КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 591787 томов
Объем библиотеки - 897 Гб.
Всего авторов - 235506
Пользователей - 108197

Впечатления

Serg55 про Минин: Камень. Книга Девятая (Городское фэнтези)

понравилось, ГГ растет... Автору респект...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Бушков: Нежный взгляд волчицы. Мир без теней. (Героическая фантастика)

непонятно, одна и та же книга, а идет под разными номерами?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Велтистов: Рэсси - неуловимый друг (Социальная фантастика)

Ох и нравилась мне серия про Электроника, когда детенышем мелким был. Несколько раз перечитывал.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
vovih1 про Бутырская: Сага о Кае Эрлингссоне. Трилогия (Самиздат, сетевая литература)

Будем ждать пока напишут 4 том, а может и более

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Кори: Падение Левиафана (Боевая фантастика)

Galina_cool, зачем заливать эти огрызки, на литрес есть полная версия. залейте ее

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Влад и мир про Шарапов: На той стороне (Приключения)

Сюжет в принципе мог быть интересным, но не раскрывается. ГГ движется по течению, ведёт себя очень глупо, особенно в бою. Автор во время остроты ситуации и когда мгновение решает всё, начинает описывать как ГГ требует оплаты, а потом автор только и пишет, там не успеваю, тут не успеваю. В общем глупость ГГ и хаос ситуаций. Например ГГ выгнали силой из города и долго преследовали, чуть не убив и после этого он на полном серьёзе собирается

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Берг: Танкистка (Попаданцы)

похоже на Поселягина произведение, почитаем продолжение про 14 год, когда автор напишет. А так, фантази оно и есть фантази...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Интересно почитать: Как использовать VPN для TikTok?

Вся пани Иоанна. Том 1 [Иоанна Хмелевская] (fb2) читать онлайн

- Вся пани Иоанна. Том 1 (пер. Любовь Владимировна Стоцкая, ...) (а.с. Все произведения о пани Иоанне в двух томах -1) 12.31 Мб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Иоанна Хмелевская

Настройки текста:






Иоанна ХМЕЛЕВСКАЯ Вся ПАНИ ИОАННА Все произведения о пани Иоанне в двух томах Том 1

Клин клином

У меня это с детства (Беседа с Иоанной Хмелевской)

– Начнем с того, что в этом разговоре мне будет труднее, чем Вам, – откровенно говоря, мне Ваши “детективы” очень нравятся. На мой взгляд. Вы в нашей стране – единственный достойный ученик (ученица?) Раймонда Чандлера...

– Я очень люблю Чандлера, читаю его с удовольствием, но отнюдь не считаю себя его ученицей. Чандлер ставит во главу угла интригующую загадку, пишет для того, чтобы читатель испытал эмоциональное напряжение, я же пишу для увеселения сограждан.

– Но повесть, даже детективная, не может быть оторвана от жизни. Читателю частенько бывает не до смеха...

– Чихала я на исторические деяния. С тех пор как человек слез с дерева, у него возникла потребность смеяться. И я хочу эту его потребность удовлетворять...

– Каким образом становятся детективными писателями?

– Не знаю, как становятся. Пишешь себе, вот и все. Только я ведь пишу не классические детективы, я писатель-юморист. У меня это с детства. Первую повесть я начала писать, когда мне было лет десять, и, конечно же, ей полагалось быть детективной. Я, правда, не помню, о чем там шла речь. У меня всегда наблюдалась склонность к графомании.

– А когда к Вам пришла идея зарабатывать писательством ?

– Мне такая идея вообще не приходила! Я была нормальным человеком и зарабатывала как все нормальные люди, работала архитектором в проектном бюро, вполне приличное занятие. Но еще и писала... У меня была уже готова половина “Клина”, когда знакомые посоветовали мне его издать. В издательство “Чительник” меня порекомендовал Мариан Эйле.

– Неплохая рекомендация! Не каждый, кто отличался склонностью к сочинительству, был знаком с Эйле...

– Я с ним не была знакома. В шестидесятые годы Мариан Эйле состоял главным редактором еженедельника “Пшекрой”. А я очень любила “Пшекрой”. И когда узнала, что Эйле приехал в Варшаву, – а “Клин” к тому времени был уже готов, – я решила дать ему эту повесть на отзыв. Позвонила и договорилась с ним о встрече. Эйле жил в гостинице, в какой-то из этих шикарных, то ли в “Европейской”, то ли в “Бристоле”, повесть взял и в тот же день, где-то около полуночи, позвонил и сказал, что да, стоит печатать. А потом позвонил в “Чительник” и сообщил, что к ним скоро придет одна чокнутая .. Меня он, кстати, тоже подготовил к первому моему визиту в издательство. Посоветовал одеться как можно хуже. Это для того, чтобы редакторши не заподозрили протекции на почве личной симпатии. Ну я и принарядилась. Старые сандалии на босу ногу, юбка с оборванной прошвой, а в руке сетка с продуктами: обычная такая авоська с петрушкой, хлебом, картошкой. Произвела очень хорошее впечатление. Повесть приняли и напечатали. А если серьезно, с добрым чувством вспоминаю всех сотрудниц из той первой моей редакции. Ко всем моим книгам, начиная с первой, они относились критически, но это была очень милая критика, она стимулировала совершенствовать написанный уже текст. Мне в общем-то повезло...

– Ответьте, пожалуйста, на такой вопрос: как пишутся детективы, откройте тайны ремесла...

– Я не знаю, что такое “ремесло”. У каждого профессионального писателя наработаны свои навыки. У одного есть “норма”, и он ежедневно, в определенное время, выдает сколько-то там страниц, другой пишет когда Бог на душу положит, а кто-то еще садится писать лишь тогда, когда у него уже все продумано – от названия до последней страницы. Я пишу то, что вижу. Возможно, потому, что думаю я только образами. Передо мной возникают образы, явственно, как на экране...

– Когда Вы впервые соприкоснулись с литературой?

– Мне повезло еще в раннем детстве. Когда мне было четыре года, меня насильно научили читать – от отчаяния. Я настырно домогалась, чтобы мне читали “Сказку о Железном Волке” – изо дня в день, без роздыху. Никто такой муки вынести не мог, потому что я знала ее наизусть и не допускала ни малейшего отклонения от текста, так что ничего не оставалось, как научить меня грамоте, чтобы я сама наслаждалась этой осточертевшей всем сказкой; Ну и, конечно, научившись читать, я больше в руки ее не брала и понятия не имею, о чем она.

– И что Вы читали потом?

– Все, что попадалось на глаза. Я была читающим ребенком, в куклы не играла. Благодаря этому, заранее перечитала всю школьную программу, не успев потерять интерес к включенным в нее книгам. Оккупацию я провела в интернате у сестер Воскресения Христова и однажды получила двойку по польскому языку. О чем-то думала во время объяснения и ни слова не слышала, а с учебниками сами понимаете, как тогда обстояло. Сестричка отчитывала меня с пафосом: “Деточка, – сказала она, – идет война. Как может польский ребенок отлынивать во время оккупации от изучения польского языка?!” Задела она меня за живое, и с тех пор я грамматику знаю назубок. А после войны, в гимназии Королевы Ядвиги, историю преподавала гениальная историчка, Гизелла Гебертова, которая требовала от нас ответов на безукоризненном польском языке. Стоило это нам адских мук, зато принесло свои плоды.

– Тогда почему же вы решили изучать архитектуру, а не полонистику?

– Считала, что литературу, историю литературы можно изучить самостоятельно, в свое время. С архитектурой дело другое, да и нравилась мне эта профессия.

– И все-таки архитектурой Вы не занимаетесь?

– Но очень долго занималась. Работала в очень славном проектном бюро, которое было подробно описано во второй моей повести, “Все мы под подозрением”, и которое впоследствии обанкротилось. Единственный в Польше случай с банкротством государственного предприятия. А потом я уехала в Данию.

– Как там в Дании было, мы знаем из третьей Вашей книги, “Крокодил из страны Шарлотты”...

– Я поехала туда на две недели, к подруге, которая работала в проектном бюро, и по чистой случайности тоже получила работу, и тоже в проектном бюро. Дело было улажено неожиданно, у нее в офисе, под шутки и треп с заглянувшим туда человеком, оказавшимся сотрудником ректора датской Королевской Академии Архитектуры. В результате я застряла в Дании на три года, с небольшим перерывом. В Польше мне отказали в годичном бесплатном отпуске и вышибли с работы. А когда вернулась, нарвалась на кампанию по сокращению штатов, вот так я окончательно сменила профессию.

– Может, Вы мне все-таки посоветуете, как написать детектив?

– Надо придумать психологические мотивы поведения человека. Потом остается только описывать ситуации, в которые он попадает.

– Но Вы, конечно, даете себе отчет, что в повестях Иоанны Хмелевской детективная интрига по мере чтения становится для читателя все менее существенной...

– Вполне возможно, а жаль, мне-то она дорога. Но юмористическая сторона все-таки важнее.

– Но читатель вправе иметь свои предпочтения. Я знаю множество людей, обожающих Ваши книги, страстных фонов Хмелевской, но знаю и таких, для которых эти книги непонятны, все до одной...

– Нет закона, обязывающего меня любить. Может, у меня несколько извращенное чувство юмора.

– Ну, издатели-то чувством юмора не обделены. Вы написали около двух десятков книг, и все изданы большими тиражами...

– Не так уж все идиллично. Издателям, бывает, тоже отказывает чувство юмора. У меня не взяли в печать последнюю книгу, “Дикое мясо”. Это историческая повесть, о периоде между двумя карточными системами.

– Возможно, она из разряда претенционных? Видите ли, в рубрике “Маргинальная литература” мы публикуем беседы с писателями специфического литературного направления, так называемого “вагонного”, как бы второсортного, без претензий – по крайней мере так считают критики. И нас интересует, не чувствуют ли себя такие писатели ущемленными, не мечтают ли порвать с прошлым и взяться за сочинительство чего-нибудь более престижного? Может, и с Вами приключилась такая же история, отсюда и недоразумения с издателями?

– Ничего подобного, престижность меня не волнует! Я хочу писать книги, веселящие и умиротворяющие сердца, а не психопатологический бред на недоступном человеческому разумению уровне. Кроме того, я знаю свои возможности, не всякую книгу я способна написать. Мне трудно было бы осилить эпический роман, такой, например, как “Унесенные ветром”. Жаль, конечно. Но я столь же сожалею, что не умею плавать. Комплексов у меня нет. “Дикое мясо” – пожалуй, название я не изменю – это продолжение повести “Лесь”. “Лесь” я написала десять лет назад, и никто не мог взять в толк, к какому же жанру его отнести, потому как это все-таки не детектив. В результате решено было квалифицировать повесть как реалистический гротеск. Может, в ней много несусветной глупости, но меня такие вещи смешат.

– А не хотели бы Вы написать о чем-нибудь, что было бы очень смешным, но совсем не глупым?

– Я ведь не стараюсь описывать глупое, само по себе так получается, а наша действительность очень тому способствует, не позволяет писать о себе серьезно. Смех – это естественная потребность людей в любых обстоятельствах, и в наших смех тоже отнюдь не бесполезен.

– Поговорим о деньгах. Автор столь популярный, как Вы, наверняка не может жаловаться на финансовые затруднения?

– Ошибаетесь. У меня нет возможности купить себе автомобиль взамен старого, который от старости расспался. Выжить, конечно, на такой доход можно, хотя и без роскоши. Но я вращаюсь в кругу людей порядочных и по этой причине вынуждена обходиться без блата, протекции, не приближена ко двору. Меня не переиздают, за исключением двух книг для юношества. Нет у меня и виллы.

– На что же Вы тратите деньги?

– Какие деньги? Те, которых нет? Могу только сказать, на что не трачу. Не покупаю водки, не устраиваю приемов, не шью нарядов в “Моде Польской”, не меняю мебельных гарнитуров, ем что придется, дети выросли и разбежались...

– Нет ли у Вас каких страстишек?

– Как нету? Великое множество! Взять хотя бы лошадей. Я играю на бегах. Люблю кормить зверушек. Обожаю путешествовать. Выезжала даже во время чрезвычайного положения, без разрешения, поскольку сочла, что имею на это право как законопослушная гражданка, без судимостей, ничем еще свою Отчизну за границей не опозорившая.

Полагалось, конечно, оформить выезд через Союз литераторов а там мне сразу же велели написать заявление, а в нем указать издательство, с которым у меня заключен контракт, порядковый номер контракта, дату, название книги и сообщить, какой литературный маршрут интересует меня за бугром. Я собиралась в Алжир и сразу же доложила им, что намерена писать о двух детях, потерявшихся где-то в Африке, а книга у меня называется “В пустыне и в пуще”. После этого на письменном заявлении не настаивали, отпустили и так.

– На что Вы живете за границей? Обменять злотые не так-то просто...

– Торговать не торгую! Нет у меня хватки. Кое-что заработала на переводах в Чехословакии и Советском Союзе, кое-что осталось еще от заработанного в Дании. Да и друзья, родственники поддерживают.

– А на Западе Вас издают?

– К сожалению, нет. Мешает, понимаете ли, “дух языка”. Трижды пытались, и все неудачно. “Крокодил” и тот не поддается переводу на датский, а ведь там действие происходит в Дании. Но самые забавные недоразумения у меня были с бразильским переводчиком. Он написал мне, что у него с текстом жуткие трудности, потому как польская экзотика для бразильского читателя непонятна, а героиня чересчур стара и недостаточно красива. Я ему написала, что не обижусь, если героиня будет 16-летней красоткой, но польская экзотика все равно оказалась для них не по зубам.

– Вы довольны плодами своего творчества?

– Да, иначе бы не писала. Я считаю, что нашла свою нишу. Если бы оказалось, что нечто подобное, но во сто крат лучше пишет в Польше кто-то другой, я бы сразу завязала. Вот так я бросила архитектуру.

– И чем бы Вы тогда занялись?

– Ковроткачеством. Уж тут-то мне равных нет. Кроме шуток, у меня на колористику легкая рука.

– Похоже, что Вы во всем такая, же, как и персонажи Иоанны Хмелевской. Все получается, и получается весело. Или Вам не всегда весело?

– Я не виновата, что у меня есть чувство юмора, и у людей, которые меня окружают, – тоже. Я пишу веселые книги на приличном польском языке. Весело ли мне? Вскоре после войны я написала сочинение “Что я пережила в военное время” и получила плохую оценку за несерьезное изложение темы. Ничего не могу с собой поделать – даже в самые драматические моменты не могу отделаться от мысли, что до смешного всего один шаг. А вообще я считаю, что за увеселение нашего общества и пропаганду мира и согласия мне причитается Нобелевская премия. Когда люди смеются, им не до драки.

– Благодарю за беседу.


С Иоанной Хмелевской,

автором детективных повестей,

беседовал Януш Атлас

(“Здесь и сейчас”, 1/1985)


Часть первая

Вся эта история могла бы и не случиться, не будь я в тот вечер в таких растрепанных чувствах. Я бесилась. Я страдала. Я была смертельно обижена и смертельно влюблена. От беспросветного отчаяния переходила к самым светлым надеждам. Светлые надежды, ненадолго вспыхнув, снова угасали во мраке отчаяния.

Третий день я ждала звонка. Зря ждала. Если не позвонил до сих пор, теперь уж точно не позвонит. А если и позвонит, завтра или послезавтра, – что от этого изменится? Все и так ясно, куда уж яснее. Ему на меня наплевать, иначе набрал бы мой номер сразу по приезде. На худой конец на следующий день! А тут ведь целых три дня не дает о себе знать, ни слуху ни духу, ох, эти жуткие три дня, поди не сойди с ума, когда надежда с каждым часом испаряется, а уверенность в том, что ты для него ноль без палочки, с каждым часом растет.

Я сидела на диване поджав ноги, обложив себя подушками, курила сигарету за сигаретой и полным ненависти взглядом испепеляла игравший в молчанку телефон. Мыслительные способности у меня напрочь атрофировались. Для пущей остроты ощущений к терзавшим мою душу страстям присоединялись еще и угрызения совести – нет-нет да и напоминали вкрадчивым шепотом, что пора мне с сердечными моими муками закругляться, не мешало бы наконец и статью дописать.

"Эстетика интерьера влияет...” На что влияет эстетика интерьера? Куда он все-таки запропастился? Может, задержался в поездке? Тогда, конечно, другое дело. “...на повышение культурного уровня...” Номер триста тридцать шесть... А если все же вернулся, если сидит сейчас у себя в гостинице и в ус не дует? Почему эстетика интерьера влияет на повышение культурного уровня? Да пропади он пропадом, этот культурный уровень. Номер триста тридцать шестой... Может, позвонить? Ни за что, сразу догадается, кто это сопит в трубку, так низко я еще не пала. Как бы все-таки узнать? Хотя зачем, я ведь его ненавижу!..

На коммутаторе уже знают мой голос. Все в гостиничной регистратуре знают мой голос. Нет, не могу, не буду. “Интерьер следует проектировать с учетом потребностей...” Каких еще потребностей? А черт его знает, таких, каких надо. Может, кто-нибудь другой за меня позвонит?.. Кто угодно, лишь бы не я. Попросит соединить и проверит, на месте ли он. И конец неизвестности! Гениально, но кто? Придется ведь с ним о чем-то заговорить, все должно выглядеть натурально, не дай бог заподозрит, что этого человека подослала я. Для натуральности можно, например, спросить, не записан ли у него на дверном косяке телефон, дескать, приятель занимал эту комнату три недели назад и записал номер на двери, такая у него, понимаете, дурацкая привычка... А что, вполне правдоподобно, где только люди не умудряются записывать телефонные номера!..

Я взялась за трубку, дважды в спешке ошиблась, крутила диск, слушала гудки и заклинала:

Галина, будь дома, будь дома...

Галине я не звонила месяца четыре, не меньше, но какая разница! Это единственная моя подруга, пригодная для такой роли, кроме Янки, конечно, но Янки точно нет дома... Галина, отзовись...

Она отозвалась. И очень обрадовалась, заслышав мой голос. Не слишком распространяясь, я сразу перешла к сути, правда, начала с конца. Я сказала:

– Слушай, Галина, представь себе такую ситуацию. Три недели назад в гостинице “Варшава” жила одна твоя знакомая, она приехала из Щецина, и ты дала ей номер телефона другой твоей знакомой, а она записала его на дверном косяке, потому как ничего другого под рукой не нашлось. И вот сейчас тебе позарез нужен этот телефон, а он у тебя не записан, или ты потеряла записную книжку. Очень тебя прошу, позвони в гостиницу “Варшава”, свяжись с комнатой номер триста тридцать шесть и, если там кто-нибудь отзовется, попроси посмотреть этот номер на косяке...

– Ничего не понимаю, – растерянно сказала Галина. – Какой номер на косяке, какая знакомая из Щецина? Нет у меня там никакой знакомой.

– Но могла бы быть. Могла приехать и записать. Какая тебе разница? Трудно, что ли, позвонить и спросить, язык отсохнет? А у меня, к твоему сведению, от этого жизнь зависит.

– Тогда почему ты сама не позвонишь? Почему я?

– Потому что там знают мой голос.

– Пускай тогда звонит эта дама из Щецина.

– Она не может, то есть ее в природе не существует, я ее придумала.

– Если не существует, то о чем разговор? Прости, до меня никак не доходит.

Делать нечего, пришлось объяснить ей с самого начала. Объяснение получилось у меня на редкость бестолковое и невразумительное, но Галина, будучи в отличие от меня в здравом уме, ухитрилась поймать суть. Да толку-то, моя идея все равно энтузиазма у нее не вызвала.

– Знаешь, мне как-то неловко, – сказала она неуверенно. – У меня такие вещи не получаются. Я ведь с тем человеком совсем незнакома. А вдруг он меня пошлет куда подальше?

– Во-первых, какое тебе дело, сама говоришь, что вы незнакомы. А во-вторых, не пошлет, это очень симпатичный человек, интеллигентный, из хорошей семьи. Звони!

– Погоди... Прямо вот так, с бухты-барахты... Дай подумать...

– Чего думать, звони!

И тут из трубки вдруг раздался удивительно приятный, мягкий мужской голос:

– А зачем вам все это?

– То есть как зачем? – машинально отозвалась я.

– Для вас это так важно?

– Ну ясно! Небось по пустякам я бы не валяла дурака.

– Тогда, быть может, я вам помогу? Сдается мне, вашей собеседнице это не совсем удобно.

– Галине-то? – снова машинально переспросила я.

– Господи Иисусе! – пискнула Галина, обретя наконец дар речи. – Что происходит?

– Ничего, не обращай внимания, просто человек случайно подключился, ко мне то и дело кто ни попадя подключается. Так ты сама позвонишь или пускай он?

– А ты что, знаешь его?

– Откуда? Впервые слышу.

– Вы меня, милые дамы, извините, – вмешался тот же голос. – Я действительно подключился совершенно случайно. Набрал номер и невольно услышал ваш разговор, он меня настолько заинтересовал, что я позволил себе дослушать до конца. Виноват, но заслуживаю снисхождения. Ну так как, прикажете звонить? Номерок я уже записал.

– Право, не знаю... Галина, а ты что думаешь?

– Я ничего не думаю, я ошарашена.

– Ну вот видите, ваша подруга ошарашена, придется вам эту миссию возложить на меня.

– Галина, решайся, ты или он?

– Да уж пускай он, только я теперь и вовсе ничего не понимаю...

Нервы у меня были в таком раздрызганном состоянии, что мне стало все равно.

– Ну ладно, – отрешенно сказала я. – Неизвестно, какой он с виду, но по голосу человек вроде бы приличный. А как, простите, я узнаю результат?

– Вы мне сейчас продиктуйте свой номер, и я вам незамедлительно перезвоню.

– Нет, уж лучше наоборот.

Все-таки остатки здравомыслия во мне еще сохранились, сумела сообразить, что первому попавшемуся не стоит выкладывать свои координаты.

– Видите ли, со мной связаться непросто, да и вообще мне это несподручно. Но я не навязываюсь, раз возникли какие-то сомнения, тогда, конечно, незачем, забудем.

– Какие, к черту, сомнения, плевать мне на сомнения. Только вы уж постарайтесь провести разговор поделикатней, с толком.

– Пущу на это дело весь свой толк. Итак, слушаю вас.

Потеряв последние крохи рассудительности, я назвала ему свой номер. Галина, устав изумляться, тихо дала отбой.

– Я тоже, с вашего позволения, отключаюсь. Объявлюсь минут через десять, с подробным отчетом.

– Договорились, жду.

Положив трубку, я попыталась собраться с мыслями. Да куда там – мой благодетель не заставил себя ждать.

– Ну и как? – с замиранием сердца спросила я.

– А никак. Я позвонил, этот человек взял трубку. Насчет дверного косяка я не заикался, попросил позвать пана Здановского. Он ответил, что я ошибся номером. Вот и все.

– Кто такой пан Здановский?

– Понятия не имею. Знать не знаю, и, надеюсь, взаимно. Что дальше?

– Да ничего.

Значит, приехал. Сидит у себя в гостинице. И не звонит... И, наверно, никогда уже не позвонит...

Я переваривала новость с трубкой в руке и с тяжким камнем на сердце. А из трубки ласкал слух приятный умиротворяющий голос:

– Разрешите вам дать один совет: выбросьте этого человека из головы.

– С какой стати?

– Он мне не очень понравился...

– Ну и зря! – возмутилась я. – Такой милый, воспитанный человек, вполне интеллигентный...

– Что касается интеллигентности, то позвольте усомниться...

– Почему?!

– Понимаете ли, судя по отголоскам... – Каким еще отголоскам?

– Да так... Не стоит говорить... “Пьяный”, – мелькнуло у меня в голове.

– Каким отголоскам? – не отставала я. – Тошнило его, что ли?

– Ах, нет. Просто мне послышалось, будто там какая-то женщина общалась с ним не слишком интеллигентным тоном.

Не успела я подумать, что нисколечки не верю, как все во мне бесповоротно перевернулось.

– Ну что же, – слабым голосом пробормотала я, обретя дар речи и кое-как взяв себя в руки. – Очень на него похоже. От этого человека всего можно ожидать.

– Тогда тем более выбросьте его из головы.

– Легко сказать! Знали бы вы, как это трудно.

– Могу посоветовать безотказное средство: клин клином.

– Думаете, мне оно не приходило в голову? Я уж и так осматриваюсь по сторонам, да толку-то – ничего подходящего не попадается, прямо беда. Никаких таких клиньев, хоть шаром покати.

– А может, на худой конец я сгожусь?

– Откуда я знаю, может, и сгодитесь.

– Тогда за чем дело стало, давайте встретимся.

– Давайте, – обреченно сказала я. – Где и когда?

– Где прикажете, а вот когда... Скажем, в четверть первого.

– В четверть первого? В полдень то есть?

– Нет, в четверть первого вечера. Через два с половиной часа.

От такого дикого предложения я наконец очнулась. Чокнутый, что ли? Самая подходящая пора для знакомств.

– А нельзя ли выбрать время попроще, не столь экстравагантное, ну, например, семь вечера?

– Увы, я, видите ли, по горло загружен работой, тружусь буквально без выходных. Бываю свободен лишь после двенадцати. И потом, чем плохая пора для свиданий? Итак, на чем порешим? Где мне вас ждать?

– Что вы такое говорите! Делать мне нечего, кроме как шляться по ночам! И не подумаю.

– Тогда я приеду к вам домой.

– И речи быть не может, у меня не убрано.

– Ага, значит, вы распустеха?

– А вы как думали! Да и, представьте себе, я тоже тружусь. Должна из себя выжать статью, а вдохновения ни в одном глазу. Вся извелась.

– Вы журналистка?

– Нет, это мое дополнительное занятие. Вообще-то я архитектор. А вы?

– А я коммерсант.

– Вот как! Подбиваете, значит, баланс?

– Упаси боже! Не имею дел ни с какими балансами.

– Чем же еще может заниматься коммерсант в такую пору?

– Всякой всячиной. Скучная материя. Давайте поговорим о другом. Лучше расскажите, как вы, к примеру, выглядите.

– Когда как. Иной раз прямо как с картинки, а бывает совсем наоборот...

– Ну нет, общими словами вам не отделаться. Рост? Размеры? Глаза, волосы?

– Рост? Метр шестьдесят два. Размеры? Погодите, сейчас возьму сантиметр.

Я женщина честная, не поленилась встать, отыскать сантиметр и всю себя обмерить. В результате сделала потрясающее открытие.

– Представьте себе, – ахнула я в трубку, – нечаянная радость! Думала, талия у меня шестьдесят девять сантиметров, а намерилось всего шестьдесят три!

– Вот видите, как я на вас благотворно действую. Теперь доложите об остальном.

Я доложила об остальном. Телефонный кавалер уже успел меня заинтересовать. Голос у него был исключительного обаяния – мягкий, глубокий, а я всегда питала слабость к красивым голосам. Слушая его, я даже слегка подзабыла про свое несчастье. Хотелось бы знать, как может выглядеть мужчина с таким голосом?

– А как обстоит дело с вашей наружностью?

– О, ничего примечательного.

– Рост?

– Метр семьдесят пять.

– Всего-то? Жаль, я, признаться, люблю разгуливать на высоких каблуках.

– Увы, ничего не поделаешь, ростом не вышел.

– А остальное?

– Что остальное?

– Ну, волосы, глаза, другие данные. Может, у вас на лице наличествуют какие-нибудь аксессуары?

– Что-что? Какие еще аксессуары?

– Ну там очки, усы...

– Нет, никаких аксессуаров на моем лице не имеется. Волосы темные, глаза тоже, никаких особых примет. Так на чем сойдемся, вы решились? Куда мне приехать в четверть первого?

– А где вы сейчас?

– В своеобразном таком местечке. Аллею Летчиков знаете?

– Минутку, сейчас возьму план Варшавы... А, понятно, это же рядом, возле Бегов. До меня рукой подать.

– А вы где обитаете?

– На Нижнем Мокотове.

– Что вы говорите, совсем близко! Значит, судьба. Где мне вас ждать?

– Нигде. Переться куда-то на ночь глядя, хотя бы и к вам на свидание? Нет уж, увольте. Правда, если честно, любопытство меня гложет, не мешало бы на вас взглянуть. Но я намерена свою любознательность укротить, покончить со статьей и завалиться спать.

– Ну так слушайте меня. Я сейчас положу трубку, мы с вами оба еще потрудимся, а через час я вам перезвоню, вдруг к тому времени вы настроитесь иначе. По рукам?

– По рукам. Навряд ли настроюсь иначе, но насчет звонка не возражаю. Ваши звонки на меня действуют благотворно.

– Отлично, тогда пока.

– Пока.

И он дал отбой. А меня с новой силой стали терзать те же муки, не надолго же я от них отвлеклась. Женщина с отнюдь не интеллигентным голосом? Ну уж нет! Этого я так не оставлю!

– Пожалуйста, номер триста тридцать шестой...

Гудки.., гудки.., гудки...

– Номер не отвечает...

– Спасибо.

Как это не отвечает? А та женщина?.. Правильно я сделала, что не поверила. Была она в номере или не была, сейчас ее нет! А если он у себя, то непременно подошел бы к телефону, он всегда подходит. Черт подери, меня обманули!

Значит, его нет на месте. Но ведь приехал – и не объявился. Не мотался же он все три дня по городу. Не мог выкроить минутки для звонка? А я трое суток сижу тут сиднем, мчусь как оголтелая с работы на такси... Чего уж гадать: я ему не нужна или нужна как собаке пятая нога.

Ненавижу! Выбить его из головы, выбить любой ценой! Клин клином!..

Клин клином? Такой приятный голос... Что за человек? Надо его прощупать, подольше с ним поболтать... В четверть первого? Еще чего! Буду я болтаться невесть где в четверть первого! Делать мне больше нечего, как встречаться за полночь с незнакомым мужчиной, о котором я только и знаю, что у него приятный голос...

Клин клином...

Да что ж это я себе думаю, надо ведь писать статью!

Через час телефон зазвонил. Я взяла инициативу в свои руки и стала затягивать разговор, переводя то на одно, то на другое. Придраться было не к чему, полная непринужденность. Очень интересный тип, все при нем – полет мысли, чувство юмора, а голос! Один голос чего стоит...

Через сорок пять минут я сломалась. А может, и правда?.. В конце концов, что тут такого? Может, он и в самом деле симпатичный, культурный человек, ну, решил почудить. Велика беда, на меня тоже иногда находит. Нет, дудки! Чего ради я стану вылезать из дому?

– Через полчаса я вам еще перезвоню...

Буря в моей душе переходила в легкую зыбь. Оскорбленная гордость брала свое. Ах, не позвонил? Тем хуже для него. Поставим точку. Хватит ждать и терзаться. Завьем горе веревочкой. Вот возьму и соглашусь на встречу. И будь что будет!

Чего тут думать, ведь если я удержусь от одной глупости, то натворю тьму других. Или – или: или встречаюсь со странным типом, решившим обзавестись знакомством на ночь глядя, или теряю над собой контроль и начинаю обрывать гостиничный телефон. Лучше уж первое. А то как я буду выглядеть? Жалкая настырная дура, никакой женской гордости...

– На чем порешим? – с магнетической мягкостью прогудело в трубке.

– Эх, где наша не пропадала, – решилась я. – Но шастать невесть где в потемках не собираюсь. Приезжайте сюда.

– С превеликим удовольствием. Куда ехать? Я назвала улицу и номер дома. Мне уже было море по колено. В конце концов, ничего страшного, если загадочный тип окажется из породы банальных хамов. Уже не раз я имела счастье сталкиваться с такого сорта особями, и худо-бедно удавалось поставить их на место. А насчет того, что прямо в прихожей набросятся, убьют или изнасилуют, то в это, простите, верится с трудом. Не так это просто, как кажется. Да будь он хоть трижды грабитель, невелика беда. У любого злодея при виде моих хором опустятся руки. Не на что глаз положить, часы и те плохо ходят.

– Только не рассчитывайте, что я вас покормлю, – затревожилась я, вдруг вспомнив о законах гостеприимства. – В лучшем случае могу угостить чаем, больше потчевать нечем.

– Не беспокойтесь, я поужинал. А., простите за нескромный вопрос, вы замужем?

– Нет, бог миловал. Свободна в полном смысле слова. Кстати, а у вас жена имеется?

– Нет.

– А была?

– Была.

– И что вы с нею сделали?

– Во всяком случае, не задушил. Что можно сделать с женой? Развелся.

– Очень любезно с вашей стороны. Ну что же, ехать так ехать. А то с меня станет и передумать.

– Сию минуту. Только у меня к вам просьба. Окажите милость, сойдите вниз к подъезду, чтобы мне не плутать ночью в чужом доме. Буду вам очень признателен.

– Хорошо. Подожду у подъезда.

– Тогда уж заодно скажите, в чем вы меня встретите, а то как бы не обознаться.

– В фиолетовом пальто.

– Фиолетовое, в потемках? Нет, не разгляжу. Может, водрузите на голову что-нибудь примечательное? А то вдруг там выстроятся сразу две дамы!

– В такую-то пору – и напороться на столпотворение аж из двух дам? Но если хотите, могу прихватить с собой какой-нибудь опознавательный предмет. Скажем, половую щетку.

– Прекрасная идея. Договорились, дама со щеткой – это вы.

– Значит, заметано. Хотя нет, не очень удобно носиться по этажам со щеткой, лучше я возьму в руки длинную такую трубку из технической кальки. Белого цвета, сразу видна.

– Хорошо, пусть будет калька. Через двадцать минут я у вас. До скорого.

– Честь труду, – бросила я и положила трубку. Слезла с дивана, выкарабкавшись из вороха подушек, одеял и шпаргалок, образующих живописный бардак. Огляделась окрест и стала расчищать ристалище.

...Через двадцать минут... Вот чудак! Неужто рассчитывает в такое время, еще и в Аллее Летчиков, поймать такси? Да ни в жизнь не успеет.

Можно не спешить.

...Но ведь неспроста же он сказал это так уверенно.., вдруг машина у него под рукой? Тогда, конечно, успеет. Зато мне не успеть навести порядок и красоту.

И я засуетилась.

Ровно в пятнадцать минут первого я сошла вниз в пальто, в черных шлепанцах на ногах и с белой трубкой в руках. Перед домом, по другую сторону проезжей части, стояла “Варшава” с работающим мотором, а в ней сидел за рулем джентльмен в шляпе. Я остановилась на тротуаре на своей стороне, усиленно в него вглядываясь.

Джентльмен в шляпе опустил стекло, высунул голову и крикнул:

– Садитесь!

– Не могу.

– Почему?

– У меня там чайник кипит.

– Так снимите его и возвращайтесь.

– Ну вот еще, носиться по этажам я не нанималась! Вылезайте.

Во время нашего препирательства я стояла в шлепанцах, утопая в слякоти, и мы с ним перекрикивались через всю улицу. Припомнив, что время позднее и для таких акустических эффектов скорей неподходящее, я стала перебираться на его сторону. Мой собеседник молча наблюдал с проезжей части за моими усилиями, потом сказал:

– Стойте. Ждите меня там, где стоите.

Он тронул машину и подъехал прямо ко мне. Туг уж не оставалось ничего другого, как подсесть к нему. Джентльмен поцеловал мне руку и что-то в нее буркнул – учитывая общепринятые нормы вежливости, скорей всего представился. Я всматривалась в него во все глаза, но попробуй в темноте разгляди.

– Куда мы едем? – спросила я, глазами души видя перед собой выкипающий чайник.

– В таких случаях говорят – куда прикажете. Жаль, но приходится сказать другое – ищу, где бы развернуться к дому.

Обогнув несколько корпусов, мы возвратились к подворотне. Тут он спросил, нельзя ли поставить машину во дворе, а то у него несколько раз ее угоняли и ему это уже надоело.

Я вышла, открыла ворота и прошествовала вперед, чтобы показать место, где можно припарковаться, – при этом от меня не ускользнуло, что со всех сторон я освещена фонарями и представляю собой идеальную мишень для наблюдения.

"Любуйся, любуйся, – ехидно подумала я. – Ничего, сейчас я тобой тоже полюбуюсь...” Прислонившись к двери, я стала ждать своего часа. Он поставил машину, выключил мотор и вылез наружу.

В первую минуту я оторопела – ожидала увидеть так себе мужичка, средней плюгавости, а вылезла такая каланча, что я тихо ахнула. Сколько в нем могло быть? Метр девяносто пять? Или все два? Во всяком случае, в первую минуту у меня аж дух перехватило, но только в первую минуту, а потом я возрадовалась: слава богу, такому росту любые каблуки не обида.

Я провела его наверх и впустила в квартиру. Сняла пальто, мой гость тоже, проследила, чтобы он не сунул нос на кухню, где за нехваткой времени идеальный порядок навести не удалось, ловко затолкала его в комнату и, усадив в кресло, пристроилась напротив. Покончив со вступительной частью, я поймала себя на том, что чувствую себя довольно глупо. Ситуация сложилась, мягко говоря, неординарная. Резкий переход от телефонного контакта к непосредственному выбил меня из колеи. Как-то странно было осознавать, что мужчина, с которым я сейчас сижу с глазу на глаз, – тот самый, с которым я только что ворковала по телефону.

– А вы точно тот самый? – вырвалось у меня помимо воли.

– Да вроде бы точно, – улыбнулся он. Улыбка у него оказалась на редкость обаятельная. И вообще весь он был вполне симпатичным, хотя совершенно не мой тип. Не говоря уж о росте, которым природа наградила его чересчур щедро, глаза у него были темные, а темные глаза не в моем вкусе. Волосы тоже темные, почти черные, гладко зачесанные назад, очень красивые зубы и что-то с подбородком. Не дефект, ничего особенного, просто какая-то такая форма, которая мне тоже не понравилась. Но если без придирок, то общее впечатление складывалось довольно благоприятное. Наметанным взглядом я успела по достоинству оценить и хороший костюм, и ухоженные руки.

А дальше-то что? Я внимательно и бесстрастно разглядывала его, чувствуя некоторое приятное волнение от неординарности ситуации, а где-то глубоко в душе деликатно давало о себе знать легкое сожаление... Передо мной всплыло другое лицо, с другими, голубыми глазами... Вот бы сейчас напротив меня сидел не этот, а тот!.. Тот, который за целых три дня не нашел минутки мне позвонить. Тот, с которым какая-то дама общалась не слишком интеллигентным тоном...

Нет, к черту! Клин клином!

Я вернулась к действительности, которая, надо отдать должное, на поверку оказалась не так уж плоха, хоть и требовала от меня кое-каких, минимальных впрочем, усилий. Хозяйка дома не может до бесконечности сидеть набрав в рот воды и по-идиотски таращиться на гостя. Я встала с кресла.

– Хотите чаю? С прискорбием должна признаться, что ничего другого в этом доме не найдется, зато чаю могу предложить в неограниченном количестве.

– Не откажусь, хотя вовсе не обязательно.

Я приготовила чай, принесла сигареты и снова плюхнулась в кресло, чувствуя себя уже более-менее хозяйкой положения. Почему-то чай показался мне фактором, стабилизирующим обстановку. Слегка смущала, правда, мысль о щербатом потолке, с которого в любой момент могла посыпаться штукатурка – она взяла себе за правило отваливаться в самые неподходящие моменты и норовила, подлая, угодить гостям прямо в чашку, но я успокоилась на здравом рассуждении, что не штукатурку же, в самом деле, он пришел сюда рассматривать, а меня, и если уж на то пошло, так это я устраиваю ему смотрины, а не наоборот. Любопытно, как он себя поведет и как станет объяснять свой странный визит. Ради чего он его затеял? Потянуло на пикантное приключение? Вообще-то обстоятельства укладываются в тривиальную схему, ситуация типична до банальности, вся загвоздка в том, что я-то особа ни в коем случае не типичная, не вписываюсь ни в какие схемы. И на дух не выношу всяческой тривиальности.

– Может, вы расскажете немного о себе, – сказал мой гость, слегка улыбаясь. Вид у него был такой, словно он ждал с моей стороны некой инициативы.

– По-моему, вы и так чересчур посвящены в мои дела, – запротестовала я. – Пора бы уж и мне кое-что о вас услышать.

– Где же чересчур, ничего не знаю, кроме того, что у вас оригинальный склад ума и вы интересуетесь человеком из номера триста тридцать шестого. И расстраиваетесь из-за него – на мой взгляд, совершенно напрасно.

– Да еще пускаюсь в сумасбродства, довольно рискованные и глупые.

– Что вы называете сумасбродством?

– А как иначе можно назвать нашу встречу? Приглашать незнакомца в такое дикое время! По телефону вы могли быть неотразимы, а на поверку оказаться заурядным бандитом.

– Надеюсь, не оказался?

– Просто повезло, дураков бог бережет. Впрочем, с вами еще надо разобраться. Хорошо бы взять интервью на манер читательской анкеты в “Пшекрое”: ваш духовный паспорт. Каков ваш идеал счастья?

– Спокойствие. Спокойствие, спокойствие, и еще раз спокойствие.

– В таком случае вы не туда попали. Спокойствие – это последнее, что вы можете найти в моем обществе. А что вам больше всего не нравится?

– Раки. У меня от одного их вида аллергия. И хамство.

Я задумчиво приглядывалась к нему. Кем этот человек может быть?

– Кто вы, собственно? – не удержалась я от вопроса.

– Законопослушный гражданин ПНР. Кроме того, как я уже говорил, коммерсант, разведен, детей нет. Очень много работаю, имею прекрасную квартиру, словом, живу себе поживаю.

– И где же вы поживаете?

– В центре. Но речь не обо мне, речь о вас. Ведь это вам докучало скверное настроение! Вы вот обмолвились насчет своих сумасбродств, интересно послушать.

О сумасбродствах, которые я за свою жизнь натворила, можно рассказывать бесконечно, тема неисчерпаемая. Но что-то меня удержало от исповеди. Я на ходу придумала пару идиотских историй, которые, учитывая мой прошлый жизненный опыт, не произошли со мной по чистой случайности и потому выглядели столь же не правдоподобно, как и правдивые. Несколько раз во время нашего разговора мой гость отпускал экивоки, давая понять, что не такой уж он сторонник исключительно интеллектуального времяпрепровождения, но я уже крепко стояла на твердой почве. Нет, решительно по телефону он мне нравился больше. Вот только голос, неотразимый его голос ничуть не проигрывал от непосредственного общения.

В полтретьего он согласился, что пора и честь знать. Прощаясь с ним, я спросила:

– А как, собственно, вас зовут? Лично мне представляться нет необходимости, табличку на моих дверях и слепой прочтет. Теперь ваша очередь отрапортоваться.

– Владислав, – сказал он, и почему-то мне показалось, что он соврал.

Закрыв за ним дверь, я попыталась собраться с мыслями. Нет слов, субъект интересный и на уровне. Похоже, его слегка разочаровала стерильная благочинность наших посиделок. Тому факту, что он, строго говоря, не представился, я как-то не придала значения. Меня больше занимало, настроен ли он продолжать знакомство.

"Если ты признаешь только таких баб, которые готовы на все с первым встречным, – телепатически заявила я ему, – то можешь повеситься”. Отправив это послание, я залегла в ванну.

В полчетвертого меня вытащил из купели звонок. Значит, вот оно как! Следующие полчаса мы вели разговор, из которого следовало, что знакомство наше, состоявшееся при столь оригинальных обстоятельствах, стоит тем не менее поддерживать.


* * *

Телефон затрезвонил сразу же, как только я вошла в квартиру. На этот раз я не мчалась домой сломя голову, не хватала такси и даже прошвырнулась по магазинам. Недрогнувшей рукой сняла я трубку.

– Иоанна? – раздался до боли знакомый голос.

Ох! После четырех дней ожидания! Случись это вчера, я бы от волнения потеряла дар речи. А сегодня? Неужто все-таки клин?..

– Как дела? – с дружелюбной мягкостью отозвалась я. – Рада слышать твой голос.

– Я звонил тебе уже в понедельник, приехал в Варшаву в субботу вечером. Тебя не было дома. Хотел позвонить на работу, да посеял записную книжку со всеми телефонами. А помню только твой домашний. Извини, что больше не перезванивал. Совсем зашился, не соображаю, на каком я свете.

– Жаль, а я надеялась с тобой повидаться.

– Непременно повидаемся. Договоримся о встрече, как только немного управлюсь с делами. А вообще какие новости?

Всякие, но мне как-то несподручно было ему выкладывать. В понедельник, значит, звонил... Я почувствовала, как благостный покой нисходит на истерзанное мое сердце. Ну хорошо, подожду, когда у тебя найдется на меня время. Главное, что ты есть на свете, что позвонил, что можно с тобой поговорить и, уже не таясь, звонить.

Через сорок пять минут я положила трубку, ни до чего, правда, не договорившись, зато до краев переполненная надеждами и счастьем. Блаженство мое слегка лишь омрачала мысль, что если кому-то очень чего-то хочется, то всегда найдется возможность на это что-то выкроить время. Но я все равно чувствовала себя счастливой, особенно по сравнению с недавними муками.

Я снова уселась за статью, но и на этот раз мне не суждено было с нею разделаться. От борения с родным языком меня опять отвлек телефон.

– Добрый вечер, – хлынул мне в ухо мягкий, чарующий голос.

– Вечер добрый, – отозвалась я, стараясь извлечь из себя те же чарующие модуляции и посылая своей душе заговорщицкую улыбку.

– Как самочувствие?

– Немного лучше. Хотя до идеала еще далеко. Откуда вы звоните, с работы?

– Нет, как ни странно, из дома. Сегодня управился с делами пораньше, успел даже выбраться в город и купить на тахту покрывало, очень даже приличное.

– Какое? Опишите.

– Мягкое такое, серое, пушистое, как мех. Красивое. Я, видите ли, люблю обставлять свой дом. Вообще я к нему очень привязан.

– А какая у вас квартира?

– Неплохая, грех жаловаться. Две комнаты с кухней и всякими мыслимыми удобствами.

– И какой компанией вы там живете?

– Один.

– Значит, приходится платить за лишний метраж?

– Представьте себе, не плачу ни гроша.

– Как это? Квартира кооперативная?

– Нет, государственная. Да, еще тут со мной обитает собака.

– У вас есть собака? Обожаю собак. А какой породы?

– Ньюфаундленд. Чистопородный, с родословной, особой выводки, один такой на всю Польшу.

Я и в самом деле в собаках души не чаю, долгие годы, можно сказать, воспитывалась вместе с собакой, так что у нас сразу же завязалась оживленная дискуссия насчет всяких собачьих достоинств, недостатков, темперамента и прочего. Договорилась я до того, что, когда улеглась спать, перед моими глазами клубились своры тявкающих барбосов.

На следующий день он опять позвонил. Я уже начинала свыкаться с его звонками и, когда на третий день ни одного не было, почувствовала себя не в своей тарелке. Снова стало тоскливо и жалко себя, несчастную и заброшенную. Телефонный справочник сам собой раскрылся на букве “Г”. Позвонить? А ведь обещал, что даст о себе знать, как только немного освободится... Гостиница “Варшава”...

– Пожалуйста, номер триста тридцать шесть...

При звуке знакомого голоса мое сердце снова зашлось как безумное. Времени на меня не хватает? Черт подери! Если чего и не хватает, так только желания, время – понятие растяжимое. В конце концов, в Варшаву он наезжает недели на две, на три, и что же? Трудно выкроить часок для встречи? Все очень просто: ему на меня наплевать. Ну ничего, переживем, плакать не будем, но как все-таки хочется повидаться...

Уговорились мы на воскресенье, так что в субботу мне было не до звонков, всю субботу я просидела как на иголках, взвинченная до предела. Телефон целый день молчал, ну и пусть себе молчит на здоровье, мне нет дела, у меня завтра свидание...

В воскресенье я сидела в многолюдном ресторане и не спускала глаз с единственного для меня на свете лица. Боже ты мой, до чего же прекрасны на фоне загара эти его голубые глаза!..

Ну много ли мне проку с того, что я, оказывается, тоже прекрасно выгляжу? Что он заметил новую мою прическу? Что он держал меня на улице под руку? Все это абсолютное НЕ ТО, всего лишь милая, задушевная дружба... Конечно же, я не какая-нибудь уродина, со мной приятно показаться на людях, в моем обществе не соскучишься, а дальше-то что? Что дальше?

Но как бы там ни было, вопреки всяческой логике и здравому смыслу, на самом дне глупого моего сердца теплилась робкая надежда. А вдруг?.. Вдруг у него и впрямь туго со временем? Вдруг еще наступит ни с чем не сравнимый момент, когда снова можно будет уткнуться лицом во фланелевую его рубашку с ощущением, что я для него единственная, дороже всех на свете...

Ох, не обманывай себя! Не дождешься... Все мы, бабы, дурехи...

Как можно писать серьезную статью, когда тебя бросает то в отчаяние, то в надежду? Какая, к бесу, статья! Когда зазвонил телефон, я снова сидела на диване, терзаясь черными думами, ничего общего не имеющими с эстетикой интерьера в домах культуры. Резкое треньканье сорвало меня с места как труба боевого коня. Ну конечно же, клин клином! Хватит киснуть и убиваться!

– .. Добрый вечер...

– Наконец-то! – сердито проворчала я.

– Что значит “наконец-то”? Разве так приветствуют добрых старых знакомых?

– Только так. Что вы себе позволяете? Стоило вам замолкнуть на пару дней, как постоялец из триста тридцать шестого снова завладел моими мыслями.

– Срочно постараюсь наверстать упущенное. Я отъезжал в командировку, но уже, как изволите слышать, вернулся и сразу решил напомнить о себе.

– И правильно решили. А я тут на досуге все гадала, кем вы можете быть, и остановилась на двух вариантах. В Аллее Летчиков расположены столичный мясокомбинат и тюрьма. Вы либо мясник, либо начальник тюрьмы. Не исключено также, учитывая ваше пристрастие к ночной работе, что вы служите портье в “Патрии”, но тогда место не сходится. А может, вы ночной сторож?

– Ни то, ни другое, ни третье. Что же касается ночного сторожа, то это была моя розовая мечта, но она так и не осуществилась.

– Чем вы заняты помимо службы?

– Почти ничем, я ведь, кроме шуток, тружусь не покладая рук. Иногда хожу в кино, иногда в театр или на концерт, а большей частью домовничаю, почитываю кое-что, а то и просто бью баклуши.

– А ваше любимое увлечение?

– Вы не поверите – вождение автомобиля.

– Почему не поверю, даже одобряю. У вас есть машина?

– Есть.

– Какая? “Варшава”, на которой вы приезжали?

– А, нет. Это машина моего сослуживца. У меня другая, она сейчас в ремонте.

– А что с ней? Вы попали в аварию?

– Нет, аварий со мной не бывает, лихачить я не люблю. Что-то там случилось с передней подвеской, поломка мне стоила адских хлопот – машина у меня, видите ли, нестандартная, трудно достать запчасти. А теперь давайте сменим тему, поговорим о другом...

Действительно, дальше была затронута тема абсолютно другая. Проблема гипотетической смены контактов с телефонных на непосредственные не могла иметь ничего общего с передней подвеской, будь это даже подвеска нестандартной машины. Я еще не созрела до такого радикального шага, но, так или иначе, обсуждение вопроса продвигалось на удивление гладко. Через час мой собеседник попросил на некоторое время тайм-аут.

В перерыве я интенсивно мыслила, и плодом моих размышлений стало заявление, которое я сделала при вторичном выходе на связь.

– Знаете что, – кротко заявила я, – педантизмом я не страдаю, натура у меня довольно широкая. Можете себе быть хоть золотарем, хоть членом правительства, хоть черт знает кем, мне все равно. Но человек без имени – это уж слишком. Признавайтесь: как вас по правде зовут?

Трубка какое-то время молчала, потом я услышала ответ:

– Простите меня великодушно за эту таинственность. Я понимаю, такая конспирация выглядит по-дурацки, но в данный момент я занимаюсь очень серьезным и ответственным делом и при всем желании не могу раскрыть свое инкогнито. Буду вам очень признателен, если у вас хватит терпения подождать этак с месяц – скажем, пока вы не вернетесь из отпуска и я тоже. И тогда я вам все откровенно объясню. А сейчас, поверьте, не вправе.

– Ну хорошо, – небрежно сказала я, в меру скромных своих сил стараясь скрыть охватившую меня оторопь. – Сохраняйте себе на здоровье свое инкогнито. Но хоть имя-то вы можете назвать!

– Если я скажу, вы меня сразу вычислите.

– Ну не Юзеф же вы Циранкевич.

– Что нет, то нет.

– Тогда чего вы боитесь? Имен в святцах великое множество, каким образом я вас вычислю? А я не могу держать в знакомых человека без имени. Без фамилии, профессии, места работы – еще куда ни шло, но без имени – это уж извините.

– Тогда присвойте мне имя, какое вам нравится. Согласен на любое.

– А если я угадаю, вы признаетесь?

– Признаюсь.

Я с вожделением ухватилась за святцы как черт за невинную душу и начала с первого января. Мечислав!

– Вы не Мечислав, – решительно сказала я. – На Мечислава вы не похожи. На Макария тоже. Данута и Геновефа отпадают. Тит? Вас случайно не Титом нарекли?

– Нет, не Титом.

– Евгений? Евгений вам бы подошел. Эдвард, пожалуй, тоже. Надеюсь, не Телесфор? Каспер? Бальтазар? Самое тут из всего приемлемое – Каспер. Бальтазар больше подходит коту. Юлиан мне не нравится. Люциан – это, конечно, Кидринский. Кстати, а как уменьшительное? Люцусь? Нет, не годится.

Так я дошла до двадцатого января и вдруг, осененная свыше, спросила:

– Послушайте, а может, я по вашему имени уже прошлась?

– Точно, уже промелькнуло.

– Вот незадача. И что же теперь делать?

– Значит, не судьба, ничем не могу помочь. Скажу лишь, что тому, кто читает “Пшекрой”, вычислить меня ничего не стоит.

– Вы имеете в виду последний номер? Он у меня есть, я в него еще не заглядывала.

– Нет, предыдущие...

Так я ничего и не узнала. Положив трубку, тотчас же, рискуя переломать себе конечности, полезла на шкаф, где пылились старые журналы. Увы, “Пшекроя” среди них не было, знакомые уже давно подчистили мои залежи. Я слезла со стула и стала размышлять.

В чем тут дело? Кто он, этот странный, хоть и вполне симпатичный субъект с магнетически красивым голосом? Почему окружает себя такой таинственностью? Вряд ли это просто уловка, рассчитанная на меня – не смахиваю же я на идиотку, которую можно столь дешевым манером поймать на крючок. Да я и так не скрываю, что он меня интересует и что наше знакомство мне отнюдь не в тягость. Пускать пыль в глаза таким пошлым образом способен разве что безмозглый сопляк, а он, без сомнения, человек основательный. Вот история! Не знаешь, что и подумать.

Назови он без всяких околичностей свое имя, я бы на том и успокоилась, терпеливо дожидаясь, пока он сам не соизволит рассекретиться. Но имя, имя – оно гвоздем засело у меня в голове. Я порешила костьми лечь, а до истины докопаться.

Начала я с того, что стала штудировать телефонный справочник, выясняя, какие такие учреждения располагаются на Аллее Летчиков. Листала все подряд, и коллеги мои уже запускали в мою сторону озадаченные взгляды. Что это у нее за бзик такой?

– Пани Иоанна, – посочувствовал мне один из сослуживцев, – у меня дома завалялась телефонная книга десятилетней давности. Если вас интересует этот жанр, может, принести?

Кроме столичного мясокомбината и тюрьмы в вышеупомянутом районе обнаружилось множество всяких кооперативов и военный радиотехнический завод. Может, это то самое? Но тогда при чем тут коммерция?

После телефонной книги я проштудировала все номера “Пшекроя” за последние два года – с такой же основательностью и с тем же результатом, то бишь без оного. Наконец бесповоротно убедила окружающих, что с головой у меня худо, выписав из святцев все имена с первого по двадцатое января и упросив их приставлять к этим именам фамилии всяких известных личностей. Коллеги по доброте душевной подсказывали кто во что горазд: Эдвард Охаб, Евгений Шир, Мельхиор Ванькович, Феликс Дзержинский, Марцелий Новотко, Генрик Сенкевич – увы, все не то. Ни одного проблеска, сплошные потемки.

Если он рассчитывал отвлечь меня таким образом от номера триста тридцать шестого, то цели своей достиг сполна. Над “Пшекроем” я просидела часа два, над телефонным справочником трудилась все четыре. Раз такое дело, дойду своим умом, не обременяя его больше телефонными расспросами. Хочешь поиграть в секретики, пожалуйста!

А звонил он почти ежедневно. И все бы хорошо, кабы не залежавшийся на сердце камень, от которого я мечтала избавиться любыми средствами, потому что страсть как не люблю быть несчастной.

– ..Будьте любезны, номер триста тридцать шестой.

И наконец ужасная эта минута.

– ..Боюсь, нам с тобой встретиться уже не удастся. Послезавтра утром я уезжаю, а на завтра дел у меня невпроворот...

Я приказала себе не хныкать. Сцепив зубы, ждала привычного звонка. Долго ждать не пришлось.

– Должна признаться, – томным голосом проворковала я в трубку, – мне уже наскучило наметившееся в наших контактах однообразие. С удовольствием повидала бы вас живьем.

– О! Значит, вы созрели?..

– Пожалуй...

Клин клином! Ничего больше не остается. Гори все синим пламенем.

– Вот незадача, у меня как раз сейчас, перед отпуском, масса дел...

– А кто говорил, что если очень хочется, то время всегда найдется?

– Погодите, загляну в свои записи... Завтра в двенадцать я свободен.

– Прекрасная пора. Вы перед тем позвоните?

– Конечно. А.., ты.., затопишь камин?

– Почему бы и нет...

Боже, какой голос! Слушать бы и слушать...

Если начистоту, то поступила я, мягко говоря, легкомысленно. Отнеслась к человеку как к вещи, которой можно манипулировать по своему усмотрению, да еще и усмотрение-то было не слишком благовидным. Но здраво рассуждать я в те минуты не могла. Зациклилась на одном: клин клином...

В своем легкомыслии я зашла еще дальше – позволила себе поваляться после обеда на диване, не устроив перед тем в квартире показуху. И, конечно, уснула. Разбудил меня телефон.

– Ты знаешь, мне удастся приехать пораньше, сразу после одиннадцати. Можно?

– О чем речь, буду рада. Жду.

И началось светопреставление. Предстояло переодеться, сделать прическу, убрать любезный моему сердцу кавардак и развешанную на веревках внеплановую постирушку, а телефон, как назло, не умолкал ни на минуту. Звонил весь город, будто сговорились. Незадолго до одиннадцати, все еще в дезабилье, я положила наконец трубку, но не тут-то было, снова звонок:

– Еду!

Я впала в панику.

– Через сколько ты будешь?

– Минут через пятнадцать.

Святые угодники! Четверть часа на все про все!

Когда раздался звонок в дверь, сама я, правда, была в полном порядке с головы до пят, зато половина белья все еще болталась на веревке, а вторая половина оказалась у меня в охапке. Я зашвырнула его куда придется, бросилась открывать, потом метнулась к ожившему вновь телефону. Отвечала я в трубку невпопад, потому как неусыпно следила за тем, чтобы гость случаем не сунулся в кухню, увешанную проклятым тряпьем. Наконец закруглила разговор, нейтрализовала гостя, засунув его в кресло, убрала непросохшее белье, заварила чай и уже со спокойной душой приступила к культурному времяпрепровождению.

Атмосфера воцарилась дружественная и непринужденная, у меня даже возникло чувство, будто я знаю этого человека с младых ногтей. Я не удержалась и снова затронула вопрос об имени. Ответ был такой же, как и по телефону:

– Зови как хочешь...

Я с новым рвением сунула нос в святцы и вдруг ахнула: между первым и двадцатым января фигурировали среди прочих именины Извдора. Матерь божья! Не Изидором ли его кличут! Вполне понятно, что человек с таким именем не хотел бы его афишировать! Я с недоверием воззрилась на него. Нет, на Изидора он не похож, но чем черт не шутит, внешность бывает обманчива...

– Нет, ничего не могу придумать, – сдалась я и отложила святцы, – как с твоим именем ни мудри, любое мне будет казаться фальшивым. Неужто и вправду тайна сия велика есть?

– Я ведь уже говорил. Поверь, все обстоит намного серьезнее, чем ты думаешь. Клянусь тебе, ни с личными моими делами, ни с семейными или гражданским положением это не связано. Просто моя работа и соответственно образ жизни порой требуют от меня такого камуфляжа, потому-то, скажу тебе откровенно, у меня мало знакомых. Близких знакомых. Есть, конечно, круг людей, в котором я вращаюсь и который меня знает, но вне его я не завожу приятелей. И даже это знакомство с тобой мне не следовало бы поддерживать...

– И что, так всю жизнь? На веки вечные придется ограждать себя тайной?

– Ну, не будем преувеличивать. Поговорим после отпуска. А сейчас расскажи что-нибудь, мне нравятся твои истории.

Мы сидели рядышком, откинувшись на спинку дивана. Светила небольшая настольная лампа, из приемника лилась душещипательная мелодия, и настроение обещало приобрести довольно интимную окраску. Тем более что я была исполнена решимости этот интим всячески поощрять. Клин так клин... Не смущало меня, грешную, что вижу я его второй раз в жизни, что понятия не имею ни кто он таков, ни даже как его зовут. Важен сам человек, а не антураж. Не собираюсь же я выходить за него замуж, связывать с ним свою жизнь или набиваться в содержанки. Зарекаться, конечно, не стоит, вдруг я им увлекусь, со взаимностью либо без (последнее крайне нежелательно), и наше знакомство будет иметь свое продолжение, но с тем же успехом я могу больше никогда в жизни его не увидеть и не услышать. Я женщина свободная, давно уже совершеннолетняя, имею полное право на безобидные сумасбродства. Конечно, мало ли что он обо мне подумает... А, пускай думает, что хочет. Не нанималась же я сидеть затворницей и всю оставшуюся жизнь сохнуть по триста тридцать шестому номеру! С ним все ясно, можно на нем поставить крест. К счастью, подвернулся под руку достойный внимания объект, вполне на уровне, еще и поинтересней, чем тот.

Никаких историй мне выдавать не хотелось. Лучше не переводить наши посиделки в интеллектуальное русло, а то я еще передумаю. Мое настроение, кажется, не прошло незамеченным. Интим все больше сгущался. Разговор то и дело замирал, и все шло в нужном направлении, как вдруг приемник перестал играть душещипательные мелодии и возмутил атмосферу фатальным диссонансом в виде вечерних новостей. Черт бы побрал вечерние новости... Мысленно послав их куда подальше, я покрутила ручку, выбрала из многообразия акустических эффектов Люксембург и снова откинулась на спинку дивана. Взгляд мой упал на моего визави, и в голову пришла неожиданная мысль.

– Послушай, ты зарываешь в землю талант, данный тебе от бога. С таким замечательным голосом тебе следовало работать диктором на радио. Или ты и вправду диктор?

– Не угадала.

– И никогда не был?

– Может, когда-то и был, но не сейчас.

– Какая жалость...

Такой оборот разговора ему явно не понравился, наверно, потому он меня и поцеловал – по его виду я не сказала бы, что он вдруг потерял от моей близости голову. Я уже опасалась, не кажусь ли ему по телефону более привлекательной, чем в натуре, а как раз сейчас это было бы очень некстати.

Его поцелуй меня ошеломил. Не потому, что я ничего такого не ожидала. Нет, совсем по другой причине, надо сказать, ужасной. Оказалось, он пользуется тем же одеколоном, что и номер триста тридцать шестой...

Это было уж слишком. Дурь мою как рукой сняло, и я вдруг трезво осознала, зачем пригласила сюда полузнакомого человека... Что я вытворяю! Вот так, в одночасье, потерять остатки разума, чувство меры и порядочности! Угораздило же запутаться! Этот не в моем вкусе, хотя, если говорить объективно, он мне нравится, а тот.., того я пытаюсь ненавидеть. Я закрыла глаза и сразу увидела лицо того... А тут еще чертов одеколон. От его запаха у меня заходится сердце и в памяти оживают счастливейшие в моей жизни минуты. Так кто же сейчас тут со мной? Этот или тот?..

Но ведь на том я поставила крест! Выбросила из головы... Во всяком случае, этот меня интересует не меньше...

Я в отчаянии открыла глаза и окончательно, бесповоротно, сцепив зубы, скрепя сердце, выбрала этого. Плевать на одеколон! Решительным движением я перегнулась через диван и яростно выдернула из розетки шнур настольной лампы...

Нечеловеческое мое борение с собой дало свой результат: маячивший передо мной облик побледнел и растаял. Того больше не было, а этот, рядом со мной, оказался на уровне...

Я видела его лицо в мягком мерцании тихо играющего приемника. Он поднял голову и, опираясь на локоть, в изгибе которого покоилось мое плечо, вгляделся в меня долгим взглядом.

– А знаешь, ты очень красива, – тихо сказал он своим мягким голосом.

Только сейчас заметил? В темноте?

– Ну конечно, зеленый свет меня исключительно красит.

Он улыбнулся, не отрывая от меня взгляда. И вдруг что-то произошло. Лицо его в одну секунду неузнаваемо исказилось. Он дернулся, вытащил у меня из-под головы руку и уселся в напряженной позе, как человек, которому нанесли в темноте неожиданный удар, и теперь он с трудом приходит в себя.

– Езус-Мария, – пробормотал он осевшим голосом, – что я натворил!

О боже, что это с ним? Приступ раскаяния? Осознал вдруг всю безнравственность своего поведения?

– Что случилось? – спросила я и тоже поднялась.

– Проклятие! – простонал он и схватился за голову, невменяемым взглядом уставившись куда-то в подоконник. Я невольно посмотрела туда же, но не увидела ничего ужасающего, да и вообще достойного внимания. В полной растерянности я снова воззрилась на своего гостя, сраженного каким-то неведомым ударом, и страшное подозрение закралось мне в душу. Я молчала, ожидая объяснений.

После долгой паузы, во время которой он, вероятно, собирался с мыслями, мое присутствие и вопросительное выражение лица было наконец замечено. Поднявшись, он встал у другого края дивана.

– Послушай... – Голос у него звучал с необычайной серьезностью. – Извини меня, ради бога, но случилась крайне неприятная вещь. Я позабыл об одном деле. Допустил оплошность, которая может иметь фатальные последствия. Произойдет даже не трагедия, а самая настоящая катастрофа. Пострадаю не только я, но и многие другие. Ума не приложу, как я мог так оплошать, да и перед тобой страшно виноват. Прости, если можешь.

Простить я пока не могла, пока я только выжидала, что будет дальше. Объясняясь со мной, он подошел к телефону и взял трубку. Я машинально удалилась в другой конец комнаты, потому как с нежного возраста усвоила, что подслушивать чужие разговоры нехорошо. О чем он говорил, я не расслышала, до слуха донеслось лишь несколько слов, из которых следовало, что он сию же минуту выходит, а на всякий случай сообщает кому-то номер моего телефона. Растерянность моя улетучилась, уступив место злости, и я почувствовала, как душа моя в ярости бьет копытом. Я продолжала хранить молчание, горделивое и холодное.

Он закончил разговор и повернулся ко мне, уже окончательно овладев собой.

– Сейчас я не могу тебе ничего объяснить, – бросил он, лихорадочно одеваясь. – Представляю себе, как я выгляжу в твоих глазах, но поверь: дело гораздо серьезней, чем ты можешь себе вообразить. В свое время я тебе все объясню, если, конечно, ты захочешь выслушать. Надеюсь, еще удастся предотвратить катастрофу.

Вид у него был встревоженный и мрачный, но уже более-менее в пределах нормы. Одевшись, он подошел ко мне. Я стояла молча, курила сигарету и наблюдала за его действиями.

– Иоанна, прости меня... Постарайся простить!

Не отвечая, я проводила его в прихожую. У двери он, помедлив, обернулся.

– Могу я тебе еще когда-нибудь позвонить?

– Разумеется, – с ледяной любезностью процедила я.

Он решительно шагнул к двери и потянул засов. Не тут-то было. Что касается меня, то слишком уж я оказалась шокирована случившимся, чтобы держать в голове фанаберии своего замка, – стояла себе, подпирая стенку и даже не помышляя о том, чтобы ему помочь. Какое-то время он боролся с норовистым засовом, потом, потеряв терпение, повернулся ко мне:

– Как это открывается?!

Нет, такая интонация не могла быть вызвана простым нетерпением. В ней сквозила ярость, надрыв, даже ужас человека, который, боясь потерять рассудок, стремится вырваться из замкнутого пространства. Вопрос прозвучал резко и грубо, почти как приказ. Как будто он совершенно не владел собой.

– Прошу прощения, – с той же холодной любезностью ответила я. Отстранив его, открыла засов и, выпустив восвояси, замкнула за ним дверь.

На ватных ногах добрела я до комнаты и уселась за стол. Изумление и злость понемногу улетучивались, я собралась с мыслями и наконец осознала всю гротескность ситуации. Господи боже ты мой, что же это такое было? Субъект в неглиже, потерявший от страха голову, утрясает по моему телефону какое-то происшествие государственного масштаба... Чистой воды абсурд! Как в дурном сне! В чем тут дело? Кто он такой, черт меня побери, что за фрукт?!

