КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 471202 томов
Объем библиотеки - 689 Гб.
Всего авторов - 219763
Пользователей - 102130

Впечатления

vovik86 про Weirdlock: Последний император (Альтернативная история)

Идея неплохая, но само написание текста портит все впечатление. Осилил четверть "книги", дальше перелистывал.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Олег про Матрос: Поход в магазин (Старинная литература)

...лять! Что это?!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Самылов: Империя Превыше Всего (Боевая фантастика)

интересно... жду продолжение

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
медвежонок про Дорнбург: Борьба на юге (СИ) (Альтернативная история)

Милый, слегка заунывный вестерн про гражданскую войну. Афтор не любит украинцев, они не боролись за свободу россиян. Его герой тоже не борется, предпочитает взять ростовский банк чисто под шумок с подельниками калмыками, так как честных россиян в Ростове не нашлось. Печалька.
Продолжения пролистаю.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
vovih1 про Шу: Последний Солдат СССР. Книга 4. Ответный удар (Боевик)

огрызок, автор еще не закончил книгу

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Colourban про серию Малахольный экстрасенс

Цикл завершён.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Витовт про Малов: Смерть притаилась в зарослях. Очерки экзотических охот (Природа и животные)

Спасибо большое за прекрасную книгу. Отлично!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Путёвые записки (fb2)

- Путёвые записки 2.08 Мб, 298с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Антон Юрьевич Мухачёв

Настройки текста:



Антон Мухачёв Путёвые записки

Путёвые записки - really story

Трансы

Обыватели, что знают тюрьму по сериалам, уверены - педофилам и насильникам за решёткой не сладко. Они ошибаются, те себя чувствуют нынче прекрасно. Куда мучительнее жизнь у «трансов».

Путая до сих пор транссексуалов с трансвеститами и уж тем более с трансгендерами, я отношусь к ним с равнодушием только потому, что редко их встречаю. Но те, что попадались, вызывали у меня дикое сочувствие. Ведь какой бы ни был «транс», попав в тюрьму, он встретит ад.

Даже те из них, кто настроен оптимистично и с благодарностью принимает всё, что им послала Вселенная, будут быстро обломаны и спущены на российскую лагерную землю.

Первого «транса» я встретил ещё тогда, когда катался в московских автозаках в суд. В глазок жестяной двери я мог увидеть только белые длинные волосы, поначалу думая, что какую-то принцессу-«аварийщицу» постигла неудача на дороге. Но нет, басовитый голос уже вскоре доложил всем нам, что зовут его Александра, пол он/она сменить не успела, но гормоны уже пьёт. Точнее, пила, потому как в СИЗО их конечно же не пропускают. А без гормонов и голос грубеет, и щетина лезет, и недавно сделанная грудь может встать не к месту.

На вопрос одного из попутчиков, что же он/она/оно будет делать в лагере, Александра с не деланным восторгом воскликнула: «Ох и насосусь же я, ребятки! На всю жизнь!»

То, что такая жизнь может затянуться надолго, «транс» ещё не предполагал. Но уже вскоре он получил срок в семь лет общего режима, что-то осознал, и своей радостью в автозаке больше ни с кем не делился. Надеялся на апелляцию приговора.

О втором «трансе» за решёткой я узнал от своего близкого товарища, что с лихвой отстрадал в Красноярском СИЗО. В этом «гадюшнике» пресс-хатой была вся тюрьма. И первым зрелищем, что увидел новый арестант в одной из таких камер, был не «красный директор», а жаркий секс накаченного активиста с грудастой девушкой. Девушка оказалась с пенисом – тоже не успела ни пол сменить, ни паспорт.

Бюрократические препоны умудрились испортить жизнь многим транссексуалам России. Сначала они с затянутым мучением меняют пол, позже сталкиваются с не меньшими страданиями при смене паспорта. Не успев решить этот вопрос и попадая в тюрьму по вполне банальным причинам: наркотики, ДТП, мелкая кража в бутике – сидеть им придётся с теми, чей пол в паспорте у них идентичен.

И тут как повезёт: в «чёрной» зоне – они отделаются низшей кастой, вечной уборкой и редким сексом, а в краснознамённых лагерях транссексуалов ждёт или одиночное содержание в карцере до конца срока, или…

О третьем в своём путешествии «трансе» я узнал из поступивших мне документов. Коллекционируя в штабе информацию, о которой я узнавал из множества обрабатываемых мною бумагах, я тайком читал и неофициальные доклады активистов из карантинного отряда. Те готовили новоприбывших и запуганных этапников к докладу перед начальником колонии, а в оперотдел отдавали списки с пометками. Вот по одной из этих пентаграмм я и понял, что в карантин прибыл необычный пассажир.

Уже через неделю весь лагерь знал, что с этапом приехал трансвестит. Все гадали, в какой его определят отряд и с кем он будет ходить в лагерную баню. Бывалые зеки оказались правы, когда пророчили «трансу» изолятор до конца срока. «Под крышу» начальник колонии необычного зека и отправил. В целях его же безопасности, а также спокойствия исправительной колонии.

Удаленное от бараков двухэтажное здание включало в себя пару десятков камер штрафного изолятора, несколько камер ПКТ и одну ЕПКТ. Несмотря на различие названий и условий, все эти камеры представляли из себя бетонную клетку, больших или меньших размеров. Там-то и предстояло сидеть «трансу» ближайшие несколько лет, и это только до УДО.

В любом лагере есть зоны особого контроля: карантинное отделение, столовая, штаб и, конечно же, изолятор. Никто из сотрудников администрации не справлялся с угнетением так же хорошо, как это делали сами зеки. Избранные активисты, что ещё недавно склоняли головы на карантине, быстро осваивались в сотрудничестве с администрацией и вскоре получали в свои руки плеть, полномочия и спортивное питание.

Бригады активистов во главе с завхозом работали на всех объектах нашей краснознамённой кемеровской колонии. Не исключением был и карцер. «Под крышу» направляли отсеянных сквозь сито лояльности активистов, ведь в карцере оказывались то редкие буяны, недовольные режимом, то сами активисты, где-то нашкодившие с избиениями, то потенциальные дезорганизаторы режима. Ко всем ним у администрации был особый подход, и потому активисты тоже были особенные – лютые от своей безнаказанности и циничные от уже отсиженных лет.

В камере изолятора «транс» сидел недолго. Вскоре закреплённый за объектом оперативник предложил ему несложную работу по уборке территории. Даже в показательно-образцовых колониях существует низшая каста, ведь такие места, как туалеты, выгребные ямы и душевые кто-то же должен убирать. Только зовут там бедолаг не петухами и не «обиженными», а уборщиками. Но спят и питаются они всё равно отдельно от всех.

«Транс» думал недолго и с предложением опера согласился, как-никак и баланда пожирнее, и свободы передвижения больше, а там глядишь, и условно-досрочное освобождение. Кто мог предположить, что из скорой катастрофы «транса» вызволит настоящий скинхед? Правда, только через полгода.

Осуждённый за экстремизм кузбасский скинхед что на воле, что в лагере носил одну и ту же причёску, ходил практически в одних и тех же берцах, а став в лагере завхозом режимного отряда, мог даже тренироваться в построении своего личного маленького государства. Что с успехом и делал, пока за несколько месяцев до освобождения и сам не угодил «под крышу».

В изолятор его определили по необходимости – районный суд должен был определить срок административного надзора, для этого ему нужны были злостные нарушения, к ним то скинхед и был приговорён администрацией лагеря по обоюдной с ним договорённости. Ты получаешь свои «пятнашки» штрафного изолятора, мы гарантируем тебе более-менее приятную «под крышей» жизнь.

Уже через пару недель скинхед гулял во дворике изолятора вместе с главным активистом – «завхозом крыши», а ещё через несколько дней тот пригласил скинхеда на ночную оргию. Скинхед подумал о баулах с вольной едой, что караванами шли из оперотдела в изолятор, но нет, оргия оказалась настоящей.

В душевой изолятора несколько активистов уже привычно пускали по кругу «транса», что по идее должен был каждый вечер дежурить на уборке полов. Начальство приказало, с ним не шутят, и «транс» работал по мере сил. Но по ночам к власти приходили иные животные.

От предложения присоединиться скинхед благоразумно отказался, но только через неделю ему открылось, что никакой «доброй воли» и обоюдки там не было и в помине - «транса» ежевечерне насиловали

В какой-то день «транс» отказался выходить из своей камеры. Мотал головой, плакал, но идти убираться не хотел. К тому времени скинхед уже стал подрабатывать в карцере активистом, сотрудничал скорее по привычке, и потому не побежал докладывать в штаб о ЧП, а пошёл разбираться с главой истязателей. Припугнув завхоза операми, скинхед пообещал «трансу», что того больше не тронут. И очень удивился, когда на следующий день нашёл бедолагу не только снова изнасилованным, но и порядком избитого. Тогда-то скин и пошёл к операм, именно тогда об этой истории узнал и я.

Несмотря на попытки духовного саморазвития, я всё же испытывал приятное злорадство, когда от оперских электрошокеров «подлетали» не обычные зеки, а орущие активисты. «Не всё жизнь маслом», думал я, и старательно заносил в свой дневник шифрованные заметки.

Главный активист карцера, уже к удивлению моему, отделался парой пощёчин. После чего вернулся на объект и продолжил свою тяжкую работу послушного пса.

Туда же, «под крышу», через неделю вернулся из медсанчасти и «транс». Чтобы тот не вздумал писать жалобы или вызывать адвоката, к нему в палату приходил лично начальник колонии, снова гарантировал безопасность, обещал УДО, заверял, что больше того и пальцем не тронут. И хоть «транс» боялся совсем не пальцев, но начальника колонии он боялся ещё больше. И потому снова безропотно уехал в свой ад.

Сдержал ли начальник колонии своё обещание или нет, мне неизвестно. Я, к своему счастью, наконец-то освободился.


Бомж Джамшут

Карл Маркс появился среди нас ещё на Ярославском пересыльном централе. Пока мы вереницей тянулись из замёрзшего автозака к полуразрушенному корпусу транзитного централа, конвой присовокупил к нам ещё одного «пассажира».  Среди бритых и короткостриженых этапников тот выделялся дико нечёсаной шевелюрой и до груди курчавой бородой. Карл Маркс шёл дрожа и ссутулившись, - то ли мёрз, то ли боялся. Не по размеру дырявая куртка, сандалии на старых носках и футболка «Мы из будущего».

Порядочные арестанты бомжей не жаловали. Те воняли, попрошайничали и вечно жаловались на жизнь. Джамшут от них отличался только шевелюрой да бородой, и то недолго. В камере его тут же остригли наголо, чтоб не завшивел. Бороду он под общее одобрение сбрил уже сам.

Во время санитарно-гигиенических процедур Джамшут успел рассказать, что в Таджикистане у него жена, трое детей и куча долгов. А весёлую футболку ему подарил ярославский следователь в благодарность за три лёгких «глухаря», что взял на себя Джамшут без особого сопротивления. В Таджикистане он пару раз зимовал в тюрьме, ему понравилось, и он решил повторить подобное и в России. Но тут ему не нравится, над ним смеются и очень холодно.

Побритому азиату с большой выпуклостью на затылке оказалось лет под пятьдесят. Он сидел печальный, но сытый – всё же накормили его арестанты от души. Немного позже я подарил ему хороший толстый свитер, и Джамшут немного повеселел.

Его имя я узнал на перекличке, при расселении по камерам. И хоть он мгновенно потерял сходство с основателем марксизма, кличка к Джамшуту прицепилась на весь его полугодовалый срок заключения. Даже когда он стал яйцеобразно лысым, все по-прежнему кричали ему Карл.

- Карл, смывай за собой на дальняке!

- Иди мой руки, Карл, потом за дубок садись, чушкан ты!

- Эй, Карл, забирай мою пайку, не могу я это дерьмо жрать!

И довольный Карл ужинал по пять-шесть порций непонятной каши, отъедаясь на годы вольной жизни вперёд. Я понял, что несмотря на потерю тёплой шевелюры, его план всё-таки удался, зимовать он будет с казёнными харчами и под одеялом.

Однажды кто-то громко заявил, что видел фоторобот Джамшута в «Дорожном патруле», где была объявлена награда за содействие в поимке серийного убийцы. Понятное дело, тут же нашлись очевидцы: «О, точно, это же он!», и камера забурлила:

- Джамшут, ты убийца?

- Нет, нет, не я! – запаниковал таджик.

- А кто?

- Нет, нет, не я!

- Да точно ты! Фото один в один!

- Да, да, это он! – галдела камера.

- Надо получить награду за него, а бабки на «общее» кинуть, - предложил кто-то.


- Это не по-арестантски, - возразил другой. – Давайте лучше под шконку его спрячем, пусть там спит и ест.


- И это не по-арестантски, - ответили ему, - пусть лучше Карл дальняк каждый день моет, а мы его грудью прикроем, отобьём у ментов, если что.

- А может он девушек убивал? – усомнился кто-то.

- Нет, нет, не я! – чуть не плакал Джамшут.

- А ты их только убивал или ещё и ел?

- А ты их тоже, как Доширак, руками ел, Карл?

- Нет, нет, не я!

- А может ты после убийства ещё их и насиловал?

- Ну-ка, сознавайся, кого изнасиловал? – грозно интересовались зеки.


Джамшута трясло в истерике и, по-моему, таджик уже десять раз пожалел, что решил сменить теплотрассу на баланду с робой. Когда камера отбалагурила и успокоилась, Джамшут ещё долго хныкал и переживал, что криминальную передачу о нём увидит его родня и кто-нибудь обязательно расскажет жене.

- Нет, нет, я не убил, я не насилил, дайте я туалет мыть буду, я не убил, не убил, не насилил, никого не ел! – заклинал Джамшут.

- Не хнычь, - успокаивали его добрые зеки. - Коли по своей воле и без принуждения, так иди и чисти. Только потом руки с мылом мой, проверим!

- Да, да, иду. Я не убивал!

- Верим, верим…

В лагерном карантинном отделении, куда нас привезли спустя неделю, Джамшут придумал замечательный план, как ему поскорее свалить домой. А может кто и подсказал ему. Как-то ночью таджик наглотался железок и вызвал врачей. Прибывший из санчасти медик удивился, сообщил куда надо и уже через пару часов Джамшута накормили в оперотделе слабительным и отправили в карцер.

Таджик и правда верил в то, что лечиться его этапируют в родные края, а потому сильно паниковал, когда инспектор уводил его «под крышу». Мы поддерживали Джамшута напутствиями, а потом ошалело рассматривали койку, что тот разобрал ночью. По нашим подсчётам он проглотил три десятка шайб, несколько крючков и одну пружину от сетки кровати. Хитрый азиат ел не свою «шконку», а соседскую, тем не менее за порчу казённого имущества его приговорили к пятнадцати суткам штрафного изолятора. На время я потерял с ним связь, но через пару суток я уехал «под крышу» и сам.

Несмотря на «чёрный лагерь», в карантинном отделении администрация пыталась навязывать свой режим и запрещала зекам лежать днём на «шконках». За соблюдением порядка следила видеокамера, шею которой я скрутил уже на вторые сутки.

Вскоре меня приговорили к первой, но далеко не последней в жизни «пятнашке» и я, собрав вещи, переехал в штрафной изолятор. Там я узнал о новых злоключениях Джамшута. Оказалось, всё это время его бил сокамерник.

Бил за то, что тот не моется. За то, что ест руками и чавкает. За то, что днём и ночью пускает газы. Арестант матерился, звал инспектора и пытался выгнать «чесотку из хаты», орал на Джамшута и снова его бил.

Джамшут верещал как женщина и клялся исправиться. За бомжа никто не заступался, тем более что все сидели по разным бетонным каморкам, встревать в разборки не могли, а голосом сквозь «тормоза» особо не докричишься. Тем более, что никто из нас и не хотел бы иметь Джамшута в сокамерниках. Когда ты можешь провести на четырёх квадратных метрах несколько месяцев бок о бок с чужим человеком, то адекватное соседство здесь ценится как воздух. А тому арестанту просто не повезло - ему достался Джамшут.

Таджик вроде бы уже начал и подмышки мыть, и обедать ложкой, но как-то под вечер сосед избил Джамшута особенно люто.

Когда ежедневное слабительное наконец-то сработало, и из таджика полезло съеденное железо, тот не придумал ничего лучшего, как начать снова его глотать. Узнав об этом происшествии из воплей в конце коридора, я понадеялся, что Джамшут всё же перед едой помыл «продукты».

Последний раз я видел его уже в лагерных бараках. Таджик шаркал по секциям, ненадолго задерживаясь то у одной шконки, то у другой. Он выпрашивал сигареты, ненужные вещи и сахар. Сам он не курил, и если ему удавалось разжиться Примой, то Джамшут прятал её в карман своей безразмерной робы и потом выменивал на карамель.

Поначалу мне было жаль лысого Карл Маркса, и я подкармливал его конфетами, но вскоре постоянные жалобы на трудную жизнь азиатского бродяги так надоели мне, что я не выдержал и прогнал его.

А за месяц до освобождения у Джамшута остановилось сердце.


Секция Дисциплины и Порядка

Первую половину девятилетнего срока я провёл там, где секцией дисциплины и порядка пугали «первоходов». О ней травили небывалые байки и ссылались на неё при необходимости утихомирить мужиков из лагерной массы, дескать, не расшатывайте «чёрный ход» и не провоцируйте «мусоров», а то в столовую будете ходить строем и с песнями.

Последние несколько лет своего путешествия я провёл в плотном окружении активистов из СДП. Это было не самое лучшее время, но зато самое насыщенное.


***


Секция Дисциплины и Порядка в «красном» лагере — это не просто десяток-другой запуганных зеков, что в открытую следят за другими осуждёнными и обо всём докладывают в кабинеты оперативников.

СДП — это нервная система «красного» лагеря. Официально она может называться как угодно, кроме своего собственного названия. Ещё в 2010 году глава ФСИН запретил в тюрьмах и лагерях Секции Дисциплины и Порядка, уж слишком много было беспредела. Но СДП, конечно же, не исчезло, просто поменяли официальное название. Например, ДПД — добровольная пожарная дружина.

Зеки-пожарные тоже бывают. Они реагируют на учебные тревоги и бегают на потеху лагеря в форме пожарного с каской и огнетушителем. Таких активистов в лагере максимум с десяток, но по документам их может быть и сто. Всё зависит от потребностей оперов или отдела безопасности лагеря, а то и самого «хозяина» - начальника колонии. Фальшивые пожарные и есть — СДП.

К каждому объекту и субъекту лагеря тянутся нити кураторов СДП, у них всё под контролем. О любом значимом событии и тем более ЧП в лагере первыми должны узнавать «эсдэпурики» - это их основная обязанность. Узнать и довести информацию вышестоящему активисту. Словно по нервной системе, сигнал за мгновение долетает  до главных нервных узлов СДП - «ментов отряда», дневальных ночной/дневной смены СДП, а потом и до главы «эсдэпуриков».

Главный в СДП - «мент колонии». Он ежеутренне на докладе у своего куратора в штабе, будь то начальник колонии или его заместитель. Он на обходе зоны вместе с администрацией, записывает распоряжения «больших звёзд» и выполняет их. Он решает судьбы большинства зеков лагеря, по крайней мере способен значительно повлиять на решение администрации по кому-либо из зеков. Он же и настраивает в лагере всю систему слежения и доносов, вплоть до мелочей.

Основная масса зеков «красного» лагеря, несомненно, страдает. Осуждённые в «режимных» отрядах ничем не заняты и постепенно тупеют перед телевизором или радиоприёмником с ежедневной передачей о Правилах Внутреннего Распорядка. В производственных - «рабочих» отрядах зеки наоборот, с утра до вечера пашут на предприимчивого начальника колонии в «промзоне».  Однако по сравнению с простым активистом из отряда СДП, любой другой зек живёт шикарно.

Когда в «красном» лагере обычный заключённый без связей и денег попадает в систему СДП, то выбор у него небольшой: смириться и делать всё, что скажут или страдать от издевательств, а потом всё равно смириться  и делать всё, что скажут.

После двухнедельного карантинного ада зеки распределяются АДминистрацией по отрядам и должностям. Не повезло тем, кто по той или иной причине попадает в СДП. Как минимум, спать им придётся куда меньше положенного, а получать по печени, наоборот, гораздо больше.

Первые три дня неофит учит администрацию лагеря. Это значит, что в свободное между подъёмом и отбоем время зек сидит и словно стихотворение в школе учит ФИО, звание и должность всех тех представителей администрации, что работают в лагере. Десятки фамилий и званий перепутать легко, далеко не все зеки хорошо знают русский язык, но в тугой атмосфере страха, так умело создаваемой садистами-«активистами», экзамен по администрации не сдают единицы. Кто в школе так и не научился рассказывать стихи, был позже жестоко бит в лагерном СДП.

Теоретическая зубрёжка сменяется практикой в лагере.  Если посмотреть на лагерь с высоты птичьего полёта, то на всех перекрёстках и узловых объектах можно заметить «эсдэпуриков». У каждого из них в руках блокнот, за ухом - карандаш. В лагере активисты СДП следят за всем и всеми: записывают передвижение сотрудников администрации, ведут хронометраж и пишут о маршрутах тех зеков, что интересуют оперов или верхушку СДП, подслушивают разговоры и даже пытаются вербовать в свои агенты обычных зеков.

«Эсдэпушник» обязан знать в лицо всех сотрудников администрации, издалека узнавать по походке любого работника колонии. Поэтому новички стоят, например, на углу штаба и часами смотрят на «шлюза» - входные двери в лагерь. Как только они заметят появившегося сотрудника, то тут же подают жестами сигнал на следующую точку «эсдэрупиков» где-нибудь метров за тридцать и записывают на листок время и код сотрудника. Чтобы связь была мгновенной, а записи точными и в тоже время не считывалась случайным наблюдателем — все сигналы и записки кодированы. К каждому сотруднику администрации верхушкой СДП присвоен код, как в виде цифры, так и жеста. Стоит какому-нибудь заместителю начальника выйти с обходом в лагерь, как впереди него летит весть: такой-то и во столько-то вышел из штаба и идёт в зону. Центровые узлы нервной системы лагеря приходят в боевую готовность: прячут запрещенные предметы, наводят в отрядах и на объектах лоск и готовят отчёты.

С помощью зеков администрация следит в том числе и за своими же сотрудниками. На любом обходе и при отрядных плановых обысках всегда присутствует «эсдэпурик» и пишет, что и у кого изъято, во сколько был закончен обыск и сколько пакетов с изъятыми вещами были доставлены в дежурку. Таким образом «хозяин» лагеря исключает возможность появления коррупционных связей между осуждёнными и сотрудниками.

Так же тщательно СДП следит и за зеками, правда не за всей массой, а только за теми, кто «на карандаше». Профучётники и юридически грамотные заключённые, наглецы и потенциальные бунтари — все те зеки, кто чем-то представляет интерес для оперативников, берутся на особый контроль. «на карандаш». «Эсдэпурики» их так и называют - «карандаши». Их разговоры пишутся, передвижение по лагерю — пишется, время посещения туалета — пишется. Не нужно никаких видеокамер и умных систем наблюдения — зеки следят и докладывают не хуже, но гораздо дешевле.

«Карандашами» могут стать даже за принадлежность к определённой народности: тувинцы или буряты в большинстве своём склонны к неподчинению лагерной администрации, и потому они уже за то, что родились не такими, как все, взяты на особый контроль оперативников. Именно поэтому, после изучения сотрудников администрации, «эсдэпурики» обязаны выучить наизусть всех «карандашей», чтобы даже со спины узнать того или иного профучётника и сделать о нём соответствующую запись в блокноте.

В СДП лагеря может быть до сотни активистов, и каждый из них имеет десятки дополнительных к ПВР обязанностей, каждый из них чем-то «загружен». Одни следят за администрацией, другие специализируются на «карандашах», третьи обязаны следить за «кучками», то есть за собранием каких-либо зеков более трёх человек. Отдельные бригады «эсдэпуриков» заняты «промзоной», столовой, штабом, магазином, баней — у каждого свои объекты наблюдения и свои обязанности. Пошёл зек на перекур — запись, кинул мимо урны бумажку — запись, разговаривал во время приёма пищи — запись.

После отбоя, когда весь лагерь замирает в тревожном сне, к делу в отряде СДП приступает ночная смена. Десятки писарей часами дешифруют записи дневных событий и передвижений, составляют отчёты для «мента» колонии, кураторов отряда, оперативников лагеря. Днём СДП следит, ночью пишет. И каждое утро глава СДП идёт на доклад в штаб, где рассказывает своему куратору, как правило заместителю начальника колонии, о событиях и происшествиях в колонии за прошедшие сутки.

По каким критериям зеков отбирают в СДП?

По распоряжению оперативников в СДП могут автоматически по прибытию попадать «малолетки», юные заключённые, что при достижении совершеннолетия переводятся из учреждений для малолетних преступников в лагеря общего режима. Как правило, на «малолетках» взрастают юные бунтари, мечтающие расшатать «красный» режим, поэтому ещё на приёмке в «красных» лагерях с малолеток активно сбивают дубинками «блатную пыль» и на перевоспитание определяют в СДП.

Так же, если в лагерь прибывает блатной зек, в личном деле которого указана связь с преступным миром, его также могут прожать в карцере - «под крышей», а после получения необходимых заявлений на камеру, отправить жить в отряд СДП. Даже не работая, а лишь находясь среди «эсдэпуриков», биография блатного зека замарывается, чего опера и добивались.

Но в целом население СДП — это обычные запуганные зеки. Они боятся всего. Неизвестный штаб, где злобные сотрудники отправляют зеков пачками «в гарем». Мрачный куратор из оперативного отдела, от предложений которого невозможно отказаться. Начальник отряда, постоянно чего-то требующий. Десяток активистов СДП, круглосуточно унижающих обычных «эсдэпушников». Зашуганные зеки не то, что не готовы к отстаиванию своих законных прав содержания, они боятся даже смотреть в глаза сотрудникам и главным активистам.

Их страх объясним. Некоторых из зеков держат на крючке ещё со времён карантина, где они писали «чистосердечные» признания о любви к анальному и оральному сексу и своём добровольном желании «уехать в гарем». «Сознавшимся» присваивали женские имена и отрядный «актив» СДП обращался к ним исключительно в женском роде.

В каждом отряде есть так называемые «сухари». Бывшие насильники или педофилы живут среди основной массы зеков, но делают всё, что им прикажут. В редких случаях есть и жертвы изнасилования уже в самом лагере. Шантаж быть разоблачёнными и угнанными в «гарем» - самый действенный инструмент, пусть и не самый распространённый. Большинству зеков из СДП хватает постоянных издевательств и периодических избиений.

Но не мало и тех, кто идёт работать в СДП сознательно. Они с предвкушением учатся закладывать других зеков и получать за это хоть маленькие, но привилегии. Со временем и другие «эсдепурики» входят во вкус и уже с маниакальным удовольствием «отстреливают» зеков, докладывая в «точковках» об их нарушениях. Кто-то не застегнул пуговицу, кто-то вышел на плац с руками в карманах, кто-то стрельнул у соседа сигарету - «эсдепушники» знают, что в дальнейшем этому зеку достанется в каптёрке отряда или штабном кабинете без права на оправдание. Элемент власти их прельщает. Так они вырастают сначала в собственных глазах, а потом и в карьере активиста СДП.

Конечно же, основная масса заключённых презирает «эсдэпушников», а особо дерзкие не упускает возможность даже им как-то насолить. Где-то отпустят в спину унизительное словцо, а где-то могут и «проштырить» бок заточенным электродом. Поэтому администрация тщательно оберегает свои «глаза и уши», и смелые зеки то и дело подлетают в кабинетах от дубинок и шокеров.

Избежать работы в СДП трудно, но возможно. Редкие единицы, кто не готов мириться с необходимостью доносов, бьют в отряде стёкла и режут себе вены или выпрыгивают в окно на асфальт. Некоторые даже решаются вспороть себе горло на коротком свидании с матерью, лишь бы его вернули после медсанчасти хоть в штрафной изолятор, но уже не в СДП.

Большинство духовитых зеков после медсанчасти конечно же сменяют место пребывания, бывает и на карцер до конца срока. Но у администрации бывают и циничные решения: когда ещё ночью зек бегал по лагерю с криками «помогите, убивают!», а уже утром его, зашитого и подлеченного, возвращают из медсанчасти в тот же отряд СДП, от пыток которого он и сбежал. Так, многие перестают даже думать о возможности сорваться из отряда.

Конвейер “красных» лагерей выпускает из своих «шлюзов» на волю два вида штампованной продукции: со всем согласные граждане и профессиональные осведомители. Одни будут послушно делать, всё что им скажут люди в погонах, другие так же профессионально им доносить. Работы для СДП хватит по обе стороны забора «красных» лагерей.


 Татуировки современного лагеря

В фильмах и сериалах про тюрьму бывалые зеки всегда в наколках,  особенно их пальцы. Ведь как нам расскажет Википедия, наколотые перстни - это опознавательные знаки: кто по жизни, сколько сидел и за что. Количество куполов на спине — ходки в тюрьму или срок, ползущий вверх паук — воровал и буду воровать, а если вниз — то завязал. Книги с расшифровками лагерных татуировок стоят в магазинах чуть ли не на детских полках, и здравомыслящий человек, что не зарекается от сумы и тюрьмы, по идее должен знать, что означают звёзды на плечах, а что шестёрки на лбу.

Вот и я перед этапом вдруг подумал, а не заказать ли мне распечатки хотя бы зековских «перстней». Глядишь, проще будет понять кто едет рядом и о чём с ним стоит говорить, а о чём молчать.

До распечаток дело так и не дошло, а время показало, что и не надо было. Мир изменился, в том числе и зарешёченный.

...

В Лефортово моими сокамерниками были сплошь новички - «первоходы». Понятное дело, что и татуировки у них если и были, то вольные: кельтские узоры, драконы, звериные оскалы. И только уже в бане «чёрного» лагеря я впервые увидел звёзды на плечах и коленях, кресты на груди да эполеты на плечах. Вопреки стереотипам, наколки нередко были цветными и явно современными. А вскоре я познакомился и с мастерами лагерного татуажа.

Первый жил по соседству. До ареста он работал ювелиром, неплохо поднялся, но сел за контрабанду драгметаллов. В лагере он обнаружил в себе талант художника, даже пробовал писать акварелью, но быстро переквалифицировался в мастера тату. С воли ему присылали распечатки красивых картинок, он перерисовывал контур на тонкий пергамент и по нему бил наколки.

Естественно никаких швейных игл, жжёной резины и мочи — краски для татуажа были фирменные, любой цвет на выбор. Саму машинку ювелир собрал по запчастям, движок был от электрической бритвы, бак с краской от шприца, но одноразовые иглы, больше похожие на струны, ему поставлялись с воли. Перед процедурой сосед демонстративно доставал их из упаковки и после отдавал клиенту. С распространёнными в лагере гепатитом и ВИЧ по другому и быть не могло.

Его машинка стрекотала с утра до вечера, и в чае с куревом у бывшего ювелира недостатка не было. По арестантскому укладу брать с зека деньги считается не комильфо и потому за работу не расплачиваются, а благодарят. Пакеты с «насущным» - сигареты, чай, конфеты — несли художнику официально, а неофициально ещё и кидали на симкарту деньги. Расходные материалы стоили не дёшево, и все это понимали. Конечно же, какой-нибудь ушлый зечара мог бы и возмутиться, отделаться только пакетом, но тогда ему и путь к мастеру был бы заказан. Ремесленник уделял на «общак» неплохие суммы, и блаткомитет снисходительно закрывал глаза на его коммерческую деятельность, тем более что им он бил звёзды бесплатно.

Естественно я воспользовался случаем и обновил все свои вольные татухи, ещё и получив за соседство неплохую скидку. То, что на воле стоило к примеру сто долларов, он набивал за десять. Понятное дело, к мастеру стояла очередь, и запись к нему была на месяц вперёд.

Чуть позже в соседнем бараке я обнаружил целую школу татуажа. Бывший работник московского тату-салона, залетевший в тюрьму за любовь к марихуане не мелочился и, когда ему надоело бить татуировки, он взял в делю учеников. Под его присмотром они сначала набивали простенькие узоры, потом взялись за более сложные рисунки и, под конец своего срока, мастер тату делал наколки лишь блатным, а остальных же направлял к подмастерьям, получая с тех долю. Все они работали фирменными машинками, дорогой краской, и в их тумбочках лежали пухлые каталоги с образцами. Легальной почтой им приходили глянцевые тематические журналы, нелегальной — всё остальное, в том числе и любимая марихуана. Для вдохновения, объясняли они.

После освобождения молодой делец смог открыть в Москве уже свой тату-салон.

Классические же арестантские наколки спросом в лагере не пользовались. Более того, некоторые обладатели синих «перстней» забивали их узорами, объясняя наличие наколок малолетней дурью в башке. Современный криминальный мир уже не требует опознавательных знаков на пальцах, лишь звёзды на плечах украшают избранных авторитетов. Обычному мужику их накалывать всё так же запрещено под страхом расправы за самовольное причисление себя к верхушке блатного мира. Тех арестантов, что накалывали себе звёзды без должного обоснования, положенец лагеря на сходках заставлял стирать их в кровь пемзой или срезать бритвой.

Редкий случай, когда поддавшись романтике АУЕ, кто-то бил себе на веках «не буди», на ступнях «пойдёте за правдой — сотрётесь до @опы» или Богородицу на всю спину. В большинстве своём, татуировки в лагерях нынче такие же, как и на воле. Классику жанра ещё можно встретить у «второходов» или у стариков на поселениях, но всё это уже пережиток прошлого.

Однако выделиться могут и за решёткой, только там можно встретить безумцев, что бьют наколки под ногтями.

Игла ноготь не пробьёт, поэтому его стачивают. Маникюрных наборов в лагере не найти, и с промзоны зеку передают надфиль и наждачную бумагу — нулёвку. Стиснув зубы, отчаянный арестант аккуратно стачивает ногти до нежного мяса..

Далее к делу приступает кольщик.

Когда на месте сточенных ногтей бьют татуировку — нужна крепкая палка. Её зек зажимает во рту, чтобы не сломать от боли стиснутые зубы. Набивают тату за несколько сеансов — зек мычит, стонет и, в конце-концов, трясёт рукой и матерится. Долго такую пытку выдержать невозможно. Фаланги пальцев наливаются кровью, и гематомы будут сходить почти месяц. Но синяки исчезнут, ногти постепенно отрастут, боль забудется, а довольный зек до конца срока будет хвастаться карточными мастями или пляшущими человечками под своими ногтями.

В «красных» лагерях татуировки не бьют. Там бьют за татуировки. Если у новоприбывшего арестанта обнаруживают звёзды, то его тут же проверяют на их соответствие. Звёзды на коленях? Значит «отрицала», перед администрацией на колени не встанет. Так это или нет могут проверять долго. В конце-концов стойких отправляют до конца срока в ШИЗО, сговорчивых же наделяют должностями завхозов. И благодарность, и крючок.

В бане «красного» лагеря звёзд на плечах я видел ещё больше, чем в бане «чёрного». В наш лагерь на перевоспитание - «переобувку» - привозили блатных со всей области, и их приверженность идеологии АУЕ оперативники выбивали профессионально. Из нескольких десятков смотрящих и «бродяг» лишь единицы держались за свою идею до конца. Остальные растворялись в новой для себя роли столь органично, что уже через недолгое время угнетали обычных зеков пуще оперативных работников.

Шли годы, завхозы освобождались, и уже на воле, сверкая звёздами на плечах где-нибудь на пляже, они рассказывали малолеткам о тяжёлой участи криминальных авторитетов в «сучьих зонах», своих достойных страданиях и вечной приверженности к арестантско-уркаганскому укладу.


Истории лагерных столовых

1. Кто последний, того и съели

К воротам перед столовой мужики стекались неспешно. Разговаривали друг с другом, ждали, широко расставив ноги, аккуратно курили, пряча бычок в ладони.

Ворота открывал местный «козлик», не мужицкое это дело — запирать да отворять. Зек из «козлятника» не спешил, знал, что его недолюбливают, и медлительностью своей мстил. Уже когда ближние к воротам, - самые голодные и нетерпеливые — начинали роптать и обещать набить морду ленивому козлу, ворота открывались, и мужики вдруг из тихой раздольной реки превращались в кипучую горную. Толпа устремлялась к одноэтажной, сбитой из штакетин столовой лагеря и, пихая друг друга плечами в фуфайках, пролазили в тесные двери.

Внутри шла битва.

Алюминиевые миски стояли в широком окне. Их с мойки подавали баландёры — по местным меркам не «козлы», но тоже не особо почитаемый контингент. Мстили баландёры или нет, но тарелок всегда было меньше первой волны голодных зеков. Возле окошка сходились нетерпеливые с наглыми, и в столовой разворачивались эпические столкновения.

Кто-то брал по две-три штуки - для корешей. Тот, кто сходу не пролез вперёд и не схватил себе заветную шлёмку, рычал на тех, кто от окошка протискивался с охапкой мисок.

Счастливчики огрызались и прижимали к себе трофеи, но у некоторых, бывало, отбирали вообще всё.

Время от времени баландёр выносил очередную партию чистой посуды. Её разбирали уже менее активно - самые пронырливые и голодные были в первой волне. Опытные кишкоблуды знали, что сев за стол первыми, былынду из большой кастрюли они наберут себе погуще. Вторая волна зеков ела и остывшее и оставшееся.

Обратно в бараки сытые мужики возвращались так же неспешно, как когда-то сходились к воротам. Впереди ждало дневное построение и спокойное пребывание до самого ужина.

До следующей битвы.

...

2. «Предъява» за картошку

Интригантов в лагере хватало. Идеологи от АУЕ интриги осуждали, но любой бывалый зек, да ещё и приближённый к блатным, постоянно придумывал заумные многоходовки. Одни стремились поставить своего земляка смотрящим за бараком, другие подставляли соседей с новыми телефонами на шмонах, чтобы потом выкупить аппарат у «козлов» за полцены, третьи и вовсе избавлялись от соперников, угоняя неосторожных в петушатник. Цели у всех были разные, но методы схожие.

Ингуш, лет за тридцать, каждый вечер по несколько часов гулял перед бараком. Кому-то казалось, что он просто дышит свежим воздухом, избегая вони немытых тел. Кто-то считал, что ингуш тоскует по воле, где у него осталась многочисленная семья, но только единицы знали, что эта акула прямо сейчас расставляет западню будущей жертве.

Через неделю по лагерю начали распространятся слухи, что каких-то блатных из спортсменов прижучили за прямо за ужином.

Блатные в столовой не питались. Толкаться и стоять в очереди за пайкой им было западло. В столовую ходили только мужики, да и то не все. Те, кто мог себе позволить еду из лабаза — лагерного магазина — или затягивал с воли несколько лимитов продуктовых передач, питались в отряде. Но блатные не ходили в столовую принципиально, в том числе и не желая уподобляться основной массе сидельцев. Это не оговаривалось, но подразумевалось.

Еду из столовой им таскали шныри. Сотрудники администрации — инспекторы и дежурные по смене - от скуки и в целях профилактики устраивали за шнырями охоту и часто отбирали у тех пайки. Принципиальные блатные сидели злые от голода, но в столовую не шли.

Бывало, за сигареты и самогон, а то и по дружбе, повара и баландёры притаскивали в отряды картошку, лук и даже мясо. Опекаемые ими блатные и «семейники» кушали от души.

Взять из столовой еду в барак идеология АУЕ не запрещает, но ровно свою пайку. Если «семейник» попросит захватить свою порцию, то можно и две. Что-то большее уже расценивалось как воровство из общего котла. За крысятничество нередко отбивали пальцы, а то и ломали руки. И всегда понижали в социальном статусе - «крысам» не место среди порядочных.

Как-то раз, эдак невзначай, засланный казачок ингуша поинтересовался у пирующих блатных, откуда такая вкусная жареная картошка на их столе. То, что картошку не затягивали с воли, организатор интриги проверил заранее.

Не ведающие о скорой буре спортсмены отмахнулись — наши порции из столовой. Дескать картошку, что предназначалась им для баланды, они получили в сыром виде.

А дальше закрутилось: вопрос жареной картошки поднялся на лагерной сходке у положенца, вызванные баландёры отрицать не стали — несли картошки столько, сколько могли унести, группа блатных отпиралась, переводила стрелки, наезжала сама, но так и не смогла обосновать, что пировали «по незнанке». Крысятничество им не предъявили, но от блатных дел отстранили.

Пустующее место заняли доверенные лица ингуша. А тот, не появляясь нигде, кроме как на дорожке перед бараком, продолжил вечерами отшагивать по ней свои километры.

Картошку в лагере жарить перестали.

...

3. Режимный отряд

Здесь птицы не поют! Деревья не растут! И только мы плечом к плечу врастаем в землю тут!

Отряд маршировал в столовую, впечатывая казённую обувь в асфальт плаца. В первых рядах шли обиженные отряда, они же уборщики, они же петухи. Самый ущербный нёс табличку с номером отряда. За ними чеканил шаг спецконтингент на профилактическом учёте, следом основная масса и в завершении колонны — актив отряда. Последним позволялось идти не совсем в шаг и петь тихо, а то и вовсе просто открывать рот. Остальные же орали патриотическую песню так, будто от этого зависела их жизнь.

А жизнь большинства в этом отряде и правда зависела от их чёткости шага в колонне и громкости пения. Зеки дрессировались ежедневно по несколько часов в день, и актив, получивший от оперотдела отмашку, выкладывался тоже до конца. Самые послушные и сообразительные, отмаршировав на месте и безошибочно спев песню, получали разрешение сходить попить чай с карамелькой и после сбегать в туалет.

Забывчивых били до тех пор, пока песня не отскакивала от их гнилых зубов, а неловких в марше зеков заставляли оттачивать строевой шаг ночью в каптёрке и днём на плацу.

Как результат, к столовой режимный отряд подходил словно кремлёвский полк.

На обед выделялся час. В этот время входило построение всех отрядов лагеря, их поочередный марш к столовой, ожидание возле неё своей очереди, принятие пищи, выход из столовой, построение и марш в расположение отряда. Собственно на саму еду отряду из ста человек оставалось минут десять. Поэтому режимный отряд в столовую забегал.

Первая пятёрка зеков из строя чётко поворачивалась «нале-во!» и мчалась внутрь. За ней вторая пятёрка, за ней третья и так до самого актива. Блатные «козлы» в столовую заходили не спеша и только лишь проконтролировать, все ли из их подопечных проглотили обед и нет ли безумца, что под страхом избиения решился спрятать в рукав хлебную пайку.

Последние зеки отряда ещё не зашли, а первые уже выбегали на улицу, надевая фуфайку и дожёвывая на ходу. Активисты считали успехом, если отряд успевал «принять» пищу за пять минут.

Построившись, отряд запевал про десантный батальон и, уже мечтая об ужине, маршировал за петухами в расположение отряда.

Первый этап


Как-то в Лефортово я прочитал биографию американской журналистки Нелли Блай. Известной она стала после того, как под видом сумасшедшей внедрилась в клинику для умалишённых и провела там десять дней. После своего вызволения она выдала серию репортажей, что смогли повлиять на изменение всей системы психиатрических клиник того времени.

Благодаря ей я и завёл тюремный дневник. Я представил себя репортёром несуществующего издания, редактор которого отправил меня в служебную командировку.

Мои первые репортажи из желудка системы доставили этой самой системе такие неудобства, что я вдохновился и не переставал писать уже до самого освобождения. Впрочем и после тоже. Вот только у моего главного героя командировка была чуть дольше, чем у его американского прототипа.

Десять дней Нелли Блай vs десять лет Тони Флай.

***

В «чёрном» московском СИЗО «Медведково» я ожидал этап две недели.  Всё это время я «гонял дороги», учился плести «коней» и «застреливался» ими для связи с соседними камерами. Паял «малявы» и «мойки» в целлофан, прятал «запреты» от будущих «шмонов», пилил решётку одним сантиметром полотна и наблюдал за тем, как делают хитрые тайники - «курки». Распускал свои шерстяные носки со свитером, мастерил крепкие верёвки, впаивал в зубные щётки кусочки опасной бритвы, затачивал об плитку оторванные от шконки листья железа для будущих заточек.

К путешествию в лагерь я готовился как к долгому походу в горы. Постигая опыт бывалых зеков, я прятал швейные иглы в обложки книг, опасные лезвия в подошвы ботинок, сим-карты с деньгами в желудок, Дневниковые записи я заблаговременно передал на волю, и мои баулы были полны чая, сахара и сигарет.

И тем не менее, когда утром в «кормушку» объявили список этапников с моей фамилией, я расстроился. За две недели жизни в среде АУЕ я не так уж много узнал о «чёрной» системе арестантской взаимопомощи и тем понятиям, по которым жила блатная верхушка изолятора. Возможно меня ждёт такой же «чёрный» лагерь, как и это СИЗО и там я смогу полноценно заполнить дневник своих наблюдений, однако все как один утверждали, что тюрьма и лагерь — это разное. Так что я попрощался с сокамерниками и снова отправился навстречу приключениям.

И первый в моём путешествии «столыпинский вагон»  увёз меня из Москвы в Ярославль.

Каждого осуждённого в дороге сопровождает его личное дело. Оно передаётся администрацией СИЗО конвойным, от них с рук на руки администрации этапных централов, потом снова конвойным и, в конце-концов, проехав полстраны или всего десяток километров личное дело вручается администрации лагеря.

В большинстве своём личное дело — это коричневый бумажный конверт формата А4, где помещается приговор, обвинительное заключение, медицинская карта и справки оперотделов изолятора. Моё личное дело было целой коробкой из под бумаги для принтера. В дороге при перекличке, перед обыском или выводом из вагона, конвойный всегда добирался к моему личному делу в последнюю очередь. Цокал или восклицал от удивления, вчитывался в анкету, удивлялся тогда ещё малоизвестной статье за экстремизм и уделял шмону или общению со мной большее количество времени, чем для моих попутчиков.

Один из конвоиров, уже в дороге, подошёл к моему столыпинскому купе и через решётку показал перстень с символом, что уже тогда был наколот за моим ухом. «Держись!», сказал он и добавил: «Боги с тобой!»

Я скрупулёзно занёс такое необычное и своевременное напутствие в дорожный дневник, и принялся изучать содержимое сухпайка.

«Сухпай» - это картонная коробка с сухой кашей, сухим супом и не менее сухими галетами. Но там есть чай, сахар и кисель — на что жаловаться? Одна коробка на сутки пути. По количеству коробок, выданных на руки, зек судит, долго ли его будут везти до следующей пересадки.

Более всего этапника беспокоит его конечный пункт назначения. Далеко ли увезут от родственников и смогут ли они приезжать на свидания? Какой в лагере режим: «чёрный» или «красный»?  Бьют ли при поступлении? Заставляют ли мести плац? Отпускают ли по условно-досрочному?

Интересует и время в пути, бывает, что этап затягивается на месяцы, а всё это время человек будто пропадает из поля видимости родни, адвокатов и правозащитных организаций. За время пути с ним может произойти всё что угодно, и эта неизвестность пугает даже бывалых.

Пункт назначения прописан на обложке каждого личного дела, и любой конвоир мог бы подсказать арестанту о его будущем месте отбывания наказания. Но это служебное преступление, а зекам веры нет, для них сделаешь поблажку - начнут шантажировать, захотят большего, и конвой делиться информацией не спешит даже за взятку — отшучивается или просто врёт.

До первой пересадки ехали мы недолго, уже к вечеру я с вещами под хрип овчарок перепрыгивал из «столыпина» в автозак. Холодно и любопытно. Местные конвоиры не отмалчивались - мы прибыли в Ярославль, и вездесущие грузинские «бродяги» радовались, ведь ярославский централ был известен своим «чёрным ходом».

И правда, круглосуточные «дороги», брага под койкой и любые «запреты»  в централе были доступны за небольшие по московским меркам деньги. Встречали нас чифиром и анашой. И пусть бытовые условия были практически на нуле: протекающий потолок и ржавая вода из под крана, заплесневелые стены и гнилой пол, грязь и холод, но путешествие уже не казалось столь пугающим, как-никак «ход АУЕ», а значит можно позвонить адвокату, успокоить родителей, обозначить своё место пребывания и даже «выгнать» на волю путевые записки.

Впереди была всё та же неизвестность, но удачное начало этапного путешествия прибавил смелости моему внутреннему репортёру, и я почувствовал себя бывалым этапником.



Мой день Победы за решёткой

Отряд стоял третий час. Зима осталась давно позади, до короткого сибирского лета было рукой подать, и зеки были одеты легко, в тонкие синтетические робы. С погодой сегодня повезло, вчерашний мерзкий дождь остался лишь в памяти, и под апрельским солнцем было тепло, хотя нет-нет, холодный северный ветер пронзал огромный плац, и тогда приходилось ёжиться и немного дрожать. Зеки костерили не только лагерь, день Победы, Сибирь, начальника отряда, но и меня и ещё пару отказников.

Мимо промаршировал тринадцатый отряд. Первые пятёрки зеков настолько слаженно впечатывали «хозовские» ботинки в асфальт, их глотки так синхронно орали «Катюшу», что я на миг вообразил себе строй десантуры на завоёванной чужбине. Картинка и звук были настолько зрелищны, что я чуть было и сам не поверил в собственную фантазию. Но нет, в первых рядах в нашем лагере всегда шли «петухи». Они вели отряд в столовую и возвращали его в барак, они послушно выполняли приказы и подчинялись любому начальнику. Впрочем, как и все тут. Ладно, почти все.

В конце отряда плелись блатные, здесь это «козлы», актив отряда. Они уже не старались попасть в ногу, просто отбывали повинность. Сказали выйти — вышли. Были и те зеки, кому «гражданин начальник» разрешил воспитывать бедолаг. Эти проявляли ретивость. Шипели на неуклюжих из массы, выводили их из строя, заставляли маршировать на месте, крича чуть ли не в ухо: «Левой! Левой! Раз-два-три!». Бедолаги, покраснев от натужного старания, взмахивали руками и задирали колени, но снова не попадали в такт, расстраивались, пугались и от этого запутывались ещё больше.  «Овчарки» угрожали разборками в отряде, проклинали уклонистов от армии и всё заставляли и заставляли вбивать в асфальт плаца полуразвалившиеся ботинки.

За тринадцатым шёл пятый. Этот — чемпион прошлого года. Глядя на них, я решил, что главный приз они возьмут и в этом году. Завхоз в пятом отряде — парень вроде бы и неплохой, где-то даже справедливый, но боксёр, патриот и стремится на УДО. Зеки у него маршируют прямо в бараке. Я живу на пятом этаже, и по вечерам часто слышал «бум-бум-бум». Всё гадал, что это за звук, а оказалось, что на втором этаже зеки в ПВР отрабатывают строевую и часами топают на месте. Чемпионы, что сказать.

А мы стоим и стоим.

Я слышу сзади чей-то шёпот: «Блин, ну чё, западло что-ли рот пооткрывать. Так и до обеда простоим!» Я оглядываюсь, ищу хоть один недовольный взгляд, но каждый смотрит мимо меня. Я отворачиваюсь и вспоминаю прошлый год.

9 мая. Отряды стоят по периметру плаца. Низкие тучи нависли и давят. Дождя нет, но в воздухе какая-то мокрая взвесь, от неё зябко и промозгло. Я бы лучше как следует отморозился бы в минус сорок, чем вот так вот «пускать мурашек» под  робой и маяться от безысходности.

Инвалиды сгрудились в стороне от плаца, в «кармане». Они похожи на злых воробьёв, только что чирикают матом и шёпотом. Ощетинились палками и костылями, ждут неизвестно чего, дрожат. Сидеть в отряде им не разрешили, но и от марша они освобождены. Бог терпел и вам велел.

На «автобусной остановке», так прозвали этот голубой с навесом постамент, стоит начальник лагеря и его первые заместители. В стороне от них целая шеренга «граждан начальников» рангом пониже. Все офицеры в отутюженных кителях, ярко-белых рубахах и отлакированных туфлях. У каждого на груди медали. У кого-то даже аксельбант.

Я удивлён, что у них за «ордена»? Уже потом узнал, что большая часть этих медяшек — за выслугу лет. Но у кого-то и за командировку в Чечню.

Заместитель начальника по кадрам - «замполит» - вещает по громкой связи про фашистских захватчиков, про героизм дедов, про работников тыла. Читает по бумаге, но с надрывом. Наконец, вводная часть закончена, и он объявляет о конкурсе патриотических песен.

На исходную встаёт первый отряд. Это хозобслуга, среди них много блатных, маршировать они не учились, петь тоже, и потому мимо начальника лагеря они проходят кое-как. За весь отряд орут первые шеренги и немного подвывает серединка. Сотрудники усмехаются и отводят глаза. Я - статист, и потому плёлся в конце. Случайно наступил на ногу впереди идущему, извинился, снова наступил. Помню, от стыда происходящего мечтал исчезнуть навсегда, хоть на этапе, хоть в ШИЗО.

После нас была пара отрядов с «промки», эти тоже не певцы, но вот потом-то выступала гордость администрации — режимные отряды. Эти рабы, бесправные жители зоны, «униженные и оскорблённые», запуганные и потерянные маршировали, пели и махали руками так рьяно, что, уверен, они и взаправду хотели выиграть главный приз.

Стеклянные взгляды, чёрные рты, «Маруся кап-кап-кап!», грохот ног, взмахи рук, георгиевские ленты из картона на груди победителей и два блока газировки в награду за месяц издевательской муштры.

В этом году я решил молчать уже не от стыда, а из принципа. И  потому отряд стоит. По-моему уже в третий раз. Вместе со мной молчат ещё двое. Пожилой киргиз со статьёй за изнасилование и мой коллега, генетический бунтарь, переведённый из другой колонии. Почему не поют они — я не знаю. Мой же ответ на все вопросы начальника отряда один и тот же — не хочу. Начальник отряда усмехается, кидает в мою сторону «нацист!» и оставляет отряд стоять до тех пор, пока отказники не запоют.

Угнетатели любят коллективное наказание. Дескать потом масса одного задавит. Со многими так и было. На кого не мог повлиять актив, влиял оперотдел. На меня же мог повлиять только авторитет. То есть мой дед.

Антоном меня назвали в честь него. Дед в 37-м «взял» десятку в Норильлаге по политической 58-й, и потому петь отрядную песню про артиллеристов «...Сталин дал приказ... Огонь-огонь-огонь...» я тем более не мог.

За спиной зеки шипели, но в лицо мне так ничего и не сказали.

Опера же, на удивление, моему рассказу про деда поверили. Или сделали вид. Но начальник отряда меня больше не обзывал и стоять зеков на плацу не заставлял.

Правда, на марше 9-го мая мне всё равно было стыдно. Не знаю почему.



ЗатяжкаАнтон МухачёвВ голове мягкий бархат, глаза прищурены, и сознание изменилось навсегда. Пять, а быть может пятьдесят минут назад я вяло грипповал под глянцевым от жира этапным одеялом, а уже сейчас…

Одна затяжка неизвестного мне вещества, и Ярославский централ стал моим миром, без прошлого и будущего, но с мультипликационным настоящим.

За «дубком» - столом по-местному- сидят арестанты, улыбаются друг другу и хитро подмигивают. Накрыло.

Мои мозги — я вижу их! - размазаны тонким слоем по стенам полуразрушенной камеры. Жидкость из тела исчезла, рот пересох, моргать надоело. Если бы мне сказали, что я получил по затылку бейсбольной битой — я бы поверил.

Я оглядываюсь. Мне. Всё. Интересно.  Ряд двухъярусных ржавых шконарей кое-где застелены тонкими одеялами. Под ними ворочаются, кряхтят, почёсываются невольные путники. Благо не в кандалах. Матрасы, чуть толще одеял, возможно и с насекомыми, но точно без постельного белья. «Бельё?» - удивились когда-то моей наивности тюремщики.

Картинка перед глазами задёргалась, движение соседей замедлились, за-за-загурлыкали звуки. Я помотал головой. Не помогло.

Кто я? Где я? Что я здесь делаю?

Вопросы мелькали в пустом черепе вспышками стробоскопа и смехом высыпались изо рта. Но кроме меня их никто не слышал.

- Как? А? Как? - прокаркал зек, угостивший нас запрещёнкой.

- Что это было? - выговорил я чуть ли не по буквам.

- Это, братан, называется прощай разум, - засмеялся тот.

Смеялись все, и мне было плевать на всё. Я наблюдал.

Прошла почти вечность, когда я решил встать, но не смог. Я не чувствовал ног, подавал им команды, смотрел на них и пытался пошевелить хотя бы пальцами, но так и сидел неподвижно. Тогда я поднял руку, развернул перед носом пятерню и вгляделся в неё. Сжал и разжал кулак. Ощущение было, будто по телевизору шла передача о моей руке.

- Я режиссёр!

И вдруг испугался. Кто я?

Дрожь прошла по внутреннему миру и меня сковал ужас: «Я всё забыл!». Я силился вспомнить детали моего прошлого: как я тут оказался, что мы все здесь делаем, куда и откуда я? Что со мной? В конце концов, не навсегда ли это? Но тишина в голове, смех в камере и паника в душе. Я и не заметил, как оказался у окна.

Ого! Так эта камера не весь мой мир! - обрадовался я, и меня тут же ошарашило: мы едем по лагерям!

«Экстремист, идём чаёк подварим» - позвали меня. «Экстремист!» - тут же вспомнил я. И слайды памяти посыпались перед глазами: жена, дочь, суд, этап, «столыпин», случайные попутчики, стекло пипетки, затяжка горьким дымом.

Отпустило. Прошло всего полчаса.

Больше никогда! - решил я и набросился на еду.


Бродяги

С Нико и Вито я познакомился в Ярославском централе. Над входными дверями в транзитный корпус висела табличка «Капитальный ремонт». Там нас и поселили.

Внутри здания было на удивление просторно: межэтажных перекрытий не было, и металлические лестницы уходили по кругу ввысь. Свет пробивался сквозь грязные окна и пыльными лучами бил в старые обшарпанные стены. 

Камера на сорок «туристов» была не лучше. Два десятка ржавых двухярусных коек, большой стол - «дубок», длинная полка вдоль стены с потемневшими от чифира чашками-«хапками» и висящий на стене «общаковый» кипятильник. С потолка свисали крупные в лист бумаги ошмётки штукатурки. В солнечном свете так же нескончаемо кружила пыль.

Кое-где на шконарях отдыхали этапники — с арестантской точки зрения священные люди. Новеньких встречают «по-людски»: чифиром, едой. Провожают с сигаретами, сухарями и конфетами из «общака». Распределялся новый этап по камере быстро, где свободно — туда и вещи.

Постельного белья в транзитной камере не было. Все «положняковые» комплекты давно ушли на «коней» - канаты для «дороги» между камерами «чёрного» централа. Не самый лучший материал, но из-за отсутствия шерстяных носков и свитеров «коней» зеки плели из простыней. Новых комплектов постельного белья не поступало, и этапники ночевали на худых матрасах под засаленными одеялами.

Я удобно расположился на втором ярусе рядом с тусклой лампочкой и принялся скрупулёзно записывать впечатления об этом странном месте.

Вдруг на мой шконарь залез какой-то грузин лет под сорок. Я напрягся и приготовился спихнуть его обратно, но он пробормотал: «Не обессудь, мне свет нужен, я быстро».

Он достал тонкий инсулиновый шприц, закатал штанину, обнажив фиолетовые мокрые язвы и ловко вогнал иглу прямо в икру.

- В вену давно не колю, - пояснил грузин, - спрятались они. Потому жахаю прямо в мышцу.

Он замер, слегка поник и пустил мне на подушку нитку слюны. Так я познакомился с первым бродягой на своём этапном пути. Звали его Нико.

Кто такие в тюремном мире бродяги я уже знал. Мы, мужики — сели, отсидели, вышли и забыли о тюрьме, как о страшном сне. Бродяги живут строго по «арестантским понятиям», многие из них претендуют стать «ворами в законе», после освобождения не покидают преступный мир, а в тюрьмах и лагерях они на особом положении. В «чёрных» местах бродяги авторитетно решают вопросы и разрешают споры, в «красных» сопротивляются режиму и до последнего идут в отказ от сотрудничества.

Вскоре я встретил ещё одного бродягу. Молодой грузин Вито был настолько пропитан блатной жизнью, что о наличии другой, нормальной, он и не знал. В камерах СИЗО Вито был неизменным «смотрящим за хатой», уделял от всей камеры на «котёл», доставал и прятал «запреты» - жил той жизнью о которой только и слышал в детстве от родителей. Похоже и читать он учился не по букварю, а по «арестантскому укладу».

Рядом друг с другом Нико и Вито выглядели как дядя и племянник. Младший на старшего смотрел как на полубога, как на без пяти минут «коронованного».

Им повезло, в лагерь мы прибыли «чёрный». В «красном» бы бродяг уже колошматили, снимали на камеру с отречением от «воровского», здесь же их встретили чифиром и достойными «запретами».

Уже через несколько дней я схлопотал свою первое наказание и прямо из карантинного отряда уехал в карцер. Чуть позже туда попал и молодой бродяга. Там мы познакомились поближе. Вито не без удовольствия читал мне лекции о правильной жизни «порядочного арестанта», я же в ответ кормил его политическими байками.

«Под крышей» я задержался на месяц, Вито соскочил оттуда неделей ранее и, когда я вышел из ШИЗО, он встретил меня как лучшего друга. Едва я в сопровождении конвоя подошёл к жилой зоне, ко мне на встречу выбежал шнырь, схватил мою сумку и куда-то понёс. Вито обнял меня, радостно похлопал по спине и пояснил, что тяжести «порядочным арестантам» таскать не обязательно - здесь для этих нужд существуют помощники. По пути в двухэтажный кирпичный барак он представлял меня зекам, а в секции подвёл к блатным, где среди них сидел и Нико. По их понятиям я попал в штрафной изолятор за благородный поступок — свернул в карантине шею камере наблюдения. Да и Вито принёс в «жилзону» новость, что в карцере сидит политический, погоняло «Экстремист». Так они меня прозвали.

Поселили меня в блатном углу, рядом со «смотрящим за общаком». Секция была разгульной. Именно так я в детстве представлял себе корабли Стеньки Разина после удачного ограбления. Облачка табачного дыма, брага в тазиках прямо под шконарями, стук кубиков о доски нард, и нескончаемый гул людских голосов. Из приёмника орал шансон.

Чуть позже я узнал, что секция была такой весёлой благодаря смертникам, что здесь доживали свои дни. ВИЧевые, гепатитные и туберкулёзные лагеря жили именно здесь. Когда кто-то начинал кашлять кровью, его увозили на этап в тубдиспансер, откуда он уже не возвращался. Администрация к больным относилась с ещё большей поблажкой, чем ко всему лагерю в целом, и секция гудела круглые сутки. Как-то ночью надо мной скончался сосед: ВИЧ и туберкулёз в одном теле не уживаются. «ТурбоВИЧ» - это приговор. Утром по проверке вынесли чёрный пакет с телом, а на следующий день надо мной уже лежал новый сосед. И снова «турбоВИЧ». Я даже не стал запоминать его имя.

Зеки располагались в негласном порядке — чем ближе к углу с блатными, тем выше в почёте и уважении. Кто-то помогал с «лагерным движем», «мутил темы», что-то доставал на воле и затягивал в лагерь, уделял на «общак». Кто-то стоял на стрёме, был «фишкарём» - тоже полезный и уважаемый мужик. А кто-то ничего не делал, денежных поступлений не имел, пользы не приносил - его шконка была у самого выхода. Балласт, почти «чесотка».

Как-то незаметно для себя я оказался «семейником» Вито, по крайней мере кушали мы вместе и мою первую посылку он помогал делить на всю зону. Через месяц Вито по секрету рассказал мне, что любовница его отца - судья Верховного Суда. И когда моя надзорная жалоба будет там рассматриваться, то мне могут скинуть срок. Но за это я должен буду отработать главным менеджером на каком-то заводе в Китае по производству зеркал для грузовых автомобилей. Звучало невероятно и я, на всякий случай, согласился.

Когда Вито сказал, что его отец попросил в залог моих твёрдых намерений передать ему на воле десятку зелени, я отказался не сразу. Сказал, что спрошу у друзей, есть ли у них возможность мне помочь.

Цена Вито быстро снизилась до пяти тысяч, а потом и до «хотя бы штукарь на лагерный общак». Мне стало скучно, я собрал баулы и переехал в единственно некурящую секцию в лагере. Там стояли на полках цветы, зеки разговаривали тихо и даже музыка в секции играла редко. Здесь жил смотрящий за бараком — азербайджанец Салман. Он то  и уговорил меня переехать: «Не дело тебе, Экстремист, убивать своё здоровье в этом свинарнике».

Вито не обрадовался. Выяснял отношения, махал руками, говорил, что это «не по понятиям». В конце-концов попросил «уделить по-братски» десяток пачек «Роллтона».

Когда его кумир Нико в соседнем бараке получил по лицу тапком от какого-то азербайджанца, Вито прыгал от негодования и кричал, что за этот проступок «ворон улетит в петушатник». Что ударив Нико по лицу, да ещё как гада тапком, «айзер» подписал себе приговор и его на сходке определят в «гарем». Вито был возмущён и ждал вечера.

Со сходки он пришёл потухший. Блатные звонили на волю, «тянулись до старших братьев». Кто-то из старших и сказал, что раз Нико за себя не постоял и не поднял виновного на нож, то значит тот и не виновен. А Нико вовсе и не бродяга.

Вито плакал.

Ко мне он больше не подходил, в мою сторону не смотрел и вскоре тихо освободился. Нико тоже вышел, но в первый же вечер умер от передоза.



Ложка

Резать вены алюминиевой ложкой неудобно. Заточить-то её не проблема: пара часов о кафель в умывальнике, после о «нулёвочку» или вытащенный с «промки» надфиль. Но острой как скальпель ложка всё равно не получится. Запястья приходится кромсать и кромсать, пока не покажется кровь. Профессионалы кромку ложки немного зубрят, делая её похожей на пилку. Но ощущения всё равно не из приятных. То ли дело «мойка» - кусочек лезвия от опасной бритвы. Один взмах, и кровь наружу. Из стальной ложки заточка тоже хороша, однако в лагерях такие штуки запрещены, а "положняковые" ложки из алюминия есть у каждого.

Кровь себе пускают по-разному. Один парень перерезал себе горло сразу по прибытию в наш «краснознамённый» лагерёк. Достал из-за щеки заранее припасенную «мойку» и, пока этап бежал к досмотровой, аккуратно полоснул себя по горлу. Кровь фонтаном, зек упал на асфальт и, как он мне потом рассказывал: «сам немного испугался». Всем в назидание парня зашивали без наркоза и тупой иглой, но бить не били. Закололи аминазином, и баста.

Кто-то резал себя битыми оконными стёклами - не хотел работать в СДП, другой точил вырванный из половой доски гвоздь и «вскрывался», чтоб уехать на «больничку» и уже оттуда «дотянуться» до адвоката, а иной зек ради острого осколка кидал об пол керамическую чашку завхоза, что хоть и была запрещена, но потому у каждого завхоза и была.

Но вот ложками при мне не вскрывался никто.

И вдруг администрация нашего лагеря запрещает алюминиевые ложки. То есть кушать ими было можно, но хранить нельзя. Запрещено было носить с собой ложки, держать их в своей тумбочке или в кармане робы, получать их с воли в посылках и передачах. Удивительно, но в «лабазе» - лагерном магазине — алюминиевые ложки продавались. Но стоило её купить, как на первом же шмоне она «отлетала».

По слухам, в соседнем лагере на дневной перекличке несколько десятков зеков в знак протеста одновременно «вскрылись» заранее заточенными ложками. Понятное дело, что организаторы протеста вряд ли чего-то добились, кроме как нового уголовного дела по новой статье УК: «Дезорганизация деятельности учреждений, обеспечивающих изоляцию от общества». Все остальные участники по-любому схлопотали профучёт суицидников и распрощались с условно-досрочным. А быть может чего-то они и добились. Но как бы оно ни было, личные ложки запретили во всех исправительных колониях кемеровской области.

К своей ложке зеки относятся трепетно. Делают для неё чехольчики, метят ручку «антиугонными» символами, берегут её весь срок. Некоторые умудрялись даже освобождаться с той ложкой, коей хлебали баланду ещё в СИЗО. Один осуждённый как-то похвастался мне блестящей ложкой из рыболовецкого набора. «Это весло мне батя подарил. Бати давно уж нет, а я за едой каждый раз вспоминаю его».

И вдруг ложки запретили и стали отбирать.

Но что хуже всего, в столовую завезли тысячу алюминиевых ложек и вывалили их в общее корыто. Лет десять назад это стало бы поводом для бунта, да и нынче в некоторых лагерях вся масса мужиков скорее ушла бы на голодовку, но общими ложками есть не стала бы.

Кажется странным, ведь на воле никто в ресторан со своими ложками не ходит, так почему же за решёткой к ним такое чуткое отношение?

Ответ в неписанных правилах жизни за решёткой. В параллельном мире арестанты делятся на «масти», эдакие касты. Самая многочисленная - «мужики». Будучи «порядочными арестантами» никто из них не хочет скатиться по социальной лестнице вниз, к «козлам», а то и хуже к «обиженным». А кто даст гарантию, что общей ложкой час назад не ел какой-нибудь «петух»?

А ведь ложки ещё и падают. Казалось бы — поднял и помыл, ан нет. В «чёрных» лагерях и на «малолетке» за подобный проступок зека могут переселить жить отдельно. Ведь по полу ходят в той же обуви, что и в общественном туалете. А по «арестантским понятиям» прикосновение к чужой моче или калу — это «зашквар». Поел такой ложкой — и до свидания!

Вроде бы странность, однако не будь подобных правил, многие зеки и ели бы с пола. Банальная гигиена, но на языке, понятном даже малолетнему преступнику.

В «красных» лагерях от жизни «по понятиям» зека отучают ещё на карантине. Отношение к подобным нюансам в таких лагерях попроще. Но и там некоторые осуждённые всё же стараются соблюсти хоть какой-то минимум «порядочного арестанта». А такой априори не будет есть одной ложкой с теми, кто чистит канализацию, «крысятничает» или доносит операм на других зеков. Но именно с такими персонажами и приходиться сидеть в «красной» колонии за одним столом, именно с ними и едят общими ложками.

В нашем до мозга костей «краснознамённом» лагере основная часть заключённых тихонько побурчала насчёт общих ложек и, опасаясь расправы, послушно встала в очередь за баландой с ложками из одной большой кучи. Пообедав, зеки кидали ложки в грязный бак возле выхода из столовой.

