, не могу пошевелить губами, онемевшими и дрожащими, не могу сдержать дикую злобу, которая разрастается, закручивается внутри и рвётся наружу разрушительным смерчем, желающим разорвать нас обоих в мелкие клочья.

Он опускает что-то на стол, на мгновение касается пальцами тыльной стороны моей ладони, мёртвой хваткой вцепившейся в мышку. Пёрышко. Маленькое, светлое, с коричнево-рыжим пятном. Наверняка вылезло из подушки, пока я крутилась во сне.

— Пойду собираться, — отмираю я только в тот момент, когда он возвращается на своё место. Просто потому что нет сил и дальше смотреть на эту равнодушную, лишённую эмоций маску и гадать, кроется ли под ней хоть что-то человеческое.

Мне не интересно. У меня давно уже своё скучное, размеренное существование, в котором нет места призракам прошлого.

Только нет оправдания, почему на языке я снова чувствую кислый вишнёвый привкус вперемешку с коньячной горечью.

* * *
Глеб обещал, что будет ждать в первом переулке от здания нашей компании. Весь продуманный, идеально отточенный план заключался в том, что в три часа ровно я запускаю программу, и при любых проблемах немедленно сбегаю. Только поверить в то, что при тревоге службы безопасности меня свободно выпустят из офиса, никак не получалось.

Я стараюсь не выделяться. Заваливаю рабочий стол папками с документами, завариваю себе кофе, к которому за несколько часов так и не нахожу сил прикоснуться. Живот сдавливает болезненными спазмами страха, тревога проходится по телу ударами раскалённого ремня и посыпает свежие раны снегом, и мне приходится намного чаще обычного бегать в туалет, чтобы холодной водой смыть с лица выступившие капельки пота и полюбоваться своей нездоровой бледностью.

По всему отделу торчат пожухлые бутоны красных роз, преподнесенных нам ещё на восьмое марта и теперь свято хранимых как тотем для преклонения перед щедростью начальства. К удивлению Никеевой, я свои тоже храню: пурпурная коробка, из которой торчит ранее шикарный букет, удачно прикрывает от чужих глаз тот самый разъём на ноутбуке, из которого ближайшие недели две должна будет выпирать маленькая полоска выданной мне флешки.

Телефонная трель вплетается в монотонный бубнёж переговаривающихся бухгалтеров, шуршат перебираемые наманикюренными пальчиками листы, клацают клавиши и тихо сопит над головой кондиционер. Звуки, звуки, звуки заполняют сознание и ритмично отсчитывают минуты до злополучного часа, никак не желающего наступать и изводящего меня неопределённостью.

— Маш, может сходишь с нами? — Вика тормошит меня за плечо и удивлённо приподнятыми вверх бровями показывает, что это отнюдь не первый вопрос, который прозвучал от неё прежде, чем я вынырнула из-под мутной толщи собственных страхов в окружающую действительность.

— Нет, я не хочу есть, — по тому, как она закатывает глаза, у меня получается примерно прикинуть будущее количество уговоров присоединиться к коллективу — раз, и не бросать её одну в тех местах, где слишком вероятна встреча с нашим обворожительным директором — два.

Илья Сергеевич и так слишком часто стал наведываться то на общую кухню, куда обычно отправлял своего секретаря, то лично приходить в финансовый отдел за какими-нибудь ерундовыми бумагами, и после третьего подобного случая это начало казаться странным даже с учётом того, что кабинет его находился на одном с нами этаже.

Вика, которой выделили самое неудачно расположенное место, — спиной ко входу и боком к основному коллективу из наших опытных финансовых мегер, — только заслышав приторный мужской голос цепенеет, бледнеет, покрывается румянцем и смотрит на меня жалобно. И я прохладно отвечаю на все его вопросы, игнорирую попытки пошутить и слишком грубо намекаю, что он мешает нам работать. Как будто очень хочу оказаться внезапно уволенной.

Как будто очень хочу развести руками перед трясущимся от злости Кириллом, выйти из придуманной им игры по стечению почти независящих от меня обстоятельств и даже вернуться к себе домой с дыркой в груди, — на этот раз самой что ни на есть настоящей.

— Мы вчера с Ромой пили вино и, кажется, я перебрала. Мутит, — бросаю я вдогонку Вике, когда большая часть отдела уже плотным косяком рыбёшек продвигается в коридор и наш разговор может услышать разве что тихая курносая женщина, уже привыкшая к моим странностям и с недавних пор переставшая изумлённо оборачиваться после каждой фразы, не укладывающейся в рамки этикета.

— Мне уже нравится этот Рома, — её губы складываются в довольную «ты-мне-ещё-всё-расскажешь» улыбку, — знаешь, с тех пор как вы вместе, ты стала намного мягче. И перестала высыпаться.

Я качаю головой, а она смеётся, подмигивает мне и уходит есть, даже не подозревая, что должна бы быть уже сыта по горло моей ложью.

Оставшись один на один со своими опасениями, я медленно схожу с ума. Дрожу. Дышу глубоко и размеренно, уставившись в одну точку и пытаясь ни о чём не думать. Мечтаю перейти в авиарежим: не принимать звонки и сообщения, не обмениваться ни с кем данными, зависнуть на каких-нибудь относительно цветных картинках из своей памяти и стать настолько бесполезной, чтобы никому больше в голову не пришло пытаться меня использовать.

Ни-ко-му, сукин сын Зайцев, больше никогда и никому.

В два все возвращаются с обеда, а у меня к горлу подкатывает тошнота и начинает кружиться голова. Несколько глотков кофе делают ещё хуже: кровь пульсирует в венах рваными, асинхронными толчками, ищет наиболее тонкое место, чтобы прорвать его и выскочить за пределы не по годам изношенного тела. Сердце сдавливает, стягивает стальными нитями, пробуждая только что задремавшую косматую панику.

Только не здесь, Маша, только не здесь и не сейчас!

У меня нет ни единого шанса спрятаться от панической атаки, зато есть несколько мгновений, чтобы спрятать себя, трясущуюся в агонии, от окружающих.

Срываюсь с места, на ходу бросая скомканное «я сейчас». На подгибающихся ногах пересекаю огромное пространство, покачиваюсь на тонких высоких каблуках и бедром задеваю несколько острых углов на расставленных шахматкой рабочих столах. Осознанно отвлекаю себя от страха ноющей болью, чтобы успеть дойти хотя бы до коридора, а потом бежать, бежать, бежать по извилистому стеклянному лабиринту, не оглядываясь и не оборачиваясь на вытягивающиеся в отвратительные хищные морды лица людей.

Мне нужен воздух. Много воздуха, чтобы справиться с собой, вернуться на положенное место и сделать всё как следует. Потому что я не умею иначе, хотя очень хочу.

За первым же поворотом судьба хватает меня за шкирку и издевательски подбрасывает навстречу небольшой делегации, важно вышагивающей в сторону кабинета директора. Илья Сергеевич идёт на полшага впереди, лениво выслушивает своего занудного заместителя и блистает в самом прямом смысле: на нём белоснежная рубашка со слишком уж небрежно закатанными до локтя рукавами и костюм-двойка пепельно-голубого цвета из ткани, отливающей перламутром под офисным освещением. Он безупречен ровно настолько, чтобы фантазия смело перенесла его в какой-нибудь ролик с рекламой мужской одежды.

Но не настолько, чтобы поверить, что этот баловень судьбы с лукавой улыбкой и лёгкой небрежностью в светлых волосах действительно способен возглавлять огромную компанию.

И как бы не был хорош собой Лирицкий, мой взгляд всё равно перескакивает на идущего рядом с ним Кирилла. По нему и не скажешь, что не спал уже три ночи подряд: выглядит отдохнувшим и расслабленным, со скукой смотрит на офисные стены и с обидным снисхождением — на меня.

— Машенька, день добрый, — игриво бросает мне Илья Сергеевич, когда расстояние между нами остаётся совсем ничтожным и мне остаётся лишь благодарить своё тело, по инерции продолжающее нестись вперёд, к спасению от накатывающего удушья.

— Добрый, — киваю в ответ, из-за шума в ушах вовсе не различая свой собственный голос. Пол дрожит и покачивается под ногами, трескается, разъезжается передо мной в стороны, открывая вход в персональный ад. Удушающе жарко. Страшно. Необратимо.

И высокая фигура, облачённая во всё чёрное, словно замирает на мгновение, поравнявшись со мной, и вскользь задевает мой локоть. Еле ощутимо. Горячо. Специально. Так, чтобы я от неожиданности подняла голову, встретилась взглядом с самим Дьяволом и обожглась о полыхающий в его глазах огонь преисподней.

Ощущение смерти, серой тенью скользящей за моей спиной, выталкивает меня на маленький балкончик, роняет на колени прямо в лужу подтаявшего снега и задирает мою голову к серому небу. Только глаза затягивает беспросветной тьмой, едким чёрным дымом от адского костра, графитовым туманом гиблого хвойного леса, заливает грязной и тухлой водой бездонного колодца, засыпает рыхлой влажной землёй, поросшей тёмно-зелёным мхом.

Меня душит, давит и разрывает так, что начинают собираться слёзы, которые давно уже следовало выплакать.

Но не сейчас. Сейчас мне нужно собрать по клочкам своё равновесие и научиться заново дышать.

А потом понять, что Кирилл здесь делает.

Десять лет назад.

Невыносимый зной неохотно отступил после нескольких дней лёгкой мороси, успевшей на удивление хорошо пропитать землю. И я смотрела на свои исчерченные грязными брызгами щиколотки не столько с брезгливостью, сколько с тоской. Потому что могла бы постараться и объехать особенно глубокие лужи. Могла бы пройти вслед за всеми, протоптанной дорожкой, а не влезать в притягательные заросли сорняков, к средине лета уже дотягивающих мне до носа. Могла бы проявить благодарность к щедрости Ксюши и, неохотно надевая очередной её светлый, невесомо-воздушный сарафан, не сидеть в нём на влажной траве, рискуя окончательно заляпать.

Я наблюдала за тем, как ребята плещутся в прохладной речной воде, обливают друг друга, устраивают догонялки вдоль берега, — с удовольствием разогреваются, прежде чем совершить очередной заплыв до островов. Разбитое недавно колено нещадно саднило, — наверное, потому что пальцы до сих пор по инерции тянулись к ранке и беспощадно расковыривали свежую кровяную корочку, снова выдёргивая оттуда несуществующие соринки.

Зажмуриться. Вдохнуть поглубже. Забыть.

О холодных прикосновениях на содранной коже, и как скользил вдоль кровавых ниточек тёмный вязкий взгляд, под которым всё застывало, замерзало, немело. И как собственное имя неожиданно пробрало до мурашек, стало резким, оглушающим и горячим, как пощёчина.

Это был сильный испуг. Болевой шок. Последствия почти бессонной ночи, когда я проснулась за полночь от трели капель по карнизу и больше не смогла уснуть: лежала, прислушиваясь к щелчкам открываемой-закрываемой входной двери и чувствуя запах сигаретного дыма, тянущегося из окна лестничной площадки и воровато прошмыгивающего внутрь комнаты через приоткрытую форточку.

Меня изводила необъяснимая тоска, не тихая и светлая, а съедающая изнутри огромной тёмной субстанцией, чёрной дырой, которая засасывала в себя все только появляющиеся импульсы эмоций. Сколько бы я не пыталась вырвать это из себя, становилось только хуже. Мы соединялись, приживались, становились зависимы друг от друга, и мне больше не хотелось оставаться одной. Пусть с тьмой, обволакивающей сердце, лишь бы не наедине с реальностью.

— Чё, ботаники опять на берегу? — ухмыльнулся Паша, выбежавший из воды ради нескольких жадных глотков пива, предусмотрительно оставленного в тени мощного дерева с раскидистыми ветвями. Он придирчиво следил за Зайцевым, который отрешённо разгуливал чуть позади меня, среди бело-жёлтых извилин донника и пушистых кисточек ковыля, изредка присаживался на корточки и увлечённо копошился среди травы, игнорируя все попытки Паши его задеть.

А Тырин и не думал отступать, несмотря на то, что его постоянная агрессия успела порядком утомить всех, включая Ксюшу, чьего внимания он так отчаянно добивался, ежеминутно высказываю готовность вцепиться в глотку любому, кто встанет у него на пути. Кирилл на его пути не вставал и, откровенно говоря, ни разу не попытался вынести на всеобщее обозрение свою симпатию к моей сестре, которая, безусловно, была, — её просто не могло не быть, ведь Ксюша до одури нравилась всем без исключения, и сама она не стеснялась без какого-либо повода строить ему глазки или неожиданно бросаться с объятиями, смотреть на которые мне становилось немного стыдно.

Но как бы себя не вёл Кирилл, он жил с нами под одной крышей. Спал с Ксюшей в соседних комнатах. Ужинал с ней за одним столом на маленькой узкой кухоньке. И за всё это Паша испытывал к нему искреннюю, пылкую, не поддающуюся контролю ненависть, каждый выплеск которой невольно касался всех нас.

— Ну да, ты ж с ногой, — сам себе напомнил Тырин, покосившись на мою голень, до сих пор перепачканную витиеватыми подтёками зелёнки, щедро выплеснутой мне на рану Кириллом. — А ты, Зайцев, почему с нами не идёшь? Стесняешься что ли?

— Да, Паш. Давно стесняюсь признаться, что ты не в моём вкусе и у нас с тобой ничего не выйдет, — голос Кирилла спокойный и отстранённый, и если бы он только поднял взгляд, то увидел бы, как мерзкая улыбочка сползла с лица раскрасневшегося Паши. — Прости и иди плавать без меня.

— Ты совсем охуел что ли? — злобный рык привлек внимание остальных ребят, и Ксюша в одно мгновение оказалась рядом, взмахнула густыми светлыми волосами, обдавая Пашу прохладными брызгами, и схватила его за локоть.

— Паш, а я тебе говорила, что брать с собой больше не буду? — кокетливо напомнила она, неторопливо забрала из его рук бутылку с остатками пива и приложилась к горлышку, насмешливо поглядывая на него из-под полуопущенных ресниц.

Паша смотрел на неё с восторгом и обожанием. Его плечи приподнялись вверх и резко опустились, выдавая глубокий судорожный вздох, рот чуть приоткрылся, словно он хотел что-то сказать, но не смог, и только несколько раз нервно облизал свои губы.

А я не сдержалась и отвернулась, не желая становиться свидетелем этой впечатляющей картины. На языке осела вязкая горечь, имя которой мне не удавалось подобрать. Отвращение? Стыд? Зависть к тому, какое впечатление могла производить родная сестра, пока от меня люди шарахались, как от прокажённой?

Ксюша много раз убеждала меня, что мозги нужно использовать как липкую сладкую ленту, в которую рано или поздно попадётся достаточно большая и жирная муха, а не носиться с ними наперевес, как с огромной бесполезной мухобойкой.

Но я так не умела. Или не хотела. И просто отворачивалась всякий раз, когда она вот так открыто демонстрировала, какой я могла бы быть, откажись от своего упрямства.

— Ксюх, да мы же шутим просто, — пролепетал подтаявший и размякший Паша.

— Ну-ну, знаю я твои шуточки, — фыркнула она, сунула ему обратно пустую бутылку и, погрозив пальчиком, пошла к воде, бросив через плечо: — Ждать тебя не будем!

— Я уже бегу! — заверил её Паша и, дождавшись когда она отойдёт на достаточное расстояние, злобно зыркнул в сторону Зайцева, продолжавшего делать вид, будто всё происходящее его никак не касается. — Продолжай собирать свои цветочки. Будешь много пиздеть, в больничку с ними и поедешь.

Кирилл проводил его широкую, накачанную спину искренней улыбкой и презрительным взглядом, от сочетания которых мне вдруг стало как-то не по себе. Холодно. Словно по оголённой коже медленно водили кубиком льда, заставляя мелкие волоски встать дыбом и оставляя влажный след, растекающийся и медленно впитывающийся в кровь сильным ядом.

Пальцы вновь коснулись ноющего колена, провели по тонкой и шероховатой бордовой корочке, подцепили и содрали её, смахнув подушечкой тут же выступившую капельку крови. Вот только почему же больно всё равно в груди?

Я стала рассеянной. Забывчивой. Перестала заниматься, до сих пор не прикоснувшись ни к одному из увесистой стопки учебников, которые откладывала себе на лето. И каждый раз, сталкиваясь в коридоре с Кириллом, который держал в руках одну из моих книг и с еле уловимой насмешкой, укором, тоской спрашивал, когда же мы снова будем учиться, я придумывала какие-то скомканные оправдания, раздражённо вырывала у него книгу, чтобы потом швырнуть обратно в общую кучу и злилась сама на себя за эти детские выходки.

Я лучше одна. Не сегодня. Я это уже прочитала. Кажется, тебя бабушка искала.

А в его глазах рассыпалась увядшейшей трухой коричневая осенняя листва, сплетались рваным полотном изумрудные перья папоротников, стелился по сырой земле серебристый туман, и всё страдало, выло, извивалось в предсмертной агонии и пульсировало так, что дрожало всё тело. Потому что это неправильный ответ, неправильный ответ. Неправильный. Ответ.

И он это знал.

Зайцев замер совсем рядом со мной. Вроде бы и сбоку, но на каких-то полшага позади. И самым тяжёлым оказалось не повернуться к нему и не попытаться перехватить взгляд, наверняка как и у меня обращённый к удаляющимся по водной глади тёмным точкам.

В каждый чёртов заплыв до островов я с трясущимися от подсознательного страха руками наблюдала за светлой макушкой сестры, под обеденным солнцем отливающей золотом, а на расстоянии превращающейся лишь в обычное блеклое пятно. Смотрела, хотя клялась себе этого больше не делать, ведь где-то там, в подкорке сознания, до сих пор трепыхалась болезненная мысль о том, что родители умерли прямо у меня на глазах и я не смогла ничего сделать. Вдруг прямо сейчас, в этот тусклый летний день, всё повторится вновь?

— Не шевелись, — внезапно прошептал Кирилл, и я подчинилась. Только обратилась не в камень, а в наспех слепленную песчаную фигуру, готовую рассыпаться от любого грубого прикосновения.

И я вплетала в свой погребальный венок только что распустившиеся бледно-розовые бутоны оставшихся в голове вопросов, оборачивала шершавую, тугую лозу гордости вокруг хрупких светлых стебельков сомнений и расправляла острые и колючие листья совершенных ошибок. Оставалось только вложить туда кровавые цветы, проросшие прямиком в моём сердце и до сих пор не получившие правильного названия.

Он неторопливо перебирал мои волосы, перекидывал пряди вперёд, рассыпал их по груди и по-детски пухлым плечам, лишь изредка касался шеи самыми кончиками прохладных пальцев. И сердце больше не стучало маленькими молоточками, оно замирало, сокращалось и болезненно дёргалось, когда из него прорывались один за другим всё новые и новые капельки-зачатки, набухающие с током крови и распускающиеся, раскрывающиеся невинно-белыми хрупкими лепестками.

Я зажмурилась, задержала дыхание и медленно умирала. Молилась Богу, чтобы прошло, отпустило, закончилось. Уверенно раскладывала свои мысли по полочкам, где им быть и положено, а чужие, раздражающие и неправильные чувства запирала в самый тёмный и страшный чулан, для достоверности закрывая дверь на тяжёлую задвижку «простых биохимических реакций», амбарный замок «элементарного тактильного голода» и скрипучую цепочку «детской впечатлительности».

Только вот ничего не помогало. Я чувствовала. Впервые так ярко, чётко и на разрыв чувствовала что-то, с чем никогда ещё не сталкивалась и что не могла, — не хотела, — понимать.

— Вот, — довольный собой, подытожил Кирилл, и я в тот же миг распахнула глаза и обернулась к нему. В пальцах у него был пурпурный шарик репейника, заботливо вытащенный из моих волос и быстро перекочевавший ко мне на раскрытую ладонь. Найти бы ещё разумное объяснение, зачем он мне нужен. — На твоём месте я бы назвал его Пашей.

Пока он садился рядом со мной на траву, я начала смеяться. Так искренне, звонко и неугомонно, что пришлось закрывать себе рот ладонью, чтобы как-то сбавить громкость, пока мой смех не успел донестись до Ксюши, которая устроит из этого целое памятное событие и не успокоится, пока не вытрясет все подробности.

А рассказывать ей не хотелось. Пусть у меня её игрушки, на мне её сарафан и меня принимают только в компании её друзей. Хотя бы это должно остаться только моим.

Это — привязанность.

Та самая, от которой я шарахалась по углам нашей маленькой квартирки, обходя стороной высокую худощавую тень с растрёпанными волосами, наивно полагая, что если избежать физического контакта, то получится и эмоционально отгородиться от нежеланного соседа. Но вот, не вышло.

Иногда так случается — сколько бы сил, времени и упорства не было потрачено ради достижения цели, она всё равно выскальзывает прямо из рук. Или, напротив, сама крутится поблизости, напористо, но аккуратно вторгается в пространство, которое должно было остаться запретным навсегда.

Но главное, что это — привязанность. Потому что в тот же самый миг, как я дала имя этому дикому, хищному, неизведанному чувству, оно замурчало и покладисто легло на брюхо.

Это — просто привязанность. И теперь осталось только найти нужный учебник, чтобы разобраться, что же делать с ней дальше.

— Ты не умеешь плавать? — вопрос вырвался из меня легко, как и любые другие слова, заставлявшие людей вокруг ощущать себя некомфортно. Вот и ухмылка Кирилла, впервые с воскресенья третьего мая так сильно напоминавшая улыбку, оборачивается мрачным оскалом.

— Не умею, — на удивление спокойно согласился он и пошарил рукой по своим карманам, пока не вытянул наружу помятую пачку сигарет и потрёпанную зажигалку. Впервые так близко я видела, как он зажимал сигарету тонкими, чётко очерченными губами, прокручивал пластиковое колёсико худощавыми длинными пальцами с выступавшими суставами, выдыхал из себя маленькое сизое облачко с запахом, который почему-то знала наизусть. А потом он покосился на меня и добавил: — Меня никто не учил.

Даже смешно, но меня плавать учил тот самый Паша Тырин, который сейчас скорее бы утопил своими собственными руками. Четыре года назад я ещё не была настолько раздражающе-противной всезнайкой, стремящейся высказать своё мнение в любой неподходящей для этого ситуации, а ему в голову тогда ещё не успели ударить спермотоксикоз и щенячья любовь к моей сестре, из глупого, но доброго и отзывчивого домашнего мальчика сотворившие неадекватную гориллу с интеллектом чуть выше среднего среди себе подобных.

— И не сказал никому из-за Паши?

— Пока что он и так отлично выворачивается, на пустом месте находя новые причины, к чему бы придраться. Не ожидал от него такой изобретательности, — его голос низкий и тихий, серый и пасмурный, как октябрьское небо, а взгляд пугающе-пустой, глубокий и затягивающий, словно раскинувшаяся под ногами тёмная бездна. Он посмотрел на небо, покрытое сетью трещин-ветвей над нашими головами, повернулся ко мне, усмехнулся. — Можешь подарить ему эту информацию на день рождения. Воспользуется, как только я сюда вернусь.

— Зачем тебе сюда возвращаться?

— А ты думаешь, меня там ждут? Сомневаюсь, что спустя восемнадцать лет все родственники встретят меня с распростёртыми объятиями и примут, как родного.

— А ты сам их примешь? — я подтянула колени к груди, поёжилась от пробежавшегося по плечам холодка, когда Кирилл случайно задел меня локтем, и заодно прикрыла краем сарафана разбитое колено. Снова чешущееся от жгучей боли и сочащееся кровью, размазывающейся по хаотичным разводам зелёнки.

Только бы выбросить из мыслей смелое предположение о том, что он действительно сюда вернётся. И сотню раз повторить, что это — привязанность, вот отчего внутри всё трепещет и тянется навстречу заведомо гиблому холоду.

А он придвинулся ещё ближе, позволяя прочувствовать исходившие от него волны ненависти, настолько обескураживающей, пугающей, объяснимо-предсказуемой, что мне хотелось протянуть руку и узнать, какова же она на ощупь. Словно я уже тогда знала, что мне суждено будет примерить эту ненависть на себя на долгие, мучительно пропахшие хвоей годы.

Кирилл же прищурился, яростно вдавил бычок во влажную землю под своими ногами и уверенно произнёс:

— Никогда.

Глава 6

Мне невероятно везёт, что балкон, часто используемый особенно ленивыми сотрудниками в качестве ближайшей доступной курилки, на этот раз пуст. В голове до сих пор роятся и жужжат тысячей пчёл вопросы, сомнения и догадки, но размеренное, глубокое дыхание помогает прийти в себя, несмотря на то, что каждый жадный глоток колючего воздуха больно царапает глотку.

Ладонь цепляется за перила, смазывает капельки подтаявшего снега и опасно проскальзывает по ледяной аллюминиевой поверхности, прежде чем удаётся найти надёжную опору для дрожащих и подгибающихся от слабости ног. К счастью, последствия моего недавнего жёсткого приземления на колени сквозь плотные чёрные чулки совсем незаметны, и остаётся только промокнуть салфетками оставшиеся на них мокрые пятна.

И привыкнуть не морщиться каждый раз, когда плотная ткань облегающей офисной юбки и шелковистые волокна капрона елозят и трут по содранной коже.

После дикого жара, обдавшего тело во время неожиданной встречи с Кириллом, меня так трясёт от холода, что зубы громко клацают друг о друга, а кожа чешется и ноет, словно вот-вот с хрустом потрескается и осыпется, как тонкая корочка льда. Я обхватываю себя руками, растираю плечи, беспощадно сминаю полупрозрачную кремовую блузку и пытаюсь убедиться, что снова способна уверенно держаться на каблуках и не упаду навзничь после первого же опрометчиво быстрого шага.

Не хочу возвращаться обратно. Потому что только переступив порог и вновь оказавшись в издевательски-светлом коридоре со своими тёмными мыслями, мне придётся сделать мучительный выбор: снова добровольно отдать свою душу Дьяволу, который однажды уже поигрался с ней и выбросил за ненадобностью, или развернуться и бежать как можно быстрее и дальше отсюда, надеясь, что в этот раз он не то, что не сможет меня найти, — просто не захочет.

Я тяну на себя дверь, делаю один шаг вперёд и почти врезаюсь в Кирилла. По инерции пытаюсь отступить назад и спрятаться, но он ловко обхватывает меня за талию и припечатывает к стене в тот же момент, когда рядом раздаётся оглушительный хлопок двери, отрезавший мне возможность к отступлению.

— Камеры, — шепчет он сдавленно, горячими губами касается уха, дыханием выжигает тонкую и нежную кожу дотла, носом зарывается в мои волосы и заполняет собой всё моё пространство, мои мысли, мою жизнь. Я ощущаю его прикосновения каждой клеточкой плавящегося в огне тела, смотрю напряжённо на волнистые пряди каштановых волос, на воротник чёрной рубашки, оттеняющей загорелую шею с пульсирующей на ней веной, полной грудью вдыхаю запах свежести и прохлады хвойного леса, горько-согревающий кедровый аромат, отбрасывающий меня в хитросплетения собственных снов.

Нет, нет, нет. Этого не может быть. Не может!

Я выдыхаю резко и испуганно, облизываю губы и клянусь себе, что не хочу сейчас ничего чувствовать. А сама хочу, хочу, больше всего хочу ощутить привкус вишни, глотнуть терпкого коньяка с самого кончика влажного языка, скривиться от горечи, с которой просыпаюсь из раза в раз.

Его ладонь тем временем проводит по спине, спускается на бедро и быстро опускает в карман моей юбки небольшой твёрдый предмет. Новая флешка?

Он отступает на расстояние, достаточное лишь для нормального вдоха, упирается руками в стену по обе стороны от меня и я дёргаюсь совсем как глупая птичка, готовая разбиться насмерть о золотые прутья подаренной ей клетки. Делаю рывок вперёд, вжимаюсь в него всем телом и тут же пытаюсь отпрянуть, больно ударяясь спиной. Хочу поднять руки, упереться ему в грудь и оттолкнуть от себя, оттолкнуть как можно сильнее и больнее, навсегда прогнать его вон, но пальцы путаются, плутают, в отчаянии хватаются за его предплечья, комкая шелковистую на ощупь ткань рубашки.

И я просто висну на нём, отчётливо понимая, что лишь один шаг назад — и моё тело просто стечёт вниз вязким сгустком сварившейся крови. Я вскипаю, взрываюсь, горю изнутри, не решаясь поднять взгляд и увидеть едкую ухмылку на тонких губах.

Последнее, на что хватает сил — отвернуться, когда Зайцев снова наклоняется ко мне и ломает к чертям всю ничтожную дистанцию, позволявшую хвататься за ложные надежды о том, что мне удастся выйти из этого боя живой.

— Если я дам сигнал тревоги, ты немедленно бежишь, — хрипло, остро, до мурашек пробирает голос, вонзается прямиком в давно замороженное сердце, трескающееся и готовое вот-вот разлететься осколками. Сжигает, топит в океане растаявшего льда, утаскивает на самый край обрыва, с которого проще прыгнуть и разбиться, чем перетерпеть. — Первый уровень, машина сразу напротив лифта. Уезжаешь как можно дальше. И возьми с собой телефон.

Мне слишком тесно, чтобы попробовать вырваться. Слишком тесно под собственной пылающей кожей, чтобы отвечать за свои поступки. Слишком тесно сдавливает невидимой рукой шею, чтобы снова пошевелиться, рыкнуть, оттолкнуть его от себя. Или себя от него.

Лбом почти касаюсь его плеча. Щекой почти трусь о приятно прохладную ткань его рубашки. Затылком почти ощущаю лёгкое успокаивающее поглаживание его ладони. На виске почти чувствую его мимолётный поцелуй.

Дрожу. Задыхаюсь. Боюсь.

Господи, как же сильно я боюсь.

Прикрываю глаза всего на мгновение, позволяя себе побыть той слабой и испуганной девочкой, не понимавшей, что можно сделать с чувствами, от которых безжалостно раздирает на куски. А потом резко распахиваю их и вспоминаю, что выход как всегда логичен и прост: запретить себе чувствовать.

Вырваться от Кирилла оказывается удивительно легко. Одно решительное и быстрое действие, от которого перед глазами мерцают тёмные точки и приходится опереться ладонью о стену, чтобы не упасть, и я уже на свободе. Замираю в паре шагов от него, смотрю с искренней ненавистью и презрением, передёргиваю плечами и разглаживаю юбку, невзначай проверяя, надёжно ли лежит в кармане оставленный им предмет.

— Держите себя в руках, — выплёвываю из себя нарочито громко, а голос севший и обиженно дрожит. Напоследок позволяю себе один раз взглянуть ему в лицо, но на нём — ни единой эмоции, холодная равнодушная маска, лишённая даже ожидаемой мной самодовольной усмешки.

Это мне, мне нужно было держать себя в руках! Орать, драться и кусаться, как в те тревожные вечера, когда Паша приползал в снимаемую нами квартиру к полуночи, еле держался на ногах и дышал на меня перегаром, но всё равно лез обниматься и выплёскивал свою злобу, снова и снова повторяя, какая я чёрствая и фригидная сука.

Я привыкла быть чёрствой и фригидной сукой. А вот справляться со страхом и накатывающими слезами, прижимаясь к мужскому плечу — не привыкла. И теперь понимаю, что категорически не стоило даже пробовать.

В туалете яростно умываюсь, размазываю потёкшую тушь по щекам и сама не знаю зачем тру бумажными салфетками губы, пока их не начинает печь от боли. Если бы у меня оставалось чуть больше времени, я бы обтёрла себя целиком, попыталась смыть этот чёртов хвойный запах, россыпью маленьких глубоких рубцов проступивший на коже.

Настойчиво заставляю себя успокоиться и не истерить. Повторяю, что ничего не случилось и всё — лишь игра воображения, поддевка собственного разума, затуманенного стрессом. Нерешительно достаю из кармана тот самый загадочный предмет и изумлённо разглядываю красно-золотую эмблему Порше. Ключ от машины.

Ключ от машины Кирилла.

И это лишь злит меня ещё сильнее, потому что мне кажется отвратительно несправедливым, что он готов спокойно отдать машину такой цены в руки постороннего человека с опытом вождения только на допотопной Ладе, подаренной Паше сердобольными родителями.

На своё рабочее место я возвращаюсь за десять минут до назначенного для запуска времени. С хмурым и бледным лицом, взвинченная и будто надломившаяся где-то внутри, с одним единственным простым желанием: чтобы всё закончилось. Неважно, хорошо или плохо, лишь бы поскорее.

— Девочки, занесите документы на подпись к Лирицкому, — так не вовремя подскакивает к нам куратор со своей любимой серенькой папкой наперевес, и останавливается ровно в том месте, с которого без сомнения успела бы поймать любую из нас во время побега.

У меня сбивается пульс. Вика бледнеет даже сильнее меня.

Лариса Ивановна осматривает нас придирчивым взглядом. Никееву, легко вспыхивающую от смущения, но всё равно постоянно отшучивающуюся в ответ на лёгкие подколки от Ильи Сергеевича. Меня, смотрящую на директора бешеным голодным волком, загнанным в угол, и не умеющую выдавливать из себя улыбку даже ради прописанного в рабочем контракте корпоративного этикета. И наконец на Юлю, всё делавшую именно так, как положено, от диплома того самого МГУ до выгодной дружбы со старожилами отдела.

— Юля, сходи ты. Там наши партнёры по бизнесу, так что прошмыгни в кабинет мышкой, две подписи и сразу обратно, — Юля подскакивает со своего места довольная и поблёскивающая от выпавшего ей счастья, а мне почему-то становится не по себе. Настолько, что хочется послать всё нахер, вырвать из её рук эту проклятую папку и пойти к директору самой.

Чтобы ещё один раз взглянуть на Зайцева и выбить его из хвалёного самоконтроля.

Почему именно меня так сильно трясёт от всего происходящего?

Пока меня выкручивает наизнанку от страха и уязвлённого сценой в коридоре самолюбия, швыряет от жалости к себе до искрящейся ненависти, заполняет до краёв тревогой, мир вокруг продолжает двигаться по предписанному сценарию. Флешка занимает положенное ей место, несколько окон тут же всплывают на экране, требуя ввода необходимой для запуска информации, маленький значок около индикатора заряда батареи призывно мигает мне и испаряется, словно никогда не существовал.

Время переваливает за отметку «три часа ровно», а я напряжённо вглядываюсь не в ноутбук, а на вход в наш отдел. И злюсь, невероятно и необъяснимо злюсь, когда Юля возвращается совсем нескоро и с удовлетворённо-мечтательной улыбкой на своём миловидном личике.

* * *
До конца рабочего дня я равнодушная ко всему мартышка: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не говорю. И ничего не чувствую.

Не чувствую же?

Мне плевать на то, как в отделе увлечённо обсуждают начальство, до отвратительного часто упоминая обоих Войцеховских и уверенно заявляя, что старший — приятный, эффектный и галантный мужчина, а младший — подозрительный, себе на уме и наверняка со скандальным прошлым, раз его так долго где-то прятали. Мне плевать даже на то, что их уверенно называют братьями, ведь разница примерно в шестнадцать лет не позволяет чопорным бухгалтерам предположить что-то иное, а семья Кирилла, по-видимому, и правда очень пристальное внимание уделяет сохранению максимальной конфиденциальности.

Но усмешка всё равно то и дело касается губ, а прогнать её насовсем не получается.

Единственное, в чём выражаются все мои переживания относительно недавно совершённого преступления, — а наказание, прописанное в уголовном кодексе за кражу данных, ничуть не уступает краже обычной, — это постоянно потеющие ладони и ощущение, словно по спине ползают слизни, и их густой и липкий секрет намертво склеивает мою кожу с тканью блузки.

Выхожу из офисного центра я одна: Вика потупила взор и промямлила, что сегодня ей нужно немного задержаться, и дополнительные пояснения уже не требовались. Впрочем, как оказалось, это к лучшему: в первом же переулке рядом со мной тормозит чёрный Лексус и Глеб жестом предлагает сесть.

— Ты в порядке? — спрашивает он, резко срывается с места и ловко встраивается в сплошной поток машин, плетущихся в вечерней пробке. Мне очень хочется огрызнуться в ответ, но что-то останавливает. Наверное, тот факт, что из холёного шикарного мужчины, который встречался с нами рано утром, он вдруг превратился в блеклый силуэт, словно сжавшийся, сгорбившийся, выцветший за последние часы.

— Я всегда в порядке, — бурчу себе под нос и отворачиваюсь, больно прикусывая внутреннюю сторону щеки. Несколько минут губы и язык ноют и чешутся от распирающего их изнутри желания начать говорить: вывалить скопившуюся обиду, поделиться своим отчаянием, выскрести все свои слёзы до дна. Мне слишком давно хочется поделиться своими настоящими чувствами хоть с кем-то.