Я закурила вторую сигарету и постаралась мобилизовать весь свой умственный потенциал. Первым делом пришлось с удивлением констатировать, что оскорбленной я себя не чувствую. Вот те раз! Это почему же? Любая нормальная женщина на моем месте испытала бы смертельную обиду. Или я ненормальная? Нет, со мной все в порядке. Этот человек действительно выглядел потрясенным до глубины души. А если притворялся, то притворялся гениально. Хотя так лицедействовать невозможно. Вся сцена в общем-то могла быть прекрасно сыграна и еще лучше поставлена, кроме одного эпизода. У двери. Этот жест, это движение, когда он обернулся, эта интонация были настоящими, насквозь правдивыми. Если уж он и тут сыграл, тогда лучшего актера я в жизни не видела, тогда благоговейно склоняюсь перед его талантом...

Ну а если правда?.. Святые угодники! Куда я влипла?

Что означают эти умопомрачительные тайны?

Какое-то время я взвешивала еще один вариант – допустим, он неожиданно пришел к выводу, что я мерзкая баба, и его охватило глубочайшее ко мне отвращение. Допустить, конечно, можно, de gustibus non est disputandum <О вкусах не спорят (лат.).>, но тогда зачем ему понадобилось устраивать такое грандиозное представление? Хватило бы признаться, что я не в его вкусе, и тихо-мирно отбыть восвояси. Я бы, само собой, в восторг не пришла, но и от претензий бы воздержалась, все в руцех божиих, значит, мне воздано по заслугам за глупую мою идею. Да и, в конце концов, никто не обязан считать меня неотразимой.

Но нет, тут совсем другое. От всей сцены веяло всамделишной тревогой, даже паникой, никакой антипатии к себе я не уловила. Может быть, потому и не чувствую себя оскорбленной. Нет, не так. Пока что я не чувствую себя оскорбленной, пока что лишь балансирую на краю смертельной обиды. Выжидаю, чем все обернется. Никто в сей юдоли не застрахован от самых невероятных историй, чего только не случается, вот и я допускаю, что получу объяснение. А уж объяснение либо оскорбит меня, либо успокоит, впрочем, отсутствие такового тоже возымеет свое действие.

И еще одно: независимо от того, как развернутся события, сведут они нас когда-нибудь или нет, я не я буду, если не разузнаю, кто он таков. Землю стану рыть, а его секрет разгадаю. Я хозяйка собственной судьбы и не потерплю никаких таинственных с собой манипуляций. Никому не позволю вовлекать себя в дурацкие конспиративные игры.

Приняв это железное решение, я встала из-за стола, собираясь залечь на боковую. Но мысли мои неотвязно вертелись вокруг одного и того же, тем более что в душу вдруг закралось, явно намереваясь прочно в ней обосноваться, ужасное подозрение, ничего общего с деяниями государственного масштаба не имеющее...


* * *

Через два дня, как обычно поздним вечером, зазвонил телефон.

– Хочу еще раз попросить у тебя прощения, – сказал мягкий, прекрасно мне уже знакомый голос. – Ты очень на меня обиделась?

Вот тут я, кажется, совершила роковую ошибку. Нет чтобы изобразить оскорбленную принцессу и повергнуть его, фигурально конечно, в прах к своим ногам – я просто взяла и выложила все как есть. Сказала откровенно, что я по этому поводу думаю и к чему за минувшие два дня пришла. Напрочь упустила из виду, что не всякому дано по достоинству ценить откровенность и что многие ставят форму выше содержания; кто знает, не с той ли минуты меня подхватило и понесло в эпицентр грандиозной авантюры...

– Вопреки твоим ожиданиям я не чувствую себя оскорбленной, – без обиняков заявила я. – У меня нет причин не верить, что дело тогда и впрямь пахло порохом. Вряд ли ты намеренно хотел меня обидеть. Не знаю, из-за чего разгорелся сыр-бор, но пока я согласна считать, что иначе ты не мог поступить, и согласна ждать объяснений.

Вздох, который я услышала в трубке, вполне сошел бы за вздох облегчения.

– Ты даже не представляешь, как я тебе благодарен за такую постановку вопроса. Я и сейчас не вправе ничего конкретно объяснить, но поверь, ситуация была намного серьезней, чем тебе могло показаться. К счастью, ты способна воспринимать вещи здраво, без истерики.

Без истерики? На какое-то мгновение я перестала слышать его голос. В памяти пронеслись кое-какие события и полосы в моей жизни, которые меня напрочь излечили от истерик и научили безграничной терпимости. Может, даже чересчур безграничной? Все равно никто не оценил. Может, и на сей раз мне следовало бы не демонстрировать широту души, а закатить жуткий скандал?

И опять он ничего не объяснил и не рассказал. После извинений вернулся к прежнему тону милой дружеской болтовни. Ну уж нет! Больше такой номер не пройдет. Что он себе позволяет? Вклинился в мою жизнь в образе и подобии некой вселенской тайны, а теперь, значит, эту тайну побоку? Еще чего, так мы не договаривались.

Я человек порядочный, коварство не по моей части, люблю играть в открытую. Поэтому, заканчивая разговор, сочла своим долгом честно предупредить:

– Должна признаться, я собираюсь тебя расшифровать. Пойду ради такого дела на все возможное и невозможное. Ты не будешь на меня в претензии?

– Бог в помощь, – сказал он тоном человека, сомневающегося в моих способностях. Недооценил он противника...

В последующие дни на меня, к сожалению, свалилось слишком много работы, чтобы предпринимать что-либо днем. В моем распоряжении оставались только вечера да телефон. Я обзвонила весь город в поисках собаки и машины. Однажды он разговаривал со мной в состоянии крайней усталости и, потеряв бдительность, проговорился насчет марки и типа машины. Таких автомобилей в Варшаве раз-два и обчелся, что уж говорить о тех, которые стоят в ремонте с поломанной передней подвеской? Вот только в котором из автосервисов? Отыскать что-то в таком роде по телефону, да еще поздним вечером, представлялось невозможным. Личный досмотр скорее дал бы результат, но где взять столько времени, чтобы прочесать все столичные мастерские?

Заодно с машиной я разыскивала пса, который был тоже, так сказать, нестандартный. Установив дружеские контакты с кинологическим обществом и с владельцами школ дрессировки, я несла по телефону всякую ересь. Ведомая творческим вдохновением, вознамеривалась именно такого пса то купить, то продать, плакалась невинным людям, что он у меня пропал, приблудился, сожрал девять яиц из “Деликатесов” и полкило консервированной ветчины, собиралась повязать его с такой же высокородной сукой. В конце концов в голове у меня все смешалось и я уже сама толком не соображала, кого ищу – пса или хозяина.

Хозяин между тем регулярно мне названивал, с каждым разом давая новый импульс для поисков. Чарующим мягким голосом повествовал он о всяких действующих мне на нервы вещах. Образно и заманчиво живописал свои закордонные странствия, свои отпускные планы, тем самым напоминая, что и у меня на носу отпуск, что и мне пора бы похлопотать насчет вояжа за границу и, уж во всяком случае, не тратить драгоценное время на дурацкую игру в детектива. Его разговоры повергали меня в злобное уныние, я прекрасно отдавала себе отчет, что погрязла в своих розысках по уши, уподобившись легавой на охотничьей тропе, и нет таких сил на свете, которые сбили бы меня со следа. Неужто я, воспитанная на детективных книгах, откажусь от такой украшающей жизнь забавы? Как бы не так! Бросить дело на половине, не добившись никакого результата? Исключено. Чем крепче казался орешек, тем больше я входила в раж. Не в моем характере пасовать перед трудностями, к тому же не давала покоя мысль, что он знает о моих потугах и втихомолку потешается, нашел себе за мой счет развлечение. Ну ничего, смеется тот, кто смеется последним!

Я уже почти позабыла, как он выглядит, а иной раз даже сомневалась, существует ли он вообще. Не занимая никакого реального места в моей жизни, он был всего-навсего голосом – глубоким, красивым, обаятельным голосом, который меня завораживал. Порой я осознавала, что тут что-то не так – звонить-то он звонит, а вот встречаться почему-то не расположен, и теперь уже не он, а я настаиваю на встрече, – но слишком уж меня занимала другая сторона медали, чтобы зацикливаться на этой. Неважно, как я выгляжу в его глазах, как он ко мне относится, я мечтала лишь об одном – застигнуть его наконец врасплох в какой-нибудь машине, ведь у каждой машины в этой стране имеется свой номер, а все номера где-то зарегистрированы...

Бог его знает, что этот человек думал о моих поползновениях. Что бы ни думал, вряд ли о них забывал, поскольку соблюдал всяческую осторожность. Даже звонил ко мне не в тот час, какой я ему предлагала, и должна признать, правильно делал...

В отпуск он отбыл, сумев уберечь в целости и сохранности свою тайну. Еще немного, и я бы потащилась за ним в те же места, но наши отпуска не совпадали во времени, мой начинался незадолго до его возвращения. Я трезво рассудила, что за три дня не успею ни в чем разобраться, не стоит пороть горячку.

Со всеми своими предотпускными делами я уже покончила. По вечерам телефон молчал, и великая тайна наваливалась на меня всей своей неразгаданностью. Мне она до того досаждала, что я уже побаивалась за сохранность своего рассудка. Так недолго и какую-нибудь манию схлопотать. Кем может быть этот субъект? Член правительства? Фигура государственного масштаба? Работник госбезопасности? А может, враг народа? Ведь если ни то, ни другое, ни третье, если он просто рядовой труженик, то как, черт побери, истолковать его поведение? Вначале еще понятно, вначале он наводил тень на плетень, Не знал, что я за штучка, и побаивался подвоха – грабежа или чего-нибудь такого, порядочные женщины, как известно, не приглашают к себе незнакомых мужчин на ночь глядя. Но сейчас-то? Он знает мою фамилию и много чего другого, успел меня изучить, в моей жизни нет ничего, что могло бы настораживать. Допустим, посчитал, что я не в его вкусе, но тогда почему до сих пор названивает? Я ведь не вынуждаю. Или все-таки вынуждаю?

Прикинув так и эдак, я пришла к выводу, что, возможно, и вынуждаю. Давлю на него моральной своей зависимостью: ведь если он перестанет звонить, я с ним никак не смогу связаться. Но нет, не верю я в такую уж щепетильность. Напрашивается лишь одно здравое объяснение, и оно, увы, ужасно...

Нет никакой уверенности, что я имела дело с нормальным мужчиной...

А всякого рода извращенцев я до смерти боюсь...

Из отпуска я вернулась посвежевшей, отдохнувшей и исполненной охотничьего азарта, с готовым планом действий. Систематизировала всю информацию, какую удалось собрать. Расписала по пунктам все, что видела собственными глазами, что слышала от него и что удалось установить методом дедукции. Разумеется, не все сказанное им было правдой, пришлось отделять правдоподобное от сомнительного.

Перво-наперво я собственными глазами видела, что он существует. Очень высокий, симпатичный, неординарный субъект в возрасте между тридцатью пятью и сорока, в весьма приличной одежде заморского происхождения. Интеллигентный, высокообразованный, с чувством юмора. Таковы факты. Я видела также собственными глазами машину, которую он водил, но которая, как он утверждал, ему не принадлежит, однако это мне ничего не дает. Машину можно взять и напрокат.

Не вызывало сомнений, что работает он в необычное время. Отголоски, пробивавшиеся в трубку, свидетельствовали о том, что звонят не из квартиры. Если в квартире гости говорят "до свиданья”, то хозяин в это время не висит на телефоне. Иногда он прерывал разговор со мной и к кому-то обращался, отвечая на вопрос или отдавая распоряжение. Иногда к нему обращались непосредственно, а иногда было такое впечатление, что он переговаривался по какому-то аппарату. Аппарат... Этот аппарат гвоздем засел у меня в голове, вызывая смутные ассоциации, но какие?


* * *

Он не женат, это точно. Женатый мужчина не болтает с чужой женщиной в полвторого ночи. Разве что жена глухая, слепая и вообще обитает в другом помещении, но это уже маловероятно. Ясно, разговаривал он тогда из дому – совсем в другой манере, чем с работы, и никаких посторонних шумов не прослушивалось.

Наверняка можно поверить и насчет пса. Да, пес существует. Я сама достаточно долго держала собаку, чтобы возыметь на сей счет какие-то сомнения. Так о собаке говорят только тогда, когда она есть...

Все остальное я знала лишь по его рассказам. Хочешь верь, хочешь не верь. Жилая площадь сорок четыре квадратных метра, и он не платит за излишки? В Варшаве-то? Значит, государственный муж. Отпуск проводит за границей. Действительно, некоторые путевые впечатления, которыми он со мной делился, можно почерпнуть только из кладезя собственного опыта. Так и быть, примем заграничные вояжи за факт. Насчет особенного какого-то автомобиля – не уверена, может есть, а может нет. Если позволяет себе перед первым числом купить роскошное покрывало, значит, с финансами у него полный ажур. Иногда ездит в командировки, по крайней мере так говорит. Выезжает неожиданно и в срочном порядке. Что еще? Ах да, квартира у него идеально благоустроена...

Мысль о квартире выбила меня из колеи – взгляд мой невольно скользнул на потолок с облупленной, осыпающейся побелкой. Вместо того чтобы вести нить своих дедуктивных рассуждений дальше, я стала думать над тем, какую краску пустить на ванную, и сделать ли в комнате одну стенку потемней, и во сколько ремонт обойдется...

Придя к выводу, что обойдется дорого, я почла за лучшее вернуться к предмету своих рассуждений. Что дальше? Какой вывод следует из наличных сведений, собранных вкупе? А никакой. Ничего мне это не дает и для объяснения драматической сцены, разыгравшейся в стенах собственной квартиры. Какого черта он тогда сообщил кому-то мой телефон?

Основательно взвесив имеющуюся информацию, я пришла к выводу, что путь у меня один. Если я не выйду на след через его квартиру, то не выйду на след никогда. Это единственная зацепка, причем из той сферы, в которой я чувствую себя как рыба в воде. Надо выведать все, что можно, и прозондировать, где и когда были сданы в эксплуатацию дома с таким типом квартир и так благоустроенные. Не помешает также условно принять на веру все, о чем он мне рассказывал, – даже если напропалую врал, какое-то зерно правды в эти плевелы попало, будем надеяться, мне удастся его отсеять.

Остановившись на таком решении, я с нетерпением стала ждать звонка. Позвонит или нет?

Уж если не позвонит, тогда, конечно, придется поставить на расследовании крест...

Позвонил. Как обычно, поздним вечером, и, как обычно, вытащил меня из ванны. Я так заспешила, что даже не вытиралась – накинула халат и поскорей забралась на диван под одеяло. И сразу же, после неизбежной приветственной увертюры, приступила к реализации своего плана.

– Ужасно завидую твоей квартире, – лицемерно вздохнула я. – Благоустроена, говоришь, по первому классу? Небось и стенные шкафы есть?

– Да, в прихожей.

– Счастливчик, а у меня нет. Какие? Двухсекционные?

– Один двухсекционный, другой одинарный, если я правильно их называю. Ага, значит, тип Б-1 и Б-2.

– А больше нигде нет? Только в прихожей? А то я знаю такой дом, в котором сплошь одни шкафы, так хозяева ломают голову, что бы туда запихнуть.

– Ну, у меня такой проблемы нет. Тем более что шкафов всего два, в прихожей.

– А полы какие? Из чего?

– Как из чего? Из паркета.

– В кухне тоже паркет?

– Нет, в кухне что-то другое...

– А что? Плитки ПХВ?

– В плитках я не разбираюсь, но явно не плитки – покрытие сплошное, из чего-то искусственного.

Ясно, из искусственного. А из чего он хотел? Из мрамора? Только что это может быть? Метражированный полихлорвинил?

– А в ванной у тебя наверняка глазурь?

– Что ты имеешь в виду? Кафель на стенах?

– Ага.

Как можно не знать, что такое глазурь?

– Нет, не глазурь. Ванная окрашена, но очень красиво.

– В жизни не видела красиво окрашенной ванной. А потолки высокие?

– Высокие. Метра четыре.

– Четыре?! Исключено. До войны – да, были такие потолки. Сейчас таких домов не строят.

– Ну, чуть пониже. Но не меньше трех с половиной. Умоляю тебя, только не заставляй меня измерять.

Будь моя воля, я бы заставила, очень уж этот факт меня заинтриговал. Три с половиной метра? Нестандартная высота, странный дом, откуда он взялся? Пристройка к старому зданию?

– А что у тебя за окном? Как насчет пейзажа?

– Трудно назвать это пейзажем. С одной стороны кусочек чего-то вроде сквера, а с другой – стоит здание. Очень удобно стоит, сразу после полудня затеняет солнце. Меня это устраивает, не люблю, когда жарко.

Итак, расположение известно. Теперь уточним местонахождение.

– А на каком этаже?

– На третьем.

– Дурацкий этаж. Не знаешь, то ли пешком подниматься, то ли лифтом. Когда карабкаешься вверх, кажется высоко, а когда донимает шум – чересчур низко.

– У меня нет шума. Идеальная тишина. Никакого движения, никакой толчеи. Потому-то я сюда и переехал, прежняя квартира тоже была недурна, мне она нравилась, но там в пять утра будили автобусы. А после развода, когда я остался один, она для меня оказалась слишком просторной. Как-то неприлично одному занимать хоромы из трех комнат, да еще с кухней.

– Прежняя у тебя тоже была в центре?

– Ну да. На углу Мокотовской и Котиковой. Как раз по Мокотовской и ездят автобусы.

– А ты случайно не собираешься заняться ремонтом? Меня эта проблема ужасно угнетает, давно пора сделать ремонт.

– У меня такой проблемы нет. Я здесь живу.., погоди, сколько я здесь живу? Два года. Да, скоро уже два года. Квартира еще как новенькая.

– А ты ее получил или обменялся?

– Получил, абсолютно новую. Еще и поджидала меня несколько месяцев, остальные жильцы давно заселились, а мне все не хотелось расставаться с прежней.

– Ох, как я тебе завидую, – подзуживала я. – Чего доброго, скажешь, что у тебя и лестничная клетка какая-то особенная...

– Да, лестничная клетка неплохая.

– ..я тогда точно заболею от зависти. По поручням можно съезжать?

– Не понял?

– Можно, спрашиваю, съезжать по поручням? Я это очень люблю, сколько лет каждый день каталась.

– Знаешь.., не пробовал. По-моему, нельзя, чересчур крутая.

– В каком смысле крутая? В два пролета?

– Нет. Идет как-то так: сначала три ступеньки, потом четыре, потом еще по несколько ступенек, потом одна...

Я аж онемела. Что он такое говорит? Одна ступенька? Ничего такого в современном домостроении нет, разве что... Черт подери!

В голове у меня мелькнул зыбкий просвет. Опять что-то припомнилось, вроде бы знакомое. Но мне ведь казалось, что он должен жить на Лятавце, с чего мне втемяшился этот Лятавец? Где-то тут концы с концами не сходятся, ладно, потом разберусь.

– Ты прав, – неуверенно сказала я. – По таким перилам не наездишься. А балкон у тебя есть?

– Балконов в этом доме вообще не имеется, единственный его недостаток. Что поделаешь, нет в мире совершенства. Ты извини, придется с тобой попрощаться, опять отбываю в командировку. Кажется, подошла машина.

– И надолго? Когда мне ждать звонка?

– Точно не знаю, но к среде вернусь наверняка.

– Среда невезучий день, ну да ладно. Счастливо тебе.

– Спокойной ночи.

Неплохой улов! Я буду не я, если и теперь ничего не добьюсь. Здание нестандартное, это ясно. Сверхнормативная жилая площадь, сверхнормативная высота потолков, дом развернут на юг – север, глядит на север с двусторонне застроенной улицы. С тыльной стороны кустарниковая зелень, улица закрыта для транспорта, либо движение там ограничено. И эта странная лестница с одной ступенькой! Не может быть, приврал или напутал, лестница не укладывается ни в какие строительные нормативы. А до того жил на углу Кошиковой и Мокотовской... Выехал два года назад, квартира была за ним забронирована... Не забыть бы – дом сдан в эксплуатацию в четвертом квартале шестидесятого года!

А раньше жил... Стоп, привратник! Этот народ о жильцах знает все! Немедленно к привратнику!

Дай бог здоровья всем авторам детективных книг, как здравствующим, так и покойным, всем вкупе! С сердцем, исполненным признательности к вышеупомянутой братии, я отправилась на покорение тайны.

К цели можно было проторить два пути: через нынешнее его местожительство, ибо целыми пачками дома в эксплуатацию не сдаются, да еще такие нестандартные, и через прежнюю квартиру, ибо из нового дома люди, опять же пачками, не переселяются.

У меня оставалось еще два отпускных дня, и я решила посвятить их столь оригинальному времяпрепровождению. Первый раз в жизни выпала мне такая увлекательная забава, и я, чего скрывать, чувствовала чуть ли не благодарность к этому человеку за то, что он привнес неожиданную остроту в мое пресное, вялотекущее существование. Наверняка он даже не догадывается, какое удовольствие мне доставляет.

Начала я с районного отдела архитектуры при нарсовете и через проектировщиков – как-никак собратья по профессии – вышла на инвесторов жилых зданий. Проектировщики клялись и божились, что ни одному из них в голову не пришел бы такой несуразный проект лестничного пролета, посему пришлось оставить их в покое и взяться за Горстройуправление. Сия институция инвестирует все жилищное строительство, за исключением немногих ведомственных зданий, проходящих по особой статье, – в моем случае это наверняка то самое исключение, но надо удостовериться точно. В первый день я не успела, рабочее время уже закончилось, так что пришлось переключиться на привратников. Дотошный народ, к ним лучше подкатить с каким-нибудь сочиненным про запас объяснением. Проявив недюжинный литературный талант, я придумала душещипательную историю о том, как три года назад у меня пропал “Неистовый Роланд” Ариосто, большой раритет, издан в XVIII веке, – один мой приятель оставил его по ошибке у своих знакомых. Приятеля мне требовалось как-то вывести из игры, чтоб не советовали с него и спрашивать, поэтому я отослала его в Ирак, где очень кстати – то бишь некстати – случилась революция, помешавшая мне с ним связаться. А сама я этих его знакомых не знаю, как зовут – тоже, знаю только, где они жили три года назад. Слышала о них краем уха всякие светские пересуды, а воспитанные люди судачат, не упоминая фамилий. Дело известное, nomina sunt odiosa <Имена нежелательны (лат.).>. Ариосто же нужен мне позарез, он ведь не мой, вдобавок владелец на днях возвращается из-за границы. Пропажу надо во что бы то ни стало вернуть, иначе как я буду выглядеть в его глазах – посеять такую ценную вещь!

Бог знает, существует ли где-нибудь в Польше хоть один экземпляр “Неистового Роланда” издания XVIII века, но вряд ли я напорюсь на библиофила, а простые смертные в таких тонкостях ничего не смыслят. Я выкладывала сочиненную историю незнамо сколько раз, направо и налево, расцвечивая все новыми подробностями, так что в конце концов сама поверила и уже вполне чистосердечно изображала вселенскую скорбь. Даже слезы на глаза навертывались. Выкладывала заодно и сплетни, дескать, жили они в трехкомнатной квартире, потом развелись, выезжали поочередно, сначала она, потом он, сообщала примерное время, когда это произошло. Моя озабоченность выглядела вполне натуральной, хотя правдивым во всем рассказе было лишь то, что я не знала фамилии интересующей меня четы.

Привратники верили и горячо сочувствовали, да толку-то – столь же горячо они меня убеждали, что в их доме трехкомнатные квартиры не водятся. Инстинкт подсказывал мне не доверять привратникам на слово, и я положила наведаться еще и в паспортный стол. Кровь из носу, а доберусь до правды.

На следующий день я первым делом направила свои стопы в Горстройуправление. Здесь трогательный рассказ о “Неистовом Роланде” был не к месту, пришлось сочинить другой. Я его приготовила заранее, а по дороге лишь конкретизировала социально-жилищные проблемы, которыми якобы интересуется некое исключительно почтенное ведомство. Будто один из сотрудников заинтересованного ведомства однажды имел в поезде разговор с попутчиком и этот попутчик упомянул о доме, которым жильцы не нахвалятся. Ведомство поручило мне собрать информацию об отрадном курьезе, ибо налицо уникальный случай в истории современного градостроительства – не бывало еще, чтобы новоселы не кляли почем зря строителей. Сотрудник ведомства оказался изрядным олухом – не узнал у своего информатора никаких координат, и теперь мне приходится отдуваться. Я снова пустила в ход добытые сведения, особо напирая на срок сдачи дома в эксплуатацию. К счастью, мое удостоверение сослужило мне службу – как-никак прошу помощи у коллег. Легкое недоумение вызвал, правда, способ сбора информации – очень уж дилетантский для такого солидного ведомства.

Моя зацикленность на положительных отзывах жильцов встречена была с некоторой долей удивления и скепсиса, а уж на рассказ о лестничном пролете с одной ступенькой каждый считал своим долгом постучать пальцем по лбу. И все же я получила то, что хотела: адреса домов, сданных в эксплуатацию в интересующий меня период, причем не кооперативных, а государственных, поскольку я твердо придерживалась принятого решения – условно считать за правду все, что мне понарассказал мой телефонный друг.

Из Горстройуправления я понеслась в паспортный стол, на ходу стараясь снова перестроиться на потерянного Ариосто. Всю дорогу бормотала “Неистовый Роланд”, “Неистовый Роланд”, потому как чувствовала себя слегка одуревшей и боялась запутаться в литературных вариантах.

В паспортном столе сидело несколько служащих. Заламывая руки и причитая, я с хватающими за душу отступлениями живописала перед ними свое несчастье. Для пущей убедительности дополнила рассказ координатами владельца книги, поместив его в Швейцарию, и датой приезда. Якобы возвращается послезавтра. Бог знает, почему именно послезавтра, что же касается Швейцарии, то я как раз получила оттуда письмо от коллеги – он, правда, в ближайшие годы из этой благословенной страны возвращаться не собирался и “Неистового Роланда” в жизни в руках не держал. Иначе дал бы почитать и мне.

Служители паспортного стола слушали меня раскрыв рты, исполненные трепетного сочувствия и страстного желания помочь. Дамы, увы, честно признались, что ничем помочь не могут. зато единственный среди них мужчина задумчиво наморщил чело.

– Говорите, три года назад? А перед тем развелись? Кажется, я знаю, о ком речь...

Я сначала оцепенела, а потом набросилась на него как шакал:

– Благодетель вы мой, говорите же скорей! Выручайте!

Служитель воззрился на меня с удвоенным интересом и усмехнулся улыбкой Моны Лизы:

– Высокий такой, симпатичный брюнет, да? Точно, она съехала первой, а он еще оставался. У них было две дочери.

Какие еще дочери? Он же бездетный. Может, соврал, хотя зачем?

– О дочках ничего не слышала, – осторожно сказала я. – А остальное все сходится.

– Кажется, дочки были ее, от первого брака. Одна совсем взрослая. Ну да, я знаю, кто это.

К черту дочек, пусть их будет хоть целый выводок! Фамилию! Если он мне сейчас не назовет фамилию, придушу.

Видимо, служитель догадался о моем намерении или я слишком уж кровожадно на него вызверилась – торопливо отвернувшись, он призвал в свидетели одну из дам:

– Не помнишь? Они жили на третьем этаже. Актриса с мужем, как бишь их звали? Ну?

Когда прозвучала фамилия, я оцепенела во второй раз. Ушам своим не поверила. Невероятно!

– Но... – захлебнулась я, – не может быть...

– Больше никто в то время не выезжал... Служители разглядывали меня со все большим интересом. Пришлось елико возможно взять себя в руки, чтобы не заподозрили чего неладного.

– ..Если вы не ошиблись домом, то это только они.

Я постаралась изобразить на лице подходящую гамму чувств. Пришлось для этого вернуться мыслями к Ариосто – как же, теперь я пропажу как пить дать разыщу.

– Мой приятель был знаком с мужем, жену он почти не знал, – сказала я, умерив свое потрясение до приличествующей обстоятельствам радости. – Где они теперь обитают?

– Она живет в центре, а он – не знаю. Вот те раз! Какое мне дело, где живет она...

– Не беда, попробую как-нибудь разыскать. А кем он работает, этот человек?

– Был диктором на радио, а сейчас не знаю. Голос! Силы небесные, вот откуда голос! Какая же я тупица!

– А имени его вы не помните?

– Понятия не имею.

– Ну ничего, главное – фамилия. Очень вам признательна, вы мне спасли жизнь и честь.

Я вышла на улицу, не чуя себя от потрясения. Невероятно! Неужели я его в конце концов расконспирировала? Диктор на радио! На Польском Радио нет ничего тайного, что не стало бы для меня явным, осведомителями меня там бог не обидел.

Вечером, вернувшись домой, я повисла на телефоне. Молниеносно добралась до знакомой мне дамы, работающей на радио в нужном отделе. Не тратя времени на объяснения, я сразу же приступила к делу.

– Вы случайно не слышали о человеке с такой-то фамилией? Несколько лет назад он работал диктором, – спросила я, стараясь придать голосу умеренное любопытство.

– Он и сейчас диктор, – с готовностью сообщила знакомая дама.

– Что вы говорите? Вы его знаете? Разговаривали с ним когда-нибудь?

– Сотни раз. Очень приятный человек.

– Верю. А как его зовут?

– Януш. С чего это он вас заинтересовал? Януш! Разрази меня гром! А я уже готова была окрестить его Изидором.

– Да понимаете, я тут столкнулась с одним субъектом, который выдает себя за него. Во всяком случае, у меня такое впечатление. Вот решила проверить, тот или не тот, врет или так оно и есть.

– Внешность у него, надо сказать, очень своеобразная. Другого такого трудно найти.

– А как он выглядит?

– Ростом под два метра, брюнет, очень симпатичный, с красивыми зубами. Лет сорока или чуть помоложе.

Сходится! Все сходится!

– Какая стрижка, короткая, нормальная?

– Короткая? Нет, скорее нормальная. Гладко зачесан.

Я молчала, ошеломленная услышанным. Невероятно, но я его нашла. А вдруг все-таки не он?

– А какие глаза, темные?

– Не уверена, не присматривалась. Кажется, темно-серые.

Нет уж, только не серые. У него карие. Он или не он?

– Кто его знает, – с сомнением протянула я. – Может, он, а может, нет. Вот если бы услышать его по телефону или увидеть, тогда все стало бы ясно.

– Чего уж проще, позвоните ему. Могу дать студийный телефон.

– А домашний? Домашнего у вас нет?

– К сожалению, нет.

– Ладно, сойдет и служебный.

Я записала несколько номеров, до боли мне знакомых по летам молодости. Где то время, когда все они были у меня под рукой, в записной книжке...

– А если хотите его увидеть, – предложила знакомая дама, – завтра я скажу вам, где он послезавтра дежурит, там и посмотрите на него.

– Прекрасно, я вам позвоню. А вы случайно не в курсе, где он обитает?

– Где-то на Старувке, точно не знаю.

Рассыпаясь в благодарностях, я простилась с ней и под горячую руку позвонила по одному из полученных номеров. В ответ услышала, что он уже ушел и будет завтра в десять. Я положила трубку и стала наводить порядок в мыслях. Значит, на Старувке...

Винтовая лестница, нестандартные потолки... Какой же надо быть безмозглой тупицей, чтоб не догадаться. И этот аппарат, таинственный аппарат, по которому он переговаривался, он мне знаком не меньше, чем телефоны... Не иначе у меня уже размягчение мозгов.

Я открыла телефонный справочник. Ну конечно, такой фамилии здесь нет. Справочная служба!

– ..Простите, номер не для оглашения, сообщить не могу.

Черт подери! Бывшая жена! Я же знаю человека, который с нею знаком! Попрошу ее телефон!

Бог знает зачем мне понадобился ее телефон. Скорее всего, я действовала уже в силу инерции и натворила бы глупостей, если бы не моя верная, бессменная подруга Янка, которой я позвонила уже за полночь, чтобы посоветоваться. Подруга сказала:

– Чует моя душа, что ты дошла до точки, с которой все, что ни предпримешь, вылезет тебе боком. Иди-ка лучше спать, утро вечера мудренее.

Я приняла на веру, что чутье у ее души безошибочное, и подчинилась.

На следующий день, поскольку отпуск у меня закончился, пришлось идти на работу. Оказалось даже кстати, не долго думая я взяла в оборот одного сослуживца, из тех, кто притерпелся к моим странностям, и морально подготовила его к тому, что скоро ему предстоит не совсем обычный телефонный разговор. Изнывая от нетерпения, я дождалась десяти часов. Сослуживец тоже томился, обеспокоенный моим предупреждением.

– Весе, – предупредила я, – тебе надо будет позвонить одному типу и что-нибудь у него спросить. Что на язык подвернется, то и спросишь, лишь бы ответил.

– Скажем, как ему нравится варшавская весна?

– Нет, не пойдет, он ответит, что никак, и бросит трубку. Придумай такое, чтобы ему пришлось отвечать подольше.

Ровно в десять я вручила сослуживцу телефонную трубку и набрала номер. Весе, заикаясь от неловкости, попросил к телефону такого-то и сказал:

– Прошу прощения, мне посоветовал к вам обратиться пан.., пан Петр Кемпинский. Хотелось бы узнать, когда состоится передача о живописи импрессионистов.

Я вырвала у Весе трубку и стала слушать:

– Понятия не имею и не понимаю, с какой стати вам посоветовали обратиться именно ко мне.

Я заехала Весе трубкой в ухо и прошипела:

– Он ничего не знает!..

Весе сказал:

– Я слышал, что намечен цикл передач на эту тему, и меня интересует, когда состоится первая...

Я снова вырвала трубку и услышала ответ:

– ..ничем не могу помочь, по-моему, тут какое-то недоразумение...

Я быстро сунула Весе трубку и прошептала ответ:

– Говорит, ошибка...

Весе это знал и без моей подсказки, но твердо гнул свое:

– Мы с паном Кемпинским встретились на днях в кафе, разговорились, вот он и сказал, что вы принимаете в передаче участие, и посоветовал обратиться к вам...

Я перехватила трубку. В ответе звучало уже неприкрытое раздражение:

– Но почему ко мне? Спросите в отделе планирования программ.

На этот раз мы с Весе затеяли бестолковую возню с трубкой, вырывая ее друг у друга, – Весе старался поднести ее к уху, я же норовила заехать ему трубкой в глаз, нервно бормоча:

– ..в отделе планирования...

Весе никак не мог понять, что эти мудреные слова означают, а кроме того, от моих колотушек по черепу успел основательно отупеть, поэтому игнорировал мою подсказку и заталдычил по новой:

– Раз вы принимаете в передаче участие, то должны знать...

Наш собеседник потерял всяческое терпение и ответил Весе, то бишь мне, не скрывая недовольства:

– Простите, но я ровным счетом ничего не знаю, запишите номер отдела программ и обратитесь туда.

И он продиктовал номер, который лежал перед нами на столе. Я передала трубку Весе, тот снова стал долдонить свое как заведенный, хотя что ему оставалось, ведь он не слышал ни одного ответа, а от моих подсказок толку было мало. Я не удержалась и прыснула. Весе посмотрел на меня и тоже хрюкнул, потом заржал во всю глотку, но в трубке, к счастью, уже слышались гудки.

Отсмеявшись, Весе с любопытством уставился на меня.

– Ну и что? Каков результат?

Результат был однозначный. С первых же слов я узнала этот голос – мягкий, глубокий, гипнотизирующий меня вот уже много недель. Ах ты, курицын сын...

Вот, значит, какая у тебя государственная служба, да еще, туды-растуды, засекреченная! И что же такого, черт бы тебя побрал, могло случиться в коридорах Польского Радио в тот памятный вечер, ознаменованный Вселенским Переполохом? У кого из нас, хотела бы я знать, течет крыша, у меня или у него? Нет, надо мне увидеть его собственными глазами, до тех пор не поверю...

– Кто такой этот Петр Кемпинский? – поинтересовалась я у Весе, приведя свои растрепанные чувства в относительный порядок и наметив план действий на следующий день.

– Так, один тип, и вправду там работает, кажется, голубой, но это неважно, он меня вообще не знает.

– Зато если он твоего Кемпинского знает, головомойку ему задаст по первое число, и то сказать – насылает всяких дураков. Откровенно говоря, особым умом ты в разговоре не блеснул...

– Да и он особой благовоспитанностью не блещет, – парировал Весе после некоторого раздумья. – Бросил, видите ли, трубку.

– На его месте любой бы бросил. Он и так долго продержался.

На следующий день я слиняла утром с работы и заняла наблюдательный пост. Ждала в такси. Варшавские таксисты – народ ко всему привычный, ничем их не удивишь. Ждать пришлось недолго, объект наблюдения был человеком пунктуальным и ответственным. Я всматривалась в него из своего укрытия. Это он, никаких сомнений! Особо вглядываться не пришлось, другой такой фигуры во всей Варшаве днем с огнем не сыскать!

После многотрудных размышлений я пришла к неутешительному выводу, что объяснить столь усиленную конспирацию можно только одним. Разыгрывая из себя таинственную личность, этот тип устроил себе за мой счет первоклассную потеху. Если ему так хочется, на здоровье, меня не убудет. Но уж и я в долгу не останусь, немного и ему поиграю на нервах, мне, может, тоже хочется потешиться в свое удовольствие.

Если бы речь шла об обыкновенном знакомстве, я бы поставила точку, удовлетворившись добытой информацией. Но на сей раз я положила себе раскопать все до конца. Номер машины, номер телефона, адрес, словом, всю подноготную! Ах, он засекречен? Тем лучше. Крепкие орешки как раз по моим зубам.

Итак, мне известно, когда у него ночное дежурство и где. Вообще во всем, что касалось его работы, я так же хорошо ориентировалась, как и в своей собственной. Прежде я вращалась в этих кругах, да и сейчас могла без труда узнать любую интересующую меня подробность.

Я заказала себе на вечер такси, предусмотрительно облюбовав водителя, не чурающегося пассажиров со странностями, и села ждать. Включила приемник и слушала, как знакомый завораживающий голос читает либретто “Кармен”. Давно я уже краем уха нет-нет да и улавливала до боли знакомые интонации, но он тогда так решительно отмел мое предположение насчет диктора... Впрочем, голос в эфире воспринимался совсем по-другому. Гораздо приятней он казался по телефону, когда я слышала собственные его слова, собственную интонацию. В трубке голос звучал мягче, теплее, чуть ниже тембром и, уж во всяком случае, намного обаятельней...

На этом месте телефонный звонок прервал мои размышления. Все правильно, “Кармен" – то идет полным ходом... Ехидно усмехаясь, я подняла трубку.

– Добрый вечер.

– Как дела? – сказала я и включилась в игру. – Знаешь, я тут снова гадала насчет твоего имени и окончательно пришла к выводу, что стоит тебя как-то окрестить.

– Я разве против! Есть варианты?

– Сначала вернулась было к Изидору. И подходит, и святцам соответствует...

– Изидор так Изидор, хотя тогда уж лучше Пикадор.

– Не переживай, я и сама передумала. С уменьшительным не ладится. Изидусь? Изидорчик? Не звучит. Всесторонне проанализировав проблему, я сочла, что кроме Изидора тебе еще подошел бы Ян. Но Ян мне не нравится, в младые лета знавала я одного Яна-алкоголика. Зато Яна можно переделать в Януша, Януш меня устраивает, устроил бы и Збышек, и Марек, но ни Збышек, ни Марек тебе не подходят. Пожалуй, успокоюсь на Януше. Что ты на это скажешь?

Януш на какое-то время лишил его дара речи. Я прямо слышала, как он в душе чертыхнулся. Потом наконец подал голос:

– Как ты сказала? Не Ян, а Януш? Ладно, пускай будет Януш. Все-таки лучше, чем Изидор.

Через полчаса “Кармен” подобралась к антракту, и нам пришлось разговор прервать. Я терпеливо пережидала антракт, потом последние новости, а потом и “Желаю дорогим радиослушателям доброй ночи”. Никогда еще я не слушала последние новости со столь животрепещущим интересом. Сразу же после государственного гимна раздался звонок.

– У меня опять свободная минутка. – Мог бы не говорить, и без него знала. – Заварил себе отличного чая и устроил передышку.

– “Юнан”? – невольно полюбопытствовала я.

– Нет, из пакетиков. Привез из-за границы. Поскольку тайны его оказались почти разгаданы и моего внимания особо не поглощали, на смену стала всплывать из подсознания одна довольно неприятная мысль. Что-то в наших контактах проскальзывало такое, что мне активно не нравилось. Со дня нашего знакомства инициатива пребывала исключительно в его руках, я же, с головой уйдя в розыскные проблемы, почти не задумывалась над общей линией его поведения. А поведение это, если подумать, должно бы меня насторожить, особенно в последнее время. Зачем он дурит мне голову какими-то командировками? Это же чистой воды вранье. Если у него по несколько дней не бывает желания мне звонить, кто его заставляет? Скажи потом, что был занят, и все дела.

Не хочет встречаться со мной? Так пусть не встречается, на здоровье, но элементарная порядочность требует поддерживать отношения на какой-то стабильной основе. Особенно после той сцены, которая, учитывая последние мои открытия, понемногу предстает передо мной в оскорбительном свете... Нет, пора перехватить инициативу. Придется, правда, сознаться, что я все знаю, а не хотелось бы, пока что меня ситуация тоже забавляет, жаль так сразу прерывать игру. А может, у него на уме еще и другие резоны? Боюсь, они-то уж точно в восторг меня не приведут...

Я рассеянно слушала, что он говорит, и отвечала невпопад, проявляя крайнюю невоспитанность. До такой степени меня все эти сомнения поглотили, что сам по себе вырвался вопрос:

– А почему ты, собственно говоря, мне названиваешь?

– Если тебе неприятно, могу не звонить. В душе у меня вспыхнул красный сигнал. Внимание, тревога!

– Вот ответ, который меня не устраивает, – осторожно заметила я. – Не нравится мне ужасно...

– Видишь ли, я предпочитаю не навязываться. Если ты задаешь подобный вопрос, значит, тебе мои звонки в тягость. Вывод напрашивается именно такой. Во мне сразу же просыпается подозрение, что я докучлив, а мне бы этого очень не хотелось. Понятен мотив моего ответа?

– Позволь тогда и мне растолковать мотив моего вопроса, – я резко переменила тон. – Впервые ты позвонил мне после того телефонного злоключения. Потом у нас состоялось рандеву, довольно экстравагантное, но все-таки. И с тех пор ты мне регулярно названиваешь. Я, естественно, вправе предположить, что заинтересовала тебя. А то и, чем черт не шутит, понравилась. Так или иначе, инициатива постоянно исходит от тебя... Я же со своей стороны не скрываю, что мне твои звонки только в радость...

– Вот ты сама и расставила все по местам. Мне добавить нечего.

– Ты так считаешь? Придется добавить мне: странная у тебя какая-то склонность ограничивать наше знакомство телефоном...

– Я же говорил, у меня масса работы, на увеселения не хватает времени. А если уж быть точным, так и вовсе нет.

Боже, каким голосом он это изрек! Мягким, задушевным, убедительным – не знай я в точности, как взаправду обстоят дела, чего доброго поверила бы. Даже жаль было, что поверить никак нельзя.

– Серьезно? – простодушно удивилась я. – Насколько мне известно, нет на этой грешной земле такой работы, которая не позволяла бы выкроить толику времени себе в удовольствие.

– Не знаешь ты моей работы! С такими, как у меня, обязанностями не до удовольствий. Порой некогда дух перевести.

– А я-то, грешная, считала, что имею некоторое представление и о работе, и об обязанностях...

– Но не о моих. И слава богу, терпеть не могу всезнаек. О моей службе ты судить не можешь.

По иронии судьбы как раз о его службе я очень даже могла судить. Еще немного, и заявила бы напрямик, противно, когда тебе пудрят мозги без надобности. Сама я предпочитаю в отношениях с людьми ясность и жду от них того же. Но красный сигнал внутри все еще горел, поэтому я промолчала и позволила ему сменить тему.

– Никогда не угадаешь, чем я сейчас занимаюсь, – сказал он.

"Перечитываешь либретто к «Кармен»”, – мрачно подумала я и сказала:

– Знаю, пьешь чай. Сам проговорился.

– Шутишь! Это не в счет, это в мои служебные обязанности не входит.

– Что, чаепитие?

– Чай для передышки. А по работе я сейчас занимаюсь одной исторической личностью.

У меня чуть было не сорвалось, что Бизе трудно назвать исторической личностью, но я вовремя прикусила язык. Лучше ему подыграю.

– Какой именно?

– Князем Юзефом Понятовским <Юзеф Понятовский (1763 – 1813) – польский вельможа, участник восстания Костюшко, маршал наполеоновской армии>. Я не могла скрыть своего удивления:

– А что общего у князя Понятовского с коммерцией?

– С коммерцией? При чем тут коммерция?

– Ну как же, сам говорил, что занимаешься коммерцией. К службе сей судьбой и миром призван... Продаешь его памятники? В Варшаве чего только не пытались продать – мост Понятовского, колонну Зигмунта, трамвайные коммуникации, почему бы не пустить в оборот и памятники. Только я тебя в такой роли не представляю.

– И правильно делаешь, памятниками я не торгую, я изучаю его жизненный путь.

– Пишешь биографию?

– Не столько пишу, сколько читаю.

– Увлекательное занятие. Для коммерсанта в самый раз.

– Прости, пора закругляться. Дела не ждут. Свяжусь с тобой еще раз, попрощаться, – если выкрою время.

И снова мигнул красный сигнал. Что он хочет этим сказать?

– Что значит “попрощаться”? Навеки?

– Надеюсь, нет. Хотя, возможно, и надолго. Уезжаю завтра и вряд ли успею тебе позвонить.

– И далеко?

– Да не близко. В теплые края.

– Завидую. А когда вернешься?

– Сам не знаю. Может, через пару дней, может, задержусь на несколько недель, а то и месяцев. Скорей всего, через неделю-другую наведаюсь на денек в Варшаву и снова укачу.

Я молчала – уж очень такой оборот мне не понравился. Как его понимать? Хочет порвать со мной? Не решается сказать напрямик?

– А как вернешься, что тогда?.. – осторожно закинула я удочку.

– А как вернусь, немедленно позвоню, и уж тогда-то, смею надеяться, мы встретимся. Откровенно говоря, иной раз чувствуешь себя как выжатый лимон, тоскуешь по нормальной жизни обыкновенного человека. Когда же, думаешь, можно будет зажить нормально, как все люди. Работать от и до, вовремя возвращаться домой, иметь досуг на всякие житейские удовольствия и личную жизнь. Словом, принадлежать себе.

– Я думала, ты на прощание скажешь что-нибудь обнадеживающее.

– Разве я не сказал?

– Не вижу в твоих планах места лично для себя.

– А мне всегда казалось, что женщины отличаются сообразительностью. По-моему, чего уж яснее: мечтаю располагать наконец временем на житейские удовольствия и личную жизнь...

– Стало быть, я отношусь к удовольствиям?

– Разумеется. Не к обязанностям же.

– И на том спасибо. Жаль только, что все отодвигается в прекрасную даль.

– Ничего не поделать. Работа такая, что собой не располагаешь, принадлежишь, так сказать, отечеству. Но я не жалуюсь, мне моя служба по душе.

Нет, на окончательный разрыв не похоже. Голос такой проникновенный, убедительный... Словно от чистого сердца говорит. А ведь врет, доподлинно знаю, что врет. Никуда он не выезжает, ни в какую командировку. У меня прямо язык зачесался выложить ему все начистоту.

– Извини, мне действительно пора. Если успею, позвоню.

Бросив трубку, я выскочила из дому. “Кармен” скоро закончится, еще только последние новости – и отбой! Такси у подъезда, рога трубят, вперед!

На всякий случай я принарядилась в старье, изменившее мою фигуру до неузнаваемости. Кто знает, что может меня ожидать, учитывая тот факт, что я никогда, сколько помнится, не владела событиями, которые сама же и выпускала из бутылки. Итак, я выскочила из дому и взяла след.

Здание радиопрограмм имеет, к счастью, только один выход, но, к несчастью, припарковаться там негде. Мне нужно было найти место незаметное, укромное. С таксистом у меня установилось полное взаимопонимание, он не только подчинялся моим требованиям, но и сам проявлял инициативу. Какое-то время мы раскатывали с ним взад-вперед по улице в диапазоне нескольких десятков метров, выбирая себе уголок по вкусу. Наконец устроились в отличном укрытии, зато далеко от выхода. Меня это немного тревожило, в темноте ничего не стоило его и проморгать. Кроме нас, на стоянке не было ни одной машины.

Ждали мы целую вечность. Косматая колючая шапка доставляла мне страдания пуще тернового венца. Я курила сигарету за сигаретой и таращилась в темноту, пока перед глазами не поплыли круги.

– Так недолго и косоглазой стать, – буркнула я водителю, сопереживающему мне уже всей душой. Он обернулся ко мне.

– Знаете, у меня тоже в глазах рябит. Далековато стоим. Но ближе нельзя, обнаружим себя.

Он снова уставился в темноту и вдруг глухо вскрикнул:

– Атас! Кто-то вышел!

– Где?

– Вон там! Глядите, ноги! Вон у того сугроба маячат!

И правда, на фоне снежного заноса темнела мужская фигура, вышагивавшая туда и обратно.

– Что это он делает? – удивился водитель. – Решил в такую пору размяться?

– Ждет машину, наверное, она опаздывает. Знать бы, тот ли это тип, который мне нужен.

– Теперь-то уж не разглядите, темень вон какая.

– Ну ладно, подождем и мы.

Спустя несколько минут из-за угла вынырнула “Варшава” и подрулила к подъезду. Темная фигура вскользнула в нее, и машина покатила прочь. Мы двинули следом, как только она скрылась за углом.

Опустевший в такую пору город – не самое идеальное место для слежки. Но я и так знала, куда они едут. Приблизились мы к ним лишь на Замковой площади. Вырулили на Свентоянскую и обнаружили, что они сворачивают в Запецек.

– Вот черт, – забеспокоился таксист, – вкруговую, что ли, собираются ехать?

– Держитесь прямо и тормозните на Рынке! Выскочила я почти на ходу. Осторожно выглянула в Запецек и с облегчением перевела дух. Вон они! Стоят. Вот будет потеха, если из машины выйдет совсем не тот. Но потехи не было. Из машины показалась знакомая фигура. Я смело двинулась за ним, благо на ногах были сапоги на микропорке, запомнила дверь, которую он открыл собственным ключом, подождала, пока на третьем этаже не загорелся свет. Надо отдать ему должное, немало в его словах было и правды...

Вот теперь можно и домой ехать. Усевшись в такси, я открыла сумку, чтобы вытащить сигарету, и вдруг сердце у меня екнуло. Проклятие, нет кошелька! Я тут же вспомнила, что оставила его вместе со всей наличностью у себя на работе, на столе. А на счетчике у таксиста – девяносто восемь злотых. Господи, спаси и помилуй!

Я оцепенела с сигаретой в руке и полным сумбуром в голове. Так, с кошельком у меня полный порядок, у нас на работе ценные вещи не пропадают, но что мне делать с такси? Не могу я сыграть злую шутку с водителем, когда он обслуживал меня с такой самоотверженностью. Хоть из-под земли, а деньги раздобыть надо...

Увы, единственный человек, которого я могла потревожить по этому вопросу без ущерба для себя, – это номер триста тридцать шестой... Я знаю, он в Варшаве, недавно снова объявился...

– Поехали на площадь Варецкого, – твердо скомандовала я. – К гостинице “Варшава”.

В старом полупальто, со сбившейся прической, с косматой шапкой под мышкой я, наверно, выглядела в интерьере отеля довольно нетривиально. В регистратуре меня встретили с большим подозрением.

– В час ночи вы хотите человека разбудить? – воспылала администраторша праведным негодованием.

– Ничего страшного, этот человек ко всему привычный, – любезно парировала я и набрала номер.

– Это ты? Говорит Иоанна. Слушай, я здесь внизу, в регистратуре, умоляю тебя, спустись ко мне и захвати с собой пятьсот злотых.

– Дорогая моя, что случилось, горит, что ли? А завтра нельзя?

– Нельзя. Я понимаю, ты уже лег спать, но у меня нет другого выхода. Не одевайся, передо мной ты можешь показаться хоть в пижаме, хоть в кальсонах. Только вынеси мне поскорей полтыщи!

– Хорошо, сейчас спущусь.

Я знала, что могу на него рассчитывать! Перед его появлением я попыталась причесаться, но краше от этого не стала. Вдобавок ко всему вспомнила, что надо что-то сунуть швейцару, который не спускал с меня глаз.

Ждала я совсем недолго. Жилец номера триста тридцать шестого сошел вниз в рубашке, брюках и ботинках. Я уставилась на него во все глаза, что не помешало мне спросить:

– А ты не подкинешь мне на чай еще пять злотых?

– Что-о? – изумился он, и внезапно мы с ним разразились дружным хохотом. Он уселся рядышком со мной и сказал:

– Вот тебе пятьсот злотых, только признайся честно, что ты еще учудила?

Все мои детективные мытарства мигом выветрились у меня из головы. Такси тикало себе счетчиком на площади Варецкого, а я все смотрела на мое горе горькое, сидящее рядом в белой рубахе, и чувствовала, что больше ничего на свете мне не нужно, пропади все пропадом. И я, безмозглая дура, хотела найти на него клин? Бесполезно, От этих голубых глаз нет никакого спасу...

– Пожалуйста, выдай утром швейцару пять злотых за то, что я пользовалась его дверью, – попросила я на прощание.

– Хорошо, не беспокойся. Успеха тебе.

На следующий день я возобновила свои розыскные труды. Узнать номер машины оказалось плевым делом. Хуже обстояло с номером телефона.

Я решила снова подключить Весе.

– Весе, – сказала я, – он трубку бросил или как? Неужто ты это дело так и оставишь?

– И не подумаю, – с лету подхватил Весе. – Честь повелевает мне сражаться до победного конца.

Позвонили мы около полудня. Женщина, взявшая трубку, попросила подождать и вернула его уже из раздевалки.

– Простите, – сказал Весе с глубоким сожалением в голосе, – вы мне тогда так и не ответили, когда будет передача об импрессионизме. А для меня это очень важно. Может быть, все-таки сообщите...

– Послезавтра в семнадцать двадцать три, – последовал как из пушки ответ.

– В семнадцать двадцать три... – в восторге повторил Весе. – Премного вам благодарен.

– Пожалуйста, не стоит благодарностей.

– Крепкий мужик, – одобрительно сказал Весе, кладя трубку. – С хорошей реакцией.

– Это точно. Послезавтра – значит в воскресенье. В понедельник позвонишь и спросишь, почему передача не состоялась. Интересно, что ответит.

Игра, похоже, складывается по высшему разряду. В его чувстве юмора, сдается мне, я не обманулась. Теперь бы только заполучить этот проклятый домашний телефон.

Я снова стала думать, а надо сказать, такой род деятельности, как умственный, в сочетании с моей особой приносит не самые лучшие плоды. Я, конечно, придумала способ, как узнать телефон, но мало того, что не слишком надежный, – еще и адски трудоемкий. Ни одна живая душа не могла бы до такого додуматься.

Все незасекреченные номера имеются в телефонном справочнике, а он, к счастью, издан совсем недавно. Раз какого-то номера в нем нет, значит, он засекречен. Если учитывать только номера Старого Мяста, можно методом исключения добиться потрясающих результатов.

И я стала добиваться. Провела за этим захватывающим занятием два дня и две ночи. Как раз во время моих священнодействий навестила меня подруга, окинула взглядом все, что покоилось на диване, и потрясение спросила:

– Чем это ты занимаешься? Дополняешь телефонный справочник? Сбрендила?

Выслушав мои объяснения, она только молча покрутила пальцем у виска, и в реакции ее, откровенно говоря, был большой смысл. Ее жест мне и самой показался довольно резонным. Мрачно и с неодолимым отвращением взирала я на плоды своих рук, а вернее, уст. Осталось еще четыреста номеров. Господи милосердный, неужели мне предстоит претерпеть еще четыреста идиотских телефонных разговоров?

Ничего не поделаешь, взялась за гуж... С чего начать? Ага, вот: на этой улице у телефонных номеров вырисовываются две следующие одинаковые цифры. Не исключено, что у пропущенных совсем другие, но есть вероятность, что те же самые. Начнем с них. Я набрала очередной номер. Отозвался мужчина.

– Простите, это квартира Крупчатков? – любезно задала я первый подвернувшийся на язык вопрос, – главное, услышать голос.

– Нет, вы ошиблись, – тоже любезно ответил мужчина.

Совсем другой голос. Этот номер вычеркнем. По следующему тоже отозвался мужчина, и я для разнообразия спросила:

– Нельзя ли позвать Кристину?

– Пожалуйста, – ответили мне. Я чертыхнулась, надо же было так угадать! Нет чтобы спросить Пелагею, что мне теперь делать с этой Кристиной?

– Слушаю, – сказала какая-то Кристина.

– Кристина, понимаешь, какое дело, завтра я к тебе прийти не смогу, давай договоримся на другое время!

В трубку растерянно помолчали.

– Не понимаю... Кто говорит?

– Иоанна.

– Не знаю такой. Вы, наверное, ошиблись.

– Как так? Разве это не номер... – и я назвала первый попавшийся, лишь бы не свой собственный.

– Нет, вы попали не туда.

– Ох, простите, пожалуйста...

Уф, с Кристиной покончено. Что за дурацкий метод, к черту любезности, на женщинах нужно сразу же давать отбой, а вот с мужчинами говорить подольше, не дай бог не распознаю и упущу.

Я накрутила следующий номер.

– Прошу прощения, – завела я волынку, не позволяющую собеседнику слишком быстро от меня отделаться, – это не ваш сын подрался сегодня утром с моим сыном на Вислостраде? Мальчик дал мне этот номер телефона, и я хотела извиниться...

– Нет, какой еще сын, у меня две дочери, – послышался удивленный ответ.

– А, прошу прощения, он, наверное, ошибся.

Следующий номер не отвечал. Дальше ответила женщина.

– Пана Януша, пожалуйста, – нахально сказала я.

– Вы ошиблись...

Набираем дальше.

– Простите, это не вашего сына вчера укусила моя собака?

– Минутку... Зося! Петруся вчера случайно собака не покусала?.. Нет, извините, мы ни о чем таком не знаем...

– Прошу прощения, значит, ошиблась... Отпадает. Идем дальше.

– Простите, это ваша собака вчера укусила моего сына?

– Что? У меня нет собаки...

Когда я на очередном звонке поинтересовалась, “не мой ли сын вчера укусил вашу собаку”, стало ясно, что для сохранения здоровья мне надо незамедлительно закругляться и идти спать. Итого проверено одиннадцать телефонов. Ничего не стоит подсчитать, что для проверки всех четырехсот понадобится сорок дней. Ровно столько же, сколько на вселенский потоп.

Вечером следующего дня я снова уселась за телефон. По приемнику вещал знакомый голос, значит, дома его нет. Прекрасно, все номера, какие откликаются, сразу вычеркиваем.

К сожалению, день был субботний. Не откликалось множество телефонов, полгорода сметелилось из своих квартир кто куда, и процесс вычеркивания продвигался через пень-колоду. На всякий случай я еще раз позвонила в телефонное справочное бюро и в бюро ремонта, почти не надеясь, что мне дадут ответ. Так и есть, не только не дали, но и прониклись подозрением. Обреченно вздохнув, я вернулась к потогонной своей системе.

Около половины одиннадцатого я вдруг вспомнила, что в понедельник утром мне надо сдать проект фасада дома. С трудом оторвавшись от дивана, я поплелась к столу. Посмотрела на бумажные завалы, рассеянно взяла в руки один эскиз, другой... Разгребла бумаги и с кислой миной уставилась на приколотый в самом низу чертеж. Не нравилось мне то, что я на нем изобразила, прежний был несравнимо лучше. Размышляя на эту тему, я машинально копалась в куче набросков, вытащила еще один рисунок. Да, здесь чуть получше. Но почему?

Я бессмысленно переводила глаза с одного наброска на другой, потом скользнула взглядом по всем остальным, и вдруг меня осенило: вот она, загвоздка! Слишком мало стенной плоскости над верхним окном, слишком этот карниз нависает. Если бы его как-то поднять... В крайнем случае можно вдвинуть водосток в стену...

В приливе вдохновения я смела со стола свалку, отколола эскиз от чертежной доски и вытащила чистую кальку. Еще минута, и для меня уже ничего на свете, кроме фасада, не существовало. Никаких законспирированных субъектов, никаких телефонных номеров и прочих глупостей. Фасад получался очень даже неплохо, если поднять водосток. Надо проверить на сечениях. Сечения дома у Януша, он их должен сдать тоже в понедельник, сейчас у него наверняка уже готовы все уровни. Минутку, деталь водостока... Нет, слава богу, водосток еще не проработан, успею внести изменения. Сейчас мне нужны только все “рыбы”, и через каких-нибудь несколько часов фасад вчерне будет готов. А завтра сделаю тушью!

Время пролетело незаметно. Подходя к телефону, я посмотрела на часы и с удивлением обнаружила, что стрелки приближаются уже к половине первого. Вот откуда усталость, ничего странного, после двух-то бессонных ночей! Для дружеских бесед время, может, и позднее, но для людей, засидевшихся за праведным трудом и уточняющих друг у друга рабочие детали, – в самый раз. У моего коллеги Януша работы сейчас еще больше, чем у меня, наверняка просидит до самого утра. Иначе к понедельнику не справится, это уж как пить дать.

Я подняла трубку и набрала номер.

– Слушаю, – почти сразу же отозвался мужской голос.

– Януш? – спросила я и, не дожидаясь ответа, застрочила:

– Слушай, дай мне сейчас всю “рыбу” с сечения А, дом 5. Она у тебя готова?

– Алло, – отозвался мужской голос, – простите, не понимаю?

– Чего ты не понимаешь? Мне нужна, говорю, “рыба” с сечений.

– Не морочьте мне голову, – последовал ответ, и трубку бросили.

Я была поражена. Он что, свихнулся? От изумления меня прямо парализовало, я сидела и таращилась на зажатую в руке трубку, не зная, что и подумать. Может, этот бесстыдник спал без задних ног вместо того, чтобы в поте лица трудиться? Меня охватила ярость. Я тут надрываюсь, а он дрыхнет себе? Кому нужно сдать работу в срок, мне или ему? В праведном негодовании я опять накрутила тот же номер.

– Слушаю...

– Ты чего, курицын сын, дурака валяешь? – напустилась я на него, – У тебя должна быть готова уже вся “рыба”. Попробуй только скажи, что проспал, я тебе в понедельник голову откручу. Гони мне сию минуту всю “рыбу” в сечении!

– Алло, что это значит? Вы о чем?

– Ты чего, нализался? Кончай выкомариваться. У меня работа стоит, без уровней я дальше не продвинусь ни на шаг. Не собираюсь из-за каких-то придурков сидеть до утра.

– Мадам, я не понимаю, о чем вы говорите. Прошу вас больше мне не звонить, оставьте меня в покое, не то придется сообщить в милицию.

Я онемела. Только тут до меня дошло, что никакой это не Януш. Силы небесные! И это еще не все – я ведь знаю этот голос... О боже!

– Простите, – прохрипела я, – это номер 21-83-48?

– Нет, и прекратите мне звонить, предупреждаю вас, я напущу на вас милицию. В собственном доме покоя нет! – И трубку швырнули.

На этот раз я долго приходила в себя. Что я такое набрала? Это же он, чтоб мне провалиться! Номер.., тот самый проклятущий номер, который я безуспешно разыскивала. К черту Януша с его сечениями, надо немедленно набрать то же самое. Стоп, это же другой телефонный узел, я что, ошиблась первой цифрой?

Не помня себя, лихорадочно накрутила я тот же номер, заменив лишь первую цифру на тройку, – во всяком случае, так мне показалось. Снова отозвался мужской голос.

– Слушаю.

– Прошу меня извинить, – заикаясь, сказала я. – Это вам был сейчас странный звонок, насчет “рыбы”? Я, кажется, ошиблась номером...

– Насчет рыбы? Нет, мне вообще никто не звонил.

– Не может быть. Вы уверены?

– А то как же. Последние пару часов не было ни одного звонка...

Я была совершенно сбита с толку. Будь я проклята, снова промашка! В час ночи подняла с постели невинного человека! Но надо все-таки проверить...

– Ваш номер 31-83-48?

– Нет, 63-48.

– О, простите, пожалуйста! Извините, что разбудила. Доброй ночи.

– И вам того же. Ничего страшного. Собрав последние крохи решимости, да и внимания тоже, я снова взялась за трубку.

– Слушаю...

Да, тот самый голос.

– Простите меня ради бога, – крайне любезно, почти заискивающе пролепетала я, – по-моему, я только что звонила вам по ошибке...

– Что же это такое, черт подери, дадут мне наконец поспать?! Прекратите названивать по ночам! Я вам ясно сказал – не цепляйтесь к моему телефону.

– Прошу прощения, но с чего вы так раскричались? Я хочу извиниться за ошибку, а вы устраиваете скандал...

– Я вам еще не такой скандал устрою. Прекратите меня преследовать, если не хотите иметь дело с милицией.

И бросил трубку. Что это с ним? Чего он все стращает милицией? Перепутал меня с какой-то авантюристкой? Или просто со сна?

А, в конце концов, наплевать, главное – теперь я знаю его телефон, ха-ха, все его тайны у меня теперь как на ладони!

Интересно, узнал он меня? Нет, не похоже, зачем бы тогда нес такую околесицу? Ну ладно, пусть отсыпается, завтра проверю. Мне еще надо разобраться с фасадом...

Вечером следующего дня я позвонила ему – и детское, можно сказать, время. Представляться пока не собиралась. До сих пор мне все это казалось оригинальной игрой и хотелось посмотреть, чем все обернется.

– Простите, – сказала я, когда он отозвался. – Вчера я попыталась объяснить вам одно пустяковое недоразумение, но вы на меня так напустились... Могу я...

Дальше мне не удалось произнести ни слова. Ответ, который я услышала, был столь неожиданный, что у меня надолго отнялся язык. Любезным, бархатным, спокойным голосом, блестяще поставленным, он закатил мне нотацию, суть которой сводилась к тому, что мне категорически возбраняется преследовать его как на работе, так и дома. Заодно была поставлена под сомнение умственная моя полноценность, моральное мое поведение и, в частности, способ добывания средств к существованию. В заключение мне, как злостному правонарушителю, посулили самые ужасные кары. Я слушала его в каком-то оцепенении, что не мешало мне испытывать жгучее любопытство. Под конец он сказал:

– Еще один такой звонок, и я обращаюсь в милицию.

Раз так, пожалуйста, будет тебе еще один звонок – что касается милиции, ничего не имею против, всегда испытывала к ней самые теплые чувства.

– Вы хоть догадываетесь, с кем говорите? – заикнулась было я.

– Меня это не интересует. Все, звоню в милицию.

Полное отсутствие логики. А в меня уже прочно вселился бес противоречия. Я отпустила ему какое-то время на обещанный звонок в милицию и снова набрала номер.

– Зачем вы устраиваете такой тарарам, не лучше ли объясниться с человеком нормально? – поинтересовалась я у него.

– Нет, это уже переходит всякие границы. С вами нельзя говорить нормально, потому что вы ненормальная, предупреждаю вас...

– А мне, хоть убейте, кажется, что наоборот...

– ..предупреждаю, вас ждут большие неприятности, сами нарываетесь...

– А все-таки ужасно любопытно, за кого вы меня принимаете?

– Не стройте из себя дурочку. Раздобыла мой телефон, а теперь прикрывается, видите ли, какой-то ошибкой, чтобы приставать. Все, разговор окончен, теперь с вами будет говорить милиция.

Что он зациклился на этой милиции? Прямо какая-то мания. Я уже стала сомневаться, он ли это. С моим телефонным счастьем всякое может случиться, вдруг я все время названиваю незнакомому человеку, который вправе решить, что его преследует какая-то чокнутая. Но нет, голос точно его. Тогда в чем же дело? Крыша у него, что ли, поехала?

С одной стороны, я была не на шутку озадачена, а с другой – меня это стало не на шутку забавлять. Сама мысль о том, что меня можно запугать милицией, казалась уморительной, не говоря уж о дикой напраслине. Бес противоречия уже прочно во мне обосновался и не позволял вот так взять и на середине бросить игру.

Я поехала в его отделение милиции. Разыскала участкового и поставила в известность, что если к нему поступит сигнал о хулиганском преследовании по телефону, то этим хулиганом буду я. И еще, сказала я, хотелось бы знать, квалифицируются ли как преступление звонки к человеку, которого я приняла за знакомого и с которым теперь пытаюсь объясниться по поводу возникшего недоразумения.

Служитель правопорядка выслушал меня с недрогнувшим лицом и сказал:

– Попрошу документы.

Я дала ему свой паспорт и служебное удостоверение. Попыталась всучить и проездной билет, и водительские права, но он их отверг. Записал меня в какую-то бумагу, объяснил, что никаких сигналов еще не поступало, что звонки к знакомым вообще-то преступлением не считаются, наконец позволил себе слегка улыбнуться и сказал:

– Чтоб вы знали, для хулиганского преследования по телефону надо досаждать человеку как минимум две недели подряд, желательно и по ночам, устраивая всякие злонамеренные пакости. Вы же, как я понимаю, звонили всего несколько раз, да еще и не вы его, а он вас оскорблял.

Мы с ним мило попрощались, я вернулась домой, а на следующий день вечером не удержалась. Набрала номер.

– Слушаю.

– Хочу поставить вас в известность, – прощебетала я сладким голосом, – что вы можете себя не утруждать. Я уже и сама сообщила в милицию. Спокойной ночи.