Однако некоторые зеки питаться в столовой всё же перестали. Они приходили с отрядом, смотрели в пол и голодные уходили обратно, пряча в рукаве свою пайку хлеба. Другие как могли «петляли» на обысках и проносили в столовую сбережённые ложки. Моей ловкости мог позавидовать сам Копперфильд.

Я не ел общими ложками в том числе и из-за банальной брезгливости. Нередко работники столовой роняли баки, и ложки высыпались на пол. Их сгребали в кучу и относили на мойку. Как моют ложки, видеть мог каждый. Окунули в раковину с мыльной водой, после в раковину с дезинфекцией и всё. Приятного аппетита! 

Эпопея с общими ложками продлилась недолго. Сознательные зеки аккуратно, по-одной, сворачивали им «бошки». С каждым днём ложек становилось всё меньше и через пару месяцев от тысячи «вёсел» осталось лишь две сотни. Новые ложки больше не закупали, а старые попридержали для демонстрации всеразличным инспекциям и управам.

Пользоваться личными ложками снова разрешили. Но вскрываться зеки по-прежнему предпочитали стёклами.

Ангелочек

Этого блондина я заметил ещё в карантине. Позже он утверждал, что мы сидели с ним в одной камере Мариинского СИЗО, но вот убей — не помню. А в лагерном карантине я его хорошо  запомнил.

Мы сидели бок о бок и вместе потели от страха. Головы к груди. Ладони в колени. Я пытался отстраниться от реальности, мне даже казалось, что я не боюсь. Да, когда смотришь на всё как бы со стороны, то уже и не важно, тебя бьют или соседа рядом. Лупят по телу, а разум где-то далеко.

Нас в карантине сидело человек двадцать. Местного «гадья» было человек пять. Они по-одному вызывали в коридор и от всей души реализовывали свои фантазии. Кто-то приседал раз по пятьсот и когда в изнеможении не мог подняться получал пинок в лицо, чтобы ещё пару-тройку раз присесть «на рекорд». Кто-то просто отхватывал «вертушек» в грудь, а кто-то долго и смачно рассказывал, какие классные и упругие сиськи были у его девушки и как он их целовал и облизывал. Последние, думая, что могут этим избежать экзекуции, наивно ошибались. Мы слышали, как в коридоре их заставляли намочить палец слюной и требовали засунуть его как можно глубже себе в задницу, чтобы потом тщательно облизать собственное дерьмо. В дальнейшем рассказчики эротических историй мыли туалеты и весь день проводили возле них.

Система подавления личности была отлажена годами. Запугивать и унижать начинали сразу по прибытию в лагерь. Ещё в автозаке я проговаривал одну и ту же фразу: «содержание осужденных с причинением им физических и моральных страданий приравнивается к пыткам, что запрещено конвенцией по правам человека». Думал успеть её проговорить, но выскочив из машины под хрип овчарок я тут же схлопотал сочную затрещину. Из головы вылетели все мысли о правах человека. Дальше всё смешалось. Но и тогда я старался смотреть на всё, будто репортёр в командировке. Эта отстранённость помогла мне отказаться подписывать бумаги о сотрудничестве с администрацией, как бы «гадьё» ни шипело мне в уши о скорой расправе. Помогла она мне и когда я голый стоял перед сотрудниками администрации, объясняя им, почему я не хочу с ними сотрудничать. Боксёрские перчатки им не помогли. Помог хер местного «петуха». Когда он замаячил в сантиметрах от лица, я подписал всё.

Блондинчика звали Игорь. Про себя я продолжал называть его ангелочек, настолько невинный у него был вид. Свой срок он получил за неосторожное убийство бабушки. Случайно сжёг её.

Моё уважение Игорь заслужил на «тумбочке». Там происходил отсев доверенных стукачей. Пока все мы часами сидели скрючившись на скамейках и не имели право  почесаться, человек на «тумбочке» мог стоять и даже вертеть головой. И ещё у него была власть.

Каждого из нас, по-очереди, ставили на десять минут рядом с тумбочкой. Это называлось дежурство. Мы обязаны были искать нарушителей и докладывать о нарушениях дневальному карантина. Нарушения заключались в том, что зек мог повертеть затёкшей шеей, почесаться или посмотреть в сторону. Стоящий на «тумбочке» должен был тут же указать пальцем и громко заявить: «нарушение!». Провинившегося без суда и следствия выводили в коридор и били. Дежурного на «тумбочке» могли угостить сигаретой. Чуть позже, при распределении по отрядам, лучшие доносчики становились дневальными. Или их забирали в «Секцию дисциплины и порядка» - отдельное тоталитарное государство в и без того бесправном лагере.

Игорь был первым, кто отказался доносить. Он смотрел по сторонам, но ни одного нарушителя так и не выявил. Когда дневальное «гадьё» заметило саботаж Игорька, то тому досталось за двоих. Вернувшись ко мне на скамейку, он дрожал от побоев и издевательств, но я заметил его улыбку. И я уже гордился им. Его пример помог так же молча простоять своё дежурство и мне.

Ещё чуть позже, когда «гадьё» забило до смерти одного из зеков, Игорь шепнул мне фамилию умершего бедолаги: «Храпов». Я повторял эту фамилию раз за разом - так я выбрал путь того, кто стал запоминать и палачей и жертв этого «краснознамённого» лагеря.

На распределении мы с Игорем попали в один отряд. Я с затаённым чувством мести ушёл работать статистом в штаб — так я обрёл власть над информацией. Игорька же к его ужасу поставили на «тумбочку» в отряде. И пусть отряд, в отличии от других, был не режимным, Игорь всё равно должен был следить за осуждёнными, доносить о нарушениях, вести списки передвижений особо опасных для режима зеков. «Ангелочек» начал чахнуть и саботировать.

Игорь пытался дружить со мной, жаловался на то, что «дневальный - это не его тема», но я с каждым днём всё реже и реже общался с ним. Жизнь лагеря затянула меня, и мои интересы уже никак не пересекались с его проблемами. Теперь моей мечтой было подполье и сбор фактов. Я предложил Игорю отнестись к своей работе, как к внедрению для сбора компромата на сотрудников лагеря, но Игорёк же не хотел доносить даже мне. Спустя месяц его перевели в медсанчасть.

Завхозом медсанчасти был боксёр. По имени его никто не называл, даже сотрудники. Просто «Бокс». Он был спокоен как камень, имел срок в десятку за причинение тяжких телесных и тесно общался с оперотделом. Дневальных медсанчасти Бокс флегматично гонял апперкотами, и Игорёк у него не продержался и пары суток. Что-то случилось, и того забрали в СДП.

В «секцию дисциплины и порядка», что официально называлась «добровольная пожарная дружина», осуждённых переводили по разным причинам. Одни туда попадали в качестве «соглядатаев» - эти стояли в лагере на каждом углу, выискивали нарушителей и записывали их проступки в блокноты. Других списывали в СДП на перевоспитание. Эти частенько били стёкла и резали себе вены.

«Наблюдателем» стал и Игорёк. В компании опытных «эсдэпуриков» он стоял на углу штаба, учился выявлять нарушения, записывал передвижение сотрудников по лагерю, «точковал» определённых зеков и подавал сигналы своим коллегам на других углах. Пару раз я с ним поздоровался, но не услышав ответного приветствия, вскоре вовсе перестал его замечать. «Скурвился», - с презрением подумал я и забыл о нём.

Спустя пару недель наш отряд в очередной раз строился на проверку. Мимо прошёл Игорёк. Он мрачно посмотрел сквозь меня и снова не поздоровался. После переклички все мы возвращались на рабоче места и в отряды. Я возвращался на работу в штаб. Там-то, в туалете штаба, Игорька и нашли. Он заперся, перекинул шнурок от ботинка через трубу, что шла на уровне пояса, присел и навсегда уснул. «Минус один на этап». В чёрном мешке.

Естественно переполох, прокурорская проверка, следователи, опросы очевидцев. Предварительные беседы в оперотделе, заранее заполненные и распечатанные протоколы опросов у следователей, сделанные выводы и отсутствие виновных и наказанных.

Из беседы с вольным следаком я узнал, что перед смертью Игорёк был изнасилован. Следак намекал, а не был ли Игорь гомосексуалистом, но я то знал, что у Игорька на воле была девушка. Следаку это было не интересно.

Как статист, я должен был изъять из «дежурки» личную карточку Игоря Каторина и отдать её в оперотдел. Так я и сделал. Но карточек было две, и вторую я «потерял». Этот кусок пластика я прятал среди рабочих бумаг почти год. Если бы карточку нашли на каком-нибудь внеплановом обыске, в СДП списали бы уже меня.

Один неплохой человек, освобождаясь, вынес в своей заднице две туго скрученные карточки. Игоря Каторина и Алексея Стрельникова - начальника СДП. Того, кто так или иначе был причастен как к гибели Игорька, так и к десятку подобных, хоть и не всегда смертельных случаев в исправительной колонии общего режима г. Кемерово.

К сожалению, ни доверенного человека, ни этих карточек я так и не увидел.

Лошадиная доза.

Часть 1 Люси

...

Только-только прибывший в наш лагерь этапник из Москвы, как правило, испытывал перед неизвестностью лёгкий страх. Непонятно было: будут бить - не будут. Опасения исчезали быстро - лагерь оказывался «чёрным», и на карантине встречали чифиром. Однако вскоре на смену боязни приходила брезгливая недоумённость.

И правда, после отремонтированных столичных изоляторов с горячей водой было сложно не поражаться уличным туалетам с прогнившими деревянными полами, полчищам наглых крыс, заплесневелой бане с ржавыми тазами и бурой воде из под крана, где с лёгкостью можно было обнаружить не только водоросли, но и длинных тонких червей.

Обвыкшись с деревенской обстановкой и приноровившись к особенностям лагерного быта, зек дожидался свою первую посылку от близких, но на вахте слышал загадочную фразу от дежурного: «Ждите лошадь!»

При чём тут лошадь и моя посылка? - волновался новичок, не догадываясь, что за МКАДом гужевой транспорт всё ещё в почёте.

Через пару часов его ожидания в потной очереди зеков, у крыльца появлялась понурая кобылка с выпученными мутными глазами. «Люська приехала!» - кричал кто-то, и толчея одинаково худых людей в белюстиновых пластмассовых робах, наступая друг на друга и оттирая медлительных в конец очереди, стремилась поскорее разгрузить телегу с синими коробками.

Настоящее имя лошади было «Люси» с ударением на последний слог. Её шкура цвета ржавчины напоминала старый палас в советской хрущёвке, местами затёртый и выеденный молью. Запрягали лошадку в зелёную телегу и ежедневно возили в ней не только посылки, но и стройматериалы, и готовую продукцию в промзоне, и даже хлеб в столовую лагеря.  Видя, как хвост Люси веником охаживал плохо пропеченные буханки, зеки не удивлялись странным находкам в хлебной пайке.

Каторжане любили лошадь и кликали её по-простецки — Люська. Частенько её подкармливали сахаром и белой булкой, а возницу угощали сигаретами. Неразлучную пару уважали за их труд, считали, что они «шевелят груза на порядочных арестантов», и редкий зек мог равнодушно пройти мимо застрявшей в весенней грязи телеги. Вместе с кучером зеки тужились до хруста, тянули-толкали донельзя гружённую телегу, а вытянув, хлопали вечно уставшую Люси по потному лоснящемуся крупу и довольно закуривали.

В один из таких перекуров мимо них проходил молодой инспектор в новенькой униформе. Он отпустил ругательство в адрес кучера, дескать хватит бездельничать.

«Своей дорогой идите, гражданин начальник!» - тщательно выговаривая каждое слово, ответил Пётр Ильич. Маховик агрессии раскрутился мгновенно. Молодой сотрудник, ещё не ведающий о тонком чувстве компромисса, прыгая через борозды, растолкал зэков плечами и схватил конюха за руку: «Что ты мне сказал, залупа?!» Кольцо людей тут же сомкнулось. Прозвучало слово - «Кипиш!» - то самое заветное слово, услышав которое, каждый зек был обязан бежать на призыв о помощи.

«Кипиш! Кипиш!» - разнеслось по зоне. Зэки плотно окружили незадачливого инспектора. Все что есть сил толкались и громко возмущались «ментовским беспределом».

Сотрудник администрации, хоть раз побывавший в бараке полном разъярённых зеков, уже не рисковал без нужды хамить и, тем более, открыто хватать или бить арестантов. Значительно позже, когда о кипише в «жилзоне» забывалось, самые агрессивные зеки выдёргивались в штаб и там «подлетали и разбивались», но это уже потом, как последствия, как священные страдания каторжан за «дело общего характера».

Но на этот раз главным героям кипиша стала  Люси. Словно верный цепной пёс она извернулась и большими жёлтыми зубами цапнула инспектора за плечо. Тот от неожиданности взвизгнул, увидел вокруг себя угрюмых зеков и, матерясь, поспешил уйти прочь по хлюпающей жиже.

С тех пор Люси считали заступницей порядочных арестантов, с Петром Ильичом — пусть он был и из «козлятника» - не чурались здороваться за руку, а инспектора звали не иначе, как «Укушенный».

Поговаривали, что кусает Люси только плохих людей. Плохих, естественно, по лагерным понятиям, где среди «хороших» могли попасться насильники и убийцы.

Бывало, некоторые зеки шли в штаб на суд по условно-досрочному освобождению. Встречая по-пути Люси, они старались угостить её заранее припасенными гостинцами. И тот, к кому довольная лошадь тянулась за угощением, проходил УДО со стопроцентной вероятностью. В это верили настолько, что зеки заблаговременно договаривались с конюхом, и Пётр Ильич, якобы по-делу, за пару пачек сигарет выводил Люси в жилзону.

В промзоне Люси обретала полноценную свободу. На просторах полузаброшенной промки Люси паслась среди развалин бывших цехов, задорно гонялась за пугливыми телятами и, бывало, нагло перегораживала путь идущим мимо работягам, пока те в качестве пропуска не задабривали игривую лошадку каким-нибудь лакомством.

Частенько зеки наблюдали из окон швейного цеха за небесной колесницей и Ильичём - Пророком, стоявшего на ней в замызганной робе.  Люси бешено несла своего возницу по ухабам промки.


Часть 2 Чайковский

...

 Конюх, худосочный жилистый мужик родом был из небольшого городка Буй в Костромской области.

Его отец, Илья Алексеевич, работал мотористом и рано ушёл из жизни. За талант и усердие с ним расплачивались чаще всего самогоном, реже водкой, но умер он от метилового спирта.

Мать работала в школе учительницей истории. Единственную в своей жизни настойчивость она проявила когда родился сын: фанатично преданная классической музыке она решила назвать его Петром. Иногда имя может сыграть на струнах судьбы талантливой увертюрой, думала она. В своем чаде ей грезился композитор. Своего супруга учительница оплакивала  недолго и через неделю после его кончины тихо и скромно повесилась в сарае.

Хмурый, насквозь пропахший лошадиным потом мужик при знакомстве руки не подавал. «Пётр», - бурчал он, опуская отчество даже перед малолетками. При попытке обратиться к нему уважительно, по-батюшке, он супился, а трёхразовые проверки люто ненавидел. На выкрик инспектора: «Казаков!», он был обязан громко ответить: «Пётр Ильич!» Иногда из строя раздавались смешки.. -  Чайковский!

На воле, когда он работал конюхом в совхозе с издевательским названием «Путь Ильича», на подобное прозвище Пётр реагировал бурно. Выхватывал из-за пояса выцветший кнут, тряс им, а по-пьяни мог и перехватить обидчика по спине с хриплой предъявой: «Ты кого пидорасом назвал, падла?!»

Здесь же, в лагере, да ещё и в «козлятнике», ему только и оставалось, что зыркать из-под бровей острым взглядом да кусать полусгнившими зубами обветренные губы.

Любая работа на администрацию, кроме «промки», среди бродяг и мужиков считалась «западло» - верный путь в «козлятник», но когда по прибытию в лагерь Петру Ильичу предложили работу конюха на «расконвойке», тот не колебался ни секунды и «повязался» в миг. Лошадей он любил с детства, даже в тюрьму его привело редкое преступление — конокрадство. И дали бы за него года два-три не больше, но хмельное буйство при задержании аукнулось ему в шесть лет общего режима. «Расконвойка» же давала Петру Ильичу ещё и относительную свободу передвижения с возможностью, как выяснилось позже, неплохого заработка.

Временами его лошадка привозила из-за зоны то пару спортивных костюмов, то лёгкую удобную обувь, то десяток литров водки, а то и медицинского спирта. Все «запреты» Пётр Ильич сдавал без утайки своему бригадиру, получал денежное вознаграждение за «ноги» и всю сумму переводил на счёт жены, не оставляя себе ни копейки. Разве что спирт, иногда выдаваемый «бугром» в виде премии, конюх немедленно пропивал с падкими на халяву собутыльниками.

Как-то в конце лета, когда палево жарких дней улеглось, и работяги на промке, отпахав смену варили чифир, Пётр Ильич собрал компанию человек в десять.

В узком длинном крольчатнике с замызганной лампочкой под низким потолком зеки сдвинули скамейки и разложили скромную снедь. Вокруг них на полках стояли пустые клетки. Лишь в паре из них блестели глаза пока ещё не оприходованных кроликов. Из кучи прошлогодней соломы Пётр Ильич достал пластиковую канистру со светло-коричневой жидкостью. Сильные руки сорвали крышку. В плотном, тягуче-прелом воздухе зверинца поплыл резкий запах спирта.

- О, чё за праздник, Петруха? - удивился сухонький, словно скрученный опёнок зек.

- Неужто Люська наконец-то дала? - пошутил другой, чернозубый и тут же втянул голову, прячась от замаха конюха.

Высокий зек, ссутулившись под потолком, потянул носом и уточнил:

- Это коньяк, Ильич?

- Хреньяк, - глухо отозвался конюх. - Жену мою провожаем.

- На войну?

- На хер!

Пётр Ильич сузил глаза и сплюнул под ноги:

- На развод подала, падла! Сегодня в спецчасть тянули расписаться. Там узнал, что она ещё и полдома продала. Когда успела? Чего ей не хватало?

Зеки загудели:

- Может всё туфта, Ильич?

- Мусорам веры нет!

- Сел в тюрьму — меняй жену!

- Не ты первый, Ильич, не ты последний. Жить-то есть где?

Зеки проявляли сочувствие, устраиваясь за столом поудобнее.

- Ну, лады, это надо обмыть! - раздалось из глубины сарая.

- Да-да, - в разнобой заголосили зеки, хлопая конюха по спине и передвигаясь поближе к закуске.

- Ильич, это же счастье, ты теперь по-настоящему свободен!

- Угу, - буркнул конюх и разлил пойло в алюминиевые кружки.

- Ну, за скорейший откидон! - подняли тост в глубине сарая

- Вздрогнули! - дал кто-то команду и острые кадыки синхронно задвигались.

А Пётр Ильич, перед тем как оприходовать свои двести пятьдеят, вдруг ясно вспомнил картину двадцатилетней давности.

Совхозная конюшня. Пустые стойла — табун на выпасе. Рыжая Светка с плотной ядрёной грудью лежит довольная в телеге на старом бушлате. Загнул-то он её по первому разу силой, брыкалась, как необъезженная, а неделя прошла — и уже сама приходит...

Как обращаться с бабами ему объяснять было не надо — врождённое. Все годы так: плеть и ласка, и ничего, вон двое каких вымахали, один в армейке, другая замуж выскочила. Как дети из дома, так и она, падла, рванула! И чего ей не хватало?     Вздрогнули!

За короткую ночь чужого коньячного спирта, по лагерным ценам, ушло тысяч на сорок. Канистру «запрета» Пётр Ильич должен был доставить бугру ещё днём, но подающие на развод жёны вносят коррективы даже в лагерные поставки подпольного алкоголя. Последствий конюх опасался лишь до первого глотка. в конце застолья же он настолько осмелел, что чуть ли не пошёл к бугру за «дозаправкой».

Утром штрафной изолятор пополнился целой компанией страдающих от жёстокого похмелья зеков, а список должников бугра, озверевшего от подобной наглости, на одного потенциального смертника.

Часть 3 Козлятник

...

Через две недели Пётр Ильич, жмурясь от яркого дня, уже слегка прохладного, но несравнимо приятного после карцерного климата, покинул изолятор и направился к «бугру». Долг на шее повис немалый, уйти от расплаты не представлялось возможным, но Пётр Ильич и не побежал бы. Уж лучше прийти с повинной и отхватить своё, чем прослыть фуфлыжником. Известно, фуфлыжник хуже пидораса. Последних Пётр Ильич недолюбливал.

Двухэтажные бараки в «жилке» были отделены друг от друга решётчатыми «локалками». Пьяные мужики, возвращаясь ночью от соседей - собутыльников, перелезали через забор, цеплялись за прутья робой и, словно жуки на булавке, смешно перебирали руками и ногами, взывая к помощи.

Одно жилое строение в лагере было окружено высоким забором из проржавевших металлических листов. Поверху глухой забор опутывала колючка, причём нависала она наружу, будто предотвращала не побег, а набег… Попасть в барак можно было только через маленькую, на ночь запираемую калитку. Над входом висела табличка из мятой жести: «Отряд № 7», но все в лагере называли этот барак проще — «козлятник». Там жили сотрудничающие с администрацией. 

В «козлятнике» был спортзал с ржавыми гантелями, библиотека со скромным разнообразием советских книг, школа, столовая, спальные секции, каптёрка и даже душевая комната для избранных.

Скрывая в карманах неприятную дрожь, Пётр Ильич толкнул ногой калитку, походя кивнул перекаченным спортсменам и, чуть потоптавшись на входе, шагнул в сырое нутро барака.

Дверь в самую комфортную и по-домашнему уютную секцию была обита чёрным дерматином с латунными заклёпками. Для полноты иллюзии вольной квартиры недоставало лишь глазка. Кнопка дверного звонка удивляла несуразностью своего присутствия. Из вредности конюх не стал звонить, ткнул посильнее кулаком и вошёл, едва сдержав холуйское: «Разрешите?»

Бугор козлятника, Семён Аркадьевич Ольшанский, заплывший и толстокожий, в прошлом тяжелоатлет, ныне был уважаемым человеком с весом далеко за центнер. По лагерю он передвигался медленно и величаво, словно правительственный лимузин. Спешил он только в штаб к Хозяину — начальнику колонии — да и то с видом лёгкой досады, дескать дел много, а тут беспокоят. Дорогой спортивный костюм движений не стеснял. Перед кабинетом сотрудника администрации к Семёну Аркадьевичу подбегал услужливый «шнырь» с щёткой и шлифовал до зеркального блеска лёгкие туфли бригадира.

До посадки Семён Аркадьевич держал в Костроме десяток пунктов по сбору металла, из-за него он и сел. Километр разобранной ж/д ветки с двумя опорными башнями ЛЭП вызвали резонанс в местечковой журналистской среде. От крупной взятки отшатнулся даже городской прокурор, и сборщику металлолома пришлось перебраться в СИЗО.

За решёткой талантливый коммерс не растерялся. Не без помощи заинтересованной в теневых доходах администрации, он быстро выбился в бугры «козлятника». «Порядочным арестантам» зарабатывать на зеках неприемлемо — такой уклад Семёну Аркадьевичу был только на руку. Монополия везде сверхприбыльна.

Со временем бугор внедрил в жизнь грандиозные финансовые проекты. Как только в лагерный магазин приезжал грузовик с товаром, первым всегда закупался седьмой отряд, оставляя после себя пустые полки. В жилке у Семёна Аркадьевича был свой человек — «барыга». Когда караван шнырей с пузатыми клетчатыми баулами шёл через всю «жилку», наблюдатели зычно пробивали: «Завоз!». Уже через полчаса в секции у барыги было не протолкнуться — мужики отоваривались чаем, сигаретами, шоколадом и тушёнкой. Естественно, втридорога. 

Если кто-то нуждался в «запрете»: футболка, кроссовки, керамическая посуда, телефоны, зарядные устройства, спирт — Семён Аркадьевич доставал всё, были бы у клиента деньги.

Своих подопечных «козлят» Семён Аркадьевич распределял на те или иные должности тоже не без интереса. Голодранцы без поддержки с воли тянули плуг на контрольно-следовой полосе, чистили территорию, красили заборы и бараки, асфальтировали, тянули колючку — содержали в порядке весь лагерь. Те, кто мог платить, покупали должности дневальных, библиотекарей, каптёров и ежемесячно перечисляли бугру немалые суммы.

Даже за койко-место в чистой и отремонтированной секции вносилась абонентская плата — тюль на окнах, цветы на подоконнике и телевизор на тумбе для «бедолажной чесотки» считались пределом фантазий.

Когда Пётр Ильич пришёл к бугру, тот сидел на широкой деревянной кровати, расслабленно откинувшись на пухлую подушку. Закрытые на окнах жалюзи маленькой секции создавали мягкий полумрак. Рядом с кроватью на журнальном столике лежал в вазе крупный чёрный виноград. Звук плазменной панели на стене был выключен, но лесбийские игры на нём выглядели настолько завораживающе, что как ни старался Пётр Ильич изображать чувство вины, взгляд его всё равно тянуло к экрану.

Семён Аркадьевич на удивление бойко подскочил с кровати, искренне улыбаясь подошёл к гостю и коротко пробил в печень. Пётр Ильич всхлипнул и сполз в ноги к бугру прямо на коврик с надписью: «Добро пожаловать!»

Дотянувшись до пульта, Семён Аркадьевич сделал звук погромче и под стоны силиконовых порнозвёзд принялся молотить конюха. Должников бугор не любил, но и сильно их не калечил — здоровые долги возвращают быстрее.

- Бухло не доведёт тебя до добра, Ильич, - пинал Семён Аркадьевич тощий живот. - Раз-другой я закрою глаза на твои косяки, а там глядь — и ****ь! Проснёшься в гареме среди петухов и будешь уже настоящим Чайковским. По образу жизни.

Семён Аркадьевич аккуратно наступил на голову жертвы и продолжил нравоучение:

- То, что пришёл сам — молодец, крыс не терплю, но фуфло мне двинешь — лично трахну! Долг свой отработаешь в несколько ходок — это не проблема. Только не пей больше, Ильич. А то посажу на бутылку так, что и ходить не сможешь!

Из секции Пётр Ильич выполз на четвереньках. Вытирая разбитое лицо, он встал и прислонился к холодной стене. Его трясло будто в лихорадке. Побои — это ничего, за четыре года было всякое, но унижаться Пётр Ильич не любил. В конце экзекуции бугор сунул ему в лицо ногу и приказал: «Целуй!» Конюх брезгливо отшатнулся, но на белом носке Аркадьича таки остался след расквашенных губ. «Оставлю на память», - заявил бугор. Сдержать слёзы Пётр Ильич не смог.

Конюх поплёлся к выходу из барака, но возле каптёрки его остановил маленький тощий дедок.

- Сюда канай, женишок кобылий!

Пётр Ильич зашёл в каптёрку. Там, среди сумок и баулов устроился на табуретке престарелый зек. Все в лагере знали: дед из «козлятника» - ещё та прожжённая акула. Треть своей жизни он провёл за решёткой, и всё его тело покрывали синие выцветшие наколки. Невесть как оказавшись среди мальков -первоходов, он отправил в «гарем» десятки провинившихся «козликов».  Когда каптёр своим резким, несмазанным голосом кому-то что-то приказывал, это были слова бугра: об этом тоже все знали и слушались его беспрекословно.

Дед достал из-под стола небольшой зелёный пакет и пододвинул его к конюху.

- Подарок из секс-шопа, Ильич, - хрустнул смехом каптёр. - Получи и распишись.

И тут Пётр Ильич впервые пожалел, что в детстве попробовал водку.


Часть 4 Тайник

...

Каждый день Пётр Ильич загружал телегу в столовой большими пластиковыми бачками, и в тысячный раз Люси отвозила пищевые отходы на свиноферму за зоной. Сопровождали парочку, как правило, два инспектора из роты охраны.

После свинофермы Пётр Ильич возвращался в лагерь со свежим мясом для администрации и костями с жилами для зеков. Бывало, повозка заезжала на почту за посылками или соседнею частною стройку, где конюху приходилось перевозить с места на место битый кирпич.

Конвой перебрасывался бородатыми шутками, поселковыми новостями, доставал Петра Ильича глупыми вопросами. В ответ конюх развлекал охрану небылицами, угощал их дорогими сигаретами, шоколадом, а на праздники мог даже подогнать бутылку палёного вискаря. Служивые воспринимали угощение как должное, но телегу на въезде в лагерь шмонали без особой тщательности. и по посёлку Люси частенько передвигалась без охраны.

В тот день им всем пришлось задержаться на ферме дольше обычного. Свинокол был в хмуром подпитии, разделка мяса затягивалась и конвой пригласили переждать в «биндяк» - маленький вагончик со столиком и парой скамеек. На столе в огромной чугунной сковороде шкворчали кусочки мяса с десятком разбитых яиц. Холодный квас дополнял меню.

Пётр Ильич прикорнул в телеге. С утра распогодилось. Где-то мычали коровы и неразборчиво бубнили людские голоса. Назойливо гудели мухи. Вдалеке визжала пилорама... Жизнь на воле. Забыть в подобный миг о лагере было нетрудно, и эти мгновения Пётр Ильич ценил больше всех радостей его положения. Встряхнув головой, словно отгоняя от себя сладкие грёзы о свободе, конюх резко выпрыгнул из телеги, мельком глянул на окна «биндяка» - там шла пирушка и, глубоко вздохнув, повёл Люси в большой сарай неподалёку. В дальнем углу была свалена куча старых лопат. После недолгих поисков Пётр Ильич достал из неё небольшой, туго перемотанный скотчем свёрток. Взвесив его на руке, конюх зубами разорвал упаковку.

Старая акула из каптёрки своё дело знала! Слова деда: «Просрёшь груза, Ильич, и твоё очко — моё очко» в память конюха врезались отчётливо. Когда-нибудь они ему в стократ вернутся!

Пётр Ильич запер двери изнутри. Солнечный свет тонкими лезвиями располосовал внутренности сарая на чёрные ломти. Люси фыркала и переступала с ноги на ногу.  Конюх подошел к телеге и из-за бортика достал зелёный пакет, полученный им от каптера. Вынул из кармана заботливо очищенную морковь, и пока лошадка хрустела угощением, Пётр Ильич хлопал её по шее, заглядывал в глаза, перебирал потную чёлку.

Руки профессионала привычно взялись за дело. Распрячь лошадь — две минуты, завести её в станок и связать ноги — ещё три. Пётр Ильич достал из зелёного пакета брусок хозяйственного мыла и резиновую перчатку по локоть. Продуманный дед из «козлятника» не забыл даже о воде и сунул в пакет бутылочку «Святого источника». Конюх достал из разорванного свёртка три сотовых телефона. Каждая из трубок была завёрнута в пищевую плёнку, туда же были упакованы и «хвостики» от зарядных устройств.

Пётр Ильич густо, до пены намылил перчатку и телефоны, обошёл сзади Люси, убрал в сторону её хвост и почуял тяжёлый запах перезрелой дыни. Задержав дыхание, конюх решительно полез внутрь. В тот же миг Люси всхрапнула, резко дёрнула задом, и обе связанных ноги кувалдой врубили по стене сарая. Затрещали доски, с потолка дождём посыпалась труха, со стены сорвались какие-то железки.

«Ёб!» - только и успел проорать Пётр Ильич. Крутанувшись раненым зайцем, конюх упал под ноги лошади. Он катался по земле, схватившись за пришибленное по-касательной бедро и сдерживал слёзы. «Мать моя женщина, - шипел конюх сквозь зубы. - Ёба! Ты чего же, падла, а? Сука, Люська, как так-то? Я же свой!»

Когда боль схлынула, Пётр Ильич сел, стащил штаны и ощупал ногу. Она вспухла и одеревенела, но похоже пронесло. Кряхтя, Пётр Ильич захромал в поисках разбросанных телефонов. Люси, потряхивая гривой, флегматично жевала слежавшееся старое сено.

Сытый конвой, отрыгивая и отдуваясь, вышел на свежий воздух. Телега пропала, только на песчаной дороге остался след резиновых колёс. Между колеями остывала лошадиная куча.

- Где этот старый хер? - лениво спросил инспектор у своего напарника.

- Я откуда знаю? - пожал тот плечами и предположил: - Бухает где-то.

Они оглядывались по сторонам, но ни лошади, ни конюха видно не было.

- И чё? Мы его искать должны? - начал сердиться первый.

- Чё-то он на расслабухе катить начал, - поддержал его второй.


Через пять минут они разозлились всерьёз, но испугаться не успели. Из-за поворота показалась знакомая повозка со свежерубленным мясом. На краю телеги сидел скособоченный конюх и лениво понукал еле бредущую кобылу.

- Решил загрузиться, пока вы обедаете, граждане начальники, - ещё издалека начал оправдываться Пётр Ильич. - Время сэкономил, кто же знал, что вы так быстро закончите.

Инспектор влепил зеку затрещину:

- Ещё раз ждать заставишь и о хорошей жизни забудешь! Ясно излагаю?

Пётр Ильич примирительно поднял ладони:

- Больше не повторится, гражданин начальник! Падлой буду если не исправлюсь!

- Исправится он, жди, - усмехнулся другой инспектор и запрыгнул в телегу. - Бабе своей брехать будешь. Рули домой, Ильич!

Месяц с небольшим Пётр Ильич использовал возможности нового тайника и, как ему казалось, Люси уже сама тянула телегу в сарай.  Больше Пётр Ильич не рисковал: он завязывал ей ноги крест-на-крест, клонил к земле её голову и накрепко привязывал уздечкой к передней ноге. Стоило было только повести  лошадь, как та сама мягко заваливалась на заранее сбитую кучу соломы. Точными движениями Пётр Ильич придавливал коленями круп и, уклоняясь от щёлкающей челюсти Люси, глубоко и нежно проникал в смазанное хозяйственным мылом влагалище своей подруги.

Долг постепенно таял. Как-то бугор лично сообщил Петру Ильичу, что ещё одна ходка, и тот полностью погасит долг, а то и немного заработает. Пётр Ильич на радостях решил снова напиться, но донесли стукачи и предусмотрительный бугор снова избил конюха уже не дожидаясь, пока тот уйдёт в запой.

«Одна ходка и хоть сдохни! - напутствовал Семён Аркадьевич, вытирая ноги о лицо конюха. - А это тебе в качестве стимула» - с этими словами он протянул Петру Ильичу фотографию его дочери. С ней Пётр Ильич не общался уже давно, ещё со времён свадьбы, но сердце защемило, а бугор душевно пообещал достать ещё более пикантные снимки если Пётр Ильич вдруг вздумает кинуть его или в подведет с доставкой «запрета».

Пётр Ильич запаниковал, но быстро взял себя в руки. «Одна ходка и баста! - мрачно подумал он. - И пусть эти гниды хоть на голове моей пляшут...»

 Часть 5 Прощальный танец

...

Пётр Ильич ощупывал небольшой пакет, завёрнутый колбаской. Игнорируя предупреждения тухлой акулы-каптера, конюх аккуратно размотал упаковку и заглянул внутрь. Там было что-то похожее на крупную поваренную соль. Пётр Ильич стиснул зубы и привалился к стене сарая. «Этой дряни мне ещё не хватало,- подумал он. - Влип так влип!»

К наркоманам Пётр Ильич относился брезгливо. При загульном веселье хороши водка, спирт, самогон, но травить себя гадостью ради сомнительных глюков? Этого он не понимал, хотя ещё в тюрьме не раз встречал заживо гниющих наркош со шприцами в тёмно-синих руках.

Дикое желание заключённых наркоманов достать «кайф» толкало отчаянных на авантюры. Риск был велик. В случае поимки грозил новый срок, но «тяга» была сильнее разума. И потому шли бандероли со спайсовыми сигаретами, посылки с героиновой сгущёнкой и передачки с гашишем вместо карамельной начинки.

Большинство блатных грузинов плотно сидело на героине - «бродяга должен отдохнуть», и деньги на кайф, бывало, выделялись даже из лагерного «общака». За дозу платили с десятикратной накруткой. Понятное дело, Семён Аркадьевич  не мог пройти мимо столь лакомого куска. О сверхдоходах он давно мечтал.

То, что бугор пьёт в штабе кофе за одним столом с администрацией знал весь лагерь, поэтому идти к операм и доносить на бугра было бессмысленно. Времени на раздумья не оставалось. Пётр Ильич отмахнулся от тяжких сомнений и совершил, как он надеялся, последний ритуал близости с уже родной лошадкой.

Одна ходка, и баста!

Однако его возвращение в лагерь в тот день затянулось:. после свинофермы и  двух долгих ходок на почту, Люси  возила ткань на промзоне, а потом шлакоблоки на стройке. Пётр Ильич беззвучно ругался, несколько раз ловил требовательный взгляд бугра, но поделать ничего не мог.

Пётр Ильич был вынужден оставить на ночёвку лошадь за зоной и вернулся в лагерь без неё. Бугор кричал как безумный. Казалось, что судьба Чайковского решена, но он его и пальцем не тронул : груз тянул под сотню тысяч и калечить невольного наркокурьера было бы глупо. «Потом прибью», - решил Семён Аркадьевич и отпустил конюха восвояси. Каптёр всё же не преминул вслед  проскрипеть: «О дочери не забывай, Ильич!»

Утром Пётр Ильич привёл Люси в лагерь и, не теряя времени, распряг её в «промзоне» прямо у швейного цеха. А через десять минут туда сбежалась вся «промка».

Люси танцевала!

Те очевидцы небывалого шоу, кому повезло всё увидеть с самого начала, позже рассказывали, перевирая конечно и фантазируя, как конюх то ли пытался связать лежащую на боку лошадь, то ли наоборот — развязать её. Но как бы то ни было, Люси вырвалась и помчалась по кругу, раз-другой споткнулась о камни и даже упала, но тут же вскочила и, будто затеяв игру в догонялки, принялась убегать от зовущего ее конюха; отбежит  недалеко, встанет в каком-то  беспокойном состоянии, копая дёрн копытами и кивая головой вверх-вниз, подпустит конюха почти вплотную, заржёт и рванёт от него в прыжке, снова ненадолго замрёт и тут же закружится, завертится вокруг  и ржёт, ржёт , выгибаясь дугой то в одну, то в другую сторону.

Вскоре Люси затрясло в судорогах. Её сжимало и растягивало словно гармонь. Она тянулась мордой под хвост, хрипела, трясла гривой и далеко вокруг разбрасывала густую жёлтую пену. Вдруг её передние ноги подломились, и она завалилась вперёд на грудь да так и замерла в неестественной  позе. Лошадь долго не двигалась, и несколько зеков подошли поближе. Один из них решился ткнуть в неё палкой.. Но едва он дотронулся, как Люси вздрогнула и, упав на бок, засучила ногами, словно пытаясь убежать от незримой опасности.

Распихав зрителей, к лошади подбежал Пётр Ильич, коротко взмахнул рукой и точным движением вогнал в шею Люси острую лясу косы. Выдернув стальное жало, он с открытым ртом смотрел на конвульсии лошади, на тугую, шаром взбухающую тёмную кровь, на ошалевших от зрелища людей, затем резко отбросил блестевшую брусничным соком сталь и поспешил скрыться в полуразрушенном здании бывшей кузни.

Зачарованные зеки сообразили не сразу. Бывалые рванули вслед за конюхом и всё же успели вытащить того из петли. Пётр Ильич, очухавшись и уже никого не стесняясь, в голос зарыдал.

Через две недели, когда отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков и служба собственной безопасности ФСИН оставили лагерь в покое, захватив с собой и Петра Ильича, и Семёна Аркадьевича, а чуть позже и каптёра из «козлятника», к столовой подъехала ржавая «Газель». Из кузова водитель принялся разгружать поддоны со свежим хлебом.

Мимо шли на обед зеки, и один из них спросил: «А где Люська-то?» Водитель усмехнулся: «Скоро увидишь!»

А через несколько дней некоторые из заключённых впервые за свою отсидку увидели в баланде мясо.

- Конина! - воскликнул какой-то зек.

Столовая воодушевленно залязгала ложками, заработали рты вечно голодных каторжан.

- Супчик из Люськи, как дома у мамуськи! - сострил кто-то.

- Да это же конебализм! - ответили ему.

Один, уже доедая, спросил у соседа:

- Это мы что, вещдок хаваем?

Зек в очках с верёвочками вместо дужек ответил не сразу:

- Нет, это мы наше УДО в сортир спускаем.

Осенью на условно-досрочное пошло около десятка человек, но суд не прошёл ни один.

Шеш-Беш.

Часть 1 Большой спорт.


Весёлые узбеки гоняли босиком полуспущенный мяч в весенней грязи. Закатав по-колено штаны от казённой робы, — гачи — они гурьбой носились туда-сюда от ворот к воротам, беззлобно толкались, галдели на им одной понятной тарабарщине и, позабыв о тюремных сроках, мечтали лишь об одном: затолкать облепленный глиной мяч в кривые ворота и обрести пусть секундную, но славу.

Им не мешал ни канализационный люк на бетонном возвышении посреди футбольного поля, ни лужи мочи рядом с воротами, что натекли из оттаявшего уличного туалета. Прервать их беззаботное веселье смогла лишь дневная перекличка. Чумазая азиатчина разошлась по баракам приводить себя в порядок, чтобы после проверки устроить матч реванш уже до самого отбоя.

Как и грязно-болотная жидкость в водопроводе, игра узбеков была несомненным признаком наступившей в лагере весны. Пройдёт ещё месяц-другой, прежде чем на подсохшее поле выйдут бывалые мастера дриблинга. На матч игроков из СУСа в командных формах «Спартака» и «Торпедо» будет собираться пол лагеря: и поболеть, и «замазаться на интерес», и передать запретные груза в отряд Строгих Условий Содержания.

Но сначала поле, огороженное высокими «локалками» приведут в порядок «обиженные» лагеря. В клетчатых баулах они, словно муравьи, вынесут на плечах перемешанную с фекалиями грязь — не столько для соблюдения санитарных норм, сколько для успокоения блатных душ, - разравняют привезённую с промзоны землю, засыпят минифутбольное поле опилками. Напоследок сумасшедший «петух» напишет краской на заборе «Слава ВДВ!» и, получив по затылку, выкрасит в белое весь забор. И только после всех подготовительных работ наступят долгожданные дни боевых столкновений с выплеском затаённой злобы и последующими путёвками в санчасть колонии. Ноги не жалели ни свои, ни, тем более, чужие.

Не раз игра прерывалась из-за сильного пинка в небо. Мяч перелетал высоченную «локалку» и, если не повисал в мотках «колючки» среди спущенных собратьев, то оказывался или на «промке», или на «запретке» - двухметровой полосе вокруг лагеря для патруля с овчаркой.

В футбольной битве наступала передышка, и быстроногий шнырь мчался через всю территорию лагеря, проникал в промзону, бежал по ней километра два, искал среди строительного мусора мяч и нёсся с ним обратно, избегая встреч с администрацией лагеря. И, бывало, первый же удар по мячу вновь отправлял его за «локалку».

Как-то ещё зимой позвали вратарём и меня. Я, только прибыв в колонию, с радостью согласился. И то счастье, что после двух лет бетона тюремных двориков я наконец-то смогу погонять в футбол, пусть пока и на воротах.

Стояли морозы. Поле было белым, утоптанным и скользким. Мяч — деревянным. Самоотверженно бросаясь в ноги матерящихся дагестанских форвардов и не думая о последствиях, уже на следующий день с разбитым от расстрела в упор лицом, я с задумчивой грустью рассматривал выпавшие ногти с почерневших ног. И правда, играть в чужих кедах было неразумно. Тем более на два размера меньше моего.

Время от времени поле перегораживали сеткой и коренастых футболистов сменяли долговязые дылды. Волейбол на перепаханном шипастыми бутсами поле казался менее травмоопасным. Я лупил подачи и прыгал в блоки до тех пор, пока молоденький зек с синим ангелом на спине не сломал со смачным хрустом себе ногу.

Большой спорт лагеря меня впечатлил, и на поле я старался если и выходить, то лишь для утренних пробежек. Хотя нет-нет, да и бросался в гущу зубодробильных схваток, чтобы потом снова и снова обещать себе не вестись на зазывал-патриотов с кличем о защите чести отряда.

Часть 2 Шах и мат.

Моим новым игровым увлечением стали шахматы. Отточенные в лефортовской тишине гамбиты здесь превратились в средство моего заработка.

Шахматистов на зоне было не мало. Между собой они играли «без интереса», «по-маленькой» и на приличные суммы. Первое время я осторожничал и долго прощупывал возможных соперников, выяснял их сильные и слабые стороны. Гуляя по отрядам с чёрно-белой картонкой, я высматривал на тумбочках умные книги о шахматах и если находил их, то выпрашивал и на пару ночей растворялся в теории дебютов и эндшпилей.

В первом же турнире, ещё в отборочных матчах, я попробовал свои силы с основными мастерами лагеря и понял, что играю не хуже каждого из них. Подавив гордыню, я проиграл четверть финала обеспеченному москвичу. Тот сидел за сбыт наркотиков и, вопреки мифам о проблемах «барыг» на чёрных зонах, чувствовал себя неплохо. Естественно, пополняя «обшак» на довольно крупную сумму в месяц.

Как-то раз я пригласил москвича на чашечку кофе. Естественно, несколько партий в шахматы «на чисто символическую сумму» пришлись по вкусу нам обоим.  Седой мужчина с изрытым кожной болезнью лицом играл вдумчиво, дерзко и, порой мне казалось, непобедимо. Но если мне удавалось выдюжить треть игры  и после заманчивых жертв москвича не поддаться соблазну резкой контратаки, то ход за ходом, а партию я отжимал. Однако выигрывать я позволял себе не часто. Терпеливо ждал, инвестируя в будущее. Проиграв москвичу за два дня десяток-другой партий, я услышал долгожданное: «Чего мы вату катаем, может поднимем ставки?»

Стоимость наших многочасовых партий поднялась до полутора тысяч, и я стал потихоньку отыгрывать потери. Игровой «потолок» у москвича был в червонец, что и увеличило мой ежемесячный доход ровно на эту сумму.

Я стал кушать мясо, сыр и шоколад.

Иногда наши партии откладывались на следующие сутки, и тогда я ночью обыгрывал на маленьких шахматах различные варианты. Наутро, по красным глазам москвича я понимал, что бессонная ночь была не только у меня.

Я перестал читать художественную литературу, писать рассказы и на улицу я выходил только на проверки и в туалет. На жалкое подобие бани я и вовсе махнул рукой и мылся в раковине: так быстрее. Как-то ночью ко мне пожаловала королева белых и довела меня до подросткового эндшпиля. Круг моего общения сужался с каждым проигранным днём и, в конце-концов, люди перестали меня интересовать.

За исключением тех, кто играл в шахматы на деньги.

Я заказал себе новую робу из чёрного кабардина. «Семейник» ежемесячно затаскивал с воли медовый Чак-Чак. В наших с ним тайниках появились новые современные «запреты». Смотрящий за игрой лагеря стал со мной здороваться, благо «грел» я и «крышу», и санчасть, и карантин.

Потерял я «сладкого» москвича неожиданно, но предсказуемо. Увлёкшись, я два раза подряд выиграл чемпионат лагеря, и мой «дорогой партнёр» помахал мне рукой. Постепенно играть со мной перестали и другие шахматисты. Гамбитные ломки не давали мне покоя ещё месяц, но постепенно тяга к заумным баталиям сошла на нет и у меня. Я очнулся, стряхнул с себя шахматное похмелье и снова обрёл радость жизни среди книг и гантелей.

Правда, и сыр исчез.

Часть 3

Скоро мне опять стало скучно и я, осмотревшись, узрел нарды.

О, нарды! Страсть капризной женской натуры, заточённой древним Востоком в плоть дерева и кости! В волнах её мнимой благосклонности тонули мириады азартных сердец, но на смену сгинувших игроков всегда являлись новые.

Мираж даже пустяковой победы в разы сильнее страха проиграть хоть собственную душу, и к ногам строптивой фортуны падаешь с надеждой, что именно ты, сегодня именно ты её фаворит. Умоляешь её не отталкивать, побыть с тобой ещё одну, хотя бы одну бессонную ночь и дарить удачу, как прежде. Но нет, её с тобой уже нет, она с другим — подлая шлюха! Чувство никчёмности проникает миазмами в душу, зарождая в ней чёрную зависть к сопернику. Он лучше, он везучее, с ним ей лучше — она с ним! И когда смирение с потерей толкает на ранее неоправданный риск, первая же удачная случайность высекает искру куража, и небо снова сыпет крендельками кушей. Проклятия соперника звучат фанфарами, а его нервные ошибки приближают выстраданную победу. Фортуна снова с тобой! Царица хрустальных сфер в твоих объятиях, она даёт всё, что пожелает неуёмная фантазия игрока.

Кончики пальцев дрожат, зарики покрыты тонкой плёнкой пота, но показать волнение нельзя — благодарить послушные кубики с их Хозяйкой надо молча. И так же безмолвно признаёшься ей в вечной любви. Но не вздумай ожидать ответных чувств и, тем более, клятв верности. Как лёгкая улыбка незнакомки, что исчезает в окне мимолётного авто, фортуна ветрена и ненадёжна.

В отличии от шахмат, где серьёзных соперников в лагере не было и десятка, в нарды «катал» каждый узбек, таджик, грузин, айзер, да и среди русских арестантов было немало умельцев ловко подкрутить зарик.

Споры за нардами были основным поводом для ссор в лагере. Перевозбуждённые игроки расшибали нарды о тумбочки, шконари, а то и головы соперников, зарики то и дело вылетали в форточки, а ругань ночных игроков нередко будила весь барак. Превышение игрового «потолка» было настолько обычным делом, что потенциальных «фуфлыжников» уставали бить на сходках. Определённо, нарды в лагере были самой популярной игрой. .

Играть в нарды на деньги было очень опасно. Средств в лагере всегда в обрез, и за денежными лохами шла настоящая охота игровых акул. Если я и садился за доску с «зарами», то лишь на «пару сигарчух — партия». Сигареты в лагере были вылютой.

Играя в нарды с «семейником» или в частых соревнованиях отряда, я стал замечать некоторые закономерности переменчивой удачи. Конечно же, в нардах есть и тактические уловки, и сама по себе разумная стратегия игры может привести к победе, даже если «камень не идёт». Но всё же, если за доской сидят двое равных по опыту игроков, то выиграет скорее тот, кому чаще везло с нужной комбинацией цифр.

Как же выиграть мне?

Теорию о влиянии мысли на материю знал даже мой чёрный кот ЙохаНн. Стоило ему уставиться на меня волшебной зеленью глаз, как мои ноги сами несли меня к холодильнику с рыбой.

Но это было давно и на воле. В лагере же, наблюдая за игрой в нарды, я вспомнил когда-то прочитанный в Лефортово «Трансерфинг реальности» Зеланда. Философы Востока и квантовые физики Запада давно уже познали многомерность вселенной и бесконечность вариантов завтрашнего дня. И в одном из этих миров я был чемпионом лагеря по нардам. О том как очутиться в мире осуществлённой мечты Зеланд и писал.

Я решил опробовать его «транссерфинг» в экспериментах с кубиками.

Для исполнения желания мне было необходимо сильное внутреннее намерение и чёткий образ мечты. Я решил ежедневно воображать, будто я уже абсолютно непобедимый бог нард. В то же время мне нельзя было чрезмерно хотеть и уж тем более бояться не достигнуть цели, дабы не «соскользнуть» в то будущее, где чемпионом будет кто-то другой, но не я. Желать не желая — основной секрет воплощения мечты в реальность.

У старого зека с тусклой наколкой на веках «Не буди!» и пляшущими человечками под ногтями я заказал чёрные кубики из текстолита. Он дал мне несколько зариков, и я подобрал удобный для пальцев размер.

Через неделю я уже катал в ладони готовые зары с идеально ровной поверхностью и чуть скошенными рёбрами, слушал их цокающий «разговор», с проворотом бросал на доску нард. Мои!  По тюремной традиции на кубиках шестёрок не было. Вместо них — чистая грань.

Всё свободное время мы привыкали друг к другу. Я грел и катал зарики в ладонях, тряс их возле уха, улавливая полутона звонких вскриков и, поймав интересный звук, кидал кубики на доску, визуализируя нужную мне комбинацию.

За две пачки дорогих сигарет мне сшили бархатный чехол на кожаном шнурке, и с тех пор я носил зарики на шее. Перед сном я укладывал их под подушку и пару раз даже ловил сны с огромными чёрными кубами вместо лагерных бараков.

Но главным обучением моих новых друзей я занимался в медитативном состоянии. Изгнав словесные помехи с обрывками мысленных картинок, я представлял одну и ту же комбинацию: «шесть — пять» и метал, метал, метал кубики на доску. Сосредоточившись на дыхании, я мгновенно стирал радость при удачных бросках и, что было куда чаще, разочарование.

Но и вне медитаций я ходил по лагерю с осознанием того, что я уже чемпион. Для себя я решил, что всё моё нынешнее занятие — это лишь особая практика йоги.

Мой «семейник», татарин, постоянно резался в нарды с азиатами. Играл он нагло и успешно, с куревом у него проблем не возникало. С «семейника» я и начал.

Первые партии с его стороны были снисходительны. Позже он явно занервничал, так как знал, что играю я не очень, но почему-то всё чаще выигрываю. Уже через неделю он заключил, что «новичкам везёт» и посоветовал мне начать играть с кем-нибудь на деньги.

Но обучаясь технике «трансерфинга» я перестал играть даже на сигареты. Я заметил, что стоит появиться азарту — и «желать не желая» не получается. Большинство партий я сливал. Но стоило убрать чрезмерное желание победить — и все партии были мои.

Вскоре я смог проверить «трансерфинг» в боевых условиях. Приближался чемпионат лагеря. Вступительный взнос был уплачен.

Часть 4

Организаторы привлекли максимально возможное количество участников. Один отряд — одна подгруппа, и выйти из неё мог только один счастливчик. Победители же отрядов бились уже за звание чемпиона лагеря.

В нарды играли почти все, и только жадность платить три сотни рублей немного уменьшали желающих отхватить главный приз. Но по моим расчётам у будущего чемпиона всё равно должен был быть чрезвычайный фарт.

Десять литров "первача" в качестве приза были заботливо розлиты в бутылки из под «Святого Источника». Мне, как непьющему этот приз был только на руку — легче справлюсь с азартом.

Прошла жеребьёвка, начались игры. Всё пока шло согласно утверждениям Зеланда. «Камень пёр», мысли отсутствовали, я брал партию за партией, а в перерывах между ними жил чемпионом. Видя, как я обхожу соперников, в мою победу поверил и вылетевший чуть ранее «семейник». Созданный мною маятник победы раскачивался тем сильнее, чем больше людей в меня верило. «Новичкам везёт!» - говорили вокруг, я же давил внутреннее ликование: «Оно работает!» Чёрные кубики творили чудеса, и я любил их!

Был у нас в отряде узбек — Рашид. Невысокий, плотно сбитый, тёмная лысина, как перезревшая груша и полный рот золотых зубов. Сидел он, естественно, за наркоту и так же естественно «катал» в нарды. Длинные, короткие, бешеные — любой вид этой шальной игры приносил ему барыш. В маленьком кожаном мешочке на запястье он носил «зары» из волчьей кости с филигранно точными гранями, и на интерес играл только ими. По слухам, Рашид держал узбекский «общак» и выступал судьёй в спорах внутри землячества.

В чемпионатах Рашид участвовал только по личной просьбе «смотрящего». И, словно нехотя, дважды подряд становился победителем.

Мы с Рашидом встретились в финале внутриотрядного отсева. Он заявил, что играть будет только своими «зарами». Я настоял на игре со стаканом. Исключив азиатские подкрутки, я уравнивал наши с ним волшебные способности.

Группа поддержки значит многое. Мы обговорили и её. Одну партию мы будем играть в секции Рашида, и с собой я приведу только двух болельщиков, вторую — в моём «проходняке» и на тех же условиях. На счёт третьей решили подумать позже. Быть может и не понадобится.

Когда я пришёл с друзьями к Рашиду, то подумал, что шконари в его «проходняке» многоярусные. Над узким проходом висело десятка полтора смуглолицых фанатов непобедимого узбека. Сам Рашид сидел на шконке среди сигаретного чада и смолил одну Приму за другой, хотя его достаток позволял ему курить хоть сигары.

Резные нарды с обнажённой восточной танцовщицей стояли на низком столике между койками. Рашид сверкнул золотой улыбкой, показал рукой перед собой, приглашая к игре. Я со своими секундантами сел на противоположную шконку и мягко провалился. Пружины были расслаблены и сидеть было неудобно. Кое-как устроившись на ребре койки, я закрыл глаза, выровнил дыхание, забыл об окружающем смраде и представил в груди маленький перламутровый шар. С каждым вдохом он разрастался и заполнял меня, выгоняя тревогу, сомнение и неуёмное желание победить.

Став самим спокойствием, я открыл Рашиду истину: «У тебя нет шансов!»

Рашид что-то буркнул, встряхнул тонкостенный стакан и метнул зарик. Пятёрка. Солидно!

Я отметил благородный звук и, представив чистую грань, бросил на доску знаменитый волчий кубик. Пятёрка!

Спокойствие, только спокойствие.

Кинул Рашид — шесть. Я повторил — шесть.

Азиаты цокали, я дышал, Рашид звенел стаканом. Его кубик замер на тройке. У меня снова чистая грань — шесть! Я начинал партию.

Через десять минут двумя пятыми кушами я её и закончил.

«Шайтан!» - скривил губы Рашид.

Комплимент мне понравился, но расслабляться было рано. Через пару часов мы продолжили у меня. Над нами никто не висел, зрители разговаривали в полголоса, и секция, единственная на весь лагерь была некурящей. Рашиду пришлось курить в коридоре. В качестве компенсации, и не забывая о его «гостеприимстве», я угощал Рашида зелёным мочегонным чаем.

Но хитрость не сработала. Отказал и "трансерфинг". Рашиду шёл нужный ему камень. От меня же Вселенная будто отвернулась. Я чудом уберёгся от «марса», то есть проигрыша вдвойне, что уже посчитал удачей.

Решающую встречу я предложил провести на улице. Рашид согласился. В болельщиках ограничений не было, и после вечерней проверки несколько десятков человек окружило нас плотным кольцом.

Солнце цеплялось за «колючку», раскрасив лагерь в сочный апельсиновый цвет. Тёплый вечер был нам в радость. Точнее, был бы, не будь среди нас эскадрилий кровососущих монстров.

В нашем болотном лагере я впервые и по достоинству оценил зиму, единственное время года, когда зек отдыхал от крылатой жути. Бывало, терпишь до последнего, не идёшь в уличный туалет сутки-другие. Но рано или поздно приходится мчаться, а там голую задницу только и ждут. Комары, гнус и мухи-жигалки не стоят в очереди, как в кафе. И вместо релакса, туалет становился мукой. А комары в костромских лесах — это не городская интеллигенция, что опасливо кружит ночью над ухом жертвы. Костромской монстр вонзается в цель словно дротик и только после устраивается поудобнее на шкуре охающего зека. И потому, стоило солнцу потянуться к горизонту, все зеки расходились по баракам и всю ночь травили кровососов.

Сознательно выбрав мучительный финал, я решил не убивать и даже не тревожить комаров. Пусть это будет символической жертвой. Мена крови на победу.

Рашид начинал и кинул «куш», сняв с «головы» сразу две фишки. Я, весь из себя перламутровый и уже облепленный комарами, представил «три-три», кинул из стакана зарики и тоже снял с «головы» две фишки. Толпа с веточками в руках загудела — доброе начало красивой игры. Уже через пару минут рубка на доске развернулась в полную силу. Удача скакала егозой от одного к другому, иногда накрывая своей благостью нас обоих. Я следил не столько за ходами, сколько за равномерностью вдохов-выдохов и пустотностью головы. Незаметно подступил транс. Я не видел толпы, не слышал выкриков, не чувствовал укусы. Я видел только комбинации, и они мне являлись за миг до того, как я бросал кубики.

Нужен мне «шеш-беш» - я мысленно кидаю «зары» и представляю «шесть-пять». Кидаю уже по настоящему — шесть-пять! Нужен пятый куш — без проблем! А сейчас «два-один», бывает и такое, надо занять свободные поля — есть! Ну и «один-один», а потом снова куш, только «шестой» и бежать-бежать во все пятки. Есть, есть, есть!

Холодный огонь жёг серебром вредные ростки азарта, и кровь щедро текла в брюшко Вселенной. Соплеменники Рашида соорудили опахала, оберегая вожака от комаров. Я же запретил меня беспокоить, и моя команда, наоборот, отгоняла тех, кто пытался проявить заботу.

Но и узбекское колдовство творило на доске безумные совпадения. Рашид ловко крушил мою защиту, вовремя занимал нужные ему ниши, постепенно отвоёвывал занятое мной пространство и уходил в отрыв, явно собираясь забрать партию.

Самонадеянно сглупив в самом конце, к последним выбросам фишек я отставал от узбека на один хороший куш. Они же сыпались Рашиду так, будто он подкручивал зарики сквозь стакан.

Наконец, на доске остались по две фишки с каждой стороны. Я встал с табуретки и смахнул с онемевшего лица переполненных кровью обжор. Хватит жертв, я уже выиграл. Мне нужен был всего лишь большой, очень большой камень. Две фишки Рашида стояли на краю, и от победы его отделял один лишь бросок с любым числом.

Но ход был мой.

В душу заползло сомнение: «Слить игру после стольких мучений?» Я потряс возле уха стакан. Зары мне звонко пропели: «Кидай!», и я метнул их к фишкам Рашида.

Шеш-Беш.

«Смотрящий» за отрядом вручил мне поллитра самогона. «Бонус», - пояснил он. Поблагодарив, я ритуально сжёг мутный подарок.

- Ты охренел?! - возмущались случайные очевидцы. - Отдал бы нам!

- Я за здоровую русскую нацию! - пафосно отвечал я.

- Так ведь мы нерусские, - резонно замечали мне, но было поздно.

Боги приняли ещё одну жертву.

На следующее утро я опух и перегорел. Было ощущение, будто накануне из меня высосали не только кровь, но и внутренний перламутр. Желание играть пропало. Лицо страшно зудело, мысли лениво копошились: «трансерфинг» определённо работает, что мне ещё надо?

Но «семейник» уговаривал, «смотрящий» возмущался, и я продолжил играть через «не хочу». Чемпионат растянулся ещё на сутки. Беспрерывно меняя доски и соперников, день превратился в игровой конвейер. У армянина с грузином выиграл, киргизу проиграл - «катал» я уже без медитаций и по инерции взял третье место.

В финал вышли киргиз с азербайджанцем. Принципиальную для двух землячеств схватку отложили до утра. Игра намечалась столь грандиозной, что под неё решили очистить от коек целую секцию. Местный тотализатор принимал ставки один к полутора, где киргиз был фаворитом. Страсти так умело накалялись, что прийти посмотреть на их игру решил и я.

Однако ночью к киргизу прицепились. Из-за неосторожно кинутого им слова, его избили в булькающий фарш и, подняв вопрос на блатной сходке, большинством азербайджанских голосов выкинули бедолагу в «козлятник». Киргизу засчитали техническое поражение.

И сутки напролёт чёрная от небритых лиц секция отмечала гортанными песнями заслуженную победу Санана Бакинского.


Самый длинный день

Когда-то давным-давно и на воле мы с друзьями уезжали под Малоярославец на лесную поляну отмечать самый длинный день в году. Несколько сотен парней встречали с подругами Купальскую ночь, водили огромный хоровод вокруг костра, прыгали сквозь стену огня, тешились в молодецких игрищах, гнали к речке огненное колесо и до утра славили Родных Богов. Особо счастливые всю ночь искали цветок папоротника и продолжали свой Род.

В лефортовском заточении я был на два года отрезан от лесных полян, однако это не мешало мне пусть и символически, но всё же жечь в камере огонь, возносить Богам требы и обливаться ледяной водой.

Сейчас же я в чёрном лагере, а это почти свобода. Почему бы мне не разжечь костерок и на костромской земле?

Начал с куклы. В швейном цехе промзоны мой товарищ, не раз выручавший меня с новой робой,  сшил мне набитый обрезками ткани манекен из белой ткани. Ни много, ни мало — в человеческий рост. «И как же мы его пронесём мимо вахты?» - удивился я, ожидая увидеть куклу максимум в полметра. «Оденем, и сам дойдёт», - успокоил мастер.

В воскресенье днём, когда штаб опустел от начальников, и дежурные на постах сосредоточились на обеде, весельчаки из «швейки» пошли через весь лагерь. Куклу они держали за руки. Ярило, пока ещё безликий, был облачён в робу, на голове красовалась зековская кепка - «феска», и мужики явно ловили кайф от зрелищного шествия. Они без проблем, на русское «авось» минули все посты, пряча куклу в небольшой толпе. «Вуду! Вуду пипл!» - раздавались крики. «Экстремисту друга сшили!» «Лучше бы ему подругу связали!» «Он же зек, не западло и друга.»

Я, не дожидаясь, пока остроумие зеков зашкалит, отобрал у них куклу, поблагодарил за участие и спрятал Ярило в каптёрке.

Планы подготовиться к празднику тихо провалились в самом начале.

Уже вечером, когда я поблагодарил мастера чаем с пряниками, он достал свёрток. Я развернул бумагу и скрыть восхищение даже не пытался. Длинный красный пояс, вышитый белыми узорами солярных символов с пушистыми кистями на концах — даже для воли он был шикарен. Я повязал пояс и почувствовал себя проповедником старых добрых традиций. Начинать рассказывать о них я был готов хоть сейчас, но, всё же, стоило подготовить и сам праздник. До солнцестояния оставалась ещё неделя, и я спешил. Тем более, что слухи о предстоящем языческом ритуале разошлись по лагерю в миг.

Знакомый татуировщик с удовольствием взялся изобразить лицо юноши, идущего на самосожжение. Понятное дело, он тут же напросился на праздник. 

Ребят с «лесопилки» я уговорил пронести тайком пару мешков сухой стружки для розжига священных костров. Ещё они пообещали сделать небольшое деревянное колесо. Узнав о священных кострах, число гостей увеличилось на бригаду работников пилорамы.

Дело упёрлось в дрова. Тащить их с промки в тайне от администрации было нереально. Я всё ещё наивно полагал, что о моих приготовлениях в штабе ничего не знают. Выручил наш «смотрящий» за отрядом — азербайджанец Салман. В бараке планировали менять сгнившие полы, и месяца два назад в лагерь завезли несколько кубов половой доски. Они были заботливо укрыты от дождя плёнкой и ждали своего часа. Когда в зоне вырубали свет, мужики нет-нет, но таскали дровишки для чифира. Узнав о моих трудностях, Салман сам предложил взять столько дров, сколько мне нужно. До сих пор не знаю, почему он мне помогал. До сих пор гадаю, почему каждый раз он здоровался со мной: «Зик хай, Экстро!»

Оставалось подобрать место для костра.

Наш двухэтажный белёный барак опадал кусками усталого кирпича и медленно погружался, словно тонул в костромскую болотистую землю. Трещины, одны другой толще, чёрными морщинами исчертили фасад. Барак чинили, латали и гримировали, выжимая из полуживого старика пользу, до последнего его вздоха. В конце-концов барак возьмёт свою жертву, прихватив на тот свет пару сонных неудачников. Но пока он трещал, хрустел, но держался.

Торцом к нему стоял его брат близнец. Между бараков ввысь тянулась металлическая стена  с хищным венцом «колючки». Возле неё, скрывшись от случайных инспекторов, я и задумал устроить временное Капище.

За день до торжества я в полштыка выкопал большой круг для главного костра. От него тянулся трёхметровый прямоугольник для костров поменьше. Заточку мне искать не пришлось, в руках был настоящий топор, чем я и наколол дров да нащепил лучин. Мужики с промки пронесли под робой несколько пакетов с белоснежной стружкой для розжига.

Я заранее приготовил требы: жменю риса, гречки, пшена и мёд. Кстати, мёд! По кругу должна ходить братина не только ведь с чифиром!

Пришлось всё бросить и идти к знакомому любителю браги. За незрячий и чуть скошенный глаз его прозвали Снайпером. Договорились, что к вечеру он приготовит несколько литров медовухи. С него напиток, с меня мёд и пригласительный на праздник.

Утром, в день солнцестояния, меня вызвали в штаб. Я шёл с тревогой. Не хватало мне снова «угреться» в изолятор, да ещё и накануне торжества. Но я всё ещё успокаивал себя, вдруг меня «шуманули» совсем по другому поводу. Стоило зайти в кабинет к высокопоставленному сотруднику, как стало ясно — все всё знают. Система оповещения работала в лагере на пять с плюсом.

Вопрос последовал прямой:

- Ты когда собираешься костры жечь, Мухачёв?

Мозг лихорадочно перебирал варианты ответов. Скрывать бесполезно, врать неохота, правда же не очень удобна.

- Когда вас не будет на смене, гражданин начальник, - сказал я.

- Смотри, лагерь не спали, - кивнули мне.

В барак я возвращался медленно, хоть ликующая душа требовала лететь. Акулы зоны всегда срисовывают зеков, идущих из штаба. Весел он или бледен, несёт ли что-то подмышкой, а может новая вещичка мелькнёт под робой — каждая мелочь даёт повод к размышлениям и интригам. Бывалый зек, как игрок в покер, все эмоции держит под контролем.

Всё складывалось один к одному, будто кураторы небес наконец-то вспомнили, что меня перевезли из Москвы в костромские болота. Уже проскочив дежурный пост, я вернулся и спросил инспектора:

- Вы сегодня на сутках, гражданин начальник?

- А что? - с подозрением спросил тот, кому я ещё неделю назад предусмотрительно подарил  футболку «Я русский».

- Праздник у меня сегодня, - честно сказал я. - Думал вечером тортик вам подогнать. А пока вы чаёвничаете, мы костерок небольшой зажгём. И почти сразу потушим.

- Будку мою не сожгите, - махнул рукой дежурный чуть ли не от сердца к солнцу.

Получив уже второе «добро» за час, я со спокойной душой вернулся в барак. На моей койке сидел Ярило.

Художник придал безликой кукле человечность, слегка отойдя, правда, от канонического изображения древнего русича. Большие томные глаза с чёрными зрачками в обрамлении длинных ресниц, издалека заметный нос, счастливая улыбка до ушей - вылитый продавец московских арбузов.

Проще будет сжечь, подумал я.

Возникла заминка с национальной праздничной одеждой для молодого Бога, идущего на огненное перерождение. Я, с долей жалости — но тем дороже жертва, - нарядил Ярило в небесный «Everlast».

К позднему вечеру зеки обычно разбредались по баракам, готовились ко сну или к ночному веселью. Но сегодня перед нашим бараком я увидел толпу. Одни гуляли туда-сюда, другие кучковались, третьи что-то обсуждали возле моего Капища.