Именно поэтому я снова молчу. Прикрываю глаза и под пальцами скользит и мнётся шелковистая тьма рубашки, дыхание выжигает кожу огнём, а виска еле уловимо касаются губы. Тёплые. Сухие. И хриплый голос где-то там, на расстоянии многих бесцветных лет шепчет мне пылко «тише, тише».

— Не объяснишь мне, что за херню сегодня устроил у нас в офисе Кирилл? — я начинаю говорить так внезапно что задумавшийся о чём-то своём Глеб дёргается и удивлённо поворачивается в мою сторону, и только в последний момент успевает притормозить, чтобы не врезаться в машину, ехавшую перед нами. — Или об этом я тоже должна спросить у него лично?

— Ну почему же, — задумчиво тянет он, потирая подбородок, но отвечать не спешит.

— Глеб? — вместо злости из меня прорывается усталость. Солоноватая, как разбавленные водой слёзы, густая и прохладная. Она льётся на моё тело и оно тут же немеет, размягчается, оседает серым месивом по шикарному кожаному сидению машины.

Однако на Глеба это почему-то действует сильнее, чем тщательно просчитанный алгоритм успешного разговора, который я привыкла безотлагательно применять в нашем общении. Он улыбается сдержанно, одним уголком губ, настолько похоже на Зайцева, что меня пробирает до непрошенных мурашек, потом хмыкает, снова раздумывая над чем-то, и неторопливо начинает:

— Мы с самого начала планировали, что Кирилл будет у Лирицкого во время запуска. На тот случай, если служба безопасности что-то заметит, ведь первым делом обо всех происшествиях оповещают директора. Он бы вывел тебя из офиса и передал мне, — он делает чёртову театральную паузу и косится в мою сторону, рассчитывая снова увидеть эмоции, не предназначенные для чужих глаз. Не предназначенные даже для меня самой, на самом-то деле, ведь оказалось невероятно больно терпеть, когда с тебя маленькими лоскутками сдирают давно уже вросшую в лицо маску.

Достаточно с меня уже проявленной слабости. Достаточно того, что я уже сбилась с изначальной цели, потерялась в собственных мотивах и запуталась в последовательности, казавшейся элементарной.

— Но у меня возникли проблемы и я опаздывал. Необходимо было срочно менять план, и вариант с машиной Кирилла выглядел самым приемлемым. Даже если бы он сам остался в офисе, чтобы отвлечь внимание, его машину всё равно никто не стал бы останавливать или проверять на выезде, и ты смогла бы уехать. С ним или без него.

— И в дополнение к промышленному шпионажу получить ещё и обвинение в угоне. Отличный план.

— Думаешь, он хотел тебя подставить? — с искренним интересом спрашивает Глеб, беспечно отвлекается от дороги и разглядывает меня, как юный натуралист впервые вспоротую лягушку. Так и хочется протянуть ему палочку и позволить от души покопошиться в торчащих наружу переплетениях внутренностей.

Может быть, хоть у него бы получилось найти там что-то ещё, кроме злости, ненависти и безысходности.

— Нет, просто уверена, что его главной целью было зажать и облапать меня, — равнодушно бросаю в ответ и снова отворачиваюсь, не желая видеть, как это забавляет Измайлова. Мне не обидно и даже не стыдно, хотя вспоминать, как именно я вела себя в тот момент, всё равно не хочется. Но страшно. До сих пор очень очень страшно.

Со мной и раньше мало кто церемонился. К тому времени, как я достигла возраста сексуального согласия, для большинства сверстников зажать и облапать за гаражами вообще было чем-то сродни признанию в любви, на которое стоило отвечать однозначно: терпеливо соглашаться или пытаться верещать, чтобы завтра тебя зажал уже кто-нибудь другой. А потом Ксюша уехала в Москву к своим большим мечтам и к большой взаимной любви с Зайцевым, и в моей жизни случился Паша. Паша, к которому я по странной прихоти пришла сама. Паша, который не понимал отказа. Паша, у которого через пару лет появились совершенно отшибленные друзья, воспринимавшие слово «нет» как провокацию и попытку их изощрённо соблазнить.

Но раньше, в ответ на всё это, я могла сжаться, абстрагироваться от происходящего и перетерпеть. Могла брезгливо поморщиться и открыто сказать, что меня тошнит от отвращения — настолько равнодушно-отстранённым тоном, что у многих пропадал запал показать свою бесспорную принадлежность к мифическому классу альфа-самцов. Могла оттолкнуть, укусить или вырваться. И всё это работало безотказно, никогда не давало сбоя и легко просчитывалось, как математическая формула.

А рядом с Кириллом моя программа давала сбой. Всё мигало, искрилось, дымило и вырубалось. Всё стиралось, забывалось, исчезало и становилось бессмысленным. Всё летело в тартарары, и я как маленькая девочка тушевалась, робела перед ним и неумело делала вид, что мне всё равно.

И мне снова было тринадцать, и я снова не понимала, что происходит и как с этим жить.

— Расскажешь, что тогда произошло у вас с Кириллом? Честность за честность, — предложение Глеба звучит настолько заманчиво, что я не раздумывая согласно киваю.

Глеб — не Зайцев. Соврать ему о чём угодно мне ничего не стоит.

— Он грубо запихнул меня в машину, наорал, запугал и выбросил прямо на обочине. В целом, достаточно, чтобы считать его мудаком.

— Я говорю не об этом, Маша. Что случилось ещё тогда, перед его отъездом в Москву? — голос Глеба льётся липкой приторной сгущёнкой, от сладости которой у меня сводит лицо. Ресницы хлопают часто, глаза широко распахиваются и округляются, рот чуть приоткрывается, — всё говорит о том, что я понятия не имею, про что он сейчас говорит.

Кирилл ведь не мог ему всё рассказать? Даже если помнит, он бы не рассказал. Скорее вычеркнул бы ту ночь из своего прошлого, как пытаюсь сделать это я.

— С чего ты взял, что что-то случилось? — ни единой эмоции, усталый взгляд следит за переходящими через дорогу людьми, и только пальцы крепче вжимаются в ткань пальто ровно над тем самым местом, где в кармане юбки лежит ключ от чужой машины и маленькое светлое пёрышко с коричневым пятном.

— Догадываюсь, что между вами что-то было, — без стеснения озвучивает он, своей откровенностью загоняя меня в тупик. Там, за чередой неправильных поворотов и сомнительных закоулков, вырастает прямо из-под земли высокая стена с огромной надписью ПРАВДА, и бежать становится некуда.

Но и сдаваться ещё слишком рано. Больно. Неправильно.

— Когда он уезжал в Москву, мне было тринадцать, а ему — восемнадцать. Что у нас могло быть? — я смотрю Глебу прямо в лицо, теперь уже сама ожидая его ответа. Блеф. Ложь. Вот в чём мне удалось значительно продвинуться за последние десять лет.

— Показания сходятся один в один. Удивительно, — ухмыляется он, радостно потирая руки, — знаешь, что это значит? Когда все свидетели по одному делу говорят одно и то же одинаковыми словами?

— Что это правда?

— Что они в сговоре и замешаны в преступлении, — поясняет Глеб и укоризненно качает головой, когда я недовольно фыркаю от такой наглости.

Становится тепло и почти уютно. Мягко, хорошо и спокойно, как в своей кровати под тёплым одеялом, когда нега подступающего сна уже утягивает тело в пушистую невесомость. Потому что он не знает.

— Ты хотел мне что-то рассказать, — напоминаю спустя некоторое время, не особенно рассчитывая на откровенность. Скорее на очередные попытки так или иначе доказать мне, что Зайцев на самом деле не такая сволочь, какой намеренно выставляет себя перед всеми.

Вообще-то я и сама это знаю. Под его продуманным и тщательно поддерживаемым амплуа кроется нечто ещё более тёмное и страшное, неконтролируемое и разрушительное, несущее смерть. Холодный, мрачный, гиблый лес в его глазах — как отражение души.

— Нет, Маш, это ты хотела от меня что-то услышать, — Глеб издевается надо мной с упоением, заранее отыгрываясь за то, что вынужден, — очень сильно хочет, — мне рассказать. Он как никто другой умеет уходить от прямых ответов, переводить тему или давать такие подсказки, после которых возникает ещё больше вопросов.

Глеб не говорит «нет». Не опускается до элементарного «не знаю» и не пачкается о дешёвое «не скажу». Он шутит, заботится о твоём настроении и самочувствии, проявляет понимание и даже оказывает поддержку. Уточняет, что именно тебе хочется узнать, расспрашивает почему и с усмешкой интересуется, что ты будешь делать с этим. А потом отвлекается на важный звонок, отходит по делам, уезжает домой, — оставляя тебя наедине с правдой, так и повисшей где-то внутри облачка от его сигарет и испаряющейся вместе с ним же.

И я из раза в раз чувствую себя обманутой. Но как же умело, умно и красиво обманутой, чёрт побери!

— Ты ведь догадываешься, что Кирилл хочет отобрать власть над компанией у своего отца?

— Догадываюсь, — киваю почти отрешённо, а сама вспоминаю недавний ночной разговор и думаю о том, что власть практически ничто в сравнении с жизнью, хотя многие бы со мной не согласились. А Зайцев наверняка хотел бы отнять у своего отца вообще всё, что только сможет. Медленно, планомерно, безжалостно. Может быть, даже растянуть удовольствие на долгие-долгие годы, чтобы свести счёты за всё то время, которое его мать угасала в нищете и страданиях.

Это очень в духе Кирилла: не совершать никаких импульсивных действий, не торопить события и следовать плану. Холодный, расчётливый и изворотливый, как змея, он и десять лет назад был способен затаиться и терпеливо выжидать, когда жертва сама опрометчиво подойдёт слишком близко, и только тогда совершал рывок вперёд.

Укус — и смертоносный яд растекается по венам, жжёт и терзает, причиняет невыносимую боль. И стоит только этой боли ослабеть, почти утихнуть, забыться, как тело ослабевает и немеет, перестаёт сопротивляться хладнокровному гаду, который постепенно обвивает, оплетает своими удушающими объятиями и стискивает крепко, сильно, до ломающихся костей и лопающихся органов.

Он может даже отпустить свою добычу на многие годы. Дать ложную надежду, что яд когда-нибудь бесследно исчезнет из организма, что найдётся достаточно эффективное противоядие, что хватит сил вынести все последствия однажды пережитого отравления. А потом появляется из своего укрытия и требует всё ему причитающееся.

Как же я ненавижу тебя за это, Кирилл.

— Но я удивлена, что ты ему в этом помогаешь, — добавляю прежде, чем Глеб успевает снова открыть рот, и вызываю у него ещё одну усмешку. Эта ложь мне явно не удалась.

— У власти должны стоять люди, которые знают, что с ней делать.

— И ты считаешь, что Кирилл знает? — скепсиса в моём голосе столько, что во рту пересыхает и хочется запить этот мерзкий привкус самообмана. Мне просто нравится думать, что он недостоин чего-то хорошего, потому что так проще лелеять свою загибающуюся с каждым днём ненависть.

— Люди меняются, Маша. Раскрываются. Глупо судить о человеке по тому, каким он был десять лет назад.

— Не забудь сказать ему то же самое обо мне, Глеб, — если бы после этого изматывающего дня у меня оставались силы злиться ещё на кого-нибудь, кроме себя-Кирилла-себя, то Измайлов рисковал бы снова оказаться на первой линии перекрёстного огня со своим упрямым заступничеством.

Машина внезапно виляет вправо, заезжает в маленький неприметный двор в нескольких кварталах от моего общежития и тормозит в узком закутке между гаражом и накренившимися вбок тополем. Глеб что-то щёлкает слева от руля и фары выключаются, позволяя нам достаточно надёжно спрятаться от редких прохожих в вечерней мгле.

Я смотрю на него недоверчиво и ёжусь от пробежавшегося по телу холодка: печка перестала работать, а он слегка опустил окно и уже достаёт из кармана пачку сигарет, нервно дёргая коленом. Меня пока ещё не пугает происходящее, но настораживает сильно — последний раз я видела его таким сосредоточенным в тот вечер, когда сама того не зная ехала на встречу с Зайцевым.

— Недоверие к Кириллу встроено у сестёр Соколовых в генетический код?

— Приобретено на личном опыте, — отвечаю тихо, еле слышно. Тема Ксюши для меня болезненна. Тема Ксюши и Кирилла — запретна.

Я не знаю, что было у них на самом деле. Зная приоритеты своей сестры и её крайне свободный взгляд на построение отношений с мужчинами, могу только делать некоторые предположения, озвучивать которые почему-то не хочется даже в своих мыслях. Единственное, что сказала мне сама Ксюша через две недели после переезда в Москву: «Мы с ним не сошлись». Никаких подробностей, никаких больше объяснений.

Словно это не он, уезжая, оставил ей записку с обещанием исполнить все мечты и забрать с собой. Словно не она два года ждала возможности поехать вслед за ним.

— Когда пропавшие деньги решили повесить на Ксюшу, Кирилл отправил меня забрать её, привезти в аэропорт и посадить на ближайший рейс в любую страну шенгена — она как раз собиралась в отпуск и открыла визу. Но я опоздал. А знаешь, почему? — Глеб выпускает струйку дыма в окно и поворачивается ко мне, смотрит прямо и уверенно, и только глаза его странно поблёскивают, отражая голубоватую подсветку приборной панели. — Я был у женщины, которая теперь стала моей женой. Мой лучший друг, на тот момент ещё её муж, уехал в командировку и мне очень не хотелось тратить своё драгоценное время на твою сестру. И рисковать ради неё собственной жизнью мне тоже не хотелось, если честно.

Он ждёт от меня какой-то реакции, а я жду продолжения внезапной исповеди. И с пугающим равнодушием отмечаю, что я его понимаю. Немного растеряна, немного злюсь, немного обижена — но всё равно понимаю, что он не обязан был спасать Ксюшу из того дерьма, в которое она сама с удовольствием влезла.

Почему же тогда я не могу простить её смерть Кириллу?

— Тогда никто и подумать не мог, что её убьют. Слабое оправдание, но всё же. Ввязываться в её проблемы мне абсолютно не хотелось, тем более сама Ксюша… не умела отказывать себе в удовольствии. Ни в мужчинах, ни в деньгах, ни в перспективе спихнуть на кого-нибудь ответственность за то, что натворила.

— Это и есть твои «личные причины»?

— Да, — он кивает и отворачивается, упираясь взглядом в расстилающуюся на улице ночь. И мы оба молчим, вслушиваясь в гудящие в отдалении машины и чуть вздрагиваем, когда наклоняемые порывом ветра ветви дерева скребут по крыше. — У меня, к сожалению, ещё осталась совесть и она не даёт мне спокойно спать по ночам из-за случившегося.

— Почему не рассказал об этом раньше?

— Кирилл был против. Стандартная игра в «плохой-хороший». Ты изначально была настроена к нему сугубо отрицательно, значит мне досталась роль того, кому ты хотя бы теоретически смогла бы довериться, — непроизвольно фыркаю, ощущая, как начинает накатывать истерический смех.

Слишком много для одного дня. Слишком много правды, прошлого, чувств. Я и сама как эти голые, кривые и почерневшие ветви над нашими головами: бьюсь в заведомо ложные двери, жалобно сгибаюсь под дуновением проблем и чувствую, что вот-вот сломаюсь.

— И зачем мне это знать сейчас? — с вызовом интересуюсь у него, сжимая ручку двери с такой силой, что пальцы ноют от боли. Сжать бы их в кулак и бить со всей силы, обдирая кожу в кровь, завывая от безысходности и с наслаждением и ненавистью к себе смотреть, как на сухой извилистой коре остаются алые мазки.

Отчаяние — талантливый и беспощадный художник, рисующий линии жизни прямо на теле. Светлые пятна на вечно сбитых коленях, белёсые чёрточки на пальцах и чёрную трещину на душе.

— Ты же умная девушка, Маша. Сделай из этого правильные выводы.

* * *
Прохладный воздух так и льётся из приоткрытого окна, и соски встают колом, призывно выпирая под наброшенной прямо на голое тело тонкой клетчатой рубашкой. Я прикрываю глаза, но всё равно чувствую его настырный, бесстыдный взгляд, направленный прямиком на грудь, и не пытаюсь прикрыться. Напротив, откидываюсь на спинку сидения и максимально расслабляюсь, уже ощущая приятно-давящее тепло между ног.

Пальцы медленно обводят сначала один сосок, потом прихватывают второй, ловко действуя даже через ткань. Неторопливо распахивают края уже расстёгнутой рубашки и повторяют то же самое на голой коже, очень нежно поглаживают живот и снова грубо сминают грудь. Больно. Приятно. От этого контраста завожусь намного быстрее и сильнее обычного, шумно выдыхаю перезрелый воздух, скопившийся в лёгких, пока я напрочь забывала дышать.

— Я знаю, как сильно ты этого хочешь, — голос Глеба еле различим, хриплым шёпотом прорывается сквозь бушующий водопад моральных принципов в моей голове. Они скрываются и падают вниз, разбиваются брызгами и расползаются влажным пятном желания по моим трусам.

Всё происходит так быстро, будто кто-то прокручивает киноплёнку, чтобы поскорее добраться до самого интересного места. Из памяти выпадает момент, когда его ремень и ширинка Глеба оказываются расстегнуты, и в мою ладонь ложится горячий и налившийся кровью член, уже чуть влажный на головке от выделившейся смазки. И ритмичные, поступательные движения становятся хаотичными и резкими, когда его зубы сжимаются вокруг ареолы и язык усердно вылизывает сосок.

Перелезть к нему на колени получается за какие-то доли секунды. Сразу раздвигаю ноги и направляю член прямо в себя, протяжно стону от почти забытого потрясающего чувства наполненности внутри. Чувствую, как сквозняк проходится по нашим разгорячённым телам и исподтишка шлёпает холодом по внутренней стороне моих бёдер, перепачканных собственной влагой. Из меня так течёт, что первые же размашистые толчки сопровождаются пошлыми мокрыми шлепками тел друг о друга.

Сдерживаться больше не получается, и я стону, скулю, вскрикиваю, насаживаясь на него так глубоко, что порой становится больно. Кажется, ещё чуть-чуть и меня просто порвёт изнутри, но остановиться сейчас точно будет подобно смерти.

И мои ладони впиваются в его широкие плечи, царапают шелковистую ткань рубашки, дёргают за воротничок, отрывая верхние пуговицы, лишь бы добраться до шеи и покрывать её быстрыми пылкими поцелуями. Язык с нажимом проходится по сильно выступающему кадыку, зубы покусывают подбородок и сжимают кожу над быстро пульсирующей веной.

Он прижимает меня ближе, одной ладонью давит на поясницу, а второй зарывается в волосы, хватает их в кулак и с силой оттягивает, срывая с моих губ жалобно-удовлетворённый вскрик. Сводит с ума ощущение на себе этих сильных рук, с раздувшимися от желания и напряжения венами, с длинными тонкими пальцами, прикосновения которых мне хочется узнать на каждом сантиметре своего тела. Хочется почувствовать, как они будут яростно и грубо трахать меня, как надавят подушечками на нижнюю губу, безмолвно приказывая открыть рот и облизать их.

Я беспомощно дёргаюсь на нём, боясь спугнуть подступающий огромной горячей волной оргазм. Замираю и позволяю вколачиваться в себя, посылая нахер самоконтроль и отдаваясь на волю его бешеному темпу.

Только зарываюсь в плотные волнистые волосы и жадно вдыхаю в себя наркотически-приятный хвойный запах.

— Тише-тише, — шепчет он мне на ушко, но непрошеные слёзы уже по-осеннему шквальным ливнем бегут по щекам и впитываются в его угольно-чёрную рубашку. Я всхлипываю, отстраняюсь и решаюсь наконец открыть глаза и взглянуть в пугающе-тёмные глаза Кирилла.

Но вместо этого вижу полосы света, падающие на потолок из узкого окна. Кажется, ощущаю что-то горьковатое на губах и слышу странные шорохи прямо за стеной своей комнаты.

Подскакиваю с кровати так резко, что тут же начинает кружиться голова, но всё равно подлетаю к двери, не задумываясь открываю замок и настежь распахиваю дверь. В коридоре стоит, привалившись к ближайшей стене, растрёпанная и уже слегка потрёпанная этим вечером девушка. Короткое облегающее платье задралось так, что еле прикрывает ягодицы, а пальчики мёртвой хваткой сжимают маленькую блестящую сумочку.

— Прааасти…те, — еле протягивает она, с трудом сфокусировав на мне взгляд, и я тут же хлопаю дверью и закрываюсь изнутри, с трудом справляясь с замком из-за нервной дрожи.

Шляющиеся по ночам пьяные студентки в нашем общежитии стали нормой с приходом нового вахтёра, за тысячу готового закрыть глаза на нарушение режима, а за пять — пропустить внутрь хоть целую футбольную команду гостей.

Что-то тянет внутри, словно камень привязали к сердцу. Какое-то раздражающее разочарование от того, что мои сомнения, опасения, предположения не оправдались, и наяву я не увидела того, кого снова почувствовала во сне.

* * *
— Может быть сделаешь лицо попроще? — исподтишка бросает Кирилл, и я приподнимаю глаза над ноутбуком, бросая на него совершенно равнодушный взгляд.

Хочется плюнуть ему в лицо, застывшее в надменно-презрительном выражении, чтобы обильная, пропитанная его же ядом слюна скатывалась по этому тонкому носу с раздувающимся от гнева крыльями и чётко очерченным, недовольно скривившимся губам. Останавливает только осознание того, что своим показным спокойствием я вывожу его из себя ещё сильнее.

— Может быть ты будешь работать, а не смотреть на меня? — моё предложение зависает над столом, запутавшись в плотной пелене настолько густого и едкого сигаретного дыма, что выгнать его из кухни не получается даже настежь открыв окно. Глеб и Рома усердно изображают из себя глухонемых, уставившись каждый в свой экран, и я тоже опускаю взгляд вниз, на разложенные под рукой таблицы, сплошь усеянные цифрами.

Слишком много чести продолжать на него смотреть.

Это стало уже привычным: попытки Кирилла задеть меня всё больше напоминали поведение маленького задиры, в силу возраста ещё не понимающего, как можно иначе отыграться за нанесённую обиду.

Всё началось три дня назад, на следующий же вечер после запуска программы, когда я молча положила перед ним ключ от машины и смело встретила мрачный взгляд исподлобья, своим холодом, влекущей к себе глубинной тьмой, пугающей прямолинейностью обещавший мне настоящую войну. Не знаю, чего он ждал: разговора по душам, признания собственных ошибок или благодарности за дерзкий план моего побега и мимолётную роль утешителя, — за которую мне до сих пор невыносимо стыдно, — но мне явно не удалось оправдать его ожиданий.

И вроде бы не случилось между нами ничего особенного. Но воспоминания о том откровенном сне с его участием бьют в голову серией отточенных апперкотов, и мне начинает казаться, что он всё знает, догадывается, видит насквозь все мои мысли. И хочется вывести его из себя ещё сильнее, ответить ещё резче, послать ещё дальше, подтолкнуть к выплеску ярости, после которого ему стало бы проще отстать от меня.

Или напротив, перейти на тот уровень военных действий, который позволил бы мне ненавидеть его яростно и слепо, как прежде.

Дурацкая Маша с дурацким недотрахом.

Ну почему, почему, почему присутствие Глеба не ворочает раскалённой кочергой мои внутренности? Нет стыда, нет неловкости, нет даже злости на того, кто мог бы помочь моей сестре остаться в живых. И ведь он тоже был в том сне — а как будто и не было.

Нам приходится работать так много, что я фактически живу на съёмной квартире. Приезжаю сразу после офиса и сажусь за очередные стопки бумаг и электронные сводки счетов, стараясь не думать о том, как меня тошнит от мельтешащих перед глазами цифр. Есть становится некогда, и приходится ограничиваться только перекусами, приготовленными на скорую руку кем-нибудь одним из нас. Нормальный сон в мой график тоже не вписывается, поэтому несколько часов беспокойной, поверхностной дрёмы уже кажутся спасением.

Ближе к полуночи от табачного смога у меня краснеют и слезятся глаза, но осознаю я это только в тот момент, когда Зайцев останавливает доставшего новую сигарету Глеба и предлагает ему выйти перекурить на балкон.

— А твоя подруга не будет расспрашивать подробности ну… наших отношений? — осторожно спрашивает Ромка, поглядывая на меня с опаской, объяснение которой тяжело подобрать. То ли он настолько стесняется лишний раз поднимать тему будущего знакомства с Викой, то ли опасается, что моё дрянное настроение как-то коснётся и его тоже.

Я до сих пор не уверена в своём решении пойти на поводу у любопытства Никеевой и представить ей Рому. Но даже в нынешнем бешеном темпе нам предстоит ещё около двух месяцев ежедневных встреч, поэтому отнекиваться и дальше будет очень подозрительно.

При всём моём отличном отношении к Добронравому, он меньше всего похож на того мужчину, с кем я действительно могла бы выстроить отношения. Он спокойный, добрый, немного наивный, покладистый и очень душевный. Отличный и надёжный парень, на самом-то деле, и слишком хорош, чтобы всерьёз связаться с той, у кого вместо сердца — микросхема, вместо эмоций — сплошные баги в системе, а вместо искренности — заложенные разработчиком шаблонные сообщения.

И когда я в порыве неясной весенней тоски пытаюсь представить, какой мужчина смог бы быть со мной рядом, мне представляется только абсолютная пустота. Или кто-нибудь типажа Паши, кому женщина рядом нужна исключительно как замена резиновой куклы для перепихона по вечерам.

— Со всеми вопросами я сама разберусь, — замолкаю и раздумываю, стоит ли заранее его смущать, но вспоминая импозантную манеру общения Вики понимаю, что да. Лучше пусть заранее понимает, в какой именно роли ему придётся выступать. — Слушай, Ром, для неё наши отношения строятся в первую очередь на сексе. Ничего особенного она от тебя ждать не будет, ей скорее всего просто интересно, что из себя представляет парень, с которым можно столько времени не вылезать из постели.

Он краснеет, но при этом покорно кивает головой и утыкается носом в ноутбук. И я уже собираюсь расслабленно выдохнуть, когда с его стороны снова доносится тихой и сдавленное:

— Ну, а нам надо будет типа… целоваться?

— Я не целуюсь, — отвечаю на автомате, хотя в данном случае подошло бы и обычное «нет», не вызвавшее лишних вопросов.

— Как Джулия Робертс из «Красотки»? — улыбается он, пальцами почёсывая затылок с отросшими волосами. Надо признать, лёгкая лохматость ему к лицу: придаёт образу мечтательность и невинность, отлично отражающие его характер.

— Она была шлюхой, — замечаю укоризненно и ловлю испуг в его резко округлившихся глазах.

— Я не это…

— Забудь. Я просто не целуюсь. Мне не нравится, — желание свернуть тему настолько велико, что я невольно начинаю раздражаться, слишком резко и громко вдавливаю клавиши на клавиатуре, словно это они виноваты и в моих психологических проблемах, и в вырвавшемся откровении, которое следовало оставить при себе. — И предугадывая все дальнейшие стандартные вопросы: да, я пробовала, да, точно в этом уверена и нет, я не лесбиянка.

Просто каждый блядский раз, когда чужие губы касаются моих, меня начинает трясти в приступе паники, справиться с которой почти нереально. Страх разливается во рту концентрированной кислотой, выжигает язык, разъедает глотку и приносит боль, дикую и невыносимую боль, от которой хочется схватиться за горло и выть в голос. Мне не просто неприятно, а физически невыносимо чувствовать прикосновение к себе чужака, и от мерзкого инородного привкуса во рту, каким бы он не оказался, начинаются рвотные позывы, а от настойчивых или трепетных, нежных или страстных, аккуратных или грубых движений губ охото содрать с себя кожу.

Я целуюсь только в своих снах, никогда не похожих на реальность. Там, где следом за ледяной тревогой, липким страхом и скользким ощущением боли обязательно приходит спасительное тепло, способное согреть даже сердце Снежной Королевы. Только под гнётом навалившегося сверху тела у меня получается полностью отпустить себя, сбросить мохнатые лапищи паники, чтобы ощутить вместо них чувственные и властные прикосновения, слизать с кончика языка коньячный вкус желания и укутаться в насыщенно-горячий запах.

Во сне я могу позволить себе избавиться от своих внутренних монстров, чтобы полностью отдаться лишь одному настоящему.

Кажется, чьё-то присутствие я замечаю на уровне инстинктов. Чувствую взгляд, заточенным остриём полоснувший по спине, и тут же оборачиваюсь.

Кирилл проходит на кухню и садится на своё место. Молча. На лице его — ни единой эмоции, и лишь на одно мгновение мне кажется, будто он дёргается, как от сильной пощёчины. Для него это вполне нормально: уже тогда, десять лет назад, он постоянно уходил в себя и отстранялся от внешнего мира, а теперь научился мастерски скрывать гложущую изнутри безысходность за показным хладнокровием.

Только мне не нужно ни его яростного взгляда, ни едких слов. Я и так уверена в том, что он всё слышал. Знаю это, чувствую на расстоянии, ощущаю тонкими иглами разочарования, вонзающегося под кожу.

Иногда я жалею, что не курю. Не могу вдохнуть полные лёгкие медленно действующего яда и забыться хоть на один короткий миг. Не могу прямо сейчас сделать глоток крепкого алкоголя и закрыть глаза, сосредоточившись только на ощущении пожара, стремительно распространяющегося по давно уже увядшему и иссохшему изнутри телу. Не могу пустить по крови искусственно синтезированную эйфорию, которая заставит подняться, кружиться, танцевать на обломках собственных ложных надежд и наконец-то кричать от счастья, а не от боли.

Я ошибаюсь раз за разом. Путаюсь, сбиваюсь, просчитываюсь. Трачу энергию впустую, скатываюсь к нулевой энтропии и топчусь где-то в самом начале системы собственных координат. Раздражённо перечёркиваю пару строчек, даже не удостоверившись, успела ли их проверить, и ухожу спать под напряжённым взглядом трёх пар глаз.

Меня швыряют, дёргают, терзают особенно беспощадно. Вскрывают и потрошат на живую, бьют ледяной и влажной плетью по лицу, выкручивают руки и ноги, чтобы не дать возможности ползти по потрескавшийся рыжей земле, оставляя за собой кровавый след. Капли крови скатываются со лба и утопают в разметавшихся волосах, струятся по шее, текут по животу и падают, падают, падают. И прорастают солнечно-жёлтыми цветками лапчатки, сиреневыми головками клевера, нежными белыми лепестками ромашки и светло-розовыми мальвы, хилыми зубьями васильков и воронками вьюнка. Набухают, стремятся ввысь, раскрываются прямо из меня, превращая тело в огромное цветущее поле.

И я задыхаюсь от отчаяния и плачу кровавыми слезами. Рвусь и сопротивляюсь, пока силы окончательно не покидают. Вслушиваюсь в шёпот колышущейся под ветром травы, жду спасение: знакомый шёпот, решительное прикосновение, родной запах, кисло-горький вкус. И не получаю ничего, проваливаясь в бездну собственной рвущей боли.

Первым делом подскакиваю с кровати, чтобы прикрыть случайно оставленную открытой форточку. Разбитая и растерянная, привычно бреду в сторону приглушённого света, тонкой стрелкой устремляющегося по полу к кухонной двери. Обхватываю себя руками, почти что нежно поглаживаю собственные дрожащие от холода (от страха, от волнения, от пугающего одиночества) плечи.

Знаю, что он будет там. Что бы не происходило вечером, мы снова встретимся глубокой ночью за одним столом: я — после кошмарного сна, он — перед кошмарной реальностью. Это время негласного перемирия, которое почему-то изо дня в день становится жизненно необходимо нам обоим. Время, когда можно сбежать от прошлого и не думать о будущем, не ждать ножа в спину и даже пить ненавистно-любимый кофе из одной кружки, пока никто не видит.

Только сегодня всё оказывается совсем по-другому, и я мнусь на пороге, комично топчусь в дверном проёме, то делая шаг вперёд, то разворачиваясь, чтобы уйти обратно.

Кирилл спит, уперевшись лбом в согнутый локоть. Обтянутые тёмно-синей рубашкой плечи чуть приподнимаются на вдохе и резко опускаются, длинные пальцы свободной руки нервно дёргаются, почти сжимаются в кулак. Извилистая нитка шрама пылает алым заревом, словно сквозь неё вот-вот прорвётся бушующий внутри пожар.

И я ухожу. Минуту, две, пять. Возвращаюсь в спальню, скручиваюсь калачиком на взмокшей постели, укутываюсь в одеяло, чтобы торчал только кончик носа, трясусь от того, как ледяной воздух комнаты царапает кожу под ставшей колом футболкой. Но это всё — в мыслях.

А на самом деле я замираю на расстоянии вытянутой руки от разделяющего нас стола и сосредоточенно смотрю, отмечаю каждую маленькую деталь. Сравниваю. Убеждаюсь в том, что помню всё удивительно подробно, будто и не прошло столько лет.

Те же волосы, чуть взъерошенными густыми каштановыми волнами обрамляющие лицо. Непослушные, отливающие синевой из-за включенного экрана ноутбука. Только короче, чем раньше — теперь нет необходимости продирать их, спутавшиеся и растрепавшиеся от ветра, пальцами. Те же руки, сильные и жилистые, с выступающими на предплечьях венами, которых стало ещё больше, с худощавыми ладонями и торчащими косточками. То же странное ощущение, словно только коснись его кожи — и затянет смогом, утащит в непроходимую чащу, накроет холодом с головой и погубит, непременно погубит все жалкие остатки живого у меня внутри.

И я очень хочу протянуть руку и сделать это. Прикоснуться самыми кончиками пальцев. Еле-еле. Почти незаметно. Только на одно мгновение.

Он вздрагивает, дёргается испуганно, поднимает на меня растерянный взгляд и застаёт с поличным, прямо на месте запланированного преступления. С поднятой дрожащей рукой, которую мне только и хватает сил тут же убрать себе за спину. А вот глаза отвести не выходит: мы продолжаем смотреть друг на друга, и немая сцена затягивается до неприличия, перейдя тот шаткий рубеж, в течение которого наше молчание ещё можно было счесть нормальным.

— В гостиной есть ещё одно спальное место, — сама не знаю, как мне удаётся первой сбросить с себя сумрачное наваждение и произнести это уверенно и спокойно. Потому что под кожей у меня бушует океан, встают на дыбы и пенятся огромные волны, неистово клокочут толщи тревожной тёмной воды, от которых пошатывается всё тело.

И я сажусь. Падаю на стул, не выдерживая собственного веса, цепляюсь пальцами за ноутбук, ещё наивно пытаясь что-то показать, доказать, не выдать себя с потрохами, хотя знаю ведь — всё и так уже давно понятно.

— Я шёл к своей цели слишком долго, чтобы теперь тратить драгоценное время на сон, — отвечает он таким тоном, словно обвиняет в том, что я сама не догадалась до настолько очевидного факта. — Тебе ведь должно быть это знакомо.

Кирилл часто моргает, трёт глаза и выглядит поразительно беспомощным, и ощущение это только усиливается по мере того, как он пытается огрызаться и вернуть себе прежний вид безоговорочного хозяина ситуации. Мне не помогает думать о работе, не спасает быстрый щипок в области запястья, не пугает его прямой откровенный взгляд. Губы сами собой растягиваются в улыбке, замечая которую он смущается и злится.

Это оказывается сильнее меня. Сильнее желания что-то ему доказать и отомстить за то, что когда-то он стал значить намного больше, чем я хотела бы допустить. Сильнее нашего противостояния, в котором победитель становился проигравшим, а сдаться — не значило отступить. Сильнее всех клятв, что я произносила про себя, пока закапывали гроб с прахом моей сестры внутри.

Чёрт с тобой, Кирилл. Сегодня я сама выброшу белый флаг, чтобы пережить эту ночь.

Я поднимаюсь с дурацкой, ненужной, нагло подброшенной мне кем-то улыбкой, подхватываю со стола нашу кружку и молча иду варить кофе.

* * *
Наступление весны вызывает во мне чувство никак не проходящей брезгливости. Снег тает и смешивается в отвратительное грязное месиво под ногами, выглядящее и того ужаснее под тёплыми и жизнерадостно-яркими солнечными лучами. На деревьях начинают набухать почки и вылезать первые, нежные и нерешительно-стеснительные зелёные листочки, между кусками утрамбованного льда и пожухлых наполовину сгнивших остатков осеннего великолепия пробиваются первые ростки травы.

Природа пробуждается, отряхивается, ленно потягивается и начинает оживать. И пока всё возрождается из пепла мифической птицей, я, напротив, продолжаю корчиться и гореть в вечном пламени собственных ошибок, надёжно связывающих меня по рукам и ногам у жертвенного столба гордости. Всё расцветает, а я чахну и загибаюсь день ото дня, превращаюсь в жалкую выцветшую тень себя прошлой.