Через два дня до меня дошли слухи, что в стане противника воцарилось серьезное замешательство. Нормальные люди, у которых к этому человеку имелись нормальные дела, не могут до него дозвониться. По месту службы отвечают, что, дескать, ошиблись номером, и грубо бросают трубку. Сама-то я после всех недоразумений сторонилась телефона как черт ладана, и такая паника показалась мне несоразмерной с масштабами нашего инцидента. Или тут кроется что-то поважнее, чем я предполагаю? А вдруг я в самом деле сыграла с этим человеком злую шутку? У меня-то ничего плохого и в мыслях не было, зла я на него не держу, напротив, даже благодарна за то, что не дает мне скучать. А всяческая напраслина, которую он на меня ни с того ни с сего возвел, настолько дурацкая, что ничего, кроме смеха, вызвать не может. Ну хорошо, а если для меня это смех, а для него – горькие слезы?

Думала я, гадала и решила, что не мешало бы все эти страсти-мордасти довести до какого-то логического завершения. Спрошу его в лоб, он это или не он, тем более что до конца так и не уверена, представлюсь без обиняков, объясню дурацкое недоразумение, извинюсь за свою неумышленную бестактность, и полюбовно, без всяких претензий расстанемся. Номер его телефона и все другие подробности я вычеркну из памяти раз и навсегда.

Руководствуясь вышеупомянутыми благими намерениями, я позвонила ему ближе к вечеру, по служебному телефону, собираясь узнать, когда у него дежурство, – мне показалось, что в рабочей обстановке он будет восприимчивей к моим объяснениям. Кто знает, может, у него какой-то пунктик насчет домашнего телефона.

Культурно и спокойно я задала интересующий меня вопрос подошедшей к телефону женщине. Каково же было мое удивление, когда в ответ она мне отрезала:

– Повторяю, никакой информации мы не даем. Вы ведь сегодня уже звонили?

Чтоб мне провалиться, последние три дня я на пушечный выстрел к телефону не подходила. Вот еще новости, в чем тут дело?

– Нет, не звонила, – ответила я, не скрывая своего удивления. – Мне надо знать, когда он будет на дежурстве, но спрашиваю я впервые.

– Позвоните, пожалуйста, в секретариат.

Что за чертовщина! Ему названивает какая-то гражданка, а он принимает ее за меня? Или меня за нее? Что, в конце концов, происходит? Ничего не понимаю.

Я махнула рукой на секретариат и позвонила прямо домой. На всякий случай уточнила, он ли это, назвав полным именем и фамилией. Представиться уже не успела.

– Да уймитесь же вы наконец! Неужели так приятно нарываться на грубости? Вас ничего не может оскорбить?

Ну, это уже начало действовать мне на нервы. Что он себе воображает? Что я могу маразматическую его истерику воспринимать всерьез?

– Смею вас заверить, все ваши оскорбления мне как слону дробина, – невозмутимо сообщила я. – Меня не может оскорбить то, что не имеет ко мне никакого отношения. Сдается мне, тут просто досадное недоразумение, и по сему поводу я хотела бы с вами объясниться.

– Объясняйтесь с кем-нибудь другим, мне с вами не о чем говорить. Надеюсь, до вас наконец дошло?

– Не надейтесь, – холодно успокоила я его, – не дошло.

– В таком случае, с головой у вас точно не в порядке. Вы сумасшедшая, вас надо изолировать, вы представляете опасность для общества.

Возможно, какая-то доля правды в его словах и была.

– Вам хоть понятно, о чем я пытаюсь с вами поговорить?

– Ничего не хочу ни понимать, ни слышать, отстаньте от меня наконец!

И все, бросил трубку. Тут уж мне и впрямь шлея попала под хвост, я закусила удила, короче, снова набрала номер.

– Официально заявляю вам, – железным тоном отчеканила я, – что приставать я буду до тех пор, пока вы не соизволите обменяться со мной хоть парой нормальных слов.

– Не дождетесь. С анонимами не разговариваю.

– Тогда дайте мне возможность представиться. У меня нет никаких причин скрывать свою фамилию.

– Меня ваша фамилия не интересует... Отбой. Звоню снова.

– Слушаю...

– Обещаю вам покой до конца ваших бренных дней, – ласково сказала я, – только ответьте на один вопрос.

– Не дождетесь. Бесстыжая вы женщина. Впрочем, чему тут удивляться, выучку-то прошла на панели у “Полонии”...

– Что?!

– Вы правильно расслышали, у “Полонии”... Это меня уж совсем заинтриговало. Весьма оригинально. И откуда только он все это берет?

– Вы меня озадачили, – живо подхватила я. – Что-то не припомню такого места работы в своей трудовой биографии...

– У меня на ваш счет полная информация. И место работы, и профессия вполне вам соответствуют.

Я хотела было сказать, что он отстал от жизни, что в моде теперь панель у другой гостиницы, но не могла припомнить, у какой именно. А пока вспоминала, он уже дал отбой. Немного подумав, я позвонила в четвертый раз.

– Слушаю.

Зачем он только снимает трубку? Ведь знает, кто звонит.

– Может быть, вы боитесь, что я потребую с вас гонорар?

Ответ был пространный и столь же изощренный, сколь и пакостный. В конце его снова зациклило на милиции. Пришлось дать ему передышку, а тем временем позвонить сразу в два милицейских пункта. Коротко изложив суть проблемы, я поинтересовалась, с какого по счету звонка я вступаю в конфликт с уголовным законодательством. Удостоверившись, что кое-какой резерв еще есть, я снова набрала его номер. 

– Чего вам еще?

– Хотела спросить, в которое из отделений милиции вы собираетесь звонить? А то я уже переговорила с вашим районным отделением, с моим и с Центральным управлением.

Минута молчания, тяжелый вздох и наконец ответ:

– Ну, тогда уж только Творки остались. И снова отбой. Я от души за него порадовалась: наконец-то к человеку вернулось чувство юмора, а то нехорошо получается: я всласть развлекаюсь, а он как на похоронах. Сейчас самое главное – не разочаровать его, поддержать тонус – он, конечно, настроился на очередной звонок, уже небось и звукозапись подключает. Дав ему несколько минут форы, я взялась за трубку.

– А чего вы, собственно, боитесь? – с любопытством спросила я. – Почему...

– У вас в голове не все дома, – прервал он меня, не слушая. – Милиция вам уже звонила, или одного раза мало?

У этого человека удивительный дар поражать своими ответами. Никакая милиция мне не звонила, это я звонила в милицию. Совсем у него в голове все перемешалось. Фу-ты пропасть... а вдруг он по ошибке напустил милицию на какое-нибудь невинное существо?

– Постойте! – взвизгнула я. – Ради бога, на кого это вы напустили свою милицию? Ко мне никто не звонил!

– Как бы вам не пожалеть о своем бесчинстве. Учтите, это уже пятый звонок.

– Нет, простите, шестой, – уточнила я для порядка.

– Даже шестой. Вы лишаете меня покоя в моем же собственном доме, самым бессовестным образом. Это преступление...

– Да что вас заело на этом преступлении...

– ..отравляете жизнь...

– Дадите вы мне хоть слово сказать? Я вам ясно говорю...

– ..ответите перед законом...

Мы уже голосили хором, поскольку он даже не слушал моих ответов. Смысла в такой беседе было мало. Я перезвонила в седьмой раз.

– У меня эти наши словопрения уже из ушей лезут, – раздраженно сказала я. – Ничего не пойму, все время такое ощущение, что разговариваю не с вами, а с кем-то совсем другим. Ответьте мне на один вопрос, а потом можете хоть застрелиться.

– Я, по-моему, ясно сказал – ничего отвечать не буду. С такими особами, как вы, знакомств не завожу и заводить не собираюсь. Наглая шантажистка...

– Повторяетесь...

– Шантажируете меня своими звонками, грозитесь телефон оборвать, если я с вами не поговорю...

– Плевать мне на разговор, ответьте только на один вопрос...

– ..а это и есть шантаж, и вы понесете за него заслуженное наказание. Поплатитесь и лично, и по месту службы...

– У меня по месту службы столько забот, что одной меньше, одной больше...

– ..последствия для вас будут самыми неприятными...

Мы снова голосили дуэтом, так что я сочла за лучшее умолкнуть. Невольно вслушавшись, я вдруг поняла, что весь этот маразм довольно своеобразен. Он повторял один и тот же монолог как заезженная пластинка, лишь изредка привнося ту или иную творческую деталь. Так я узнала, что милиция уже взяла мой след. Завершил он свою инвективу самым неожиданным образом, деловито заявив:

– Ну вот, кассета кончилась, отключаюсь. Благодарю вас.

Этой магнитофонной записью он несказанно меня потешил. Оставалось и мне закруглить нашу беседу на такой же умиротворяющей ноте, да и не грех бы попрощаться. Позвонив в восьмой раз, я томно, с чувством прощебетала:

– Мне ничего от вас не надо, лишь бы напоследок, еще хоть раз в жизни, услышать ваш голос...

– И это все?

– Да... – умильно выдохнула я в трубку и, бросив ее на рычаг, дала волю разбиравшему меня смеху, после чего со спокойной душой пошла спать.

На следующий день, ближе к вечеру, раздался звонок.

– Слушаю вас, – отозвалась я.

– Довожу до вашего сведения, что теперь вы можете названивать мне хоть до самого Судного дня. У меня отныне другой номер. А вашей самодеятельностью уже занялась милиция.

Только я хотела сказать, что сейчас умру от страха, как он отключился. На всякий случай я разузнала, как обстоят дела со сменой телефонных номеров, выяснила, что скорей всего он не соврал, и на том успокоилась. Поздно вечером он снова позвонил. Видать, этот человек жить без меня не может...

– Напоминаю вам, что номер свой я поменял и теперь застрахован от ваших посягательств.

Я устроилась поудобней у телефона, закурила сигарету и сказала:

– Очень мило с вашей стороны, что вы решили рассекретиться, наконец-то я слышу нормальную человеческую речь.

– Да, теперь можно себе позволить. Мы с вами сейчас в равном положении, я защищен от вашей беспардонности.

– Что вы называете равным положением? То, что вы знаете обо мне все, а я о вас ничего? Вы серьезно?

– Отныне я для вас недосягаем. Так знайте же, сейчас я дома, наслаждаюсь покоем и вы меня своими звонками не достанете...

Я чуть было не ляпнула, что в таком случае мне ничего не остается, как приехать к нему, но вовремя прикусила язык.

– Раз уж вы в благодушном настроении и даже снизошли до беседы, скажите тогда на милость, что все это значит? Вы меня с кем-то перепутали?


* * *

– Ни с кем я вас не перепутал, хватит прикидываться невинной овечкой. Просто знать вас не желаю, и не надейтесь на свою настырность. Ничего вам от меня не светит. К счастью, я вовремя понял, что вы за штучка, и успел дать задний ход. Я уже не раз напарывался на дамочек такого пошиба, потому-то и закрыл свой номер телефона... И на вас, поверьте, найду управу.

Я слушала его исповедь в полной растерянности. Что же это такое деется? Что у него за дурь в голове? Мания преследования? В чем он меня подозревал?

– Может быть, вы опасались, – со всей деликатностью спросила я, потому как психов нервировать нежелательно, – что я буду у вас что-то вымогать?

– Учтите, это ваши слова. Я ничего такого не утверждал.

– Я вас выручила, не стоит благодарностей.

– Считаю своим долгом предупредить, что о вашем поведении, включая и сегодняшний день, уведомлена милиция, вам это так с рук не сойдет. Все ваши звонки записаны на пленку. А сейчас отключаюсь, наконец-то отдохну. Что-нибудь почитаю в тишине, без ваших звонков. Доброй ночи.

Итак, невинная моя забава обернулась нешуточной драмой. Сомневаться не приходится, всю эту катавасию он, как ни странно, воспринимает серьезнейшим образом. И глубоко вериг всему, что говорит. Я в его глазах женщина легкого поведения, и по профессии, и по своей сути, вдобавок шантажистка да и вообще подлая бестия. А к тому же, судя по его обращению со мной, не в меру придурковата. Чертовщина какая-то, дорого бы я отдала, чтобы узнать, каким образом эта галиматья засорила ему мозги. Сколько я ни старалась, никакого вразумительного объяснения не нашла и переключилась на другие детали этого дела. Ну хорошо, пусть я распоследняя шельма, каких еще свет не видывал, допустим, так оно и есть, почему же он меня раньше не раскусил? Любой нормальный человек с шантажисткой даже в разговор вступать не будет. И потом, как можно ни с того ни с сего, с места в карьер учинять такой безобразный скандал? Или он в самом деле уверен, что я в конфликте с законом и при одном слове “милиция” готова околеть со страху? И почему он напрочь позабыл про такой легкий и простой способ развязки, как обыкновенный человеческий разговор? Не сваляй он дурака со своей конспирацией еще при первом моем звонке, мы бы откровенно объяснились, и неужели я бы не отпустила его с миром? Стоило только сказать: “Дорогая пани, так, мол, и так, прошу меня простить, но продолжение нашего знакомства представляется мне нежелательным. Все было очень мило, спасибо, будьте здоровы”. Возможно, я бы и задала ему под занавес кое-какие вопросы, но на ответах бы не настаивала. В конце концов, любое дело можно уладить интеллигентно, а он ведь производил впечатление человека интеллигентного. Неужели я так феноменально ошиблась?

Мне было и досадно, и грустно. Мне всегда бывает грустно, когда оказывается, что я в ком-то ошиблась. Ну и, конечно, не очень-то приятно, что такая забавная поначалу история обернулась историей склочной.

На его угрозы касательно моей репутации я обратила ноль внимания, пусть себе трезвонит во все колокола, такая напраслина ко мне не пристанет. Мои знакомые в ответ только животы надорвут со смеху либо просто постучат пальцем по лбу.

Сколько я ни ломала голову над загадочным этим делом, меня не покидало ощущение, что я скольжу по поверхности, а суть остается сокрытой во мраке неизвестности. Когда я позвонила подруге, которую держала в курсе, и поделилась с нею последними новостями, ее взяла оторопь не меньше моего. Собравшись с мыслями, подруга сказала:

– Дорогая моя, я вижу лишь одно объяснение: у этого типа не все дома, налицо ярко выраженная мания преследования.

– Мне такой вариант тоже приходил в голову, ну а вдруг тут совсем другое? Не будем упрощать. На манию всегда успеется списать, придумай что-нибудь поинтересней.

– Ну что тут можно придумать? Хотя погоди...

– Ну?

– Погоди, не мешай... Он стал скандалить сразу же, как ты позвонила? А что, если он был тогда не один?

– Полагаешь, коротал время с подружкой?

– Не знаю... Но вполне вероятно.

– Ни о каких подружках я не слышала. Он меня уверял, что никого у него нет, а раз так, с чего вдруг такая паника?

– Дурочка. Мог ведь мужик соврать?

– Соврать? А зачем?

– Мало ли зачем. Но если это так, то ничего удивительного...

– Слушай, я еще раз тебя прошу, не записывай его в идиоты. Я ведь ему польским языком сказала, что попала к нему по ошибке. Любому мало-мальски нормальному человеку этого вполне достаточно.

– Пожалуй. А если он тебя узнал и решил, что ты его расшифровала?

– Вот-вот. Представь себе такую ситуацию. Сидишь ты себе с мужчиной, наслаждаешься своим счастьем, и вдруг тебе звонит третий лишний, которого тебе вовсе даже незачем афишировать. Как бы ты себя повела?

– Ошиблись, мол, номером. Нету тут таких, и точка. Упиралась бы хоть до утра.

– А потом?

– Созвонилась бы с ним сразу же, при первой возможности. На рассвете, в пять, четыре утра, когда угодно. Так, мол, и так, будь умницей, не разбивай моего счастья. И только потом, окажись он упрямой скотиной, попыталась бы защищаться как-нибудь иначе.

– Ну вот видишь. А он, значит, заранее решил, что я упрямая скотина. Чему тут удивляться, если у меня, как выяснилось, полный джентльменский набор всех мыслимых пороков.

– Небось и на руку нечиста?

– Не знаю, не успела уточнить. Хотя нет, до полного набора надо бы еще подвизаться в сводничестве, шпионаже, наркомании.., контрабанде. Нет, окончательно меня еще не охаяли. Серьезное упущение.

– Постой, мне кое-что пришло на ум. Что он такое говорил.., ну, насчет того, что умеет ограждать себя от особ такого пошиба?

– Да уже, мол, имел дело с подобными...

– А если он и правда всю свою жизнь вращался в таком кругу? И никогда не сталкивался с обыкновенными людьми? Ох, дорогая моя, я начинаю глубоко ему сочувствовать!..

– Поди теперь разберись. Может, надо было выразить ему искреннее соболезнование, а не разыгрывать глупые шутки? Может, это просто несчастный человек, которому катастрофически не везет с женщинами?

– Как бы там ни было, но тут он крупно обознался. А вообще, раз он вот так, не проверив, дал волю гнусным подозрениям, значит, дрянь мужик. И где его чувство юмора?

– Чувство юмора – оно избирательно. У каждого из нас найдется такой пунктик, где чувство юмора напрочь отказывает. Вспомни, одно время и у меня был такой. Может, у него этот пунктик – собственная его персона?

– Тогда я ему не завидую...

После почти часового обсуждения мы не пришли ни к какому выводу. Перебрали множество гипотез, да что толку, когда неизвестно, какая из них соответствует действительности. Наконец мне это гадание на кофейной гуще осточертело. Я попрощалась, приняла ванну и, выключив свет, забралась под одеяло. Приемник еще работал, освещая комнату слабыми бликами. Точно так же, как в тот вечер...

И внезапно в голове у меня прояснилось. Я смотрела на светящийся ящик и чувствовала, как по спине у меня забегали мурашки. Видела я не приемник, а себя – его глазами.

Ну да, иного и быть не могло. Что еще он мог про меня подумать, если вела я себя совершенно не так, как пристало любой нормальной женщине? Если вместо того, чтобы смертельно оскорбиться на отсутствие каких-либо объяснений, я добивалась с ним встреч! И как это я сразу не сообразила!

Немудрено, что моральные мои качества показались ему ниже всякой критики. Что ж, его право, бог с ним. Какие у меня могут быть претензии? Зато теперь хоть в чем-то разобралась. Остальное так навек и пребудет от меня за семью печатями.

На следующий день я занялась ремонтом квартиры. Начала со штукатурки, и недавние бурные события стали тускнеть в клубах пыли. Три мужика немилосердно долбили стены, а я тем временем предавалась молитвам, испрашивая у святых угодников хоть немного терпения для соседей. Лицезреть мужика, в башмаках восседавшего в моей ванне на грудах штукатурки, было выше моих сил, я ретировалась в комнату и только поэтому расслышала звонок. Я прикрыла дверь и взяла трубку.

– Могу я поговорить с пани Иоанной Хмелевской? – спросил мужской голос.

– Я у телефона.

– Я звоню вам по поручению моего друга, вашего знакомого.

У меня не возникло никаких сомнений, о ком идет речь, но я вежливо осведомилась:

– Будьте добры, уточните, какого знакомого вы имеете в виду, а то у меня их много.

– Того, с кем вы поддерживали знакомство по телефону. Как я понимаю, далее телефонных контактов дело не зашло.

– А не назвать ли вам попросту фамилию этого человека?

– Пока не хотелось бы. Меня уполномочили кое-что вам сообщить, но не по телефону, а лично. Не могли бы мы условиться о месте и времени встречи?

– Я так понимаю, вы знаете, кому звоните. Не мешало бы и вам представиться.

– С огромным удовольствием, но.., при встрече.

– Что ж, вольному воля. Я уже привыкаю к той таинственности, которая меня окружает благодаря вашему другу.

– Сдается мне, таинственность напускаете вы сами...

– Чего?! – (Господи, еще один белены объелся!) – Позвольте с вами не согласиться...

– Простите, но я в курсе всей этой истории и знаю, что сумятицу учинили вы. Впрочем, лучше объясниться с глазу на глаз. Где и когда? Сегодня, пожалуй, уже поздно?

Я невольно взглянула на часы. Было полдесятого.

– Надеюсь, четверть первого ночи вас не устроит? – съехидничала я.

– В четверть первого? Почему именно четверть первого? – Его голос выражал явное удивление и даже недовольство.

Ага, значит, не совсем уж он и в курсе...

– Это я так... Решила было, что ваш друг заразил вас своими привычками. Может быть, завтра.., погодите...

Есть такое место, где я по необходимости бываю каждый день в одно и то же время. Просто прохожу мимо, когда возвращаюсь с работы. Не мотаться же по городу ради удобства этих психов.

– Можно завтра в семнадцать, в кафе на углу Маршалковской и Крулевской. Возле художественного салона.

– Договорились. Завтра в семнадцать.

– Минутку! А как я вас узнаю?

– Это я вас узнаю. Но если угодно.., высокий брюнет в сером костюме...

Сердце у меня дрогнуло. Сколько же их таких расплодилось, черт побери? Высоких брюнетов в серых костюмах?..

– ..и в очках.

– Ах, вы носите очки?

– Вообще-то нет, но на этот раз...

– В мою честь?

– Скорее как опознавательный знак.

– Очень мило с вашей стороны. До завтра. Жду с упованием.

– Да, чуть не забыл. Вам привет от... – голос в трубке исполнился медоточивого ехидства и оттого приобрел исключительную сочность, – от пани... – и он назвал фамилию.

Час от часу не легче. Нет, скучать мне не дадут! Фамилия довольно известная, но при чем туг я?

– А кто она такая, эта дама? – спросила я с удивлением, которого не имела никакого резона скрывать. – Честное благородное, я ее не знаю.

– Извините, мне пора. Еще раз простите за беспокойство, до встречи.

– До свидания, – машинально ответила я, размышляя над новым зигзагом событий. Нет, они определенно доведут меня до ручки. Когда наконец закончится эта дикая галиматья? Мозги мои уже изнемогли.

Хоть я и подозревала, что, скорей всего, со мной пытаются сыграть дурацкую шутку, но на всякий случай решила заглянуть в кафе. Никакого высокого брюнета я там, конечно, не обнаружила. Так и есть – шутка. Хорошо хоть время не потеряла.

Со штукатуркой уже было покончено, так что звонок я расслышала сразу. Войдя во вкус, я настроилась услышать что-нибудь в том же роде. И не обманулась в своих ожиданиях.

– Надеюсь, вы меня простите, – сказал вчерашний голос. – Так получилось, что я не смог прийти. Поверьте, мне очень неловко.

– Бог простит, не переживайте, – успокоила я его. – Подождите секунду, возьму сигарету... – Я закурила и снова вернулась к телефону. – Но раз уж вы не пришли, тогда по крайней мере растолкуйте, что это за дама с приветом? Я такой не знаю, впервые о ней слышу.

– К сожалению, я не уполномочен отвечать вам на этот вопрос.

– А приветы передавать уполномочены? Объясните на милость, что означает весь этот абсурд?

– Я не уполномочен давать вам объяснения.

– Тогда скажите хотя бы, почему этот ваш странный друг уполномочил звонить вас, а не позвонит сам?

– Видите ли, я в некотором смысле состою при нем подчиненным и это поручение входит, так сказать, в круг моих обязанностей.

Ишь ты, курицын сын! Министр сыскался...

– Еще раз простите. Мне следовало передать вам одно сообщение, но это уже неактуально. Вы получите его официальным путем.

– Тогда скажите по крайней мере, когда ждать, а то так недолго и помереть от неизвестности, – язвительно сказала я.

– Я не уполномочен давать объяснения. “Пластинку у него заело”, – подумала я со злостью.

– А сейчас позвольте попрощаться. Прошу меня извинить...

Сущий Версаль, жаль только, что в доме умалишенных.

Я снова с головой ушла в ремонт и в течение нескольких дней света белого не видела. Не хотелось, чтобы в момент ареста меня застали в доме посреди жуткого бедлама. К счастью, ремонт был закончен, а я все еще наслаждалась свободой.

Вот тогда-то меня и настиг удар. Позвонил мне один мой знакомый, с которым я после отпуска ни разу еще не виделась.

– Что ты натворила! – заявил он безо всяких предисловий. – Совсем ума лишилась? Всего можно от тебя ожидать, но такого!..

Йеху! Боевой конь подо мной встрепенулся, заслышав желанный зов трубы.

– Золотой мой, драгоценный! – возопила я. – Выкладывай скорее все, что знаешь!

– Много чего знаю, есть у меня кой-какие полезные знакомства. Ну зачем ты учинила эту адскую заварушку!

– Сокровище мое, вовсе не я. Настолько не я, что даже не понимаю, что происходит. Может, хоть ты мне растолкуешь?

– Предпочитаю послушать тебя. Как насчет встретиться? Сможешь прийти завтра к часу в “Бристоль”?

Да хоть на край света, пусть мне только там объяснят, где собака зарыта. Еще не было часу, а я уже изнывала от нетерпения на первом этаже “Бристоля”. Но вот появился мой добрый знакомый, смерил меня жалостливым взглядом и покачал головой.

– У тебя случайно нет горячки? – с участием спросил он. – Галлюцинациями не страдаешь? Как насчет других тревожных симптомов? Откровенно говоря, состояние твоего рассудка серьезно меня беспокоит.

– Перестань паясничать. Садись и выкладывай.

– Что именно?

– Все, что знаешь. Может, ты случайно знаешь и некую даму, от которой мне ехиднейшим тоном передали привет. – И я назвала фамилию.

Мой добрый знакомый бросил на меня уклончивый взгляд.

– Случайно знаю, – с расстановкой сказал он и помолчал.

Я ждала, сгорая от любопытства. Он потянулся за сигаретой, не спеша закурил и наконец изволил подать голос.

– Надеюсь, ты хоть в курсе, кем был отец той дамы?

– Ах, она, значит, его дочка? Я так и думала, но это мне ничего не объясняет. Что у нас может быть общего?

Приятель снова смерил меня странным взглядом.

– Я тебе расскажу то, что мне известно, а уж остальное сама додумывай. Я знал эту особу еще в девическую ее пору. Очень даже хорошо знал.

Он снова умолк и отсутствующим взором засмотрелся куда-то вдаль. Не глядя на меня, наконец приступил к своему рассказу. Излагал мне биографию этой дамы, а я безмолвно внимала ему, и мрак неизвестности, клубившийся вокруг злосчастного недоразумения, начинал понемногу рассеиваться. Да, у гениальной моей подруги оказался дар ясновидения: все-таки женщина там сидела... Две разбитых семьи, причем разбитых с громким скандалом... Многолетняя связь.., известный сердцеед, профессионал высокого полета.., ну и даме тоже палец в рот не клади...

– Какого шута ты встряла в их роман? – закончил он с укоризной. – На кой тебе нужно было? Эта связь медленно, но верно продвигается к законному венцу, а ты влезла в самую середку.

– Дорогой мой, я ведь ни сном ни духом, – уныло сказала я. – Вот послушай, как все выглядело с противной стороны, то бишь с моей. Вообще-то он сам виноват, нечего было так по-идиотски врать, но, откровенно говоря, я бы охотно извинилась за свои шутки. Слушай же...

Чем дальше я продвигалась в своем повествовании, тем больше мой приятель спадал с лица. Иногда с уст его срывался стон отчаяния.

– А знаешь, ты в самом деле опасна для окружения, – сказал он наконец. – Не дай бог нарваться на приступ твоего чувства юмора. Глубоко сочувствую этому несчастному человеку. Но лучше уж не извиняйся перед ним, а то ведь еще больше бед натворишь.

– Извинюсь, не извинюсь – это дела не меняет, все равно он вел себя по-идиотски, – упорствовала я.

– Уверяю тебя, на его месте я повел бы себя точно так же. Пойми, он же не знал, какой ты у нас уникум.

Да, это правда. Наверное, ко мне надо привыкнуть, на людей малознакомых я произвожу чересчур сильное впечатление. Кому придет в голову, что на тайну я могу клюнуть скорее и охотней, чем на мужчину?

Какое-то время мы сидели молча. Я курила сигарету и рассеянно провожала взглядом входящих и выходящих. Вдруг мелькнула высокая темноволосая фигура в сером костюме. Не успела я ахнуть, как увидела лицо. К счастью, совсем незнакомое. Я обернулась к своему приятелю, собираясь что-то ему сказать, и встретилась с его изумленным взглядом.

– Нервы у тебя железные, – почему-то хмыкнул он с одобрением.

– О чем ты?

– Ну как же! Увидела вдруг этого типа – и глазом не моргнула.

– Какого типа? Того, что вошел? Я его не знаю, зачем мне моргать?

Мой приятель пристально и даже с какой-то тревогой уставился на меня.

– Все шутишь? О ком мы сейчас говорили, как не о нем? А еще утверждаешь, что виделась с ним.

– С кем? С этим? Но это же не он!

– Как не он? Тот самый, пан... – и он назвал имя и фамилию. – Да я с ним лично знаком.

Какое-то мгновение мне казалось, что сейчас меня хватит удар. Сомнений нет, кто-то тут сошел с ума, не исключено, что именно я. Оглянувшись на подсевшего за соседний столик типа, я снова беспомощно вылупилась на приятеля. Видать, в глазах у меня застыла такая невыразимая оторопь, адекватная, надо сказать, состоянию моей души, что лицо у него стало приобретать за компанию родственное выражение.

– Женщина, опомнись! – наконец воззвал он в гневе. – О ком ты мне сейчас все уши прожужжала?

– Погоди, погоди, – слабым голосом пробормотала я. – Ты уверен, что это тот самый? С такой фамилией? Диктор Польского Радио? Ты уверен?

– Как и в том, что я не чайник. Неоднократно видел его живьем.

– Царица небесная, смилуйся!

Я сидела в полном трансе, а мой приятель наблюдал за мной со все большей тревогой. В голове у меня царили содом и гоморра. Нет, такого быть не может, не верю!

Ничего не соображая, не заботясь о приличиях, я сорвалась с места, бросилась к сидевшему по соседству высокому симпатичному брюнету и застыла над ним как статуя, безмолвно пожирая глазами. На мне, надо сказать, был лучший мой костюм, прическа и грим вполне ему соответствовали, словом, все было при мне, разве что на лице не хватало выражения умственной полноценности. Тем не менее брюнет, завидев меня, невольно привстал.

– Извините меня ради бога, – надрывно простонала я, – но скажите мне, это вы – пан... – и я назвала фамилию.

– Да, к вашим услугам, – ответил он с легким удивлением, но вполне любезно.

– Вы уверены?

– Не понял? Простите, кому же, как не мне, знать, я это или не я.

– Вы правы, – сдалась я, покоряясь судьбе. – Но.., докажите все-таки! Ну что вам стоит!

Видно, выражение дегенеративности не затмило общего благоприятного впечатления от моей наружности, поскольку мужчина улыбнулся и полез в карман.

– Вот мой паспорт.

Я ухватилась за его паспорт как дьявол за невинную душу. Разрази меня гром, та же фамилия, черным по белому! Имя, адрес, фотография – все сходится. И этого человека, совсем постороннего, я столь упорно третировала! Совсем незнакомого!

– Извините меня! – простонала я в отчаянии. – Честное слово, вы мне вовсе не нужны. Сможете вы меня хоть когда-нибудь в жизни простить?

Теперь уж и на него нашла оторопь. Вытащив из моих рук паспорт, он изумленно воззрился на меня.

– Что прикажете вам прощать?

– Все. Телефонные звонки и всякие прочие идиотизмы. Это я вас преследовала, но клянусь богом, по ошибке, принимая за другого. Вас я вижу впервые в жизни...

– Взаимно. Но о чем вы говорите? Было дело, досаждали мне дурацкие звонки, но не ваши...

– Как не мои? Мои!!!

В этот момент вмешался мой приятель, неусыпно наблюдавший за развитием событий.

– Извините, – спокойно обратился он к моей жертве, – позвольте, я вам все объясню, а то ваша собеседница слишком взволнована. Присядем?

Мы уселись за столик в атмосфере полного взаимонепонимания, и мой приятель стал вкратце выкладывать суть проблемы – так, как она выглядела с моей стороны. Противная сторона, вместо того чтобы успокоиться, проявляла все большее возбуждение. Наконец наш собеседник заговорил приятным мягким баритоном:

– Господа, по-моему, недоразумение случилось обоюдное, У меня неплохая зрительная память, и я уверен, сударыня, что это не вы, а другая женщина подсела ко мне тогда в машину. Я как раз ехал в первом часу ночи с работы, шел дождь, и пришлось подвезти ее к центру. Она разузнала, кто я такой, и стала названивать мне на работу, а потом и домой...

– Нет, – покаянно уточнила я, – домой – это уж мой грех.

– Но я-то думал на нее, и меня такой интерес к моей скромной персоне решительно не устраивал, мне вовсе не улыбалось поддерживать с нею знакомство. Имени ее я не знал, да и знать не хотел. И лишь гораздо позднее, под занавес, возникло ощущение, что тут какая-то неувязка. Когда она в последний раз позвонила мне на работу, я недвусмысленно ее отшил. Несколько дней все было тихо, а потом начались звонки домой...

– Потому-то вы сразу так взорвались?

– Ну да. У вас с нею очень похожи голоса. Если это действительно звонили вы.

– Я, я! Могу процитировать ваши ответы.

– Лучше не стоит. Мне очень...

– Минуточку, – прервала я, отчаянно пытаясь призвать свои мысли к порядку. – Минуточку. А тот ваш друг? Который мне звонил?..

– Какой друг? Это я вам звонил, в полной уверенности, что звоню той даме...

– А прежде вы никогда ей не звонили? И не знали ее номера?

– Нет, связь была исключительно односторонней. И только когда она стала доставать меня дома, то есть когда вы стали меня доставать, я разозлился и вычислил ваш телефон. Значит, это вы записаны у меня на магнитофоне?

– Получается, что я...

– Вот так штука, – растерялся он. – Прошу меня простить.

– Нет, это вы меня простите.

– Я полагаю, взаимных извинений было достаточно, – решительно вмешался мой приятель. – Вы наверняка кого-то ждете, – обратился он к моей жертве, – а нам уже пора. Ты ведь говорила, что у тебя в полтретьего конференция? Позволь тебе напомнить, что уже двадцать минут третьего.

Я сидела совершенно убитая. Чего он морочит мне голову какой-то конференцией, пропади она пропадом, эта конференция. Зачем я так выкладывалась? Но какое невероятное сходство голосов, какое неправдоподобное стечение обстоятельств... Просто стечение? Может, его направляла чья-то рука? “Предупреждаю, я тебя расшифрую...” – “Пожалуйста, на здоровье...” Эта уверенность в себе, этот снисходительный тон... А как все идеально сходилось...

Я душераздирающе вздохнула и вернулась к удручающей действительности. Жертва моя как раз говорила:

– ..но надеюсь, вы позволите пригласить вас на кофе? Такое оригинальное знакомство...

– Исключено, – всполошился мой подлый приятель. – Меня вы можете приглашать, но ее – упаси боже. Эта женщина способна довести до дурдома всю Варшаву, да что там, вы ведь уже имели удовольствие испытать ее темперамент на собственной шкуре. Да я не то что знакомить – присутствовать при знакомстве не решусь, зачем мне такая ответственность! Казнись потом всю жизнь, зачем не предупредил несчастья.

– Я все-таки надеюсь, что мы еще встретимся.

Мы вышли из “Бристоля” в молчании. Приятель перевел меня на другую сторону улицы и развернул в сторону моей конторы.

– Топай, – сказал он. – У тебя конференция. И Христом-богом прошу, остепенись ты наконец.

И я потопала, а что мне оставалось? Даже и опоздала-то ненадолго, но по сей день не могу припомнить, о чем там шла речь. И что самое странное, когда возвращалась домой, не попала под машину, не перепутала адрес и даже не очень-то пугала своим видом прохожих...


Ну и что теперь? Что мне делать? Неужто я так и осталась при пустых хлопотах?

Похоже на то.

Никогда в жизни мне не узнать, что это был за человек, который как-то случайно подключился к моему телефону и исцелил мое разбитое сердце, а ведь он, провалиться мне на этом месте, не плод моего воображения...

Часть вторая

Человек, сидевший напротив за столом, присматривался ко мне – на губах улыбка, но в глазах ни тени веселья. В ответ я тоже пригляделась к нему, взвесила ситуацию и решила выкладывать все как на духу.

– Хорошо, – сказала я, – опишу вам эту чертовщину всю как есть. Но предупреждаю, депо долгое.

– Ничего, времени у нас достаточно. Вот сигареты, а сейчас принесут кофе. Я рад, что вы наконец решились... Слушаю вас...

Я глубоко вздохнула и начала...

Спустя какой-нибудь час в кабинете плавали клубы дыма, стол был уставлен чашками из-под кофе, а мужчина по другую сторону стола слушал и слушал с неослабевающим интересом. У меня уже пересохло в горле, и я решила взять тайм-аут.

– Больше ни слова не скажу, пока не получу содовой, – заявила я.

– Сию минуту, будет вам целый сифон. Продолжайте, по-моему, чем дальше, тем интересней.


* * *

После целой череды выпавших на мою долю потрясений я впала в беспросветную депрессию. Не так уж часто меня разбирают апатия и уныние, но на сей раз я дошла до ручки, весь свет был не мил. Жизнь казалась безнадежно мерзкой штукой, оставалось лишь удивляться, зачем только мама меня на свет родила.

Я сидела в своем бюро вместе с Янушем и Весе, все трое трудились не покладая рук. Весе пыхтел над макетом холмистой площадки, на которой должен был гордо вознестись жилой комплекс. Януш корпел над сечениями, а я прорабатывала в деталях стальные ворота для ограды.

Перевернув чертеж на другую сторону, я обвела рассеянным взглядом своих коллег, и внезапно мне представилось, как смехотворно выглядим мы со стороны. Сидят в комнате три взрослых индивидуума с высшим образованием. Один самозабвенно лепит из пластилина параллелепипеды кубатурой в пол кубического сантиметра. Другой сосредоточенно клюет пером в кальку, густо засиженную пунктирами, а третий, то бишь я, старательно замарывает карандашным штрихом бесформенные геометрические контуры. Стоило ли кончать институт, столько лет грызть гранит наук, чтобы сейчас заниматься такой ерундой?

– Янушек, как ты думаешь, – поинтересовалась я, – если бы ты учился на год меньше, небось слабо было бы с этим справиться?

Януш поднял на меня потусторонний взгляд.

– С чем – с этим?

– Ну, с пунктирами.

– С какими пунктирами?

– Да ты хоть осознаешь, чем ты сейчас занимаешься? Загляни в свой лист.

Януш тупо уставился на меня, потом на стол, потом снова на меня – удивленно и обеспокоенно.

– О чем речь? Я что-то не так сделал? Я со вздохом покачала головой.

– Люди добрые, поглядите на него. Он уже от трудов своих праведных так деградировал, что и не замечает, над чем горбатится. Прикиньте, друзья мои, стоило ли забивать себе голову институтскими науками, чтобы в результате долбить пером кальку или мять кубики из пластилина? Может, хватило бы и школьной скамьи?

И тот и другой напряженно таращились на меня, пытаясь понять сложный ход моих мыслей. Потом уставились друг на друга, и наконец до них дошло.

– И правда, сегодня у нас работа из ряда вон дурацкая, – сказал Весе и почему-то весьма от констатации этого факта развеселился.

– Нету Витольда, – раздумчиво отозвался Януш, прицениваясь к результатам своего творчества. – Он спасает нашу честь и достоинство.

В самом деле, четвертый, ныне отсутствующий наш коллега выполнял работу, требующую нешуточных умственных усилий, – ему было доверено чертить циркулем на плане благоустройства зеленые насаждения. И то сказать, круг – это вам не пунктир...

Мы вернулись к нашим замысловатым трудам. Только я вознамерилась снова погрузиться в мрачные думы о тщете высшего образования, как зазвонил телефон.

– Тебя, – сказал Януш. Я взяла трубку.

– Здравствуй, подруга, – послышался голос моей доброй знакомой из редакции. – Ты что себе думаешь?

Я удивилась.

– Думаю? То есть? Я вообще ничего не думаю...

– Вот-вот, именно так я и предполагала. Откровенно говоря, очень меня твое легкомыслие огорчает. Когда ты перестанешь делать из меня идиотку? Где твоя несчастная статья о домах культуры?

Не сиди я в этом момент на столе, ноги бы у меня подломились.

– Сколько еще прикажешь краснеть за тебя перед шефом?! Уже второй номер я заштопываю дыру черт-те чем, до последней минуты оставляю место для твоего проклятого материала...

Морально я была готова к тому, что какая-нибудь очередная пакость непременно свалится на мою голову и сегодня.

– Сжалься! – простонала я. – Сжалься, не добивай меня! Дам я тебе эту чертову статью, на неделе принесу в зубах!

– Такими обещаниями ты меня кормишь второй месяц подряд...

– На сей раз в лепешку расшибусь, только не терзай меня. Статья почти написана, осталось всего ничего, заключительная концепция. Вот те крест, завтра же поднапрягусь и выдам тебе к субботе.

– Поверю в последний раз. Если в понедельник утром материала не будет у меня на столе...

– Будет, будет, клянусь!..

Пунктиры, штрихи, пластилин и смысл высшего образования мигом отступили перед лицом суровых требований жизни. Звонок из редакции напомнил мне не только об окаянной статье, которая, частично написанная, в вихре налетевших событий напрочь выветрилась из головы, – вспомнились и сами события...

Прежде чем впасть в беспросветную депрессию, я успела совершить очередную глупость. Будучи в помрачении ума, еще раз позвонила своей жертве. В глубине души я надеялась развеять при его содействии хоть часть снедавших меня сомнений. Казалось, этот человек должен проявить хоть мало-мальский интерес к существованию в Варшаве своего двойника, а может, даже знает его или, на худой конец, случайно видел. Кроме того, хотелось прояснить историю с “другом” – помнится, он сулил мне в туманной форме некие катаклизмы.

Принимая в расчет любезность, на которую хватило этого субъекта в самые двусмысленные моменты нашего объяснения, я понадеялась, что по телефону он проявит такую же корректность. А между тем напоролась на нечто совершенно неожиданное. Субъект держался, правда, в рамках приличия, но окатил меня обескураживающим холодом. Тон разговора напрочь отбил у меня желание прибегать к его помощи. Показалось даже, будто я подозреваюсь в крупномасштабной мистификации, рассчитанной на то, чтобы его умыкнуть, окрутить, соблазнить и бог весть еще как захомутать. Мой дух противоречия сразу стал в позу, воспротивился дальнейшим переговорам, я мигом сникла и дала отбой.

В довершение всех бед жилец из триста тридцать шестого номера вскоре уехал не попрощавшись, и осталась я при двойном пиковом интересе – несчастная, оскорбленная в лучших чувствах и обязанная ему полтыщей злотых.

А теперь вот и редакция напомнила о застарелом должке!

Фрагментарно увековеченный плод моего творчества куда-то запропастился. Я перевернула вверх дном всю квартиру и в конце концов удостоверилась, что статья как в воду канула. Писала я ее кусками на чем попало и везде, где только ни настигала меня творческая мысль. Начинала я, правда, дома, в тонкой желтой тетради, потом писала в блокноте, заседая на исключительно нудном техническом совете, а остальное накропала на большом листе в клетку, который затем вложила в желтую тетрадь. Возможно, тетрадь была не желтой, а зеленой, факт тот, что черти ее взяли и из всего опуса оставили мне только кусок в блокноте.

Кусок в блокноте оказался очень даже пристойным, но меня это повергло в еще большее уныние, ибо нет труда неблагодарней, чем по второму разу создавать творение, которое изначально получилось вполне приличным, да еще когда не можешь восстановить его по памяти. Но иного выхода не было. Вооружившись блокнотом, бумагой и сигаретами, я налила себе чаю и расположилась на диване, исполненная тоски и ненависти к себе, к родной своей редакции и ко всему свету.

Не иначе какое-то проклятие висит над моими домами культуры, подумалось мне. Не хватает только телефонного звонка.

И тут же телефон зазвонил...

Невинное треньканье прозвучало как глас судьбы. Обстановка вокруг меня была такой, какой ей и следовало быть: сверху струился мягкий свет лампы, рядом кипы шпаргалок, в душе – злость и уныние, а над всем этим незримо витали зловещие громады домов культуры. Прежде чем взять трубку, я мгновение боролась с собой, пытаясь призвать к порядку взыгравшую во мне бессмысленную, идиотскую надежду.

– Алло, – отозвалась я после третьего сигнала.

– Четыре сорок девять восемьдесят один?

– Да, слушаю...

– Шеф на месте?

– Что?

– Шеф, говорю, на месте? Скорей! От неожиданности вопроса я растерялась и в первую секунду не нашлась что ответить, да и номер был назван правильно. Голос в трубке звучал резко, нахраписто, даже сердито и очень мне не понравился. Может, поэтому я окончательно озверела и вместо нормального ответа – дескать, ошиблись – с ехидной любезностью парировала:

– Сожалею, но шеф в отлучке. Прихватило, понимаете ли, после кислого молока живот.

– Что такое? Громче!

– Вышел! – гаркнула я, лишь бы отвязался, уж очень меня разозлил командирский тон.

– Доложить немедленно, как вернется: операция “Скорбут” началась. К-2 в районе сто четыре, ежедневно в ноль двадцать. Установить сигнал. Запомните?

– А как же, – огрызнулась я. – Запомним. По гроб жизни.

– Синхронизация обязательна, – пояснил мне на прощание неприятный голос. – Даю отбой, конец сообщения.

– Покорнейше благодарю, – расшаркалась я и швырнула трубку. Черт знает что такое. С минуту поразмыслив, я пришла к выводу, что это либо ошибка, либо дурацкая шутка, на том и выбросила звонок из головы, зато моя злость и уныние достигли своего апогея. Чего тут финтить – взявшись по второму разу за статью о домах культуры, я в глубине души надеялась, что меня оторвет от нее совсем другой звонок и совсем не по ошибке...

Я сидела с занесенной над листом ручкой и время от времени нацарапывала бессмысленные фразы. Всеми своими фибрами я ощущала себя несчастной, а чувство манкируемого долга бесповоротно меня добивало. Наконец я дошла до кульминационной точки своей деградации, слабеющей рукой накарябав: “Домам культуры предписаны по штату привидения”. Написала и долго вчитывалась, а вчитавшись, настолько поразилась, что даже головой посвежела. Какой абсурд! Почему непременно предписаны? Что в них хорошего, в этих привидениях? Нет, пора взяться за ум!

Легко сказать – как будто до моего ума рукой подать. В действительности нас разделял не один световой парсек, оставалось уповать лишь на чувство долга, благо оно у меня в крови. Проделав над собой титаническое усилие, я худо-бедно сосредоточилась на взыскующих моего внимания объектах культуры. В результате во вступительную часть сочинения была впрыснута капля здравого смысла, а сама я поехала утром на работу, ни капли не выспавшись.

Элементарные профессиональные обязанности казались мне в тот день неподъемно сложными. Я с трудом разделалась с воротами и взялась за доработку проекта, которым когда-то занимался Януш и в котором теперь должны были найти свое отражение свежеиспеченные фанаберии инвестора. Я прилагала массу усилий, чтобы возможно меньше переделывать и возможно больше оставить как есть, поскольку единственное, на что меня еще хватало, так это на бездумное копирование оригинала.

Вскоре после двенадцати я застряла на непосильной для меня проблеме. На продольном сечении обнаружились какие-то странные размеры – ни к одному узлу не подходят. Я долго ломала голову, соображая, что именно Януш имел в виду. Мои умственные потуги успехом не увенчались, и я наконец решила спросить у самого автора. Могла бы поинтересоваться и раньше, но такие простые решения при нынешнем моем состоянии духа почему-то меня не осеняли.

Только я собралась призвать Януша на помощь, как слуха моего коснулись звуки из ожившего динамика. Дневной выпуск новостей. Некоторое время я слушала, предаваясь тоске и унынию, потом сказала:

– Ребята, обратите внимание, моя жертва вещает!

Весе и Януш подняли головы и с любопытством прислушались – мои контакты с диктором не являлись для них тайной. Красивый, благозвучный голос поставил нас в известность, что “...в Польшу отгружено сто восемьдесят тонн болгарских помидоров...”.

– Интересно. – задумчиво протянул Весе. Я наконец опомнилась и со вздохом вернулась к прозе жизни.

– Януш, поди-ка сюда. Что ты тут замерял? Воздух?

– Какой еще воздух? – неуверенно спросил Януш, поднимаясь из-за стола. – Чего ты несешь?

Я продемонстрировала ему загадочное место.

– И правда. Погоди, что я тут мог начертить?

Он склонился над столом, навалившись локтями и подперев ладонями подбородок, и мы с ним осоловело уставились в таинственные размеры.

– Пристаешь со всякими глупостями, – недовольно буркнул Януш. – Откуда мне знать, что я здесь замерял три месяца назад.

– Но ты же что-то имел в виду?

– Ну имел, только что?

– Может, забыл дорисовать?

– Постой-ка... Сейчас соображу, достань поперечник...

Поглощенные реконструкцией авторской задумки и творческого ее воплощения, мы не обращали внимания на Весе, который тем временем встал из-за стола, подошел к телефону, набрал номер и попросил дать ему какой-то внутренний. Я расстелила поперечник.

– Есть! – обрадовался Януш. – Канализационный водосборник!

– Точно, в поперечном он внесен, а в продольном нет. Забыл. Обычно бывает наоборот, чертеж сделан, а размеры не проставлены.

– Такой уж я оригинал. Вот ты и доделай.

Весе между тем вышел на связь и попросил кого-то к телефону. С недосыпу реакция у меня оказалась замедленной, и потому фамилию, которую он назвал, я пропустила в первую минуту мимо ушей. А когда, позабыв про водосборник, взвилась со стула, было уже поздно.

– Весе, побойся бога! Что ты задумал?

– Хочу спросить, почем будут эти болгарские помидоры, – вежливо разъяснил мне Весе, прикрывая трубку, и сразу же ладонь убрал. Видимо, на другом конце провода уже отозвались. Я жутко растерялась и не могла сообразить, как спасти положение. Вот беда, взбрело же ему в голову приставать к невинному человеку!..

– Весе, это не тот! – наконец взмолилась я. – Оставь его в покое! Он на меня снова взъестся!

– Прошу меня извинить, – сказал Весе в трубку, озадаченно на меня косясь. – Вы не скажете, почем будут эти болгарские помидоры?

Я рвала на себе волосы и проделывала перед ним разные другие пантомимические движения, имеющие целью показать, сколь трагическую он совершает ошибку. Подать голос я боялась – меня могли услышать. Телефон у нас работал на редкость исправно. Весе отвел трубку от уха, и мы оба услышали ответ:

– По два злотых двадцать грошей...

– За кило?

– Нет, за дюжину.

– О, так дешево!

– Могло быть и дешевле, верно?

– А когда поступят?

– Недели через две-три.

– А то я, понимаете ли, переживаю, как бы не сгнили...

– Не переживайте. Они в холодильниках.

Бог весть какими еще глупостями они бы обменялись, если бы Весе не смутила моя реакция, – сбитый с толку, он сократил свой допрос до минимума.

– Премного вам обязан, – вежливо и с большим чувством сказал он.

– Всегда к вашим услугам.

Весе положил трубку, благодаря чему я наконец смогла принять нормальную стойку и слегка остыть.

– Поразительно, – недоумевала я. – Он должен был закатить скандал.

– С какой стати? Он ведь меня с тобой не связывает. А вообще как тебя понимать? Что значит “не тот”?

– Я тебе разве не говорила? Мы с ним столкнулись случайно в “Бристоле”. Оказалось, не тот. Я преследовала невинного агнца.

– Но ведь это он оскорблял тебя по телефону?

– Да, но меня интересует совсем другой... Я объяснила Весе в деталях прискорбное недоразумение. Он слушал и неодобрительно качал головой.

– Я уже во всяких твоих субчиках запутался. Лично мне не нравится скандалист. А которого из них зовут Януш?

– Подозреваю, что обоих. Этого точно, а того наверное. Вообще Янушей развелось как собак нерезаных.

– Вот именно, – с горечью подхватил Януш. – Я, пожалуй, сменю себе имя. Тот твой, из Лодзи, тоже Януш?

– Ага. Преследует меня это имя, хоть плачь.

– Я бы с удовольствием с ним повидался, – сказал Весе раздумчиво.

– С которым?

– Со скандалистом. Позвонить, что ли, и предложить встретиться?

– Бить будешь? Когда хватился! Все уже быльем поросло. И вообще я не хочу с ним связываться. Его личность меня не вдохновляет.

Уверенности в том, что Весе образумился, у меня не было, как бы теперь еще и он не натворил глупостей, расхлебывать-то придется мне! Вот уж не было печали, и так на меня все шишки валятся, белый свет не мил, даже собственная персона ничего, кроме раздражения, не вызывает...

Видно, не судил мне бог дописать треклятую статью в тиши и спокойствии. Сразу же по возвращении домой я создала себе рабочую обстановку, вознамерившись целиком отдаться творчеству. Окно стояло распахнутым по причине внезапного и бурного наступления весны. И вот в это самое окно врывался странный, раздражающий своей монотонностью звук. Что-то где-то пыхтело: “пффф.., пффф...” – переходя в сочный рык, разносящийся далеко окрест. Сил моих больше не было, я встала и подошла к окну. Напротив на балконе какая-то баба набирала в рот воды и могучим фонтаном прыскала на свой цветник.

Казалось бы, балкон являет собой физический объект, ограниченный в пространстве. Как бы не так – балкон этой поливальщицы, засаженный цветочками, судя по продолжительности действа, тянулся в бесконечность. Все-таки запрет на владение огнестрельным оружием имеет свой глубокий смысл...

Я попыталась воздействовать на свою мучительницу устрашающим взглядом, но меня оторвал от гипнотического сеанса звонок. Подходя к телефону, я была уже на точке кипения. Кто бы ни звонил, чума на его голову! Значит, судьба к нему неблагосклонна, а я лишь слепое ее орудие.

– Слушаю, – процедила я.

– Четыре сорок девять восемьдесят один?

– Да!

– Операция “Скорбут”...

Несмотря на дикое раздражение, я сразу усекла, что голос на этот раз совсем другой. При мысли о том, что полстолицы решило изводить меня придурочными розыгрышами, я окончательно вскипела и оттого стала олицетворением любезности.

– Что означают эти шутки? – спросила я строгим, но исключительно вежливым тоном.

– Какие шутки, это не их вина! – обеспокоенно вскричал голос. – Подвела синхронизация, почему никто не принимал сигналов?

Честно говоря, озадачил он меня до крайности. Нерастраченная злость делала мои реакции не совсем нормальными, и вместо того чтобы объяснить ошибку, я снова ввязалась в диалог.

– Ясно почему! Значит, не правильно подобраны позиции, – сварливо сказала я. Слово “сигналы” ассоциировалось у меня с пусканием зайчиков, и в моем воображении возник некто с зеркальцем в руках – он пускает зайчиков на местности, заслоненной холмом, оттого их и не видно.

– Может, и так, – с сомнением протянул голос. – Следующим будет район сто два, К-2 и К-4. Завтра, в двадцать три ноль-ноль. Конец связи.

Ошеломленная не меньше, чем в прошлый раз, я хотела было спросить, как это можно пускать зайчиков в двадцать три ноль-ноль, но он уже отключился. Оставалось только тупо таращиться на безмолвствующую в руке трубку. О чем он, говорил? К-2 и К-4 – это дома из железобетона; воруют стройматериалы, что ли?

Странный разговор немного меня развлек, баба на балконе перестала наконец плеваться, и я снова уселась за статью. Дошла до половины, когда телефон опять затренькал. Я подняла трубку не без азарта, у меня уже сложилось суеверное представление, что усиленные мои размышления о домах культуры притягивают ко мне некие сверхъестественные силы, как громоотвод притягивает молнии.

– Это ты? – спросила моя верная, незаменимая приятельница Янка и сразу же таинственно доложила:

– Видела твоего друга.

– Какого друга?

– Или врага, – уступчиво поправилась Янка. – Смертельного твоего врага.

– Какого еще врага?!

– Врага с собакой!

– Мать честная!

Вздумалось же сегодня всем как по заказу морочить мне голову этим человеком. Сначала Весе, теперь Янка... Чтоб им пусто было! Однако не худо бы узнать подробности.

– Ты хотела сказать – мою жертву? – с нажимом уточнила я.

– Жертву так жертву, хотя я что-то не слышала, чтобы жертвы так обращались со своими палачами. По мне, так он сущий враг!

– Пусть будет враг. Где ты его видела?

– На лестнице.

– А нельзя ли поточней? На какой лестнице? Пожарной?

– Нет, на его лестнице. Он ведь живет на Старом Мясте? Верно? Бьюсь об заклад, это он!

– Во-первых, с чего ты взяла? А во-вторых, как тебя занесло на его лестницу?

– Я была у Маньки, ну знаешь ее, моя товарка, забежала к ней в рабочее время. Она там живет, на Старувке. Стою, понимаешь, под дверью, звоню-звоню. Мертвая тишина, звони хоть до конца света. Слышу – чьи-то шаги на лестнице, вот было бы здорово, думаю, если б это оказался он. Оборачиваюсь, смотрю – точно он!

– Почему ты так решила?

– Узнала по твоим описаниям. Брюнет, ростом два метра, волосы зализанные. Ведь зализанные?

– Да, назад, без пробора.

– Вот-вот! Возраст тот же, а главное – собака! Большая черная зверюга! Господи, какая она громадная!

– Еще подрастет. Порода такая, я же тебе говорила. И что дальше?

– А ничего, он спускался себе по лестнице со своей псиной. Мне что – я повернулась и уставилась во все глаза.

– А он тебя заметил?

– Не слепой же. Конечно, заметил, даже внизу оглянулся, а я все таращилась. Могу сразу сказать, он мне не понравился!

– Ну и зря! – разозлилась я – враг или не враг, но если у меня с ним что-то было, значит, он того стоит. – Почему не понравился?

– Потому что вид у него был как раз тот самый, – со значением произнесла Янка.

Я поняла ее с полуслова. Годы дружбы бесследно не проходят. Пришлось попридержать свое возмущение.

– Ты так считаешь?

– Типичное, понимаешь, выражение лица... И пес мне не понравился. Под стать хозяину. Такой же вальяжный, надутый, словом, важная шишка. И тоже без чувства юмора, уверяю тебя: у них у обоих с юмором плоховато.

– Не может быть. Он неоднократно его проявлял.

– Проявлял или имел?

– Ну ладно, что дальше?

– Я перестала звонить – потом оказалось, Маньки дома не было – и сошла за ним вниз. Не сразу – сразу не решилась. Видела их уже издали, оба шли такие представительные... Вообще по виду он типичный хладнокровный педант.

– Вполне возможно. Скандалил довольно хладнокровно... Что еще?

– Ничего. Мало тебе?

– Как?! И ты его просто так отпустила? Надо было подойти и попросить пять злотых. С Коперником. Лишний раз подкрепила бы его мнение о слабом поле.

– Не пришло, понимаешь, в голову, от неожиданности реакция подвела. А вообще я рада, что поглядела на него. Ага, наконец сообразила, что мне в нем не понравилось больше всего. Это его отношение к женщинам у него на лице прямо-таки написано.

– Да пусть хоть каленым железом выжжено. Слышать о нем не могу! Вот уж попала впросак, такого со мной еще не бывало!

– Хотела бы я знать, почему он потом снова...

– В отличие от тебя я ничего о нем знать не хочу. Думаю, мы с ним в этом смысле квиты. Два сапога пара, оба дурака сваляли...

– Тут я спорить не буду...

Закончив наш разговор, я предприняла слабую попытку разделаться со статьей. Дома культуры внушали мне все большее отвращение..

Телефон зазвонил, когда я подбиралась к концу.

– Слушаю, – буркнула я недовольно.

– Алло, на связи Скорбут. Операция сегодня, в двадцать три тридцать...

Черт подери, опять сбили с толку. Ну чего этим людям неймется, и вообще, сколько их? Снова другой голос, такое ощущение, что полгорода дурью мается.

– Ведь назначили на завтра, на двадцать три ноль-ноль, – с досадой сказала я.

– Срок ускорен, завтра будет поздно. В остальном без изменений.

– Где это видано, переносить в последнюю минуту! – возмутилась я. Хотела еще добавить, что такие игры не по мне, да вовремя вспомнила, что я тут сбоку припека, пусть себе меняют сроки, пусть хоть застрелятся со своей галиматьей.

– Так надо. Лучше действовать внезапно, – нетерпеливо объяснил мой собеседник и отключился.

Я не стала отвлекаться на загадку телефонных звонков, а сразу же вернулась к статье, чтоб не утерять нить рассуждений. В час ночи поставила последнюю точку и тотчас улеглась спать.

Телефон вырвал меня из объятий Морфея в полтретьего. Я сонно потянулась к трубке.

– Слушаю...

– Скорбут, Скорбут..

Голос был очень нервный. Ну нет, хорошего понемногу. Я очень люблю шутки, но не в такое же время, чувство юмора посреди ночи мне отказывает.

– Ничего не выйдет, – отрезала я, имея в виду, что не намерена играть в их игры, да еще по ночам, и собралась швырнуть трубку на рычаг, но поскольку со сна движения у меня были замедленными, то успела услышать ответ, от которого оторопела:

– Есть! Немедленно спускаемся! – с готовностью и явным облечением объявил нервный голос и отключился раньше меня.

Только сейчас я в полной мере осознала необычность этих звонков. В растерянности положила трубку и откинулась на подушку, окончательно проснувшись. Смотрела в темноту широко раскрытыми глазами и чувствовала, как сердце начинает колотиться в сладкой тревоге.

Тут-то у меня впервые возникло подозрение, что это не просто ошибка. Просто ошибиться можно раз, ну два, здесь же звонят регулярно, еще и называя номер, который числится и числился моим с незапамятных времен. Глупая шутка? Исключено. Сколько же это людей должно в ней участвовать, да и кого потянет на розыгрыш в три часа ночи? А голоса, интонации?.. Профессиональных актеров, что ли, они там набрали? И кто набрал? Нет, на злостные шутки явно не похоже.

И вдруг я чуть не ахнула – со всей ясностью дошло наконец, что дело нечисто. Спускаются... Немедленно спускаются... О ужас, целая шайка, что ли? А этот Скорбут... Стоп, это же опознавательный пароль банды, планирующей какой-то налет! Они общаются по телефону с помощью шифра!

Ну ладно, банда бандой, но при чем тут я, какого беса я сюда встряла? Чего они ко мне лезут? Никогда в жизни у меня не было никаких точек соприкосновения с преступным миром, да и мои знакомые не имеют чести вращаться в таких кругах. С какой стати они почтили меня своим вниманием? Спускаются... Откуда, черт подери, они спускаются? С лестницы? Судя по нервному голосу того бандита, у них там что-то не заладилось, случился какой-то прокол...

Ну нет, все это чересчур заманчиво, чтобы оказаться всамделишным. Сколько себя помню, я всегда мечтала влипнуть в какую-нибудь необыкновенную, авантюрную историю, но чтобы так уж повезло?! Ишь чего захотела – чуда, да еще в собственных четырех стенах! Тут тебе не костел в Новолипках!

Томясь надеждой и сомнениями, я стала лихорадочно прикидывать, как им попал в руки мой телефон и почему они отличили именно меня. Чем я лучше других?

Слабый проблеск мелькнул в голове и тут же угас. Неуловимая, смутная мысль о чем-то чрезвычайно важном, что я непременно должна знать и что могло их вывести на мой телефон. Там-то и зарыта собака, вот только где – там? Где?!

Пытаясь поймать ускользающую ниточку, я отвлеклась от самой банды и загадочной ее деятельности, впрочем, мысли мои все равно расплывались, и я снова уснула, ничего интересного не придумав. Вернулась я к своим размышлениям лишь наутро, уже по дороге на работу. Утро вечера, как известно, мудренее. С глубоким прискорбием я вынуждена была признать, что увлекательная бандитская афера – не что иное, как плод моих пустых мечтаний, а телефонные звонки – месть моей жертвы за перенесенные преследования и заодно за болгарские помидоры. Скорей всего, это он натравил на меня всех своих коллег, благо уж им-то сноровки в голосовых модуляциях не занимать.


* * *

Статья была, слава богу, готова, оставалось только подобрать иллюстративный материал. День стоял солнечный, Весенний, и я выбралась в родимую свою редакцию кружным путем. Впрочем, если по-честному, когда бы меня в ту сторону судьба ни заносила, ноги сами вели к гостинице “Варшава”. Без всякой надежды, без повода, вели – и все тут.

По дороге я размышляла о таинственных звонках. Странные позывные “Скорбут, Скорбут” не давали мне покоя. Я перебирала в голове самые разные догадки и так увлеклась, что лишь в последний момент заметила идущего мне навстречу долговязого субъекта. Узнала я его мигом, хотя видела лишь однажды, тогда в “Бристоле”, и, если бы не шедшая рядом с ним женщина, непременно бы поздоровалась.

Заметив их слишком поздно, я не успела рассмотреть спутницу. А жаль, имею законное право знать, как выглядит дамочка, чьей соперницей мне довелось прослыть. Проморгав такую возможность, я вздохнула и вернулась к своим захватывающим думам о Скорбуте.

Фотографии в редакции удалось подобрать очень быстро, и уже через полчаса я переступила порог своего бюро. Весе, Януш и Витольд, дремотно безмолвствуя, корпели кто над чем – сонное царство, да и только. Я уселась за стол и без всякого энтузиазма взялась за проект. Весе зевнул во всю глотку и отрешенно уставился на радиотранслятор.

– Что-то скучно сегодня... – протянул он. – Может, позвонить скандалисту?

– Не утруждай себя, – холодно разъяснила я. – Его там нет, только что повстречался мне на улице.

– Но я слышал его пару минут назад, – запротестовал Весе.

– Значит, в записи, чудес не бывает, люди не раздваиваются.

Сказала – и встрепенулась. Стоп, когда его Янка видела на лестнице? Вчера? А когда Весе пытал его насчет болгарских помидоров?

– Весе, – заерзала я, – когда ты ему звонил? Вчера ведь?

Весе вскинул на меня мутный взор.

– Вчера, как сейчас помню. Перед тем как закончил макет, а потом расколол под ним стекло. А что?

– Ничего, – озадаченно пробормотала я и стала усиленно соображать. Вчера Весе с ним беседовал, и вчера же Янка видела его в натуре. Беседовал где-то в четверть первого. А когда Янка на него глазела?

Я рванулась к телефону.

– Во сколько ты его видела на лестнице? – спросила я безо всяких вступлений, потому что на ее сообразительность могла полагаться как на свою собственную. – Это ведь было вчера?

– А в чем дело? – поинтересовалась Янка.

– Еще не знаю. Ну? Когда это было?

– Сейчас, погоди, дай бог памяти... Вчера-то уж точно, а во сколько?.. Вышла я с работы в десять, потом заглянула в Дом культуры, потом не помню, но оттуда вернулась в час. Значит, в полпервого или чуть раньше.

Несмотря на сонную одурь, голова у меня сработала молниеносно. Я надолго умолкла, чем наконец Янку обеспокоила.

– Алло, что стряслось? Ты там умерла? Не молчи, не заставляй меня нервничать!

– Погоди, – отозвалась я, – дай возьму сигарету. Запасись терпением, сейчас будем сопоставлять словесные портреты. Прими к сведению, что в полпервого Весе мило беседовал с ним по телефону.

– Из дому?

– Нет, с работы. Отсюда.

– Как “отсюда”? Ах, Весе! Я спрашиваю про того типа.

– Из студии.

– Как это?

– А так. Весе звонил ему на студию.

– И он там был?!

– В том-то и дело. Я сама, собственными ушами слышала. Что-что, а этот голос я узнаю среди тыщи.

– Не понимаю. Ты собственными ушами слышала, а я собственными глазами его видела, только на другом конце города. Успел доехать?

– Исключено. От Мокотова на Старое Място за пять минут, а потом еще подняться на третий этаж и выйти с собакой, чтобы столкнуться с тобой на лестнице?..

– Тогда, значит, раздвоился?

– Вот я и думаю, кого ты могла видеть...

Теперь Янка надолго умолкла.

– Не молчи, черт тебя дери, гони подробности, как он выглядел?

В течение нескольких минут мы занимались подробнейшей идентификацией. Да толку-то, о стопроцентной гарантии и речи не было.

– Нет ли у него чего-нибудь неповторимого? Особых примет?

– Есть, – мрачно сказала я. – Серый пиджак с кожаным воротничком. Неповторимый, один такой на всю Варшаву! И два метра росту.

– Застрелись ты с этими метрами. О боже, знать бы, как дело обернется, уж как-нибудь раздела б его до пиджака. И плевать на репутацию нашего пола!

– А потом бы оказалось, что обесчестила невинного человека. Нет, я уже однажды села в лужу, больше в такие игры не играю. Пускай себе разгуливает по своим ступенькам сверху вниз и снизу вверх хоть до Судного дня. Я умываю руки!

– Не выводи меня из себя. У тебя что, упадок духа?

– Хуже. Жизнь уже из-за этой истории не мила. Прогрессирующая депрессия. Да и в конце концов, есть дела поинтересней.

– Какие, Скорбут?

– Он самый. С ним уж точно с тоски не помрешь. Одна надежда на него, может, вылечит от хандры.

Несмотря на такое категорическое заявление, толика любопытства у меня к пресловутому субъекту сохранилась. Кто бы мог подумать, что в Варшаве столько одинаковых долговязых и чернявых мужчин, да еще и с черными собаками! Что за урожай на черных псин! Но не ворошить же мне погребенную тайну заново, когда я столько трудов приложила, чтобы навсегда вычеркнуть ее из памяти, разувериться в существовании этого человека, списать его в область предании и легенд...