Вдвоём с соседом мы принялись таскать горючий материал для костра. В центр круга я вбил длинный шест для куклы и вокруг него мы сложили шалашом главный костёр. Ещё три поменьше мы устроили в прямоугольнике на равном удалении друг от друга. И самый маленький, но священный костёр для жертв Богам я сложил чуть в стороне.

Народ с любопытством смотрел на наши приготовления, но помочь мне никто не вызвался. Пока я возился с кострами, в «локалку» зашёл «положенец» лагеря с блатной свитой. Его появление здесь было равноценно приезду мэра города на корпоратив.

Молодой русский парень — по виду и не скажешь, что он решает судьбы людей в колонии — подошёл ко мне, поздоровался и спросил, когда я начну празднование. Остроносые, до блеска начищенные туфли, чёрные брюки и чёрная же рубаха — всё вольное и качественное. В руках он держал фотоаппарат — немыслимый для зоны «запрет».

- Думал в полночь начать, - ответил я, - но судя по количеству и качеству публики, начну сейчас.

- Отлично, - улыбнулся он. - Есть в чём нужда?

- Потребуется тишина, - сказал я. - Это всё.

Он кивнул и вернулся к братве, что собралась у входа в барак. Половина из них была в солнцезащитных очках и все — в булых носках, неизменном атрибуте блатного арестанта.

Я пошёл за куклой, колесом и граблями.

По пояс раздетый и с закатанными до колен штанами я босиком вышел из барака. Красный пояс светился солнечным закатом и притягивал взгляды. Но, всё же, в центре внимания был несомненно Ярило. Кто-то смеялся, другие тянули к нему руки, сверкнула фотовспышка. За мной несли два больших таза с водой — будут вместо речки и, при случае, огнетушителями. В карманах лежал пакет с крупой в мёде и пара десятков цветных ленточек.

Крепко, чтоб уже не убежал, мы привязали к шесту Ярило. Чуть возвышаясь над толпой, он был вот-вот готов двинуть прощальную речь.

- Это кто, Джордано Бруно? - крикнули из толпы.

- Нет, это враг Экстремиста. - ответили там же, - Чем иголки втыкать,

лучше сразу сжечь.

- Одежду жалко! Экстремист, - кричали мне, - давай махнём на робу, всё равно ведь сожжёшь.

- Надевай Эверласт, - ответил сосед, - и залазь в костёр вместо куклы.

Толпа балагурила. Я стоял, улыбался и молчал. Ждал, пока все отшутятся. Чем дольше, тем лучше — небо стремительно темнело, ещё чуть-чуть, и будет красиво и ярко.

Но «положенец» поднял руку и негромко сказал:

- Хватит! Убили шум!

Не сразу, но все успокоились и замолчали.

Небо с редкими пёрышками далёких облаков сменило палитру голубых оттенков на бордо. Ещё минут двадцать и мягкий фиолет станет отличным фоном для золотого огня.

Люди сгрудились полукольцом вокруг шалашей дров и замерли в ожидании. К окнам барака прилипли десятки лиц. Как дети на ёлке, подумал я. В «локалке» их собралось под сотню. Здесь были все возможные для лагеря нации. Худые, но самые блатные грузины. Наглые, когда их много, азербайджанцы. Хитрые мастера интриг — армяне. Молчаливые и взрывоопасные чеченцы с дагестанцами. Вечно улыбчивые узбеки с таджиками. Кругленькие татары.  И все они — среди огромного разнообразия русских. Никогда ещё мне не приходилось выступать перед столь интернациональной публикой, да ещё и зеками, кто только и ждёт возможность придраться к словам.

- Здравия всем! - начал я. - Очень кратко, но мне надо рассказать вам, что именно сейчас здесь произойдёт. Иначе большинство из вас увидит в этом костре лишь костёр, а в кукле только куклу. А ради этого вам и не стоило приходить.

Я обвёл взглядом людей — они внимательно слушали, и я не видел тех, кто бы отвлекался. Это мне польстило. Я поднял голову и разглядел на небе любопытные звёзды.

- Мы на русской земле! - выпалил я им. - На земле со своей историей, верой и народными традициями. И в традиции русских людей — почитание Природы и Предков. Сквозь века прошли древние обычаи, о которых мы не забыли, не смотря на смену столетий, режимов и идеологий. Что ни зима — то  колядки, что ни весна — блины и Масленица. И редкий человек не знает о Купальской ночи.

Толпа молчала. Кто-то кивал моим словам, кто-то усмехался. Но молчали все. Меня прорвало:

- Сотни моих дедов прыгали через костры, сотни сотен славили Родных Богов, даже уже будучи христианами. Русское православие настолько плотно слилось и переплелось с русским язычеством, что уже неотделимо друг от друга, и любой русский глубоко в душе язычник. Он перекреститс\ и бросит соль через плечо или сплюнет, чтоб не сглазить. Поставит свечу перед иконой, но не забудет оставить на могилке и водку с хлебом. Всё это и есть — русская традиция, глубокая и крепкая связь времён.

- И сегодня я хочу отдать дань своим предкам, почтить природу, часть которой и мы сами. Возжечь огонь, провожая самый длинный день в году и встречая самую короткую ночь. Русский молодой бог Ярило, благодаря которому всё весной взрастает и набирает силу, от пшеницы в полях до солнца на небе идёт сегодня на костёр. Он вознесётся в светлый Ирий, обиталище родных Богов: Сварога и Перуна с Велесом, Лады и Макоши с Мореной и вернётся к нам следующей весной с дарами той ярой силы, без которой не родится ни один ребёнок на свете!

- А прыгая через костёр, человек очищается внутри, избавляется от налипших к нему косых взглядов и зависти, от возможных болезней, ненужных тревог и вероятных неудач.

- Вода и Огонь — две стихии творят чудеса в Купальскую ночь. И проверить мои слова на деле легко — нужно всего-лишь прыгнуть в огонь.

Я замолчал, переводя дух. Говорить я только начал, но из толпы выкрикнули:

- Так давай начнём!

- Что делать-то?

- Зажигай!

Сочное небо летнего вечера стремительно тускнело, и лагерь погружался в сумерки. Почему бы и не начать?

- Итак, мужики! - крикнул я, доставая мешочек с требами и цветные ленточки. - У кого какие проблемы — подходим, не стесняемся. Всё решим, от почти всего избавим! Ленточку вяжем на узелок, вместе с ней уйдёт и хворь, душевная и телесная. Думаем об этом, хотим, мечтаем и верим! И всё уйдёт!

Я подошёл к кукле и привязал к её руке длинную зелёную тесёмку. Думал о том, что моя дочь, славящая Ярило — Ярослава, болеть точно не должна. Как не стоит болеть и моим родителям, жене, сестре. Пусть их беды сегодня развеются вместе с дымом.

Я передал ещё одну ленточку соседу, и тот повязал её с другой стороны. К нам потянулись руки, одна — другая, и ленточки тут же кончились. Их стали рвать на части, кто-то снял шнурки сетуя, что мы не позаботились о гостях. Через минуту Ярило затрепетал на лёгком ветру разноцветными флажками.

Пока люди с лёгкими ухмылками вязали тесёмки, я разжёг маленький костерок, что стоял в стороне. Сухая стружка захрустела, огонь перепрыгнул на лучинки, от них занялись дощечки потолще. С этим огнём я должен был остаться один-на-один и, словно закрыв его от порывов ветра, я встал спиной ко всем на колени и кинул в священный костёр жменю медового зерна. Слава Роду! Слава Предкам!

Костёр затрещал, струйкой дыма унёс в небо мою жертву, и я, радуясь чему-то настолько призрачному, что не решился бы передать своё чувство словами, облизал сладкие пальцы, взял горящую деревяшку и подошёл к Яриле. Люди отступили на пару шагов от края выкопанной в земле площадки и смотрели на огонь.

- Боги с нами, мужики! - заявил я. - Не волнуйтесь ни о чём! Я чувствую, вас дождутся! Сегодня многие беды исчезнут в огне. Верьте мне — это так!

Я сунул факел внутрь большого шалаша, вскинул руки и крикнул:

- Слава Богам!

Огонь потух.

- Вот же бля! - не удержался я и кинулся к маленькому костерку за ещё одной головёшкой.

Так обделаться!

Но когда я повернулся к Яриле, у того уже занялись огнём ноги. Чудеса да и только, улыбнулся я толпе, будто так и было задумано. Боги со мной.

Из толпы вынырнул Снайпер с двумя пластиковыми десятилитровыми канистрами в руках и деревянной миской подмышкой:

- Я вовремя? Чего меня не дождался? Бухаем?

- Вовремя! Только начали! Нет, не бухаем. Вкушаем во славу Предкам, -

обрадовался я Снайперу. - Разливай!

И пока огонь набирал силу, перескакивал на соседние шалаши дров и превращал синий «Everlast» в горящие лохмотья, я пустил братину с медовухой в толпу.

- Пусть каждый, кто делает два глотка, - крикнул я, - подумает о свои родителях, дедушках и бабушках, о том, что сейчас они здесь рядом с нами. И не важно, живые они или уже с Богами! Они с нами, и мы пьём за них. Слава Предкам!

Немного браги на землю, брызги в огонь, два глотка в себя и дальше, в круг. Братина пошла по рукам. Снайпер пошёл с канистрой по рядам толпы.  Я вернулся к гудящему в полную силу костру.

Ярило с головой скрылся в огне. Дерево трещало и сыпало искрами выше крыш, выше неба и звёзд. Деревянное колесо тоже полыхало в костре и я, схватив его за маленький кусочек ещё не охваченного огнём места, повернулся к толпе и с криком во всё горло: «Расступись!» запустил в неё колесом. Огненный символ круговерти помчался под небольшой склон, разрезая толпу на две части. Слава богам, никого не задело.

Все с удивлением смотрели на колесо, пока оно не встретило кирпич и не вспыхнуло салютом разлетевшихся осколков. Пока толпа не очухалась и не завозмущалась, я поднял над головой таз и вылил на себя холодную воду. Разгорячённое тело дрогнуло, я непроизвольно охнул, бросил на землю таз и прыгнул в огонь.

Десять лет назад, ровно в этот час я так же бросался в гигантский костёр на берегу Иртыша. Нырнув в прохладу реки, я бежал назад и снова мчался с друзьями сквозь огненную стену священного костра.

Ради моей первой Купальской ночи я летел из Москвы в далёкий Омск, где с общиной инглингов-Родноверов участвовал в древних ритуалах. Огромный меч Перуна — двухнедельный плод труда плотников и резчиков возвышался из прибрежного песка на десяток метров и полыхал ярким пламенем. Вокруг горели костры поменьше, и сотня девушек с парнями водили хороводы, прыгали через огонь, плели венки и запускали их на плотиках со свечками в тёмные воды Иртыша.

С инглингами мне больше встречаться не довелось, но родные праздники отмечаю до сих пор, где бы они меня ни застали — в асфальтобетонной Москве или за лагерной колючкой в костромской тайге.

Приземлившись на другой стороне костра с чёрной от задетой головёшки коленом, я вскрикнул: «Слава Богам!» и прыгнул назад. Мгновенно обсохшее тело слегка опалилось, запахло горелым волосом, но это — мелочи, небольшая жертва ради возвращения полузабытых традиций. В третий раз я прыгал уже не один. Моя довольная физиономия затянула в костёр ещё несколько человек, однако большинство всё же пришло на праздник, как в кино. Я не огорчался — пусть смотрят и обсуждают. Пусть помнят.

Вдруг на входе в «локалку» раздались вопли:

- Эй! Вы что?! А ну туши! Туши костёр, я сказал!

Все оглянулись на перепуганного инспектора, совсем не того, кого я «подкормил» в конце дня. «Фишкари» - часовые от братвы — отвлеклись на меня и неусмотрели сотрудника. С учётом того, что в «локалке» был весь блаткомитет, я подумал, что «фишкарям» точно не поздоровится.

Инспектор махал руками, но в толпу не шёл. Я закричал ему в ответ:

- Всё, всё начальник! Закругляемся! Уже тушим!

Но зеки продолжали подходить к костру и прыгать, хоть разок, хоть через краешек, но на всякий случай, а что если и правда отвалится болячка, повезёт в картах, дождётся жена, да и просто весело после браги, задорно.

Я пошёл искать в траве грабли. Инспектор убежал.

Сосед хитро улыбнулся и громко сказал:

- Экстремист обещал кое-что показать!

Я вернулся с граблями:

- Обещал. Покажу.

В вырытом прямоугольнике я принялся раскидывать горящие деревяшки, прибивать огонь и готовить угли. Остатки тряпок от сгоревшего Ярилы я отгрёб в сторону и туда же сложил ещё не прогоревшие головёшки. Большое пространство превратилось в багрово-мерцающий ковёр. То тут, то там вспыхивали язычки пламени, и сосед подбегал к ним и стучал граблями по огню, сбивая пламя. Земля потрескивала, и собравшийся было разойтись народ снова встал полукругом. «Положенец» вскинул фотоаппарат. Я вылил полтазика на останки Ярилы, и тот густым облаком взвился над лагерем. Остальную воду я выплеснул на подгоревшего себя и подошёл к границе между прохладной, надёжной землёй и жаркими углями, куда рациональное сознание очень не хотело идти. Но уж сейчас «врубить заднюю» было совсем невозможно. И спешить нельзя — несолидно. Я обещал ходить по углям, а не бегать. Мозг лучше отключить, ибо ойкать от возможных ожогов никак нельзя.

Я посмотрел поверх голов и расслабился. Вдох, выдох, безмолвие, безмыслие, «отключить ноги» - вперёд. Слава Богам!

Три метра в одну сторону. Не спеша в другую. И так же легко и безмысленно обратно, навстречу людям. Ступни не чувствовали жара, и на душе было полное спокойствие. В этот миг я снова был счастлив.

Рёв сирены мы услышали, когда я обернулся на угли в последний заход. «Фишкари» на этот раз отработали за весь вечер — их крик «мусора к нам!» по-моему слышно было даже в посёлке за зоной. К нам мчался пожарный тарантас.

На промзоне за штабом стояла деревянная пристройка — местное пожарное депо. В нём служили — отбывали наказание — несколько зеков из «козлятника». Начальствовал над ними капитан внутренней службы огромных размеров со словарным запасом из единственной фразы: «Не положено!» Казалось, он только и мечтал о том, как что-нибудь потушить. Фанатичный огнеборец круглосуточно ходил в набеги на лагерь, порой даже переодеваясь в робу зека. Поймав неосторожного курильщика в секции отряда, он беспощадно его наказывал. В лучшем случае — высыпанная пепельница на подушку, в худшем - «пятнашка» изолятора.

Самым же любимым развлечением капитана было промчаться по лагерю на стареньком, но всегда свежевыкрашенном и отдраенном до блеска красном ЗИЛке и с секундомером в руках наблюдать за муравьиной суетой подопечной ватаги. Потные от страха и потуг зеки в затёртых брезентовых плащах и белых касках в спешке разворачивали рукава шлангов и тушили в бараках условные пожары. Эти нежданные спектакли всегда собирали аншлаги. Ротозеи с удовольствием зубоскалили, улюлюкали и призывали пожарных учиться делать друг другу искусственное дыхание «рот в рот».

Но в этот вечер заместитель начальника колонии по пожарной безопасности примчался тушить настоящий огонь. Его час пробил!

Братва с «положенцем» благоразумно ретировалась — шмоны в процессе пожаротушения были обычным делом. Толпа быстро редела, но прятаться я не спешил. Робкая надежда объясниться и избежать будущих проблем с администрацией всё ещё тлела, как уголёк под моей пяткой.

Но капитан был настроен решительно. В считанные минуты, переваливаясь на ухабах и ослепляя фарами остатки моих гостей, в открытые ворота ввалился неуклюжий ЗИЛ. Пожарная команда тренированно замельтешила вокруг автомобиля, и в сторону как назло снова вспыхнувших углей упёрлись хромированные стволы брандспойтов. Для полноты картины не хватало только команды: «Пли!»

Кто-то из ещё неушедших гостей заголосил: «Э-э! Вы чё творите, козлы? Завтра ведь будете перед братвой отвечать!» Зеки в плащах и касках отводили глаза, их орудия уже были готовы опуститься к земле, но капитан, вращая базедовыми глазами повернулся и зарычал: «Ты мне это в лицо скажи! Где ты?» И, опережая мой выкрик: «С праздником, гражданин начальник!», он скомандовал кому-то: «Давай!»

У одного из пожарных шланг тут же вырвался из рук и, под смех зеков заметался по земле, ускользая от горе-тушителя. Но другие направили крепкие струи в сторону Капища, в миг разметав остатки угля во все стороны.

Я дёрнулся к бараку, подскользнулся, упал, краем глаза узрел капитана, схватившего с земли шланг и, стоило мне подняться, тут же снова упал, но уже сбитый в бедро тугой струёй. Подхлёстываемый водой, я кое-как влетел зигзагами в барак и скрылся за дверью. В барак один за другим забегали мокрые зеки — капитан развлекался, «расстреливая» мирных жителей колонии.

Не обращая внимания на потоки воды с одежды и лужи под ногами, мы смеялись, толкали друг друга наружу и радовались происшествию, словно мелкая хулиганистая ребятня.

Наконец, мы пошли в секцию, где нас уже ждал заботливо сваренный семейником чифир. Переодевшись в сухую одежду, мы снова погнали братину по кругу и с тревожным любопытством вглядывались в окно.

Ретивый капитан, столь ярко завершивший наш праздник, орал на свою команду, что уже сворачивали шланги, и пинками подгонял особо неловких.

«Смотрящий» за отрядом, остановив меня, пошёл «разруливать» вопрос с гражданином начальником. Через пять минут пожарная машина укатила на базу. Чуть позже ушёл и капитан. Ему ещё предстояло составлять отчёт об успешной ликвидации самовольно разведённого открытого огня на территории исправительной колонии.

Я же совсем не думал о том, что завтра меня ждёт в штабе «разбор полётов» с громкой руганью в целях профилактики. Я ещё не знал, что в оперативном отделе мне будут самодовольно демонстрировать свежий фотоотчёт о прошедшем празднике. Я даже не мог и предположить, что блатные интриганты попытаются предъявить мне празднование даты нападение фашистской Германии на Советский Союз. Я не беспокоился о будущем и не печалился о вчерашнем. Я ловил счастье в мгновении сего дня.

Веселились и пели хмельные друзья. Купальская ночь удалась.

Штурм

- Штурм! – хрипнула рация.

Большой палец вдавил кнопку дверного звонка. Незваный гость в звании майора невольно засмотрелся на глянец собственного ногтя, залюбовался. Звонок не работал. Минуты через три он об этом догадался и чертыхнулся.

- Ну что там? – снова затрещал голос в рации.

- Никто не открывает – удручённо ответил майор.

- Бл***! Конец связи!

Молодые оперативники из группы захвата расслабились и подпёрли плечами стены подъезда. На ступеньке лестничного пролёта сидели, прижавшись друг к дружке две девушки. Надо же было так влипнуть! Возвращались под утро с дискотеки и неожиданно для себя стали понятыми. Экстази отпускало, клонило в сон и было боязно. Из разговора оперативников они знали, что за дверью скрывается опасный преступник-экстремист.

Вдруг приоткрылась соседняя дверь, и из-за неё показалось сморщенное лицо старушки с жёлтыми белками глаз.

- Да дома они, дома! – проскрипела бабка – Никто никуда не уходил, я бы заметила. Стучите громче!

С этими словами она скрылась за дверью, но закрыть её не смогла из-за просунутого ботинка оперативника.

- Бабуся, кофейком угости!

Перед металлической дверью, обитой дерматином, вот уже полчаса сидел на корточках старший лейтенант в штатском и заглядывал в замочную скважину. В щёлку было видно кухню, в окне которой сумерки постепенно сменялись ярким рассветом. Большой стол занимал всё пространство. Больше ничего разглядеть не удавалось. Лейтенант сменил уставший глаз соседним, уже отдохнувшим. Он представлял, будто смотрит сквозь оптический прицел, но вопрос подошедшего майора вернул его в реальность старого подъезда.

- Ну что там?

- Пока ничего, - ответил лейтенант и стал кричать в замочную скважину, - Флай! Антон! Ну открой, ты же дома, мы знаем!

Его глаз снова прильнул к двери, а рука забарабанила по дерматину, выбивая ритм популярной мелодии.

- Не вздумай покинуть наблюдательный пост, - приказал майор. А я за слесарем пойду.

Неизвестно что подумал лейтенант, но в слух буркнул:

- Есть не покидать пост. Флай, открывай! – снова застучал кулак.

На 9-ом этаже проскрежетали двери лифта. Из него вышел участковый со слесарем местного ДЭЗа. Девицы принялись канючить:

- Может, мы домой пойдём? Спать хотим, в туалет надо.

- Сидеть! – раздражённо рявкнул подошедший майор. Он явно не предполагал, что «штурм» так затянется. По другим адресам уже два часа шли обыски, у него же как-то не заладилось с утра. – Вот эта дверь, - ткнул он пальцем, - вскрывайте!

-Документик бы, – замялся слесарь, глядя в пол.

На лбу майора выступила испарина, глаза стали краснеть. От скандала с избиением слесаря спас участковый. Что-то шепнул тому на ухо и подтолкнул к двери. Слесарь достал инструмент и принялся ковырять замок.

Оперативник, утирая слезившийся от перенапряжения глаз, докладывал по форме:

- Объект в помещении! Зашёл на кухню, поджарил яичницу, посидел за ноутбуком, съел яичницу, показал мне язык и скрылся из сектора обзора. Разрешите идти?

- Вали отдыхай, а то переутомился смотрю, - так же по форме ответил майор, - и позови группу захвата, будем объекту язык вырывать.

«Себе его вырви», - почему-то подумал лейтенант, но вслух гаркнул:

- Есть звать группу захвата! Служу Отечеству!

В квартиру кубарем вкатились два худощавых опера с старыми ПМ-ками в потных ладонях.

- Чисто! – крикнул первый, заглянув на кухню.

- Чисто! – отозвался эхом второй из туалета.

Перед ними была закрытая дверь в спальню. Из груди рвалось сердце, перед глазами промелькнуло беззаботное детство.

- Давай! – шепнул первый.

- Почему я? – засомневался второй.

Сзади тихо подошёл майор с черной папкой, прижатой к груди:

- Вперёд, – кивком головы приказал он.

Дверь в спальню распахнулась, оба опера влетели было в небольшую уютную комнату, но застыли на пороге. На широкой, аккуратно застеленной пледом кровати сидела счастливая молодая семья: папа, мама и маленькая дочка. Они играли в нарды. Девочка кинула кубики.

- Твой ход, - произнёс молодой человек и поднял взгляд на оторопевших оперативников. – Здравствуйте, а вы кто?

Из-за спин выглядывал майор. Он смотрел на экран включённого телевизора. Там, с нескольких скрытых видеокамер, установленных в подъезде и коридоре, демонстрировалось лайв-шоу «Бархатная контрреволюция».

- Ну сука! - выдавил майор. – На пол всех!

Сантиметр

У Малыша была мечта. До почётного титула «Мистер бицепс ИК-2» ему не хватало злосчастного сантиметра. За полгода до моего приезда в колонию и знакомства с Малышом, из лагеря освободился дядька с полуметровым охватом правой “банки” и, номинально, Малыш уже был чемпионом. Но он хотел, мечтал, стремился получить звание самой большой бицухи за всю историю лагеря.


Малыш методично “рвал” железо в спортзале, сметал кашу в столовой, не брезгуя пайками тех, кто отказывался от еды, штудировал журналы с качками и экспериментировал с программами занятий. В результате у него росли ляжки, медленно, но зловеще увеличивался и без того немалый объем груди, шея практически исчезла и бритый наголо череп плавно перетекал в плечи. Бицепс же замер на 49 см и муки Малыша игнорировал. В его снах он даже сдувался до неприлично малых размеров.

Отдыхал Малыш на втором ярусе в соседнем от меня “проходняке”. Каждый раз, когда он забирался наверх, хлипкая конструкция скрипела и стонала, а я с любопытством наблюдал за выражением лица соседа снизу. Я бы там спать поостерегся.

Мой частый гость, Малыш, книги не любил, сигареты презирал, от алкоголя не пьянел, но подчистую съедал пряники с печеньем, и продавливал мне кровать так, что приходилось снова и снова натягивать пружины.

Однажды я заявил ему:

- Я знаю как тебе стать мистером "Супербицепс".

Малыш снисходительно улыбнулся. И правда, куда уж мне с телосложением Буратино давать советы профессиональному бодибилдеру.

-Почему бы тебе не воспользоваться стероидами? – спросил я. – Тебе ведь нужен всего сантиметр. Или затяни себе спортпитание.

Малыш сморщил нос.

- Я тянул. И протеин, и креатин, и эль-карнитин, и…

Далее Малыш перечислил десяток ничего не значащих для меня названий: для набора массы, сжигания жира, ускорения метаболизма.

- И ты всё это ел? - покачал я головой.

- Не всё, но многое, - подтвердил Малыш. – Моя матушка – директор на мясокомбинате, присылает всё, что прошу, от колбасы до протеина. Но стероиды она загнать не сможет.

- Почему? Дорого?

- Дело не в цене, есть и дешёвые препараты. Она шлёт посылки из Молдовы, а через границу стероиды так просто не пускают. Огромная куча заморочек, - вздохнул он.

Я протянул ему лист бумаги и карандаш.

- Напиши, что тебе нужно. В пределах разумного. Я постараюсь помочь.

Малыш замер и, не без подозрений, посмотрел на меня. Мозг зека всегда и во всем ищет подвох, так уж устроен зек, если у него есть мозг.

- А что взамен? - наконец догадался спросить он.

- Что за коммерция? - деланно возмутился я.  - Ничего не надо, совсем ничего. Но если я достану, то в качестве благодарности ты мог бы взять надо мной шефство.

- Что взять? - не понял Малыш.

- Я тоже хочу заниматься в спортзале. Мне нужен конкретный результат за определенный срок. Будешь моим тренером? - спросил я.

- Согласен! - Малыш сжал мне руку своей лопатой.

- Но без стероидов! - добавил я, прежде чем Малыш углубился в глянцевый журнал с голыми мужиками в стрингах.


Я сел за письмо друзьям в Москву. Спустя час Малыш вернулся с небольшим перечнем, отдал его мне и поинтересовался:

- А что именно ты хочешь получить от занятий?

Думал я недолго, сказал первое, что пришло на ум:

- Ровно через полгода я должен подтягиваться на турнике тридцать раз.

- А сколько ты подтягиваешься сейчас? - спросил он.

Я пожал плечами. На воле я ходил в спортзал, но два года тюрем и этапов не пошли мне на пользу.

- Идём! - махнул головой Малыш.

- Прямо сейчас? - удивился я.

- Ты же взял список, - резонно заметил Малыш. - Время пошло.


У торца барака местными умельцами был сооружён спортивный уголок: турник, брусья, наполовину вкопанные в землю покрышки от грузовика. Кто-то отжимался, прыгал на скакалке, тягал каменные блоки вместо гирь. Иногда у меня складывалось впечатление, что я попал не в исправительную колонию, а в олимпийскую деревню с лицензией на игровую деятельность. Немало севших наркоманов здесь ударялись в спорт и, освободившись, меняли героин на протеин. То есть лагерь, всё-таки, был исправительным!

Мы подошли к турнику. Я вытер вспотевшие ладони, повис червяком и чудом вытянул шесть раз.

- Есть шанс? - спросил я, отдышавшись.

Руки с непривычки горели, и я уже втайне надеялся, что Малыш не станет со мной связываться.

- Конечно! - воскликнул мой тренер. - Здесь восемь из десяти и до турника не допрыгнут, а у тебя есть задатки. Главное - желание, а результат будет. Вечером разработаю спецпрограмму и завтра в спортзал. Ищи кеды, шорты и литровую бутыль для воды.

Я обречённо вздохнул и поплёлся в барак бездельничать в свой последний ленивый день.


Утром Малыш стащил с меня одеяло за пять минут до подъёма.

- Ты охренел?! - шёпотом заорал я.

- Зарядка в программе до завтрака,- невозмутимо ответил Малыш и за ноги стащил меня с койки вместе с подушкой, одеялом, матрасом – всем тем, за что я цеплялся, всё ещё не веря в перемены к лучшему. Я прикусил язык, лишь бы не обматерить его вслух.

За завтраком я вяло ковырялся в миске с сырой кашей и, в конце концов, отодвинул её в сторону. Малыш сидел напротив и приступал уже ко второй порции. Он вернул мою миску назад.

- Ты должен есть! Каша – это медленные углеводы. Хочешь быть сильным, рельефным, мощным и подтягиваться как монстр – ешь всё, что дают. Старайся жевать тщательно, но есть быстро. Через сорок минут после физических нагрузок в организме образуется «углеводное окно». А кормят здесь как раз ими. Так что жуй кашу, а то…

Малыш сжал кулак, который оказался чуть меньше моей головы и, для закрепления материала слегка ткнул меня в скулу.

Возразить мне было нечем. За недостающий сантиметр его бицепса он бы запихал в меня завтрак силой, и мы оба это знали.


После завтрака Малыш развернул на столе большой лист бумаги с подробным планом занятий. Шесть месяцев, три раза в неделю по два часа в день. Я ещё рассматривал незнакомые словосочетания: «французский жим» или «становная тяга», когда Малыш нарочито хрипло произнёс:

- Теперь твой девиз: «No pain – no gain!» или «Нет роста без боли». А название нашей программы – «Кровавый пот».

Я впервые посмотрел на Малыша серьёзно.

- Напомни, ты за что сидишь?- спросил я.

- Забил друга в котлету, -  улыбнулся он.

- Насмерть?

- Ещё бы! - расправил плечи Малыш

- За что?

Малыш помолчал, вспоминая то ли настоящую причину, то ли её судебную версию.

- Разочаровался я в нём, - буркнул Малыш.

Спортзал в лагере был такой же, как и сам лагерь: грязный, убогий, но романтичный.

Стараниями энтузиастов помещение в сто квадратов заполнили железяками, шестерёнками, какими-то запчастями от трактора. Всё это называлось: «спортинвентарь ИК-2: гантели и штанги различных весов». На полке хрипел магнитофон. С рекламного плаката мужик без шеи предлагал какое-то средство от геморроя.

Десятка полтора накаченных зеков то и дело подходили к тусклой зеркальной плёнке на стене, вертелись возле неё и угрюмо рассматривали свои рельефные тела. В зеркале они выглядели чуть шире. 

За тренерское дело Малыш взялся энергично, не забыв измерить мои параметры. Таблицу будущих достижений он озаглавил: «Я сдох, но сделал!»

«Не маньяк ли?» - думал я.

На первом же занятии я познал сакральную суть слова «позор». Среди посетителей я выделялся особой худобой и сутулостью, жался к стенке и без труда читал мысли окружающих: «Вот обсос!»

Однако они не знали, что я здесь надолго.


Со второго занятия Малыш тащил меня в столовую на себе, а на третье, четвёртое и вплоть до двадцатого он гнал меня в зал пинками. Отмазаться не помогли бы ни паралич, ни кома, ни смерть.

Постепенно я втянулся. А вскоре уже получал удовольствие от маленьких, но тяжких побед. Оросив турник, как клинок, своей кровью из лопнувших мозолей, я понял смысл названия нашей программы. Чуть позже Малыш показал мне статью в журнале, где огромный негр отзывался о турнике, как об «адской машине». Я полностью был с ним согласен.

Через полтора месяца я уже тягал разминочные веса Малыша, ещё через месяц я впервые посмотрел в зеркальную плёнку. Ещё через месяц я подтягивался пятнадцать раз с полупудовой железкой на поясе. Ветераны спортзала жали мне при встрече мозолистую руку и обсуждали мою программу. Я прибавил десять кило мышечной массы, где каждый грамм был выстрадан. На новичков я поглядывал с надменностью, одёргивая себя воспоминаниями о собственной недавней ничтожности.


Однажды из медсанчасти позвонили. Счастливый, Малыш умчался на уколы. Всё, что он заказал, ему прокололи за месяц, и бицепс наконец-то сдвинулся с мёртвой точки. Он рос гораздо медленнее сисек и задницы Малыша, но рос.

Как-то ко мне подошёл грузин Заза из братвы.

- Будь аккуратен со своим тренером, - кинул он.

- Ему дали задание придавить меня штангой? - пошутил я.

Заза прищурил глаза, грузин был без настроения. Быть серьёзным в общении с блатными у меня получалось плохо. Мне всё время казалось, что они играют во что-то такое, правила чего знают только они. Мою шутку Заза оставил без внимания.

- Малыш слишком часто бегал в штаб, да ещё в «одинокого», - с лёгким акцентом сказал он. - А в лагере «постанова» - одному там не сверкать, об этом на всех «сходняках» мужикам доводят. Да и что ему там делать?

Голос у Зазы был равнодушно-ровный, ноль эмоций. Но я знал – под маской клыки.

- Мы дёрнули его к себе, - продолжал Заза, - плеснули кипяточком, и эта куча дерьма поплыла. Заплакал - баба лысая, и рассказал нам, что стучал операм звонче дятла. И знаешь на кого, Экстро?

Я молчал и хотел уйти. Но стоял и слушал бывалого «бродягу», контрразведчика от братвы.

-Он был «кумовкой» конкретно по тебе, - помедлив, сказал Заза. - А сливал тебя за колбасу. Мы-то думали откуда он «варёнку» тащит, она же под запретом. Оказалось у него «зелёнка» из штаба на жрачку за горячие новости о твоей жизни.

- Это он сам рассказал?- не верил я.

- Сам и при всей братве, - подтвердил Заза.

- Но зачем?!

- От кишкоблудства до жопотраха один сантиметр, Экстро, - процедил старую истину Заза и брезгливо сплюнул.

Я смотрел на его плевок и видел, как в пузырьках слюны зарождались и умирали Вселенные. Всё было как всегда – скучно и обыденно.

- И что теперь с ним будет? - спросил я.

- Что бывает с сукой? - сделал удивлённый вид Заза, блеснув белками. - Определим, получит своё и выкинем в «козлятник». Пускай живёт среди своих.

Заза помолчал, раздумывая, и добавил:

- Недельку-другую он ещё поживёт при людях, посливает «дезу» операм. Но это строго между нами, Экстро!

Грузин ушёл не прощаясь.

На следующее утро Малыш, вопреки обычному, ко мне не подошёл. Я заглянул к нему в «проходняк».

- У нас изменения, Малыш, - сказал я.

Он напрягся, но промолчал. Обе его руки, от запястья до локтей были забинтованы.

- Программу надо сократить до двух недель.

Малыш удивлённо посмотрел на меня и спросил:

- Сколько в прошлый раз?

- Двадцать шесть.

Он встал, достал из под койки спортивную сумку и кивнул:

- Сделаем!

Тюремный спорт

«О, спорт - ты жизнь!», но не везде.

Например, в переполненной тюремной камере активный спорт человека губит. Люди вокруг потеют, их вещи в постоянной стирке и сушке, старые бетонные стены зачастую покрыты плесенью, а с потолка круглые сутки летит белёсая пыль. Да и табаком зеки чадят без стеснения прямо в камерах…

Бывало, «заедет» в такую «хату» спортсмен, продолжит свои вольные тренировки в бешеном темпе, а нормальное питание и свежий воздух он ведь с собой не привёз. Полгода пройдёт и, кхе-кхе, привет астма, бронхит, пневмония, туберкулёз.

Опытные зеки мне говорили об этом с первого же дня моего заключения. Я к ним, конечно, прислушивался, но, всё же, надумал рискнуть. И спорт в тюрьме забрасывал только во времена редкой хандры. С помощью спорта из неё же и выходил.

Но спорт спорту рознь, и знать, что идёт в тюрьме на пользу, а что нет следует ещё на воле. Или вы так уверены, что за решёткой не окажетесь? Наивные…

Для начала я убедил себя, что занимаюсь не спортом, а физкультурой. И уже поэтому он мне повредить не может. Если же думать, что заболеешь - по-любому заболеешь. Со спортом или без.

В начале моей отсидки мне приходило очень много писем, в том числе и с советами о здоровье от бывалых сидельцев. Выбрать было из чего. Некоторые техники я взял из этих посланий и практикую их и по сей день.

Попавшийся среди множества сокамерников китаец с кучей книг о мужском здоровье довершил мои знания. Он же сформулировал и главную цель всех физических упражнений в тюрьме - это НЕ мышечная сила и выносливость, а сила воли и психическая уравновешенность. Он уверял, что за спокойствием ума придёт и здоровье тела. Я ему поверил и расписал свою программу на всю оставшуюся жизнь. 

Каждое утро я начинал с того, что выпивал стакан тёплой, чуть подсоленной воды. Пока довольный живот просыпался к завтраку, я время зря не терял. Тёр друг о друга ладони, прикладывал их к закрытым векам и, минут пять, вращал глазами, вычерчивая те или иные геометрические фигуры. В мире дрянного освещения, книг и компьютерных гаджетов эти пять минут, пожалуй, наиважнейшие из всех.

Следующие пятнадцать минут уходят на дыхательные упражнения. Их цель - не лёгкие, по крайней мере в тюрьме, а снова живот и всё то, что находится под диафрагмой. Эдакий массаж внутренних органов. Как правило, он кончается позывами в туалет - это и есть то, что мы называем добрым утром. Китаец же шёл дальше - он запускал под рёбра пальцы, что-то там разминал, лез ими сквозь живот чуть ли не до позвоночника, уверяя, что именно так и следует дружить с самим собой. Я ему верил, но повторять не спешил. Это был уже высший пилотаж.

В тюремном мире от подъёма до завтрака время небольшое и хватает его разве что на вышеописанное. Сейчас же я завтракать не спешу, около часа ещё уходит на практику асан йоги. Если мне придётся работать по графику, то я научусь вставать ещё раньше, чтобы моя практика моею и осталась бы.

Не так важно, тюрьма, транзитный централ или лагерь сейчас ваш дом - заниматься собой можно даже будучи замотанным в кокон скотчем. Имя спасительной техники - изометрия. Или «техника железного Самсона». Её основное достоинство в том, что силовое действие можно совершить при полном отсутствии движений за счёт силы сухожилий и предельного напряжения мышц.

Только представьте: над вами измываются оперативные сотрудники, связали вас по рукам и ногам, засунули под лавку полностью обездвиженным, а вы и рады. Занимаетесь себе изометрией, поочерёдно напрягая мышцы от стоп до шеи и улыбаетесь от такой прекрасной возможности лишний раз «потренькаться». Ну не сказка ли?

Так же действуем и в ШИЗО, где любую попытку активно поотжиматься частенько пресекают занудные инспектора. Полотенце есть везде. Пусть это и не цепь Самсона, но и обычная тряпка может стать нашей гирей или штангой. Любите «отжимушки»? Упали в «планку», полотенце через спину, зажимаем в кулаках и пытаемся встать, разорвав полотенце. Десяток подходов - и руки трясутся. Так и сяк напрягаем мышцы по максимуму, «рвём» полотенце, зажимая его то руками, то ногами и радуемся жизни. А что ещё делать в ШИЗО?

Ну и наконец - моя любимейшая растяжка, плавно перешедшая в комплексы асан йоги. Китайский шпион говорил мне: «Тон-сан! Ластягивайся всегда - и молод ты тозе всегда!». Я посмеивался над его произношением и тянулся, тянулся, тянулся. Десять минут или полчаса - это время у нас есть всегда, независимо от того, сидим ли мы в купе «столыпинского» выгона или в офисе за столом. Потянуться к небу и наклониться к земле - много труда не составит. Полчаса времени в день - и «мостик» со шпагатом ваши по жизни. А вместе с гибкостью позвоночника, раскрытыми тазобедренными суставами и другими «ништячками» здорового тела вы обретёте и то самое психическое здоровье, о котором уже и не мечтает большинство из нас. Вольных, кстати, людей.

Самое тяжёлое во всём мною описанном - это заняться собой прямо сейчас. Но именно так и вырабатывается та сила воли, о которой мне когда-то рассказывал сокамерник, охотник за секретами ЗРК С-300.

И не забываем, друзья, о столь важной пятиминутке перед сном для любимых, но усталых глаз, с которой мы и начинали наш самый лучший день.

В райских кущах вы сейчас или в адском котле - здоровья вам!

Масленица по ту сторону


В «чёрный» лагерь меня привезли в конце января. После трёх недель карцера с мокрыми стенами и наглыми крысами я «поднялся» в зону с мыслями о вольных блинах, жарких кострах и девичьих хороводах.

Конечно же, ни блинов, ни русых красавиц в лагере я не встретил. Печенья, правда, было вдоволь и опытная «девушка» предлагала скрасить вечера, но всё это было что-то не то. Душе чего-то не хватало. И тут подоспела масленица.

Наш лагерь удовлетворял притязаниям всех российских конфессий. Напротив штаба красовалась просторная деревянная церковь, вход в которую на Рождество и Пасху был открыт до полуночи. Чуть позже рядом с ней начнут воздвигать и колокольню. В одном из бараков была обустроена молельная комната с коврами на полу, и пару раз в день оттуда разносился призыв муэдзина. Но и вне молельной комнаты в бараках то тут, то там правоверные читали Намаз. В медсанчасти лагеря кабинет психлаборатории с эротическими обоями был отдан под медитации. Христиане, мусульмане и единственный на всю зону буддист имели свои помещения для обрядов и тем были несомненно довольны.

Не доволен был я. В лагере не было капища.

Давным-давно, ещё до своего ареста, я несколько лет подряд ездил весной за город, где мы с сотней ребят и девчат в русских нарядах палили костры, штурмовали снежные крепости и водили хороводы. В гостях у знаменитого кругосветного путешественника Виталия Сундакова мы пускали по кругу братину с медовухой и угощали друг друга вкуснейшими блинами. Приносили на сооружённом Капище требы и славили Богов. Отдыхали и веселились.

Я так сильно привык к этим праздникам, что оказавшись в тюрьме, продолжал их отмечать даже в тесных камерах Лефортово. Пусть и символически, но, тем не менее, я жёг костерок в своей миске для баланды, трижды перешагивал через огонь, шепча прославления, и обливал себя холодной водой из тазика. Соседи удивлялись по-разному. Ваххабиты неодобрительно хмурились, китайцы округляли глаза и хлопали в ладоши, инспектора подглядывали в глазок и смеялись. Мне же было плевать на всех.

В лагере знатоков славянских праздников я нашёл не сразу, и моя первая масленица прошла в одиночестве. Хотя нет, удивлённые зрители, конечно же, облепили окна бараков, но выйти и спросить что я делаю, никто не решался. Экстремист - говорили одни. Еб…ый - утверждали другие. Мне, опять же, было всё равно. Капище я вытоптал в сугробе, куклу сшил из наволочки.

Разведение открытого огня на территории исправительной колонии является серьёзным нарушением правил внутреннего распорядка, что грозит наказанием в виде водворения в штрафной изолятор сроком до двух недель. Однако я, во-первых, в карцере уже побывал и ничего страшного в нём не увидел, а во-вторых, пострадать за веру я считал очень даже романтичным. Да и в каких «чёрных» лагерях думают о ПВР? Жги, гуляй, не попадайся - вот и все правила.

Мысль о капище и священном костре мне пришла на табуретке в сугробе. После двух с половиной лет тюрьмы, где даже прогулки были под жестяной крышей, небо над лагерем мне показалось бесконечно глубоким. И как только меня выпустили «из-под крыши» в жилую зону, я вынес табуретку на улицу, воткнул её в сугроб посреди плаца, и, обняв чашку с горячим кофе, сел наслаждаться свободой. Возможно, именно тогда некоторые зеки подумали, что я приболел.

Обсуждая с Богами за чашкой кофе будущий праздник, я договорился с ними, что «место силы» будет освящено только на время самого действа. Так я избавлял святое место от возможных осквернений, а себя от потенциальных провокаторов. А уже спустя месяц я вытоптал на пустыре перед бараком своё первое временное капище.

В школе на уроках труда мои табуретки всегда выходили колченогими. Шить я умел не лучше, хотя штопать носки и пришивать пуговицы в тюрьме я всё же наловчился. Именно из-за прирождённой неловкости в ремёслах моя будущая тряпичная жертва из наволочки красотой не отличалась. Хотя глаза у куклы получились выразительными. Кто-то спросил у меня её имя. Морена, ответил я.

Слово за слово, пришлось рассказывать любопытствующим и о дне весеннего равноденствия с его значимостью для наших далёких предков. И о последующем сдвиге праздника на более ранний срок из-за христианского Великого Поста. И о солярном символизме блинов. И о славянской богине - Морене, кою сжигали в деревнях и сёлах, провожая зиму. И даже о мифической поговорке «первый блин кОму», то есть медведю, хозяину леса, чьё имя лишний раз старались не произносить и просто называли «кОмом».

День стал равен ночи. Немного крупы для приношений, крепкий чифирь вместо медовухи и яркий огонь. Символ тьмы и зимы был мною сожжён, ритуал совершён, праздник отмечен. Прыжки через костёр и недолгое безудержное веселье «в одинокого» дали моим соседям по бараку обильную пищу для пересудов, размышлений и кривотолков. Но я уже был счастлив, и никто мне не мог помешать быть им. 

В штаб для разъяснения техники пожарной безопасности меня вызвали только на следующий день. В ответ я прочитал лекцию о древних праздниках и о предках сотрудников администрации. Отделался устным выговором. Слава Богам!

Зуб


Какой зек не мечтает о горбушке?

И кто бы знал, какая дань из арестантских зубов собрана этой упругой корочкой, сколько тонн прочифирённой кости сплюнуто после лагерных ужинов.

Моя полноценная улыбка выдержала три года тюрем, этапов и лагерей, но яблоко лишь по праздникам и прочий дефицит витаминов сделали своё гнусное дело.

Как-то во рту прозвучало: «крак!», и моё настроение резко и надолго испортилось.

С одной стороны, красоваться мне здесь не перед кем. Но и смотреть без дрожи на «пробитые калитки» зеков я тоже не мог. Как и очень не хотел становиться одним из них.

Уровень стоматологической помощи, как и всей медицины в тюрьмах и лагерях - отдельная история. Где-то поставят цементную пломбу, и это уже чудо. В иных же местах от всех болезней - только анальгин.

В нашем лагере зубная боль решалась одинаково. Один рвёт, другой орёт, и оба хотят поскорее друг от друга разойтись. Я же учился жить без улыбки.

Вроде бы ничего не изменилось: ну выпал зуб, и выпал. Вокруг меня сплошной туберкулёз, гепатит и ВИЧ, а я о каком-то зубе расстроился.

Но ведь это мой зуб! И это моя улыбка, и моя жизнь! Можно ли серьёзно воспринимать беззубого собеседника? Привыкнуть к беззубому окружению можно, куда сложнее смириться с новым отражением в зеркале.

Я решил сделать все возможное, но зуб вставить. Начал я со сбора информации о нашем лагерном стоматологе. Первый же опрошенный зэк пожаловался на мышьяк во временной пломбе, неожиданную болезнь врача и последующее разрушение крепкого зуба. Второй бедолага посетовал на то, что вместо больного зуба ему сначала вырвали здоровый.

Когда я услышал о свернутой в кресле челюсти, собирать информацию я прекратил.

Больше месяца я пытался свыкнуться с классическим образом зэка. В конце концов я не выдержал и записался на прием к стоматологу. Тем более что, несмотря на ужас поведанного, к зубному врачу всегда стояла очередь. Боль болью, но и очутиться в кресле перед тонкорукой брюнеткой в медицинской маске мечтали многие. В лагере о ней ходили легенды.

Елизавета Васильевна была молода и относительно стройна. В глубине ее карих глаз под ярким прожектором зубного кресла мечтало утонуть большинство гнилозубов нашей зоны.

Но стоило хоть кому-то попытаться с ней «флиртануть», и коллекция стоматологических ужастиков пополнялась еще на одну печальную историю. Сумевшие удержаться от комплиментов потом хвастались не только близостью к пушистым ресницам, но и крепостью цементных пломб.

Обо мне в санчасти замолвили слово — я его подкрепил небольшой денежной суммой. Меня ждали. На мне хотели потренироваться вставлять зубы, так как до меня их только сверлили и рвали.

Что-то подвигло меня внепланово подстричься, сходить в баню и переодеться в свежее. Я готовился, будто к свиданию, но меня потряхивало, словно я шел на собственные похороны.

Зубной кабинет удивил меня. Чисто, блестяще и, местами, современно. Я уже настолько смирился с полчищами тараканов и вонью уличных полуразрушенных туалетов, что неожиданная белизна меня поразила. Представившись, я сел в новенькое стоматологическое кресло.

Я огляделся. Снежный кафель отражал со стен обеденное солнце. В кабинете было светло и не по-больничному уютно. Сквозь стеклянные дверцы высокого медицинского шкафа был виден ровный строй баночек, скляночек и бутылочек. В углу, над шкафом, за нами подглядывал глазок видеокамеры. К креслу был приставлен пока ещё пустой столик. Возле него мягко и уверенно двигалась та, на кого я и смотреть опасался, лишь бы не показать к ней свою заинтересованность.

- Здравствуйте, - тихо, но отчётливо сказал я и, чтобы не разговаривать с потолком, повернулся к Елизавете Васильевне.

Три года среди зеков и без длительных свиданий с женой - хорошее испытание для выдержки. На миг я перестал думать о своих зубах. Это была женщина!

Руки и правда тонкие, а глаза… Ох уж эти глаза! Сказания о ее ресницах подтвердились воочию. Бедра, чуть шире моих представлений о грации, были туго обтянуты белым халатом. Фантастическая мечта озабоченных извращенцев!

Я забылся и улыбнулся.

- Добрый день! - ответила она и совсем не сухо, как я ожидал.

Она присмотрелась к моей улыбке и кивнула: - Вижу-вижу!

Улыбку я спрятал. Вновь женатый и невозмутимый я всего лишь сидел на приёме у врача. Дыхание выправилось, пульс в норме. Глядя на потолок, я нашёл чёрную точку и сосредоточился на ней, надеясь, что к своему делу Лиза подойдёт профессионально. В этом я смог убедиться уже через несколько минут после обследования моего обломка во рту.

- У вас есть спички? - неожиданно спросила она меня.

- Я не курю, - ответил я и замер с открытым ртом.

Одна моя бровь тянулась от удивления вверх, другая неодобрительно хмурилась.

«Курить в кабинете? - недоумевал я. - Сельпо!»

Но Елизавета Васильевна тоже не курила. Она вышла, вернулась с зажигалкой и достала из шкафа маленькую спиртовку. Я сидел с разинутым ртом и косился на доктора. Вслед за спиртовкой на столике появилась эмалированная посудина с холодным хромом знакомого с детства инструментария. Лиза уверенно взяла из множества разнокалиберной всячины какую-то палочку с маленьким шариком на конце, и язычок пламени облизал шарик со всех сторон.

«Странная дезинфекция…», - только и успел подумать я перед тем, как Лиза, закрыв один глаз и прицелившись, ловко ткнула раскалённой железкой мне в десну.

Запахло жареным. Я вспомнил вкус шашлыка. Дёрнуться мне не позволил подголовник, а захлопнуть рот - тщеславие. Глаза, то ли от умиления, то ли от едкого дыма стали чуть более влажными.

- Вам не больно? - участливо поинтересовалась Лиза.

Я подумал, не оскорбил ли я её чем-то?

- Мне приятно, - соврал я. - Продолжайте!

Она опять накалила свой прутик.

«Может, ну его, этот зуб?» - запаниковал у меня кто-то внутри.

- Так, не бойтесь! - приказала она, снова выцеливая у меня во рту.

Заверить её в том, что рядом с ней я никого не боюсь, я не мог. Язык присох к нёбу, а всё ещё целые зубы в панике попрятались друг за друга. Но я мечтал выйти на волю широко улыбаясь, и мне пришлось смиренно сжать подлокотники кресла и наслаждаться шкворчанием подгораемого на сковороде мяса.

Все мои мысли сводились к одному вопросу: зачем? Зачем так?!

Я не врач и ничего не понимаю в заболеваниях полости рта. Однако среди россыпи моих натуральных зубов попадались и искусственные, накрученные, врощенные и ни разу, ни разу я не удостаивался столь оригинальной процедуры. Может быть, пока я сижу, наука о зубах рванула в недосягаемость? Я очень хотел узнать секрет терапии Елизаветы Васильевны, очень-очень!

- Ну, вот и всё! - воскликнула она, чуть ли не захлопав в ладоши.

Отзвенел в миске инструмент, и я задышал ровнее. Бормашина уже мне казалось детской забавой. Но услышав запуск сверла, я понял, что ничего ещё не «всё» и сделал попытку перенести лечение на «когда-нибудь потом».

Поздно! Решения здесь принимал уже не я.

В барак я возвращался под вечер и счастливый. Беды забылись, мокрый страх в глазах подсох, и язык настороженно поглаживал изнутри нового поселенца.

- Я снова я! - шептали губы и тянулись в улыбку.

На прощание Лиза мне объяснила суть её эксперимента, вычитанного в старом учебнике военно-полевой хирургии: «Прижигание предотвращает нарост десны на корень зуба».

- И спасибо вам, Антон, что не побоялись прийти, - поблагодарила Лиза. - Я давно мечтала попробовать сделать это.

Из уст девушки слышать такое было приятно. От начинающего стоматолога - несколько зловеще. Мою ответную благодарственную речь она перебила замечанием:

- Но, к сожалению, у меня не было выбора в цвете материала. Поэтому, надеюсь, вы не будете переживать, если наш зуб чуток будет отличаться от соседних.

Я отметил «наш зуб». Он сближал нас, как «наша победа» и роднил, как «наш ребёнок». На прощание хотелось поцеловать Лизу, но я сдержался.

- Сами понимаете, гарантии никакой, - предупредила Лиза.

- Большое вам человеческое спасибо! - склонил я голову. - И дай вам боги новенький стоматологический кабинет в личное пользование.

Она рассмеялась, и этой награды мне сполна хватило за перенесённые муки.

Соседи по бараку восхитились и не поверили:

- Тебе вставили зуб? Здесь? В лагере? Быть не может!

Я молчал и улыбался всем вокруг.

Один зек, прищурившись, воскликнул:

- Да у тебя ведь зуб то - синий!

Я посмотрел в зеркало и улыбнулся сам себе.

И правда, синий.

Взгляд из автозака


Путешествие в автозаке скучным не бывает. От мира отделяет лишь тонкая жесть консервной банки на колёсах. Мозг замирает, наполняясь впечатлениями, чтобы потом, вспоминая увиденное и услышанное, рассказывать самому себе сказки во снах. Автозак – это общение с внешним миром, одностороннее, частенько мучительное, но оно того стоит, тем более для обитателя Лефортово.

Летом, в жаркую солнечную погоду есть отличная возможность почувствовать себя блюдом в микроволновке, или, скорее, в коптильне. Прямые солнечные лучи мгновенно раскаляют консерву, а чадящие табаком соседи, невзирая на полное отсутствия кислорода, дымят как в последний раз. Зимой же, в мороз, сидя как акробат на собственных руках, дабы не потерять остатки здоровья, с тоской вспоминаешь жаркие деньки, медленно но верно покрываясь инеем.

Но при любой погоде, если успеешь занять королевское место у выхода, сможешь не только более-менее дышать, но и видеть яркую картинку по ту сторону маленького зарешеченного оконца. Извернувшись змеёй можно увидеть, например, дерево. Это полтора года назад я их почти не замечал, ежесекундно проходя мимо них, ныне же приходится постараться, дабы посмотреть хоть на одно. А если же конвоир сытый, и прошлой ночью его жена была благосклонна к нему, то удастся посмотреть на мир и во время поездки. Конечно же конвой не настолько щедр, чтобы дать мне ещё и позвонить, но и того малого, что видно из амбразуры, совсем немало.

Когда мелькающие деревья приедаются, внимание переключается на людей, куда-то все время спешащих, вечно недовольных и совсем, ни при каких условиях, не улыбающихся. Ах да, это же Москва! На миг оборачиваюсь на соседей, яростно дымящих, что-то обсуждающих и периодически сотрясающихся от взрывов хохота. Некоторые из них, если не большинство, да считай что все, едут за своими сроками, но жизни умеют радоваться гораздо лучше тех серых теней, что скользят по тротуару и дороге в погоне за счастьем, да всё никак его не догонят. Пробки мешают, не иначе.

Автозак остановился на светофоре. Рядом с ним фыркают, спешат рвануть с места разнообразные корытца, дорогие и не очень. Вспоминаю, часто ли я, сидя за рулём, обращал внимание на промелькнувшую в потомке серую будку с решёткой на боку. Нет, не припомню, глаза всегда стараются не замечать тягостные картины, как не замечаем мы нищего, спотыкаясь об него на вокзале. Вот и сейчас, в нашу сторону нет ни одного взгляда.

В дорогой иномарке, навстречу меченым купюрам, умчался толстяк. Уже совсем скоро подстава со взяткой даст ему возможность смотреть на безразличный мир уже с моей стороны. Где-то внутри себя он догадывается об этом, интуитивно чует, но потные ладошки сделают своё дело. В судьбе любого человека переломный момент всегда наступает неожиданно. Но мы все неотвратимо несёмся ему навстречу.

А вот милая девушка (отсюда все они милые). Она держит руль двумя пальчиками, дабы не испортить маникюр. Другой рукой сжимает блестящий мобильник, о чём-то щебечет. «Экономь денюжку, детка» - шепчет ей фортуна. Вечером придётся отослать СМСку: «Зая, я сбила мента!». А знаешь ли, в автозаках скамьи пожёстче, да и в целом в тюрьмах девушкам сидеть гораздо сложнее. Зато виды из моего окошка доставляют им куда большее удовольствие. И ты это скоро поймёшь, хоть и маникюр твой будет на порядок хуже.

Я цепко ловлю взглядом всё, что попадает в поле зрения. Я улыбаюсь. Интересно, увижу ли и я хоть одну улыбку среди сумрачных лиц по ту сторону решётки? Смотрю, выискиваю. На тротуаре стоит молодая парочка. Он размахивает руками, лицо искажено, выплёскивает ей обвинения. Она пытается уйти, но жёсткая рука хватает, разворачивает её. Он выкрикивает ругательства. Я ничего не слышу, да и вижу лишь мельком, но знаю про них всё. Он ещё не умеет любить, но уже научился ревновать. Она ещё не нагулялась, но пока не знает, что в ней уже зреет чудо. Наш автозак давно умчался, а он всё кричит, а она всё пытается уйти. Далеко не уйдёт: она для него – собственность и через пару дней он сам будет мчаться в том самом фургоне, что ещё недавно был ему так не заметен. А она уже никогда и ни от кого не уйдёт.

Мрачен мир, но не мои мысли делают его таковым. Я-то счастлив и знаю это. Толкаю в бок соседа:

- Слышь, братан, а ты счастлив? – спросил, а сам при этом думаю, ну не идиотский ли вопрос я задал.

- А я что уже как полчаса рассказываю? – грохочет он - У меня сын неделю назад родился, сын! Три года ничего и никак, стоило в тюрьму влететь, и такой подарок!

- Поздравляю, папаша! – запоминаю его радостное лицо.

Оборачиваюсь назад к окошку, найду ли я за ним хоть сотую долю такой же радости?

Путь в Мосгорсуд короткий. Но за эти полчаса я замечаю сотни лиц, читаю по ним тысячи мыслей: «Грёбаный начальник… Где взять бабки… Жена узнает, сто пудово… Экзамен завтра, ни хрена не… Сука, кто так ездит… Ширка, нужна ширка… Что за… Ну и цены… Жизнь зае…»

Мда, смотреть на деревья и то приятнее, читать вывески интереснее, и с соседями общаться куда веселее. Кто из нас грустить-то должен? Что же они все счастье-то своё не разумеют? Ведь свободны же они! Хочешь сюда иди, а хочешь не иди. Радуйся свободной жизни, пока есть и свобода, и сама жизнь. Воздух невидим и привычен, но зажми нос и заткни рот – и за его глоток через пару минут готов руку отдать, ещё чуть-чуть и ногу, бери обе, дай только дыхнуть! И уже счастье – просто дышать. Вот она – радость жизни!

Перед последним поворотом к «храму закона», я замечаю карапуза. Он улыбается во всю мордаху, тыкая в неё какой-то сладостью, и смотрит, как мне кажется, прямо на меня. Ну надо же, как в голливудском блокбастере, мир спасён на последних минутах. Я запомнил его улыбку на всю жизнь!

И уже в его глазах я разглядел, что того толстяка пронесло, взятка оказалась настоящей, без скрытых сюрпризов ультрафиолета. Эти деньги пригодятся его сыну. Их сполна хватит, чтобы уладить щекотливый вопрос с раздавленным его девушкой ДПСником. А чуть позже они все вместе поедут на свадьбу к друзьям, молодым, но уже счастливым. Она не насладилась сполна одиночеством, он чересчур ревнив, но известие о пока ещё не рождённом чуде, их тайной мечте, навсегда бросило в объятья друг друга.

Не надо попадать в автозак, чтобы насладиться яркой палитрой жизни. Воздух может пьянить и без предварительного насилия. Быть счастливым не трудно. Просто стоит оглянуться, заметить серый фургон, представить себя внутри него. Порадоваться тому, что ты снаружи. Улыбнуться и стать счастливым. Для закрепления успеха – влюбиться.

Ну а я, так уж и быть, пока покатаюсь в опустевшем автозаке за неулыбчивых и безрадостных, но не долго. Меня ведь тоже ждут и любят, а стоит ли понапрасну испытывать их терпение?


Операция Айфон

Однажды к нам в камеру подселили бывшего чиновника. С него-то всё и началось.

Желая заслужить расположение блатных сокамерников, чиновник сходу выложил на стол два блока «Парламента» - курите! «Смотрящему за хатой» понадобилось два дня плотного общения с «богатеньким Буратино», чтобы тот проспонсировал ещё и пару сумок с едой да крупную партию «запретов». Но если курицу-гриль и шашлыки из ресторана нам доставили уже на следующий день, то с запрещёнными средствами связи всё было гораздо сложнее. Купить пару десятков телефонов было не сложно. Но ведь они должны были ещё и как-то попасть на строго охраняемый спецобъект.

По сравнению с СИЗО «Лефортово», в котором я провёл два с лишним года, этот транзитный централ был для меня, словно портовый город для откомандированного подводника. Суд и девятилетний приговор были позади, и я наконец-то отдыхал душой. Ел жареное мясо, мылся горячей водой и наслаждался тюремной «движухой». Днём ПВР, ночью АУЕ.

Кровеносная система любой «чёрной» тюрьмы – это дорога. Это слово могло бы быть в кавычках, не будь оно действительно дорогой. Даже целой сетью дорог. Там были и свои автобаны с магистралями, и тупиковые ветви. И заторы с пробками, и спецгруза вне очереди. И даже карта дорог, называемая «глобус». «Нет дороги, нет и жизни», «дорога – это святое», «игра, дорога и общак – три основы «чёрного» - меня окружила атмосфера блатной идеологии и я, словно начинающий репортёр, с головой окунулся в когда-то параллельный для меня мир.

Днём я учился плести «коней» (канаты) из своего шерстяного свитера и тёплых носков, ночью же толстые верёвки с носками для груза мы закидывали в верхние, нижние и боковые камеры – «славливались» с соседями. После наладки «дороги» начиналась «движуха». Во все стороны летели записки-малявы, груза обычные и «под ответственность», разгонялись по камерам чай-сигареты-конфетки, и до самого утра два «дорожника» (одним из которых был я) вместе и по очереди стучали по трубам, тягали туда-сюда «коней» и литрами пили крепкий чай, дабы не уснуть на ответственном посту. Я же, заодно, оттачивал английский, переписываясь с голландцем из соседней камеры.

Настал день спецоперации.

Мой сокамерник, рельефный и статный выпускник военной академии, помешанный на спорте и финансовых операциях со статьёй «мошенничество», с самого утра развёл в камере энергичную деятельность.

Для начала мы выкрутили лампу дневного света. В камере их было несколько, в одном из углов стало чуть темнее – и только. Оба конца люминесцентной лампы мы обмотали промасленными тряпками и подожгли. Дождавшись, пока они прогорят, оба конца лампы окунули в ведро с холодной водой. Сухой треск лопнувшего стекла – и металлические контакты отвалились сами. Кусок губки на сплетённой верёвке и тёплая мыльная вода помогли мне отмыть изнутри стеклянную колбу от ртути.

Получилось длинное прозрачное «ружьё».

Успешное начало операции было отпраздновано апельсиновым соком. А три пустых упаковки мы разрезали вдоль, отмыли и аккуратно сшили друг с другом. Вышел узкий длинный жёлоб. Лафет для мини-пушки готов.

Из плотной бумаги свернули кульком небольшой «волан», чуть толще диаметра стеклянной трубки. В качестве грузила внутрь бумажного конуса вставили мякиш хлеба и продели в него крепкую капроновую нить, длиной метров шестьдесят. Снаряд для «застрела» готов.

Размотанную нить аккуратными волнами разложили в жёлоб из-под сока. Туда же легло и «ружьё» с «воланом» внутри трубки. Одним концом жёлоб установили на решётке в открытой форточке.

Окна нашей камеры выходили прямо на забор с колючей проволокой. Между ними были какие-то хозпостройки, а сразу за забором высилась стройка. До неё было метров пятьдесят.

Пока «смотрящий» за камерой обсуждал по телефону последние технические вопросы с поставщиками «запретов», несостоявшийся офицер расхаживал по камере и глубоко дышал мехами лёгких. Так себя насыщают кислородом ныряльщики перед погружением в океан.

Со стороны долгостроя замигал фонарик. Это был сигнал для начала и ориентир для застрела. Все затаили дыхание. Момент истины. Сокамерник уверенно подошёл к «ружью», прицелился, и я вдруг увидел в нём туземного воина с духовой трубкой.

Грудь надулась колесом – ффух – выдохнули мы всей камерой. Похоже, баллистику в академии он всё же изучал. «Волан» долетел до цели с первой же попытки! Наступило тревожное ожидание. В любой момент к нам могли ворваться надзиратели, а то и самих поставщиков повязать милиция. За ними всегда шла охота. Иногда ловили, били, а то и возбуждали уголовное дело.

Ещё один сокамерник всё это время стоял возле двери – он чутко слушал звуки тюрьмы. Всё тихо. Со стройки дёрнули за нитку – можно тянуть. Аккуратно, метр за метром в камеру затащили капроновую нить, и за ней показалась верёвка потолще. В сумраке ночи поплыла над «запреткой» чёрная сумка. Я же вспоминал Лефортово с его запрещёнными пластиковыми ножами и ватными палочками для ушей.

Груз: пара десятков дешёвых телефонов и дорогих смартфонов, среди которых мелькнул и Айфон - дома. Уже через пять минут от них в камере не было и следа.

«Запреты» разошлись по тюрьме.

Карцер


Февраль. Утро. Минус сорок. Старый карцер едва держит тепло, и к спящим зэкам под одеяло лезут крысы. То ли греться, то ли — кто их знает? — лакомиться ушами. У местного главаря крыса во сне отгрызла мочку уха, и теперь он уверен, что в их слюне есть обезболивающее: говорит, ничего не почувствовал.

В борьбе с холодом, мерзким и влажным, помогают отжимания и раскаленная труба отопления. Маленькое оконце скрыто несколькими рядами мелкоячеистой решетки. На защелку накинута петелька из куска простыни.

Несмотря на мороз, я проветриваю камеру два раза в день — пока не пойдет изо рта пар. А иначе жди туберкулеза — вечного спутника изоляторов и крытых тюрем;. Рыжий сосед-малолетка мужественно крепится. В необходимости ледяной процедуры убедиться легко — стоит приподнять половую доску и увидеть стоящую под ней воду или же дотронуться до постоянно мокрых и оттого ржавых листов железа, которые тут вместо обоев.

В метре от батареи тепло еще чувствуется, хотя ноги уже подмерзают и под тонкой робой с большим штампом «ШИЗО» тело покрывается мурашками. Мечтаешь обнять батарею, а прижмешься к трубе — обжигает, и удивляешься: куда же уходит жар? Так и стоишь рядом, вбираешь градусы про запас. А на другом конце карцера — зима. Однако и в нашей крохотной двухместной каморке с гнилыми полами и осыпающимся потолком, где раскинув руки упираешься в противоположные стены, есть свои мелкие радости жизни. Батарея тянется по кругу через все камеры изолятора, и благодаря ей мы не только греемся, но и общаемся с соседями и даже передаем друг другу «малявы» с небольшими грузами.

Бетонные стены карцера сыпятся от древности, и упертому зэку ничего не стоит расковырять их железкой. Рядом с трубой, где она выходит из стены, сделать это легче всего. Сотни отправленных в штрафной изолятор зэков давным-давно здесь всё пробурили и наделали сквозных отверстий — «кабур». Через них и поддерживается связь. Администрация с кабурами борется, время от времени их бетонируют, но холод стен, жар батареи и сказочное терпение каторжан делают свое дело, возвращая зэкам свободу слова.

Подъем в пять утра, и через полчаса я требую законную прогулку. Все уже привыкли к тому, что я гуляю в любую погоду, и заспанный инспектор ведет меня в темный заснеженный дворик. Я прыгаю, размахиваю руками, бегаю на месте, и минут через сорок меня отводят назад. По пути заходим на склад, где я оставляю фуфайку, шапку и верхонки.

Кроме казенной одежды на складе лежат сумки с вещами тех, кого в ШИЗО закрыли прямо из карантина. То есть таких, как я. Моя сумка заблаговременно расстегнута. Я ловлю момент, рука ныряет в сумку, и через мгновение в моих трусах лежит пачка «Парламента». Перед дверью камеры меня обыскивают, правда, вяло, и я радуюсь маленькой победе.

После завтрака — серой сечки, слипшейся, но горячей (что уже радость), во все стороны начинают бегать малявы. Кто-то что-то у кого-то просит: от спичек до проводов.

Соседу за стенкой исполнилось двадцать пять лет. В карцере чувство праздника обостряется, и день рождения соседа кажется близким, почти своим. Я осторожно (у Рыжего обе щеки со следами от горячего металла) сажусь на корточки рядом с трубой.

Шумлю в кабуру, то есть кричу в дырку под батареей:

— Третья, третья, подтянись!

Слышу:

— Говори!

Связь установлена. Я желаю соседу всего наилучшего, коротко поздравляю и проталкиваю в узкую щель королевский подарок. Мой рыжий сокамерник чуть не падает в обморок от зависти: уже который день ему перепадает в лучшем случае «Прима».

— Откуда? — удивляется он.

— В сугробе нашел, — отшучиваюсь я. — Я же звал тебя гулять...

