КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 605955 томов
Объем библиотеки - 924 Гб.
Всего авторов - 239922
Пользователей - 109989

Последние комментарии

Впечатления

kotensberg про Котенсберг: Скука и скрепы. Сага о полиамории и семейных ценностях (Современные любовные романы)

Дорогие ценители литературы, есть книги "легкие", а есть - очень "тяжелые". Насколько легка или тяжела книга "Скука и скрепы. Сага о полиамории и семейных ценностях" Котенсберг Ася решите сами. Характеры главных действующих лиц выбраны весьма успешно, не сразу, но проникаешься к ним благожелательностью и симпатией, переживаешь за осечки и радуешься победам. Комбинирование ситуаций в отношениях, и влюбленности, и дружбы, может

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Менро: Азбука гитариста (семиструнная гитара). Часть вторая (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Волю в кулак, нервы в узду -
Работай, не ахай!
Выполнил план - посылай всех в п...ду,
Не выполнил - сам иди на х...й!
В. Маяковский

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про (Ivadiya Kedavra): Долгий поцелуй (СИ) (Эротика)

Крошка сын к отцу пришел
И сказала кроха:
"Пися в писю - хорошо!
Пися в попу - плохо!"
В. Маяковский

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Торден: Новейший самоучитель для семиструнной гитары (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Делаю эти ноты для уважаемых друзей-семиструнников. Система записи немного устарела, но умный человек разберется.
А для дураков я вообще ничего не делаю.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Красный: Двухгодичный курс обучения игре на семиструнной гитаре. Часть II (Второй год обучения) (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Сделал, как и обещал. Времени ушло много, зато качество лучше, чем у других.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Красный: Двухгодичный курс обучения игре на семиструнной гитаре. Часть I (Первый год обучения) (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Всю ночь потратил на эту книгу, но получился персик. На вторую часть уйдет намного больше времени.

Уважаемые пользователи!
Я знаю, что просить вас о чем-либо абсолютно бесполезно, но, все же, если у кого есть эта книга в бумаге - отсканируйте, пожалуйста, недостающие 12 страниц и пришлите мне.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Интересно почитать: Параметры выбора смартфонов

В поисках Дильмуна [Джеффри Бибби] (fb2) читать онлайн

- В поисках Дильмуна (пер. Н. Елисеев) (и.с. По следам исчезнувших культур Востока) 3.23 Мб, 420с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Джеффри Томас Бибби

Настройки текста:




Дж. Бибби
В ПОИСКАХ ДИЛЬМУНА

*
Geoffrey Bibby

LOOKING FOR DILMUN

New York, 1969

*
Редакционная коллегия

К. З. Ашрафян, Г. М. Бауэр,

Г. М. Бонгард-Левин (председатель),

Р. В. Вяткин, Э. А. Грайтовский, И. М. Дьяконов,

И. С. Клочков (ответственный секретарь),

С. С. Цельникер


Перевод с английского Н. ЕЛИСЕЕВА


Ответственный редактор, автор послесловия

и примечаний В. И. ГУЛЯЕВ


© Главная редакция восточной литературы

издательства «Наука», 1984.



ПРЕДИСЛОВИЕ

Четыре тысячи лет назад «забытая цивилизация» Дильмуна играла главенствующую роль на путях в Индию, по которым осуществлялась торговля между Двуречьем и цивилизацией долины Инда. И вот уже пятнадцать лет она играет главенствующую роль в моей жизни.

Поиски Дильмуна начались в 1953 г. как не очень серьезное археологическое приключение. Меня привело туда, пожалуй, скорее желание вновь увидеть милый моему сердцу Бахрейн, где случайно я впервые оказался сразу после второй мировой войны, а не мысль о том, чтобы всерьез попытаться решить проблему страны Дильмун, само существование которой было известно лишь какой-то небольшой горстке шумерологов.

Однако, по мере того как на богатых нефтью берегах Персидского залива[1] один эмират за другим стал интересоваться; древней историей своего края, первоначальная затея-как-то сама собой начала приобретать все больший размах. Примерно через шесть лет экспедиция насчитывала уже три десятка сотрудников, проводивших исследования в пяти различных странах. Я обнаружил, что волей-неволей мне суждено до конца жизни выступать в роли специалиста в крохотном разделе археологии, отведенном Восточной Аравии.

За те же годы во многом стерлась романтическая позолота.

Подобно синдбадовскому морскому старику, родившемуся в тех же самых водах, Дильмунская экспедиция прочно села мне на шею. Последние пятнадцать лет мне редко удавалось проводить пасху или масленицу в кругу семьи (люди, знающие Данию, поймут, что я теряю). И чуть ли не каждое рождество проходило под знаком поспешных приготовлений к назначенному на начало января очередному выезду в поле. Все работы в моем саду, которые положено проводить в марте— апреле, выполнялись наспех в мае. Так продолжалось из года в год.

При таких условиях трудновато славить романтику археологии, увлекательный поиск забытых страниц истории человечества. Тем более что археология — тяжелый труд. Чтобы найти какую-то крохотную вещицу, порой приходится переместить не один кубический метр земли и камня.

А потому, если мой рассказ покажется прозаическим, это всецело моя вина: слишком долго я жил, не отрывая глаз от земли. Тем не менее радость открытия неистребима, горячая волна восторга пронизывает всякий раз, когда вы сознаете, что предмет, который держите в руке или которого коснулись лопаточкой, — еще один фрагмент мозаики, дополняющий уже известную картину и сулящий новые перспективы.

Открытие на Бахрейне города строителей курганов, датируемого 2000 г. до н. э., когда Дильмун достиг зенита как морская торговая держава; следы того же народа далеко на севере, в Кувейте;, свидетельства все большей древности цивилизации Персидского залива (датировки отодвигались сначала в III, а затем в IV тысячелетия до н. э); совершенно непредвиденное открытие еще одной цивилизации на оманском побережье в Абу-Даби и следов той же цивилизации за полторы согни километров от моря, у подножия Маскатских гор, — вот самые яркие страницы нашей экспедиции, и они вознаградили нас за многое.

Ни одно из этих открытий я не могу назвать своей личной заслугой и считаю необходимым подчеркнуть, что, хотя книга и написана мною, она повествует о труде многих людей. В наших раскопках участвовало более восьмидесяти археологов, представители полудюжины национальностей (преобладали датчане), а также не одна сотня рабочих едва ли не изо всех арабских стран. Надеюсь, из моего рассказа станет ясно, сколь многим наша экспедиция обязана самоотверженному труду этих людей. Впрочем, не только им. Трудно назвать правительство или нефтяную компанию в области Персидского залива, которые не выручали бы нас снова и снова денежными ссудами, не предоставляли дома и палатки, транспорт и снаряжение, приборы, карты и аэрофотоснимки, не помогали с анализом образцов и радиокарбонной датировкой. Многие фирмы и фонды Дании и Ближнего Востока выделяли нам средства или помогали другими способами; нас постоянно финансировал фонд Карлсберга. Словом, с друзьями нам все время везло.

Хочется особо упомянуть археологов-любителей — арабов, американцев, европейцев, которые копают по берегам Персидского залива. Эти скромные, непритязательные люди чуть ли не с виноватым видом говорили о своей неспособности оценить значение сделанных ими находок, а между тем первенство в поле всегда принадлежало им, и никто не сравнится с ними в знании местных условий. Мы идем лишь по их стопам, и наш долг перед ними не поддается измерению.

Лично я чрезвычайно обязан Петеру Глобу, моему товарищу по Дильмунской экспедиции. Приветливый прав Петера располагал к нему как шейхов, так и простых сельских жителей, а проницательный ум каждый раз выводил нас на нужный путь. Мы вместе обследовали большую часть территории, на которой потом работали. Лучшего друга я не мог бы себе пожелать.

Экспедиция продолжается, и конца ей пока не видно. Однако, сдается мне, мы достигли точки, когда можно нарисовать связную картину цивилизации, которая, как теперь выяснилось, существовала в кажущемся вакууме между древним Ближним Востоком и древней Индией. Поскольку моя книга, как уже было сказано, представляет собой личные записки, повествующие о труде археологов в новых районах и о сделанных ими открытиях, я надеюсь, что наши коллеги пе поиску в ожидании публикации подробного многотомного отчета об отдельных раскопках благосклонно встретят этот общий обзор наших работ и результатов.

Кала’ат аль-Бахрейн
4 апреля 1969 г.

Глава первая СНОВА В БАХРЕЙНЕ

Помнится, мы раскапывали тогда гать, сооруженную викингами. Было это в разгар дремотного лета 1953 г., в идиллическом уголке в сердце Ютландии. Тихий поток струился через заливные луга между низкими зелеными холмами. Коровы лениво почесывались о хлипкую изгородь, отделявшую наш раскоп от пастбища.

Тысячу лет назад эту долину пересекала одна из главных военных дорог датских викингов, соединяя военный лагерь Фюркат с портом Орхус. Дорога составляла одну из частей организованного комплекса военных приготовлений, бросающего новый свет на кажущуюся — во всяком случае, недавно прибывшему в Данию английскому археологу — случайность датских набегов в столетия, предшествовавшие норманнскому завоеванию Англин. Там, где она спускалась к заболоченному ложу долины, «саперы» Свейна Вилобородого настелили гать. Крепкие дубовые доски, настланные поперек, опирались на уложенные по пять в ряд бревна, которые, в свою очередь, покоились на подушке из хвороста и были скреплены через определенные промежутки вколоченными глубоко в трясину треугольниками столбов. Влажная почва сохранила до нашего времени этот замечательный образец строительного искусства на глубине около полуметра под травяным покровом.

По это была не единственная дорога, пересекавшая здесь долину. Под гатью викингов лежали три другие гати: верхняя — тоже деревянная, нижние две — мощенные булыжником, и они переносили нас в прошлое еще на полторы тысячи лет, в конец бронзового века. В пятидесяти метрах отсюда средневековый почтовый тракт все еще заметно горбил траву прилегающего луга, а далее, еще в ста метрах, современное шоссе протянулось вдоль дамбы, навсегда вознесшей его выше всех разливов и паводков, которые угрожали семидесяти пяти поколениям путников и одну за другой одолели пять прежних дорог.

Позади нас — местный рабочий, девушка-доброволец и я, — старавшихся распутать эти напластования дорог, стоял самый старинный в Дании дорожный знак. Там, где дорога упиралась в нагроможденную паводками гору досок — все, что осталось от моста пли настила через реку Аллинг, — викинги установили предупредительный знак, каменный столб с высеченной на нем личиной водяного: бессмысленно вытаращенные глаза, борода, судя по всему, сплетенная из развевающихся водорослей.

Сколько помнят местные жители, столб этот лежал лицом вниз, наполовину зарывшись в береговой дерн, и, пока один историк, сотрудник Национального музея, в поисках рунических надписей два года назад не поднял его, никто не знал о каменной личине. Тем не менее какие-то воспоминания явно передавались из уст в уста, потому что в здешней округе было хорошо известно предание об Оманде — водяном. Оманд будто бы каждый год требовал жертвоприношений, ежегодно кто-нибудь из пересекавших реку погибал, пока мелиоративное управление не соорудило дамбу, одновременно спрямив и углубив русло. Правда, однажды шесть лет прошло без жертв, зато на седьмой год в ненастную зимнюю ночь в реку провалился экипаж и утонуло сразу семь человек…

Однако в этот жаркий июльский день трудновато было поверить в мрачную репутацию здешней переправы, и пока мы продолжали зачищать и зарисовывать длинный центральный разрез через четыре чередующиеся дороги, наши мысли и взгляды все чаще обращались в другую сторону, от реки на вершину косогора, откуда дорога змейкой спускалась по склону к мосту и где стояла гостиница (надо думать, на этом же месте в свое время помещался постоялый двор викингов).

Во время ленча в гостинице меня подозвали к телефону. Местный корреспондент одной из копенгагенских газет сообщил, что утром опубликован список ассигнований Научного фонда на очередные двенадцать месяцев и в нем значатся четыре тысячи долларов для археологической экспедиции Орхусского доисторического музея на остров Бахрейн. Не могу ли я рассказать, что это за экспедиция?

Как лучше ответить на такой вопрос? У меня было что поведать о маленьком субтропическом острове, где я провел три года и куда, судя по всему, мне теперь снова предстояло попасть. Но не так-то легко объяснить читателям газеты, не имеющим понятия о Персидском заливе, что такое Бахрейн и почему им заинтересовались археологи. Я сделал глубокий вдох и начал:

— Бахрейн — островок в Персидском, или, как его предпочитают называть сами бахрейнцы, Аравийском заливе. Дело в том, что бахрейнцы говорят на арабском языке, как и все жители стран на южном берегу залива и соседних островах.

Стоп, уже отклонился от сути… Я сглотнул и начал сначала:

— Бахрейн — остров, расположенный у аравийских берегов так называемого Персидского залива. Совсем маленький остров, его длина в направлении север — юг составляет неполных пятьдесят километров, ширина — около двадцати четырех. Тем не менее это независимое государство, одно из самых маленьких самостоятельных государств в мире. Оно насчитывает около ста пятидесяти тысяч жителей — арабов-мусульман[2], которыми при помощи британского советника правит самодержавно, но милостиво верховный шейх.

Только я разогнался, как последовали вопросы.

— Имя правителя? Сульман — Его Величество шейх сэр Сульман бин Хамад бин Иса Аль-Халифа, кавалер ордена святого Михаила и святого Георгия второй степени, кавалер ордена Индийской империи второй степени. Он невысокого роста, ему цод шестьдесят, у него холеная черная борода и умнейшие карие глаза. Советник? Сэр Чарлз Белгрэйв. Он высокого роста, хладнокровный, курит манильские сигары, весьма деятелен.

— Значит ли это, что Бахрейн фактически является британским протекторатом?

Я задумался. Как бы растолковать это датскому читателю…

— Во всяком случае, — ответил я, — не в прямом смысле слова. В моем представлении, британский протекторат подчинен британскому губернатору, располагающему вооруженными силами и правящему от имени местного властителя или совместно с ним. На Бахрейне ничего такого нет. Британцы, так сказать, охраняют интересы Бахрейна. Около ста лет назад правитель Бахрейна и британское правительство заключили договор, по которому Великобритания гарантирует независимость Бахрейна, а тот, в свою очередь, отказывается от пиратства и работорговли, не вступает в договорные отношения с другими государствами и уполномочивает Великобританию представлять его за рубежом. В то же время договор предусматривает невмешательство Великобритании во внутренние дела острова, и, насколько я мог убедиться, это условие строго соблюдается[3].

— А как же насчет британского советника?

— О, это совсем другое дело. Сэр Чарлз не является служащим британского министерства иностранных дел. Просто отец шейха Сульмана взял на службу молодого бывшего офицера, чтобы тот помог разработать план системы образования и технического развития в западном духе на те скудные средства, какими тогда располагала государственная казна. Естественно, когда в казну начали поступать доходы от нефти, его роль и влияние возросли, но вообще-то он остается всего-навсего гражданским должностным лицом бахрейнской администрации. То, что он оказался англичанином, — чистая случайность.

Однако репортер, услышав магическое слово «нефть», сразу утратил интерес к сэру Чарлзу Белгрэйву.

— Да, нефть обнаружена на Бахрейне в 1931 г. До тех пор никто и не предполагал, что она есть в области Персидского залива. Конечно, по тамошним меркам Бахрейн, как я понимаю, не так уж и богат этим полезным ископаемым. По добыче намного превосходят его Кувейт, Саудовская Аравия и даже соседний Катар. Тем не менее последние два десятка лет Бахрейн получал совсем недурной доход, от пяти до десяти миллионов долларов в год, что способствовало постепенному развитию достаточно обеспеченной, просвещенной и вполне процветающей маленькой страны.