* * *

Статья о домах культуры нуждалась еще в перепечатке. Проклятый долг тянулся за мной как гиря на ноге, и не предвиделось иного способа избавиться от проклятия, как только дописать свой опус и немедленно сбыть с рук. Телефон зазвонил, когда я добралась до четвертой страницы.

– Слушаю...

– Алло, Скорбут! Скорбут!

Ну Скорбут, чего же еще? Я бы скорей удивилась, если бы меня оставили в покое. В преддверии финала литературной моей голгофы самочувствие у меня значительно улучшилось, а вместе с тем заметно прибавилось и ясности ума. Что бы там за этим Скорбутом ни стояло, а из рук я его не выпущу, пока не разберусь, что к чему. Не мешало бы перехватить инициативу.

– По какому номеру звоните? – сурово спросила я.

– Четыре сорок девять восемьдесят один.

– Слушаю вас.

– Район сто два сгорел. К-2 выпал из игры.

– А К-4? – спросила я во внезапном озарении.

– В порядке, действует. А-Х и В-2 – в районе сто один. Приступаем в час ноль-ноль. Какие будут указания?

– Никаких, – честно призналась я, потому как их у меня действительно не было. Хотела, правда, предложить, чтобы в тот сгоревший район вызвали пожарную команду, но не успела. Мой конфидент отключился.

В полном недоумении я снова уселась за стол и закурила. Не будь я обременена неизбывным долгом, не раздумывая встряла бы в загадочную аферу. Вообще-то писать статьи мне нравится, но на сей раз милое сердцу занятие превратилось в адскую муку. Надо срочно закругляться, я уже не то что действовать – думать не в состоянии. Не статья, а наваждение, заполняет вокруг меня все жизненное пространство, дышать свободно не дает, парализовала всю мою волю. Без нее я бы уже составила план действий, а потом, засучив рукава.., гм, наломала бы дров – для чего-нибудь толкового у меня слишком мало информации. Но до действий, слава богу, пока еще не дошло; пока еще я, отстучав на машинке очередную фразу, надолго погружалась в очередные догадки, что губительно сказывалось как на фразах, так и на догадках.

Смысла во всей этой фантасмагории ни на грош. Банда преступников обрывает мне провода, навязывает сведения о какой-то дурацкой операции и требует указаний. Не иначе я удостоилась большой чести – заделалась у них атаманшей. Операция, конечно, нелегальная, никакое легальное учреждение не будет действовать столь глупо.

«...художественные коллективы занимаются преступной деятельностью”. Тут я опомнилась, забила иксами “преступной” и стала печатать дальше, одновременно пытаясь мыслить логически. Что он имел в виду, сказав “спускаемся”? Откуда можно спуститься, учитывая, что дело происходит в Варшаве? С корабля? Отпадает, еще не сезон, горных вершин в Варшаве не имеется. Лестниц, конечно, навалом, могли спускаться, например, с какого-нибудь чердака, где они укрывались. “...раздвижные стенки расширяют возможности синхронизации помещений..."

Какая, к лешему, “синхронизация”, тут должно стоять “использование”. Или я отказываюсь от одного из двух занятий, или у меня сейчас ум за разум зайдет. Подумав, я отказалась от перепечатки. Дело такое, что не терпит отлагательств. Хватит с меня одной неразгаданной загадки, другой я не переживу. Да и чем черт не шутит, а вдруг повезет – раскрою преступление века и благодарная отчизна будет воздавать мне почести до гробовой доски?

Первым делом я взялась за то, за что полагается в таких случаях браться. Составила реестр имеющихся в моем распоряжении сведений. Запечатленные черным по белому, они приобрели неслыханно дурацкий вид, полный абсурд, ничего больше. Единственное, что удалось из записи извлечь, так это некие разрозненные домыслы.

Помнится, я пустила в ход слово “позиции”, а мой собеседник воспринял его как должное. Напрашивается вывод, что спускались они не просто с лестницы, а с какой-то позиции. Позиции расположены в районе. Что такое район? В общем это некое место, а в частности оно может быть и участком улицы, и городским кварталом, и лесом, полем, лугом в любой точке страны. Воздушный бассейн я в расчет не брала, тогда бы они, как в планеризме, упоминали и о погоде.

Банда, похоже, немалочисленная – во-первых, голоса все время разные, а во-вторых, говорят о себе во множественном числе. Есть у них какой-то шеф. Шеф...

Тут меня что-то насторожило, но что... Я думала-думала, но ничего не надумала и оставила шефа в покое.

Избыток всякой аббревиатуры, на которую они не скупятся, может означать что угодно, начиная от строительных материалов и кончая кличками агентов империализма. Откровенно говоря, я предпочла бы скорее агентов, чем ворованные кирпичи. Надо будет составить список всех подходящих слов на К, на А и на В и поломать над ним голову...

Единственная точная информация – это время. Я знаю, когда это происходит, но не знаю, что именно и где. У меня даже мелькнула мысль, не обзвонить ли все милицейские участки в Польше – на предмет каких-нибудь совпадающих во времени инцидентов. Но я от нее отказалась. Незачем пороть горячку, настанет черед и милиции, не соваться же к ней с пустыми руками.

Ну и самое главное: какого черта они названивают именно мне?!

Чутье подсказывало, что я должна это знать, тут надо только вспомнить, тут ключ ко всей загадке. Шевели мозгами, сонная тетеря Сделав последнее над собой усилие – увы, бесплодное, – я решила дать своей натруженной голове передышку. Буду держать руку на пульсе событий, копить, елико возможно, информацию, но сначала надо наконец завязать с этими садистскими домами культуры...

Садисты, однако, не собирались выпускать мою грешную душу на свободу и всеми потусторонними силами продлевали свою власть. Той ночью я, конечно, статью допечатать не успела, от непосильных умствований меня сморил сон, и вечером следующего дня пришлось снова сесть за машинку. Как и следовало ожидать, затренькал телефон.

– Это ты? – возбужденно заорала мне в ухо лучшая подруга. – Слушай, я такое видела! Обалдеешь!

Меня ее звонок разозлил – я ждала Скорбута и держала на этот случай свой интеллект в боевой готовности. А кроме того, обалдеть я уж никак не могла, поскольку пребывала в этом состоянии перманентно.

– Твои видения начинают мне действовать на нервы, – раздраженно заявила я. – Что там еще?

– Я его видела, в двойном экземпляре!

Кого она видела, я поняла сразу, вот только с чего у нее стало двоиться в глазах, где и по какому поводу она так нализалась?

– На именинах была? – осторожно поинтересовалась я.

– На чьих?

– Какая разница. После именин много чего начинает двоиться. Бывает, в целые стада размножается. В стаде он не гулял?

– Идиотка! При чем туг стадо? Я не про быка, а про того типа. Представляешь, видела их двоих, сплошь одинаковых, – средь бела дня, на Замковой площади.

– Ты уверена, что у тебя в глазах не двоилось?

– Кончай валять дурочку, слушай дальше, я и сама уже озадачена не на шутку. Поднялась я, значит, по лестнице, вышла на площадь, народу там почти не было, и они мне сразу бросились в глаза. Одинакового роста, обознаться ничего не стоит!

Со скрипом, преодолевая сопротивление, внедрялась неожиданная сенсация в мое сознание. Главное – не терять голову, а еще лучше – сохранить ее трезвой.

– И что же они делали? – спросила я по возможности без экзальтации, с умеренным любопытством.

– Расходились.

– То есть?

– Ну, шли так, как будто только что простились и расстаются, расходятся в разные стороны. Один совсем ушел, а другой остался.

– Как остался, где остался? Уселся на площади, решил покормить голубей?

– Нет, пошел к цветочному киоску покупать цветы. Я, конечно, следом, пристроилась рядышком, сделала вид, что тоже интересуюсь цветами, а сама, натурально, глаз с него не спускаю. Еще немного, и на всю жизнь косой бы осталась!

– Он тебя заметил?

– Еще как! Ни капельки не поверил в мой интерес к цветам, зыркал на меня с большим подозрением. И знаешь, на этот раз почти мне понравился...

– С чего бы это?

– Сама не знаю. Совсем другое выражение лица... Улыбка такая, будто бы в душе забавляется. Явное, понимаешь, чувство юмора!

Чур меня! Как я ни гнала от себя настырное видение, перед глазами всплыла знакомая улыбка – чуть ироничная, но такая милая и обаятельная! Улыбка человека, который на самом деле не существует... Я с трудом стряхнула с себя наваждение.

– Может, он разговаривал с тем своим мифическим другом? – предположила я. – С тем, который звонил мне от его имени?

– Тоже двухметровым?!

– Ну и что, нельзя заводить себе двухметровых друзей?

– Заводить, но не подбирать же по росту! Это он, чтоб я сдохла! Твой таинственный незнакомец!

– А дальше? – спросила я, сдавая позиции. – Что дальше? Ведь не торчит же он до сих пор у киоска!

– Сел в машину и укатил.

– В какую машину?

– Не знаю.

– Как, ты не разглядела даже марку? Ослепла или сомлела?

– А что, тут и сомлеть недолго, могла себе позволить. Большая машина. Серая.

– И на четырех колесах. Большая редкость. Одна на всю Варшаву. – Какого черта ты мне не позвонила?

– Не успела! А ты как себе представляешь, подхожу я к нему и заявляю: “Не торопитесь, погодите, сейчас я позвоню своей подруге”?

– Надо было за ним ехать!

– На чем?

– На такси!

– Не смеши меня! Какое еще такси на Старом Мясте, в полдень?

– Короче, шанс для опознания объекта мы проворонили! В следующий раз, как наткнешься, сразу звони мне и бегом за ним, только помечай дорогу. Чем придется: клочками бумаги, печеньем...

– Придумала! Бумажек везде навалом, а печенье сожрут голуби.

– Тогда пивными банками, пробками...

– Ума палата...

Я положила трубку, слегка встревоженная. Неужели тайна, на которой я поставила крест, снова всплыла на свет божий, снова дает о себе знать? Кто он, этот человек, на которого Янка то и дело натыкается? Надо все-таки разобраться, а то не видать мне покоя. Только как? Занять дежурство на Замковой площади и отстоять там пару недель Симеоном Столпником? Симеону Столпнику пришлось, кажется, отстоять дольше.. Почему он вечно попадается на глаза Янке, а мне так ни разу? А еще говорят, мир тесен!

Я снова уселась за машинку. Сидела как на иголках. Ждала весточки от Скорбуга. И тот не подвел, позвонил, когда я добралась до последней страницы. Я молча выслушала загадочную скороговорку:

– К-4 в порядке, не обнаружен. В районе сто один два фальсификата. Пароль “кукурукуку”.

Отбой.

"Кукурукуку”! Вот именно, лучше не скажешь. Не иначе они там все сбрендили. На какой-то момент я даже усомнилась в существовании банды, очень уж смахивало на групповой побег психов из дурдома. Что они такое затевают? К-4 может быть бандитом, скрывающимся от правосудия, ну а два фальсификата? Подставляют вместо людей манекены? Или это фальшивомонетчики? Но на кой черт фальшивомонетчикам пароль “кукурукуку”?!

Вместо того чтобы пойти спать, я занялась следствием. Битый час угробила на составление словарика, и чем дальше, тем больше он меня смущал. Я записывала все, что приходило в голову, на А, на В и на К, в результате составила впечатляющий винегрет из всякой всячины. Каракульча, колбаса, контрабанда, комитет безопасности, авизовка, антенна, агрономия, бриллианты, бетон, банк, биология – и прочая и прочая. Список получился впечатляющий и занятный. Каким образом предметом преступления может стать, например, агрономия или кино, которое тоже оказалось в реестре, я и сама не представляла. Напрягая все свои извилины, всматривалась в оригинальный список до полного умопомрачения. Инстинкт мне подсказывал, что не такое уж это пустопорожнее занятие. Что-то в этом есть, знать бы только, что именно.

Наконец я улеглась спать, с содроганием думая о том, что в любой момент меня могут разбудить. Как бы не брякнуть со сна какую-нибудь глупость, чего доброго догадаются, что я не из их компании...

Тем не менее заснула я как убитая, и телефон, наверное, надрывался долго. Сняв трубку, я услышала знакомые позывные, и сон как рукой сняло. Кто-то говорил очень усталым голосом и против обыкновения не очень официально – видимо, из-за усталости.

– Сколько можно ждать! – В интонации прорывалось скорее даже не раздражение, а покорность судьбе. – Шеф на месте?

– Нету, – с чистой совестью оповестила я. Могла бы в случае чего и на Библии подтвердить, что никакого шефа у себя на ночь не приютила.

– Жаль. Срочно передайте, что все идет сикось-накось. А-Х почему-то не действовал. В-1 тоже не ахти как, кое-что вообще не удалось.

– Что именно? – осторожно заикнулась я и навострила уши.

– Сейчас скажу, у меня тут записано... “Взбрыкчать, вьюркий.., чихняя.., клюмбок, вейник, бухастый...” Кажется, все.

Я прямо обомлела. Весь мой интеллектуальный багаж перевернулся во мне вверх тормашками. На какое-то время язык перестал мне подчиняться, наконец удалось более-менее спокойно произнести:

– Понятно. Что дальше?

– Завтра все по плану. Ждем очередных указаний Спокойной ночи.

– До свидания, – пробормотала я, до глубины души пораженная тем, что со мной наконец поговорили по-человечески, нормальным тоном... Эврика! В сплошных потемках внезапно вспыхнул даже не огонек, а мощный луч прожектора! Я ведь знаю, знаю, что означают идиотские эти слова!!!

Еще немного, и я сорвалась бы с постели и пустилась в пляс. Какая удача, мне приоткрылся наконец краешек тайны! Несколько совершенно бессмысленных слов позволили заглянуть в самую сердцевину преступления. Я почувствовала себя такой счастливой, что срочно понадобилось дать выход своим чувствам, иначе я не то что не усну, а и, не дай бог, лопну от счастья. Схватив трубку, я набрала номер своей подруги.

– Алло, – раздался после мучительно долгих звонков заспанный голос.

– Взбрыкчать! – триумфально выкрикнула я. – Чихняя, клюмбок!

– Езус-Мария, тебе плохо?!

– Мне хорошо, тут такой звонок был! Вейник!

– Вот беда! – ахнула насмерть перепуганная Янка. – Рехнулась! Что ты лепечешь?

– Сообщаю тебе суть загадки! Теперь я знаю, где собака зарыта!

– Сумасшедшая! Переходи на человеческий язык, или я вызываю “скорую”!

– Ну так слушай...

И я пересказала ей недавний разговор.

– Но я все равно ничего не понимаю. Если не ты, тогда он ненормальный. Объясни толком.

– Таких слов в польском языке вообще нет...

– Ну уж это-то понятно...

– Погоди, не перебивай...

Выкладывая свои соображения, я заодно приводила в порядок мысли, на радостях учинившие в моей голове сущую вакханалию. С давних пор мне было известно, что существует способ проверки микрофонов, передатчиков и прочих причиндалов радиосвязи с помощью списков, состоящих из набора таких вот бессмысленных слов Мои познания в этом предмете были весьма поверхностными, потому как всякие разговоры о слабых токах, сетях и тому подобном, которые в свое время вокруг меня велись, я в одно ухо впускала, а в другое выпускала, и тем не менее наслушалась я достаточно, чтобы сейчас наконец меня осенило.

– Я так понимаю, – захлебывалась я от возбуждения, – что речь идет о каком-то жульничестве с радиоаппаратурой или вроде того. Скажем, тут шпионская афера с радиосвязью или грандиозная контрабанда новой аппаратуры – да мало ли что. Попробую вытянуть из них дополнительные сведения, распутать этот “клюмбок”. Слушай, я в восторге!

– А я так скорей во сне, – индифферентно зевнула Янка. – В такую пору меня на восторги не тянет. Может, обсудим завтра?

– Завтра, к твоему сведению, уже наступило.

– Тогда попозже. Умоляю тебя, ложись спать. Могу поклясться, днем ты поумнеешь. Честное слово!

– Ладно, под твою ответственность. Прежде чем уснуть, я еще раз с триумфом проглядела свои список идиотизмов. Так и есть, не столь уж он глупый, тут немало слов, касающихся радиосвязи. Завтра надо еще пораскинуть умом.

С этого дня хандру мою как рукой сняло. Сыграло свою роль и счастливое стечение обстоятельств: во-первых, я разделалась с осточертевшей статьей, а во-вторых, поняла суть преступления. Ко мне вернулись наконец бодрость духа и радость жизни. Но больше всего взбодрил меня тот факт, что я, рядовая, законопослушная гражданка ПНР, сподобилась встрять в таинственные махинации радиофицированной банды. Почему именно я? Понятно еще, если бы сюда наложилась смена телефонных номеров, но ничего такого не имело места. Тогда в чем дело? С чего бы такая честь?


* * *

Я развернула методичную деятельность. Перво-наперво удалось поймать по телефону двух старых приятелей, работавших на Польском Радио в нужном мне отделе, и мои худосочные познания обрели плоть и кровь. К несчастью, они никак не проясняли информацию, которую любезно подбрасывали мне бандиты, их речи по-прежнему оставались для меня китайской грамотой. Что-то тут не вытанцовывалось.

Кому, спрашивается, понадобилось окружать такой тайной проверку радиоаппаратуры, да еще докладывать на тарабарщине лицам со стороны, названивая днем и ночью? И почему это называется операцией? Первым делом напрашивалась мысль о шпионской агентуре, действующей в коротковолновых диапазонах. Синхронизация на коротких волнах наверняка необходима. Ну хорошо, только с какой стати они цепляются ко мне?

Моя методичная деятельность постепенно накладывала на меня своеобразный отпечаток. В бюро уже озадаченно косились, когда я, разложив перед собой карту Варшавы, самозабвенно корпела над ней, пытаясь разобраться в расположении районов.

Наконец дошло и до настоящего переполоха, когда на вопрос Януша, где запропастился план рельефной застройки, я ответила, что в районе сто первом, а потом рассеянно забормотала: “Взбрыкчать.., чихняя..."

– По-моему, ей пора брать отпуск, – с живым участием откликнулся Януш. – Она снова чем-то травмирована. Иоанна, а телефонный справочник тебе не нужен?

– Отстань, – огрызнулась я, уже безнадежно закоснев в своем безумии, периодически подпитываемом ночными телефонными звонками.

Пополнявшуюся информацию я бережно лелеяла, манипулируя ею в разговорах с такой ловкостью, что самое себя приводила в изумление. За прошедшие два дня я уже уверовала, что принадлежу к шайке, в которой что-то там такое не заладилось.

В последний день, ближе к вечеру, в трубке отозвался один из уже знакомых мне голосов – нервничал он гораздо больше, чем когда-либо прежде.

– Скорбут! – выкрикнул он, задыхаясь. – Четыре сорок девять восемьдесят один?

– Да, слушаю.

– Что происходит, черт побери? Район сто один сгорел, сто два сгорел, того гляди живого места не останется. Они в курсе, что вчера был фальсификат А, целая серия. В не выходит на связь, в чем дело?

Откуда мне знать, в чем дело? Нашел у кого спрашивать! Я так расстроилась, что даже не пришлось прикидываться, насколько меня проняло.

– Докладывайте без нервов и по порядку, – строго сказала я и решила рискнуть наобум:

– Где аппаратура?

– Как где? Уже доставлена. Почему информация просачивается, добром это не кончится! Засветят нас, и вся работа коту под хвост!

Как бы разговорить его, что за работа и куда доставлена аппаратура? О чем бы еще спросить? Господи, благослови!

– Ну а милиция? – брякнула я вслепую.

– Милиция! – взвился мой собеседник. – Избави нас бог от милиции!

Ну ясно, так я и думала. А что теперь? Небось он ждет от меня объяснений и указаний. Дурацкая ситуация! Я мобилизовала всю свою изворотливость и все собранные по крохам знания.

– А как синхронизация?

– Да, чуть не забыл. Сигнал “брекекекс”.

“Брекекекс”! Ну и ну! Дальше некуда!

– А что дальше? – только и спросила я, растерявшись от обилия дикой ереси.

– Ничего, остается только ждать. На завтра проба с В-2 и В-3. Время будет известно в последнюю минуту, район тоже. Какой-то скот путает карты, узнать бы наконец, кто... Не хотел бы я оказаться в его шкуре!

– Порядок, – сказала я, хотя какой уж тут порядок... – жду сообщения насчет срока. У вас все?

– Да. Рапорт сдан. Скорей бы навели ясность!

Мне и самой хотелось того же. В душе росла тревога – до меня наконец дошло, что поступающую ко мне информацию я должна передавать куда-то дальше. Я этого не делаю, отсюда и неразбериха. Не хватает только, чтобы они сориентировались, кто портит музыку. Стоит им справиться о моем телефоне в абонентной службе, и я за свою жизнь гроша ломаного не дам.

Не успела я прийти в себя после разговора и всяких “брекекексов”, как телефон снова ожил.

– Алло, – неуверенно отозвалась я.

– Четыре сорок девять восемьдесят один?

– Да.

– Скорбут. Прошу указаний! Вот так штука, этого еще не было! Какие бы ему дать указания?

– Я ведь не знаю, насколько вы в курсе дела, – сказала я, внезапно осененная. – Давать полную информацию меня не уполномочили.

– Понял. Что с районом сто два?

– Сгорел, – бодро доложила я, вспомнив предыдущий разговор.

– Черт подери! А серия В?

– Не отвечают, причина неизвестна. Завтра на очереди В-2 и В-3.

– Когда и где?

– Время и место будут указаны в последний момент.

– Ясно, благодарю. Передайте: А-Х действует, проверен, все в порядке. Сигнал тот же?

– “Брекекекс”, – неуверенно выговорила я, положившись на волю случая. Черт его знает, об этом ли сигнале идет речь. Похоже, я угадала, поскольку мой собеседник тут же отключился.

А мне в очередной раз оставалось только руками развести. Что же это такое творится? Куда я, горемычная, встряла?! Меня, правда, всегда тянуло на всякие тайны и экзотику, но не до такой же степени! И не звонят же они для того. чтобы меня ублажить. Разобраться! Немедленно разобраться!

Я прочно засела дома, ожидая звонков и предаваясь мучительным размышлениям. Можно, конечно, приложить усилия и установить номер, с которого мне названивают. Но стоит ли игра свеч, ведь звонят из разных мест. Скорей всего, из таксофонов. Судя по звучанию, телефоны всякий раз другие. Это я у них постоянный диспетчер, а банда действует рассредоточенно. Нечего сказать, хорош диспетчер.

Следующий звонок был от подруги.

– Слушай, я тут кое-что припомнила, может, тебе сгодится.

– Ну?

– Однажды был ко мне странный звонок: в пятом часу позвонила междугородная, какой-то тип переспросил мой номер, а потом сказал: “В районе Кракова все спокойно”.

– Что-что?

– “В районе Кракова все спокойно”.

– И как это понимать?

– Откуда я знаю? Я чуть было не предложила, раз такое дело, устроить в районе Кракова крупную заварушку, да очень уж спать хотелось. А еще он спросил, не будет ли каких указаний.

– Говоришь, назвал твой номер?

– Точно мой, вот те крест. До сих пор ума не приложу, зачем он мне отрапортовался. Ну и как? Что-нибудь это тебе подсказывает?

– Да. Что телефонные недоразумения бывают почище любой фантастики.

– Мне-то подсказывает. Звонишь, например, по одному телефону, а подключается другой. Что-то там не срабатывает. Как это, ты говорила, называется?

– Определитель номера. Перескакивает.

– Вот-вот. Но ведь они назвали твой номер, а тот, из Кракова, – мой. Тут другое. В моем случае ошиблись только раз, могли не правильно записать телефон, но ведь тебе названивает столько народу, они что, все как один записали не тот номер?

– Погоди, погоди, дай соображу. Столько народу.., записали не тот номер... Не тот... Не тот?..

Снова у меня в голове зашевелилась мучительно неуловимая мысль – казалось, вот-вот я поймаю ее за хвост, вот-вот она даст мне ключ к разгадке, к великому открытию. Невыносимое состояние!

– Нет, не получается. Видно, в логическом мышлении я полная бездарь. А ведь чувствую, попадись мне в руки эта ниточка, весь клубок размотаю.

– У меня другое чувство, – задумчиво сказала Янка. – Как только ты его размотаешь, тут-то и начнется содом и гоморра. Чует моя душа...

– Благоговейно склоняю голову перед твоей прозорливой душой...

Откровенно говоря, свою порабощенность тайной я переносила великолепно. Самочувствие мое улучшилось, депрессию как рукой сняло, я переживала подъем, благотворно сказавшийся и на остроте ума. К тому же участвовала я в телефонной афере не сердцем, а головой, вследствие чего тешила себя мыслью, что я в полном рассудке и никаких глупостей не натворю.

Весь вечер царили тишь и покой, поэтому я заранее настроилась на то, что спать мне не дадут. И правда, ночью, в два часа, разбудили.

– Алло, Скорбут...

– Да, слушаю.

– В-2 в порядке В-3 – на завтра. Район сто два не годится, больше подходит район сто три.

– Почему не годится? – заинтересовалась я, надеясь наконец узнать, где эти районы расположены.

– Там проезжают три поезда...

Я тут же вознесла благодарение господу за серьезную подкованность в предмете и уверенно спросила:

– Создают возмущения?

– Да. Жаль, с подъездом будет неудобно.

– Какие-нибудь помехи? – снова рискнула я.

– Дорожные работы. Неизвестно, насколько затянутся. Завтра узнаем. Отбой.

Ага, значит, им мешают электромагнитные возмущения. Все говорит за то, что они проводят какие-то испытания. А раз смертельно боятся милиции, стало быть, испытания нелегальные... Украли какое-нибудь оборудование с Польского Радио? Надо будет узнать, не пропало ли там чего...

Вернувшись с работы, я сразу позвонила своим друзьям на радио.

– Точно, пропала запись с Эрфой Китт. А почему ты спрашиваешь?

– Да так. Меня интересуют экстраординарные пропажи.

– Таких вроде не было. Во всяком случае, я не слышал.

Оставалось выяснить, в каком районе проезжают один за другим три поезда, причем после двадцати трех часов, поскольку операции у них назначаются, как правило, на это время. Я утащила из сейфа у главного бухгалтера железнодорожное расписание и наутро за завтраком стала его изучать. Никогда еще я так долго и так тщательно не пережевывала пищу, зато результаты получились потрясающие. Я отыскала место под Варшавой, где действительно в течение двух часов проезжают три состава. Теперь у меня на очереди была пища для размышлений... Надо при первом же звонке разузнать, где находится район сто три, а потом произвести разведку на местности, может, там все и выясню...


Всю вторую половину дня я прождала звонка. Отвергла приглашение на бридж, не пошла к парикмахеру, не купила себе хлеба, порешив лучше помереть с голоду, чем упустить хоть крупицу информации. Как репей за собачий хвост, цеплялась я за ниспосланное мне судьбой приключение. Телефон зазвонил в полдесятого.

– Алло, – в нетерпении откликнулась я, всеми фибрами души настроенная на Скорбута.

– Иоанна? Как поживаешь, это Януш... Сначала мне показалось, что дело дошло до слуховых галлюцинаций. Потом несчастное мое сердце забилось в грудной клетке как безумное, потом мне стало дурно, потом наконец я смогла подать голос.

– Невероятно, – прощебетала я и высшей степени беззаботно и доброжелательно. – Ты снова в Варшаве?

– Ну да. Хочу извиниться за неожиданный отъезд...

– Это ужасно...

– Что именно?

– Что ты извиняешься Я уж было рассчитывала, что смогу бесповоротно на тебя обидеться.

– Надеюсь, ты этого не сделаешь? Сама знаешь, какая у меня работа – иной раз срываешься с места, не успев перевести дух.

Не ожидала я от себя, что после всего пережитого и вроде отболевшего так вдруг расчувствуюсь. Хватило одной секунды, чтобы мои нынешние треволнения, моя страсть к тайнам, к разным авантюрам лопнула как мыльный пузырь. Все это натужное, напускное – лишь бы унять боль от занозы, застрявшей глубоко в сердце. Жизнь моя стала невыносимо пустой, вот я и пытаюсь заполнить ее случайной дребеденью. Милостивая судьба подкинула мне какой-то Скорбут, чтобы я забыла про свою беду. Но вот объявился Януш, и беду как рукой сняло...

А потом я внезапно осознала смысл того, что он говорит. Как же так? Уже неделю в Варшаве? И только сегодня обо мне вспомнил?

Возликовавшую душу словно холодной водой окатило, я даже заподозрила, что объявился он ради несчастных пятисот злотых, которые я у него заняла в ту безумную ночь...

– Что, деньги понадобились? – мрачно перебила я его.

– Ты о чем? Прости, не понял...

– Я спрашиваю, тебе прямо сейчас отдать те полтыщи?

– Какие полтыщи?

– Те, что я тебе задолжала три недели назад.

– Задолжала? Серьезно? Приятно слышать.

– Я так понимаю, что надо вернуть. Когда и где?

– Погоди, дай подумать. Времени, как всегда, в обрез...

Условились мы ко взаимному удовлетворению. Завтра он будет ждать делового звонка у себя в гостинице, и наши общие финансовые дела, учитывая данное обстоятельство, ему удобней уладить там же, при личной встрече...

А потом снова позвонили.

– Алло, Скорбут...

Да провались ты, постылый Скорбут! Какое мне дело, где находятся проклятые районы – хоть на Северном полюсе, хоть в столичном Дворце культуры! Всякие шайки прохвостов, бандитов и прочих злодеев теперь меня интересуют как прошлогодний снег. Единственный объект моих интересов только что положил трубку на другом конце провода, в гостинице “Варшава”.

Со смертельной скукой выслушала я известие о том, что испытания В-3 временно отложены. Все мои помыслы и надежды были направлены на другое. Завтра я полечу в гостиницу, отнесу ему спасительные, благословенные полтыщи злотых...

Благословенные полтыщи предстояло еще где-то раздобыть: отдай я свои собственные, пришлось бы до конца месяца положить зубы на полку. Стрельнуть такую сумму за пять дней до получки – дело гиблое. В родном коллективе мои поползновения получили решительный отпор: кто стучал пальцем по лбу, кто разражался издевательским смехом. Меня это не подкосило, особых иллюзий я не питала. Телефонные переговоры принесли такой же результат, как и непосредственные, то есть нулевой. Короче говоря, я истратила массу усилий, приближая момент, который окончательно сделает мою жизнь несчастной, лишит последней надежды...

Все это время я изо всех сил отгоняла от себя горестные мысли. Ведь и слепому ясно, что мой интерес к нему не идет ни в какое сравнение с его интересом ко мне. Он видит во мне не лишенную обаяния знакомую, с которой дружи хоть всю жизнь: и на люди с ней показаться не стыдно, и не соскучишься – при ее-то экстравагантных завихрениях! И ничего больше. А что вижу в нем я?.. Нет слов!..

Я шла на встречу, напичкав себя строжайшими инструкциями. Наказала себе держаться по-товарищески тепло, но соблюдать при этом достоинство и легкую светскую дистанцию. Поднялась лифтом на четвертый этаж, постучала. Он встал из-за стола, за которым что-то писал, и встретил меня с радостной улыбкой в голубых своих глазах.

При виде этой улыбки все внутри у меня перевернулось и благие намерения развеялись как дым. Утраченные надежды, былое счастье и нынешние муки безрассудным словесным потоком хлынули из моей души, и без того ослабленной всяческими экзотическими событиями, – короче, я напрочь потеряла самообладание.

Я понимала, что веду себя скандально, что откровения мои самоубийственны и лишают меня последнего шанса, который, возможно, еще сохранялся, – словом, поступаю как круглая идиотка, но мне уже было на все наплевать. Нет, в истерике я не билась, выдержала свой мелодраматический монолог на безукоризненно сдержанной светской интонации, тщательно следя за корректностью формы. Форма-то была в порядке, а вот содержание... Его лицо менялось на глазах, во взгляде появилось недоумение, если не оторопь.

– Иоанна, – тихо проговорил он, – что ты несешь, опомнись.

– Не опомнюсь. Мне уже все равно. Я пыталась выбросить тебя из головы, делала что только могла, и все без толку. Даже с другим тебя старалась забыть, но в самые интимные минуты, закрыв глаза, видела твое лицо. И с открытыми тоже...

Ситуация, конечно, сложилась неординарная. Мы сидели друг против друга, он на стуле, я в кресле, и спокойным, легким тоном говорили такие вещи, от которых, казалось, должны содрогнуться небеса. Говорила, собственно, я, а он с неописуемым тактом прикидывался, что мне не верит...

Дамская глупость не знает границ, и все же есть последняя черта, которую дама никогда не переступит, если не хочет поставить крест на собственной чести и достоинстве. Дальше остается либо победить, либо погибнуть. Я свой Рубикон перешла, положив погибнуть.

– Позволь задать еще один неделикатный вопрос, – сказала я с дружеской заинтересованностью. – Есть у тебя женщина, к которой ты неравнодушен?

На лице его явственно читалось, что ему сильно не по себе и, будь его воля, он бы от ответа ушел. Но со мной в прятки не поиграешь, он меня изучил достаточно, чтобы даже не пытаться.

– Как сказать... – захлопал он простодушными своими очами. – Пожалуй что есть...

Отчаянным усилием я взяла себя в руки, решив испить чашу до дна.

– И давно это у вас тянется?

– Тянется!.. Слово-то какое! Месяца полтора, как ты изволила выразиться, гм.., тянется.

– Как жевательная резинка, – брякнула я.

Понимала, что несу совсем уж непотребную галиматью, но остановиться не могла. – Надеюсь, до женитьбы у вас не дойдет?

– Я тоже надеюсь...

– В таком случае мог бы меня и поблагодарить: я тут компрометирую себя – и при этом щажу твою деликатность, а ведь могла скандал закатить, в истерике биться...

– Премного благодарен! Должен признаться, ни с кем в жизни у меня не было таких разговоров, как с тобой. После каждой нашей беседы как минимум неделю приходишь в себя...

Я предоставила ему возможность приходить в себя и спустилась на лифте в бренную юдоль. В кармане у меня оставалось всего восемьдесят семь злотых и двадцать грошей, не хватит до конца месяца даже на такси. Вопрос насчет куска хлеба отпадал сам собой, теперь не до еды. Сигаретами я запаслась, чаем тоже... Ну что ж, придется возвращаться на своих двоих.

Дома я устроилась с ногами на диване, обложившись подушками.

Вообще-то после всего, что случилось, речной милиции уже следовало выловить из Вислы мой труп, ведь никаких причин жить дальше у меня не имелось. Роман у него тянется.., полтора месяца.., женщина с не очень интеллигентным голосом... Да ну его, пусть тянется хоть до самой смерти! А я-то, подумать только, я-то, дуреха, еще надеялась...

Зазвонил телефон. Я нехотя потянулась за трубкой.

– Алло, Скорбут...

– Надоело, – убитым тоном протянула я. – Мне это уже осточертело...

– Всем осточертело. – гневно отрезал голос в трубке. – Удивляюсь, как они еще держатся. Изо дня в день, из ночи в ночь бесконечная конспирация, не знаешь, кто тебе враг, кто друг. Тут нужно адское терпение! Плюс эти проклятые гонки...

– Мне уже все равно...

– Не деморализуйте людей! Небось нам тяжелей приходится! В-3, скорей всего, завтра, в районе сто три. Надо будет еще сверить время...

Гонки в районе сто три? Да пускай, мне-то какая разница. Тут бы с собой разобраться, со своей идиотской выходкой – что со мной стряслось, приступ мазохизма, что ли? Как теперь жить? Господи, до чего же я не люблю быть несчастной, сил моих больше нет!

И я взбунтовалась. Не буду несчастной, и все тут! Хватит. Пора кончать со страданиями, глупыми трагедиями и гротескными страстями. С сегодняшнего дня ставлю на всякой лирике крест! Никаких надежд, никаких иллюзий, клин клином, и баста! Боже милостивый, немедленно ниспошли мне клин!

Тут я вспомнила тот свой “клин” и почувствовала, как меня захлестывает лютая ненависть к человеку, с которого все и началось, который не спас меня от сердечной травмы, да еще и сыграл надо мной злую шутку. И после всех своих злодеяний, оставив меня в дураках, дематериализовался – не иначе как убоявшись моей мести. О, лютая ненависть – вот что мне надо, вернейшее средство для поднятия духа!..

Я закурила сигарету и, силой благотворного чувства возвратясь к жизни, погрузилась в тягостные воспоминания...


* * *

Хоть и отброшенная за грань нищеты, я все-таки взяла такси, чтобы съездить на Волю в Народный совет. Не было ни времени, ни настроения связываться с коммунальным транспортом. В результате ночных бдений я приняла на вооружение подлую и низменную жизненную программу буду роковой и неотразимой, буду разбивать сердца кому ни попадя, в первую очередь некоторым взятым на заметку субъектам. У меня разбилось, вот и им поразбиваю вдребезги.

Я сидела рядом с таксистом, мысленно потирая в злорадстве руки. В голове у меня клубились замыслы один кровожадней другого. Мы еще повоюем!

У скрещения Свентокшиской с Новым Святом мелькнула на переходе долговязая мужская фигура. Темные волосы, знакомый силуэт... Шел он с женщиной, и я невольно подумала, что теперь-то уж присмотрюсь к дамочке, с которой некогда мы были вроде как соперницы. Я уставилась на нее – и глазам своим не поверила. Возраст, наряд, внешность – все наперекор, все не совпадало с моими ожиданиями. Как же так, этот человек, насколько мне известно, водится лишь с дамами из высших кругов, что это с ним, с кем он идет по улице?

Я перевела взгляд на спутника. Мы как раз поравнялись, и я разглядела его лицо. Господи, спаси и помилуй!..

Увиденное до того меня ошарашило, что парализовало все рефлексы. Я превратилась в соляной столп – даже шею не сумела повернуть, чтобы оглянуться вослед человеку, в существование которого уже перестала верить. На этот раз об ошибке не могло быть и речи. Это он, его лицо, оно мне навсегда врезалось в память – таким, каким я видела его в тот драматический вечер, в свете интимного полумрака! Нарочно не придумаешь – попался на глаза в самый подходящий момент. Надо сказать, способность изумляться, говорить и шевелиться вернулась ко мне лишь на Свентокшиской, после сложного поворота влево. Способность рассуждать запоздала еще больше, какое-то время я сидела в полном трансе, потом взвизгнула:

– Заворачивайте назад! – И тут же, вспомнив о безденежье, дала отбой:

– Нет, остановитесь!

А чего останавливаться, не мчаться же за ним на своих двоих...

– Нет, езжайте!

Что делать? Ехать наперерез?

– Сверните влево, в первую же улицу! Быстрей!

Опять не то, ничего это не даст, доеду до Варецкой, там есть полоса с обратным движением...

– Погодите, не сворачивайте!

– Вы бы, мадам, решили, чего вам нужно, – занервничал водитель, которому надоело тормозить, давать газ, переключать свет, подчиняясь моим прихотливым командам. – Вон уж и постовой на нас глазом стреляет.

Плохо дело, уйдет он от меня... Ну же, шевели мозгами!

Увы, отсутствие наличности шевелению мозгами явно не способствовало.

– А, езжайте, – махнула я рукой в бессильной ярости. – Чтоб мне провалиться...

– Куда?

– Как куда? На Волю...

С равным успехом можно было направить его в Китай или преисподнюю, конечная цель меня уже не интересовала. Теперь все мои помыслы занимал только этот человек. Как же так, значит, он жив, существует, ходит себе по земле как ни в чем не бывало! А я уже совсем разуверилась, бросила поиски! Ах ты, курицын сын!

Перед глазами молниеносно пронеслись все события, случившиеся с того момента, как я услышала по телефону чарующе красивый голос, и меня охватило дикое бешенство. Ненависть, еще вчера вспыхнувшая в моей душе, заполыхала неукротимым пламенем. Нет сомнений, он всему виной, и он мне еще ответит – и за глупую мою выходку в отеле “Варшава”, и за разбитое сердце. Втянул в идиотскую игру, постоянно оставляет в дураках, а я, как одурманенная, не могу выйти из навязанной мне роли? Знаю почему! Единственный выход – отыскать его, и я найду, пусть бы пришлось положить на это всю жизнь! Из-за него я запятнала свою честь, теперь вопрос стоит ребром: смыть позор местью – или умереть!

Я, конечно, понимала, что при виде этого человека мне сразу отказал здравый смысл, но взять себя в руки уже не могла. Кровь из носу, а отыщу. Предыдущий опыт подсказывал, что никакие разумные способы тут не срабатывают, ну что ж, вооружусь неразумными. Буду выспрашивать о нем каждого встречного, буду названивать чужим людям, всем подряд, по телефонному справочнику, кто-то ведь должен, черт подери, его знать! Заведу знакомство со всеми столичными таксистами, с билетерами в кинотеатрах, обойду всех участковых милиционеров!.. Под землей разыщу, не сейчас, так через год, через десять лет! А уж как найду, пусть тогда уповает на одного господа бога!

В Нарсовете на меня бросали странные взгляды, но мне было плевать. Мне уже на все было плевать. Возвращаясь на работу, я успела многое передумать. По всему получалось, что я попала в какой-то порочный круг. Не страдала бы я тогда от любви – не состоялось бы наше знакомство. Не протянись от этого знакомства цепочка диких событий, которые выбили меня из колеи, – я бы не сорвалась тогда в отеле. А если бы я так по-идиотски не сорвалась, то не впала бы в слепую ненависть, не вынашивала бы с такой одержимостью планы возмездия. А тут еще дернула нелегкая напороться на него в самый неподходящий момент, когда я прямо-таки исходила отчаянием и злостью. Налицо фатальная связь, а против рока не попрешь!

Вломившись к себе в бюро на точке кипения, я незамедлительно приступила к реализации своих кровожадных устремлений. Все остальное, равно как и служебные обязанности, отошло на задний план. Януш и Весе, оторвавшись от своих трудов, уставились на меня с нескрываемым изумлением. Вошел главный инженер лаборатории, о чем-то со мной заговорил и, не дождавшись ответной реакции, обменялся с коллегами ироническим взглядом, постучав пальцем по лбу. Главного инженера сменил начальник лаборатории, что-то спросил у глазеющего на меня Весе и тоже обернулся в мою сторону.

– Она что, с ума сошла? – спросил он с тревогой.

– Оставьте ее, – вступился Януш, с интересом наблюдавший за моими действиями. – Ничего, пройдет, у нее сегодня плохой день. С женщинами бывает...

А я сидела за телефонным столиком, набирала номер за номером, ругаясь последними словами, когда связь не срабатывала, и всем на проводе задавала один и тот же вопрос:

– Ежи? Слушай, может, ты знаешь или слышал об одном типе, приметы у него такие... Нет? Подумай как следует, припомни...

– Ирена? Слушай, может, ты знаешь, или слышала, или видела...

– Сташек? Слушай, может, ты видел человека с примечательной внешностью...

На одиннадцатом звонке Януш сломался:

– Нет, больше не выдержу, или она уймется, или я за себя не ручаюсь. Иоанна, тебе надо лечиться!

– Ищи! – рявкнула я ему. – Ищи этого субчика! Обзвони всех своих знакомых или дай мне их телефоны, сама обзвоню. А приставать ко мне не советую, я сейчас опасна для окружающих!

– Совсем дошла, – вздохнул Януш. – Погоди, ты меня заинтриговала. Как же так, стольких обзвонила – и никто не знает?

Он решительным жестом потеснил меня в сторону и сам засел за телефон.

– Лешек! Привет, слушай, ты случайно не знаешь одного субъекта...

Весе корчился на своем стуле в приступе смеха. Я дамокловым мечом висела над Янушем, подгоняя его и осыпая проклятиями, если он переходил на светский треп. Януш послушно закруглялся и набирал очередной номер. Так мы обзвонили бы весь город, если бы коммутатор к концу рабочего дня не отключился.

Вернувшись домой, я снова повисла на проводе. В десять вечера контингент знакомых, имеющих телефон и оказавшихся дома, был исчерпан. Трое из них знали бывшую мою жертву, но двух одинаковых не знал никто!

В одиннадцать я решила перейти на правительственные номера, включая Циранкевича. Как раз в тот момент, когда я раздумывала, который из государственных объектов взять под прицельный огонь, Совет Министров или Генштаб, зазвонил телефон.

– Алло...

– Это Скорбут...

Нет, я уж точно свихнусь. Не многовато ли на мою бедную голову? Я добросовестно пыталась переключиться с одной темы на другую, тем более что интерес к невольным моим собратьям-бандитам во мне не угас. Лихорадочно восстанавливая в памяти последние сведения, я искала глазами листок, на который заносила все рапорты по мере поступления. Листок куда-то черти подевали. Тяжело вздохнув, я решила довериться памяти.

– Да, слушаю...

– Район сто три в полной готовности. Время ездки – одиннадцать минут от городской черты. Быстрей не удается...

– Дорожные работы? – со знанием дела уточнила я.

– Да, на четырнадцатом километре. Срок еще не установлен.

– Минутку, – сказала я. – За сколько времени можно доехать от района сто к сто третьему?

– Без задержек?

– Да.

В трубке озадаченно молчали. Сердце у меня беспокойно забилось. Вдруг я сморозила какую-нибудь глупость?

– Дороги скверные. Средняя скорость не превысит сорока. В час можно уложиться.

– И то хорошо, – одобрила я, узнав, что требуется; теперь пусть себе отключается. Но он, вопреки ожиданиям, со вздохом разоткровенничался:

– Еще только В-3, а там последняя общая проверка – и на покой.

«Упаси боже, – подумала я. – Управятся с делишками – и поминай как звали. А я не успею с ними разобраться...»

Закончив разговор, я решила пока пренебречь правительственными структурами и бросилась к карте. По дороге смела на пол стакан и даже не убрала осколки, не до того.

За час... Сорок километров объездом от места, где проходят три состава. Одиннадцать минут от городской черты... Я достала циркуль, ухитрившись рассыпать прочие чертежные принадлежности. Призвав на помощь все свои познания в области транспортных коммуникаций, я произвела в жуткой спешке сложные математические расчеты. Через пятнадцать минут на карте вырисовался под моей рукой красный круг, – на который я взирала с глубоким удовлетворением. Вот он где, район сто три! Я так гордилась своим открытием, как будто покоренная тайна уже лежала у моих ног.

В приливе вдохновения я перебирала один вариант за другим. Все эти “клюмбоки” и “вейники” как бог свят означают проверку радиосвязи. По некой причине они проверяют ее именно так, отказавшись от солидных научных методов, но дальше сообразительность моя буксовала, поскольку причину эту я не знала, а в специфически научных методах не разбиралась. Ясно лишь, что речь идет о проверке. Зато их пристрастие к ночным часам в сочетании с помехами в виде поездов кое-что подсказывало. В принципе помех следует избегать при любых акустических испытаниях, а раз так, значит, речь идет о воздействии помех на работу аппаратуры?

Можно ли радиоаппаратуру использовать для других целей – кроме традиционных? И для каких именно? Если копнуть поглубже, то там все так сложно, что сам черт ногу сломит, – радиоволны, ультразвук и прочая китайская грамота. С помощью ультразвука можно стирать белье, что уж говорить о радиоволнах? Небось тоже горазды на многое...

В приливе еще большего вдохновения я здраво рассудила, что любой радиоинженер, доведись ему прочитать мои мысли и гениальные выводы, живот надорвал бы со смеху. Ладно, пускай надрывает, мне не жалко, лишь бы посоветовал что-нибудь путное, специалист сразу зрит в корень.

Посмотреть на часы мне даже в голову не пришло. С пылу с жару я набрала номер одного из приятелей.

– Как дела? – выпалила я и сразу перешла к сути. – Мне надо проконсультироваться с тобой по профессиональным делам.

– Твоим или моим?

– Твоим, разумеется. В своих я, смею надеяться, кое-что смыслю.

– Боюсь, ничего толкового ты от меня не услышишь. Я в такую пору не совсем в форме...

– Ты что, спал? – забеспокоилась я, только сейчас вспомнив о времени.

– Нет, просто минуту назад вернулся с работы. Чертовски, понимаешь, устал.

– Постараюсь сократить свой допрос до минимума. Скажи мне одно: для чего, помимо прямого назначения, можно использовать все ваше оборудование?

– Не понял. Какое оборудование?

– Ну то, у которого на одном конце микрофон, на другом – радио, а посередине масса всяких сложных штуковин.

– Как это – для чего?

– Для каких целей, кроме непосредственного назначения?

В трубке растерянно помолчали.

– Нельзя ли объяснить попроще, чего тебе надо? А то я не возьму в толк.

– Хорошо, объясню на примере. Если ты у меня спросишь, для чего можно использовать цементный раствор, я тебе отвечу так: можно заткнуть им кому-нибудь рот, можно нарезать его на тарелке ломтиками – на определенной стадии затвердевания, причем я даже знаю, через сколько часов такая стадия наступит. Я знаю очень много. И наверняка ты о своей радиоаппаратуре не меньше.

– Ах, вот в чем дело... Тогда, конечно, могу тебя просветить. Можно, например, скинуть ее кому-нибудь на голову, килограмма два в ней уж точно будет, можно натянуть всякие провода и сушить на них пеленки. Проводов там хватает.

– Что ты мелешь, опомнись! На головы можно бросать и горшки с цветами! Меня интересуют специфические возможности такой машинерии.

– Можешь по радио от души кому-нибудь насолить...

Наконец я не выдержала. Вопреки первоначальным намерениям рассказала о таинственных звонках – в общих словах и самый необходимый минимум. Афера и без того была непонятной, а в моем сокращении стала невразумительной до абсурда.

– ..что бы ты на моем месте им сказал?..

– Послал бы куда подальше, тем более в три часа ночи.

– Ты, конечно, послал бы. Прошу тебя, посоветуй, что им для затравки разговора подкинуть, чтобы и себя не выдать, и их разговорить...

– Хорошо, дам тебе безотказный совет. Неси всякую чушь. Например: игрек, игрек, пять. А дробь ноль двадцать.

– Не валяй дурака, говори серьезно...

– В такое-то время?

– Сейчас я смилуюсь и отпущу тебя спать, но сначала выдай мне совет.

– Точно отпустишь?

– Клянусь!

В трубке какое-то время раздумывали.

Сейчас или никогда, шестое чувство подсказало мне, что от усталости он стал податлив как воск и я вот-вот услышу от него то, что надо.

Я ждала в напряжении.

– Так вот, – отозвался он, сдаваясь. – Тут недавно брали во временное пользование мои усилители...

– Твои уникальные усилители? Те самые, каких нигде больше нет? Кто?!

– Ведомство, о котором по телефону не распространяются...

– То, что заказывало вам измерения?

– Родственное. Скажу тебе лишь одно: во всей Польше имеется один-единственный человек, который владеет интересующей тебя информацией.

Дальше можно было не говорить. Я уже и сама знала, какой человек мне нужен. И как я не сообразила в ту самую минуту, когда услышала идиотские, бессмысленные слова, каких в польском языке и в помине нет? Хотя какая разница, я знала этого человека настолько, чтобы не строить себе иллюзий: ничегошеньки он мне не скажет.

Положив трубку, я почувствовала, что вся вибрирую, как конь на старте.


* * *

Внутренний голос настоятельно советовал мне расписаться в книге приходов и уходов и немедленно улизнуть с работы. Пришлось ему подчиниться. В отчаянной решимости двинулась я к тому дому, по ступенькам которого безнаказанно разгуливал объект моих кровожадных поползновений. Изучив список жильцов, я обнаружила в нем трех разнофамильных Янушей, взошла на третий этаж и стала ревизовать квартиры. Не церемонясь и даже не удосужившись придумать правдоподобный повод для своих изысканий на местности, я бормотала ради приличия первое пришедшее в голову объяснение – о портнихе, адрес которой мне указали не правильно, после чего, бегло оглядев хозяина через порог, на продолжении визита не настаивала. Подозрительные мины меня не смущали. Прочесав таким манером весь дом снизу доверху и тупо постояв перед заколоченным чердаком, я вернулась несолоно хлебавши на работу. Результат оказался нулевой – ни положительный, ни отрицательный, – учитывая тот факт, что в нескольких квартирах мне не открыли.

Владевшая мною ярость мыслительному процессу не способствовала. Я сидела за столом и перебирала планы один глупее другого, к счастью все невыполнимые.

Зазвонил телефон, и Януш молча протянул мне трубку.

– Это ты? – нервно прокричала мне в ухо любимая подруга. – Слушай, он только что вошел в мужской туалет на Варецкой!

Сенсационная новость подействовала на меня как шпора на резвого скакуна. Я взвилась с места, порываясь к немедленным действиям.

– Давно вошел?

– Пять минут назад! Я все смотрела на часы и чуть от злости не лопнула, коммутатор не отвечал.

– Откуда ты звонишь?

– Верх сшит безобразно, – вдруг ни с того ни с сего заявила она мне в ответ, чем на какое-то мгновение совершенно меня деморализовала. Что это с ней, неужто сбрендила, нашла же время!

– Приди в себя, ну хоть ненадолго! Какой верх? Ты где?

– Да нет, переделать нельзя.

Сначала у меня пронеслось в голове, что ничего не остается, как устроиться на стреме у первого попавшегося на Варецкой туалета, потом – что какое-то божество, заведующее телефонами, ко мне немилостиво, а потом я наконец сообразила!

– Постой, я догадалась! Не можешь говорить?

– Вот-вот, шевели мозгами!

– Зачем? А, понятно, попробую угадать. Кто-то слушает?

– Верно. Так сказать, притча во языцех.

– Что?! Он?.. Тот самый, стоит рядом?!

– Ага.

– Силы небесные! Нет, я не переживу!.. В каком ты месте, черт тебя подери! Жди, я мигом. Туалет на Варецкой... Далеко ты не отошла, где там телефоны?.. Раз он слышит, будка отпадает, в магазине автоматов нету... В Институте международных дел?!

– Точно.

– А что он там делает?

– Ждет... Ждет, когда я принесу подкладку...

– Какую подкладку, не морочь голову! Чего он ждет? Или кого?

– Меня, из-за меня.

– Из-за тебя... Собирается звонить? Автомат в холле?

– Вот именно.

– Тогда слушай! Я бросаю трубку, а ты болтай дальше, неси всякий вздор, задержи его! Бегу!

Я выскочила из бюро в чем была и уже через десять минут столкнулась в дверях Института международных дел с Янкой.

– Ну? Где он?

– Ехала бы дольше! С тем же успехом можно на четвереньках добраться, задом наперед!

– Идиотка! Трудно было задержать?

– Как? Стать грудью в дверях и крикнуть:

"Только через мой труп!”?

– Как угодно! Подставить ногу, грохнуться в обморок! Иначе я не опознаю его личность до скончания века!

– И незачем, я и так уверена, что это он. Успокойся, не такая уж я тупица. Болтала-болтала, потом испугалась, что он потеряет терпение и уйдет, – у мужиков ведь от бабьего трепа быстро уши вянут. Дай, думаю, уступлю ему место и намотаю на ус, о чем он будет говорить...

– И о чем он говорил?

– Да ни о чем особенном. Спросил: “Ну и как?” Потом сказал: “Плохо дело”. Потом послушал и сказал: “Тогда жду известий” – и положил трубку.

Я смотрела на ужасно довольную собой Янку и боролась с желанием немедленно ее удушить. Вольно же столько лет не замечать, что вожусь с недоразвитой кретинкой!

– Преклоняюсь перед твоей мудростью, – ядовито процедила я. – Сенсационные, бесценные сведения! Курица безмозглая.

– Ничего ты не понимаешь, я гений! Подсмотрела, какие цифры он набирал, и только одну проглядела, остальные даже записаны. Вот номер...

В мгновение ока я отказалась от всех поклепов, возведенных мною на умнейшую, гениальную, любимую мою подругу. Я схватила клочок бумаги как величайшую драгоценность и уставилась в него, не веря своему счастью. Уж если и теперь не разыщу его, с таким-то подспорьем, значит, зря только, бездарь, небо копчу!

– Так все же семь или восемь? – возбужденно спросила я.

– Точно не скажу, может, и шесть. Ах, какой у него голос!

– Ты заметила? А что он делал дальше?

– Пошел на стоянку, сел в старый “форд” и укатил, перед самым твоим появлением. Картинно так развернулся...

– Номер не разглядела?

– Откуда? Слишком далеко. А бежать за ним побоялась, и без того он зверски косился, небось хотел меня растерзать.

– Ничего странного, ты ему кажешься подозрительной.

– Скорее недоразвитой. Еще бы, столько трепалась про свою обновку, такое разрисовала уродство, что, будь это правда, не надела бы ни за какие деньги. Куда теперь?

– Не знаю.

Продрогла я как собака. День выдался холодный, а я в спешке выскочила без пальто. Зубы уже отбивали дробь, мешая сосредоточиться. Впрочем, после такого успеха не грех и паузу сделать, разойтись по своим рабочим местам на заслуженный отдых.

И работа, и отдых оказались по возвращении несбыточной утопией. Сосредоточиться на проекте фундамента мне не удалось, рассудок изнемогал от избытка тайн и повелевал думать совсем о другом, причем на две темы сразу.


Вернувшись домой, я немедленно засела за телефон. По здравом рассуждении начала со справочного бюро, хотя сперва ухватилась было за телефонный справочник, наладясь проштудировать его от корки до корки. Видно, привычка уже брала свое.

Два из трех возможных телефонов были закрыты, что и следовало ожидать. Зато третий номер поверг меня в изумление. Третий принадлежал человеку, о котором я знала, что он доводится близким приятелем бывшей моей жертвы!

Я даже не успела озадачиться новым зигзагом событий, как позвонила Янка.

– Слушай, я со сна пропустила тогда твой рассказ мимо ушей, а теперь все думаю. Зачем нужны эти идиотские слова.., как, говоришь, они называются?

– Логатомы. Не морочь мне голову, я тут такую странную штуку открыла...

– Может, случайность? – неуверенно предположила Янка, выслушав отчет о моем открытии.

– Не слишком ли много случайностей? Отчего-то они вокруг меня прямо кишмя кишат. Чует мое сердце, неспроста...

Мы попытались перевести язык чутья на язык разума, но последнего у обеих оказалось маловато. После бесплодных усилий Янка вернулась к беспокоившей ее теме.

– Будь человеком, объясни на милость, почему они не пользуются нормальными словами?

– Потому что речь идет о проверке слышимости, ясно? Знакомые слова слушатель может не расслышать, а просто угадать, сам того не осознавая. Если тебе говорят “водопад”, ты так и так знаешь, что на конце “д”, а не “т”, а какое слово ты на самом деле услышала, установить невозможно. А если скажут “вейник”, фига два догадаешься. Как услышишь, так и запишешь...

– А если выговаривают невразумительно? Тогда вообще ничего не поймешь.

– Все предусмотрено, текст внятно зачитывается диктором с безупречной дикцией... Диктор с безупречной дикцией!.. Я буквально онемела. Великий боже! ЧТО это значит?! Я ведь знаю, могу поклясться, надо только собраться с мыслями... Приятель бывшей моей жертвы?..

Диктор с безупречной дикцией... В голове у меня все смешалось. Ясно одно: завеса с тайны вот-вот упадет. Меня водили за нос? Месть бывшей жертвы? Который из них звонил из института? Как бы все-таки свести концы с концами... Ну, соображай...

– Хватит болтать, – решительно заявила я, – и без тебя голова пухнет. Надо к делу переходить, не то совсем свихнусь.

Подруга вошла в мое положение и послушно отключилась. А я, скрежеща зубами, стала накручивать все три номера подряд, не задумываясь, что скажу, если на другом конце отзовутся.

Возобновляла попытки каждые четверть часа, пока в одном из антрактов ко мне не пробились.

– Скорбут, – сказал усталый голос. – В-3 действует. Кукурукуку дает импульсы.

– А как логатомы? – быстро подкинула я нужную тему. В последнее время я на этом деле собаку съела, добывала крупицы сведений, проявляя чудеса изворотливости.

– Почти сто процентов попадания на всех каналах. Можно приступать к программированию...

– На местности? – дерзнула я снова.

– Ну ясно. Срок еще не установлен, надо соблюсти все предосторожности. Отбой, конец связи.

Безобразие, какого черта они так быстро отключаются? Разберись попробуй в таких условиях, над чем они там колдуют. В рассеянности я упорно набирала молчавшие номера. И вдруг один отозвался.

В первую минуту я не сообразила, который из трех проявил признаки жизни. Назвала наугад фамилию приятеля моей жертвы.

– Да, слушаю вас.

– Не откажите в любезности, – вдохновенно выпалила я первое, что пришло на ум, – передайте, пожалуйста, сердечный мой привет вашему другу.

– А кто говорит?

– Шантажистка, – учтиво представилась я, не найдя другого способа коротко и четко отрекомендоваться.

– Простите? Не понял...

– Шантажистка, говорю...

– Погодите... Сейчас соображу... Вы имеете в виду историю, случившуюся пару недель назад? Я слышал о какой-то женщине, которая вела с моим другом телефонные баталии...

– Вот-вот, она самая.

– Вы его шантажировали? Чем?

– Честное слово, не имею понятия. Живу в ожидании обещанного возмездия, и правду сказать, неизвестность меня очень угнетает. Хотелось бы знать, мщение все еще актуально или уже отменено? Надеюсь что-нибудь услышать от вас.

– А почему от меня?!

– Ну как же! Ведь последний раз ваш друг общался со мной, так сказать, вашими устами!

– Почему моими устами?

– Вот уж не знаю. Спросите у него сами.

– Погодите, дайте сосредоточусь... Ни с кем он моими устами не общался! Ничего не понимаю!

– То есть как? – удивилась я, правда, больше из приличия, поскольку наш оригинальный разговор ни в какое сравнение не шел со всяческими другими превратностями, выпавшими на мою долю по телефону. – Ведь это вы мне звонили, предрекая леденящие кровь сюрпризы. Вот я и решила узнать, на какой стадии у вас акция возмездия.

– Что еще за возмездие? Уверяю вас, я краем уха слышал о скандале, но никогда вам не звонил и ничего о вас не знаю!

– Какая жалость, – вздохнула я, уже и сама убедившись, что голос этого человека мне незнаком. – Тогда, может, вы хоть скажете, кто вам звонил в первом часу? Ваш друг? Или человек, невероятно на него похожий?

– Во-первых, о звонке понятия не имею, только сейчас вернулся в Варшаву. Во-вторых, приятеля моего тоже не было, мы ездили вместе. А в-третьих, людей, невероятно на него похожих, я не знаю...

– Нет так нет, не стану вас больше беспокоить... Привет, смею надеяться, вы все-таки передадите?

– О чем речь, непременно!

– Примите мои извинения и прочая. Всего наилучшего.

– Взаимно, к вашим услугам...

Странный человек, предлагает свои услуги шантажистке. Значит, возмездия не предвидится. Ну а как же диктор с безукоризненной дикцией, с ним-то как разобраться?

Я накрутила следующий номер, один из закрытых. Слушая сигналы, лихорадочно соображала, что бы такое сказать для затравки разговора. Даже если я кем-нибудь назовусь и начну объясняться насчет ошибки с номером, он может отделаться враньем или просто бросить трубку – если продолжает свои конспиративные игры.

Гудки умолкли.

– Слушаю...

Я совершенно потерялась. Не успев ничего придумать, впопыхах заорала:

– Скорбут, Скорбут!

В трубке помолчали, потом мрачно пробубнили:

– Люмбаго, люмбаго...

У меня от неожиданности язык прилип к гортани. Только решила было продолжать в том же конспиративном духе, как вдруг услышала свой изумленный голос:

– Почему люмбаго?

– А почему скорбут <Цинга>? Меня, к вашему сведению, донимает люмбаго, с зубами, слава богу, все в порядке...

Я немного успокоилась и поняла, что нарвалась на невинного человека. Хорошо еще поняла вовремя... Вопросов больше не имелось, но врожденная вежливость не позволяла просто взять и бросить трубку.

– Тогда желаю вам здоровья, всяческих благ и удачи в делах. Простите за ошибку...

– Прощаю. И спасибо на добром слове...

Я отключилась. Остался еще третий телефон. Два предыдущих настолько меня исчерпали, что перед этим последним я решила взять тайм-аут. Налила себе чаю и закурила. Трудные мои раздумья прервал звонок.

– Алло, Скорбут! – прозвучал нервный, явно обеспокоенный голос. – Засветили С-1, это конец!

– Какой конец, почему конец? – разозлилась я. – Прямо сразу и конец!

– Один раз спасло чудо, верно? Значит, больше на чудо рассчитывать нечего!

Ну и дела, они там что, задействовали сверхъестественные силы?

– Какое еще чудо? При чем тут чудо?

– То, что удалось в феврале, было чудом, разве нет? Спасли буквально секунды. Если они успеют на этот раз прибегнуть к С-1, пиши пропало, доберутся до аппаратуры. Ладно, хватит болтать! – внезапно разозлился он. – Доложите шефу, срочно!

Я сидела с трубкой в руке как парализованная. Чудо в феврале, диктор с безупречной дикцией, мой номер телефона... Надо быть тупой чуркой, чтобы до сих пор не догадаться!

Великолепное, ни с чем не сравнимое состояние охотничьего азарта неудержимо охватывало меня. Сколько себя помню, я всегда была натурой азартной, а уж теперь и подавно никакая сила не удержит меня от опасной игры. Была не была, пойду на очередное безумство!

Через несколько минут, собрав все свое самообладание в кулак, я накрутила третий номер.

– Алло, – послышалось после первого же сигнала.

– Скорбут, – с отчаянной решимостью выпалила я.

– Скорбут... – ответили мне как бы по инерции, и внезапно, без всякого перехода, грянул гром:

– Черт подери! Что это значит, кто говорит?!

– Скорбут, – твердо стояла я на своем, ибо ничего другого от растерянности в голову не приходило. Не представляться же – Хмелевская, мол, беспокоит!

– Проклятие! Кто говорит?!! Откуда вам...

– Срочное сообщение: засветили С-1, – в полном самозабвении, махнув на все рукой, пошла я ва-банк, потому как внезапно узнала голос и едва не лишилась чувств.

На другом конце послышались отборные бессвязные ругательства, какой-то шум и приглушенные слова:

– ..установить номер...

Я молниеносно швырнула трубку на рычаг, как будто она меня укусила. Ишь чего захотели, фиг вам!

Не скоро смогла я оторвать остекленевший взгляд от гипнотизировавшего меня телефона. Подумать только, вот так штука! Значит, из-за не правдоподобного стечения обстоятельств я и впрямь оказалась в самом эпицентре грандиозной аферы, и втянул меня в нее этот человек! Тогда, в тот памятный вечер, ознаменовавший начало таинственной цепочки событий, он выболтал мой номер телефона... Надо быть последней идиоткой, безмозглой курицей, чтобы столько времени маяться и не вспомнить! Потому-то бандитская шайка и прицепилась к моему телефону.

А я, святая простота, еще имела глупость относиться к этой истории как к невинной забаве!

По какому-то капризу судьбы они допустили трагическую ошибку, благодаря чему очень мило скрасили мне жизнь. Скучать я уж точно не скучала, вот только не играю ли теперь с огнем? Не слишком ли много знаю? На детские шалости авантюра явно не смахивает...

Постепенно я более-менее привела мысли в порядок. Нет, я не была разочарована своим открытием, напротив, ликовала от восторга. Этот человек – преступник, в данный момент он уже знает, что я знаю, и попытается что-то предпринять. Прекрасно, зато он не знает, что именно я знаю. А ведь я могу обезвредить его в любую минуту, стоит только обратиться в милицию... Нет, я не стану обращаться в милицию! По крайней мере не сейчас, сначала самостоятельно разберусь, в чем суть преступления, а там уж держись, кровь за кровь! Подумать только, вообразил, что можно меня безнаказанно оставить с носом!..

Особой логики в моем решении не было, да что с меня взять? Переполнявшие меня чувства ничего общего не имели со здравым смыслом. Все оказалось свалено в кучу: слепая ненависть, страстная жажда мести, радость триумфа, глубокое удовлетворение от того, что не какая-то там ерунда вырвала его из моих, доброжелательных в целом, объятий, вдобавок еще и неподвластная рассудку благодарность за потрясающее приключение. Словом, несусветная мешанина!

Обрадованная тем, что две тайны оказались на деле одной общей, вдохновленная неясностями, которых еще, к счастью, на мою долю хватало, я положила себе всенепременно раскрыть антигосударственную деятельность своего бывшего таинственного воздыхателя. Придется поспешить, похоже на то, что последним своим звонком я учинила в стане врага серьезное замешательство.

Откинувшись на подушки, я стала анализировать ситуацию. Голова понемногу прояснялась. Сейчас, когда я уже раскрыта, выведать у них больше ничего не удастся...

Только я это подумала, зазвонил телефон. Я вцепилась в трубку, как стая волков в невинную лань.

– Слушаю!..

– Скорбут! Проверка программирования закончена. Действует безотказно, исполняет все команды!

– А какая конкретно программа? – спросила я, не успев сообразить, что это мне полагалось бы знать.

– Вся аппаратура X. Удалось блестяще, никто ничего не заподозрил.

Программирование аппаратуры означало подключение всего хозяйства, начиная с микрофона и кончая приемными устройствами. На таком уровне я еще разбиралась. Ну а дальше? Что за аппаратура?

– Какие команды вводились? – поинтересовалась я в приливе вдохновения.