За стеной именинник охает, благодарит не только он, но и его товарищи по несчастью, и через некоторое время из их хаты идет «разгон по личностям». Ребята завернули в бумагу чай на заварушку, пару карамелек, по две-три сигареты моего же «Парламента» — и груз; с пометками «куда» и «откуда» отправились через систему кабур по всему ШИЗО. О получении груза в сохранности тут же уведомляют отправителя ответной малявой с благодарностями.

Зэки отмечают юбилей арестанта, кричат поздравления, желают всего-всего, а особенно здоровья: здесь оно в дефиците. Пакетик с «ништяками» зашел на праздничный стол и к нам. Рыжий рад халявному «Парламенту» и обещает завтра пойти на прогулку.

Мне, как некурящему, сосед кладет шоколадную конфету, и я намерен растянуть ее на целый день. Мы собираемся заварить чай. В карцере чай запрещен, как и сигареты, как и многое другое, однако в полуразваленном лагере на болоте зэки научились обходить запреты. Если жалоб на бытовые условия нет, нет и террора от администрации. Эта негласная договоренность, конечно, не означает отсутствия обысков, изъятий и наказаний, но и перекрывать зэку кислород не будут. Попадется на чем-либо — получит месяц-другой карцера, на том и разойдутся. Будет доставлять постоянные проблемы — переведут в СУС, строгие условия содержания, и забудут о нем. Умей не попадаться — и сиди на здоровье, наслаждайся жизнью в меру возможностей. А они тем больше, чем зэк платежеспособнее. Или хитрее.

Почти у каждого бывалого сидельца есть «семейник», близкий товарищ в лагере, с кем он делит последнее, будь то хлеб или беда. Когда один из них попадает в карцер, другой его «греет», старается передать теплые вещи, чай, сигареты, горсть леденцов, которые так облегчают тусклую жизнь «под крышей». До комка в горле приятно, когда на откинутой кормушке рядом с баландой вдруг обнаруживаешь маленький сверток с вкусняшками. Делиться в карцере — добрая традиция. Сегодня угостишь ты — завтра нежданчиком вернется к тебе.

Рыжий аккуратно вытаскивает половую доску и по плечо засовывает руку в подпол, в воду. Из одному ему известного тайника он достает герметичный пакет. В нем упакован самодельный кипятильник — «бурило».

В ШИЗО Рыжий сидит второй месяц. В свои восемнадцать лет он с трудом окончил шестой класс и за прогулы уроков зачастил в карцер. Получение среднего образования в лагере обязательно. Рыжий, проучившись пару месяцев, прячется от инспекторов, а пойманный — с облегчением едет в изолятор. «Здесь я свободен! — говорит он. — А школа — это тюрьма в тюрьме». Однако лагерную жизнь этот акуленок знает стократ лучше меня и «курк;ми» в камере, то есть тайниками, заведует он.

В одном из «курков» убран чай, в другом табак, в третий тайник Рыжий умудряется впихнуть одеяло, на котором мы днем спим на полу по очереди, пока другой сторожит возле двери. Тщательнее же всего Рыжий прячет бурило.

Про бурильники мне рассказывал еще отец, ими он кипятил воду в армии. Но мы вместо лезвий от безопасной бритвы используем две плоские железки. Между ними — спички, конструкция связана нитками, и к каждой железке подведен провод. Один мы суем вглубь патрона, выкрутив лампочку, второй «кидаем на массу». Кружка вскипает за две минуты. Пока настаивается крепкий чай — «купец», или «купчик», Рыжий прячет бурило. Шмон может ворваться в любой момент, а ценный агрегат превыше всех благ.

Мы пьем чай из одной кружки, обжигая губы и грея ладони. Традиционно делаем по два глотка и передаем кружку, вежливо разворачивая ее ручкой к соседу. От крепости заварки кровь разгоняется и ломит виски, нас обоих охватывает теплое возбуждение. Рыжий аккуратно курит в форточку. Я смакую конфету. Кончиком языка прижимаю к нёбу кроху дешевого соевого шоколада и жду, когда она растает. Мы с Рыжим счастливы, мы живем мгновением, и сейчас у нас праздник.


День рождения

 - романтичный

Лефортово-Медведково.


Утро не предполагало приключений. Мысль о дне рождении, конечно, радовала, но как-то буднично. Во-первых, в камере Лефортово я встречаю уже третью днюху. А, во-вторых, меня давно тут всё задолбало. Почти тысяча дней на восьми метрах без уединения и горячей воды. Намедни суд влепил мне девять лет общего режима, и впереди неизвестность предстоящего этапа. Ну и какой тут праздник?

Однако сегодня ожидалась передачка. От этого знания в груди было мягко, а желудок замер в предвкушении. Ухо бывалого арестанта всегда распознаёт звук упавшего за дверью мешка. Иногда в камере сидело два опытных, и оба ожидали передач. И когда шелест за металлом дверей возвещал о «грузах», начинались гадания – чей мешок.

И вдруг открывается кормушка и в неё произносят неожиданное: «На М.» (фамилию никогда не называли) «Да, вы! Собирайте вещи, на выход!» Этап.

Этап? А мешок?!

Переезд – это, известное дело, пожар. Вещей за несколько лет тюрьмы – две тележки. Только личных книг на полторы. Дарю пухлому соседу всё, что могу ему всунуть, но уже через пять минут я стою перед горой вещей на складе лефортовского шмотья. Меня ждёт даже маленький холодильник. Я засовываю в сумки и пакеты всё подряд, холодильник «забываю» на входе и, чуток спустя, набитый вещами автозак мчит меня в неизвестность.

СИЗО «Медведково». Самый большой изолятор в России. Я же – Лефортовский. Это - тюрьма режимная. Что такое «чёрный ход» - я без понятия, а «МедведЯ» именно такие. Впрочем, мне было скорее любопытно, чем страшно.

Засунули в так называемую «сборку». Это помещение с раковиной и туалетом, где арестант ждёт этапа или возврата в камеру. В лефортовской «сборке» сидели всегда по одному – изоляция абсолютная. Здесь же меня впихнули в комнату с двумя десятками человек.

Внимание на меня не обратили. В этом СИЗО огромный круговорот людей. Кого-то увозят на этап, кто-то приезжает с суда – «сборка» как сервер. Здесь меняются вещами, передают «запреты», делятся новостями и иногда бьют обнаруживших себя «козлов». Лишь только ближайшие зеки у стены, куда я подтащил своё шмотьё, проявили ко мне интерес. Познакомились, обменялись статьями, поудивлялись над моим «экстремизмом». Узнали возраст, тут я и ляпнул про днюху. И понеслось!

«О-о-о, братуха, с праздником! Так давай чифирнём! Братва, у нас тут именинник!»

Меня начали хлопать по плечам, и я вспомнил о конфетах. Об огромных запасах конфет. Один из братьев Картоевых, обвиняемых в терроризме, подарил мне когда-то целый куль леденцов. У ингушских братьев этих конфет всегда было столько, что всё Лефортово их таскало туда-сюда по камерам, так как никто их не ел. Сейчас же всё разлетелось в миг.

Я ещё не успел раздать вторую пачку, теперь шоколадных конфет, как опытные зеки стали «подымать чифир». На плечи скалообразного бандита, типичного персонажа из «Бригады», залез ловкий парнишка, с виду малолетка. Он выкрутил в одном из светильников лампочку и приспособил к патрону кипятильник с обрезанной вилкой. Снизу ему уже протягивали большую кружку с водой и дешёвым чаем.

Я вдохновенно наблюдал за ритуалом.

Через пять минут в кружке забулькало, и лысый бандит флегматично пробасил: «Эй, мне на голову льётся кипяток»

«Ой, бля!» - воскликнули наверху и выдернули провод. Едва кружку передали вниз, как дверь распахнулась, и инспектор выкрикнул с десяток фамилий. Среди названных был и огромный арестант. «Ну ладно, поздравляю!» - пожал он мне руку и исчез за дверью.

БрАтина с едкой заваркой пошла по кругу. Мне стали желать здоровья и фарта.

Лицо растянулось в улыбке. Я - в параллельном мире!

С днём рождения!


- жуткий

29.12.2013 г.

37 лет.

Кемерово. Карантин.

Вчера убили зека.

Как и за что – отдельная криминальная история. Но его отобранная жизнь пришлась мне лучшим за все годы подарком на мою Днюху. Подарком всем нам – этапникам в карантине «красного» гадского лагеря. В мой день рождения над нами перестали издеваться, нас перестали унижать, нас перестали избивать. За такой хороший презент - пусть земля тебе будет пухом, неизвестный мне арестант.

Ещё вчера утром, за полчаса до подъёма, местное гадьё - актив карантина - засунуло в огромный баул мелкого парнишку, подвесило его на стену и лихо отрабатывало удары руками и ногами. Зек кричал, и каждое утро эти вопли были для нас будильником. Подъём! А сегодня нас тихо и аккуратно разбудил сотрудник администрации. Гадьём и не пахло.

Ещё вчера днём зеки передвигались только бегом и высоко задирая ноги – это называлось «зарядиться». Кто не умел, не хотел или не понимал, быстро учился, загорался желанием и чуял фиолетовой от синяков жопой куда и как мчаться. Бегом в туалет, по двое на «крокодил» (говорили, что кто-то и друг на друга), умываться нельзя. Бегом в ПВР - большую комнату со скамейками на три десятка человек - оттуда, так же бегом, на кухню и там, под крики гадья, глотать горячую кашу и бегом назад, на скамейки. И там целый день с шеями вниз, лицом к коленям. Кто не верил гадью – тем объясняла электрошокерами администрация с водой на тело для лучшего понимания аргументации. Особо непонятливым - палка в задницу.

А уже сегодня, после принесённой жертвы, все мы спокойно едим, медленно ходим и пить нам дают почаще. Правда, головы всё так же вниз. Но зато один раз посмотрели телевизор. Отдохнула закаменелая шея. Хотя ноги всё больше и больше пухнут, превращаются в какие-то столбы. Плевать, зато никого не бьют и не называют сУчками. Очень хочется в туалет по-большому. Но я терплю, не иду в туалет уже третьи сутки.

Я не верил тем, кто мне потом доказывал, что может не опорожняться неделю, а то и больше. Возможно, если мало еды или она сухая, не уверен. Но нас, как будто специально, пичкали очень жирной пищей и заставляли есть на обед мягкое варёное сало. По утрам большие тарелки каши с тёплым молоком. И всё быстро-быстро-быстро. Уже сейчас думаю, что сделано это было как раз для того, чтобы зеки по-прибытию бежали в туалет. Многие задницы, бывало, везли в себе «запреты».

В моей, например, была вся моя казна. Главный герой «Мотылька» в своей заднице возил капсулу с деньгами. Я же вёз симку с тысячью рублями. Для этапных зеков большие деньги. Несколько дней назад я её проглотил, предварительно запаяв в целлофан. Вот-вот она должна была выйти.

Приняв этап в карантин и как следует нас исколотив (меня потом гримировали, чтобы сфотографировать на бирку), гадьё предупредило, что если кто-то везёт с собой "запреты" и добровольно их не отдаст – тех трахнут палкой. Двое зеков что-то им отдали. Отделались пинками. Я же промолчал, надеялся «пропетлять».

Кто же мог знать, что здесь так кормят. И мог ли я представить, что испражняются здесь в первый раз на сетку. Над туалетным очком, под присмотром наглого «петуха», зек тужился над мелкоячеистой сеткой-рабицей. Не помыв задницу, зек убегал на скамейку, а «обиженные» в туалете ковырялись в зечьем кале, искали «запреты».

Моя симка была в опасности, задница тем более. Я сжимал зубы и анус, ночью не мог заснуть из-за боли в животе, но крепился.  Однако я уже понимал, что две недели я точно не вытерплю и, скорее, обделаюсь во сне, чем когда-нибудь нелегально позвоню из «красного» лагеря. Я ждал случай, и жизнь забитого бедолаги мне его и подарила.

За тем, кто сходил на сетку, а кто ещё нет следил главный «обиженный» карантина. В блатной робе, с наглым взглядом и статьёй за изнасилование. Но из-за вчерашнего «кипиша» и появления в карантине начальника зоны, данные о побывавших на сетке куда-то исчезли. Когда я понял это, то поднял руку и попросился у инспектора в туалет (да-да, именно так). На его вопрос, ходил ли я на сетку, уверенно кивнул. "Обиженный" сделал вид, что проверил и подтвердил. Через минуту я уже неимоверно кайфовал, став легче на два килограмма и тысячу рублей.

И весь день потом – лёгкость, покой и счастливая улыбка.

С днём рождения!

И долгая память моему лучшему в жизни подарку.

RIP


 - медитативный

29.12.2017 г.

41 год.

Кемерово. Штрафной изолятор.

Я сижу в одиночной камере вот уже полгода. Поначалу, меня слегка трясло от бесконечного дня, но я приручил время. Я с ним договорился. Теперь оно медленно ползёт лишь от отбоя до подъёма, днём же, как мне и надо, ускоряется. 

Изолировали меня как экстремиста под предлогом будущего административного надзора. Но случилось это в тот же день, как я, наконец-то, решил вопрос о поставке в лагерь консервированной тушёнки.

Конечно же, за тушёнку меня бы в ШИЗО не посадили. Но в этих банках в лагерь должна была зайти аппаратура для скрытого видеонаблюдения. Все эти годы я жаждал заснять доказательства существования параллельного мира. Несколько лет готовился к операции, даже существовало что-то вроде миниподполья. О нём можно писать роман и я напишу. Но сейчас я где-то ошибся.

В одиночке мне хорошо и плохо одновременно. За восемь с половиной лет зеки мне, мягко говоря, надоели. И ладно бы просто зеки, но «актив», но агенты. Несколько явных соглядатаев и пара скрытых шпионов постоянно крутились где-то рядом. Читали мои письма, пытались разобраться в смысле моих записей. У них даже была тетрадь, в которую они заносили время моего посещения туалета. Возможно, была и отдельная графа о времени моей мастурбации.

Это не выдумка, не фантазии, и не мои "понты" . Это реальность «красного» лагеря, в котором я живу вот уже пятый год.

В ШИЗО за мной наблюдает только видеокамера. Я давно вычислил её мёртвые зоны. Моя "хата" – это десять квадратов деревянного пола. Повезло. Я могу заниматься спортом и йогой прямо на полу. Не опасаюсь туберкулёза, но мёрзну. В двери щели в палец толщиной, и всё тепло выдувает в коридор. Но я счастлив на зло всем, хоть это мне и дорогого стоит. Счастье – это не стечение обстоятельств, а, скорее, волевой акт.

В изоляции можно запросто сойти с ума. Норвежские психиатры когда-то вывели, что через три года заключения в неволе у человека необратимо меняется психика. Необратимо. Так это учёные говорили о норвежских тюрьмах. Здесь бы они свихнулись уже через пару месяцев. А люди тут сидят годами.  Заговорил сам с собой я уже на второй день.

Однако, я не хотел бы испугать своих близких покорёженной психикой, а потому взял свои мысли под контроль. Я веду дневник и забиваю делами весь день. Спросят, какой в ШИЗО «красного» лагеря может быть дневник или какие могут быть дела в одиночке изолятора?

Я попросил замначальника колонии выдавать мне ручку и тетрадь. Пошли навстречу. Наверное, думают, что я напишу им о своей тайне. Я же стал записывать свои эмоции и ощущения. Называется мой дневник – «Психометраж». Когда выйду - восстановлю события от обратного. Хотя уже сейчас, когда я перечитываю пухлую тетрадь, мне дневник нравится сам по себе. Эдакий импрессионизм. Беззастенчиво его читают и инспектора. Позже ещё и хвалят, требуют продолжения. Обещаю им прислать книгу с автографом.

Сегодняшний день похож на сотни предыдущих, и я его раскрашиваю делами как могу. То, что с утра мне стукнуло сорок один год ничего не меняет. Подъём в пять утра. До завтрака час. Сдаю матрас – по пути два личных шмона с руками на стене и широко расставленными ногами. Когда-то они хотели вынудить меня бегать, но я же давно не в карантине, бывалый типа. И они это знают. Потому с глупостями больше не пристают.

Водные процедуры, разминка, утренний комплекс йоги. Всё рассчитано – только я закончил, завтрак. После него час пешей прогулки. От стены до стены четыре метра. За пять месяцев я прошёл почти шестьсот километров. Когда тапочки протёрлись до дыр, инспектора посмеялись, но выдали новый комплект.

После прогулки – час книги. Выбирать не из чего, читаю что дают. Часто попадаются книги про советские колхозы и комсомольские стройки. Но сейчас любимый Шукшин.

За полтора часа до обеда – спорт. Сто раз почти бегом от стены к стене, сильно отталкиваясь руками от стен. Этой разминке меня научил НАТОвский капитан, с кем я делил хлеб в Лефортово. Потом «лесенка отжиманий», три цикла. Когда-то инспектора прибегали ругаться, дескать заниматься спортом запрещено. Я всегда с ними соглашался, хоть и знал, что законного запрета нет. Но я уже давно не спорю, только улыбаюсь и киваю головой. Стоило им только уйти, как я снова принимался за отжимания. Им надоело и, вскоре, они отстали.

После отжиманий – изометрия. Я упираю перед собой друг в друга руки и толкаю их, напрягая мускулы из всех сил. Семь подходов по восемь раз. Пробивает пот. После бицепс, трицепс, шея и комплекс на пресс. От последнего мой копчик стёрт до крови, но комплекс работает. В лагере я делал кубики толстякам за полгода.

Водные процедуры, улыбка счастья на камеру под потолком, и вот я уже слышу грохот обеденной тележки.

Кормят здесь неплохо, хоть и, в основном, углеводами. После обеда меня шатает, так хочется спать. Но на сегодняшнюю Днюху повезло - гулять во дворик меня выводят именно сейчас. Там не засну. По пути меня не просто обыскивают, мне приходится раздеваться догола и приседать. Каждый раз туда и обратно. И всякий раз какой-нибудь инспектор щупает мои трусы. Я удивляюсь, неужто ему не противно, ведь не все же так тщательно подмываются, как я. А у кого-то ещё и поллюции бывают. У некоторых инспекторов на запястье выбито ВДВ. «Никто кроме нас!» - хорошая работа, ребятки.

Во дворике меня ждёт паук. Я не думаю, что разговаривать с пауком и ловить ему слизняков – это сумасшествие. Он же тоже хочет есть. Однажды я кинул ему муравья. Тот долго дрался и погиб как мужик. Я пристально вглядывался в их битву, и потому увидел, как паук всё же исхитрился и воткнул жало в спинку бедолаги. Мне показалось, но я будто слышал крик муравья. Больше я не кидал пауку муравьёв. Зато нашёл ему паучиху. Пусть и они будут счастливы.

После прогулки – уборка камеры. Пол я драю ежедневно, ибо я стою на нём на голове. Бывало, в момент особенно сложных узлов йоги, в глазок камеры заглядывал БОР колонии, а то и Управленец. Но мне никто и никогда не мешал. Поначалу на до мной смеялись, забавлялись, но потом привыкли. Может и завидуют. Йога делает меня счастливым. Они не знают как, а я знаю.

Через полтора часа упражнений, я замираю с руками у груди. Тот, кто за мной наблюдает, думает, что я молюсь. Возможно и так, но я называю это медитацией.

Я слежу за дыханием, и мысли о всякой всячине постепенно исчезают. Этому я долго учился. Мыслей нет. Вдох – жёлтый луч входит в макушку и в солнечном сплетении превращается в огненный шар. С каждым вдохом он растёт, я словно накачиваю его, и он сжигает во мне всю чернь. Когда я свечусь золотом весь, то начинается генеральная уборка Вселенной. Теперь в меня с каждым вдохом ползёт чернь всего мира. Злоба оперов, агрессия «псов» и глупость «овец». Страдание жертв и ярость палачей. От всех, и вся, и из всех миров. Больше времени я уделяю своим родными, а иногда и врагам. Каждому из них я посвящаю по три своих вдоха. Мой огонь сжигает в них всё лишнее, вредное, чуждое, а с выдохом я наполняю их светом.В конце медитации я - часть мира. У меня больше нет врагов. Есть какие-то «недопонимоты», но я лишь сочувствую им. Ненависти тоже нет, есть только любовь и реальное, переполняющее меня счастье. Им хочется делиться.

Я не знаю, сколько проходит времени, когда я открываю глаза. Я словно пьяный. Хожу по камере с блаженной улыбкой идиота. Неужто они думают, что одиночкой меня наказали? Что закрыв меня в камере с семью решётками на десять квадратов они спрятали меня от мира? Внутри я смеюсь над ними, без насмешки, но смеюсь. Мне подарили ежедневные медитации, беседу с самим собой, умение радоваться и горбушке на столе, и лучу солнца в камере. Без них я бы так не прочувствовал, насколько я счастлив. И за это я благодарен всему, что со мной приключилось и всем, кто был к этому причастен.

С днём рождения!


Пятьсот третий день



- Подъём!

Взгляд упёрся в потолок. Пару секунд я вспоминаю, где нахожусь. Яркий свет режет глаза. Давно мечтаю выспаться в полной темноте. Впрочем – к чёрту мечты, день начался.

Просыпаюсь быстро, за полтора года наловчился. Прежде любил понежиться в постели, переводя будильник раз за разом. Теперь будильник в прошлой жизни, как и многое другое.

Пока мозг загружается, тело уже выскочило из-под тонкого одеяла в зелёную клетку. Оно не очень греет, но в отличии от распространённых здесь тёмно-синих мрачных покрывал, моё радует ярким цветом.  Когда-то я смог выменять его у соседа, добавив к одеялу тёплые носки. Чтобы не замерзать по ночам, поверх кидаю куртку.

В камере свежо, ещё чуть-чуть и было бы холодно. Быстро натягиваю комплект термобелья, белую футболку, шорты, шерстяные носки. Застилаю кровать, здесь её название – "шконка". Я недолюбливаю тюремный сленг. Но некоторые названия очень точно отражают местную жизнь. Вот и хлопают «на продолах» «кормушки», а "дубаки" будят сонных бедолаг.

Когда очередь доходит и до нашей двери, моя койка уже заправлена, я полностью одет и в руках держу письма на отправку. В квадратную «кормушку» заглядывает блондинка, с улыбкой докладывает, что утро нынче доброе. Я не возражаю и улыбаюсь в ответ.

Сосед продолжает дрыхнуть. Под ворохом одежды его совсем не видно. Те, кто сидят недолго, на утренние призывы не реагируют. Но если валяться под одеялом, дежурные начинают долбиться в толстую металлическую дверь, издавая громкие и неприятные звуки. Сосед - человек военный, и я кричу в его сторону: «Рота, подъем!»

Из-под груды китайского текстиля выглядывает китайская голова. Некоторое время сосед соображает, куда его закинула нелегкая, глаза сквозь узкие щёлки тупо оглядывают стены. Уж сколько раз я видел этот взгляд! Наконец сосед меня узнаёт и улыбается:

- Ни хао!

- И тебе не хворать.

Брови на жёлтом лице отсутствуют. Китаец зачем-то их сбривает.

Я протягиваю руку и включаю электрический чайник. В нашей бетонной клетушке со светло-розовыми стенами практически всё можно достать лишь протянув руку. Пять-шесть шагов от двери до койки соседа по узкому проходу между моим ложе и приваренной к полу партой со скамейкой - вот и вся жилплощадь.

Пока закипает чайник, я «принимаю ванну». Набираю в пригоршню ледяную воду - будь она немного холоднее и из крана сыпались бы кубики льда - и ныряю в ладони, ух! Не давая себе опомнится, повторяю экзекуцию несколько раз, смывая остатки сна в канализацию. Над рукомойником полочка из оргстекла, на ней гигиенические принадлежностями на две персоны: русскую и китайскую. Моя зубная щётка, как ветерана этой «хаты» - справа, им в туалет не упасть. Щётка же китайца периодически срываются в пропасть навстречу с «дальняком». Назвать жестяной конус с круглой крышкой как-то иначе невозможно.

Я всматриваюсь в тусклое, чуть больше ладони, зеркальце над полкой. Оттуда мне подмигивает вечно довольный чеширский кот.

Чайник щёлкнул. Сосед натянул на глаза шапочку и залез под тряпьё досматривать пекинские грёзы.

Наливаю в пузатую пластиковую чашку кипяток, солю воду. Пока она остывает, растираю ладони и вены на руках. Костяшками пальцев тру лицо, затылок, шею – разгоняю кровь, щиплю себя за уши, давлю пальцами в ладони. Зарядка. Минут через пять выпиваю тёплую воду – доброе утро желудок. Полгода тому назад я сидел с помешанным на здоровье пожилым китайцем. Тот решил жить минимум сто лет, и в свой полтинник выглядел лучше многих молодых. Я тут же перенял некоторые его хитрости и теперь им неукоснительно следую. Помню, что в обмен на древние знания я научил его ругаться матом.

Включаю телевизор. Он стоит на холодильнике прямо напротив «дальняка». Знаковое соседство. Переключаю каналы, ищу показания температуры за бортом. Скоро откроется «кормушка» и нас спросят, идём ли мы гулять. Я никогда не отказывался от прогулки, но у жителя Поднебесной шмотьё явно не рассчитано на русскую зиму.  Поэтому при ниже двадцати мы нос на улицу не высовываем, мёрзнем в «хате». Мои рассказы о Норильске с его "сорокетом" мороза на солнышке сосед принимает за научную фантастику. Сегодня пятнадцать. Я громко объявляю показания - китаец в ответ стонет. Это согласие.

Смотрю на постель, и мною овладевает искушение прилечь. Никто и ничто не мешает спать здесь хоть сутки напролёт, чем многие и пользуются, отсыпаясь за всю жизнь. Но я вредничаю. Чтобы здесь жить – нужна борьба. Для борьбы необходим враг. Я нашёл его в виде моей лени. Ежеминутное противостояние поддерживает тонус, что мне и требуется. Лень бессмертна, но её можно перехитрить, чем я, с переменным успехом, и занимаюсь.

Размышления прерывает лязг «кормушки». В неё заглядывает голова в очках:

-Гуляем?

-Конечно!

-На улице почти двадцать, - с сомнением говорит он, - точно идёте?

Я молча разворачиваю телевизор и тыкаю пальцем в экран. Улыбаюсь. «Кормушка» с треском захлопывается. Я его прекрасно понимаю. Чем меньше людей гуляет, тем скорее он освободится от тяжкой обязанности. Поэтому летом арестанты слушают рассказы об ужасах смога от горящих торфяников, осенью в прогулочных двориках хозяйничают ураганы, зимой, естественно, жуткий мороз.

Врубаю погромче музыкальный канал. Ради утренней побудки телик и держу, в остальное время он выключен. Китаец ворочается, завтрак на подходе, прогулка неотвратимо грядёт. Он бы и рад не идти, но кто его спрашивает? Да и всё равно теплолюбивый азиат мёрзнет в «хате» - его стена под окном чуть ли не покрыта инеем, а сквозняки "сифонят" из всех щелей.


Сосед плетётся к умывальнику, я сажусь на койку. Здесь один встаёт - второй садится. А ведь, бывало, жили на этих метрах и втроём. Китаец старше меня лет на десять, но ниже ростом и слабее. Суетлив, хитёр и трудолюбив как муравей. По вечерам поёт. Постоянно забываю сложное и смешное имя, поэтому зову соседа просто - товарищ китаец.

В коридоре послышался металлический лязг тележки – развозят завтрак. Смотрю в меню. Овсянка! Если добавить ложку мёда, то можно есть.


Питаюсь на своей койке. Разместиться вдвоём за партой сложно, да и привыкнуть к громкому чавканью возле уха никак не могу. Мои попытки перевоспитать взрослого человека, привив ему элементы простейшего этикета, с треском провалились. Он просто не понимает, как это - есть с закрытым ртом. Списываю на особенности культурных традиций.

Стук ложек об эмаль казённых мисок был недолог. Дверь открылась, приглашая на выгул. Товарищ китаец вскакивает, суетливо одевается, задевает свою миску с остатками каши, она с грохотом падает на пол. Он причитает, начинает собирать кашу. Мы с инспектором стоим и молча ждём. Дежурные привыкли ко всему, я медитирую. Наконец, натянув кое-как на себя вещи, товарищ китаец подскакивает к выходу. Я молча киваю ему на окно. Он бежит назад, лезет в ботинках на своё одеяло, дёргает форточку. «Хату» надо проветривать.

Мягко ступаем по коврам, тихо шелестит лифт – это Лефортово. Сегодня хороший день – нам достался самый большой дворик. В нём можно бегать по кругу, как на ипподроме. Пара километров трусцой, следом десяток Асан йоги и растяжка – на всё час. Радиорупор вещает об ужасах геморроя.

Сосед, в лучших традициях своей цивилизации, копирует мои действия. Поначалу я даже решил, что он дразнится, но нет, видно просто не хочет замёрзнуть. У него выходит коряво и смешно, но он серьёзен и старается. Когда-то я поинтересовался у него, почему в кино все китайцы занимаются у-шу, йогой или, хотя бы, карате, а в Лефортово все китайцы такие неуклюжие. Он ответил мне:

- Нас полтора миллиарда, и все мы разные.

А по мне, так на одно лицо.

Замёрзнуть не успеваем. От тел валит пар. В камере продолжаем заниматься, и до обеда «хата» преображается в спортзал. Вместо тренажёров и гантелей – койки, полотенца и бутылки с водой. Недавно научил соседа стоять вниз головой у стенки - тот радовался как ребёнок. Пыхтим, кряхтим, потеем. Смотрю как он отжимается, спрашиваю:

- А на кулаках слабо?

Пол бетонный, китаец нежный. Что такое «слабо» - делает вид, что не понимает. Я показываю, он пробует, но не получается. Больно. Я вхожу в кураж:

- Так! Ты же монах ШаоЛинь! Ну-ка вставай на кулаки!

Он снова пытается. Ему больно. Я удивлён, завожусь. Мне плевать на его способности, но ведь он - монах ШаоЛинь. Я в это верю всей душой, и от него уже не отстану. Падаю рядом на кулаки, подпрыгиваю на них.


- Это же просто, попробуй. Больно – так терпи!

Он стонет, не получается. Умоляет:

- Я сначала на газетке попробую.

Я кричу ему в лицо:

- На хер газету! Вставай! Ты что, баба? Китайская баба? Ты же ШаоЛинь! Ну! Давай, ****ь!

Он становится на кулаки. Его лицо краснеет, морщится. Ещё не монах, но уже почти самурай. Он стонет, но терпит. Я ору прямо в ухо:

- Терпи китаёза!

Прыгаю перед ним на кулаках и сбиваю их в кровь. В стены камеры начинают стучать, похоже соседи думают, что здесь кто-то кого-то убивает. Китаец падает грудью на пол, и я рядом. Мы смеёмся.

- Ну вот, а ты боялся. Ты же ШаоЛинь!

- Халасо, - слышу в ответ, - осень халасо.

Он счастлив. Или умело притворяется.

Я заполняю таблицу достижений. Каждый последующий месяц должен быть не хуже прошедшего. Благодаря этому я умудрился сесть в шпагат и отжимаюсь сотку. На воле подобное мне казалось недостижимым.

Сосед разглядывает себя в зеркале. Позанимается чуток и бежит, любуется. Редкостный тип. На театральных подмостках был бы успешнее, чем в армии. Я говорю ему об этом, он по-китайски ругается - не любит вспоминать из-за чего сюда влетел. Вот, вот, давлю я на рану, выступал бы в Пекинской опере, не сидел бы в Лефортовской.

Время подкрадывается к обеду. После упорных трудов и помывки в раковине чувствуешь себя живым человеком. Появляется желание творить, к чему-то приложиться, что-нибудь свернуть. Хочется просто жить. Но на восьми квадратах выбор дел невелик. До обеда полчаса, может поваляться? Пока думал, уже лежу. Лень почуяла шанс и обвила тело липкими ручонками, намертво прижав его к матрасу. Шепчет: «Закрой глаза, вздремни…». Стоит поддаться, забыть на день о «движухе», - и вырваться из круглосуточной дремоты очень сложно. А может действительно, поспать? Вскакиваю рывком, включаю чайник. Спасение в кофе. В банный день лакомлюсь заварным, но сегодня растворимый. Что угодно, только не лежать!

Аромат достиг китайских ноздрей. Сосед засуетился, делает вид, что чем-то озабочен. Как назло, он тоже любитель кофеина. «Шкериться» в одиночку, как некоторые местные персонажи, не могу. Выдаю ему из золотого фонда порцию кофе. Он опять счастлив и показательно молится неизвестно кому. Сидим, пьём. Тихо зазвучала китайская народная, я закрываю глаза. Как же меня все достало!

Мгновение спустя я уже улыбаюсь. Китаец громко срыгнул и пролил на яйца кипяток, ожесточённо матерится по-русски.

Обед. Щедрый ФСИН разорился на кислые щи, пюре и кошачью рыбу. Мною введён режим профилактики заболеваний. Китаец лезет в «погреб» за чесноком. Я, как главный агроном, поднимаюсь в «оранжерею» с одноразовым ножом наперевес. Над телевизором – полка для ТВ. Задумка хорошая, исполнение для отчётности. Телик на полку не влазит, стоит под ней. Зато в «хате» есть чудесная антресоль, часть которой отведена под теплицу. В ней прорастает чеснок, почти черемша. Живая зелень радует глаз и для организма полезно. Во время обеда стараюсь не замечать чавкающие звуки. Думаю о вечном.

После приёма пищи устраиваюсь на койке поудобнее. В руках - свежая пресса. Борюсь с тяжёлой головой, клонит в сон, но если сбить график и вздремнуть, то всю ночь буду гонять мысли о воле – мучений хуже нет. Спасает, опять же, кофе или крепкий чай. Китаец моет полы.

Как и любое живое существо, мой сосед имеет определённые положительные качества. Он любит убираться. Свой фанатизм объясняет тем, что пока работает, не думает о тюрьме. Здесь принято убираться по очереди, но он так настаивал, что я не смог ему отказать. Полов у нас мало. Китаец моет и стены, и сантехнику, и даже пытается дотянуться до потолка. Оглядывается в поисках нечистот, не находит, грустно вздыхает и идёт спать до ужина. Тишина. Время учёбы.

Я беру с полки учебники, словари, тетрадки и углубляюсь в инфинитивы, неправильные глаголы и прочую дребедень. С памятью проблемы, приходится вредничать. Чтобы как-то развить мозг, стал учить стихи. В результате вызубрил избранное Есенина, но на английские слова памяти так и не хватило. Ничего, времени предостаточно. Я обязан выйти из тюрьмы умнее, сильнее и, желательно, поскорее.

Вскоре опять гремит тележка, на этот раз с ужином. Заглядываю в меню – несъедобно ни при каких условиях. Сворачиваю свой университет, освобождаю парту китайцу и перебираюсь на кровать, прихватив пару бутербродов, чай и Достоевского. Сосед же всеядный, и он со смаком уминает обе порции. Как в него всё это лезет? Прячусь от чавка в мрачную рефлексию ХIХ века.

Солнце не остановилось, вечер наступил, и это я понимаю по тоскливым звукам из нутра соседа. Концерт в нашей камере ежевечерне, репертуар ограничен, я - единственный зритель. Но, зараза, хорошо поёт! Иногда ему аплодируют даже из-за дверей, хотя чаще стучат по металлу ключом. После десятой песни о трудном социалистическом пути молодой китайской республики, я настаиваю на изменении языка трансляции. Он без проблем переходит на Катюшу, молодого казака и Подмосковные вечера, правда с жутким искажением ударений и слов. Но за душу берёт не только голосом, но и артистизмом. Китаец изображает то старого монаха, то юного красноармейца, то «умирает», сражённый пулей, а то, уже на полу извивается весенним ручьём. Я наслаждаюсь зрелищем.

Вдруг он вскидывает руки и громко молится. После чего предлагает партию в шахматы. Я играю без ферзя, ему так интереснее.

За полчаса до отбоя приносят письма, и это счастливейший момент. Помогаю китайцу поставить мне мат, счастливый сосед затихает с газетами на койке, а я проваливаюсь в вольную жизнь писем. Впереди полночи эмоций.

Но день не может закончиться, пока не будут выполнены все ритуалы. Так заведено в моём мире, и я в нём хозяин.

Наполняю тазик горячей и подсоленной водой. С тихим блаженством погружаю туда ноги. Они устали. Мы греемся.

Я вычёркиваю из календаря сегодняшнее число – день официально закончен. Сажусь за письма. Время исчезает. Бывает, что вновь оно появляется лишь под утро. Но в этот раз я справился быстрее и вот уже несколько конвертов, вобравшие часть моей души, готовы к отправке.

Чайник. Вода. Зубы. Чеширский кот в зеркале. Постель. Нет, ещё не сон. Для начала надо изогнуться так, чтобы тело, как фигура в тетрисе, максимально комфортно улеглась между жёстких бугров матраса.


Смотрю на лампу - как же я её ненавижу! А если накрыться с головой – душно. Когда же я усну дома в темноте? Пока вспоминал домашний уют, дежурный сжалился и выключил свет. Странно, такого никогда не было. Но темнота не кромешная, слабый огонёк высвечивает чей-то знакомый силуэт. Я встаю с кровати, делаю шаг навстречу к своей мечте, но внимание отвлекает шипящая сковорода с жареной картошкой.

До подъёма ещё несколько часов. Я всё успею.


Сувенир


За миг до того, как силикатный кирпич размозжил голову дракончика, тот успел мне подмигнуть. А дело было так.

После очередной проверки осуждённых – по картотеке и по «пятёркам», - ко мне подошёл незнакомый зек. Молодой и с флюсом.

- Вечер в хату! - пошутил он. - Не занят?

Заметив, что я раздумываю, он быстро добавил:

- Я по сути. Мне посоветовали именно тебя.

Всё ещё думая, что ко мне подлетела очередная «чайка» - попрошайка, я подозрительно спросил:

- Кто посоветовал?

Вместо ответа он неопределённо махнул в сторону бараков.

Я давно не ищу новых знакомств, тоскую по тишине и хотя бы по полчаса в день стараюсь гулять где-нибудь в стороне от пустобрёхов и болтунов. Вот и сейчас я уже было хотел распрощаться с незнакомцем, как вдруг мой взгляд упал на маленькую, ярких красок стеклянную фигурку. Это был дракончик.

На воле подобные сувениры продаются в каждом ларьке. Их дарят, когда иное дарить не на что. Но из-за тюремного дефицита сочных красок, игрушка в заскорузлой руке зека показалась мне волшебной. Ею хотелось обладать.

- Что это? – спросил я.

- Это моя проблема, - ответил зек.

Я скрыл удивление в усмешке:

- Что же это за проблема такая, что тебе аж меня порекомендовали?

Немного замявшись, он ответил:

- Похоже, меня сглазили. Вот я и подумал, что ты сможешь мне подсобить.

- Что за бред? – рассмеялся я. – Я похож на колдуна?

Среди зеков так много «бабок»! Кто-то где-то что-то ляпнет, другие с радостью подхватят, перемелют кости и тут же вынесут «приговор» - повесят навсегда ярлык.

Зек, будто оправдываясь, тихо пояснил:

- Но ты же месяц назад сжёг куклу. Так что должен во всём этом разбираться.

Это была Масленица! – хотел было крикнуть я, но промолчал. И правда, едва приехав в лагерь, я уже палил среди сугробов костёр и провожал зиму. Мне это казалось чем-то обыденным, вполне естественным. Но прилипшие к окнам зеки, как оказалось, думали иначе.

- Ладно, - вздохнул я, - давай прогуляемся. Рассказывай, с чего ты взял, что тебя сглазили и при чём тут дракон.

- Серёга, - протянул он мне руку. – В отряде за игрой смотрю.

Серьёзный клиент, подумал я и ответил рукопожатием. Мы пошли бок о бок вдоль барака под тёплым, уже почти летним солнышком. На бледном новорождённом небе замерли тонки перья далёких облаков. Свежий ветер ещё холодил лицо, но тяжёлая фуфайка уже казалась тяжёлой, лишней. Я сосредоточился на словах нового знакомого.

- Это какая-то чертовщина, - начал Сергей свой рассказ. – Никогда не верил в гороскопы, сглазы и прочую мистическую хрень. Но недавно ко мне приезжала жена. На свидании-то она мне и подогнала этот сувенир.

Сергей покатал на ладони дракончика, и солнечный свет заиграл в нём, будто в драгоценном камне. Определённо, я уже считал эту игрушку своей.

- Я поставил его на подоконник в отряде и забыл о нём, - продолжал он. – Через неделю у меня вздулся флюс. Ещё через пару дней на харе повылезали фурункулы. В детстве ни прыщика, а тут такая хрень по всей морде!

Сергей повернулся ко мне, и я сочувственно покачал головой. Выглядел он, и правда, неважнецки. Словно у старого футбольного мяча вылезла грыжа, а дети всё пинают и пинают его. Ещё немного, и он лопнет, забрызгав округу гноем перезрелых угрей. Но противно мне не было, на этапах я встречал и куда более запущенных зеков.

- А как-то утром стал расчёсываться – волосы клочьями лезут! Вот тут-то я и перебздел! Звоню жене, думаю каких-нибудь витаминов попросить. Слово за слово, заговорили о драконе. И оказалось, что это не от неё подарок, а от моей бывшей.

- О, как! – удивился я. – Они дружат?

- Бабы не умеют дружить, - махнул он рукой, - так, общаются. Когда-то я ушёл от одной к другой, потом вернулся. Женился.

Сергей потёр безымянный палец и сплюнул сквозь зубы.

- Но та, другая, похоже затаила зло, хоть и не подавала виду. Звонила иногда, звала в гости, но я уже не вёлся. А вот с женой моей она как-то нашла язык, общались о всяком, особенно после того, как я угрелся в тюряжку.

Я вспомнил своих бывших и подумал, что моя жена вряд ли общалась бы с ними – не потерпела бы даже намёка на конкуренцию.

- Когда бывшая узнала, что жена едет ко мне на свиданку, то попросила передать мне подарок, типа на счастье.

- Ага, - кивнул я, - привалило тебе счастья.

- Вот – вот! Жена и не подумала плохого, я – тем более. Чего нам бояться?

- А почему именно дракона? – спросил я.

- Бывшая в год Дракона родилась. – объяснил Сергей. - Я так и звал её – моё драконище. Но это не важно. Смысл в том, что когда я позвонил ей поблагодарить за подарок да поболтать о том – о сём, она мне с ходу и заявила, что дескать ходила к бабке и та наложила на игрушку порчу. Точнее на меня через неё.

- Какая изощрённая месть! – восхитился я.

- Сглазила, сука! – крикнул Сергей, сжал кулак с драконом и стукнул им по ладони.

Я ожидал увидеть осколки, но нет, хрупкий на вид дракоша нагло улыбался и так просто сдаваться не собирался.

- Конечно же, я ей не поверил, мало ли что бабы трындят, - заводился он всё больше. – Но стекляшку я смахнул в ящик тумбочки. С глаз долой и всё такое…

- И?

- Утром дракон стоял на подоконнике.

Мы помолчали.

- Может его твой сосед на место вернул? – предположил я.

Сергей пожал плечами.

- Я и гадать не стал. Выкинул его в окно.

- Ты на каком этаже? – спросил я.

- На втором.

- И?

- Утром он снова стоял на подоконнике.

Мы помолчали.

- Кто-то над тобой прикалывается, - протянул я ему соломинку логичного ответа.

- Бывшей не до приколов, - покачал головой Сергей. – Я её знаю. Она без проблем и крысиного яду в борщ подкинет, если захочет. И ладно, пусть это всё хрень, но щека… Но моя харя? Но волосы?!

Сергей вдруг остановился и повернулся ко мне:

- Помоги, а! Сделай красиво! Отблагодарю от души!

Я задумался. Лечить зубы с угрями я точно не умею. Но, похоже, он явно сходит с ума, «бак течёт», как, впрочем, и у всех нас по-своему. Если так, то тут надо не лицо лечить, а нервишки.

- Ладно, - вздохнул я, будто решившись. – Проблема твоя решаема.

Сергей облегчённо улыбнулся, но я поспешил пресечь его радость:

- Не всё так просто. Тебе придётся постараться, а гарантий никаких!

- Я готов! – уверенно отрезал он.

Я выдержал паузу, то ли размышляя, то ли набивая цену эзотерической консультации.

- Первое, - начал я. – У магов - целителей, ведунов и колдунов есть убеждение, что проклятье можно передать другому человеку, если подарить ему заговорённую вещь. Но он обязательно должен быть предупреждён о нечистом подарке.

Со стороны может показаться, подумал я, будто кое-кого на кое-что тупо разводят.

Но Сергей обрадовался:

- Знаю, слышал об этом! Я даже всучил его одному узбеку в подарок, но на следующий день он вернул мне его, я забыл тебе сказать. Тогда-то я и выкинул его в окно.

- Можешь подарить его мне, - как можно равнодушнее предложил я.

Сергей

Потеребил мочку уха и внимательно посмотрел на меня:

- И ты не боишься?

- К экстремистам бабкины проделки не липнут, - отшутился я

Сергей протянул руку. На ладони всё так же улыбался дракоша, но уже как-тот более дружелюбно, что ли. Он, конечно же, был рад встрече со мной.

- Дарю! – торжественно объявил Сергей.

Дракоша тут же перекочевал ко мне в полноправное владение. Я держал его двумя пальцами, заглядывал в его зрачки и радовался игрушке, словно трёхлетний мальчишка.

- И второе…- произнёс я, глядя на солнце сквозь зелёное тело дракона. – Уже куда посерьёзнее. Избавление от сглаза больше зависит от твоих действий, чем от чьих-либо ещё.

- Что нужно делать? – с готовностью завоевать весь мир, отозвался Сергей.

Мы остановились у выложенной из белого кирпича дорожки между бараками. Я поставил дракона на камень и посмотрел на Сергея. Выцветшая синева глаз с россыпью золотых лучей глубоко провалилась в тёмные глазницы. Раздутая щека, словно за ней спрятан мандарин да посев зрелых оспин на лбу и скулах – зек как зек, коих сотня сотен в сотнях лагерей.

- Ты давно был в церкви? – спросил я его.

Сергей не ожидал. Нахмурился, вспоминая. Наконец, он неуверенно сказал:

- Крайний раз ещё на воле. Получается больше года прошло.

Я развёл руками, будто нашёл причину всех его бед. Хуже не будет, обойдёмся без капища, решил я.

- Вот и сходи в нашу церковь да поставь свечку за здравие бывшей, - посоветовал я. – Только от души делай, а не для отмазки. Когда простишь её, тогда всё и пройдёт.

- Если раньше не облысеешь, - добавил я.

Сергей дёрнул головой и зло ответил:

- Эта сука сломанных рук заслуживает или печени отбитой. А ты ей свечку. Да в жопу ей свечку!

Я пожал плечами.

- Хочешь здоровья – лечи душу. А мне, так-то, всё равно. Ты проявил интерес – я сказал, что думаю. В жопу, так в жопу!

Сергей помолчал и кивнул на дракона:

- А с ним что будешь делать?

Я секунду повоевал с искушением, но всё же сел на корточки, взял в руки обломок кирпича и, взмахнул им, прошептал:

- Слава Богам… И прощай!

Через два месяца Сергей нашёл меня на шконке с книгой в руках. Он улыбался, как его дракончик когда-то. В его руках был пакет.

- Что это? – я уже начал и забывать о нём и его истории.

- Благодарность, как и обещал, - Сергей поставил пакет с гостинцем и пожал мне руку.

- Неужто помогло? – искренне удивился я.

Мандарина за щекой уже не было, хотя красные точки на его лице ещё кое-где светились.

- Не сразу, - признался он, - но это из-за того, что я долго не мог пойти в церковь. Шёл – и возвращался! Чувствовал, что не хочу. Ругался, плевался, а через неделю почуял – пора! И с того дня хожу каждый день на молитву, как за дозняком. Молюсь за здравие и бывшей, и настоящей, и даже за тебя.

- Ну, спасибо, - мне почему-то стало немного стыдно. – Щека, вижу, сдулась.

- И щека на место встала, и кожа чище, и в расчёске волос уже не видно. Всё нормуль, даже срок быстрее побежал! – и он снова протянул мне руку.

- Чудо – чудное, - всё ещё не верил я. – У меня к тебе, Серёга, просьба одна будет. Не говори никому об этом, ладно? Мне ещё не хватало очередей на привороты по фоткам.

Сергей кивнул, попрощался и ушёл. Я полез в пакет и с удовольствием захрустел большим краснобоким яблоком.

С подоконника мне улыбался дракоша.

Чифирь


- Ты хотел бы поохотиться на негров? – спросил у меня случайный попутчик. - Легально.

Я сморщился, будто резко кольнул зуб, но Владимир Сергеевич продолжал:

- Только представь: старенький, но ещё крепкий пикап, в кузове удобное кресло, ты в нём крепко стянут ремнями, а в руках гашетка. Забрались на холм, осмотрелись, обнаружили цель и, крупным калибром: Бум! Бум! Бум!


Наши этапные дороги пересеклись в древнем Ярославле, в не менее старой транзитной тюрьме. Её некоторые закоулки напоминали заброшенный психдиспансер с настежь распахнутыми толстыми дверьми и приваренными к стене койками над провалившимся полом. После относительно комфортных московских изоляторов контраст был чрезмерно резким. Чёрные шрамы выщербленного кирпича на фасаде и неожиданно огромное пространство внутри с далёким, умчавшимся в темноту потолком, круговыми ржавыми лестницами вдоль рваных стен и стрелами свободного солнца в штукатурной пыли.

Официально здание было на капремонте, неофициально же в нём пребывали этапники, то есть все мы.  В каждой уважающей себя тюрьме есть особое место, неподконтрольное наблюдательным комиссиям и правозащитным структурам – «сборка» или, реже – «отстойник». Когда арестант уезжает на суд или следственный эксперимент, его сначала отводят из камеры на «сборку», где в ожидании поездки томятся такие же бедолаги. Замученного и нервно-издёрганного человека привозит назад автозак и, прежде чем он вернётся в «родную хату» и в бессильной тоске упадёт на койку, он снова оказывается в «сборке» и, зачастую, не на один час.

Уже осуждённый и ещё более бесправный зек едет в далёкий лагерь, проезжая несколько централов. И – привет, «сборка»! После ожидания в транзитных камерах столыпинской оказии день-два-неделю зек, через «сборку» снова отправляется в путь.

В одних централах «сборка» помогает зекам встретиться друг с другом – «словиться» и обсудить общие дела, передать что-то для кого-то, а то и наказать провинившегося арестанта. На иных же тюрьмах зеки боятся «сборки» как слепого от видеокамер и свободного от закона места, где с подозреваемыми могут делать всё то, на что у следователей не хватает смелости в своих кабинетах.

В большом помещении без окон с исписано-разрисованными стенами, донельзя загаженным туалетом без ограждений, парой скамеек и мутной лампочкой под низким осыпающимся потолком зеков набивается под завязку. Одни выходят, других заводят, лица мелькают, и полнится «сборка» новостями о лагерной житухе.

У вентиляционных щелей нет шансов избавить тесную «сборку» от ароматов потных тел, вековечного табака и туалетной кислятины. Но уже через полчаса к запахам привыкаешь и можно даже перекусить.

Зеки сидят на скамейках, сумках, на «кортах», небрезгливые грязнули прямо на липком полу. Кто-то пытается ходить туда-сюда, но быстро успокаиваются и стоят, рассматривают стены, словно доску объявлений: кто, сколько и за что схлопотал, кто куда едет и о чём мечтает. Старики дремлют, больные кашляют, украдкой схаркивая кровь, основная же масса этапников общается, меняется вещами и слухами.

По этапу в лагерь зеки едут пока ещё в вольной одежде. Пересыльные в казённой робе и фуфайках встречаются редко, и на них смотрят, как на уже хлебнувших каторжного опыта. Разговор о жизни в зоне с ними куда интереснее, но в глазах «бывалых» волчий блеск и в собеседнике они, зачастую, видят лишь его качественные вольные вещи.

Я сидел на скамейке рядом со взрослым солидным мужчиной в бежевом двубортном пальто и большой спортивной сумкой у ног. Бритое лицо, свежие стрелки на серых в полоску брюках и глянец остроносых туфель могли говорить как о щепетильности ещё не отвыкшего от воли человека, так и об его оперативной работе. Но к чему гадать, кто бы ни был твой случайный попутчик – следи за языком, больше слушай, да смотри во все глаза – это и есть главное правило безопасной жизни молодого арестанта.


Владимир Сергеевич рассказывал мне о тёплой жизни в Аргентине и её автобанах, что лучше немецких, о вечно весёлых латиносах и неутомимых в любви мулатках. О легальной торговле в Европе джемом и нелегальной – кокаином. О неудачной попытке выйти на перспективный рынок России и неожиданном аресте.

О беженцах из смытого цунами Гаити и небывалой возможности контрактной службы в погранвойсках Доминиканской Республики ради двухнедельного сафари на чернокожих нелегалов.


Я слушал его чудную историю в пол-уха и думал о том, как бы вежливо отвязаться от подозрительного «наркобарона».


Вдруг от дальней стены выкрикнули:


- У кого-нибудь есть дрова?

Секундная тишина, и каждый снова занялся своим бездельем. Я схватился за повод, извинился перед соседом и направился к двум зекам, возившимся в стороне. На обоих болтались чёрные робы со светло-серыми полосками на плечах. Рядом на клетчатых худых баулах лежали скрученные фуфайки.

- Может быть у меня есть, - сказал я им, - но что это такое, дрова?

Они переглянулись и один из них, явив мне почерневшие обломки сгнивших зубов, поинтересовался:

 - Ты сколько сидишь?

 - Два года, - ответил я. – С хвостиком.

 - И за два года ты не узнал, что такое дрова? - прищурился зек.

Я пожал плечами.

- Ты где чалился-то? - спросил второй, весь усыпанный сочными оспинами. – Чё за крытка?

 -В Лефортово. Это…

- Понятно, - перебил меня беззубый, махнув рукой. – Дрова — это то, на чём мы ща

будем чифирь подымать. Простынь или харник хозовский есть?

- Харник?!

- Мля, тля! - покачал головой прыщавый. – Полотенце казённое.

Я кивнул и пошёл к сумкам.

- Ты здравый? - донеслось в спину.

Я оглянулся и снова кивнул.

Вернулся я с комплектов постельного белья и советом от наркобарона не связываться с опасными «акулами».


- В рот компот! - засмеялся беззубый, увидев меня с охапкой «дров». - Давай сюда!

Бледно-синими от истлевших наколок пальцами одна простынь тут же была разорвала в длинные ровные клочья. Вторая же беззастенчиво перекочевала в клетчатый баул «на потом». Наволочку отложили в сторону.

Беззубый достал закопченную алюминиевую кружку, шерстяной носок и пакет с мелколистовым чаем. Ручка кружки была обмотана носовым платком, носок - заштопан.

Зек набрал из-под крана воду и кинул несколько жменей чая. Получилось «с горкой». Пока он возился с кружкой, его «кореш» скрутил из полос ткани фитиль и достал спички. С нарочито серьёзной понтовитостью зек одной рукой вынул из коробка спичку, той же рукой ловко её и зажёг, подпалив следом фитиль. 

Оба зека сели на корточки. Беззубый натянул на руку носок, локтём упёрся в ногу и крепко стиснул кружку. Второй рукой он поддерживал напряжённую кисть. Его прыщавый товарищ поднёс ко дну пламя.

Зеки застыли. Казалось, они перестали дышать, медитируя на пламя. Но как только кончик фитиля подгорал, прыщавый выдёргивал пальцами с обглоданными ногтями чёрную окалину и поднимал фитиль, точно выдерживая расстояние от огня до кружки.

Металл нагревался всё сильнее. Мутная плёнка испарины покрыла лоб зека. Шло время. Зек не шевелился. Мои ноги затекли, я встал размяться, снова сел и через пару минут встал. Догорал уже третий фитиль. Беззубый закрыл глаза и сжал губы, в миг превратившись в сморщенного старика.

- Если огонь погаснет, - сипло сказал зек с фитилём, - хана чифиру!

Дым от дров заполнял «сборку», но никто и не думал жаловаться – в тюрьме чифирь свят, да и в табачном угаре доля нашей копоти была невелика.

 Толстый почерневший слой чая чуть провалился и тихо засопел.

- Шепчет, - протянул беззубый, не открывая глаз и растянув сухие губы в улыбке.

Сквозь тяжёлую, взбухшую шапку чая вырывались тонкие струйки пара. Распахни сейчас дверь и объяви о свободе – зеки и не дёрнутся, пока не доведут ритуал до конца.

Чай зашевелился, то оседая, то снова подымаясь над краем кружки грибной лепёшкой.

- Смотри-ка, дышит, родненький - любовно сказал страдалец в носке и качнул кружкой.

Наконец, когда вода под плотным слоем заварки пошла пузырями, зек кинул на пол фитиль и затушил его стоптанным ботинком.

- Ну нихерасе я прозрел! – всхлипнул беззубый, поставил аккуратно кружку и рванул к раковине остужать обожжённую руку.


- Неси свой хапок, килишнуть надо,- крикнул он мне, сдирая с руки носок и облегчаясь от боли под струёй холодной воды.

Это я понял.

Издалека заметив мою литровую пластиковую кружку, «особики» одобрительно зацокали:

- Нормальный литрячок, сиротский!

Они вылили в него тёмную смоляную жижу и тут же перелили обратно. Вытряхнув на пол прилипшие к стенкам чаинки, прыщавый взял наволочку, оторвал от неё кусок ткани и сквозь него профильтровал чифирь, выжав заварку до капли.

- Жалко нифеля,- с сожалением протянул он,- с них бы ещё вторячки поднять.

- Не жиди, чая по-бане у нас,- отобрал тряпку второй зек и кинул её на кучу мусора в дальнем углу сборки.

- Есть барабульки?- спросил он у меня.

- Что? - не понял я.

- Сосульки. Стекляшки, - разъяснил он.

Я молчал.

Прыщавый усмехнулся, тускло блеснув стальным зубом и терпеливо перечислил:

- Карамельки, леденцы, конфетки…


- Монпансье пойдёт?

- Ещё как пойдёт! - загоготал он. - Тащи сюда!

Через минуту мы встали в круг. К нам подошли ещё двое этапников в робе и взяли по «барабульке».

- Угощусь, не против? - спросил для приличия один из них.

- Ну что, братва, попразднуем! – варщик облизнул губы и передал мне кружку с ценным пойлом. - Взрывай!

- А что за праздник? - спросил я, заглядывая в кружку и оттягивая момент.- Амнистия?

Все скривились, будто я сморозил пошлую глупость.

- Это разве повод? Сказка для малолеток, - ответил зек. - Чифирь есть – уже праздник.

Я понюхал жидкость и вспомнил, как в Белоруссии мы с мальчишками убегали из школы в небольшой сосновый бор и варили на костре кору с шишками, играя в голодных партизан. Но вкус чифира оказался ещё хуже.

Едва пригубив, я чуть было не сплюнул жуткую горечь обратно в кружку, и только страх перед расправой удержал мой рефлекс. Если разжевать таблетку парацетамола, она и то окажется сладостью. Проглотить чифирь, мгновенно связавший мне нёбо с языком было выше моих сил и я, сделав вид, что пью ещё один глоток, оставил чифирь под языком.

Моя собратия выглядела куда счастливее и напоминала бывалых наркоманов, дорвавшихся после долгой ломки к заветной дозе. Пока они пили по два традиционных глотка, благословляя блатную жизнь, я протолкнул в одеревеневшую глотку чифирь. Рот наполнился слюной. На втором круге я смог сделать уже оба глотка и, осилив их, выдохнул:

- Да это же яд!

- В точку! - радостно воскликнул зек, отбирая у меня кружку. – И яд в добришко, когда его чуток. В карцере, в тюрьмах и на этапе нет лучшей профилактики туберкулёза, чем ядрёный чифирок.

Он сделал подход к кружке и передал её дальше по кругу:


- Всем плевать сдохнешь ты от тубика или нет, а ты пей чифирь раз в неделю и сам плюй на всех. И всё будет ништяк! Но не часто, а то станешь таким же чифиристом, как они, - кивнул зек на «собутыльников». - Сначала простишься с клыками, потом с печёнкой и желудком. Чифирь – как наркота, быстро на него подсядешь.


Слушая его, я пил ещё и ещё, круг за кругом, стараясь касаться губами тот край кружки, где, как мне казалось, было чистое от незнакомцев место.

Голову сдавило, словно на неё наступил омоновец в тяжёлых берцах, в ушах стучал барабан сердечного ритма и надбровные дуги налились тяжёлым свинцом. Я оглянулся. Разноцветные куртки этапников мельтешили яркими конфетными фантиками. Доселе неизвестные в теле моторчики затарахтели, вспыхнуло желание попрыгать на скакалке, или, хотя бы, побегать по стенам. Дорогие энергетики московских дискотек показались мне детским молочным напитком. Я хотел жить, и жить предельно бодро.

Зеки закурили. Я пошёл мыть свою кружку, предвкушая удовольствие от процесса, но меня вырвало прямо в раковину.

За спиной засмеялись:

- И правда, хорош чифирок!

Путёвые записки - fantasy story

Совет друга

Очнулся Егор в камере. Холодный металл тюремной шконки был привычен: далеко не первая их акция завершалась арестом. Однако так жёстко их ещё не принимали! Как Егора привезли, досмотрели и даже переодели в казённое шмотьё — он помнил смутно. Рулон матраса валялся на полу, расстелить его не хватило сил. Из-за попытки напрячь память стены камеры  схлопнулись, и красный туман вывернул пустой желудок на бетонный пол.

Брезгливо сморщившись, Егор добрался до раковины. Ледяная вода больно ударила по зубам. В замурованном тусклом зеркальце мелькнуло заплывшее мясо с щёлками глаз.

Однако как бы Егору ни было дурно, проведённая акция тешила тщеславие

***


Только молодому глупому воронёнку лес мог показаться бесконечным, с тысячью тысяч одинаково заснеженных деревьев. Но острый взгляд старой вороны даже с высоты её полёта выхватывал вроде бы незначительные, но так для неё важные детали родного леса. Вот под крылом промелькнула сосна, чуть выше окружающих сестёр. Широкая раскидистая крона скрывала от непрошеных гостей старое дупло. В нём ворона хранила своё приданное — дырявый круглый камешек и бутылочное стекло. Недалеко переплелись стволами две берёзы. Под их корой можно было найти вкусные личинки короеда, естественно, дождавшись конца весны.

Ворона могла бы поведать ещё много интересного об окружающем мире, как вдруг её внимание привлекло еле заметное движение. Голод — источник бед для одних и предвестник наслаждения для других — заставил ворону сменить направление полёта и, спустя мгновение, она вцепилась в голый сук над пока ещё тёплым, но уже замерзающим телом. Уставившись на будущее пиршество, ворона принялась созывать свою родню. Что за праздник в одиночку?

Резкий скрежет над ухом заставил Егора открыть глаза и пошевелить ногами. Или хотя бы подумать об этом. Он сидел в сугробе, подпирая спиной равнодушную сосну, и сколько прошло времени — одной вороне известно. Ну и замерзшей заднице. Красота зимнего леса поначалу радовала Егора: колонны сосен, хрусталь неба и прочий пафос, но как только он почувствовал голод, отвлекаться на чудеса природы Егор перестал.

В паре с голодом о себе давала знать студенческая язва и, время от времени, желудок жгло углём и Егора скручивало в тугой клубок. Он падал в снег и сжимал зубы. Приступ отпускал, Егор вставал, и первый шаг будто с застывшей в коленях смазкой отдавал в нутро раскалённым шилом и был сродни подвигу. Но стоило расслабиться и закрыть глаза, как по телу расползался подлый уют, и уже вдруг тёплый снег манил зарыться в него и перезимовать до весны в сладком сне.

Ещё минуточку и вперёд, - подумал Егор и тряхнул головой. - Какой бред! Сдохнуть от голода в наше сытое время! Спать нельзя, подъём!

Всего неделю назад Егор был уверен, что найти в лесу еду не сложно. Когда всю сознательную жизнь проводишь в городе, искать приходится средства на пропитание, но не саму еду. Есть деньги — купил, нет денег — украл. Поесть в кафе и улизнуть - много сноровки не требуется. И уж точно в голове не возникают мысли о голодной смерти, о чём угодно, но только не о ней!

Крайне глупо было идти в зимний лес со скудным запасом провизии и совсем безумно было в нём заблудиться. Но куда хуже боли в теле и мрачных мыслей было наблюдать, как умирают те, кого Егор боготворил. Не видеть их страданий было просто, стоило лишь закрыть глаза. Что он и сделал.

Ещё минуточку, решил Егор.

***

Вынырнуть из забытья вынудил металлический скрип «кормушки» в тюремной двери. Обед. Как бы ни хотелось спокойно полежать, Егор всё же встал и протянул в квадратное оконце новую эмалированную миску. Вернули её полной и горячей. Рядом с миской положили кусок чёрного хлеба. Егор обнял миску и с удовольствием понюхал хлеб. Самый чудесный на свете аромат! В миске плавало несколько волокон тушёнки. Ни секунды не размышляя, Егор вылил суп в унитаз. С некоторых пор он стал принципиальным веганом. Вдумчиво прожевав хлеб и, по привычке, оставив кусочек про запас, Егор осмотрелся.

Новая жилплощадь большими размерами не отличалась, однако до потолка было метра три и, чего Егор никогда не видел, потолок был полукруглый, сводчатый. Дневной свет рассеивался непрозрачным стеклом маленького окна, но сумрака не было — две яркие лампы под потолком били в глаза.

«Условия содержания заключённых с причинением им физических и моральных страданий приравниваются к пыткам и запрещены Европейской Конвенцией по правам человека», - жмурясь на лампы, вспомнил Егор правозащитную брошюрку.

Впрочем, подумал Егор, куда больше я страданул при задержании, и всем было на это плевать. Интересно, где это я?

Егор решил пройтись, размять больное тело. Камеры хватило лишь на пять шагов. Гуляя по ней взад-вперёд, Егора раздирали противоречивые чувства. Хромая в сторону окна, навстречу размытому солнцу, боль в теле словно утихала, и Егор радовался жизни как тот смертельно больной, что на днях узнал о своём ошибочном диагнозе. Но стоило Егору развернуться и зашагать к двери, как тревога за смутное будущее переходила в откровенный страх.

***

В телевизионных передачах брутальные путешественники пробовали на вкус всё, что двигалось и дышало. Но сюжеты о вкусных муравьях ничем не могли помочь Егору в зимнем белорусском лесу. В детских книгах хмурые золотоискатели ели бобы, собак и кожаные мокасины. Егор посмотрел на свои берцы и решил их сжевать только в самом крайнем случае.

Сзади привычно застонали. На больших, связанных между собой еловых ветках лежал Пашка. Обняв его, — так теплее — спала Марина. Ревность Егора не тронула — сейчас не до неё. Замерзнуть им не давал и костёр, благо с его разведением проблем не возникло. Егор поставил в огонь крышку от термоса со снегом  и прикоснулся ко лбу Пашки. Тот был жарче костра. Чмокнув мокрую от слёз Марину, Егор побрёл вглубь леса. Вот уже в который раз он уходил с надеждой вернуться хотя бы с дохлой белкой, но неизменно возвращался лишь с охапкой хвороста для костра.

На одном из привалов, когда Пашка ещё шёл сам, и вся команда была полна оптимизма, вокруг костра оттаял снег, и они обнаружили чёрные сморщенные ягоды. Лакомство было собрано и мгновенно съедено Мариной без малейшей попытки определить название ягод. «Вкуснее, чем в супермаркете!» - заключила она. Но сколько потом Егор ни загонял под ногти лесной мусор, перерывая снег вокруг кострищ, ему больше не попалось ни ягодки, ни поганки. Но найди он в сугробе чудом расцветший малинник, вряд ли им смогло бы насытиться трое взрослых людей.

Осознав это, Егор стал уходить на поиски еды вглубь леса. Но где её искать? Иногда в белёсом небе стайкой проносились птицы. Но поймать или сбить их было нечем. Егор знал слово «силки», но даже не представлял как они выглядят. Он фантазировал, будто пролетающая над ним тушка заденет верхушку сосны и упадёт к его ногам. Это чудо ему казалось более реальным, чем долгожданный выход на автотрассу.

Из оружия у Егора был только пашкин нож. Удобный, чёрный, острый. Мужской. Им он приноровился рубить сучья для костра и еловые лапы для волокуш. Но столкнись Егор с диким кабаном или лосем, нож ему помог бы разве что поскорее влезть на дерево. Далеко от стоянки Егор старался не отходить. Не хватало ему ещё заблудиться, тем более что они и так, похоже, сбились с пути.

Первое время их команда шла по наезженной лесной дороге. Её направление совпадало с необходимым и, по ней же, они без проблем пересекли границу. Рассказы о том, что в этих местах она практически не охраняется подтвердились. Но когда дорога резко свернула в сторону, они приняли самое глупое решение из возможных — идти через лес. Проваливаясь по колено в сугробы, Егор с Мариной старались не отставать от Пашки. Тот в их команде был главным и, как утверждал, помнил утерянную Егором карту. Пашка служил в армии да и на целых десять лет был старше Егора, что дало ему право считаться командиром. После коротких дебатов они доверились его памяти и с лёгкой душой свернули в лес.

На третьи сутки лесной «прогулки» Пашка сорвался с верхушки сосны. Влез он на неё в благом желании развеять всеобщее убеждение в том, что они заблудились. Трассу он разглядеть с дерева не успел. Завывая и рыча от боли, Пашка самостоятельно вправил сломанную кость и объяснил впавшему в ступор Егору, как наложить на ногу шину. С удовлетворением от проделанной работы Пашка отключился, оставив друзей в состоянии шоковой прострации.

Первые дни после падения Пашка ещё кое-как шёл, опираясь на Егора и толстую палку. Но то было давно и недолго. Теперь же Пашка валялся без сознания, изредка приходя в себя от боли, когда Егор чересчур резко дёргал еловые волокуши. Егор с тревогой заглядывал в будущее, а растаявшие вскоре запасы еды поставили это будущее под большое сомнение.

***

Когда-то Егор настолько любил компьютерные игры, что, пропадая в них, терял то работу, то девушек. В какой-то момент на него вдруг снизошло: лучшая из игр — сама жизнь. Он раздал виртуальные богатства бедным, превратился в гепарда, и на закате компьютерного дня стёр с компа все игры. Даже пасьянс.

Окунувшись в реальную жизнь, главный герой наслаждался её великолепной графикой, множеством сюжетных линий и разнообразием персонажей, но и относился он к жизни теперь всего лишь как к компьютерной «бродилке». Егор верил в реинкарнацию, но подобный способ перезагрузки своей игры он считал радикальным и при выполнении миссий, выбранных ему судьбой, старался излишне не рисковать, но и по углам не отсиживался.