— Я вижу, вы неплохо знаете Бахрейн. Вам доводилось бывать там прежде?

— Да, я провел там три года непосредственно перед тем, как приехал в Данию в 1950 г. Работал в нефтяной компании. Правда, сама компания занималась добычей на новых месторождениях в соседнем Катаре, но на Бахрейне помещалась ее контора, где я и служил.

— И теперь вы возвращаетесь туда как археолог. Почему? Есть ли на Бахрейне что-нибудь интересное для археолога?

Я чуть улыбнулся:

— Да, там находится самое большое доисторическое кладбище в мире.

Всю вторую половину того дня мои мысли никак не хотели сосредоточиться на гатях викингов. Я вспоминал день, когда впервые увидел бахрейнские курганы.

…Минуло около двух недель, как я прибыл на Бахрейн. Стояла середина лета, остров окутывала душная, влажная потогонная пелена, которая, как поведали мне сведущие люди, наползает с моря в июне и рассеивается только в октябре. С мрачным удовлетворением эти люди говорили о «самом мерзком климате в мире». И, по правде говоря, прилетев в июле из Англии на гидроплане, приводнившемся на беспокойном мелководье между собственно Бахрейном и лежащим севернее островком Мухаррак, я не видел причин возражать им. Заняв отведенное мне место в крохотном побеленном кабинете в просторном, тоже побеленном здании, я номинально возглавил отдел, ведавший снабжением трехсот с лишним человек, буривших нефтяные скважины в песках Катара. И хотя на самом деле я быстро убедился, что мои подчиненные — два десятка арабских и индийских клерков и агентов по снабжению — великолепно справляются со своими обязанностями без моего вмешательства, извращенное чувство «бремени белого человека» заставляло меня исправно сидеть за конторкой в окружении распахнутых настежь окон и под жужжание потолочного вентилятора подписывать накладные на всевозможные товары, от туалетной бумаги до трехтонных грузовиков, и визировать документы флотилии доу[4], которые прилежно доставляли в безводный Катар воду из источника на морском дне у берегов Бахрейна.

Через десять дней мой шеф — единственный, кроме меня, англичанин во всем здании — был вызван в Англию на срочное совещание. А еще три дня спустя наступил один из арабских праздников, когда принято, чтобы главы европейских фирм в Бахрейне наносили правителю визит и поздравляли его.

Чувствуя себя неотесанным чурбаном и изрядно нервничая, я вызвал большой черный лимузин шефа и направился во дворец, чтобы в качестве временно исполняющего обязанности управляющего Бахрейнским отделением одной из крупнейших в мире нефтяных компаний засвидетельствовать свое почтение абсолютному монарху.

Летний дворец находился километрах в пятнадцати к югу от города. Проехав по узким улочкам базарного квартала и миновав новые высокие жилые дома на окраине, мы очутились среди протянувшихся на несколько километров густых пальмовых рощ. Серые от пыли финиковые пальмы томились в жарких лучах утреннего солнца; в окаймляющих дорогу глубоких ирригационных каналах смуглые мужчины в набедренных повязках мыли где белых осликов, а где и грузовики. Еще один поворот — и мы в пустыне.

После сумеречной рощи меня на миг ослепило яркое солнце на белом песке. А когда глаза привыкли, я увидел курганы. По обе стороны дороги группировались невысокие— два-три метра — круглые насыпные бугры. Чем дальше, тем больше бугров. Их размеры росли, и строй становился все плотнее. Вскоре они заслонили весь горизонт. Впереди, сзади, справа, слева — кругом одни курганы, иные высотой до семи метров. Дорога спустилась в неглубокую долину, здесь высился лишь один десятиметровый холм. Когда же мы въехали на отлогий склон перед дворцом, я увидел, что протянувшийся километров на пять косогор сплошь занят курганами. Они выстроились так тесно, что, можно сказать, наступали на подол друг другу, смыкаясь подножьями. По обе стороны, сколько хватал глаз, километров на пятнадцать, если не больше, раскинулось нескончаемое кладбище; в поле зрения находились, должно быть, десятки тысяч холмов.

Я слышал раньше, что на Бахрейне есть курганы, и, гордясь званием археолога, собирался как-нибудь посетить их. Однако увиденное не укладывалось в моем сознании. Это скопище аккуратных холмиков, говорил я себе, — явление природы, прихотливое творение вулканических сил или ветра. Невозможно, чтобы все эти десятки тысяч бугров были могилами.

Я повернулся к Гхулуму и показал рукой на косогор. Водитель самого управляющего Гхулум не привык возить мелких сошек. Он был возмущен до глубины души, когда я распорядился подать его ревниво оберегаемую колесницу, и явно считал величайшей наглостью с моей стороны присваивать себе обязанности и права его шефа. Всю дорогу он хранил молчание и глядел только прямо перед собой, однако теперь малость смягчился— как-никак я был совсем новенький:

— Могилы, сахиб, португальские могильники.

Аудиенция у шейха явилась приятным контрастом. Пройдя через дворцовые ворота мимо стражей в красных чалмах, я присоединился к маленькой процессии европейцев, которая медленно шествовала через двор, чтобы приветствовать правителя. Когда я представился, шейх Сульман добродушно поглядел на меня и заговорщически улыбнулся, выслушав мои извинения по поводу того, что мой шеф был вынужден вылететь в Лондон; хотя Бэзил Лермитт трудился для обогащения извечного врага шейха Сульмана — катарского шейха Абдуллы, Сульман был к нему весьма расположен. Меня провели на отведенное мне место в зале аудиенций, и африканские слупи согласно ритуалу налили гостям горького кофе из латунных кофейников, после чего, выдержав предусмотренный этикетом срок, принесли тлеющие палочки сандалового дерева и побрызгали розовой водой в знак того, что аудиенция окончена.

На обратном пути Гхулум, не дожидаясь моей просьбы, остановился в том месте, где курганы стояли особенно часто. Выйдя из машины, я полез на самый высокий из стоявших вблизи бугров. Ботинки скользили по плотно утрамбованному гравию, и пот, кативший градом по моему лицу, совершенно испортил воротничок, галстук и пиджак, которые я надел для визита к шейху. С вершины открывался еще более внушительный вид на нескончаемые ряды погребальных холмов. Подавляющее большинство их представляло собой просто круглые курганы, но иные были окружены невысоким кольцом, словно призванным защитить их от напора соседей. Было видно, что над многими буграми кто-то потрудился: мелкие ямы, а то и глубокие выемки на западных склонах указывали, где грабители покушались на помещенные внутри захоронения.


Шесть лет спустя, вспоминая с позиции археолога, занятого полевыми работами в Дании, мою первую встречу с. курганами Бахрейна, я дивился тому, что не использовал лучше три года, проведенных на острове. За весь этот срок я раскопал только один холм, да и то из числа самых маленьких. И мои тогдашние «раскопки» были весьма неквалифицированными, если исходить из правил, усвоенных за три года работы на датских курганах под руководством экспертов. Подобно грабителям былых времен, я прорыл с вершины ход к каменному перекрытию погребальной камеры, рассчитанной на одного покойника. Подняв две плиты, перерыл накопившийся на дне камеры многосантиметровый слой земли и пыли. И ничего не нашел. То ли меня опередили грабители, то ли захороненный здесь человек был слишком беден, чтобы взять с собой что-либо на тот свет. Скромные размеры могильного холма говорили скорее в пользу последней догадки.

Это было моим единственным покушением на бахрейнские курганы. Почему-то жизнь на Бахрейне не располагала заниматься тем или иным хобби всерьез. В летние месяцы лишь очень большой энтузиаст мог устоять против соблазна подремать после работы под потолочным вентилятором или в спальне с кондиционером, которым некоторые фирмы начали оснащать жилища своих служащих. Зимой соблазны были прямо противоположного свойства: ласковые северные ветры и усмиренное солнце, согревающее белый песок и зеленоватое море. располагали скорее к отдыху на природе, чем к энергичным начинаниям. Вечера и выходные дни были заполнены парусным спортом, плаванием, теннисом, пикниками и вечеринками на свежем воздухе, рыбалкой. Только самый бесстрашный оригинал решился бы отвергнуть все приглашения и отправиться в одиночку на раскопки. А я считал, что молодому служащему нефтяной компании не следует быть оригиналом.

Как бы то ни было, теперь мне предстояло вернуться на Бахрейн. Притом на сей раз в качестве археолога, и не надо искать предлога или брать отпуск, чтобы копать сколько душе угодно. И я отправлялся в путь не один, а вместе с опытнейшим товарищем.

Итак, теперь самое время представить читателям профессора Петера Вильхельма Глоба, которого обычно все зовут просто П. В.

За полтораста лет со времени рождения европейской археологии (кстати, это произошло в Дании) Дания регулярно поставляла выдающихся археологов. Христиан Юргенсен Томсен, начинавший свою карьеру в качестве коммерсанта, приобщился к археологии, спасая от огня коллекцию монет при бомбардировке англичанами Копенгагена в 1807 г., стал затем первым директором датского Национального музея и впервые обосновал деление доисторического периода на каменный, бронзовый и железный века. Ене Асмуссен Ворсо, который еще школьником начал работать у Томсена в Национальном музее, поссорился с шефом, когда бедность вынудила его просить жалованье за свой труд, и обратился прямо к королю Дании, после чего получил средства на археологические исследования за границей. Он стал закадычным другом увлекавшегося археологией кронпринца, впоследствии короля Фредерика VII, и, возвратясь на родину в 1865 г., возглавил после Томсена Национальный музей. Софус Мюллер, вспыльчивый коротыш с козлиной бородкой, сменил Ворсо на директорском посту и за время своего правления приобрел легендарную славу как ярый противник происходившего в ту пору бездумного разорения датских курганов и как человек, открывший культуру носителей боевых топоров, которые вторглись с востока в Европу каменного века. Их хоронили в этих курганах.

П. В. по праву стоит в ряду этих исследователей; недаром сегодня, в 1969 г., он занимает пост руководителя Национального музея и Государственного собрания древностей Дании. Однако в то время, о котором я пишу, в 1953 г., он был профессором археологии в Орхусском университете и руководил тамошним Доисторическим музеем, где я работаю. Дородный и рослый, с костистым лицом и гривой светлых волос — ему их просто некогда подстричь, — он вырос в семье художников и сам замечательно владеет кистью. Археологические исследования П. В., как и его живопись, отличает поразительная зоркость; в беспорядочном на первый взгляд скопище деталей он видит стройную систему, а в кажущейся гармонии различает аномалию. Эта способность ярко проявляется в поле, где П. В. неизменно находит вдвое больше кремневых изделий или крашеных черепков, чем любой другой опытный археолог, и словно по наитию совершенно точно определяет возраст, происхождение и значение своих находок. Иной готов досадовать, даже сильно досадовать, видя, как догадки П. В. подтверждаются последующими открытиями, о которых он не мог подозревать; лишь проработав с ним не один год, понимаешь, что за наитием кроется редкостное умение видеть систему, видеть в большой мозаике место, куда надлежит вставить найденные предметы, чтобы они легли правильно как с эстетической, так и с научной точки зрения. Что до разработки планов, то и тут прозорливость П. В. на удивление часто помогает ему вовремя поспеть туда, где делается новое открытие или рождается возможность начать новое увлекательное дело.

Бахрейн — весьма показательный пример. Кто мог предвидеть, что появление в числе сотрудников датского музея англичанина, бывшего служащего нефтяной компании, со временем обернется археологической экспедицией на Ближний Восток? А вот П. В. чувствовал, что такое нарушение обычной музейной практики неизбежно повлечет за собой интересные, вероятно, занимательные и, возможно, даже важные последствия. Рядом с П. В. не соскучишься.

Разумеется, я рассказывал про бахрейнские курганы. Помню, после обеда в старом неустроенном доме П. В. за рюмкой вина сидели в библиотеке сам хозяин и, вперемежку с женами, четверо подобранных им вопреки общепринятым правилам сотрудников музея. Моя жена Вибеке описывала нашу жизнь в Бахрейне, говорила о том, как там после обеда мы выезжали из столицы, Манамы, на запад, в район пустыни, где на песке лежали миллионы черепков. Как мы бродили в лучах уползающего за пальмы солнца, подбирая осколки стеклянных браслетов и фарфора периода Мин, а иногда и медные монеты. Внезапно П. В. стукнул кулаком по столу и возвестил:

— А давайте-ка снарядим экспедицию на Бахрейн!

С тех пор прошло полтора года, ибо организовать экспедицию совсем не легко. Пожалуй, здесь стоит объяснить, что Доисторический музей в Орхусе не назовешь богатым учреждением. За два года до описываемых событий он был лишь маленьким уютным провинциальным музеем, делами которого в свободное время управлял заведующий городской библиотекой, а дежурила в нем почтенная седовласая дама, впускавшая посетителей, только когда они звонили в дверь. Музей располагал недурным собранием картин датских живописцев XIX в.; в трех комнатах помещались стеклянные витрины, полные собранных в округе кремневых топоров и гончарных изделий железного века. В 1959 г. новый Орхусский университет учредил кафедру археологии и избрал П. В. ее руководителем. А поскольку было известно, что П. В. не любитель чисто академических исследований и преподавания, в его ведение отдали музей, чтобы он превратил его в исследовательское учреждение, и даже наскребли денег, позволивших П. В. взять с собой из Национального музея молодого талантливого специалиста по раскопкам и весьма деятельного хранителя. Но не больше. Два других сотрудника музея, в том числе и я, были сверхштатными, и жалованье нам платили (если вообще платили) из с трудом выколачиваемых скудных ассигнований научных и литературных фондов на отдельные раскопки и на перевод книг и статей.

Мысль о том, чтобы Доисторический музей с его мизерными средствами включился в раскопки на Востоке, иначе говоря, вторгся в сферу, до той поры резервированную лишь для учреждений такого масштаба, как нью-йоркский Метрополитен-музей, Британский музей, Лувр, берлинские государственные музеи и наиболее богатые университеты США, выглядела совершенно нелепо и чрезвычайно заманчиво. Я послал сэру Чарлзу Белгрэйву письмо, в котором спрашивал, может ли бахрейнское правительство дать согласие. Он ответил, что обсудил этот вопрос с шейхом Сульманом и тот воспринял нашу идею восторженно.

С тех пор прошло больше года, и шейх Сульман начал проявлять нетерпение. Я был вынужден написать сэру Чарлзу, что первое ходатайство, направленное нами в Научный фонд, было отложено в долгий ящик «из-за отсутствия у правительства средств». Далее, год спустя, нас известили, что, если мы запросим столько же денег, новое ходатайство тоже будет отклонено; другое дело, если мы попросим меньшую сумму. Серьезное препятствие, ведь в первый-то раз мы после самых тщательных подсчетов запросили предельный минимум, необходимый для работы на Бахрейне экспедиции в составе двух человек.

Не видя выхода, я снова написал сэру Чарлзу Белгрэйву, обрисовал наше положение и спросил, не согласится ли Его Величество участвовать в финансировании экспедиции.