– Главным образом по управлению аварийными системами. Испытания В со сменой векторов придется отложить, о них знают. И вообще чересчур много знают, черт бы их побрал. Они сориентированы на завтра, надо переждать. Все, кончаю.

И отключился, не дав мне слова сказать. Я снова была обречена на собственные домыслы.

Дойдя кое до чего своим умом, я решила, что уже почти знаю, в чем тут соль. У моих бандитов имеется определенная цель, а именно: дистанционное воздействие на устройства, которые настроены на исполнение определенных команд. Так можно отключать аварийные системы, изменять направление объекта, движущегося в пространстве – например, на открытой местности. Если они сумеют выключать, а значит, и включать аварийные системы, то сумеют проделывать то же самое и с чем-нибудь другим – скажем, включать магнитофон, записывающий секретные переговоры... А аварийную систему обезвредят, чтобы выкрасть тайные документы...

У меня прямо мороз по коже пошел. Это даже не бандиты, это шпионская шайка! А их шефа я имею удовольствие знать лично... Ах ты, курицын сын! Законопослушный гражданин ПНР!!!

Пусть придется встать на голову, перевернуть вверх тормашками весь город, да что там – весь свет, но до подноготной этого человека я докопаюсь, а потом преподнесу ее на блюдечке государственным властям!..

Из самых солидных персон можно без труда вытащить любую информацию, надо только задавать им вопросы поглупее. Для задавания глупых вопросов я была прямо-таки создана. Вооруженная столь неотразимым оружием, я смело двинулась в бой.

Сначала я прицепилась к военному отставнику, правда, он никогда не имел особых дел с контрразведкой и потому в моих проблемах разбирался плохо.

Напоров всякой чуши на тему военных учений, я любознательно поинтересовалась:

– А чего в армии нельзя уладить по телефону, радио и прочим таким каналам?

– Чего точно нельзя, так это застрелить собеседника...

– Всего-то? И ничего больше? А что может случиться в службе контрразведки такого ужасного, из ряда вон, что грозило бы моментальной катастрофой?

– Повальная эпидемия аппендицита.

– Ну, это чепуха. Я говорю о какой-то чудовищной накладке.

– Можно забыть об условленной встрече, о сообщении насчет побега из Польши шпиона с секретными документами...

– Пустяки.

– Вам и это пустяки?

– Желательно что-нибудь совсем уж кошмарное. Самое неслыханное упущение, какое только можно вообразить, с общегосударственными последствиями.

Военный отставник глубоко задумался.

– Пожалуй, самое страшное – это проворонить смену шифра.

– А как о ней сообщают?

– Уж наверное не по телефону.

– Тогда как?

– Непосредственно. Вынимают из сейфа конверт под особым номером.

– И какая тут может быть накладка?

– Можно забыть ключи от сейфа и получить в это время экстренную депешу с новой шифровкой...

– И что тогда случится?

– Все, что угодно. Вплоть до общегосударственной катастрофы...

Вытащив из отставника версии еще нескольких катаклизмов, я оставила его в покое в состоянии полного умственного истощения. Далее, задействовав довольно сложную комбинационную цепочку, ухитрилась случайно встретить на улице знакомого, о котором мне было известно, что служит он в одном ведомстве, а для видимости числится по другому. Когда-то я провела по его заказу небольшую инвентаризацию, в силу чего ему пришлось рассекретиться. Со второй своей жертвой я завязала диспут о стереофонических динамиках, с пеной у рта настаивая на очевидных глупостях. Несчастный, потеряв всяческое самообладание, поделился со мной ценнейшей информацией.

Теперь я была уже на его процентов уверена, что банда “Скорбут” веников не вяжет. Я знала, чем и каким образом они собираются управлять, что и как включать, знала, для чего испытания проводятся именно в том, а не в другом районе и для чего аппаратура проверяется с помощью логатомов. Хоть и туманное, но представление имела. Наверняка с грехом пополам разобралась бы и в аппаратуре, вкупе с пресловутыми усовершенствованиями, но для этого требовалось разобраться и во всяких там электроакустических фидригалах, что было уже за пределами моих возможностей. Пробел в познаниях ничуть меня не смущал, оно и к лучшему, незачем засорять себе мозги. Какая разница, экспериментируют ли они со сложнейшими приборами, или открытие состоит в том, чтобы втыкать провод в картошку? Я знаю суть дела, теперь главное – добраться до действующих лиц.

Вечером, вернувшись домой пораньше, я устроилась на диване, нацелясь на телефон кровожадным, полным злорадства взглядом. Позвонить, что ли? Доложить, что проверку канала В придется перенести? Чем дольше их эксперименты затянутся, тем лучше, задержка мне только на руку. Да и очень уж хочется довести его неприятным известием до белого каления.

Как и следовало ожидать, я наконец поддалась соблазну. С замирающим сердцем набрала номер.

– Слушаю, – отозвался голос, от которого у меня все внутри перевернулось. На какой-то миг охватило глубокое, бездонное сожаление, что он оказался врагом и бандитом...

– Скорбут, – со всей твердостью сказала я и, не дожидаясь последствий, деловито продолжала:

– Очень мило, что Х действует исправно, я рада... Но советую воздержаться от испытаний линии В: к ним проявляют интерес нежелательные лица. Дистанционное управление объектом – это ведь не фунт изюму, жаль будет, если обнаружат, верно? Отключаюсь, конец связи. – И я молниеносно бросила трубку.

А дальше сидела и ждала в жутком напряжении. Ощущение было как у ядовитой змеи, по собственной глупой злобе внедрившейся в муравейник. Что-то будет? Узнать бы, где они обосновались... Как все-таки его зовут? Какая у него официальная личина? Насколько велик шанс, что мне захотят навеки укоротить язык? По телефону не укоротят, кто-то должен будет объявиться – конечно же тот, кто знает меня по наружности. Возможно, я окажусь жертвой собственного нелепого сумасбродства, ну и плевать! Всю жизнь чудила и буду чудить!..

Звонок грянул через четверть часа. Я приканчивала третью сигарету, сидя все в той же позе и гипнотизируя аппарат воспаленным взглядом. Трубку я подняла с таким чувством, будто сорвалась и лечу вниз головой в черную гибельную трясину...

– Слушаю...

– Добрый вечер...

Невероятным усилием воли я взяла себя в руки.

– Кто говорит? – сухо спросила я, хотя ни малейших сомнений на сей счет не испытала.

– Не узнаешь старых знакомых?

– Трудно узнавать знакомых, которые мне никогда не представлялись, – вырвалось у меня. “Думай, что говоришь, идиотка, – разозлилась я. – Надо было сказать, что знать его не знаешь”.

В трубке послышался вздох.

– А я собирался тебя просить.., нет, Христом-богом умолять, чтобы ты успокоилась...

– То есть? Я вроде бы не нервничаю, – сказала я в полном противоречии с истиной, потому как нервничала до потери сознания.

– Какая жалость, что ты не понимаешь, о чем речь... Бесконечно тебе благодарен за те два сообщения, но, откровенно говоря, ты вносишь жуткую неразбериху. Тебе, наверно, кажется, что ты все знаешь, а зря, поверь, ты не знаешь ничего. Настоятельно тебя прошу, воздержись от самодеятельности...

– Минутку, – прервала я его, постепенно приходя в чувство. – Прежде всего имею полное право усомниться, что ты – это ты. Хотелось бы доказательств.

– Я тебе когда-то обещал все объяснить. Помнишь? Однажды вечером дал слово чести, что объясню, как только смогу. А я человек слова, даже если обещаю сгоряча. Мне самому не терпится сдержать обещанное, да все мешают непредвиденные обстоятельства.

Никто, кроме него, не знал о нашем разговоре в тот драматический вечер. Доказательство я получила...

– Да-да, припоминаю, – столь же любезно, сколь и холодно протянула я. – Но тогда и ты должен помнить чистосердечное мое признание, сделанное однажды вечером. Забыл? Я дала себе зарок расконспирировать тебя...

– Отчего же, помню. Откровенно говоря, я тебя недооценил. И в мыслях не держал, что ты способна на такие безумства.

– А я ведь честно предупреждала, что безумства – мой хлеб насущный.

– Не будем отвлекаться. Смею я все-таки надеяться хоть на чуточку твоего терпения и рассудительности? Боюсь, твоя самодеятельность чревата для меня крупными неприятностями. А я со своей стороны подтверждаю данное обещание.

Так я и поверила, держи карман шире! Слушая его, я лихорадочно соображала, как бы извлечь из нашего разговора побольше пользы. На любой мой вопрос последует, конечно, вранье, ну а вдруг что-нибудь да сболтнет? Главное, побольше дипломатии...

– Хорошо, запасусь ангельским терпением. Только позволь задать несколько вопросов. Несущественных, но уж больно они меня мучают...

– Слушаю...

Блестящий дипломатический талант подсказал мне только один вопрос, из самых существенных:

– Как тебя все-таки зовут?!!

– Ты же знаешь. Сама угадала...

– Зачем ты напустил на меня того невинного человека?! Нарочно?

– Ну, это долгая история, оставим на потом. Мне пора. Еще раз прошу, ничего не предпринимай, оставь свои сведения при себе. Не то нам с тобой обоим несдобровать.

С тем же успехом он мог бы меня попросить, чтобы я не дышала.

– Надеюсь, меня неприятности минуют, – ответила я, возвращаясь к ледяной любезности. – Что касается объяснений, разумеется, могу подождать. Столько ждала, что еще несколько лет не имеет значения...

– Очень бы не хотелось прибегать к решительным мерам, – сказал он со вздохом. – Пожалуйста, уволь меня от этого.

– Угрожаешь?

– Избави бог! И в мыслях не было. Твоя реакция на угрозы у кого угодно охоту отобьет. Понимай как нижайшую просьбу...

Ах как трогательно, прямо так я тебе и расчувствовалась! По второму разу этот номер со мной не пройдет, уже ученая. Но голос.., наградил же господь человека таким голосом...

Телефон молчал. Молчал день, другой, третий... Никаких донесений, как ножом отрезало. Звонили знакомые по разным, интересующим меня как прошлогодний снег поводам, а я всякий раз вздрагивала и совсем извелась. Для меня телефон молчал.

Заветный номер не отвечал, хотя я и набирала его когда ни попадя, днем и ночью. Никто на меня не покушался, никакие подозрительные личности вокруг дома не шастали. Не иначе меня дерзнули задвинуть на обочину.

На второй день, вечером, позвонила Янка.

– Какие новости? – спросила она, сгорая от любопытства.

Я коротко и деловито доложила обстановку.

– Больше не звонил?

– Нет. Я скоро лопну от злости. Отмахнулся от меня как от мухи, чучело секретное.

– Думаешь, еще объявится?

– Кто знает. Если не объявится, дам извещение в газету, что джентльмен такой-то наружности, с таким-то именем не сдержал слова чести.

– И диктор Польского Радио подаст на тебя в суд. Почему бы тебе не обратиться в милицию?

– А что я им скажу? Так, мол, и так, по моему глубокому убеждению, неизвестные мне лица незаконно экспериментируют с электроакустической аппаратурой? Любопытная, скажу я им дальше, подробность: известное вам ведомство интересовалось сверхновыми усилителями и даже изымало их во временное пользование... Хочешь, чтобы я подставила порядочных людей, раскрывших мне служебные тайны, да еще обвинила государственные органы в антигосударственной деятельности? Спасибочки за совет. Какие, спрашивается, у меня основания? Дескать, чутье подсказывает? Чихала милиция на мое чутье, а больше мне сослаться не на что, все мои сведения из нелегальных источников. Меня же первую и упекут – как врага родины.

– Как же быть?

– Ума не приложу. Подожду, пока не осенит.

– Ну-ну, жди. Как осенит, позвони.

Ждать-то я ждала, но не сложа руки. Закидывала удочку направо и налево и вытаскивала самый разный улов. Знакомый из городской телефонной службы на вопрос об интересующем меня закрытом номере ударился в панику и наотрез отказался раскрывать профессиональную тайну. Звукооператоры из технических служб Польского Радио, к которым я попыталась приставать с вопросами о некоторых специфических аспектах их деятельности, дружно и с нескрываемой антипатией отвергли мои домогания. Я взяла напрокат в “Мотосбыте” машину и отправилась на полигон, то бишь в район сто три. Осмотрела там пашню, свежую зелень и молодой перелесок, а потом, застряв в грязи и минут пятнадцать пробуксовав, вынуждена была месить окрестные хляби, разыскивая и втыкая под колеса всякие палки, после чего, на последнем издыхании и несолоно хлебавши, вернулась домой. Багаж моих познаний активно пополнялся, но только не на интересующую меня тему. Чего только в этом багаже не было: всяческие открытия и усовершенствования, программирование разнообразнейших систем, шпионаж... И никаких сведений о человеке, на котором были теперь сосредоточены все мои помыслы.

Терпение мое лопнуло. Доведенная до крайности, я закинула удочку в совсем уж неположенное место. О возможных крупномасштабных последствиях я не подумала, а если б и подумала, то не образумилась бы, потому как разум потеряла окончательно.

Вечером третьего дня трубка сама по себе прилипла к моему уху, а телефонный диск сам по себе завертелся под рукой, накручивая номер, по которому я не звонила уже много лет и который мне давно полагалось позабыть.

– Слушаю...

Никаких шансов вытянуть что-нибудь из этого человека не имелось, легче было разговорить могилу. Зато я точно знала, что нет в интересующей меня области такого изобретения или усовершенствования, к которому он не приложил бы руку. Единственный в Польше специалист по определенному узкому профилю, первый среди спецов мирового класса. И последний, кого можно было заподозрить в незаконной деятельности.

– Добрый вечер, – сухо сказала я и, избегая пауз, продолжала:

– Интересно, даешь ли ты себе отчет, кому служит твоя гениальная инженерная мысль?

– О чем речь? Будь добра, выражайся пояснее, вникать в твои художественные метафоры у меня нет времени.

– Речь об экспериментах, связанных с дистанционным управлением различными системами. В частности, голосом. Извини, что изъясняюсь нормальным языком, а не вашей научной тарабарщиной. Так вот, насколько мне известно, электроакустический канал Х служит для включения и выключения неподвижных объектов, канал В – для управления подвижными объектами, а канал А...

– Что такое?! Откуда ты взяла...

– Импульсы зависят от выговаривания слов с набором соответствующих гласных, правильно? “Е” в “брекекекс” воздействует одним образом, “у” в “кукурукуку” – другим... Я ожидала от вас еще и “растабары”, учитывая обилие “а”, но вы меня разочаровали...

– Прекрати! – резко оборвал меня человек на другом конце провода. – Сейчас же замолчи!

– И не подумаю, – возмутилась я. – Прими к сведению, что этот твой тон на меня больше не действует.

– Помнится, ты и прежде была сумасбродкой, но не до такой же степени! Совсем свихнулась. Чего тебе надо?

– Мне надо знать кое-что на эту тему. Я имею основания подозревать, что твои разработки попали в нехорошие руки. Надеюсь получить у тебя консультацию.

– Не надейся!

– Что же, тогда не обессудь, растрезвоню гложущую меня тайну повсюду – все, о чем знаю, а знаю я, уж поверь, немало. Выкричусь на весь белый свет, где придется – в кино, в набитом трамвае, на каждом перекрестке!

– Да тебя тут же изолируют, не успеешь и рта раскрыть!..

– Возможно, но тогда я непременно сошлюсь на тебя, как на источник информации. И пускай докажут, что я вру...

"А ведь и впрямь шантажистка, да еще опасная для общества”, – подивилась я себе в наступившей паузе. В трубке молчали – видно, мой разъяренный собеседник боролся с удушьем. Не дошло бы до апоплексического удара...

– Ну ладно, – покладисто уступила я. Буду молчать как рыба, только намекни хотя бы, кто твоим детищем сейчас пользуется. Я ведь не с кондачка болтаю, поверь, идет какая-то серьезная возня...

– Хорошо, – неожиданно согласился он – Но это не телефонный разговор. Давай условимся на завтра, попробую выкроить время.

– Фиг тебе, – непреклонно отрезала я. Завтра ты меня захлопнешь в капкан. Если встречаться, то сегодня.

Он ответил не сразу, видимо, взвешивая ситуацию.

– Договорились. Где увидимся?

– На лавочке в парке Дрешера, у троллейбусной остановки. Через десять минут. – Я ехидно усмехнулась. – Если тебя через десять минут не будет, ухожу, не дожидаясь, и разворачиваю рекламную кампанию...

Все с той же ехидной усмешечкой я положила трубку рядом с аппаратом, заблокировав ему связь с внешним миром. За это время он не успеет ни позвонить из автомата, ни куда-нибудь заехать, на десять минут мне гарантирована безопасность.

Я не отдавала себе отчета в пагубности своего поведения. В том состоянии одержимости, которое мной овладело, для меня уже не было ничего невозможного. Каких только глупостей не натворишь ради блага отечества!

Встретившись со мной в парке Дрешера, мой конфидент даже не нашел в себе сил поздороваться... Оглядев меня с невыразимым отвращением, закурил и сказал:

– Блокада тебе не поможет. Я тебя и завтра из-под земли достану.

– Если сохранишь хоть каплю здравого смысла, завтра мне скажешь спасибо. Вот послушай... Только для начала учти: я знаю, какое ведомство опекало на первых порах операцию, знаю, в чем она заключалась, где проводились эксперименты, и со всей ответственностью заявляю: мое дело сторона. Меня интересует другое: в чьи руки это попало и кто этим манипулирует незаконно.

– Ничего тут незаконного нет, все в руках божиих, то есть того самого ведомства. С чего тебе втемяшился такой бред?

Колебалась я недолго. Ничего не оставалось, как рассказать ему правду. Почти всю.

– Каким образом, черт подери, они вышли на твой телефон?!

– Не знаю, – твердо сказала я. – Меня это не интересует.

Теперь он помолчал в нерешительности.

– Произошла какая-то чудовищная накладка. Слушай же...

И я стала слушать. Все, о чем он рассказывал, ничего мне не объясняло. Операция “Скорбут” абсолютно законна? Осуществляется государственными службами, уполномоченными на то людьми, а вовсе не бандитской шайкой?

– Какого же беса они так законспирировались? – не сдавалась я в полном отчаянии.

– Чего тут непонятного? По-твоему, глубоко засекреченные испытания, проходящие по ведомству военной разведки, надо выставлять на всеобщее обозрение?

– Все равно концы с концами не сходятся. Послушал бы ты, что они говорили! Таились, нервничали, что кто-то их обнаружит, раскроет... Кто?! Зачем?

– А тебе прямо позарез надо знать? – помолчав, хмуро буркнул мой собеседник.

– Надо. Мне все это крайне подозрительно. Он снова помолчал, дымя сигаретой и явно борясь с сомнениями. Собственно, до сих пор он мне не сказал ничего такого, чего я и сама не знала. Но сейчас, чуяло мое сердце, сейчас он откроет мне нечто такое, отчего у меня волосы встанут дыбом.

– Ладно. Все равно ты уже знаешь больше, чем следовало бы, хуже не будет. Слушай же...

Я слушала с замиранием сердца и неприятной тяжестью на душе. Все детали головоломки идеально укладывались одна к одной. В лоне почтеннейшего правоохранительного ведомства завелся, образно говоря, микроб предательства. Среди высокопоставленных лиц, наделенных неограниченным государственным доверием, нашелся ренегат, сотрудничавший с иностранной разведкой, который покушался выкрасть изобретение. При нем существовала неуловимая агентурная сеть, действовавшая на пагубу народной нашей республике. От этой вражьей силы и пришлось таиться...

Ренегат на высоком посту...

– Почему же их всех не пересажали, почему цацкались, доводя меня до нервного расстройства? – с горечью спросила я.

– Потому что не было стопроцентной уверенности насчет личности предателя, да и на агентуру следовало выйти. Риск был, конечно, велик, пришлось обставлять испытания так, чтобы не допустить утечки информации и в то же время не вспугнуть их проволочками и чрезмерными предосторожностями. Но другого способа разрешить ситуацию не предвиделось. Подозреваемый, как я понимаю, имел такой высокий статус, что требовалось стопроцентное попадание; случись какая накладка, заварился бы жуткий скандал. Ну и все труды контрразведки пошли бы насмарку...

– И кем же этот ренегат оказался?

– Понятия не имею. Думаю, посвящены в это человека два-три.

– Как же ты можешь не знать, если участвовал в испытаниях? От кого конкретно вы таились?

– Ото всех. В курс дела ввели только нескольких верных людей, остальных держали под подозрением. Да я непосредственно в акции почти не участвовал, сдал свои разработки на первой стадии, а дальше уже весь воз тянул другой.

Я молчала, пытаясь справиться с сумятицей в душе, а больше всего с мучительным огорчением. Выходит, я до последнего питала какую-то надежду? Ведь ясно было, что это преступник...

– Получается, ты была не так уж далека от истины, – признал он с кислой миной. – Представляешь себе хотя бы, что тебе может грозить за разглашение такой информации?

– Представляю. А чем я для них была? Базой данных?

– Чем-то в этом роде. Существовал один телефон, по которому следовало передавать всякие сведения. Каким чудом телефон оказался твоим, не понимаю.

Зато я понимала, а толку-то.

– Кто в вашей потехе участвовал? – спросила я без малейшей надежды. – Назови все фамилии, какие знаешь. Чего уж скрывать, мне и так почти все известно. Хуже, сам говоришь, не будет.

– Фамилий не знаю, мне мало кто представлялся. Знаком всего с несколькими. С теми, кто вел со мной официальные переговоры, с двумя сотрудниками по начальной разработке и со своим преемником, к которому перешли все дела. Толковый мужик, с головой...

Названные им фамилии мне ничего не сказали. К преемнику, раз он был в его вкусе, я сразу почувствовала антипатию... Да и вообще мне вдруг все опротивело.

– Ну так как, собирать мне завтра вещички в кутузку?

– Не болтай ерунды. Ты бы из меня сегодня ни слова не вытянула, не знай я твоих талантов. А окажись ты в чем-то замешана, будь спокойна, домой бы не вернулась. Но ты говорила правду, настолько я тебя тоже изучил.

Я со своей стороны изучила его не хуже, пощады от него не жди, при малейшем подозрении упрятал бы в каземат, не моргнув глазом.

– Провожать тебя, думаю, нет нужды? Ты у нас ведь не пропадешь, справишься с любой ситуацией. А у меня по горло работы.

– Очень тебе благодарна, конечно, сама доберусь. Извини за беспокойство...

В полвторого позвонил телефон. Я молниеносно проснулась и схватила трубку.

– Алло...

– Четыре сорок девять восемьдесят один?

– Точно...

– Кто говорит?

О, я этого терпеть не могу!

– Королева Изабелла Испанская, – с достоинством представилась я.

– А-а-а, простите, ошибка... – неуверенно промямлили в трубку.

Через пару минут опять звонок.

– Четыре сорок девять восемьдесят один?

– Да...

– Пани Иоанна Хмелевская?

– К вашим услугам.

– Благодарю.

И дали отбой. Как прикажете понимать? Благодарит за то, что меня так зовут, или за то, что подняла трубку? Кто бы это мог быть? Голос вроде незнакомый...

Не понравился мне странный звонок. Я встала, налила себе чаю, закурила и задумалась. Не он ли – страшный, смертельный мой враг? Теперь уже смело можно отнести его к врагам.

Проведал, что я имела разговор на опасную тему, и решил убить?

Можно его понять, когда он столь настоятельно просил меня угомониться. Понятно также, почему он так заботливо лелеял свое инкогнито. Государственный муж!.. Сознательный гражданин ПНР!.. Ну почему судьба сыграла со мной такую шутку? Хорош “клин”! Пропади все пропадом!

Я сидела в кресле у раскрытого окна, дрожа от холода и проклиная свою долю, когда вдруг снова зазвонил телефон.

– Пани Иоанна, это вы? – таинственным шепотом спросил мой знакомый из городской телефонной сети.

– Я, а что стряслось? – почему-то тоже шепотом поинтересовалась я.

– Не взыщите за поздний звонок, но потом я бы не смог, в шесть утра у меня кончается дежурство. Ваш номер поставлен на прослушивание...

. – Когда? – быстро спросила я.

– С часу. Все разговоры будут записываться. Я на минутку отключил, но сейчас опять подключаю. Господи, пронеси!.. Поостерегитесь, спокойной ночи.

– Всего хорошего, спасибо, – с горячей признательностью прошептала я.

Ну как в таких условиях уснуть? Кажется, мне удалось привести в движение всю монументальную машинерию! Высшее мое жизненное достижение, мой звездный час! Езус-Мария, чем все это кончится?

Особой робостью я не отличалась, но на сей раз струхнула. С бьющимся сердцем поскорей забралась в постель, здраво рассудив, что перед лицом грядущих событий надо быть в наилучшей форме. На всякий случай только закрепила дверной засов, пустив в ход палку от половой щетки. Раз в жизни решила проявить осторожность.

До утра ничего не случилось, а утром я пошла на работу. Томясь в предвкушении катаклизмов, я уже начала было ощущать разочарование, как вдруг меня подозвали к телефону.

– Пани Иоанна Хмелевская? – спросил незнакомый голос.

– Да, слушаю...

– У меня к вам просьба. Не могли бы вы ненадолго отлучиться в холл на вашем этаже? Не привлекая внимания...

– А кто говорит? – спросила я, не надеясь на ответ.

– Вы меня не знаете. Я по поводу вашего разговора в парке Дрешера.

– Хорошо, отлучаюсь...

Кто это? Бандиты или наоборот? На душе было так скверно, что я обреченно махнула рукой: один черт... Подумала, не взять ли с собой какое-нибудь орудие для защиты, хотя бы большой циркуль, но циркуль куда-то запропастился. Ладно, двум смертям не бывать... С этой мыслью я и вышла в холл.

Навстречу мне поднялся незнакомый, симпатичного вида мужчина и сказал:

– Вы, конечно, догадываетесь, о чем идет речь? Пришло время поговорить. Вы сможете сейчас уйти с работы?

"А если не смогу?” – подумала я и спросила:

– Позвольте узнать, от чьего имени приглашение?

Мужчина вынул и молча показал удостоверение. Я молча же кивнула, вернулась к себе, собрала вещички и на пороге обернулась. Трое моих коллег как ни в чем не бывало трудились за своими досками. Я обвела их тоскливым взглядом и попросила:

– Бросьте на меня прощальный взгляд, господа...

Все трое как по команде вскинули головы и выжидательно на меня уставились.

– Ну? В чем дело? – буркнул Януш.

– Чего-нибудь новенькое задумали? – загорелся Витольд.

Весе ничего не спросил, только жадно пожирал меня глазами.

– Вам выпала честь видеть меня в последний раз, – жалобно протянула я. – Если что, не забудьте: курю я “Пяст”, от лука у меня изжога. Лучше лимоны... Будьте счастливы, всяческих вам жизненных благ и успехов!

Я вышла не оборачиваясь, но могу поклясться, что хоть один из троих да покрутил пальцем у виска...

В кабинете, куда меня препроводили, я увидела еще одного симпатичного, жаждущего общения мужчину, который без долгих церемоний потребовал от меня исчерпывающих объяснений...


Я умолкла и уныло уставилась на сидевшего за письменным столом человека. А тот не спешил оборвать затянувшуюся паузу – глубоко задумавшись, смотрел куда-то вдаль. Потом очнулся и перевел взгляд на меня.

– Это все?

– Все, как на духу. Могу, конечно, и подробней, но тогда уже про то, что я вкушала в эти дни на завтрак, обед и ужин, сколько раз у меня спускались на чулках петли, каких марок были машины у леваков, которые подбрасывали меня на работу, ну и о других, столь же существенных подробностях. Но это ведь не по вашей части?

– Нет, – согласился мужчина с еле заметной усмешкой. – Не по моей. Вы все очень толково рассказали, хотелось бы только еще раз услышать фамилии, которые вы упоминали.

– И не надейтесь, – решительно отрезала я. – Ни одной фамилии не называла и не назову, люди поделились со мной кое-какими сведениями по простоте душевной, а то и просто обмолвились. Мучайте хоть средневековыми пытками, ни одного имени вам не вырвать! Лучше сгнию в казематах!

– Поймите меня правильно. Вашим информаторам ничего не грозит, но должны же мы проверить их связи, знакомства, должны знать род их занятий, поведение, наконец образ мыслей...

– Фиг вам, извините за выражение. С маслом. Хватит того, что я сама знаю и этих людей, и образ их мыслей, вполне, скажу я вам, лояльный. Не затрудняйте себя, ничего не выйдет.

Мужчина посмотрел на меня со странным выражением лица.

– И вы никогда не ошибаетесь в лояльности ваших знакомых?

– Ник... – заикнулась было я и осеклась. Попал, что называется, в самую больную точку!

– Вот видите! Чужая душа потемки, да и знакомая, бывает, тоже. Подумайте, сколь трагическими последствиями может обернуться неоправданное доверие.

– Это точно, – желчно подтвердила я. – Особенно опасно доверяться мне.

Мой визави посерьезнел.

– Даю вам слово чести, что никто из этих людей не ощутит на себе даже тени подозрения – если, конечно, он не причастен к антигосударственной деятельности. Меня интересует только это. Больше ничего – ни разглашение служебных тайн, ни проявленное легкомыслие, мы занимаемся исключительно известной вам аферой.

Я заколебалась. Звучит убедительно, да и как не верить слову чести? Видно, пагубная наивность – мой всегдашний удел.

– Хорошо, – уныло согласилась я. – Договорились. Ваше счастье, что мой таинственный незнакомец так подло водил меня со своей лояльностью за нос, а то бы я молчала как могила, уж будьте покойны.

С тяжелым сердцем я продекламировала ему целые фрагменты из телефонного справочника, а потом спросила:

– Вам это что-нибудь говорит?

– Гм... Полагаю, вам уже не терпится домой. Можете быть свободны.

– Да вы что! Святая простота! Думаете, я уйду отсюда, не получив никаких объяснений? Не дождетесь, разве что ногами вперед!

– Позвольте, каких объяснений вы от меня ждете? – спросил он, уже откровенно ухмыляясь.

– Мне надо знать все об этом человеке! Кто он, как зовут, где живет, мало того, я хочу его видеть!

– Вы требуете от меня невозможного. С аферой еще не покончено, главный герой на свободе, и разглашать его имя мы не вправе. Тем более вам, сами же признаетесь, что человек вы непредсказуемый. Допустим, я его назову, можете вы поручиться, что не допустите опрометчивых действий?

Я задумалась. Нет, поручиться я не могла. Поручиться наоборот – это пожалуйста, какой-нибудь финт выкинется непроизвольно, сам собой.

– Единственное, что в моей власти, так это назвать участников из числа верных людей, трудившихся во благо родной державы. Включая и главного спеца. Да вы их фамилии уже слышали.

– Кое-какие... Зачем мне их фамилии?

– Очень симпатичные люди. Когда все будет позади, сможете с ними познакомиться.

– Вот еще. Не чувствую интереса.

– Иногда бывает полезно переключить свой интерес на другой объект... Клин клином!

Я прямо так и взвилась.

– Как вас следует понимать? Предлагаете свои услуги? – с медоточивым ехидством поинтересовалась я. – Не в обиду будь сказано, вы не в моем вкусе...

– Упаси бог, и в мыслях не было, я женат!.. Не сердитесь, я имел в виду кого-нибудь из этих ребят. Тут полно холостяков, вполне достойных вашего внимания. Их можно отметить крестиками.

Я бросила мрачный взгляд на список.

– Где-то мне эта фамилия попадалась, – рассеянно пробурчала я. – Этот, что ли, у них главный спец? А может, ошибаюсь. Ну и шуточки у вас, в таком солидном заведении – и так негуманно развлекаетесь за счет пытаемых. Когда прикажете ждать остальной информации?

– Как только ваш сердечный друг окажется за решеткой. Я вам позвоню... – И, помолчав, как бы про себя добавил:

– Если еще понадобится...

– Не могу избавиться от впечатления, что вы меня здорово дурачите, – высказала я на прощание свое недовольство. – Ума не приложу, чему бы это приписать. Наверно, обыкновенному садизму. Всего вам хорошего. Если не сдержите слова, встречаться со мной не советую.

– Думаю, о сохранении нашего разговора в тайне напоминать незачем?

– Незачем. Буду молчать пуще могилы. Честь труду...


* * *

Я вернулась домой только по той причине, что больше возвращаться было некуда, ноги сами меня привели, хотя я белого света перед собой не видела. Не видела, потому что смотрела правде в глаза: я проиграла, проиграла бесподобную, потрясающую игру.

О гениальное чутье любимой моей подруги! Клянусь больше никогда не пренебрегать судом ее внутреннего голоса!..

Изо дня в день, каждую минуту я твердила себе, что должна быть довольна финалом.

Чертовски довольна! Прямо на седьмом небе от счастья!

Я раскрыла великую тайну, устроила грандиозную, даже по моим масштабам, заварушку, человека, которого я ненавижу, ожидает расплата... Чего еще желать?

Пустые хлопоты. На дне моего глупейшего сердца тихо, но чувствительно шевелилась непонятная ноющая тоска.

Не полегчало и от знакомого голоса в трубке:

– Иоанна? Здравствуй, это Януш...

– Как поживаешь? – спросила я, как ни странно, не обнаружив в душе бурной радости.

– Хотел узнать, как у тебя с самочувствием. Последний раз ты, по-моему, была не в своей тарелке.

Не в своей тарелке!.. Господи, вот именно что не в своей! Выражение, точно соответствующее моему состоянию во время той кошмарной сцены в отеле...

Не полегчало и при встрече, – я снова сидела против него за ресторанным столиком и глядела в голубые глаза, а они лучезарно улыбались мне с загорелого лица. Не легче было и оттого, что женщина с малоинтеллигентным голосом больше ничем о себе не напоминала.

Я кружилась в чудесном вальсе-бостоне, и его неизменная ко мне симпатия казалась не такой уж платонической...

А на дне моего глупейшего сердца продолжала тихо шевелиться глупейшая тоска...


Не видя другого спасения от депрессии, я взялась за стирку. Чтобы еще больше себя измотать, полоскала не в машине, а в ванной, и действительно добилась желанного результата, поскольку уже отвыкла от домашних обязанностей, взваливая их на приходящую прислугу. Насухо протерев стиральную машину, развесив мокрое тряпье в кухне, я с комфортом устроилась на диване, собираясь с чистой совестью отдаться безделью. Закурила сигарету и откинулась на подушки.

Лампа отбрасывала мягкий свет, радио наигрывало так сентиментально, что прямо душу выворачивало. Стирка, похоже, не помогла. Физически измотала, а душу оставила в неприкосновенности.

Зазвонил телефон. Я с унылым безразличием потянулась к трубке. Звонки меня теперь не колышут.

– Слушаю...

– Добрый вечер...

Я молчала, с головы до пят завибрировав от густых, бархатных звуков знакомого голоса.

– Добрый вечер, – наконец ошеломленно прохрипела я.

– Ну и как?

Я окончательно обалдела. Это он, он спрашивает у меня: “Ну и как?”! Не знает, что я знаю, или делает вид, что не знает? Что за притча?! Что такое?

На меня вдруг нахлынули сомнения.

– Наверно, подобный вопрос должен исходить от меня? – осторожно заметила я.

– Почему же? Я спрашиваю, как насчет встречи. За мной ведь должок. Пришла пора объясниться.

– Боюсь, объяснять теперь почти нечего, – вздохнула я с сожалением. – Но если хочешь, пожалуйста. Давай пообъясняемся.

– Ты не против, если я приеду, скажем, через полчаса?

Меня охватили дурные предчувствия. Он знает, что живу я одна, время позднее, мое легкомыслие ему тоже хорошо известно. Значит, решил отправить меня на тот свет. На кой черт ему еще приезжать?

На мое легкомыслие можно ставить беспроигрышно. Я была бы не я, если бы немедленно и с восторгом не включилась в игру с огнем. Меня уже забирал азарт.

– Буду рада, – любезно откликнулась я. – Тем более что уже проклевывается традиция – у меня как раз постирушка развешена. Жду...

Через полчаса в дверь позвонили. Я открыла и впустила его в прихожую.

– Понятно, зачем ты пришел, – обреченно вздохнула я. – В принципе ничего не имею против. Погибнуть от руки такого незаурядного мужчины... Большая честь! Предпочитаю, правда, быть убитой в комнате.

– Как тебе угодно...

Я провела его в комнату и включила верхний свет.

– Позволь все-таки перед смертью как следует тебя рассмотреть. Чтобы на том свете в очередной раз не обознаться... Присядь для удобства, при таком росте да в стоячем положении осмотр затруднителен.

Он без возражений уселся в кресло, посматривая на меня со своей легкой, такой знакомой и такой обаятельной усмешкой. На нем был серый пиджак с кожаным воротничком, белая рубаха и очень красивый галстук. Чего лукавить, вид неотразимый!.. Хотя по-прежнему не мой тип... Покорясь судьбе, я подумала, что о смерти в таких романтических обстоятельствах можно только мечтать...

– Ну и как? – спросил он. – Разглядела? Тогда выключи, пожалуйста, свой юпитер, мы не на съемке.

Я исполнила его просьбу и пристроилась в кресле напротив. Неординарная ситуация напрочь запечатала мне уста.

– А ты намного красивей, чем я думал, – сказал он с улыбкой. – Хорошо, что раньше не разглядел.

– Это почему же?

– Наверняка выкинул бы очередную глупость, попытавшись увидеться еще раз. Тебе в такой статуарной позе удобно?

– Имею право встретить смерть в достойной позе, – гневно вскинулась я. – А пока могу предложить чаю.

– Не откажусь.

Заваривая чай, я лихорадочно соображала, нет ли в доме какой-нибудь отравы с отсроченным действием. Он меня укокошит, а потом и сам рухнет бездыханным рядом с моим трупом.

Нет, не получится, не пускать же в ход пятновыводитель...

Я поставила на стол чай, пепельницу, сигареты и уселась на диван. Откинулась на подушки и устремила на него проницательный взор.

– Это ты читал логатомы? – непроизвольно вырвался у меня вопрос.

– Я главным образом. Что еще прояснить?

– Если уж прояснять, то в порядке хронологии. Зачем ты меня науськал на невинного человека?

– Видишь ли, он мне пару раз попадался на глаза. Я знал, что он на меня похож и собаки у нас одной породы. А тут ты ударилась в розыски. Не взыщи, пришлось тебя обезвредить...

– А что у вас голоса одинаковые, ты тоже знал?

– Да. В натуре разница, конечно, ощутима, но в записи звучат похоже. Вот я и решил его подставить...

– Должна воздать тебе должное, блестящая идея...

– Мне казалось, твои поиски займут больше времени. Я тебя явно недооценил.

– Далее. Хотелось бы что-то услышать и о ключевой сцене драмы.

– Ты, наверно, и своим умом дошла, какой я допустил прокол, – сказал он со вздохом.

Помолчав, стал рассказывать дальше своим мягким, густым, магнетическим голосом. Я слушала, ничему не удивляясь, потому что действительно дошла до многого своим умом. С помощью меткой подсказки знакомого отставника. Можно не только забыть ключ от сейфа, можно по рассеянности унести его с собой...

– ..Я пытался связаться от тебя с человеком, у которого второй комплект, но не застал на месте. Разволновался так, что сообщил твой номер телефона. А тот недоумок, с которым я толковал, записал его черт знает куда, отсюда и чудовищная неразбериха...

– И ты о ней не знал?

– Никто не знал. Никому такая дикость и в голову не могла прийти. Если бы не твои реплики! Твои гениальные поддавки всех ввели в заблуждение, надо отдать тебе должное, кашу ты заваривать мастерица.

Святая правда. Признавая мой гений, он слегка конфузился, что в сочетании с обаятельной улыбкой делало его совсем уж неотразимым. В душе моей бушевали сумбурные, неслыханно противоречивые чувства, которые не прорывались наружу исключительно благодаря моей безупречной, с молоком матери усвоенной воспитанности. В самом деле, ну не бестактно ли сейчас вспоминать о его преступной деятельности, а тем более участи, которая его ждет! Мучительная тема, касаться нельзя...

– А почему такое дурацкое название – “Скорбут”? – спросила я. – Чтобы довести меня до умопомешательства?

– Просто это были первые позывные, так и осталось...

Я не спускала с него глаз, пытаясь разобраться в своей бунтующей душе. Почему мне так хорошо в его обществе? Ведь это бандит, с минуты на минуту он меня убьет. Наверно, я и вправду ненормальная... Последние минуты жизни... Могу я провести последние минуты жизни в свое удовольствие? Даже если и проявлю недостаток патриотизма, никому, в том числе и родине, никакого вреда не будет. Какая жалость, господи, какая ирония судьбы... Эх, однова живем!

– Нельзя ли мне занять не столь официальную позу? – внезапно спросил он все с той же непростительно обаятельной улыбкой, путающей мне все карты.

– Пожалуйста, – рассеянно сказала я, погруженная в трагические мысли. Он тут же встал с кресла и пристроился рядышком на диване.

Радио снова наигрывало томительные мелодии, а тут еще эта дурацкая лампа со своим невыносимо интимным светом... Густой бархатный голос, обволакивающий своей красотой, наговаривал мне в ухо всякие медоточивые слова, ничего общего не имеющие с суровой правдой...

«Ври дальше, – думала я. – Ври дальше своим божественным голосом. Хоть на минуту поверить, что это святая правда...»

Сейчас можно делать со мной что угодно, сопротивляться не буду. Хоть души, хоть наоборот... Не иначе он прочитал мои мысли, потому как перегнулся через диван и решительным жестом выдернул шнур. На этот раз инициатива исходила от него...

...Я открыла глаза и вгляделась во тьму. Передо мной сияла его улыбка.

– А сейчас ты должен вскочить с изумленным воплем...

– Не вскочу, – тихо сказал он. – Пусть хоть весь свет провалится в тартарары...

Знакомый запах одеколона на этот раз не вызвал во мне никаких смущающих ассоциаций. Все-таки чувства сильнее разума...


* * *

– Пять часов, – сказал он, поглядывая на часы. – Пора...

Я не спрашивала, что за спешка в такое странное время. Меня не волновала надвигающаяся смертельная развязка. Ради таких минут стоит родиться на свет и стоит умереть.

– Сделай это по возможности быстро и безболезненно, – со вздохом попросила я, когда он взялся за галстук.

– Что я должен сделать безболезненно? – удивленно обернулся он.

– Убить меня...

– Ах да! Совсем забыл... Надо же наконец представиться. Хотя с такой красоткой немудрено и голову потерять...

Он вынул из кармана бумажник и протянул мне.

– Вот, изучай сама. Времени у меня в обрез, только одеться.

Я раскрыла неверной рукой паспорт и заглянула внутрь. Силы небесные!!!

В одно мгновение все стало ясно. И почему фамилия главного спеца показалась мне знакомой, и странная ухмылка того сановника в кабинете, когда он ставил крестики против холостых законопослушных мужчин, и почему я еще жива... Трое Янушей в списке жильцов... Больше никогда в жизни не буду обманываться на свой счет, – глупа как пробка, тупа как чурбан!..

– Изучила? Давай сюда, мне пора... В каком-то трансе я закрыла за ним дверь, растерянно потопталась – и рванула на балкон.

– Почему же, черт подери, ты изображал коммерсанта? – завопила я с четвертого этажа.

Он застыл у дверцы старенького “форда”, вскинул голову и прокричал в ответ:

– Потому что у меня коммерческое образование! Отделение связи я кончал уже после!


И был вечер. Весь день я пыталась заняться чем-нибудь полезным, бралась то за одно, то за другое, но все валилось из рук. На работе я ухитрилась сделать проект здания в двух разных масштабах, да еще куда-то задевала один этаж. Возвращаясь домой, уселась в экспресс, доехала аж до Южного вокзала и сошла только на конечной, да и то после настоятельных напоминаний кондуктора. Домой я попала лишь в силу многолетней привычки...

Меня по самую макушку переполняло множество мыслей, самых противоречивых и бестолковых. Я сглупила в полную меру своих талантов, дальше некуда. Проявила полное отсутствие моральных принципов, особенно если учесть, что виделась с ним всего третий раз в жизни. Да какое там – позволила себе забыться в объятиях человека, которого считала врагом родины, шпионом! Воображаю, какого он обо мне мнения!

Больше я его в глаза не увижу... Ну и плевать, жертвовать ради кого-то своими фанабериями не намерена, мне без них не прожить, как рыбе без воды. Ненавижу его, ненавижу, всех ненавижу! Я ведь собиралась отомстить, вот и хорошо, видеть его больше не желаю, пусть хоть в ногах валяется. Впрочем, с этим проблем не будет, в ногах он валяться не станет.

Да пускай думает обо мне что угодно. Я вольна вести себя так, как бог на душу положит, на том стою и буду стоять. И согласна на любую расплату! Подумаешь, случайное приключение – сегодня случилось, завтра забылось... Наверняка он воспринимает ситуацию точно так же – экстравагантный финал экстравагантного знакомства. До чего же я его ненавижу, прямо в глазах темнеет!..

Я почистила половину ванны, почему-то на вторую половину махнула рукой. Поплелась на кухню, разбила стакан. Включила утюг, решив погладить вчерашнюю постирушку, и вспомнила о нем только тогда, когда масляная краска на тумбочке с шипением запузырилась. Выключила утюг, позабыв, что собиралась гладить. Стала поливать цветы и уже над первым вазоном отключилась, не замечая, как вода стекает на поддон, с поддона на подставку, растекается по полу...

И только когда телефон наконец зазвонил, в одну секунду я разобралась в себе. Трубку подняла не сразу, тянула время, ждала, когда утихомирится сердце. “Уймись, идиотка, – внушала я себе. – Наверняка это не он..."

Набрав в грудь побольше воздуху, взялась наконец за трубку.

– Алло...

– Добрый вечер, любимая... – отозвался густой, завораживающий голос. Самый неотразимый голос на свете...

Подозреваются все

— Не знаешь ли ты, кто задушил Столярека? — терпеливо повторил Янек.

Пораженный Януш смотрел на нас во все глаза.

Пришлось снизойти до объяснений:

— Я пишу детектив. Жертва есть, мотивы убийства есть, убийцы пока нет. Должен быть кто-то из нашей мастерской. Подумай, кто больше всех подходит?

— А почему убийца это сделал? — поинтересовался он.

— Столярек что-то знал, — Убийца выманил его в конференц-зал и там придушил?

— Именно. Кто?

У Януша не было сомнений:

— Лысый из контроля, только он!

— Но почему?!

— А может, Владя?

— А Владя почему?

— А Зенон не мог это сделать?

Януш предложил свою кандидатуру:

— Збигнев!

— Нечего иронизировать! Тут в конференц-зале лежит покойник, а он себе шуточки отпускает!

— А может, ты сама это сделала? — ехидно поинтересовался Янек.

— Нет, у меня алиби.

Действующие лица многоотраслевой архитектурно-проектной мастерской

1. Отдел архитекторов
Зенон — завотделом и одновременно заведующий мастерской. Холостяк приятной наружности, с очень сложным характером.

Казимеж — ловелас, хотя и отец семейства, гений по части преодоления превратностей судьбы.

Алиция — воплощенная рассеянность, женщина самостоятельная, преисполненная чувством юмора и неприязнью к заву.

Рышард — отец-одиночка с маленькой дочерью, охваченный манией выезда на Ближний Восток.

Януш — холостяк в заключительной стадии, волокита, обещающий остепениться после женитьбы.

Янек — самый младший в отделе, очень приятный молодой человек, недавно женатый, воды не замутит, бездетный.

Лешек — меланхолик, творческая личность, не понятый ни женой, ни коллегами по работе.

Марек — очень красивый мужчина, в мастерской работает на полставки, но появляется всегда в самый нужный момент.

Витольд — нетипичное явление, совершенно нормальный человек.

Я — авторша представления, жертва собственного буйного воображения.

2. Отдел конструкторов
Каспер — человек, терзаемый противоречивыми чувствами, с внешностью Дон Кихота и страстной душой.

Анка — представительница современной положительной молодежи, недавно вышедшая замуж, но не за того, за кого хотелось бы.

3. Отдел инженеров-сантехников
Збигнев — руководитель отдела и одновременно главный инженер мастерской. В личном плане — последний представитель рыцарей без страха и упрека, идеал добродетелей, страдающий из-за незаконного чувства.

Стефан — скандалист с ангельским характером, раздираемый противоречивыми чувствами — скрывать возраст или радоваться внуку.

Анджей — порядочный, добросовестный, работящий молодой человек, приближающийся к идеалу — Збигневу.

Тадеуш Столярек — жертва.

4. Отдел электриков
Владя — руководитель отдела, истерическая личность, главный сплетник мастерской.

Кайтек — сын Каспера, молодой человек, занимающийся темными делишками, дружок жертвы.

5. Отдел смет
Ярослав — тип варшавского хулигана с золотым сердцем, тоже занимается темными делишками и тоже приятель жертвы.

Данка — разведенная женщина с двумя детьми, замученная жизнью, добрая душа, приятельница Ядвиги.

6. Администрация
Ольгерд — главный бухгалтер, по-старосветски элегантный пожилой человек, чувствующий себя в самых запутанных финансовых водоворотах как рыба в воде.

Ирэна — сестра Ольгерда, секретарь мастерской и одновременно завкадрами.

Моника — вдова с двумя детьми, темпераментная и страстная женщина, предмет воздыханий Каспера.

Ядвига — женщина с нелегкой судьбой, разведенная, любящая мать единственной дочери.

Веся — пышущая неприязнью ко всем на свете, несчастный человек.

Пани Глебова — техничка, уборщица, курьер, считающая всех нас наказанием, посланным ей Небом.

Капитан- представитель следственных властей, нормальный человек.

Прокурор — тоже представитель следственных властей и немного других сил.

Как я НЕ НАПИСАЛА повести

Горячее желание написать повесть изводило меня с юных лет. Было оно таким давним и застарелым, так глубоко укоренилось во мне, что, вероятнее всего, родилось вместе со мной.

Никогда я не мечтала ни о карьере кинозвезды, ни о принце из волшебной сказки. Нет, такие вещи меня не интересовали. Я мечтала лишь об одном — написать повесть!

Шли годы, но мечта жила, хотя и претерпевала трансформацию. В незапамятные времена раннего детства мне представлялось, что это будет потрясающее произведение о любви. И конечно, любви несчастной, ибо в счастливой я ничего интересного не находила. Главной героиней шедевра была я сама, молодая девушка поразительной красоты и необыкновенных достоинств, питающая пламенные чувства к герою. Образ последнего был весьма расплывчатым, четко проступали лишь горящие черные глазища и усы, тоже черные. Первый поцелуй навсегда соединил героев при весьма романтических обстоятельствах. Дело было ночью, на опушке угрюмого черного леса. Бушевала страшная гроза, сверкали молнии, шел град, и вороные кони рыли копытами землю. Уж не знаю, откуда взялась эта тяга к черному-пречерному.

С течением времени, оставаясь верной стремлению увековечить в своем творчестве сверхъестественные чувства, я несколько изменила реквизиты. Страшную ночь с громом и молниями сменил чудесный лунный вечер, погожий и ласковый, я сбрила усы герою, а лошадей и вовсе ликвидировала.

В дальнейшем жизнь вносила коррективы как во внешний, так и во внутренний облик моих героев, сцена первого поцелуя приобретала новые очертания, но почему-то, несмотря на все усилия, мне так и не удалось в своем творчестве сдвинуться с этой сцены.

Сменить тему заставил меня незначительный на первый взгляд случай.

Было мне тогда лет двенадцать. Однажды поздним вечером мама, ее сестра, моя тетка, и я сидели дома. Я читала книгу за столом, освещенным настольной лампой. Это был потрясающий детектив под названием «Страшный горбун». По мере чтения кровь стыла у меня в жилах. Я сама не заметила, как забралась с ногами на стул и скорчилась в очень неудобной позе, стараясь занимать как можно меньше места и подобрав под себя все конечности, чтобы в них не вцепилось нечто ужасное. Должно быть, вся моя фигура выражала панический страх, ибо тетка, случайно взглянув на меня, оставила на произвол судьбы свой пасьянс и больше уже не спускала с меня глаз. И вдруг произнесла нормальным спокойным голосом, каким обычно говорят о погоде:

— Вон он стоит за тобой.

С душераздирающим криком я слетела со стула, и потом целых три дня никакая сила не могла заставить меня войти в темную комнату.

Немного придя в себя и избавившись от страха перед ужасным горбуном, я осмыслила происшедшее и пришла к выводу, что преступление гораздо увлекательнее любви, пусть даже и сверхъестественной. И с этого времени я возмечтала написать детектив.

Годы шли, летело время, я вышла замуж, завершила образование, но никакие жизненные превратности не могли заставить меня отказаться от намерения написать именно детектив. Увы, со временем во мне самой выросла непреодолимая преграда к осуществлению заветного желания. Дело в том, что подлая судьба одарила меня чрезмерным воображением, которое очень мешало мне не только в творчестве, но и в жизни.

В жизни именно оно стало причиной осложнений в отношениях с мужем. Как-то в один прекрасный день я решила, что не вредно будет заставить мужа немного поревновать меня. Предпринимать какие-либо конкретные шаги для этого у меня не было времени, зато воображение имелось в избытке. И оно тут же заработало с такой силой, что не успела я опомниться, как увидела себя рядом с дьявольски красивым блондином. Не отрывая от меня восхищенного взора, последний из кожи лез, чтоб мне понравиться. Понятное дело, все его усилия уже заранее были обречены на неудачу, ведь меня интересовал не роман сам по себе, а лишь его имитация. Я всячески демонстрировала интерес к блондину, надеясь, что в конце концов муж встревожится. Все это продолжалось довольно долго, блондину надоело, муж вроде бы проникся желаемым чувством, и я решила, что настало время для заключительной сцены.

Упомянутая заключительная сцена, апофеоз всей задуманной мною операции, прорабатывалась в тот момент, когда я гладила детские рубашки. Глядя на утюг и гладильную доску, я видела интерьер кафе «Крокодил», тот его небольшой уютный зал в глубине, куда ведут несколько ступенек. Мы с блондином сидим за столиком У стены, и я тактично разъясняю ему, что он послужил лишь орудием в борьбе за мое семейное счастье, чувств же к нему я никогда не испытывала, только притворялась влюбленной. В заключение я выражала надежду на то, что он меня простит и мы останемся друзьями. Блондин оказался человеком культурным и воспитанным, не впал в ярость, ограничился деликатными упреками и, выразив приличествующее случаю сожаление, простил меня. Дальше, следуя сценарию, я собралась представить, как муж, терзаясь от отчаяния и возрожденного чувства, устраивает мне адскую сцену ревности, мы выясняем отношения, и я падаю ему в объятия, а потом мы вместе с блондином дружно и весело играем в бридж. Четвертым мог быть кто угодно.

Получилось же все совсем не так, как было задумано. Сидим мы, значит, с блондином за столиком, выясняем отношения, все идет по плану, и вдруг, взглянув на дверь, я вижу, как в зал кафе входит муж с ослепительной блондинкой…

Не понравилось мне это — не было такой сцены в моей программе! Принявшись за следующую детскую рубашку, я начала по новой сцену объяснения с блондином. Добралась до места, на котором остановилась в прошлый раз, и тут опять входят в зал муж и ослепительная блондинка!

Отказавшись от борьбы с собственным воображением, я решила досмотреть, что же произойдет дальше. Муж и блондинка вошли, сели за столик. Она величественная, как королева, он рассыпается перед ней мелким бесом. Забыв про блондина, я всецело переключаюсь на них.

Вот муж встает и отходит к буфету. Я встаю, подхожу к их столику, сажусь рядом с блондинкой и спрашиваю ее:

— Простите, пожалуйста, не скажете ли, кто этот пан?

Удивленно взглянув на меня, блондинка спокойно отвечает:

— Это мой муж.

Я не поверила собственным ушам и на всякий случай еще раз внимательно осмотрела мужчину у буфетной стойки. Никаких сомнений, это мой собственный муж, как пить дать!

— Но ведь он женат! — произношу я с ужасом.

— Ах, проше пани, — снисходительно бросает блондинка, — что значит бумажка по сравнению с чувством?

Это было ужасно! Не знаю, что бы я выкинула в «Крокодиле», услышав такое, если бы в этот самый момент у меня под горячим утюгом не расплавилась с шипением пластмассовая пуговица. Грубо перенесенная в материальный мир, я не сразу смогла оторваться от лицезрения блондинки и мужа в зале «Крокодила» и пришла в себя только после безуспешных попыток поставить утюг сначала на чашку с водой, потом на масленку, пока он с грохотом не свалился на пол.

Образ блондинки оказался таким ярким и нахальным, что преследовал меня на протяжении долгих дней, заставляя подозрительно относиться к мужу, что в сочетании с необходимостью починить утюг привело к конфликтам в семье.

Или вот еще такой случай. Была у меня подруга, а у нее был брат. У брата в свою очередь были жена и мотоцикл, а сам он отличался полным отсутствием всяких способностей в области техники. Зато жена его была женщиной очаровательной, в присутствии которой наши с подругой мужья необыкновенно оживлялись. Мой муж еще кое-как держался, ибо Дануся, хоть и очаровательная, была не в его вкусе, но вот муж подруги при одном виде очаровательной Дануси рыл копытами землю, из глаз его летели искры, а может, если никого поблизости не было, ему даже случалось и заржать, выпуская огонь из ноздрей.

У всех нас были мотоциклы, и как-то мы решили провести совместный отпуск, путешествуя на мотоциклах. Зная исключительную неспособность Данусиного мужа к технике и его полнейшее нежелание ею заниматься, наши мужья уже заранее поклялись друг другу в том, что ни за что не будут ему помогать. Клятву такую они давали уже не раз, а потом ее нарушали, чинили в тяжелую минуту его мотоцикл, но на сей раз решили стоять насмерть.

— Представь себе, — мечтательно говорил муж подруги моему, — Тадеуш латает камеру, а мы и в ус не дуем! Тадеуш откручивает гайки, снимает колесо, а мы лежим себе на зеленой травке, на краю дороги… Представляешь?

— Накачивает, — мечтательно подхватывал мой муж, — а мы — ноль внимания!

Я ехала в автобусе и, глядя в окно, видела не варшавскую улицу, а проселок, деревья по обе стороны и до боли знакомую картину: три мотоцикла на обочине, возле одного сражается с непокорным колесом обливающийся потом Тадеуш, а на зеленой травке чуть поодаль живописная группа — наши мужья, оживленные, остроумные, развлекают смеющуюся Данку — мы же с подругой стоим в стороне, позабытые, позаброшенные.

Очень красочная картина, очень убедительная! Меня затрясло, я вошла в роль.

Бросив взгляд на подругу, я поняла, что она испытывает те же чувства, что и я, — мрачная ярость отражалась на ее лице. Мы поймем друг друга! Ни слова не говоря, я тронула ее за локоть, кивнув на наш мотоцикл. Подруга кивнула в ответ, в ее глазах вспыхнул мстительный огонь. Мы кинулись к мотоциклу. Ключ зажигания торчал в замке. Подбежав к мотоциклу, я отбросила стойку и пнула рычаг стартера. Двигатель тут же заработал. Такое могло случиться только в моем воображении, в действительности же это был очень капризный механизм, но сейчас я не могла терять ни минуты на его капризы. Прежде чем веселая компания на зеленой травке успела обратить на нас внимание и отреагировать, я крепко вцепилась в руль, подруга примостилась на заднем сиденье, и мы помчались в синюю даль. Со злости я выжимала из бедной машины сотню, догнать нас они не могли, впрочем, наш мотоцикл был самым сильным. Доехав до турбазы, мы с подругой пообедали и, очень довольные собой, уселись на крыльце ждать посрамленных супругов и повелителей. Я четко видела длинную вереницу деревьев, растущих вдоль дороги, и кусты на переднем плане, заслоняющие поворот. Вот послышался шум моторов. Он усиливался, нарастал, и вдруг с оглушительным ревом из-за поворота вырвались два знакомых мотоцикла. На одном ехал муж подруги с ее братом, а на другом… Мой муж с Данусей!!!

Совсем не такое зрелище ожидала я увидеть. Они должны были предстать перед нами укрощенными, полными раскаяния и тревоги и в другой подборке. А не так!

Придется начать по новой. Вот мы с подругой сидим на крылечке. Вот слышится шум моторов. Вот из-за кустов, заслоняющих поворот, вылетают два мотоцикла. И опять: мой муж с Данусей!

И каждый раз из-за поворота вылетал мотоцикл с Данусей, вцепившейся в моего мужа! Как я намучилась, пытаясь сбросить ее с мотоцикла, пером не описать. Увы, воображение оказалось сильнее меня. Из автобуса я вышла, не помня себя от бешенства, разумеется проехав свою остановку, и устроила мужу вечером жуткий скандал решительно безо всякого повода. Мое супружеское счастье оказалось под угрозой.

Ну так вот, та же самая история происходила и в моем литературном творчестве. Своих литературных героев я не придумывала, я их видела. Видела, как они ходят, сидят, делают множество других вещей, и все совершенно независимо от меня! Словом, живут своей собственной жизнью, вмешаться в которую я не могла. Я могла только наблюдать за ними.

Хорошо еще, если в их поступках был хоть какой-то смысл. К сожалению, люди они были безответственные. Чего только им не приходило в голову!

Смотрю я как-то совершенно потрясающий детектив. В своем воображении, разумеется. Вскоре добираюсь до решающей кульминационной сцены. Герои моего детектива в количестве четырех человек сидят в комнате и ведут разговор, в ходе которого должны раскрыться все пружины действия. Самый главный персонаж, молодой красивый блондин (опять блондин! Ох, что-то тут не то…), должен сказать свое решающее слово в тот момент, когда все окончательно запутались, а он сразу внесет ясность.

Было очень интересно наблюдать за ними, такие они все взволнованные, растерянные, встревоженные. Пытаются безуспешно что-то вычислить, полнейшая безнадега, они сами это чувствуют и уже не пытаются. Замолкнув, все смотрят на блондина, он один может все разъяснить. Я тоже смотрю на блондина.

Блондин поднимает голову, улыбается и, вместо того чтобы сказать решающее слово, поднимается с кресла и выходит из комнаты!

Нет, хорош гусь! Куда его черти понесли? Должен сказать решающее слово, а вместо этого молча покидает комнату. Что за идиотские штучки?

Как же я измучилась, прокручивая до бесконечности одну и ту же сцену, возвращая ее к исходному моменту! Повлиять на упрямого блондина не было никакой возможности. Каждый раз он упорно выходил из комнаты, вместо того чтобы дать разъяснения мне и будущим читателям. Пришлось поставить крест на запланированном развитии сюжета. Махнув на него рукой, я решила посмотреть, что блондин будет делать дальше. Может, он придумал что-то такое интересное, что мне и в голову не пришло?

Итак, блондин выходит из комнаты. Идет по коридору. Подходит к двери с большой буквой «М» и скрывается за ней. Как вам это нравится?! Слишком много себе позволяет! И в самом деле, такое мне не пришло в голову.

Чего я только не делала, чтобы укротить свое воображение, и всегда проигрывала в неравной борьбе. Сильнее всего оно разыгрывалось в те часы, когда я занималась скучными бессмысленными домашними делами, стиркой например. Именно во время стирки однажды увидела я в мыльной пене место действия какой-нибудь из моих будущих повестей — прекрасный двухэтажный особняк, который раньше был чьим-то дворцом, а теперь в нем помещалось государственное учреждение. В особняке обитала группа людей, направленная туда каким-то важным головным учреждением для решения тоже очень важных задач. Меня не интересовало, каких именно. Особняк находился в старом запущенном парке — высокие деревья, тенистые аллеи, некоторые из них поросли травой. Старинная решетка, окружавшая парк, кое-где повалилась.

В особняке происходит убийство. Лихо закрученный сюжет изобиловал неимоверно сложными хитросплетениями, действие развивалось динамично, невзирая на все трудности, милиция должна была вот-вот выявить убийцу, и все бы пришло к благополучному концу, если бы не письмо. Я увидела его на столе в одной из комнат этого учреждения. Обыкновенное письмо в голубом конверте с маркой за сорок грошей. Герои моей повести не обращали на него никакого внимания, у меня же при виде письма волосы встали дыбом. Я знала его содержание. Это была анонимка, из-за которой весь хитро задуманный сложнейший сюжет рухнул в одну секунду.

На протяжении всей стирки я пыталась ликвидировать проклятую анонимку. Придумывала различные способы — письмо сгорело, письмо съели мыши, письмо похитили. Всеми силами пыталась я вызвать бурю с дождем, чтобы оно размокло и превратилось в кашу, — все напрасно. Письмо лежало на столе незыблемо и невозмутимо, как сфинкс в пустыне.


Прошло немало времени, пока я собралась с духом сделать еще одну попытку. На сей раз я задумала бытовую приключенческую драму. Начиналась она с того, что главный герой, молодой врач, обремененный женой и ребенком мужского пола, собирается выехать на отдых к морю, где и разыграется упомянутая бытовая драма со множеством захватывающих приключений. Учитывая наличие семьи, ехать он вынужден был в спальном вагоне. И это меня сгубило.

Я знала, что купить билет в спальный вагон в летнее время очень непросто. Молодой врач тоже это знал, поэтому в кассу «Орбиса» отправился вечером накануне отъезда, чтобы занять очередь.

На сей раз написать повесть помешали варшавяне, от которых никогда не знаешь, чего ожидать. У касс «Орбиса» не оказалось ни одного человека, что в равной степени удивило и меня, и моего героя. Целый час мы с ним нервничали и ломали голову, что же это значит, и оба с радостью восприняли появление пожилого мужчины с зонтиком, резво направляющегося к кассам. Пан с зонтиком производил впечатление человека, для которого выстаивание в очередях стало хлебом насущным.

Он подошел к молодому врачу, который при виде его необыкновенно оживился и воспрянул духом. Пан с зонтиком выразил удивление и даже возмущение по поводу того, что молодой врач — это и есть вся очередь, а списка желающих приобрести билеты в спальные вагоны нет. Возмутившись, он застыл в недоумении. Застыл и молодой врач, глядя на пожилого пана с надеждой и верой в его инициативу.

Так они оба и застыли, глядя друг на друга, у входа в кассы «Орбиса» на улице Братской в прекрасный летний вечер. И наверное, до сих пор там стоят. Во всяком случае, я их отлично вижу. Стоят, не шелохнутся, не меняя выражения лица.

Ну как в таких условиях я могла писать повесть?

* * *
Поставив последний вопросительный знак, я еще какое-то время посидела над машинкой, с грустью размышляя о своей творческой невезучести. Потом загасила сигарету, встала и отправилась в ванную.

Пустив воду в ванну, я обернулась. В глаза бросился висящий на вешалке поясок от моего рабочего халата. Голубой, только что выстиранный и выглаженный. И вдруг неожиданно для себя, совсем того не желая, я увидела этот поясок, затянутый на шее мертвого, задушенного человека…

Езус-Мария, опять одно и то же! Опять навязчивая картина перед глазами, от которой мне ни за что не избавиться! Наученная долгими годами горького опыта, я и не пыталась бороться со своим воображением, а сразу же сдалась. Зная, что от этого кошмара все равно не освободиться, я решила хотя бы разглядеть, кто же несчастная жертва. О, вот хорошо видно! Да это же один из моих коллег по работе, Тадеуш Столярек из отдела сантехники!

Я немного удивилась, почему именно Столярек? Вроде бы он передо мной ни в чем не провинился, и у меня не было оснований желать ему такой участи, тем не менее я с интересом ждала, что же будет дальше. Правда, все-таки сделала слабую попытку воспротивиться проклятому воображению, подсунув ему вместо Столярека другую кандидатуру но воображение, как водится, победило.

Погрузившись в ванну, я уже не проявляла инициативы и лишь покорно рассматривала картины, возникающие на фоне газовой колонки. Вот убитый Тадеуш. Задушенный пояском дамского рабочего халата. Вокруг столпился персонал нашей мастерской, удивленные, взволнованные лица… Поручик милиции облокотился о стол нашей секретарши, Ирэны. Та быстро ему что-то говорит. Ага, она категорически утверждает, что за последний час никто из помещения мастерской не выходил.

Нет, из посторонних никого не было. Только свои. Значит, убийца кто-то из них. Под подозрением весь наш здоровый коллектив!

Очень хорошо, пусть так, но кто же убийца? Не я, на колонке не было картинки, на которой я бы душила Столярека, да и поясок не мой. Мой вон он, висит. Значит, убийца кто-то из моих коллег. Ну, ну, кто же?!

И тут проклятое воображение выключилось. Не показало убийцы. А поскольку убийство совершалось без моего участия, домыслить его я не могла. Спать я отправилась жутко заинтригованная, а на следующее утро, придя на работу, сразу же попыталась выяснить загадку.

— Янек, — таинственно начала я, — послушай, что скажу.

Янек завтракал, до работы это у него как-то не получалось. Услышав интригующий шепот, он с интересом посмотрел на меня.

— В нашем конференц-зале стоят стулья и стол. И еще телефон, — продолжала я все так же интригующе.

В глазах Янека промелькнуло недоумение. Меблировка нашего конференц-зала была ему прекрасно известна, и он не мог понять, зачем о ней сообщать столь таинственно. Может, я еще не совсем проснулась? Я же невозмутимо продолжала:

— И еще в конференц-зале лежит труп. Тадеуша Столярека. Бедняга задушен пояском от дамского рабочего халата. Труп только что обнаружили. И представь себе, Ирэна клянется, что за это время никто из посторонних не входил в нашу мастерскую и никто из нее не выходил, то есть прикончил Столярека кто-то из нас!