Политикой Егор не интересовался. Однако, он был влюбчив, а его новорожденное чувство было с антиглобалистским уклоном. В глубине души он понимал, что его встреча с Мариной не случайна, и её очарование было направлено, в первую очередь, на вербовку Егора в новую организацию. Но он всё же надеялся и на то, что некоторые из её улыбок были адресованы только для его сердца. Как бы ни было, Егор без долгих раздумий последовал настойчивому желанию Марины быть рядом с ней, пусть и пока лишь в качестве борца с транснациональным капиталом. Что это такое — Егор сформулировать не мог, но звучало солидно.

Со временем, громкие акции молодой, но дерзкой организации сблизили их и сплотили. Прирученная ими опасность разжигала чувства друг к другу, адреналин же был лучшим топливом их яркой страсти.

Идею нового мероприятия Марина прошептала Егору под одеялом. Удачный исход будущего предприятия сулил не только славу, но и деньги. Мечтая снять уютное гнёздышко и заполучить Марину всю и без остатка, Егор был готов на любые подвиги и достойно оплачиваемые авантюры. Её предложение съездить в ближнее зарубежье было подано в обёртке романтики, но всё же звучало столь необычно, что Егор, давно не покидающий пределы МКАДа, решил в их путешествие взять Пашку.

Пятью годами ранее, как-то под вечер, Егор валялся на асфальте где-то в спальном районе Москвы и размеренно всхрапывал под ударами местного пролетариата. Мимо проходил коренастый и слегка подвыпивший офицер неведомых войск и смело шуганул обидчиков Егора. Дальше студент с офицером покоряли столицу уже вместе. Годы проходили, девушки менялись, а Пашка был всё тем же «братаном», что без лишних вопросов решал десятки проблем «салабона». Тот же, в свою очередь, то и дело бегал в аптеку за Ригидроном, выводя друга из очередного запоя.

Деньги Пашке нужны были всегда, и на просьбу Егора возглавить экспедицию, он только и спросил:

- Куда едем, братан?

Егор помялся и махнул в сторону кухни:

- В Чернобыль.

***

Раздался лязг открываемой двери и Егор вздрогнул от резкой команды:

- На выход! 

Егор вышел в коридор и удивлённо замер. Вдоль камер тянулась нескончаемая красная дорожка.

- Руки за спину! Смотреть в пол! - раздался очередной приказ.

Ссутулившись и прихрамывая, Егор поплёлся за конвойным. Новый этап игры не сулил удовольствий.


***

- Всё, салабон, догулялись! - прохрипел Пашка.

Егор дремал у сосны, наслаждаясь покоем. Всего лишь минуточка покоя... Костёр догорал, тлели угли, но Егор, очнувшись, вдруг озяб. А только что было так сладко!

С огромным усилием Егор привстал и на четвереньках добрался к Пашке. Боль в желудке давно отступила, и голод проявлялся в тупой деревянной апатии. У костра на ворохе еловых веток, свернулась Марина. Егор стянул свой пуховик и накрыл её с головой. Мило и глупо, подумал Егор и упал рядом с Пашкой.

- Слышь братан... - голос у Пашки был тихий, и Егор нехотя повернулся к нему.

Вид у друга был никудышный. Лиловые губы своей неестественностью выделялись на бледном, скорее уже сером лице. В уголке рта пенилась слюна. Почему-то жёлтая.

- Дышать не могу, - просипел он, - Надо решать... Втроём не выйти...

Он закашлялся, лицо скривилось как от лимона. Егор засмотрелся на пузырьки. От громкого звука очнулась Марина, посмотрела из под пуховика на ребят и вновь свернулась калачиком.

Втроём не выйти! Егор это понял ещё тогда, когда к мытарствам с Пашкой прибавились обмороки Марины. До этого они хоть как-то продвигались вперёд, но вскоре движение стало символическим. Несколько десятков шагов Егор нёс Марину на руках, подтаскивал к ней волоком Пашку и возвращался за грузом. Уже на вторые сутки мучений Егор перестал изображать спасателя, устроил возле костра лежбище и стал бродить по округе в поисках съедобного.

Стараясь не думать о шаурме, Егор озвучивал воронам своё положение. Постепенно созрело самое эффективное решение для его собственного спасения — идти вперёд одному, выбраться к трассе и вернуться с подмогой.

Но понимал Егор и то, что ни Пашке, ни Марине помощь уже не понадобится. Держит меня хоть что-то? - думал Егор.

За годы выживания в мегаполисе Пашка то и дело вытаскивал «салагу» из различных переделок, ну а Егор... Он тоже помогал Пашке, и не раз! Перевозил мебель в новую съёмную квартиру, клеил обои.

Пашка, на месте Егора, тащил бы его до последнего, в этом Егор не сомневался. И эта уверенность не позволяла оставить Пашку в лесу. Или...?

Думая о Марине, Егор спрашивал себя — действительно ли он её любит или лишь убеждает себя в этом. Любил бы — не спрашивал, думал он. Может это простая влюблённость, что время от времени накрывала его с головой, но всегда отпускала.

Кто она мне? - бередил себя Егор. - Что я о ней знаю? По сути ничего. Она затащила меня в эту авантюру и не факт, что её отношение ко мне — не часть общего плана. Что она чувствует ко мне? За всё время нашего общения от неё не было ни слова о любви. Если подумать, так она просто девушка в череде таких же. Оставь я её здесь, буду вспоминать с грустью в сердце, но тогда я смогу попытаться вытащить Пашку. Или она не «просто девушка»?

От таких мыслей могла отвлечь только боль, и Егор в кровь разбивал кулаки о ближайшую сосну. Именно в такой момент ему пришло в голову, что от мучительных сомнений его спасла бы смерть одного из них.

- Эй, салабон! - хрип вывел Егора из оцепенения. - Хочешь её?

- Что? - Егор удивлённо глянул на Пашку.

Тот смотрел не моргая и ухмылялся.

- Или любишь? - вновь удивил Пашка.

Мы останемся здесь втроём, вдруг подумал Егор, и у него хлынули слёзы. Он уткнулся лицом в снег, желая только одного — спрятать свою слабость от всего мира и, особенно, от случайного взгляда Марины.

- Харе хныкать! Слушай сюда! Нож ты не посеял? - с этими словами Пашка схватил Егора за шею и притянул его к своим губам.

***

Начальнику отдела по

борьбе с преступлениями

направленными против

Конституционного строя РФ

СУ ФСБ РФ

                Докладная

Согласно оперативным данным, полученных из агентурных сведений, установлено:

1. Зимой 201... г., точная дата не установлена, членами анархистской организации «....», с территории Украины, транзитом через территорию Республики Беларусь, нелегальным способом на территорию РФ было ввезено и доставлено в г. Москва 30 (тридцать) кг экологически опасного радиоактивного вещества органического типа.

2. Весной-летом 201...г., точная дата не установлена, членами вышеуказанной организации планируется нелегальный сбыт 10 (десяти) кг радиоактивного вещества.

В качестве покупателя предполагается использовать внештатного агента под оперативным псевдонимом «Крыса 282».

Для осуществления оперативных действий с целью предотвращения нелегального сбыта экологически опасного вещества и задержанию лиц, причастных к его сбыту, необходимо выделение денежных средств общей суммой (30) тридцать тысяч долларов США.

Старший следователь …                201...г.

***

Начальнику отдела по

борьбе с преступлениями

направленными против

Конституционного строя РФ

СУ ФСБ РФ

                Докладная

Согласно оперативным данным установлено: 24 апреля 201... г. активистами боевого отделения анархистской организации «...» было осуществлено распыление экологически опасного радиоактивного вещества органического типа в 20 (двадцати) московских пунктах международной сети быстрого питания «МакДоналдс».

Акция вышеуказанной организации была проведена во вне рабочее время торговой сети быстрого питания с предварительным уведомлением путём распространения печатной продукции в виде листовок.

Согласно заявлению представителя международной сети быстрого питания «МакДоналдс», в результате распыления радиоактивного вещества была загрязнена торговая площадь более чем на 30 (тридцати) тысяч м2, что потребовало приостановления работы пунктов быстрого питания для дезактивации помещений сроком на один месяц.

Распространение информации о совершённой акции в сети Интернет и её дальнейшее оповещение в СМИ привело к резкому и значительному уменьшению денежной выручки торговой сети быстрого питания в следствии сокращения её посещаемости, что, включая приостановку её работы на месяц и затраты на дезактивацию, нанесли коммерческой организации убытки, то есть повлекло за собой причинение материального ущерба в особо крупном размере.

Учитывая общественно опасный способ совершения преступления и его экстремистскую направленность, считается целесообразным проведение доследственных мероприятий в целях возбуждения уголовного дела на ряд неутановленных лиц.

Старший следователь …                201...г.

***

- Как я могу побриться?

Егор, сидя на корточках, выглядывал в «кормушку» и внимательно рассматривал пятнистую форму на пузе надзирателя. После допроса и нескольких часов размышлений он остановил свой выбор на бритве.

В кабинете у следователя не было ни криков, ни пыток, ни адвоката. И тем сложнее было молчать. Не скрывая деталей, Егору выложили расклад, и по нему выходил не шуточный тюремный срок. Дело возбудили по 205-й - терроризм, и для организаторов акции грозило от «пятнашки» строгого и выше.

Обе стороны допроса понимали, что при желании силовиков Егор мог как  отделаться лёгким испугом, так и надолго забыть о вольной жизни. Правда «лёгкий испуг» стоил непомерно дорого. Егор был пока единственным арестованным, и вот за это «пока» ему и предлагали начать торг.

Егора тошнило. Егор молчал. Тогда ему без прикрас, буднично и несколько уныло поведали о физических и химических способах воздействия на сознание упёртых заключённых. Судьбу Егора осложняло и серьёзное намерение потерпевших добраться до заказчиков атаки. Огромные деньги позволяли обойти процессуальные нормы. Допрашивать Егора пообещали не только в кабинете следователя.

С Егором вели себя подчёркнуто вежливо, пытаясь его разговорить и услышать хоть слово. Но при задержании Егор дал обет молчания, и на то были веские причины.

Когда терпение у следователей начало иссякать, Егору показали изъятый у него снимок УЗИ одного из лидеров его организации и ехидно спросили, узнаёт ли он кого-нибудь на нём.

Егор, сдерживая панику, попросил иголку с ниткой. Свою просьбу он изложил письменно, так и не проронив ни звука. Заинтригованные следователи не поленились, отыскали в кабинете всё, что просил Егор и положили перед ним тонкую иглу и суровую нить.

Егора мутило и трясло, руки дрожали и нитка ни в какую не лезла в ушко. Егор был морально готов к большинству известных ему испытаний, но... Но следователи продемонстрировали самое слабое и беззащитное место в его броне, и бить по нему они собирались без жалости и сочувствия. Знал Егор и то, что он не герой, как говорил друг Пашка: «мальчик городской, к подвигам не склонный.» - рано или поздно заговорит.

Когда нить, наконец-то, пролезла в иглу, Егор оттянул нижнюю губу и, на глазах у изумлённых следователей, проткнул её иглой. «Эх, Пашка-Пашка, смотри!» - скривившись, подумал Егор.

Успеть зашить себе рот он и не надеялся — иглу тут же вырвали из рук, стоило Егору приступить к верхней губе. «Устроил цирк, щенок!», - отвесил пощёчину, не сдержавшись, один из следователей. Егор вскочил и что есть сил ударился головой о стену. Его скрутили и, спустя пару минут, вызвали конвой. «Ненадолго!», - крикнули на прощание в спину.

Созревшее решение отдавало слабостью, но найти альтернативу Егор не успевал. Жизнь для него перестала быть игрой, стоило Марине сообщить о радостной новости и вручить Егору вещественное доказательство в виде снимка УЗИ. Егор тогда упал перед Мариной на колени, и на естественное для влюблённого сердца предложение, услышал ответ: «Последняя акция и, конечно же, да!»

Егор встал у раковины и принялся скоблить одноразовой бритвой торчащую из опухшей гематомы щетину. Боковым зрением Егор следил за глазком в «тормозах» и, когда скрылось всевидящее око надзирателя, спокойными и точными движениями разломал бритву, достал лезвие, смёл и выкинул в урну обломки, лёг на койку и повернулся спиной к двери.

***

Сознание к Марине вернулось через ноздри. За грань разума проник знакомый с детства запах. Всеми силами удерживая появившийся образ, Марина открыла глаза. Возле большого костра, спиной к ней сидел Егор и с чем-то возился.

Жар отогрел её, и о себе вновь напомнил голод. «А я ведь решила, что Егорка сдался», - подумала Марина. Жаль, что всё так глупо закончилось. Заказ на акцию сорвался — не дождутся груз. И совсем недавно мелькнула надежда на спокойную семейную жизнь.

Марина вспомнила, как ещё месяц назад поездка в Чернобыль не казалась ей столь сложной. Поначалу так и было. Сутки поездом, пару часов автобусом, немного пешком — и вот они в легендарной, покинутой жителями Припяти. Со своей задачей ребята справились за трое суток. Пока они в респираторах жгли деревья недалеко от станции и собирали золу в термосы, Марина гуляла по мёртвому городу. Разглядывая фантастически умиротворённый пейзаж, она размышляла — стоит ли часть опасного груза продавать националистам или же пустить его весь только на акцию своей организации.  С одной стороны, представитель нациков показался Марине подозрительным, интуиция её подводила редко. С другой стороны, платили вперёд по две штуки баксов за кило «грязи». Ради начала новой жизни можно было и рискнуть.

Последняя акция с моим участием, толкаем товар, от которого так надрывно пищат дозиметры, и кидаюсь с головой в семейные ценности, в конце-концов решила Марина.

В городе они были не одни, но узнали об этом лишь после пропажи у Егора рюкзака с обратными билетами, его документами, деньгами и едой. После суток бесплодных поисков, Пашка решил изменить обратный маршрут и вернуться домой через Белоруссию.

- «План Б», - сказал он тогда и смело повёл всех навстречу проблемам.

Сейчас бы Марина без сомнений поменяла бы весь ценный груз на десяток-другой гамбургеров. И всё-таки, что это за запах?

Егор, словно почуяв требовательное любопытство Марины, чуть повернулся к ней и оскалился в улыбке. В глубоко запавших глазах сверкали отблески костра. Острые скулы придавали Егору демонический вид. Он снял котелок, перелил часть содержимого в крышку от термоса и подошёл к Марине.

- Кушать подано! - с пафосным надрывом выпалил Егор.

Лес затих, и в его тишине все звуки казались чересчур резкими.

Марина, словно под гипнозом, неотрывно следила за руками Егора. Тот аккуратно и торжественно водрузил на деревяшку подобие миски в облаке пара, будто волшебник взмахнул двумя выструганными палочками и одну из них вложил в руки ошалевшей девушки.

- Ты! Ты нашёл! Ты смог! - всхлипнула Марина.


Её глаза мокро сверкнули то ли от гордости за своего мужчину, — своего мужчину! - то ли от возродившейся веры в их чудесное спасение, то ли просто от вида жирного, чуть мутного бульона.

Рот заполнился слюной.

- Я люблю тебя, милый!


Марина выловила палочкой мясной кубик и уже поднесла его к губам, но, будто что-то вспомнив, подняла глаза и огляделась:

- Милый, а где Паша?

Егор погладил Марину и как можно мягче сказал:

- Кушай, любимая, кушай. Остынет, а нам ещё так долго идти. Но ты не волнуйся, у нас теперь много еды.

Егор наколол своей палочкой бледно розовый кусок волокнистого мяса, закрыл глаза и тщательно, с задумчивым наслаждением принялся его жевать.

Пашка с нами. И всегда будет с нами.


Кози

Мне двенадцать мух.

Это солидный возраст. Не думаю, что есть кто-то старше меня. Я их не встречал. Впрочем и тех кто младше - тоже.  Я - шедевр, а в природе шедевр единичен.

Раньше меня мой внешний вид не заботил. О своей красоте я догадывался с рождения, но убедился в ней случайно. Как-то раз я проверял свои ловушки и наткнулся на странное создание с кучей глазёнок на большом, подвешенном среди согнутых ножек пузе.

Объективно привлекательное чудо!

Долго не решался на знакомство, опасался – а вдруг конкурент? Когда мы всё же медленно и осторожно подползли друг к другу, оказалось, что гладкая и блестящая стенка сыграла со мной шутку. Да-да, это был я!

Теперь-то я понимаю, отчего при моем приближении бьются в истерике мухи.

От предвкушения моих объятий.

Иногда накатывает хандра, и я спешу на свидание с самим собою. Созерцаю. Смотрел бы вечность, но жажда общения с мухами возвращает меня домой.

Дом у меня большой и уютный. В нём сыро и сумрачно. Стены цвета моего тела - очень удобно, не стоит опасаться чьего-либо пристального внимания и всегда есть возможность слиться с поверхностью. В многочисленных ложбинках приятно лежать, подобрав лапки к брюшку. Жизнь во всех её проявлениях создана для меня - я это знаю!

Бывает, ко мне приходят гости. Огромные, громкие, неуклюжие… И глупые. На меня они внимания не обращают, скорее всего из-за бескультурья, но я доволен. Несмотря на свою привлекательность, я не люблю быть в центре событий. Я люблю наблюдать.

Я слежу за своими незваными гостями.

В моём доме они еле помещаются. Эти гости далеко не малыши. Они, шатаясь, ходят по полу лишь на одной паре лап, другой же парой царапают стены моего дома. Варвары. Божьи недоделки. Похоже, Творец прежде тренировался на них и только после приступил к созиданию моего великолепия.

Иногда, когда мне особенно скучно, я падаю на гостей и пытаюсь изучить их получше. Они разные, но одинаково уродливы. Заметив же меня, они всегда издают громогласные звуки.

По природе своей я - молчун. Бывает, разговариваю с мухами, но они жуткие заики, навевают уныние. А гости всегда болтливы, даже сами с собой. Когда-то я не знал, о чём они рассуждают, но я умный. Я научился их понимать.

Друг друга они называют «братан», «сестричка» и «гражданин начальник». Почти всегда они заявляются по одному, реже вдвоём, совсем редко двое приходят к одному, прыгают на нём и, уже молчаливого, уносят прочь. Если же заметят меня, то обращаются ко мне с должным уважением: «Ух ты, паучок!» или «Фу, ужас!»

Я храню молчание.

Стоит признать, некоторые из них всё же полезны. Ответственные гости приходят со своей едой, кормят меня, и я позволяю им есть вместе со мной. Пищу они называют «галеты из сухпайка» и «огрызок от яблока». Вкусно, когда долго нет мух. Но таких гостей немного. Большинство же из них либо едко дымят, из-за чего мой дом провонял до скончания веков, либо истекают солёной водой из единственной пары глаз.

Не так давно один мой гость принялся биться головой о стену. Думаю, от скуки. Когда ему надоело, и он упал, я подполз к вязким следам на стене и попробовал их на вкус. Питательно, хоть и солоно. Удивительно, в моих «братанах» столько соли, что избавь их от неё, и гиганты станут не больше меня.

Многих гостей я вижу в первый и последний раз. Туристы! Но есть и те, кто зачастил ко мне. Им явно понравился мой дом и, уверен, они ищут любой повод, лишь бы подышать со мной одним воздухом. Я не против.

Бывает, гости не дымят и привлекательно пахнут. К запахам я равнодушен, но аромат одной «сестрички» меня странным образом волнует до мелкой дрожи волосков под коленками. Поначалу я решил, что подхватил от мухи неведомый мне недуг. Но раз за разом меня трясло всё сильнее и только в присутствии удивительного гостя. Что это и почему так?

Я знаю всё, кроме того, что пока ещё не знаю. Вечность даёт мне ответ на любой вопрос, но я решил не тянуть с выяснением причины моей симпатии.

Случай скоро подвернулся.

Я сплёл идеальную, абсолютную ловушку. Попадись в неё муха, она бы ошалела от счастья и лопнула бы от благодарности к создателю столь чудесного совершенства. Но судьба уготовила мне сюрприз, и в паутину попал мой вкуснопахнущий гость. Фыркая от удовольствия и сокрушая творение моих лап, гость помотал головой и сдёрнул меня с остатками кружев к себе в объятия. Без колебаний я бы остался жить среди тонкого аромата моей радости, но по внезапному визгу я понял, что обнаружен. Похоже, гостя я всё же испугал.

Когда страх проскользнувшей смерти у нас обоих прошёл, я решил извиниться. Пока я добирался к потолку, гость успокоился и принялся грызть яблоко. Наверняка для того, чтобы угостить меня вкусным огрызком. Я спустился на слюне поближе и, раскачиваясь возле гостя, вдруг, услышал:

- Привет, паучок! Ну ты и напугал меня!

Я не хотел.

- Ладно, забыли. Я - Вика. А у тебя имя есть?

Я задумался. Ко мне обращались по-разному, но как называл себя я сам? Имя, моё имя… На что мне оно? Имена дают тем, кого надо распознать среди подобных. Я же один, так зачем мне имя? Но и Творец, создавший меня один, а имён у него под сотню, и это только тех, о которых он мне рассказывал. Куда ему столько? Или он не одинок? Но как быть с моим именем?

- Молчишь? - не дождавшись ответа, продолжила Вика. - Ну, молчи-молчи, козявка. О, я буду называть тебя Кози! Не возражаешь?

Кози?

- Да, именно Кози! - довольная собой, улыбнулась Вика. - Думаю, мы кажемся тебе редкостными уродцами?

Да уж, красотой вас природа обделила, подумал я, но из вежливости к впервые желанному гостю промолчал.

Стоит отдать Вике должное, она самокритична. Интересно, какова она на вкус?

- Если честно, ты тоже не красавец, - передёрнула плечами Вика. - Но собеседник ты хороший, умеешь слушать.

Не красавец?! - возмутился я. - Да что ты понимаешь в красоте?

Буду откровенен, природа только красоту и создаёт. Всё уродство уже от созданных. Мне, к примеру, не удаётся сплести ловушку без изъянов, как бы я ни старался. Все мы – вечные подмастерья, лишь подражаем Творцу. Но градации совершенства безусловно существуют и его верхний предел – это я.

Для кого-то и Вика красива, но этот «кто-то» такое же чудовище, как и она. Надо ли ей знать об этом? Естественно, нет. Её радость в неведении.

И я снова промолчал.

Вика села на узкую, отполированную долгими ожиданиями, скамью, понюхала кончики волос, поморщилась, прикрыла глаза и откинулась к стене.

- Кто бы меня увидел, решил бы, что я свихнулась, - едва слышно прошептала она. - С пауками болтаю, ага…

Вика глубоко вздохнула.

- Как же я хочу увидеть его… Дотронуться, обнять родного, - шептала она. -Вернуть бы всё на год назад – полжизни отдала бы, а то и больше…

Вдруг Вика резко махнула головой:

- Хрен им с маком на постном масле, а не моё горе! – улыбнулась она и, увидев меня, дунула в мою сторону.

Не без удовольствия поболтавшись на кончике прозрачной нити, я снова повис рядом с Викой.

- А ты живёшь с кем-нибудь? - подмигнув, спросила она. – Завлёк в свои сети симпатичную паучиху?

Нескромный вопрос, подумал я, мы ведь едва знакомы.

Но что-то свербящее глубоко внутри, сжирающее мою уверенность в собственной исключительности, толкало на откровенность и доверие к любимому гостю.

- Моё сердце свободно, - скромно ответил я.

Мысленно, конечно же. Ведь я не болтлив.

- А я свою судьбу встретила в универе, - поделилась тайной Вика. – Он любил историю России, а я полюбила его. Мы учились на одном факультете, но он так редко появлялся на занятиях, что прошло немало времени, прежде чем я разузнала об его увлечениях. Сам понимаешь, для покорения сердца надо знать, что оно любит, чем живёт и какого цвета кровь гоняет. Не у всех она одна…

- Как же я удивилась, - вскинула брови Вика, - когда узнала, что он нацик.

Нацик?

Из общей кучи её малопонятных слов, это было самым загадочным.

- Не понимаешь? - с лёгкостью прочитала мои мысли Вика и на миг задумалась. - Это как будто на земле не останется никого, кроме пауков и мух, и все мухи будут рабами, а пауки – высшей расой.

Высшей расой? - ещё больше удивился я.

Вика махнула рукой.

- Не бери в голову эту хрень, я и сама в идеях нациков ни бум-бум. Знаю одно - все беды из-за желаний одних возвыситься за счёт других. Но я хотела быть с ним и ради этого разделила не только постель, но и его взгляды.

- Хотя… - сморщила она нос, - если честно, наше с ним будущее меня волновало куда сильнее всей белой расы вместе взятой. Плевать на всё!

Вика вскочила со скамьи, чуть не сорвав меня с паутины.

- Пусть исчезнут люди: чёрные, белые, зелёные - останемся только мы, - мечтала она всё громче. - Я и он! Земля – космический Эдем и никто нас не беспокоит, даже сам Бог. Мы вместе, мы рядом и навсегда! Вот он, мой рай, милый паучок.

Она говорила и говорила, а я наслаждался мягким рокотом её голоса и, когда она умолкла, я ещё долго ловил отзвуки тихого эха. Вика ушла в мысли, глядя сквозь меня. Запах её волос будил древний, мне пока неизвестный инстинкт. Время замерло.

Я созерцал. Я ждал.

- Счастье закончилось, едва начавшись и вряд ли неожиданно для нас, - покачала головой Вика. – Всё-таки оружием торговать, это тебе не семечки лузгать. А жить ведь надо было на что-то, родной мой в розыске был. И в одно утро чекисты разлучили нас, и рай без любимого стал адом.

Лязг двери неожиданно прервал нашу беседу. Я взметнулся к потолку, а Вика, явно не по своей воле покинула меня, даже не успев попрощаться.

Тонкий шип волнений пролез в моё нутро, засел крепкой занозой и рутинные мысли лопались пузырьками, не оставляя и следа. Прочие гости перестали меня интересовать, и новые мухи уже не вызывали столь бурной радости, ведь я узнал имя волшебного аромата!

В нём чувствовалось недосказанность, будто мне решили сообщить вселенскую тайну и уже протянули сакральное «Уи», но снова и снова нас разделяло древнее «Кха», оставляя лишь надежду на ещё одно свидание. И уж тогда…

Я терпеливо ждал и всегда дожидался.

Наше знакомство развивалось. Вика была всё откровеннее, я всё тревожнее.

Она жила с каким-то котом, почему-то называя его медвежонком. Кот любил книги, Медвежонок – короткоствольное оружие, Вика не могла заснуть без них обоих. На годовщину их отношений Кот подарил ей двухтомник Карамзина, Медвежонок – «Беретту» на двенадцать зарядов, а она робко мечтала о сыне от любимого. Вику не интересовали «враги русского народа», но подпольная деятельность возбуждала и дарила счастье душевной близости с Котом и физической с Медвежонком.

- Я полностью доверила ему всю свою жизнь, согласившись стать его супругой, мой милый паучок, - говорила Вика, - а разлучил нас рано утром удар приклада в голову. Когда я очнулась, моего суженого рядом уже не было.

После расставаний с Викой меня истязало чёрное любопытство: увидимся ли мы ещё? Утону ли я в её волнах? Доем ли за ней сладкий огрызок? Но всё было ничтожным рядом с основным вопросом.

Что со мной?

Думая, что меня терзает банальный голод, я наведывался в кладовые, подкреплялся коктейлем из мух и мокриц, но и в послеобеденных снах я уже не находил покой. В одном из сновидений я с интересом наблюдал за спариванием будущего ужина, как вдруг меня пронзило – конкурент! Я очнулся со знанием – у моей Вики кто-то есть, и она его боготворит! Вот ведь о чём она всё время говорила, а я, глупец! развесил слюни, болтался на них и, от счастья её присутствия, её саму-то и не слышал.

Она с другим! О, бедный я!

Озарение не принесло покой. Начал плести сеть - испытанное средство от хандры, но бросил – узор пугал меня своей дикой агрессивностью. Пропал аппетит – неслыханное дело! И даже собственный вид меня не развеял. На миг я представил себя гигантом и не ужаснулся, более того, подумал, что на двух ногах я имел бы шанс уйти вместе с Викой и смог бы разобраться с конкурентом.

Но кто это? Неужели один из тех уродцев, из-за кого так провонял мой дом? Наверняка он не переживает их разлуку, бессердечный эгоист. Увижу – разорву!

Уже гораздо позже, латая старую сеть, я заключил, что попал под влияние банальной ревности. Деградация? Закончив работу, я впал в дремоту и соскользнул во мглу соседних миров. Растворяясь во вселенной, я стал всем и видел всё.

В тесной, без окон камере ожидания Мосгорсуда молодой светловолосый парень, словно студент-отличник внимательно рассматривал сквозь очки муху с только что оторванными крыльями. Аккуратно вытянув из неё лапку за лапкой, он потерял к насекомому интерес и щелчком запустил трупик в заплёванный угол. Попробовал шагать, но шагать было негде – от стены к стене можно было дотянуться руками, чего бы он никогда не сделал. Липкая грязь, паутина, пятна неизвестно чего и воткнутые в щели бетонной шубы окурки источали ту вонь, какую ни с чем не спутает однажды побывавший в тюрьме.

- Пахнет, как у старой шлюхи между ног, - пробурчал студент и сел на деревянную скамейку, но тут же вскочил, брезгливо отряхивая стильные, чуть расклешённые джинсы.

Душная комнатка угнетала. Студент грыз ухоженные ногти и бормотал:

- Скоро, да-да, скоро всё станет, как раньше. Они поймут ошибку и выпустят меня, всё так. Я не планирую провести здесь остаток дней, нет-нет, ни в коем случае! Я не хочу гнить в тюрьме, - всё больше нервничал он, - я должен выйти любой ценой. Любой!

Он подскочил к чёрной, покрытой мастикой двери, развернулся и забарабанил в неё пяткой.

- Откройте. Откройте! – закричал студент. – Выпустите меня! Вы-пус-ти…

Его крик оборвал мощный удар с той стороны, будто рядом с дверью взорвалась бомба и грозный рык сдул парня от двери:

- Заткнись, сука! Или я сам тебя заткну!

Студент в миг уселся на скамью и схватился за коленки. Руки дрожали, губы побелели, в глазах набухли слёзы.

Чуть погодя, когда в коридоре затихли шаги, и в груди отгремело сердце, он протёр краем джемпера очки тонкой оправы, показал в дверь средний палец и принялся рассматривать корявые надписи на стенах, двери и, даже на потолке, среди клякс чёрной гари.

- Илья Музыкант, статья два-два-восемь, ага, это наркотики. Часть третья - по-любому барыга. Срок – четыре общего...  Хм, поделом, но мало, - бубнил студент, выискивая необычное. – Саша Любер, статья сто пятая, часть вторая, семь строгача. Немного за убийство, да-да, немного.

Молодой человек бесстрашно подошёл к двери, задрал голову и, поправив очки, с интонацией продекламировал надпись на косяке:

- Любви достойна только мать, она одна умеет ждать.

- О, двести восемьдесят вторая, родненькая, экстремизм - ухмыльнулся студент и продолжил читать вслух, - тяжкие телесные, убийство, оружие – ничего себе букетик насобирали ребятки.

- А там чего, - прищурился, вчитываясь в мелкие процарапанные буквы на двери студент, - Слава Руси! Держитесь, братья, Боги с нами! Белые волки.

- Ну нет, этим держаться уже не за что. Почти все они –пыжики, а пожизненное – это не жизнь. Мне бы теперь самому не угреться…

Студент всхлипнул и, вдруг, сорвался на визгливый фальцет:

- Нет-нет, я выйду, выйду любой ценой, любой!

Его пальцы бледными червями цеплялись за воздух, теребили друг друга не находя покоя и, наконец, отломив кусок штукатурки, вывели ею на двери любимые с детства цифры - 1488. Студент словно очнулся, с удивлением посмотрел на дверь и, уже более осознанно написал рядом «Вика». Полюбовался, но недолго.

- А тебе, зайчонок, придётся посидеть. Тебе и твоему Коту, терминатору хренову… Тоже мне, Бонни и Клайд!

Студент скривил рот и перечеркнул крест – накрест обе надписи. Неловко сплюнув сквозь зубы, он шагнул в открывшуюся дверь, навстречу сладкой свободе.

А я, вернувшись из сумрачного мира дремотных видений, с трудом отыскал всё ещё живого страдальца без ног. Забыв о голоде и поддавшись врождённому состраданию, я спеленал и убаюкал изуродованную муху. Обедать жертвой недавнего гостя я побрезговал.

Забравшись в любимую щель с контрольными нитями ловушек, я стёр из памяти жестокий инцидент и замер, созерцая. Дверь хлопала за гостями всё чаще и, постепенно, дробь её ударов перешла в ровный гул.

Мысли пропали, я снова стал никем.

Мир сузился до яркой точки. Как и много раз прежде, точка выросла в громадный пылающе холодный шар. Я знал - внутри него уютно, как нигде в мире, и когда сила шара затянула меня внутрь, я не сопротивлялся. В гостях был теперь уже я. Поздоровавшись, я задал главный и единственный вопрос:

- Кто она мне?

Творец прикрыл мириады глаз, улыбнулся и промолчал. Идеальный ответ, когда для нового чувства ещё не придумано слов. Но душевная заноза не пропала.

К моей последней встрече с Викой я постарел на девять мух.

Однажды дверь открылась, и на пол кинули моего очередного гостя. Странно, обычно они заходят без посторонней помощи, но этот, несмотря на свои огромные размеры, сам передвигаться явно не мог. Выждав, я спустился на его голову и принялся методично исследовать липкие лужи среди коротких жёстких волос.

Гость застонал и перевернулся, чуть меня не задавив. Взлетев по нитке к потолку, я внимательно наблюдал за странным гостем. Тот перебрался на скамейку, ощупал себя и, удовлетворённо хмыкнув, свернулся на скамье и затих. Немного терпения и, когда его дыхание успокоилось, я снова медленно и осторожно спустился к нему. Вкус солёных гостей манил, но стоило мне подобраться к его лицу, как раздался громкий возглас и меня накрыла темнота. Я умер.

Странно, разве смерть чёрная? И правда, я поспешил, это оказалось всего лишь переселением. Мой новый дом был чуть больше меня самого. В прострации от хамского поведения гостя, я обследовал своё жилище и не нашёл в нём ни мух, ни людей. От безысходности я забрался в угол и задремал. Я люблю простейшие способы ухода из нашего несовершенного мира.

Разбудила меня жёсткая тряска, пол смешался в темноте с потолком, вколачивая в меня удар за ударом, и я снова приготовился к вынужденному перерождению.

Но также внезапно болтанка прекратилась и в потолке появилась широкая щель. В ней я разглядел глаз моего невежливого гостя. Ещё недавно он валялся на полу и вот уже так замысловато надо мной издевается. Вандал!

- Ладно, вылазь! – услышал я громогласный приказ, и меня тотчас вытряхнули из спичечного коробка.

Я не глуп и притворился мёртвым. Но гость потерял ко мне интерес и, подперев голову, задумался о своём. Не теряя его из виду, что сделать было сложно, я, шажок за шажком отполз на безопасное расстояние. Наконец, добравшись до паутины, я принялся разглядывать невежу из своего хозяйского угла. Он сидел замерев, словно парализованная муха, но при этом источал спокойное и мягкое тепло, без тех волн острого страха и тягучей тревоги большинства моих гостей.

Время шло, человек не двигался. Я уже и простил его, ведь требовать должное можно лишь с равного, но не с людей.  Да и милость моя безгранична, особенно, когда я сыт. Постепенно забывая о неподвижном госте, я решил вновь помечтать о нас с Викой, но не успел. Дверь лязгнула и ко мне в дом забросили очередного гостя.

Гигант среагировал достойно и подхватил новенького, не дав ему упасть на грязный пол.

- Вот твари! – выругался он, устраивая бесчувственное тело на скамье.

Тело, чуть погодя открыло глаза и подтвердило:

- Твари.

Помедлив, новенький добавил:

- Найдём управу на беспредел!

Новый гость был худ и малосочен. Прищуренные глаза скользили по камере, цепко выхватывая детали обстановки и черты своего большого соседа.

Впрочем, ни тот, ни другой для меня не представляли интерес и, пока они знакомились, я полез в кладовые за десертом. Пережитые волнения всегда вызывали у меня острый голод.

- Чиж, - протянул тонкую ладонь новенький, не стесняясь бледно-синих наколок.

- Кот, - ответил рукопожатием большой.

Я чуть не свалился от неожиданного сюрприза. Забыв о еде, я повис над обоими гостями.

- Смотри не съешь меня, - хихикнул Чиж, - а если по-взрослому…

Чиж встал, пригладил жидкие сальные волосы, одёрнул полы серого пиджачка и снова представился, добавив в тонкий голос хрипотцу бывалого зека:

- Василий Чижов. Известный в узких кругах крадун. Так сказать, перераспределитель благ, гроза ломбардов, ювелирных салонов и прочее…

Кот улыбнулся, скорее из вежливости:

- Котов Михаил. Националист.

- Оп-па! – воскликнул Чиж. - А я за тебя слышал! Это же твоя делюга шумит по всем новостям? И по ящику ты мелькал, точно!

Кот вздохнул, сел на лавку и махнул рукой:

- Шума полно, а без толка. Всё решено в кабинетах задолго до приговора.

- Большой срок светит? – спросил Чиж.

- Если буду также молчать или доказывать невиновность – возможно и вечность.

- Вечность? – не понял Чиж.

- Для меня – да.

- Пожизненно?! – ахнул Чиж.

Кот насупился и промолчал. Когда тишина затянулась и, казалось, что разговор закончен, Чиж присел на корточки и попытался заглянуть в глаза Михаила:

- Слушай, но если приговора не было, то ещё возможно повлиять на исход делюги. Менты любят договариваться и терпеть не могут невиновных. Уж если попался им в руки, лучше соскочить с раскаянием. Можешь поверить, я в этой системе не в первой. И сроки топтал всегда божеские.

Кот помотал головой:

- Не в этом дело! Им мало того, чтобы я вину признал, над этим я бы ещё подумал. Но ты им дай показания и на других, таких же невиновных!

- Невиновных? – усмехнулся Чиж.

- Даже если в чём-то и виновных, - ответил Кот, - то уж точно не в том, что на них пытаются повесить чекисты.

- Да какая разница! – взвился Чиж и попытался расхаживать по паре квадратных метров, но места хватило лишь на полшага туда-обратно.

- Ты пойми, - Чиж снова сел на корточки, - вот я, к примеру, не тискал то, что на меня повесили легавые. Но зато я получу год-полтора и снова до дому - до хаты. А попёр бы в несознанку, да отказ брать на себя чужие висяки, то схлопотал бы года три, не меньше, пусть и только за свои эпизоды. А так и ментам помог с отчётностью и себе годков поубавил.

Кот брезгливо поморщился, но Чиж увлёкся.

- А подельники хороши в деле, но уж если залёт, то каждый сам за себя. Как говорится: кто первый – тот свидетель.

- И тебе не западло ментам помогать? – перебил Кот, в упор глядя на Чижа. - Или, сделал дело - сдай подела, - твой уклад? Честный крадун, говоришь?

Кот медленно встал и глыбой навис над соседом. Но Чиж не оробел и не попятился. Он смотрел на Михаила снизу вверх слегка блуждающим взглядом и умудрялся криво улыбаться, при этом быстро тараторя и жестикулируя ловкими пальцами щипача:

- Ты за мою честь не беспокойся, фраерок. Я в любом порядочном обществе свои поступки обосную, потому как я не столько легавым помогаю, сколько таким же, как я. Пару чужих лопатников повешу на себя, так других от лишнего срока отмажу.

- Я же не призываю тебя сдавать кого-то, - продолжал Чиж уже спокойнее. -Ты просто вину признай, да перед журналюгами раскайся. Глядишь, и от пэжэ слиняешь и бабе своей поможешь, подельнице-то…

Чиж замолчал на секунду и за этот миг преобразился – глаза кололи шилом, губы сжались в тонкую нить капрона.

- Вика-то твоя чем заслужила тюрьму? – обжог словами Чиж. – Подумай о ней, прежде чем попрёшь до талого.

Кот отшатнулся словно от пощёчины, лицо свело судорогой, но его руки уже сгребли лацканы пиджака и приподняли Чижа над бетонным полом.

- Ты! Откуда! Знаешь! Про Вику!

Чеканя слова, Кот, с каждым выдохом, впечатывал Чижа в старый металл, будто хотел выкинуть его сквозь дверь, но каждый раз что-то мешало.

Чиж не сопротивлялся. Он ловил взгляд Кота и тянул губы в ухмылку. С той стороны уже судорожно ковырялись в замке.

- По телику видел вас обоих, - с несвежим придыхом ответил Чиж. – Ты мне зря пиджак помял, Медвежонок. И всё же подумай о Викульке, кисоньке твоей, голубоньке.

Чиж был спокоен, будто и не висел, прижатый телом Кота. И добил он с улыбкой:

- Конвой на этапе баб ещё как трахает! А те и рады, напоследок-то…

Кот зарычал и потянулся к горлу Чижа, но дверь открылась, и они вывалились в коридор. На широкую спину Михаила обрушились дубинки, но тот и не думал отпускать Чижа. Подмяв его медведем и оскалив зубы, Кот думал только об одном – успеть сжать челюсть на кадыке Чижа до того, как его сознание отключит меткий удар по затылку. Жилистый Чиж улучил момент и ткнул большими пальцами в глаза Кота, вместе с тем резко дёрнув ногу, метя коленкой в пах. Опыт не подвёл. Кот разжал руки, и охранники доделали свою работу.

Через пару минут Кота, уже во второй раз за день зашвырнули в мой дом.

Я терпеливо ждал смерть конкурента. К сожалению, Творец создал людей крайне живучими. Шок от превратности судьбы сменился у меня желанием добить гостя, как бы это не противоречило этикету. Я не стал терять время, спустился к нему на голову и полез через солёные лужи, не отвлекаясь на чревоугодие.

Я убью тебя!

С этой мечтой я забрался Коту в ухо. Запах тихого сумрака обволок меня покоем и, пробираясь всё глубже в конкурента, я чувствовал, как моя ненависть утихает и на её место возвращается уже обычный для меня хронический сплин.

В конце концов, думал я, как он может вызвать у меня хотя бы намёк на эмоцию? Я же не ревную друг к другу мошкару, а человек – это недомуха, не годится даже на завтрак. До сих пор не возьму в толк, как столь неловкое и безмозглое существо сумело удержать своё место в природе, не исчезнув ещё в эпоху доледниковых двукрылых.

Да, признаю, неведомым образом – а ещё недавно само понятие «неведомо» было для меня неведомо – Вика действует на мои рецепторы, нарушая душевное вечноспокойствие и превращая меня в безумца.

Что это? Сбой во мне или шутка Творца? Ошибка природы или её задумка? Кто она мне?

И, как всегда, размышления усыпили меня.

Мне снилась липкая боль.

Я попытался встать с грязного выщербленного пола, перевернулся на бок, подтянул к груди ноги. Вроде бы всё цело, но шевелиться было как-то лень. Тянуло закрыть глаза, слиться с болью и плыть по её волнам в забытьё…

Но нет, это слабина, мне нельзя, на меня смотрят Предки, по любому Дед качает головой в неодобрении. Я вскочил рывком, словно на очередной раунд боя, но из нутра всё же вырвался стон, не удержался, чёрт побери! Ноги подкосились, я еле успел присесть на скамейку, как меня вывернуло на собственные ботинки. Голова трещала, как грецкий орех между дверью и косяком.

Ничего, прорвёмся, не впервой! Надо бы себя в порядок привести, скоро суд. Впрочем, плевать, им же в назидание, небось думают, что я в санатории. Не в театр с Заей идти ведь…

- Зая! – просипел я. - Чёрт подери!

Она где-то здесь, это точно! Назад никого не увозили, хорошо бы мне не попасться ей на глаза в таком виде. И так напугана, хоть и держится молодцом.

Я медленно встал, прислушался к ощущениям. Привычно. В первое дни после задержания пришлось и правда туго и физически, и морально. Следак, гнида не давал передохнуть и часа. В кабинетах или пакет на голову с шокером в брюхо да дубинкой по хребту, либо фотки Заи в бикини и без, что нащёлкали они на нашей хате. Врубали проектор, собирались всем отделом, меня в передний ряд, только что попкорна не хватало. Я же мечтал о шокере и дубинке… Надо же было мне так лохануться, снять уже «заряженную» квартиру. Прослушка, видео – всё у них теперь есть о нашей с Заей жизни, качественно пасли чекисты.

А вернёшься в камеру Лефортово – там ваххабиты, да стукачи, как этот Чиж.

«Признай вину, да признай!» - завели одну пластинку, спаса нет. Хрен им с маком на постном масле, как говорит Зая, а не мои признания. Тем более, я к этой «мокрухе» адвоката с журналюгой, ну ни коим боком! На фиг мне чужое дело, даже если их и наш братишка коцнул. Тот уже за бугром, ищи-свищи, а повесить трупы надо хоть на кого-то. Лучшего, чем я кандидата и не найти. Заю только жалко…

Справившись со слабостью и восстановив дыхание, я подошёл к двери, загремел по ней кулаком и заорал:

- Старшой, пусти в туалет, дай умыться! Суд скоро!

Послышался приближающийся звон ключей и голос из-за двери спросил:

- На людей кидаться будешь?

- Где ты людей тут увидел? – усмехнулся я. – Ты да я, да мы с тобой.

- Я ухожу, - пригрозили из-за двери.

- Постой, начальник, - заволновался я, - да на кой они мне. Сам же знаешь, я спокойный, если меня не провоцировать.

Замок отщёлкал пару оборотов и дверь открылась ровно на столько, чтобы в неё просунуть обе руки.

- Ага, спокойный, - пробурчал охранник, - видели недавно. Давай руки, нацист херов!

- Я не нацист, я - националист, - в стотысячный раз терпеливо поправил я.

На запястьях щёлкнули наручники и дверь распахнулась.

Улыбаясь, но не теряя бдительности на пороге стоял капитан. Позади него хмурился, делал грозный вид молодой «летёха». Вдаль уходил перспективой длинный коридор с железными дверями камер. Где-то там, за одной из них страдает Зая – держись, милая!

- Что в профиль, что в анфас – один ананас! – хохотнул офицер. – Дуй в конец коридора и направо, умойся там, а то как алкаш после запоя.

- Я не пью, - ответил я и посмотрел на наручники. – В браслетах что ли?

- Ты скажи спасибо, что мы вообще пошли навстречу, - деланно возмутился капитан.

– Давай, иди уже, справишься!

- Спасибо, - буркнул я и пошёл в туалет.

Лейтенант увязался за мной, дверь закрыть не дал, смотрел и как я моюсь, и как мочусь. Назло ему пёрднул громовым раскатом.

Часа через три я уже стоял в клетке судебного зала и, не обращая внимание на шубуршание присяжных, бубнёж прокурора, клёкот судьи под золотым гербом, смотрел и смотрел на входную дверь, звал, кричал, молил, лишь бы увидеть её.

Мне пока везло, все прошлые судебные допросы мы провели вместе, бок о бок и никогда я так не любил её, как в эти краткие моменты для всех сомнительного счастья. Для всех, но не для нас…

Ещё не так давно я проводил рядом с Заей, бывало, сутки напролёт и расставался с ней по утрам или вечерам, зачастую с облегчением. Баба рядом – это слюни и сплошное «сю-сю». Расслабляет! Затягивает в семейное болото и усыпляет бдительность. В нашей войне это уже, считай, проигрыш. Сколько раз я порывался не возвращаться к ней? Погоревала бы, позлилась, но сейчас была бы на свободе. Но никогда я так не мечтал увидеть Заю, как сейчас.

- Котов!

Удар деревянного судейского молотка оборвал сладкопечальные мысли, и я повернулся к судье.

- До вас не достучаться, Котов! – возмущался судья. – Вы на вопросы сегодня отвечать собираетесь или мы продолжаем без вас?

«По голове себе постучи», - усмехнулся я, но сдержался и промолчал. Размер срока, возможно, всё же зависит от судьи, не стоит без надобности усложнять и так обречённое положение.

С больным, словно туберкулёзным румянцем на сером лице и зачёсанными над плешью волосами, мужик в судейской мантии совсем не походил на того властителя судеб, чей образ нам навязали телесериалы про строгий, но справедливый и неподкупный суд. Под перекрестьем взглядов всепривычных адвокатов, желчного прокурора, любопытных свидетелей и смущённых лжесвидетелей, скучающих присяжных и питающих надежду молитвами обвиняемых, судья ковырялся в бумагах на столе, делал какие-то пометки, возможно о делах домашних и ждал конца очередного, навязанного ему начальником фарса. Мешки под усталыми глазами, ускользающий взгляд, еле сдерживаемые зевки – всё указывало на то, что и для него эта работа не всегда в радость.

- Повторите вопрос, ваша честь! – попросил я, всем своим видом стараясь выразить снисходительность ко всему на свете.

- Вопросы сейчас задаёт сторона обвинения, - тяжело сказал судья и кивнул прокурору. - Продолжайте!

Седой, с квадратной челюстью, крепкий как старый дуб прокурор на миг заглянул в протокол, скривил губы и, резко вздёрнув голову, пронзил меня буравчиками стальных глаз. В небесно-синем кителе он был неотразим.

- Вы целились перед выстрелом? – с места рванул он.

- Перед каким именно? – не растерялся я.

- А вы часто стреляли?

- Приходилось.

Прокурор медленно кивнул, делая пометку в блокноте. Наверное, он представлял себя в ярких фотовспышках среди кучи журналюг. Но к сожалению для его тщеславия, судебные заседания были закрытыми. Зато его не беспокоила моя группа поддержки, что каждый раз митинговала возле суда.

- Сейчас меня интересует два выстрела, - продолжил обвинитель. – Первый, в адвоката М. и второй, в журналиста Б.

Я задумался, будто что-то вспоминал.

Да уж, сама то делюга и не стоит больших усилий для прокурора. Трупаки в центре Москвабада «налицо». И хоть доказуха вялая, в основном туфта и «липа», но в громких делах приговор обычно спускают сверху, и доказательства совсем не обязательны. Присяжных обрабатывают чуть ли не угрозами, вон одна ломанулась интервью раздавать налево и направо о том, как на них давят – а толку? Почти все свидетели – бывшие сотрудники, гильзу от моего ствола «нашли» задним числом – что ещё нужно?

А ту парочку и не жалко! Адвокат – ярый антифа, сколько наших помог угреть! Журналюга, конченная «либерастка» писала заказуху про наци, всё с ног на голову переворачивала, но влетела, честно говоря, за компанию. Но кто бы их не грохнул, - а могли даже и чечены – под замес то попали мы, нашли крайних «фэйса», нечего сказать!

Теперь на приговор только и может повлиять наше «деятельное раскаяние». Но в чём раскаиваться, если это и правда не мы!

- Я в них не стрелял, - спокойно ответил я.

- А в кого вы стреляли? – как бы мельком бросил прокурор.

Я одарил его лучшей из улыбок.

- В вас.

Прокурор нахмурился.

- Вам предупреждение, Котов! – стукнул судья молотком.

- За что? – сделал я удивлённый вид.

- За глупые ответы.

- Вот оно как! – уже по-настоящему удивился я. – Это кто же и как оценивает здесь

степень интеллектуальности ответов? И какая именно норма уголовно-процессуального кодекса определяет вынесение предупреждений за глупые ответы?

Судья принялся монотонно разъяснять:

- Вам здесь, Котов, не театр одного актёра и, уж тем более, не цирк. Не стройте из себя клоуна. Вам задают вопросы, относящиеся к уголовному делу, по которому вы проходите обвиняемым. Вы должны отвечать исключительно по существу вопроса. Хотите, чтобы суд проходил без вашего участия - продолжайте в том же духе.

Пришлось насупиться:

- Я серьёзен, как никогда, ваша честь!

- Продолжайте, - кивнул судья прокурору.

Обвинитель зашелестел бумагой, перебирая пачку судебных протоколов.

- В прошлый раз вы подтвердили моё утверждение о продаже вами нескольких единиц огнестрельного оружия неизвестным лицам. Во время проведённого обыска на снимаемой вами квартире был обнаружен браунинг 1918 года…

Прокурор помолчал и, словно нехотя, добавил:

- …среди прочего арсенала.

Взяв со стола бумажку и, демонстрируя её присяжным, он продолжил:

- Согласно проведённой баллистической экспертизе, именно из этого пистолета вами были убиты М. и Б.

- Протестую, ваша честь! – вовремя взвился адвокат. – Судом ещё не установлено, кто именно стрелял в потерпевших.

- Протест принят, - кивнул судья и повернулся к секретарю. – Уберите из протокола «вами».

Прокурор скрипнул зубами:

- Почему же вы не продали его? Жаль было расставаться с раритетом или же вы,

исповедующий так называемое неоязычество, не расстаётесь с тем оружием, из которого убиваете врагов русского народа?

Вот привязался!

- Я никого не убивал, - ответил я чётко, громко и без промедления. – Ни из револьвера, ни из гранатомёта. Однако хочу пояснить, что изъятый у меня наган 1918 года выпуска я взял на ремонт. То, что с его помощью было совершено двойное убийство, я не знал.

- Вы настолько хорошо разбираетесь в стрелковом оружии, что могли осуществлять его ремонт? – спросил прокурор.

Я дождался, пока судебный секретарь занесёт вопрос в протокол, и ответил:

- Не только в стрелковом, но и в холодном, и в метательном и, даже в стенобитном. Всё это - следствие моего увлечения историей. Теоретически, я могу заниматься реставрацией средневековых баллист и катапульт. Но, если я починю чей-нибудь огнемёт, на меня же не повесят жертв какого-нибудь крупного пожара.

Я секунду поразмыслил, засомневался и добавил:

- По крайней мере, я надеюсь, что не повесят.

- Большинство из нас с детства любят кто химию, кто историю, - прокурор улыбнулся

присяжным и кивнул им с пониманием ему одному известной правды, - но ведь никто из нас не стал оружейным бароном, шахидом в метро или, упаси Господи, нацистским наёмником.

Я покачал головой.

- Господь вам уже не поможет, - сказал я, но меня никто не услышал.

- И кто вам принёс в ремонт этот браунинг? – прокурор повернул ко мне в миг окаменевшее лицо.

- Этого я вам сказать не могу.

- Не можете или не знаете?

- Не могу.

- А приносили ли вам его в ремонт вообще?

- Да, приносили.

- И вы его починили?

- Да.

- И в чём была причина поломки?

- В пружине спускового механизма. Я её заменил, но отдать револьвер не успел.

- Почему?

- Меня арестовали.

Прокурор выпятил нижнюю губу, пожал плечами и оглянулся к судье:

- У меня, пожалуй, последний вопрос на сегодня.

«Последний вопрос – это уже не для меня, а для присяжных», - подумал я и не ошибся.

- Почему вы не можете назвать нам того, кто вам принёс браунинг? Это был ваш друг или…

Прокурор выдержал годами отрепетированную паузу:

- Подруга?

Скулы свело, в слюне появился медный привкус. Вот уже в который раз я упускаю своё спасение.

В окно заглянуло солнце, и я увидел, как много в зале пыли. Её частички витали в воздухе, сквозняком уносились прочь, и кто-то незримый, сидя на пылинке тоже мечтал о семейном счастье.

- Не могу, потому что не хочу, - буркнул я и замолк.

Прокурор поднял седую бровь и многозначительно посмотрел на присяжных. Дюжина мужских и женских лиц, от равнодушно-скучающих до любопытно заинтересованных, смотрели на меня разноцветьем глаз. А мне было плевать, плевать, плевать! Только бы ещё раз увидеть её…

- У вас всё? – уточнил у прокурора судья.

- Пока всё, ваша честь, - ответил тот.

- У стороны защиты вопросы к обвиняемому есть? – обратился судья к моему адвокату.

Тот вопросительно посмотрел на меня, и я еле заметно помотал головой. Чем скорее опросят меня, тем раньше я увижу Заю. «Давай уже быстрее!» -  торопил я мысленно судью.

Судья удивил.

- Вы и правда думали, Котов, что можете в одиночку победить Систему? Без рассуждений о том, плохая она или хорошая - любая, но государственная.

От неожиданного вопроса я оторопел и смотрел на судью в надежде понять: ему и правда интересен мой ответ или он снова играет на присяжных. Впрочем, с мыслями я собрался быстро, говорить умею не хуже, чем стрелять.

- Почему в одиночку? Автономы не одиноки. Они лишь независимы друг от друга и, соответственно, от кураторов с Лубянки. А с общей идеей и без предводителей – потенциальных предателей – движение автономов практически непобедимо. Лишь бы оно было.

Я помолчал секунду и добавил:

- Сразу замечу, сам я не автоном и никогда им не был. Я сопереживающий им.

Судья хмыкнул:

- Ваше переживание за них, как я понял, выражалось в снабжении автономов оружием и взрывчаткой?

Я пожал плечами:

- Я не интересовался у клиентов их политическими взглядами.

- А вы не думали выражать своё несогласие как-то более цивилизованно, - вернулся судья к основной теме, - с помощью митингов или, например, партию бы создали, пришли бы к власти демократическим путём и никого не понадобилось бы убивать.

«Вот же заладил!» - подумал я, пытаясь поймать взгляд судьи. Но тот неотрывно делал пометки в груде бумаг, будто втихомолку решал кроссворд.

Но мне было и неважно его отношение к делу. Раз вместо трибуны – клетка, а в роли аудитории - присяжные, то я готов выступать и перед ними, да хоть перед самим чёртом!

- Во-первых, я никого не убивал, - не преминул для протокола заметить я. – Во-вторых, как известно, Гитлер пришёл к власти именно демократическим путём. Сегодня же на государство и власть имущих не влияют ни митинги – то бишь голословие толпы, ни взывание к их совести с площадей и трибун. Так же бесперспективно пытаться влиять на власть с помощью новых партий. В нашей Системе этот путь подобен игре с шулером за его столом с его же колодой краплёных карт. И это не просто моё мнение, это печальный опыт наивных молодых политиков, желающих изменить наше государство.

Принять нужное народу решение их может заставить только страх. Страх потери власти, свободы, а то и жизни. Вот в это слабое место и стоит бить тем, кто мечтает изменить мир.

Система - это не один дракон на вершине пирамиды, до которого пока и не добраться. Система - это и его слуги, его охрана, водители и повара. Это чиновники, силовики, работающие на власть журналисты – все те, кто так или иначе способствует укреплению авторитарного режим, планомерно замещающего русский народ инородцами.

И автономам не надо бегать по улицам за таджикскими дворниками. Им надо устраиваться поварами и водителями депутатов в Госдуму и мэрию, - выдохнул я, как на митинге.

Ладони вспотели, щёки горели – я мог бы и не останавливаться, но, похоже, я и так наговорил лишнего. В судебном зале повисла тишина. Я снова уставился в закрытую дверь, жалея о том, что мой взгляд не рентген.

Прокурор тихо пробормотал и был услышан всеми:

- Такие люди должны сидеть в тюрьмах до конца жизни, даже если они не убили и муху.

То ли от знакомого слова, то ли от родного волшебного запаха, долетевшего во мглу, но я проснулся.

Кубарем выкатившись из уха Кота и мгновенно забыв дурацкий сон, я тут же нырнул в прибой любимого аромата.

Мягкий восторг плёл моими лапами власяной узор. Я забылся и забыл. Мне не было дела до того, что Вика обнимала Кота и что-то ему шептала, ведь я знал, что я обнимаю её и нам с ней слова не нужны. Я вдохновлено создавал полотно тёплого счастья из её тела и переполнявших меня чувств.

Наша с Викой связь была эфемерна, как весенняя паутинка, и прочна, как её тонкая, но крепкая струна волос. Могла ли Вика поймать хоть каплю переживаний, сотрясающих моё нутро? Я махнул всеми лапами и не искал ответ, он мне был и не нужен. Я наслаждался мгновением, растянутым в вечность, и не желал большего.

У меня уже всё было.

Шум человеческих голосов постепенно затих, свет стал нежно мрачен и, когда я наконец-то смог оторваться от затылка избранной, то с удивлением обнаружил свой дом, куда меня принесла Вика.

Проведя рукой по волосам, она громко выразила восхищение творчеством беспокойного сердца и с энергией голодной сколопендры принялась раскидывать по стенам плоды моих желёз. С куском паутины улетел под лавку и я.

Пока я добирался в хозяйский угол, проверив по пути переполненные ловушки, Вика привела себя в порядок, расчесалась и только после этого разразилась бранью:

- Какая гнида! Тварь! Змея!

«Не про меня», - порадовался я, услышав последнее, и повис рядом с ней, тлея от счастья.

- Сволочь, предатель, Иуда! – распалялась Вика и даже ударила кулачком в ладонь.

– На груди пригрели, тайны доверяли, из одной тарелки ели, а он…

Вика горько вздохнула, прищурилась и увидела меня.

- Ты представляешь, - обратилась она ко мне так, будто мы с ней и не расставались, - какой же паскудой оказался этот очкарик, дружок моего Кота. Уж сколько я говорила: шли его куда подальше, нет ему веры, по кабинетам шарится и с погонами общается, продаст ведь за медный пятак, но нет! Мужская дружба, честь, русский, помоги русскому! И что теперь? Помог же он нам, бес учёный. Такую фантастику сегодня наплёл в суде, аж жуть взяла! Мы были бы уже на воле, если бы не его ложь. Купил себе свободу, нас продав, Иудушка заумный… Будь ты проклят!

Не раз я чутко ловил потоки волн ярости и гнева, купался в тягучем прибое надежд и уворачивался от горьких струй тоски, что источала душа Вики, но ещё никогда я не видел, как она просто плачет. И вот сейчас, стоило Вике еле слышно, буквально одним дыханием прошептать: «…вот и всё…», как слёзы, больше не сдерживаемые её железной волей, хлынули навстречу моему вожделению.

«Соль! – восхитился я. – Её соль!»

Я скользнул к Вике, добрался к слезам, попробовал – это чудо. Чудо! Слёзы той, кого я так… жду, всегда жду.

Меня бил озноб и крутили судороги, ноги не держали, и я заваливался то на один, то на другой бок. Я уже знал, что боль и ненависть, горе и отчаяние - это соль, и сейчас я познал, что и любовь - соль.

Но почему она плачет? Кто рискнул довести её до такого горя? Утолив жажду и переполненный Викой, я ненавидел и был готов рвать того, кто довёл её до слёз. О, только попадись мне очкарик по имени Иуда!

Загремел стальной предвестник нашей разлуки. Вика достала платок и быстро утёрла слёзы. Встала со скамьи, пригладилась, дунула в мою сторону и, уже с улыбкой, сказала:

- Никто и никогда не увидит моих слёз. Это право есть только у Кота и вот теперь у тебя, мой милый Кози.

Что может быть больше счастья? Только печаль от «прощай»…

- Прощай, - тихо сказала Вика. - Думаю, мы уже не увидимся. Здесь им держать меня смысла больше нет. Скоро приговор.

Вика ушла. Я мелко дрожал, запоминая её дыхание и изливая соль.

Шло время, хлопала дверь, менялись гости и мухи. Я ждал. Нет, уже не Вику, её слова были пророчеством, и мы больше не виделись. Постепенно рассеялся её запах и память о вкусе её солёного сердца стала далёким полузабытым сном.

Я вернулся в привычный образ сверхсущества, сошедшего до суеты нелепого мира. Моя грандиозность звала меня прочь, но я не спешил. Я ждал. Долго, очень долго ждал.

И этот миг настал.

Передо мной стоял очкарик. Он стаскивал бесполезные стекляшки, протирал их, водружал назад и снова снимал. С прошлой встречи он сильно изменился: лицо потускнело и в душе бурей плескалась животная паника. Переминаясь с ноги на ногу, студент скрёбся в дверь и легонько скулил.

Мне не было нужды гадать о его роли в судьбах Заи и Кота – я всё знал. Неизвестность покрыта мраком лишь до той поры, пока я не заострю на ней своё внимание.

- Это как же так? – спросил студент у пустоты моего дома.

Чуть волнуясь, я спустился на очки гостя. Он схватил меня двумя пальцами так, что я чуть не отправился к Творцу раньше времени, но очкарик ослабил хватку и, сощурившись, стал разглядывать моё совершенное тело.

- Это как так-то? – повторил он и выдернул мне ногу.

Боль!

- Я сделал всё, что они хотели! – с надрывом крикнул студент.

- Я сказал всё, что они просили! Я подписал всё, что они придумали! Они! Обещали! Меня! Отпустить! – уже орал он, срывая себе голос и отрывая мне одну ногу за другой.

Яркая боль!

И я мечтал о величайшей боли – только так можно было стерпеть эту.

Мир лопнул в глазах, но и тогда я не закричал. Человек не достоин и звука от высших созданий.

Ноги кончались. Очкарик катал меня в ладони и, вскоре, сменил крик на бубнёж.

- Они обещали, как же так, ведь они мне обещали… Я сказал даже то, что они не просили, лишь бы сладкая парочка страдала всю жизнь, а для них обоих такой срок – это смерть.

Студент сжал и разжал кулак и, вдруг, заорал прямо в свою ладонь, в меня, в мои глаза:

- Меня обещали отпустить! Отпустить!

И тут, явно ошалев от ближайших перспектив, он обратился ко мне:

- Паук, а, паук! А что, если бы мы с тобой поменялись местами? Ты стал бы мной, а я тобой. Тебе ведь всё равно где жить, тюрьма – твой дом родной, - припадочно захихикал он, - ты тут всю жизнь и прожил. А мне нельзя в тюрьму, нет-нет, нельзя. Ты меня прости за лапы, это я так, чисто научный интерес, да и две ещё осталось ведь.

Очкарик растянул в ухмылке рот, выдохнул безумным вопросом свою новую мечту:

- Давай меняться! Ну, что? Меняемся?

Я выключил боль, какой бы сладкой она мне уже ни казалась. Дело первичнее удовольствий. Глядя в зрачки человека, каждый размером с меня самого, я добрался к его мозжечку, до его самых древних инстинктов и, как можно чётче произнёс ему прямо в мозг:

- Хруп!

Пауки умеют разное, но это секрет.

Новое тело было непривычным и, оттого, неудобным. Нос натёрли очки, и я откинул их под лавку. Иудушка катался на теперь уже моей ладони.

- Привет от Заи! – бросил я бывшего очкарика на пол и наступил на него своей огромной неуклюжей ногой.

Хруп. 



Жёлтые шары


За тонкой жестяной перегородкой громко икал педофил. Фургон подпрыгнул на ухабе, и зеки, сквозь прочифирённые зубы, закостерили дороги, водителя и свою жизнь.

Я ехал в суд на «последнее слово». За спиной мелькнули лефортовские годы, но ни о речи в суде, ни о грядущем сроке я не задумывался. Смена обстановки дарила новые впечатления, столь важные для замурованных в склепе.

Мне нравятся автозаки, эти калейдоскопы судеб с терпким запахом дешёвого табака и потного горя. За пару часов тряски успеваешь познакомиться, пообщаться, пожелать удачи и навсегда расстаться. Людей я разглядываю в упор. Знакомлюсь с теми, кто взглядом бросает мне вызов или улыбается. Иногда возникают конфликты и улыбаюсь уже я.

У выхода к чистому воздуху полулежат «блатные». Многотелесный грузин развалился на лавке, из-под мясистых век разглядывает свободу. Его синерукая свита смеётся рядом и что-то ему нашёптывает. От них и до конца фургона, плечом к плечу на двух лавках сидим все мы — мужики, бедолаги, спецконтингент.

Проход узкий и колени упираются в сидящего напротив попутчика. Он рассматривает меня уставшими серыми глазами, кивает в такт качки, будто мы уже начали общаться. Я же играю в старинную забаву: «Угадай кто?». Крупная челюсть с глубокой рытвиной, рассекающей подбородок — убедить его нелегко. Вздёрнутые морщинки у глаз — ценит юмор. Жёлтая щётка густых усов — много курит, но сейчас терпит или бросил. Покатые плечи обтянуты свитером, кисть руки — как мои две.

«Военный!», — подумал я и не ошибся.

Автозак снова тряхнуло, и я ударился о соседа, возможно чуть сильнее, чем следовало бы для знакомства.

— Извините, не специально! — чётко выговорил я.

Спустя мгновение мы уже знакомились.

— Семен Григорьевич!

— Антон! А вы где работали, если не секрет?

— Не секрет, — улыбнулся он — в спецслужбе.

Я оглянулся в сторону «блатных». Они были заняты собой и вниманием нас не удостоили, но соседи замерли. Бывших сотрудников обычно возят отдельно, но безопасность педофилов стране важнее, и из-за нехватки мест мой новый знакомый ехал среди всех. Впрочем, за себя он не волновался.

Слово за слово — часы застыли, воображение унесло меня в чужой мир.

* * *

Детство Семена Григорьевича прошло в грёзах об овчарках и пограничниках. Призыв в армию и отец — вечный прапорщик — помогли осуществиться заветной детской мечте. Служить новобранца отправили на границу Советского Союза. Связав жизнь с армией, Семён Григорьевич исколесил необъятную страну по всему её периметру. Таджикистан — героиновые стычки. Дальний Восток — контрабанда крабов. Прибалтика — незаконный вывоз янтаря. Непроходимой стеной был Семён Григорьевич на пути преступности и годами служил Родине, как та овчарка из его детских фантазий. Развал страны застал его за Полярным кругом, где он приобщился к медицинскому спирту под рыбную строганину. За месяц до пенсии пограничные войска переподчинили. Уйти на заслуженный отдых новая Контора не мешала. Более того, оказав положенные за выслугу лет почести, предложила пенсионеру не пыльную должность. И не где-нибудь, а в Москве. Утомившись от вечных скитаний, Семён Григорьевич с облегчением уселся в кресло вахтера. Кстати, недалеко от следственного изолятора «Лефортово», куда он позже и переехал.

Рабочий день Семена Григорьевича не был насыщен интересными событиями, при этом от него требовались усидчивость и повышенное внимание к исполнению необходимых от вахтёра функций. Спустя несколько лет безупречной выдачи ключей, Семена Григорьевича повысили. Удивительно, но даже у вахтёров есть своя карьерная лестница. Руководство оценило пунктуальность и стойкость нервной системы Семёна Григорьевича и перевело его с внешней на внутреннюю вахту. О наличии ещё одной проходной он даже не подозревал. На старом месте руководство решило ввести электронную систему пропусков.

Новое рабочее место напомнило Семёну Григорьевичу библиотеку, где в детстве он зачитывался романами о пограничниках. Книг, правда не было, но сходство и ностальгию вызывали ряды выдвижных ящиков с номерами. Но вместо книжной картотеки в ящиках лежали жёлтые и синие шары.