Здесь следует объяснить читателю, сколь неслыханным было такое предложение. Ближневосточные правительства никогда не выделяют средств иностранным экспедициям, работающим в их странах. Напротив, уже много лет действует правило, по которому эти экспедиции сами покрывают все свои расходы и сверх того платят жалованье назначенным местными властями инспекторам, а после раскопок передают данному правительству все находки плюс копии своих записей, зарисовок и фотографий. Не такой уж это неразумный порядок, как может показаться. Страны, на землях которых сложились великие цивилизации древности, отлично знают, что их лучшие древние памятники и самые великолепные сокровища украшают музеи Западной Европы и Соединенных Штатов Америки.

Полтора века назад, когда видные европейские археологи-любители Э. Ботта и Г. Лэйярд вкупе с «ученой гвардией» Наполеона открывали, по-видимому, неистощимые кладези каменных изваяний в Месопотамии и Египте, не представлялось неэтичным увозить с собой найденные сокровища. И йотом, когда более близкие к науке экспедиции Леонарда Вулли, Флиндерса Петри, Уоллиса Баджа, Роберта Колдевя и Вальтера Андре раскапывали Ур и Абидос, Вавилон и Ниневию, правительства стран Ближнего Востока прекрасно понимали, что от этих западных экспертов зависит пополнение их новых национальных музеев. Так утвердился принцип равного дележа найденных предметов. Однако в последнее время положение изменилось. Появились крупные иракские и египетские, сирийские и ливанские, турецкие и палестинские археологи, и теперь ближневосточные страны располагают хорошо оснащенными организациями, опытные сотрудники которых способны производить сложнейшие и масштабные раскопки на своих территориях. Если западные археологи работают в этих странах, то лишь в собственных интересах; ни о каком одолжении с их стороны не может быть речи. А потому только логично, что обнаруженные национальные сокровища остаются в стране, которой они принадлежат, и столь же логично, что гости сами платят за намеченные ими работы. Как правило, им разрешают увозить в свои музеи значительную часть находок, если речь идет не об уникальных предметах. Но никогда они не получали ассигнований на свои исследования от стран, где производили раскопки.

Вот почему мы с П. В. долго колебались, прежде чем решили просить правителя Бахрейна о финансовой поддержке. И с великой благодарностью восприняли ответ, в котором экспедиции было обещано три тысячи долларов при условии, что половина найденных предметов останется собственностью бахрейнского правительства. Когда несколько позже нефтяная компания, обладающая концессией на Бахрейне, также выделила нам средства, а датский Научный фонд наконец положительно отнесся к нашему новому ходатайству, Датская археологическая экспедиция в Бахрейн стала реальностью.

Трехсторонняя поддержка датского фонда, бахрейнского правительства и нефтяной компании определила характер нашей работы. Мы высоко ценим замечательную щедрость, с которой удовлетворяются наши повторные ходатайства о помощи, и никогда не скрывали, что без постоянной и неизменно растущей поддержки наш крохотный, ограниченный в своих возможностях музей не смог бы вообще начать подобные исследования, не говоря уже о том, чтобы снаряжать такие большие экспедиции, какие работали в области Персидского залива в последние годы. Размах работ возрастал из года в год, годовой бюджет неизмеримо увеличился против первоначального минимума, и через шесть лет после старта наша археологическая экспедиция стала в ряд самых крупных в мире.

Однако в 1953 г. все это еще было в будущем. Дальше первой экспедиции мы не загадывали, ведь все зависело от ее результатов. И вообще тогда загадывать не приходилось: я был поглощен гатью викингов, а П. В. находился в Гренландии, занимаясь проблемой происхождения тамошних эскимосов.

Правда, ожидая возвращения П. В., я смог сделать одно дело, а именно подробно разобраться в том, что уже известно о бахрейнских курганах. Я примерно представлял себе, как действовать: в библиотеке Британского политического представительства в Бахрейне хранились копии некоторых отчетов и ссылки на другие, и за три года службы в нефтяной компании я кое-что прочел и сделал выписки.

А потому, когда осенние дожди начали затоплять мою гать, я снова накрыл ее торфом, отправился в запоздалый отпуск в Англию и стал прочесывать книжные лавки по соседству с Британским музеем. Мне повезло. Я нашел подержанные экземпляры изданных давным-давно отчетов о трех наиболее важных исследованиях древностей Бахрейна. В их числе был отчет Эрнеста Маккея[5] (впоследствии он прославился раскопками Мохенджо-Даро в бассейне Инда), который в 1925 г. по поручению виднейшего авторитета по археологии Ближнего Востока Флиндерса Петри совсем еще молодым человеком отправился из Египта на Бахрейн разгадывать тайны тамошних могильников. Опытный археолог, Маккей четыре года, с 1923 по 1926 г., руководил раскопками Киша в Месопотамии, организованными Оксфордским университетом и чикагским Музеем естественной истории. И он провел на Бахрейне весьма квалифицированную работу — вскрыл около полусотни курганов, начертил их планы и разрезы, описал содержимое.

Благодаря Маккею мы хорошо представляли себе, что лежало в курганах. Он установил, что в недрах каждого холма находилась выложенная камнем продолговатая камера, обращенная входом на запад. Большинство камер были Т-образные в плане; причем поперечину составляли две ниши, уступающие высотой главной секции. Были и другие варианты: вовсе без ниш, с одной нишей или с двумя парами ниш — по паре у каждого конца. Попадались и двухъярусные камеры. В содержимом камер не было ничего примечательного. Сохранившиеся кости лежали в полном беспорядке; от керамики в большинстве случаев остались одни черепки, и Маккей отмечает, что нередко осколки одного и того же горшка находили внутри и снаружи камеры. Помимо костей и черепков, в захоронениях почти ничего не было, лишь обломки изделий из слоновой кости и меди. Как ни странно, Маккею явно не приходило в голову, что все вскрытые могилы были попросту ограблены, он настойчиво искал другие объяснения картины полного беспорядка. Так, он заявлял, что неполные скелеты — следствие вторичного погребения останков, лежавших в оссуариях[6] или в склепах, а наличие черепков внутри и вне камер — свидетельство «ритуального разбивания» сосудов при похоронах.

Разумеется, археолог-профессионал обязан предложить свое толкование обнаруженных фактов — при условии, что проводится четкая грань между гипотезой и раскопанными свидетельствами (так поступил Маккей, и я постараюсь быть верным этому принципу в данной книге), и мы отнюдь не собираемся порицать Маккея за то, что он в своих толкованиях, пожалуй, зашел несколько дальше, чем позволял добытый скудный материал. Правда, кое-что из его гипотез за тридцать лет, когда никто их не оспаривал, приобрело в сознании людей силу установленного факта, и это порой мешало нам. Так, например, указывая на находки скорлупы страусовых яиц с резьбой и росписью, которую использовали в качестве чаш, и подчеркивая, что все найденные керамические сосуды были круглодонными, Маккей выдвинул гипотезу, согласно которой погребенные в камерах люди были уроженцами аравийского материка, где многие из ныне живущих еще застали страусов, и что речь идет о кочевниках пустыни, где сосуд с круглым дном стоит на песке надежнее, чем плоско донная посуда. Исходя из этого, а также из гипотезы о вторичном захоронении останков, доставленных из других мест, Маккей, не обнаружив на Бахрейне каких-либо следов древних поселений, заключил, что остров не был обитаем в ту пору, когда сооружались могильники (он предположительно относил этот период к 1500 году до нашей эры), и только служил кладбищем для народов аравийского материка.

Искоренить убеждение, будто в доисламские времена Бахрейн был всего-навсего некрополем, островом мертвых, оказалось очень трудно, и сколько мы ни собирали свидетельств, что на самом деле Бахрейн, когда хоронил своих покойников в курганах, был густонаселенным цивилизованным краем, гости, посещающие наши раскопки, до сих пор иной раз пытаются щегольнуть осведомленностью, преподнося нам как общеизвестную истину гипотезу об острове-кладбище. Это одна из причин, почему снятый несколькими годами позже Бахрейнской нефтяной компанией фильм о наших раскопках был назван «Страна живых».

Еще более широко распространено мнение, будто эти курганы финикийские. Но тут Маккей ни при чем, виноват скорее другой, более ранний исследователь. В числе обнаруженных мною в Лондоне отчетов оказался составленный неким полковником Придо, коему британские власти Индии в 1906 году поручили исследовать бахрейнские курганы. Придо был в этой области явным любителем, но. как армейский офицер, обладал изрядной энергией. С помощью многочисленных рабочих-арабов он пошел на штурм самой большой группы курганов на острове — двух десятков высоких холмов у селения Али, несколько западнее того места, где сорок один год спустя моим глазам впервые предстал бахрейнский некрополь.

Если большинство могильных холмов не превышают два человеческих роста, то курганы у Али — настоящие великаны, самый низкий из которых равен высотой трехэтажному дому. Мы десять лет колебались, прежде чем решились раскопать (безуспешно) хотя бы один из этих холмов; Придо в два счета управился с восемью. Конечно, по нынешним меркам его методика уязвима для критики: во многих случаях он довольствовался тем, что пробивал наклонный ход сквозь твердокаменную насыпь до центральной камеры. Здешние камеры были куца больше тех, что потом раскопал Маккей, но сооружались по тому же плану, и скудное содержимое также лежало в полном беспорядке. Однако Придо понимал, что скудость и беспорядок — следствие грабежа. В числе найденных им предметов были два золотых кольца и куски двух статуэток из слоновой кости. Именно эти статуэтки дали повод к догадке, что курганы принадлежали финикийцам. Ибо в Британском музее, куда они попали, эксперты обнаружили в них сходство с изделиями, которые приписывались финикийцам. Менее чем через десять лет было доказано, что музейные образцы, раскопанные в Ниневии на севере Ирака, не имеют никакого отношения к финикийцам и, во всяком случае, не так уж похожи на бахрейнские статуэтки. Но дело было сделано: Придо, приняв на веру заключение музейных экспертов, уже опубликовал его, и с той поры бахрейнские курганы приписывали финикийцам. В то же время бахрейнские арабы, не читавшие отчета Придо, не менее твердо верили, что могилы — дело рук португальцев, чей гарнизон стоял на острове в XVI в.

Объемистые монографии Придо и Маккея заняли немало места, когда я укладывал чемоданы, готовясь возвращаться в Данию. Третий отчет в виде оттиска из журнала Королевского азиатского общества я сунул в карман пальто, чтобы прочесть на обратном пути через Северное море. В нем говорилось об исследовании древностей Бахрейна, проведенном в 1879 г. по поручению британского министерства иностранных дел неким капитаном Дюраном; по возрасту эта публикация была старшей из трех, а по содержанию оказалась самой ценной.

За пятнадцать лет исследований на Бахрейне наше восхищение капитаном Дюраном непрерывно возрастало. Он не был археологом. И не бахрейнские древности главным образом привели его на остров, они служили только прикрытием. Статья о них увидела свет уже в 1880 г., а более объемистый отчет об экономическом и политическом положении на Бахрейне по сей день доступен только служащим министерства иностранных дел. Но как же тщательно подошел Дюран к изучению древностей! Подобно тем, кто работал на острове после него, он, конечно же, видел огромный некрополь — еще до Придо и Маккея им был вскрыт и описан один из больших курганов Али. Правда, Дюран сомневался, что конструкция, которая была в нем, предназначалась для погребений. Однако он в отличие от своих преемников на этом поприще не ограничил этим исследование острова и отметил много других объектов, которые могли представить интерес для историков. Когда нам в нашей работе встречались новые интересные памятники, мы, обратясь к публикации Дюрана, сплошь и рядом обнаруживали, что он опередил нас, стоял на том же самом месте и включил его в перечень древностей, заслуживающих более пристального изучения. Венцом его трудов явилось открытие и доставка в Англию клинописной надписи, высеченной на черном базальтовом блоке, вложенном в стену одной мечети. Дюран опубликовал эту надпись, и много лет она оставалась единственным известным текстом из древнего Бахрейна. Черный камень явно был «закладным камнем», и текст в четыре строки разочаровывает своей краткостью. Вот его перевод:

Дворец

Римума

служителя бога Инзака

человека [племени] Агарейского.

Впрочем, как ни краток текст, он не лишен значения. В частности, важным следует считать упоминание бога Инзака[7], имевшее существенное значение для идентификации острова Бахрейн. Этот вопрос будет подробно рассмотрен в следующей главе. Здесь скажу только, что уже тогда мы чувствовали: предполагаемая экспедиция на Бахрейн сулит нам соприкосновение с одной из наиболее спорных проблем месопотамоведения — с проблемой о местонахождении древней страны Дильмун.

Вернувшись в Данию с фрагментами четырехтысячелетней мозаики в багаже, я сразу столкнулся с более современной проблемой. П. В. прислал из Гренландии телеграмму, спрашивая меня, как отнесется шейх Бахрейна к подарку в виде гренландского кречета.

В этом вопросе двух мнений быть не могло. На всякий случай я написал письмо советнику шейха, однако тут же телеграфировал П. В., что шейх Сульман несомненно будет счастлив. Соколиная охота — популярный спорт арабских правителей и принцев; среди — многих неожиданных черт сходства между дворами шейхов и средневековых королей Европы это особенно бросается в глаза. Во время аудиенций поблизости от шейха неизменно стоит служитель, на руке которого восседает сокол; вокруг дворца всегда можно видеть дремлющих на Солнце или машущих крыльями и треплющих клювом клок меха ястребов и кречетов. Старший сокольничий — одно из главных лиц при дворе, и отведенное для ловчих птиц помещение всегда благоустроено. Редко проходит неделя, чтобы шейхи не отправились со своими соколами на два-три дня в пустыню поохотиться на газелей и дроф, и достоинства ловчих птиц — постоянный предмет оживленных споров между соперниками.

Для охоты используют разных представителей семейства соколиных, чаще всего ястребов и сапсанов. Но особенно высоко ценят кречетов, лучшие из которых добываются в Иране, и шейхи платят изрядные деньги за этих птиц. Кречет — самый крупный и сильный представитель соколиных; в средневековой Европе охота с кречетом была привилегией членов королевских семей. В каком-то смысле это правило действует по- сию пору; во всяком случае, гренландские соколы, тоже относящиеся к группе кречетов, считаются собственностью датской короны. Так что преподнести шейху Бахрейна гренландского сокола означало в полном смысле слова сделать ему королевский подарок. Более того. Обычный кречет великолепен, слов нет, но у него оперение коричневое с белыми крапинами, как у большинства хищных птиц, а гренландский кречет весь белый, только кончики перьев черные. Подобной птицы в области Персидского залива еще не видывали, ей там цены не будет.

П. В. все это знал или, во всяком случае, подозревал и, услышав о поимке трех птенцов в горах у ледника, тотчас приобрел их для Копенгагенского зоопарка, зарезервировав одного для правителя Бахрейна. Когда П. В. возвратился в Данию, я немедленно отправился в Копенгаген, и мы вместе отобрали для подарка самого красивого кречета — молодого самца, который только-только начал облачаться в прекрасный белый наряд.

От возвращения П. В. до нашего отъезда в начале декабря время пролетело быстро. Подготовка снаряжения не потребовала особых хлопот. Мы намеревались провести на острове возможно более тщательную разведку и покопать в самых многообещающих местах. Что это будут за места, какие проблемы нас ожидают и какое специальное снаряжение потребуется — обо всем этом можно было лишь гадать. А потому мы припасли на каждого по строительному мастерку и двухметровой рейке, взяли нивелир и два фотоаппарата. Что еще понадобится — приобретем на месте или получим из Дании. Зато немало времени потратил я на письма бахрейнским знакомым — бывшим сослуживцам в нефтяной компании, директору гостиницы Британской авиакомпании и некоторым торговцам. Нам ведь надо будет где-то поселиться, обзавестись машиной и рано или поздно нанять рабочих. А наши финансы строго ограничены — стало быть, чем скорее устроимся и приступим к полевым работам, тем лучше.