Янек застыл с бутербродом в руке и раскрытым ртом. Застрявший в горле кусок заставил его издать странный сдавленный звук. Я забеспокоилась: еще, не дай бог, подавится.

— Запей чаем!

Янек судорожно схватил стакан с чаем, глотнул и опять уставился на меня.

— Когда?

— Что когда?

— Когда произошло убийство?

— Да никогда! Я рассказываю тебе содержание моего детектива.

— Фу! — облегченно выдохнул Янек и поинтересовался: — А что дальше?

— Еще неизвестно. Дело в том, что я не знаю, кто убийца. Знаю, зачем, точнее, почему задушили Тадеуша, но кто это сделал — не знаю.

В комнату вошел Януш. Один из тех сотрудников, кто почти вовремя приходит на работу. Янек не дал ему дойти до стола.

— Януш, в конференц-зале лежит труп Столярека. Кто-то его задушил. Ты, случайно, не знаешь кто?

Януш застыл на середине комнаты как громом пораженный.

— Что?!

— Не знаешь ли ты, кто задушил Столярека? — терпеливо повторил Янек.

Пораженный Януш смотрел на нас во все глаза.

— Вы что, с ума посходили? Нет, серьезно? Кто задушил Столярека? Где? Когда?

Пришлось снизойти до объяснений:

— Я пишу детектив. Жертва есть, мотивы убийства есть, убийцы пока нет. Должен быть кто-то из нашей мастерской. Подумай, кто больше всех подходит?

Януш выразительно повертел пальцем у виска, но сюжет его явно заинтересовал. Он сел за свой стол, закурил и стал думать.

— А почему убийца это сделал? — поинтересовался он.

— Столярек что-то знал. Послушайте, как было дело. Тадеуш в своей комнате кричал на всю контору: «А что я знаю, ха, ха, ха! Ни за что не догадаетесь, что со мной случилось!» — и все в таком же духе. И тут раздается телефонный звонок. Тадеуш поднимает трубку, отвечает: «Хорошо» — и выходит.

— Убийца выманил его в конференц-зал и там придушил?

— Именно. Кто?

У Януша не было сомнений:

— Лысый из контроля, только он!

— Но почему?!

— Установил в ходе проверки, что Тадеуш заработал двенадцать кусков, а сам он больше двух не получает. Вот и задушил его из зависти. Такой уж характер…

— Не пойдет. У Тадеуша рост метр восемьдесят, лысому не дотянуться. А может, Владя?

— А Владя почему? — удивился Янек.

— У Влади жена и дети. Тадеуш что-то узнал о недостойном поведении Влади и грозился выболтать его жене. Жена потребовала бы развода и ушла от него вместе с детьми. Владя впал в панику и в таком состоянии совершил убийство.

— Неплохо, — похвалил Янек. — А Зенон не мог это сделать?

— Почему же не мог? Будучи руководителем нашей мастерской, он допускал злоупотребления, а Тадеуш о них узнал. Зенон очень даже подходит.

Януш предложил свою кандидатуру:

— Збигнев! Он начальник группы сантехников, в которой работал Тадеуш, а тот принял от тебя расчеты грунтов без визы главного инженера. В последнее время Збигнев стал почему-то таким нервным…

— Нечего иронизировать! Тут в конференц-зале лежит покойник, а он себе шуточки отпускает!

— А может, ты сама это сделала? — ехидно поинтересовался Янек.

— Нет, у меня алиби. Тадеуш был вот в этой комнате живой, даже зажег мне сигарету. А уже потом вышел и отдал концы, я же с места не сдвинулась, что вы все трое и подтверждаете. Тут еще и Лешек был.

— Ничего подобного, — возразил Януш. — Я лично за тебя ни в чем ручаться не намерен. И не надейся!

— А вот у вас алиби нет! — со злорадством продолжала я. — Из вас каждый выходил по очереди. Ненадолго.

Мои коллеги глубоко задумались.

— А это обязательно мужик? — поинтересовался Януш. — Баба не может быть? А то его запросто могла задушить и Ирэна — не отмечался в книге опозданий.

— Ядвига! — с торжеством выкрикнул Янек.

— О, Ядвига подходит, — обрадовалась я, — ведь она собирается начать судебный процесс о семидесяти тысячах злотых, которые хочет получить с бывшего мужа. А сама выкинула что-то такое, из-за чего суд денег ей не присудит, если узнает. Слышали, она собирается выйти замуж за одного типа, который женится, если только у нее будут большие деньги? Тадеуш что-то разнюхал, может проболтаться, ну Ядвига на всякий случай и придушила его. Она женщина горячая…

Оба моих сотрудника с пониманием отнеслись к новой версии. А потом появились сомнения. К тому времени мы уже принялись за работу, которая, к счастью, не требовала особого внимания и позволяла обмениваться мнениями, поскольку у нас были заняты только руки, а голова оставалась свободной.

Янек выдвинул новое предположение.

— А не могла его пришить Алиция?

— Исключено. Алиция мне потребуется в ходе расследования. Она очень рассеянная особа, а такие обычно служат украшением сюжета.

— Зато она самая безобидная, — поддержал коллегу Януш. — А убийца всегда выглядит безобидным, никто его ни в чем не подозревает. О, знаю — Тадеуша задушила наша техничка, пани Глебова!

— Господи Иисусе, за что?!

— Он больше не захотел пить кофе из майонезной банки.

Янек разразился веселым молодым смехом.

— Что за глупый смех? — возмутилась я. — Тут такая трагедия, решаем серьезную проблему, а он веселится!

— Я подумал — Владя удушил его ливерной колбасой!

— Каким образом? Кишкой, которая осталась от колбасы? Ведь колбасу очень неудобно окручивать вокруг шеи.

— А он вовсе и не окручивал, а заталкивал ему в глотку…

Януш внес коррективы:

— Заталкивать лучше творог или яйца вкрутую, они лучше затыкают. Слушайте, сегодня Тадеуша что-то нет на работе, вот будет смешно, если его действительно кто-то пришил! Что будешь делать?

Я встревожилась:

— Как это нет? Ты его не видел сегодня?

— Не видел.

— А где он?

— Никто не знает.

Янек взял лист бумаги и вывел на нем крупными каракулями: «Кто убил Столярека? Пусть немедленно признается!» Выйдя в коридор, он прикрепил бумагу на нашей доске объявлений. Тут самое бойкое место, всегда толчется уйма народу, и через какие-нибудь четверть часа весь наличный состав нашей проектно-архитектурной мастерской был в курсе дела. Встревоженные отсутствием на работе Тадеуша Столярека и сбитые с толку дурацким объявлением, в наш архитектурный отдел стали наведываться коллеги из других отделов — конструкторского, сантехнического, сметного, электрического, а также представители администрации. Ничего не скрывая, мы охотно посвящали их в суть страшного преступления, надеясь, что кто-нибудь из них наконец выявит убийцу. Ум хорошо, а тридцать лучше… Наш дружный коллектив бросил работу, все оживленно обсуждали происшествие.

— А у меня нет алиби! — радостно выкрикивала Алиция. — И халата нет! Я взяла его домой постирать. Вместе с пояском!

— Ну так что? Твоим халатом душили Тадеуша, что ли? А раз он у тебя дома, вот тебе и алиби. И перестань говорить глупости, веди себя прилично. Я уже сказала — ты мне понадобишься для другого, так что не порть сюжет.

Ядвига, наоборот, столь же бурно протестовала против внесения ее в список подозреваемых, требуя немедленно ее из списка вычеркнуть. Естественно, это лишь усилило подозрения против нее. Остальные сотрудники никаких претензий не высказывали, согласившись играть предназначенную им мною роль. Очень хотелось знать версию Зенона, руководителя нашей мастерской, но к нему мы не рискнули обратиться.

Выслушав мнения собравшихся и обсудив их, мы обнародовали результаты предварительного следствия. Рядом с первым объявлением появилось второе: «В ходе предварительного расследования выдвинута следующая версия гибели гр. Столярека. По всей вероятности, задушил его гр. Владя, силой затолкав в горло покойного два крутых яйца в скорлупе».

Естественно, расследование этим не ограничилось. Разойдясь по отделам, сотрудники мастерской продолжали обсуждать происшествие и высказывать свои предположения.

— Вероятнее всего, Тадеуша все-таки прикончил Кайтек, — глядя в окно, задумчиво промолвил Янек. И, предвосхищая наш вопрос, пояснил: — Одолжил у Тадеуша бешеную сумму денег и, чтобы не отдавать, значит, того…

— Не пойдет. Последнее время Тадеуш сам что-то у него брал в долг, а кто станет убивать своего должника?

— Ну, не знаю, а мне эта кандидатура кажется очень подходящей.

И вдруг меня осенило.

— Знаю! — крикнула я. — Знаю, кто убийца!

— Кто? Говори же!

— Не скажу. Знаю, но не скажу. Думайте сами!

— О-о-о-о! — неожиданно произнес Янек, уставившись на дверь. Мы обернулись.

В дверях стояла несчастная жертва с потрясающе глупым выражением лица. Голос отказался Тадеушу Столяреку повиноваться, и прошла, наверное, целая минута, пока он не набросился на нас:

— Что это значит? С ума вы тут, что ли, все посходили? Кто меня задушил? Почему яйцами? Совсем спятили!

И почему именно меня?

— Хорошо, что вы пришли, пан Тадеуш! — обрадовался Януш. — Скажите же нам наконец, за что вас прикончили?

Тадеуш даже задохнулся от возмущения.

— Нет, вы и в самом деле ненормальные. Или немедленно объясните, в чем дело, или я подаю на вас в суд!

Довольные произведенным эффектом, мы всё ему объяснили. Тадеуш внимательно выслушал нас, остался очень недоволен и решительно потребовал от меня немедленно сообщить ему фамилию убийцы.

Я не менее решительно отказалась. — Фиг вам! Сами думайте. Ведь вы, пан Тадеуш, лучше нас знаете, кто вас так не любит.

Тут в комнату вошел Збигнев, наш главный инженер, и он же завотделом сантехники, а значит, непосредственный начальник Тадеуша. Столярек немедленно обратился с жалобой к начальству:

— Вы только посмотрите, пан Збигнев, что они из меня сделали! Покойника!

— Пан Збышек! — закричали мы хором. — Лучше ничего не говорите! Вы тоже под подозрением!

— Если бы это вас задушили, — с отвращением глядя на меня, процедил Збигнев, — я был бы первым подозреваемым! С каким удовольствием я бы задушил вас вот этими руками!

— В другой раз! Сейчас задушили Тадеуша! Збигнев забрал подчиненного, и они покинули нашу комнату, громко выражая свое возмущение. Из города вернулся Лешек и тоже попытался взяться за работу. Я перестала реагировать на окружающих, обустройство сложных склонов в нашем проекте поглощало все внимание.

— У кого из вас свод положений о противопожарной охране? — внезапно нарушил установившуюся тишину Януш.

— Последним все постановления брал Казик, — ответила я. — Если не забрал домой, должны быть в шкафу в конференц-зале.

Тяжело вздохнув, Януш встал и отправился за положениями. Какое-то время мы сосредоточенно работали. Вдруг за мной громко хлопнула дверь. Я обернулась. Смертельно бледный Януш, привалившись к косяку двери, молча смотрел на меня огромными глазами. Так выглядит человек, который только что пережил тяжелое потрясение. Неизвестно почему я ощутила холодок в желудке и тоже с ужасом уставилась на него. Встревоженные Янек и Лешек с недоумением смотрели на нас.

— Что с тобой? — первым опомнился Янек. — Тебе плохо?

— Слушайте, — не своим голосом провыл Януш. — Слушайте!

— Да слушаем же! Говори! Что случилось?

— В конференц-зале лежит Тадеуш… — все тем же завывающим голосом начал Януш, но закончить ему не хватило сил.

Неужели он так здорово вошел в роль и продолжает нашу игру? Видимо, остальные подумали о том же, потому что Янек с надеждой в голосе спросил:

— Дурака валяешь, да?

Януш стоял неподвижно, не сводя с меня зачарованного взгляда. Потом медленно произнес:

— Идите и посмотрите сами.

Оторвавшись от косяка, он неверными шагами подошел к своему стулу и рухнул на стул. Переглянувшись, мы сорвались с мест, кучей вывалились в коридор и застряли в дверях конференц-зала.

Тадеуш Столярек лежал на полу между столом и окном. На его шее был затянут голубой поясок от дамского рабочего халата. Лежал он лицом вверх и смотрел в потолок неподвижным остекленевшим взглядом…

Не знаю, сколько времени мы проторчали в дверях, будучи не в состоянии пошевелиться, не сводя глаз с трупа Тадеуша Столярека — настоящего, непридуманного. Этот коллективный соляной столп в дверях конференц-зала не мог не привлечь внимания Веси и Ядвиги, которые сидели за своими столами в маленьком боковом коридорчике, служившем секретарской. Обе они с любопытством смотрели на нас. Первой не выдержала Веся.

— Что они там такое увидели? — произнесла она как будто даже с некоторой претензией, встала и раздвинула нас. Заглянув в зал, тоже застыла на какое-то время, а потом прореагировала.

Звук, который испустила Веся, я бы не решилась назвать человеческим голосом. С жутким ревом, от которого затрясся наш особняк, она развернулась и ринулась в комнату начальства.

А затем мы воочию узрели яркую картину того, что произойдет на земле, когда протрубят трубы Страшного суда.

Ближе всех было Ядвиге, и она действительно ворвалась в конференц-зал. Остальные не сразу ввалились за ней, ибо сначала кинулись, естественно, к источнику шума, то есть к Весе. Минутное преимущество во времени Ядвига использовала очень странно. Сначала, правда, вскрикнула, потом же совершила несколько наклонов назад и вперед, притоптывая на месте, что очень напоминало какой-то танец, совершенно неуместный при данных обстоятельствах. Потом, как бы решившись, она стремительно качнулась и пала на колени у трупа Тадеуша, как делает человек, потерявший от горя голову. В таких случаях павший начинает покрывать поцелуями дорогое лицо умершего, но, оказалось, Ядвига поцелуи не планировала, а собиралась проверить у Тадеуша пульс. Проверять было нечего, поэтому Ядвига поднялась и, окинув нас невидящим взглядом, крикнула душераздирающим голосом:

— «Скорую помощь»!

— Милицию! — подхватил Янек не менее душераздирающе.

И тут кончилась краткая передышка и началось настоящее светопреставление. Налетевшие коллеги наподдали из коридора и вместе ввалились в конференц-зал. Собрался весь коллектив, ибо рычащее уверение Веси в том, что Тадеуша удавили, никого не удовлетворило, каждому хотелось убедиться в этом собственными глазами. Увидев же собственными глазами, каждый тут же переставал им верить.

Вырвав у Ядвиги телефонную трубку, Лешек старался перекричать шум, допытываясь громовым голосом:

— Милиция! Как звонить в милицию?

— «Скорую помощь»! — не уступала Ядвига, выдирая у него из руки трубку. — Надо спасать человека!

— Что там спасать? Не видите, он уже окоченел?

— Сами вы окоченели! «Скорую помощь»!

— К черту «скорую»! Милиция!!!

Невообразимый шум сопровождал этот оживленный диалог. Ирэна билась в истерике у двери дамского туалета, а Веся без передышки, как заводная, кричала в комнате начальства. Лешек и Ядвига с истошными воплями выдирали друг у друга телефонную трубку, как будто в конторе был только один телефонный аппарат. Стефан, тоже, как и Тадеуш, из отдела сантехники, согнувшись пополам над телом коллеги, выкрикивал со стоном что-то нечленораздельное. Столь же нечленораздельно, да еще почему-то свистя и заикаясь, кричал наш главбух. А так как он стоял в головах покойника и руки воздевал вверх, то, наверное, призывал громы небесные на голову убийцы. Издали донесся звон разбитого стекла — значит, известие о происшедшем дошло до нашей технички пани Глебовой, которая как раз готовила кофе для сотрудников.

Через клубящуюся толпу к трупу протиснулись Зенон и Збышек. Овладев собой после минутного потрясения, Збышек стремительно повернулся ко мне.

— Это всё вы! — с гневом и болью крикнул он мне. — Это вы придумали! Всё ваши выдумки!

Я не успела отреагировать на такой выпад, потому что стоящий рядом со мной Владя вдруг лишился чувств и сполз на пол. Все мы совсем потеряли голову и, вместо того чтобы заняться им, только бестолково метались по комнате или стояли столбом, уставясь на мертвое тело.

Алиция последней узнала о случившемся несчастье. Она находилась в дамской комнате, когда до нее донесся шум. Сначала она не обратила на него внимания, но шум все усиливался, и Алиция решила узнать, в чем дело. Выйти оказалось не так-то просто, ибо со стороны коридора на дверь навалилась бьющаяся в истерике Ирэна. Чрезвычайно встревоженная Алиция не могла добиться от нее толку. На все расспросы Ирэна лишь истерически выкрикивала: «Там, там!» — указывая пальцем на каморку, где стояла газовая плита. Поняв, что от Ирэны ничего не добьешься, Алиция оставила ее в покое, на всякий случай заглянула в каморку и уже потом бросилась к конференц-залу, где толпился народ. С трудом пробившись через толпу, она взглянула и тоже остолбенела.

— Что это? — чрезвычайно изумленная, спросила она, переводя взгляд с Тадеуша на Владю.

— Как видите, бренные останки, — почему-то высокопарно произнес главбух.

— Как это? Оба сразу?

— Нет, один. Второй лежит за компанию, — информировал Анджей, видимо уже придя в себя.

Его замечание успокаивающе подействовало на остальных.

— Дайте кто-нибудь воды, хоть одного спасем, — потребовал Казимеж, стоявший до того неподвижно в центре зала. Ожил и Янек. Растолкав коллег, загнавших его в угол, он схватил стоящую на столе вазочку с засохшими цветами, выбросил цветы, а воду вылил на голову потерявшего сознание Влади. Поскольку вода в вазочке стояла давно и успела немного протухнуть, подействовала она немедленно.

Наглядевшись на труп Тадеуша, Алиция стала проталкиваться к выходу. Я с трудом протиснулась за ней.

— В такое трудно поверить, — сказала она, усаживаясь на стул в своей комнате, и закурила. — А ты что скажешь?

О господи боже мой, что я могла сказать? Как и все остальные, я не верила своим глазам. Мне легче было признать, что все, в том числе и я сама, сошли с ума, чем факт смерти Тадеуша. А ведь известны подобные случаи коллективного помешательства, приходилось не раз о них слышать. Мысли хаотично клубились в голове, и среди них доминировала одна: надо быть последней свиньей, чтобы задушить несчастного пояском от женского халата, как я сама предсказала и о чем незадолго до того раструбила на всю контору. Первый раз в жизни мое воображение полностью соответствовало действительности, и я не знала, как на такое отреагировать. Тадеуш Столярек мертв… Тадеуш Столярек убит… Да ведь я еще вчера это придумала! Придумала и спровоцировала?…

— Послушай! — в отчаянии обратилась я к своей лучшей подруге. — А ты уверена, что это правда? Может, все это я вижу опять в своем идиотском воображении? Тадеуш там действительно лежит, ты сама видела? Задушен пояском от голубого рабочего халата?

— Тадеуш там действительно лежит, и он действительно задушен пояском от нашего рабочего халата, — без колебаний подтвердила лучшая подруга. — Это не твое воображение и не коллективная галлюцинация. Трудно предположить, что столько народу страдает галлюцинациями. Ты в состоянии сама прийти в чувство или дать тебе дружески по морде?

— Лучше дай сигарету…

— У меня такое ощущение, что куда-то все-таки следует позвонить. В милицию или кому-то в этом роде…

Прямой телефон был только на столе Ирэны. В коридоре и конференц-зале по-прежнему творилось невообразимое, ибо теперь к делу активно подключился Рышард, требуя, чтобы Столяреку немедленно сделали искусственное дыхание. Рышард и в нормальных условиях говорил голосом, который было слышно этажом ниже и этажом выше, теперь же чрезвычайные обстоятельства намного усилили его мощь. Остальные пытались перекричать Рышарда, доказывая, что сейчас трогать ничего нельзя, а уж тем более покойника. Шум стоял такой, что куда там иерихонским трубам!

Разговаривая с милицией, Алиция тоже орала не своим голосом, пытаясь этот шум перекричать и не отдавая себе отчета в том, что шум царит здесь, а не там, где слушают ее. Из комнаты начальства по-прежнему доносился Весин рев, правда теперь уже с некоторыми перерывами.

Я старалась держаться поближе к Алиции. Ее присутствие придавало мне бодрости. Мы с ней находились в средней комнате, откуда Алиция звонила. Понемногу сюда стали подтягиваться те, кто уже насмотрелся. Збигнев привел Стефана, заботливо его поддерживая, и усадил на стул. Тот гнулся и качался, как сломанная ветром лилия, хотя уже стонал не столь душераздирающе, но тем не менее продолжал испускать совершенно непонятные отчаянные выкрики:

— Что я сделал… Что я сделал…

— Что он такое бормочет? — удивилась Алиция. — Он не в себе?

Збигнев крепко ухватил Стефана за плечи и хорошенько встряхнул, как мешок с картофелем.

— Опомнись, Стефан, что ты говоришь! Ты убил Тадеуша, что ли?

— Что я сделал…

В комнату вбежал взволнованный Казимеж и обратился к присутствующим:

— Что тут, собственно, происходит? Столярек действительно мертв или все это глупая шутка?

Значит, не одна я не могла понять происходящее. Вслед за Казиком вошла Анка с выражением ужаса на лице и с ходу набросилась на меня:

— Послушай, я ничего не понимаю, выходит, ты знала, что его задушат? Откуда?!

Збигнев оставил в покое невменяемого Стефана и тоже набросился на меня:

— Теперь вы сами убедились, к чему приводят идиотские забавы!

Казик пятился к своему столу, не спуская с меня выжидающего взгляда. Алиция не сводила с меня глаз, вслепую копаясь в сумке в поисках сигареты. Моника, стоявшая спиной к нам, глядя в окно, повернулась и тоже уставилась на меня с очень странным выражением на лице — изумления, восхищения и благодарности. Сидя на низенькой табуретке, опершись спиной о стену, скрестив руки на груди и вытянув для удобства ноги на середину комнаты, Лешек с ужасом взирал на меня. И чего уставились, неужели во всем мире не нашлось более интересного объекта для рассматривания?

В глупейшем положении я оказалась, ничего не скажешь. Думаю, более глупое трудно придумать, даже если очень постараться. А вот сейчас мне надо, им что-то сказать.

— Отцепитесь, — проворчала я. — Ну чего уставились? Первый раз меня видите? А если думаете, что вам удастся мне это дело пришить, глубоко ошибаетесь!

Моя речь немного снизила напряжение.

— Ну хорошо. Но откуда ты знала? — с тупым упорством допытывалась Анка.

Пришлось огрызнуться.

— Не знаешь, я ясновидящая? Сама подумай, откуда можно знать такое!

Моника с глубоким вздохом опять отвернулась к окну, а Казимеж наконец добрался до своего стула и сел.

— Прошу меня извинить, — смущенно произнес он, доставая из ящика своего стола бутерброд с вырезкой, — это очень некрасиво, но, когда я волнуюсь, мне обязательно надо закусить. Ничего не могу с собой поделать…

— Ты где вырезку достал? — вырвалось у Алиции.

— Не помню, — ответил Казик с набитым ртом, поедая бутерброд с такой жадностью, будто неделю ничего не ел. С бутербродом в руке он подошел к Стефану и, продолжая есть, уставился на него. И смотрел и ел с одинаковой жадностью.

Покойник в конференц-зале, должно быть, не представлял собой особо приятного зрелища, потому как, поглядев немного, сотрудники мастерской один за другим покидали зал и заполняли ближайшее помещение, каковым и являлась наша средняя комната. Вскоре здесь собрался почти весь коллектив. Накричавшись, теперь все как-то примолкли, осознав, видимо, тот факт, что смерть Тадеуша не чья-то идиотская выдумка, а печальная реальность. Думаю, случись его смерть неожиданно, она не вызвала бы такого потрясения, как теперь, когда я ее предсказала.

— С чего это он так жрет? — поинтересовалась Данка, с удивлением глядя на Казика, который, прикончив свой завтрак, тут же принялся за принесенный Алицией.

— Атавизм, — брякнула я не подумавши. — Его предки были людоедами. Увидел покойника и сразу захотел есть.

Данка с ужасом взглянула на Казика, с не меньшим ужасом — на меня, позеленела вся и, схватившись за горло, выскочила из комнаты. Бледный, встревоженный Янек как-то очень некстати отозвался:

— И в самом деле… А дальше что?

— Это ужасно, это ужасно, — продолжала рыдать Ирэна, покинув свой пост у туалета и протолкавшись в комнату к людям. — Мне трудно в это поверить…

— Так не верьте, — в раздражении бросил Анджей. — Может, это его воскресит…

В комнату вошел начальник Зенон. Глядя на подчиненных с таким выражением, будто у него воспаление надкостницы, он спросил тихо и глупо:

— Кто это сделал?

— Не я! — поспешил отречься Лешек, поскольку, задавая вопрос, начальство смотрело на него. Зенон скривился еще больше и перевел взгляд на меня.

— И не я! — столь же категорично заявила я. — Выбей это из головы!

— Кто же тогда? — в отчаянии воскликнул Збигнев, оставляя Стефана на произвол судьбы. — Кто, черт бы всех побрал?!!

— Кто? — подхватила Ирэна с не меньшим отчаянием. — Боже мой, кто?

— Вот именно, кто же тогда? — поддержал их Янек, с живым интересом глядя на меня. Я почувствовала себя в ловушке. Конечно, буду первая в списке подозреваемых! Ну уж нет!

— Не знаю! — крикнула я в бешенстве. — Отвяжитесь от меня! Откуда мне знать? Что я, Святой Дух?

Не слушая протестов, Зенон тянул свое:

— Как вы могли допустить такое! Особенно теперь, когда в нашей мастерской создалось такое положение…

— Надеюсь, это его прикончит, — вполголоса пробормотала Алиция. — И в самом деле, сначала во вверенном ему учреждении обнаруживаются финансовые злоупотребления, а потом мы взялись приканчивать друг друга. Какой же он руководитель?

— Честно говоря, очень неплохой способ прикрыть предприятие, — задумчиво проговорил Казик. Он уже наелся и теперь был склонен к рефлексии. — Знаете, я бы не поручился, что он сам этого не сделал…

Замечание вызвало живой интерес присутствующих. Дело в том, что в главке проводилось сокращение штатов, оно не могло обойти и нашей мастерской, так что ее руководителю Зенону предстояло решить нелегкую задачу — кого именно из ближайших коллег и сотрудников уволить. Увольнение любого представлялось вопиющей несправедливостью, поэтому мысль о том, что начальство решило уменьшить численный состав мастерской путем отправки сотрудников в лучший из миров, сразу же нашла понимание.

— Пусть так, но почему именно Столярек? У сантехников положение еще не так плохо, следовало бы начать с архитекторов.

— Так он специально начал с сантехников, для отвода глаз.

— Нет уж, лично я, пожалуй, предпочту увольнение, — решительно заявил Лешек. — Мне бы хотелось еще немного пожить.

— Какой дурак облил меня этой вонючей дрянью? — ворчал Владя, вытирая лицо и шею носовым платком. Его лицо все еще сохраняло изысканный бледно-зеленый цвет.

Постепенно в средней комнате собрался весь наличный персонал нашей мастерской, как на производственное совещание. Правда, настроение было несколько иное. Все были растерянны, бросали друг на друга подозрительные взгляды, никто не держал речь, да и желающих выступить не находилось. Большой знак вопроса повис в воздухе.

В задуманной мной детективной повести убийцей должен быть кто-нибудь из нас. Правда, час назад я придумала, кто именно убийца, но теперь, когда преступление и в самом деле свершилось, образ выдуманного злодея казался мне неубедительным, бледным каким-то. Я в душе поблагодарила сама себя за то, что сохранила в тайне личность преступника, совершившего пусть и вымышленное, но убийство. А кто же совершил реальное преступление? Я обвела глазами коллег.

Зенон стоял, прислонившись к шкафу с эскизами, сохраняя все то же страдальческое выражение лица и неловко пригнув голову, так как один из ящиков над ним был выдвинут, а задвинуть его он не сообразил. Лешек уселся посреди комнаты на перевернутой вверх дном корзинке для мусора, а Янек примостился в углу на стопке светокопий и блестящими глазами посматривал на всех, как театральный зритель, ожидающий продолжения захватывающей пьесы. Удобно устроившись на стуле Алиции, Владя прислонился головой к стене, закрыл глаза и принял такой вид, будто это его убили. Вздорный мужик Владя, первый сплетник мастерской, истерик и мизантроп, в данный момент изо всех сил демонстрировал свою тонкую душевную организацию. Пусть все видят, как он страдает!

Стефан наконец перестал издавать интригующие выкрики, замолчал и лишь время от времени со стоном хватался за голову. Заняв место Казимежа, Кайтек рассыпал на его столе спички и нервно перебирал, а рядом за своим столом сидел Каспер, его отец, и курил сигарету, в молчании глядя в окно. Я непроизвольно отметила, что в такой позе он сидит с тех пор, как стало известно об убийстве Тадеуша, и что он не произнес ни одного слова.

Но удивительнее всего вел себя Рышард. Сидя на своем месте, он прислонился к стене, свесил голову и спокойнейшим образом спал! Я понимаю, последнее время он не высыпался, ибо работал ночами, так что от усталости засыпал в любое время дня и в любой, самой неудобной позе, но спать сейчас, когда совершено страшное преступление! Ему не мешали спать рыдания Ирэны и Веси, которые устроились за маленьким треугольным столиком и упорно плакали. За ними, опершись о дверной косяк, стоял наш главбух Ольгерд с очень красным лицом и издавал множество разнообразных звуков, среди которых особенно отчетливо слышался стук зубов.

— Ох, нехорошо мне! — вдруг недовольно произнесла Моника.

— А кому хорошо? — философски вопросил Казимеж.

— Неплохо было бы кофе напиться, — вдруг сказала Алиция. — Где пани Глебова?

Мысль о кофе была воспринята с энтузиазмом, ведь это мирное, безобидное занятие, напоминающее о прежней спокойной жизни, однако мы не успели ничего предпринять, как в комнату вошла Ядвига, распространяя крепкий запах валерьянки.

— Езус-Мария, ну и вонь! — изумленно произнес Анджей, поворачиваясь к источнику запаха.

— Что поделаешь, я женщина нервная, — с достоинством ответствовала Ядвига еще более глубоким, чем обычно, басом. — Пани Глебова уже готовит кофе, я подумала, сейчас это нам не помешает.

— Задаром? — с надеждой воскликнул Лешек.

— Смеетесь? — снисходительно пробасила Ядвига. — Даже если нас всех передушат, дармового кофе на работе нам не дождаться.

— Послушайте, кто-нибудь уже позвонил в милицию? — спросил Збигнев. — Надо же сообщить, что у нас труп.

— Жутко интересно, кто все-таки это сделал, — пробормотала Алиция.

— Может, все-таки кто посторонний? — выразил общую надежду Анджей. — Пани Ирэна, вы действительно уверены, что никого из посторонних не было в мастерской?

— Могу поклясться, — неожиданно твердым голосом ответила Ирэна, сразу прервав рыдания.

— А может, ты просто не заметила? — Алиции очень не хотелось терять надежду, но все понимали, что такое невозможно. Проглядеть Ирэна не могла не только человека, но даже и клопа. Цербером сидела она на своем посту в прихожей и бдила так, будто глаза у нее смотрели во все стороны.

— Я не могла не заметить, — отчеканила Ирэна. И повторила: — Могу поклясться.

— Ну тогда ничего не поделаешь, — с удовлетворением констатировал Лешек. — Убийца среди нас.

Реакцией на эти глупые слова было гробовое молчание, а все опять уставились на меня. Неужели они и в самом деле уверены в моей виновности? Из каких-то непонятных соображений, а может, в приступе безумия я задушила Тадеуша, а затем раструбила об этом как можно громче, и, если настоящий убийца не будет обнаружен, мне останется только повеситься, ведь никто ни за что не поверит, что это сделала не я.

Пребывая в полном смятении чувств, я тем не менее обратила внимание на одно весьма примечательное обстоятельство: все вокруг ломали голову над вопросом «кто», но ни разу ни у кого не возникло вопроса «почему». И ведут они себя как-то странно. Вроде бы потрясены случившимся, смерть коллеги вызывает у всех возмущение, и в то же время каждый… как бы это поточнее выразиться? Вроде бы каждый боится проговориться, в чем-то выдать себя, поэтому даже в выражении скорби все сдержанны, скрывают за шуточками истинные чувства, чтобы не выдать… Чего не выдать? Чтобы не проговориться… О чем не проговориться? Вот они уставились на меня, ожидая объяснений, а судя по их виду, знают они куда больше меня. Как будто знают не только то, что убила Тадеуша я, но и почему я это сделала. Я же, несчастная жертва собственного воображения, ничегошеньки не знаю!

Придуманное мною убийство вдруг стало фактом. Совершил его один из тех, кто находился в тот момент в мастерской. И вот, казалось бы, умные энергичные люди, вместо того чтобы заняться страшным преступлением, обдумать его как следует, по горячим следам попытаться установить виновного в смерти их коллеги, эти люди сидят в бездействии и, как стадо баранов, пялятся на меня!

Не знаю, как долго продолжалась бы немая сцена, но тут хлопнула входная дверь и послышались шаги, четко раздававшиеся в мертвой тишине. Глаза присутствующих обратились на дверь. Она раскрылась, и вошел Марек, самый красивый мужчина в нашей мастерской. Еще недавно он работал у нас на полную ставку, так что, можно сказать, был своим, хотя с недавних пор перешел на полставки, благодаря чему пользовался известной свободой в посещении работы.

— У вас что, летучка? — спросил он, останавливаясь в дверях. — Извините, не знал…

— У нас труп! — подал голос Лешек со своей мусорной корзинки.

— Что у вас?!

— Труп.

— В каком смысле? Мастерская при последнем издыхании? Нет работы?

— Да нет, в буквальном смысле. Покойник у нас.

— Что вы говорите! — с умеренной скорбью в голосе посочувствовал Марек. — Кто же умер?

— Столярек. И не столько умер, сколько убит.

— Не понял, — осторожно произнес Марек, подумав. Остальные молчали, не мешая ему думать и не сводя с него глаз. — Может, кто-нибудь будет столь любезен, что объяснит…

— Будет. — Это, конечно, не выдержала Алиция. — Неизвестный преступник задушил Столярека насмерть пояском от рабочего халата.

— Женского, — поспешил дополнить Янек.

— А посторонних в мастерской не было, — закончил Анджей.

— Вы это серьезно?!

— Нет, шуточки шутим! Теперь вот перешли на черный юмор.

С минуту Марек переваривал потрясающую новость, потом бросил быстрый взгляд на Зенона, наверное, потому, что вид его явно свидетельствовал — это не шутка.

— Ну знаете, такого еще не было! — с уважением произнес он и добавил с любопытством: — А почему задушили именно Столярека?

— А этого мы пока не знаем.

— Мир праху его… А вы уверены, что тут нет ошибки?

— Как это?

— Ну, что его не задушили вместо кого-то другого?

— Пока мы ни в чем не уверены, кроме того, что в конференц-зале лежит труп Тадеуша.

— То есть как лежит? — вздрогнул Марек. — Когда же произошло это скорбное событие?

— Да только что. С полчаса назад. С минуты на минуту ожидаем прибытия милиции.

— Тогда я, пожалуй, пойду. Вы уж извините… Не стану вмешиваться в ваши внутренние дела, вам решать, кого убивать…

— Останься, сейчас будет готов кофе, напьешься с нами. Надо же нам всем подкрепиться перед расследованием. Пани Глебова сейчас подаст.

— Премного благодарен за приглашение, но как-нибудь в другой раз. Не люблю пить кофе в обществе мертвецов. Предпочитаю удалиться до прибытия представителей власти, очень уж не хочется быть замешанным в удушении сантехников…

Сделав общий поклон, Марек повернулся и не торопясь, но решительно направился к выходу. Разминувшись с ним в дверях, вошла пани Глебова с подносом, заставленным стаканами с кофе, и не могла сделать шагу, ибо Лешек, сидевший посреди комнаты, как непоколебимая скала, очень мешал передвижению. Мы с Алицией выглянули в коридор вслед Мареку. Он уже достиг стола Ирэны, когда открылась входная дверь, пропустив народную власть в составе трех лиц, из которых двое были в форме, а один в штатском.

Марек остановился и, тяжело вздохнув, повернул обратно. Лицо его выражало покорность судьбе.

— Судьба, — спокойно сказал он. — С ней не поспоришь…


Симпатичный на вид мужчина в штатском стоял посреди комнаты и задумчиво разглядывал нас. С момента прибытия следственной группы прошло всего несколько минут, а следователь уже установил ряд достоверных фактов. Во-первых, он узнал, что руководителем мастерской является Зенон, а главным инженером — Збигнев, Ирэна же совмещает должности секретарши и заведующей кадрами. Во-вторых, не все присутствующие работают именно в этой комнате, покойный Столярек, например, работал в соседней, а в конференц-зале никто не работает. В-третьих, он выявил лицо, известившее милицию о происшествии. Впрочем, Алиция и не скрывала, что это сделала она. В-четвертых, принял к сведению заявление Ирэны о том, что в мастерскую никто из посторонних не заходил, удержав ее от дачи клятвенного заверения. И вот теперь попросил в подробностях рассказать ему, как же все происходило.

Не знаю почему, но это оказалось страшно трудным делом. Кое-кто попытался было рассказать, но после первых же слов начинал путаться и умолкал, уставившись на меня. И опять воцарялась мертвая тишина.

Я их очень хорошо понимала. Мои идиотские выдумки так основательно смешались в головах с обстоятельствами преступления, что люди были не в состоянии их разделить и не знали, где правда, а где вымысел. А рассказать, как было дело, воздерживались, не желая бросить на меня подозрения. Я же решила, что на сегодня уже достаточно наделала глупостей, и тоже молчала.

Вряд ли представитель следственных органов был слепым или недоразвитым, наверняка он прекрасно заметил всполошенные взгляды, которые кидали на меня дорогие коллеги, и преисполнился радостной уверенностью, что в данном случае расследование не представит особых трудностей. Поэтому он не торопился и позволил себе тоже помолчать.

— Кто первым обнаружил труп? — вдруг бросил следователь, обращаясь к Зенону. Тот нервно вздрогнул.

— Понятия не имею. — И, обращаясь ко мне, вопросительно произнес: — Иоанна?…

— Януш, — мрачно ответила я, поняв, что меня уже ничто не спасет. Хочу я этого или нет, придется взять инициативу в свои руки. Ох, правду сказал Януш, я первая в списке подозреваемых!

— Один из наших сотрудников, — неохотно пояснила я, ибо следователь вопросительно смотрел на меня. — Сидит в соседней комнате.

— Работает? — с радостной надеждой воскликнул Зенон.

— Нет, за голову держится, — информировал Янек, который успел побывать в нашем отделе и на всякий случай решил говорить правду и только правду.

Мужчина в штатском обратился к руководителю мастерской:

— Распорядитесь, пожалуйста, чтобы все сотрудники заняли свои рабочие места. Мне хотелось бы увидеть мастерскую в нормальном состоянии.

В нормальном состоянии у нас редко кто сидел на своем рабочем месте, но, раз уж он так себе представляет нашу мастерскую, не станем же мы выводить его из заблуждения. Став вдруг жутко официальным, Зенон принялся разгонять нас по местам. Мы неохотно подчинились, но потом утешились мыслью, что, если в этой или какой другой комнате и произойдет что-нибудь интересное, коллеги обязательно нам сообщат. Пока же самое интересное предвиделось именно в нашей комнате, так как там находился Януш. Мы послушно вошли и уселись за своими столами. И только теперь вспомнили об одной несущественной детали.

Дело вот в чем. Не далее как вчера впавший в жестокую хандру Лешек целый день занимался тем, что на большой древесностружечной плите рисовал картину. Целый день ничего не делал, только рисовал свою картину. Мы знали, что на него иногда накатывает, и не мешали творить. Даже Зенон, хоть и заглядывал в нашу комнату несколько раз, в конце концов махнул рукой, понимая, что работать в таком состоянии он все равно не сможет.

Выдержанная в лучших традициях авангарда, картина Лешека представляла на переднем плане жуткую морду с оскаленными зубами, к которой приделано было хилое тельце, по некоторым признакам женское. Внизу художник изобразил нечто, напоминающее истерзанную, брошенную на колени фигуру мужчины с лицом дегенерата, в голову которого женщина вбивала громадный гвоздь. И, будто мало еще было всех этих ужасов, по опущенным рукам женщины сбегали целые стада белых мышек. Кошмарное произведение искусства стояло прислоненное к стене прямо напротив входа в нашу комнату.

Ничего удивительного, что, войдя в нее, мужчина в штатском так и застыл на пороге. Нет, он не убежал с криком ужаса, на что мы тихо надеялись, только немного побледнел и какое-то время был не в состоянии произнести ни слова. Малость придя в себя, он глубоко вздохнул, осмотрелся и увидел Януша.

Рядом с Янушем, прямо передо мной, находился стол отсутствующего сегодня Витольда, который обычно сидел на доске. Сейчас объясню. Дело в том, что Витольд страдал каким-то особым видом ревматизма. Ноги он мог сгибать только под определенным углом, любой другой угол вызывал страшную боль в коленях. Сидеть на обычном стуле перед своей чертежной доской он не мог, и, чтобы получить нужный угол, ему пришлось поставить свой стул на другую чертежную доску. И все было бы хорошо, но доска, почти незаметная на полу, опасно торчала, и об нее спотыкался каждый, кто о ней не знал.

Нам было очень интересно, удастся ли следователю избежать западни, и мы внимательно следили за каждым его шагом. Справившись с впечатлением от шедевра Лешека, он смело направился к Янушу, опрометчиво решив, что самое плохое уже позади.

— Это вы обнаружили труп? — спросил следователь, благополучно добравшись до его стола.

Януш; сидевший все это время в одной и той же позе — облокотившись о стол и обхватив голову руками драматическим жестом, — вздрогнул и повел вокруг невидящим взглядом.

— Закурить не найдется? — спросил он, явно не отдавая себе отчета, что к нему обращается представитель власти. Представитель власти тяжело вздохнул и полез в карман за сигаретами. Оба закурили.

— Вы меня о чем-то спрашивали? — вдруг очнулся Януш. Должно быть, затяжка помогла.

— Да, спрашивал. Это вы обнаружили труп?

— Труп? Тадеуша? Я, я, черт бы меня побрал!

— Расскажите, как это произошло.

Нам тоже было интересно, ведь до сих пор Януш еще об этом не рассказывал. И не только интересно, но еще и немного тревожно.

— Ну, как произошло… Обыкновенно, — неохотно стал рассказывать Януш. — Поперся я, значит, в этот чертов конференц-зал…

— Зачем по… пошли?

— А я знаю? Не иначе, нечистый попутал, прямо умственное затмение нашло…

— За противопожарной охраной, — пришлось подсказать этому кретину.

— А! И в самом деле, мне понадобился свод положений о противопожарной охране. Я и пошел. Совсем забыл, что там лежит Тадеуш…

— Это как понимать? — немедленно отреагировал следователь. — Вы уже знали об этом?

— Ясное дело, ведь Иоанна с самого начала говорила, что Тадеуша задушили в конференц-зале…

Мне стало нехорошо. Бедняга явно помешался от пережитого потрясения. Не нашел ничего лучшего, как в ответственный момент дачи показаний перепутать вымысел с действительностью! Надо немедленно вмешаться, внести ясность, иначе это плохо для меня кончится! Отлично понимая необходимость вывести следователя из заблуждения, я так растерялась, что не могла придумать ни одной умной фразы.

Мужчина в штатском посмотрел на меня странным взглядом. Я совсем пала духом и уже раскрыла рот, чтобы во всем признаться и взять на себя вину за не совершенное мною преступление, но меня спас Янек. Осознав абсурдность ситуации, он издал короткий нервный смешок. Полагая, что смех сейчас неуместен, следователь строгим взглядом призвал виновного к порядку, я же воспользовалась случаем — Януш смотрел на меня как баран на новые ворота, — покрутила выразительно пальцем у виска и прошипела:

— Очнись, кретин!

Мужчина в штатском собрался было сделать какое-то замечание, но теперь пришла очередь Лешека. Вежливо и проникновенно он произнес:

— Очень прошу меня извинить, но не могли бы вы, уважаемый, сообщить нам ваше звание? Ибо не подлежит сомнению, что какое-то у вас обязательно имеется, а мне даже мысленно хотелось бы вас называть правильно, учитывая, что все мы в этой жизни занимаем вполне определенное место и не должны выходить за его рамки, во всяком случае, не имеем права, даже если очень хочется, что поделаешь, такова, как говорится, селяви…

Все это он проговорил серьезным тоном, на одном дыхании, и неизвестно, куда бы зашел, но тут дыхание кончилось, и пришлось кончить речь. С ума они все посходили! Такие высказывания для Лешека были делом обычным, он изрекал их к месту и не к месту, но ведь следователь мог и не знать об этом! Того и гляди, нас заподозрят в оскорблении власти. Любой на месте следователя мог подумать, что над ним издеваются начиная с того момента, как он переступил порог этой комнаты.

Мужчина в штатском внимательно посмотрел на Лешека, лицо которого выражало вежливую обеспокоенность. Помолчав, он коротко бросил: «Капитан», — и вернулся к Янушу, который тем временем мог немного прийти в себя.

— Ну так как же все происходило? Откуда вы знали, что в конференц-зале лежит жертва преступления?

Януш сердито вскинулся:

— В том-то и дело, что я не знал! Кабы знал, ни за что бы туда не поперся, подождал, пока какой другой дурак не обнаружит труп!

— Но вы ведь сами минуту назад четко заявили, что забыли об этом!

— Потому что и в самом деле совсем забыл об этой дурацкой истории с убийством Тадеуша, а как вошел туда и увидел — меня словно громом ударило! Не знаю, как я сам не помер там на месте!

— Минутку, спокойно!

Беспомощно оглядевшись, капитан потянулся за стулом Витольда, споткнулся наконец о его доску, пытаясь сохранить равновесие, оперся о стоящую рядом чертежную доску, в последний момент успел подхватить съезжавший по ней пузырек с тушью и врезался локтем в мою лампу. Усевшись наконец на стул Витольда, возвышающийся над остальными, он облегченно вздохнул, взглянул на нас, на картину Лешека и еще раз повторил:

— Минутку, спокойно.

Мы и без того сидели спокойно, ожидая, что еще предпримет представитель властей. А тот обратился к Янушу:

— Прошу четко отвечать на мои вопросы. Что вам было известно об убийстве до того, как вы обнаружили труп?

Ответ был предельно четким:

— Ничего.

— Что?

— Ничего.

— Но ведь вы сами сказали, что знали об убийстве.

— Я сказал, что знал? — удивился Януш. — Ну, значит, я не так выразился. Ведь мы все знали! Нет, опять я не то говорю. Все знали то, что Иоанна сочинила. Иоанна, да объясни же сама все этому пану, я не могу!

— Ничего не получится! — с горечью сказала я. — Нормальному человеку этого не объяснишь. И вообще, нечего на меня надеяться, тебя спрашивают, ты и отвечай.

— Как же мне отвечать, если я совсем запутался! Представитель власти строго обратился ко мне:

— А вам что было известно?

— Не знаю, — честно ответила я в неожиданном приливе искренности. — Думаю, ничего. Если бы что-то знала, то не вела себя так глупо, раструбив об этом на всю мастерскую.

Глядя на меня, капитан напряженно о чем-то размышлял, а на его лице появилось очень странное выражение. Бросив почему-то еще раз взгляд на картину, он опять обратился к Янушу:

— Во сколько вы туда пошли?

Как видно, Янушу не суждено было ответить на этот вопрос. Дверь открылась, и в комнату вошел Ярослав из отдела смет.

— Прошу прощения, — произнес он, адресуясь в пространство куда-то между Янушем и капитаном. — Януш, там к тебе пришли два типа из резины. Не знаю, что делать.

Капитан почему-то прикрыл глаза, но тут же их открыл, так как эта информация заставила Януша вскочить со стула.

— О господи! — простонал он, хватаясь за голову. — Холера бы их побрала! Выбрали время!

— Минутку, — слабым голосом произнес капитан. — Что там пришло?

— Двое из резины, — послушно повторил Ярослав.

— Черти их принесли… — стонал Януш.

— Что это значит? Из какой резины?

— Какая разница? — в отчаянии простонал Януш. — Это же надо, именно сейчас! Зенон их видел?

— Кто их впустил? — перебил его капитан, отказавшись от дальнейших попыток выяснить сорт резины.

— Никто, — испуганно ответил Ярослав. — Ждут в холле и очень недовольны.

Лешек подлил масла в огонь.

— А ведь еще и пиво придет, — напомнил он с мрачным удовлетворением.

Януш совсем пал духом.

— Ну тогда конец! Гражданин начальник, я должен с ними… Ярек, беги к ним, скажи, что у нас убили Тадеуша… Нет, скажи, что меня убили… и Зенона тоже, скажи, что тут всех поубивали! Пусть катятся к чертовой матери, завтра они все получат, только пусть не распускают язык и не попадаются мне на глаза.

— В чем дело? — крикнул капитан, потеряв терпение. — Никуда вы не пойдете! С посторонними разговаривать запрещается. Вы что, не понимаете? Ведется дознание…

— Содом и Гоморра! — радостно воскликнул Янек.

В самом деле, и обстоятельства, и люди будто сговорились, чтобы неразбериха была полной. Преступление, совершенное в рабочем помещении, до того нас всех ошеломило, что пока мы были не в состоянии предвидеть всех его последствий. А одно из них проявилось немедленно.

В последнее время дела нашей многоотраслевой проектной мастерской выглядели отнюдь не лучшим образом. По разным причинам мастерская переживала большие трудности. В связи с этим задерживались проекты для Главпива, не говоря уже о Главрезине. Неудивительно, что нам постоянно наносили визиты разгневанные представители инвесторов. Как задержку проектов, так и упомянутые визиты Януш и Лешек держали в тайне от руководителя мастерской, надеясь уладить дело неофициальным путем. По договоренности задержанную документацию они поставляли заказчику по частям, осталось совсем немного, и эту оставшуюся часть представители Главрезины и Главпива должны были получить еще вчера. С огромным трудом удалось уговорить их подождать до завтра, то есть сегодня, и вот они за ней явились. Кто же мог предположить, что именно сегодня задушат Столярека?

Януш, и без того переживший сегодня сильный стресс, теперь уже и вовсе потерял голову. Капитана, судя по его виду, вот-вот хватит кондрашка, мы были не в лучшем состоянии. Стоя посередине комнаты, Ярослав обалдело смотрел на нас, не зная, что сказать. А внизу ожидали разъяренные инвесторы. В создавшемся положении не оставалось ничего другого, как постараться разъяснить представителю власти суть дела. Януш, похоже, созрел для этого.

— Говори, Янушек, — поощрила я его. — Уж лучше признаться милиции, чем Зенону. Он тебя со свету сживет…

— Может, ты и права, — вздохнул Януш и начал рассказывать.

Мы все с жаром принялись ему помогать, стараясь говорить просто и понятно для милиции. Наши усилия не пропали даром. Красочный, эмоциональный рассказ, изложенный в образной и доступной форме, дошел до сердца представителя власти.

— Ладно, теперь понятно, — сказал капитан. — Разрешаю вам поговорить с ними, но в моем присутствии. А удастся ли вам договориться — это уже ваше дело. Пошли, не будем откладывать.

Януш явно собирался броситься на шею доброму капитану, но сдержал себя и кинулся к двери. Капитан поспешил за ним.

Мы воспользовались передышкой, но облегчения она не принесла, так как выявилась новая проблема.

Ошеломленный Ярослав сел наконец и потребовал объяснений:

— Что тут у вас происходит? Я немного пропустил, потому как только что пришел, к тому же поддавши, и никак в толк не возьму — то ли я совсем пьян, то ли вы все тут спятили. Слушайте, неужели и в самом деле Столярек немного того…

— Не немного, а совсем. С концами.

— Чтоб мне лопнуть! — Ярослав и вовсе одурел. — А кто его прикончил?

— Пан Ярек! — вдруг спохватились мы. — Так вас не было с утра на работе?

Ярослав смутился:

— Да вот именно, что был…

— Как же это?

— Ну, официально вроде был, а неофициально — наоборот. Просто я исчез потихоньку когда Ирэна зашла в кабинет начальства, и вот теперь не знаю, как быть. Признаться или нет?

— Ты что, не записался в журнал выходящих?

— Ясно, не записался! Что делать, холера… Янек посоветовал:

— Если за это время ты в городе никакого преступления не совершил, тогда лучше признайся. Ничего не украл? 

— Украсть-то не украл, но прокрутил одно дельце…

— Вот и отлично! Раз тебя не было, ты не мог пристукнуть Тадеуша, то есть того, придушить. У тебя есть алиби!

— Но ведь для этого нужны свидетели.

— Конечно. А у тебя их нет? С кем же ты проворачивал дельце?

— Да с одним таким… Он ни за что не признается!

— Ну тогда плохи твои дела. Дельце-то хоть до конца прокрутил?

— До конца, холера ясна, и деньги получил.

— Ну! — обрадованный Лешек сорвался с места. — И только сейчас говоришь об этом? Пять сотен до получки!

— Спятил? Я, чай, не банк ограбил. Максимум две! Сторговались на двух с половиной. Осчастливленный Лешек спрятал деньги и с сомнением покачал головой.

— Может, тебе и в самом деле лучше не говорить. Выяснят же они когда-нибудь, в конце концов.

— А как думаете, кто это мог сделать?

И тут мы смогли вернуться к главному событию дня. Хаотично вводя Ярослава в курс дела, мы стали высказывать разные предположения, одно глупее другого. Возвратившийся с Янушем капитан прервал наши инсинуации и выставил Ярослава из комнаты. По лицу Януша было видно, что он очень доволен и уже подружился с капитаном.

— Ну что ж, начнем все сначала, — сказал представитель власти, опять усаживаясь на место Витольда. И обратился ко мне: — Так кто же, в конце концов, открыл преступление, вы или этот пан?

— Януш, ведь вы же слышали. Он пошел по делу в конференц-зал и обнаружил там труп. Но поскольку все это еще раньше обсуждалось во всех подробностях…

— Минутку, — перебил капитан. — Что обсуждалось?

— Да преступление же! Еще при жизни Тадеуша, покойник сам принимал участие…

— Стоп! Ничего не понимаю! — рассердился капитан. — Придется, видно, вести допрос по всем правилам. Если ваши показания будут записываться, наверняка постараетесь говорить яснее.

— Даже если мои показания будут высечены молотком на каменной скале, они не станут яснее. Слишком все это глупо, нормальному человеку трудно поверить. Видно, придется рассказать вам все, с самого начала, как вы только что сами предложили.

Нелегкое дело знакомить представителя следственных органов с фортелями моей буйной фантазии, но труд не пропал даром, ибо в ходе объяснений мы сделали множество ценных открытий. Прежде всего нами было установлено точное время обнаружения трупа. Оказалось, что перед выходом Януша из комнаты Янек включил радиоприемник, желая послушать какую-то передачу, и, посмотрев на часы, прикинул, сколько еще до передачи. Когда он смотрел на часы, на них было десять минут второго. Януш вышел не сразу после включения радио, за это время Янек успел нарисовать двенадцать кружков разной величины. Рассказывая об этом, Янек устроил целое представление, воспроизводя все свои действия. Вот он встал, включил радио, вот посмотрел на часы, сел, вот он рисует кружочки. И Янек охотно еще раз один за другим изобразил кружочки, а все сосредоточенно наблюдали за ним. Думаю, еще никто никогда не наблюдал с большим интересом за изображением деревьев на плане обустройства нового городского микрорайона!

С помощью вышеупомянутых двенадцати кружков мы неопровержимо установили, что Януш вышел из комнаты в тринадцать тринадцать и буквально тут же сделал свое чудовищное открытие.

Не так просто было соотнести время с живым Тадеушем. Мы помнили, что Лешек вернулся из города как раз тогда, когда звучал хэйнал, а он, как известно, передается по радио ровно в двенадцать. А в полдвенадцатого Ядвига спрашивала у меня, который час. Покойный Столярек скандалил в нашей комнате по поводу своей смерти между вопросом Ядвиги и возвращением Лешека. Теперь и мне пришлось устроить представление, хотя и не столь завлекательное, как у Янека. Я вспомнила, что в тот момент трудилась над очень сложными откосами, пришлось их достать и выставить на всеобщее обозрение, после чего мы пришли к выводу, что последний раз видели Тадеуша живым около одиннадцати сорока пяти.

— Значит, около полутора часов, — задумчиво произнес капитан. — Как такое могло случиться, что больше часа в вашей конторе лежал труп и никто этого не заметил?

— Лежал тихо, в глаза не бросался, — так же задумчиво промолвил Лешек.

Тоже мне остряк! Пришлось объяснить капитану, что конференц-зал — место уединенное, как правило, пребывает пустым и нам там делать нечего. В зал мы набиваемся лишь в тех случаях, когда созывается техсовет, проходит обсуждение проектов или ведутся переговоры с инвесторами. Ну и еще в зале уединяются сотрудники, когда надо переговорить с глазу на глаз. Так что бывают дни, когда в конференц-зале с утра до вечера дым стоит коромыслом, а бывает и так, что по целым дням туда ни одна душа не заглядывает. И если бы Янушу не понадобились вдруг положения о противопожарной охране, вполне возможно, что преступление было бы обнаружено лишь на следующий день, то есть во время утренней уборки помещения.

— Так, может, оно и к лучшему, что я нашел труп? — вслух размышлял Януш. — Сделай это пани Глебова, кто знает, не было бы у нас сейчас двух покойников?

— Конечно лучше, — не сомневался капитан. Следующим нашим открытием стал факт пропажи с доски объявлений написанных Янеком воззваний. Нет, уверили мы следователя, руководитель мастерской их не срывал. Зенон терпеть не мог наших дурацких выходок и считал ниже своего достоинства срывать как наши идиотские объявления, так и прочую вывешиваемую нами ерунду. Из нас же четверых их никто не снимал.

— Наверное, это сделал Владя, — предположил Янек. — Мы выдвинули против него обвинение…

— …что он удавил Тадеуша крутыми яйцами? Не мог же он это принять всерьез.

— Яйцами не яйцами, а когда тебя обвиняют в смерти коллеги…

— Нет, Владя бы еще гвоздями прибил наше объявление — будет повод немного пострадать. Не знаешь, какой он? Тогда уж скорее Збигнев, его с самого начала возмутила наша выдумка.

— А я вам говорю — это сделал сам убийца! — решительно заявил Лешек.

— Он сам тебе это сказал? — ехидно поинтересовался Януш.

Лешек с презрением взглянул на него.

— Думать надо, панове, вот этим. — Он выразительно постучал себя по лбу. — Бумажки сорвал тот, кто был в этом заинтересован. Зенон заинтересован, это точно, но он скорей себе руки отрубит, чем прикоснется к такой мерзости. А у Збышека в последнее время какие-то неприятности, ему не до наших глупостей. Остальные же скорее сами чего довесят, а не сдерут. Значит, только у убийцы был в этом интерес, но вот какой — не знаю.

— Ну уж вы придумываете, — презрительно бросила я. Лешек немедленно парировал:

— Где мне с вами равняться! Вот если вы придумаете, тут уж только держись!

Такие вот разговорчики велись в нашей комнате, а их тон совсем не напоминал официальную атмосферу расследования. О капитане мы как-то забыли. Он не мешал нам высказываться, время от времени кое-что уточняя для себя, и внимательно за нами наблюдал. Воспользовавшись паузой в нашем разговоре, он вежливо поинтересовался:

— А как вы думаете, почему убили пана Столярека? Не было ли у кого особых причин сделать это?

Мы молча уставились на него, потому что ответить на поставленный таким образом вопрос было очень непросто.

— Да вот у пани Иоанны была причина, — наконец отозвался Лешек, ехидно поглядывая на меня.

— Какая же? — возмутилась я.

— Как это какая? Да чтобы убедить всех в своей способности ясновидения, чтобы… как это говорится? Чтобы имя свое оставить в веках!

— В веках останется жить ваше, вряд ли среди наших современников найдется второй такой кретин! — разозлилась я. — Нужно быть последней идиоткой, чтобы задушить Тадеуша после того, как я сама же выдумала, что он будет задушен. Теперь не знаю, что бы дала, лишь бы его воскресить!

— Почему? — резко бросил капитан.

Я спохватилась — слишком много сказала! Главное доказательство моей невиновности, причину, в силу которой я желала Тадеушу долгих лет жизни и всяческих успехов, мне следовало тщательно скрывать от следствия. Выявить ее я не могу ни за что на свете! Поэтому я молчала, а мои соседи по комнате, будучи немного в курсе моих контактов с покойным, смотрели на меня с сочувствием и любопытством. Но капитан ждал ответа.

— Он работал над коммуникациями для моего проекта, — ответила я, подумав. — Уже прошли все сроки, а теперь работа будет передана другому, пока тот войдет в курс дела, пока то да се… Сорвем проект, как пить дать!

— Думаю, смерть проектировщика — достаточно уважительная причина, чтобы продлить срок.

— Нет, почтеннейший, недостаточно уважительная, — грустно ответила я, вспомнив нашу постоянную шутку о том, что главный проектировщик, назначая срок, обязан предвидеть все на свете катаклизмы, включая собственную смерть. А в данном случае главным проектировщиком была я. Наши глупые шуточки внезапно стали кошмарной реальностью.

— Ну а как с причинами у остальных?

— Кто его знает, — рассеянно ответил Януш, думая о другом. — Езус-Мария, что теперь будет! Резина, пиво, твой микрорайон, детсадик Зенона… Ведь все это делал Тадеуш! Подумать страшно!

— Из сказанного вами я делаю вывод: сотрудники вашей конторы не заинтересованы в его смерти, — резюмировал капитан. — Полагаю, установив причину убийства, мы легко найдем и убийцу.

— Я бы на вашем месте не очень на это надеялась, — бросила я не подумав.

Капитан впился в меня как клещ:

— Почему вы так думаете?

Я попыталась увильнуть от ответа:

— Да так просто подумалось… Сама не знаю почему. Предчувствие у меня.

— Прекрасно! Ваши предчувствия неслыханно интересны! А главное, исполняются. Ну ладно, мы с вами еще побеседуем, пока же я вас покину. Будьте добры, оставайтесь на своих местах.

Выходя из комнаты, он в дверях обернулся и еще раз окинул Лешеков шедевр долгим, изучающим взглядом…

— А дальше что? — бросил в пространство Януш. Послушно сидя на месте, он развернулся со стулом спиной к чертежной доске, вопросительно глядя на нас и куря одну сигарету за другой. Янек задумчиво помешивал палочкой тушь в чернильнице, подсыпая в нее карандашный грифель. Только чрезвычайными обстоятельствами можно было объяснить тот факт, что никто из нас не обругал его за это, ибо тушь была дефицитом и все над ней дрожали.

Канцтоварами ведала Ирэна, получить у нее пузырек с тушью было очень нелегко, приходилось всякий раз выслушивать лекцию о необходимости экономного обращения с тушью. Будто мы ее выпивали или выливали за окно… Лешек опять работал над какой-то абстрактной картиной, приколов большой лист бумаги к чертежной доске. Работа помогала ему думать. Ловко орудуя мягким карандашом, он первым отозвался на абстрактный же вопрос Януша:

— Надо подумать. Дело серьезное, это вам не хиханьки да хаханьки. Может, у нас завелся маньяк. Начал с Тадеуша, а потом и остальных передушит одного за другим…

— Предлагаю идти путем исключения, — сказал Янек, досыпая в чернильницу еще немного графита.

— Надеюсь, вы помните — у меня алиби? — на всякий случай напомнила я коллегам. — С момента появления Тадеуша в нашей комнате и до выхода Януша я не вставала со стула. Думаю, милиция установит этот факт со всей очевидностью. Я верю народной власти. А теперь, панове, думаем, думаем. Лешек предложил очень умный метод.

— Откровенно говоря, я верю, что это не ты, — поддержал меня Януш. — Сколько тебе оставался еще должен покойный?

— Пять с половиной кусков. Могу теперь поставить на них крест.

— Можешь, можешь. Хоть ты и взбалмошная баба, но не до такой же степени, чтобы распрощаться с собственными денежками. Нет, его убила не ты, поверь мне!

— Верю. Значит, меня исключаем. Пошли дальше. С кого начнем?

— Давайте по комнатам, — внес Янек новое предложение. — Я не убивал!

— Любой дурак так скажет, — проворчал Лешек — Ты докажи!

— В Народной Польше доказывать надо вину, а не невиновность!

— А я говорю — ты! И что тогда?

— Янек, ради бога, докажи, что это не ты! Так хочется верить в тебя!

— Не могу, — беспомощно произнес Янек, подумав. — Я ведь выходил из комнаты.

— Ну и что? Все выходили. И Лешек, и Януш…

— Постойте. Давайте для начала постараемся припомнить, когда именно каждый из нас выходил и что из этого следует.

Напрягая память, мы честно старались припомнить все свои действия, и тут поистине бесценную помощь оказало радио. Януш поднялся с места при словах «…помещения для свиного поголовья», машинально переключив приемник на другую волну. Лешек выходил из комнаты под звуки песни Ирэны Сантор, а когда вернулся, к радиоприемникам приглашали учеников шестых и седьмых классов. Янек прослушал всю Ирэну Сантор, зато концерт Фогга пропустил целиком. Поскольку у нас была газета с программой радио на сегодняшний день, мы без труда вычислили график передвижения по конторе наших коллег.

И оказалось, у всех троих были шансы прикончить Тадеуша.

Янек честно признал:

— Собственно, из нас троих только Лешек мог бы еще как-то оправдаться. Он опоздал на работу, не участвовал в обсуждении твоей бредовой повести и не был знаком с ее реалиями.

— А что? — заинтересовался Лешек — Все так точно совпадает?

— Тютелька в тютельку! — подтвердил Януш. — Говорю тебе, все до мелочей сходится, будто она сама при этом присутствовала.

Лешек с уважением посмотрел на меня. Теперь этот уставился! Я поспешила перевести разговор:

— Ну ладно, итак, трое подозреваемых у нас уже есть. Поехали дальше. Может, начнем сверху? Возьмем Зенона…

Коллеги задумались. Потом стали высказываться:

— Кто знает? С виду-то он такой вежливый, мамин сыночек, мухи не обидит, а в глубине души, может, хладнокровный убийца…

— Знаете, я бы не удивился… Вот только почему он? Какие у него могут быть мотивы?

— А ты его хорошо знаешь? То-то и оно. Скрытный. Никто не знает, чем он занимается…

— …в нерабочее время. Потому как в мотивы, связанные с нашей работой, я не верю. Вот если у них были… если они общались в личном плане…

— А ты поручишься, что не общались?

— А ты поручишься, что общались?

— Минутку, — прервал дискуссию Януш. — Минутку. — Он закрыл глаза и сжал руками голову, стараясь что-то вспомнить. — Что-то у меня в голове такое шевелится…

— Может, вши? — забеспокоился Янек.

— Погоди, не сбивай… Что-то такое мелькнуло… Вроде я где-то видел их вместе, и не в нашей мастерской, и не в рабочее время… Никак не могу вспомнить.

— А ты напрягись, это важно.

— Почему важно? Что с того, что я их видел вместе в городе? Это уголовно наказуемо?

Подняв голову, Януш посмотрел на меня, а я уже давно не отрываясь смотрела на него. Голову даю на отсечение, что оба мы думали об одном и том же. Об одной очень неприятной вещи, о которой ни Лешек, ни Янек не знали.

— Маловероятно, — ответила я на немой вопрос Януша. Тот с сомнением покачал головой:

— Черт его знает. Вот за него я бы не поручился…

— Ну и хорошо, есть четвертый кандидат в подозреваемые, — с удовлетворением констатировал Янек. — Кто следующий? Если сверху, то Збигнев.

— Вот если бы там лежал труп пани Иоанны, — мечтательно начал Лешек и даже помолчал, явно наслаждаясь этой мыслью, — если бы там лежал…

— …труп пани Иоанны, — нетерпеливо подсказал Янек.

— …то я бы под присягой показал, что это дело рук Збигнева.

— Исключено! — возразил Януш. — Если бы убил Збигнев, он бы сам в этом признался. Вы знаете главного инженера. Это такой человек, что под горячую руку готов передушить весь персонал мастерской, но потом сам бы явился в милицию с повинной. Нет, не он. Это я вам говорю!

— Не забудьте о ребенке, — напомнила я.

— О каком ребенке?

— О ребенке Збышека. Ведь такой человек, как Збышек, ни за что не допустит, чтобы его ребенок жил с клеймом сына убийцы.

— Что ты этим хочешь сказать? Збигнев действительно такого не допустит, ты права. Только вот чего именно не допустит — не убьет или не признается?

Обсуждение кандидатуры Збигнева вызвало бурную дискуссию, после которой мы все-таки оставили ее в списке, хотя и не придумали ни одного мало-мальски логичного мотива удушения им Тадеуша. Однако горячий, взрывной темперамент нашего главного инженера позволял предполагать, что убийство подчиненного он мог совершить в состоянии аффекта.