Цифры на боку каждого шара вызывали в памяти Семена Григорьевича воспоминания о победах в бильярдных поединках армейской юности. И хотя размер и вес шара был ближе к мячику для пинг-понга, Семён Григорьевич мысленно настаивал на сходстве с бильярдом, так как пинг-понг не уважал и считал китайской забавой.

Разноцветный инвентарь был полый и при небольшом усилии раскручивался на две половинки. Точнее, Семён Григорьевич предполагал что шар можно раскрыть не прикладывая особых усилий, так как новая должностная инструкция строго воспрещала ему заглядывать внутрь. В ящиках шары лежали, как яйца в холодильнике — кататься и биться друг о друга им не давали ложбинки на дне. Каждое утро сотрудники спецслужбы сдавали в окошко вахты жёлтые шары и под роспись получали синие. В конце рабочего дня все происходило в обратном порядке — синие шары обменивались на жёлтые.

Год проходил за годом, неведомое ранее искушение разъедало душу пенсионера. Всю жизнь отслуживший в строгом подчинении и ни разу не нарушивший приказ, Семён Григорьевич и представить не мог, что на старости лет его поразит недуг, так свойственный женщинам и муравьям — любопытство. В тысячный раз бывший борец с контрабандой доставал шар и тряс его возле уха, гадая о содержимом. Что бы там ни было, оно издавало сухой звук ядрышка в абрикосовой косточке. Семён Григорьевич вздыхал и, не решаясь на должностное преступление, убирал шар в ящик.

— У моей благоверной, — рассказывал Семён Григорьевич уже небольшой группе зеков — обнаружили рак, чтоб его разорвало… Детей у нас с Зоей нет — разъезды по стране, потом и возраст. Сослуживцы — кто спился, у кого свои проблемы, в общем, денег в долг никто дать не смог, да и вернуть их вряд ли сумел бы. По той же причине не хотел и с кредитами связываться, но потом уже и решился вроде бы, будь что будет, лишь бы рак облучить, чтоб он сдох… И тут деньги сами нашли меня.

- Любил я после работы зайти в пивнушку возле дома — продолжал рассказ Семён Григорьевич. — Такая, знаешь, советская. Наша. Круглые стойки, большие бокалы, местные ханурики и вечные недоливы. И вот, стою я как-то, чищу тарань, рядом оседает в бокале пена — предвкушаю!

Семен Григорьевич на миг прикрыл глаза, причмокнул и вздохнул.

— Подходит к столу мужик, в руках по две кружки, и со стуком ставит их на стойку. Я смотрю — ба! — да это Степан из нашего Управления. Я удивился — он-то холеный, одет не по зарплате, среди местной публики выделяется — что он здесь забыл? Это потом я допетрил, что не случайно он мимо проходил, а тогда мне не до подозрений было — все мысли о Зое. Кружка за кружкой, он угощает, я не против. Степан молодой, румянец на щеках, пальчики тонкие, но уже капитан. Кабинетный, конечно же… Короче, пиво-рыба, развязались языки, ругаем от начальства до правительства. Тут-то, черт меня дери, спросил я Степана, что же в шарах лежит, ведь и он ими пользуется.

— Семён Григорьевич! — удивлённо воскликнул Степан — Столько лет у нас и не в курсе темы?

Я напомнил Степану о своих должностных инструкциях, но тот в ответ рассмеялся, словно подавился чешуей и, хлопнув меня по плечу, громко зашептал, чуть ли не зашипел:

— Баш на баш, Семён Григорьевич. За мою откровенность я вас кое о чем попрошу. Баш на баш!

Степан убрал полупьяную улыбку, стал серьёзен, будто нескольких бокалов пива и не было.

— Вы заметили, что в последнее время вам очень редко сдают синие шары и почти не берут жёлтые?

— Уже год, как пыль стираю. — кивнул я головой — Так что в них? И что за предложение?

— Вам нужны деньги, Семён Григорьевич? — вопросом на вопрос извернулся Степан. Он явно тянул момент, даже достал носовой платок с вышитым вензелем и стал им вытирать руки и полировать ногти.

Давно, очень давно я не слышал подобного предложения. В бытность службы моей в погранвойсках, пойманные курьеры не раз сулили деньги. Немалые деньги. Но не брал, ни грех на душу, ни взяток. Однако, все изменилось. Сначала страна, следом люди, затем обстоятельства. Я подумал о детях, которых нет и о жене, которой скоро может не стать. И не выдержал!

— Да, нужны деньги, черт их дери! — выкрикнул я и осёкся. — Что я должен делать? И, в конце концов, что в шарах то?

Уголки губ Степана дёрнулись в лёгкой ухмылке, он закатил глаза, будто вспоминая и принялся монотонно, как по учебнику, перечислять:

— Жёлтые шары. По номерам от одного до пяти соответственно: первый — Совесть; второй — Честь; третий — Достоинство; четвёртый — Справедливость; пятый — Сочувствие.

— Синие шары. По номерам от одного до пяти соответственно: первый — Подчинение; второй — Бессердечность; третий — Хитрость; четвёртый — Беспринципность; пятый — Жестокость.

— Что-что? — поперхнулся я пивом.

— Да, Семён Григорьевич, именно то, что вы слышали! — Степан наслаждался произведённым впечатлением. — Каждый из нас обладает теми или иными чертами характера, в зависимости от воспитания и, даже, генетической памяти. Но чаще всего характеру присущи все перечисленные мною качества в той или иной мере. Из неё и состоит сама личность человека. Но, вы же понимаете, человек и сотрудник силового ведомства — это не одно и то же. Мы не можем позволить себе на работе человечность или, как нынче модно говорить, гуманность. Или думаете на допросах, особенно, допросах с пристрастием, мы имеем право проявлять слабость, позволив той же совести овладеть холодным разумом? Много ли мы с помощью чести раскрыли бы заговоров или, проявив сочувствие, посадили бы за решётку бунтарей и шпионов?

— Я… я не думаю…, — моя голова гудела и мысли спотыкались.

— А вам и не надо думать! — перебил Степан.

В его голосе зазвучал металл.

— Раньше мы ежедневно получали синтезированные качества, необходимые для нашей работы и сдавали их вам на хранение, чтобы выходить в мир человечными. Но жизнь меняется и не в лучшую сторону - смутьянов и недовольных всё больше. Мы теперь не можем расслабиться даже в постели! У многих из нас даже жёны оказались в оппозиции, вы можете представить? Только жестокость и бессердечность дают нам силы гнать этих сук из дома и служить Родине круглосуточно!

Степан опрокинул кружку, допил остатки пива и с такой силой стукнул ею об стойку, что у кружки откололась ручка.

Пора заканчивать этот безумный разговор — подумал я и решил попрощаться со Степаном. Но тут он снова понизил голос и зашептал:

— Я предлагаю вам по сто долларов за начинку из комплекта жёлтых шаров. Забираю всё и плачу сразу. Плачу наличными.

— Что? — переспросил я

— Сто! — повторил Степан.

Мозг стал без моего согласия подсчитывать барыш. Денег с лихвой хватило бы не только на операцию жене, но и на последующую реабилитацию. Как ни фантастично звучал рассказ Степана, деньги он предлагал большие. Даже если он и врал насчёт начинки шаров, то шанс заработать деньги упускать было бы жалко. Жёлтые шары, и правда, почти никого в Конторе не интересовали: две трети содержимого можно без опаски опустошить и будь что будет! Нынче совесть, честь и что там ещё Степан перечислял им вряд ли понадобятся, не те принципы жизни. Можно и рискнуть!

Ещё предполагая, что все это розыгрыш, я поинтересовался у Степана:

— А зачем тебе они нужны, да ещё и в таком большом количестве?

— Раз уж мы теперь подельники, то есть партнёры, я раскрою тебе конечного покупателя, — прищурился Степан, перейдя на дружеское «ты».

Меня же от такой фамильярности передёрнуло.

— В некоторых европейских странах подобному хламу придают слишком большое значение. И это их погубит! — щёлкнул пальцами Степан. — Впрочем, мне плевать на них! Более того, чем они гуманнее, тем слабее в борьбе с беспринципными. Так что, Сёма, ты ещё и Родине послужишь.

* * *

Автозак остановился у суда.

Под улюлюканье и угрозы вывели педофила. Остальные заключённые стали готовиться к выходу. Семён Григорьевич заторопился, ему хотелось выговориться не меньше, чем мне его дослушать.

— В моём представлении, Антон, служба Родине заключалась в ином. Мы были советскими людьми, нас воспитывали по-другому. Но мои принципы вместе с Советским Союзом остались в прошлом, поэтому я согласился! — будто оправдывался старый вахтер.

— Деньги-то Степан отдал вам? — поинтересовался я.

— Представь себе, да! Всё до копейки, точнее, до цента. С ними то меня и повязали, но удивительно другое-...

Конвой назвал мою фамилию. Я встал. Пора было прощаться.

— Вы ещё удивить можете? Уж куда больше?

— Эта беспринципная гнида, Степан, ведёт моё уголовное дело, ты представляешь? Мне срок, а ему новые звёзды на погоны! Вот мразь!

— Как раз это мне и не удивительно, Семён Григорьевич. Обычное для них дело, поверьте. Удачи вам и здоровья!

Я протянул ему руку. Он, торопясь, полез под свитер и снял с шеи ладанку. Конвоир снова выкрикнул мою фамилию. Из ладанки Семён Григорьевич выкатил на ладонь камушек, размером с кедровый орешек. В тусклом свете автозака он переливался ярким перламутром.

— Возьми с собой, Антон — это подарок. Я сохранил одну начинку из жёлтого шара. Бери! — и он вложил в мою протянутую ладонь свой тюремный срок.

Возможно и показалось, но перламутринка жгла мне руку.

— А из какого номера? — поинтересовался я.

— Не знаю, Антон. Но точно из жёлтого шара, я только из них и доставал, синие то пустые все. Удачи и тебе!

Я выпрыгнул из автозака, покатал ядрышко на ладони и проглотил. Улыбнулся охраннику и сделал шаг вперёд.


Невеста для работорговца  

- Секс в дорогом авто с красивой девушкой - что есть в мире лучше, Энтони?

Риторический вопрос моего соседа повис в никотиновой тишине. Камера этапного централа спала. На вбитом в стену гвоздике попискивали связанные хвостами мыши.

Джозеф молчал, ожидая ответ.

- Возможно, секс с любимой девушкой в своём дорогом авто, - предположил я.

Джозеф одобрительно растянул мясистые губы и кивнул.

- Я любил много раз, Энтони. В Бейруте я имею маленький парк элайт-авто, но никогда я не могу знать, что люблю больше: секс или скорость. И я тратил много-много денег на всё это.

Крепкий душистый чай был заботливо разлит. Свежие эклеры и домашнее печенье томились в ожидании - ближневосточный олигарх угощал. Мои терпение и уши были платой за сказочные деликатесы.

Грузный ливанец удостоверился, что его угощение пришлось по-вкусу, жестом прервал мою благодарность и продолжил:

- Моя мама мечтает о внуках с тёмной кожей. Ищет мне невесту в Ливане, Сирии и даже Египте. Но что я могу делать, Энтони, - воскликнул он, - если славянки всегда лучшие девушки!

Какая у него расово предвзятая мама, - подумал я, но вслух пробурчал:

- Приятно слышать, но лучше бы ты порадовал маму и женился на ливанке.

Но Джозеф не понял или не захотел понять и всё глубже нырял в свободное от решёток прошлое.

- Моя жизнь - не пряник из Тулы. Плохо не думай, нет! - поднял он пухлые ладони.

- Я был на войне и горел, был в плену и страдал, был в разоряции, но я снова стал крепкий.

- В чём ты был? - не понял я.

- Я разорился и стал богатый, опять банкрот и встал опять, - объяснил Джозеф.

- И чем ты занимался? - спросил я. - на чём делал деньги?

- У меня в Ливане теплицы, - выпрямил спину Джозеф. - Я огурцовый магнат.

- Огуречный…

- Ага, и ещё цветковый и немного томатов. Я хозяин много гектар земли у Бейрута, Энтони. И везде мои теплицы. Это очень хороший бизнес! - утвердительно кивнул Джозеф. - Рядом я строю дома. Семья живёт и работает в одном месте. Если семья хорошо работает - их дом будет через семь лет. Но земля моя, и они платят аренду. Ко мне хотят идти работать много людей, но все должны хорошо стараться, я это всегда требую.

Чуть одутловатое, с мешками под глазами лицо Джозефа разгладилось, черты стали резче, губы твёрже. Он тут же преобразился в жёсткого «огурцового» магната мирового масштаба.

- И куда ты продавал урожай? - спросил я, - В Израиль?

- Что ты?! - глаза Джозефа округлились - Израиль? Любая торговля с ним запрещена законом! За это можно попросту в тюрьму попасть!

- Запросто, - поправил я.

- За просто у вас можно в тюрьму попасть, а у нас только по закону, - поднял палец Джозеф и продолжил. - Мои клиенты - крупные европейские сети. Но я всегда расширяю бизнес, Энтони. Мой брат - министр туризма Ливана. И я решил про ещё один хороший бизнес. Туризм - это визы. It’s a good money!

- Чую, за это ты и сел, - сказал я. - Много денег - много проблем.

Джозеф вздохнул:

- Ты прав, это было началом шоссе. По нему я и приехал в тюрьму.

- Где ты так забавно научился говорить по-русски? - удивился я, скрывая улыбку.

- Забавно - это что? - не понял он.

- Хорошо, я имею в виду.

Джозеф самодовольно кивнул:

- С детства я говорю на арабском. В университете я учил английский и французский, и говорю на них легко. Русский язык мне учили девушки на воле и соседи в тюрьме.

- Тогда странно, что в твоём языке совсем нет фени. Тюремного сленга.

- Сленг! Он мне не нужен, Энтони. Я не буду долго в тюрьме. Я вообще не хочу здесь быть!

Густые брови ливанца столкнулись друг с другом, как два мохнатых локомотива. Он мощно встал, схватил со стола пачку Мальборо и принялся ходить туда-сюда по камере, ломая о коробок спички.

- Меня приманили и подставили! - ругался он, забыв о спящих соседях. - Fuck, fuck грёбаная срань!

Я засмеялся, но выпученные глаза Джозефа оборвали меня, и я помахал рукой, дескать, извини. Вскоре он и вовсе перешёл на певучую арабскую речь, перемежая её русским и английским матом.

Я разглядывал крошки на своих коленях и думал о том, что темой своей невиновности он, похоже, уже всех достал. В тюрьмах полным-полно чудаков, искренне полагающих, что вокруг них сплошь закоренелые преступники, и лишь они - случайные пассажиры, несправедливо обвинённые и невинно посаженные. Но разве еда возмущается несправедливостью её поедания?

- Ты был в плену, Джозеф, - вспомнил я. - Вот и считай, что и сейчас ты тоже военнопленный. Здесь каждый третий уверен, что он невиновен. Ты в России, а не в Ливане или Германии. У нас есть поговорка: от тюрьмы и сумы не зарекайся, потому как здесь всё решает не закон и даже не деньги, а случай. Деньги есть у многих, и многие из них сидят.

- Это будто ты в толпе, я навёл на Джозефа два пальца, - а на крыше сидит снайпер. И если лопнул твой череп, а не соседа, то не удивляйся: почему я? Случай. И твоя невиновность никому не интересна, кроме твоих родных да таких же любопытных попутчиков, как я.

Да и то, пока не кончились пирожные, додумал я. Зря я развёл демагогию. Что в нашей жизни может понять интурист? Он считает, что это беспредел, но как понять ему, что жизнь в России - рулетка, где даже тюрьмы чёрные и красные, а владелец российского казино всегда в прибыли.

Что там с твоей любовной историей? - соскользнул я с острой темы.

Задумчивый Джозеф не сразу, но вернулся за стол, слегка обмяк и хитро улыбнулся. Напряжение мгновенно исчезло. Его настроение менялось, как погода на морском побережье - неожиданно и не на долго. Морщинки на лице то пикировали к носу, то молниеносно взлетали вместе с густыми чёрными бровями, и по ним одним можно было учить физиогномику арабов. Волосатые пальцы развернули конфету и ловко закинули её прямо в желудок - я мог поклясться, что она не задела ни зубов, ни глотки. Я заворожённо следил за исчезновением конфет, а Джозеф снова светился счастьем влюблённого юнца.

- Наконец-то я встретил настоящую любовь, Энтони! Она бывает один раз и без повтора. И это была сказка! Пламень и песня!

Я прикусил язык.

- Уверяю тебя, Энтони, тебе такая любовь не снится!

Увидев моё лицо, он снова вскинул руки:

- Нет-нет! - замотал он головой и полез за новой сигаретой. - И ты любишь, человек делается для любви. Но любить такую…

- Какую же?

Он глубоко, чуть ли не в полсигареты затянулся, посмотрел сквозь меня и продолжил:

- Её звали Лия. Мы жили вместе четыре года, и это долго для меня, верь мне, Энтони. Но я все эти годы любил её, as a little boy. Я дарил ей дорогой люксор и показал мир. У неё бизнес - турагентство в Москве, и я тоже помогал ей делать деньги с визами.

- Но и ты зарабатывал на этом? - не удержался я.

- Я на всём делаю бизнес, - тут же отреагировал Джозеф. - Это моя жизнь. И в моей жизни появилась Лия. Она любила плавать и закончила МГУ - иностранные языки. Она знала их очень хорошо.

Ливанец сжал кулак и стал выкидывать пальцы:

- Французский, английский, иврит!

- Иврит? - удивился я. - Она еврейка?

- Пополам с русским, - кивнул Джозеф. - Её дядя имеет клинику в Тель-Авиве. Она часто ездила к нему, и когда стала иметь ребёнка тоже. Но я туда ехать не мог, путь мой в Израиль закрыт.

- Твой ребёнок? - спросил я.

- О, да! - воскликнул Джозеф. - В этом я не сомневался. У неё долго не получалась беременность, она ездила к дяде, у меня брали анализы и семя, и потом она получила беременность, лежала у дяди в больнице и через время родила там же Лизоньку. Я не мог возражать, она была очень настоятельной.

- Настойчивой.

- Ага. И я был самый счастливый отец, когда брал ДНК Лизоньки и всё проверял. Я любил их всех. Шло время, Лия и я были в ссоре много раз, но всегда оставались яблоком.

- Чем оставались? - не выдержал я и засмеялся.

- Мы были целым яблоком, - как на дурака, посмотрел на меня Джозеф. - И мы так жили четыре года и больше. Была не одна странная мелочь, но я не смотрел на них, потому что любил.

- Странная мелочь? - переспросил я.

Джозеф с силой ткнул окурком в пустую консервную банку и тут же полез за новой сигаретой.

- Она очень любила анальный секс, - сделал Джозеф ударение на слове «очень».

- Что в этом странного? - осторожно спросил я.

- Больше, чем обычный, - ответил Джозеф.

Я пожал плечами:

- Бывает…

- Было много у нас, чего я не понимал, - тихо сказал, будто сам себе, Джозеф.

- Почему же вы не поженились? - спросил я.

- Джозеф замялся, потёр чёрные от шерсти запястья, долил мне чай и только после ответил:

- Мне всегда нужна свобода, Энтони. От чужого мнения, и моей мамы тоже. От чужой силы в бизнесе и тюрьме. И я много изменял Лие. Я ничего не могу с этим делать! Я сильно люблю секс, и в командировке у меня всегда были женщины. Потом я обвинял себя, покупал Лие дорогие подарки, но рядом с ней меня ели черви, хотя она молчала. Но я уезжал в бизнес и снова изменял. Я буду плохой муж, думал я и не женился.

- Но я не плохой человек, не думай так обо мне! - замотал Джозеф головой. - Я по-настоящему болею после измен, может это моё заболевание? И тюрьма - мой лекарство, и чтобы думать обо всём, да!

Джозеф помолчал, добавил: «Но моя жизнь шагала к свадьбе с Лией.», и так горько усмехнулся, что я решил не прекращать чаепитие и дослушать его, хотя покаяние богатого сладострастника мне порядком надоело.

- И что же вам помешало? - изобразил я любопытство.

- Ты не поверишь, - сказал Джозеф, - но перед самой тюрьмой я встретил настоящую любовь, Энтони.

Я рассмеялся:

- Очередную настоящую любовь?

- Нет, нет! - замахал Джозеф руками. - действительное, реалити чувство!

- Надолго ли?

- Я всегда знаю, что на всю жизнь, клянусь! - заколотил себя в грудь Джозеф.

«Зачем мне всё это?» - молча прокричал я ему в лицо, но, словно старый сплетник, продолжил беседу:

- И ради новой любви ты бросил Лию?

- Как я мог бросить мать моей Лизоньки? - удивился Джозеф. - Я тогда её сильно любил.

- Если честно, я запутался, Джозеф. Ты очень любвеобилен.

Ливанец вздохнул.

- Я был запутанный тоже, Энтони. Но сейчас всё стало распутано и ужасно. Почти.

- Почти ужасно? - потряс я головой.

Иногда Джозеф заменял русские слова арабскими или английскими, и мне приходилось переспрашивать.

- Почти распутано, - ответил он.

- Я ничего не понимаю, Джозеф, - пожаловался я, но он будто не услышал меня и вёл рассказ, словно по-за ранее продуманному сценарию, не отвлекаясь на мои расспросы.

- Год назад я увидел в командировке Алёну и забыл всё. Эта девушка покорила меня своей неподступностью, умом, юмором и у неё большая грудь.

Уже в который раз я чуть не подавился печеньем.

- Я привык, Энтони, к лёгким победам сердец, - поделился Джозеф. - С деньгами, конечно, с деньгами.

- Сердец ли? - усомнился я.

- Сначала покупаешь тело, за ним приходит и душа. Куда деваться сердцу? - искренне удивился он.

- Схема рабочая, - кивнул я, - но, почему-то, малоприятная.

- Может потому, что нет много денег? - предположил Джозеф.

Я пожал плечами. Спорить на эту тему я не хотел.

- Но с Алёной у меня и не получилось так, - сказал Джозеф. - Подарки, круизы, мои признания не помогали. От неё мне были только пощёчины, если я шёл в атаку. Очень долго она была не моя. Это задело меня, я возмутился… И влюбился.

Улыбка Джозефа растянулась во всё лицо, и я не смог не улыбнуться в ответ.

- Рыбак стал рыбкой, - сказал я. - И откуда родом этот специалист по охмурению золотых сердец?

- Местная она, сибирка! - ответил он с гордостью. - Кемерово.

- Сибирячка.

- Ага! И, как-то неожиданно для меня, Энтони, она стала моей, - чуть ли не захлопал в ладоши счастливый Джозеф, - Это была лучшая жизнь! Я носил Алёну на руках и целовал её следы.

- Если ты носил её на руках, то чьи следы ты целовал? - не удержался я.

Джозеф на миг задумался, но лишь махнул рукой и с восхищением продолжил:

- Прошло время, и она говорила про ошибку и опять не была моей. Пряталась у мамы и не говорила в телефон. Но я укладывал в её руки звезду, пел рубаи Хайяма и горел живой, как спичка Мой бизнес стал скучный, и жизнь без Алёны стала не жизнь. А после мучений в сердце она снова стала моей, Энтони, и тогда была сказка, и я был убит страстью. Я пропал, Энтони.

- Ты попал, Джозеф, - поправил я его, и без жалости ткнул в душу иглой. - И мать твоего ребёнка ни о чём не догадывалась? Или ты плюнул на ту, с кем прожил почти пять лет?

Джозефа мотнуло, словно в нокдауне, он сник, будто воздушный шарик на морозе и положил руку на сердце:

- Женщины всегда знают про измены здесь…

Он помолчал секунду и добавил:

- И даже Лия… Я возвращался домой с подарками, и Лия молчала. Я прятался в туалете и писал Алёне смс, как мальчик, Энтони, глупый мальчик! Я забывал стирать их, а все женщины смотрят в телефоны своих мужчин. Вот и Лия…

Джозеф покачал головой, закурил очередную сигарету и встал из-за стола. Вернулся он с чёрной пластиковой папкой в руках.

- Мне было много раз стыдно, - сказал он, - клянусь тебе! Я больше не мог жить, я плохо ел и совсем плохо спал. Мой бизнес остановился, и я не мог лететь к той, кого я обожал от той, кого любил. Я не знал, как мне быть, хоть принимай ислам! Лия настаивала на свадьбе и готовила её тихо, но мощно. Она хотела жить со мной в Москве и рожать ещё много детей. И я принял решение о финише.

- Мудро, - похвалил я. - Ты покончил с собой?

- Не я, Энтони, - ответил он. - Я сделал подлость. Я звонил и говорил Алёне о своей разоряции и прощался с ней. Со мной было очень плохо, я плакал, клянусь! Это не делают мужчины, Энтони!

- Не плачут?

- Не расстаются с женщиной по-телефону.

Я с ним был полностью согласен. Но перебирая в памяти собственные расставания я, вдруг, испугался оказаться пред собой ничтожным и, как всегда, быстро самоуспокоился - ошибки глупой молодости. Бывает.

- Два дня потом не выдержал и позвонил ей, снова хочу извиниться и всё объяснить, - глухо сказал Джозеф. - Телефон взяла мама Алёны. Она меня ненавидела и плевала в телефон. Сказала, что Алёна резала вены и сейчас лежит в реанимации. Моё сердце лопнуло, я упал, Энтони! Вечером я бросил всё и улетел из Бейрута. В Москве я даже не видел Лию и сразу был в Кемерово. В больнице я рвал себе волосы, плакал и умолял. Но Алёна молчала и смотрела не на меня. Тогда я положил ей на стол дорогое колье и…

Джозеф всхлипнул.

Я качнулся вперёд, заглянул в его глаза - и правда, плачет? Но Джозеф быстро совладал с собой. Тюрьма - не место для мужских слёз, по крайней мере при очевидцах.   

- ...и я улетел в Бейрут, - закончил он. А по пути сделал Лие предложение к свадьбе.

В камере будто выключили телевизор. Мы сидели и думали каждый о своём, и только недовольные жизнью мыши пищали на стене и лапками перебирали невидимые струны. Я вспоминал былые деньки любовных приключений, где не сильно отличался от того, кого сейчас чуть не вздумал осудить. Не раз и не два я был уверен в пожизненном чувстве, но снова встречал, влюблялся и уходил. Беспринципность в чужой жизни окрашивалась в благородные тона подаренных мгновений счастья в жизни уже моей. И сейчас я думал о том, что если Джозефу судьба благосклонно выделила несколько лет строгого режима на размышления о содеянном, то о чём же тогда я должен пораскинуть мозгами за свою девятку? И если мой срок - это цена женских слёз, пролитых по моей вине, то не завышена ли она?

- Надеюсь, Джозеф, ты свой тюремный срок схлопотал не за этот грех, а за что-нибудь ещё, - предположил я. - Что за статья у тебя, торговля людьми? Работорговля?

- Какие рабы? - хмыкнул Джозеф. - Сфабрикация полная!

- Фабрикация.

- Ага. И беспредел, - не забыл ввернуть Джозеф. - И ещё ловушка, а я дурак, как мышь! Они подставили меня!

Джозеф мгновенно вскипел. Он вскочил из-за лавки и заходил из угла в угол.

- Они требовали деньги! Я доверяю своему адвокату, он полжизни в моём бизнесе, и я плачу ему солидно, Энтони. Солидно! Его звали в дорогой ресторан и там говорили: «Триста тысяч евро, и твой хозяин дома». Это в следующий день после обвинений и ареста! Потом они говорили о брате. Мой кузен - советник военного министра Ливана. Они говорили: «Можно двести тысяч, но с информацией от брата».

- Им, Энтони, - уже кричал Джозеф, - нужна информация о самых главных людях в Ливане, элайт-персоны. За это я могу попросту и запросто стать без головы!

- Высокопоставленная у тебя семейка, Джозеф, - заметил я. - И ты заплатил им?

- Вот им, а не мои деньги! - и Джозеф, вполне по-русски, скрутил фигу и второй рукой ударил под локоть.

В камере зашевелились. Кто-то пробурчал из-под фуфайки: «…ну хватит уже…».

Мы перешли на шёпот, но Джозеф шипел, словно гигантский удав.

- Здесь! Здесь доказательства беспредела! - хлопал Джозеф по чёрной папке. - Я никогда не давал деньги на шантаж!

И тут ливанец перешёл на такой своеобразный и необычный русско-английский мат, что от восхищения я захлопал в ладоши.

- С тобой не затоскуешь, иностранец, - влез в разговор разбуженный сосед по камере.

Он ловко спрыгнул со второго яруса и пошёл в туалет, по пути прихватив связку мышей со стены. Послышался шум сливаемой воды. Джозеф нахмурился и покосился на дверь туалета, обклеенную вырезками из журнала.

- Ты зачем убиваешь? - спросил Джозеф.

- Я не убиваю, - донеслось из-за двери, - я амнистирую. Ты лучше расскажи, сколько наших тёлок заграницу продал? И кто тебе эклеры сюда таскает, адвокат или новая девка?

Я думал, Джозеф взорвётся, но он проигнорировал соседа и сидел насупившись, рассматривая ногти на руках. Я решил, что историю Джозефа слышали все уже не один раз, и потому зло его подкалывают. Джозеф, в свою очередь, зациклен на своём деле и к ехидству зеков просто привык. Пора было закругляться и идти спать. Но так сразу встать и уйти мне показалось неудобным и я, наобум, поинтересовался:

- Вкусные пирожные, Джозеф, спасибо! С воли затянул или в местном магазине такая вкуснятина продаётся?

- Алёна принесла, - расплылся Джозеф в счастливейшей из улыбок.

- Всё-таки вымолил прощение, негодяй! - покачал я головой.

- Три месяца потом, когда я уехал из больницы и уже купил свадебный френч, у меня зазвонил телефон, - продолжил Джозеф, казалось, оконченную мыльную оперу. - Алёна! У меня, Энтони, внутри всё подорвалось.

- Оборвалось.

- Ага! Принимаю звонок: «Дорогая?!»

- Джози! - щебечет она и тут же бьёт с ног. - Я в Бейруте!

И, пока я приходил в себя, добивает:

- Я в аэропорту. И я не уеду из Ливана, даже если ты сейчас бросишь телефон.

Я не мог верить ушам и просил её дать телефон любому человеку рядом. Это был сотрудник аэропорта. Через две минуты я летел к ней, только и успел крикнуть: «В такси не сидеть!» В пути я понял, что еду в своём Феррари. Это не похоже на банкрота. Подъезжаю, и вижу Алёну с чемоданом. И мой подарок горит на её шее, и ещё ярче горят её глаза. Я их пью и дрожу весь!

- Я не могу без тебя, Джози, - шепчет она.

Что я могу ей отвечать? Только про любовь. И правда люблю её, Энтони! И я чувствую это очень сильно! И я падал в её ноги и просил стать женой.

- Пригодился костюмчик! - засмеялся в туалете зек.

Джозеф не дрогнул.

- А Лия? - спросил я.

- Я звонил ей и убрал свадьбу, - сказал Джозеф. - Она кричала, как тайфун, Энтони. Но что я мог делать?

- Сибирская свадьба прогремела на всю тайгу? - улыбнулся я.

- Не успели, - тяжело вздохнул Джозеф. - Ваша тюрьма меня проглотила. Когда я прилетел в Россию, меня арестовали сразу в аэропорту. И началась тьма!

- Прямо-таки тьма? - усомнился я.

- Нет-нет, - замахал он руками, - я не про жизнь тюрьмы, я про всю мою жизнь. Прошлое и настоящее, Энтони.

Джозеф открыл чёрную папку.

- Здесь доказательство, - постучал он по папке толстым выпуклым ногтем.

За несколько лет своей отсидки я прочитал уйму чужих приговоров, обвинительных заключений и ходатайств. Мало что могло меня поразить. С некоторых пор я стал избегать чужих бумаг - своих хватало. Но из вежливости к столь щедрому на угощение Джозефу, я взял его увесистую папку.

На столе выросла небольшая стопка рукописных бумаг с плавным мелким почерком, компьютерные распечатки и аккуратно сложенные в прозрачный пакет фотографии. Я стал быстро перебирать снимки. Замелькали Феррари, Порше, БМВ, квадроциклы с морскими скутерами - и везде Джозеф, словно шах Османской империи, в золоте и лоске, с гордо демонстрируемым двойным подбородком и массивными часами на широком запястье.

Я задержался на одной из фотографий. На палубе небольшой яхты строила фотографу глазки полноватая блондинка. Её широкие бёдра облегала светлая полупрозрачная юбка до пят, а тяжёлую грудь стягивал вот-вот готовый лопнуть лиф голубого купальника. В принципе, её можно было без проблем представить за прилавком какого-нибудь районного гастронома. Что явно говорило в её пользу, это довольно тонкая талия и белая-белая кожа, цвета деревенской сметаны. Возможно, лет двести назад она могла бы выиграть конкурс красоты, но сегодня подобные формы ценят, в основном, мужчины южных кровей.

- Алёна, - пояснил Джозеф, заметив моё пристальное внимание.

Я, наконец-то, оторвал взгляд от её груди и присмотрелся к лицу.

Светлые, чуть с хитрецой глаза, готовые то ли подмигнуть, то ли невинно захлопать ресницами, мягкие гладкие черты лица ухоженной женщины, что вызывают мгновенное желание поговорить, обсудить соседей, доверить ей пару своих секретов, а там, глядишь, и до пуховой перины с горой подушек дойдёт.

- Счастливая «сибирка», - сказал я, лишь бы что-то сказать.

- Сибирячка, - поправил меня Джозеф, взял недосмотренную стопку фотографий и вытянул несколько глянцевых карточек.

- Лия, - бросил Джозеф её фотографии и потянулся за очередной сигаретой.

«Другое дело!» - подумал я, неожиданно причмокнув губами. Я переводил взгляд с одного снимка на другой и не мог выбрать лучший. На одном из них молодая девушка с волосами оттенка красной меди в закрытом изумрудном купальнике с треугольниками соблазнительных вырезов по бокам бежала вдоль кромки спокойного, невероятно синего моря. Фотограф ловко застиг её в тот миг, когда её тренированно-стройные ножки замерли в воздухе среди песочной пыли. Она словно летела, наслаждаясь музыкой в серебристо-ртутных наушниках и дополняя окружающий её Эдем лёгким штрихом хай-тека. Я невольно заподозрил постановочный кадр для рекламы аудиосистем.

На другом фото девушка сидела на ярко-жёлтом, словно яичный желток песке, подобрав ноги к груди и положив остренький подбородок на скромно сжатые загорелые коленки. Жёсткие прямые волосы, на первый взгляд хаотично лежавшие на кукольной головке, оказывались стильной причёской в духе раннего Roxette. И тут же маленький воздушный носик, чуть припухшие, но миниатюрные губки - её личико словно вырезали тончайшим инструментом Творца, и лёгкий, едва заметный загар довершал образ античной девы, из-за каприза которой горели стен Трои.

Вот только её взгляд ломал первое впечатление о ней, как о взбалмошной богатой девчонке. Словно рентгеновской иглой он прошивал объектив с фотографом и проникал в мозг, заставляя в гипнотическом трансе неотрывно смотреть в зрачки её серы глаз. Инстинктом озабоченного самца я почувствовал в Лие ту порочность, что бывает даже у невинных, только-только созревших красоток, ломающих судьбы верных мужей.

Я залюбовался.

Её профессиональный макияж и не менее мастерское позирование заставляли думать, что ушлый Джозеф хвастался журнальными макетами будущих постеров.

Но другие фотографии Лии: и в шикарных вечерних платьях, облегающих чуть угловатую фигуру с отличной, тонко подчёркнутой грудью, и за рулём спортивного мотоцикла, и на роликах в стильном каплевидном шлеме, и везде уже в паре с довольным Джозефом рассеивали все сомнения. Лия, и правда, существовала в жизни моего ночного собеседника.

- Нравится? - спросил Джозеф.

Я не стал скрывать:

- Таких, как Алёна, берут в жёны. Но Лия… Такие от жён уводят.

- Вот и ты попал, Энтони, - усмехнулся Джозеф и достал ещё один снимок.

- Это же МГУ! - узнал я. - Воробьёвы горы!

Карточка тут же оказалась в моих руках, и я с удовольствием принялся разглядывать места моей студенческой романтики. Сколько раз я гулял в тех краях один или с девушкой, любовался Москвой со смотровой площадки и замирал от восторга во время залпов грандиозного салюта.

Я не сразу обратил внимание на белобрысого паренька, молодого и смазливого. Он будто случайно оказался на снимке, однако себя-то он и пытался увековечить рядом с величественной альма-матер. Подбородок юноши был надменно поднят, и в прищуре глаз можно было узреть ту наглость, что на улице принимаешь за вызов. Но, кроме бесспорно выразительного взгляда, в нём больше не было ничего от агрессивного альфа-самца. Тонкие руки, не знающие ни лопаты, ни штанги - я бы не удивился, скажи мне кто, что у парня абонемент в маникюрный кабинет - зауженные и обтягивающие зелёные джинсы, аристократичный изгиб узкой кисти на ремне с широченной бляхой, закушенный уголок губы…

Встреть я его в транзитной тюрьме или «столыпинском» вагоне, то поостерегся бы здороваться с ним за руку. Как выражаются бывалые зеки - «потенциально рабочий паренёк» Такие не посылают в нокаут, но звонко хлопают пощёчины.

Я ещё раз внимательно к нему присмотрелся - его взгляд показался мне знакомым. Я достал фото Лии на пляже.

- Брат и сестра? - спросил я.

Джозеф молчал. Он полез в папку, достал документы и протянул мне два скреплённых листа А4. Это была то ли анкета, то ли краткое досье на молодого человека с фотографии. Я стал вычитывать по диагонали куски текста, не задерживаясь на деталях и пояснениях.

Илья Рахимович Сужанов, 1980 г.р., г. Москва, МГУ, факультет иностранных языков. 1999 г. - 2004 г. работа в книжном издательстве переводчиком. Холост. Не судим. Военнообязан. Гомосексуалист. Отец - Рахим Моисеевич Сужанов, погиб в автокатастрофе. Мать - Ирина Викторовна Сужанова проживает г. Хайфа, Израиль. Дядя по отцу - владелец частной клиники в г. Тель-Авив и совладелец книжного издательства г . Москва. В 2003 г. Илья Сужанов переезжает в г. Хайфа на ПМЖ.

- И что? - переспросил я, не дочитав. - Зачем мне это?

- И я спросил Алёну, зачем это? - ответил Джозеф. - И сейчас не понимаю, зачем она всё это начала. Но все документы моего ужаса копала и несла она, когда я был в тюрьме.  Откуда? Зачем?

Джозеф достал из пачки последнюю сигарету и закурил, глубоко, со свистом втягивая дым.

- Почему меня арестовали? - спросил он и строго на меня посмотрел. - В деле пишут про девушек, насильно сидевших в Ливане и Сирии. Пишут, что это дело организовал я. Но не доказывают! Свидетелей нет! Страдавших нет! Одно только заявление девушки, её показания о многих страдавших, и всё! Но где они?

Джозеф снова раскричался, забыв о спящих в камере.

- Ничто не доказывали! Срок - пять лет! Что это Энтони? Беспредел!

Он рывком вытащил свою пухлую сумку из-под шконки, расстегнул её так, что чуть не вырвал с корнем молнию, достал пакет с пирожными и вскрыл блок Мальборо. Кинув несколько пачек на стол и одну в счастливого зека с верхней шконки, он передал мне пакет и продолжил:

- Илья уехал в Хайфу, и в Москве он больше никогда не будет. После этого времени Лия открывает в Москве агентство туризма «Прайд Тур». Она тоже училась в МГУ и, как Илья, знает три языка. Они оба любили дайвинг, анальный секс и зелёный цвет. Всё сошлось, Энтони! Это сейчас я говорю спокойно, но два месяца назад я не верил и рвал волосы, не верил и ругал Алёну. Что она копала? Потом Алёна говорила мне, что тихо смотрела видео моих круизов с Лией. И она смотрела, как Лия танцует, как она смеётся и зевает, как Лия ест конфеты и креветки, как падает на лыжах и садится на байк - всё смотрела и перезревала!

- Подозревала.

- Ага! И Алёна положила в ломбард колье и тратила деньги на детективное агентство. Там стали искать инфо о Лие. Они делали запросы в МГУ, искали её друзей в учёбе, и не находили, Энтони, ни-че-го! Тогда Алёна нанимала ещё хакера, и он ломал сервер «Прайд Тур».

- И что там? - заинтересовался я, уминая эклеры с шоколадной начинкой.

- Официально про Лию я знаю, что она с фамилией Каплан была рождена в 1982 году в Хайфе. Но он гражданка России, я много раз брал её паспорт для виз. Закончила МГУ. Отец неизвестен. Мать - Ольга Каплан, гражданка Израиля. И оказалось, что я ничего не знаю про Лию! Только ещё то, что Лизоньку она рожала в Тель-Авиве и там же делала себе немного операций в косметике.

- И что? - пожал я плечами. - О прошлом своей жены я тоже знаю немногое. Важно настоящее и любопытно будущее. Разве нет?

- Нет! - отрезал Джозеф и бросил на стол ещё несколько фотографий.

Увидев их, я шумно выплюнул пирожное прямо на стол.

- Что за хрень, Джозеф?! - возмутился я, прибирая за собой.

На снимках были части голых мужских и женских тел: бёдра, грудь, ягодицы, шея, гениталии.

- Это мне совсем не интересно, - брезгливо поморщился я, - убери назад!

- Извини, Энтони, - сказал Джозеф, но в его голосе я не услышал сожаления. - Я когда-то кричал, как и ты, и мне было плохо тоже. Но потом я нашёл вот что…

Он достал лист уголовного дела и показал сигаретой на фамилию руководителя следственной группы ФСБ.

- Юрий Суржанов, - прочитал я вслух.

- Слишком много нападений, - сказал Джозеф.

- Совпадений

- Ага, - кивнул он. - И тогда я нанял ещё двух очень дорогих адвокатов. Один в Израиле и один в Москве. Через неделю они подтвердили слова Алёны и мой ужас. Илья и Лия - один человек.

Я снова сплюнул пирожное.

Зек на верхней шконке захохотал, но быстро замолк и тут же уставился на меня, словно кот на рыбу.

- Ты жил с мужиком?! - отодвинул я кружку с чаем.

- Я жил с Лией! - ударил Джозеф кулаком по столу. - Она родила мне Лизу!

- Как это так?! - не верил я.

Джозеф затараторил по-арабски, но тут же, словно кто-то повернул переключатель, перешёл на русский язык, изредка вставляя неизвестные мне слова:

- Адвокат в Тель-Авиве переворачивал всё и узнал, что клиника Хаима Суржанова зарабатывает на трансгендерных операциях. Его клиника - лучшая в этом! Хочешь, тебе пришьют на спину женскую грудь или удалят кадык, там можно всё. Адвокат в Москве узнал, что владелец «Прайд Тура» и книжного издательства, где работали Лия и Илья - отец полковника ФСБ Юрия Хаимовича Суржанова. Он же - владелец клиники в Тель-Авиве! Сквозь агентство Лии только в 2012-м году в Израиль отправили два десятка человек. И много их потом летело в Ливан и Сирию, но уже с женской грудью. И, конечно, с новой жизнью прошлого.

- Как ты понял, что женщины в Ливане - это бывшие мужчины из Израиля?

- Тёлка с сиськами на спине спалилась, - съязвил зек, но Джозеф так хлопнул по папке ладонью, что тот подпрыгнул на своём шконаре, а остальные зеки окончательно проснулись и разворчались.

- Здесь! - крикнул Джозеф. - Здесь всё из серверов «Прайд Тура» и клиники Хаима!

- Ты и сервер клиники взломал? - удивился я. - Это же незаконные доказательства, точно не для суда.

Джозеф засмеялся:

- Какой суд? Я не буду там говорить. Я знаю - это ловушка ФСБ. И я…

- Стой, стой! - прервал я его. - Как ты их то сюда притянул? Если что-то подобное и проворачивал, то уж точно из внешней разведки.

- Энтони, - вздохнул Джозеф, - какая разница, правая рука или левая, если одна голова? Все они - одно, и все они - вместе!

Джозеф положил на документы ладонь:

- Я переправлял всю информацию от адвокатов моему брату. Все фото новорождённых красавиц и досье на них. Они уезжали работать по бизнес-визам «Прайд-Тура» много которых я и делал.

Джозеф постучал себя по лбу.

- Потом их, как будто вдруг, знакомили с важными людьми в политике и большом бизнесе. Они были любовницами тех людей. Если же важные люди любили мальчиков, то «Прайд Тур» присылал им красивых и умных менеджеров или переводчиков. Все они знали по два-три языка, много понимали в политике, и все имели связь с истеблишментом России. И все они потом поставляли много информации о делах Ливана и соседних стран, но только не Израиля. И почти все важные люди были шантажированы красивыми агентами из «Прайд Тур» Я это знаю! Мой брат передавал списки в Управление госбезопасности Ливана, и бывших парней высылали обратно в Россию. Кто-то из них и писал заявление на меня.

- Почему же те, кого шантажировали, сами не обратились в спецслужбы Ливана? - спросил я. - Связи у всех есть, можно было бы попытаться решить тихо.

Джозеф покачал головой.

- В Ливане за анальный секс можно по-закону получить тюрьму. А любовницы - бывшие парни?

Он схватился за густую кучерявую шевелюру:

- О, Энтони, кому нужен позор? Это был мрак для истеблишмента Бейрута!

- Подожди, подожди, - вспомнил я, - а как же твоя дочь? Трансы не рожают.

- Всё на фото, Энтони! - схватил Джозеф снимки обнажённой натуры. - У нас в животе есть пустота. Туда вживляют эмбрион, что две недели рос в лаборатории. Через семь месяцев делают операцию, и ребёнок живёт, как цыплёнок в инкубаторе Хаима.

Джозеф лихорадочно перебирал снимки, доставая из папки то один, то другой, и пытаясь сунуть их мне прямо под нос.

- Ты много сидишь в тюрьме, Энтони! Гомосексуальные семьи делают это уже пять лет и больше. Это очень дорого, но это реально. Лия рожала в Тель-Авиве! Как я мог думать плохое? Я жил с женщиной, Энтони! - Джозеф со злостью отбросил фотографии.

- Иногда я видел её прокладки с кровью. Я знаю сейчас - это специально, но в прошлом, Энтони, в прошлом? У неё рос беременный живот, её кожа была гладкой, как абрикос. Везде абрикос, Энтони! И когда я отказал Лие в свадьбе - мою судьбу решили ломать её кураторы в ФСБ.

Джозеф замолк передохнуть. Его лоб блестел, и кулаки грозили невидимым врагам. Подумав секунду, я усмехнулся и спросил:

- Я представляю, если бы вы поженились. Но как ты, Джозеф, с такой историей можешь ехать через тюрьмы здравым?

Джозеф открыл было рот, но за него ответил ловец мышей с сигаретой в зубах:

- Не мороси, Антон, можешь чифирить с ним и дальше. Будь он зафаршмаченным, неужто мы пустили бы его за стол? В Челябинском централе по нему решался вопрос. Братва порешила: «по незнанке - не катит!», это факт, что иностранец уже в тюрьме всё узнал. Да и «общак» он там подогрел нехило.

Он помолчал и добавил:

- А я смотрел на твою реакцию. Видно, что с лагерей едешь, знаешь «чё по чём».

Я сделал вид, что ничего не случилось и взял кружку с чаем.

- И что теперь, Джозеф?

- Я буду бороться, Энтони, - сказал он. - С ними нельзя иметь мир! Об их ловушке с красивыми людьми должны знать все!

- Я имею в виду твою личную жизнь.

- Здесь просто! - засиял ливанец. - Я сделал Алёне предложение о свадьбе. Через один день мы будем заключать здесь брак.

Я долго тряс ему руку - он никак не хотел выпускать мою ладонь из цепкой волосатой клешни.

- Я очень рад, Джозеф, очень! - повторял я. - Этот финал можно смело назвать хэппи-ендом. Береги её и помни: будешь изменять - будешь наказан небесами. А там сейчас тоже всем заведует ФСБ.

Не выдержав, Джозеф полез обниматься.

Через неделю я покинул Мариинский централ, где лет сто назад дедушка Ленин кушал хлебные чернильницы с молоком. Старенький автозак вёз меня в мой новый лагерь. Сетуя на холод, я рассматривал подарок Джозефа. На фотокарточке в строгом костюме стоял серьёзный смуглый ливанец. Рядом с ним улыбалась обычная русская женщина с лёгкими морщинками у глаз. На её пухленькой шее сияло бриллиантовое колье. На обратной стороне фотокарточки я в десятый раз перечитывал плавную вязь арабской руки: «всегда люби, Энтони. Это есть счастье! Джозеф.»

Хитрый зек с верхней шконки перед моим отбытием успел шепнуть наедине:

- А ведь я и сам из Кемерово. Знаю его бабу-то.

- Она тоже мужик? - пошутил я.

- Она-то нет, - ответил зек, - а вот её батя - настоящий мужик! Я ещё шпанюком чудил на районе, он тогда уже каким-то начальником в РУБОПе был. Гонял всех страшно, уважал его блатной мир. Сейчас он, я слышал, до полкана дослужился. Но уже то ли в Госнаркоконтроле, то ли в ФСБ. Точно не знаю. Вот так-то!

Я мёрз в холодном автозаке и думал о Джозефе, желая ему вечной любви.

Грузовик подпрыгнул на ледяном ухабе, я ударился головой о металлическую переборку и, почему-то, вспомнил о мышах. Где и с кем они сейчас?


Будда в Гриндерсах

Замёрзший на асфальте плевок тысячекратно увеличил его донельзя расширенный зрачок. Спустя миг ледяная комета взорвалась у него в голове. Без вспышки и грохота.

Немногим ранее (или значительно позднее?), тело под ремнями выгнулось от судорог, внутренности сжались, расслабились и тело снова затряслось на потеху эскулапам. Он улыбался и желал одного: лишь бы эти ублюдки не приняли его оскал за гримасу боли. Кто-то вырубил электричество или это ток вырубил его, он понять не успел.

Очнулся он на крыше высотки с занесённым над городом «говнодавом». Он будто хотел размазать мерцающих жучков на дне пропасти. Студёные щупальца города забрались под его куртку и холодили тело, но ладоням было жарко. Особенно правой. Он облизал её, вобрав в себя остатки сухой Природы и, без колебаний, опустил ногу в ночь. Невидимые песчинки хрустели на зубах, и живой ветер нёс его навстречу небывалым воспоминаниям.

Лязг последней электрички они услышали задолго до её прибытия к платформе, и рванули с места в надежде успеть. В компании резких и наглых давно шли споры на предмет обуви: что лучше - «кроссы» или «Гриндера»? Бегать удобнее в спортивной обуви, но и убегать тоже, а это исключалось. И они жгли мосты с кораблями, таская на ногах колоды со стальными мысками. Хоть и, по его мнению, бить «говнодавами» тоже было неудобно.

На перрон взлетели жаркие, но без одышки. Двери хотели щёлкнуть перед носом, однако жёсткость подошвы между створками изменила ход времени. За стеклом мелькнул возмущённый лик машиниста. Кривой рот плевал немые ругательства. До них проклятия не долетали, но видно машиниста было очень хорошо.

Электричка тронулась вместе с зажатой ногой друга. Тот заорал не столько от боли, сколько от гнева. Но зная, сколько друг жмёт от груди, он не волновался и не спешил на помощь. Другие помогут.

Он же щупал мозг машиниста. Словно чайной ложкой пробуя желток яйца, он взглядом давил на красные прожилки его выпуклых глаз. Тот молчал и пятился внутри кабины.

- Смерть! – тихо, одними губами, сказал он ему, и рукой прикоснулся к стеклу

- Смерть! – он ткнул кулаком в его замерший силуэт за стеклом.

- Смерть! – перекричал он звук своего удара.

- Смерть! Смерть! Смерть! – крик был точно лай питбуля.

Стекло держало удары, но электричка остановилась. Он не сразу заметил, как двери вагона открылись, и его друзей в тамбуре пытается крутить патруль.

Ментов трое. Все в чёрных кожанках, на лицах сосредоточенные ухмылки. Один из них, молодой курсант, бьёт в лицо старшего компании. И делает это зря. Этот бизон даже не моргнул. Для его набитых скул это был словно поцелуй любимой девушки. Ответный кивок надбровных дуг швырнул курсанта на пол с кровавой юшкой разбитого носа.

Он влетел в тамбур и рукоятью ствола, словно казацкой шашкой деда, вложился в затылок ближайшего к нему сотрудника. На большее макет его «Макарова» и не годился, но кто это мог знать, кроме лиц их узкой тусовки. Оставшийся на ногах мент, лёг на пол сам. Ствол ему подсказал. А дальше их понесло: крики, приказы раздеться, пинки под зад, и ненавистные наручники на запястьях влипшего патруля.

О машинисте в суете как-то и позабыли.

Они сидели в пустом вагоне и размышляли. Поезд приближался к Курскому вокзалу. Неподалёку расположились пристёгнутые к скамейке молодые представители власти. Без формы жалкие и немощные.

- Это срок…

- Аха…

- И чё теперь?

- Валим!

- Кого? Их?!

- Дебил, отсюда валим. Расход!

Проходя мимо их пленных ровесников, выбравших иной путь, каждый что-то да учудил. Один пнул. Другой плюнул. Он же пожелал удачи.

В одном из вагонов они разжали двери, дёрнули стоп-кран и, не дожидаясь остановки состава, лихо повыпрыгивали. Его нога хрустнула, и он снова загрустил по кроссовкам. Хромать в спешке было мучительно неудобно, и его увезло подоспевшее «такси» с мигалкой цвета лазури.

Друзья ушли.

- Ещё несколько сеансов электротерапии, и он вновь станет добропорядочным гражданином.

- Вы уверены, доктор?

- Абсолютно!

- Тогда не жалейте его…

Он открыл глаза, пожевал будто чужой язык, и послал их на ***.

Ветер стегал лицо ледяными пощёчинами и, как мог, держал его за шиворот, одаривая лишними парой секунд, почти двумя вечностями. По пути к земле он разглядывал в мелькавших окнах чужую радость среди глобальных проблем. Счастливые дети возились с поломанными игрушками, их родители брызгали слюной и желчно громили семейный уют. Кто-то сплюнул в мороз, и улетевший вперёд него харчок стал льдинкой за миг до встречи с бывшим экстремистом.

Покорёженный, но излеченный от бунтарства мозг вовсю чудил и не хотел принимать действительность. Врачи скинули халаты и облачились в форму вертухаев. Клиника обернулась колючкой и обросла вышками. Многоэтажный муравейник усох до обветшалой лагерной бани. Пар вырывался в разбитое оконце, унося его взгляд за зелень горизонта.

Разглядывать далёкий лес зеки не любили и другим не советовали. «Живи в тюрьме тюрьмой», - говорили они и добавляли с долей романтики и цинизма: «Вольные картинки терзают сердце и мутят разум, да хер по утрам рвётся к облакам.»

- Красиво! – услышал он позади себя.

Он обернулся и увидел соседа из барака. Этот зек и поставил точку в его путешествии.

- А ведь ты, братуха, только что сиганул с крыши московской высотки. И никакой ты не экстремист, и даже не наркоман. Дурак ты!

Забавный эффект сухих грибов, проглоченных на краю мира. Худой нелепый зек оказался прав. Ошмётки мозга в долю секунды выдумали миллионы новых миров. В каком-то из них шнурки лопнули и его «Гриндера» соскочили с карусели мнимых перерождений.


День и Ночь

Мне интересно жить. День кончается, и перед сном я бегу по ушедшим часам, словно уставший музыкант по струнам старой, но любимой гитары. Отзвуки дня чуть слышно переливаются минувшими радостями и чудесами. Если в нём и были тонкие стежки дурного, то лишь для контраста светлых дел и добрых событий.

Я с нетерпением жду следующий день, но сквозь дрёму напоминаю себе не торопиться. Знаю, завтра возле осенних берёз я буду глубоко вдыхать обжигающую свежесть, и я предвкушаю. В иглах молодого кедрача нашла приют опавшая листва, и я обязательно прикоснусь кончиками пальцев к жёсткому ёршику одного из таёжных гостей. Среди поросли кедра и трёх берёз заблудился белый медведь. Он с грустью смотрит пенопластовыми глазами на далёкий северный полюс, мечтает рвануть на родину предков, но нет, он символ и здесь ему придётся отбыть пожизненный срок.

Я подниму взгляд к верхушкам берёз и замру от восторга. Нога не успеет шагнуть, а я проживу ещё одну незабываемую жизнь. На чистом, и без намёка на дымку облаков небе какой-то нереально мультипликационной синевы качается мозаика разноцветной листвы. Её шелест и мелкая дрожь выхватывает из памяти банные вечера далёких дней.

Но это будет завтра, как было уже сотни раз, где я каждое утро, словно впервые увидев солнце, радовался ему по-детски искренне с улыбкой сельского дурачка.

Я хорошо помню, ибо старался запомнить редкую удачу заскочившего в бетонную клетку Лефортово солнечного зайчика. Он был даже не лучиком, всего лишь отражением от цинковой крыши какой-то хозпостройки в тюремном дворе. Я ловил глазами отблеск, жмурился и расплывался в мелкой радости жизни, чеканя в сознании этот момент на долгие годы вперёд. И я не мог тогда знать, что в соседней камере мой случайный знакомый вскрывал в знак протеста горло.

Но что мне километры лагерной «колючки» с вышками по периметру, если я насквозь пронизан лучами утреннего солнца, если я и сам уже солнце с бездной неба в придачу. Мой день, моя жизнь соткана из бесконечности счастливых мгновений, и все они слиты в нерушимый монолит любви ко всему миру здесь и сейчас. Стоит дать волю мыслям о сиюсекундном счастье, как возникает сомнение: а не попытка ли это уйти в грёзы от окружающего ада?

И не надо думать. Это игра ума. Сознание спокойно в гармонии с сердцем, слушай его и гони сомнения прочь. Ни крохи сожаления о сбывшемся, ведь размышления об ошибках приводят к тоске и сердечной боли. Я сковываю память и стираю мысли, словно губкой с классной доски. В коротком, едва живом времени нет тоски по ушедшему, как и нет надежд на случайное завтра. Ближайшую вечность не омрачит мой беспокойный ум. Я замер в неге, и в душе идеальный покой. Я существую только в мгновении и, задержав глубокий вдох, ловлю момент между ударами сердца и растягиваю миг нирваны на вечность.

Я счастлив. Я сплю.

Суккуб приходит ко мне в сумраке сна. Я ещё не утонул в океане пустоты без сновидений, но уже исчез и из мира дневной суеты.

Я беззащитен перед демоном неудовлетворённых страстей, и беззащитен намеренно. Мне нет дела до обязательств дня. В сумеречном мире нет совести, чисты от ложных достоинств помыслы, в нём только я и демон.

Сердце стынет, дыхание сбивается. И хотя я знаю, что цепи ночного гостя ещё не так прочны, рвать их я не буду. Я не хочу быть беспредельно хорошим хотя бы здесь, где даже боги на миг прикрыли вуалью свой взор.

Суккуб меняет облики от уже нашего с ним общего предпочтения. Мы слиты в одно существо тонких материй, и нет в моей жизни столь идеального единства, как в этот короткий период моего забытья.

Человечности во мне всё меньше. Древний зверь всплывает на поверхность меркнущего сознания и берёт власть над социальной шелухой, что с самого рождения облепляло моё «Я» всё большими слоями.

Воля суккуба для жертвы его непреложна. Я спешу содрать с себя остатки добродетели, этой дневной мишуры, отжившего своё рудимента. Я и не могу иначе, ведь он, в образе желанной незнакомки, погрузил в мой ум тонкие пальцы с французским маникюром и достаёт из потаённых закоулков томные картинки давно прошедших или так и не наступивших оргий. Сердце моё - подставка для стройных ног суккуба.

Светлые подарки дневного солнца – ночная пища демона. Сдобрив несъедобные для него остатки моей верности похотью и цинизмом, этой неотъемлемой для него приправой, он хрустит ими, словно чипсами в кинотеатре.

А на большом экране мои бывшие и будущие подруги сменяют друг друга, и я в диких сценах суккуба даже не актёр второго плана – всего лишь статист.

В конце концов, ночной пришелец добирается до самого дна, до наиболее извращённых свершений первобытного зверя и сливается со мной в алом поцелуе страстного каннибализма, воистину завершающем аккорде абсолютной Любви.

И демон уже я.


Путёвые записки - разное


Аварийщики

 


Тех арестантов, у кого на прикроватной табличке красовалась ст. 264 УК РФ, называли «аварийщиками». Люди для тюрьмы совершенно случайные, а потому особенно мне интересные.

Мне их было их жаль, но ещё более я жалел их жертв. А потому, не раз злорадно напоминал им, что так-то они жизни загубили, а потому им грех на что жаловаться. И сами живы, и на воле уже через несколько лет жить будут. А погибшие – нет.

Но несмотря на их справедливые мучения, я всё же невероятно им сочувствовал. Ещё вчера они планировали выходные или думали, как лучше потратить зарплату, а тут на тебе! Отвлёкся на телефонный звонок или решил, что пара бокалов пива не страшны… И вот уже утром среди бетонных стен с угрюмыми и зачастую неадекватными соседями.

Скорый суд, и хорошо если колония-поселение. Пахать придётся как лошади или платить, как корове, но всё не так уж и печально. Страдания наваливаются на тех, кто прямиком из-под домашнего ареста едет в колонию общего режима. Бедолаги и в «столыпинском» вагоне, и по прибытию в колонию ещё несколько месяцев пребывают в непроходящем шоке.

Представьте: ещё вчера котлеты или домашние пельмени, а уже сегодня непонятная субстанция из дешёвой сои и кислой капусты. Следователь, увещающий об условном сроке при добровольном признании вины. Заплаканная жена или мать на коротком свидании. Суетливые распоряжения и дешёвый адвокат. И пять или семь лет общего режима холодным голосом судьи. В качестве бонуса - несколько сотен тысяч ущерба в пользу родственников погибшего на долгие годы вперёд.

Жена будет всё реже присылать дешёвые посылки, потому что надо работать и кормить детей, а то и развестись, чтобы кормить себя. Жалеть весь срок будет только мать.

Пришибленные мужики ходят туда-сюда в секциях или на улице, постоянно курят и строчат письма на волю. Или, наоборот, лежат на шконках или сидят на скамейках, пришибленно уткнувшись в стену. Другие взахлёб читают всё подряд или учат английский, круглосуточно работают на «промке» или не вылазят из церкви. Страдают «аварийщики» по-разному, но страдают все. Больше, чем насильники.

Благодаря «аварийщикам» понимаешь, как хрупок наш спокойный и обыденный мирок. Если кому-то надоело жить по схеме работа-дом-работа-отпуск, то он может запросто спуститься в ад и навсегда изменить своё рутинное обитание. Хорошо, если окажется в «чёрной» колонии, там будет выбор: спиться в бараке или замаливать грехи в храме. Но в «красной» колонии «аварийщик» будет бит и унижаем наравне со всеми.

С первым «аварийщиком» я встретился лишь в лагере, так как в Лефортово, где я провёл первые два года, такие не обитают. Их там только по телевизору и видят – то один снёс остановку с пассажирами, там другой перевозил, но не довёз пассажиров. И вот такой случайный «пассажир» оказывается в исправительной колонии, пройдя уже арест, тюрьму и этап, то есть изрядно испуганный и потерянный.

После карантина он быстро попал в «семейку», что помогла ему пережить шок рассказами о лагере, после подарила ему тазик для стирки и показала магазин с сигаретами. Всего через месяц «аварийщик» сидел ночи напролёт с запрещённым телефоном под одеялом и рассказывал жене истории о любви, а любовнице о сексе. Деньги на продукты, связь и «общак» присылали ему обе.

Поначалу он жил неплохо. Но с увеличением аппетита у лагерной «семьи» и уменьшении доходов семьи вольной, мужик всё чаще нервничал и совершал ошибки. То в игру ввяжется, то ругаться начнёт. И то, и другое ему аукалось и загоняло в долги. Уже через год жена подала на развод и алименты, а любовница перестала высылать интимные фото. 

Вскоре «аварийщик» уже профессионально гнал «общаковый» самогон, постепенно спиваясь на левых заказах. Имени я его не запомнил, но первач у него был отменный.

Второго «аварийщика», тоже совершенно случайно попавшего в параллельный мир, я запомнил надолго, ибо сдружился с ним. Весь переломанный со спицами в костях и выглядевший гораздо старше своих лет, Женя «Токарь» славился своими занятными

историями, начиная с той аварии, что навсегда изменила его жизнь.

Пара бокалов пива на опохмелку с утра вынесли его иномарку лоб в лоб со старыми Жигулями. Друг вылетел через лобовое стекло и разбился на смерть, молодой жене снесло кусок черепа, и дедушка из встречного ВАЗа прожил недолго. Чудо всё же спасло жену, реакция – бабушку. Та за миг до столкновения приоткрыла дверь и её выбросило из Жигулей в кювет.

Об аварии я знал не только со слов Жени, но и из его приговора с обвинительным заключением. Я помогал писать ему кассационную жалобу в Верховный Суд, а потому читал даже показания свидетелей. Те утверждали, что дед вышел из Жигулей, достал из багажника тряпку с ведром и стал протирать отсутствующее в автомобиле лобовое стекло. После чего упал на асфальт и больше уже не поднимался. Медэкспертиза установила поломанный в нескольких местах позвоночник, но тем не менее дед цеплялся за жизнь ещё минуты две после смерти.

Катапультировавшаяся бабушка выжила, жена после трепанации черепа тоже. Это неимоверно радовало Женю, ибо жену он свою обожал, ревновал и в телефонной будке проводил часы чуть ли не каждый день. Деньги ему помогли, и суд, несмотря на двоих погибших, назначил колонию-поселение. Однако за нелегальную связь в поселении его уже через год перевели в лагерь общего режима, где я с ним и познакомился.

В лагере Женя освоился и, благодаря своим мозгам, сноровке и деньгам, стал заведующим банным хозяйством колонии. Так он зарабатывал на условно-досрочное и частые звонки жене. Попутно рассказывал мне о своих   злоключениях.

Основным посылом в его рассказах как раз и было то, что в тюрьму он совсем не собирался. Ещё за минуту до рокового обгона он планировал вечерний секс с женой и утренний подсчёт прибыли со своего полулегального бизнеса. Деньгами, говорил Женя мне, он решал практически все вопросы. От всевозможных уголовных дел, в основном экономических, до периодического выкупа лишённых автомобильных прав. А от судьбы деньги не спасли. В лагерном карантине Женя страдал от пыток и издевательств, как и все – две недели. Не так давно - всесильный коммерсант, а нынче просто зек.

Несколько злосчастных секунд, и он навсегда запомнил кусок черепной кости любимой жены, что на длинных волосах свисал с потолка автомобиля перед его лицом.  И теперь каждый раз, открыв утром глаза, он вспоминает и повторяет, как зыбок наш комфортный мир и как в любой момент он может исчезнуть практически навсегда.

С алкоголем, по его словам, он завязал навсегда. Но это не факт.


Спасительная йога

Благодаря ежедневной практике йоги я не болел там, где болеть – это умирать. Зимой йога грела меня, когда я должен был бы замёрзнуть и остужала в летнее пекло, когда то тут, то там на асфальтном плацу падали в обмороки люди. Когда соседи по строю успевали подхватить бедолагу, то обязательно отпросившись, волокли парнишку или старика в санчасть. Казённые ботинки упавшего так шкрябали об асфальт, что в минутной тишине перед общелагерной проверкой этот скрёжет слышали сотни человек.

На жаре, когда ты одет в синтетическую чёрную робу, что выцветает за два солнечных лета, спасает язык. Его надо свернуть в трубочку и дышать сквозь него. Это шитали пранаяма. Шитали переводится как «охлаждающее дыхание», и да, это из йоги.

Иммунитет в тюрьме и лагере падает мгновенно. Идеально здоровых людей не бывает и на воле, а в параллельном мире и подавно. И если обычный гражданин ещё может пойти в поликлинику или аптеку, то у поражённых в правах граждан и медицина поражённая. Многие зеки протаптывают тропинку в санчасть, оттуда уезжают на «больничку» и нередко заканчивают жизнь, так и не освободившись.

Как-то утром надо мной не проснулся сосед. Его вынесли из барака в чёрном мешке, но личную карточку из картотеки убрать забыли. И на следующей проверке, когда инспектор назвал его фамилию, из строя ответили: «Гражданин начальник, он умер! Ещё вчера».

Физическая активность удерживает падение иммунитета, но её там немного, а против той что есть, играют плохое питание, скопление людей и антисанитария. Спасают растяжки и внутренний массаж желез. Асана – это скручивание тела, сжимание и разжимание, растягивание и баланс. Внутренние органы массируются, железы – стимулируются. Йога замедляет метаболизм и дольше сохраняет работоспособность организма. Йога заставляет жить.

Зачастую я выглядел смешно даже для себя, а уж окружающие меня зеки нередко крутили пальцем у виска и балагурили за спиной. Однако всегда и везде у меня появлялись последователи. Они учили утренний комплекс асан – Сурью Намаскар, и я видел, как они её делали в своих проходах между койками. Пятнадцать минут в день, но им хватало, чтобы чувствовать себя лучше и внутри, и снаружи.

У меня была даже группа. Мы запирали дверь в большую секцию на ремонте, и несколько зеков на сложенных одеялах вместо ковриков повторяли за мной асаны, а после слушали лекции о Яме и Нияме. Сейчас мне забавно пересматривать фото тех дней, где я занимался йогой в носках и тапочках, но на самом деле йога накапливала во мне силы для будущих приключений.

В Сибирь меня привезли гулять в тонкой робе на сорокаградусных утренних прогулках. Эти прогулки были пыткой в прямом смысле этого слова - две недели карантина были продуманной, спланированной и одобренной свыше процедурой. Такой подход к новоприбывшим администрация лагеря официально называла «карантинные мероприятия», а не официально – «сбивание блатной пыли». С каждого этапа пара человек стабильно уезжала в санчасть, и нередко зек с воспалением лёгких отправлялся на этап в областную «больничку». Добро пожаловать в Сибирь!

На холоде дыхание необходимо задерживать на вдохе. Воздух распирает лёгкие, увеличивается приток крови к груди, растёт углекислота, изменяются внутренние процессы организма. Задержка дыхания согревает, и это не психосоматика, это реальный физиологический процесс. Его название - Кумбхака, и этот приём из Пранаямы Хатха Йоги.