Чтобы забыться, я с головой погружаюсь в работу. Чувствую настоящий, искренний восторг в тот миг, когда первый раз нахожу несоответствие в числах. А следом все тщательно запрятанные помарки в бухгалтерии вылазят одна за другой, выскакивают неожиданно и бессвязно, не поддаваясь никакой логической системе. Пока не поддаваясь — потому что эту загадку мне нужно разгадать ничуть не меньше, чем Кириллу, и сдаваться я не намерена.

Только бы не думать, что будет дальше. Только бы заглушить панику, холодным металлическим ошейником защёлкивающуюся на шее, стоит напомнить себе, что когда-нибудь всё это закончится.

И меня снова вышвырнет в настоящий мир. Одиночества, неясной тревоги и гнетущих воспоминаний, на которых можно будет протянуть ещё десяток унылых лет.

Наша вечерняя рабочая рутина прерывается внезапно и непредсказуемо даже для Большого Начальника Зайцева, которого грохот входной двери застаёт прямо на середине очередной придирки ко мне.

— Отпусти меня немедленно! — верещит противно-тонким голосом девушка, которую Глеб заталкивает к нам на кухню. Она упирается в дверной проём своими ненормально худыми и длинными руками и ногами, которые придают ей забавное сходство с пауком, получает смачный подзатыльник от Глеба и тут же чуть не приземляется носом в край стола, аккурат между мной и изумлённым Ромкой. — Блять, ты совсем больной уже?

— Закрой рот, — морщится Измайлов и приподнимает её за объёмный ворот свитера, как бестолкового котёнка. Густые тёмные волосы выбиваются из наспех скрученного пучка и рассыпаются длинными блестящими прядями почти до поясницы, и именно по ним я узнаю в незваной гостье его сестру, увиденную вскользь почти год назад.

Диана тихо ворчит себе под нос комбинацию из отборного мата, но сопротивляться больше не решается и уже через пару мгновений оказывается в том углу, где всегда сидит её брат. Ростом она лишь немного уступает Кириллу и Роме, а последнего ещё и втихаря пинает под столом, вытянув ноги и демонстративно скрестив руки на груди.

— Здесь не вытрезвитель, — замечает Кирилл очень сдержанно, хотя по одной лишь тени, промелькнувшей на его лице, я уже вижу, что он в бешенстве. Брезгливо отодвигается подальше от Дианы, от которой несёт перегаром на всю кухню, упирается хмурым взглядом в Глеба, судорожно выдёргивающего пачку сигарет из нагрудного кармана куртки.

— Кир, пойдём переговорим, — бросает Глеб напряжённо и с опаской косится на свою сестру, раскинувшуюся на стуле огромной тенью. Помимо алкогольного флера, от неё явно веет желанием испортить жизнь всем, кто сейчас попадётся под руку.

— Зачем ты притащил её сюда? — я вижу, как в голове у Зайцева запускается счётчик вопросов, ответы на которые необходимо получить немедленно. В воздухе повисает напряжение, вынуждающее напрячься всех нас, кроме самой Дианы.

— А что, я не вписываюсь в вашу элитную компанию? Какой-то лошарик, — она кивает головой в сторону сгорбившегося и стушевавшегося Ромы, — разведёнка с приступами неконтролируемой агрессии, — ехидная улыбка летит в адрес Кирилла, — и, как я понимаю, сестра той бабы, которую ебал мой брат? — взгляд её густо подведённых глаз останавливается на мне, а мой застывает на Глебе.

Оказывается, он умеет изображать каменную глыбу ничуть не хуже Кирилла. И быть настолько убедительным, что даже у меня, привыкшей искать во всём подвох и не доверять людям от и до, не возникло никаких сомнений о честности всех уже ранее озвученных им «личных причин».

— Или ты уведёшь её отсюда сам, Глеб, или я спущу её с лестницы, — Зайцев на удивление спокоен и даже сопровождает свою реплику классической мерзкой ухмылкой. Примерно такой же, с которой вышвырнул меня из машины на обочину четыре года назад, именно поэтому у меня есть все основания полагать, что его угрозы не беспочвенны.

— Это на час, максимум два. Я заставлю её замолчать, — цедит Глеб, кажется, ненавидящий собственную сестру сейчас не многим меньше, чем все мы.

— То есть делать вид, что ты возишь начальника на поебушки к собственной сестре — это нормально, да? — Диана переходит на визг и подскакивает со стула, тыкая пальцем Глебу в грудь. — А как мне по-настоящему с кем-нибудь потра…

Измайлов затыкает ей рот ладонью, второй грубо давит на плечо, заставляя присесть обратно, а я не отрываясь смотрю на Кирилла, который становится только веселее вопреки всей абсурдности ситуации. Ранее вытянувшийся, как натянутая до предела струна, он расслабляется и откидывается на спинку стула, картинно закрывает ноутбук одним нажатием указательного пальца и подпирает кулаком подбородок, с насмешкой и интересом разглядывая слабо барахтающуюся в углу девушку.

— Шоу «семейные разборки» прервалось на самом интересном, — протягивает он с издёвкой, останавливает взгляд на сконфуженном Ромке и улыбается вполне человечно, даже приятно — каждый раз удивляюсь, что он действительно так умеет. — И почему только все пьяные дебоши мне устраивают чужие сёстры?

Воздух застревает комком посреди горла и мне кажется, словно мой рот сейчас тоже зажимает огромная и сильная ладонь, не позволяющая вымолвить ни слово. Иначе почему я молчу? Почему не могу просто послать его нахер вместе с постоянными скользкими намёками в адрес Ксюши, моей родной, любимой и убитой кем-то Ксюши?

Что бы она ни натворила в своём прошлом, у него нет права тыкать меня в это. У него — точно нет. Ведь в Москву она поехала за ним, к нему, по его же желанию, на проверку оказавшемуся лишь очередной прихотью странного мальчика.

— Что здесь вообще происходит? — мне наконец удаётся прервать затянувшееся молчание с нелепой игрой в гляделки. В маленькой кухне становится очень душно, так противно-горячо дышать, что начинает кружиться голова.

— Вот это пьяное нечто в углу — Диана, младшая сестра Глеба, — лениво отзывается Кирилл, — мы снимаем ей квартиру в этом же подъезде. Если бы у кого-нибудь возникли вопросы, почему я постоянно приезжаю сюда, наш с ней липовый роман стал бы прикрытием, как и у вас с Ромой.

— Максимум два часа и я заберу её отсюда, — повторяет Измайлов и чуть расслабляется, когда Кирилл быстро кивает ему в ответ.

— Кирилл Андреевич, я могу пока побыть там, в гостиной, если нужно. Или последить… — предлагает Рома, очень смело подставляясь под гнев пьяной паучихи, чтобы дать нам возможность продолжить работу. Или чтобы оградить от помоев, так и льющихся из её симпатичного рта?

— Пусть лучше посидит здесь. Вообще её бы в наручники и к батарее, а в рот кляп, чтобы меньше болтала, — мечтательно тянет Зайцев и достаёт свои сигареты. От мысли о том, что с этим чудовищем нам придётся просидеть здесь пару часов мне тоже хочется закурить, но вполне достаточно того, что мы уже делим на двоих кружку с кофе, а с недавних пор — ещё и наспех сделанные бутерброды.

А вот о том, что Глеб и Рома тоже курят, я предпочитаю просто забыть. Моя память вообще становится крайне избирательной, когда это нужно.

— Плётку ещё предложи, сраный извращенец! Понятно, почему жена от тебя ушла, — полушёпотом выпаливает Диана, стоит только Глебу выйти из комнаты, и почти комично надувает губы. Почти — потому что ситуация, несмотря на общую комичность, желания посмеяться не вызывает. И работа, сроки которой и так затянулись уже на месяц дольше изначально предполагаемых, маячит прямо перед глазами, но вникнуть в неё под аккомпанемент пьяных откровений никак не получается.

Кирилл выжидает момент, когда замок входной двери щёлкает третий раз и разворачивается к нагло ухмыляющейся Диане. Выражение его лица настолько пугающее, что я по инерции передёргиваю плечами, чтобы скинуть с них ощущение опустившихся сверху тяжёлых и ледяных ладоней. Задерживаю дыхание, первой понимая, что скоро грянет гром, — и мне бы хотелось сейчас оказаться как можно дальше отсюда, чтобы не видеть его плохо скрываемую ярость.

— В твоей квартире четыре скрытых камеры, ведущие круглосуточную запись. Одна на кухне, встроена в вытяжку, две в гостиной, чтобы полностью охватывать всё происходящее в комнате, одна в ванной, над зеркалом. Хочешь, чтобы Глеб их посмотрел?

Тишина может оглушать. Вибрировать в воздухе незримыми волнами, больно бить по ушным перепонкам и сдавливать голову вакуумом. Тишина может звучать набатом, орать тревожной сиреной и говорить намного больше, чем слова.

И в этой напряжённой тишине я смотрю на него, самоуверенного и беспринципного, нагло врущего сейчас или совравшего уже давно, готового подтолкнуть в бездонную пропасть совершенно любого, как сделал это со мной и с моей сестрой. И восхищаюсь им, и ненавижу себя снова и снова, разваливаюсь на две равные кровоточащие половины, одна из которых сочится чёрной гнилью ненависти, а вторая — горькими слезами надежд.

Ложных, ложных надежд, отказаться от которых я не в силах.

— Нет, — выдавливает Диана почти неслышно, с трудом шевелит губами и смотрит на него затравленно.

— Тогда ты закрываешь свой поганый рот и сидишь здесь тихо-тихо, чтобы через пару минут я смог забыть о твоём существовании. Согласна? — она кивает, а Зайцев лишь мельком бросает взгляд на нас с Ромой и сухо подытоживает: — Спектакль окончен, возвращаемся к нашей работе.

Глеб не возвращается ни через час, ни через два. Он приходит только под утро, когда притихший пуще прежнего Добронравов очень галантно отдаёт Диане для сна свой диван и сам ютится на узком кресле, а мы с Кириллом уже совершаем свой утренний кофейный ритуал, даже не глядя друг на друга.

Неугодный любовник Дианы найден, запуган и навсегда от неё отважен, и мы вздыхаем с облегчением. Как становится понятно на следующий же вечер — слишком рано.

— Ты! Нет у меня в квартире никаких камер! — на этот раз она явно трезва, но всё так же визглива и безрассудна. Врывается на кухню тёмным смерчем и разъярённо тыкает пальцем в Кирилла, отвечающего на это нахальной ухмылкой. — Я всё проверила!

— Конечно же нет, дура. Зачем бы я стал собирать доказательства того, что на самом деле никогда там не был? — он закатывает глаза и краем глаза я замечаю, что у Ромы не получается сдержать улыбку. А следом улыбаюсь и сама, и Диана, заметив это, краснеет и растерянно сникает, вмиг лишаясь прежней воинственности.

Но она не уходит. Демонстративно рассаживается на месте своего брата и действует на нервы, вставляет неуместные комментарии и нападает на каждого из нас по очереди. Пытается подцепить и вытащить наружу раздражение Кирилла, смакуя всё новые и новые вопросы про его неудавшийся брак, длившийся всего семь месяцев, а ещё с наигранной заботой интересуется, до сих пор ли ему приходится посещать психолога, чтобы разобраться со своими проблемами.

Потом проходится своими острыми зубками по Ромке, ловко вычисляя в нём приезжего и говоря с таким гонором, словно принцесса, вынужденная сдерживать гримасу отвращения перед попавшимся на пути поберушкой. Он старается подражать невозмутимости Зайцева, но выдают всё алые от стыда уши и проявляющееся от волнения лёгкое заикание.

Последняя в очереди — я. Диана склоняет голову вбок, причмокивает, по-видимому придумав что-то особенно остроумное, и с ироничной усмешкой начинает:

— А твоя сестра…

— Спала и с тобой тоже? — грубо обрываю её и ставлю в тупик прямым и вызывающим взглядом глаза в глаза. Она часто моргает, явно сбитая с толку подобным вопросом, потом до смешного неуверенно выдаёт своё «нет». — В таком случае нам с тобой нечего обсуждать, — уверенно подвожу итог и утыкаюсь обратно в свои таблицы.

Только Диана снова остаётся у нас на ночь. И на следующий день, и через день, и через два — свободно вторгается в наше пространство, исправно получает пиздюлей от Глеба, но всё равно возвращается, чтобы нанести серию новых укусов и насладиться хоть жалкой каплей выпитой из нас крови. Приезжая с работы, я уже не удивляюсь звукам её тонкого, режуще-острого голоска, не отшатываюсь, столкнувшись с ней нос к носу в дверном проёме и не поджимаю раздражённо губы, когда приходится опять убирать оставленную ей прямо посередине коридора обувь.

Мне не впервой приспосабливаться. А уж к таким избалованным капризным девочкам и подавно.

— А зубы вы тоже одной щёткой чистите? — ехидно интересуется она как-то утром, когда я, забывшись в ходе сборов на работу, по инерции хватаю кружку Кирилла и отхлёбываю кофе.

Оставить эту шпильку без внимания — легко. Просто развернуться и уйти, не посчитав нужным даже огрызнуться в ответ.

Но только сердце моё падает вниз куском льда, разбивается вдребезги, а на месте его — ноющая пустота. И это не проходит ни в толкучке метро, где мне приходится задыхаться от спёртого воздуха и обилия раздражающих запахов вокруг, ни на проходной огромного офисного центра, где я чувствую себя лишь самым мелким и ненужным винтиком огромной слаженной системы шестерёнок, способных перемолоть любого неугодного. Отчаяние не проходит в обеденный перерыв, когда я наконец остаюсь одна в огромном пространстве, усеянном гудящими жучками-процессорами, и не отступает ни на шаг, когда я упираюсь лбом в огромное панорамное окно в нашем отделе, сквозь которое Москва видна, как на ладони.

Я приехала сюда, чтобы добиться чего-то. Доказать себе, что я могу, способна, заслуживаю исполнить собственные цели. Стать личностью. Отбросить прошлое, в котором мне всегда была уготовлена роль странной младшей сестры, единственной живой внучки, удобной и нелюбимой девушки. Наивной тринадцатилетней девочки, способной поверить в то, чего никогда бы не случилось.

По моим щекам бегут слёзы. Вязкие и болезненные, перезревшие за десять лет ожидания своей очереди. Слёзы безнадёжности. Слёзы понимания, что я снова угодила в ту же ловушку.

Пошла навстречу, потянулась к прекрасному, чужому и неизведанному и снова заблудилась в проклятом хвойном лесу, до последнего отказываясь признаваться в этом.

И сейчас мне остаётся сделать последний выбор: без оглядки бежать обратно, пока не стало слишком поздно, или позволить себе дойти до конца.

* * *
— Здравствуйте, Илья Сергеевич, — медово-приторный голос Юли отрывает меня от работы, где мне нравится пропадать целыми сутками.

Три дня. Игнорировать телефонные звонки очень просто, не садиться в упрямо ожидающее меня каждый вечер у офиса такси — легче лёгкого, а скинуть Зайцеву одно-единственное сообщение «я хочу отдохнуть» — и того заняло всего одну минуту.

Сложно становится занять себя чем-нибудь, чтобы не передумать. Не сдаться в самом начале трудного пути, не пожалеть о собственном решении и смириться с собственными истеричными замашками. Просто потом будет слишком поздно.

Я боюсь, что уже слишком поздно.

— Юлия, Виктория, — кивает Лирицкий, растягивая последнее имя и удлиняя звонкую, слегка картавую «р», отчего Вика еле заметно дёргается. — Машенька, а я к вам.

Под моим хмурым напряжённым взглядом он по-хозяйски сдвигает стопку из папок на моём столе, освобождает себе уголок, чтобы вальяжно присесть на него и привлечь к нам внимание всего отдела: ни одна из сотрудниц даже не пытается сделать вид, будто работает, а не следит за разворачивающимся действием.

В целом, поведение его — обычное. И эпатажные выходки случаются раз-два в месяц, позволяя работникам обсуждать их нон-стоп, от одной к другой, ни на день не забывая своего любимого директора. Но у меня всё равно неприятно ёкает в груди, и огромных сил стоит не бросить мимолётный взгляд туда, где из ноутбука до сих пор торчит мизерный, почти незаметный вооружённым взглядом хвостик флешки с программой-шпионом.

— Я вас внимательно слушаю.

— А нужно красноречиво говорить, — подмигивает мне Илья Сергеевич, исподтишка бросая взгляд на Никееву, на лице которой можно разглядеть все оттенки эмоций от ненависти до обиды. А у меня холодок бежит по спине и в висках пульсирует «он узнал, узнал, узнал!». — Наши партнёры попросили прислать им одного из моих стажёров, чтобы вы рассказали о своей работе здесь. Поделились честным и откровенным мнением. Хотят попробовать повторить.

— Вы отправляете именно меня, чтобы они передумали? — уточняю, не до конца осознавая, как фривольно прозвучит моя фраза со стороны. Чужие взгляды так жгут спину, что мне хочется встать под ледяную воду. Впрочем, и недавнего ледяного страха хватило бы с лихвой.

— Я могу поехать! — пылко восклицает Юля, пока наш директор вовсю забавляется моим предположением.

— Выбор уже пал на Соболеву. Собирайтесь, Машенька. ИнТех Лимитед уже прислали за вами машину.

Лирицкий уходит, а я не сдвигаюсь с места, впившись пальцами в подлокотники своего стула и нервно облизывая губы. Я знаю, кому принадлежит озвученная им компания. Здесь это знают все.

Только бы понять, что именно я испытываю от скорой неминуемой встречи с Кириллом: разочарование или радость.

Десять лет назад.

— Кирилл красивый, правда ведь? — вопрос Ксюши застал меня врасплох. Хорошо, что в темноте не видно ни покрасневших щёк, ни округлившихся от испуга глаз.

— Нет.

— Нет? — удивлённо переспросила она и рассмеялась звонко и весело, как не смеялась даже над действительно смешными шутками весельчака-Васи. Чуть подтолкнула меня локтем в плечо и бросила быстрый взгляд в сторону Кирилла, чей одинокий ссутулившийся силуэт маячил у кромки воды, лишь изредка наклоняясь, чтобы подобрать с берега самые крупные камни и запустить их по реке.

А я ведь не врала: назвать его красивым как-то не получалось. Высокий, измождённо-худой, ещё по-подростковому нескладный, с длинными тощими руками, острыми костлявыми плечами и торчащими рёбрами — он выглядел болезненным, заброшенным и потерянным, и со стороны походил на одного из тех детей, кто фактически жил и рос на улице. Хотя ему, возможно, не повезло ещё сильнее: его детство и юность прошли преимущественно в больничных стенах или дома, наедине с умирающей матерью, поэтому не удалось приобрести ни наглости, ни стойкости, ни хитрости, присущих всем местным беспризорникам.

И даже правильные, аристократически-тонкие черты лица искажались и теряли привлекательность под действием его мрачного, тяжёлого взгляда. От него веяло холодом, тоской, безысходностью — кажется, стоило сделать лишь один шаг навстречу, чтобы глотнуть их и подавиться, закашляться, задохнуться от невозможности справиться с этим.

Он справлялся. Сам, один. Потерял ту очаровательную улыбку, — единственное, что действительно было в нём бесспорно красивого, — но выдержал и не сломился. Только из треснувшей души начала сочиться густая и опасная тьма. Зовущая, искушающая, влекущая.

И собственная реакция на него пугала меня до дрожи. Мне должно было быть противно, страшно, брезгливо, неприятно общаться с ним, смотреть на него, слушать его. А получалось всё наоборот, и это чувство сводило меня с ума.

Странное давящее чувство в груди, не дававшее уснуть ночами и подталкивающее просыпаться на рассвете, чтобы лежать в своей кровати и прислушиваться, как свистит на кухне закипающий чайник и как звонко ударяется о края чашки ложка, перемешивая кофейные гранулы.

— Нет, он не красивый, — ещё раз упрямо повторила я, теперь уже уверенно и даже как-то настойчиво. — Просто тебе нравится образ загадочного грустного принца, которого злые родственники изгнали из собственного королевства и заколдовали. Нравится думать, что именно ты сможешь помочь и исцелить его раненную душу своей любовью, как в сказке.

По голым плечам пробежали непрошеные мурашки, которые так хотелось бы списать на прохладный, освежающий ветерок, что дул с реки с наступлением вечера, приятно остужая разгорячённую дневной жарой кожу.

Но на самом деле меня обдало ледяной волной осознания: это жалость. Вот отчего так ноет сердце, отозвавшееся навстречу ещё одной потерянной душе. Вот почему мы с ним, две сироты, словно понимали друг друга с полуслова, полувзгляда, полувдоха.

— Маш, и откуда в тебе это всё только берётся, а? — в голосе её смешались в равной пропорции грусть и восторг, и от этого терпкого, ранее незнакомого напитка сильно жгло горло. Вслед за Ксюшей я смотрела за тем, как Зайцев откидывал с лица длинные пряди волос, как футболка на нём надувалась пузырём под порывами ветра, и испуганно вздрогнула, оказавшись застигнутой врасплох её заговорщическим шёпотом. — А кто тогда нравится тебе?

Воздух застрял в лёгких россыпью остроугольных камней, ночная прохлада стала слишком душной, липкой, противной на ощупь, а взгляд резко переметнулся с тёмной фигуры на клочки травы, торчащие из песка под нашими ногами.

— Мне нравится понимать, что любовь — лишь обычный биохимический процесс, направленный на продолжение рода и на самом деле лишённый того ореола романтичности, который ему усиленно приписывают, — отчеканила я тем же тоном, которым всегда пересказывала выученные наизусть параграфы из учебника. Подтянула колени ближе к груди, обхватила их одной рукой, а пальцы второй запустила в прохладный, чуть влажный песок.

Мне не нужно было приходить сюда вместе с ними. Не нужно было идти на поводу у нелепых опасений бабушки, скептически воспринявшей идею Ксюши сходить к реке после заката наедине с Кириллом. Не нужно было с самого начала делать вид, словно я не понимаю, что мешаю им.

Как же противно. Невыносимо гадко от каждой медленно ползущей слизняком минуты, от этого невинного по сути разговора, почему-то налипающего на тело корочкой присохший грязи.

— Знаешь, может быть ты и права, — протянула Ксюша задумчиво, а потом передёрнула хрупкими плечиками, откинула за спину прядь светлых волос и, высоко вздёрнув свой маленький, слегка курносый носик, мечтательно добавила: — Но можно ведь надеяться, что принц расколдуется, влюбится и заберёт тебя в своё огромное королевство?

— Это ложные надежды, Ксюш, — пожала плечами я, усиленно отводя взгляд в сторону, и с облегчением заметила, что Кирилл уже направлялся к нам.

— Наверное, пора возвращаться домой. Баб Нюра будет волноваться, — он остановился на расстоянии в пару шагов и загородил плечами серебристый круг Луны, изящным украшением лежавший на чёрном бархате неба. Так выражение его лица было совсем не рассмотреть, но почему-то мне не переставало казаться, будто он смотрел именно на меня.

С ненавистью, потому что помешала их с Ксюшей свиданию? С насмешкой, ведь в отличие от других он всегда замечал, когда я смущалась, терялась, сбивалась с элементарной последовательности шаблонных действий и реакций, которыми привыкла жить? Или с ответной жалостью к нелюдимой и странной заучке, вынужденной ходить тенью за собственной блестящей во всех отношениях сестрой?

— Сейчас я только ноги ополосну, — спохватилась Ксюша, ловко подскочила и унеслась к воде, оставив после себя лёгкий ветерок с тонким сладковатым ароматом.

Я отряхивалась от песка нарочито долго, не желая поднимать взгляд и встречаться им с Кириллом, так и маячившим на опасно-близком расстоянии. Как назло, Ксюша совсем не торопилась обратно, и всплески воды доносились до моего слуха сквозь ровный гул стрекочущих цикад.

А потом мне пришлось остановиться и перестать стряхивать с подола несуществующие песчинки. Судорожно выдохнуть из себя страх вместе с глупым ощущением, что вот-вот должно что-то случиться. Сжать трясущиеся не от холода пальцы в кулаки и посмотреть на него прямо и открыто, как будто это никогда не было для меня проблемой.

Будто мне всё равно, и пульс не разгоняется до смертельной скорости, и тело не подводит своей слабостью, и мысли не взрываются, проигрывая в ожесточённой схватке с эмоциями.

Он сделал размашистый шаг навстречу и протянул руку к моему лицу. Между пальцами успели блеснуть в лунном свете белоснежные лепестки маленькой ромашки, тонкий стебелёк которой так и остался торчать в моих волосах, оказавшись проворно заправленным за ухо.

— Отлично смотрится, — заметил Кирилл, отступив и смерив меня взглядом. А я растерянно коснулась цветка самыми кончиками пальцев, провела по бугристой жёсткой сердцевине и лепесткам настолько нежным, что грозили вот-вот растаять в воздухе мягкой невесомой дымкой.

Всё это — лишь иллюзия. Ночная прогулка, странные разговоры и взгляды, ощущение мимолётно коснувшихся виска прохладных пальцев, цветок в волосах и мои чувства. Я ведь не могу ничего чувствовать. Я ведь просто не умею.

— Можем идти, — приглушённый, тихий голос сестры доносился издалека, с другого берега жизненных приоритетов, с другого континента моральных ценностей, с другой планеты взаимоотношений с окружающими, из чужой галактики со своей реальностью, куда меня постоянно по ошибке забрасывало. В той, несуществующе-выдуманной вселенной мне отведена роль человека, который действительно способен значить для других что-то особенное.

А на этом ненавистном берегу мне суждено только выдумывать какой-то смысл для ничего не значащих поступков, пугаться своих собственных эмоций и пытаться не закричать от выкручивающей боли.

Никогда бы не подумала, что жалеть кого-то может быть настолько больно.

Осознание того, насколько я лишняя для них обоих, сильно ударило под дых и чуть не сшибло меня с ног. Подтолкнуло в спину грубо, как хамоватый здоровяк-одноклассник, и сочувственным голосом предупреждающе шепнуло: «Убегай». И мне захотелось оказаться как можно дальше не только от непредсказуемого Зайцева, но и от собственной сестры, никогда бы не сумевшей меня понять.

— Я пойду вперёд, — успело вырваться из меня, прежде чем ноги сами понесли в сторону дороги. Медленно, размеренно, изредка запинаясь о незаметные в темноте выступающие корни деревьев. Торопливо, нервно, не обращая внимание на ухабы и щекочущую ноги траву. Быстро, быстро, ещё быстрее, прочь от протоптанной всеми тропинки, сквозь густые заросли высоких сорняков, не разбирая дороги и не оглядываясь, задыхаясь и захлёбываясь собственной паникой, нарастающей с каждым хлёстким ударом листьев по лицу.

Я бежала и не слышала ничего за своей спиной, не видела ни одного ориентира, чтобы понять, как далеко успела зайти, не издавала ни единого звука, боясь расколоть стеклянный купол над своей головой, сквозь который прорывались только шорохи травы и слаженное пение сверчков. Меня не пугала даже возможность потеряться по-настоящему, навсегда, засохнуть и сгнить по осени вместе с луговыми цветами.

Что угодно, лишь бы избавиться от этой жалости.

Усеянное светлыми крошками звёзд чернильно-синее небо подмигивало мне, подсвечивая голубоватым светом верхушки и прокладывая ими дорожку, вдоль которой я продолжала идти, растерянно озираясь по сторонам. Меня никто не искал, и это было так прекрасно: ощущать свободу, упиваться собственной беспечностью и забывать обо всём, — и обо всех, — оставшихся где-то там, далеко позади бескрайнего поля. Меня никто не искал, и это было так грустно: получить неопровержимые доказательства того, что я снова оказалась права.

Только громкий шорох раздался где-то совсем рядом, сбоку, сзади — и меня перехватили за талию длинные и худые, ледяные на ощупь руки. Оплели плотными тугими ветвями, сдавили почти до хруста костей, прижали спиной к мощному, твёрдому стволу и укутали тёплым хвойным запахом. И держали так долго, так крепко, надёжно и согревающе-нежно, что не оставалось ни единого шанса вырваться.

И я не вырывалась.

Восстанавливала сбившееся после бега дыхание и приходила в себя, словно только что пережила ещё один приступ ночного удушья. Словно спустилась в ад, прошла сквозь неистовое пламя чистилища, нырнула в бурлящий котёл лавы, станцевала на пылающих углях грехов и вернулась обратно, к страданиям более жестоким и изощрённым.

— Ксюша ждёт у дороги, — спокойно сообщил Кирилл, и только тогда я почувствовала, что его подбородок всё это время лежал на моей макушке. Вопросов он не задавал, отругать меня за глупое поведение не спешил и даже раздражения своего не высказывал.

Только в голосе звучало что-то такое усталое и грустное, чуть дрожащее, мягкое и плавное, тягучее. Такое странное, проникающее насквозь в душу и обхватывающее её этим холодом, неожиданно способным приносить тепло. Такое родное и знакомое, отзывающееся внутри и тянущееся к нему навстречу.

Никаких сомнений: просто он тоже меня жалел.

— Ты знаешь названия всех этих цветов? — спросил он, сжав мою ладонь в своей и потянув за собой сквозь траву. Я отставала всего на шаг, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы заметить, что покрывавшие меня с головой верхушки еле дотягивались ему до шеи.

— Знаю, — вышло так тихо, что мне до последнего казалось: он не услышит. Но услышал, обернулся ко мне и задумчиво кивнул головой, словно получил очередной правильный ответ на задачку из моей методички. Его глаза искрились в темноте отблесками беспокойной воды под лунным светом и выглядели более тёмными, чем ночная мгла. А мой ответный взгляд был растерянным и беспомощным, испуганным, почти просящим сжалиться надо мной.

Сжалиться и не выпускать мою руку.

— Ты всё знаешь, — выдохнул Кирилл и один уголок его губ чуть дёрнулся вверх. — Когда я был маленький, мы с мамой часто сюда ходили. Она любила собирать цветы и называла мне каждый вид, что встречался нам по пути. А я ни один не запомнил. Вряд ли мне действительно пригодились бы эти знания, но всё равно как-то тоскливо от этого.

Он повёл меня дальше, больше не оглядываясь и не делая неожиданных остановок. Словно все тихие, навсегда врезающиеся в память слова нашёптывал мне ветер, слегка поглаживая трясущиеся от волнения листья сорняка.

Слегка поглаживая большим пальцем тыльную сторону моей ладони.

— А потом мы с ней вместе делали гербарий. И она говорила мне, что настоящие чувства похожи на эти цветы: со временем они могут стать очень хрупкими, но никогда не потеряют своей истинной красоты.

Глава 7

— Ну и что ты собрался делать? — деловито интересуется Илья, и в голосе его столько иронии, что хочется закатить глаза — жаль, по телефону всё равно не увидит.

Как наяву представляю, что в пальцах он крутит обычный карандаш, жёлтый, с чёрным значком НВ на одной из граней. Делает им пометки в своём ежедневнике с крайне сосредоточенным и серьёзным видом, а потом, не меняясь в лице, переворачивает страницу и рисует сбоку какую-нибудь забавную картинку-комикс.

Хорошо, если просто забавную. На полях моей тетради по бизнес-управлению он как-то раз оставил целую серию порно-зарисовок на тему «Кирилл Войцеховский ебется с работой» и, сам того не предполагая, предсказал моё будущее.

Связанных с Лирицким воспоминаний мне хватило бы на целую добротную книгу с экшеном, юмором и огромным количеством нелепых ситуаций. Несмотря на то, что он на два года меня младше, мы учились вместе: только приехав в Москву я смог в полной мере оценить, насколько отставал от сверстников и по уровню знаний, и по общему развитию. Избалованный вниманием, заботой и любовью Илья тоже не отличался особенной сообразительностью, и сдружились мы на удивление быстро и крепко.

Я решал за него все сложные (на самом деле и лёгкие тоже) задачки, которыми нас заваливали в бизнес-школе, а он вовсю использовал свою творческую жилку, подделывал почерк и заполнял все письменные задания за меня, помогая скрыть от всех мою дисграфию. Именно он помог мне освоиться в столице, приобрести нужные знакомства и даже свёл меня с будущей — и уже прошлой — женой.

И теперь я еле сдерживаю собственную злость, сцепляю зубы крепко, до скрипа и до боли в напрягшихся скулах, чтобы не рявкнуть на него, не схватить за грудки, не тряхнуть в воздухе и не спросить: «Зачем?»

Зачем полез в то, в чём никогда не разбирался и куда не стремился, встал на скользкую дорожку махинаций и воровства, предал моё доверие? Превратился в инициатора, соучастника или немого попустителя убийства глупой, но ни в чём не виновной девчонки?

И всё равно едва ли у меня получится ненавидеть Илью так же сильно, как своего покойного деда, ветреного отца или Ксюшу. Ксюша… Если бы её не кремировали, я бы не поленился приехать, достать её полусгнившее, разложившееся, наконец-то соответсвующее внутреннему содержанию тело, чтобы лично пройтись по нему: сломать всё, что осталось не сломаным, разодрать и порвать всё, что показалось бы незаслуженно целым.

Именно она, играючи, испортила мне жизнь дважды. Первый раз попыткой заступиться за сестру и спасти от того, что на самом деле могло бы стать не нашим с ней общим проклятием, а единственным возможным спасением. Второй раз — своей неуместной, глупой, жалкой смертью, случившейся именно в тот момент, когда я как мог отряхнулся от прошлого и начал жить дальше. Получил фамилию, деньги и власть, нашёл идеальную женщину и женился на ней, перестал ходить по квартире ночами и думать, сомневаться, отчаянно искать то, что было потеряно навсегда.

Я сделал сразу несколько уверенных и размашистых шагов вперёд, но с одним убийством, с наступившими следом разборками, с одной фатальной встречей через столько лет чётко осознал: всё оказалось напрасно. Ощущение счастья развеялось, как зыбкий мираж, и меня снова вышвырнуло в пустыню собственных метаний без капли спасительной надежды.

— Кирилл? Ты там что, замечтался уже? — фыркает Илья, и я всё же морщусь досадливо, понимая, что ещё могу общаться с ним как прежде. Но не хочу.

Зато теперь отлично понимаю, что чувствует себя преданный кем-то человек. Например, преданный мной же.

— Посмотрит наш офис, поделится соображениями по усовершенствованию работы в отделе, перечислит плюсы и минусы системы практикантов в целом с их точки зрения, — бесстрастно перечисляю я, не особенно выдумываясь в смысл собственных слов. Пальцы свободной руки нервно стучат по обшитому кожей рулю, обводят на нём серебристые кольца, а взгляд то и дело косится вбок, на выход из офисного центра.

Скоро. Уже вот-вот.

— Давай только осторожней, окей? В прошлый раз ко мне прибежал начальник службы безопасности с записью твоих выкрутасов в коридоре и орал, что это нарушение корпоративной этики и вообще подсудное дело, — судя по смешку Лирицкого, ему это кажется очень забавным, — я, конечно, наплёл ему, что всё совсем не так, как кажется со стороны, но девчонка-то тебя действительно отшила, братишка. А если она напишет заявление о домогательстве, дядюшка вставит мне знатных пиздюлей.

— Зато мой отец меня наверняка похвалит.

— Или расстроится, что ты её не дожал, — смеётся Илья, а я чувствую, как подхожу к собственной точке кипения, переступив которую уже не смогу сохранять спокойствие даже в голосе. На лице эмоции проступили ещё в начале этого разговора, и мне приходится откинуться на подголовник и закрыть глаза, чтобы не сорваться.

Я бы дожал.

Размазал бы её по этой сучьей серой офисной стенке и заставил бы визжать так громко, чтобы уши заложило и в голове зазвенело. Никогда прежде не считал себя умелым любовником, никогда не находил возбуждающим громких женщин, но её бы орать — заставил. Выебал бы так, что звёзды перед глазами поплыли.

Только вот я на самом деле никогда не забываю про эти чёртовы камеры. Они дали мне возможность подобраться к ней ближе, чем когда-либо прежде, они же и не позволили пойти ещё дальше. Это даже кажется мне справедливым.

— И когда ты вернёшь мне мою сотрудницу? — судя по тону Ильи, это стоит рассматривать как очень деликатную замену «как долго ты собираешься её трахать?», и меня от этого почему-то ужасно коробит. Окажись он сейчас передо мной, наверняка бы не сдержался и двинул прямо по смазливому лицу.

Два года терапии сошли на нет за каких-то несколько месяцев. И вот я снова тот же сопляк, который не может выдержать груз ответственности от собственных ошибок, не может вынести стыд неправильно принятых решений, не в состоянии смириться с тем, что есть вещи, не подвластные моему контролю. Я чувствую себя слабым и беспомощным, тону и захлёбываюсь своими страхами и злюсь. Злюсь, злюсь, злюсь.