Затем мы принялись за оставшихся архитекторов — оставшихся, так как нашу комнату обработали раньше. Оправдали только Алицию, а остальные — Казимеж, Рышард, Витольд и Марек — пополнили список подозреваемых. Из конструкторского отдела оправдали Анку, зато Каспер прошел единогласно. Из сантехников автоматически исключили покойника, оправдали Анджея, поскольку он был кровно заинтересован в результатах работы Тадеуша, так что подозреваемым оказался один Стефан. Из электриков мы с большим удовлетворением внесли в нашу коллекцию подозреваемых Кайтека, а в том, что касается Влади, наши мнения полярно разделились. Лешек и Януш стояли за него горой, мы же с Янеком столь же рьяно старались опорочить его доброе имя. Естественно, победили мы, а поскольку в пылу спора несколько переусердствовали, Владя был признан вообще самым подозрительным.

— Отдел смет. По-моему, Данка исключается, а Ярослава не было в мастерской в момент совершения преступления, так что не о чем и говорить, — подвела я итоги. Осталась администрация.

— Ольгерд! — в один голос воскликнули три моих товарища по комнате.

— Почему? — удивилась я.

Наш главбух, человек солидный и уравновешенный, никак не походил на преступника. Но у коллег был неопровержимый довод: любой главбух подозрителен уже тем, что он главбух, и я не могла с ними не согласиться. Весю и Ядвигу мы оправдали по той причине, что ни одна из них не справилась бы с Тадеушем. Рассматривая их кандидатуры, мы несколько отвлеклись от главной задачи, ибо в связи с этими женщинами нам пришли в голову новые сомнения.

— Не понимаю, — первым почувствовал их Януш. — Как вообще он так глупо позволил себя задушить? Даже если напали сзади, внезапно…

— Чего же тут не понимать? — Из нас троих только Лешек не испытывал сомнений. — Вот, допустим, я тебе сзади накину веревку на шею, что ты сделаешь?

— Повернусь и дам тебе в морду!

— Не успеешь.

— Спорим, успею!

— Фиг ты успеешь. Попробуй!

— И попробую!

Слово за слово, и не успели мы с Янеком опомниться, как они уже приступили к следственному эксперименту, Да с таким жаром, что мы испугались, как бы круг покойников в нашей мастерской не пополнился излишне быстро. Лешек пытался задушить Януша собственным шарфом, причем демонстрировал полнейшее отсутствие всяких способностей к убийству. Даже набросить на шею не сумел, после нескольких неудачных попыток набросил, но не на шею, а на глаза. Януша, как видно, вывели из себя эти неуклюжие действия, и вместо того, чтобы в соответствии с обещанием повернуться и дать Лешеку в морду, он тоже принялся его душить. Попыхтев какое-то время, они оставили эту затею и разошлись по местам.

— И в самом деле, — вынужден был признать Лешек, потирая шею, — как это удалось убийце? Точно так же его самого могли задушить.

— А может, дело именно так и обстояло? — предложил свежую версию Янек. — Может, это Тадеуш кого-то душил, а получилось наоборот?

Мы обсудили и эту версию, правда поверхностно. Обсуждать глубоко не могли, не располагая никакими конкретными данными. Сплошные неизвестные…

Я призвала коллег к порядку:

— Панове, вернемся к исходной теме. Сколько у нас получилось подозреваемых?

— Много, всех не назовешь. Легче назвать тех, кого мы оправдали.

Мы составили список сотрудников, вернее, два списка в соответствии с их отношением к убийству Тадеуша и пришли к выводу, что следователей ждет очень нелегкая работа. Из двадцати четырех человек, находившихся в мастерской в момент убийства, целых тринадцать мы сочли подозрительными.

— Надо же, именно тринадцать, чертова дюжина. — взволнованно сказал Янек. — Ни в жизнь милиции не разобраться. Иоанна, вся надежда на тебя! Ведь ты уже нашла убийцу. Помнишь, ты сказала, что знаешь, кто он?

Разумеется, я знала, кто был преступником в придуманном мною детективе, но не назвала его тогда, а теперь и вовсе не назову. Я уже стала испытывать какой-то суеверный страх перед мощью собственной фантазии. Невольно подумалось: может быть, именно публично разглашая свои неуместные фантазии, я тем самым подтолкнула кого-то к претворению их в жизнь? Может, кто-то еще до меня вынашивал преступные планы покончить с Тадеушем, да только не знал, как их осуществить? Я подсказала, поощрила, спровоцировала, наконец?! Кто знает, не раструби я о своей идиотской выдумке, может, никакого преступления и не было бы?

Неизвестно, каково будет заключение следственных органов относительно моей роли в этой истории, но лично я не снимала с себя вины. Ведь еще совсем недавно Тадеуш, живой и невредимый, стоял вот в этой комнате, сердился на нас, крутил пальцем у виска, давая понять, что все мы тут не в своем уме, а теперь бездыханный лежит в конференц-зале… Зверски задушенный кем-то из тех, кто только что радостно включился в развернутую мной глупейшую мистификацию и внес в нее свои коррективы. Кто-то из нас, из этих вот симпатичных, остроумных людей, так хорошо мне известных… Кто же?!

Я глядела на Янека, Лешека и Януша, азартно споривших о различных методах душения человека, и никого из них не могла представить в роли преступника. Нет, нет, из них никто не смог бы этого сделать! Значит, кто-то из другого отдела. Начинала перебирать одного за другим и чувствовала, что сойду с ума. Не могу сидеть в бездействии, как памятник на постаменте, и ждать, чтобы кто-то сделал это за меня, ведь я, а не кто-то другой, спровоцировала убийство коллеги. Сделанного не воротишь, но по крайней мере теперь я просто обязана распутать дело. Просто обязана обнаружить убийцу. Он где-то рядом, он мне хорошо знаком, и я его вычислю!

Преисполненная желанием немедленно что-то сделать, я вскочила и вышла из комнаты, совершенно забыв о приказе следователя всем оставаться на местах.

За дверью я наткнулась на Алицию.

— Кофе хочешь? — спросила она и без всякого перехода весело добавила: — Знаешь, Каспер сошел с ума.

— Конечно хочу. Как это — сошел?

— Еще один маленький кофе! — крикнула Алиция, повернувшись к каморке-кухне, и продолжала: — Сама не понимаю. Сначала я было подумала, что он выпивши, но нет, абсолютно трезвый. Представляешь, он отказывается давать показания!

Это было чрезвычайно интересно!

— Ты серьезно? Ну, говори же!

— Наверное, и ты заметила, он все время сидел молча. А тут этот тип из милиции задает ему вопрос, и Каспер, не дослушав, заявляет, что отказывается давать показания.

— А почему ты решила, что он спятил?

— А у него что-то в мозгу соскочило, знаешь, как бывает, когда пластинку заедает. Не переставая твердит одну и ту же фразу, хотя его уже никто ни о чем не спрашивает. Так ни на один вопрос и не ответил. Даже не сказал, как давно работает у нас в мастерской.

Мне сразу вспомнился Каспер, молча глядевший в окно и куривший сигарету за сигаретой. И стало тяжело на сердце. Впоследствии мне не раз приходилось испытывать это чувство в ходе следствия, когда всплывали всё новые обстоятельства, но сейчас я испытала его в первый раз и без привычки очень тяжело пережила.

Выяснилось, что не одна я нарушила запрет милиции покидать свои рабочие места. Их покинули почти все и кочевали из комнаты в комнату. В коридорчике-секретарской не было ни Веси, ни Ядвиги, зато там сновали сотрудники милиции, производя какие-то таинственные следственные манипуляции. Представители властей сконцентрировались в конференц-зале, плотно закрыв дверь, а когда она открывалась, нам были видны фотовспышки. Взяв свой кофе, мы с Алицией уселись за стол Ядвиги, так как представители властей нам мешали меньше, чем наши коллеги.

— Скорей всего, он кого-то покрывает, — продолжала Алиция свои рассуждения, задумчиво потягивая кофе. — Или его, или ее. Но чтобы сам Каспер это сделал… нет, не думаю. В конце концов, я знаю его двадцать лет.

— Значит, ты полагаешь, что Каспер покрывает сына или Монику, сам же на убийство не способен?

— Не знаю, не знаю. Каспер на все способен, но кажется мне, в данном случае это не он…

Что бы там Алиции ни казалось, но Каспер и в самом деле был способен на все. Этот человек постоянно разрывался между трагическим несоответствием души и тела. Его телу было сорок девять лет, душе же всего двадцать. И душа часто брала верх, лишая способности трезво мыслить, заставляя совершать непродуманные поступки, а главное, пылать совершенно юношеской страстью. Но не к Тадеушу же! К Тадеушу Каспер не питал никаких особенных чувств, ни ненависти, ни особого расположения. Правда, бывало, они вместе выпивали, но ведь это не причина убивать человека!

Алиция рассказала мне о том, как давали показания сотрудники в их комнате. Можно сказать, все они несли сплошную чушь. Вместо ответа на какой-то конкретный вопрос следователя Казимеж вдруг принялся нести полную ахинею на тему о том, как в нашей мастерской пользуются телефонами. Долго никто не мог понять, к чему он ведет, потом дошло — таким окольным путем он пытался объяснить свое отсутствие на рабочем месте, так как был вынужден выйти в город, чтобы позвонить. А потом вдруг заявил, что категорически возражает против осмотра следственными властями ящиков его письменного стола. Те вовсе и не собирались этого делать, но, услышав такое заявление, капитан немедленно проявил самое горячее желание ознакомиться с содержимым вышеупомянутых ящиков и, заглянув в них вопреки демаршу Казимежа, обнаружил там семь пустых водочных бутылок, аккуратно сложенных в рядок.

Разбуженный Рышард ни с того ни с сего с оглушительным криком напустился на капитана — он, Рышард не позволит всякому дураку портить себе жизнь. Только потом выяснилось, что он имел в виду покойного Тадеуша, хотя оставалось непонятным главное — так это он прикончил Тадеуша, чтобы тот не портил ему жизнь, или все-таки не он, потому что Рышард круто поменял тему и принялся столь же громогласно кричать о другом — что бы ни происходило, а он, Рышард, все равно уедет, когда только захочет, причем с ребенком, пусть даже рушится мир! Поскольку капитан не был в курсе обстоятельств личной жизни Рышарда, он, естественно, воспринял его крики, мягко говоря, с недоумением.

Я была в курсе, но тоже не уловила связи:

— При чем тут его отъезд? Как он связан с убийством?

— Думаю, никак, — пояснила Алиция, — но отъезд уже давно стал его навязчивой идеей, и чуть что — он впадает в ярость.

Дело в том, что Рышард уже четыре года уезжал на Ближний Восток на работу по контракту, считая это своей единственной возможностью выбиться в люди. Четыре года жил он в мечтах о будущем благосостоянии, и эти миражи совершенно заслонили от него отечественную действительность. Работая в нашей проектной мастерской, он не удосужился даже приобрести орудия труда, поскольку и так вот-вот уедет, и вообще ни о чем другом ни думать, ни говорить не мог. В чудесное путешествие Рышард отправлялся с обожаемой дочкой, которая осталась с ним после развода.

— Что он голову всем морочит? — возмутилась я. — Тадеуш мешал ему уехать, что ли? Зачем строить из себя дурака и только запутывать следствие?

— Совершенно незачем, — согласилась со мной Алиция и продолжала свой рассказ.

После того как капитан с облегчением покинул их комнату, все они, как и мы в своем отделе, тоже принялись вспоминать, кто что делал. Выяснилось, что все они покидали комнату незадолго до убийства Тадеуша, кто на короткое время, кто на более длительное. Наибольшие подозрения вызвала Анка, которая свое довольно продолжительное отсутствие объясняла тем, что приводила в порядок одежду в дамском туалете. Но не уточнила, что с ее туалетом случилось, а за то время, которое она провела там, Анка успела бы несколько раз сменить самые роскошные бальные платья. С корсетами.

Данное обстоятельство неприятно удивило меня.

— Что ты говоришь! А мы как раз признали Анку невиновной.

— Мы, в общем, тоже так считаем. А вы кого подозреваете?

— Половину наличного состава. А самое неприятное в том, что само убийство представляется нам неосуществимым. И так и так прикидывали, никак не поймем, каким образом умудрились придушить Тадеуша…

Тут к нам подошли одновременно, но с разных сторон Анка и Моника. Пришлось прервать разговор.

Только что Моника присутствовала при даче показаний Ирэной, в связи с чем преисполнилась самых мрачных предчувствий.

— Эта идиотка закусила удила и удержу не знает. Вцепилась в свою книгу записей и тычет ее всем под нос. Клянется, что в нее записан любой, кто выходил из мастерской в рабочее время. Ни на какие вопросы не отвечает, только знай книгу подсовывает.

— Ну, значит, Ярослав попадется. Его не было, в книжку он не записался и теперь не знает, чего держаться.

— И что это на нее накатило? Ведь всех нас подведет под монастырь. Неужели смерть Тадеуша такой удар для нее, что так злобствует?

— Ирэну не знаете? Для нее удар то, что конференц-зал использовали не по назначению. Непорядок… Там должны проводиться коллективные мероприятия, а убийство было индивидуальным…

— А будь оно массовым, она бы не переживала?

— Как ты себе это представляешь? Массовая смерть участников конференции?

— А что, самое подходящее место…

— Хотела бы я знать одну вещь… — начала было Алиция, но тут высунулся из двери чрезвычайно взволнованный Казимеж и не дал ей кончить:

— Алиция, можно тебя на минутку?

Вернулась Ядвига, пришлось освободить ее стол, мы переместились к дверям моей комнаты и оттуда принялись наблюдать за действиями милиции, число сотрудников которой сильно увеличилось. Наверное, мы им все-таки мешали, так как вид у них был недовольный, но нас они не прогоняли.

У Ядвиги были новости.

— Прокурор приехал, — громко прошептала она. — Сейчас разделывает Зенона. Молодой и жутко красивый. А вот и он!

Моника, Анка и я живо повернулись к кабинету начальства, откуда в коридор вышла группа представителей следственных органов. Слово «прокурор» само по себе действует интригующе на всякого простого смертного, но тут… Взглянули мы на прокурора, и в глазах у нас потемнело.

Группа представителей следственных органов состояла из трех человек. Рядом с поручиком в форме и известным нам капитаном вышел еще один — высокий, стройный, черный и с голубыми глазами! На нем были черные брюки и черная рубашка. Ничего специфически прокурорского я в нем не заметила, никакой особой агрессивности, зато красота совершенно особая! Что-то неуловимо асимметричное в лице придавало ему ни чем не сравнимое выражение, нейтрализуя мягкость и делая это красивое лицо волевым, мужественным. Голубоватые тени, оставшиеся после бритья, только подчеркивали это выражение.

Мы втроем стояли напротив них, как на выставке, и очень хорошо смотрелись. У всех троих прически оказались в порядке, все три, несомненно, женщины интересные, а главное, каждая на свой лад. Моника — красавица брюнетка, темпераментная и в теле. Анка — стройная зеленоглазая блондинка. И я — нечто среднее между ними, но тоже ничего себе. Прокурор глянул, и, хотя на его лице ничего не отразилось, в глазах мелькнула хорошо мне знакомая искорка. Никакого сомнения, стопроцентный мужчина!

— О, холера, — восхищенно вырвалось у Моники.

Заглянув на минуту в конференц-зал, трое мужчин направились в последнюю комнату, сейчас пустую, потому что Моника стояла с нами, а Ольгерд сидел в кабинете начальства. Мы не сводили глаз с захлопнувшейся за ними двери, потрясенные красотой прокурора.

— Ну как? — торжествовала Ядвига. — А что я говорила?

Анка ограничилась неопределенным «ну и ну», что можно было понимать двояко. Я ничего не сказала, находясь под сильным впечатлением от увиденного и глядя на захлопнувшуюся за ними дверь. Неожиданно мне в голову пришла светлая мысль. Покинув подруг, я направилась в туалет.

На каждой работе есть свои маленькие тайны. Была такая и на нашей. В помещении дамского туалета возле умывальника было такое место, где отчетливо слышался любой звук в соседнем помещении — резиденции главного бухгалтера. Правда, для этого надо было присесть на корточки, а еще лучше встать на четвереньки. Это секрет мы с Алицией открыли случайно, когда у неё рассыпались бусы и мы ползали по полу уборной, собирая бусинки. Сейчас я потихоньку пробралась в это малопривлекательное место и замерла там в малопривлекательной позе.

Докладывал капитан, я узнала его по голосу. Он коротко ознакомил слушателей с обстоятельствами, при которых было совершено преступление, и с топографией нашей конторы. И сразу же выяснилась до сих пор совершенно непонятная для меня вещь. Оказалось, Тадеуша оглушили сзади каким-то твердым предметом, потом осторожно, аккуратно положили на пол и уже там додушили несчастного пояском от женского рабочего халата. Твердым предметом оказался наш служебный дырокол. И он же был единственным предметом в конференц-зале, на котором не обнаружилось никаких отпечатков пальцев.

— Врач предполагает, что удар был совсем легким, кость не задета, рана очень поверхностная. Видимо, пострадавший только потерял сознание. Обратите внимание на тот факт, что по каким-то причинам убийца постарался обставить дело таким образом, чтобы убийство в точности соответствовало всем деталям предсказания…

Я замерла на четвереньках под раковиной умывальника, мурашки пробежали по коже. Ведь из того, что он говорит, следует неопровержимо — я самая подозрительная. Теперь это стало ясно мне самой. Поскольку однако, за стеной продолжалась очень интересная беседа, я загнала пока эти неприятные мысли в дальний угол сознания и напряженно прислушалась.

— …а кто пользовался им последний?

— Пока не знаю, это еще предстоит проверить.

Я от всей души посочувствовала следствию — в нашем коллективе выяснить, кто последним пользовался дыроколом… Установление этого обстоятельства может затянуться до Страшного суда. Ведь даже в нормальных условиях, сама не знаю почему, никто из нас не желал признаваться в пользовании ни одной из самых необходимых в работе вещей, теперь же, когда совершено преступление, все наверняка отопрутся, как пить дать!

Капитан же продолжал отчет, и в числе прочих интересных вещей я услышала вот такую:

— У погибшего обнаружены следующие предметы (следовал довольно длинный перечень предметов) и вот это…

Тут в комнате главбуха установилась тишина, а потом кто-то из присутствующих протяжно присвистнул. Как жаль, что я только слышу, но не вижу! Что у них там, господи боже мой! Что они такое обнаружили при покойнике?

Они еще помолчали, видимо потрясенные, а затем один из тех двоих произнес:

— Интересно… Очень интересно! Второй поддержал:

— Надо как следует изучить. Это очень может пригодиться при расследовании.

Я чуть с ума не сошла в своем закутке. Не знаю, что бы я дала, чтобы только краешком глаза заглянуть в соседнюю комнату! Но поскольку это было невозможно, мне оставалось только слушать дальше, что я и сделала. Какие, оказывается, мы умные, особенно Марек. Вот сейчас все три следователя оживленно обсуждают ту же проблему, над которой мы ломали голову, — «почему именно Столярек», вот они высказывают предположение о возможной ошибке, вот приходят к выводу, что надо проверить, не пытается ли кто из моих коллег нарочно направить подозрение на меня. Потом следственная группа поставила под сомнение психическое состояние сотрудников нашей мастерской — ничего удивительного, если люди ведут себя по-идиотски. Тут капитан очень кстати рассказал своим коллегам о картине Лешека и настоятельно советовал каждому лично с ней познакомиться.

У меня затекли ноги и шея, но не могла же я покинуть свой пост, если есть возможность узнать столько интересного! Вот капитан делится с коллегами своими подозрениями относительно Ярослава, который явно что-то крутит — то он был на работе, то его не было. Наконец прокурор, голос которого я уже научилась различать, сказал:

— Что ж, придется пойти на некоторое нарушение формальностей. Начинаем немедленно снимать показания. Если выпустим их отсюда — все, пропало дело, ничего не добьемся от этих людей. Займем кабинет их заведующего и конференц-зал, как только вынесут тело.

Пришлось быстренько покинуть мой укромный уголок и присоединиться к остальным. Так я и не узнала, какую интересную вещь они нашли.

В соседней комнате царила оживленная атмосфера. Там собралось много наших. В непринужденной беседе они обсуждали ход следствия и, перебивая друг друга, припоминали всевозможные методы поимки преступников.

Алиция предложила привести в помещение осла с брюхом, вымазанным грязью, чтобы применить известный арабский метод.

— Зачем тебе еще ослы? — возразил Казимеж. — Мало их тут?

— Да нет, не мало, но ведь ни один не позволит вымазать себе брюхо грязью.

В таком же духе высказывались и другие предложения, интересные, ничего не скажу, но не очень практичные. Збигнев обратился ко мне:

— Пани Иоанна, хочу попросить у вас прощения.

— За что?

— Я наговорил вам грубостей. Извините меня, нервы…

— Пан Збышек, во-первых, вы хорошо знаете, что я питаю к вам слабость и все прощу, а во-вторых, мы все вздрючены и не один вы наговорили глупостей.

— Но я бросил на вас подозрение. Меня совесть гложет.

— Пустяки. Могу тоже бросить на вас подозрение, если от этого вам станет легче. Хотите?

— Нет, нет, благодарю вас, лучше не надо. Пусть уж гложет…

— Не знаю, дошло ли до тебя, но тебе дали понять, что по сравнению с тобой угрызения совести — сущие пустяки, — вежливо разъяснил Марек. Сидя за маленьким столиком, он попивал кофе и с отрешенностью истинного философа взирал на окружающих. — Ты, случайно, не знаешь, как долго нас продержат в этом принудительном заточении?

— Ты тоже хорош! — обиделась я. — Зачем подсунул фараонам мысль о том, что преступник мог и ошибиться, не того пришил?

— А ты сама разве так не думаешь?

— Не знаю, с убийцей мы этого не обсуждали. Пока они ищут врагов Тадеуша, но, того и гляди, примутся искать врагов Зенона.

— В таком случае им не составит труда подобрать неплохую коллекцию. Не говоря уже о том, что я бы не поручился за невиновность нашего заведующего. И главбуха тоже. Эти двое для меня самые подозрительные уже в силу занимаемых ими должностей. Сколько же нам еще ждать?

— Пока не найдут убийцу, — ответила я. — И в наших интересах помочь в этом. Алиция, ты чего?

— Минутку, подожди, — отмахнулась Алиция. — Пан Збигнев, что означали странные выкрики Стефана? Он признался, что убил Столярека?

— Увы! — вздохнул Збигнев. — Совсем наоборот. Он признался, что одолжил ему деньги.

— Как? — не сдержавшись, крикнул Казимеж. — И он тоже?

— Вот оно что, — медленно проговорила Алиция и взглянула на меня. Мы поняли друг друга. Судя по всему, и Марек стал кое о чем догадываться. Во всяком случае, он задумчиво протянул:

— Похоже, в вашей мастерской в последнее время завелись какие-то секреты. Не приоткроете ли мне хоть немного завесу тайны? Хотя нет, лучше ничего не говорите. Теперь, когда у вас ведется следствие, чем меньше знать, тем лучше.

Я лично и не собиралась. Сейчас все мое внимание занимала Алиция. Подругу я хорошо знала и сразу поняла, что она над чем-то сосредоточенно раздумывает. А так как и мне в голову пришла одна мысль и я тоже пыталась ее обдумать, мне очень хотелось узнать соображения подруги. Не выдержав, я нетерпеливо бросила ей:

— Ну?!

— Вот именно, — ответила подруга и добавила: — Марек, во-первых, умный, а во-вторых, явно невиновен. Имеет смысл посоветоваться с ним.

Марек прав, в последнее время у нас в мастерской имел место целый ряд мелких, на первый взгляд незначительных событий. Это раньше они казались незначительными, теперь же, в свете совершенного преступления, они выросли до вселенских масштабов. Непроизвольный выкрик Казимежа заставил нас пошевелить мозгами.

Дело в том, что почти все сотрудники нашей проектной мастерской были связаны с покойным определенными финансовыми обязательствами, по большей части не делая из них тайны. Странные это были отношения — у Тадеуша Столярека никто денег не занимал, зато он был должен практически всем. Я говорю «странные» только теперь, после гибели несчастного. Ведь помри кредитор, ничего странного в этом не было бы, можно предположить, что должники сговорились и прикончили его, чтобы не возвращать деньги. Но где это видано — убивать своего должника?

Марек с удивлением воспринял нашу информацию о том, что чуть ли не весь персонал мастерской одалживал Тадеушу деньги.

— Никогда бы не поверил! Вот уж не думал, что вы тут такие богатенькие!

— Что ты говоришь, какие мы богатенькие! Уж не думаешь ли, что мы одалживали ему собственные деньги?

— Интересно, а чьи же?

— А это у кого чьи были. По большей части заработанные на стороне, причем с помощью светлой памяти покойного. Стефан, например, взял для него ссуду в кассе взаимопомощи, а Владя и вовсе отдал чужие деньги — один знакомый из налоговой инспекции оформил крупную сумму денег на фамилию Влади…

— Очень неосторожно с его стороны…

— Еще бы, налоговая инспекция и без того имеет зуб на Владю. А Кайтек… Кайтек и вовсе провернул жутко сложную операцию. Купил у Влади в рассрочку мотороллер, кому-то сплавил его за наличные и вот эти наличные отдал Тадеушу. А самое смешное в том, что сам Владя этот мотороллер приобрел тоже в рассрочку и даже не имеет пока права его перерегистрировать.

— Надо же, да у вас тут прямо мошенник на мошеннике…

— Ну, наконец, ты и сам слышал, оказывается, Казимеж тоже…

Марек поинтересовался:

— Это что, какой-то новый вид филантропии? Если у вас так принято, я с удовольствием занял бы освободившееся место. Начинаю думать, что погибший был гениальным человеком. А кто ему не давал в долг?

— Ты, — сказала я Алиции.

— Я? Как бы не так! — в раздражении выкрикнула Алиция. — Получается, я тоже. Правда, тысячу злотых я одолжила Весе, а она тут же отнесла их Столяреку. Приходит и говорит, что теперь ее долг мне вернет Столярек…

Марек слушал нас с растущим интересом.

— Постойте, — сказал он, — а долги Тадеуш возвращал?

— Очень редко, очень неохотно и мизерными дозами.

— Потрясающе! Ну а теперь и вовсе не вернет. А сейчас помолчите, дайте мне подумать!

— Видишь, я же говорила, что он умный, — шепотом радовалась Алиция. Марек думал, глядя на нас невидящим взглядом. И придумал:

— Выходит, надо искать того, кому покойный ничего не задолжал. Если такой человек вообще существует.

Я немедленно откликнулась:

— Существует, Витольд. Он в отпуске, завтра выходит на работу.

— Значит, Витольд отпадает. Разве что Ирэна.

— Я сама видела, как она одалживала ему двадцать злотых!

— Ну, это сумма небольшая, вряд ли из-за нее человек пойдет на убийство. Разве только желая получить гарантию, что больше уже никогда не придется ему давать в долг… А почему, собственно, вы все одалживали ему деньги?

Мы с Алицией ответили одновременно.

Алиция: я и не знала, что одалживаю ему.

Я: знаю, почему я, но не знаю, почему другие. Может, у них с Тадеушем были какие-то общие дела?

— Тогда эти дела подозрительно односторонние. Нет, тут что-то не так. Вся проектная мастерская дает в долг деньги одному из сотрудников, а он не возвращает… А ты почему?

— Я пошла на преступление, причем при содействии Тадеуша, — со вздохом призналась я. — Теперь ломаю голову, как это скрыть от милиции.

И тут наш разговор прервали — меня вызвали на допрос. Кто знает, до чего бы мы договорились, если б нам не помешали, ибо, как показали дальнейшие события, мы были на правильном пути. Правда, до финиша было еще далеко, но стартовали мы в нужном направлении…


Следственная бригада в составе капитана и прокурора расположилась в кабинете нашего заведующего. За Ирэниной машинкой сидел милицейский сержант и увековечивал наши показания. Начали, естественно, с моих утренних фантазий.

Еще раз со всеми подробностями я рассказала и о моих вымыслах, и о действительных событиях. Вот интересно, что сейчас думают, что чувствуют эти посторонние, нормальные люди — а следователи наверняка люди нормальные.

В рабочем помещении небольшого учреждения, все сотрудники которого знают друг дружку как облупленных, совершено преступление. Не так уж часто убивают в наших государственных учреждениях сотрудников, причем в рабочее время. Если же и убивают, то уж руководителей, кого-нибудь из начальства, ну, директора или какого инспектора… А тут обычный инженер-сантехник. Мало того, прибыв на место преступления, следователь узнает, что это убийство, оказывается, планировалось заранее, да к тому же всенародно обсуждалось во всех деталях!

Опрашивая сотрудников злополучной мастерской, следователь с самого начала обнаружил очень небанальную реакцию на прискорбное событие и потрясающее разнообразие явно невменяемых личностей. А главное, перед ним во весь рост встала почти неразрешимая проблема: покойник и двадцать подозреваемых. Двадцать человек, из которых у каждого была возможность убить коллегу, но ни у кого не было рационального повода сделать это. Хотя с поводом еще не ясно. Следователь с прокурором наверняка уже поняли, что смерть Тадеуша сулит нам много неприятностей и огорчений. А сулит ли она кому-то выгоду? Кому она пойдет на пользу? Как они могут это установить? Неужели примутся копаться в нашей личной жизни? Нет, насколько я разбираюсь в детективах, начнут с установления алиби каждого из нас, чтобы шаг за шагом выйти на убийцу. Кто же из нас, черт возьми, этот самый убийца?!

Очень хотелось узнать это, а еще больше — оказаться на их месте, приняться за расследование, узнавать новые факты, сопоставлять их, выслушивать показания, тоже сопоставлять, делать выводы. Безумно интересно! Увы, я нахожусь по другую сторону баррикады…

А еще этот прокурор. Сейчас я его смогла хорошенько разглядеть. Просто какая-то игра природы! Где это видано, чтобы прокуроры были такие красавцы! Может, стоит попытаться его охмурить, и тогда он позволит мне тоже принять участие в расследовании? Известно, сколько глупостей совершали мужчины ради любимой женщины… Хотя едва ли у меня что получится. Такой красавчик наверняка избалован женщинами и вряд ли поддастся моим чарам. Нет, не стоит и пытаться.

Тут игра природы, сидя на краешке директорского стола, прервала мои размышления, направив мои мысли по другому руслу:

— Будьте любезны, перечислите нам все телефонные разговоры, которые велись в вашей комнате сегодня. С самого утра.

Тревога кольнула сердце. Телефонные разговоры, боже милостивый! Не я ли сама выдумала, что Тадеуша вызвали в конференц-зал по телефону? Неужели и эта моя выдумка оказалась реальностью?

Оказалась! Из дальнейших расспросов я без труда поняла, что в двенадцать тридцать пять проклятый телефон выманил несчастную жертву из ее комнаты, тем самым скрыв ее из поля зрения сослуживцев. И еще одно я поняла: именно меня подозревают в этом злодействе!

— Ну уж нет! — самым категоричным тоном заявила я. — Раз и навсегда примите к сведению: я преступления выдумываю, но не совершаю. И в данном конкретном случае мое участие выразилось в том, что я только все придумала, но для претворения в жизнь собственной фантазии и пальцем не пошевелила. Все утро я просидела в нашей комнате, не вставая с места. В комнате вместе со мной работают еще три сотрудника — один сидит передо мной, один за мной, один рядом. Правда, они выходили из комнаты, но по одному. Чтобы сразу вышли втроем — такого не было. Так что как минимум двое могут подтвердить — я с места не вставала. Надеюсь, показаний двух человек достаточно?

— Пока у нас таких подозрений нет, — пробурчал капитан. А я подумала: ведь Лешеку, этому шуту гороховому, ничего не стоит заявить, что он не обращал на меня внимания, есть ли я, нет ли меня, ему без разницы, он, Лешек, дескать, не заметил бы, сижу я на своем рабочем месте или стою там на голове.

Меня продолжали допрашивать, и чем дальше, тем интереснее и загадочнее становились вопросы, которые мне задавали. Меня расспрашивали о том, как сотрудники мастерской прореагировали на страшную весть, что они делали, узнав о смерти Тадеуша, следователей интересовали взаимоотношения сотрудников друг с другом и с покойным Тадеушем. Смысл этих вопросов был мне понятен. Следствие пыталось установить мотив убийства, совершенно справедливо полагая, что не задержка же проекта в самом деле стала причиной удушения инженера-сантехника. Понятно также, что устанавливают алиби каждого из нас, чтобы из числа подозреваемых исключить тех, кто имеет это алиби, ибо двадцать подозреваемых — слишком много даже для специалистов, свыкшихся с преступлениями.

Все эти расспросы понятны и логичны. Непонятными для меня, прямо-таки загадочными были другие. Совершенно непостижимой для меня оказалась информированность следователей о самых личных, интимных делах моих коллег.

Каким-то таинственным образом они безошибочно угадывали особые отношения между некоторыми сотрудниками, узнавали об их совершенно секретных делах, удивительно точно попадая в десятку. Знали о взаимоотношениях Каспера и Моники, о связи Влади с одной женщиной, о левых заработках Казимежа, о темных делишках Кайтека и Ярослава. Откуда?

Когда следователи снимали предварительные показания, делалось это, так сказать, принародно, и о столь деликатных вещах люди не распространялись. А когда нас стали вызывать по одному на допрос в кабинет, там до меня побывал лишь Януш, который никак не мог выболтать властям такие пикантные подробности. Не мог по той простой причине, что сам о них не знал. Нет, нет, я не настолько наивна и прекрасно знаю, у органов есть свои каналы по сбору нужных им сведений, но в данном случае просто не было времени этого сделать. Откуда же они все знают? Ведь не ясновидящие же они, в самом деле…

Занятая такими мыслями, я совсем забыла об осторожности и, боюсь, на вопросы отвечала излишне правдиво и подробно. Отрезвил меня неожиданный вопрос следователя:

— А вы сами? Вы не вели каких-либо финансовых дел с погибшим?

Сраженная наповал метким выстрелом, я запнулась на всем скаку, не зная, что отвечать. Знают или берут на пушку? Говорить правду или воздержаться?

Прокурор уточнил свой вопрос:

— Вы не одалживали денег у покойного? Или, возможно, вместе с ним у третьего лица?

Я по-прежнему молчала. С одной стороны, у меня не было ни малейшей охоты отвечать перед судом за финансовое преступление, с другой стороны, упомянутое преступление автоматически снимало с меня всякое подозрение в убийстве Тадеуша. Что выбрать? Если им все обо мне известно, тогда зачем говорить, а если неизвестно, я всегда успею отпереться. И я продолжала молчать.

— Благодарим вас, — вдруг произнес прокурор и закончил допрос, прежде чем я успела опомниться. Подписав многокилометровые собственные показания, зафиксированные сержантом, я покинула кабинет со смятенной душой.

Передо мной успели допросить Януша… Януш знал о моих делах с Тадеушем… Неужели Януш разболтал?

— Януш, ты им наболтал про меня? — грозно вопросила я, усаживаясь на свое место. Януш разговаривал с Янеком, моего вопроса не расслышал, пришлось повторить: — Януш, чем ты занимался в кабинете следователей?

— Шею демонстрировал, — ответил Януш. — Оказывается, они у всех проверяют шеи, нет ли у кого следов душения. И представь себе, у всех шеи чистые! Невозможно аккуратный народ пошел, все моются…

— Оставь шеи в покое! — разозлилась я, но тут подключился Янек:

— Мои объявления как в воду канули! Кого только я ни спрашивал — все отпираются. Интересно, куда же все-таки они подевались!

Я вышла из себя:

— Хватит молоть ерунду! Януш, немедленно отвечай, почему ты меня засыпал?

— Я тебя засыпал?! — возмутился Януш. — Да я как проклятый тебя защищал! С пеной у рта доказывал, что из комнаты ты не выходила и лично я не видел, чтобы ты душила Тадеуша! А когда я выходил, так ты даже задала мне глупый вопрос, сколько будет от шести отнять девять.

— И в самом деле, нашел о чем им говорить! А вот зачем ты им разболтал о моих делишках с Тадеушем? О том, что я одолжила ему пять кусков?

— Да ничего я им не говорил! Честью клянусь! За кого ты меня принимаешь?

— А они тебя об этом не спрашивали?

— Спрашивали, как не спрашивать. А я сказал — не знаю ничего. Тадеуш к нам в комнату заходил, не отрицаю, все заходили, говорили с тобой и на рабочие и на личные темы, а на какие конкретно — откуда мне знать. Я не любопытный, подслушивать не люблю.

— Так откуда же они узнали?

— Неужели им известно?

— В том-то и дело. Поднапрягись, вспомни, что ты им болтал, может, как-нибудь нечаянно вырвалось…

Януш обиделся:

— В конце концов, не пьяный же я! Клянусь, ни словечка лишнего не сболтнул! На эту тему не сболтнул. А вот на другую… Эх, смолол глупость.

— Какую именно?

Януш со скрипом повернулся на своем вертящемся стуле, достал сигарету и смущенно уставился на огонек зажженной спички.

— Они совсем заморочили мне голову! Поначалу я твердо стоял на том, что ничего ни о ком не знаю, о тебе тоже. Тогда они сами проболтались. Каспер, дескать, разводится из-за Моники. Богом клянусь, я этого не знал, а потом спрашивают, не было ли у Зенона с Тадеушем каких контактов в личном плане. В конце концов, должен же я хоть что-то знать, ну я и ляпнул, что как-то видел их вместе в городе. А сам, чтоб мне лопнуть, до сих пор не могу вспомнить, когда и где это было. И вообще, я малость спутался в своих показаниях…

— …с чем тебя и поздравляю, — насмешливо бросила я и задумалась. Выходит, с Янушем было то же самое, что и со мной, — прицельные попадания в десятку, то бишь в нашу частную жизнь.

— Чертовски хочется есть! — вдруг заявил Лешек. — А вам не хочется? Сейчас бы жареного цыпленочка, с гарниром…

— Ну, этот опять за свое, — недовольно проворчала я, потому что кулинарные запросы Лешека спутали мои мысли. — В голове у этого человека одни только цыплятки с гарниром.

— Почему только одни цыплятки? — обиделся Лешек. — Еще и гусь с яблоками.

— А простой колбаски не желаете? — съехидничал Янек.

— Нет колбаски, — тяжело вздохнул Лешек. — Утром, когда я забежал в магазин, был только паштет.

— Какой именно? — заинтересовался Януш. — В жестяных банках или тюбиках?

— Развесной.

А Янек пристал к Янушу:

— Ты сказал — паштет в тюбиках? Где ты видел паштет в тюбиках? Разве такой бывает?

— Еще как бывает, в тюбиках — самый вкусный. Раньше я видел в продаже, не знаю, как сейчас.

— А где ты видел?

— На Жолибоже. По правой стороне площади.

— Интересно, какую сторону площади ты считаешь правой?

— И в самом деле. Постой, как бы тебе объяснить…

— Попробуй с помощью сторон света, — предложила я, втягиваясь в дискуссию, ибо паштет в тюбиках меня тоже интересовал. — Если встать лицом на север, то где?

— А где там север? — поинтересовался Януш.

— Там, где Беляны.

— Нет, Беляны на востоке. Север в Маримонте. 

— Спятил, север в Маримонте! В Ломянках он.

Варшавские районы не помогут Янушу сориентироваться в сторонах света, мы перешли на другой масштаб.

— Ну, представь, что ты стоишь мордой к Гданьску! К морю!

— Ага, значит, к Швеции? — понял наконец Януш.

— Ну да, а задом к Кракову.

— Тогда понятно, — обрадовался Януш. — По левой стороне.

— Там несколько продовольственных магазинов, — недовольно заметил Янек. — Штук пять.

— Я видел его, наверное, уже с месяц назад, — задумчиво протянул Януш, а Янек тоже задумчиво, глядя в окно, в тон ему произнес:

— Нет, больше…

— А ты откуда знаешь? — обиделся Януш. — Я же там был, а не ты.

— Больше магазинов, говорю.

— Значит, тебе придется все их обойти, — заметила и тоже задумалась, пытаясь вернуться к теме, с которой меня сбил паштет в тюбиках. А Януш никак не мог пережить того, что раскололся на допросе: выдал-таки милиции информацию, хотя и неточную. А тут еще этот паштет…

— Покупал я его около месяца назад, — старался он припомнить. — Тогда как раз уезжал мой приятель, тот югослав, помните, я вам о нем рассказывал, так мы перед отъездом для него покупали этот паштет…

Янек перебил:

— А где же жил твой югослав? У тебя?

— …в тюбиках, — закончил фразу Януш.

— Что ты! Жил в тюбиках?

— Нет, покупал в тюбиках.

— Перестаньте наконец ерунду молоть! — рассердилась я. — Совсем заморочили мне голову со своими тюбиками, и я забыла, что именно хотела вспомнить.

— Верно! — обрадовался Януш. — Только не ты, а я хотел вспомнить. И вспомнил! Знаете, где я видел Зенона вместе с Тадеушем? Именно на площади Вильсона, как раз тогда, когда мы с югославом покупали паштет в тюбиках.

— Вот как! — без особого энтузиазма откликнулся Янек на это известие. — Они тоже его покупали?

— Есть хочется! — тянул свое Лешек. — Пойду попробую милицию уговорить, может, выпустят меня в магазин.

— Если выпустят, тогда купи еду на всех. Хотя бы этот паштет.

Когда Лешек голоден, его больше ничего не интересует. Он быстро собрался и вышел из комнаты, оставив нас со своими проблемами. А мы с Янеком, преисполненные расследовательским пылом, соскочили со своих мест и кинулись к Янушу. Зенон был для нас темной лошадкой, его личную жизнь скрывала завеса таинственности, а тут вдруг появилась возможность эту завесу приподнять. Ведь мы и предположить не могли, что нашего заведующего может что-то связывать с Тадеушем, кроме чисто служебных отношений. А Януш видел их вместе в нерабочее время… Януш стал рассказывать:

— Вот теперь я все прекрасно вспомнил, так и стоят перед глазами. Приехали мы, значит, с югославом на площадь Вильсона, дело было уже к вечеру. Вижу — Зенон с Тадеушем стоят возле машины Зенона, и вроде как Зенон хочет уехать, а Тадеуш ему не дает. Что-то стал говорить Зенону, явно неприятное, хотя, сами знаете по виду нашего заведующего не сразу скажешь, доволен он или наоборот, но тут мне показалось, что очень недоволен…

И показалось, что сначала не хотел его слушать, а тут вдруг его как громом поразило, обернулся к Тадеушу, может, что и сказал, оба сели в машину и уехали…

— Тебя они видели?

— Нет, я в магазине был. Покупал паштет в…

— Что такое мог Тадеуш ему сказать?

— Холера его знает. Зенон ни в жизнь не скажет, Тадеуш тем более…

— Знаете, у меня такое чувство, что милиция не вслепую действует. Они знают, что делают. Заметили, пытаются нащупать наши личные связи с покойным и, так мне думается, именно в них надеются обнаружить мотив убийства.

— Понятно, ведь Тадеуша не могли задушить просто так, ни с того ни с сего, — рассудительно заметил Янек.

— Вот именно. Давайте быстренько попытаемся вспомнить, не было ли тут служебного мотива, — предложила я.

— А почему быстренько?

— Потому что наверняка не было, и тогда мы с чистой совестью выбросим его из головы и сможем сосредоточиться на личных.

Быстренько подумав, мы единодушно пришли к выводу, что служебные мотивы скорее заставили бы всех воскресить Тадеуша. Выходит, остаются только личные.

— Приступаем к личным. Начнем с Зенона. Что его могло связывать с Тадеушем в личном плане?

— Может… — начал Януш и не докончил. В соседней комнате вдруг раздался грохот, сопровождаемый каким-то непонятным шумом. Не раздумывая, мы все трое, мешая друг другу, ринулись туда.

Нашим глазам предстала картина, при виде которой мы буквально остолбенели. Стоя посреди комнаты на коленях перед Моникой, Каспер пытался целовать ее руки и душераздирающим голосом восклицал:

— Прости! Прости!

Моника, ну прямо разъяренная фурия, в бешенстве выдирала у него свои руки, а за ней стоял Кайтек, и было ясно видно, что он только что схлопотал по морде. Однако самый громкий шум производил Стефан. Потрясая кулаками над головой смертельно зареванной Веси, скорчившейся на своем табурете, он яростными воплями, не очень цензурными, выражал о ней свое мнение. Збигнев предпринимал тщетные и не совсем искренние попытки его утихомирить. Все, вместе взятое, создавало изумительную по силе выразительности сцену, единственными свидетелями которой стали мы трое.

— Во дают! — одобрительно проговорил Янек, первым придя в себя. Видимо, это помогло и Янушу обрести голос, которым он и рявкнул, перекрывая шум:

— А ну, тихо!

Так неожиданно это прозвучало, что присутствующие замерли каждый на своем месте и обратили взоры к источнику грозного окрика. Похоже, сам Януш не ожидал от себя такой прыти, ибо в смятении ретировался, но дело было сделано. Участники выразительной сцены сменили позу, шум затих.

— Что тут у вас происходит? — начала было допытываться я у присутствующих, но поняла, что все они находились в невменяемом состоянии. Ответить могла разве что одна Алиция. Но в данный момент она была занята Стефаном, состояние которого, похоже, внушало ей опасение.

— Того и гляди, его кондрашка хватит, — вместо ответа озабоченно произнесла Алиция. — Нет ли у кого глотка водки?

— Ты что, в эту пору? Если у кого с утра была, небось давно вылакали. Дай ему немного воды. И пусть глубоко дышит.

— А дышать зачем? Помогает?

— Нет, но он переключится на дыхание и перестанет психовать.

Алиция согласилась со мной, а я отложила на время расспросы и стала ей помогать. Сбегала за водой, принесла сразу несколько стаканов, и мы раздали их всем присутствующим, в том числе и Мареку, который только что вошел в комнату.

— Что это? — с недоумением спросил он. Понюхал, попробовал. — Вода? Это обязательно надо выпить?

— Не хочешь — не пей, прибереги на всякий случай. Неизвестно, что тут еще произойдет.

— А я уж было подумал, что обязательное питье воды входит в следственный ритуал, что это особый метод, ну, как тот самый осел с грязным брюхом…

В комнате постепенно воцарялась нормальная атмосфера, хотя очень непросто было привести их всех в спокойное состояние. Прошло немало времени, прежде чем мне удалось узнать, что же тут произошло.

Оказывается, сразу после меня на ковер вызвали Стефана, ближайшего коллегу покойного, он ведь тоже из сантехнического. Так получилось, что за Стефаном пришли в тот момент, когда Веся громким голосом выдавала свои сенсации. По ее глубокому убеждению, Тадеуша задушил Стефан из любви к ней, Весе, приревновав к несчастному, хотя возможен и второй вариант — прикончила беднягу Моника с целью скрыть факт своего сожительства сразу с Каспером и его сыном Кайтеком. Данный факт Тадеуш собирался обнародовать, вот Моника и заткнула ему рот самым радикальным образом. Навеки.

Все эти сенсационные открытия Веся провозглашала в сантехническом отделе, стоя спиной к двери, в которую как раз входил капитан, чтобы вызвать Стефана на допрос. С интересом выслушав Весины откровения, капитан увел Стефана, лишив его возможности прореагировать. Ничего, он это сделал сразу же по возвращении с допроса. Ворвавшись в среднюю комнату, куда в поисках спасения сбежала перепуганная Веся, Стефан чуть не убил эту дуру и устроил грандиозный скандал, в результате которого и разыгралась потрясающая сцена, свидетелями которой мы стали. Моника впала в ярость, Каспер ни с того ни с сего врезал по морде своему отпрыску и пал перед Моникой на колени с душераздирающим воплем: «Прости! Прости!» Вот этого никто не понимал, Каспер же, придя в себя, решительно отказался от дачи объяснений.

Избиению Кайтека я лично не удивилась, ибо знала воспитательные методы Каспера. Сыновей своих он держал в строгости, уму-разуму учил по старинке. Взрослые балбесы целовали папеньке ручку, с покорностью принимали отеческое поучение ремнем, что им совсем не мешало вместе со строгим родителем соображать на троих. Все на работе об этом знали, к такому положению вещей привыкли и уже не удивлялись.

Я еще обдумывала интересное происшествие, но тут вдруг разнеслась весть, что выносят тело, и это заставило нас вспомнить о покойном. Занятый животрепещущим событиями, коллектив мастерской как-то совсем забыл о первопричине событий. Ближе всех к Столяреку были Ярослав и Кайтек. Находясь под воздействием недавно принятой дозы спиртного, Ярослав не был в состоянии осмыслить во всей полноте печальное событие, Кайтек же молчал. Молчал всю дорогу, даже получив от отца пощечину. А все остальные, в общем, реагировали правильно, то есть: сначала были потрясены, потом на все лады обсуждали несчастье, а затем пришли к утешительному выводу, что слезами горю не поможешь, не стали демонстративно заламывать руки, а просто занялись текущими делами.

И все-таки покойник всегда покойник. Когда мы увидели на носилках неподвижное тело, прикрытое пластиковой накидкой, всем стало не по себе. Выносящие тело милиционеры еще не успели протиснуться сквозь дверь конференц-зала, как уже все сотрудники мастерской высыпали в коридор и выстроились в две шеренги по обе его стороны. Сопровождаемый мертвым молчанием, Тадеуш Столярек проделал свой последний путь по коридору родного учреждения и покинул навсегда его стены.

— Вот и все, — с горечью произнес Януш. — Был человек, и нет человека… Двери за Тадеушем давно захлопнулись, а мы все еще стояли вдоль коридора, в молчании переживая тяжелую сцену. И вдруг из наших рядов выступил Владя с вдохновенным бледно-зеленым лицом.

— Дорогие сотрудницы и сотрудники, — торжественно начал он.

— Нет! — нервно вскричала Алиция. — Еще и это! Не вынесу! Уберите этого болвана!

— Оставь, Владя, — устало обратился к нему Збышек, но тот не позволил сбить себя с толку и упорно продолжал завывать:

— Настала минута, которая… которая для нас… для нас…

— А тем более для покойника, — закончил Анджей, решительно схватил Владю за плечо и затолкал в его комнату.

— Слава богу! — с облегчением выдохнула Алиция. — Нашел время, кретин!

— Что ты хочешь, время самое подходящее. Когда ему еще представится такой случай? Трудно ожидать, что кто-нибудь из нас покончит жизнь самоубийством специально для того, чтобы Владя мог произнести речь, — пожал плечами Казимеж.

Мы разошлись по своим комнатам.


Короткий антракт закончился. Следствие наращивало темп. Теперь допросы велись сразу в двух кабинетах.

В результате этих допросов сравнительно спокойная дотоле обстановка в нашей мастерской стала то и дело нарушаться взрывами страстей, подобными сцене в средней комнате. Чтобы ничего не упустить, я покинула безопасную гавань нашей комнаты и заняла стратегически выгодный пост в коридоре, у зеркала рядом с раздевалкой. Раз уж я лишена возможности спокойно обдумать происходящее, надо постараться как можно больше увидеть и услышать. Разумеется, ко мне присоединилась Алиция. Последующие события подтвердили правильность выбранного нами наблюдательного пункта.

Сначала из конференц-зала, где теперь вела допрос вторая следственная бригада, вылетел жутко взволнованный Казимеж. А ведь он был одним из немногих сотрудников сохранявших в течение всего дня философское спокойствие, если не считать, конечно, глупостей, которые вырвались у него в самом начале. Куда девалось его философское спокойствие?

Мы с Алицией были первыми, на кого он наткнулся после допроса, и свое возмущение он излил на нас.

— Слушайте, что все это значит? — кричал он, не помня себя от злости. — Кто им мог наговорить такое? Просто свинство, и все! Кому какое дело до того, чем я месяц назад занимался в командировке? Какое это имеет отношение к убийству?

— Спокойно, пан Казимеж, — попыталась я его успокоить, — зачем так волноваться? А главное, кричать… Расскажите лучше спокойненько, о чем вас расспрашивали. Какие вопросы вам задавали?

— Идиотские! — продолжал бушевать Казимеж. — Caмые что ни на есть идиотские!

— Хорошо, пусть идиотские, — согласилась Алиция. — Уточни, в чем именно идиотские. Интересно, чем ты месяц назад занимался в командировке?

Казимеж не мог так скоро успокоиться, несмотря на наши уговоры, и поэтому его рассказ был несколько хаотичным. Тем не менее нам удалось понять, что представителям правопорядка очень не понравился разгульный образ жизни, который Казимеж вел во время служебной командировки.

— Нет, как вам понравится, они спрашивали меня, помню ли я ту блондинку из винного магазина во Вроцлаве, — с возмущением выкрикивал Казимеж, хотя лицо его несколько смягчилось при воспоминании о блондинке. — Ясное дело, помню, как не помнить. У нее такие ноги, что не забудешь. Кто знает, может, даже красивее ваших, пани Иоанна. Хотя нет, пожалуй, не красивее, но и не хуже.

— Благодарю вас, пан Казимеж, — с чувством произнесла я, но Алиции были чужды сантименты.

— Оставь пока ее ноги в покое. Что общего у блондинки с Тадеушем?

— А я откуда знаю? Сам их об этом спросил. А они вместо ответа: «По счету небось расплачивались командировочными?» Нет, какова наглость! А потом вдруг припомнили мне одно старое дельце, взялся я тогда за стройку, давно уже все быльем поросло, а они ни с того ни с сего припомнили мне! Ума не приложу, кто им мог донести? Покончили со стройкой, не успел я дух перевести — прицепились к одной такой брюнетке из Зелена-Гуры. Ничего не скажу, девка что надо, бюст как у Лоллобриджиды, но при чем тут она?

— Скажи пожалуйста, я и не знала, что ты у нас такой Казанова, — заметила Алиция, слушавшая его с большим интересом. Казимеж только рукой махнул, но гнев его немного смягчился.

— Не хватает только, чтобы дошло до Алинки, — вдруг забеспокоился он.

Я задумчиво смотрела на Казимежа, и кое-какие мысли пришли мне в голову. В порыве вдохновенья я решила уточнить:

— Кто тогда вместе с вами ездил в командировки? Припомните, пожалуйста.

— Кто ездил? Минутку… Во Вроцлав мы ездили с Владей и Стефаном. А в Зелена-Гуру… С кем же я туда ездил? Ага, вспомнил. Один раз с Владей и Каспером, а другой — с Тадеушем и тоже Каспером.

— А теперь, пан Казимеж, припомните, пожалуйста, еще такое обстоятельство. Тогда, во Вроцлаве, не ухлестывал ли Владя за той самой блондинкой?

— Еще как ухлестывал, а вы откуда знаете?

— Я же ясновидящая… И не волнуйтесь, если это не вы убили Тадеуша, ничего вам не будет, пан Казанова.

— А кто же его убил, как вы думаете? — спросил Казимеж, невольно бросив на себя взгляд в зеркало.

— Пока мы этого не знаем, — ответила Алиция. — Как только узнаем — скажем тебе.

— Откровенно говоря, мне важнее узнать, кто наболтал обо мне фараонам, — опять распалился Казимеж. — Попадись мне в руки эта свинья…

Тут, похоже, какое-то подозрение пришло ему в голову, и он, дыша местью, бросился к себе в отдел. Через минуту оттуда донеслись громкие гневные выкрики.

— Ты о чем подумала? — с любопытством спросила Алиция. — Почему ты стала расспрашивать о командировках?

Я не успела ответить — из кабинета выскочила Данка, красная, всклокоченная, со слезами на глазах. Она направилась в туалет, но мы ее перехватили. Данка тоже вся пылала гневом.

— Свинья! Какая свинья! Последняя свинья! — нервно выкрикивала она. Алиция прокомментировала:

— И эта о свиньях! Похоже, у нас тут настоящий свинарник, а не проектная мастерская…

Данке надо было выкричаться, и мы услышали много нелестных слов по адресу Ярослава, который, как утверждала Данка, самым свинским образом проинформировал следователей о ее личных делах. Она как-то совсем не принимала во внимание то обстоятельство, что Ярослава пока еще не успели допросить. Те туманные предположения, которые ранее зародились в моей голове, стали постепенно проясняться.

Не знаю, сколько времени Данута изливала бы нам душу, если бы случайно не глянула на себя в зеркало. С криком: «Езус-Мария!» — она скрылась в дамской комнате.

— Это становится любопытным, — заметила Алиция. — Так что ты собиралась сказать?

— Сейчас скажу, только ты сначала договори, что тебе хочется узнать.

— Как что? Я хотела услышать, о чем ты подумала.

— Да нет, ты только что сказала: «Это становится любопытным». Что именно?

— Иду в магазин под конвоем, — гордо заявил Лешек, появляясь в сопровождении сержанта. — Что вам купить?

— Все равно, — рассеянно бросила Алиция. — Хлеба и паштета.

— Мне то же самое. И пачку «Жегляжа». Так что же для тебя становится любопытным, черт возьми?!

И опять Алиции не дали ответить. Ну и контора! На сей раз представление устроил Рышард. Его могучий рев донесся из средней комнаты, но и здесь было прекрасно слышно. Нам, однако, хотелось и видеть.

— Никому не позволю меня шантажировать! — орал Рышард, изо всей силы колотя по столу «Черновым проектом кэмпинга» в твердом переплете. — Я не позволю меня шантажировать! Не позволю!! Хватит!

— Глупости! — Збышек пытался его перекричать — У вас мания преследования!

— И один! И второй! — выходил из себя Рышард. — Два сапога пара!

— Перестаньте психовать, — недовольно сказала Алиция и решительно вынула из руки Рышарда «Черновой проект». Не обращая на нее внимания, Рышард продолжал греметь.

Я ничего не понимала.

— Что с ним?

Марек вежливо пояснил:

— Расхождение в методах подхода к людям в служебной обстановке.

Гм. Вежливо, но непонятно.

— Я понимаю, — сказала Алиция. — Сейчас объясню, только пойдем отсюда, здесь слишком шумно.

Выйдя, мы опять заняли свой выгодный пост у зеркала в прихожей. Ну и дела, сплошные загадки!

Через прихожую проследовала Моника, хмурая, как дождевая осенняя туча, и скрылась в своей комнате. Мы проводили ее взглядом, потом посмотрели друг на дружку.

Я решительно потребовала от Алиции:

— Говори. Если нам и на этот раз помешают, я сама совершу убийство! События развиваются слишком быстро, слишком много выясняется новых вещей, у меня все перемешалось, и вместо того, чтобы приблизиться к разгадке преступления, я приближаюсь к сумасшествию. Немедленно говори, что именно кажется тебе любопытным!

— Минуту, — ответила Алиция и, воспользовавшись наличием зеркала, вытащила из глаза попавшую в него ресничку. — Вот что любопытно. Никогда в жизни не верила я ни в какие сверхъестественные силы, а тут то и дело испытываю такое чувство, будто они подключились к расследованию. Странное чувство. И подозрения появляются какие-то странные… Вроде они общаются с покойным…

Я кивнула головой, прекрасно понимая подругу. Точно такое же чувство испытывала и я сама. Разумеется, общение следователей с покойным исключалось, но развитие событий могло объясняться только этим. Действительно, спятить можно!

— Постарайся сосредоточиться, — сказала я. — Давай попытаемся разобраться. Дело непростое, в двух словах его не решить, надо подойти по-научному. Итак, действуем в хронологическом порядке. Что вызвало твое любопытство в самом начале?

— Может, мы присядем? — робко предложила Алиция. — Дело действительно не простое, затянется надолго, а я не умею разговаривать стоя.

— Где ты присядешь? Видишь же, везде столпотворение. Завтра отсидишься.

— Ну ладно, слушай. Еще перед смертью пошла я в туалет…

— А сейчас ты говоришь уже после смерти?

— Смерти Тадеуша, не притворяйся, что не понимаешь, и, пожалуйста, не сбивай меня. Пошла, значит, я в туалет, хотела руки вымыть. И услышала, как в комнате Ольгерда разговаривают. Причем такие разговорчики…

— Ольгерд приставал к Монике?

— Да нет, совсем наоборот…

— Что?! Она приставала к нему?

— Балда! Перестань перебивать, не то я никогда не кончу. Не было там ни Ольгерда, ни Моники, а были Збигнев и какая-то баба. И он очень вежливо с ней говорил.

Меня обдало жаром.

— Что именно он ей говорил?

— Погоди, дай вспомнить, как бы не напутать. Ага. «Кисонька, — говорил он, — не волнуйся, дорогая, я все устрою. Все будет хорошо, никто ничего не узнает». А потом еще несколько раз «коханая» с перерывами…

— Любимая с перерывами? Как это?

— Не любимая с перерывами, а говорил «любимая» и делал паузу. Между одной «коханой» и другой. Совершенно однозначные паузы. Да ты что, никак не поймешь? Сама, что ли, никогда в жизни не делала таких пауз?

— Я? А-а, понятно, делала, конечно.

— Ну так вот, сама понимаешь, как я удивилась. Збигнев, воплощенное целомудрие, кто бы мог подумать! И жутко хотелось знать, кто же она. Сначала я подумала — Моника, но, во-первых, к Монике совсем не подходила «кисонька», во-вторых, как я потом узнала, она все это время вместе с Ольгердом была в кабинете Зенона. Как ты думаешь, кто бы это мог быть?

Мне и думать не надо, я и так это знаю. Как знаю и то, что Алиция подозревает меня. Поэтому ответила, покачав головой:

— Не я, хотя ты именно так думаешь. Наши отношения со Збышеком уже давно отошли в область предания, да никогда и не доходили до стадии нежных поцелуев. Тем более в служебном помещении. Очень, очень интересно…

И я надолго задумалась, пытаясь свести концы с концами. Тщетно, концы не сходились, да и здорово мешали шум и дым коромыслом. Алиция терпеливо ждала.

— Давай сделаем так, — решилась я. — Попробую размышлять вслух, а ты подключайся в нужный момент. Может, что из этого получится. Тебя еще не экзаменовали?

— Нет.

— А меня уже, так что есть над чем подумать. Знаешь, такое чувство, что если подумаю, то вот-вот все пойму. Очень неприятное чувство, покою не дает. Значит, так, слушай…

— Да слушаю же!

— Ведь что удивительно: они слишком много знают о всех нас, намного больше, чем знаем мы сами. Лучшее доказательство тому — буря, все страсти, что бушуют вокруг. О, вот опять, слышишь? Естественно, первая мысль — все друг на дружку капают. В таком случае должно начаться с первого, а первым экзаменовали Януша. Тот о личных делах Данки, Каспера, Моники не имел ни малейшего понятия. Только обо мне знал, но клялся всеми святыми, что ни словечка не сказал, и я ему верю. Потом на допрос пошла я, и заявляю со всей ответственностью — они уже знали многое. Откуда?

— Именно поэтому у меня и создалось впечатление, что они общались с покойным. Идиотское впечатление, согласна…

— …боюсь, не такое уж идиотское. Попробуй сформулировать, почему оно у тебя создалось и когда именно ты его ощутила впервые?

— Когда впервые впечатление?

— Впечатление, впечатление. Когда?

— У меня такое впечатление, что мое впечатление… Тьфу! Запуталась. В общем связано оно с Каспером. Я сама слышала, как по пьяной лавочке Каспер плакался в жилетку Столяреку о своих чувствах к Монике. Впрочем, мне тоже плакался…

— Стоп! Похоже, я напала на след! Кто больше всех знал о Данке? Ярослав! А его допрашивают только сейчас. Ты в состоянии сосчитать, сколько раз Ярослав со Столяреком вместе выпивали?

— А что? Мне обязательно нужно сосчитать? — встревожилась Алиция.

— Не обязательно. Значит, Данка не сказала, Ярослав еще просто не успел. О моих финансовых взаимоотношениях со Столяреком кто знал? Янек, Януш и я. Ну и естественно, Тадеуш. Януш не сказал, я не сказала. Янек не сказал…

— Откуда ты знаешь, что Янек не проговорился?

— Его тогда еще не спрашивали. Кто остается? Покойник! Да помолчи, я сама прекрасно понимаю — абсурд, но ведь так получается! В этом что-то есть! Ну, теперь подключайся.

Наморщив лоб, Алиция подумала и неуверенно произнесла:

— А не обнаружила ли милиция среди вещей Тадеуша чего-нибудь такого…

И тут меня осенило. Ну конечно, как же я раньше об этом не вспомнила?!

— Алиция, ты гений! — с восторгом вскричала я. — Ты восьмое чудо света, Алиция!

— Ты полагаешь? — вежливо отозвалась Алиция, выжидательно глядя на меня.

У Тадеуша была записная книжка. Большой зеленый блокнот, весь исписанный. Ведь я же собственными глазами не раз его видела, как могла забыть? Туда он записал и мои деньги, взятые им в долг. А что же еще могли означать подслушанные мною в туалете слова: «Это надо как следует изучить»? Точно, следователь обнаружил в кармане пиджака покойника этот блокнот! Услышав о блокноте, Алиция засомневалась:

— Хорошо, допустим, милиция его действительно нашла, но ведь это же не дневник, где описывается личная жизнь друзей и знакомых. Деловые заметки, понятно, суммы, взятые в долг, понятно…

А мне уже понемногу становилась ясной вся картина. Неприглядная, но куда денешься? Туман постепенно рассеивался.

— Ты заметила, получается так, что Тадеуш знал о людях только плохое? Вот возьми Казимежа. От него мы больше всего узнали. И еще эти дикие вопли Рышарда… Почему, почему, собственно, мы все одалживали ему деньги?

Уставившись друг на дружку мы с Алицией какое-то время ошеломленно молчали, а потом она громко и торжественно произнесла.

— А теперь позволь и мне заявить со всей ответственностью — ты гений!


Наверняка не меньше часа мы с Алицией на все лады интенсивно обсуждали возникшую ситуацию. Самые сногсшибательные открытия были нами сделаны в начале обсуждения, а чем дальше, тем хуже работали наши мозги. Думаю, это напрямую было связано с состоянием наших ног, которые от долгого стояния вконец затекли.

— Ради бога, давай на что-нибудь сядем, — тоскливо оглядываясь, попросила Алиция. — Не могу больше.

— Сядем, но при условии, что и сидя ты не перестанешь думать, — сурово сказала я, хотя тоже ног под собой не чуяла.

— Сидя я могу все, что угодно! — горячо заверила меня Алиция. — А сейчас я уже ни слова не понимаю из того, что ты говоришь.

Естественно, я перестала говорить, но до стульев нам не дала добраться Ирэна. Она выскочила из комнаты с криком:

— Пану Владе плохо! Пан Владя потерял сознание! Где пани Глебова? У нее должна быть валерьянка.

— Валерьянка? — последним усилием воли произнесла Алиция. — Зачем валерьянка? На него прекрасно действует протухшая вода из-под цветов.

Известие о плохом самочувствии Влади неожиданно придало мне новые силы. Бодрость вступила как в ноги, так и в голову. На фоне того, о чем мы догадались и чего я пока еще не понимала, его выкаблучивание выглядело особенно мерзким. Бормоча себе под нос ругательства, я кинулась в комнату сантехников. Алиция, поколебавшись, бросилась следом.

Владя сидел на стуле, прислоненный к стенке, а лицо его еще сильнее позеленело. По остальным было видно, что только что здесь разыгралась неприятная сцена. Хмурые и взъерошенные, они не глядели друг на друга, только Анджей с философским спокойствием обмахивал Владю каким-то чертежом. Приглядевшись, я узнала собственный проект благоустройства микрорайона и вырвала его у Анджея из рук, а сама коршуном налетела на этого умирающего лебедя:

— Теперь в обморок падаем? Сознание теряем? А о блондинке из винного магазина нашел силы трепаться? Чтоб сию же секунду оклемался, не то, Богом клянусь, ты у меня получишь!

Ирэна с ужасом вскрикнула, а лебедь вдруг открыл глаза и слабым голосом произнес:

— Чего тебе надо, ведьма? Оставь меня в покое!

— С покойником водку пил?

— Пил, а что? Нельзя? Когда мы с ним пили, он еще не был покойником.

— И ты разболтал ему о своих похождениях с блондинкой из винного во Вроцлаве, с брюнеткой из Зелена-Гуры, с рыжей из Залесья, с этой, как ее, Манилой из Закопане…

— С Мануэлой! — вдруг рявкнул Владя, к изумлению собравшихся сразу приходя в себя. — Отвяжись! Чего пристала? Тебе что за дело?

Я узнала, что хотела, и, бросив Владю, подошла к Алиции, которая, как только мы вошли, свалилась на стул у двери.

— Видишь? Что я говорила?

Алиция молча кивнула головой. Наши предположения полностью подтвердились. Владя, единственный в нашей мастерской инженер-электрик, ездил практически во все командировки с проектировщиками других специальностей. А в служебных командировках мужчины, известное дело, чувствуют себя на свободе и многое позволяют. За рюмкой водки делятся друг с другом секретами, болтают о своих похождениях. Владя их выслушивал и потом, тоже за рюмкой водки, пересказывал пьяную болтовню Тадеушу, причем, в силу комплекса неполноценности, приписывал себе все победы коллег у прекрасного пола во всех городах и весях Народной Польши. Тадеуш знал Владю как облупленного, внимательно выслушивал пьяные излияния, и наматывал на ус, делая поправку на его самовосхваление. Подыгрывая этому мямле и неврастенику, он мог вытянуть из него все, что хотел. Именно Владя стал источником скандальной информации о Казимеже, Стефане и двух-трех других сотрудниках-собутыльниках, источником, откуда Тадеуш черпал множество полезных сведений, делая записи в блокноте.