Каменный конус высотой 65 см, найденный капитаном Дюраном на Бахрейне в 1879 году и затем вновь утраченный, первоначально входил в кладку храмового фундамента. Стиль надписи позволяет датировать ее примерно 1800 годом до н. э.


Второго декабря, в пасмурный день с низко ползущими облаками, мы вылетели из Копенгагена. Выбрать самолет было непросто, ведь кречета надо было везти в герметичном грузовом отсеке. Холод нас не пугал, гренландские кречеты легко переносят температуры ниже сорока градусов мороза, но кислород птице был нужен не меньше, чем нам. Нам предстоял прямой рейс до Бейрута, а там пересадка на самолет, прибывающий в Бахрейн под вечер следующего дня. Провожающих было много, пришли студенты П. В. и бывшие его коллеги по Национальному музею. Вибеке не скрывала своей грусти: когда мы три года назад покидали Бахрейн, я обещал ей, что мы когда-нибудь вернемся на остров. И вот я возвращаюсь туда без нее…

Самолет взлетел и через полчаса приземлился в Гамбурге, где нам сообщили, что дальше в этот день мы не полетим: весь юг Европы затянул густой туман.

Мы беспокоились за нашего кречета. Правда, когда мы забирали его в зоопарке, нам сказали, что он вполне может обойтись без корма тридцать шесть часов, а потому мы отнесли его в помещение с утешительной вывеской «Живой груз», надеясь, что все будет в порядке. Однако туман не спешил рассеяться, и, вылетая на другой день мы уже точно знали, что не успеваем на бейрутский самолет. Перед вылетом отправили телеграмму Чарлзу Белгрэйву, прося его передать шейху Бахрейна, что кречет и его сопровождающие опаздывают.

В Бейрут мы прибыли в три часа ночи. И узнали, что из-за неправильно оформленных виз не можем покинуть аэропорт. Однако мы быстро убедились, что значит очутиться в арабском мире в обществе знатного посланца. Сами мы готовы были провести остаток ночи в креслах зала для транзитных пассажиров, но с нами был белый кречет. И мы объяснили, что беспокоимся за него, ведь он почти двое суток не получал ни воды, ни корма. Тотчас вся атмосфера изменилась. Окруженные кольцом представителей таможни и иммиграционных властей, мы распаковали транспортную клетку, и все увидели сонно мигающего гренландского сокола. Меня проводили в ресторан аэровокзала. Правда, ночью он не обслуживал пассажиров, но дежурный повар, услышав, в чем дело, тотчас выдал нам котелок воды и кусок сочного мяса. Под одобрительные возгласы на арабском языке кречет жадно набросился на сырое мясо, и, пока он утолял голод, представитель иммиграционных властей, извинившись перед нами за досадную ошибку, допущенную при оформлении визы посольством в Копенгагене, живо проштемпелевал паспорта и проводил нас до такси, пообещав лично проследить за тем, чтобы до нашего возвращения белому кречету был обеспечен надлежащий уход. Через полчаса мы уже расположились в роскошном отеле из числа тех, что авиакомпании держат для утешения томящихся ожиданием транзитных пассажиров, и наконец легли спать.

Утром выяснилось, что первый самолет на Бахрейн вылетает вечером, и мы отправили еще одну телеграмму сэру Чарлзу. Наступил вечер, мы забрали свой багаж и кречета и погрузились в самолет. Однако на сей раз нас обслуживала арабская авиакомпания, и о том, чтобы поместить наиболее знатного пассажира в грузовой отсек, не могло быть речи. Транспортную клетку поставили на два первых кресла у двери и не стали накрывать, чтобы белый кречет мог видеть всех входящих и все могли видеть его. Ночной полет прошел без приключений, и утренняя остановка в Кувейте была примечательна лишь тем, с каким живым интересом погрузившаяся здесь на самолет группа шейхов созерцала пернатого пассажира. Часом позже — солнце поднялось уже довольно высоко — самолет описал круг, заходя на посадку в аэропорту Мухаррак, и я показал в иллюминатор П. В. белые очертания Бахрейна, который простерся под нами, подобно географической карте.

Минуло три года пять месяцев, как я покинул остров, и с той поры ничего не изменилось. Шагая по бетону летного поля, я вдруг ощутил, как припекающее плечи декабрьское солнце, мерцающий песок, отороченный вдали пыльными серо-зелеными пальмами, но, главное, — повисший во влажном воздухе едковатый смолистый запах сырой нефти словно стерли пелену лет и мое подсознание захлестнула волна воспоминаний. Хотя мой запас арабских слов всегда был очень скудным, проходя таможенный, паспортный и карантинный контроль, я как ни в чем не бывало произносил арабские фразы, о которых ни разу не вспоминал за три года в Дании. Меня переполняла радость возвращения.

Но еще до таможни и паспортного контроля, пока мы, неся вдвоем клетку, шагали к зданию аэропорта, возле нас остановилась машина, из которой вышел высокий араб в белом головном платке и саубе[8].

— Мистер Глоб и мистер Бибби? — справился он на хорошем английском языке.

Мы не стали отпираться.

— Я сокольничий Его Величества. Вы привезли кречета для Его Величества?

Мы показали ему клетку. Он жестом подозвал двух носильщиков, они взяли клетку и осторожно поместили ее на широкое заднее сиденье машины.

— Да хранит вас господь, — сказал араб и сел рядом с шофером.

Машина развернулась и укатила.

Мы с П. В. посмотрели вслед машине, потом друг на друга. Мог хотя бы предложить подвезти нас до города… Мы привезли самый роскошный подарок, какой только Дания может предложить арабскому шейху, и его забрали у нас, даже не сказав спасибо и не вызвавшись нам помочь.

Конечно же, мы ошибались, однако прошел не один год, прежде чем мы поняли арабскую точку зрения. Подарок, предполагающий ответный жест, не подарок. Требовать благодарности или выражения учтивости, обставлять приношения пышными фразами или официальным ритуалом — значит умалить его ценность. Когда спустя несколько лет Его Величество подарил каждому члену экспедиции арабское одеяние и золотые часы, один из его шоферов чуть ли не тайком привез это приношение к нам в лагерь в бесформенном бумажном свертке и оставил нашему слуге. И когда мы выразили желание написать шейху Сульману благодарственное письмо, нам объяснили, что это будет нарушением этикета. Подарки надо делать втихомолку и никогда о них не упоминать. К тому же нас ожидала машина, присланная советником шейха, и мы доехали до гостиницы Британской авиакомпании, где был забронирован двойной номер.

Прошла неделя, и мы почувствовали, что топчемся на месте, причем так, что недолго и мозоли набить. Мы посетили множество людей: советника, управляющего общественными работами, директора банка, директора бывшей «моей» фирмы, генерального директора и начальника производства Бахрейнской нефтяной компании (БАПКО). Мы отмерили не один километр между высокими белеными глухими стенами арабских домов столицы Манамы, шагая от одного чипа к другому по пыльным улочкам, где ни один уважающий себя европеец не ходит пешком. Все, к кому мы обращались, проявляли живейший интерес, спрашивали, когда начнутся раскопки. И, естественно, удивлялись, что у нас нет ни четко разработанных планов, ни гор снаряжения. Слово «экспедиция» как-то плохо вязалось с видом двух смущенных мужчин с плоскими чемоданчиками. Покидая канцелярию БАПКО, мы услышали напоследок произнесенные сердечным тоном слова начальника производства:

— Добро пожаловать, как только вы сможете сказать что-нибудь более определенное.

В таком же духе принимали нас всюду. Между тем мы жили в весьма дорогом отеле, за неимением другого, и для разъездов по острову надо было нанимать такси. Наши финансы таяли с ужасающей скоростью.

Лишь в одном смысле нам удалось сдвинуться с места. Выяснив, что БАПКО располагает аэрофотоснимками всего острова, мы два дня изучали их через стереолинзы и составили перечень пятидесяти пяти участков, где необычные холмы, необъяснимые прогалины среди пальмовых рощ или ряды разрушенных стен указывали, что стоит провести изыскания. На нашей карте мы пометили также курганные поля и произвели примерный подсчет числа курганов, исходя из занимаемой некрополями площади и среднего числа холмов в их пределах. Получилось около ста тысяч. Поистине чудовищная цифра — столько курганов не наберется по всей Дании или Англии. Однако посетить наши пятьдесят пять подозрительных участков или какой-нибудь из некрополей мы не могли, не располагая собственным транспортом. Похоже было, что придется покупать себе новый джип, а на это ушла бы немалая часть средств, которые мы берегли собственно для раскопок.

И тут нам вдруг повезло. Новый управляющий моей старой фирмы, зная, что я в ней служил, запросил лондонское начальство, как поступить с призывами нуждающихся археологов о помощи, и получил ответ, дозволяющий ему оказать таковую помощь в разумных пределах. Колеса тотчас завертелись. Это был первый, но отнюдь не последний раз, когда мы убедились, что значит располагать ресурсами нефтяной компании при освоении новой территории. Выяснилось, что бахрейнская контора решила избавиться от отслужившего срок, приспособленного к условиям пустыни многоместного фургона «хамбер». Он был списан, и нам представилась возможность приобрести его за сто семьдесят долларов. Далее, в поселке фирмы вскоре освободился домик со всей обстановкой, и управляющий был вовсе не против того, чтобы мы поселились в нем. При этом был полный смысл питаться в поселковой столовой за символическую плату — доллар в день (да и эти деньги с нас «забыли» взять).

Три дня спустя мы вступили во владение мощной голубой автомашиной с широкими шинами низкого давления для езды по пескам и отпраздновали это событие поездкой в Али, чтобы взглянуть на курганы, которые капитан Дюран, полковник Придо и Эрнест Маккей раскапывали несколько десятков лет назад. Курганы всецело отвечали известному нам описанию, сохранились и разрезы, даже свод пробитого Придо туннеля уцелел. Археологам, привыкшим копать в трясинах Дании, где разрезы надо делать ступенчатыми и наклонными, чтобы стенки не обрушились, оставшиеся неизменными в течение многих десятилетий вертикальные плоскости казались чуть ли не сверхъестественными. Позже мы узнали, что влажный климат и природное содержание гипса в бахрейнских почвах приводят к тому, что любая обнаженная поверхность приобретает почти цементную твердость, и привыкли спокойно работать у подножия отвесных разрезов высотой десять-двенадцать метров. Не было случая, чтобы стенка обвалилась или сверху упал хотя бы один камень.

Итак, мы приступили к настоящей работе, и читатель, подобно начальнику производства БАПКО, вправе ожидать более подробного рассказа о наших планах и чаяниях. В тот первый день полевых работ мы лицезрели следы труда трех предшественников. Естественно было задаться вопросом, что мы можем добавить к уже проделанному ими. Пока шла подготовка экспедиции, нас достаточно часто спрашивали об этом, и мы обычно отвечали, что история Бахрейна до воцарения на нем ислама в VII в. нашей эры совсем неизвестна, да и последующий период вплоть до учреждения в XVI в. португальских торговых постов в Персидском заливе теряется во мраке. Так что нам годится все, что может бросить свет на историю Бахрейна в раннеисламские и особенно доисламские времена. Погребальные холмы свидетельствовали, что в доисламской истории Бахрейна были необычные и, вероятно, достаточно важные главы. Однако нас интересовало не только место курганов в истории острова, мы замахивались на большее— определить место Бахрейна в мировой истории.

Какой археолог устоит против соблазна заняться реконструкцией истории? Теоретически археолог — технический работник, его научные изыскания и раскопки поставляют материал, по которому историк воссоздает картины прошлого. На самом деле речь идет о двух неразделимых процессах. Мало того, что археолог не может устоять против соблазна выдвигать исторические гипотезы, сообразующиеся с археологическими фактами, мало. того, что нередко именно он лучше других вооружен, чтобы судить о найденном, — налицо постоянная обратная связь, материал раскопок ложится в основу исторических гипотез, которые затем проверяются дальнейшими раскопками и подтверждаются или пересматриваются, после чего следует новая проверка.

Мы не считали, что превосходим наших предшественников на Бахрейне как археологи (хотя техника с той поры несомненно усовершенствовалась), однако нам представлялось, что их гипотезы о месте Бахрейна в мировой истории недостаточно проверены. Маккей заявил, что во II тысячелетии до н. э. Бахрейн служил кладбищем для населявших, по его мнению, в ту пору Аравийский материк кочевых племен. Такое объяснение вполне укладывалось в историческую картину, если считать его верным, Придо полагал, что на Бахрейне жили и умирали финикийцы до того, как переселились в исторически известную Финикию на берегах Восточного Средиземноморья. Опять-таки пригодное объяснение, если допустить, что оно правильно; к тому же оно вроде бы подтверждалось сообщением Геродота о том, что современные ему финикийцы считали своих предков выходцами из области Аравийского залива. Гораздо более детальную гипотезу выдвинул Дюран, а точнее, в приложении к его отчету выдвинул такой видный авторитет, как сэр Генри Роулинсон. Он писал в 1880 г.: «Следует указать, что на ассирийских табличках (плитках), от самых древних до самых последних, постоянно упоминается остров, именуемый на аккадском языке Нидукки, на ассирийском языке — Тильвун или Тильмун, и название это несомненно подразумевает Бахрейн…». Сэр Генри Роулинсон обладал интуицией, которую так и хочется назвать сверхъестественной; он уже тогда понял, что страна Дильмун играла чрезвычайно большую роль в сознании древних жителей Месопотамии. Как будет показано дальше, последующие открытия подтвердили, что Дильмун занимал совсем особое место в истории и мифологии Двуречья. Когда Роулинсон опубликовал смелое предположение, что Бахрейн мог быть Дильмуном, свидетельств в пользу этой гипотезы было маловато. Прибавилось ли их с тех пор? Настоящая книга призвана ответить на этот вопрос.

Было бы несправедливым умолчать здесь о видном ученом Питере Брюсе Корнуолле, который в годы второй мировой войны раскопал ряд бахрейнских курганов и позднее написал отчет, приводя свидетельства в пользу отождествления Бахрейна с Дильмуном. Его имя не упомянуто раньше только потому, что мы, начиная свою работу, фактически ничего не знали сверх того, что на острове некоторое время работал американский археолог. Лишь несколько лет спустя, да и то окольными путями, нам удалось раздобыть фотокопию неопубликованного отчета доктора Корнуолла и точно выяснить, какие курганы он раскапывал.

Итак, приступая к полевым работам, мы были готовы признать достойным изучения все, что предшествовало португальскому периоду. Проще говоря, мы поставили себе задачу выяснить, что происходило на острове с того времени, когда на его землю впервые ступил человек, до начала письменной истории Бахрейна всего пятьсот лет назад. Теоретически нас одинаково интересовали изделия каменного века, развалины раннего исламского периода и курганы, к которым всецело был прикован интерес наших предшественников. На практике мы отлично сознавали, что один вопрос неизбежно потеснит все прочие: стараясь определить место Бахрейна в мировой истории, мы поневоле окажемся в роли искателей Дильмуна.

Глава вторая «СЛОВНО РЫБА ПОСРЕДИ МОРЯ»

Сдается мне, не человек «открывает забытые цивилизации» — скорее, когда придет время, они сами себя обнаруживают, пользуясь, так сказать, подвернувшимися ресурсами и людьми. Во всяком случае, так было со страной Дильмун, которая за последние сто лет медленно всплывала на поверхность мировой истории, после того как двадцать четыре века таилась в ее пучинах.