Ярость постоянно сидит внутри меня маленьким тлеющим огоньком, и достаточно лишь одного ничтожного повода, чтобы она вспыхнула неистовым пламенем, жадно сжигающим, сжирающим, поглощающим всё на своём пути. Огонь расходится по телу, разливается по венам, превращает мои кости в пепел и невыносимо жжёт кожу, пульсирует болезненными толчками на кончиках пальцев. И это сводит меня с ума, мучает, терзает, медленно убивает изнутри, пока снаружи меня покрывает толстая и прозрачная корка чистейшего льда.

В такие моменты мне нужно выжить любой ценой. Ценой утопленной в реке машины, чьего-нибудь разбитого лица, разгромленной квартиры и осыпающегося на голову стекла, вспарывающих руку осколков и струящейся по полу крови. Ценой разрушения и боли: чужой или своей.

— Кир? Да что с тобой такое? — уже взволнованно спрашивает Илья и я вздрагиваю, отрываю лоб от руля и пытаюсь стряхнуть с себя наваждение, от которого надеялся избавиться навсегда.

— Так, сегодня четверг, значит остался всего один полный рабочий день до выходных, — его последний вопрос я намеренно игнорирую, потираю пальцами переносицу и почти возвращаюсь в норму. Почти — потому что невозможно продолжать задуманное и не бояться того, чем это может для нас обернуться. — Во вторник будет у себя на месте.

— Ну окей. Слабо верю, что с ней тебе что-то обломится, но всё равно удачи, — хмыкает Лирицкий и наконец сбрасывает звонок.

Вряд ли он понял бы, что мне уже обломилось слишком много. Откровенного говоря, намного больше, чем я действительно заслужил.

Деньги — вот универсальное средство получения желаемого. На деньги можно купить ещё одну невзрачную машину, чтобы сидеть в ней вечерами и подглядывать за тем, как студенты подтягиваются к общежитию после занятий. Всматриваться в пёструю толпу, чтобы выловить глазами знакомый силуэт на какие-то проклятые полторы минуты, вспоминать которые можно ещё несколько долгих, одинаково загруженных работой дней.

За деньги можно пройти туда, где быть посторонним не положено и получить в своё временное распоряжение то, что тебе не принадлежит. Чтобы потом засыпать и просыпаться, вглядываясь в мигающую на экране серебристую точку встроенного в телефон маячка.

Деньгами можно оплатить проживание и обучение, индивидуальную больничную палату, лучшего доктора в отделении и выданную на руки медицинскую карту со всей подноготной. Можно купить случайное возгорание архива с документами о смене фамилии и забывчивость оператора, не успевшего вовремя внести информацию в электронную базу. Можно стереть все упоминания о том, что лучшая студентка курса одного из маленьких региональных институтов смогла оформить перевод в столицу.

А вот полный презрения взгляд, холодную отрешённость и ненависть, маленькими искрами прорывающуюся наружу, я заслужил сам. Хотя и это тоже досталось мне не бесплатно: пришлось сполна заплатить своими надеждами, несколькими потерянными годами жизни и постоянной тоской, отныне уродливым наростом торчащей на сердце.

Но как же мне хорошо теперь. Когда она отдёргивает руку, как от огня, еле скрывает свою злость, бьёт словами наотмашь, приятно обжигая щёку, даже снова убегает. Гнев, страх, обида — что угодно из этого лучше, чем равнодушие, которое я так боялся увидеть. Которое она умело разыгрывала сначала, заставив меня два месяца заживо вариться в едкой безысходности.

Её появление я как всегда чувствую сразу: словно разряд тока проходит по коже и заставляет повернуться в сторону раздвижных стеклянных дверей, откуда вылетает слегка растрёпанная и непривычно раздражённая Маша Соколова. Обычно ей хватает выдержки не показывать эмоции так открыто, но сейчас её сурово сдвинутые к переносице брови и недовольно поджатые пухлые губы только радуют.

Направляется она прямиком к машине ещё до того, как я успеваю посигналить. Может быть, уточнила у Ильи или коллег, какие машины обычно посылают от лица нашей компании, но мне приятнее думать, что просто моментально догадалась сама.

Умница, Ма-шень-ка. Почему только в самый решающий момент нашей с тобой жизни ты не смогла проявить свою сообразительность?

— Ты совсем охренел, Зайцев? — она шипит разъярённой змеёй, готовой к броску, и хлопает дверцей машины так сильно, что дрожат стёкла. — Только не привлекай к себе лишнего внимания! Мы заботимся о твоей конфиденциальности! Никто не должен связать тебя с Ксюшей или со мной! — передразнивает она мои же слова, но на меня упрямо не смотрит, демонстративно любуясь стеклянными панелями офисного центра.

— Вижу, ты уже достаточно отдохнула и набралась сил, — хмыкаю и резко трогаюсь с места, отчего её буквально вдавливает в мягкое кожаное сидение.

— Куда мы едем?

— Работать, конечно же, — на автомате выдаю я, даже не задумываясь, и тут же чувствую, как рот наполняется противной горечью. Мне тошно от самого себя, от нашего с ней прошлого, от этих запутанных игр, лишённых всяких правил. — Нужно нагнать пропущенные тобой дни.

Маша молчит, а меня так и подрывает сделать какую-нибудь ещё глупость, гадость — что угодно, лишь бы вывести её на эмоции. Например, признаться честно, что последние три дня оказались для меня невыносимо долгим сроком, который стало просто невозможно выносить и дальше, терпеть ноющее и трясущееся в ломке тело.

Я начинаю нагонять пропущенные ей дни тут же. Жадно вдыхаю общий на двоих воздух, неожиданно тёплый и медовый на вкус, заполняющий лёгкие убойной дозой эйфории. Расслабляю вцепившиеся в руль пальцы и чувствую под ними струящийся шёлк волос и кожу, такую нежную и безумно горячую, манящую к себе. Невольно улыбаюсь, вылавливая среди наполнивших почти новый салон запахов именно тот самый, еле уловимый, лёгкий и нежный аромат фиалки.

— Куда именно мы едем? — ещё раз, более настойчиво спрашивает она, когда замечает, что мы двигаемся в ровно противоположном от съемной квартиры направлении.

— Ко мне домой, — трудно сказать это так, чтобы не выдать собственного предвкушения, не улыбнуться самодовольно или не щёлкнуть её под конец фразы по горделиво вздёрнутому кончику носа. — Я собираюсь работать, а не слушать очередной стенд-ап от Дианы.

— Неужели тебе не нравятся её шутки про твой неудавшийся брак? — я успеваю заметить брошенный исподтишка взгляд в свою сторону и тут же ощущаю, как по щеке полоснуло острой, режущей болью. Она режет без ножа, травит меня своей ядовитой обидой, добирается до самой сердцевины, чтобы разодрать в клочья жалкие остатки души. Только души-то давно уже нет: выжжена, вырвана и выброшена много лет назад под колёса подходящего поезда.

Но это ведь именно тебе, Маша, не нравятся её шутки про мой неудавшийся брак.

— Боюсь, что скоро в своих предположениях она доберётся до истины.

Знаю, что никогда не доберётся. Разве что окажется, что Глеб и на этот счёт взболтнул при своей вредной сестренке лишнего.

Саша не хотела от меня уходить. Не разводиться — тут она и не пыталась спорить, ведь наша семейная жизнь складывалась откровенно паршиво, — а именно оставлять меня одного в том состоянии, в котором я барахтался на тот момент, упиваясь жалостью к себе. Беспощадно уничтожал всё, чего добивался с таким трудом, нарочно отталкивал близких людей и изощрённо наказывал себя огромными дозами алкоголя и наркотиков.

Я хотел забыться, хотел сдохнуть, хотел проснуться после очередной попытки сбежать на тот свет и понять, что мне просто по-ка-за-лось. Что на самом деле я счастлив.

Развёлся я спонтанно, даже не до конца запомнив, что именно говорил и сколько денег отвалил в ЗАГСе, чтобы нас взяли вне очереди и сделали всё немедленно. Пожалуй, освободить от себя Сашу стало лучшим в моей жизни импульсивным поступком, потому что Саша действительно идеал.

Только вот оказалось, что не мой.

Теперь вместо проваленного проекта по спасению Кирилла Войцеховского у неё подобранные с улицы собаки, слепые коты, галчонок с перебитым крылом и новый муж, который уже спасает её саму от желания помочь всем и сразу. А ещё годовалый ребёнок, постоянно лепечущий что-то в телефонную трубку во время каждого её звонка с попыткой уговорить меня лучше питаться, больше спать и съездить наконец куда-нибудь в отпуск.

Около моего дома мы оказываемся довольно быстро: самый центр, рядом сквер и набережная, куда я по привычке прихожу, чтобы посмотреть на реку и подумать. Элитная шестиэтажная постройка, лифт с подземной парковки сразу на нужный нам этаж, чтобы избежать любых столкновений с третьими лицами, — особенные меры сохранения конфиденциальности предусмотрены для всех жильцов и включены в баснословно высокую стоимость квартир.

Впрочем, Маша держится отстранённо, по сторонам не смотрит и проявляет к окружающей обстановке меньше интереса, чем если бы я притащил её в угроханную хрущёвку в Бирюлёво.

Я ожидал этого. Ожидал от неё даже показательного презрения к тому, что я теперь могу себе позволить, но всё равно злит. Чёрт, как же сильно злит этот до одури красивый взгляд, в котором столько пренебрежения ко мне.

Квартира у меня небольшая: всего две комнаты и просторная кухня-столовая, расположившиеся на целых ста пятидесяти квадратах. Панорамные окна с видом на канал в гостиной, минимум мебели и самая скромная отделка в натуральных тонах, почему-то обошедшаяся в нескромную сумму. И техника, самая современная и неприметная с первого взгляда, но превратившая каждую комнату в свой собственный мини-компьютер.

Передвигается внутри она немного нерешительно, ступает по полу аккуратно, на одних лишь носочках, будто боится напороться на разбросанные крошки битого стекла. Так и хочется бросить ей в хрупкую спину, что все острые осколки остались в прошлой квартире: осколки и треснувших под моими кулаками зеркал, и моей прежней жизни, напрочь лишённой смысла.

В несколько шагов я нагоняю её в коридоре, слегка касаюсь пальцами лопатки и она вздрагивает от этого спонтанного, необъяснимого порыва, оборачивается резко и смотрит с вызовом, так, что можно ещё усомниться, кто на самом деле у кого в гостях. Передёргивает плечами, хмурится и продолжает идти вглубь квартиры уверенно и быстро, по наитию двигаясь в правильном направлении.

А я остаюсь на месте, чтобы выдохнуть из себя воздух, пропитавшийся запахом огня и моей крови. Чтобы напомнить себе, для чего мы здесь на самом деле. Чтобы сжать кулаки и натянуть на лицо любимую маску хладнокровия, от которой её так коробит.

Хочешь видеть мои эмоции — покажи мне свои, Маша. Баш на баш.

— Здесь всё необходимое, — киваю на кухонный стол, где уже стоит её ноутбук, лежат ровной стопкой распечатанные листы, а рядом — неоново-зелёный маркер и обычная ручка для пометок.

Её укоризненный взгляд словно отвечает мне: «Я и сама это вижу», и мне хочется тут же подскочить к ней и с размаху влепить по обтянутой классическими чёрными брюками заднице. Так, чтобы звонкий шлепок эхом прокатился по квартире. Так, чтобы кожу пекло и жгло под соблазнительно-алым отпечатком. Так, чтобы она тряслась от ярости и шептала хрипло, какой же я мудак.

Скажи мне это, Маша. Скажи открыто, как ненавидишь меня. Спроси меня, чего же я хочу на самом деле. Взорвись, обвини меня в том, что случилось так давно, но не забыто ни одним из нас — я же вижу. Потребуй объяснений, раскаяния, ответов. Сделай хоть что-нибудь, чтобы дать мне повод вытряхнуть перед тобой правду.

Провоцировать её — особенный вид удовольствия. Поддевать раз за разом, выводить из себя, замечать сжатые до побеления костяшек пальцы, сузившиеся от гнева глаза или нервные подёргивания плечами. Видеть, как пальцы по инерции обхватывают пуговичку на воротнике или манжетах блузки и крутят её с остервенением, поддевают и царапают ноготками. После каждой необдуманной, брошенной ею со злости или обиды фразы по моему телу разливается приятным теплом наслаждение. После каждого момента, когда она впадает в ступор, чуть приоткрывает губы и задыхается, не в состоянии придумать достаточно едкий ответ на мою обезоруживающую наглость, я испытываю маленький оргазм. Лучше, чем от дрочки.

Потому что в остальное время она смотрит на меня, как на говно. Я вырос, поумнел, стал действительно хорошим специалистом и толковым управленцем, приобрёл связи и заработал свои собственные деньги. Из зашуганного хилого паренька я превратился в самоуверенного, — хотя бы внешне, — мужчину. Я больше не сплю на раскладушке в её квартире и не ем приготовленные её бабушкой котлеты, я могу вообще купить весь тот сраный дом вместе с жильцами, могу заставить людей уважать меня или бояться.

И всё равно остаюсь для неё лишь не заслуживающим внимания ничтожеством.

Порой мне кажется, что проще пустить себе кислоту по венам и орать в предсмертной агонии, чем продолжать и дальше бороться. Пытаться доказать что-то себе. Пытаться доказать что-то ей.

Я не боец. Стратег, манипулятор, может быть даже серый кардинал, но не тот, кто ринется в открытый бой. Но с ней оказывается бесполезно всё. С ней рушатся опоры и провисают перекрытия, трескаются каменные глыбы и извергаются вулканы, сходят с орбит планеты и время оборачивается вспять, отбрасывая меня на берег, на цветущее поле, на узкую маленькую кухню, где сердце впервые билось так отчаянно быстро и всё внутри трепетало от восторга.

Накапливается усталость. Наслаивается отчаяние. Нависает тяжёлым грозовым облаком ощущение, что мне никогда не выиграть это противостояние с самим собой, с восставшими исполинскими тенями совершённых когда-то ошибок, с предрассудками, неправильными выводами и наглой ложью, что разделили нас однажды, растащили по разным углам ринга и проложили пропасть в десять лет.

Иногда я забываюсь и заглядываюсь на неё, тру переносицу и еле проглатываю колючий ком злости. Хочу просто стукнуть кулаком по столу и спросить: «Что тебе нужно, Маша? Что мне ещё сделать?»

А она всё смотрит на меня и будто вскрывает, вытряхивает всех запрятавшихся внутри демонов. Влечёт к себе ту тьму, от которой я безуспешно пытался избавиться, которую, как самонадеянно думал, научился надёжно скрывать от всех.

Эти огромные округлые глаза, как у испуганной, загнанной беспощадными охотниками лани, в которых бушует настоящее синее море эмоций. Там злость на то, что я когда-то сделал, лютая ненависть ко мне прошлому, не сумевшему перебороть собственную трусость, а ещё презрение и жалость ко мне настоящему, ставшему пластиковым манекеном.

И я вглядываюсь в эти прекрасные глаза и хочу утопиться. Каждый чёртов раз, когда мы встречаемся взглядом. Каждый проклятый раз, когда надеюсь увидеть прозрачную голубую гладь, а вижу бушующий в гневе шторм. Каждый блядски невыносимый раз, когда напоминаю себе, что это — моя вина.

Она повторяет своё упрямое «мне больше не тринадцать», а я лишь гадко усмехаюсь в ответ, хотя внутренности раздирает от сдерживаемого изо всех сил истеричного хохота.

Я вижу, что тебе больше не тринадцать, Маша. Вижу это так убийственно подробно, что хочется выколоть себе глаза.

Потому что её безликие строгие офисные платья и юбки соблазнительно обтягивают изгибы фигуры, а в вырезе белой блузки иногда можно заметить слишком много того, что я никогда бы не хотел видеть или хотел бы рассмотреть поближе — сам ещё не решил. И когда она устаёт, то откидывается на спинку стула, прикрывает свои восхитительно выразительные глаза и сжимает волосы в кулак у себя на затылке. А я не могу отвести взгляд, хотя знаю, что потом придётся бороться со стояком от возникающих тут же фантазий о том, как яростно отодрал бы её на этом столе прямо здесь и сейчас.

— Сделаем перерыв на ужин, — говорю максимально жёстко, чтобы у неё не возникло возможности счесть это за вопрос. Успеваю заметить промелькнувшее удивление, быстро сменившееся на вызывающее упрямство.

— У нас есть на это время? Три дня ещё не отработаны, — парирует Маша и утыкается носом обратно в свои таблицы.

Признаться честно, я до сих пор как маленький ведусь на эту её не знающую границ гордость. Пока не вспоминаю побледневшее от страха лицо и дрожащие, искусанные губы. Пока внутренности не сжимаются от застрявшего где-то в глубинах сознания тихого и бесцветного голоса, которым она поздоровалась с Ильёй в том коридоре.

Я ведь не собирался давать ей ключ от своей машины. План состоял лишь в том, что в случае тревоги я помогу ей выйти и сам увезу в безопасное место. Но побежал следом за ней, как голодный зверёк, учуявший аппетитный запах.

И смог прикоснуться к ней настоящей. Уязвимой. Испуганной. Беспомощной. Ищущей поддержки, нуждающейся в помощи, которую я мог и хотел, так отчаянно сильно хотел ей дать. Сжимать в своих объятиях, совсем как в нашей прошлой жизни, гладить её по волосам, — Господи, до чего же мягкие у неё волосы, словно погружаешь пальцы в жидкий шёлк, — и касаться губами виска. Еле-еле. Чувствуя тепло её кожи.

У меня уже крутится на языке очередной очень правильный ответ, но мешает входящий звонок от Глеба. Его голос сразу даёт понять: что-то не так.

— Маша с тобой? — сходу спрашивает он, и я нарочито неторопливым шагом ухожу в коридор, где очень кстати оставил сигареты.

— Да.

— У нас появилась проблема. Посмотри в сообщениях и дай мне знать, что делать.

В сообщениях от Глеба фотографии. Скамейку, стоящую у входа в общежитие, я узнаю сразу. Увы, сидящего на ней человека — тоже.

— У тебя ещё будет время всё отработать, Ма-шень-ка. Лирицкий ждёт тебя обратно только во вторник, — поясняю спокойно, хотя внутри меня уже выжигает дотла. На этот раз не только яростью. Ещё — страхом.

Пальцы по инерции движутся по экрану телефона. Заказываю еду, даже не глядя, что именно беру, потому что мысли всё равно заняты только проигрыванием партий, одна за другой, в поисках самого оптимального варианта. Эта ошибка может стать фатальной.

— И до этого времени я останусь здесь? — спрашивает Маша настолько спокойным и будничным тоном, что меня даже зависть берёт к её железному самообладанию. По моим представлениям, она должна быть вне себя от злости.

Но главное не это. Главное — её внимательный, пристальный взгляд, скользящий по моему лицу прикосновениями настолько чувственными, что хочется податься им навстречу. А надо взять себя в руки и сосредоточиться, потому что ей уже удалось заметить моё смятение.

— Да. Можешь смело отменять все свои планы, — ехидно протягиваю я, откидываюсь на спинку стула и буравлю её взглядом. Думаю. Злюсь. Сомневаюсь. Не похоже, чтобы она была взволнована от этого известия, но вдруг? Вдруг эта дурная, гиблая ревность, уже вцепившаяся в меня своими зубами, на самом деле обоснована?

Вдруг Ксюша мне не наврала?

— Тогда мне нужно забрать личные вещи, — я пытаюсь разглядеть в ней хоть одну подсказку, один маленький намёк, одну каплю правды о происходящем, но ни черта не выходит. И мне остаётся только думать, думать, думать: могу ли я на самом деле ей доверять?

Раньше у меня не возникало сомнений, кому можно верить. До того, как под подозрение попал Илья. До того, как я вынужден был признать, что иногда деньги значат больше, чем люди.

План действий складывается передо мной единой картинкой, собирается кусочками элементарного пазла, выстраивается чёткой последовательностью, которая должна будет дать ответы на все вопросы. Только меня бросает в холод от одной лишь мысли о том, что я мог ошибаться насчёт неё все эти годы. Жить выдуманной реальностью. Верить в ложь и не верить в правду.

— Съездим к тебе завтра утром, соберёшь всё необходимое, — пожимаю плечами и чуть расслабляюсь, когда она сдержанно кивает и возвращается к работе.

Я отправляю её спать намного раньше обычного. Просто не могу и дальше держаться хладнокровно, не выдавать своей тревоги и не срываться по малейшим пустякам. Остаюсь сидеть на кухне в одиночестве, обхватываю голову руками, глубоко дышу, отгоняя от себя цепных псов, — ярость и страх, — до сих пор не прирученных и посаженных на цепь. Пишу Глебу сообщение за сообщением, обеспечивая его работой на всю ночь вперёд.

А потом срываюсь и прокрадываюсь в собственную спальню как какой-то вор. Сначала держусь на расстоянии, прислонившись спиной к стене у входной двери. Наблюдаю за тем, как ритмично приподнимается и опускается при дыхании грудь, с которой сползло тонкое покрывало, и ловлю себя на том, что отсчитываю эти простые движения.

Проходит достаточно времени, но я продолжаю ждать. Погружаюсь в пучину переживаний, ныряю на самое дно своего подсознания, надеясь хотя бы там найти объяснение всем своим поступкам. Должны же быть пределы этой болезни, этого безумия, этой зависимости? Сколько ещё десятков лет должно пройти, чтобы меня отпустило?

С её губ срывается тихий стон. Жалобный, болезненный, почти сбивающий меня с ног. Пальцы беспомощно скребут по простыне, царапают её ногтями, пытаются ухватиться за воздух. Она ворочается и в панике мечется по кровати, хныкает и всхлипывает, дышит поверхностно, рвано, задыхаясь в своём собственном сне.

Я присаживаюсь на кровать медленно, аккуратно. Осторожно протягиваю руку, двигаюсь максимально плавно, боясь не помочь, а потревожить. За столько ночей мне удалось довести свои действия до идеала: пройтись пальцами по скуле, положить ладонь на прохладный, покрытый испариной лоб, подождать, пока дыхание выровняется и очередной кошмар сгинет прочь.

А сразу после исчезнуть самому, быстро и бесшумно, чтобы гордая, независимая и ненавидящая меня Маша Соколова никогда не узнала, что я преданно сторожу её сны.

Только на этот раз подушечки моих пальцев обжигаются о её кожу. И прежде, чем я успеваю заметить неладное, уже встречаюсь глазами с её угрожающе блестящим в темноте взглядом.

* * *
— Что ты здесь делаешь? — сердце ещё бешено колотится от страха после увиденного кошмара, и я говорю шёпотом, будто боюсь спугнуть реальность.

Кирилл как ни в чём не бывало убирает от моего лба свою руку. Не отдёргивает испуганно или воровато, а именно спокойно, даже лениво убирает.

— И правда, какого чёрта я зашёл в собственную спальню, — нагло ухмыляется он и смотрит на меня с таким превосходством, словно это меня поймали среди ночи около спящего человека. Видимо, из-за моего хмурого взгляда он не выдерживает, закатывает глаза и добавляет: — Зашёл футболку из шкафа взять, заметил, что тебе снится кошмар и решил разбудить.

Киваю ему и упираюсь взглядом в потолок, расчерченный полосами падающего с улицы света. С трудом припоминаю, что именно мне снилось, но горло до сих пор сдавливает удавкой и кажется, лишь сделай глубокий вдох — кожу на шее прорежет до крови.

Он так никуда и не уходит: сидит на кровати, и мои согнутые колени почти упираются ему в поясницу. Раздумывает о чём-то, на меня не смотрит — этот тяжёлый, тёмный, веющий прохладой взгляд я бы почувствовала на себе даже сквозь ночной мрак прикосновением влажного, мягкого мха, покалыванием кедровых веток или брызгами застоявшейся воды. Ночное молчаливое присутствие ощущается чем-то очень странным, таинственным, но ничуть не раздражает. Напротив, мне приходится признаться себе, что сейчас совсем не хочется оставаться одной.

Не хочется, чтобы он уходил.

Сбежать мне уже не удалось, и остаётся лишь терпеливо принимать всё, что происходит. Наверное, с моей стороны очень наивными выглядели надежды просто спрыгнуть с разогнавшегося на максимальную скорость поезда, конечная станция которого станет великой целью Кирилла Зайцева.

Войцеховского. Пора привыкать называть его правильно.

Кирилл Зайцев бегал покурить на лестничную площадку, пил растворимый кофе, таскался в компании ребят младше себя и собирал у реки свои сраные цветочки, которые я столько лет подряд мечтала яростно затолкать ему в глотку после каждого ночного кошмара с их участием.

Кирилл Войцеховский не утруждается даже тем, чтобы включить вытяжку на своей огромной, шикарной кухне, заполняя её едким сигаретным дымом, оседающим смолой на явно только недавно отремонтированные стены и потолок. Он ловко варит кофе в турке, словно не замечая стоящую рядом с плитой кофе-машину, отдаёт приказы и берёт на себя ответственность и наглость распоряжаться чужой жизнью. Теперь он наслаждается красотой разноцветных денежных купюр и как будто пытается тайком подсунуть мне и их тоже.

— Поехали за твоими вещами. Доберёмся как раз к рассвету, наверняка все ещё будут спать, — он говорит тихо и, не дожидаясь моего ответа, уходит из комнаты. Не могу объяснить что именно меня коробит во всём происходящем, но чувство тревоги маленьким колючим шариком оседает под рёбрами и напоминает о себе при каждом резком движении.

Его голос. Почему он такой… напряжённый? Обречённый? С такими же надрывными, мучительными нотками, какой был сразу после смерти матери.

Я не могу заставить себя подняться так долго, что это уже становится неприличным. Вместо того, чтобы быстро собраться и поехать за сменной одеждой, которая мне действительно очень необходима, ещё плотнее закручиваюсь в приятно шелковисто-прохладное покрывало и зарываюсь носом в подушку. Ещё бы не думать ежеминутно, как на повторе, что это его подушка и не втягивать в себя — как будто случайно — хранимый в ней запах.

Дура ты, Маша. Дура, ой дура!

Давно следовало собрать свои вещи и скрыться из столицы под покровом ночи. Сбежать куда-нибудь в Сибирь, на Дальний Восток, осесть в любом маленьком городке и опять попытаться начать свою жизнь с нуля. Потому что не только в одной с ним квартире, но даже в одном городе — это постоянное хождение по раскачивающемуся над пропастью канату. Я заранее знаю, что упаду.

Гулкие шаги Кирилла по коридору заставляют меня подскочить на ноги так резко, что приходится схватиться за мягкое изголовье кровати, чтобы не упасть от внезапно острого головокружения. Но он и не думает меня поторапливать, лишь постоянно перемещается где-то совсем поблизости, так и не попадаясь мне на глаза. Поэтому, отогнав от себя остатки сна настолько ледяной водой, что покраснели и зачесались пальцы, я сама иду искать его.

Мы находим друг друга синхронно и слаженно, сталкиваясь в дверном проёме между кухней и коридором. Соединяемся телами с такой силой и скоростью, что меня по инерции отшвыривает назад, и только вмиг оказавшаяся на пояснице ладонь останавливает от комичного падения прямо на пол.

В другой его руке — кружка. А по моей белой рабочей блузке расплывается огромное и уродливое кофейное пятно.

Зайцев бесцеремонно отодвигает меня в сторону и просто уходит, пока я балансирую между огорчением и раздражением, оттягиваю мокрую ткань, неприятно прилипающую к телу и подбираю наиболее подходящие эпитеты к этой ситуации.

— Держи, — он возвращается быстрее, чем я успеваю выйти из оцепенения и трезво оценить происходящее. Протягивает мне белую рубашку, судя по размеру принадлежащую ему самому. — Пока пятно свежее, его ещё отстирает машинка.

— Спасибо, — растерянно бормочу и принимаю рубашку из его рук. И тут же быстро разворачиваюсь и скрываюсь за ближайшей дверью, ведущей в ванную, чтобы не видеть изумление на его лице.

Я точно знаю, что это второе «спасибо», когда-либо сказанное ему. Первое и до недавнего времени единственное вылетело из меня, когда он вернул мне цепочку с крестиком мамы. И больше никогда, ни при каких условиях… почему — сама не могла объяснить. Наверное, меня просто жгла калёным железом сама возможность быть ему за что-то благодарной.

— Не слишком ли вызывающе это будет выглядеть около общаги? — не могу сдержать недоумения, когда на парковке он направляется уверенным шагом не к чёрной Ауди, на которой забирал меня из офиса, а к своему пафосному Порше Панамера цвета синий металлик. Даже в Москве таких машин не настолько много, чтобы проехаться около нищенского общежития и не привлечь к себе лишнее внимание.

— Предпочитаю ездить на своих машинах, а не принадлежащих компании отца, — довод Кирилла кажется вполне обоснованным, но я всё равно притормаживаю и мнусь, прежде чем сесть внутрь его машины.

— Разве у тебя нет другой машины?

— Кашкай у Глеба. Ту я разбил, — он ухмыляется, заранее предупреждая все возможные саркастичные комментарии. Мне же вовсе не хочется что-то говорить, как не хочется вспоминать и нашу встречу четырехлетней давности.

У меня и без того вечера достаточно длинный список причин для ненависти к нему.

По пути меня немного укачивает и снова начинает неумолимо клонить в сон. Пощипываю себя за запястье и жалею, что кофе оказался на моей блузке, а не внутри меня — возможно, так стало бы легче взбодриться, тем более в преддверии ещё одного очень тяжёлого дня. Объёмы работы меня не пугают, а вот постоянное присутствие рядом Зайцева — очень. Мне начинает казаться, что он методично и хитроумно подкрадывается всё ближе, смыкается вокруг меня умело расставленной ловушкой и тянет за собой на самое дно, прямиком в преисподнюю.

Ну почему именно я, Кирилл? Что ты от меня хочешь?

Когда мы останавливаемся у общежития, действительно уже светает. Небо подкрашивается в мутный оранжевый оттенок, словно кто-то щедро плеснул белила в цветную гуашь, и я ловлю себя на мысли, что безумно хочу смыть с себя этот бракованный рассвет, фальшивую ночь и все-все чувства, вводящие в заблуждение.

Я растеряна и подавлена. Я заблудилась, увязла, утонула, и не знаю, смогу ли спастись.

Наверное, из-за этой давящей на голову сонливости, из-за давящей на сердце тоски, из-за давящих на глаза острых лучей вновь выглянувшего солнца я не сразу замечаю сидящего на скамейке человека. Обращаю внимание лишь в тот момент, когда мощная фигура целенаправленно движется именно ко мне, источая смутно знакомый запах злости.

— А я уж подумал, что ты вообще не появишься, — Паша с ходу врывается в моё личное пространство, подходя слишком близко. Примерно на пару сотен километров ближе, чем я хотела бы его видеть.

Отступаю на шаг назад, не обращая внимание на полный укора взгляд, что он посылает мне вместе с самоуверенной улыбкой.

— Что ты здесь забыл? — голос подводит меня и срывается на яростный рык, за которым прячется дрожащая от страха маленькая девочка. Та, которая ошалелыми от боли глазами жалась к холодной стене, забившись в самый угол кровати, и пыталась сдержать рвотный позыв от вида собственной крови, обильно размазанной по простыне и прикрывающей проступающие на бёдрах синяки. Та, которая уверенно отказывала одному за другим хорошим парням, чтобы уберечь их от разбитого лица или сломанных конечностей. Та, которая закрывалась в комнате с ножом в руках, только услышав гвалт мужских голосов вместе со звуком открывающейся входной двери.

Паша опасен. Паша бывает неадекватен. И Паша никогда не должен был найти меня — даже бабушке я не сообщала ни где учусь, ни свою новую фамилию.

Но он — здесь. А у меня по коже такой мороз, что зубы начинают клацать друг о друга.

— Я о тебе волновался, вообще-то. А ты что, решила ото всех спрятаться, Маша… как там тебя теперь? Соболева? — он хмыкает, презрительно морщится и пытается схватить меня за локоть, который я успеваю вырвать в последний момент, не просто отшатнувшись — отпрыгнув от него на достаточно большое расстояние.

— Иди нахуй, Паша! — в сердцах бросаю я, хотя и понимаю, что делаю этим только хуже. Перегаром от него не пахнет, но настроение явно оставляет желать лучшего, тем более ждал он меня, по-видимому, всю ночь.

И прежде, чем я успеваю испугаться ещё сильнее, вспомнив о том, где была ночью и с кем сюда приехала, Паша уже поворачивает голову на громкий писк включённой у машины сигнализации. Его лицо вытягивается и почему-то бледнеет при виде вальяжно направляющегося к нам Кирилла, потом взгляд снова падает на меня и щёки наливаются алым.

Под распахнувшимися полами моего плаща слишком заметна становится надетая на мне мужская рубашка, свободная и длинная.

— Что, Маш, так привыкла за сестрицей всё донашивать? Одежду, любовников? — мерзко интересуется Паша, еле заметно кивая головой в сторону Зайцева.

— А когда я с тобой спала тебя не волновал этот вопрос? — я уверяю себя, что не должна его бояться, точно не теперь, но всё равно делаю ещё один маленький шажок назад и с позорным нетерпением жду, когда Кирилл окажется рядом.

Хотя в голове пульсирует только одна мысль: он единственный знал обо мне всё. Он единственный мог помочь Паше меня найти.

— Какая встреча, — лениво и равнодушно бросает Кирилл, толком даже не взглянув на своего старого врага. Вряд ли для Паши могло быть что-то хуже, чем встретиться здесь именно с ним, со стороны являющим собой идеально прилизанную картинку успешного и самодостаточного мужчины.

И мне становится совсем плевать на Тырина, зато взгляд впивается в ледяную маску на лице Кирилла и пытается содрать её ко всем чертям. Мне плохо. Мне грустно. Мне истерически смешно от того, как ловко и играючи ему удаётся из раза в раз использовать меня в своих целях, добиваться желаемого, не считаясь с моими чувствами, а следом вышвыривать на помойку, где меня найдёт кто-нибудь из его подчинённых — если снова понадоблюсь.

— Да вот уж неожиданность, — цедит Паша и смачно сплёвывает себе под ноги. — У тебя видать совсем всё вяло, да, Зайцев? Если даже с таким баблом приходится ебать вот это, — он машет рукой в мою сторону и расплывается в гадкой ухмылке. — Или за деньги ты стараешься лучше, Машка?

— Просто иди нахуй, Паша, — устало отвечаю я, чувствуя себя такой обессиленной, что хочется упасть ничком прямо на асфальт и больше не подниматься. И самое противное — такое окончание спектакля длиной в четыре месяца кажется мне очень логичным, закономерным и предсказуемым. Я могла бы просчитать его, если бы действительно захотела. Могла бы всё понять, если бы решилась смотреть на вещи реально, а не жить в сладком тумане собственных ложных надежд.

Я делаю один шаг в сторону, засовываю дрожащие руки в карманы плаща и еле сдерживаюсь, чтобы не броситься в общежитие бегом. Мне смертельно мало воздуха, меня душит горячая волна какой-то странной обиды, пустой ярости, горького отчаяния. Но прежде чем уйти, делаю глубокий вдох и смотрю прямо в глаза Кириллу, добавляя:

— И ты тоже.

* * *
В общежитии я успеваю занять ванную и просидеть, скрючившись под обжигающим кипятком, вплоть до того времени, пока настойчивый стук соседок в дверь не выгоняет меня обратно в свою комнату. Там я залезаю на узкую и слегка продавленную кровать, укутываюсь одеялом и сижу, бесцельно пялясь в стену напротив, выкрашенную в блеклый светло-зелёный цвет.

Меня не перестаёт морозить и тело мелко дрожит, как в лихорадке. А внутри — пустота. Выжженная огнём, вытоптанная ногами, перекопанная лопатами могильщиков голая земля, из которой, кажется, больше не суждено прорасти даже хилой травинке. Мне не больно. Мне просто никак, словно время остановило свой ход и всё живое вымерло в одночасье.

Чьи-то попытки достучаться до меня я игнорирую. Не то, чтобы специально, просто отмахиваюсь от противных и приглушённых звуков, не желая тратить последние хрупкие крупицы сил на то, чтобы пошевелиться. Не дёргаюсь и в тот момент, когда в замочной скважине начинает проворачиваться ключ, и дверь тонко скрипит, пропускная внутрь высокую тёмную тень.

Я устало прикрываю ладонью лицо. На самом деле — дарю себе возможность ещё хоть несколько минут не смотреть в наглую и самоуверенную рожу стоящего напротив Кирилла. А заодно не хочу доставлять ему удовольствие своим подавленным и разбитым видом.

Через несколько минут мне приходится смириться с тем, что первым говорить он не намерен. Так и хочется рявкнуть, какого чёрта вообще тогда пришёл, ведь отправь он сюда того же Глеба, нам обоим было бы легче. Не пришлось бы впиваться ногтями себе в ладонь до алых полукружий, чтобы болью физической, сиюминутной, реальной перебить ту, что начала выгрызать меня изнутри.