Одна из перечитываемых мною книг в параллельном мире была не как у большинства, Библия, а «Сердце Йоги» Дешикачара. Я буквально заучивал её наизусть, опасаясь, что книга не всегда сможет быть при мне. В ней рассказывалось о восьми ступенях йоги, о морально этических правилах для йогина, о дыхании, медитациях и многом другом, что я ещё не понял тогда и не понимаю даже сейчас. Но благодаря усвоенному, я научился держать эмоции под контролем. Там, где я мог бы из-за вспышки агрессии «раскрутиться» ещё на один срок, поддаться на провокацию и снова отхватить вечность в аду, мой холодный ум принимал выверенные решения.

Ежедневные медитации на осознанность помогли обуздать приступы гнева и затаённый в глубине страх. Когда с сильным и властным говоришь спокойно и без дрожи, то это удивляет и настораживает. Ещё наёмный киллер в Лефортово рассказывал мне, как надо вылавливать зачатки гнева, а с тех пор прошло как-никак семь лет постоянной практики. Контроль над эмоциями помогает следить за своим языком и поступками как в «чёрном», так и «красном» лагере. А это и здоровье, и безопасность, и даже жизнь. Йога меня научила и этому.

В исправительных колониях есть сотрудники администрации, ответственные за психологическую работу с осужденными. Когда «активисты» отряда вылавливают письмо зека, что решил пожаловаться маме на тяжёлую жизнь, то его вызывают в кабинет психолога или к операм. И те, и те большие спецы по приведению психики в необходимое им состояние. Душевные разговоры и электрошокер быстро возвращают зека обратно, в родную атмосферу страха и послушания.

Психология масс и их контроль в режиме перманентного стресса была описана ещё Гюставом Лебоном. Но и без него было понятно, что в лагере существовала тонко продуманная система подавления воли. Среднестатистический зек годами чего-то боялся, даже во сне, даже на длительном свидании с роднёй. Боялся обоссаться или быть обоссанным, боялся унижений и боли, боялся гражданина начальника и «всеми любимый актив». В непроходящей атмосфере страха человек довольно быстро превращается в послушное животное. Ест, когда скажут, встаёт по команде, спит по разрешению. Никого не удивляло, что дед шестидесяти лет отпрашивается в туалет у молодого насильника из «актива». Таков порядок. Дожил человек до старости, но так и не созрел до Личности.

Йога учит не бояться. Жажду и боль легче переносит тот, кто умеет дышать сквозь свёрнутый в трубочку язык и медитировать на боль. Кто может вслух сказать: «зек мне не начальник», и не бояться последующих событий, смотреть на всё, как будто со стороны и быть круглосуточно отрешённым. Для этого достаточно пяти минут в день. Закрытые глаза, недолгое сосредоточение на дыхании и визуализация того, что меня в этом мире больше нет. Все продолжают жить своей жизнью, ничего не остановилось и не разрушилось – меня нет, я умер. Так йога учит не цепляться за жизнь. А когда привязанность к жизни уменьшается до предела, тогда страх и пропадает. Это видно по глазам, поведению, внутреннему спокойствию. Таких не трогают.

В лагере аккумуляторы зека садятся очень быстро. Мигом проявляются хронические болезни. Люди очень быстро стареют, и в первую очередь от недостатка энергии. Сотни людей превращаются в биомассу. Энергичны только те, кто ходит в спортзал колонии. Они же могут позволить себе и мясо, и кофе, и даже спортивное питание. Это - псы администрации, они держат массу зеков под жёстким контролем.

Регулярное выполнение асан хотя бы по двадцать минут в день заряжают человека по полной без всякого спортзала. Сложно объяснить теорию, почему йога помогает чувствовать себя бодрым сутки напролёт, но практика меня убедила – это работает.

Однако самым важным достижением было несомненно то, что за эти годы я смог остаться Человеком. Не оскотиниться мне помогли медитации на страдания окружающих меня людей. Страдали все: и жертвы, и хищники. Первые от страха и насилия, вторые от насилия и страха. Осознание этого позволяло мне сострадать и тем и другим. Зеки удивлялись, когда я их жалел. Они привыкли к раболепию или начальственному тону, а тут сострадание. Йога смогла максимально развить во мне это чувство.

В одиночной камере карцера, где я досиживал последний год, я медитировал по часу и больше. Я закрывал глаза, дышал и накачивал Светом всех страдальцев вокруг меня: в отряде, штабе, лагере и всех мирах всех вселенных. Раз в неделю в «кормушку» заглядывал психолог и быстро удалялся, стоило мне с ним заговорить. Поначалу он делал ошибку и вежливо слушал мои рассуждения о его работе. Я стебался, но в душе сострадал и ему. Жуткая у него работа - ежедневно приходить в ад за раннюю пенсию и небольшой, но стабильный соцпакет.

Так, с годами, моё путешествие в параллельном мире превратилось в путешествие внутрь себя. И за то, что я нашёл там, я благодарен только йоге. Она, определённо, спасла меня.


Мои тексты


Когда-то в Лефортово мои тексты читали только некоторые соседи по камере. Но стоило им просочиться сквозь строгую цензуру на волю, как буквами заинтересовались не только подписчики моего блога, но и следак с его высокопоставленным начальством. Я ведь и о них писал. Бедным конвойным приходилось перелопачивать груды никчёмных судейских бумажек, но ручейки букв текли и текли на волю.

В начале этапного пути я забыл в камере "Медведей" тетрадь со своими наблюдениями об этом незабываемом московском СИЗО. Её долго пытался вытащить один хороший человек, напрягая кучу связей. Вытащил, но сначала тетрадь прочитал весь "продол" и уже хотел передать её на главный корпус "старшим братьям", но я взмолился и её отдали.

В Тюменском ШИЗО я писал на туалетной бумаге кусочком грифеля, что по прибытию прятал во рту. К сожалению, огромный кусок этапных наблюдений забрала себе соседка этажом ниже в одном из этапных централов. Понравились рассказы о любви, решила оставить себе. Но о ливанском работорговце я всё же "выгнал текст на волю", что забавно, тоже через женщину, но уже в погонах.

В "краснознамённом" лагерьке я писал только о прошлом. Эти рассказы спокойно уходили по ФСИНовской почте, но прежде их читали: явные агенты, тайные агенты, начальник отряда, иногда начальник начальников отрядов, куратор-оперативник, цензор-оперативник, иногда начальник оперативного отдела, иногда дежурный по смене и всегда обычные зеки. Когда читателей среди зеков, по мнению оперативников, стало чересчур много, мне пригрозили писательским забвением, и я стал шифроваться более тщательно. Тетрадки с буквами носил в рукаве и передавал их также в рукав.

В изоляторе я перестал писать о прошлом и взялся за настоящее. Похоже, операм любопытно было о чём я буду писать и мне позволили пару часов в день вести дневник. Факты и мысли я шифровал, пропуская их сквозь мысли своих эмоций, но на выходе получался столь забавный "Психометраж", что у меня быстро появились по"читатели" среди работников изолятора. Некоторые инспекторы, заступив на смену, интересовались в "кормушку": "Мухачёв, есть что новенькое?" Они без стеснения читали мой дневник и обсуждали со мной что-то им особенно интересное.

Где-то за полгода до освобождения я в письмах стал изредка упоминать, что если мне не отдадут мои тетради, то я не уеду, а поставлю палатку напротив входа в лагерь и буду там жить до тех пор, пока мне не вернут мои записи. Возможно эти буквы дошли до чьего-то высокопоставленного сердца и мои записульки вручили мне перед выходом на руки. Правда новопоставленный опер, хороший кстати на тот момент человек, пожаловался мне, что всю ночь ему пришлось читать какую-то жуткую «пургу» в нескольких блокнотах мелким почерком. Когда я сказал, что это мои скрупулёзно записанные сны за восемь лет отсидки, он почему-то расстроился.

Освобождение - это соцсети, Проза.ру, Ридус... Тысячи беглых просмотров, иногда приятные отзывы. Как вдруг...

Связался со мной старый знакомый. Мотает сейчас срок на одном из "чёрных" лагерей РФ. Рассказал, что у них мои рассказы популярны, а блаткомитет на днях распечатал пару текстов для сходки. Зачитали мужикам и резюмировали: "слушайте и знайте как сидят на других зонах, цените что имеете и скажите спасибо "старшим братьям" за наше положение".

Вот это приятно.


Тюремное образование


 С тюремной системой образования я впервые столкнулся в штрафном изоляторе костромской колонии.

Маленькая сырая клетушка с железными стенами, беспардонные крысы и рыжий сосед восемнадцати лет. Рыжий был школьником, но только номинально. Учиться он не любил с детства. Однако если на воле за нежелание учиться можно было отхватить максимум отцовского ремня, то «за колючкой» среднее образование являлось столь обязательным, что за прогулы наказывали жёстко. Вместо ремня — электрошокер, вместо «домашнего ареста» — карцер.  За систематические прогулы Рыжий и был водворён в ШИЗО аж на две недели.

В общей сложности он провёл в изоляторе полгода, и это его совсем не беспокоило. На мои удивлённые возгласы, он недоумённо пожимал плечами. Восемнадцатилетний школьник? Ну и что, у нас в классе есть и тридцатилетние. Карцер вместо школы? Ну и что, я «под крышей» чувствую себя свободнее, чем за партой. Кем я стану, когда вырасту? Да мне пох...

Когда меня, спустя два года, привезли в сибирскую колонию, за учебную парту сел уже я сам.

Работая в «красной» колонии статистом (эдаким учётчиком-бухгалтером), я имел доступ к данным об всех осуждённых колонии. Как к официальным данным, так и к тщательно скрываемой информации от проверяющих комиссий. Мечта репортёра.

На тысячу человек школьников было около ста. То есть каждый десятый совершеннолетний зек был без среднего образования. Немало было и тех, кто учился всё ещё в пятом или шестом классе.

Каждое утро начиналось с переклички. Юные карманники, наркоторговцы, грабители и насильники собирались на плацу, выкрикивали фамилии и строем расходились по классам. Там, за решёткой, что отделяла учеников от учителя, преступные элементы превращались в обычных школьников. Кто-то старательно выводил формулы в казённых тетрадях, кто-то пялился на грудь молодой учительницы, кто-то учился спать с открытыми глазами.

Уклонистов вылавливали дневальные отрядов, «сдавали» их в оперотдел, и там проводились такие «разъяснительные беседы», что уклонист ещё долго чесал за партой ожоги от шокеров.

Стоит отдать должное учителям. Их выдержка и терпение к молодым уголовникам была фантастична. Флегматичные пенсионерки повторяли какое-нибудь правило в стотысячный раз, лишь бы наголо стриженный неуч смог его повторить. Если ученик позволял себе лишнее — красная кнопка решала проблему. Приходил инспектор с дубинкой, выводил хулигана из класса, и, через некоторое время, обратно возвращался уже примерный ученик. Сидеть ему, правда, было очень больно.

Учиться старались хотя бы на тройки. Списки хронических двоечников отправлялись начальнику колонии. Тот был суров. В общении с зеками слова «бл..дь» и «отъ..бать» у него слышалось чаще других. Лишний раз не попадаться ему на глаза старались и взрослые арестанты, что уж тут говорить о малолетках. И потому, со скрипом и натугой, но к концу года десятки осуждённых получали корочку о среднем образовании и радовались окончанию школьных мучений куда как сильнее вольных выпускников.

В лагере зеки могли получить не только среднее образование. Рядом со школой находился филиал ПТУ. Охотники за технической специальностью шли учиться на столяров, плотников, сварщиков, электриков и автослесарей. В клубе колонии висели плакаты высших учебных заведений. Особо настырные имели возможность получить заочный диплом экономиста или юриста.

Я решил посмотреть как выглядит лагерное образование изнутри и, проявив настойчивость в штабе колонии, записался в группу автослесарей. Заодно смогу отличить карбюратор от аккумулятора, думал я.

ПТУ колонии было показательным, как и сам лагерь. Преподаватели, как правило, бывшие работники ФСИН были мужчинами, и потому решёток в классах не было. Зато было множество учебных пособий, экспонатов и тематических книг. У будущих автослесарей в классе стоял двигатель в разрезе и, покрутив на нём ручку, можно было наблюдать цикличный ход поршней.

Уже через неделю я был любимым учеником. Единственно потому, что только мне и был интересен предмет. Сзади меня храпел то один, то другой малолетка, кто-то весь урок смотрел в окно, третьи терпеливо скучали, ожидая обед, я же задавал вопросы, ковырялся в дисках сцепления и изучал схему подачи топлива. Преподаватель, впервые за последние годы встретив откровенный интерес, с удовольствием мне всё объяснял. На практических занятиях в «промке» я не только менял раздатку на ЗИЛе, но и «сканировал» условия работы зеков на вредном производстве и «запретку» на предмет возможных вбросов.

Остальные ходили на учёбу за сменой обстановки, пенсией и возможностью после учёбы попасть на «промку». Так как отряды в лагере были режимными, где даже в туалет ходили по разрешению, многие зеки стремились попасть в ПТУ. Дышалось там чуть свободнее, поэтому везло немногим. Некоторые зеки получали пособие по потере кормильца. Неплохие по лагерным меркам деньги выплачивали только на время получения образования. Таких «пенсионеров» за 50% отката проталкивали в ПТУ уже сами завхозы отрядов. Актив лагеря питался хорошо. Так же получение профессии давало возможность устроиться на работу в промзоне колонии. Благодаря ей зек имел не только деньги на сигареты и чай, но и хороший шанс на условно-досрочное освобождение.

День за днём, моя учёба подошла к концу. Корочку автослесаря мне не выдали из-за наличия высшего образования. Директор ПТУ договорился с начальником колонии оставить меня учиться на других специальностях. Однако начальник оперотдела сослался на мой профучёт экстремиста и поставил на учёбе крест. Возможно и из-за того, что за время моего посещения ПТУ завхоз училища проиграл мне в шахматы две своих месячных зарплаты.

Ну а я всё же узнал как работает карбюратор.

Осознанные сновидения за решёткой

Ночь. Костёр. Я сижу на корточках возле огня, но смотрю на вереницу людей. Они медленно бредут по дороге, и пока одни скрываются за поворотом, другие появляются из-за леса. Лиц в темноте не разглядеть, но сполохи огня вырывают детали. Лохмотья, усталые лица, босые ноги. Уныние и обречённость. На меня никто не смотрел..

И тут я почувствовал чей-то взгляд. По ту сторону костра стоял человек и внимательно меня разглядывал. Я встал и подошёл к высокому огню. Человека я мог видеть только сквозь пламя и единственное, что я смог отметить  — глубокий пристальный взгляд чёрных глаз.

Кто ты? - спросил я.

Вместо ответа человек шагнул в огонь.

И тут я заметил, что не ощущаю от костра жар. Это сон! Мой сон!

Однако что-либо предпринять я не успел. Человек без видимого для себя вреда прошёл сквозь костёр, спокойно произнёс: «Это не твой сон!» и с силой пнул меня  в живот.

Проснулся я от того, что слетел со шконки на пол изолятора. Однако руками я схватился не за ушибленный бок, а за живот. И, вместо обычного разочарования от упущенного сна, я впервые почувствовал страх.

***

За осознанными сновидениями я начал охотиться восемью годами ранее. В Лефортово мне попалась книга о расстройствах сна. О летаргии и сомнумбализме. О фазах сна и о «Быстром Движении Глаз». О до конца непонятых учёными механизмах засыпания и о до сих пор недоказанном назначении сновидений. Потом был Кастанеда, Зеланд, Хакеры сновидений... Я решил, что тюрьма — отличное место для изучения своего подсознания, а то и, чем чёрт не шутит, параллельных миров. В любом случае, мы и так спим треть жизни, а в тюрьме ещё и дефицит событий, почему бы и не попробовать?

В тюрьме есть поговорка: сон арестанта свят. В том числе и потому, что сон помогает вполне законно сбежать из-за решётки. Снится воля, родные, детство.  Проснуться в тюрьме — это как снова туда сесть. Того, кто меня будил, я без стеснения называл прокурором.

Чаще всего мы смотрим сны, словно зрители в кинотеатре. С эмоциями, но безучастно. Реже, мы в снах актёры. Исполняем кем-то задуманную роль и можем себе позволить лишь лёгкий экспромт. И уж совсем удача, когда нам получается срежиссировать сон. В осознанных сновидениях мы становимся Творцами вселенной, и наши скрытые желания воплощаются в полной мере. Таким Демиургом решил стать и я.

Если каждую ночь проектировать мир, думал я, то сон окажется куда интереснее реальности. В лефортовских  камерах событий ноль, эдакий день сурка, во сне же я смог бы путешествовать хоть на другие планеты. Днём я убегал бы из тюрьмы с помощью книг, ночью же автором книг становился бы я сам. Что если представить во сне умершего человека и пообщаться с ним? А если пристать с расспросами к случайному персонажу моего сна? Если это подсознание, то быть может я найду ответы на сотни мучающих меня вопросов. А если это всё же не подсознание, а мир тонких материй? Что-то неведомое и неизведанное?  Что же, ещё интереснее!

Но овладеть снами оказалось не просто.

Книг на тему осознанности - десятки. Способов научиться осознавать себя во сне — не меньше. Я перепробовал всё возможное и повторюсь — это не просто.

Как понять во сне, что я сплю? Как отличить сон от реальности? Самый распространённый в учебниках способ — увидеть во сне что-то необычное и зацепиться за это. Девушка с тремя сосками — сон! Говорящий енот — тем более.

Кому как, но мне этот способ совсем не подходил. Часто по утрам я ругал себя: «Ну не дурак?! Как танцующий подъёмный кран мог быть настоящим? Как человек с хвостом мог быть реальностью?» Но это утром. Ночью же я был уверен, что кран танцует, так как я под наркотой. А человеческий хвост меня не удивлял потому, что с хвостами были все вокруг, даже я сам. Мозг мгновенно находил десятки обоснований всех фантасмагорических странностей и я, не сомневаясь в реальности, спал дальше. Логика во сне менялась кардинально.

Я стал тренировать тот участок памяти, что отвечает за сновидения. Сны видят все — это научный факт. Однако помнят их на утро единицы, именно поэтому немало людей утверждает, что они не видят снов. Чтобы сны помнить, надо научиться просыпаться в определённую фазу сна и вести дневник сновидений. И тем, и другим я овладел быстро.

За восемь лет у меня появилось три пухлых блокнота со всеми моими снами. В ночь перед освобождением сотрудник оперативного отдела, не зная о моём увлечении, перечитал все мои рассказы и дневники, а утром с покрасневшими от недосыпа глазами высказывал мне свои претензии: «Мухачёв, что за бред ты там пишешь?!» И когда я рассказал ему про дневники сновидений, он в конец расстроился. Дескать, мог бы и предупредить.

Однако, память памятью, но как же всё-таки понять во сне, что это не реальность? Как-то, уже будучи в лагере, я прочитал о монахах одной буддисткой секты. Они были мастерами осознанных сновидений, но достигали своего умения довольно своеобразно. Воображение и медитации помогали им думать, что реальность — это сон. Каждое мгновение с утра до ночи они убеждали себя  в том, что всё вокруг — иллюзия сна. В конце-концов, уверовав и сжившись с этой мыслью, они и во сне продолжали считать всё вокруг сном. И уже там творили всё, что им заблагорассудиться.

Я пошёл и на этот эксперимент. С утра до вечера я ходил как сомнамбула, ежесекундно сомневался в реальности происходящего и перепроверял твёрдость стен барака, но уже через неделю, после первой же утренней галлюцинации я прекратил издеваться над своим сознанием и обратился к другому способу. Как оказалось — к наивернейшему.

В технике осознанности сновидений самое сложное — это научиться видеть разницу между сном и реальностью, понять, что сон - это сон. Для этого мне надо было найти какой-нибудь отличительный признак сна, явное доказательство нереальности мира. Что это могло быть?

В одних книгах утверждали, что во сне невозможно увидеть свои руки. В других — отражение в зеркале. Я видел не только свои руки, но и щупальца. В зеркалах я наблюдал разные лица, в том числе и нечеловеческие. Я не удивлялся им. Потусторонняя логика объясняла всё. Но, со временем, я всё же нашёл свой личный отличительный признак сна от реальности. Им оказался текст.

Во сне любой текст не статичен. Стоит что-то прочитать и отвернуться или хотя бы отвести взгляд, а потом снова обратить внимание на буквы — они изменятся. Часто текст во сне меняется даже во время чтения!

Однако была ещё одна сложность. Как во сне вспомнить, что мне надо найти глазами какую-либо вывеску и пару раз её прочесть? Для этого я решил в течение дня постоянно задавать себе вопрос: «Сон ли это?» и, тут же, искать глазами какой-нибудь текст и перечитывать его. Я был уверен, что привыкнув к этому действу в реальности, я и во сне задам себе этот вопрос. Вот только я и днём постоянно забывал о необходимости искать доказательства реальности. Пришлось идти к местному мастеру татуировок и сделать себе на запястье «напоминалку». По задумке, зеркальный вопросительный знак на моей руке должен был постоянно попадаться мне на глаза. И каждый раз я был обязан спросить себя: «Сон ли это?» Так я выработал новую привычку.

Последняя сложность возникла уже в самих снах. Как только я понимал, что сплю, меня тут же охватывал восторг, и от сильной эмоции я тут же просыпался. Или наоборот, ощущение осознанности быстро исчезало, и я снова был во сне лишь зрителем или актёром.

Со временем, овладеть чувствами мне помогли медитации.  Ежедневная работа над контролем эмоций очень пригодилась не только для снов. В тюрьме хладнокровие очень важно, из-за своей горячности и несдержанности многие теряли не только своё здоровье. Довольно быстро я научился контролировать эмоции и во сне. Вскоре я поймал за хвост своё первое осознанное сновидение.

И как же я проклинал себя на утро, когда понял, что новорощенный Демиург, осознав себя во сне и совладав с восторгом, не придумал ничего лучше, как вообразить себе девицу в мини-бикини и сотворить с ней то, о чём он мечтал все годы своего заключения. Тьфу ты - ну ты, болван! То есть Творец.

Вербовка под пыткой


Российские колонии, да и вообще тюрьмы - это отличное поле для социологических исследований. В том числе и на тему вербовок. Стресс - как основа системы, заточенной на подавление воли человека, управление массой обезличенных и запуганных людей и т.д. и т.п.

В нашей колонии, среди десятков способов "заагентурить" осуждённого, был, например, и такой. Да почему "был"? Уверен, есть и сейчас. Итак: запуганного и избитого человека продолжают запугивать и угнетать. В основном, происходит подобное в карантинном отделении, где этому бедолаге приходится жить бок о бок с угнетателями из "актива" целых две недели.

В какой-то момент, когда было видно, что человек психологически сломлен, перед ним клали бумагу с ручкой и заставляли написать заявление о том, что на воле он со своей подругой занимался оральными ласками. В том числе и куннилингусом.

В среде осуждённых это "харам", за это переводят в низшую касту. "Угоняют в гарем". Понятное дело, что многие, попав в мясорубку карантина "красной" колонии, бумаги подписывали и не такие. Лишь бы не было больно. А больно там делать умеют, уверяю вас. И медитировать на боль умеют единицы.

Вполне естественно, что весь свой тюремный срок такой "подписант" вольно-не вольно "агентурит" на оперов. И, возможно, он очень этим мучается, но добровольцев уехать в петушатник я почти не встречал.

Могу заверить, что выбивание таких или подобных заявлений в целях последующего шантажа в некоторых колониях поставлен на поток, и в агентуре у оперов недостата нет. Тупой и слабовольной агентуры, но уж таков человеческий материал, такая у оперов колоний работа.

Спросите, откуда я это знаю? Нет-нет, мой личный опыт переживания вербовок был иной. Но так как в "красной" колонии я работал статистом (почему и зачем - это сюжет будущего, надеюсь хорошего детектива), то знаю многое как из документов, так и из общения с "активом". Некоторые из активистов, особенно перед своим освобождением, не раз были со мной откровенны. Я же, все эти годы представляя себя репортёром в командировке, эдаким Нелли Блай в мужском обличье, старался уметь общаться с самыми извращёнными умами.

Иногда, перед предоставлением осуждённых из карантина начальнику колонии, я мог ненадолго "стырить" и просмотреть неофициальные документы карантина, в котором стояли пометки над данными "бобров" (новобранцев) - один вопросительный знак - **издолиз, два - **есос, восклицательный знак - **опотрах и т.д. Понятное дело, все эти бумаги были выбиты через пытки, боль или запугивание, но кого это могло интересовать? Кроме меня, конечно же...

Плюс, на закуску, бонусом история.

Был у нас коллега. Взрослый, но несколько инфатильный мужчина. Хороший и очень добрый человек, но эдакий генетический неудачник. Из разряда мягкотелых, у кого во всех бедах виновата даже мать, что родила без спроса, но только не он сам. В какой-то момент я, через тот же "актив" выяснил, что мой коллега как раз один из этих "подписантов". То, что он стучит на меня операм я знал и без бумаг, и мне на это было плевать. На меня стучало 8 из 10, и многие это не скрывали. Я привык. Но тут-то дело в ином. В "арестантском хараме".

За "красную" жизнь в людоедском лагере я могу пояснить и обосновать, но за совместное времяпрепровождение с "загашенным" не пояснишь. "Канает только по незнанке".

Когда я перепроверил информацию и сомнений в наличии "заявления" больше не было, коллегу мы позвали на "статистический сходняк". Я задал ему всего два вопроса. "Было ли такое на воле?" Нет, говорит, не было. "Зачем же подписал бумагу?". В карантине, отвечает, было очень-очень больно. Не мог больше терпеть.

- Хорошо, иди. Одним крючком у тебя меньше.

Счастье - оно в малом. Например, помочь ближнему не стучать на тебя.

Транзитные централы


Если представить систему ФСИН в виде нервной системы, где этапные дороги пучками нервных волокон разбегаются по телу России, то крупными узловыми сплетениями будут, конечно же, транзитные централы.

Согласно законодательству уже осуждённые к отбыванию наказания не могут находиться в одной камере с ещё только ожидающими суда. Возможно и для того, чтобы приобретённым опытом разочарования одних не ломать пока ещё наивную веру в справедливый суд других.

Деление арестантов на «ещё» и «уже» требует и раздельных помещений. В СИЗО для этих целей существуют отдельные камеры, а то и корпуса для этапников - «транзитки», а в исправительных колониях - ТПП (транзитно-пропускные пункты). С особыми условиями проживания и особыми же отношениями к людям «частично поражёнными в правах». Это «частичное поражение» означает то, что заключённого теперь можно накормить «неизвестно чем», положить спать «ни на чём», а будет задавать много вопросов - объяснить «кое-чем».

Система ФСИН - закрытая система. Закрыта она, конечно же, только для чересчур любопытных адвокатов, докучливых родственников и фанатичных правозащитников. Отправляясь на этап, осуждённый для всех исчезает. Да, по прибытию в исправительную колонию соответствующие бумаги с уведомлением будут отправлены заинтересованным сторонам, но пока человек в дороге - он невидимка. Он - никто.

Время такого исчезновения разнообразно. Кого-то в лагерь могут доставить за пару дней, другие месяцами путешествуют по всей стране, даже не догадываясь о своём конечном пункте назначения. Таинственная логистика ФСИН может кидать зека из централа в централ, мариновать его сутками на «сборках» и в «отстойниках», везти в противоположном направлении, потом обратно, чтобы, в конце концов, привезти зека не в тот лагерь, куда его должны были доставить. Возможно и не случайно, а по так называемой «оперативной необходимости». И всё это время его ищут адвокаты с родственниками, а он же, зачастую, и сам не знает где будет через час.

Я к своему этапному путешествию решил относиться как к увлекательному приключению и даже завёл путевой дневник.

Мой первый транзитный централ - Ярославский. Катался я через него туда-сюда аж пять раз, и полуразрушенная «транзитка» стала для меня почти родной. На входной двери транзитного корпуса ярославского СИЗО висело уведомление: «капитальный ремонт». В нём мы и жили. Трещины в стенах, нескончаемая течь с потолка, вечная пыль старой штукатурки и провалившиеся полы - это вполне обыденный антураж для бывалого зека. По дороге в баню нас вели мимо открытых дверей пустых камер, где приваренные к стенам «шконки» висели над пустотой когда-то здесь бывших полов.

Однажды я проявил любопытство и спросил у местного баландёра, что сегодня он привёз нам на обед. Щуплый зек в грязном халате приоткрыл свой бак, посмотрел в чуть тёплое варево и честно ответил: «да х..й его знает!».

В камере два десятка случайных соседей спали на тонких, глянцевых от старого жира матрасах, накрытых такими же грязными одеялами. На мой, опять же, глупый вопрос, выдадут ли нам постельное бельё, сотрудник администрации лишь посмеялся, посмаковав новое для него слово «бельё».

И при всём при этом некоторые зеки настолько полюбили ярославскую «транзитку» за её свободу и вольность, что никак оттуда не хотели уезжать, всяческий оттягивая этапирование. Один пронырливый малолетка каждое утро вызывал врача и жаловался ему на температуру с головной болью. Выданный в «кормушку» градусник он прикладывал к пакету с горячей водой под рубашкой, сетовал на эпидемию гриппа и просил врача не беспокоить его ещё пару дней.

Малолетка жил в камере «транзитки» уже третий месяц и всё никак не «выздоравливал». Здесь, говорил он мне, при благоприятном стечении обстоятельств я могу и бабу себе найти. А в Красноярске, куда меня везут, при неблагоприятном стечении обстоятельств я могу и сам бабой стать. Так куда мне спешить?

Следующий транзитный централ меня приютил в Кирове. Известная своими жёсткими лагерями Кировская область была, как всегда, приветлива. Встречали с овчарками. В «столыпинском» вагоне бывалые зеки предупредили этапников, что в кировской «транзитке» посуда «килишёванная». То есть одни и те же миски для баланды выдают как обычным зекам, так и низшей тюремной касте - «петухам». Порядочные арестанты при таком раскладе переходят на хлеб с водой. Когда я отказался от еды, меня без всяких бумаг и объяснений посадили в ШИЗО.

Кировский карцер был самым маленьким из всех мною виденных. Откинутая от стены койка почти касалась противоположной стороны. В её изголовье стоял белый унитаз - настоящее чудо для российских тюрем. Сразу же за санузлом - тяжёлая металлическая дверь.

Кировский централ был известен проезжающим через него зекам не только суровой встречей и килишёванной посудой, но и почти уже легендарной «чёрной комнатой». Но на поверку она оказалась не столь страшной, как о ней рассказывали этапные сплетники.

Обитая плотной чёрной резиной, камера была предназначена, якобы, для буйных осуждённых. Но на деле же туда водили и просто несогласных.

Тусклая лампочка еле-еле светит из-под резины в потолке. Так же глубоко, в резине, спрятан и водопроводный краник. И даже туалет в этой комнате резиновый: в полу просто круглая дырка. Не так уж и больно, когда за руки - за ноги тебя подкидывают, ударяя об потолок, как холодно, когда совершенно голого оставляют на сутки-другие подумать о своём поведении. И, конечно же, всё это обосновывается заботой о личной безопасности осуждённого.

Тем не менее, каждый раз, когда меня выводили из камеры ШИЗО на проверку в коридор я, перекрикивая слюнявую овчарку, требовал объяснить, на каком основании меня водворили в карцер. Так же я требовал бумагу с ручкой и новую миску для еды. Через неделю меня перевели в обычную камеру к таджику. Туберкулёз сожрал у него полтора лёгкого, но нет худа без добра - как диетчик, он имел свой личный контейнер для еды. Так закончилась моя вынужденная голодовка.

Ещё через неделю, уже в Тюмени, я с удивлением разглядывал очередную камеру ШИЗО в колонии строгого режима. Мне пояснили, что, хоть на табличке и написано ШИЗО, но на деле - это ТПП, то есть транзитно-пропускной пункт. Условия пребывания в нём, правда, были совершенно одинаковыми с изолятором. Но это уже никого не волновало.

Камера, в отличии от кировской, была просто огромной и без потолка. Вместо оного была широкая решётка, а над ней балкон. На решётке я подтягивался, а на балконе время от времени появлялся охранник. Сверху он мог видеть даже онанистов в туалете. В метре над балконом был уже настоящий потолок. С него пространство освещала огромная газоразрядная лампа. Рядом висела сирена. Утренний подъём она орала так, что первые сутки я подпрыгивал с койки и пытался спастись с «тонущего корабля».

Бумагу с ручкой мне также не давали, но я, как уже опытный репортёр, доставал спрятанный кусочек карандашного грифеля и о своих приключениях писал им на туалетной бумаге.

Следующий по пути централ, мариинский, поразил меня перманентным запахом прорванной канализации. Поначалу я так и предположил, что лопнула труба, однако сокамерники меня разубедили: здесь, дескать, всегда так.

Мариинские зеки гордятся тем, что через их централ когда-то в свою шушенскую ссылку проезжал Ленин. Эти же зеки с удовольствием пересказывают местную легенду о том, как сокамерники Владимира Ильича «опустили» его за «крысятничество». И даже уточняли его новое имя - Лена. Когда я эту историю услышал уже от сотрудника администрации, то конечно же уточнил, что именно «скрысятничал» любимец всех октябрят.

- Как что? - удивился инспектор. - Пайку хлеба спёр для своих чернильниц. Ты разве не знаешь, что он писал письма молоком?

Я вспомнил детские книжки.

- А молоко тоже чужое было? - уточнил я, но инспектор отмахнулся.

Я же скрупулёзно занёс в дневник новую запись местного фольклора.

В камере, куда я попал, на стене висели мыши. Перевязанные хвостами, они пищали и теребили лапами воздух, словно перебирали невидимые струны. Я подумал, что здесь ими питаются. Чуть позже ловец мышей - здоровый бурят - их «амнистировал». Спустил живыми в туалет.

Чуть раньше моего приезда в СИЗО Мариинска сменился начальник. Молодой и фанатичный карьерист во всеуслышание заявил, что теперь этот централ раз и навсегда будет красным. Уже через неделю жестяная крыша централа, и правда, была покрашена в ярко красный цвет.

Последним транзитный пунктом у меня было кемеровское СИЗО. В многоэтажном спецкорпусе были не только этапники, но и карцер, школа для малолеток, сами малолетки и женщины. Много женщин. Весь день за решёткой я слышал их разговоры, точнее крики друг с другом. В таком своеобразном межкамерном общении они рассказывали о своём вчерашнем дне, о снах, о планах, о мечтах, о «сучках» в соседних «хатах», ссорились, матерились, проклинали, мирились и, даже, проводили совместное чаепитие. Мне этот централ напомнил птичий базар.

Уже зная, что на днях меня этапируют в знаменитую по области «краснознамённую» колонию, и не предполагая ничего хорошего, свои путевые дневники я отправил «на авось» обычной почтой адвокату. Через полчаса пришла симпатичная женщина в форме и вывела меня в школьный класс на беседу. Мы сидели за партой и она, оказавшись местным оперативником, почти час допытывалась, что за книгу я пишу и много ли у меня ещё подобных записей.

Возможно, она стала моей поклонницей, потому как письмо адвокату всё же дошло.

Путешествие в Столыпине


С вещами на выход!

Овчарки. Автозак. Овчарки. Столыпинский вагон. Этап.

Мой путь в «столыпине» - семь тысяч километров. Москва - Ярославль - Кострома - Поназырево - Москва - и снова Ярославль - и вновь Поназырево - Киров - Тюмень - Мариинск - Кемерово. Шесть месяцев дорожных приключений.

Отправная точка - СИЗО «Медведково», Москва. Две недели ожидания, заветные слова «… на выход!» и первый шаг в неизвестность. Атмосфера таинственности сопровождает зека весь его этапный путь. И хотя в личном деле осуждённого всегда стоит отметка о его конечном пункте назначения, но конвой делиться информацией не любит, и ореол таинственности сохраняется до последнего километра.

«Столыпинский» вагон - это уже фольклор. И пусть Столыпин к вагонзаку никакого отношения не имеет, но по пути в лагерь зеки костерят именно его.

Удивительно, вагон с преступниками нередко цепляют к обычным пассажирским поездам. Сколько раз я путешествовал на воле поездом, но даже и подумать не мог, что где-то в конце состава едут столь необычные пассажиры. Едут, и ещё как!

Внешне, вагон для спецконтингента мало чем отличается от обычного. Разве что окна у него только с одной стороны, да и те непрозрачные и зарешёченные. Внутри же вагона всё те же купе, полки, туалет. И решётки, решётки, решётки…

В купе три этажа полок. Теоретически, оно рассчитано на семь человек. Практически - забивается под два десятка. Между купе и коридором - решётчатая дверь с «кормушкой». Через неё зекам передают кипяток для супа, каши или чая из сухпайка. Один «сухпай» на одни сутки следования. С голода не умрёшь, здесь, скорее, лопнешь от переполненного мочевого пузыря.

В туалет конвой выводит не по желанию, а по такому же таинственному для всех расписанию. Страдающим от более частых позывов не позавидуешь. Быть может кто-то после длительных и громких просьб лишний раз и сходит в туалет, но ночью конвой спит - или делает вид - и на призывы бедолаг не реагирует. После того, как мне однажды пришлось прилюдно мочиться в пластиковую бутылку, я просто на этапе перестал пить воду. Кстати, не обмочить при этом собственные руки, а то и, не дай бог, соседа - целое искусство. Умение приходит только с опытом. 

Путешествие в «столыпине» начинается с досмотра личных вещей этапируемого. А так как многие из осуждённых везут немалые баулы, то и шмон, бывало, затягивается надолго. Каждого зека выводят с его «сумарями» в отдельное купе, где он раскладывает по полкам свои вещички, чтобы, чуть позже, их снова запаковать. Зеков много, конвой и сам не рад рутинной процедуре, и пачка Винстона, частенько, волшебно ускоряла мой досмотр.

Стучат колёса, балагурят зеки, кто-то аккуратно пускает табачный дым. Если закрыть глаза, особенно на станции, когда по громкой связи объявляют об отправлении поезда, то на миг можно почувствовать волю. Будто и не зек, будто и не этап. Но стоит открыть глаза, и снова «столыпин». «Начальник!», - кричит кто-то, - «Когда кипяток будет?» «Начальник! В туалет идём? Припёрло!» «Начальник, куда едем-то?»

В соседнем купе женщины. Их ещё никто не видел - заводили последними, - но полвагона уже призналось им в любви. Слово за слово - познакомились, ориентируются по голосам. Женщины просят сигарет, конфет и кофе, мужчины - адресок, а кто-то, посмелее, показать мельком грудь по пути в туалет. Какая-то девушка затягивает песню, другая ей вторит, и разговоры в «столыпине» затихают. Голос глубокий и бархатный, если прикрыть глаза и раствориться в песне, то как-то незаметно оказываешься дома, рядом с любимыми. Это чувство дорогого стоит, его лелеет каждый арестант.


Но вот песни закончились, слово за слово, какой-то зек переборщил с циничным флиртом, и в его адрес понеслась столь жёсткая брань, что будь она произнесена из уст мужика, его бы уже приговорили. Но «с бабы спроса нет», и весь вагон увещевает женское купе, мирит всех друг с другом и, спустя десяток минут ссоры будто и не было. Из девичей «горницы» снова льётся песня.

Из точки «А» в точку «Б», расстояние между которыми обычный поезд проходит за пару суток, зеки добираются, бывает, и пару недель, а то и месяцев. Всё дело в транзитных централах. Логистика ФСИН обывательской логике неподвластна. Зек может запросто провести в какой-нибудь «транзитке» и день, и неделю, чтобы в какой-то момент услышать «с вещами на выход!» и вновь отправиться в долгий неуютный путь. 

Вагон перецепляют от одного состава к другому, от второго к третьему. Между сменой поездов проходит и час, и два, и десять. Всё это время «столыпин» болтается в отстойниках или на запасных путях. К фирменным или скорым поездам его, как правило, не цепляют. Зеки терпеливо ждут. Им спешить некуда, но дорожные условия не самые комфортные.

Под конец пути я, уже бывалый, еду с шиком. У меня условно белое постельное бельё, тёплое одеяло, в наволочку я запихиваю шапку. В руках книга, рядом пенопластовый стаканчик с парой глотков кофе и шоколадная конфета. Утром, на глазах у изумлённых попутчиков, я «принимаю душ». Раздевшись почти догола, обтираюсь влажными бактерицидными салфетками. Если они не на спиртовой основе, то их в посылках пропускают. На этапе им цены нет. Некоторые зеки не выдерживают, и просят поделиться «душем». Без проблем, братва, гигиена - святое!

Прибыли в Сибирь. Мариинск. Одни едут дальше, в жуткий Красноярск, других пофамильно вызывают на выход. С сумками по узкому переходу, из вагона прыжок на землю. Всё под захлёб овчарок, натасканных на нас, на людей, на бесправных полуграждан. Руки за голову, сесть на корточки, сумка рядом, смотреть в землю. Несообразительным или непоспешным - пинок под зад, подзатыльник, оскорбление. Сидим, ждём.

До автозака несколько сот метров. Два десятка зеков пристёгнуты попарно ледяными наручниками к длинному тросу. Человеческая гусеница, с сумками в руках, медленно и неуклюже поплелась за конвоирами. Уже через пару минут позади процессии взмолились девчонки. Джентльмены с синюшными наколками на пальцах тут же подхватили их баулы. Осилили дорогу почти за час, с перекурами. Страдали не столько от тяжести сумок и холода, сколько от злых наручников, что оставляли на память о гостеприимной Сибири лиловые следы вокруг запястий.

А через неделю снова этап, и снова «столыпин». Ехать было недалеко, по области, и в купе набивали по максимуму. Сидели чуть ли не друг на друге, семнадцать человек. Где-то в глубине хрипел старик, просил свежего воздуха. «Крепись, дедуля!», - отвечал ему конвой.

Недавно ехал я плацкартом. Сквозь дрёму, вдруг, донёсся лай на полустанке. Вздрогнув, я осмотрелся и выдохнул - свобода, то был лишь сон! Но где-то там, в конце состава, я это чувствовал, какой-то человек мечтал о малом. О том, к чему я уже давно привык. Об окнах без решёток

Письмо с того света

За две недели до своего освобождения, сидя в одиночке штрафного изолятора, я послал на волю необычное письмо. Для пока несуществующего адресата. Я написал его сам себе.

Оперативник, что внимательно сканировал все мои послания, очень удивился. Ко мне даже пришел психолог. Все-таки девять лет отсидки, более полугода изоляции в одиночке, — мало ли. Но я, как всегда, стоял на голове и улыбался. Они привыкли. Письмо пропустили.

Спустя полгода после освобождения я получил эту «капсулу времени». Уверен, послание из недалёкого прошлого от уже несуществующего зека пригодится не только мне. Слегка отредактировав, я решил им поделиться.

Здравия, Антон!

Пишу тебе и уже уверен, что ответа не дождусь. Забавно писать тому, кого ещё нет. Представляю, как ты будешь читать это письмо. Эдакий налёт снисходительности чуть более взрослого человека со скрытым интересом к тому, кого уже нет. Когда эта «капсула времени» попадёт тебе в руки, ты уже испытаешь всё то, что мне ещё только предстоит пережить. Я как будто догоняю тебя. Твои былые ощущения, эмоции и чувства- это моё будущее. Ты уже от них отдыхаешь, я же их только предвкушаю.

Ты определённо опытнее меня. Но, поверь, я тебе не завидую. Ведь я моложе тебя! И, потому, мне ещё только предстоит окунуться в ту эйфорию, от которой у тебя осталось лишь послевкусие. Так что завидуй мне ты.

Не буду спрашивать у тебя, со всеми ли ты встретился, с кем хотел, всё ли обсудил и получил ли хоть сотую часть того, на что рассчитывал. Всё равно промолчишь. Ну да я где-то через месяц всё равно узнаю как ты там обустроился, чем занимаешься и с кем кувыркаешься.

Какие у тебя могут быть секреты от меня? Как-никак, а мы же родня, хоть ещё недавно и не подозревали друг о друге. Ничего удивительного. Не знать себя - обычное дело. Мы смотрим за горизонт, не видя белые грибы под ногами. Перебираем всё новых и новых «френдов», отдаляясь от верных друзей. Познаём бесконечность внешнего, не зная о космосе внутреннего. Этой социальной дальнозоркости когда-то были поражены и мы с тобой. Но ведь что-то изменилось, ты чувствуешь?

Мне давно и очень хорошо была известна твоя общительность, как и тебе моя замкнутость. Я верю в неистощимость твоего оптимизма, как и ты в непоколебимость моего спокойствия. Но лицом к лицу мы встретились с тобой лишь здесь, в «параллельном мире». И уж теперь, по жизни только вместе!

«Вселенная - не дура!» - ты не изменил своей вечной присказке? Эта «не дура» заставила отвлечься тебя от повседневной рутины и ежедневной гонки за призрачным.

Ей, как бесстрастному хирургу, пришлось резать по живому и без наркоза. Всё то, что когда-то казалось тебе дорогим и нужным - как рука или нога - нынче стало если и не чужим, то и не таким уж и важным. Или там, на воле, тебе снова всё стало казаться иначе?

Как жаль, что стены времени не так прозрачны, как железобетонные перегородки моей камеры. Здесь, в штрафном изоляторе, я могу повлиять на любого, но как мне заставить тебя помнить обо мне?

Если тебе от чрезмерных возлияний не отшибло память, если твоё Эго вновь не помутило разум, и ты смотришь на вещи и события без особо крепких пристрастий к ним, если ты пока ещё не влюблённый сорокалетний идиот, то просто внимательно читай это письмо. Это максимум, что мне сейчас от тебя необходимо.

Я - твоя память, твоя осознанность и шёпот той вселенной, что «не дура».

Не будь дураком и ты. Ведь если мне сейчас без «шмотья и бабла» не так уж и плохо, то неужели ты там стал переживать об этом? Если да, то припомни, как обрадовал тебя тот брусок вонючего хозяйственного мыла, что принесли мне час назад. Вспомни, как ты им чистил зубы. Как заворачивал в туалетную бумагу хлеб и «пёк» свою пайку на батарее отопления, лишь бы разнообразить тусклый ужин. И ведь этот хрустящий кусок серого теста ты называл - «тортик»! Уверен, что вспомнив это, ты хоть на миг, но избавишься от наваждений суррогатного мира. Ведь только ради этого я и пишу «письмо в никуда».

Как поживает твоё бесстрастие? Злишься ли ты на миражи? Улыбка на месте? Или твоё добродушие дало трещину? Не забыл ли ты о йоге? Возможно, только ради знакомства с йогой, ради её принципов, ради того, чтобы ты научился жить без насилия и лжи, без стяжательства и похоти наша с тобой дорожка и свернула в сторону колючки, вышек и заборов. Ведь, право же, не для писательства!

По моим расчётам это письмо ты будешь читать ещё не определившимся - где, как, с кем, и на что… Быть может тебе помогут советы бывалых? Хоть ты уже и сам один из них, но всё же перечитай, хуже не будет. Не надейся - живи мгновением - развивайся. Мне, как исследователю миров, очень интересно, действенны ли эти советы по ту сторону забора?

Молю тебя, не делай то, что тебе не по душе! Ты уже умеешь слышать себя, и как было бы глупо снова дать себя опутать ненужными обязательствами. Поступай так, как хочет твоя, а не чья-то душа. И пусть даже твой самый пустяшный выбор будет осознанным. Только так ты и сможешь быть собой.

Бывало, я размышлял над тем, почему же для осознания постигнутого нас с тобой забросило именно в тюрьму, а не в коммуну на Мальдивах или не в монастырь Гоа. Логичного объяснения нет. Остаётся присмирить своё непокорённое Эго и жить в том мире, где нам случилось проявиться.

Кстати, про Эго. Как там оно? Всё так же толкает к «большему и лучшему»? Да, узнаю, оно такое. Вот уж кто на пару с ленью твой главный враг. Не спускай его с короткого поводка! Здесь оно так научилось мимикрировать, что сразу и не поймёшь, гордыня это или принципиальность, тщеславие или совесть, воспитание или чувство превосходства. Ату его!

Уменьшение чувства собственной значимости, принцип обмена с миром, доброжелательность ко всему, что приходит и уходит - тебе ли объяснять? Эти техники нам хорошо известны и не единожды опробованы. Механизм Вселенной работает, и ты это знаешь! А времени для медитации у нас с тобой одинаково много - 24 часа в сутки. Действуй без передышки, а то я дотянусь до твоей седалищной чакры и отсюда!

А помнишь, какое мы сделали удивительное открытие о затаённой в глубинах нашей скромности мании величия? В желании быть для всех хорошим прятался Наполеон. Скромность хороша и удобна кому угодно, но только не её обладателю. И твоя боязнь кого-нибудь огорчить отказом, неумение сказать «нет» - это и была та фобия, которую ты всё же одолел. Хорошим для всех может быть только Бог. Ты не Он, и свою побеждённую скромность оставь за этими тюремными стенами.

В общем, если ты «сечёшь фишку», то написанного мною тебе хватит на годы. И одёрнуть, и поправить, и напомнить об осознанности каждого мгновения жизни. Да и просто дать о себе знать. Ведь я с тобой, где бы ты ни был! Вот что точно не стоит забывать. Будет тошно, или скучно, или чересчур задорно - я тут как тут, не сомневайся. Спина к спине весь срок и халва в одно лицо…

Крепись там, бедолага! От души душевно в душу!

P.S.

Передо мной сейчас горбушка, баланда и рыбная котлетка. Завидуешь?


Как избежать насилия за решёткой

Когда-то в Лефортово мне в руки попалась книга про йогу. Индийский гуру вещал о том, что йога и насилие несовместимы. Я понял: йога - это не моё. Хорошо рассуждать о душевном спокойствии где-нибудь на пляже в Гоа. Но здесь, в тюрьме, я фантазировал о мучительной смерти моих лжесвидетелей, угнетателей и шантажистов. 

А ведь впереди ещё ждали этапы и лагеря. Сериалы же про тюрьмы утверждают, что драться надо уметь, ибо «там придётся». И в своей камере я лепил на зубную пасту кусок туалетной бумаги, и на таком импровизированном «боксёрском мешке» изливал свою ненависть к врагам, предателям и подлецам. Если бы мне кто-нибудь тогда заявил, что агрессия в тюремном мире только во вред, а драться мне не придётся вообще, то я бы над ним лишь посмеялся.

О принципах ненасилия и необходимости быть добрым даже за решёткой мне как-то рассказал наёмный киллер. В его уголовном деле только доказанных трупов было больше десятка. Когда я указал ему на это, он ответил, что в мире много парадоксов. И что он всегда убивал без ненависти. И что никогда не обижал животных. И, возможно, в следующей жизни он обойдётся и без убийств людей. Я думал он шутит, и не поверил ему.

Гораздо позже я поверил своему опыту.

В «параллельном мире» очень много дебилов, провокаторов и обыкновенных мразей. Когда я пишу эти строки, то не пользуюсь аллегорией - это конкретика. Например, в нашем сибирском лагере в тысячу с небольшим осуждённых около сотни зеков официально имели диагноз олигофрении. Сама по себе умственная отсталость не несёт беды. Добрым и счастливым можно быть и без ума. Но в тюрьму эти люди, как правило, попадали совсем не за добрые поступки. И когда перекаченный дебил, имеющий власть над зеками, пытался указать мне, как я должен жить, ходить и дышать, то у меня не редко появлялось желание заткнуть его любым возможным способом.

Куда опаснее прямолинейных дураков были изощрённые провокаторы. С тайной целью «раскрутить» кого-нибудь на что-то или подтолкнуть к чему-либо, прожжённые «акулы» запускали многоходовые интриги. Используя других зеков для «подстав» в виде так называемых «торпед» и, зачастую, с полного одобрения, а то и по заказу оперативного отдела, провокаторы своих целей добивались. Благо «торпед» и времени у них было в полном достатке. В преступном мире «интригантство» не приветствуется, однако на «красных» зонах оно используется круглосуточно. Манипуляции людьми нередко приводили не только к вербовке нового агента или к «явке с повинной», но и к раскрутке на новый срок, а то и к суициду.

Однако для выплеска своей агрессии целей хватало и без провокаторов. Убийцы и насильники, грабители и наркодилеры, что были таковыми не по уголовной статье, а по жизненному призванию, расслабившись за «хапком чифира», любили похвастаться о былых похождениях. Не раз мне доводилось слышать от таких, что сделай они когда-то по-другому, то не попались бы. А продолжали бы и продолжали бы.

Подари им безнаказанность хотя бы на день, и сатана покажется ангелом. Я же думал о том, что без них мир был бы гораздо чище.

И среди подобных жить без мысли о насилии? Возможно ли? И надо ли?

Йога уверяет, что надо. Опыт моего заключения, как ни странно, подтверждает это.

В начале своего тюремного срока я частенько ввязывался в конфликты, помогал кому-либо без их просьб о помощи и чутко реагировал на проделки «интригантов». Проблемы сыпались одна за другой. Но порождали их не провокаторы. И даже не та система насилия, в которой мы жили. Их порождала моя глупость. Эмоциональность. Недальновидность.

Книги по психологии в нашем лагере были запрещены. Но я доставал их нелегально. И удивлялся, когда в них мне советовали быть добрее к угнетателям. Не раз за разом подставлять щёку, но смеяться в лицо непреодолимым обстоятельствам. Не смиряться, но пережидать. Не гневаться, а жалеть. И уж если появлялась необходимость бить между ног, то делать это с улыбкой и сердечной добротой. С жалостью. Как мне и советовал киллер.

И когда у меня на очередном «шмоне» забрали последнюю книгу по психологии, я обратился к принципам йоги. Стал учиться ходить не насквозь, а обтекать. Желать «гаду» не смерти, а его изменения в лучшую сторону. И не только желать, но и медитировать на это. И не время от времени, а ежедневно и подолгу. И как можно чаще улыбаться. От всей души и по-любому поводу.

Первым исчез гнев. Его место заняло холодное спокойствие. Вместо ненависти появилось сочувствие. Не только к жертвам, но и к их угнетателям. Ведь я знал, что рано или поздно, но возмездие придёт и к ним.

Проблем у меня с каждым днём становилось всё меньше. В том числе и потому, что многие из них я перестал считать таковыми. Конфликты исчезли. Если мне угрожали, то я благодарил за совет и улыбался. Если меня задевали плечом, то не боялся извиниться и продолжал идти к своей цели. Так я работал и над своей гордыней.

Чувство необъяснимого счастья «накрывало» меня всё чаще и чаще. Вызывать во мне симпатию умудрялись даже олигофрены. Как-то утром я проснулся с мыслью, что вокруг меня не дебилы и мрази, и даже не убийцы с насильниками, а просто несчастные люди. Кто-то недополучил полноценную родительскую любовь. Кто-то пострадал от стечения обстоятельств. Кто-то родился в грязи, и в своей жизни ничего, кроме грязи, не видел. И все они, сами того не зная, страдали от всеобщего к ним равнодушия.

Недопонимоты - называл я их, уже почти любя. Люди, кто ещё не понял, как им перестать быть мразью и начать жить Человеком. Но, что важно, имеющие на это шанс.

Апофеозом моих экспериментов с сознанием и окружающим миром стало признание не последнего на «красной» зоне осуждённого. Рискуя своим положением, он рассказал мне о том, что опера «зарядили» его на провокацию с целью дальнейшей «раскрутки» меня на новый срок. Отказаться он не посмел, но и выполнять их задание не стал. Через полгода, уже в ШИЗО, я узнал, что он говорил мне правду. Книги по йоге мне всё же пригодились.

И я успокоился. Перестал желать людям зла. Осознал принцип ненасилия и практикую его по сей день.

Это работает!

О Любви и сексе за решёткой


Хотел написать рассказ о любви. Но передумал, и начал писать о сексе. Потом снова о любви. Похоже, это неотделимо друг от друга, и рассказ будет один. О любви и сексе в «параллельном мире». И о транссексуалах в лагерях общего режима.

Я наблюдал за тысячами окружающих меня зеков, как за объектами социологического исследования. Так я играл сам с собою - хотел уйти от реальности. Но о некоторых вещах я могу говорить уверенно и без всяких игр. Любовь спасает. И людей за «решёткой» в том числе. Единицы тех счастливчиков, что пронесли в себе это чувство, смогли выйти на свободу людьми. Не испохабились и не замарались в том, в чём им пришлось жить годы.

Когда кого-то любишь, всегда хочется быть лучше. Именно быть, а не притворяться. Для этого заставляешь себя развиваться. Но любовь – это не только мотиватор жить и меняться. Когда вокруг тебя не просто агрессия, а тщательно отработанная система угнетения, то любовь помогает от всего абстрагироваться. Она действует как волшебный плащ. Закутаешься в него, и живёшь сквозь насилие, ложь и доносы, не опасаясь заразиться вирусом страха. За решёткой любовь действует, как высококачественный допинг. И если её вдосталь, то срок пролетает практически без бед. Шрамы на теле и порванные связки не в счёт.

Но у этой энергии есть и оборотная сторона – если её подпитка исчезнет, то привыкший к любви организм разрушается очень быстро. И не единицы, а сотни бедолаг усыхали тут и там. Как в первые же дни своего заключения, когда жёны мгновенно подавали на развод, так и в последние перед освобождением, когда через годы надежд зек вдруг понимал, что всё это время он жил лишь своими фантазиями. И его давным-давно никто не ждёт.

У таких начиналось нервное расстройство. Вокруг и так очень нездоровая атмосфера перманентного стресса, а тут ещё и треск всех подпорок. Человек либо проваливался в глубочайшую депрессию, либо у него вскипала неконтролируемая агрессия. Уход внутрь себя нередко толкал к суициду, выплеск же себя через гнев – к «раскрутке» на новый срок. Тех, у кого на воле любовь опирались лишь на секс и чувство собственности, карма быстро щёлкала по носу. Опустошённые души заполнялись энергией разрушения и они с лёгкостью работали садистами на карантине или в изоляторе.

Любовь спасает, её недостаток – уничтожает.

Рассказ был бы неполон, не коснись он темы секса за «решёткой». В том числе и секса с трансвеститами.

С сексом в лагерях и тюрьмах не просто. Ради десятиминутных свиданий в вонючей и тусклой камере ожидания в подвале какого-нибудь районного суда, любовь одних и похоть других платила немалые взятки конвоирам. Это было так распространено, что в некоторых судах стояли негласный, но многим известный прайс.

Парочки расписывались и в СИЗО и на зоне, лишь бы у них появилась официальная возможность видеться друг с другом не только днём, но и ночью. Бывало, из-за картонных дверей комнат свиданий доносились настолько долгие и яростные стоны, что приходилось выбивать дверь, чтобы перестать смущать приехавших на свидание родителей.

Уехать за пару лет до освобождения «на посёлок», то есть перевестись из лагеря в колонию-поселение многие стремились уже потому, что на посёлке отбывали наказание и женщины. Некоторые за бухгалтерские афёры, некоторые за сбитого на дороге человека, но большинство за наркоту и воровство. Последние были особенно не против совместной жизни с новоприбывшим мужчиной. Правда, многие из них были не только с гепатитом, но и «ВИЧ-положительные». Голодных мужиков это не останавливало.

В «параллельном мире» встречалась и экзотика. В том числе и экзотичный секс.

Лето. Москва. Автозак.

Жестяной фургон, словно маршрутка, едет по столице и собирает по тюрьмам своих пассажиров. Целый день развозит их по судам и, уже вечером, вновь собирает их вместе и доставляет к местам содержания. На одной из остановок в автозак запихивают белокурую и длинноногую блондинку в модном спортивном костюме. Даже сквозь великоватую ей куртку сильно выделяется грудь. Это зеки отмечают мгновенно.

Девушку закрывают в «стакан». Довольно неуютное одиночное местечко. Летом в нём духовка, зимой – морозилка. Чаще всего там ездят бывшие сотрудники, педофилы, экстремисты и осуждённые на пожизненный срок. Такая инструкция.

Естественно, у основной массы зеков в автозаке к пассажирам в «стаканах» проявляется здоровый интерес: «кто, откуда и за что». Им можно не рассказывать о себе или отделаться скупой информацией, но ушлые зеки разговорить сумеют. Бывало, такие беседы заканчивались освистыванием бывшего прокурора или угрозами выявленному педофилу. Разговорили в этот раз и блондинку. Она оказалась «трансом», о чём объявила сразу после своего имени. Представилась Александрой.

Разговоры на иные темы в автозаке исчезли тут же. Самый коммуникабельный и циничный зек закидал Александру вопросами. Обращался он к ней в женском роде. Это Александре льстило. Когда она рассказала, что пол сменила, но паспорт не успела и потому поедет отсиживать свой срок в мужскую колонию, её спросили, не боится ли она?

Цитирую по памяти ответ.

- Ой, ребятки, да не боюсь, а мечтаю! Побыстрее бы уже…

Зеки пооткрывали рты.

- Ох и насосусь же я там! – призналась Александра.

Перемотав память на несколько лет вперёд после разговора с Александрой, подобную ей «девушку» зеки уже вовсю пользовали в камере этапного централа. Не только не стесняясь вновь прибывших по этапу, но и предлагая им редкую для этого мира забаву.

Ещё спустя годы, такого же не поменявшего паспорт «транса», насиловал актив изолятора в одной из «красных» колоний. Бедолага, не успевший до конца и пол свой сменить, работал уборщиком в ШИЗО. Он всё же рискнул поведать о своей беде хорошему человеку. Когда актив на предупреждение не среагировал и снова изнасиловал «парня» с женской грудью, предварительно его избив, весть дошла до оперативного отдела. Весь актив изолятора в этом же кабинете и перебили. Но на том и разошлись. «Транса», стоит признать, больше никто не трогал.

Хотел спеть гимн Любви, а вышла пошлая история.

Один хороший человек, с почти десятилетним сроком за убийство, весь свой срок хранил любовь к жене. И веру в её любовь к нему. Оберегал и защищал свою веру. С кулаками в отряде и молитвой в церкви. Стойкость помогла ему не только уберечься от превращения в зека «до мозга костей», но и толкнуть к изменениям в светлую сторону. Как в интеллектуальной, так и духовной сфере. И, да, он немного стал заниматься йогой.

Однако любить, сидя за решёткой, не сложно. Фантазия, память и желание спрятаться от окружающего мира быстро заволокут глаза любовными мечтами. Сидишь себе за тумбочкой, вздыхаешь над календарём, да сочиняешь письма.

Настоящие же герои, достойные романа со счастливым концом – это те женщины, что продолжают любить своих, попавших в беду, мужчин. И уж совсем фантастичны те случаи, когда женщины начинают любить уже сидящих. Да ещё и пожизненников. Да ещё и добиваются через Конституционный Суд длительных свиданий, чтобы не только встречаться с любимым, но и иметь от него ребёнка.

Нереальные к пониманию, но реальные в жизни. Такие женщины для понимающих мир - богини. Их энергия любви, в чём-то выраженная и материально, осветляет изнутри наипоследнейших подонков. И, зачастую, те даже готовы расстаться со своей гадкостью, лишь бы продлить незабываемые переживания влюблённых людей. А постепенно, и они сами начинает верить в любовь, потому как чувствует на себе её силу.

Чтобы любить, за решётку попадать не обязательно. Но так как от этого не застрахован никто, начинать любить стоит уже прямо сейчас.

Любовь или развод на деньги?


В лагере поиск одиноких женщин и их развод на деньги был поставлен на широкую ногу. Правда, вслух это называлось иначе: «поиск верной спутницы жизни» или «попытка согреть ледяное сердце». Но знающие резали коротко – любятина!

Официально это не поощрялось. Говоря «официально», я имею в виду блаткомитет «чёрного» лагеря и его порицание или поддержку тем или иным действиям. Администрация же лагеря делала вид, что подобного в колонии и быть не может, потому как сотовая связь запрещена, а, следовательно, и телефонным романам взяться неоткуда.

И, всё же, «любятину» зеки разводили массово. Подход к амурным делам у них был профессиональный. Мастера психологии охотно делились знанием того, что хочет одинокая женщина «35+» с детьми на руках.

Во-первых, объяснял опытный зечара начинающему альфонсу, не говори в самом начале кто ты и где ты. Не спугни рыбку. Раскрыть карты надо в нужный момент. Когда он станет аргументом «за», а не доводом «против». Во-вторых, снизь запросы. Ты не жену себе ищешь и не девку для встреч. Тебе нужна «хавка с сигарчухами» и сиськи по ночам. Искать потенциального спонсора надо не среди молодых кукол - выбирай постарше да потолще. С детьми. Чтоб ты для неё был последним вагоном. Ну а в-третьих, бил себя в грудь «учитель в законе», полюби её всем сердцем. Вместе с её спиногрызами. Когда баба почует душевную связь, тогда она и сама предложит тебе всё, что у неё есть. Вот тут и подсекай, проси пару соток на телефон. Для начала.

Тема «Ждуль и Зекуль» российских колоний раскрыта давно, разве что диссертаций ещё нет. Одни участники этого проекта надеются заскочить в «последний вагон», другие скрашивают время заключения и мечтают о длительных свиданиях с женщиной.

Кстати, длительные свидания с женихом по переписке возможны даже с точки зрения закона. Согласно ПВР (правилам внутреннего распорядка) встречи предоставляются близким родственникам и иным лицам на усмотрение администрации. Сухое юридическое понятие об «иных лицах» и является той коррупционной составляющей, что при должном подходе делает возможным трое суток чревоугодия и безудержного секса.

Мечты сбывались благодаря прикормленным участковым, кои за тысячу рублей выдавали справку о проживании в гражданском браке такой-то с таким-то, по адресу такому-то в период такой-то. Справку заверял ОВД, и заказным письмом она отправлялась в адрес колонии, где, по прибытию, попадала в личное дело осуждённого. Цена за каждое свидание была индивидуальной, но посильной. Счастливый зек мчался мыться-бриться-прихорашиваться, в надежде на то, что проверку в медсанчасти он пройдёт успешно.

Не раз бывало, что проверка в МСЧ заканчивалась крахом для обоих голубков. Нет, не из-за болезней осужденного. Многие зеки, желая поразить избранницу, загоняли под крайнюю плоть конские волосы, пластиковые шары и прочие «приблуды». Увлёкшись, они доводили свой агрегат до такой жуткой «кукурузины», что администрация колонии была вынуждена прибегнуть к медицинским осмотрам, лишь бы не допустить последующие жалобы травмированных посетительниц, что нет-нет, да и случались.

Однако и без свиданий хитрый зек имел с женщин немало. Если в опасный момент признаний «кто есть кто» «рыбка» не срывалась, а то и, наоборот, у неё включался режим спасителя заблудших, то зек только и знал, что собирал гешефт. Сначала у него «кончались» на телефоне деньги. Пятьсот рублей – не сумма для той, кто привык к рассказам о будущей жизни в любви и согласии, ежевечерним давно позабытым комплиментам и лёгкому ночному sex online. Через пару месяцев жаркого общения, у зека, якобы, «выбивали на шмоне» телефон. Звонить теперь он мог только от друга. Естественно, недолго и без приятных бонусов.

Как правило, женщина сама предлагала выслать любимому б/у телефон или деньги на его покупку. Также, без просьб, она присылала и бандероль с собственной выпечкой, что «божественна и пальчики оближешь», а, чуть позже, и посылку с чаем, кофе, шоколадом, сигаретами и парой фотоальбомов своих прыщавых отпрысков.

Фотографии шли на розжиг костров для чифира, сигареты разгонялись братве.

Мой сосед, татарин, грамотно писать по-русски практически не умел. Но, прознав про «ждуль из Одноклассников», сочинять новеллы в стиле «романтик» он наловчился быстро. Для начала протестировал навыки ловеласа на женщине из Минска, позже переключился на Москву. Уже через полгода к нему на длительные свидания ездила невеста с продуктовой сумкой от другой зазнобы. И только забеременев, женщина узнала, что её избранный с гражданством Узбекистана имеет в Самарканде не только жену, но и троих детей. Что интересно, слать посылки и ездить на встречи она не перестала.

Другой зек, «игровой», т. е. увлечённый азартными играми, знакомился и общался со «ждулями» исключительно для слезливых просьб: «нужно двадцать тысяч или меня убьют!» Были и те, кто верили и платили. И снова, и снова, и снова платили.

Но самый денежный куш аферисты срывали на теме УДО (условно-досрочного освобождения). Женщина, что мечтала и верила, ждала и надеялась, строила планы и молилась, где-то за год до освобождения родимого «зекули», начинала копить две-три тысячи долларов на взятку «начальнику-прокурору-судье». После передачи денег «верное дело» всегда срывалось из-за различных форс-мажоров. «С кем не бывает, дорогая, это непредсказуемая Россия, но ты жди, ты только жди, а я совсем скоро, отработаю-заработаю, и заживём бла-бла-бла…»

Однако бывали и курьёзы. В соседней колонии строгого режима прожжённый ловелас умудрился влюбить в себя работницу районной прокуратуры. Когда она ему надоела, и он перестал отвечать на её звонки, а потом и вовсе сменил номер, в колонию нагрянула такая прокурорская проверка, что нелегальную телефонную связь братва потеряла аж на полгода. Отзвуки волнений отразились и на нашем лагере. На всех сходках представители блаткомитета «доводили до мужиков», что разводить на деньги женщин западло, да и чревато бедой для «чёрного» режима. А потому, вы хотя бы «шифруйтесь» получше да не выставляйте фотографии лагеря в соцсети. На том и порешили.

Иногда «зекули» влипали и в более серьёзные переделки. Обманутые женщины подавали в полицию заявления, скрипели шестерёнки следствия, и новый срок по статье «мошенничество» ложился на плечи зарвавшегося афериста.

Но вопреки тем утверждениям, что все зеки – жулики, и любые с ними отношения кончаются бедой, на свете бывают и счастливые исключения.

Мой сосед по бараку, Юра «Улыбка» был достоин своего прозвища. Постоянно весёлый, с хорошо сохранившейся белозубой улыбкой и наивной верой в любовь, он познакомился с женщиной из Москвы старше его лет на десять. Кроме разницы в возрасте у них было огромное расстояние друг от друга и на социальной лестнице.

Москвичка работала начальником крупного швейного производства, жила в собственной квартире недалеко от метро, а на работу её возил личный водитель. У Юры не было ничего, кроме его улыбки и положительных анализов на ВИЧ. И, тем не менее, она его встретила у ворот колонии, увезла к себе, пристроила на работу и, как я знаю из дальнейшего с ним общения, они счастливо прожили несколько лет. Пока смерть не разлучила их.

Другой зек, с пятнадцатилетним сроком и логичным прозвищем «Пятнашка» на седьмом году заключения перестал разводить «ждуль» и на одной из них женился. На момент нашего с ним знакомства его жена родила уже двоих детей и переехала к нему в подмосковный дом.

Ну и, наконец, самая чудесная история - это любовная связь между работницей медсанчасти - стоматологом и бывалым «долгосидельцем» из СУСа (строгих условий отбывания наказания). Тот момент, когда лечение зубов перешло в интимные отношения прямо в стоматологическом кресле охрана пропустила. Администрация спохватилась, только когда девушка забеременела. От неё избавились, уволив задним числом.