Почти два с половиной тысячелетия Дильмун в прямом смысле слова оставался куда более основательно забытой цивилизацией, чем, скажем, Ассирия, Египет, Вавилония, даже Хеттская империя, Шумер и минойский Крит.

Сведения о том, что Вавилон, Ниневия и стовратные Фивы были столицами могущественных империй задолго до эпохи греков и римлян, сохранялись всегда, об этом знали историки классической древности, монахи средневековья, ученые Возрождения. Забыто было только местоположение этих столиц. Роль Крита как мощной державы в Средиземноморье до возвышения Эллады на материке ясно отражена в поэмах Гомера и в классических легендах о Тезее и Минотавре. Однако для того, чтобы доказать, что «Илиада» и легенда не чистый вымысел, понадобились проведенные Артуром Эвансом раскопки огромного дворца в Кноссе. Верно, что роль Хеттского государства и Шумера как великих держав была совсем забыта, но по крайней мере остались их названия. О хеттах и стране Шинар сообщается в начальных книгах Библии.

Однако ни в трудах классических историков, ни в библейских текстах, ни в эпических поэмах, ни в легендах страна Дильмун не упоминалась. Двадцать четыре столетия ни один человек не слышал этого названия; его нельзя было прочесть ни в книгах, ни в манускриптах или надписях.

А между тем более двух тысячелетий, столько же, сколько Дильмун затем пребывал в забвении, имя его было, как говорится, обиходным. Страну Дильмун хорошо знали купцы и путешественники, историки и географы, ее славили в песнях и поэмах, мифах и мироописаниях. Двадцать с лишним веков люди Дильмуна странствовали по всему известному тогда миру. Изделия и надписи дильмунцев найдены от Греции до границ Бирмы.

Путь к Дильмуну проложило повторное открытие цивилизаций Ассирии и Вавилонии, где первые систематические исследования начались в 1842 г., когда Поль Эмиль Ботта был назначен французским консулом в Мосул (север Ирака). О том, как Ботта, пораженный видом огромных холмов Наби Юнус и Куюнджик на противоположном от Мосула берегу Тигра, начал раскапывать сперва Наби Юнус, потом, когда ему запретили, — Куюнджик, писалось неоднократно[9]. Три месяца работы на Куюнджике не принесли особых плодов, однако вызвали живой интерес местных жителей. Один крестьянин из селения Хорсабад (оно расположено километрах в двадцати к северо-востоку от Куюнджика), приметив, как тщательно собираются все обломки камня и кирпича с надписями, посоветовал Ботте, если его уж так занимают подобные вещи, копать в Хорсабаде — там тысячи обломком с надписями. Ботта отнесся к его словам недоверчиво, однако послал в Хорсабад двух-трех рабочих. Те почти сразу наткнулись на стену, облицованную скульптурными алебастровыми плитами…

После этого Ботта перебазировался в Хорсабад и за полтора года, преодолевая всяческие помехи, чинимые турецким губернатором Мосула, раскопал целый дворец, таившийся в хорсабадском холме. На свет явилось около сотни помещений и коридоров, причем большинство стен было украшено рельефными изображениями битв и религиозных процессий, богов и правителей, выполненными в неведомом до той поры стиле. Украшения и одежды человеческих фигур оказались совершенно новыми для науки; высеченные на камне чудовища воплощали совсем неизвестную мифологию; дверные проемы обрамлялись крылатыми скульптурами быков и львов с человеческими головами. Между резными плитами и прямо на них помещались длинные надписи, выполненные клинописью.

Раскопав первые декорированные плиты, Ботта сразу понял, что дворец был уничтожен огнем. Поскольку алебастр является разновидностью известняка, обожженные плиты начали быстро разрушаться на воздухе. Пока Ботта поспешно срисовывал рассыпающиеся изображения, французское правительство срочно выслало ему на помощь квалифицированного художника, который затем, по мере продолжения раскопок, тщательно копировал все надписи и барельефы. К 1850 г., через семь лет после завершения работ, Ботта смог опубликовать пять томов с полным иллюстрированным описанием Хорсабадского дворца.

В эти же семь лет другой исследователь сделал открытня, не уступающие совершенным Боттой. Еще до него, в 1840 г., в тех местах побывал Остин Генри Лэйярд, который вдвоем с товарищем задумал отважное сухопутное путешествие от берегов Средиземного моря до Индии. Они передвигались верхом на лошадях, без охраны; провели некоторое время в Мосуле и видели холмы Куюнджик и Наби Юнус. Сделав крюк, посетили Багдад и по пути осмотрели другие холмы вдоль Тигра, в частности тот, что носил название Нимруд. Загадка этих холмов, усыпанных черепками и кирпичом с надписями, заинтриговала Лэйярда, и, когда два странника достигли Хамадана в Персии, он решил изменить первоначальные планы и вернуться в Мосул. Путешествие явно было весьма неторопливым, и когда Лэйярд снова добрался до Мосула, наступил уже 1842 г., и Ботта начал копать Куюнджик. Лэйярд поспешил в Константинополь, тогдашнюю столицу Турецкой империи, в которую входили Мосул и вся Месопотамия, и стал добиваться поддержки для организации британских раскопок городищ в районе Мосула. Три года, пишет он, «я толковал с людьми о раскопках, однако не встретил особой поддержки». Как раз в эти годы Ботта поразил мир открытием неизвестной цивилизации в Хорсабаде — цивилизации, которую специалисты по библейской и классической истории единодушно признали ассирийской. «Наконец, — продолжает Лэйярд, — осенью 1845 г. лорд Стрэтфорд Рэдклифф, тогда сэр Стрэтфорд Кэнпинг, вызвался на ограниченный срок разделить со мной расходы для раскопок в Ассирии, надеясь, что успех работы позволит добыть средства для ее продолжения в надлежащем объеме». Лэйярд тотчас выехал из Константинополя: «Я пересек Понтийские горы и необозримые степи Усум Йилак со всей скоростью, какую могли развить почтовые лошади, спустился с нагорья в долину Тигра, пересек галопом великие равнины Ассирии и за двенадцать дней добрался до Мосула».

Подробное описание того, как были открыты памятники Ассирии и Вавилонии, не входит в задачи этой главы. Укажем только, что сперва Лэйярд два года копал Нимруд, отождествленный позже с библейским Калахом, и обнаружил дворцы, не уступающие хорсабадскому. Здесь тоже крылатые быки и львы обрамляли порталы покоев, облицованных скульптурными плитами. И всюду рельефные картины охоты и битв перемежались текстами, высеченными ассирийской клинописью.

Тут в работу включился Британский музей, и Лэйярд, получив достаточные средства, решил, продолжая раскопки Нимруда, исследовать Куюнджик — гораздо больший холм. Хотя Ботта копал там без особого успеха, все говорило за то, что под холмами Куюнджика и Наби Юнуса скрывалась сама Ниневия, столица Ассирии. Летом 1847 г. всего за месяц работ Лэйярд обнаружил в Куюнджике дворец, ничем не уступавший дворцам Нимруда и Хорсабада. Однако его финансы истощились, и он решил возвратиться в Лондон, проведя в странствиях семь лет. Двумя годами позже, получив средства от Британского музея, он возобновил работы и за полтора года раскопал в Куюнджике «71 зал, покои и коридоры… 27 порталов, обрамленных огромными крылатыми быками и сфинксами с львиным туловищем… и 9880 футов барельефов». Среди обломков, заполняющих декорированные покои, он нашел множество табличек из обожженной глины, покрытых той же клинописью, что плиты, стоявшие вдоль стен.

Впервые давно известные клинописные тексты были обнаружены на табличках, и находка эта открывала широкие перспективы. Хотя в то время клинопись читать не умели, филологи уже полтора столетия бились над ее расшифровкой и не сомневались, что близки к успеху. Ибо клинописные тексты, выкопанные Боттой и Лэйярдом, были далеко не первыми.

К северу от Бахрейна на берегу Персидского залива лежит крупнейший порт Ирана — Бушир. Через Шираз и Исфаган он связан пересекающей всю страну дорогой со столицей Ирана Тегераном и с Каспийским морем. На двести сороковом километре шоссе, в шестидесяти пяти километрах к северо-востоку от Шираза, раскинулись внушительные руины великолепного города, известного иранцам под названием Тахт-и-Джамшид («Трон Джамшида») или Чехил-Минар («Сорок колонн»), Впервые европейцы узнали о нем в 1472 г. от венецианского посланника в Персии, Иосафата Барбаро; в 1602 г. португальский посланник Антонио де Гуэа первым обратил внимание на покрывающие обломки надписи. Подробнее их описал в 1617 г. его преемник дон Гарсиа Силва Фигероа; он же первым определил, что руины принадлежат столице Дария Великого — Персе-полю. Четыре года спустя, в 1621 г., здесь побывал знаменитый итальянский путешественник Пьетро делла Валле (он посетил также Вавилон), и первая копия части персепольских надписей была снята и доставлена в Европу. В XVII в. европейские путешественники опубликовали еще два-три коротких (и искаженных) фрагмента, и в 1700 г. мы впервые находим употребление термина «клинопись».

Однако серьезное изучение этого вида письменности началось лишь после того, как в 1778 г. Карстен Нибур опубликовал тщательные зарисовки трех длинных трехъязычных надписей из Персеполя.

Имя этого человека, можно сказать, преследовало нашу датскую экспедицию на аравийских берегах. Датчанин из принадлежавшего тогда Дании Шлезвига, он был единственным участником, вернувшимся живым из датской научной экспедиции, которую король Дании направил в Аравию ровно за двести лет до нас, а потому у нас во многом было такое чувство, словно мы попросту продолжаем труды, начатые скромным лейтенантом саперных войск.

Историю этой давней датской экспедиции поведал в книге «Арабиа Феликс» член нашей экспедиции Торкильд Хансен, и, хотя в этой главе уже было предостаточно отступлений, книга Хансена заслуживает краткого пересказа. В 1761 г. шесть человек — пятеро исследователей и один слуга — покинули Копенгаген, направляясь в Египет и расположенный на юго-западе Аравии Йемен. Оттуда им предстояло продолжить путь до Басры, чтобы возвратиться по суше через Месопотамию и Сирию. В отряде были: профессор филологии (он должен был изучать языки и обычаи Ближнего Востока, а также собирать надписи и манускрипты); шведский профессор ботаники (ученик великого Линнея, коему надлежало собирать растения и другие естественно-исторические образцы); художник и гравер, получивший задание отобразить в иллюстрациях встречавшиеся и пути страны и народы; врач, в чьи задачи входило исследовать болезни и Лекарства этих стран и печься о здоровье членов экспедиции; бывший шведский солдат, исполнявший обязанности слуги. И наконец, лейтенант Карстен Нибур поехал в качестве топографа и астронома; он должен был составлять карты и измерять пройденные расстояния.

Вышло так, что из пяти первых членов экспедиции только художник выполнил свою задачу, подготовив папку зарисовок. Филолог не нашел никаких надписей, коллекции ботаника погибли, врач не собрал никаких лекарств, не смог спасти жизнь четырех своих товарищей по отряду и в конце концов умер сам. Словом, можно было бы сказать, что экспедиция кончилась катастрофическим провалом, если бы после того, как его последние спутники умерли от малярии и истощения в Йемене и Индии, лейтенант саперных войск не одолел этап по суше от Ирана до Дании, выполнив в одиночку все намеченные исследования. Он собрал образцы, скопировал надписи, зарисовал виды и портреты и начертил карты всех пройденных районов, представляющих научный интерес. Карстен Нибур вернулся в Копенгаген в конце 1767 г., через семь лет после начала экспедиции. Четыре года из этих семи он путешествовал и работал один. Так что у нас не было причин стыдиться за нашего предшественника в этих широтах[10].

Копии надписей из Персеполя, сделанные Карстеном Нибуром, дали толчок первым серьезным попыткам разгадать тайну клинописи. Более того, сам Нибур, хоть и не был филологом, сделал начальные шаги, определив, что надписи выполнены тремя разновидностями клинописи, первая из которых состояла только из сорока двух знаков. Отсюда недалеко до заключения, что трем видам клинописи соответствуют три различных языка, причем первая из них была буквенной (каждый знак обозначал определенную букву), тогда как две другие скорее всего были слоговыми, причем каждый слог передавался особым знаком, отчего и количество знаков, как в китайском языке, естественно оказалось большим. Логика подсказывала, что содержание трехъязычных текстов тождественно, и в них, вероятно, представлены три основных языковых группы Персидской империи — собственно древнеперсидский язык, эламский и вавилонский. Исследователи сосредоточили усилия на более легкой для дешифровки первой разновидности письменности, которую — как потом выяснилось, совершенно правильно — посчитали древнеперсидской.

В наши задачи не входит рассказ о дешифровке древнеперсидского письма и клинописи вообще, тем более что об этом много раз писалось. Достаточно упомянуть, что исследования продвигались вперед медленно, но верно; были прочтены имена Гистаспа, Дария и Ксеркса, и это определило фонетическое значение пятнадцати знаков. Трудность заключалась в том, что персепольские надписи оказались слишком краткими. Прочесть неизвестную письменность — примерно то же, что разгадать шифр. Дело сводится в основном к статистическому анализу слов и предложений, чтобы выяснить, какие знаки встречаются чаще, и выделить сочетания знаков или разновидности сочетаний. Если вы располагаете длинным посланием с множеством знаков, задача неизмеримо облегчается, и видным филологам, которые в начале XIX в. потратили немало часов и изобретательности, выжимая последние капли из нескольких привезенных Нибуром текстов в три-четыре строки, было бы полезнее направить свою энергию на поиски в Иране более длинных надписей.

Вышло так, что почтенная Ост-Индская компания избавила их от этого труда, послав военным советником в Иран двадцатитрехлетнего офицера британской армии. Это было в 1833 г., и звали офицера Генри Кресвик Роулинсон.

Выше говорилось о магистрали, идущей от Тегерана на юг через Персеполь до Персидского залива. Такая же дорога протянулась на запад через Хамадан и Керман-шах до Багдада. О древности ее свидетельствует уже то, что Хамадан — это древняя Экбатана и у западной оконечности дороги расположены кроме Багдада Вавилон и Ктесифон. В восьмидесяти километрах к западу от Хамадана и в тридцати двух к востоку от Керман-шаха к дороге подступает завершающая горную цепь отвесная скала Бехистун высотой около тысячи двухсот метров. Почти за пятьсот лет до нашей эры на этой скале по велению царя Персии Дария Великого на высоте ста пятидесяти метров было высечено рельефное изображение правителя и трехъязычные надписи, повествующие о его победах. Тринадцать колонок такой же, как в Персеполе, клинописи привлекли внимание молодого английского майора.

В 1835 и 1836 гг. Роулинсон скопировал значительную часть более доступного древнеперсидского текста. Три-четыре раза в день он взбирался по крутой скале к подножию надписи, устанавливал на сорокасантиметровой полке короткую лестницу и работал, «стоя на самой верхней ступеньке безо всякой опоры». «Опираться приходится на скалу, — писал Роулинсон, — и при этом левой рукой держать тетрадь для записей, а правой — карандаш». Ничего не зная об исследованиях филологов в Европе, он принялся за дешифровку добытого с таким трудом материала и к 1839 г. ухитрился прочесть почти половину надписей. Но тут афганская война вьр нудила его отправиться в Индию и Афганистан; позднее мы видим его в роли политического уполномоченного в Кандахаре, на юге Афганистана. Лишь в 1843 г. он смог вернуться к изучению клинописи: в декабре того же года его назначили политическим представителем в Багдад.