— Как он меня нашёл? — озвучиваю единственный интересующий вопрос, ответ на который поменяет слишком многое: сделает моё и без того отвратительное отношение к Зайцеву ещё хуже или чуточку лучше, даст понимание собственного просчёта или собственной безалаберной доверчивости, определит, что мне следует делать дальше, когда моя новая личность стала известна человеку, не имеющему и не собирающемуся держать язык за зубами.

— В телефонной книге у баб Нюры нашёл телефон общежития с пометкой твоего имени. Позвонил, узнал название ВУЗа, а дальше перекопал все списки абитуриентов, который всегда выкладывают в открытый доступ в интернет, и вычислил там тебя по имени-отчеству.

У меня возникает желание откинуться головой на стенку позади себя. Резко, со всей силы, чтобы приложиться затылком до тёмных точек перед глазами. Всего один раз я пользовалась городским телефоном на стойке у вахтёра — два года назад, когда совсем нелепо разбила свой и не имела возможности ни сразу же купить новый, ни попросить о помощи так некстати уехавшую из города на праздники Никееву.

Я никогда не пропускала плановые звонки с бабушкой. Боялась её расстроить, боялась сама вовремя не узнать, что с ней что-то случилось — проблемы с сердцем у неё начались сразу же после трагической гибели моих родителей. Представить себе, что она сохранит и запишет тот номер я, конечно же, не могла. Но ведь должна была? Должна была исключить все самые абсурдные возможности для возвращения призраков прошлого в свою жизнь.

И вот — все они здесь. Один караулил меня целую ночь на скамейке, второй — в собственной квартире. И теперь Кирилл как ни в чём не бывало проходит вглубь комнаты, выдвигает приставленный к столу старый и обшарпанный деревянный стул и присаживается на него, скрещивает руки на груди, так, что надетая на нём белая рубашка опасно натягивается на широких плечах.

— Не помню, чтобы я предлагала тебе присесть, — замечаю я холодно, и он тут же ухмыляется, скептически приподнимая одну бровь.

— Ты мне и зайти не предлагала.

— Рада, что ты сам это понимаешь, — киваю и чуть сползаю вниз, чтобы одеяло надёжно закрывало меня ниже шеи. Под ним — только светлая, слегка просвечивающая майка и короткие шорты, в которых я привыкла спать. Я просто не ждала к себе настолько настойчивых гостей с дубликатом ключа от своей комнаты. Но вид идеально выглаженных строгих брюк, рубашки и небрежно брошенного у двери чёрного пальто Кирилла почему-то раздражает, и я снова чувствую себя до противного неуместно. Как жирная тёмная клякса среди идеально белого листа бумаги.

Я возвращаю себе самообладание, силком вытаскиваю себя из глубин тоски и безысходности, от которых хочется просто свернуться клубочком и жалобно скулить. Мысленно считаю до трёх и смотрю ему прямо в глаза.

И без того пасмурное небо над сумрачным холодным лесом затягивается чёрными грозовыми тучами, дрожит от раскатов грома и подсвечивается вспышками молнии. Капли дождя скользят по иссохшим веткам, обволакивают изумрудные колючки, оседают на мягкий мох и концентрированной кислотой разъедают всё, чего касаются. Его топит, топит, топит и убивает то, что должно было принести спасение.

Если бы я могла, давно утопила бы его в своей ненависти.

— Его посадили на автобус до дома и проследят, чтобы не сошёл раньше своей остановки, — он не выдерживает и отводит взгляд, разглядывает что-то за окном, хотя я-то знаю, что там только глухая стена одного из старых корпусов и ряд сплетающихся ветвями деревьев, под которыми протоптали узкую тропинку, чтобы сократить путь до ближайшего круглосуточного.

Приятно обмануться и решить, что ему может быть стыдно. Ведь знаю: не может. Если не стыдно за прошлое, то с чего бы раскаиваться сейчас?

— У меня к тебе больше нет вопросов, Кирилл, так что выйди из моей комнаты и не забудь закрыть за собой дверь.

— Серьёзно, Маша? Ты выгонишь меня отсюда? — изумление на его лице быстро сменяется на более подходящую под ситуацию наглую ухмылку. — Если ты вдруг забыла, это я устроил тебя сюда и плачу за «твою» комнату.

— Я тебя об этом не просила, так что это уже твои проблемы, — внешне он никак не реагирует на моё притворное спокойствие, но я на расстоянии чувствую, как внутри всё вибрирует от ярости. И у меня тоже. Наши тщательно сдерживаемые истинные эмоции входят в такой резонанс, что стены вот-вот начнут трескаться и осыпаться под их мощным напором. — Если ты надеялся, что я с криком «мне от тебя ничего не нужно» брошусь на улицу, то сильно ошибся. Я засчитаю твои подачки как оплату и моральную компенсацию за то, что ты потешил собственное самолюбие за мой счёт.

— Моральную компенсацию я могу заплатить тебе отдельно, — пожимает он плечами, и это движение, холодный тон и смысл его слов, смачно обливающих меня грязной жижей, действуют оглушающе.

Я открываю рот, набираю полные лёгкие горького воздуха, взрываюсь и растекаюсь кровавыми каплями по постели, вновь ощущая себя обманутой, подавленной и уязвимой. Сломленной. Беспощадно растерзанной и использованной. Оступившейся.

Словно снова вернулась в свои шестнадцать, на обляпанную девственной кровью кровать в комнате Паши.

— Сделай одолжение, просто отстань от меня. У тебя было с десяток возможностей выебнуться перед Пашей, но выбрал ты именно ту, где я выглядела продажной шлюхой, — я прерываюсь на секунду, делаю ещё один глубокий вдох, новой порцией воздуха проталкиваю обратно в грудь плотный комок разрастающийся истерики, чтобы успеть договорить до того, как она вырвется наружу. — Я уже достаточно ответила за всё, что делала при жизни Ксюша. Хватит вымещать на мне злость от того, что у вас с ней когда-то не сложилось.

— Ты с этой речью точно не по адресу, — внезапно яростно рычит Кирилл, и на лице его начинают ходить желваки. Мои пальцы до ноющей боли, до онемения сжимают одеяло, потому что не окажись сейчас его, не разделяй нас два метра спасительного расстояния, мы бы точно кинулись друг на друга. Бить, кусать, раздирать до крови, терзать до последнего вдоха. — Можешь повторить это на бумажке и отправить Паше.

— Уходи, — выдавливаю из себя, передёргиваю плечами от того, насколько жалобно это звучит. Не приказ, не срыв, не презрение. Тихая мольба, тревожный сигнал подступающего удушья, признание собственной слабости.

Падать ниже уже некуда, Маша.

— Я приеду завтра утром. Собери все необходимые тебе вещи заранее, чтобы больше нам не пришлось отвлекаться от работы, — говорит он, а взглядом пронзает меня насквозь, прорывает кожу и ломает кости, пропускает сквозь тело гибкие и хлёсткие плети ветвей. Хочет снова оставить за собой последнее слово, последний жест, последний жестокий удар в этой войне.

Но не сегодня. Не сегодня и больше никогда.

— Вон отсюда.

Слова снова и снова отскакивают от стен, вторят мне назойливым эхо, повторяются и повторяются, пока Кирилл поднимается и выходит, эпично хлопнув дверью напоследок.

* * *
Только оклемавшись от приступа удушающей паники, сдавившей грудную клетку одновременно с хлопком двери, я подскакиваю с кровати и начинаю собирать вещи. Только вот намерения мои кардинально отличаются от амбициозных планов Зайцева: второй раз за эту блядски невыносимую неделю я собираюсь сбежать. На этот раз по-настоящему, по-взрослому, свалить на расстояние в тысячу километров и от него, и от порядком надоевшей офисной жизни с иерархией и порядками, которым позавидовал бы животный мир.

В старой заношенной куртке, простеньких джинсах и с рюкзаком за спиной мне легко затеряться среди толпы студентов, и до метро получается добраться, не заметив никаких признаков установленной за мной слежки. Хочется верить, что Кирилл сейчас зализывает уязвлённое самолюбие и восстанавливает свою пошатнувшуюся гордость в объятиях работы, алкоголя или кого-нибудь, вроде работающей со мной Юльки, у кого в крови циркулирует правильная пропорция ума, кокетливости и хитрости.

Пусть занимается чем и кем угодно, лишь бы не мной.

До вокзала я добираюсь аккурат за сорок минут до отправления поезда, делающего остановку в моём родном городе. За десять лет расписание не сдвинулось ни на минуту, и меня греет мысль, что следующий рассвет я буду встречать уже в каком-то часе ходьбы от единственного самого близкого и последнего оставшегося в живых родного мне человека.

Бабушку я не предупреждаю специально, до последнего опасаясь подвоха. Везде расплачиваюсь только наличными, хотя понимаю, что отследить меня и так будет довольно легко, было бы желание. Успокаиваю себя тем, что желания не будет.

Не будет же?

В поезде я облегчённо выдыхаю, пробираясь по коридору к нужному купе. Наслаждаюсь странным, но уютно-приятным запахом, даже улыбаюсь, заслышав громкое шипение колёс, которого немного пугалась в детстве. И с замиранием сердца дёргаю в сторону нужную дверь, почему-то оказавшуюся закрытой.

Никого.

Вплоть до последних секунд до отправления я бездумно смотрю на перрон, со снующими в разные стороны людьми. И представляю, что когда-нибудь тоже буду уезжать с маленьким чемоданом на колёсиках, предвкушением начинающегося путешествия и поразительной лёгкостью на душе. Когда-нибудь я смогу окончательно оставить своё прошлое позади, забыть и перечеркнуть старые ошибки и двигаться дальше. Когда-нибудь я начну просто жить, как это получается у остальных.

Поезд покачивается, трогаясь с места, стремительно набирает скорость. Только лучше мне почему-то не становится. Напротив, словно резко вскрывается застарелая рана, и жжёт, ноет, болит, не позволяя усидеть на месте ни секунды.

Именно в этот момент дверь открывается. Я инстинктивно хватаюсь рукой за рюкзак, чтобы достать на проверку паспорт и приготовить деньги за постельное бельё, но вижу перед собой Кирилла и комично трясу головой, надеясь избавиться от издевательски-ухмыляющейся галлюцинации.

— Спасибо, что не плацкарт, — хмыкает он и присаживается напротив, подпитываясь моим удивлением как новенькой батарейкой.

— Тебе нечем заняться?

— Как раз наоборот. Работы, Ма-шень-ка, просто дохуя. У нас с тобой, — слово «нас» он выделяет особенно ярко, а я снова удивляюсь: и как он только не прикусил себе язык? Наверняка ему должно быть настолько же тошно, как и мне, употреблять подобные местоимения. — Поэтому сегодня мы выходим на первой же остановке, примерно через полтора часа.

— А ты забавный, Кирилл, — фыркаю и ёрзаю на месте, поудобнее устраиваясь на скользком дермантиновом сидении и заодно отодвигаясь от Зайцева ещё хоть на пару сантиметров дальше. — Это твоя работа, а не моя. И нужна она тебе, а не мне.

— У нас с тобой была договорённость, — укоризненные нотки в его голосе только радуют и раззадоривают меня, на губы наползает столь редкая искренняя улыбка, заметно выбивающая его из равновесия.

Ему знакома только та Маша, что свято чтила правила, следовала инструкциям и слушала собственную совесть. Та, которая всегда говорила людям правду о них и никогда — о себе, не лезла на рожон и ни от кого ничего не требовала. Та, которая молча могла проглотить любую обиду.

Та, которая до сих пор упрямо делает вид, что десять лет назад ничего не случилось.

— Я разве подписывала с тобой какой-то договор? — передразнивая его ехидную усмешку, скептически интересуюсь я. — Устные договорённости не имеют юридической силы, Кирилл, ты ведь и сам знаешь. А я… передумала, — развожу руками, а сама смотрю на него с нездоровой жадностью, мечусь взглядом по широко распахнутым хвойным глазам с маленькими чёрточками морщинок у внешних уголков, по узкому носу с нервно раздувающимися крыльями, по слегка приоткрытому рту и нижней губе, которую он чуть заметно облизывает кончиком языка.

— И долго ещё будет длиться твоя обида, а, Соколова? — его растерянность неожиданно перетекает в веселье, а не в ожидаемую мной ярость, что слегка сбивает с толку.

— Точно дольше, чем оставшиеся до первой остановки поезда полтора часа.

— Досадно, — он картинно хмурится и качает головой, откидывается на спинку и растекается в углу купе, прислоняясь головой к стенке возле окна. Распространяется вокруг меня плотным чёрным туманом с навязчиво-терпким эфирным запахом кедра, занимает всё пространство, которого казалось так много. А сейчас лишь шевельнись, и непременно коснёшься его холодной, оливкового оттенка кожи, почувствуешь туго пульсирующие вены, угодишь в капкан рук, обладающих стальной хваткой.

Он еле заметно улыбается, доставая из кармана телефон. Позволяет мне отвлечься от слишком пристального разглядывания своего лица и проследить за движением своих рук, перевести взгляд от длинных пальцев, касающихся экрана, к предплечьям, плечам, груди и животу. Проделать обратный путь, поочерёдно отмечая джинсы, белую футболку и наброшенный на неё серый вязаный свитер.

В груди покалывает и щекочет предчувствием, слишком неправдоподобной догадкой, абсурдным предположением.

Та работа ведь действительно нужна ему, разве не так? Намного сильнее, чем мне. Даже под маской хладнокровия не получается спрятать огромные амбиции, толкающие его на любые авантюры, чтобы добиться самого главного, желаемого, страстно любимого — власти. Отобрать всё у той семьи, которая так и не стала для него родной, сбросить отца в ту нищету и безысходность, в которой он жил вместе с матерью.

Тогда какого же чёрта, Кирилл? Почему чем больше я узнаю тебя, тем меньше понимаю?

— Глеб, — обращается он к хриплому «алло», раздающемуся из динамика телефона, — отменяй машину. Я вернусь через несколько дней.

* * *
Десять лет назад

Сквозь разлитую по улице молочную пену с трудом получалось разглядеть очертания стоящего напротив дома. Туман сбивался в густые плотные комки, изредка прорывался острыми углами, трусливо подползал к окнам и заглядывал в них неуверенно, жалобно, с завистью наблюдал за безмятежно спящими людьми, не обращавшими на него никакого внимания. Одинокий, печальный, отверженный. Спустя несколько часов его сменит столь любимое всеми палящее солнце, беспощадно разодрав на капли росы, а никто и не заметит.

Мне не спалось. Спустя несколько часов в противно разгорячённой кровати удавалось ненадолго провалиться в поверхностную, отрывистую дрёму, которая испуганно трепыхалась от любого громкого звука и немедля выскальзывала из комнаты, боясь быть застуканной со мной в обнимку. А после мне оставалось только сжимать зубы и терпеть, как стекали по телу вязкой смолой одна за другой минуты тёплых летних ночей.

Дожить бы до рассвета. Вытерпеть ещё один день. Вынести закат, обливающий своей багряной кровью землю и мою душу. И снова ворочаться в ожидании утра, фанатично ловя каждый шорох в соседней комнате.

Я стояла на кухне и вглядывалась в туман. Распахнула одну половину оконной рамы, чтобы вытянуть руку и прикоснуться к висящей прямо напротив мутной пелене — пушистой, влажной и прохладной. Дышала часто и поверхностно, смирившись с собственной тревогой, приняв её и перестав прогонять, как грязную и назойливую псину, так и норовящую крутиться около ног. Отныне тревога горделиво шла рядом со мной, надёжно охраняя от других, более страшных чувств.

Как бы я не старалась, рассмотреть двор и вход в наш подъезд не получалось. Снизу будто доносились какие-то очень тихие перешёптывания, но их казалось недостаточно, просто фатально мало, чтобы успокоить сердце и отбросить глупые детские страхи.

Мне не хотелось ждать, но ноги крепкими корнями прорастали в пол рядом с окном, а душа рвалась туда, прямиком в туман, вслед за трогающими его в исступлении пальцами, вслед за напряжённым и полным надежды взглядом. Мне не хотелось думать, зачем я как околдованная шла на кухню каждое утро, ступала по паркету неуверенно, на цыпочках, вздрагивая от каждого скрипа, но всё равно не разворачивалась обратно. Мне не хотелось знать, почему сердце так порхало, порхало, порхало неразумной и беспечной бабочкой, стоило лишь замереть на пороге и увидеть знакомый силуэт.

Кто-то открыл входную дверь и пробирался по коридору намеренно тихо, а я так и осталась стоять у окна, боясь любым движением спугнуть долгожданный мираж.

— Ой, Машка, — зашедший сразу вслед за Кириллом Вася вздрогнул от неожиданности, наткнувшись на меня взглядом, и даже прижал ладонь к сердцу. — Не ожидал тебя в такую рань увидеть.

Я схватилась пальцами за подоконник, не представляя, что можно ему ответить. Растерялась, слишком явно смутилась от страха, почти сорвалась с места, чтобы поскорее убежать обратно в свою комнату, залезть на кровать и повторять про себя: «Он не догадался, не догадался!»

— Как бы всех не разбудить, — задумчиво протянул Кирилл, лишь вскользь мазнув по мне взглядом.

— Точно. Я пойду тогда, скоро увидимся, — кивнул Васька и, оставив на столе принесённые с собой и наполненные чем-то целлофановые пакеты, почти бесшумно вышел.

Мне было страшно оторвать взгляд от оставшейся приоткрытой двери, с помутневшей от времени стеклянной вставкой и уже слегка облезшей по краям медной ручкой. Потому что чувствовала, как Зайцев неотрывно смотрел на меня, следил за каждым тяжёлым, судорожным вдохом, снова ждал от меня чего-то и знал.

Он как будто точно знал, что я ждала его. Все два с половиной часа с тех самых пор, как щёлкнул замок входной двери. Стояла здесь, обкусывала губы до крови, беспомощно смотрела в туман, надеясь заметить, как тёмная тень промелькнёт во дворе и юркнет в подъезд, и медленно умирала, пока время отчаянно летело вперёд, лишая меня надежды.

Это казалось странным, страшным, несуразным: как на языке до сих пор крутилось «где ты был?» и «почему так долго?», произнести которые вдруг стало не так уж стыдно. Так же, как согласно кивнуть на его немое «волновалась?», яркими искорками понимания горящее в тёмных глазах.

Мы общались друг с другом без слов, не произнося ни одного звука. Понимали друга друга с одного украдкой брошенного взгляда, меткой пулей достигающего цели и крепко застревающего внутри, чтобы рана долго зудела, ныла, кровоточила, безустанно напоминая о себе. Мы читали мысли, давно уже одни на двоих, и между строчек видели то, чего не замечали другие.

И мне так долго не удавалось понять, что же это такое. Проклятие, странная болезнь, жестокая игра воображения?

— Смотри, что мы достали, — сказал Кирилл полушёпотом и раскрыл лежащие на столе пакеты. Яркий, концентрированный и оседающий на языке кислинкой запах вишни распространился по кухне раньше, чем я сделала нерешительный шаг навстречу и заглянула через его руку, чтобы воочию увидеть маленькие бордовые ягоды.

— Украли?

— Украли, — согласно кивнул он, насмешливо глядя на выражение растерянности на моём лице. — А ты никогда бы не стала брать чужое?

— Я не знаю, — кажется, мой честный ответ его не только удивил, но и заинтриговал. Он сел на табурет, подпёр подбородок ладонью и выжидающе смотрел на меня снизу вверх, но при этом я всё равно ощущала себя до нелепого маленькой, крошечной и беззащитной, словно букашка, залетевшая в открытое окно и изумлённо оглядывающая незнакомое огромное пространство.

Я поёжилась от лёгкого дуновения в спину ветерка, чувственно погладившего голые руки и маленький участок шеи, обнажившийся из-за перекинутых вперёд волос. Мне было не просто тяжело, а как будто нестерпимо больно говорить о себе, но терпеливое, не настойчивое, но уверенное молчаливое ожидание Кирилла не оставляло ни единого шанса просто уйти от этой темы. У него получалось вытягивать из меня ту правду, которую казалось страшным произнести даже себе самой.

Этим взглядом, пробирающим до мурашек и направленным прямиком в душу. Этим чувством, будто меня сковывало, оплетало, окутывало мягким влажным мхом и утягивало сквозь него, прямиком в холодную землю. Этим страхом просто не успеть, захлебнуться собственной требующей выхода откровенностью.

— Я не могу сказать уверенно, стала бы или нет. Вдруг для достижения моих целей мне всё же придётся это сделать? — почему-то мне стало ужасно неловко говорить дальше, и горло запершило от острого, жгучего красным перцем чувства стыда. Он подался чуть вперёд, схватил меня за запястье и аккуратно потянул на себя, коленки зацепились за разделявший нас табурет и, неуклюже выкрутившись, я поспешно плюхнулась на него, лишь бы оказаться подальше от Зайцева.

— Значит, целей? — задумчиво переспросил он и опустил взгляд на мои пальцы, нервно комкающие край растянутой футболки. — Почему именно цели, Маша? Почему ты никогда не говоришь про мечты?

— Мечты — это что-то слишком неопределённое, расплывчатое. А цель — тот самый конечный пункт Б, в который должен прибыть выехавший из пункта А поезд. Когда условия задачи ясны, найти способы её решения уже проще простого.

Меня начинало потряхивать. Кровь закипала, пенилась, вздувалась пузырями прямо внутри вен, неистово пытаясь прожечь их изнутри и вырваться на свободу. Мне хотелось закрыть свой рот ладонями, заткнуть его грубо и резко, разбить собственные губы и вырвать себе язык, чтобы никогда и ни за что впредь не делиться таким. Ни с кем больше.

Я выворачивалась наизнанку. Всю себя, без остатка, почти не раздумывая обнажала и вскрывала, выставляла напоказ. Не дышала, замирая хрупким иллюзорным видением, умирала, запрещая сердцу биться в ожидании.

Мне нужна была оценка. Жизненно необходимо было принятие: короткое, скомканное, иногда и вовсе молчаливое. Высказанное простым «всё правильно», приподнятым в полуусмешке-полуулыбке уголком чётко очерченных тонких губ, брошенное одними глазами, тёмными и бездонными, как колодцы. Настолько зависеть от чьего-то мнения оказалось страшно, волнительно и так… прекрасно.

Балансировать на краю обрыва. Играть со своей судьбой. Поддаваться тому, что неминуемо принесёт много, невыносимо много боли. Забывать о числах на календаре, безжалостно приближающихся к дню, когда всё это закончится.

Оставалось семьдесят два часа, чтобы успеть насладиться этим чувством, незримыми нитями стягивающим тело и тянувшим, толкающим, швыряющим меня к нему.

Это — доверие.

Нелогичное, абсурдное доверие к человеку, пришедшему в мою жизнь на какие-то полгода и сумевшему достучаться до тех глубин эмоций, о существовании которых я прежде никогда не догадывалась. Доверие к тому, кто мог, — и по-настоящему хотел, — услышать и понять меня. Доверие, с каждым днём истязавшее моё сердце болью, заставлявшее его биться чаще, но дающее наркотически пьянящую надежду.

— И какие у тебя цели в жизни?

— Реальные, — торопливо ответила я, чуть не проглотив половину слова. Облизала пересохшие губы, сцепила пальцы в замок на коленях, хотя понимала ведь, что он уже успел оценить мою ненормально-эмоциональную, настолько отличающуюся от обычного поведения реакцию. Ведь мне никогда не было так волнительно общаться с кем-то. Неуютно, скучно, утомительно, но не так — словно каждый вдох, каждый звук, каждое движение — как прыжок с разбега в ледяную прорубь. — Выучиться. Потом достичь чего-нибудь… построить карьеру.

— Для тебя они слишком уж реальные, — усмехнулся Кирилл, круто развернулся на девяносто градусов и поднялся, чтобы набрать в чайник воды. И бросил тихо, через плечо: — Бери что-нибудь выше. Чем большего хочешь, тем большего сможешь добиться.

— А ты? — выронила я, наблюдая за тем, как он уверенно достаёт из шкафчика кружки — сразу две, не спрашивая и не предлагая, — и начинает готовить нам кофе. И я знала, что даже попытайся сейчас взбрыкнуть или отказаться — он бы не остановился.

Его вообще ничем не собьёшь, не обманешь, не оттолкнёшь. У меня — не вышло, сколько бы не пыталась. Все мои принципы, страхи, предрассудки крошились и ломались перед его твёрдостью иссохшими осенними листьями, осыпались поблекшей трухой, превращались в пыль и рассеивались по ветру, словно и не было их никогда. И почему-то это не злило. Напротив, я постепенно привыкала и ощущала приятное, согревающее продрогшую душу смирение с тем, что отныне нет смысла претворяться сильной и прятаться от всех в плотном коконе отрешённости.

— А у меня, Ма-шень-ка, есть только одна мечта. Большая и очень смелая. Но отказываться от неё я всё равно не намерен, — наши взгляды встретились, сцепились, сплелись, и я перестала существовать. Просто окончательно, бесповоротно заблудилась среди столпившихся вокруг шершавых стволов, спряталась под навесом колючих хвойных лап, закрыла глаза, чтобы не видеть хмурого дождливого неба. Я погибала неумолимо быстро и отчаянно, но уверенно повторяла про себя: это привязанность, это жалость, это доверие. Это — доверие.

Его пальцы легонько коснулись моей макушки и провели по ней. Совсем неуклюже, резко, ощутимо взлохматив распущенные густые волосы.

— Я мечтаю, что когда-нибудь заберу всё, что мне положено.

* * *
Я старалась убежать из дома на улицу, с улицы — домой. Пряталась по углам своей квартиры, уходила за гаражи, гуляла вдоль мрачного леса, расстилавшегося сразу за домами, пока не приходилось снова убегать, чтобы не привлекать лишнее внимание жильцов ближайшего дома.

Я старалась встречаться с ним как можно реже, проводить как можно меньше времени рядом, отвечать на вопросы односложно и даже не смотреть в его сторону. Пыталась отучиться от этой губительной привычки к Кириллу так же стремительно, как убывало время до его отъезда.

Двадцать четыре часа. Не так уж много, чтобы совершить ещё одну филигранную попытку выковырять и вышвырнуть из сердца все связанные с ним эмоции, лишние и причиняющие только боль.

Никакой больше привязанности. Никакой жалости. Никакого доверия.

— Машка! — оклик Васи за спиной вынудил меня вздрогнуть и воровато оглянуться назад, с еле сдерживаемым разочарованием оглядеть его, мою сестру и Кирилла, ловко спрятавшихся в тени растущих около гаража деревьев. Наверное, они и не прятались там вовсе, специально поджидая меня — просто ходили покурить, чтобы не увидел никто из взрослых. — А ты куда? Опять не идёшь с нами?

Я замялась, но нагретую к обеду железную ручку тяжёлой двери от подъезда всё равно не выпустила, заранее подготавливая себе возможности быстрого побега. Главное — не смотреть в сторону Зайцева, взгляд которого настолько острый, что с первой попытки пронзает меня насквозь, прямиком через сердце.

— Нет, мне нужно нагнать ещё часть отложенного на лето материала, — прекрасно, что можно было всегда ссылаться на своё патологическое рвение к учёбе. Ужасно, что с начала каникул я на самом деле прочитала лишь одну книгу, и то не имеющую никакого отношения к школьной программе.

— Ну блин… А вечером хоть с нами будешь? Посидеть хоть напоследок, ну с Кириллом попрощаться, — не унимался Вася, несмотря на то, что Ксюша уже дёргала его за руку, пытаясь привлечь внимание.

— Хорош! Пусть учится спокойно Маша, не нужно ей отвлекаться от своих целей из-за наших глупых посиделок, — властно сказала Ксюша, не удосужившись даже дождаться моего ответа.

Это нормально. Она действительно хотела, чтобы я не сдавала своих позиций и продолжала учиться. Она не стеснялась повторять, что весь предназначавшийся нам ум в итоге достался только лишь мне.

И мне почему-то из раза в раз слышалось, будто она хотела добавить, что красота — только ей.

— Я подумаю, — в моём тоне прозвучала железная решимость, не оставлявшая ни единой возможности того, что мне захочется изменить свой выбор. Так будет проще. Так будет легче. Вдали — не так больно.

До квартиры я бежала, перепрыгивая через ступеньки и до сих пор ощущая на себе его взгляд. Вопреки всем существующим законам физики, разделяющему нас расстоянию, нескольким этажам и стенам старенькой панельки, у него всё равно получалось увидеть меня, раскрасневшуюся и прикусывающую губы, облокотившуюся лбом о стену в прихожей. Он смотрел укоризненно, насмешливо, печально, а у меня так разрывалось сердце, что хотелось кричать.

Только спрятаться я не успела: следом за мной в квартиру тихо прошмыгнул Кирилл и запер дверь изнутри на цепочку, прежде чем снова впериться в меня своим невыносимо сжигающим дотла глазами.

— Маш, может всё же пойдёшь с нами? — предложил он ненавязчиво, спокойно, словно и не хотел этого вовсе. Может быть, и не хотел? Тогда моё решение становилось ещё более правильным, самым приемлемым для нас обоих.

— Не могу, — упрямо повторила я и попыталась улизнуть к себе в комнату, но оказалась бесцеремонно схвачена им и прижата спиной к его груди, почему-то вздымавшейся сильно и судорожно, рвано. В нос ударил горьковатый, резкий запах дешёвых сигарет, от которого, — именно, только от него! — у меня вмиг перехватило дыхание.

Он обнимал меня за плечи. Пальцами крепко, до треска стискивал рукава футболки, а носом упирался прямо в затылок, вдыхая громко, шумно, слишком обречённо, чтобы удалось списать всё на игру воображения.

— Очень жаль, Маша. Так тяжело на целый день раньше лишиться единственного, чего мне по-настоящему будет не хватать, — его горячий, хриплый шёпот прожигал кожу под ухом насквозь и я чувствовала, как шею сжимало болезненным спазмом, как невозможно становилось вдохнуть в себя воздух, как жгло всё внутри, доводя до агонии. Это больше не паника, нет. Это что-то другое.

Всё, чем я пыталась жить, оказалось чем-то другим.

Страшным. Неизлечимым. Смертельным.

— Мне ещё много читать, — кое-как произнесла я сквозь предательскую дрожь, охватившую тело целиком, и вывернулась из кольца его худых и длинных рук, не встретив никакого сопротивления. Только ноги всё равно не слушались, делали мизерные, медленные шаги, словно хотели навсегда остаться на том самом месте, в полутёмном узком коридоре, между стареньким трюмо с заляпанным зеркалом и чужим теплом, в котором я на самом деле так сильно нуждалась.

— Очень, очень много, Маша. Советую тебе начать читать как можно скорее, — с болезненной усмешкой прошептал Кирилл за моей спиной и тем самым словно с силой подтолкнул меня вперёд, прямиком к нашей с Ксюшей спальне.

Стопка учебников лежала на углу стола, уже не такая ровная и аккуратная, как в начале лета: слишком часто я вырывала эти книги из цепких пальцев Зайцева, настойчиво желавшего как прежде позаниматься вечерами, а потом со злости швыряла их обратно, от необъяснимой досады не желая к ним больше прикасаться.

Но теперь — хотелось. С тоской, разливающейся в груди сильным ядом, с предчувствием надвигающейся беды, с непонятным предвкушением того, что вынести будет не под силу.

Я раскрыла первую книгу, перевернула несколько страниц. Ещё и ещё, от резких неосторожных движений тут же порезав себе палец. Руки так дрожали, что у меня не получалось ухватиться на шершавые уголки страниц, и я просто взялась за обложку и начала трясти книгу.

Одну. Вторую. Третью.

Все до последней.

Цветы кружились в воздухе и оседали на пол, усеивая его сплошным пёстрым ковром. Они прорастали и стремились вверх, тянулись к потолку упругими и хрупкими бутонами, нежными и яркими лепестками, чуть побледневшими или потемневшими листьями. Они росли, росли, росли надо мной, оборачиваясь цветущим летним лугом, раскинувшимся прямо под моими ногами.

Только не они росли, а я падала, вновь разбивая себе колени. Растерянно трогала пальцами собственные щёки, не в силах поверить, что по ним так стремительно стекают солёные капли, пропитывая футболку насквозь и капая на сухие, беспомощные стебельки.

Хрупкие. Но всё равно красивые.

Я обхватывала себя руками, раскачивалась из стороны в сторону и плакала навзрыд. Оплакивала правду, к которой шла так долго, и которая наконец стала очевидной.

Это не привязанность. Это не жалость. Это не доверие.

Это…

Часть II. Точка пересечения

Глава 8

Я равнодушно смотрю в окно, за которым с каждым следующим часом дороги появляется всё больше ярко-зелёных пятен. В Москве природа только начинает оживать, а здесь весна уже давно в своих правах и не спешит сопротивляться нагло подминающему её под себя лету.

Я прикрываю глаза и слушаю равномерный гул колёс, впадая в своеобразный транс и отключаясь и от реальности, и от собственных мыслей. Так может пройти вечность, а мне не надоест.

Я выхожу в коридор и упираюсь руками в поручень цвета слоновой кости, испещрённый тонкими чёрными трещинками. Пальцами легонько касаюсь тонкой, полупрозрачной шторки и сдвигаю её в сторону, чтобы лучше видеть маленькую речушку, которую мы пересекаем за одну минуту.

Я выражаю размеренность, проживаю обычный день обычного человека в обычном пути домой.

А тем временем душа моя варится в аду. Потому что он слишком близко, и нет ни единого шанса вырваться из этого капкана, куда я угодила по собственной дурости. Я могу сколько угодно поддерживать внешнее спокойствие, впустую тратить время, принципиально не замечать его — но насквозь пропитавшийся его запахом воздух по-настоящему убивает.

На каждой станции ноги несут меня на перрон, ладони обхватывают плечи в инстинктивно-успокаивающем жесте, лёгкие жжёт и печёт от свежего воздуха, который я силком заталкиваю в себя, повторяя, что мне нужно именно это, что это спасение, избавление, единственный доступный антидот от того яда, который проник в каждую клеточку моего тела непонятной дрожью.

Только взгляд всё рвётся в ту сторону, где под окнами синего вагона маячит высокая фигура с чёртовой раздражающей сигаретой, зажатой между длинных пальцев. Острый запах табачного дыма ползёт по разбитому асфальту прямо мне под ноги, поднимается на задние лапы и трётся своей пушистой мордой о моё лицо, не давая ни на секунду забыть о своём хозяине.

Вечером начинает накрапывать дождь, и плотные капли звонко бьются в окно, отбивая тревожный и нагнетающий ритм. Мне начинает казаться, что мы медленно сходим с ума: в многочасовой тишине, в одном замкнутом пространстве, принудительно связанные друг с другом обстоятельствами и обязательствами, которые давно бы следовало порвать.

Только гордость не позволяет признать, что это всё в тягость. Что за демонстративное равнодушие приходится платить искусанными губами, изодранными собственными ногтями ладонями и растерзанным в фарш сердцем.

Поезд громко скрипит колёсами, останавливаясь около маленького и ветхого с виду домика с гордой вывеской «вокзал». Противная морось превратилась в настоящий ливень, три старых фонаря отчаянно мигают в ночи, пытаясь справиться со стихией, а я как под гипнозом поднимаюсь и иду к выходу из купе. Потому что знаю, это — последняя остановка до нашей станции. Последняя возможность на несколько минут сбежать от необходимости делать вид, что я не хочу от него сбежать.

Дура, дура, дура.

Не успеваю и шага сделать на перроне, как оказываюсь мокрой насквозь. Меня знобит, и не к месту распущенные волосы облепляют лицо и шею, жадно впитывая в себя воду.

А он стоит на нижней ступеньке вагона и наблюдает за мной. В темноте почти ничего не различить, но я чувствую, как его взгляд щекочет и покалывает спину между лопатками, словно туда упирается еловая лапка. Ветер хлещет по лицу, вынуждая зажмуриться, в нос бьёт едкий запах топлива и пирожков, которые продают на вокзале, и резкое, острое, прошедшееся по влажной коже ударом тока желание вернуться обратно в поезд, — к нему, — окончательно отрезвляет.

Или наоборот — пьянит.

Мысли, движения, образы — всё настолько чёткое и контрастное, что меня начинает слегка подташнивать. Кажется, успеваю разглядеть каждую дождевую каплю, которая пролетает передо мной прежде, чем рассыпаться брызгами о землю.

— Маша, — оклик настолько тихий, что я не уверена, принадлежит ли он Кириллу или подброшен моим подсознанием. Но покорно разворачиваюсь и захожу в поезд, в последнее мгновение увернувшись от его внезапной попытки придержать меня за локоть.

Мутная пелена спала не только с глаз, но и высвободила возможность здраво мыслить. Анализировать. Оценивать.

Честно признаться себе, что мне нравится наша поездка. Нравится настолько охуенно-невыносимо сильно, что тело ноет от боли, раздираемое противоречием между разумом, кричащим «ненавижу» и… тем, о чём я пообещала никогда не думать.