Всем на удивление и, возможно, самой девушки, бунтарь из СУСа её не бросил. Он не только взял её в жёны, но и, оказавшись довольно обеспеченным человеком, подарил ей на свадьбу небольшой стоматологический кабинет в местном районном центре. Я бы списал эту историю на вымысел зеков, к коим они так горазды, если бы не рассказы о беспрецедентном случае работников самой администрации. Все, от инспектора до заместителя колонии, что жили в районном центре, не преминули зайти и подлечиться в уже легендарный стоматологический кабинет.

Любовь своё внимание на колючую проволоку не обращает. Ребёнка назвали Мишей.

Тюремная йога


Моё внимание к йоге привлекли два человека. Наёмный убийца из бригады Кингисеппских и шпион из Китая.

Лысый сокамерник с широкими плечами и двенадцатью трупами (только из доказанного) считал себя буддистом и занимался йогой по книжке. Каждое утро до поездки в суд и каждый вечер после.

На мой вопрос, как он может быть одновременно и буддистом, и киллером, сосед без особых раздумий ответил, что убивать он перестанет, но только в следующей жизни.

Днём киллер ездил в суд, я же по его книге осваивал забавные позы. Так моя утренняя растяжка превратилась в ежедневные комплексы асан. Позже буддист получил всего 16 «строгого» и был тому несказанно рад. При очередном переезде он подарил мне книгу по йоге.

Китайский шпион, на этот раз настоящий - охотник за секретами ПЗРК С-300, - был спокоен как камень и в свои пятьдесят обладал телом двадцатилетнего. У него было немало странностей, например он подсчитывал количество своих улыбок за день и вместе с другими данными ежевечерне заполнял ими какие-то таблицы. Но зато китаец мастерски делал терапевтический массаж от пяток до макушки и обладал десятком фолиантов о мужском здоровье. Естественно, на китайском языке. Как-то я спросил его, что нужно делать, чтобы стояк у меня был минимум до 80-ти лет. Надо заниматься йогой, ответил он, и иметь постоянный секс раз в трое суток.

Тема секса на ближайшие годы была для меня закрыта, а потому я решил развить тему йоги. Тем более китаец ежедневно демонстрировал мне её на прогулке. Как при этом раздеваться по пояс и не мёрзнуть в ноябре, он тоже мне подробно объяснил.

В костромском лагере йога согревала меня в карцере. Гулять выводили на февральский мороз «глубоко за тридцать» в полшестого утра. Но уже через год, в бараке отряда, йогой занималась целая группа небезразличных к себе зеков.

В краснознамённой исправительной колонии г. Кемерово карантинная мясорубка перемалывала с хрустом людей круглые сутки. Всё это время я жил в сверкающей шляпке гвоздя на деревянном полу. Многочасовые медитации на блеск определённо помогли мне не сойти с ума от того психологического шока, в коем находился каждый из нас. В течение всех двух недель карантина разнообразные издевательства не приносили мне особый вред, ибо я был вне стен, вне своего тела. И в этом мне помогала йога.

Когда два десятка зеков во весь голос пели гимн России, чтобы заглушить вопли бедолаги за стеной (до смерти, кстати, замученного), не свихнуться и на всё смотреть трезвым взглядом репортёра мне помогала йога.

Когда эти же два десятка человек еле двигались вплотную друг к другу полумёртвой гусеницей в сорокаградусный мороз на прогулке и, при этом, на всех нас были лишь стеклянные от холода тонкие синтетические робы, не замерзать и не болеть мне помогала йога.

Практиковать йогу можно и тогда, когда тебя, например, замотали скотчем с головы до ног и на несколько часов оставили голым на холодном цементном полу. Или тогда, когда сначала разряжают о пузо электрошокер, а потом суют под нос для поцелуя оперской ботинок. Ситуации в "красных" лагерях бывают разные. Разнообразнейшие.

Перед самым освобождением, в качестве наказания, мне выписали "пятнашек" штрафного изолятора общим сроком на восемь месяцев. Сидел в 'одиночке'. Психолог, что ежедневно меня навещал, уходил как можно скорее. Иначе на голову встал бы и он. Инспектора же моему счастью поверили только месяца через два. Но и они не поняли того, что счастье - это не стечение обстоятельств. Это, скорее, волевой акт. И этому тоже учит йога.

Йога – это спокойствие во время угроз, шантажа и избиений. Это возможность рационально мыслить и быстро принимать адекватные решения в максимально возможной для обычного человека стрессовой ситуации.

В конце концов, йога – это здоровье и вечная улыбка внутри и снаружи.

Ом, товарищи, Ом.

Нужен ли адвокат заключённому?


Как правило, люди сталкиваются с тюремным миром неожиданно. Я имею в виду не профессиональных преступников, чей промысел изначально несёт в себе риски заключения, а обычных граждан. Нас с вами.

Да, поначалу родственники бегают по адвокатам, влезают в долги, бывает, распродают имущество в надежде, что… Но вот отгремели судебные прения, вынесен приговор, написаны апелляции, кассации, «надзорки» и полностью выплачен гонорар.

Нужен ли ещё адвокат уже осуждённому человеку? И если да, то зачем?

Я не конечная инстанция, и гарантированных советов не даю. Пишу, опираясь только на собственный опыт и на те наблюдения, что вёл все девять лет своего заключения. Да, адвокат нужен.

Конечно, моё утверждение юристы смогут обосновать более грамотно, со ссылками на кодексы, федеральное законодательство и примеры из своей юридической практики. Соревноваться с ними мне было бы глупо, а потому я просто опишу несколько случаев из своей длительной «командировки» в параллельный мир. А вы делайте выводы.

Случай первый.

В СИЗО Лефортово мой адвокат приходил ко мне не только для сопровождения следственных действий. Благодаря ему мне удавалось «выгонять» на свободу хоть какие-то новости о жизни в абсолютной изоляции. И когда мой сосед по камере вдруг пожаловался на пытки в кабинете следователя, то именно через моё общение с адвокатом правозащитники узнали о беспределе в Следственном Управлении. Я имею в виду конкретную беду конкретного человека.

В глаз я, конечно, получил, но пытки прекратились. По крайней мере над одним конкретным человеком точно.

То есть, адвокат пригодился не только для процессуальных действий.

Случай второй.

После приговора меня этапировали из Лефортово в костромскую колонию. Там, недолго думая, меня посадили в ШИЗО. Якобы я свернул в карантине видеокамеру и меня опознали по бакенбардам. Сначала на неделю. Потом ещё на две. Как я узнал позже, меня собирались признать злостным нарушителем режима и перевести в СУС (строгие условия содержания) до конца срока лишь потому, что я был осуждён по ст. 282 УК РФ (экстремизм). И администрация лагеря воплотила бы задумку в жизнь, не «дотянись» я до своего адвоката.

Так как колония была «чёрной», то я смог прямо из камеры изолятора позвонить адвокату и рассказать ему о своих злоключениях. Уже через несколько дней между начальником колонии и людьми из Москвы состоялся разговор. Адвокат и журналист поведали ему о митингах в поддержку политзаключённых, показали газетные статьи обо мне и, возможно, чем-то ещё, но начальника они убедили. Нет моей изоляции – нет проблем у колонии. Думаю, это был блеф, но он сработал.

Начальник колонии вызвал меня на беседу и взял с меня только одно честное слово. Полгода не выходить под своим именем в интернет. Звучит странно, и я тогда тоже удивился. Но слово я сдержал.

Адвокат пригодился и на этот раз.

Случай третий.

Уже в «красной» колонии г. Кемерово я не раз жалел, что у меня нет адвоката. Он был нужен мне и в карантине, где активисты издевались над нами и, заигравшись, до смерти забили зека. Адвокат нужен был мне и для того, чтоб время от времени не слышать оскорблений в свой адрес от оперативных сотрудников колонии и не допускать избиений ими других осуждённых. (Сам-то я получал «жареных» только от начальника колонии). Пригодился бы мне адвокат и в сотне сотен других случаев.

Как-то раз, один смелый парнишка, не желая терпеть издевательств со стороны «актива», выпрыгнул из окна барака лицом на асфальт. Осуждён он был за экстремизм и, в назидание за инакомыслие, его пытались заставить писать доносы на зеков. Он решил вопрос кардинально.

Пока парнишка отлёживался в медсанчасти, задница одного из зеков вынесла на волю записку. Мои знакомые частенько освобождались «заряженными», только так я и мог «выгонять» на волю новости о происшествиях на зоне. В этот раз наши вольные товарищи   среагировали быстро. Уже через пару дней у ворот колонии стоял адвокат и размахивал корочкой правозащитника. Администрация лагеря напряглась очень сильно. Разборки и попытки выяснить, как «утекла» информация о ЧП длились несколько дней. Но, выписав парнишку из медсанчасти, с подлыми намерениями к нему больше не приставали.

Адвокат снова пригодился.

Подытоживая, я посоветую одно. И дай бог, чтобы мой совет вам не понадобился. У вас ли случится беда или «за решёткой» окажется ваш родственник – помните. Адвокат заключённому нужен. Посещение адвокатом зека хотя бы раз в месяц гарантирует последнему хоть и минимальную, но всё же безопасность. Администрация исправительных колоний, с одной стороны, очень не любит таких зеков и всячески препятствует их общению с адвокатом. Рычагов давления хватает. Но если осуждённый проявит твёрдость и не поддастся на «уговоры» сотрудников, то его хотя бы бить будут аккуратнее, без следов. А то и вовсе пальцем не тронут.

Будете в колонии - не экономьте на адвокатах. 

Часовые от братвы


Покой лагеря стерегут не только охранники на вышках, но и часовые от братвы, они же: «фишкари», «палёры», «атасники».

В каждом отряде есть зеки, как правило, те бедолаги, кто в общее лагерное дело может вложиться лишь личным временем. Распределив на сходке (собрании зеков) график – кому и когда удобнее, - зеки стоят «на фишке» по два-три часа, сменяя друг друга круглые сутки. Основная их задача – следить за передвижением сотрудников администрации по территории жилой зоны лагеря и оповещать об этом свой ответственный участок.

Если кто-либо в форме и при погонах заходит через КПП в жилзону, зоркий «фишкарь» тут-же кричит в нутро барака: «такой-то идёт туда-то!» Напарники «фишкаря» в бараке подхватывают месседж и разносят его по всем секциям общежития.

Как только последний служивый покинет пределы жилой зоны, по всем баракам тут же звучит разноголосица: «В жилке никого!» или, даже: «Ментов в жилке нет!» А значит можно немного расслабиться и достать свой «запрет».

Какая бы ни была погода: ливень, мороз «за сорок» или зябкий предрассветный туман, «фишкарь» всегда на посту и весь во внимании. Стоит отвлечься, задуматься или вздремнуть, то можно пропустить инспектора, а то и, не дай бог, внезапный налёт администрации с обыском. И если из-за этого какой-нибудь осуждённый попадётся с «запретом», то спросят в дальнейшем именно с «фишкаря». Спросят по всей строгости арестантской жизни.

«Спросить» в тюрьме – это не задать вопрос. «Спросить» за что-то — это призвать к ответственности за проступок и наказать, если тот, с кого «спрашивают» не сможет «за себя ответить», то есть разъяснить и обосновать своё действие. Виновнику на сходке пробьют пару ударов в грудь или челюсть, а могут и заставить внести стоимость утраченного в «общак». А так как в «фишкари» идут в основном те, кому платить нечем, то уж лучше потерпеть на часах, «крепануться» в дозоре, но бдительность не терять.

Новоприбывшему зеку, по-первой, бывало, забавно слушать кричалки «фишкарей» в нашем лагере. У многих инспекторов были клички, коими их награждали за те или иные поступки колкие на язык зеки. Сообщать о передвижении сотрудников по имени-отчеству долго и неудобно, фамилии же многих инспекторов и подавно никто не знал. Вот и звучали позывные на весь лагерь: «Палка в шестом!», «Новый опер в жилку!», «Косой в нашу сторону!».

Высокопоставленных сотрудников штаба всегда «пробивали» по их должностям, так как награждать их прозвищами обошлось бы лагерю чересчур дорого.

Но были и такие инспектора, кто когда-то сильно насолил зекам, слишком ретиво проявляя себя при обысках или, например, распуская руки в штрафном изоляторе. Таких «граждан начальников» циничные зеки награждали обидными «погонялами» и, не стесняясь, орали об их передвижении по лагерю во всё горло.

Как-то новенький инспектор, невысокий и хрупкий, решил самоутвердиться за счёт страдальцев в карантине, всячески их гнобя и усложняя и без того их нелёгкую жизнь. Он устраивал внезапные обыски, забирал какие-нибудь совсем незначимые «запреты» - сигарету или пару конфет, мог выключить свет, якобы из-за ремонта проводки и постоянно оформлял «липовые» нарушения на непокорных ему зеков. Вздремнуть в его смену, даже на полу, было невозможно.

За эти «подвиги» зеки прилепили к нему кличку, явно не ограничивая себя излишней скромностью. И когда этот принципиальный сотрудник сопровождал в жилзону, например, работницу бухгалтерии или спецчасти, то в ярости бесился от нахальных криков: «женщина с Клитором в жилку!». Инспектор, придерживая на поясе палку, что есть мочи бежал к общежитию, надеясь если не поймать то, хотя бы, увидеть наглого «фишкаря». Но юркий зек прятался в темноте коридоров, успев сообщить по секциям: «женщина на КП, Клитор бежит к нам!»

За часовыми в бараках периодически охотились и Гашёный, и Чмошник, и Гнилуха, но поймав и наказав одного, десяток других прочифирённых глоток орали их прозвища ещё громче. Однако, к большей части сотрудников зеки относились нейтрально, а то и с уважением. Зазря никого не провоцировали.

Чем бы ни занимался опытный сиделец: играл бы в карты, пил бы самогон или же просто дремал бы в неположенное для сна время – его ухо, словно локатор, всегда в боевой готовности, непрерывно пеленгует «пробивку фишкарей». Бывает, в случае облавы, зеку не хватает буквально пары секунд, чтобы спрятать в тайник запрещённый предмет. Из-за этих двух мгновений и теряют с таким риском добытые и, зачастую, дорогие «запреты». А потому бывалые зеки куда больше ценят работу не «баландёров» (работников столовой) и, даже, не уборщиков, а именно тех парней, что часами выстаивают под дождём, вглядываясь в так всем надоевший пейзаж.

Основная же часть обитателей «чёрных» тюрем и лагерей «висит на расслабухе» и, зачастую, узнают об обыске уже тогда, когда инспектора заходят в секции. Не успевая спрятать «запрет» в тайник или засунув его просто под подушку, расхлябанный арестант скорее всего «запрет» потеряет. Обыскивает администрация профессионально. За халатное же отношение к «запретам» такой зек вскоре ответит на сходке. После крепких ударов он станет внимательнее, и к «запретам» будет относиться с большей аккуратностью. Именно так в лагерях и появляется уважение к работе «фишкаря»-«атасника»-«палёра», именно так и приобретается лагерный опыт.


Новый год в параллельном мире


Новый год зеки любят как дети, и подготовка к нему «за колючкой» начинается задолго до праздника. Конечно, как он пройдёт, всё зависит от местоположения тюрьмы или лагеря.

В режимных заведениях всё строго по распорядку: зекам дают послушать президента, выпить стакан чая с печенькой, и — по кроваткам.

В «чёрных» же местах заключения, где решение по многим вопросам администрация отдала на откуп зекам, любые праздники встречаются поразгульнее да повеселее. Правда, по магазинам за подарками никто не ходит и ёлку в лесу не рубит.

К праздникам весь лагерь гонит самогон.

В каждом отряде есть свой самогонный аппарат. Братва выбирает из мужиков наиболее опытных самогонщиков и «грузит их на дело общего характера», то есть даёт задание, назначает сроки его выполнения и выделяет процент от прибыли.

Самогон в нашем лагере считался «общаковым», то есть принадлежащим казне отряда или лагеря. Свой личный аппарат никто иметь не мог и, как при коммунизме, алкоголь хоть и был народным достоянием, но монополию на его производство имело государство, то есть «блаткомитет» лагеря.

Работа варщика, с одной стороны, была ответственной и многими хануриками почитаемой. С другой же стороны производство было опасным и вредным. Нет-нет, а на бараки налетал «шмон», а за халатное отношение к «запретам» на сходках «спрашивали». То есть, если кто-то из массы мужиков при внезапном обыске попадался с телефоном или заточкой, картами или самогоном, то он не только получал выговор или ШИЗО от администрации, но и пару ударов в челюсть от братвы. В этом-то и таилась опасность профессии. Компенсации же молоком за вредность производства тут не было. На ночных варках мужики спивались быстро.

Схема добычи и дележа народного достояния была такой. Если какой-нибудь зек хотел выгнать к празднику пару литров самогона, то он подходил к «смотрящему» за отрядом и «курсовал» его (ставил в известность) о своей необходимости в самогоне. Так завуалированно спрашивал разрешения. После одобрения затеи, зек нёс варщикам пару килограммов сахара или баклажку с брагой.

То тут, то там у кого-нибудь под койкой стоял тазик с надувшимся от газа пакетом. В нём бродила брага. Для браги в тёмных местах были спрятаны мешки с хлебом. На них росла плесень. В таком лагере каждый желающий мог без проблем стать алкоголиком.

Одна десятина выгнанного самогона уделялась на «общак», а пять процентов забирали варщики. Сколько проб алкоголя ими снималось в процессе готовки могли знать только их сизые носы. Но стоит отдать должное, самогон всегда горел, хоть на вкус и отдавал резиновыми шлангами.

Так как процесс у винокуров долгий, а зеков в лагере под тысячу, а выпить желали все, кроме мусульман, то и спрос на алкоголь был огромный. Можно было, конечно, достать медицинский спирт через «козлов» (зеков, сотрудничающих с администрацией) по 100 долларов за литр, или у самих варщиков купить «нелегалку» втридорога, но и схлопотать по шее от братвы за это можно было запросто. Потому-то лагерь и готовился к праздникам задолго до их начала.

Готовилась к Новому году и администрация. Количество обходов и обысков увеличивалось в разы.

Бывало, после ураганного налёта инспекторов, дворы перед бараками усеивались сухарями, поломанными тазиками и рваными пакетами. Над учинённым бардаком веял аромат перебродившего пойла. Как ни хитри, а груды плесневелого хлеба и литры браги прятать было очень сложно. И всё же, бывалые зеки умудрялись вливать брагу даже в столбы заборов. Готовый же самогон, как правило, просто закапывали поглубже.

Медленно, но верно лагерь наполнялся предпраздничным настроением.

Тоннами «заходила» в лагерь и еда. Магазины ФСИН разнообразием не балуют, москвичей по зонам сидит не мало, и деликатесы они себе «тянут» в продуктовых передачах. Эта тема в «чёрном» лагере тоже целый бизнес.

Специально назначенные братвой люди рыскают по лагерю в поисках свободных лимитов. К сожалению, с воли помогают далеко не всем осужденным. В заключении есть и сироты, и одинокие пенсионеры, и просто всеми забытые люди. Таких-то и ищут любители вкусно поесть. На сирот и бедолаг заказывают продуктовую передачу с деликатесами и, позже, с неё им перепадает блок сигарет, горсть конфет да пачка чая. Все довольны.

Обеспеченных зеков хватает. Есть спрос, братва организует и предложение. Ответственные люди составляют списки желаемого, передают номер вольного телефона для перечисления денег и, уже за забором, другие ответственные люди посещают гипермаркеты и оптом закупают продукты на несколько десятков передач. Маржу между оптом и розницой кладут в карман. И снова все довольны.

Алкоголь закопан, закуска в холодильниках, осталось найти женщин.

Не так уж давно и эта потребность решалась. По рукам зеков ходили каталоги районных шлюх. За хорошие деньги их доставляли к оголодавшим арестантам прямо в комнаты свиданий. Однако, когда после одной из оргий поступило заявление об изнасиловании, бизнес прикрыли. С тех пор утешать зеков ездили только их законные жёны.

Пассивный гомосексуалист на всю зону был один. Что ни праздник – его баулы ломись от шоколада, сигарет и тушёнки. Очередь в десяток зеков постоянно тянулась к занавеске с рюшками. К Новому году тщательно готовилась и Бабетта. В сумке уже лежало несколько пачек разноцветных презервативов. А в бандерольке от любимого она ждала розовый топик и короткие шортики в обтяг.

И вот отгремели последние «шмоны». Столы накрыты, оливье заправлено, самогон откопан. Кто-то уже сбегал к Бабетте. За окнами вечерний сумрак, и в душах детское предвкушение. Вокруг бараков выставлены часовые от братвы — «фишкари». Праздник не нарушит даже случайность.

Днём неожиданно появился начальник колонии. С обходом он пошёл по лагерю: поздравить зеков, погрозить им пальцем, проследить за порядком. Опытный нюх привёл начальника к одной из коек. Под ней стоял тазик с брагой. На удивление зеков, начальник лишь махнул рукой. Дескать, «шмоны» не обнаружили - ваше счастье, празднуйте. От этой милости настроение у зеков подскочило до предела. Однако «фишкарей» возле бараков всё же выставили в двойном количестве.

Телевизоры стоят почти в каждой секции. В некоторых были такие плазменные панели, о которых большинство зеков на воле и не мечтало. На тумбочках между койками, на табуретках и сдвинутых столах разложена снедь, от дешёвой до изысканной. Между одноразовых тарелок высятся пластиковые бутыли с мутной жидкостью. Зеки вожделенно поедают глазами праздничный стол, но крепятся, ждут ежегодный ритуал - выступление Президента.

Наконец-то бьют куранты, и зеки радостно орут, поздравляют друг друга. Поздравляют вместе со всей страной, а они и есть страна, страна с зажатыми в руках бокалами, кружками и стаканами. Страна, что всегда с надеждой смотрит в новый год – вдруг там будет чуточку, но лучше. Больше условно-досрочных и амнистий, меньше злобы и агрессий.

С Новым Годом!

О вреде курения за решёткой


Владелец салона BMW Олег Скорогорбатов в сутки выкуривал минимум пачку сигарет. В дни судебных заседаний, бывало, и две. Из арестантской солидарности с некурящими сокамерниками, дым он выдыхал в вентиляционную решётку над туалетом. Бычки от сигарет выкидывал туда же.

«Упакован» Олег был богато: холодильник, цветной ТВ, дорогие передачи каждые две недели и солидная сумма денег на личном счету в магазине СИЗО. Олег любил заморочиться приготовлением борща на кипятильнике, генеральной уборкой в камере с мытьём стен и потолка или прокачкой спины и ног с привлечением к процессу обоих соседей. Сидел он за контрабанду вот уже как полтора года, и до конца судебного процесса было ещё далеко.

Однажды у Олега кончились сигареты. Ещё не подозревая о беде, он привычно сунулся в сумку, потом в другую и уже через минуту Олег нервно потрошил на койке свои пухлые баулы. Впереди были выходные, магазин не работал, передача ожидалась лишь на следующей неделе. Несколько сигаретных «поломашек» только раззадорили его. Наконец, в полной мере осознав проблему, Олег устроил допрос соседям. Бросая голодные взгляды на их сумки под шконками, он в десятый раз настойчиво уточнял, не спрятали ли они хотя бы пару «пачух» на этап. Поверив им на слово и докурив обломки сигарет, Олег принялся за инспекторов.

Порядок, законы и правила внутреннего распорядка администрация Лефортово чтила и без особой нужды старалась их не нарушать. На просьбы Олега угостить, одолжить или продать ему сигареты ответ был один и тот же: «не положено!»

К вечеру Олега было не узнать. Он то пытался уснуть, чтобы поскорее наступили будние дни, то вскакивал и метался по камере. Но на восьми квадратах с двумя соседями передвигаться было не просто, и Олег принимался долбить в дверь. На очередной отказ он сыпал бранью и вызывал начальника смены. В конце концов, после долгих переговоров и десятков «не положено» он не выдержал, плюнул в «кормушку» и полез к вентиляционной решётке. Думая, что соседи спят, владелец автосалона принялся зубной щёткой выковыривать старые бычки и потрошить из них табак.

Утром он вызвал врача.

Лысый и вечно невозмутимый «Доктор Смерть» молча выслушал жалобы и угрозы Олега, достал две сигареты и положил их на «кормушку». Так же молча и ушёл. Больше, сколько ни требовал врача Олег, тот не появлялся.

Но уже в понедельник вечером Олег счастливо мастурбировал с сигаретой во рту. Под «шконкой» у него лежало про запас 10 блоков сигарет.

В «чёрном» лагере среди костромских болот проблем с «курёхой» не было. Свой «общак» имел каждый отряд, медсанчасть, карантин и даже бедолагам в ШИЗО ежевечерне разгоняли по камерам Приму.

Серёжа курил с пятого класса и предпочитал Мальборо Лайт. Правда, чаще всего имел дело с Явой. Сел он за «гоп-стоп». Как утверждал на следствии – очень курить хотелось, аж кости крутило.

Попав в лагерь, Серёжа быстро убедился, что без поддержки с воли подняться здесь не просто. Нужно думать, шевелиться, заниматься делами «общего характера», нести за что-то ответственность - «наводить движуху», как здесь говорят. Серёжа стал искать варианты.

Поначалу он стоял на стрёме возле бараков, охраняя покой тех, кто пользовался «запретами». Круглосуточно высматривая администрацию и громко предупреждая о её появлении в жилзоне, Серёжа имел полпачки Явы в смену. Но со временем его внимательность ослабла, переросла в халатность и, в последствии, он был сильно бит за несколько «зевков» подряд. Когда же на него повесили ещё и стоимость выбитого при шмоне «запрета», Серёжа плюнул на хорошо оплачиваемое место и ушёл в «корнегрызы».

Работа в столовой среди мужиков зоны считалась несолидной. А ещё и оказалось, что чистить картошку с морковкой трудно и неблагодарно. Ночь среди холодных овощей оценивалась в пачку Примы. Такие расценки Серёжа воспринимал как личное оскорбление и надолго его не хватило и здесь.

Пытался Серёжа играть на сигареты в нарды, но в «день фуфлыжника» еле-еле перевёл дух, отдав последнее. «Падал на уши» новеньким, набиваясь в друзья, но его быстро  вычисляли и посылали куда подальше. Один раз вздумал понаглеть, но тут же схлопотал по уху.

Так Серёжа, перепробовав всё возможное, решился на невозможное. Пошёл к «положенцу» лагеря и изложил ему свою необычную просьбу. Хочу, говорит, перейти в разряд «обиженных». Мыть полы и убираться на улице, но без сексуальных отношений.

Конечно, его отговаривали. И время давали на «подумать», и сигаретами «грели» из лагерного «общака», и даже угрожали склонить Серёжу к тем самым сексуальным отношениям. Но время шло, курёха быстро кончалась, а уборщики из «петушатника», как на зло, постоянно сверкали новенькими пачками дорогих сигарет.

И Серёжа снова пошёл в «блаткомитет». Проявил твёрдость, настоял на своём. Выслушали его доводы, пожали плечами, да и кинули в лицо половую тряпку. Иди, мой. Кури.

На «красной» зоне в Кемерово с табаком у зеков было совсем тяжко. Конечно, среди общей массы полунищих бедолаг встречались и самодостаточные люди, что обеспечивали себя в том числе и куревом. У кого-то хватало силы воли бросить всё более и более дорожающую привычку. Но бОльшая часть молодых осуждённых сидела не только на зоне, но и на родительской шее. Мамы перечисляли на счета любимых детей свои зарплаты, лишь бы они не страдали в неволе. А те и не страдали, закупая мешками сладости и сигареты. Однако сердобольные мамы были далеко не у всех.

В лагере процветало попрошайничество. Как только кто-нибудь доставал в курилке из кармана «сигарчушку», как тут же рядом вырастал малознакомый или вовсе незнакомый тип со стандартным вопросом: «покурим?» Это означало, что человек «столбит» бычок. Сегодня повезло курить тебе, завтра, возможно, тебе придётся докуривать самому. Потому отказывали редко. Бывало, сигарету докуривали двое, а то и трое.

Сёма из небольшого городка Яя унижаться брезговал и никогда ни у кого ничего не просил. Он воровал. В детстве он методично перебирал постельное бельё в шкафу у мамы, выискивая заначку, а в школе обследовал карманы одноклассников в гардеробе.

Взрослея, он учился таскать «без палева» шоколадки из супермаркета, а позже магнитолы из автомобилей. Свои три года общего режима Сёма получил заслуженно и по этому поводу не переживал. Тем более целых три раза он ухитрялся получать условные срока, и к мысли о неизбежности лагеря он попривык. И так же, вполне привычно и без всяких зазрений он ежевечерне шарил в своём отряде по карманам фуфаек в поисках сигарет, конфет и запрещённых зажигалок. Иногда он ухитрялся шмонать даже соседские сумки в каптёрке.

Попался он глупо, как мышонок. На соседней тумбочке так заманчиво лежало несколько сигарет, что в душе у Сёмы впервые шевельнулось подозрение. Интуиция бывалого воришки подсказывала ему, что такие «подгоны» судьбы чересчур сомнительны. Но жадная рука уже стянула одну, а за ней и вторую сигарету. Через пять минут Сёма в курилке взорвался.

Двуногих «крыс» в лагере ловили на самодельные петарды. Естественно, с разрешения местных оперов и под присмотром всевидящих наблюдателей из секции дисциплины и порядка. Металлический наконечник шариковой ручки плотно набивали спичечной серой, аккуратно прятали его внутрь сигареты и оставляли «крысе» на прикорм. Нет-нет, а то тут, то там раздавались громкие хлопки, и неудачливый воришка тут же оказывался в центре внимания. Отговориться получалось крайне редко, так как в «меня угостили» уже давно никто не верил.

Конечно, в «красном» лагере руки «крысам» не ломали и в «козлятник» не выкидывали. Вся зона была «козлятником». Отбуцкают зека в оперотделе, быть может намалюют ему маркером усы на лице, да и переведут в другой отряд пинком под зад.

От громкого взрыва под носом Сёма даже чуток описался. В кабинете у оперов он и вовсе расплакался. Однако после ритуального целования их ног Сёма удивился - ему протягивали нераспечатанную пачку Винстона. Взял он её скорее от испуга.

«Ну-ка, крыска, подписала быстро здесь и здесь, - по-отечески улыбнулся опер». Пересохший язык не повернулся спросить, что за бумаги лежали на столе. Сёма, не читая, подписал. «Теперь, сучка, ты каждый день смотришь, слушаешь и запоминаешь всё вокруг себя, - начал свой инструктаж замначальника оперотдела. – Раз в неделю то, что может быть мне интересно, ты заносишь в точковку и кидаешь её в почтовый ящик возле столовой. Подписываешь её как Андрей М.»

Опер говорил и говорил, но голос сотрудника доносился будто издалека. Сёме казалось, что ему кто-то в уши запихал вату, и он даже помотал головой. В глазах стояли слёзы. Однако прощальную фразу Сёма расслышал великолепно: «Будешь себя хорошо вести - сигареты будут всегда. Вздумаешь со мной играться - трахну тебя! Поняла, шлюха?» Сёма кивнул. Опер заскучал и махнул рукой: «Пошла на х..!»

В новом отряде Сёме понравилось. Завхоз, конечно, предупредил его о том, что если тот снова вздумает крысить, то нос сломают без проблем. Но воришка не испугался. Теперь у него была серьёзная крыша, оперская!

И Сёма энергично принялся за новую, интересную и хорошо оплачиваемую работу.

Казино за колючкой


Лагерь играл столько, сколько существовал.

Для тех, кто ещё на воле дал зарок не садиться в тюрьме за карты, наша игровая зона предлагала огромное разнообразие иных развлечений: шахматы и шашки, домино и лото, волейбол и настольный теннис, ставки на спортивные события и всеразличные пари, кости и, конечно же нарды.

Без банка, то есть без ставок или «без интереса» играли не часто. «Хватит катать вату, давай по-маленькой!» - предлагали в азарте будущие жертвы «невинным» игровым акулам.

«Каталы» на воле, они же «игровые» в лагере - тонкие психологи. Без этого качества не заманить, не развести, не выиграть. Сами не предлагали, не навязывались и проигрывали по-первой столь умело, что и не понять было: фарт прёт или беда подкрадывается.

Для кого-то игра в лагере - это способ скоротать время, для кого-то - развлечение, для профессионалов – источник дохода.

Второй человек в лагере после «положенца» по иерархии чёрного мира - «смотрящий за игрой». На ответственную работу его назначает сходка блатных – за глаза «блаткомитет» - и перед «ворами в законе» за него ручается «положенец» лагеря.

- Кем жил на зоне? – когда-нибудь поинтересуются у такого.

- За игрой смотрел, - небрежно ответит тот.

«Смотрящий за игрой» в каждом отряде «грузит» какого-нибудь ответственного зека в свои помощники. В их обязанности входит записывать – «точковать» - каждую игру на интерес, партнёров и соперников, выигравших и проигравших, размеры ставок и их изменение, сроки выплат и, естественно, сами долги. Но главная их задача - «наводить движуху» или «мутить игру» в отряде. Чем больше игр, тем больше ставок. Чем крупнее денежный оборот между заключёнными, тем солиднее уделяется кусок в «общак» лагеря и тем лучше «греются» страдальцы в штрафном изоляторе, больные в медсанчасти, прибывшие на карантин, убывающие на этап а, временами, и сам «блаткомитет».

Одна пятая часть от любого выигрыша уходит на «воровское», то есть в общак того «вора в законе», кто с воли шефствует над лагерем.

Утаить игру на интерес приравнивается к крысятничеству из воровского общака и жёстко карается блаткомитетом. Тем не менее, находятся смельчаки (или глупцы?), кто жалеет отдавать 20%, как они считают «в никуда», и играют на спички, договариваясь с соперниками об их денежном эквиваленте. Ищейки от блатных рыскают среди играющих, доносят, – «курсуют» - и наказание за утаённые доходы и неуплату воровского налога следует незамедлительно. На общем сходе отряда решившему сэкономить ломали челюсть и «ставили запрет» на игру до конца срока. Жёстко, но эффективно.

Рулончики точковок с результатами игр на узких полосках тонкой бумаги хранят, например, в ладанках на шее. Потерять или, что хуже, отдать её без боя представителям администрации сродни политическому самоубийству. После утери блатного документа следует утеря доверия со всеми вытекающими для арестантской жизни последствиями. На карьере такого горе-помогалы ставится жирный крест.

Основная цель игровой движухи – растормошить кубышки зеков и их родственников на воле. Система устроена так, что как не играй, в выигрыше всегда общак. Если два зека решают сыграть «лоб в лоб», то есть один-на-один в какую-либо игру или, например, заключить пари на исход футбольного матча, то первым делом они обязаны сообщить о своих намерениях смотрящему за игрой или его помощнику в отряде. В обязательном порядке назначается третье лицо, присутствующее на игре и ведущее записи по каждой партии. Возникающие споры разрешает смотрящий за игрой на основе наблюдений третьего лица.

Выиграл партию в нарды или теннис один, отыграл её второй – казалось бы ничья. Ан, нет! С первой партии победитель уделяет 20% по так называемой «шестой колонке» и со второй партии отыгравшийся так же обязан «отслюнявить» должное. В плюсе всегда общак. Игроки решают повысить ставки – снова общак пополнен. Не хочешь проиграть – не играй, но помни: «греть общее» всё равно придётся.

В моём первом лагере крутились большие, по меркам костромских болот, игровые деньги. Карточные проигрыши достигали нескольких сотен тысяч рублей за игру. Но в партиях с высокими ставками участвовали единицы, так как играть по-крупному разрешалось немногим. Стандартный «потолок» ставки, то есть максимально возможный проигрыш составлял всего две тысячи рублей. Проиграл их – выплати, и только потом играй снова. Доказал свою платёжеспособность, хочешь играть со ставками посолиднее – на сходке «игровых» могут поднять «потолок» и до пяти, и до десяти тысяч без проблем. Если игромана хорошо поддерживают с воли или у него есть богатые родственники, то ему могут и вовсе снять «потолок» - играй сколько хочешь, проигрывай от души да плати вовремя.

Срок выплат неотвратим и точен. Проигравшие платят по счетам, а выигравшие уделяют 20% два раза в месяц: 1-го и 15-го числа до полуночи. В эти дни, с горькой иронией прозванные «днём фуфлыжника», должники носятся по лагерю, словно их задницы уже смазаны если ещё не вазелином, то уже скипидаром. Они одалживают и переодалживают, звонят на десятки номеров с одной и той же просьбой: «выручи деньгами», несут барыге вольное шмотьё в залог и на продажу, лишь бы успеть расплатиться к 24-00 и не прослыть «фуфлыжником», что есть человеком, не отдавшим долг. На зонах и в тюрьмах в ходу поговорка «фуфлыжник хуже пидораса», и не на пустом месте она родилась. Отношение к не сумевшим отдать долг резко отрицательное и этот настрой у зеков поддерживается блатными идеологами пуще прочего.

Не можешь играть – не садись!

Коли сел за стол, значит рассчитываешь на деньги. А на них рассчитывает и общак. Не сложно обмануть простачка-лоха-фраера, этим и живут завсегдатаи преступного мира – «без лоха и жизнь плоха», но к недоплатившим в общак подход суровый. Клятвы, мольбы и обещания в расчёт не принимаются – время на уплату было. Из наказания должника сделают назидательный урок для остальных игроманов. На сходке блаткомитета, куда «пригласят» бедолагу, всеми возможными способами с него сдерут хоть сколько-то – общак не должен пострадать. Но на судьбе бедолаги выплата даже всего долга уже не отразится, разве что бить его будут не так грубо. После наказания ФИО нового фуфлыжника доводятся на сходках до всего лагеря и к жизни в «людской массе» он больше не допускается. Этот зек уже не сможет поздороваться за руку с мужиками и, тем более с блатными. Он не живёт на старом месте и не привлекается к делам «общего характера». Он отверженный, и назад дороги нет ни за какие заслуги. Тем не менее, подобные явления – редкость. У кого игрового «потолка» нет или он высок, тот уже доказал свою платёжеспособность и, в крайнем случае, дабы не «плодить фуфло» и не лишиться поступлений в общак, проигравшему помогут перезанять те же блатные. Но этот крюк в теле «игрового» оставит шрам на всю его тюремную жизнь.

Просто же забывшим уплатить – напомнят, и не раз.

Для поддержания интереса к той самой лагерной «движухе», энтузиасты от спорта и чёрной жизни постоянно организовывают какие-либо турниры и соревнования. Лишь только завершится футбольный чемпионат колонии, как тут же начнётся межотрядная битва в волейбол. А одновременно с большим спортом в лагере проведут ещё и турнир по шахматам и нардам. Отшумят одни бои, как тут же завяжутся новые турнирные сетки, и титулы чемпионов одни будут отстаивать, другие завоёвывать. И всем за всё всегда придётся платить, и ещё раз платить, и ещё…

Арифметика проста: у нас было семь отрядов и, например, футбольных команд потому тоже семь. В команде пять человек и стоимость участия команды в чемпионате –тысяча «с носа». Победители соревнования от уплаты «входного билета» освобождаются и, в качестве награды за проявленное мастерство и мужество в костоломной мясорубке получают десять литров самогона. После отчисления доли на «воровское», в лагерный общак поступает больше двадцати тысяч рублей.

Вход в шахматные баталии лагеря – триста рублей. Претендентов на корону набирается до полусотни и, после выяснения отношений, общак пополняется ещё на червонец.

Но самыми смачными статьями дохода в игровой деятельности лагеря – это, конечно же, карты. Новички играют вольными колодами – «стосами» - в дурака, буру, тысячу и двадцать одно. Бывалые «шпилили» в терц, секу, покер и, в основном, тюремными «стосами».

Не державший в руках тюремную колоду карт без инструкций и не разберётся, что в ней что. Вместо всем привычных цифр и картинок, там лишь беспорядочный, на первый взгляд, набор запятых, крючков да закорючек. К чему такая конспирация? Объясняют, будто бы на тюремных обысках чаще забирают именно вольные карты, а на куски картона с непонятными значками внимание не заостряют. И пусть надзиратели давно уж знают, что это за криптография, но тюрьма, но романтика, но блатные традиции… Наивные «первоходы» верят и садятся играть. Привыкнуть к новым картам сложно, нет-нет, да и ошибутся, перепутают, проиграют, возжелают отыграться. Шулера в достатке, общак снова пополнен.

Но если высочайшие ставки были за карточным столом, то никакая из игр не могла похвастаться той яркостью блеска безумных от азарта глаз, как игра в кости. Кубики, они же «зарики», решали судьбы денежных накоплений большинства игроманов лагеря. Так, интернационал ближнего зарубежья и российского юга выяснял отношение, как правило, в нарды.

Нарды – особая страсть прагматичных поклонников ветренной фортуны. Умелые командные действия приносят победу в футболе, чистый разум побеждает в шахматах, холодный расчёт с долей везения срывает карточный банк. И только в нардах зек ловит ту прелесть вольной бурной жизни, где не добиться успеха без благосклонности небес, но и на «голом фарте» далеко не уедешь. И ничто так не характеризует хитрого азиата, ловко подкрутившего кубик и горячего кавказца, заклинающего «зарики», как игра в нарды.

Русские каторжане, в ком издревле живут «авось» и «небось», склоняли головы над деревянным ящиком – «катраном» - и размашисто метали в него пять кубиков из текстолита или алюминия. Эта простая, но безумно азартная игра в «тысячу» или «баландёрку» отнимала у зеков сотни ночей, ввергала их в наркотическую зависимость игромана и опустошала счета их родственников. Круглые сутки тут и там можно было наткнуться на тесные компании – «курочки» - из пяти-шести игроков, жмущихся на табуретках по углам барака и в тумане сигаретного чада мечтающих о редкой комбинации из пяти единиц – верной победе счастливца, сорвавшего банк.

Игра не обходила стороной и ШИЗО.  Желающим поиграть и имеющим что проиграть, вместе с баландой по камерам карцера разносили карточки лото по полтиннику за штуку. Выбрав момент, когда после обеда инспектор уходил в свою «кандейку» подремать, из камеры «смотрящего за крышей» громко оглашали номера вытащенных из мешка бочонков. Там же вели учёт победителей и проигравших, сверяли копии карточек, рассчитывали банк и разрешали возникающие споры. Так страдальцы изолятора пополняли собственный общак и, конечно же воровской.

Для той немалой массы мужиков, что не играла вообще или «катала вату без интереса для общего», существовала лотерея.

Два раза в месяц в добровольно-принудительном порядке зеки покупали кусок бумажки с цифрой – лотерейный билет. Цена ему была сто рублей. Более щедрых или слабых «смотрящий» за отрядом продавливал и на десяток билетов. На общем сходе в секции отряда лотерейки перемешивались в шапке-ушанке и доверенные лица под всеобщее ликование вынимали из «бобра» пять призовых мест. Везунчикам доставалось по литру самогона, а общаку тысяч двадцать рублей. Самогон в лагере был основной наградой в большинстве турниров, чемпионатов и лотерей. Себестоимость его была копеечной – в каждом отряде чуть ли не круглосуточно пыхтел как минимум один аппарат, - и для затратной статьи лагерного бюджета самопальный алкоголь был выгодным призовым фондом. Среднестатистический зек всегда желал расслабиться, снять напряжение, забыться, и в этом ему помогал самогон с привкусом резиновых шлангов.

Небольшая, но постоянная часть отчислений в общак приходилась на пари. Любое спортивное мероприятие – от лагерного чемпионата до мирового, спорщики тут как тут! Жмут друг другу руки, третье лицо разрубает рукопожатие, и горячие болельщики орут перед телевизором, возле бортика футбольной коробки, а то и просто рядом с турником, где худенький узбек пытается провисеть три минуты за пять тысяч рублей. И кто мог знать, что он КМС по лёгкой атлетике? Только те, кто профессионально зарабатывает на пари.

Так, капля за каплей, турнир за турниром, проигрыш за проигрышем и месячные сборы в общак достигали нескольких сотен тысяч рублей. Ничтожество для золотой Москвы, но существенный доход для затерянной в лесах небольшой колонии общего режима, эдакий непересыхающий ручеёк денежных поступлений в океан чёрного «нала» российского преступного мира.

Каста отверженных


В исправительных лагерях и тюрьмах есть закрытое и, в чём-то даже таинственное сообщество. Нет, это не масонская ложа, и в этот «клуб» зачастую вступают против своей воли. Покидают же его только отправившись в иной мир.

Не желая попасть в этот "клуб", некоторые арестанты прыгают в окошко лицом об асфальт или вскрывают себе горло. Другие, бывает, отрекаются от своих идей, взглядов, дают "задний ход" при протестах. Немало и тех, кто вербуется в оперские агенты, а то и сам становится зазывалой в это "закрытое сообщество". Лишь бы не быть ТАМ.

Администрациями большинства тюрем и лагерей активно поддерживается разделение спецгонтингента на касты "здравых" и "не здравых". Тем самым у неё появляется отличный инструмент для запугивания, вымогательств и шантажа.

Петушатник, обиженка, гагры, пидорятник, гарем – у множества названий суть одна. Это каста отверженных, социальное дно тюремной иерархии.

Словно рабы Древнего Египта, «обиженные» лагерей и тюрем выполняют самые тяжёлые и грязные работы. Скрюченные и незаметные, убогие и беспричинно унижаемые, они чистят уличные туалеты, до блеска натирают камерные сортиры, собирают разбросанные окурки, таскают на помойку мусор, пробивают в канализации засоры, таскают неподъёмные тяжести, бегают за улетевшими мячиками, стирают носки, вытирают блевотину, красят фасады и выполняют огромную кучу разнообразных поручений от «смотрящих», завхозов, «бугров» и всяких мелкопоместных командиров. И, конечно же, именно в гаремах обитают мальчики для сексуального удовлетворения озабоченных и не особо брезгливых арестантов.

Заполняться «петушатники» начинают ещё в тюрьме. Практически любой новобранец после знакомства с сокамерниками и вопросов на общие темы, незаметно для него, подвергается опросу (чуть ли не перекрёстному допросу) со стороны бывалых сидельцев. Вроде бы простой разговор, но темы в нём не случайны. И если окажется, что ещё вчера вольный человек допускал на свободе неподобающие тюремному образу жизни поступки, то «уехать в гарем» он рискует в первый же час своего заключения. Пассивный гомосексуализм, практика орального удовлетворения жён и подруг, не говоря уж о серийных изнасилованиях и педофилии – всё это достаточно для решения о переводе новичка в положение «не здравого».

Но если педерасты определяются в «гарем» без скидок на жизненные обстоятельства, то насильникам нынче зачастую дают «скачуху», то есть верят их словам о невиновности. Иногда всё же проверяют: звонят прямо из тюрьмы «терпиле», то есть жертве, уточняют детали, листают дело и ловят насильника на несостыковках, но чаще всего ограничиваются беседой и перечислением определённой суммы «на общак». Это, конечно, если тюрьма «чёрная». В «красной» всё куда проще – или деньги, или вербовка в «гадьё», то есть в ломовую силу администрации.

Вольные рассказы о том, что насильникам за решёткой живётся несладко, а их сроки заключения наполнены страданиями –миф и сказки. Всё зависит от знакомств, от мозгов, от «подвешенного» языка, от наличия денег, от везения и т.д. Лет тридцать назад хватало лишь самого наличия «стрёмной» статьи, чтобы насильника «опустили», тем самым определив его в «петушатник». Но беспредел 90-х, «красные» тюрьмы 2000-х, коммерция в старой блатной идее, ментовские подставы с якобы изнасилованными проститутками кардинально изменили отношение к «стрёмным» статьям уголовного кодекса.

Сейчас уже не удивительно встретить в тюрьме «смотрящего за хатой» со статьёй насильника. «Подстава!» – заявит он. – «По мне вопрос поднимали, и такой-то Вор решил так-то. Вопрос убит, я при общих делах».

Нынче только дурак честно признается в половом преступлении. Выражение «мусорская подстава» — это тот волшебный пароль, что дарует негодяю право на спокойную жизнь в течение всего его срока.

Тянутся дни в изоляторах, стучит колёсами этап, мелькают годы в лагерях - «гарем» же неизменно полнеет, затягивая в себя неудачников, извращенцев и довольных жизнью гомосексуалистов.

Один заигрался в карты, не отдал долг – «двинул фуфло», - поддался на уговоры тюремных «акул» и расплатился минетом под обещание молчать об инциденте. А утром по тюрьме идёт «курсовка» о новом «петушке».

Другой, бывает, от страха или по глупости скроет своё «стрёмное» прошлое, «засухарится», как здесь говорят. Но ненадолго. Рано или поздно о таких узнают, и «рассухарённый» зек рискует поплатиться не только своим здоровьем, но кое-где и жизнью.

Третий, особо робкий и симпатичный малыш, поддастся на разводку прожжёных зечар в камере, даст уговорить себя на помывку полов и стирку чужой одежды. Потом встанет на постоянную чистку туалета, а чуть позже и жить к нему переедет. Начнёт отдельно от всех кушать, а там и шаг до «обиженки». «Не против?» - поинтересуются у него. А как тому быть против, если его уже чуть ли не пользуют, словно девчонку. Пробьют ему ложку, чтоб не перепутать и, если никто не заступится – а такое в тюрьмах редкость, - кинут ему в лицо туалетную тряпку, «загасят». Всё, приехал. Добровольно.

Попадают в «гаремы» и по-беспределу. Людей ломают на допросах, выбивают «явки с повинной» в специально устроенных для этого «гадских» камерах, вымогают в некоторых лагерях деньги и просто глумятся от скуки. И если жертва не идёт на сговор и уступки, проявляет силу воли, то беспредельщики могут и заиграться, да ещё и на видео снимут «палку в жопе», а то и член во рту – принимайте «гребешка». Жалко человека, не сломали его, а тюремно-лагерную жизнь испохабили. Провести весь срок ему придётся в «обиженке». К сожалению, всё чаще и чаще беспредел в российских зонах побеждает вольнолюбивых людей. А «отшептать», то есть пересмотреть статус зека на блатной сходке могут даже от обливания мочой (дескать яблочный сок был), но только не от изнасилования.

Оттого многие осужденные, столкнувшись с жёстким принуждением, подписывают требуемое, отрекаются на видеокамеру от своих идей, становятся на должность активистов, а то и оговаривают невиновных. Редкие зеки успевают вскрыть себе вены, разбить об стену голову или выпрыгнуть в окошко. Но, чаще всего, не помогает и это – лишь даёт им отсрочку. Спасти человека может внимание независимых правозащитных структур, но до них, бывает, так сложно дотянуться из параллельного мира.

Никотиновая зависимость и героиновый опыт, страх перед голодом и физической болью, тоска по комфорту и желание побыстрее выйти на волю нередко толкает слабых духом людей в оральный грех. Выбор у них небольшой: или удовлетворение оперотдела еженедельными доносами, или ублажение спецконтингента ежевечерними отсосами. При любом варианте сигареты с чаем «на бауле» будут. А практика обеих схем плодороднее вдвойне. И если у какого-нибудь розовощёкого паренька нет денег и поддержки с воли, крутиться и содержать себя он не умеет, а без курёхи кости ломит, хоть бычки собирай, то и подумает он: «А почему бы и нет?». «Обиженные» на зонах живут неплохо, работа хоть и грязная, но за уборку днём и секс ночью платят не только сигарчухами, но и сладостями. Пораскинет мозгами такой умник, да и пойдёт к блатным на поклон, брать «добро» на мытьё полов. Те, конечно, для проформы его поотговаривают, даже табачком из «общего» снабдят, но хороший уборщик – это «дефицит» и свежее мясо. Глядишь, и спустя некоторое время «слабый на покурить» всё же добивается своего. Длинные очереди с пачками сигарет ему обеспечены вместе с гепатитом, сифилисом и ВИЧем.

Сами себя «обиженные» делят на три категории, на три степени «загашенности». На три кружки. Те несчастные, кто попал в «петушатник» случайно, например, отпив из стакана уборщика или будучи по-беспределу «опущен» в кабинете у оперов - это «первая кружка». Некоторые из них, сильные духом, до конца срока не признают себя «обиженными» и потому не прикасаются к половым тряпкам, не чистят туалеты, кушают в одиночку и не чифирят с другими «гребешками». В строю такие стоят немного в стороне и уж точно не становятся гомосексуалистами, по крайней мере добровольно. 

«Вторая кружка» — это те, кто брал в руки тряпку, но не брал в рот член. В «гаремах» таких большинство, и это так называемые «нерабочие гребешки». Они драют полы везде, кроме туалетов. Некоторые из них стирают блатным носки, другие красят фасады бараков, третьи выполняют какую-нибудь тяжёлую работу. За ними не приходят любители оргий, но и живут «вторые кружки» небогато.

Самые же зажиточные, но и самые бесправные – «третьи кружки». Это «рабочие» педерасты: случайно затянутые в омут членососы или, ещё с воли, пассивные гомосексуалисты. Пить чай с ними не садятся даже их соседи по «гарему». Но из-за своей малочисленности спрос на «рабочих» всегда повышен. Если зимой в уличном туалете вырос сталагмит из дерьма, они берут лом и идут с ним воевать. Если зек наблевал – «рабочий» с тряпкой тут как тут. Пахнет на «дальняке» мочой – бьют ответственного за «дальняк» пидораса. И в любой момент «рабочего петушка» может забрать с собой озверевшая от алкоголя компания извращенцев и пользовать бедолагу хоть круглые сутки.   

Однако, за большую часть их услуг с «обиженными» расплачиваются довольно щедро. А так как курить и чифирить «третьи кружки» могут только с равными, то и баульные запасы у них растут каждый вечер.

И всё же межродовая классификация в «гаремах» никому кроме самих «петухов» не интересна. Для обычного мужика из массы осужденных «пидор и есть - пидор». Редко, кто проявляет к отверженным жалость или сочувствие, о понимании или желании чем-то помочь и речи быть не может – «западло», да и своих проблем по горло. Если бы в российскую тюрьму попал Христос, то в своём стремлении помыть отверженному ноги, Он уехал бы в «гарем» в первый же день.

Само по себе наличие в тюремной иерархии низшей касты помогает возвыситься всяческому ничтожеству. Бывает, что задеть обидным словом занятого работой уборщика для мимо проходящего упыря становится необходимым ритуалом. И для такого человека отсутствие «обиженных» было бы настоящей катастрофой, ведь тогда на дне оказался бы он сам. Но благодаря арестантским понятиям уже само то, что он «здравый» повышает самооценку и создаёт иллюзию успешного лагерного существования.

И только бывалые зеки знают, что «обиженные» - это важные шестерни лагерного механизма. Потому старожилы и не скупятся на чай с сигаретами для них. Не будь уборщиков, зоны гнили бы в отходах, как задыхаются европейские города во время забастовок коммунальных служб. И если бы из лагерей по сказочной амнистии освободился бы разом весь «гарем», то «блаткомитет» тут же бы учредил новый, хоть и из мужиков. Убираться-то самим зачастую не по рангу. Вот и копошатся в лагерях невидимые туристическому глазу мураши: моют, чистят, ремонтируют, стирают, подметают, белят, красят – творят настоящую, пусть и немногими, но действительно уважаемую работу. Работу отверженных.

Патриотизм


Рыжий, и, как назло, чуть косоглазый парнишка с трёхлетним сроком за украденный телефон подошёл ко мне и спросил:

- Какую мне книжку почитать?

- А зачем тебе, - удивился я.

Он подумал секунду и, похоже, принял решение:

- Пора начинать умнеть…

Ему восемнадцать, приехал с «малолетки» и в лагерной школе учится в классе девятом или, даже, восьмом. Но подошёл ко мне, а не к учителю. Приятно.

- А что ты читал в последний раз? – спросил я.

- Не помню, давно было, - признался он, - Но сейчас хотел что-нибудь полезное и для души…

Полезное для души. Что тут долго думать?

- Достоевский. Преступление и наказание.

- Интересно?

- Пойдёт.

Прошла неделя. Встретив рыжего, я поинтересовался:

- Ну что, нашёл Достоевского?

- Я пошёл в библиотеку, - принялся рассказывать тот, - а мне и говорят: скоро девятое мая, по распоряжению замполита мы выдаём книги только про войну. А Достоевский про войну? Нет! Пошёл качать вопрос в отдел безопасности.

- Брать добро на «Преступление и наказание»?

- Типа того, - усмехнулся рыжий, - Но в безопасности махнули рукой: Да это херня, а не книга! – говорит мне сотрудник, - Я сам как-то начал её читать и не осилил. Херня!

- И что, не дали? – спросил я.

- Не-а, - помотал он головой, - я взял «Сталкера». По компьютерной игре, классная книжка, про монстров!

- Ясно…

И правда, девятое мая – это про сталкеров и монстров.

Советы бывалых

«Разбитый» год уже давно в прошлом. Намедни я смёл в утиль и осколки полугода. До конца чересчур тягучего путешествия остались «шалпешки». Сижу я долго, но так и не выяснил, что это такое – «шалпехи». Здесь, в Сибири, это что-то совсем мелкое.

Если на одной ладони представить полторы сотни дней до финиша, то на другой их окажется три тысячи от старта. От такого сравнения меня накрывает приступ блаженства.

Пульс пророчит: «скоро-скоро-скоро», и краски вдруг ярче даже там, где всё сплошь серое.

Я шучу и заигрываю с миром, но хмурый лагерь уверен, что я глумлюсь и насмехаюсь. Возможно, он и прав, и я действительно разучился по-человечески шутить. Но мне радостно, и я делюсь счастьем даже с толстыми воробьями возле столовой. А ведь ещё недавно я присматривался к ним и размышлял о гриле с ломкими хрустящими косточками. Ближе к вечеру возбуждение обычно стихает, и я снова один на один с памятью.

Не могу сказать, что годы пролетели и «срок пыхнул». Бывает, я думаю, что кроме тюрьмы у меня больше ничего и не было.

Старая вольная жизнь сейчас мне кажется чем-то надуманным. Так я вижу своё детство. Из памяти всплывают картинки, сценки, события, но я разглядываю их как марки в старом кляйсере. Моё? Может быть. Но не факт. Если не цепляться за уверенность, что это был я, то вполне можно представить, что это был и кто-то другой.

Так и с моей дотюремной жизнью. Да, я помню, у меня были и жена с дочерью, и родители с сестрой, и друзья с работой. Вроде бы…

Я даже помню свой последний секс в ночь перед арестом. Как будто бы…

Моя ли это память?

Если «расслабить» ум и созерцать не думая, перестать «знать» и «верить», то я легко могу поймать ощущение, будто ничего из прошлой жизни со мной никогда не случалось. А были только тюрьмы, этапы, лагеря.

Я привык к баланде и робе. Стал неотделимой частью решётчатого мира, и все резервы моей памяти отданы под тюремно-лагерные события.

Как-то я перелистывал три пухлых фотоальбома, всматривался в родные лица и пытался узнать во взрослой девочке свою дочь, как вдруг у меня появилось чувство, будто я разглядываю потёртый глянцевый журнал.

Я порвал все фотографии.

В мешке с клочками городов мелькали чьи-то улыбки, кто-то пытался мне подмигнуть. За мной будто подглядывало прошлое.

Я завязал его в узел и отнёс в огонь.

Когда я выйду, то встречу и слёзы, и смех, и будет всё это уже настоящим, «сегодняшним». А сейчас моя вчерашняя жизнь лишь собирает пыль и крадёт моё время.

Я – зек. Семь тюрем и пересыльных централов, полгода этапов и два кардинально различных друг от друга лагеря. И почти девять лет отсидки. Приключений на пару толстых книг. Но кто их будет читать? Все знают, что попасть в тюрьму может каждый. И все уверены, что если это и случится, то с кем угодно, но не с ними. Кому и когда был нужен чужой опыт? Своя жизнь, своё минное поле.

Но когда-то, в самом начале моего тюремного путешествия я жадно слушал рассказы арестантов и внимал их наставлениям. Не хотел обжечься там, где шрамы от ожогов получали тысячи.

И правда, идти по вымощенной дороге куда проще, чем протаптывать в незнакомом лесу собственную тропинку. По-первой даже кажется, что не только проще, но и безопаснее. Однако, далеко не все советчики знают, о чём они говорят, ибо сами не видели и не бывали, но от кого-то что-то слышали. А заботливо утоптанные дорожки в этих местах частенько кончаются тупиком, обрывом, а то и охотничьей ямой с кольями.

Местные прохиндеи чуть ли не за руку готовы вести зелёных и, желательно обеспеченных «фраеров» по извилистому «шоссе в никуда». Позже, правда, выясняется, что услуги проводников с волчьими глазами были бесплатны только в одну сторону. Выбраться же из бурелома навешанных обязательств самостоятельно и без потерь получается не у каждого. Вовремя сообразив куда меня ведёт наезженная колея, я отказался от дружбы с прожжёнными сидельцами, и принялся налаживать свою и только свою тюремную жизнь.

Но и копить советы действительно бывалых зеков я не перестал. Ведь если выживший сапёр советует не ходить тут и там хотя бы босиком, было бы глупо к нему не прислушаться.

Десятки людей с большими и очень большими сроками отсиженного готовы делиться своим опытом. Если, конечно, суметь их разговорить. Иногда мне кажется, что подозрительнее зека может быть только глубоко внедрённый разведчик. Но если он всё же начнёт откровенничать, то тут только успевай запоминать сюжеты.

Последние несколько лет я провожу здесь эдакий соцопрос. Это не тест и не череда вопросов, а, скорее, постановочная сценка. В качестве участников я выбираю среди долгожителей лагеря более-менее вменяемых, в чём-то значимых и кем-то уважаемых людей. Найти таких среди массы «невминот» совсем не просто. Казалось бы, вот он, неплохой человек, но ещё не так давно душил и насиловал, а когда случайно задушил, то продолжил действо... Ну а что, говорил он, как живая ведь была, ещё тёплая…

Таких я хоть и опрашивал, но не записывал. Особенно если замечал в глазах тот самый блеск…

Вычислив всё же достойного респондента, я просил его представить следующую ситуацию:

Близкий человек – друг или родственник – попадает в тюрьму. Что поделать, влипнуть может каждый.

Этот случайный пассажир никогда не вращался в кругах тех, для кого тюрьма – дом родной. Как и не общался с теми, для кого тюрьма – работа. Он ничего не знает о жизни за решёткой. Впереди – неизвестность, а внутри лёгкий мандраж быть избитым или изнасилованным. Конечно же, обычному человеку в таких ситуациях всегда боязно, но чуть-чуть любопытно.

Он стоит перед дверью своей первой камеры. Что за ней? Что его ждёт? Драться с первых же минут или разговаривать? А если слаб? А если на язык не мастер?

Прогибаться или подавлять? Воевать или договариваться? Или сразу сдаться?

В памяти мелькают кадры из дурацких фильмов о тюрьмах. И во рту сухо.

Но у того, с кем я играю сценку, есть возможность помочь близкому человеку, подсказать ему верный ход. Уберечь от глупых ошибок. В театральной миниатюре я, как режиссёр, допускаю, что эти двое могли бы ненадолго встретиться. И у бывалого арестанта есть несколько минут для передачи своего опыта. Эдакий тюремный Wi Fi. Лимит траффика – три коротких фразы, а то и слова.

Три совета.

Я всегда прошу своих подопытных не спешить с ответом. И не отделываться от меня заезженной классикой: «не верь, не бойся, не проси».

Не верить всем без исключения могут только разочарованные в жизни циники. Повернуться в бане голым задом к незнакомцу всё равно придётся, а доверять соседу с верхней шконки вынужден каждый зек. Энурез встречается.

Любое живое существо с развитой нервной системой чего-нибудь, да и боится. Посоветовать не бояться, это как посоветовать не моргать. Другое дело, как именно конкретная личность преодолевает свой страх и чем готова поступиться ради спокойствия, пусть и временного. Одни, боясь высоты, прыгают с парашютом, другие – живут на первых этажах.

Просить же кого-то о чём-то не зазорно в принципе. Бывает, просишь передать соль за столом. Случается, просишь перестать хамить за миг до удара. Попросить – не означает себя обязать. Просить или требовать – следствие воспитания, а не принципов. Культурное общение в тюремном мире приветствуется даже больше, чем на воле. Да и попросить уважаемый человек умеет так, что отказать ему невозможно. Этому следует учиться.

Отсидев лишь год и вообразив себя знатоком, я писал: «не верь, не бойся и молчи». Теперь я, пожалуй, оставил бы только последнее. Не болтай! Способность хранить чужие секреты или, хотя бы, не разбалтывать случайно услышанные ценилась всегда и везде. Однако в наше время эта добродетель дефицитна даже в тюрьме.

Впрочем, среди моих личных советов тому новичку, что с «рулетом» подмышкой стоит перед ржавыми «тормозами» неизвестной пока «хаты» были бы другие, более важные слова.

Уже опросив десятка два респондентов с синими перстнями на пальцах, я обратился с таким же вопросом и к себе. Какой бы я дал совет, встреть я сам себя восемь лет назад? И смог бы я прежний понять себя нынешнего?

Во времена моих поездок на судилище, я познакомился с уважаемым в тюрьме человеком. На вопрос о неизвестной мне лагерной жизни, он посоветовал мне: «Живи кем живёшь и действуй по обстоятельствам».

Тогда мне его слова показались пустой банальщиной. Отмазкой от конкретики.

Сегодня же я понимаю, что это один из лучших ответов на глупые вопросы новичков.

В огромном разнообразии российских тюрем двум одинаковым ситуациям не сложиться в принципе. В каждом лагере свои устои, схожие в общих чертах, но различные в частностях. Темперамент у каждого человека оригинален и неповторим. И в одних и тех же условиях разные люди и вести себя будут по-разному. То, что для одного будет уроком, для другого может стать катастрофой.

Притворяться же и строить из себя кого-то иного не стоит даже пробовать. Местные «акулы» быстро раскусят актёра. Время сорвёт маски, и тот, кто пытался обмануть мир, будет миром и наказан.

Но если я всё же рискнул бы что-то сам себе посоветовать, то сегодня я сказал бы:

1. Не надейся;

2. Живи мгновением;

3. Развивайся.

Понял бы я наказ из будущего? Скорее всего разочаровался бы, как и после разговора с «авторитетом». Но будь у меня побольше времени на общение с собой, я попросил бы «разжевать»

Надеждой жив человек, утверждал бы я тогда.

Надежда его и убивает, добавил бы я сейчас.

Люди надеются на адвоката. Позже они надеются на судью. Потом на председателя Верховного Суда. На амнистию. На условно-досрочное. На чудо. На Бога.

Люди надеются, что их жёны дождутся и что родители будут живы и здоровы. Что когда эти люди выйдут на свободу, всё будет как прежде.

И с каждой неоправданной фантазией, с каждой лопнувшей надеждой волосы всё белее, нервы всё тоньше, сердце всё чаще и больнее.

Слепая, ничем не подкреплённая надежда зачастую приводит к разочарованиям. И чем чаще люди на что-то надеются, тем больше в их жизни неосуществлённых желаний. И тем легче их настигает депрессия.

Здесь же, затяжная апатия равнозначна смерти.

Проблемы отдельного зека никому из окружающих не интересны. Тут у каждого своя коллекция бед. И потухшие глаза живущего по инерции человека, его кровь из вен в туалете вряд ли у кого-нибудь вызовут сочувствие. Редкое товарищество ещё может чем-то помочь, но оно здесь и правда редкое.

Не надейся, а действуй! Прочь бесхребетные сопли: «надейся на лучшее, готовься к худшему…», что за шизофрения? Не надейся вообще ни на что! Но делай всё, чтобы добиться наилучшего. Я проговаривал себе тысячи раз и продолжаю повторять – будь благодарен за всё, что приходит, но не сиди на заднице, а шевелись и добивайся! Вот, что я вкладываю в слова «не надейся».

Именно так можно избавиться от фальшивых ожиданий и предотвратить опасные разочарования. Стоит сегодня в моём сердце зародиться малейшей надежде, хоть всего лишь на хорошую погоду, как я тут же вгоняю в неё осиновый кол осознанности, улыбаюсь тучам и приветствую дождь.

И пока я, молодой и наивный, размышлял бы над изменами порочной надежды, из будущего пришёл бы второй совет.

Живи мгновением.

Научись чувствовать тот момент, постарайся насладиться той секундой, что проживаешь здесь и сейчас.

Очутившись в тюрьме, я непозволительно долго грустил о прошлом. Я мечтал вернуться в тот день, когда ещё мог бы что-то изменить и предотвратить. Потом меня стал беспокоить день завтрашний. И с каждым изменением на воле моя тревога росла всё больше. Я фантазировал о том, что когда-нибудь всё станет на свои места и не заметил, как сам своё место и потерял.

Я был глупым.

Жизнь скользила мимо, я её не замечал. Рядом со мной появлялись интересные люди, происходили забавные события – я же бродил в своих лучших временах и мечтал о ещё более лучших.

Эта прострация довольно-таки обычна для рядового человека, неожиданно попавшего в тюрьму. Некоторые персонажи умудряются пробыть в ней весь свой срок. Но  для самого себя я пожелал бы как можно скорее выбраться из мира грёз и фантазий. Жизнь невозможно поставить на паузу и запустить её после освобождения. Она знай себе идёт и идёт.  Нам же только и остаётся, что извлечь из тюремной жизни полезный опыт.

Как только я осознал эту мысль, подсмотренную в умной книге, то вообразил себя репортёром в длительной командировке. Игроком реалистичнейшего тюремного симулятора. Окружающий мир вдруг стал мне любопытен, и я начал учиться жить в настоящем. Я завёл дневник. Со временем пришло и понимание: умея жить мгновением, можно быть счастливым и в аду.

А чтобы интересная жизнь была ещё и полезной, необходимо постоянно развиваться. Использовать любую ситуацию, каждое знакомство, все мгновения настоящего для физического, психологического и духовного развития.

То тут, то там я только и слышу: «тюрьма съела годы», «разве это жизнь? Вот выйду, там и заживу», «кусок жизни пыхнул впустую». И самое дрянное, что я мог бы сделать — это пополнить армию нытиков о просранной жизни. Четверть прожитого в сортир? Хрен мне в глаз, если я это допущу!

Гимнастика, растяжки, турник, йога, английский, шахматы, журналистика, книги, риторика, стилистика и даже автослесарка со швейкой – любая возможность учёбы должна быть использована. Я постарался вплотную загрузить делами годы своего заточения. Даже время на сон я использую, тренируя способность к осознанным сновидениям.

И пусть мои планы ненадёжны из-за штрафного изолятора, массового избиения или банальной лени, пусть я сейчас от всего зависим, но я стараюсь развиваться хоть на каплю в день. Так и только так я не пожалею о проведённых в тюрьме годах, не посчитаю их вычеркнутыми из жизни. А если мне и пришлось мно