Это был тот самый год, когда Ботта поразил мир открытием алебастровых плит с надписями в Хорсабаде на Тигре, а Лэйярд лихорадочно добивался средств на раскопки Нимруда и Куюнджика. Однако Роулинсон остался верен Дарию Великому и следующим летом отправился верхом за двести с лишним километров до Бехистуна, чтобы снять полную и более точную копию с надписей, выполненных на древнеперсидском и эламском языках. Добраться до эламского текста было труднее, потому что здесь большая часть полки обрушилась, и Роулинсон завершил работу, стоя на лестнице, опиравшейся на другую лестницу, положенную горизонтально над провалом глубиной более ста метров. В следующем году он переработал свой перевод от 1839 г., и в 1846 г. тот был опубликован Королевским азиатским обществом в Лондоне.

Год спустя, пока Лэйярд извлекал из-под земли огромные количества клинописных табличек в Куюнджике, Роулинсон снова вернулся в Бехистун, чтобы попытаться снять копию надписи Дария на вавилонском языке. Это оказалось еще труднее, чем копирование двух первых версий. Древнеперсидский и эламский тексты были высечены в нижней части плит, и к полке под ними можно было подняться по выступам на скале, а вавилонский текст помещался выше них, и по обтесанным плитам добраться туда было просто невозможно. Сверху над текстами нависал скальный карниз, так что и оттуда было не подступиться. Роулинсон не знал, что предпринять, но тут «один пылкий юный курд» вызвался решить задачу. Поднявшись по расщелине слева от надписей, он вбил в трещину колышек с веревкой и пересек с другим концом веревки почти гладкий выступ над текстами. Второй колышек он вбил с другой стороны и на висящей поперек надписи веревке устроил нечто вроде сиденья. После этого, следуя указаниям Роулинсона, курд снял мокрой бумагой слепки всего вавилонского текста.

С новой добычей Роулинсон возвратился в Багдад и следующие четыре года (в них вошел двухлетний отпуск в Лондоне — его первый отпуск за двадцать два года)1 посвятил дешифровке вавилонского языка и письма. При этом он столкнулся с неожиданными трудностями, потому что один и тот же знак нередко обозначал совсем разные слоги. Это дало повод для широкой критики толкований Роулинсона, когда он выступил с ними сперва на лекциях в Лондоне в 1850 г., а затем, в 1852 г., и в печати. Если у этих знаков и впрямь столько разных значений, говорили оппоненты, то сами вавилоняне не могли знать, что подразумевается, не могли читать собственное письмо…

Однако в 1857 г. дешифровка Роулинсона подтвердилась, и критики смолкли. В том году сам Роулинсон и еще три филолога, работавшие над проблемами вавилонского языка более или менее независимо от него и друг от друга — Хинкс в Ирландии, Опперт в Париже и Фокс Толбот в Лондоне, — получили предложение Королевского азиатского общества представить в запечатанных конвертах каждый в отдельности свой перевод текста, недавно обнаруженного преемником Лэйярда при раскопках на севере Ирака. Когда конверты были некрыты, жюри в составе пяти членов Общества установило разительное сходство переводов. Оно оказалось настолько велико, что некоторые слова полностью совпали. То, что письмо Вавилонии и Ассирии можно читать, больше не подлежало сомнению[11].


Не стану извиняться за долгий рассказ о первых раскопках в Куюнджике и Хорсабаде и о дешифровке клинописи. Из сказанного вытекает, что силой обстоятельств к тому времени, когда Лэйярд и Ботта раскопали дворцы неведомой цивилизации с надписями на камне и с архивами глиняных табличек, другие исследователи вплотную подошли к прочтению языка этих надписей и архивов. Через два десятка лет после открытия первой плиты в Хорсабаде мир узнал историю Ассирии, а писанную ее царями на стенах их собственных дворцов.

Ассирия и Вавилония отчетливо предстали взору ученых, а заодно (хотя тогда этого никто не подозревал) нее было подготовлено к возрождению на исторической сцене Дильмуна.

Выше говорилось, что первые надписи на больших алебастровых плитах были раскопаны Боттой в Хорсабаде в Месопотамии в 1842–1843 гг. В 1850 г. они были опубликованы во Франции; в это же время Роулинсон в Лондоне читал лекции о бехистунских текстах. В 1861 г., через четыре года после того как Королевская Азиатская академия подтвердила прочтение клинописи, во Франции появилась полная публикация хорсабадских надписей с переводом. Оказалось, что они в разных оборотах содержат девятикратно повторенный полный отчет о событиях, происходивших во время правления некоего Шаррукина, царя Ассирии. Причем описание военных походов против иудеев позволило совершенно точно установить, что Шаррукин — ассирийский царь Саргон, упоминаемый Исайей.

Это первое совпадение летописи ассирийского царя с Библией поразило умы; неудивительно, что остальным частям надписи, повествующим о войнах с другими странами и с другими, в большинстве неизвестными царями, было уделено мало внимания. Во всяком случае, никто не придал особого значения заключительным фразам рассказа о походе Саргона против строптивого вавилонского правителя Мардука-аппла-иддина (библейский Меродах-Баладан). Саргон вытеснил противника из Вавилонии и продолжал гнать его на юг, в Халдею и Бит-Иакин. В итоге, заключает Саргон, «я подчинил своей власти Бит-Иакин на берегу Горького Моря до самых границ Дильмуна». И добавляет: «Упери, царь Дильмуна, обитель коего находится, словно рыба, в тридцати двойных часах посреди моря восходящего солнца, услышал о моем могуществе и прислал свои дары». Дильмун возвратился в историю — и никого это не тронуло.

Тем временем Генри Роулинсон, теперь уже признанный знаток клинописи, продолжал трудиться. Обратив внимание на глиняные таблички, привезенные Лэйярдом из Куюнджика, он в год издания во Франции летописи Саргона (1861) опубликовал в Лондоне первый том табличек из коллекции Британского музея; издание было озаглавлено «Клинописные тексты Западной Азии». Ученые уже установили, что раскопанный Лэйярдом в Куюнджике дворец принадлежал Ашшурбанапалу — еще одному ассирийскому царю, хорошо известному по Библии, — и что таблички с клинописью принадлежали его библиотеке. Однако они сильно отличались от больших надписей на стенах дворцов. Начать с того, что их оказалось несравненно труднее разобрать: во многих случаях они были нанесены микроскопическими знаками а страдали пробелами. Но отличие этим не ограничивалось. Если надписи на стенах явно были призваны сообщить легко читаемые сведения о правлении соответствующих царей, то библиотека представляла собой смесь самых разнообразных записей. Тут были списки городов, отрывки из псалмов и заклинаний, деловые записи, копии более древних текстов из других частей Ассирийской державы, фрагменты поэм и мифов, даже словари — каталог знаков с вариантами их смысла и звучания. Попадались и тексты на совсем еще неизвестном языке, иногда с ассирийским переводом, иногда без него. К тому же огромное количество табличек создавало почти непреодолимые трудности в отборе: к этому времени их было обнаружено около двадцати пяти тысяч…

Нам неизвестно, по какому принципу Роулинсон отбирал таблички для публикации в издании Британского музея. Вряд ли можно считать преднамеренным то, что две таблички во втором томе, две в третьем и опять же две в четвертом упоминали по-прежнему никого не занимавшую страну Дильмун. Впрочем, они мало что добавляли к скудной информации в тексте Саргона Ассирийского. Три таблички содержат отрывки из не совсем понятных песнопений или заклинаний, ассоциирующих Дильмун с различными богами. На одной табличке Дильмун назван в ряду городов и областей, подчиненных Ассирии во времена Ашшурбанапала. Текст еще одной таблички представляет собой всего-навсего перечень богов и областей, которым они покровительствовали. В перечне есть строка:

«Бог Энзак — бог Набу Дильмуна».

Указание на Энзака (в других местах пишется «Инзак») как на покровителя Дильмуна сыграло, как мы уже говорили, свою роль позднее. А в тот момент важнее представлялось шестое упоминание о Дильмуне. На табличке, повествующей о деяниях Саргона Аккадского, сообщается, что он достиг «Нижнего Моря», то есть Персидского залива, и покорил Дильмун.

Не следует смешивать Саргона Аккадского и Саргона Ассирийского. Уже из самого текста было ясно, что (аргон Аккадский жил намного раньше, чем Саргон Ассирийский, правивший, в VIII в. до н. э. (В своей публикации Роулинсон даже назвал его «мифическим».) Последующие открытия и исследования показали, что Саргон Аккадский — основатель первой известной нам империи; он стал царем Аккада (или Агаде) в Южной Месопотамии примерно в 2303 г. до н. э.[12], за шестнадцать веков до правления его тезки, и покорил все земли между Средиземным морем и Персидским заливом.

Итак, через двадцать лет после первого прочтения клинописи было дешифровано и опубликовано полдюжины документов, называющих страну Дильмун. Речь шла просто о непреднамеренных упоминаниях среди случайных перечней десятков неизвестных городов и стран. Даже те исследователи, которые теперь начали называть себя ассириологами, не видели большого прока или интереса в том, чтобы ломать голову над этими неведомыми географическими названиями. Ассириологов занимало другое. По мере дешифровки все новых, более пространных клинописных текстов из библиотеки Ашшурбанапала их глазам — и вместе с ними глазам всего мира — начала открываться доселе неизвестная литература. Намечались связи между разрозненными песнопениями и заклинаниями, и вскоре стало очевидно, что некоторые из них представляют собой части эпических поэм, воспевающих деяния богов и героев.

Впоследствии выяснилось, что этот эпос непосредственно касается «дильмунского вопроса». Но когда капитан Дюран в 1880 г. опубликовал отчет о своих исследованиях древностей Бахрейна, были все основания считать Дильмун всего-навсего маленьким царством где-то на окраине Ассирийской державы. Правда, Дюран нашел на Бахрейне клинописную надпись, и Королевское азиатское общество, издавая его отчет, обратилось за комментарием к великому Генри Роулинсону.

Комментарий Роулинсона представляет собой статью, по объему равную самому отчету. Он процитировал не только все известные тогда клинописные упоминания Дильмуна, но и последующие упоминания о Персидском заливе в трудах древнегреческих и римских авторов. Очень подробно и с удивительной прозорливостью рассмотрел он возможную роль Дильмуна в мифологии и теологии вавилонян. Язык комментария достаточно мудреный, но главный аргумент ясен. Автор бахрейнской надписи называет себя «рабом бога Инзака». В расшифрованной и опубликованной «самим Роулинсоном табличке из Британского музея бог Инзак выступает как «бог Набу», то есть верховное божество «Дильмуна». А Дильмуном в хронике Саргона Ассирийского названа страна, чей правитель обитал «в тридцати двойных часах посреди моря восходящего солнца».

Роулинсон утверждал, что Бахрейн — это и есть Дильмун.

Боюсь, нам следует поподробнее остановиться на доказательствах. Ибо позднее многие весьма авторитетные исследователи оспаривали вывод Роулинсона. Саргон Ассирийский говорит, что он подчинил своей власти «Бит-Иакин на берегу Горького моря до самых границ Дильмуна». Дальше он сообщает, что покорил «Бит-Иакин, север и юг страны», вплоть «до четырех городов на эламской границе», после чего повелел одному из своих полководцев воздвигнуть крепость у «Саглата, на эламской границе». Лишь после этого читаем, что «Упери, царь Дильмуна, обитель которого находится, словно рыба, в тридцати двойных часах посреди моря восходящего солнца… прислал свои дары».

Отсюда следуют два вывода. Во-первых, хотя царь Дильмуна жил на острове (словами «словно рыба» и «посреди моря» было принято обозначать острова), его владения включали также часть материка, раз у них была общая граница с Бит-Иакином. Во-вторых, чтобы решить, где помещалась эта материковая область, важно определить местонахождение Бит-Иакина. Таблички содержат достаточно указаний на то, что Бит-Иакин находился к югу от Вавилонии. К тому же Саргон сообщает нам, что эта страна помещалась «на берегу Горького моря» и у нее была общая граница не только с Дильмуном, но и с Эламом. Элам, вне всякого сомнения, размещался на территории нынешнего Ирана; его столица Сузы находилась примерно в 320 километрах па восток от Вавилона. Спрашивается, какой берег Горького моря занимал Бит-Иакин — северный, то есть персидский, или же южный, аравийский? Ведь Дильмун надо искать там же, где Бит-Иакин. И еще есть одно осложнение: возможно, само Горькое море (Персидский залив) во времена Саргона Ассирийского простиралось в устье Евфрата и Тигра дальше, чем в наши дни.

Нам теперь легче ответить на эти вопросы, чем было Роулинсону восемьдесят с лишним лет назад. В прошлом веке полагали, что Персидский залив в древности входил на земли Месопотамии на добрую сотню километров дальше, чем ныне. Однако последние геологические исследования точно показали, что эта гипотеза, до сих пор приводимая во многих учебниках, неосновательна и мы вправе считать нынешнюю береговую линию северной части Персидского залива практически такой же, какой она была во времена Вавилонии. А в двадцатых годах нашего столетия из летописей Синаххериба были добыты новые сведения о географическом положении Бит-Иакина.

Синаххериб — сын и преемник Саргона Ассирийского; заняв престол в 705 г. до н. э., он вскоре был вынужден выступить против того же Меродах-Баладана, царя Бит-Пакина, который восставал против его отца. Ему, как он сообщает, также удалось покорить Бит-Иа-кин и дойти до моря. После чего жители прибрежных городов сели па корабли и пересекли море, ища убежища в Эламе. Стало быть, приморские области Бит-Иакина находились на аравийской стороне залива, а упомянутая Саргоном Ассирийским общая граница с Эламом помещалась к северу от залива, где-то в низовьях Евфрата и Тигра. Тогда материковый Дильмун следует искать на аравийском побережье к югу от Бит-Иакина.

К сожалению, мы и теперь не можем точно указать местоположение Дильмуна. Знаем только, что его территория включала часть материковой Аравии с выходом в залив и по меньшей мере один остров в Персидском заливе. Конечно, мы располагаем цитированным выше свидетельством Саргона, что расстояние до обители Упери составляло «тридцать двойных часов». Ноют этого нам не легче. Во-первых, цифры в летописях ассирийских царей редко заслуживают доверия; во-вторых, пусть даже нам известно, что до островной столицы Дильмуна было тридцать двойных часов пути, — мы не знаем, откуда считать. Да и сама мера длины не слишком точна. Пользуясь наличными данными, остается предположить, что тридцать двойных часов следует отмерять от «Саглата, на эламской границе», куда, судя по всему, дильмунский царь Упери направил свои дары. И хотя нам неведомо, где был Саглат, он не мог находиться очень далеко к северу от побережья. От северной излучины Персидского залива до Бахрейна около 480 км. «Двойной час» подразумевает путь, проходимый за два часа; обычно речь идет о пеших переходах. Но тогда Бахрейн окажется слишком далеко; правда, разницу вполне можно объяснить неточностью ассирийских мер. Если же двойной час в применении к морю означает два часа плавания (а я не уверен, что филологи одобрят такое предположение), расстояние указано с поразительной — точностью. При северном ветре, дующем четыре дня из пяти в Персидском заливе, скорость восемь километров в час вполне достижима; нынешние арабские доу, наверно более быстроходные, чем были суда трехтысячелетней давности, проходят путь от Шатт-эль-Араба до Бахрейна примерно за двое суток.