В купе первым делом стягиваю с себя мокрую толстовку и швыряю на свободную верхнюю полку, даже не рассчитывая, что та успеет высохнуть до рассвета. Скручиваю ладонями волосы и вода, льющаяся с них, холодными тонкими струйками стекает по плечам, спине и груди, заливая и без того прилипшую к коже майку.

Зайцев наполовину загораживает собой единственный работающий внутри купе светильник, и приходится довольствоваться рассеянным оранжевым светом, ярким пятном отсвечивающим в окне. Эта полутьма мне по душе: в ней особенно удобно тайком разглядывать его и терпеть то, как открыто он разглядывает меня.

Ему самому словно плевать на то, как промокшая белая футболка облепляет плечи и грудь, как вьются от влаги волосы, как мерцает до сих пор покрытая мелкими каплями дождя загорелая кожа и как матрас под ним пропитывается стекающей с тела водой. Он просто сидит в своём углу, застыв каменным изваянием и даже не покрывшись мурашками, когда меня трясёт от холода.

И смотрит так, что я должна бы не просто высохнуть, а сразу сгореть дотла.

Окаменевшие от холода соски вызывающе выпирают под майкой, и мне кажется глупым пытаться их прикрыть. А ему, видимо, кажется глупым отвести взгляд от моей груди.

В купе ещё пахнет дождём, но воздух неожиданно терпкий и густой, перекатывается на языке как ликёр из шоколадной конфеты. Таким невозможно дышать, и сквозь барабанную дробь бьющих по стеклу капель можно расслышать, как шумно, часто, хрипло он пытается выхватить кислород чуть приоткрытыми губами.

Движения замедленные и плавные, через силу, через стыд, через лютую ненависть к себе. У меня великолепно получается делать вид, словно ничего не происходит.

Для него.

А меня изнутри выжирает тьма. Она вырывается из его глаз, дрожью проходит по телу, заползает под кожу и вливается в вены, несущие неправильное, запретное удовольствие вместе с током крови. Она подталкивает ловить на себе его взгляд и тонуть в торжестве и отвращении.

Мне противно от самой себя. От наигранно истеричного поведения, под которым скрывается заранее просчитанный алгоритм, продуманная до мелочей последовательность действий, предугаданные поступки. От того, какие желания на самом деле мной движут.

Ведь не для бабушки же я надевала в дорогу нарочито-сексуальное нижнее бельё, тонкое и прозрачное, способное только украсить наготу, а не скрыть её.

Дура, дура, дура!

В моих расчетах не хватает только одного: итога. Того, к чему всё придёт после. Того, с чем я останусь, если снова пойду на поводу у эмоций, прорывающихся наружу, как только он оказывается рядом. Того, чем я на этот раз буду глушить убивающую боль.

Я наклоняюсь и долго копошусь в тщательно застеленном постельном белье. Срываю простынь, сминаю одеяло и тут же поправляю волосы, перекидывая их на одно плечо и оголяя шею. Хватаю подушку и забрасываю на верхнюю полку над его головой, на пару мгновений оказываясь грудью прямиком напротив преданно следующих за ней тёмных глаз и бесстыдно предоставляя возможность рассмотреть её максимально подробно.

На, подавись, Кирилл. Своим ебучим хладнокровием и тем мнением обо мне, которое давно не имеет ничего общего с реальностью.

Когда матрас убран и постельное белье снова расстелено прямо на дермантиновую поверхность сидения, мне хватает наглости встретиться с ним взглядом. Стойко вынести надвигающийся смерч, засасывающий в грязно-серую воронку, выбраться из-под слоя ледяной чёрно-коричневой земли, заваливающейся в рот, не завыть от ощущения сотен хвойных игл, впивающихся в кожу. И не стушеваться, когда он поднимается и делает шаг ко мне навстречу.

Глаза в глаза. Как два несущихся навстречу друг другу поезда, которым суждено столкнуться.

Так опасно близко, что летящие в стороны искры вот-вот выжгут всё вокруг.

Я не могу дышать. Не могу пошевелиться. Не могу существовать во вселенной, где его дыхание слишком отчётливо ощущается языками огня, похабно вылизывающими мою заледеневшую щёку. Не могу оставаться собой, когда он встаёт настолько близко, что мои соски упираются в твёрдую мужскую грудь, и мокрая ткань его футболки холодит и царапает их так сильно, словно на мне уже нет одежды.

Тело сводит судорогой от напряжения, от болезненного возбуждения, от удовольствия, остро прокатывающего между ног с каждым его глубоким вдохом, делающим нас на необходимый миллиметр ближе.

Кирилл поднимает руки и упирается ими в верхнюю полку за моей спиной, замыкая ловушку. Подаётся вперёд, шумно втягивает носом воздух над моим ухом и вскользь задевает губами мочку.

Тяжёлый узел закручивается внизу живота и разрастается, разбухает, давит, жадно заглатывает в себя остатки моего самообладания и выталкивает из меня стоны, которым нельзя быть услышанными. Меня трясёт в агонии, разрывает пополам между хорошо и плохо, затапливает горячими волнами похоти, накрывающими с головой и тянущими ко дну.

Он отстраняется неторопливо, даёт возможность потянуться вслед за ним, которой я не пользуюсь, оставаясь один на один с чувством только что упущенного оргазма. Держит в руках стянутое сверху запасное одеяло и молча протягивает его мне, а на лице — ни единой эмоции, как у чёртового трупа.

Только глаза полыхают таким огнём, что становится понятно: он ненавидит меня не меньше, чем я его. До безумия, до вскипающей крови, до желания загрызть друг друга насмерть.

До расширившихся до чёрной бездны зрачков, откровенно выпирающей через джинсы эрекции и горячей пульсации у меня между ног.

Даже завернувшись в два одеяла, я продолжаю дрожать. Джинсы и майка до сих пор мокрые, но мне больше не холодно. Нет, мне так жарко, что пересыхает в горле и кружится голова.

Ощущения не отступают ни на мгновение, словно я до сих пор стою посреди раскалённого докрасна купе и упиваюсь происходящим безумием. Желание отравляет моё тело и заставляет трястись в лихорадке разврата, почти доведённого до конца.

Почти.

Ложусь к нему спиной, сворачиваюсь насколько позволяет ширина сидения, поджимаю колени к животу и просовываю ладонь между ног. Нет необходимости даже лезть под одежду, потому что я теку так сильно, что смазка уже размазалась по внутренней стороне бёдер, и любое прикосновение будет сопровождаться громким и позорным хлюпаньем.

Достаточно просто зажмуриться и несколько раз с нажимом провести по грубому шву джинс, вдавливая его в клитор, чтобы дёрнуться от внезапной судороги и почувствовать, как вены наливаются теплом. Отвратительно горьким, неправильным удовольствием, за которое мне ещё придётся заплатить свою цену.

* * *
Родной город встречает нас разбитым перроном с засыпанными щебёнкой дырами, спящим на скамейке алкашом и закрытым на внеплановый ремонт вокзалом, где нам изначально предстояло просидеть полчаса до первого рейсового автобуса.

— Пойдём пешком? — по Зайцеву не разобрать, спрашивает ли он или командует, но я всё равно сдержанно киваю и первая иду согласно заржавевшему указателю «выход в город».

Нелогичное ощущение, словно я должна вести его за собой, изрядно действует на нервы. Приходится снова и снова напоминать себе, что он прожил здесь даже дольше меня, а за последние десять лет поменялась лишь дата, горящая на электронном табло на здании администрации.

Впрочем, после ужасного вечера и бессонной ночи с неотрывно направленным мне в спину тяжёлым взглядом, меня раздражает каждая шероховатость на дороге, кое-где до сих пор представляющей собой лишь тщательно укатанную землю.

Мне не стыдно за то, что было. Я вообще не склонна к рефлексиям относительно того, что так или иначе касается секса, зато всё связанное с Кириллом вытряхивает из меня и рассудительность, и сдержанность, и способность объективно воспринимать реальность.

Нет, мне точно не стыдно. Но гадко от проявленной перед ним слабости и горько от осознания собственной уязвимости.

С каких пор ты начала думать пиздой, а не мозгами, Маша?

Среди всех возможностей скинуть напряжение, меня вдруг несёт в сторону Кирилла, отношения с которым и так опаснее, чем зажённая спичка у канистры с бензином. Словно он последний мужчина на этой сраной планете, а от скорейшего попадания в меня члена зависит по меньшей мере собственная жизнь.

Может быть, мне и правда хочется просто поставить свою метку на всём, что когда-то принадлежало Ксюше?

Мне тяжело признавать это абсурдное похотливое влечение именно к нему. И пока не выходит понять его причины, я категорически запрещаю себе всё, в чём может таится опасность: взгляды, слова, прикосновения. Мысли.

Нужно увеличивать, растягивать, держать дистанцию между нами, пока она ещё существует. Нужно отгораживаться от внешнего мира, от странных импульсов, от воспоминаний, забивающих голову и мутящих рассудок, от выжженной дыры внутри себя, беспрестанно ноющей уже десять лет. Нужно покончить с этим раз и навсегда и бежать, идти, ползти дальше.

Рассвет обволакивает город серо-синей дымкой и поджигает крыши домов ослепляюще ярким светом. Нам приходится идти через весь центр, когда-то казавшийся огромным и ярким, а теперь — серой убогостью с тухлым запахом, идущим от выключенного на площади фонтана. Где-то в стороне остаются элитные девятиэтажки — местный эксклюзив, прежде самый обеспеченный район, в котором доживают свой век остатки мифического среднего класса.

Кирилл выглядит инородно даже на фоне этих домов, в одном из которых родился. Без идеально сидящих костюма и рубашки, без кричаще-дорогой машины, без выражения презрения к окружающим на лице он всё равно абсолютно не вписывается в этот город, и со стороны кажется, словно его фотографию просто наспех прилепили сюда с помощью фотошопа.

Он вздрагивает и притормаживает на мгновение, когда вдали мелькает чёрная крыша бараков. И ускоряет шаг, сбегая от образов своего прошлого.

А я, наверное, не смогу сбежать от них никогда. Потому что каждый раз, возвращаясь сюда, я спускаюсь в недра личного ада. И не могу позволить себе уверенно закрыть дверь в преисподнюю, как сделала это моя сестра, и оставить бабушку совсем одну.

Чем ближе мы подходим к нужной пятиэтажке, тем отчётливей я начинаю чувствовать его присутствие рядом. Потому что впервые возвращаюсь домой не одна. Ощущения странные, немного пугающие. Отзываются в сердце щемящей тоской по украденной у меня нормальной жизни.

Это он, он украл её у меня. Отравил ложными надеждами меня, убил ложными надеждами Ксюшу. Длинными и сильными пальцами, крепко впивавшимися в кожу, сломал хрупкую скорлупу и безжалостно бросил меня выживать в этом мире без единственной возможности защититься.

Паника снова сжимает горло, горячими прикосновениями скользит по телу, покрытому мурашками под не успевшей высохнуть одеждой, а следом вонзает в грудь осколки льда, впивающиеся сильнее с каждым шагом вверх по ступенькам.

Он случайно задевает кончиками холодных пальцев мою ладонь, плотно обхватывающую перила, и я вздрагиваю от боли и жжения, и кожа тут же слезает лоскутами от ожога.

Три звонка, прежде чем за дверью слышатся шаркающие звуки, звякает цепочка, проворачивается замок. Бабушка никак не привыкнет смотреть в глазок или хотя бы спрашивать, кто пришёл, прежде чем открывать, и тревожное разочарование этим фактом хоть немного помогает взять себя в руки и выдавить улыбку, когда хочется кричать.

— Манечка? Кирилл?! Что же вы… как же… не позвонили… — она бормочет растерянно, пропускает нас внутрь узкого тёмного коридора и, только захлопнув входную дверь, бросается обнимать.

Сразу обоих.

Я оказываюсь прижата к тёплой и уютно пахнущей бабушке и плечом упираюсь в Зайцева, не оказывающего должного сопротивления. Мы оба сжимаемся, напрягаемся и каменеем, отсчитываем секунды до взрыва и тотчас разлетаемся по разным углам, стоит лишь оказаться на свободе.

— Здравствуйте, баб Нюра, — его голос настолько непривычно живой, что меня подрывает обернуться и убедиться, точно ли Кирилл стоит за моей спиной. Разве есть в нём вообще хоть что-то человеческое? — Вы будто и не изменились за эти годы.

— Ох, Кирилл, ты ж как тута оказался? Думала и не свидимся больше.

— Случайно узнал, что Маша едет домой и напросился за компанию, — на этот раз не выдерживаю, оглядываюсь и брезгливо морщусь от играющей на его губах ехидной усмешки.

Бабушка бормочет что-то про еду и постель, пускает слезу от переизбытка эмоций и убегает на кухню. А я плетусь к себе в комнату и переодеваюсь по инерции, ощущая себя ещё более пустой, чем обычно. Пластиковой куклой с маленьким процессором внутри, куда заложили только самые низменные потребности и несколько стандартных эмоций.

У меня нет ласковых слов. Нет внутреннего тепла. Есть только жалость к бабушке, которой вместо любящей внучки досталась бездушная машина.

По кухне уже плывёт запах жареных яиц, которые шкварчат на сковороде в унисон с закипающим чайником. Кирилл сидит на своём месте и непринуждённо болтает с баб Нюрой, а я застреваю в проходе и не могу двинуться вперёд, наблюдая за всем со стороны, издалека, словно провалилась в омут памяти.

Вот-вот пройдёт сквозь меня и прошмыгнёт к месту в самом углу у окошка пухлая хмурая девочка. Она будет упрямо отводить взгляд от растрёпанного и раздражающе-доброжелательного парня, односложно отвечать на все его вопросы и бояться сказать ему больше двух слов подряд. Ей будет казаться, что он её терпеть не может — и всем было бы лучше, останься всё именно так.

— Мань, ты чего ж не сказала, что с Кириллом общаешься? — заметив меня, тут же восклицает бабушка, вытирает руки пёстрым вафельным полотенцем и закидывает его к себе на плечо.

Это выводит меня из первого ступора, но тут же наступает второй. Когда я впервые замечаю, то, от чего старательно отмахивалась все предыдущие месяцы, отказываясь признавать, насколько сильно изменился Зайцев: раньше он занимал собой ровно в два раза меньше места. Вместо измождённого, долговязого подростка с болезненно выпирающими рёбрами и лопатками появился складный, жилистый мужчина, больше не выглядевший слабаком.

Хотя он и тогда был намного сильнее, чем казалось со стороны. И внутри худых костлявых рук, под выступающими переплетениями вен, под кожей необычного оливкового оттенка скрывались стальные тросы, способные сковывать намертво.

Он ловит мой взгляд и интерпретирует его самым удобным способом, снова принимая на себя все вопросы бабушки, на которые у меня не находится резонных ответов.

— Мы впервые пересеклись на работе всего пару дней назад. Вот такая череда странных случайностей, — давно забытая искренняя улыбка появляется на его лице неожиданно и напрочь сбивает меня с ног, заставляя опуститься на первый попавшийся табурет и осознать, какую ошибку я совершила, отказавшись сойти с поезда. Теперь мне суждено сойти с ума. — Расскажите мне, как вы живёте? Я ведь ничего толком не знаю.

Он переводит тему ловко и складно, и следующие минут десять бабушка увлечённо пересказывает ему все местные новости последних лет. А он — слушает. Не играет, не торопит, не отвлекается. И выглядит при этом настолько нормальным, настолько живым, настолько искренним, что мне хочется закрыть себе глаза, зажать уши и снова сбежать.

Просто невыносимо понимать, что в нём до сих пор есть то, к чему я тянулась в прошлом. То, что теперь не предназначено для меня.

— А как там Клавка-то? Лёня? Ксюня говорила, что с отцом ты нашёл общий язык.

Я бесстыдно пялюсь на него, поэтому вижу подробно, как тут же меняется его лицо: крылья носа раздуваются, улыбка сходит на нет и губы сжимаются в тонкую линию, остро выделяются скулы и еловая зелень в глазах покрывается коркой льда.

— Нашёл, — ухмылка выходит до того противной, что я невольно передёргиваю плечами, чувствуя себя неуютно. Но взгляд не отвожу и нагло влезаю внутрь его чёрной души, по каждому движению, каждой промелькнувшей эмоции разгадываю хранимые им секреты. — Бабушка умерла пять лет назад. Во время планового хирургического вмешательства ей дали неправильную дозу наркоза и она скончалась прямо на операционном столе. Дед умер пару месяцев спустя, после такого не выдержало сердце. Вы же знаете, как сильно он её любил.

Мы молчим. Не бабушка — та охает и причитает, на все лады ругая отечественную медицину. А мы с Кириллом не говорим больше ни слова и смотрим друг в другу глаза.

Он бросает мне вызов. Скидывает человеческую маску, оборачивается демоном мести и показывает своё истинное нутро: разливает вокруг себя удушающую тьму, холодную и устрашающую, манящую своей силой, способную подавить, сломать, проглотить. Эта тьма тянется ко мне, присматривается и принюхивается, как дикое животное, ходит кругами, отрезает пути к побегу и присваивает меня себе. Неистовая и яростная, она готова уничтожить всё на своём пути.

И я не отвожу взгляд. Не двигаюсь с места. Не пытаюсь остановить происходящее.

Потому что мне не страшно.

* * *
Я не знаю, чем себя занять. Бестолково хожу по квартире, создаю видимость каких-то дел, то перебирая и раскладывая по папкам бабушкины документы, то протирая пыль на верхних полках, до которых она сама не достаёт, то поправляя горшки с цветами на подоконниках, что выглядит просто нелепо.

Меня так тянет приехать сюда, когда в жизни всё идёт наперекосяк, но что здесь делать — непонятно. Хозяйкой в этой квартире я никогда себя не чувствовала, делиться с бабушкой искренними переживаниями ни за что бы не стала (у бабули сердце, а у меня всё всегда замечательно: Паша милый, добрый и не обижает, Москва большая, красивая и принимает с распростёртыми объятиями, голос весёлый и бодрый, улыбка широкая и счастливая). Вот и приходится скитаться из угла в угол и искать короткий и чёткий ответ на вопрос «зачем я здесь?».

Мне захотелось домой, когда у общежития, долго воспринимавшегося родной крепостью, появился злой Паша. Мне захотелось домой, когда Кирилл сидел на стуле в моей комнатке и делал вид, что не произошло ничего особенного. Мне захотелось домой, когда в вагоне он вступил в мою же игру и поднялся за проклятым одеялом.

А сейчас мне хочется уйти ещё куда-нибудь, потому что главный виновник, участник и организатор всех кошмаров моей жизни почти сутки следует за мной по пятам. И нет мне спокойствия, пока он дышит одним со мной воздухом, смотрит на меня пронзительно и находится рядом. Слишком близко.

Волнует, пугает и исподтишка ломает все мои стандартные настройки.

Поэтому я выдыхаю с облегчением, когда Зайцев уходит из квартиры вместе с баб Нюрой, и еле сдерживаюсь, чтобы не поинтересоваться ехидно, не боится ли он оставлять меня одну и сидит ли уже около подъезда приставленный следить за мной человек. И спросила бы, но мы же взрослые люди и до сих пор не разговариваем друг с другом.

Увы, возвращается он быстрее, чем я рассчитывала. Нагло открывает дверь ключами из той связки, что пролежала в трюмо у входа все десять лет, тащит на кухню много шелестящих пакетов с купленными на рынке продуктами, как и прежде помогая бабушке.

— Баб Нюра встретила какую-то подружку и они пошли к администрации, — нейтральным тоном сообщает мне, привалившейся к стене и сосредоточенно наблюдающей за тем, как его пальцы быстро и ловко выкладывают всё на стол, убирают в старенький холодильник, бросают в раковину, сворачивают тонким мотком пакеты и закидывают на правильную полку. Словно этот многорукий Шива никогда отсюда не уезжал, настолько отточены его движения, так хорошо он помнит каждый закуток этой квартиры.

Я пришла, чтобы с вызовом спросить, какого чёрта он сюда приехал. Но давлюсь вопросом, инородным предметом застрявшим в горле, потому что он тоже может спросить, зачем я сюда приехала.

А я не знаю.

Понимаю, что веду себя как ребёнок. У меня есть причины ненавидеть и презирать его, но нет ни одного здравого объяснения, чем мне могут помочь эти демонстративные выходки, после каждой из которых хочется умыться, забыться или отмотать время вспять.

От звонка в дверь мы оба вздрагиваем. У бабушки есть ключи, гости к нам и в иные времена приходили редко, да и без предупреждения мало кто решился бы зайти: баб Нюра любит вздремнуть днём и терпеть не может, если её будят.

— Не выходи, — успеваю бросить ему и плотно закрываю дверь на кухню. Хотя после того, как Зайцев прошёлся с бабушкой через половину города, нет особенного смысла скрывать его присутствие здесь.

На лестничной площадке стоит мама Паши. Пока выглядываю в глазок и хмурюсь, заранее предчувствуя неприятный разговор, она снова яростно выжимает кнопку звонка.

— Приехала?! — восклицает она, стоит мне открыть дверь. В принципе, у меня тоже и мысли не возникло выдать какое-нибудь условное «добрый день», тем более настроение тети Светы я давно научилась определять с полувзгляда.

— Вы что-то хотели?

— Хотела! Хотела спросить, есть ли у тебя совесть, Маша?! Я сколько тебе помогала? Я сколько всего сделала для вашей семьи! — заводит она одну из излюбленных песен и наступает на меня, пытаясь прорваться внутрь квартиры.

Но я уверенно упираюсь рукой в дверной косяк, перекрывая ей проход, и равнодушно выслушиваю первые высокие ноты, раздумывая над тем, как будет быстрее: просто захлопнуть дверь перед её носом или прямо сказать, чтобы проваливала отсюда?

— И сколько вы сделали? Конкретно. В фактах, — она встречается со мной взглядом и тушуется первые мгновения, не понимая, как реагировать на внезапно прозвучавший вопрос, лишённый сарказма или претензии. Обычно я не вслушивалась в её слова, но сейчас впервые стало по-настоящему интересно: чем именно она хвалится?

Если внимательно почитать семейный кодекс, то у всех добрых поступков тети Светы появляется совсем иная подоплёка. Просто забрать двух сестёр-сироток у родной бабушки и определить в детский дом намного сложнее, чем спустить всё на тормозах и несколько лет тянуть с оформлением всех документов, лишая нас особенно необходимых на тот момент денежных выплат. А уж объяснить, кто позволил подростку годами жить с лежачей, смертельно больной матерью, не имеющей средств к существованию, и подавно — чревато последствиями. Проще пристроить его куда-нибудь на полгода и выслать из города, словно и не было никогда, чем ответить за своё попустительство.

— Да ты знаешь, где бы вы были, если бы не я?! — опомнившись от первого шока, переходит на ультразвук она. — И ты мне чем отвечаешь, а? Чем ты отвечаешь?! Паша сколько тебя на горбу тянул, чтобы ты потом нос свой воротила?

— Вы что от меня хотите, тёть Свет?

— Ты что с Пашей сделала? — этот вопрос заставляет меня напрячься и вытянуться в струну, вслушиваясь во всё, что она выплёскивает из себя. — Он к тебе за помощью приехал, а вернулся с разбитым лицом! Скажи, кто из нас с тобой так обращался, когда ты к нам за помощью приходила? Кто из нас хоть раз тебе отказал?!

— Я к вам никогда за помощью не приходила, — устало выдыхаю я, постепенно начиная раздражаться от затянувшегося бессмысленного разговора. Сейчас мне намного больше хочется вернуться на кухню и уточнить, как именно Тырина «посадили на автобус».

Но тётя Света точно не намерена уходить или сворачивать свой моноспектакль.

Однажды она родила на свет Божество и не смогла смириться с тем, что кто-то отказывался ему преклоняться. И меня она ненавидела так люто, что не смогла бы этого скрыть, даже если бы попыталась.

Ксюша ей нравилась. Ксюша была милым солнышком, достойным великой чести быть приближённой к Божеству. Ей прощали даже то, как долго и с удовольствием она измывалась над Пашей, то приближая к себе, то посылая вон — просто под настроение. У неё и это получалось делать так изящно, что все очарованно улыбались и умилялись, находя игру человеческими чувствами забавной.

Ксюша нравилась ей настолько, что много лет после её отъезда в Москву теть Света не стеснялась прямо при мне выговаривать Паше, что зря он отпустил от себя такую девушку. Он согласно кивал, делал свои выводы и дополнительно укорачивал зажатую в руках цепь, второй конец которой был крепко обмотан вокруг моего горла.

По её мнению у меня был отвратительный характер, никудышный вкус и нулевые шансы стать хорошей хозяйкой. Но хуже всего, что со всеми претензиями я просто соглашалась, а нужно было обидеться и пойти исправляться всем назло.

Паша с мамой был солидарен во всём. Но держал меня при себе и не собирался выпускать.

Я ведь была ему не нужна. Я сама, как человек. Как личность, которой он в упор не хотел замечать. Всё, что ему от меня требовалось, это внешнее сходство с сестрой, с каждым годом становившееся всё более заметным.

А мне… мне нужно было изощрённо наказывать себя. За увиденную когда-то смерть родителей. За ощущение собственной ущербности в сравнении со сверстниками и, особенно, с Ксюшей. За ошибки, которым я позволила случиться: не просчитала, не продумала, не предугадала. За одну ночь, сломавшую несколько жизней.

— Да ты хоть представляешь, какие у него проблемы?! — взрывается тётя Света и в глазах её встают слёзы, которые могли бы растрогать иного случайного свидетеля этой сцены, но не меня. Я знаю, что это слёзы жалости к себе. — Сволота ты бессердечная!

Я набираю полную грудь воздуха, чтобы выгнать вон второго представителя этой противной семейки, явившегося ко мне со взятым из ниоткуда мнением, будто я им обязана. Но улавливаю резкую перемену в её лице, вижу направленный за мою спину взгляд и быстро понимаю, что произошло.

— Здравствуйте, тёть Света, — голос Зайцева сочится такими елейными нотками, от которых мне тут же становится тошно. А ей, судя по широко распахнувшимся глазам и безвольно повисшим вдоль тела рукам — страшно.

— Кирилл? — она смотрит на него и бледнеет на глазах, словно увидела восставшего из могилы мертвеца.

— Я случайно услышал ваш разговор, — я не сдерживаюсь и хмыкаю, потому что наш разговор сейчас слышали абсолютно все соседи по подъезду. — Это я подвозил Пашу до вокзала, когда тот разбил себе лицо. Он не пристегнулся, а нас подрезала другая машина и от резкого торможения он ударился носом о бардачок.

Кирилл выглядит невозмутимым. Стоит, опираясь о стену в коридоре, засунул руки в карманы джинс и изображает улыбку. Именно изображает — настоящую я уже видела на нём пару часов назад, и она не имеет ничего общего с этой пластиковой гримасой.

— Кирилл, ты сможешь помочь! Ты не представляешь, какие у Паши… — он поднимает ладонь вверх и тёть Света сразу послушно замолкает, только продолжает смотреть на него взглядом побитой собаки.

И мне смешно и грустно в этот момент. Хочется захлёбываться ядом и утверждать, что ему просто досталась огромная власть, огромные возможности, огромное эго, но… он был таким всегда. Я знаю это отчётливо, поэтому могу лишь давить в себе восторг по отношению к тому, как он умеет распоряжаться своей силой.

Тоном голоса, небрежным жестом, презрительным взглядом пригвождает её к полу, как булавкой к дощечке только что пойманную муху.

— Я всё знаю, — снисходительно поясняет Зайцев, — не переживайте, я уже попросил, чтобы его проблему решили. Это сущие пустяки.

— Кирилл, я даже не знаю как… благодарить тебя… не ожидала… — запинается и лепечет она растерянно, пока Кирилл медленно и почти незаметно оказывается уже у двери, сдвигает меня в сторону и берётся ручку.

— Ничего, особенного. Приятно было вас увидеть, тёть Свет, — ухмыляется он и захлопывает перед ней дверь.

Я жду нового настойчивого звонка, но ничего не происходит. И только тогда осознаю, что стою напротив Зайцева и впиваюсь взглядом в его непривычно напряжённое лицо, не прячущееся за маской хладнокровия.

И всё время, что он разговаривал с тёть Светой, я смотрела на него. Наблюдала за ним пристально, жадно, безотрывно, словно зоолог, пытающийся изучить повадки дикого зверька.

Это наваждение, проклятие, помутнение рассудка.

Его пальцы впиваются в плечи и останавливают меня на середине коридора. Прерывают попытку трусливо сбежать от своей слабости или хотя бы уйти туда, где тёплый полумрак не кружит голову и не обдаёт тело внезапной духотой.

Делаю ещё один маленький шажок вперёд по чистой инерции и слышу, как жалобно трещат натянувшиеся под его хваткой рукава домашней футболки.

— Не задашь ни одного вопроса? — Кирилл встаёт так близко, что спиной я ощущаю исходящий от него жар. А пальцы ледяные, и от них по плечам бегут щедрой россыпью мурашки, спускаются вниз по груди.

— Убери руки, — говорю без агрессии, претензий или страха, в кои-то веки мысленно даже добавляя «пожалуйста». И проходит как будто очень много времени, а на самом деле — всего несколько секунд, прежде чем пальцы соскальзывают с плеч и невзначай проводят по рукам почти до локтя.

Ты сама это начала, Маша.

Ты сама этого хотела.

Ты сама приехала сюда.

Мысли путаются. Ощущения, эмоции, рассуждения и факты сплетаются в один огромный комок копошащихся червей, который хочется выдернуть и отбросить подальше от себя.

— Потом поговорим, — роняю на ходу, направляясь в свою комнату. Ничком падаю на кровать и дышу часто и рвано, прогоняя чувства, навязанные непрошеными воспоминаниями.

Это всё ложное. Ложные воспоминания, ложные надежды. И ложная…

* * *
Я поднимаюсь с кровати и растерянно оглядываюсь по сторонам. Из соседней комнаты слышны звуки работающего телевизора, на кухне свистит чайник, а за окном разливаются по небу чайные сумерки, так подходящие к сладковатому аромату булочек, разносящемуся по квартире.

Сперва я не могу разобрать, какой сейчас год и что из всех сумбурных воспоминаний является реальностью. Хочется увидеть на столе в углу комнаты стопку учебников за восьмой класс, услышать звонкий и игривый голос Ксюши, а ещё столкнуться в коридоре с худощавой растрёпанной тенью и решительно отказаться от его помощи с вечерними занятиями.

Вернуться к той точке, с которой всё полетело в тартарары, и попытаться не допустить этого снова.

Но я всё ещё в своём странном и неприглядном будущем, порой мало чем отличающемся от ночных кошмаров. Только в реальности меня придавливает грузом своих ошибок, страхом никогда не реализовать те цели, которые давно поставила во главу всего, найдя хоть какой-то призрачный смысл жизни, а во сне — горячим телом, сильными руками и властным шёпотом, всегда повторяющим одно и то же.

И я давно уже разучилась понимать, что из этого было только во сне.

Бабушка сидит на диване и смотрит какую-то программу, параллельно разгадывая очередной кроссворд. Хочу окликнуть её и спросить о чём-либо, но понятия не имею, о чём.

По телефону обычно расспрашиваю её о здоровье, не сломалось ли что-то в допотопной квартире, пришёл ли от меня денежный перевод. Четырьмя годами ранее мы много говорили о Ксюше, иногда — о Паше, которого баб Нюра считала бесперспективным и ненадёжным и каждый раз открыто советовала мне не тратить на него своё время. Ещё задолго до появления в нашем доме Кирилла мы тоже разговаривали про Ксюшу. Хвалили Ксюшу, любили Ксюшу, обожали Ксюшу. Слушали, как Ксюша читает стихи и поёт, смотрели, как Ксюша танцует днями напролёт или кружится в одном из своих светлых платьев, как балерина.

Ксюша напоминала бабушке о маме. Бабушка любила маму, любила Ксюшу. Я любила маму, любила Ксюшу. И как только оба связующих звена оказались в могиле, между мной и бабушкой осталась только память о них и… больше ничего.

Когда баб Нюра замечает меня в коридоре, тут же улыбается и откладывает журнал с ручкой. И мне заранее известно, что именно она скажет в следующий момент.

— Сходишь на кладбище к Ксюнечке? Цветы бы новые положить…

— Обязательно, бабуль. Завтра утром, — киваю и ухожу побыстрее, потому что в груди начинает что-то болезненно печь.

Скорбь? Злость? Ревность?

Мне не хочется слушать дальше, потому что я всё равно никогда не буду отмывать надгробие сестры, вычищать из травы ошмётки подгнившей под снегом осенней листвы, красиво рассаживать искусственные цветы. Да, я — отвратительная сестра. И она перед смертью была отвратительной сестрой, так что мы квиты.

А на кухне хлопочет Зайцев. Прижимает телефон к уху плечом и помешивает что-то в кастрюле, нарезает хлеб аккуратными тонкими ломтиками, улыбается и, увидев меня, просто кивает головой на моё привычное место, импровизированно предлагая присесть.

Не предлагая даже, а будто приказывая.

Кроме этого жеста всё в нём кажется незнакомым, странным, фальшивым. Но он не играет, не притворяется — это видно сразу. И сбивает с толку окончательно, будто я очнулась в параллельной вселенной, которую придумывал кто-то с крайне паршивым чувством юмора.

— Я надеялся, что ты просто пошутил. Нет, серьёзно, Глеб, кто из вас это придумал? Ну да, я так и знал, — Кирилл усмехается и качает головой, потом разворачивается и чуть не сталкивается со мной, прислонившейся бедром к подоконнику и скрестившей руки на груди с хмурым выражением на лице. Его ничуть это не смущает, и лишь одна бровь удивлённо взлетает вверх, а глазами он снова указывает мне на когда-то любимый расшатанный табурет в углу.

Не дождёшься, Зайцев.

— И Люся с тобой согласилась? Точно? Я бы на твоём месте переспросил ещё раз, когда она отойдёт от наркоза. Да, согласен, Любомир Глебович звучит просто отлично, если ты всерьёз намерен испортить своему сыну жизнь, — из динамика его телефона доносится громкое и чёткое «да иди ты к чёрту!», на что он только коротко смеётся и, швыряя в меня наглой ухмылкой, замечает: — Она уже сама пришла. Созвонимся, Глеб. Поздравляю вас.

Мне хочется ущипнуть себя как можно больнее, чтобы проснуться, но он непременно заметит — слишком откровенно пялится на меня, выжидает и подбивает на эмоции, которые становится почти невозможно сдерживать в себе.

Да, я удивлена. Шокирована. Растеряна.

Слишком редко я видела Кирилла в хорошем настроении. Хотя нет, правильнее сказать: слишком редко видела, чтобы он так свободно показывал, что чувствует, не срываясь на тотальный контроль над миром и каждой мельчайшей мышцей своего лица, способного за мгновение превращаться в гипсовый слепок.

Меня пугают любые перемены в нём. Потому что рано или поздно все они отражаются на мне. Искажаются, надламываются, коверкаются в кривом зеркале и впиваются в меня сотней ранящих до крови осколков, вынимать которые приходится годами.

А Зайцев, который улыбается, готовит ужин, спокойно обсуждает по телефону детские имена — за пределами той ненависти, которую я взращивала по отношению к нему.

— Ударился о бардачок? — спрашиваю первое, что приходит в голову, потому что сумбур в мыслях никуда не исчез за пару часов сна. А все аргументы, что я успела выстроить для себя, оглушительно рухнули из-за расплывшегося на моих глазах фундамента злости в его адрес.

— Ударился о бардачок, — повторяет он и разводит руками, демонстрируя своё бессилие перед чужой глупостью.

Он смотрит на меня с такой насмешкой, что хочется закатить глаза и выдать типичное женское «ой всё!», но вместо этого я только недовольно кривлю губы и упрямо не сдвигаюсь с места, когда он спокойно садится на стул и демонстративно небрежно отпивает кофе из стоящей на столе кружки.

— И в машину твою он сел сам?

— Пообещал ему, что дам порулить, — отзывается Зайцев спокойным тоном, а глаза его откровенно смеются надо мной, изо всех сил пытающейся сохранять серьёзное выражение лица.

Кажется, не одну меня предрассветный поезд перенёс на десять лет назад.

— Неправильный ответ, Кирилл, — протягиваю ехидно и ничуть не смущаюсь, когда он хрипло смеётся в ответ, хотя от звуков этих у меня предательски дрожит и вибрирует всё внутри.

Втягиваю носом воздух, убеждая себя, что это лишь для того, чтобы успокоиться. Но сквозь запах булькающих на плите пельменей, лежащей на столе выпечки, успевшего остыть кофе я ощущаю тонкий, еле уловимый хвойный аромат, тянущийся от холодного и мрачного леса и проскальзывающий в кухню через приоткрытое за моей спиной окно.

Раньше путь логики был для меня спасением, единственным надёжным якорем, чтобы не свихнуться. А теперь — инструментом для постоянного самообмана.