Представление, которое он только что устроил, было вызвано, разумеется, не раскаянием в собственной словесной несдержанности, из-за которой теперь могли пострадать коллеги, а тревогой за свою судьбу. Ведь этот кретин разболтал Тадеушу и о единственной личной победе — связи с одной пани, которая и в самом деле питала к Владе сентиментальные чувства, введенная в заблуждение благородным выражением его невинных голубеньких глазок. Эти сантименты вызывали во Владе двойственное чувство: с одной стороны, его распирало от гордости — вот, и он не хуже других мужчин, с другой — он дрожал от страха перед Тадеушем, который грозился донести обо всем его жене. И милиция вполне могла подумать, что это он прикончил Тадеуша, чтобы навсегда заткнуть ему рот. Конечно, так мог подумать только тот, кто не знал Влади. Наши предположения подтвердил Анджей, только что вернувшийся с допроса. С интересом разглядывая зеленого Владю, он сказал нам с Алицией:

— Знаете, о чем меня только что спрашивали?

— Откуда нам знать?

— Правда ли, что Тадеуш несколько дней назад поссорился с Владей и грозился — вот расскажу обо всем твоей жене, так будешь знать…

— Стойте, пан Анджей, вот уже и вы несете бог знает что. Скажите толком, кто скажет, чьей жене?

— Тадеуш. Владиной жене. О какой-то встрече с женщиной в вечернее время…

— И это действительно так? Я имею в виду их ссору.

— Еще как действительно! Только я не все запомнил, о чем им и сказал. Помню только, что Владя отказался поставить пол-литра…

Да, такое Тадеуш вряд ли записал в своем блокноте, зашаталась наша концепция.

— Откуда милиция могла узнать о ссоре? — невольно вслух произнесла я, глядя на Алицию. Та, опять же молча, только плечами пожала — непонятно. — Кто им сказал?

— Я! — вдруг громко, вызывающе ответила Ирэна. — Когда меня спрашивают, я говорю правду. Мне скрывать нечего. А меня спросили, в каких отношениях с сотрудниками был покойный, не ссорился ли с кем. Я и вспомнила. Еще как ссорился! Такой крик стоял — на всю контору. Я там специально не подслушивала.

Все как-то примолкли, со страхом и уважением глядя на твердую духом Ирэну. Даже Владя, который только что метался по комнате, заламывая руки.

— А правду я говорила и всегда буду говорить! — воодушевленная всеобщим вниманием, еще раз со всей решимостью заявила Ирэна, нарушая молчание и вызывая неоднозначную реакцию сотрудников.

— Что делать, что делать? — рыдал Владя, ломая руки.

— Повеситься! — ехидно посоветовала я. — Ничего другого тебе не остается. Настучал на друзей, выдал полмастерской, а теперь, как запахло жареным, наложил в штаны. Еще бы, как минимум пожизненное! Хотя… может, и меньше дадут, ты ведь действовал в состоянии аффекта…

— По местам! — зычный крик Януша прервал мои мрачные прогнозы. И, сунув голову в дверь, еще раз проревел: — По местам!

Все вздрогнули, а Анджей недовольно сказал:

— Чего глотку дерешь? Люди тут нервные. Алиция же уточнила:

— По каким местам?

— По рабочим! Народная власть велела. Ну, быстро! Ирэна, домой! То есть, я хотел сказать, на место!

По дороге в свой отдел я заглянула в комнату к Монике. Она сидела за столом, глядя в окно и дымя сигаретой. Скрип двери заставил ее повернуться.

— Удались! — ледяным голосом произнесла Моника. — Немедленно скройся! Я сейчас кого-нибудь убью, и мне бы не хотелось, чтобы это оказалась ты.

Значит, им окажется Ольгерд, подумала я. Ведь ему придется сейчас вернуться на свое рабочее место, а оно рядом с Моникой. Я послушно выполнила повеление Моники и закрыла за собой дверь.

Усевшись за собственный стол, я наконец получила возможность подумать. Конференция у зеркала принесла плоды, очень продуктивными оказались наши изыскания. Так получилось, что всех сотрудников нашей проектной мастерской можно разделить на три группы в зависимости от того, в каких взаимоотношениях они находятся со мной и Алицией. Приблизительно треть персонала мастерской были моими хорошими знакомыми, вторая треть — знакомыми Алиции, а оставшаяся треть — мало знакомые нам обеим.

Очень удобно получалось с двумя третями, с последней — хуже, но наших суммарных данных было совершенно достаточно, чтобы догадаться об остальном.

В свете наших рассуждений образ безвременно ушедшего коллеги становился все менее светлым. Еще немного — и он окажется хуже неизвестного нам его убийцы… И хотя мы обе очень хорошо помнили известное изречение «De mortuis nil nisi bene» — «О мертвых или ничего, или хорошо», против истины не попрешь.

Нами было точно установлено, что Тадеуш прекрасно знал все мельчайшие обстоятельства личной жизни своих коллег по работе. Знал, например, о махинациях Казимежа. На пути к повышению жизненного благосостояния Казимежу не раз встречались препятствия, которые он очень искусно обходил с помощью разных средств. Нет, не таких, которые прямиком ведут на скамью подсудимых, но, во всяком случае, репутацию бы ему основательно подпортили, узнай о них на работе. А ведь Казимеж постоянно привлекался в качестве независимого эксперта на судебные разбирательства и очень дорожил своей незапятнанной репутацией.

Знал Тадеуш о безответной любви Каспера к Монике, как и об отношении жены Каспера к этому неуместному чувству. Мы тоже знали, что разгневанная супруга пригрозила Касперу разделом имущества — а оно в основном принадлежало ей, — если супруг не выкинет из головы всякую мысль об этой гетере. Каспер не раз торжественно клялся выкинуть и на другой же день клятву нарушал.

Знал Тадеуш о заветной мечте Рышарда уехать работать на Ближний Восток по линии Полсервиса. Выведенный из терпения постоянными проволочками, Рышард позволил себе неосторожно крепко выразиться об одной из шишек Полсервиса. Доведи Тадеуш эти выражения до упомянутой шишки, Рышард навсегда мог распрощаться с мечтой о выезде.

Знал Тадеуш и множество самых интимных тайн Моники, Данки, Кайтека, Стефана, Веси и прочих, не говоря уже обо мне. Знал и служебные секреты, раскрытие которых сильно подорвало бы позиции Ольгерда и Зенона. И наверняка знал еще многое, что нам с Алицией не было известно и о чем мы и догадываться не могли. Но одно знали твердо: обнародование любой информации из копилки Тадеуша могло обернуться для кого-то крупными неприятностями. Такова одна сторона медали. Другую представляли долги Тадеуша.

Тадеуш брал деньги в долг у всех сотрудников, о которых он имел компрометирующие сведения. Долгов этих не возвращал, напротив, со временем они только увеличивались. Если люди знали, что долгов он не возвращает, почему же все равно давали ему в долг? Ответ мог быть только один, во всяком случае правильный для двух третей персонала. Давая этому вымогателю безвозвратные ссуды, несчастные покупали его молчание. Может, кто в глубине души и надеялся, что он когда-нибудь отдаст, не знаю…

Вот к такому выводу пришли мы с Алицией в ходе совещания у зеркала. От него был один шаг к следующему, а именно: Тадеуша убил человек, больше других опасавшийся его информированности. Теперь оставалось как-нибудь подипломатичнее порасспросить коллег, чтобы выявить такого человека. Кто из них мог отмочить нечто такое, о чем мы пока не знаем, а для отмочившего сохранение тайны стало вопросом жизни и смерти? Ведь чем у человека больше на совести, тем больше причин опасаться доносчика.

С сожалением вспомнила я о безвозвратно прошедших временах Средневековья, когда самым обычным делом было отравить человека, знавшего слишком много. Ах, романтические времена! Тайны, покрытые мраком, закованные в кандалы скелеты в подземельях старинных замков. Прошли времена, когда на каждом шагу можно было встретить незнакомца в маске, с кинжалом в руке, когда неверных жен замуровывали в башни, а незаконнорожденных потомков топили под покровом ночной темноты. Мрачное, но романтическое время, куда нам до них! Кто из современных государственных служащих может скрывать в сердце смертоносные тайны? Смешно. Хотя какой смех, ведь Тадеуш погиб!

Кто из моих коллег способен на такое? Многих я знаю, многое о них знаю, хотя Тадеуш знал больше. Нет, нет, постараюсь сосредоточиться. Кому из них и чем именно была опасна излишняя реклама? Кому, каким образом и в какой степени она могла повредить?

Обстановка в мастерской отнюдь не способствовала размышлениям. Тут постоянно что-то происходило, причем интересное, так что имело смысл все это наблюдать. Вот и теперь зачем-то велено было всем занять свои места.

— Не знаете, зачем нас разогнали по отделам? — спросила я товарищей по комнате. — Что на этот раз придумала милиция?

— Да уж что-нибудь придумала, — рассеянно ответил Януш, ибо как раз в этот момент вернулся Лешек из магазина. Он сказал, сколько злотых потратил, мы быстренько рассчитали, сколько следует с носа, и принялись за еду.

Свои припасы Лешек разложил на столе отсутствующего Витольда. Оказывается, себе он купил рыбу горячего копчения, совершенно чудовищной величины, и теперь сам удивляется, глядя на нее.

— Как думаете, что это за рыба? Вроде не треска и не камбала…

— Пластуга, — со знанием дела бросил Януш.

— Да ведь пластуга и камбала — это одно и то же.

— Нет, пластуга — это северная камбала.

— А! Хочешь кусочек?

— Хочу, положи мне сюда, на хлеб.

— И что, будем есть всухомятку? Теперь и чаю нельзя заварить? — спросила я.

— О чае милиция ничего не говорила. Янек, рыба — чудо, попробуй!

Лешек понимал, что такую исполинскую рыбу ему одному и за неделю не съесть, вот он и делился охотно с товарищами, а сам возбужденно рассказывал, как в первый раз в жизни ходил в магазин под конвоем. Чувствовалось, его прямо-таки распирала гордость.

— Сколько живу, такого почета мне еще не оказывали! Как пришли в магазин, все сразу в сторонку, меня первым пропустили. Сержант с меня глаз не спускает, а все по стеночке, говорю вам!

Янек с бутербродом в руке протиснулся на балкон. Балконная дверь полностью не открывалась, мешал стол Витольда, поэтому балконом могли пользоваться только худощавые сотрудники. В комнату вошел Зенон и, подойдя к столу Януша, стал ему что-то говорить. Януш перестал жевать, чтобы лучше слышать. Дело в том, что Зенон и в нормальном состоянии говорил очень тихо, а когда нервничал, то и вовсе принимался шептать. Вот Януш и не жевал, чтобы не заглушить шепот начальства. И даже перестал моргать, слушая с величайшим напряжением.

Пребывая в благодушном настроении после оказанных ему почестей, Лешек готов был весь мир осчастливить. Он и к начальству обратился с великодушным предложением:

— Пан инженер, посмотрите, какая чудесная рыба. Не желаете ли попробовать? Будьте любезны, вот я вам положу кусочек на хлеб. Попробуйте, очень вкусно!

Зенон взглянул на рыбу, пытаясь скрыть отвращение, а Лешек гостеприимно настаивал:

— Пожалуйста, попробуйте.

И протянул ломтик рыбы на куске белого хлеба.

— Нет, благодарю вас, — измученным голосом ответил Зенон. — Видите ли, прием пищи я вообще считаю занятием сугубо интимным и позволяю себе есть лишь в укромных местах. То есть когда меня не видят.

Лешек замер с рукой, протянутой к Зенону, и глядел на него, сбитый с толку. Потом попытался исправить собственную бестактность.

— Конечно, вы правы. Совершенно с вами согласен. Я тоже как-то пытался есть в туалете, хотя там немного неудобно…

Зенон хотел что-то ответить, но раздумал и только махнул рукой. Взглянув на нас, он молча вышел со страдальческим видом. Янек протиснулся в комнату и недоверчиво переспросил:

— Он запрещает есть на рабочих местах? Только в туалете?

— Не только, — ответил Лешек. — Можно в шкафу, под столом, где угодно, лишь бы место было укромное. Чтобы люди не видели.

Януш, наморщив лоб, сосредоточенно жевал. Потом обратился к нам за помощью:

— Не знаете, что он мне сказал? Вроде дал какое-то поручение, но, разрази меня гром, я ничего не понял. Как ни старался, не расслышал.

— Ну! — обрадовался Лешек. — Ты тоже? Слава богу, а то я уж сомневаться начал — то ли со слухом у меня плохо, то ли с мозгами, никак не пойму, что он мне шепчет. А ведь стараюсь изо всех сил! — Януш мрачно покачал головой.

— Знаете, в этом что-то есть. Он и в самом деле отдает свои распоряжения так, будто боится — а вдруг их поймут! Поначалу еще можно было что-то разобрать, а теперь совсем плохо. Боюсь, это последствия его холостяцкого положения. Иоанна, тебе боевое задание — уговори его жениться!

— Как же, разбежалась, чуть ног не поломала! Да я никакой женщине такого не пожелаю!

— Не знаю, чего ты придираешься? Парень что надо. Ой, чуть костью не подавился! — Лешек вытащил кость из своей рыбы и продолжал: — А что у него с волосами не густо, так это…

— Да нет, к его красоте у меня нет претензий, он даже красивее, чем вы думаете. Вам случалось видеть Зенона голым?

— А вам случалось? — изумился Янек.

— Случалось. На парусной лодке, на Висле, — пояснила я. — И в бассейне видела. И будь у него такой характер, как фигура, я бы собственноручно чистила ему ботинки.

— А если бы его фигура была как характер…

— …тогда его только в клетке показывать. За большие деньги. Такого еще у нас на Земле не видели.

— Дай еще кусочек рыбы, — попросил Янек, протягивая Лешеку кусок хлеба.

Выполняя приказание следственных властей, мы послушно сидели на своих местах, используя свободное время для того, чтобы подкрепиться, и жаловались на отсутствие чая. Приглушенный голодом интерес к ходу следствия теперь возродился вновь, и мы все выжидающе посмотрели на капитана, когда он наконец пожаловал к нам в отдел.

Капитан пришел не один, его сопровождал милиционер в форме. Войдя и оглядевшись, они, к нашей неописуемой радости, начали самый настоящий, тщательный обыск, ну точно такой, каким он обычно предстает в детективах!

Начали они с первого от двери шкафа с эскизами. От предложенной нами помощи они имели глупость отказаться, не отдавая, по-видимому, себе отчета в том, что их ждет работа, по сравнению с которой подвиги Геракла ничто! В каждом из плоских ящиков лежало около двух десятков туго свернутых рулонов метровой длины. В каждом рулоне находилось не менее двух десятков эскизов и чертежей разных форматов и разной степени сохранности, иногда очень ветхих и разорванных, с которыми тем не менее следовало очень бережно обращаться, ибо это были служебные документы. Разворачивание чуть ли не каждого из них сопровождалось нашим нервным восклицанием — «Осторожно!»

Сержант, в обязанности которого входило разворачивать и сворачивать рулоны, наверняка проклял все на свете. У него явно тряслись руки, чертежи вываливались на пол, сворачивал он их криво и наконец взмолился:

— Гражданин капитан, может, все-таки…

Не знаю, чем руководствовался капитан — испытал ли он прилив жалости или пришел к выводу, что предоставленный сам себе сержант провозится до конца века, — но он бросил на нас неуверенный взгляд. Я не упустила возможности использовать обстоятельства:

— Панове, независимо от того, что вы ищете, просмотренная вами территория уже не представляет опасности, так ведь? Тогда, может, вы будете себе искать дальше, а мы за вами будем аккуратно сворачивать наши чертежи, они ведь нам для работы нужны.

Посомневавшись, капитан принял предложенную помощь, но доверие оказал лишь мне и Янеку. Думаю, только из тех соображений, что мы ближе всех сидели к обследуемому шкафу, да и не хотелось капитану, чтобы на подозреваемой местности толклось слишком много народу. Впрочем, и к нам он относился с недоверием, не спуская ни на минуту глаз. При обыске он почти не пользовался глазами, запускал руку в шкаф не глядя, после того как сержант освобождал ящики от рулонов. Из этого я сделала вывод, что ищут они довольно крупный предмет.

Покончив с ящиками шкафов, милиция решила поискать на шкафах. Нам самим было интересно, что они там найдут, потому что туда мы не заглядывали целую вечность. Начал сержант с того, что опрометчиво потянул за какой-то торчащий предмет, и, прежде чем мы успели ему крикнуть: «Осторожно!» — на голову бедолаге свалился старый гипсовый макет одного из проектируемых микрорайонов, а вслед за ним куча запыленных оттисков уже ненужного типового проекта. Учтя горький опыт сержанта, капитан с непроницаемым выражением лица влез на табуретку, с нее на один из выдвинутых ящиков и собственноручно принялся копаться в куче хлама, лежащего на шкафу. Когда он слез, обшлага его пиджака выглядели так, будто капитан чистил очень запущенный хлев. И похоже, другого результата поиски на шкафу не дали.

Обыск, должна признать, производился тщательно. Покончив со шкафами, капитан принялся за наши столы. Начал с меня.

— Будьте так любезны продемонстрировать ящики своего стола, — сказал он мне.

Я продемонстрировала не только охотно, но и с радостью. Пусть ищут, ящики — это пустяки. Дело в том, что основное свое имущество я держала под столом. Там я уже давно приколола большие листы использованного бристоля и в этом тайнике хранила много полезных вещей. Нет, нет, я не скрывала от следствия свой тайник, с готовностью выставив на обозрение капитану всю эту кучу мусора.

И представьте, он в ней наконец что-то нашел! Совершенно проигнорировав такие интересные предметы, как цепочка от настольной лампы, игральные карты, бутылочные пробки, он ухватился за невзрачный кусок тряпки, которым я вытирала перо от туши, да еще скомканный обрывок туалетной бумаги. Вышеупомянутые сокровища были аккуратно уложены в конверт, на котором капитан что-то надписал — что именно, я не разглядела, как ни старалась.

Затем сотрудники милиции подошли к столу Лешека, который, сидя за столом Витольда, все еще ел свою рыбу.

— Чей это стол?

— Мой. — Лешек обо что-то торопливо вытер руки и губы и поспешил к следователю. — Вы желаете посмотреть? Извольте.

Он выдвинул ящик своего стола, и тут в первый раз на непроницаемом до сих пор лице следователя проявились эмоции. Содержимое ящиков Лешека не только для него могло показаться неожиданным. Дно ящика покрывал слой уже давно прогорклого сливочного масла с налипшими на него огрызками окаменевшей колбасы, засохшими кусками булки, скомканной фольгой из-под плавленых сырков и еще какими-то предметами, которые из-за давности лет идентифицировать не представлялось возможным. По этому лунному пейзажу беззаботно перекатывалась пустая банка с остатками горчицы.

Лешек спокойно и благожелательно демонстрировал представителям властей свой ящик, но, видя реакцию следователя, счел себя обязанным дать пояснение:

— Запасы на черный-пречерный день. Перед получкой мы, как правило, несколько… гм… стеснены в средствах.

Капитан пристально посмотрел на него и двинулся дальше. У Янека был изъят обрывок старого носка, совсем затвердевший от туши, а у Януша — воротник от рубашки Казимежа, тоже служивший для вытирания перьев от туши. Казимеж своим гардеробом обслуживал как минимум полмастерской.

Когда из ящика стола Витольда извлекли манжеты Казимежа и тоже поместили в конверт, я не выдержала и громко выразила протест:

— Все отбирать нельзя! Ведь это же наши орудия труда. Теперь нам нечем вытирать наши перья, остановится производственный процесс!

— Ваши орудия труда будут вам возвращены, — холодно парировал капитан на полном серьезе.

Сотрудники милиции прочесали нашу комнату вдоль и поперек, раскрошили на мелкие кусочки большой шар из пластилина, который шел у Янека на изготовление макетов, разобрали радиоприемник и заглянули внутрь, внимательно ознакомились с содержимым мусорной корзины и наконец покинули комнату, выйдя на балкон.

Вот когда Янек оживился! До сих пор мы все сидели спокойно, доброжелательно, с интересом наблюдая за действиями следственных властей, и воздерживались от комментариев. Балкон заставил взволноваться не только Янека.

— Ведь они откроют наш вазон! — высказал Янек общую мысль. — Это надо видеть!

Сорвавшись с мест и подталкивая друг друга, мы столпились в балконной двери, выставив головы наружу.

Украшением (сомнительным) нашего балкона с давних пор служила отбитая гипсовая ваза необъятных размеров, мы же использовали ее как сосуд для химических опытов. Уже в течение нескольких месяцев мы бросали в нее всевозможные вещи, с интересом следя за ходом химических реакций и ожидая, что из этого выйдет. Вазу плотно закрывала аккуратно подогнанная древесностружечная плита. Внешне ваза выглядела очень пристойно, а вот внутри… Внутри чего только не было! Остатки молока, воды из-под цветов, огрызки яблок, гнилые помидоры, окурки, недоеденные остатки всевозможных продуктов в гораздо большем ассортименте, чем в столе у Лешека, кофейная гуща… Всего не перечислишь. Янек как-то специально для опыта принес вареную картошку, а Витольд не пожалел вареный горох, который заготовил для рыбной ловли. Я и сама… Нет, лучше не скажу, что я туда бросила. В общем, каждый внес свою лепту.

Неустанно пополняя содержимое нашего вазона, мы очень надеялись, что в нем в конце концов образуется взрывчатая смесь, которая, может, и взорвется. Или произойдет еще что-нибудь в том же духе, необыкновенное. Правда, последние несколько недель мы не прикасались к нашему вазону, не хватало мужества приподнять крышку. Уж очень давно стоял он на солнце…

И вот теперь, затаив дыхание, мы наблюдали за тем как сержант милиции протянул руку к плите, закрывающей вазон.

— Осторожно! — не выдержал Лешек. Милиционер отдернул руку и с удивлением взглянул на нас.

— Почему?

— Не обращайте внимания на нашего коллегу, у него нервы, — поспешил исправить положение Януш. — Делайте свое дело.

— Ну! — вырвалось у Янека.

Сержант с сомнением еще раз взглянул на нас, а потом на невозмутимого капитана и сразу перестал сомневаться. Приподняв крышку, он заглянул внутрь вазона, а потом взял палку и помешал его содержимое.

Ничего лучшего мы и желать не смели. Правда, не взорвалось, но и без этого эффект был впечатляющим. Жидкость в вазоне вскипела, и пенистая, невообразимо вонючая масса хлынула через край. Даже мы ощутили вонь, что же говорить о несчастном сержанте! Он отшатнулся с криком: «Что же это такое!» — и наверняка обратился бы в бегство, если бы не начальство. Суровый взгляд капитана заставил его, заткнув нос, исполнить свой служебный долг. Бедняга снова принялся копаться в вазоне. Понаблюдав за ним с минуту, капитан принял решение:

— Придется вылить.

— Тут?!

— Да нет, на помойке. Ничего не поделаешь. Ну, взяли!

Прикрыв вазон крышкой, они с трудом приподняли его и стали протискиваться через дверь в комнату. Исполненные самых дурных предчувствий, мы освободили им дорогу. Через балконную дверь с трудом протискивался человек сам по себе, тут же приходилось еще тащить жуткую тяжесть в чрезвычайно неудобном сосуде. Сначала задом протиснулся сержант. Капитан поддерживал вазон со стороны балкона. Споткнувшись о доску Витольда, сержант, чтобы не выронить вазон, сделал попытку прижать его к груди, зацепился за ручку двери, и вазон выскользнул у него из рук в тот момент, когда капитан ослабил бдительность, протискиваясь сам.

Из-под обломков гипса по всей комнате, шипя, расползалась густая, бурая, невообразимо смердящая жидкость. Нет, не такого результата ожидали мы от нашего опыта!

За месяцы гниения на балконе помидоры, окурки и многие другие ингредиенты превратились в однородную зловонную массу. Первоначальную форму сохранили только кости от свиной грудинки, стеклянная банка из-под майонеза и какой-то ключ, отлетевший при падении под стол Витольда.

Грозным окриком капитан приказал нам не двигаться, а мы и так не двигались, с искренним удовлетворением наблюдая за тем, как сержант с помощью еще одного кооптированного к следственной группе милиционера аккуратно собрали гадость с пола на разложенную рядом старую целлофановую клеенку, подобрав все до последнего катышка. И даже пол вытерли. Пани Глебова наверняка так аккуратно никогда бы не убрала.

Наконец милиционеры удалились, унося с собой бесценную клеенку, а мы получили возможность обменяться впечатлениями. В конечном счете вазон оправдал наши ожидания.

— Но не взорвался! — сожалел Лешек.

— Не требуй от него слишком много, — укротил его Януш. — И так неплохо получилось.

— А что же они все-таки искали, как вы думаете? — спросила я, стараясь не дышать, ибо, несмотря на открытые дверь и окно, в комнате было не продохнуть.

— Ты же видела — одежку Казимежа. Выходит, он для них самый подозрительный, вот они и собирают его вещи.

— По всей конторе, — дополнил Янека Лешек, выглянув в коридор. — Обыск, так сказать, на широкую ногу. Нет, серьезно, что они ищут?

И в самом деле, в поисках неизвестного предмета (предметов?) следственная труппа поставила с ног на голову всю мастерскую. Разведка донесла, что в других отделах тоже изымали все тряпки.

Я сидела на своем рабочем месте, но работать не могла. Голова была занята убийством. Взяв чистый лист бумаги, я записала все известные мне сведения о сотрудниках нашей многоотраслевой мастерской. И теперь, изучая их, пыталась сделать какой-то вывод.

Тадеуш нас шантажировал, это ясно. Всех? Почти всех. Только двое не попались в его сети, Алиция и Витольд. Остальные же… Остальные все как один могли подозреваться в убийстве!

В моем списке больше всего компрометирующих сведений числилось за Моникой и Каспером. Да они, по правде сказать, и без того представлялись мне наиболее подозрительными. Взять, например, Монику с ее чрезвычайно запутанной личной жизнью. Женщина интересная и темпераментная, она недавно вступила в романтическую связь с молодым, на редкость красивым и тоже чрезвычайно темпераментным представителем одного из наших инвесторов. И вот теперь изо всех сил пытается разорвать эту связь, поскольку неожиданно перед ней замаячила перспектива очень выгодного брака. Кандидат в мужья был человеком не только необычайно состоятельным, но и необычайно суровым в своих взглядах на моральный облик будущей супруги. Влюбленный молодой человек не желал покинуть поле боя, да и Монике наверняка тоже нелегко было с ним расстаться. Узнай добродетельный претендент на руку Моники о ее романе — все, на их браке можно ставить крест, а Моника давно мечтала устроить наконец свою личную жизнь, заполучить богатого, надежного мужа.

Вопрос: насколько Столярек был информирован о личной жизни Моники?

Теперь Каспер. Давний и верный обожатель Моники, уж он-то знал обо всех перипетиях личной жизни своего божества. А если он знал еще и о том, что Тадеуш шантажировал это божество, что ему стоило прикончить шантажиста, действуя, разумеется, в аффекте? Не говоря уже о том, что шантажист угрожал и ему самому…

С тихой грустью изучала я перечень ошибок и неудач своих коллег. Были среди них такие, о которых знала только я, кроме, разумеется, лиц, эти ошибки совершивших. Знал ли о них Тадеуш? И знали ли они, что он знает? Мне было ничего не известно о взаимоотношениях Тадеуша с Зеноном, с Янеком, со Збигневом и с Ядвигой. Из них больше всех меня интересовал, естественно, Збышек.

В отделе я сидела одна-одинешенька, ибо трое моих соседей по комнате вышли, и вот, как по заказу, ко мне заглянул Стефан. Из всех сотрудников мастерской он был ближе всех к Збигневу, я было обрадовалась возможности порасспросить его, но он с ходу напустился на меня.

— Чтобы вам вечно в аду гореть за эту идиотскую выдумку с Тадеушем! Неужели не могла пани придушить кого-нибудь другого? Что мне теперь делать? Придется тачку продать…

— Минутку, пан Стефан, не все сразу. Успокойтесь. Не угодно ли сигарету? Присядьте, пожалуйста, и расскажите, почему вы одалживали ему деньги?

Стефан придвинул себе стул, что-то ворча под нос, похлопал по карманам в поисках спичек, закурил, сел и гневно посмотрел на меня.

— Почему я одалживал Тадеушу деньги? Чтобы он оставил меня в покое! Вы представляете, что было бы, если бы он рассказал моей старухе об этой проклятой Веське? Она и так зудит, а тут вовсе сжила бы меня со свету. А я человек немолодой, у меня печень пошаливает, мне покой нужен. Этот ваш Тадеуш… Такого мерзавца поискать! Как только его земля носила? Вы думаете, он только в меня вцепился? Как бы не так! И в Каспера, и во Владю, и в Кайтека, чтоб вы знали! И в Збышека.

Я так и подскочила на стуле.

— Что вы говорите? И в Збышека тоже?

— И в него, и в него.

Сразу упало настроение. До сих пор я тайно надеялась, что Збышека миновала чаша сия. Выходит, не миновала.

— А Збышека он на что поймал? — сдавленным голосом спросила я. — Не знаете?

— Понятия не имею, — попыхивая сигаретой, ответил Стефан, не замечая моего волнения. — Вы Збышека знаете, слова из него не вытянешь. Один только раз правда, проговорился, что у него большие неприятности, но не лично его…

Черт побери! Этого мне было достаточно. О тайной любви Збышека я знала не хуже самого Збышека. Оправдались мои самые худшие опасения, и так тяжело стало на сердце…

Больше расспрашивать Стефана не было необходимости. Мы сидели и курили в мрачном молчании. Нарушила его народная власть, срочно вызвав меня на ковер.

По дороге в конференц-зал я отметила многочисленные признаки явной анархии, воцарившейся в нашей конторе. В углу у зеркала о чем-то яростно спорили Зенон и Казимеж. В средней комнате играли в бридж (Алиция, Анджей, Марек и Януш). Рышард продолжал спать сном праведника, пользуясь возможностью, а Анка угрюмо сидела над книгой, глядя на страницы невидящими глазами. В сантехническом отделе Лешек, Ярослав и Кайтек играли в спички. В кабинете начальства и в конференц-зале велся допрос сотрудников. У двери конференц-зала теперь сидел на табурете вооруженный милиционер в форме, что сразу придало недостающую нашей конторе солидность. Он же сообщил мне, что меня ждут не во вверенном ему объекте, а в кабинете Зенона. Я пошла туда.

Трое мужчин, занявших кабинет, мне очень напомнили гончих, взявших след. Я сразу ощутила нервную, накаленную атмосферу, царящую в этой комнате, и не только потому, что накурено было в ней, как на вокзале. У прокурора глаза прямо-таки горели, от чего он стал еще красивее.

— Решили побеседовать с автором представления, — ехидно начал капитан. — Надеюсь, вы не откажетесь сообщить нам кое-какую необходимую информацию.

— Возможно, и сообщу, — ответила я. — В свою очередь надеюсь и от вас узнать кое-что. Сами понимаете, меня, как автора, очень интересует, чем же кончится представление.

— И все-таки, уверен, мы в этом заинтересованы больше. А для начала будьте любезны ответить на один вопрос. Что было в той посудине на вашем балконе?

Я дала исчерпывающий ответ, вызвавший отвращение на лицах слушателей. Меня же проклятый вазон сразу сбил с толку, заставив забыть о предварительно продуманной тактике. Черт с ней, моей судьбой, сейчас главное — позаботиться о ни в чем не повинных коллегах, влипших из-за меня в глупейшую историю.

В конце концов, я до сих пор не была под судом и следствием, характеристика у меня что надо, большой срок не дадут.

Капитан уже задавал мне следующий вопрос, но невежливо его перебила.

— Постойте. Для начала давайте я вам кое-что скажу.

— Извольте…

— Панове, — торжественно начала я, — прежде всего довожу до вашего сведения, что я твердо верю народной власти. Наверняка вами уже установлено, что в течение часа, когда совершено убийство, я с места не двигалась. Значит, Столярека прикончила не я. Разумеется, вы вправе думать, что у меня был сообщник и это дело его рук, а я лишь задумала убийство и руководила всей операцией. Думать так вы вправе, но, как люди неглупые, наверняка не думаете, ибо я тоже не дура и не стала бы трубить на всю мастерскую о замышляемом убийстве. Более того. Могу привести очень веское доказательство моей невиновности, но предварительно мне бы хотелось заключить с вами соглашение…

Нет, не то я говорю. Какое соглашение, сначала надо доказать свою непричастность. Закрыв глаза, головой вперед я ринулась в пропасть.

По возможности кратко и убедительно выложила я перед следственными властями причины, в силу которых лично я желала Тадеушу долгой и счастливой жизни. Призналась чистосердечно, что в сообществе с Тадеушем провернула махинацию с нашей кассой взаимопомощи. Короче, совершила финансовое преступление. Подала заявление, что покупаю крупную вещь, и под этим предлогом получила в кассе крупную сумму. Вещи не купила, да и суммы, по правде сказать, не взяла.

— В чем же заключалась махинация?

— Мне нужны были деньги, а у Тадеуша в магазине знакомство, он взял подложную справку, что я купила крупную вещь, ну, мне и выдали деньги.

— Так выдали или нет?

— Выдали, но я их тут же одолжила Тадеушу.

— Давайте по порядку. Зачем вы пошли на обман кассы?

— Очень нужны были деньги, хоть в петлю…

— А из каких соображений Тадеуш взялся вам помогать?

— Я обещала дать ему в долг из взятых денег полтора куска. И он с радостью взялся мне помогать. А мне хоть в петлю…

— Об этом вы уже говорили.

— Да? В общем, Тадеуш обвел меня вокруг пальца.

— Значит, вы все-таки взяли в кассе деньги…

— …и тут же отдала их Тадеушу.

— Полтора куска, как вы выразились?

— Да нет, все пять тысяч.

— Непонятно. Вам хоть в петлю, а вы вместо обещанных сообщнику полутора тысяч отдаете пять.

— А что было делать? Он оказал мне большую любезность, пошел на риск, надо же было отблагодарить человека. Пригласить в ресторан? Так я водки не пью. Проценты он бы с меня не взял. Так что это был единственный выход.

— Ну, у женщины всегда найдется еще один выход… — на сей раз съехидничал прокурор.

— Верно, — парировала я, — но только если бы на месте Тадеуша были бы, например, вы…

Капитан вдруг закашлялся и отвернулся, а в голубых глазах прокурора опять промелькнуло что-то очень знакомое.

— Ну вот, панове, теперь вы все знаете, и я могу перейти к своему предложению. Если вы в состоянии поверить, что убила не я, в состоянии оказать мне немного доверия, то давайте заключим пакт о сотрудничестве. Уверяю вас, я очень вам пригожусь. Мне известно множество таких вещей, о которых вам вовек не узнать, как бы умно вы ни вели следствие. Если вы ко мне будете относиться с подозрением, то я вынуждена буду считать вас врагами, а если наоборот, то и я наоборот. Сотрудничество полезнее следствию, чем война, согласны? Вы и представить себе не можете, как важно для меня скорее выявить убийцу. По некоторым причинам…

В общем, речь я произнесла проникновенную и замолкла, ожидая ответа. У меня и в самом деле были очень важные причины подключиться к расследованию.

Трое мужчин переглянулись, и капитан кивнул головой.

— Вы правы. С нескольких человек, в том числе и с вас, мы можем снять подозрение. В конце концов, чудес не бывает, а убийце понадобилось некоторое время. Мы согласны оказать вам доверие и сотрудничать с вами.

— Ну слава богу! Спрашивайте!

— Прежде чем мы перейдем к нашей доверительной беседе, требуется выяснить еще одно обстоятельство. На доверительную беседу мы вскоре вас позовем, а пока, будьте добры, покажите свой носовой платок.

— Носовой платок? — удивилась я. — У меня его нет.

— Как нет? Ни одного носового платка нет?

— Ни одного. Я постоянно забываю их. Вот и сегодня не взяла с собой, но, если очень нужно, могу съездить домой и привезти.

— Нет, спасибо, не нужно. Но вы совершенно уверены, что его у вас сейчас нет?

— Слово даю.

— Как же можно обходиться без платка? — неодобрительно спросил прокурор. — А если у вас насморк? Или вдруг вы заплакали?

— Я уж и не помню, когда у меня последний раз был насморк. Лет десять назад, не меньше. А плакать… так я вообще не плачу. Женщины ведь чаще всего плачут из-за любимого мужчины, а у меня его нет, значит, нет причин плакать.

— Что же вы с ним сделали? — заинтересовался прокурор.

— Вы спрашиваете как прокурор или как частное лицо?

— Ох нет, извините. Это я так, как частное лицо. Снимаю вопрос.

— Ну почему же? Могу ответить, мне не жалко. Он оставил меня с носом.

— Вернемся к носовым платкам, — подхватил капитан. — Вы утверждаете, что у вас его нет. Очень, очень жаль. В таком случае пройдите, пожалуйста, туда.

И я прошла в конференц-зал, где уже застала Янека и Анджея.

— Вас тоже спрашивали насчет носовых платков? — спросила я.

Анджей пожаловался:

— У меня было два, и я вынужден был им оба отдать.

— А мой был немного… несвежий, я им утром почистил ботинки. У них какая-то мания насчет тряпок. Халаты наши тоже забрали.

Тут к нам присоединилась Алиция, а сразу следом за ней — Марек и Януш. Их четверка бриджистов опять оказалась в сборе. Алиция упрекнула партнеров:

— Эх вы, не догадались карты прихватить.

— Как это не догадались? Очень даже догадались. Вот в этом кармане твои, а это твои, держи, Анджей. Кто назвал бубны?

Нисколько не огорченная потерей носовых платков, теплая компания уселась за маленький столик секретарши и как ни в чем не бывало продолжила игру.

Из сказанного выше не стоит делать вывод о том, что в нашей проектной мастерской широкого профиля работают какие-то особенно черствые сердцем и равнодушные люди. Это, конечно, не так. Случись с кем-нибудь из них подобное несчастье при других обстоятельствах и в другом месте, его и восприняли бы иначе. Тут же, на рабочем месте, в привычной обстановке, где нам сообща приходилось уже выносить не один удар судьбы, оно и воспринято было соответственно — еще один удар, ничего, сообща выдюжим. Первоначальный шок, который мы все испытали при известии о гибели Столярека, объяснялся неожиданностью и тем обстоятельством, что с такой точностью сбылось мое предсказание, а не чувством горя, тем более что Тадеуша Столярека не очень-то любили в коллективе.

Я уже упоминала об ударах судьбы, которые закалили и сплотили наш коллектив. Совсем недавно Казимежу и Стефану пришлось провести несколько месяцев в больнице, ибо они попали в автомобильную катастрофу. Потом мы все переживали несчастный случай с сыном Збигнева. Долго болела и умерла мать Алиции. Получив серьезную травму позвоночника, легла в больницу дочка Стефана, и еще неизвестно, чем это закончится. Я сама чудом спаслась в автокатастрофу и долго лечилась. А неприятности меньшего масштаба и не перечислить.

Вдобавок ко всем этим личным несчастьям на мастерскую обрушилось общее — настоящий шквал нападок, придирок, контролей. Самый небольшой прокол вырастал вдруг до размеров чуть ли не государственного преступления, маленькая ошибка принимала размеры пирамиды, даже отсутствие ошибок казалось подозрительным, и с пристальным вниманием изучался каждый расчет, каждая смета. Бесконечные контрольные комиссии не только измотали нас, но и распугали наших заказчиков, в результате чего мы оказались на краю банкротства — явление беспрецедентное в социалистическом государстве.

И только царящая в нашем здоровом коллективе особая атмосфера, не изменяющее нам чувство юмора как-то помогали преодолеть все превратности судьбы, выдержать ее удары, выстоять. Столярека задушили? Что поделаешь, так, видно, ему на роду написано. Убийца один из нас? Ну так пусть милиция ищет, когда найдет, тогда и будем переживать, а пока, проше пана, шесть без козырей!

Через небольшие промежутки времени наша компания в конференц-зале пополнялась новым членом, который уже от двери громко выражал свое удивление и возмущение. Больше всех огорчена была Ядвига.

— Представьте себе, мой платок куда-то задевался. Могу поклясться, с утра он у меня был, а теперь нету! А они мне не верят!

— Работа у них такая — не верить. А кто из вас знает, почему они вдруг занялись платками? Пани Иоанна, скажите, ведь вы должны знать!

— Не знаю, носовые платки в моем проекте не фигурировали…

— Долго нас тут продержат? Холера, даже присесть не на что.

— Привыкай, в камере особых удобств не будет…

Нас выпустили после того, как был отобран носовой платок у последнего сотрудника, Моники. И сразу после этого меня вызвали в кабинет.

На сей раз наша беседа оказалась очень полезной, не знаю, для кого больше — для них или для меня.

Сначала вопросы задавала милиция, и я сразу поняла, какая сумятица царит в головах следователей. Имею в виду их представление обо всех нас. Просто невообразимая каша из фактов, лжи, сплетен и очень небольшого количества правды. Ее источник — разумеется, Веся и Владя, главные сплетники мастерской. Их совместными усилиями созданы легенды и мифы о коллегах. Истории, от которых кровь стынет в жилах. Ну, например, бурные романы Збигнева с той же Весей, а также с Данкой, Анкой, со мной и некой Нюней, недавно уволившейся от нас. Вот только неясно, со всеми сразу или по очереди.

Ядвига очень порадовалась, узнав от следователя о пламенных чувствах Зенона по отношению к ней, а главное, о тех материальных выгодах, которые она черпала из них. Оказывается, Зенон постоянно ездил к ней (а она проживала на окраине Варшавы), возил продукты, рубил дрова, топил печку и покупал обувь ей и ее дочери. Сам Зенон не столь радовался, узнав о своих горячих чувствах к Ядвиге, и только ломал голову, кто такое мог выдумать.

Ну и прочие истории в таком же духе, в основном сексуально-эротического характера. Одним из ведущих героев в этой области, согласно легендам, был Казимеж, который искренне смеялся, узнав от представителей милиции о своих бесчисленных победах в родном коллективе.

После того как мы всей мастерской отметили один из наших народных праздников, и головная организация, и заказчики, и поставщики уже не имели ни малейших сомнений в том, что в стенах нашей мастерской разыгрываются самые разнузданные оргии. К области легенд относится и порочащая моральный облик Моники информация о ее любовных связях одновременно с отцом и сыном, Каспером и Кайтеком. Это была очередная гнусная выдумка, частицей правды в которой была лишь безответная любовь к ней Каспера и пристрастие Моники к несовершеннолетним, хотя бы к уже упоминавшемуся красивому юноше инвестору.

Я сочла себя просто обязанной вывести следствие из заблуждения на наш счет, иначе им ни в жизнь не распутать убийство. Если нашу проектно-архитектурную мастерскую широкого профиля они станут отождествлять с публичным домом… По очереди, пространно и аргументированно развеивала я их заблуждения.

Начала я с Моники. Ее поведение после убийства Тадеуша не могло не привлечь внимания следователя, а если еще учесть душераздирающие вопли Каспера: «Прости! Прости!» — и если еще принять во внимание то, что следователи наверняка прочитали о Монике в записной книжке Столярека… Все это делало личность Моники чрезвычайно подозрительной. Пришлось посвятить следствие в матримониальные планы Моники и в историю безнадежной любви к ней Каспера.

— Значит, такая вот любовь, — задумчиво протянул капитан. — А этот ваш конструктор знает о ее намерении выйти замуж?

— Знает и одобряет — от этого зависит счастье любимой женщины. Сам же он женат. Хотя… Думаю, охотно расстроил бы ее матримониальные планы. Знаете, по принципу собаки на сене…

— Так почему не расстроит? Стоит ему намекнуть жениху о ее романе с молодым инвестором.

— Так он же о нем не знает!

— Вы так думаете? — каким-то особенным тоном просил капитан.

Я внимательно взглянула на него. Неспроста эти вопросы!

— А сама Моника призналась вам?… Моника рассказала вам об инвесторе?

— Пани Моника не рассказала нам абсолютно ничего. Что, по-вашему, пани Иоанна, могут означать инициалы «М. В.» применительно к пани Монике?

— Это наверняка инициалы ее будущего мужа, я знаю его имя и фамилию, — ляпнула я не подумав, и вздрогнула. Каспер этих инициалов не знал, Моника всячески старалась скрыть от поклонника фамилию кандидата в мужья. Моника все от следствия скрывает… А если они следствию известны, значит, были известны и Столяреку…

Мысль интересная, но додумать ее до конца у меня не было возможности, потому что мне задали следующий вопрос. Он касался Казимежа. Не один вопрос, пришлось рассказывать о его командировках и любовных увлечениях. Я никак не могла понять, что общего с постоянными любовными похождениями Казимежа имеет убийство Тадеуша, а также какие-то стройматериалы, о которых следствие знало, а я нет. И вдруг взорвалась бомба!

— Что вам известно о выступлении пана Казимежа в качестве эксперта на судебном процессе по делу о строительстве на Садыбе?

И я сразу поняла, в чем дело. Разумеется, о стройке на Садыбе я слышала. И знала подноготную о процессе, где Казимеж сказал свое веское слово в качестве эксперта. Казимеж был человеком честным, взяток никогда не брал и с чистой совестью решил спор в пользу инвестора. Никакой личной корысти от этого решения он не получил. Правда, благодарный инвестор организовал заказ на работу нашей мастерской на сумму в полтора миллиона злотых и тем самым отодвинул от нас призрак банкротства. Существовал, правда, маленький нюанс. Стройку, из-за которой разгорелся весь сыр-бор, Казимеж увидел всего месяц назад, а по правилам должен был видеть намного раньше, но этот нюанс был известен в нашей мастерской лишь мне и Алиции. Ну, может быть, еще Зенону. И что, неужели теперь я предам этого благородного человека?

Уж не знаю, как были поняты мои показания, я же постаралась напустить в них как можно больше тумана. А для меня стало ясно, из каких побуждений Казимеж был вынужден одалживать Столяреку деньги: незапятнанная репутация судебного эксперта нужна была ему как воздух.

Оставив наконец Казимежа в покое, следственные власти предъявили мне несколько накладных, снабженных печатями и датами. Радости мне это совсем не доставило.

— Заниженные суммы, — пришлось признаться. — Наша мастерская переживает нелегкое время. Счета еще прошлогодние, нам следует получить по ним большие суммы, чем здесь проставлено, по обоюдной договоренности мы отложили получение причитающихся сумм с прошлого года, когда жили безбедно, на этот, ибо уже тогда предвидели наступление тяжелых времен.

Прокурор неодобрительно покачал головой. Ясно, злоупотребления, неправильно оформленные финансовые документы. Все так, но лишь на первый взгляд. Только вот как объяснить это официальным властям? Ведь у них есть все основания полагать — наша мастерская только и делает, что занимается злоупотреблениями. А ее персонал в части морального облика не укладывается ни в какие рамки!

Теперь задала вопрос я — тихим, проникновенным голосом, с грустью и болью:

— Так все эти сведения вы почерпнули из записной книжки светлой памяти покойного подонка?

— Откуда вы знаете?!

В свою очередь я неодобрительно покачала головой:

— Догадываюсь. Хорошо помню его большой блокнот в зеленой обложке, в нем он записывал и взятое у меня в долг. Знаю, что всех шантажировал, только еще до конца не разобралась, кого чем. Хотя в общих чертах знаю.

— Вот именно это мне и непонятно, — недовольно сказал прокурор. — Как солидные, взрослые люди могли попасться на такой примитивный шантаж?

Я вступилась за честь вымогателя:

— О нет, он делал это гениально!

Перед глазами как живые возникли сцены в нашей конторе, свидетельницей которых мне приходилось быть и которым я до сих пор не придавала значения. Только теперь они стали мне понятны.

— Вы думаете, он нахально требовал от людей денег за молчание? Вовсе нет. Он вежливо, даже униженно просил одолжить ему очень нужную сумму, без которой ну прямо зарез! Выбирал подходящий момент, когда человек не мог отказать, зная, что это означает открытую войну с Тадеушем, а рисковать никому не хотелось. А так небольшой заем. Столярек и вправду не требовал слишком многого и обещал непременно вернуть. Человек, давал в долг, какое-то моральное оправдание. Впрочем, Столярек кое-кому действительно долги возвратил. Говорю вам, все делалось очень тонко, суммы в принципе не превышали наших финансовых возможностей.

Капитан со вздохом вытащил из ящика стола зеленый блокнот.

— Раз вы все равно знаете, нет смысла больше от вас скрывать. Эта записная книжка и в самом деле содержит много интересной информации. Давайте же с вашей помощью попробуем отделить напраслину, сплетни от действительности, фактов. А то заинтересованные лица так врут, так крутят, что нет никакой возможности…

Честно помогая следствию в расчистке этих авгиевых конюшен, я остановилась на Ядвиге. В записной книжке против ее фамилии был проставлен какой-то странный номер, а рядом дата и год. Подумав, я вычислила, что в том году Ядвига вновь вернулась к своему первому мужу. А вот номер мне ничего не говорил.

О Збигневе, меня, к счастью, не расспрашивали, зато заинтересовались неприятной историей, касающейся Зенона и Рышарда. Вопросы задавал прокурор:

— Из того, о чем мы тут наслушались, следует однозначный вывод: в вашей мастерской шантаж бурно процветал на всех фронтах. Расскажите, что вам известно о ссоре между руководителем мастерской и архитектором Рышардом М.

Об этой ссоре я знала от Алиции, но не собиралась просвещать следствие. Пусть Алиция сама им яму копает. А дело было в следующем. Зенон отказал Рышарду в выдаче справки о предоставлении ему длительного отпуска за свой счет. Справка нужна была Рышарду в связи с его планами длительной командировки на Ближний Восток. Зенон поступил некрасиво, что и говорить, потребовав от Рышарда за справку отдать ему работу над очень выгодным проектом роскошной гостиницы. А Рышард сам лично добился от инвестора заказа на этот проект и имел все основания лично же его разрабатывать. Естественно, вымогательство Зенона его возмутило, и он выскочил из начальственного кабинета с пеной на устах и с громкими криками: «Шантаж, шантаж!» К Зенону у меня было лояльное отношение, никаких личных причин ему вредить не имелось, ну я и умолчала об этом инциденте.

Под конец меня ошарашили вопросом о Янеке. Вот уж у кого я не могла предположить никаких жизненных осложнений, но теперь, в связи с вопросами прокурора, стала кое-что сопоставлять, кое о чем догадываться. Назвав конкретные даты, капитан велел мне припомнить, что я делала в эти дни. Припомнить было нетрудно, ибо даты приходились на конец прошлого года, а тогда я работала над очень срочным проектом, дни и ночи проводя в мастерской. Я тогда еще даже составила для себя нечто вроде графика работы, чтобы уложиться в сроки. График у меня сохранился. Такая уж у меня привычка — не выбрасываю свои бумаги, нужные и ненужные. Правда, раз в три года произвожу уборку, архив тоже разбираю, тогда и выбрасываю совершенно ненужное.

Вот и теперь я сбегала в отдел и принесла большой, исчерканный вдоль и поперек лист бумаги. Свободно расшифровывая собственные записи, я смогла доложить следователям:

— Вот, пожалуйста, весь ноябрь и декабрь, изо дня в день.

— Третьего ноября, — сказал капитан. — Посмотрите, в тот день пан Янек сидел в отделе? Вечером.

— Нет, — был решительный ответ. — Вот, у меня записано. Третьего я заканчивала проект слесарной мастерской, четвертого — видите? — я его отдала на кальку, а третьего до поздней ночи корпела над проектом и, как сейчас помню, шарила в ящике Янека в поисках технического справочника. Тогда только Рышард сидел.

— А седьмого и восьмого?

— Тоже нет. Всю неделю как проклятая сидела над работой, одна. Головы не поднимала, спины не разгибала…

— Двенадцатого?

— Минутку, чем я занималась двенадцатого? Ага, приканчивала столярку. С ней я запаздывала, ну и торопилась. Нервничала, приходилось гнать. Януш еще помог мне с дверями. Тогда в мастерской были Януш и Зенон, Янека не было, он появился позже.

— Шестнадцатое, семнадцатое, восемнадцатое?

— Ограждение. Девятнадцатого отдала его на светокопию… Да, тогда уже все трое были в комнате. Помню, сидели мы втроем, а тут погас свет. Работать нельзя, и я решила сварить нам кофе. Помню, Януш еще сказал: «Чудесный кофе получился, глядите, даже сахар не тонет», а потом выяснилось, что он насыпал сахарный песок на крышку. Янек сидел до поздней ночи.

— Так, значит… А десятого декабря?

— Не скажу. Первая половина декабря у меня прошла спокойно, поэтому не помню. А вот с пятнадцатого до двадцатого я занималась рабочими чертежами для Рышарда. Опять поджимали сроки, Рышард подвел, я кляла его на чем свет стоит.

— А шестнадцатое и семнадцатое декабря?

— В эти дни на работе ошивалось много сотрудников, но из нашего отдела — только я…

Тут я запнулась, потому как смутно припомнилось нечто очень нехорошее, относящееся как раз к тому периоду. Нечто странное, мрачное и до такой степени неприятное, что я постаралась скорее от него отделаться, чтобы как-нибудь случайно не проговориться…

— А теперь примемся за этот год, — потребовал капитан. — Возьмем январь…

— Увы, — с искренним сожалением ответила я. — На январь графика не было, и я ничего не помню.

Сложив такой полезный график, я с любопытством посмотрела на капитана:

— А в чем дело? Что такого Янек натворил в январе? Капитан невежливо ответил вопросом на вопрос:

— Что вам известно о его взаимоотношениях с женой?

— О боже, ничего решительно! Я считала, там все в порядке. Жена его очень симпатичная, сам же Янек не производит впечатления несчастливого в семейной жизни.

— Пока все, спасибо. Теперь можно и покурить. Пани желает?

Представители правосудия немного устали, но, судя по их виду, были по-прежнему полны энергии. Глаза прокурора светились ярким блеском, и, честно сознаюсь, он нравился мне все больше. До сих пор моим главным желанием было обнаружить убийцу. Теперь с ним стало соперничать второе главное желание — охмурить прокурора.

Поскольку с официальной частью мы, похоже, закончили, я сочла себя вправе задать неофициальный вопрос:

— Панове, зачем вам понадобились те тряпки, которые вы собирали со всей мастерской?

Мне неофициально ответили:

— После окончания следствия узнаете.

— После окончания следствия вы и вовсе не захотите говорить со мной, — обиделась я.

— Ну, в этом я не уверен, — буркнул капитан, покосившись на прокурора. Я, разумеется, не упустила шанс:

— Судя по вашему взгляду, этот пан и после окончания следствия имеет привычку поддерживать контакты с бывшими под подозрением?

— Не со всеми, уверяю пани, — галантно ответил прокурор.

— Какая жалость! Не знаю, смею ли я питать надежду…

— Смеете, — заверил капитан. — Это говорю вам я!

— А что скажете вы? — не отставала я от прокурора. Весь в черном, от ботинок до волос, он сидел на краешке стола и сиял красотой.

— Не знаю. В обществе женщин я испытываю робость, — улыбнулся он.

— Как пес в обществе сала, — припомнила я собравшимся известное изречение героя Сенкевича, пана Заглобы, вызвав спонтанную радость всей следственной группы.


Беседа с представителями органов правопорядка не только существенно обогатила мою копилку фактов, но и столь же существенно усилила сумятицу в голове.

Срочно требовалась консультация с Алицией. Честно признаюсь, особыми способностями в области логического мышления я никогда не отличалась, лишь обмен мнениями помогал прийти к гениальным выводам. К сожалению, в данный момент Алиция разыгрывала шесть треф при чрезвычайно неблагоприятных обстоятельствах, пришлось ждать. В этой же комнате Каспер решил заняться наведением порядка. В его представлении порядок заключался в том, что он раскручивал рулоны кальки, после чего с оглушительным треском комкал ее и бросал в корзину. Правда, некоторые рулоны рвал на куски. Не знаю, существует ли на свете другой материал, способный наделать столько же шуму, как техническая калька третьего сорта.

Збигнев, Анка и немного успокоившаяся Моника обменивались мнениями, пытаясь перекричать шум от уборки Каспера. Думаю, такого аккомпанемента Алиции вполне достаточно, вряд ли она отнесется с пониманием еще и к моему вмешательству. Пришлось отложить разговор.

Покинув их комнату, я отправилась в обход по мастерской. В отделе инженеров-сантехников бушевал какой-то грандиозный скандал с участием Кайтека, Ярослава, Стефана и Влади, а в нашей комнате злопыхательствовал Казимеж. В маленькой комнатке Ольгерда Зенон о чем-то конспиративно шептался с хозяином. Увидев меня, оба демонстративно замолчали. Веся, надутая и обиженная на весь мир, сидела на своем месте, повернувшись спиной к проходящим мимо.

С трудом отделавшись от Ядвиги, которая настоятельно требовала ей погадать, я уселась за свой стол. Пришлось думать самостоятельно, без Алиции. Я знала, ничего хорошего из этого не получится, и все равно того, что получилось, даже и предположить не могла!

Сидя на своем месте и отвернувшись от присутствующих, я уставилась невидящим взглядом в угол за столом отсутствующего Витольда. И вот из этого угла появился дьявол. Самый настоящий дьявол, весь покрытый черными космами бараньей шерсти, с рогами и хвостом, на козьих копытах. Обойдя стол Витольда по стенке — уж не знаю, каким образом, доска плотно прилегала к стене, — он уселся на стуле Витольда, лицом ко мне, заложил ногу на ногу и ехидно посмотрел на меня.

— Ну что? — мерзким голосом спросил он. — Дождалась?

Остатка здравого смысла хватило лишь на то, чтобы подумать — раз не могу пообщаться с Алицией, пообщаюсь с дьяволом. И реальность перестала для меня существовать.

— А что, — осторожно поинтересовалась я, — ты очень способствовал этому?

Дьявол презрительно фыркнул:

— Способствовать не было необходимости, уж ты поработала как следует. Заварила кашу, теперь пытаешься ее расхлебать? Гляжу я на тебя — ну прямо всполошенная ослица, сидишь тут с таким видом…

Я обиделась:

— А по-твоему, я должна стоять на голове?

— Считаешь, твоя голова только на то и годится? А думать не пробовала?

Не очень-то он был любезен, этот дьявол. И смотрел на меня тоже противно, с гнусной насмешкой. Одно слово — дьявол!

Я решила больше не обижаться и грустно покачала головой.

— Уж ты, разумеется, все знаешь. Вот интересно, как бы ты вел себя на моем месте?

Дьявол принял предложенный тон и перестал ехидничать.

— Ну ладно, — сказал он примирительно. — Давай уточним некоторые факты. Тадеуш знал инициалы будущего мужа Моники. Каспер знал о молодом любовнике Моники…

— Ну и что?

— Сопоставь факты. Неужели в твоей тупой башке никакого проблеска мысли?

Каков грубиян! Чтобы всякий черт так со мной разговаривал! Не позволю!

Гнев всегда сказывался положительно на моих мыслительных способностях. Вот и на сей раз мысль, действительно, сверкнула в голове.

— Выходит, Тадеуш знал все и мог разболтать будущему мужу об актуальном молодом любовнике?

— Значит, ты наконец-то поняла, почему Каспер на коленях кричал: «Прости!»

— Как? А-а, в самом деле! Поняла, конечно. Голову даю на отсечение, этот старый дурак по пьяной лавочке плакался Тадеушу, жаловался на любовные увлечения коварной обольстительницы, Тадеуш же не дурак, сразу скумекал, как с выгодой для себя использовать пьяные откровения.

Дьявол снисходительно похвалил меня:

— Правильно рассуждаешь. А теперь думай дальше. Только логично, логично! Если бы Каспер пришил Тадеуша, стал бы он на коленях выпрашивать прощения у возлюбленной?

Я постаралась думать логично и пришла к выводу:

— Нет, не стал бы. Ведь он как мог думать? Предал любимую женщину, под шантаж ее подвел, это правда, но потом сам же шантажиста и придушил. Реабилитировал себя в глазах любимой, зачем же вымаливать прощение?

— А значит…

— Значит, Каспер невиновен.

— Думай дальше!

— Перестань меня подгонять! Дальше… А дальше имел все основания думать, что это его пьяная болтовня заставила отчаявшуюся любимую совершить убийство.

— А не кажется тебе, что Каспер мог знать о Монике еще что-то — то, чего ты не знаешь?

— Если я не знаю, значит, не знаю, и никакие логичные рассуждения не помогут. Чего привязался, я же не нечистая сила…

— Но думать ты хоть способна? Можешь догадаться.

— Пошел ты к… Ох, прости. Ну не знаю я!

— Ладно, подскажу. У Моники есть…

— …темперамент? — догадалась я. — Знойная женщина…

— Дура! Я не о том. Ну, думай! У нее есть, у тебя есть, а у Алиции, например, ни одного.

— Дети! — озарило меня. — У Моники двое!

— Вот видишь, нетрудно догадаться. А все вы, бабы, на своих детях помешаны… Из-за них на все готовы. А ты знаешь, сколько денег у кандидата в мужья? То-то, вот и сопоставь…

— У Ядвиги тоже есть ребенок, — перебила я собеседника. — И уж она-то помешана на своей доченьке…

Дьявол не рассердился на то, что я его перебила.

— Вот хорошо, что напомнила о Ядвиге. Что ты там, дорогуша, плела в самом начале о ней? Семьдесят тысяч злотых? А ты, случайно, не заметила, как она похорошела в последнее время?

— Тоже мне открытие! Вся мастерская знает, что Ядвига кого-то подцепила, вот-вот пойдет к алтарю.

— Я попрошу, в моем присутствии никаких алтарей! И что, пойдет вот так, задаром?

— Какое задаром! Именно потому ей так и приспичило получить от бывшего мужа семьдесят кусков! Чтобы вложить в предприятие жениха, ведь он — частная инициатива. И тем самым Ядвига обеспечит будущее своей Лялюне. Неужели сам не понимаешь?

— Я-то понимаю, вот ты не сразу схватываешь. Ладно, пошли дальше. О накладных помнишь? Ведь главному бухгалтеру скоро на пенсию. Ну, схватила?

— Не дура! Если на свет божий… ох, извини. Если вскроются его махинации с накладными, может распрощаться с мечтами о спокойной старости, — мрачно признала я. — Освобождение от должности в дисциплинарном порядке, и никакой тебе пенсии.

Дьявол снисходительно покивал рогатой головой:

— А тебе главбух казался таким порядочным человеком, таким паинькой, мухи не обидит…

— Ты на что намекаешь? Но ведь за завышенные суммы в квитанциях ответственность несет в первую очередь сам заведующий, не главбух!

— А вот о заведующем ты, моя драгоценная, очень мало знаешь, очень мало… Ну да ладно, что ты можешь сказать о нашей Анночке?

— Ничего! — рявкнула я в раздражении.

— Ясно, о самой Анночке ничего, за нее потрудились другие, не так ли? Рыцарь без страха и упрека…

— Ну чего пристал? Отвяжись. Рыцари без страха и упрека давно вымерли…

— Один из них дожил до наших дней. А теперь собери в кучу все, что ты узнала сегодня, собери. «Кисонька, не волнуйся, дорогая, я все устрою. Все будет хорошо, никто ничего не узнает». Неплохо звучит, не правда ли?

— Говорят тебе, отстань! — вконец разозлилась я. — Не нервируй меня!

— Что, не нравится? Знаю, знаю, чего ради ты пытаешься примазаться к расследованию. Других можешь обмануть, но не меня. А ведь ты не знала, что покойная скотина шантажировала и Збигнева? Теперь знаешь, и чем именно его шантажировали — тоже знаешь.

— Не мели ерунду, — оборвала я зарвавшегося черта, — такой глупости Збышек не сделает. У него же ребенок…

— Что значит ребенок по сравнению с любимой женщиной? А любимой женщине грозит страшный скандал. Вспомни, как выглядела Анка, когда выходила замуж? Это было совсем недавно, вряд ли ты успела забыть. Когда она пришла на решающий разговор к Збигневу, ты же ее видела. Столярек тоже мог видеть… А у Анки денег нет, заплатить Столяреку за молчание нечем. Что в такой ситуации делает рыцарь без страха и упрека?

Я молчала потрясенная. Дьявол, ехидно посмеявшись, продолжал.

— Преступление надо совершать с умом, хорошенько замести все следы, хотя бы в интересах ребенка, ты права. А ваше преступление совершено очень, очень неглупо…

— Скотина! — завопила я, срываясь с места. — Сгинь, пропади! — И, схватив лежащую передо мной на столе коробку с циркулями, я изо всей силы запустила ею в искусителя.

— Ты что, спятила? — вскрикнул Януш, глядя на меня в неописуемом изумлении. Я опомнилась. Дьявол исчез. Янек, Казимеж, Лешек и Януш обступили меня, с опаской разглядывая. Они, по всей вероятности, слышали мою дискуссию с нечистой силой и решили… Что решили?

— Ты здорова? С каких это пор стала разговаривать сама с собой?

— Не сама с собой, а с дьяволом, — ответила я. — Мы обсуждали ход следствия.

— Ну, теперь у нее еще и галлюцинации! — с ужасом вскричал Лешек. — Теперь она нас всех прикончит!

А Янек с любопытством спросил:

— С каким дьяволом?

— Обыкновенным. С рогами и хвостом.

— И что он тебе сказал? — допытывался Янек.

— Что Каспер невиновен. Зато бросил подозрение на других лиц.

— Все это прекрасно, но зачем бросать в дьявола мои циркули? — выразил претензию Януш, собирая под столом Витольда свои циркули, и вдруг вскричал диким голосом: — А кронциркуль где? Твой черт забрал?

— Нет, это порядочный черт. Вот твой циркуль, под стулом.

А Казимеж удивлялся:

— Чего это дьявол в такую пору заявился? В полночь — я понимаю, а сейчас всего-навсего пол-одиннадцатого.

Придя в себя после разговоров со злым духом, я не знала, чем заняться. На помощь пришли следственные органы. Неожиданно от них поступило распоряжение всем сотрудникам собраться в одно место. Вернее, в два места: женщинам в кабинете начальства, мужчинам — в конференц-зале. Меня очень заинтриговало такое разделение нас по половому признаку.

Следуя распоряжению властей, я послушно направилась в кабинет начальства, как вдруг по дороге увидела, что прокурор с капитаном опять входят в кабинетик Ольгерда. Растревоженная инсинуациями дьявола, я отбросила излишнюю щепетильность и, воспользовавшись царящей в коридорах суматохой, незаметно юркнула в дамский туалет. Там заняла нужную позицию и замерла, стараясь по возможности не дышать.

Голос прокурора слышался отчетливо:

— Нет, придется все-таки составить график, иначе мы с этим народом спятим. Ведь полностью нельзя снять подозрения буквально ни с кого.

В этот момент я услышала, как кто-то вошел в мужскую часть туалета. И тут произошло непонятное — раздались какие-то странные стуки в мужской кабинке, после чего у нас, в дамской, вдруг полилась из бачка вода. Не было времени осмыслить это чудо, ибо у дверей в коридоре послышались голоса милиционеров, и я поспешила выйти из туалета. Не хватало еще, чтобы они что-то заподозрили!

«Они все-таки не дураки, — с одобрением подумала я о следователях. — Тоже до графика додумались. Наверняка речь шла о графике присутствия сотрудников на их рабочих местах и отсутствия на таковых».

В кабинет я заявилась последней. Оказывается, народная власть вызвала подкрепление в лице сотрудников милиции женского пола, и теперь в двух комнатах одновременно производился личный досмотр. Заняло это довольно много времени. Наряду с личным досмотром в помещении мастерской произвели еще и обыск. Результатов как первого, так и второго не сообщили.

Уже ближе к полуночи Ярослав наконец решился: его не было на работе в момент совершения убийства, в чем он и признался. После этого нас могли распустить по домам. Мы были так измучены, что отказались от первоначального намерения хватить по маленькой, и в два счета расхватали все машины с двух ближайших стоянок такси. Ни одного сотрудника мастерской милиция не задержала…

На следующее утро пунктуально к восьми на работу явился лишь один Витольд, который в этот день вышел из отпуска. До прихода пани Глебовой он тщетно ломал голову, гадая, что с нами всеми приключилось. Пани Глебова дала ему исчерпывающую информацию, и до нашего прихода Витольд просидел в полной прострации.

— Не знай я, что пани Глебова не способна на такие шуточки, ни за что бы ей не поверил! — возбужденно говорил он, когда мы постепенно подтянулись. — В голове не укладывается. И это в самом деле кто-то из нас?

— Если верить Ирэне, а ведь вы ее знаете… Клянется — чужого никого в мастерской не было.

— А не могла она на минутку отлучиться?

— Да милиция уж наверняка сто раз проверила. Сиднем сидела, чтоб ей… не вставая с места. Только один раз вышла в кабинет заведующего, да и то дверей не закрывала. Именно тогда смылся Ярослав, он долго выжидал подходящий момент. Но сделал это еще при жизни. Ну, чего уставилась, Тадеуш еще был жив тогда! А когда возвращался — когда Ярослав возвращался! — его уже все видели.

— Ну и дела! — не мог прийти в себя Витольд. — А кого же милиция подозревает?

— Всех, конечно. И мы друг дружку тоже. Черт знает…

Спохватившись, я не докончила фразу и покосилась в угол за столом Витольда. Дьявола не было, может, потому, что место занято. Витольд сидел на своей доске и никак не мог прийти в себя.

— Это же надо! А я еще принес пластик для абажура. Думал, займемся…

— Покажи! Где он у тебя?

— Вот кусочек, и вот еще, побольше.

За неско