Вот мы и пришли к выводу, что — если не сбрасывать совершенно со счетов единственную доступную нам географическую информацию — отождествление Дильмуна с Бахрейном, предложенное Роулинсоном, лучше всего согласуется с фактами. Только надо помнить, что Дильмун не ограничивался Бахрейном, он включал также какую-то часть Аравийского полуострова.


Нетерпеливый читатель расстался со мной и П. В. в тот момент, когда мы готовились приступить к исследованию Бахрейна. Но я надеюсь, что после долгого отступления в этой главе мы с вами лучше представляем, что нам предстояло искать. Ведь если Бахрейн — Дильмун или хотя бы резиденция царей Дильмуна, можно было рассчитывать, что мы найдем дильмунские поселения, возможно, даже города, датируемые известным нам периодом существования Дильмуна, т. е. периодом примерно от 2300 г. до н. э., когда правил Саргон Аккадский, приблизительно до 700 г. до н. э., когда правил Саргон Ассирийский. Но и эти временные границы можно раздвинуть, ибо после сообщений Дюрана и Роулинсона найдены другие надписи, упоминающие Дильмун. Мы знаем, что впервые это название появляется на табличке царя Урнанше, правителя Лагаша на юге Вавилонии, жившего около 2520 г. до н. э. и утверждавшего, что «корабли Дильмуна из чужих стран доставили мне дань в виде леса». А самое последнее упоминание — в официальном документе, датируемом одиннадцатым годом правления царя Вавилонии Набонида (соответствует 544 г. до н. э.), где говорится о некоем «правителе Дильмуна».

Выходит, Дильмун существовал, во всяком случае, около двух тысяч лет, так что любые находки на Бахрейне, относящиеся к этому периоду, должны были касаться дильмунской истории. И мы приступили к поискам Дильмуна.

Был ясный ветреный день. Вторая половина декабря, скоро рождество. И непривычное для мягкой бахрейнской зимы похолодание. Высоко в светло-голубом небе парили облака. Обычную мглу, застилающую дали, унесло, и через узкий пролив на западе отчетливо просматривались коричневато-желтые берега Саудовской Аравии. Километрах в двух позади нас, где кончалась проложенная нефтяной компанией дорога, на фоне желтого пустынного песка выделялась синяя коробка нашего фургона. Впереди до самого горизонта тянулись песчаные холмы и сухой кустарник; где-то за ними торчали скалы, обрамляющие котлован в сердце острова. Мы направлялись к расположенным вдали от поселений развалинам в юго-западной части пустыни, которые высмотрели на аэрофотоснимках.

П. В., шедший первым, вдруг нагнулся, потом повернулся ко мне, держа что-то в вытянутой руке.

— Мы отклоняемся от курса, — сказал он, роняя на мою протянутую ладонь осколок кремня.

Здесь следует объяснить, что археологи делятся на две основные группы. Одни помешаны на черепках, другие на кремне. Я принадлежу к первой категории, а П. В. при всей его разносторонности — ко второй. У настоящего любителя кремневых изделий совершенно особое зрение. Мало того, что он распознает обработанный камень на таком расстоянии, когда заведомо невозможно вообще отличить кремень от другого камня, — я убежден, что он видит его под землей на глубине до пяти сантиметров. Кусочек кремня, который подобрал П. В., не оставлял никаких сомнений. Пусть это был всего-навсего отщеп, другими словами, осколок, отскочивший при изготовлении какого-то орудия, — типичный бугорок свидетельствовал об ударе, который мог быть нанесен только рукой человека. Мы обнаружили бахрейнскую культуру каменного века.

Конечно, Дильмун тут был вовсе ни при чем. Обработанный кремень, найденный на поверхности земли, сам по себе не поддается датировке. Кремень не стареет и не разрушается. Лишь при особых обстоятельствах по является патина или след выветривания, позволяющий с уверенностью сказать, что отщеп образовался не позавчера. Но даже если есть патина, указывающая на значительный возраст находки, все равно по ней невозможно определить, какой цифрой выражается этот возраст— пятьсот или пятьдесят тысяч лет. Тем не менее, продолжая в то утро набивать карманы обломками кремня, мы могли составить кое-какое представление о людях, которые его обрабатывали. Собственно, орудий оказалось немного, чуть больше десятка (и все они, помнится мне, были найдены П. В.). Преобладали скребки и довольно грубые режущие приспособления. Это были орудия охотников, предназначенные для выделки шкур и работы по кости; и хотя ничто не указывало на их возраст, они несомненно принадлежали к общему ряду культур среднего палеолита. Следовательно, вряд ли им было больше пятидесяти тысяч лет, но и никак не меньше двенадцати тысяч. И даже эта минимальная цифра в три раза превосходила давность первого упоминания о Дильмуне.

Но ведь не поиски Дильмуна привели нас на Бахрейн. Мы прибыли искать следы древней деятельности человека, а уж куда древнее! П. В., знающий толк в такого рода делах, поведал мне вечером об огромном географическом разрыве между изделиями каменного века Палестины и Африки, с одной стороны, и Индии — с другой. В наших находках орудий каменного века из Аравии он видел возможное связующее звено. Пожалуй, именно в тот день мы впервые мысленно вышли за пределы острова Бахрейн. И тот факт, что развалины, ради которых была затеяна вылазка, принадлежали мечети, выстроенной от силы один-два века назад, ни в коей мере не мог умалить радость нашего первого открытия.

Глава третья ПОТАЕННЫЕ САДЫ

До конца года и часть января мы ежедневно работали в поле с раннего утра до позднего вечера. Стояло холодное время года, и когда мы выезжали из города, было довольно сыро. Меж высокими пальмами висел густой туман; асфальт был черным и скользким от влаги. Однако пока мы катили через финиковые плантации, сквозь мглу начинало пробиваться солнце, а над пустыней и вовсе простиралось чистое небо, дорога быстро подсыхала. Мы сворачивали с асфальта на песчаную колею; П. В. сидел за рулем, а я прилежно прокладывал маршрут, пользуясь картой сорокалетней давности и заметками, которые мы сделали, изучая аэрофотоснимки. Нам то и дело встречались ирригационные канавы с переброшенными через них мостиками в два пальмовых ствола, предназначенными скорее для осликов, чем для автомашин. Чаще всего приходилось разворачиваться и искать другой путь, но иногда мы отваживались форсировать преграду, причем водитель, затаив дыхание, наблюдал за моими сигналами, чтобы колеса не соскользнули с бревен. Рано или поздно мы оставляли машину и дальше шли пешком. У наших вылазок были разные цели; обычно нас интересовали на три четверти засыпанные песком руины (только и видно, что один-два ряда кладки) или неровные песчаные бугры — возможно, такие же руины, но засыпанные с верхом. Южнее поселка нефтяников Авали в центре острова нам встретилось укрепление — круг из беспорядочно нагроможденных камней по краям изолированной плоской возвышенности, отделенной эрозией от кольцевой скалистой гряды. Несколько раз мы обследовали русла каналов (канатов). «Канат» — вырытый вручную и обложенный каменными плитами подземный водовод, пролегающий на глубине до семи и более метров. Эти водоводы тянутся на много километров от нижних склонов скальной гряды в центре Бахрейна до равнин западного побережья, где еще уцелели нищие деревушки и ведется кое-какое земледельческое хозяйство. Однако каналы больше не доставляют воду для орошения, и, поднимаясь вдоль них до истоков, мы выяснили причину.

Проследить подземные водоводы оказалось нетрудно. Через каждые полсотни метров на поверхность выступала то на десятки сантиметров, а то на метр и более кладка круглых каменных «колодцев», равной чередой уходивших вдаль. Следуя за ними, через два-три километра сквозь предполуденное марево можно увидеть низкую бурую стену и за ней — шапки серо-зеленых пальмовых листьев. Двигаясь дальше, вы поднимаетесь по отлогому песчаному склону почти до верха стены и обнаруживаете, что шапки листьев за ней — не кустарник, как вам представлялось издали, а кроны высоких пальм. Семи-десятиметровая стена огораживает обширный овальный участок длиной до двухсот метров. Внутри ограды вовсе нет песка. На известняковом ложе, где чередуются низкие бугры и гладкие округлые плиты, зеленеют пятачки травы и растут два-три десятка увиденных вами издали пальм. В углублениях бурлит кристально чистая родниковая вода; переливаясь через край, она питает ручейки с крохотными водопадиками на неровностях породы.

Спустившись по ступенькам вниз, мы с П. В. нередко садились перекусить в таком потаенном саду, где деревья защищали нас от солнца, а стены — от рыскающего по пустыне ветра. Родники в садах и были источниками, некогда питавшими водоводы. Теперь водоводы мертвы. Уровень грунтовых вод понизился, и родники только-только успевают возмещать влагу, испаряющуюся с поверхности маленьких водоемов. В конце садовой ограды и в наши дни можно увидеть начало водовода. Его заиленное дно возвышается на три десятка сантиметров над водой, и она не течет в акведук. В одних садах было очевидно, что это уже непоправимо, в других казалось, что достаточно расчистить водовод на всю длину, используя явно для того и созданные «колодцы», и канал снова начнет орошать землю. Но водоводы никогда не будут расчищены. В селениях у подножия полуторакилометрового косогора, которым когда-то служили эти каналы, нужды земледелия (где им еще занимаются) обеспечивают скважины, пробуренные до водоносных слоев. Бензиновые насосы качают воду без всякого риска и с гораздо меньшим расходом энергии, нежели требовалось на строительство и обслуживание подземных водоводов.

Между тем каналы и питавшие их родники — загадка для археолога. Это касается не столько возраста сооружений, сколько их глубины, разницы в уровне песка вокруг защитных стен и в уровне известнякового ложа потаенных садов. Неужели люди углублялись вручную на много метров в песок, расчищая на огромной площади — до тринадцати с половиной тысяч квадратных метров — известняк и бьющие в этих местах родники? А после этого воздвигали многометровые стены и окружали их песчаной насыпью? И если так — откуда они знали, где искать родники?

Возможно лишь одно иное объяснение: спускаясь в сад, мы стоим на первоначальной поверхности острова. Остается предположить, что некогда в этом районе весь косогор представлял собой известняковое обнажение с родниками в углублениях, а оросительные каналы, обложенные плитами, защищавшими от испарения, прокладывались на поверхности или заглублялись совсем немного. В таком случае песок появился здесь позднее, и стену вокруг родников, а также смотровые колодцы водоводов наращивали постепенно, по мере роста барханов. В свою очередь, отсюда следовало, что пески появились здесь сравнительно недавно. Когда именно, можно было установить, лишь определив возраст водоводов.

Не хочу обманывать ожиданий читателя. Этот вопрос остался невыясненным. В ряду многих пунктов в нашем' перечне «дел, которыми надо будет заняться, когда появятся деньги и время», он значится на одном из первых мест. Дело несложное^ однако трудоемкое. Надо углубиться в песок вокруг защищающих родники стен, чтобы найти черепки и орудия строителей. Надо. Но эта проблема не шла в сравнение с нашей главной задачей: обнаружить селения древних обитателей острова. Посему мы довольствовались тем, что собирали образцы черепков на поверхности вокруг источников. И дали себе слово как-нибудь вернуться и продолжить работу. Но так и не вернулись к потаенным оазисам.

Хотя мы твердо сказали себе, что ищем селения времен-строителей курганов или их преемников, у нас частенько находились предлоги посетить юго-западные районы острова. Мы говорили друг другу, что и там тоже могли быть селения, однако почему-то всякий раз все сводилось к поискам кремня. Есть что-то увлекательное в том, чтобы не спеша отмерять километр за километром по пустыне, переворачивая верблюжьими погонялками камни в надежде увидеть глянцевитую поверхность обработанного кремня. После таких экскурсий мы неизменно отмечали на карте по меньшей мере еще одно «месторождение» и дополняли уже собранную коллекцию очередным мешочком образцов. Эти стоянки уводили нас на юг, в район, где на досках возле троп написано, что южная часть острова — заказник самого правителя Бахрейна, вход туда без особого разрешения запрещен.

Примерно за неделю до того мы засвидетельствовали свое почтение Его Величеству. Нас принимали в просторном тронном зале, где шесть лет назад я был впервые представлен шейху. Он проявил большой интерес к нашей работе и приказал вызвать сокольничего с гренландским кречетом. Кречет уже привык к колпаку и путам и тотчас поднял голову, когда шейх окликнул его гортанным голосом. Правитель подробно поведал нам, как полагается ловить взрослых соколов, и предложил испытать эти способы в Гренландии; рассказал также, как охотятся с соколами на газелей и дроф. Мы получили разрешение посещать любые уголки его маленького государства, однако вовсе не были уверены, что это распространяется на его личный охотничий заказник.

А потому, увидев однажды с гребня холма метрах в ста от нас небольшой дом, возле которого стояли легковые и грузовые машины, мы посчитали долгом вежливости повернуть кругом и продолжить поиски кремня на склоне, по которому поднимались. Но у сынов пустыни зрение острее нашего: через несколько минут к нам спустился высокий араб и передал, что нас желает видеть Его Величество. Последовав за ним, мы увидели шейха Сульмана — на песке перед домом он сидел на ковре в окружении бородатых охранников, которые отнюдь не дружелюбно смотрели на нас, держа ружья наготове. Однако шейх и не думал негодовать из-за того, что двое европейцев отвлекли его от охоты. Он предложил нам сесть, велел подать кофе и, запинаясь, спросил по-английски, что мы нашли.

Мы показали собранный нами кремень и объяснили, что эти камни обработаны человеком. Шейх не очень-то поверил, но приказал слуге принести валявшиеся в пыльном углу охотничьего домика большие окаменелые раковины, найденные кем-то по соседству. И выразил желание провезти нас по тем местам в южной части острова, где, по преданию, некогда находились селения, пока не иссякли источники. По знаку правителя подъехал длинный черный лимузин. Нам предложили занять широкое заднее сиденье, и сам шейх втиснулся между нами. Водитель сел за руль, к нему присоединился охранник с винтовкой и с охотничьим ружьем шейха, и мы покатили на юг. Оглянувшись назад, я увидел, что за нами едут два больших крытых грузовика.

Остров Бахрейн к югу сужается, заканчиваясь мысом, так что расстояния в этом районе невелики. После двадцати минут плавной качки на рессорах по ухабистому бездорожью (на нашем фургоне мы здесь набили бы себе шишек, и пассажирам грузовиков наверно пришлось несладко) машина спустилась в ложбину к колодцу с торчащими рядом двумя-тремя пальмами. Руин жилищ мы не обнаружили, но земля метров на двести вокруг колодца была усеяна черепками. Я поднял осколок типичной бело-голубой глазурованной посуды эпохи Мин вроде тех, что некогда собирал у португальской крепости на северном берегу острова, и важно произнес:

— Португальский период.

Шейх Сульман не подозревал, что датировать селения можно не только по письменным источникам. Он повертел осколок, ища глазами дату, потом спросил:

— А где это написано?

Я кое-как объяснил, что надписи нет, но осколок — от посуды, какую изготовляли четыреста лет назад в Китае, а она могла быть доставлена сюда только португальцами. Шейх уразумел принцип датировки селений по подъемному материалу с быстротой, какую, увы, редко обнаружишь у студентов-первокурсников. В последовавшие полчаса он, П. В. и я рыскали по участку, собирая попадавшиеся нам на глаза черепки разных изделий; время от времени мы сходились вместе, чтобы сравнить свои записи и находки и прикинуть, можно ли тот или иной образец отнести к допортугальским временам.