— Да сядь ты уже, — его пальцы сплетаются вокруг моего запястья и, пока я растерянно смотрю на них, замечая как контрастно выглядит его загорелая кожа на фоне моей светлой, меня уже куда-то уверенно тянут, подталкивают, усаживают. Табурет легонько пошатывается под моим весом и приходит в равновесие.

Я, вроде бы, тоже.

— Никто не должен возвышаться над тобой? — интересуюсь с усмешкой и прячу руки под стол, где незаметно касаюсь подушечками пальцев пылающего огнём запястья. Проверяю, не обуглилась ли кожа до чёрной сморщенной плёнки. Сжимаю и разжимаю ладонь, чтобы убедиться, что под его хваткой кости не рассыпались хрупкой трухой.

— Там окно открыто, — он отворачивается, чтобы выключить плиту, поэтому не видит, как рассеянно я киваю.

Точно, окно. Я заметила.

— Значит он сам сел в машину, сам ударился о бардачок… поскорее вернуться обратно тоже сам захотел?

— Вроде того, — отзывается Зайцев, — он очень хотел на поезд, но их вне графика не отправляют, так что пришлось трястись в автобусе в сомнительной компании.

— Ты владеешь фантастическим даром убеждения?

— Не назвал бы его фантастическим. Вполне реальный и материальный.

— Деньги, — наверное, в моём голосе слишком явно слышно разочарование таким исходом этой глупой угадайки. И с чего бы? С каких пор мне вообще есть дело то того, как он решает свои проблемы? С каких пор я начала думать, что он способен на что-то большее, чем щедро отвалить папочкиных денег?

С каких пор в моих глазах он перестал быть зарвавшимся от власти и упивающимся вседозволенностью ублюдком?

— Неправильный ответ, Ма-шень-ка, — он качает головой, словно тоже разочарован моим предположением, а я реагирую на эту простую фразу точно так же, как в детстве: выпрямляюсь, напрягаюсь, почти задыхаюсь от паники и желания немедленно доказать, что это лишь одна случайная ошибка в череде правильно данных ответов.

Он, чёрт побери, видит это. Что тогда, что сейчас читает меня, как открытую книгу, и ему ничего не стоит управлять мной через мои же слабости, выпяченные, выставленные напоказ, откровенно выпотрошенные перед ним.

Как иронично, что так тонко чувствующий и понимающий меня человек, единственный кто мог бы помочь мне выбраться из трясины гнетущей ненависти к самой себе, наоборот делает всё возможное, чтобы меня скорее затянуло туда целиком.

— Никакие деньги не способны воздействовать на чужой гонор так же эффективно, как приставленное к виску дуло пистолета.

— В эту концепцию не вписывается разбитое лицо.

— Словесное предупреждение о том, что у меня нет времени дважды повторять свои вопросы не сработало, — хоть Кирилл и забавляется, я вижу — он не врёт. Но что-то не сходится. Как с этими бесконечными столбцами цифр, что я складываю, вычитаю, высчитываю каждый вечер на прокуренной кухне съёмной квартиры

Думай, Маша, думай. Думай только об этом.

Взгляд замирает на его руках. Цепляется за острый угол алой борозды шрама и пускается в путешествие по всем его плавным изгибам и неровным, рваным краям, которые вонзаются в потоки вен и выкачивают из них капли крови. И они медленно струятся по иссохшему руслу, переливаются бликами под ярким светом лампы и окрашивают шрам в пугающий, вызывающе-яркий цвет.

Из прокушенной губы сочится кровь. Щекочет кончик языка металлическим привкусом, словно нагло и откровенно слизанным с запретной территории, и этот образ гонит всю оставшуюся во мне кровь к низу живота, вызывая болезненное томление.

Пора признать, что думать у меня больше не получается.

Я позволяю себе расслабиться и подпираю подбородок ладонью, мысленной оплеухой перевожу взгляд на клеёнчатую скатерть с местами затёртым и выцветшим рисунком. Давно пора купить новую. Раньше бабушка сама тщательно следила за этими мелочами, но после смерти Ксюши…

— Ему нужны были деньги? — спрашиваю после нескольких минут размышлений, в течение которых он подозрительно терпеливо и покладисто дожидается следующего вопроса, и только постукивающий по краю кружки указательный палец выдаёт нервозность, причины которой мне ещё предстоит понять. Зайцев согласно кивает и мне хочется усмехнуться: Паша и долги это слишком предсказуемо. — Сколько?

— Двести тысяч.

— И с чего он взял, что у меня могут быть такие деньги?

— Я не знаю.

— Не знаешь или не расскажешь?

— Я у него об этом не спрашивал.

Я улыбаюсь, Кирилл хмурится. Его ответы идеально ложатся на правильно расчерченную схему, не дают ни единой зацепки и снова оставляют меня с сухой и фактически бесполезной выжимкой информации. И с неподдающимся логическому обоснованию чувством, что он всеми силами пытается оттолкнуть меня с узкой и извилистой тропинки, ведущей к чему-то ценному и важному.

Несомненно, он понимает, что где-то просчитался, но спокойствие сохраняет мастерски. Тем шире становится вообще не свойственная мне улыбка, из-за которой происходящее сейчас окончательно утрачивает реалистичность и превращается в абсурдную по содержанию галлюцинацию.

— Ты понимаешь, что он не умеет держать язык за зубами? Не знаю, кому он задолжал на этот раз, но все его друзья будут в курсе того, что по Москве на дорогой тачке катается мальчик Кирилл, щедро разбрасывающийся деньгами.

— Ты думаешь, что я дал ему деньги?

— Ты сам сказал…

— Что проблема решена.

— И что там сущие пустяки, — напоминаю укоризненно, пытаясь не свалиться в ту яму, откуда мне вдруг понадобится оправдываться перед ним за сделанные выводы. Хотя ноги, кажется, уже скользят на размытом дождями крае и тело стремительно теряет равновесие.

— Это не подразумевало деньги. Долг ему и правда простят, из города, кроме как сюда, больше не выпустят. И рот открыть не дадут. Или ты предлагаешь разобраться с ним как-то иначе?

Его взгляд прожигает во мне дыру. Огромная чёрная воронка с обуглившимся краями появляется на том месте, где у нормальных людей выставлены на всеобщее обозрение совесть, жалость и сострадание.

Самое время напомнить о том, что это от людей вроде него возвращаются домой со смертельным ножевым ранением и вокруг него случаются фатальные и настолько удобные врачебные ошибки. Это связавшись с ним так и ждёшь, не столкнёт ли тебя кто-нибудь под подъезжающий поезд метро или не случится ли по соседству утечка газа.

Но все тщательно выверенные, умело составленные и чётко обоснованные претензии к нему рассыпаются прахом и тут же развеиваются под лёгким дуновением сквозняка, принесённого с улицы неожиданно по-зимнему ледяным ветром или навеянного близостью того, кто из раза в раз заставляет меня откровенно взглянуть на саму себя.

И не закрывать глаза, когда среди привычной пустоты плотными тёмными клубами начинает виться поселившаяся там чужая тьма.

* * *
Воздух пропитывается едким плотным дымом, горьким песчаным налётом оседающим во рту. Он стелится по полу и поднимается вверх, как утренний туман, встаёт и вытягивается в полный рост мутной пеленой, исподтишка жалит кончики пальцев опасным теплом, давая понять, что мне здесь не рады.

Мне стоило бы отвернуться, попяться, уйти, но не хочется. Взгляд намертво вонзается в единственную чётко выделяющуюся среди дыма фигуру, сердце тревожно колотится, пересохшие губы медленно шевелятся, пытаясь вымолвить только одно слово. Один зов, одну просьбу, одну молитву.

Кирилл.

Он стоит ко мне вполоборота, затянутые тёмной поволокой глаза смотрят холодно и безжизненно, пустым остекленевшим взглядом прорывают грязно-серую завесу вокруг нас. Мокрая белая футболка обтягивает его торс, капли срываются с кончиков густых волнистых волос и скатываются по пугающе-бледному лицу с болезненно заострившимися чертами. Мне хочется тряхнуть головой, понять, что это не он — лишь качественная подделка, дорогая фальшивка, бездушный дубликат того, кто имеет настоящую ценность.

Я знаю каждую выступающую скрученной плетью вену на безвольно опущенных вдоль тела руках. Узнаю каждую костяшку на пальцах худощавых и длинных настолько, что пришлось бы долго вести языком от слегка шероховатых, грубых подушечек, вдоль выпирающих суставов, по прохладной на ощупь коже прямиком к исчерченной линиями ладони. Почти боготворю огромный, угодливый шрам, словно созданный специально для того, чтобы можно было часами разглядывать его, касаться, изучать как уникальное произведение искусства.

И всё это медленно тлеет изнутри и приносит ему дикую боль, которую я чувствую так ясно и ярко, словно именно под моей кожей рассыпались тёмные угли, выжигающие дотла все чувства и заставляющие страдать, мучиться с каждым совершаемым движением, но никому этого не показывать.

Первыми начинают темнеть пальцы. Ногти лопаются и разлетаются, кожа становится пепельно-серой, сухой и сморщенной, а потом просто осыпается, оголяя чёрную сердцевину. Он приподнимает руки и равнодушно смотрит на то, как пугающая мгла тянется вверх, захватывает кисти и обтягивает запястья, забивает углём извилистую сетку вен и добирается до локтей.

Отчаянный крик застревает в моём горле, паника парализует тело, связывает меня крепкими верёвками ужаса и сжимает голову тисками, не позволяющими отвернуться.

— Смотри, — звонкий девичий голос звучит натужно и немного подрагивает, и я слишком поздно понимаю, что он пропитан страхом не меньшим, чем сидит внутри меня. — Смотри, — покладисто вторит эхо словам Ксюши, предвещавшим самую большую ложь в моей жизни и самую главную из совершённых ошибок, спалившую сразу три судьбы.

На этот раз я не закрываю глаза. Смотрю, как разлившаяся по его рукам чернота мерцает отблесками неистового пламени, прежде чем то вырывается наружу.

Огонь несколько раз виляет на кончиках его пальцев, оставляя последний шанс на спасение. Но меня держат, давят, сжимают и тянут вниз, ставят на колени и заставляют захлёбываться ужасом. Глотать солёные слёзы и горький страх, скулить от боли, выть нечеловеческим голосом и наблюдать за тем, как поднявшийся вверх огненный вихрь захватывает его целиком и сжигает заживо.

— Смотри!

Я ловлю себя стоящей около идеально заправленной кровати Ксюши и шарящей по ней руками, в каком-то трансе проверяя, точно ли на ней никого нет.

Лицо мокрое от слёз, дыхание сбилось и разносится по комнате отвратительными хрипами, появившимися после глупостей прошлой ночи. Отчётливое понимание того, что это был лишь сон, не помогает унять липкий страх, приклеивший футболку к позвоночнику, и не останавливает дрожь, из-за которой зубы изредка громко клацают друг о друга.

Набрасываю на себя толстовку и обнимаю плечи руками, пытаюсь дышать размеренно и ритмично, чтобы не допустить очередного приступа. Говорю про себя что-то утешающее, правильное и взывающее к голосу разума, но ничего не помогает, и мне хочется завыть так же, как в собственном кошмаре.

Посылаю к чёрту так некстати явившуюся напомнить о себе Ксюшу, свою гордость и все обиды, временно потерявшие смысл и ценность.

В квартире стоит гробовая тишина. В ней отчётливо слышны мои шаги, приглушённые шлепки босых ног о деревянные половицы, но, когда в темноте я вижу блеск направленных прямо на меня глаз, всё равно охотно кутаюсь в мягкое и тёплое чувство, что меня здесь ждали.

Зайцев курит у приоткрытого окошка, высунув руку с сигаретой на улицу, но лёгкий табачный шлейф всё равно повисает на маленькой кухоньке, перебивая собой все остальные запахи вечерней еды.

Приходится протиснуться мимо него, чтобы занять своё любимое место и залезть на табурет прямо с ногами, обхватить руками колени, как в детстве. Когда мой взгляд снова пытается сфокусироваться на нём, лица не рассмотреть, а его пальцы безуспешно борются с падающими на глаза прядями волос, которые охотнее поддаются порывам ночного ветра.

Но мне и видеть ничего не нужно, чтобы ощутить, как он улыбается.

— Кофе? — уточняет Кирилл, вдавливает остатки сигареты в карниз и торопливо закрывает окно, сбросив бычок в какую-то старую жестянку, ещё пару часов назад не стоявшую на подоконнике.

— Да, — моё согласие, смирение и признание временного перемирия долетает до него ещё на полпути к шкафчику. Но вслед за банкой с кофе и сахаром он всё равно достаёт одну кружку.

Глава 9

Присутствие рядом Кирилла вносит полный раздрай в моё и без того нестабильное состояние, и я даже притормаживаю в последний момент, чтобы окончательно решить для себя, стоит ли попросить его не ходить следом за мной туда?

Но в итоге продолжаю путь, даже не оборачиваясь. Влажная земля неприятно чавкает под подошвой потрёпанных кед, и этот нарочито громкий звук кажется очень неловким в том размеренном спокойствии, которое стоит вокруг.

Увесистый букет воспринимается каким-то инородным в моих руках и больно колет пальцы. И не только острыми шипами, щедро разбросанными по толстым и длинным стеблям и исподтишка прячущимся за тёмно-зелёными листьями. Мне хочется поскорее избавиться от этой утомительной ноши, но изящное серое надгробие прямо передо мной, а я до сих пор продолжаю держать цветы, будто срослась с ними.

На самом деле не знаю, как подступиться. Раньше я ходила сюда с бабушкой, а она опускалась на колени и пристраивала букет как-то по-особенному красиво, используя врождённый дар изящества всех женщин нашей семьи, обошедший стороной только одну меня.

Двадцать две красных розы нелепо зависают в воздухе на вытянутых вперёд руках и почти вываливаются из них, прежде чем мне удаётся криво воткнуть их в траву, окончательно испачкав землёй ладони с проступающими красными царапинами.

— Оно того стоило? — хладнокровно интересуется Зайцев, взглядом изучая выступившую на большом пальце каплю крови, которую я совсем не изящно стираю о чёрную ткань накинутой на плечи ветровки.

— Ксюша любила розы, — лишённым эмоций эхо повторяю слова бабушки, зря решившей, что мне стоит взять его сюда с собой.

Демонстративно скучающий и будто слегка раздражённый внешне, Кирилл в полушаге от меня придаёт происходящему абсурдности. Не знаю, какой именно реакции я от него ожидала, но вот эта — не вписывается ни в какой шаблон.

— И купюры в сто долларов, — злобно хмыкает он и лезет в карман за сигаретами, попутно как бы невзначай поглядывая на циферблат своих часов и недовольно качая головой.

На гранитной плите ещё лежат капли утреней росы, воздух освежающе-прохладный, бодрящий, а туман почти рассеялся, пока мы добирались сюда. Баб Нюра утверждала, что нам следует выехать как можно раньше, потому что в воскресенье здесь всегда собирается слишком много людей, желающих пообщаться со своими родными.

Я не хотела общаться с Ксюшей вот так. И приходить сюда на самом деле не хотела, и уж тем более тащить с собой ненавистные мне розы, каждый раз непременно собирающие с меня дань кровью.

Ксюша любила розы, я — ненавидела. Ксюша плакала на могилах родителей вместе с бабушкой, я — стояла с отстранённым видом, даже спустя много лет испытывая смесь стыда и вины за их смерть, за не способность нормально горевать, за отсутствие этих чёртовых слёз, которые принято считать показателем чего-то особенно сокровенного.

Я разворачиваюсь и ухожу молча. Единственный вопрос, который мне тоже хотелось бы озвучить этой прекрасной улыбающейся девушке с фотографии: «Оно того стоило?»

Жаль, она уже не ответит.

Но вместо того, чтобы пойти на выход и поскорее покинуть это пристанище мало понятной мне скорби, ноги сами несут меня вглубь кладбища. Два аскетичных креста чёрного цвета, расположенных впритык друг к другу, притягивают взгляд издалека. И меня впервые как-то коробит от странной, пронизанной стыдом и раскаянием мысли, что к ним я иду с пустыми руками.

Стираю капли конденсата с фотографий в овальных рамках прямо пальцами, удивляясь тому, насколько тёплыми они кажутся на ощупь. И только потом осознаю, что присела на корточки по инерции, не задумываясь, потянувшись к возможности хоть мельком взглянуть на них.

Дома фотографии родителей давно убраны по альбомам и хранятся на самой верхней, дальней, труднодоступной полке, откуда никто не решается достать их уже очень много лет. Бабушка не могла смотреть на них без слёз, а мы старались оберегать её от всего, что усугубляло проблемы с сердцем.

Они всегда казались мне очень красивыми. Гармоничными. Похожими друг на друга и отличавшимися ровно настолько, чтобы вместе представлять собой недостижимый идеал.

Отец был на восемь лет старше матери. Уверенный в себе, состоявшийся мужчина, который приехал из областного центра на местный завод всего на неделю, неохотно согласившись дать несколько «уроков» простым рабочим, отнёсшимся к выскочке-инженеру скептически и с большой долей предвзятости.

Там же, на заводе, он встретил молодую девушку-бухгалтера и влюбился. Бросил всю свою прежнюю жизнь, пошёл против собственных родителей, переехал в захолустный городок и развёлся с женой, которая утверждала, что потеряла из-за этого ребёнка, хоть отец всегда уверял, что это наглая ложь.

Он добивался маму год. Методично и планомерно провожал на работу утром и домой вечером, звал на свидания и задаривал подарками, воздействовал через мою бабушку, очень настороженно воспринявшую эту ситуацию из-за всех слухов и пересудов, что начали ходить в городе. Но он не отступал, пока не получил желаемое.

Я запомнила их как попугаев-неразлучников: всегда рядом друг с другом, с переплетёнными пальцами и взглядом глаза в глаза. Мне казалось, что вокруг них творилось настоящее волшебство, когда слова становились не нужны и не важны, когда простое поглаживание по плечу рассыпало мириады звёзд по потолку нашей квартиры, когда их смех сливался в одну ласкающую слух мелодию, а звучащие в унисон голоса каждый вечер переносили нас с сестрой в далёкие фантастические миры бесконечно счастливых историй.

Любовь, забота, нежность — всё это искрилось и полыхало перед моими глазами с самого первого дня жизни, и невозможно было предположить, что вообще бывает иначе. А потом случилось одно лишь утро, ставшее концом прекрасной истории.

За пределами сказки всегда вылезает кривая и уродливая реальность, окунувшись в которую хочется кричать.

Когда отец умер, его родители были ещё живы. Они никогда не видели нас с Ксюшей, не простив некогда любимому сыну его безумной прихоти, и испытывали лютую ненависть ко всей нашей семье. На похороны они приехали вместе с его первой женой, катавшейся по земле и рвавшей на себе волосы в приступе неконтролируемой истерики, и именно из-за этого нас, маленьких, напуганных и ничего не понимающих девочек, скорее увезли домой.

Единственное, что я запомнила о своих родных, — только по крови, — бабушке и дедушке, это брошенную в баб Нюру с презрением фразу: «Если бы не ваша Валя, он был бы жив!»

Этот грубый, пропитанный ненавистью и ядом голос до сих пор отзывается внутри меня противным страхом, от которого хочется спрятаться. И я растерянно оглядываюсь по сторонам и замечаю, что Кирилл так и остался стоять на дорожке, проявив не до конца понятную мне тактичность.

— Его же нашли? Того, кто их сбил? — он прерывает молчание только в тот момент, когда мы неторопливо бредём обратно, погружённый каждый в свои мысли, а вдалеке уже виднеется чёрная рамка железных ворот центрального входа.

— В тот же вечер. Он работал с ними на заводе. Был настолько пьян, что его обнаружили спящим прямо в разбитой машине.

— А сейчас?

— Он умер. Давно. Заболел в тюрьме туберкулёзом, его мать приходила тогда к баб Нюре и просила подписать прошение об условно-досрочном, чтобы позволить ему умереть дома, — замечаю, как он хмурится и презрительно поджимает губы, то ли не понимая, как можно прийти к кому-то с мольбами, то ли отрицая саму возможность простить того, кто виноват перед тобой. — Она подписала. Но выйти он всё равно уже не успел.

— Зачем? Разве она не должна была ненавидеть его? Хотя бы злиться из-за того, что он сделал, — Зайцев хмурится ещё сильнее, а меня подрывает истерично рассмеяться и удивиться наивности его рассуждений.

Иногда даже того, кто лишил тебя самого ценного и дорогого, не получается ненавидеть. Не получается злиться так, как положено. Не получается даже швырнуть в лицо ворох скопившихся обвинений, так и остающихся внутри и разлагающихся, гниющих там.

— Она злилась, конечно. Но решила, что так будет лучше. Бабушка вообще… — я запинаюсь, понимая, что и кому собираюсь рассказать. Легонько пинаю удачно подвернувшийся под ноги камушек, звонко отскакивающий по асфальту. А с другой стороны, кому я ещё могу признаться в этом? — Бабушка считает, что мы прокляты. Первая жена отца наговорила ей разного, а баб Нюра очень впечатлительная.

— И ты в это веришь? — у него выходит спросить это так, что в голосе не слышно оценки. Ни насмешки, ни презрения, ни настороженности. Ни одной из тех эмоций, что помогают заранее понять, чего именно от тебя ожидают.

Словно для него действительно не существует правильно — не правильно. Нет «хорошо» и нет «плохо». И каким бы не оказался твой ответ, он будет просто безоговорочно понят и принят. Наверное, именно поэтому рядом с ним из меня выползает всё то, что было тщательно запрятано в самые глубины: все сокровенные, стыдные, болезненные моменты моей жизни.

— Я не верю. Но если бы верила, без труда нашла бы этому множество подтверждений, — тихо замечаю, вспоминая, как уверенно у бабушки получается подогнать под проклятие каждое несчастье, происходящее в нашей семье. И смерть сестры, конечно же, тоже.

Кирилл останавливается в паре метров от ворот и закуривает. Его до странного задумчивый, напряжённый взгляд следит за людьми, которые толпятся около одноэтажной постройки, где продаются венки и искусственные цветы. И все плотные слои масок слетают один за другим и обнажают его истинное лицо, уставшее и немного растерянное.

Он сереет и выцветает. Тлеет вместе с давно забытой сигаретой, до сих пор зажатой в длинных пальцах, опущенных вдоль тела. Рассыпается пеплом в собственной тоске, громко завывающей порывами тянущегося от леса холодного ветра. Умирает в пламени выжигающих изнутри сомнений и противоречий, что оставляют от хвойной зелени глаз лишь тусклую золу.

А я пытаюсь отвернуться от него, отойти на шаг в сторону, скинуть с плеч почти реально-ощутимые прикосновения и не поддаться самому губительному желанию в моей жизни: пытаться его спасти.

Помни, Маша: когда ты протянула ему руку помощи, он просто скинул тебя в обрыв вместо себя.

— Кирилл… — не говорю даже, а испуганно шепчу. Сердце колотится быстро, словно вот-вот случится что-то ужасное и непоправимое, и у меня осталась последняя возможность вытянуть нас из объятий смерти, раскинувшихся повсюду. Они пестреют искусственно-яркими цветами траурных венков, зовут отголосками чьих-то горьких рыданий и приманивают противным затхлым запахом влажной земли.

Он откликается не сразу. Словно по памяти выбирается из недр лабиринта воспоминаний и эмоций, куда забрёл случайно, опрометчиво решив, что в этот раз не успеет заблудиться. Прикрывает веки с длинными дрожащими ресницами и делает глубокий вдох, прежде чем разочарованно посмотреть на истлевшую почти до фильтра сигарету в своих руках и метко отправить её в урну.

— Пойдём, — он шагает ко мне вполне решительно, быстро протягивает руку, но пальцы так и замирают около моего локтя, лишь слегка касаясь ткани ветровки.

Жест получается очень странным, и мы оба обескураженно смотрим на то, как подушечки пальцев скользят по шершавому и слегка блестящему материалу. Я хочу понять, зачем он вообще пытался до меня дотронуться, а он — почему не довёл начатое до конца.

— Ты не пойдёшь туда? — головой киваю в сторону, откуда мы только недавно пришли. Наверное, со стороны выгляжу очень глупо, спрашивая об этом только сейчас, когда мы уже дважды успели пройти мимо тропинки, ведущей к той части кладбища, где похоронена его мать.

— Зачем?

— А зачем люди сюда приходят? — пожимаю плечами, наблюдая как расположенная неподалёку остановка заполняется людьми, выходящими из подъехавшего автобуса. Все сюда, стройной гурьбой, словно в этом городе действительно просто негде больше провести выходной день.

Или просто живых здесь уже меньше, чем ещё не успевших лечь в могилу мертвецов?

— Вот я и хотел бы понять, — цедит Кирилл, демонстративно отворачиваясь от проходящих мимо людей и не давая никому из них шанса узнать себя. — Это что, показатель какой-то особенной любви? Верности, памяти? Или кто-то и правда надеется компенсировать то, что не смог дать человеку при жизни, просто воскресными стенаниями у могилы?

— Кому-то это помогает, — равнодушно откликаюсь я, сама не понимая, зачем вообще ввязываюсь в спор, в котором заведомо окажусь на его стороне.

Понимая, но не признавая, что просто готова говорить о чём угодно, лишь бы больше не молчать. Скорее прогнать от себя все образы и ассоциации, напоминающие о кладбище, о родителях, о Ксюше; о чувстве вины, чувстве долга, чувстве стыда, что выползли наружу дождевыми червями, как только я снова начала ощущать то, на что считала себя больше не способной.

— Помогает упиваться жалостью к себе и любовью к человеку, которого больше нет? Горе надо уметь переживать, а не делать целью своего существования. И заботиться следует не о мёртвых, а о живых, — под его яростью я неожиданно возвращаюсь в свои тринадцать, уступаю и поддаюсь, безропотно позволяю взять себя за запястье и смотрю, вместе с ним смотрю на собственную исцарапанную и исколотую шипами ладонь.

* * *
Спустя три дня скомканных и не очень убедительных отговорок с моей стороны Вика атакует меня по телефону, ехидно напоминая, что факт романа с нашим генеральным директором вовсе не означает, что у неё окончательно отсохли мозги, способные анализировать информацию, и уши, способные распознать те интонации в моём голосе, после которых ещё более здравомыслящая подруга немедленно бы обратилась за помощью в полицию.

Пока я клянусь ей, что меня не похитили и не держат в заложниках, Зайцев мерзко ухмыляется. И несмотря на то, что я убавила громкость динамика до минимума, до его слуха всё равно долетает её шутка про сексуальное рабство, и своим откровенным смешком он дарит мне прекрасный повод прикинуться оскорблённой и увеличить дистанцию между нами.

Очень вовремя, потому что дальше Вика в нескромных выражениях упоминает Илюшу, в моей голове никак не склеивающегося с тем самым Ильей Сергеевичем, и сетует на то, что тот так и не раскололся, зачем меня временно выслали из компании.

А я кусаю губы и буравлю взглядом спину Кирилла. Глеб утверждал, что они не следят за Лирицким, но даже если это правда, они ведь всё равно могут узнать о том, кто является его любовницей. И кто даст гарантии, что Вика не окажется следующим козлом отпущения для чужих грехов, как годами ранее Ксюша?

Я напрочь игнорирую весь доступный в нашем городе транспорт и иду домой пешком. Я бы сейчас и до Луны сходила, лишь бы чем-нибудь занять время, которое уже даже не тянется резиной, а скрипит и трескается старой окостенелой покрышкой, вроде тех, что вкопаны в землю как элемент местного дизайна почти в каждом дворе.

Ожидания подло подводят меня, потому что Кирилл молча идёт рядом. И когда мы пересекаем отметку в первые пятнадцать километров, а мне вдруг кажется хорошей идеей сделать крюк ещё почти на десять до воскресной ярмарки, он всё так же спокоен, не задаёт ни одного вопроса и не торопится прыгнуть в изредка проезжающие мимо такси, на которых жёлтая краска перемежается с оранжевыми пятнами ржавчины.

Его невозмутимость должна бы злить, ведь я хотела остаться одна. Но всё идёт наперекосяк и меня неожиданно успокаивают эти глухие, размеренные шаги, раздающиеся в такт моим, ощущение исходящего от него тепла, сшибающего волной в те редкие моменты, когда он случайно задевает меня рукой, и настойчиво-назойливая мысль о том, что достаточно лишь слегка наклониться вбок, чтобы облокотиться на крепкое плечо.

Чувства становятся слишком сильными, запутанными, навязчивыми, обволакивают меня сплошным тугим коконом, словно окуклившуюся личинку. Болезненным теплом они пробираются под кожу и растекаются под ней, отдирают её от мяса и стягивают с меня, обнажая слабую и ранимую изнанку, которая дрожит, кровоточит и отзывается невыносимой пыткой на каждое малейшее прикосновение.

Чувства прорываются сквозь выстраиваемую годами линию обороны, сносят все укрепления, рушат стены, разрывают цепи и сворачивают замки. Они безудержной и бешеной силой атакуют меня, берут в заложники и обещают нечеловеческие пытки, напоминая, насколько беспомощной я становлюсь перед ними.

Испуганной трусливой девочкой, в голове которой мигает только одна шальная мысль: «Беги!»

Я не могу бежать. Прячу ладони в карманах старенькой ветровки, той самой, в которой однажды отчаянно бросилась в Москву на поиски ответов, справедливости и того человека, чьё появление в моей жизни перевернуло её навсегда. Я впиваюсь ногтями в саднящую ладонь, перебираю пальцами скользкую ткань подкладки, расковыриваю слегка разошедшийся в ней шов до огромной дыры, и убеждаю себя, что всё пройдёт.

Всё проходит. Всё тает, и кристально-чистый снег превращается в грязное месиво. Всё сгорает, и прежняя величественная красота становится горстью серого пепла, кружащегося в воздухе. Всё разлагается, и живое оборачивается лишь сгнившим куском мяса, пожираемым червями.

По пути мы несколько раз сталкиваемся со старыми знакомыми, которые окидывают нас недоверчивым и удивлённым взглядом, но так и не решаются подойти и сказать хоть слово. Они смотрят на нас, как на прокажённых, мы на них — как на безликие тени, неприкаянные души, случайно забредшие в мир, где им нет места. Нас разбросало по разным вселенным, с не пересекающимися ценностями и взглядами на жизнь, с несопоставимыми доходами, с недоступными для понимания друг друга интересами; разделило временем, растянуло по полюсам, как когда-то Пангею.

Смутно понимаю, что оказалась в квартире, улавливая льющиеся рекой вопросы от бабушки. Отвечаю что-то на автомате, не различая звуки собственного голоса сквозь плотную вату в ушах, зато напряжённые нотки в голосе Кирилла цепляются за слух маленькими колючками, что не сбросишь с себя даже силой. Он приглашает, уводит, проталкивает меня на кухню, распахивает настежь окно, а я просто отрешённо наблюдаю за всем издалека, не ощущая своего тела, зато чувствуя как колотится в панике сердце.

Его пальцы уверенно дёргают щеколду, с которой от грубого прикосновения отваливается маленький кусок белой краски. Он опускается вниз медленно, кружится и игриво виляет в воздухе, переворачивается и ложится на подоконник.

А дальше все предметы начинают расплываться. Очертания смазываются и расползаются, краски становятся блеклыми и почти неотличимыми друг от друга, и только один тёмный силуэт движется из стороны в сторону. Мир становится вязкой субстанцией, в которой я увязаю сильнее и сильнее, проваливаюсь сквозь предметы, оседаю куда-то вниз, не чувствуя под собой никакой опоры: нет больше ни пола, ни стен, и даже потолок переворачивается и слетает к чёртовой матери, открывая мне вид на беспечно-светлое небо с редкими проплешинами облаков.

Я незаметно перехожу тот хлипкий рубеж между навязчиво преследующей меня тревогой и парализующим ужасом, и слишком поздно понимаю, что всё это реальность, и я не очнусь от изматывающего кошмара. Меня уже душат, душат, душат собственные страхи, и комната резко приобретает грани, много граней, и сжимается до состояния мизерной точки, сдавливая со всех сторон.

Дыхание больше не помогает. Ничего не помогает, и я дёргаюсь вперёд и почти падаю на колени, даже не понимая, что до этого сидела на чём-то, а не стояла. Пульс долбит по ушам таким оглушительным ритмом, что меня вот-вот стошнит, и сквозь всеобъемлющую панику пробивается только острая, болезненная мысль о том, что я здесь не одна.

Бабушка.

И он.

В глазах всё кружится и мелькает, поэтому из кухни пытаюсь выйти на ощупь, больно врезаюсь бедром во что-то острое — кажется, угол от стола. Пальцы дрожат, ноги дрожат, я вся дрожу как увядший листок, яростно треплемый ветром.

Бежать, бежать, бежать.

Мне не хватает воздуха. Его просто нет, он закончился, испарился, весь мир погрузился в вакуум. Последний скудный раз получается выдохнуть, но вместо хоть малейшей порции кислорода горло и лёгкие разрывает тупая, рвущая боль.

Я не могу закричать от страха. Не могу выпустить его из себя, и от этого становится ещё хуже. Ещё больнее. Ещё страшнее.

Тише, тише…

Чьи-то руки обхватывают меня и я резко дёргаюсь в сторону, каждое прикосновение к себе ощущая так, словно разряд тока проходится по оголённым нервам.

Я узнаю его по запаху. По маслянистому хвойному теплу, обволакивающему шею, густыми каплями растекающемуся по рукам и согревающему кожу чуть выше локтей. По озоновой свежести только что закончившейся весенней грозы, вылизавшей лицо дочиста. По горечи влажной земли, проскальзывающей под пальцами.

Делаю вдох. Ещё один.

— Маша, — шёпот меткой стрелой попадает в цель и плотный пузырь, ограждавший меня от реальности, громко взрывается, резко и грубо окуная в мир звуков. Кричат во дворе дети, гудит вдалеке машина, из телевизора в гостиной доносится весёлый смех, шуршат от ветра тонкие занавески у окна и посвистывает только что закипевший чайник.

Я дышу. Делаю вдох за вдохом и даже чуть касаюсь нёба кончиком языка, пытаясь поймать воздух и распробовать на вкус. Отдаюсь на волю сладкой неге, впервые пришедшей после приступа вместо горько-кислого опустошения.

Мне не хочется открывать глаза. Не хочется верить собственному телу, прижавшемуся к нему спиной, не хочется верить чуть запрокинутой назад голове, лежащей на его плече. Не хочется чувствовать ожог на шее, куда упираются горячие губы, не хочется чувствовать ладони, выпускающие мои руки и медленно, с нажимом спускающиеся вниз, обхватывающие талию и смыкающиеся на животе.

Хочется, хочется, хочется!

Секунда на размышления. Секунда на то, чтобы прийти в себя и ощутить, как из цепких лап паники я угодила прямиком в нежные объятия собственной мучительно оттягиваемой смерти. Секунда на то, чтобы отскочить от него, как от огня, и угодить в огонь настоящий.

От боли и жжения в ошпаренном о плиту запястье начинаю шипеть, как капнувшая на раскалённую сковороду капля воды. По инерции хватаюсь за ожог, причиняя себе ещё большую боль, и растерянно смотрю на вспухающий прозрачный пузырь.

— Ну блять, Маша! — шипит Зайцев не хуже меня, уверенно подталкивает в спину, прижимает к шкафчику с раковиной, быстро крутит на смесителе вентиль холодной воды и хватает меня за больную руку, подставляя её под тугую струю.

Прошлое наотмашь бьёт меня по лицу, хлещет по щекам ледяными брызгами и подбрасывает собственное отвратительно искажённое изображение, отражающееся в алюминиевой поверхности крана.

Пиздец тебе, Ма-шень-ка.

— Лучше я сама, — говорю слегка осипшим голосом и скидываю со своей руки его пальцы, от которых на коже остаются ярко-красные следы.

— Аптечка где? — спрашивает он, покорно отходя на несколько шагов в сторону.

— Там же.

Слышу, как Кирилл что-то говорит всполошившейся баб Нюре и на губы вдруг лезет ухмылка. Почему-то мне кажется, что у него бы получилось успокоить её, даже будучи по локоть испачканным в крови.

Мне легко не думать о том, что происходило всего пару минут назад, пока отвлекает жжение в ошпаренном запястье, пока в голове шумит после очередного приступа, пока жизненно важно восстановить дыхание и не позволить страху вернуться на отвоёванную территорию.

Только отвоёванную не мной.

— Такое чувство, что время здесь остановилось, — замечает он тихо, возвращаясь всё с тем же кожаным чемоданчиком, что и десять лет назад, и разглядывая затёртые бумажные упаковки лежащих внутри бинтов, какие уже давно не найдёшь ни в одной аптеке.

— Оно здесь никогда и не двигалось, — превозмогаю желание послать всё к чёрту и с деланным спокойствием сажусь на табурет, снова протягивая ему руку. Сама же стараюсь найти хоть одну точку, помимо его лица, на которой можно остановить свой взгляд.

Потому что смотреть на него невыносимо. Вспоминать, что это всё уже было с нами много лет назад — невыносимо. Знать, как и чем всё обернулось — убийственно.

— И как ты только умудряешься это делать? — вполголоса произносит он, заматывая мою руку, и в одном этом вопросе я слышу сотню других, задевающих за живое.

Вот так и умудряюсь, Кирилл. Не просто наступать, а отплясывать на тех же граблях, упрямо биться лбом в глухую стену ложных надежд, стремиться к тому, кто не принесёт ничего, кроме боли. Что мне этот ожог, если я уже десять лет сгораю заживо?

— Просто никто, кроме тебя, в этом доме не пользуется крайними конфорками, — хмыкаю я, находя очень забавной эту формулировку, так звенящую, играющую, кричащую от мук в моей голове.

Никто, кроме тебя, Кирилл…

* * *
Мы добираемся до реки уже к вечеру. Это какой-то особенный вид мазохизма: делать всё, что принесёт боль, много боли, очень очень много боли. С каждой следующей минутой этот город отравляет меня ядом собственных воспоминаний, когда-то надёжно утопленных под толщами неоспоримых доводов и логических объяснений и сдерживаемых высокой плотиной ледяного безразличия ко всему.

Мне бы стоило держаться подальше от тех мест, где всё пропитано коньячной горечью сожалений и вишнёвой кислинкой своей слабости. Но впервые хочется поступить вопреки всему, что твердит рассудок, и послушать… что? Сердце?

Непонятно, как этот собранный из горстки пепла и склеенный липкой тоской пульсирующий кусок вообще может что-то решать.

Но за вопрос бабушки про реку я цепляюсь сама. С истерично вылезающей улыбкой говорю, что это отличная идея, и сразу же иду собираться, принципиально не смотрю на Зайцева, чей взгляд обжигает не многим меньше, чем раскалённая плита.

«Не хочешь — не иди,» — хочется сказать мне.

«Лучше останься дома,» — так и крутится на языке, пока я натягиваю на себя тёплые вещи.

«Я хочу остаться одна,» — пульсирует в мыслях большую часть дороги, которую мы снова преодолеваем пешком.

И я ненавижу себя: почему не сказала? Почему снова решила промолчать и пошла на место собственной многократной казни с главным своим палачом?

Мне словно хочется довести себя до предела возможностей. Дойти до самой грани безумия, замереть на пороге отчаяния, остановиться за шаг до смертельного обрыва. Или не останавливаться? Если раньше я была уверена, что Кирилл осознанно и специально провоцирует меня, то теперь уже не смогла бы сказать, кто именно из нас и почему подбрасывает вновь зажжённую спичку в только начинающий утихать костёр.

Дневное тепло сменяется на зябкую прохладу в тот же миг, как небо покрывается серыми штрихами сумерек. Весна пришла рано, и всё уже успело распуститься, прорасти сквозь обильно смоченную дождями землю, вытянуться навстречу ласковому солнцу. Только яркая зелень с нашим приближением покрывается тонким слоем инея, бледнеет и выцветает, сливается с общей монохромной картиной окружающей действительности.

Уже перед самым берегом по странной прихоти вытягиваю руку и провожу до торчащим сбоку колоскам, уже давно не способным укрыть меня с головой и спрятать от того, что когда-то распускалось и цвело внутри. И неожиданно жёсткие, острые стебли больно хлещут по исцарапанной ладони, задевают ноющее под бинтом запястье, грубо отталкивают меня от себя, прогоняют прочь.

Всё прошло, Маша. То, что было в прошлом, навсегда останется только там.

Влажный песок липнет к старым кедам и исподтишка проваливается внутрь, неприятно покалывая ноги. Не раздумывая опускаюсь на первую же подходящую для этого огромную корягу и наблюдаю за тем, как он останавливается в нескольких шагах от шелестящей кромки воды и смотрит вдаль. Туда, где торчит огромным чёрным пятном с рваными краями маленький остров на середине реки и где сливается в широкую ленту с пушистой туманной окантовкой противоположный берег.

Мне нравится наблюдать за тем, как вода идёт мелкой рябью с порывами ветра, как бликует золотом на её поверхности медленно умирающее солнце, как с надрывным всплеском разбивается о редко попадающиеся среди песка камни и шипит, пенится, убегает обратно на глубину.

Мне нравится наблюдать за тем, как длинные пальцы ловко проникают вглубь влажного песка, вонзаются в него яростно и быстро выдёргивают наружу небольшой камешек; как предплечье напрягается и твердеет, и мышцы на нём выделяются, и сплетение вен словно наливается кровью и разбухает; как рука чуть подаётся вперёд, плавно и неторопливо скользит назад, примеряясь, а потом пронзает воздух резким и грубым толчком, и размеренную мелодию природы прерывают неритмичные, пошлые шлепки.

Молчание между нами растягивается на много часов подряд, но мне совсем не кажется это странным. Всё, что мы можем сказать друг другу, будет ещё одним ударом ножа в спину, кровоточащей засечкой на запястье, загрубелым рубцом в груди. А то, о чём можно вспоминать только под ударной дозой наркоза, проще переживать в тишине.

Только мысли мои кричат и плачут навзрыд. И взгляд его, брошенный украдкой и пойманный исподтишка, шепчет укоризненно: «Я всё равно тебя слышу».

Опускаю голову вниз и обхватываю лицо ладонями, отгоняя прочь шорохи листвы и травы у себя за спиной, хруст песчинок под его ногами, всплески воды от бросаемых им камней.

Тише, тише.

— Я всё жду, когда же наступит время проникновенной поучительной речи, — вздрагиваю и поднимаю на него глаза, в последний момент перехватывая уже занесённый тщательно заточенным клинком блестящий взгляд. Кирилл хмыкает, отворачивается обратно к водной глади и продолжает глухо, с несвойственным ему надрывом: — Спросишь меня, помню ли я своё прошлое и могу ли спать спокойно, зная, что продался за деньги человека, превратившего первые восемнадцать лет моей жизни в сущий ад. Разве не ради этого ты притащила меня сюда, Ма-шень-ка? Услышать исповедь зазнавшегося провинциала?

— Боже, Кирилл, ты действительно считаешь, что весь мир крутится только вокруг тебя? — мне так хочется взглянуть ему в глаза. Деревья раскинулись позади нас чёрной паутиной сплетённых друг с другом крон, кажутся угрюмыми и мрачными в алом мареве незаметно подкравшегося голодным хищником заката, что дышит в спину прохладным дыханием смерти. А мне бы заблудиться в хвойном лабиринте, вновь сбежать от всего мира туда, вглубь непроходимой чащи, где вечно виднеется небрежными мазками грозовое тёмно-серое небо, где манят к себе губительные болота, в которых я тону вот уже десять лет и не могу ни выбраться, ни умереть, словно меня прокляли на вечные муки.

Он не оглядывается, а я давлюсь идущим от реки свежим ветром, пережёвываю собственные разбухшие от боли лёгкие в кровавую кашу, лишь бы суметь произнести ещё хоть несколько слов, прежде чем меня вывернет прямо себе под ноги.

— Каждый раз я возвращаюсь сюда, чтобы вспомнить, почему решила уехать. Вопреки тому, что все твердили: мне там не место. Вопреки проблемам, что оставила после себя Ксюша, и твоим угрозам. И я ни о чём не жалею. У меня до сих пор не находится ни единой причины, по которой стоило бы остаться здесь. Такой вот стимул двигаться дальше, — смотрю на его профиль, тёмным силуэтом очерченный на фоне лилового неба, напряжённо застывший вполоборота ко мне, и невольно улыбаюсь. Для него у меня всегда находится правда. Даже та, которую я сама так долго не могла отыскать. — А вот зачем ты поплёлся следом, для меня действительно загадка.

— Примерно за тем же самым. Только вот у меня, к сожалению, есть весомые причины, почему стоило остаться здесь.

— Удиви меня, Кирилл. Чего из своей старой жизни тебе не хватает теперь? Бесцельного торчания у реки, ворованной с чужого огорода вишни или возможности напиться за гаражами до беспамятства?

— В своей провинциальной жизни я до беспамятства не напивался, — бесцветным тихим голосом отвечает он спустя некоторое время и запускает ладонь в свои волосы, словно позабыв о том, что теперь они не такие длинные и нет больше необходимости постоянно продирать непослушные волны пальцами.

Истеричный смех так и просится наружу, чтобы пронестись раскатом грома по вечерней тишине и молнией ударить его прямо в спину. Приходится закусить нижнюю губу и держать, держать его в себе, чтобы следом не вырвалось всё то, что я поклялась никогда не произносить. Хотя бы не озвучивать вслух, раз забыть не получается.

— Если ты о той ночи, то я не был пьян, — спокойно отзывается он и отправляет ещё один камень скатать вдоль по реке, тут же покрывающейся дрожащими кругами.

Я вся сжимаюсь, каменею, взглядом загнанного в капкан зверька впиваюсь в его спину. Вот так просто? Он может вспомнить о той ночи и тут же не развалиться на мелкие кровоточащие ошмётки?

Он не был пьян. Он всё помнит.

И что мне теперь делать с этой информацией, выворачивающей наизнанку все старые швы, разрывающей истёртые от натяжения нити, вскрывающей старую опухоль, почти переставшую меня беспокоить?

Почти.

Кого же ты обманываешь, Маша.

Это уже ничего не изменит. Не изменит сейчас, по прошествии стольких лет, когда ворошить прошлое что лезть голыми руками в улей и надеяться, что обойдётся без последствий. Это не изменило бы ничего и тогда, ведь что так, что в плену своих заблуждений мне всё равно было настолько больно, что пришлось окончательно сломать всё живое внутри себя, чтобы не умереть.

Выполоть, выдрать, оборвать все огромные и нежные бутоны, с незнакомым ранее трепетом распускавшиеся вокруг сердца, беспощадно растоптать тонкие и светлые лепестки, сочащиеся каплями моих же непролитых слёз. От прежнего великолепия остались лишь сухие, поблекшие со временем силуэты.

Ставшие хрупкими, но не потерявшие своей истинной красоты.

Меня трясёт вовсе не от обиды, не от озноба, не от резкого погружения в душную ночь и ледяное утро десятилетней давности. Только от всеобъемлющей, неконтролируемой, сжигающей ненависти к нему.

— Пойдём, — Кирилл делает шаг навстречу, и я тотчас же подскакиваю на ноги, с чего-то решив, что он собирается ко мне прикоснуться.

Нельзя. Нельзя больше никогда допускать такого. Поддаваться слабости, глупости, уязвимости, ошибочному мнению, что только он способен понять меня, и своим ложным надеждам. Нельзя забывать о Ксюше.

«Смотри, что мне оставил Кирилл…»

Меня просто так быстро топило безысходностью, гнетущей рутиной, серой тоской вновь и вновь повторявшихся будних дней, ничем неотличимых друг от друга, что нужно было зацепиться за любую возможность выкарабкаться. И я ухватилась за своё прошлое, опрометчиво решив, что смогу игнорировать всю боль, оставшуюся в нём.

Но нет. Она до сих пор ныла, зудела, жглась, не позволяя нормально дышать, не давая спать по ночам, возвращая в минуты самого позорного падения, наибольшей беззащитности, лишь единожды оказанного доверия.

Зайцев отстаёт ненадолго, и мне тоже приходится нехотя сбавить шаг и обернуться, чтобы позволить ему нагнать себя — ночь не лучшее время для уязвлённого самолюбия, а потеряться среди зарослей сорняков, вдалеке от дороги и за пару километров от ближайших жилых домов кажется скорее страшным, чем привлекательным. Это в свои тринадцать я была настолько безрассудна, чтобы сломя голову бежать прочь от осознания тех эмоций, что не укладывались в заранее предопределённый для себя диапазон значений.

Теперь-то я предпочитаю от тех же самых эмоций просто загибаться, делая вид, что ничего не происходит.

Мне следовало бы отвернуться от него раньше, чем расстояние между нами сократилось до робкого полушага. И задолго до того, как тело снова решило предать меня и остаться рядом ещё на один вдох, чтобы щедро глотнуть тёплого кедрового яда.

Но за секунды промедления приходится платить. Его ладонь вскользь задевает мою щёку, пальцы задерживаются в волосах прямо над ухом, и кожу легонько оцарапывает тонким стебельком оставленного там цветка. Сердце сжимается и замирает, пока прохладные на ощупь подушечки еле касаясь проводят по моему лицу, от виска до подбородка, а дальше вниз по телу бегут острыми колючками мурашки.

«Бабушка уже сказала тебе? Я переезжаю в Москву. К нему.»

Тук. Тук. Тук.

Прислушиваюсь к собственным ощущениям и понимаю, что эта тихая, еле ощутимая пульсация — моё сердцебиение. Неуверенное, испуганное. Но единственное, что напоминает мне о том, что я снова осталась жива.

Не думаю ни секунды больше, яростно вырывая цветок из волос и отшвыривая от себя с такой брезгливостью, словно пришлось взять в руки мерзкого склизкого червя. И отворачиваюсь быстро, чтобы наверняка не успеть поймать его взгляд, который начинает метаться по моему затылку, грубо прихватывать за волосы, царапать лопатки и держать меня за плечи так же ощутимо, как получилось бы сделать это руками.

Один короткий смешок догоняет меня и вонзается в тело холодным острым лезвием, отдаётся режущей болью в груди. Кирилл спокойно вышагивает рядом со мной, а я уже не пытаюсь убедить себя, будто мне плевать на его жестокие игры.

На этот раз я просто приказываю себе не думать об этом. И какое-то время даже получается.

В воскресный вечер, когда Москва только начинает набирать обороты ночной жизни, мерцать яркими огнями и наполняться любителями прожигать время на танцполе, за длинными рядами разноцветных шотов и горстками замысловатых таблеток, в нашем городе всё не просто спит — люди словно разом вымерли. Тишина на улицах мало чем отличается от той, что стояла на кладбище рано утром, и даже в окнах уже выключен свет.

Поэтому настойчиво следующие за нами по пятам тёмные тени невозможно игнорировать, хоть и двигаются они нарочито неторопливо и переговариваются шёпотом, чтобы нас не спугнуть.

У меня потеют замёрзшие за время прогулки ладони, глаза бегают из стороны в сторону, всматриваясь в окружающие нас дворы, наполовину тёмные, наполовину — освещаемые лишь старыми и очень тусклыми лампочками, висящими прямо над дверью подъезда. Найти путь к побегу в знакомом с рождения городе оказывается намного сложнее, чем разобраться в серой бухгалтерии компании с годовым оборотом в несколько миллионов долларов, и с каждым следующим отбрасываемым вариантом меня всё сильнее облепляет страхом.

— Ты не брал с собой пистолет? — сама не знаю, зачем спрашиваю подобную чушь. Не хотелось показывать, насколько мне страшно, но так это становится заметно многим сильнее, чем если бы я сейчас разревелась прямо среди улицы.

— Ещё спроси, не сидит ли в кустах моя личная охрана, — хмыкает Зайцев, в отличие от меня легко справляющийся с задачей сохранять спокойствие и выглядеть так непринуждённо, словно остаётся мизерный шанс на то, что той компании местных гопников просто с нами по пути.

— У тебя же нет личной охраны.

— Была когда-то, — он пожимает плечами и слегка ускоряет шаг. Почти незаметно со стороны, но мне приходится напрячься, чтобы не отставать.

— Они могли узнать тебя? — второй совершенно неправильный вопрос подряд, и теперь он знаком не только с моим страхом, но и каким-то особенно позорным и незаслуженным волнением за него.

— Сомневаюсь. Слишком темно на улице. А они явно моложе тебя, так что со мной вообще не должны быть знакомы.

Я киваю, на этот раз не столько доверяя его доводам, сколько желая в них поверить. За эти дни он прилично наследил здесь, но у нас в городе Кирилла всё равно воспринимают как того самого нищего мальчика из бараков, а не как обладателя запредельного для местных жителей количества денег. Да и никто не стал бы специально караулить его на другом от нашего дома конце города, рассчитывая, что ему вдруг захочется прогуляться ближе к полуночи.

Только если здесь не замешан Паша. И тётя Света, слишком вхожая и в наш дом, и в доверие к баб Нюре, до сих пор считающей её почти святой за оказанную когда-то лже-помощь.

И когда у меня повторно проносится мысль о том, что лучше бы с Пашей разобрались уже навсегда, хочется зажмуриться крепко-крепко, выдохнуть, выплюнуть, вырвать из своей груди густую бурлящую мглу и спросить: «Кем ты стала, Маша Соколова?»

— Расслабься, — бросает Кирилл лениво, немного насмешливо, чем удачно заменяет хоть часть моей тревоги на раздражение. И берёт меня за руку, решительно сжимает мою ладонь в своей, впервые не холодной, а почти ошпаривающе-горячей на ощупь, и предусмотрительно добавляет шёпотом: — Давай за мной.

Мы переходим почти на бег, огибаем торец близлежащего дома, — как раз одной из тех элитных девятиэтажек, — и оказываемся около подъезда, где рядом с железной дверью, выкрашенной в жизнерадостный ярко-зелёный цвет, висит фатальная чёрная коробка домофона.

Кто-то из наших преследователей свистит, другой кричит «давай», и топот от их бега набатом раздаётся в моей голове, отсчитывая оставшиеся до беды секунды. Десять, девять, восемь…

Первая естественная реакция — бежать дальше, спрятаться где-нибудь, спастись любой ценой, но мою ладонь до сих пор крепко сдавливают длинные пальцы, и несколько попыток дёрнуться в сторону заканчиваются ничем. Семь, шесть, пять…

Я хочу окрикнуть Кирилла, хотя понимаю, что уже не успею донести до него, что мы загнали себя в западню. Меня трясёт от ужаса, от приближающихся всё ближе незнакомцев, от чёткого осознания того, что если они знают его, то непременно убьют. Из-за моей ошибки.

Четыре, три, два…

Домофон пиликает, принимая введённый им код, и я сдавленно охаю, когда он одним рывком зашвыривает меня внутрь подъезда и следом заскакивает сам.

Один.

Дверь успевает захлопнуться в тот момент, когда светлое лицо первого из догонявших уже мелькнуло перед глазами, освещённое противно помигивающей лампой. Я дышу загнанно и хрипло, неосознанно со всей силы уже сама впиваюсь ногтями в ладонь Кирилла, и ему приходится настойчиво разжимать мои пальцы, чтобы освободиться.

Он разворачивается ко мне и быстро прислоняет палец к губам, призывая молчать. Зря, потому что в таком состоянии из меня бы не смогло вырваться ни одного звука: язык намертво приклеился к мгновенно пересохшему нёбу.

Я вздрагиваю всем телом, когда по ту сторону несколько раз яростно дёргают ручку, потом со злости пинают дверь, сопровождая всё громкими матами и руганью друг с другом. Мой взгляд так и остаётся прикованным к двери, словно она может испариться в любой момент, поэтому мне не сразу удаётся заметить, что в руках у прислушивающегося к происходящему Зайцева уже поблескивает небольшой нож.

Поступаю очень опрометчиво, напрочь игнорируя жест, призывающий меня подняться вверх по лестнице. И только когда он раздражённо кривится и повторяет движение ладонью, меня буквально отбрасывает назад, но лишь на несколько шагов, пока пятки не упираются в нижнюю ступеньку.

Я смотрю на него, до рези в глазах напрягая взгляд в паршиво освещённом подъезде. Уже не пытаюсь разобрать, что говорят голоса по ту сторону двери, не думаю о том, что будет дальше, даже слегка успокаиваюсь, наверное, впервые в жизни осознанно перекладывая решение проблемы на другого, позволяя себе полностью потерять контроль над ситуацией. Просто обнимаю руками плечи, подрагивая то ли от озноба, то ли от не успевшего окончательно исчезнуть страха, и жду.

Не конца нашего вечернего приключения, а его.

Шум на улице понемногу стихает, и Кирилл непринуждённо подходит ко мне и присаживается на ступеньки, но нож не убирает, картинно поигрывая с ним, прокручивая в пальцах широкую и грубую рукоять, рассмотрев которую ближе мне удаётся понять, что нож — вполне обычный складной, вроде тех, с какими часто ходили друзья Паши.

Друзья примерно того же вида, что проследовавшая нас компания.

— Поразительно, насколько здесь ничего не изменилось за эти годы, — усмехается он с таким видом, будто действительно может найти что-то забавное в произошедшем только что.

У меня не находится, что ответить. Мнусь пару секунд, потом присаживаюсь рядом с ним, взглядом всё равно непроизвольно наблюдая за ножом. Удивительно, что хоть какая-то часть инстинктов самосохранения не отключается в его присутствии.

— Я знал, куда еду, — поясняет он, кивая на нож, и складывает его одним лёгким движением пальца, после которого раздаётся тихий щелчок. Чувствую, как его взгляд обжигает мою щёку, но не могу, не хочу, не решаюсь пошевелиться и продолжаю наблюдать за его пальцами, совсем не трясущимися, в отличие от моих. — Её убили кухонным.

До меня доходит, что именно он имел в виду только в тот момент, когда мы уже смотрим друг другу в глаза. Когда сполна окунаюсь во всё, что плещется в его тёмном взгляде: укор, злость, усталость и что-то особенно пугающее, похожее на смирение.

— Да я знаю, — отмахиваюсь слишком резко и морщусь, испытывая неприятную горечь от высказанных им только что предположений. Какой бы жгучей не была моя ненависть к нему, на самом деле я бы вряд ли смогла поверить в его причастность к смерти сестры, даже застань прямиком над её трупом с ножом и испачканными кровью ладонями. Хотя не имела, в сущности, ни одного объективного повода так ему доверять.

Где наши с ним отношения, и где — доверие. Эти две составляющие вообще с трудом умещаются в рамках одной вселенной.

— Ты понимаешь, что они могли бы его отобрать? — всё же решаюсь озвучить свои опасения, но затихаю, услышав тихий, низкий и хрипловатый смех.

— Скажи мне, Маша, ты всерьёз считаешь меня умственно отсталым или это так, детский способ лишний раз мне досадить? — в его голосе совсем нет злости, зато вовсю шелестит слабая, хрупкая, истрескавшаяся со временем тоска. — Я обращаюсь с этим намного лучше, чем ты можешь себе представить. Сюда мы зашли с расчётом на то, что они не смогут попасть следом, но если бы смогли — им пришлось бы проходить по одному, и тогда справиться со всеми уже не составило бы особенной проблемы. Хотя обычно после первого раненого все остальные просто убегают. И я не просто так сказал тебе, что охрана у меня была — отказываясь от неё, я очень тщательно продумал, не окажусь ли потом пушечным мясом.

— Так много желающих отправить тебя на тот свет?

— Так много факторов, которые не всегда можно предугадать, — этим почти интимным полушёпотом в тёпло-янтарном свете подъезда меня насквозь пробирает трепетом, уже не внешней дрожью, а внутренней, контролировать которую совсем не под силу. Подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками, сжимаюсь в комок, тщательно вслушиваясь в каждое следующее его слово: — Взбесившийся из-за увольнения по статье менеджер всадил в живот Байрамова-старшего восемь пуль. Прямо на глазах у опешившей охраны. А мой отец как-то затеял очень смелую игру с представителями нашей власти. Он тогда только начинал вступать в управление компанией и решил, что море будет по колено. Как итог — теракт на выставке достижений военной техники, приуроченной к Дню Победы. Ты наверняка ведь помнишь о том случае.

Киваю, задерживая дыхание в ожидании продолжения. Мало кто не помнит случившееся пять лет назад: завал в стеклянно-блочном павильоне разбирали неделю, доставая из-под обломков чудом уцелевших людей и больше двадцати трупов.

— Они метили в него. А он в последний момент отправил туда меня. Высокие родственные отношения, — он рассказывает об этом так легко, отстранённо, без единой эмоции, и от этого мне становится ещё страшнее. Сердце снова достигает той скорости, с которой ожидало приближение чужого топота, и мне хочется спрятаться от боли и обиды.

Ты ведь знала обо всём этом, Ксюша? Ты не могла не знать. И врала мне так открыто, так изысканно и нагло даже для самой себя.

— Мне, наверное, повезло: Глеб заметил что-то в самый последний момент. Тогда он ещё выполнял роль кого-то вроде моего телохранителя. Я успел уйти, он нет. Остался под завалом на целые сутки, так что у Дианы есть очень веские причины меня ненавидеть. И не только у неё, не правда ли, Ма-шень-ка? — его кривую ухмылку хочется стереть с лица звонкой пощёчиной, согнать едким ответом, сожрать вместе с чётко очерченными губами, вгрызаясь в них своими зубами и жадно облизывая языком. Но я делаю то, что умею лучше всего: хмурюсь и молчу, запрещая себе испытывать то, что непременно влечёт к падению.

Жалость.

Привязанность. Жалость. Доверие.

Три чувства, которые мне хочется навсегда выдрать из своего сердца.

— Мой дед умер в тот же день. От инфаркта. Думал, что отец был там и не смог ему дозвониться. А тот просто не подумал, что надо бы предупредить.

— Очень символично: умереть от равнодушия самого близкого человека, а не от ненависти своего врага.

— Символично? — переспрашивает Кирилл, развернувшись ко мне и не отводя задумчивого, пристального взгляда, словно вытягивающего из меня наружу длинную, плотную и ровную нить мыслей.

— Символично, — киваю и сама еле улыбаюсь уголками губ, запоздало понимая, что нормальной реакцией на услышанный рассказ стало бы вовсе не это циничное определение.

Меня впервые бросает в жар от смущения, незнакомого ранее чувства стыда за то, что сказала что-то не то. Неправильное, бездушное, отрешённое. Не такое, как следовало бы.

Почему именно сейчас мне на это не плевать?

— Пожалуй, — соглашается Кирилл и губы его тоже дёргаются в мимолётной улыбке.

На улице уже давно тихо, а время перевалило за полночь. Следовало бы подняться и, не теряя больше ни минуты, вернуться домой, закрыться в нашей с Ксюшей спальне, упасть на кровать и постараться заснуть. Чтобы завтра выбросить из головы все события слишком тяжёлого дня, долгие часы молчания, настолько важные минуты разговоров, запретные, — а от того ещё более желанные, — прикосновения.

Но никто из нас не уходит, не шевелится, не ломает повисшую невесомой и хрупкой хрустальной завесой тишину. Мир приходит в равновесие, зависает на тонкой грани гармонии и дарит столь редкое чувство, напоминающее счастье. Свободу от прошлого и будущего, спокойствие в настоящем; смешное, — учитывая все предшествующие события, — ощущение, что именно сейчас я нахожусь на своём месте, там, где должна быть.

— Сиди пока здесь, — мне так хорошо в этой мягкой и уютной эйфории, что ни находится сил не то, чтобы противиться его словам, а даже просто уточнить, куда он собрался. Взгляд следит за тем, как он подходит к двери, ещё раз прислушивается и после уверенно выскальзывает наружу. Тревога мелькает на пару мгновений, когда дверь медленно и со скрипом закрывается за ним, нарастает те пару минут, что мне приходится просидеть в подъезде одной, зябко ёжась от внезапно ощутимого холода, и испаряется только после сигнала домофона. — Всё чисто, пойдём.

Зайцев собран и сосредоточен, как обычно, и я позволяю себе ещё одну слабость и мысленно восхищаюсь им, его выдержкой и хладнокровием, пусть ради них наверняка пришлось пожертвовать чувствами многих людей, помимо сестёр Соколовых.

Замечаю, что меня то ли до сих пор, то ли уже снова трясёт, когда он без лишних слов набрасывает мне на плечи свой свитер, оставаясь в одной лишь футболке. Отчаянно мечусь между жгучим желанием отказаться (хватит строить из себя нежную фиалку, Маша!) и слабостью в уставшем и обессиленном теле, ноющей болью в каждой мышце умоляющем меня согласиться на что угодно, лишь бы дожить до завтрашнего дня.

В конце концов, я двадцать три года была сильной и независимой, и всего один вечер ничего не изменит.

Не изменит ведь, правда?

— Откуда ты знал код от домофона? — не уверена, что действительно хочу это знать, но какая-то назойливая неловкость так и зудит внутри, призывая говорить-говорить-говорить. Заполнять паузы, которые становятся слишком личными, слишком близкими и сокровенными.

Совсем не такими, какие должны быть между двумя ненавидящими друг друга людьми.

— Даже не сомневался, что его так и не поменяли с тех пор, как я был там последний раз.

— Двадцать лет назад?

— Двенадцать. Мы постоянно ходили туда уже после того, как продали квартиру. Раз в неделю, иногда — в две. Мама оставила себе ключ от почтового ящика и проверяла, не пришли ли какие-нибудь письма на её имя. Из Москвы.

Очередной порыв ветра пробирает льдом до самых костей, и пальцы крепче цепляются за края его свитера, пытаясь сильнее закутаться в него, завернуться целиком.

Очень символично: умереть от равнодушия близкого человека.

— Он писал. Дважды. Ещё до моего рождения, — зачем-то поясняет Кирилл, и слова его звучат глухо и отрывисто, словно вырываются против воли. — И это… худшее, что можно было сделать. Позволить ей жить ложными надеждами.

Глава 10

Когда мы, наконец, добираемся до квартиры, время неумолимо подкрадывается к двум часам ночи. Свет выключен, бабушка спокойно спит — и меня пронзает какой-то по-настоящему детской обидой на то, что нас она не ждёт, нервно расхаживая из угла в угол, как лишь слегка запаздывающих после заката Ксюшу и Кирилла. Неужели стала доверять ему намного больше? Или просто уверена в моей сознательности и разумности?

Зря, бабушка, очень зря. Не той внучке ты так настойчиво советовала хранить девичью честь и остерегаться мужчин.

Мы стараемся двигаться тише, очень медленно и аккуратно открываем и закрываем двери, пробираемся на цыпочках, хотя сон баб Нюры крепкий и глубокий, а быстро прервать его получается только у входного звонка или звука городского телефона — как и у любого пожилого человека, чья жизнь сводится к постоянно сидящей внутри тревоге и ожиданию очередных дурных вестей.

Когда погибли родители, нам позвонили в дверь. Как сейчас помню, что бабушка тогда готовила нам с Ксюшей оладушки на завтрак, а я уже успела на дрожащих от ужаса ногах уйти с балкона в её комнате и молча сидела у себя на кровати, ещё не понимая, что именно увидела, но отчётливо ощущая: наша жизнь никогда не будет прежней.

Когда убили Ксюшу, нам позвонили на городской телефон. Переполошить своими проблемами она успела не только меня, но и впечатлительную баб Нюру, которой после разговора с любимой внучкой дважды вызывали скорую. Об этом я узнала от тёти Светы, очень жёстко высказавшей мне претензии о том, что здоровьем родной бабушки я совсем не занимаюсь, и, бросив учёбу на неделю, я приехала в родной дом, словно подсознательно чувствуя приближение какой-то беды. И беда пришла в начале пятого утра, с неразборчивым бормотанием про несчастный случай и необходимость подъехать на опознание тела.

И с того момента началась вечная война между моими обидами на сестру и чувством вины за то, что так злилась на неё перед случившимся, не хотела разговаривать, только опрометчиво отмахнулась, услышав, что она опять во что-то ввязалась.

Возможно, прояви я тогда чуть больше участия, всё могло бы быть иначе. Возможно, успей Глеб приехать к ней чуть раньше, и мне бы не пришлось натыкаться взглядом на фотографии сёстры в траурных чёрных рамках, до сих пор бережно расставленные по нашей квартире.

Интересно, каково Кириллу спать в гостиной, под её смеющимся и игривым взглядом? Наверняка без свидетелей он смотрит на неё без этой демонстративной брезгливости.

Ты окончательно свихнулась, Ма-шень-ка.

У себя в комнате мне становится тесно, душно, неуютно, и я растерянно замираю на середине, не зная, что делать с этим ощущением. Слишком много новых чувств наваливается на меня разом и, толком не знакомая с ними, я пугаюсь и пытаюсь снова заглушить их, до сих пор не теряя надежды, что сейчас — получится. Главное отойти подальше от того, чья тьма будит их и зовёт, влечёт к себе, заманивает в хитро расставленные ловушки, обещая понять и принять.

Приоткрываю старую деревянную раму окна с шелушащейся белой краской — в детстве мы с сестрой залезали на подоконник и соревновались, кто быстрее оборвёт себе больше этих ошмётков и у кого окажется самый крупный, а потом получали нагоняй от родителей. И самым любимым было вместе сидеть на кровати, прижимаясь плечом друг к другу, и завороженно наблюдать, как папа вдумчиво и тщательно заново прокрашивает раму, с изяществом художника опускает тонкую кисточку в жестяную банку и после быстро прокручивает, сбрасывая излишки густой, тягучей снежной краски.

У него тоже были длинные и худые пальцы. Именно такие, которыми хочется самозабвенно любоваться, забывая обо всём.

Холодный воздух обдаёт лицо и пускает волну мелких мурашек по телу, но жар, успевший раскинуться внутри меня, никуда не уходит. Это не приятное согревающее тепло, а жгучие языки пламени, неторопливо вылизывающие меня болью, острым чувством собственного одиночества, едкой безысходностью от осознания того, что ничего уже не повернуть вспять.

Родителей — нет. Сестры — нет. И маленькой девочки Маши, не знающей печали и горя, не успевшей прочувствовать свою ненужность в этом мире, тоже больше нет.

Привычка обнимать себя руками появилась одновременно с тем, как обнимать меня стало уже некому. И сейчас пальцы в исступлении хватаются за края чужого свитера, перебирают подушечками мягкие и приятные на ощупь шерстяные нити, успокаиваясь от монотонных, навязчивых действий.

Иду в гостиную, попутно стягивая с себя свитер, чтобы вернуть ему. Прямо сейчас, немедленно.

Пока мне настолько страшно снова остаться одной.

Кирилл ещё не спит, и я застаю его за внешне бесцельным и хаотичным передвижением по небольшому свободному пространству комнаты, со сцепленными на затылке ладонями и напряжением во всём теле, ощутимым даже издалека. Словно загнанный в клетку зверь он мечется из стороны в сторону, и витающий в квартире запах старости перебивается остро-пряными нотами опасности, силы, ярости, с первого же вдоха которых у меня в самом низу живота всё сжимается в твёрдый и плотный комок.

Инстинкты гонят меня прочь, но вопреки им я делаю несколько шагов вперёд и запинаюсь о край ненавистного ковра. О него всегда спотыкалась мама, потом Ксюша, теперь — я. Это стало единственной и крайне отвратительной традицией, принятой в этой квартире.

Только он зачем-то подхватывает меня, словно после всех пережитых подножек от судьбы меня сможет сбить с ног какой-то чёртов ковёр.

Его ладони ложатся мне на плечи. Пальцы аккуратно усиливают хватку, и под этими лёгкими по факту прикосновениями кожа болит, горит, слезает до мяса, легко расползается по контуру старых шрамов, как оказалось, до сих пор не затянувшихся до конца.

Я смотрю на него. Зачем я смотрю на него?

Мы оставили свет в коридоре включённым, и теперь он косыми тёплыми лучами проникает в гостиную, мягко обволакивает контуры его лица. И мне страшно, потому что он тоже смотрит на меня.

Близко. Очень-очень близко, и я уже чувствую горячее дыхание на своих губах, и слегка приоткрываю их, позволяя его воздуху заползти внутрь моего рта, мазнуть по языку, спуститься в лёгкие и навсегда остаться там, в груди, сладким ядовитым теплом.

Он сдавливает мои плечи ещё сильнее, и только тогда я прихожу в себя, понимая, что угодила в силок, который вот-вот затянется навсегда. Испуганно отшатываюсь от него, дрожа от злости и паники, въевшегося в тело ощущения падения, свободного полёта со смертельной высоты. Снова не могу дышать, и последний глоток украденного у него воздуха так и застревает внутри, парализует меня, превращает все внутренности в камень.

— Не смей меня трогать! — необходимость шептать вносит в интонации моего голоса свои коррективы, и вместо гневного шипения выходит жалобный, испуганный шелест. Словно мне снова тринадцать, и я не понимаю, зачем он пытается пробраться в меня, поселиться под кожей, занять каждую клеточку тела, заполнить каждую мысль.

А после прорасти из сердца никому не нужными, брошенными цветами.

Я не позволю тебе сделать это со мной снова, Кирилл. Не позволю, не позволю, не позволю!

— Маша! — доносится до меня уже в коридоре, но я отмахиваюсь от этого голоса, утверждая, что он — только в моей голове. Всё это чёртово безумие, это проклятье, эта болезнь лишь в воображении запутавшегося в себе ребёнка, и ничего не существует.

Никогда не было утренних встреч, нерешительных прикосновений и влечения, противиться которому оказывалось не под силу. Никакой привязанности.

Не было раздирающей боли в груди, желания утонуть, лишь бы попытаться вытащить его с самого дна, объяти