Мне доводилось встречать шейха Сульмана и позже, вплоть до его кончины в 1962 г., то на официальных мероприятиях, то на наших раскопках, но память ярче всего сохранила воспоминание о том, как в тот день, в развевающемся на ветру длинном красно-синем халате, он чуть ли не с мальчишеской улыбкой на своем бородатом лице предъявлял нам для осмотра очередную пригоршню черепков. В ряду известных археологов можно увидеть имя не одного монарха, и я не сомневаюсь, что при надлежащей подготовке шейх Сульман по праву занял бы место среди них.

Всю вторую половину дня мы переезжали с одного участка на другой, собирали черепки и, возвращаясь к машине, всякий раз видели разостланный на песке ковер и повара, который наливал нам свежий кофе из латунного кофейника. Отдохнем минут десять, чтобы выпить положенные три чашечки с печеньем и липкой халвой, потом снова садимся в машину. Охранники и соколыничьи забирались в свой грузовик, повар и слуги, свернув ковер и собрав посуду, — в свой, и вся группа снова трогалась в путь. На закате, в час вечерней молитвы, мы вернулись к охотничьему домику. Попрощались с шейхом, забрали мешочки с черепками, погрузились в свой довольно убогий с виду фургон и включили стартер. Безрезультатно. Правитель, повернувшийся лицом к Мекке, чтобы приступить к молитве, оглянулся Через плечо и щелкнул пальцами. Тотчас охранники, сокольничьи и повар устремились к нам. Они дружно подтолкнули машину, через десять метров мотор ожил, и мы покатили восвояси через гребень. Шейх Сульман уже погрузился в молитву.


Из каждой вылазки мы привозили черепки. Постепенно наша карта запестрела пронумерованными объектами, а комната в удобном домике нефтяной компании наполнилась мешочками с соответствующими номерами.

Черепки называют азбукой археолога. И не случайно: очень часто они говорят исследователю, с чем он столкнулся. На непосвященного это производит сильнейшее впечатление. На кургане в Англии, на холме, скрывающем руины домов, в Греции или Месопотамии археолог поднимает с земли невзрачный черепок и говорит: «Вот захоронение типа Б Бикер», или «поздний микенский период», или «раннединастический период III Б». Да еще нередко добавляет вполне конкретную датировку и свои соображения о происхождении и образе жизни захороненных в данном месте людей. Конечно, дело тут не в ясновидении, а в особенностях керамики. По последним данным, люди изготовляли сосуды, и обожженной глины начиная примерно с 6000 г. до н. э. И с тех самых пор не было в мире общины, которая в точности повторяла бы посуду другой. Различиям в форме, текстуре, орнаментах и способах изготовления нет конца; стили и фасоны менялись непрестанно. В данный отрезок времени в данной общине все горшки были схожи между собой, но как бы ни прочны были традиции, за сто лет тип горшка заметно менялся. Добавим к этому, что керамическая посуда широко употреблялась, в большинстве случаев была достаточно дешевой и постоянно билась. Даже в наши дни очень редко найдешь фарфоровую чашку, которой было бы сто лет. И однако, как ни странно, керамика практически «бессмертна». Если дерево и ткани, кожа и пергамент, железо и медь, даже серебро в почве разлагаются одни за несколько лет, другие — несколько столетий, то черепки, подобно камню и золоту, сохраняются тысячелетиями.

Вот почему во всех концах света черепки относятся к числу наиболее обычных находок всюду, где в последние пять-шесть тысяч лет жил человек, и являются самым простым средством определить, к какой общине и какому времени этот человек принадлежал. Вот только есть одно препятствие: сама по себе керамика ничего не скажет. Чтобы определить черепок как относящийся к позднему микенскому периоду, кто-то сперва должен раскопать Микены и выяснить, какой керамикой пользовались древнейшие жители этих мест, какой последующие и какой самые последние. Лишь после этого можно вводить термин «ранний», «средний» и «поздний» микенский периоды и затем применять Эти термины к керамике того же типа, найденной в других местах. А для точной датировки позднемикенской керамики необходимо вместе с ней найти предмет, поддающийся датировке другими способами. Скажем, скарабей[13] известного науке фараона или древесный уголь, чей возраст определяют по остаточной радиоактивности.

По мере того как росли горы мешочков с собранными в разных точках Бахрейна черепками, мы все больше ощущали действие упомянутого выше препятствия. Нам не встретилась ни позднемикенская, ни раннединастическая месопотамская керамика. В наших находках были представлены изделия многих различных стилей, однако параллелей с посудой, известной по другим районам мира, почти не встречалось. А когда встречались, речь шла, увы, отнюдь не о древней керамике. Из поддающихся опознанию черепков старше всех был бело-голубой китайский фарфор династии Мин, датируемый XVI–XVII вв. н. э.

В общем-то, ничего неожиданного в этом не было. В принципе мы вполне могли встретить на Бахрейне черепки от посуды известных месопотамских типов, но от самых южных раскопанных месопотамских городов — Ура и Эриду — нас отделяло как-никак около 650 километров, и вряд ли бахрейнцы времен Вавилонии и Ассирии пользовались той же посудой, что вавилоняне, или ввозили ее в таком количестве, что черепки могли быть рассыпаны на поверхности. Мы рассчитывали найти такую же керамику, какую обнаружили в могильниках Придо и Маккей. Мы привезли с собой их отчеты, и я сам видел в Британском музее немногочисленные образцы, добытые Маккеем. Выяснилось, однако, что упомянутые отчеты и музейные экспонаты всего не покрывают. Отчеты о раскопках всегда насыщены рисунками и фотографиями целых глиняных сосудов и черепков. Но как бы хорошо ни были выполнены иллюстрации, они неточны. В последовавшие годы нас раз за разом вводило в заблуждение видимое сходство наших находок с керамикой, иллюстрированной другими; в свою очередь, наши описания и зарисовки обманывали других исследователей. Нам постоянно показывают найденные в разных районах Аравии черепки, которые, по мнению нашедшего их, похожи на описанные нами. И чуть ли не в каждом случае одного взгляда довольно, чтобы убедиться в мнимости сходства. Ведь форма сосуда — только одна из его характеристик. Цвет, состав теста, толщина черепка, примесь служащих цементирующим материалом гравия, песка или соломы, степень обжига, оттенок или состав ангоба — все это различается от общины к общине, от века к веку, и даже самые хорошие цветные иллюстрации не передают всех деталей, не дают полного впечатления о данном типе керамики. Отчеты предшественников позволяли заключить, что большинство наших образцов несомненно отличается от найденного ими в курганах, но в целом ряде случаев мы колебались. Для сравнения надо было самим заполучить черепки из курганов. Кстати, это было совсем несложно.

Сразу после Нового года мы решили раскопать два погребальных холма, рассчитывая найти типичную керамику. Выбрали группу курганов в северо-западной части острова, подальше от селений, но не слишком далеко от проезжих дорог. Нами руководила надежда (как выяснилось, тщетная) найти нетронутые захоронения. Избранный участок к тому же находился далеко от района, где трудились Дюран, Придо, а позже и Маккей; таким образом, мы заодно могли проверить, однотипны ли погребальные камеры и лежащие в них изделия. Один холм был побольше, высотой около трех с половиной метров, другой — менее двух метров. Оставалось организовать работы.

Мы обратились к одному иракскому подрядчику в Манаме, и он взял это дело на себя. Нанял двадцать рабочих во главе с бригадиром, обеспечил ежедневную доставку их на грузовике к месту работ, нанял сторожа, снабдил его большой черной палаткой, раздобыл круглый оцинкованный бак для питьевой воды. Один день ушел на закупку кирок, лопат, мерных лент, кольев, бечевки и уровней, и 9 января 1954 г. мы приступили к работе.

Хотя нас больше всего интересовало содержание погребений, привычка к скрупулезной технике раскопок на датских курганах не позволяла нам попросту идти траншеей до центральной камеры. К тому же это был наш первый раскопана острове и можно было ожидать гостей, в том числе тех, кто оказывал нам финансовую поддержку и не скрывал своего недоумения, когда же эти датские археологи начнут копать. При раскопках кургана принято срывать его целиком в четыре приема. Срыв первую четверть и оставив вертикальные земляные стены, их зарисовывают, чтобы показать все стадии возведения кургана. Затем срывают вторую четверть и зарисовывают следующую поверхность.

Третья четверть обнажает еще одну, четвертую поверхность; в итоге вы располагаете двумя полными разрезами под прямым углом друг к другу. Когда убрана последняя четверть, довершают зарисовку постепенно расчищавшейся горизонтальной поверхности под насыпью. И лишь после этого приступают к вскрытию срединной камеры, то есть собственно захоронения. Стремясь сберечь время и деньги и оставить что-то для зрителей (ведь полностью раскопанный курган — уже вовсе и не курган), мы решили пойти на компромисс. Холм поменьше рассекли пополам, а из большего холма вынули только одну четверть.

Меньший холм после произведенной над ним операции являл собой впечатляющее зрелище. Стало видно, что окружность насыпи первоначально была обозначена кольцом из камней, а в вертикальном разрезе можно было различить чуть ли не каждую отдельную порцию насыпанного гравия. В центре разреза выступали каменные плиты погребальной камеры, вход в которую закрывали два ряда тесаного камня. Но третий ряд отсутствовал, обнажая дыру, ведущую в глубину камеры. Разобрав эту кладку, мы узнали, что произошло с захоронением. Внутри лежали камни третьего ряда, разрушенного грабителями, и сама камера была пуста, если не считать разбросанных обломков костяка.

Приступив к неблагодарной задаче — зарисовке оставленного грабителями, — мы сперва нанесли на план поваленные камни, затем убрали их, чтобы продвигаться дальше. И сразу увидели лежавшие под камнями черепки. Настроение поднялось, мы вооружились лопаточками и кистями. По мере того как мы счищали пыль и песок, нашему взгляду представали все новые черепки красной посуды, а также лоснящиеся осколки цвета слоновой кости. Эта находка заставила нас призадуматься, но мы оба быстро сообразили, что это скорлупа большого яйца, несомненно страусового.

Рядом со скорлупой и черепками лежали кости. Они были раздроблены упавшими на них камнями, но вообще-то сохраняли первоначальное положение. После двух дней кропотливого труда, сгибаясь в три погибели под низким перекрытием из каменных плит, мы рассмотрели впереди очертания нижней части скелета. Он принадлежал взрослому человеку и лежал на правом боку с подогнутыми ногами. Повыше бедер костяк был растоптан грабителями. Тем не менее мы потрудились не впустую. Было выяснено положение погребенных останков, собраны черепки высокого красного сосуда. И найдена скорлупа страусового яйца, причем было видно, что верхушку срезали так, что получилась чаша; сохранились даже следы красной полосы по верхнему краю. А могильник припас для нас еще один трофей. Добравшись до головной части камеры, мы обнаружили то, что прозевали грабители: чуть ниже плит перекрытия в щели между камнями были воткнуты два превосходных наконечника копий из меди.

Конструкция большого кургана оказалась посложнее. Посмотреть снаружи — гравий и только, однако под слоем гравия скрывались концентрические кольцевые стены убывающей ширины. Надо думать, готовая конструкция из белого известняка, образующего ступени метровой высоты, великолепно смотрелась, прежде чем ее засыпали гравием. Насыпь скрывала вход в склеп — облицованную камнем прямоугольную шахту, которая вела к сооруженным в два этажа погребальным камерам. Но, судя по всему, чем роскошнее могила, тем основательнее работали грабители… Обе камеры были вскрыты, и кроме обычного нагромождения костей (здесь оно было сосредоточено в нижней камере) мы нашли лишь один металлический предмет — вероятно, осколок медного зеркала — и разбросанные черепки, из которых удалось собрать большую часть сосуда с круглым туловом и коротким узким горлом.

Что ж, черепки нашлись, а на большее мы в общем-то и не рассчитывали.

Правда, черепки эти нам ничего не дали. Среди всех образцов, собранных нами на поверхности, не нашлось ни одного похожего на керамику из погребальных камер.

Это можно было толковать по-разному. Либо прав был Маккей, предполагавший, что строители курганов не жили на Бахрейне, либо мы искали не там, где надо. Но ведь мы довольно тщательно обследовали поверхность острова, а селений людей, соорудивших сто тысяч курганов, должно было быть достаточно много. Оставалась еще третья возможность: эти селения надо искать не на поверхности, а под землей.

Что селения могут оказаться под слоем земли, для археологов далеко не ново. Большую часть времени они тем и занимаются, что копают землю. Однако следы древних людей уходят под землю не по воле природы. Они не сами погружаются, их засыпают… Правда, в умеренных широтах, где мы привыкли копать, это может происходить естественным путем. Среди развалин растут кустарники, травы, деревья, мало-помалу образуется слой дерна и гумуса, и по прошествии столетий на месте человеческого жилья вырастает низкий травянистый холм. Но на Бахрейне травы не растут. Найденные нами кремневые инструменты и оружие людей каменного века лежали на поверхности там, где их обронили тридцать-сорок тысяч лет назад. И если искомые поселения очутились под землей, то в том была повинна не растительность, а что-то иное.

Их мог засыпать песок. Наличие родников в начале водоводов позволяло предположить, что в некоторых районах Бахрейна в исторические времена откладывались толстые слои песка. Но с другой стороны, погребальные холмы явно стояли на той самой поверхности, на которой некогда были построены; ни один некрополь не был хотя бы наполовину засыпан песком. Напрашивался самый естественный ответ: искомые объекты перекрыты позднейшими селениями.

Для Ближнего Востока это чуть ли не правило. В странах, где с водой туго, люди в любые эпохи склонны строить селения и города там, где она есть. Город может простоять тысячи лет, и, даже если его покинут, рано или поздно на том же месте возникает новый город. Дома и улицы, черепки и мусор окажутся под домами, улицами и мусором Следующего города, на смену которому, в свою очередь, придет третий. Теоретически на поверхности не должно оставаться никаких следов первого города. На деле же люди, долго живя на одном месте, редко обходятся без колодцев, подвалов, погребов, мусорных и выгребных ям, не прочь они и добыть строительный камень из старых развалин. В итоге часть погребенного материала снова оказывается на поверхности, — разумеется, это будет очень малая часть по сравнению с тысячами черепков и других предметов, оставленных преемниками, и мы не могли поручиться, что не прошли мимо этой малой части.

Стало быть, следовало искать места с признаками нескольких периодов обитания. На Ближнем Востоке их называют теллями. Телль — по-арабски «городище». Всюду, где долго существовал обитаемый город, со временем образуется изрядных размеров холм. Строить поверх развалин и мусора предыдущего города — значит прибавлять новые слои. В Месопотамии, где дома строились из сырцовых кирпичей, телли росли быстро; за две-три тысячи лет они достигали в высоту шестидесяти метров и более[14]. На Бахрейне, располагающем строительным камнем, дома стояли дольше, к тому же камень можно было использовать повторно, стало быть, и телли росли намного медленнее Тем не менее в местах, где долго обитали люди, должны были образоваться достаточно заметные холмы.

И мы приступили к поискам теллей.

Глава четвертая «СВЯЩЕННА СТРАНА ДИЛЬМУН»



Остров Бахрейн


С вершины невысокого холма мы то и дело мечтательно глядели вниз на тенистые пальмы к северу. За пальмами виднелись белые стены и плоские крыши селения Барбар, а сразу за селением манили прохладой зеленые воды залива. Апрель, минуло три месяца, как мы раскопали курганы, и солнце с каждым днем поднималось все выше и жгло все нещаднее. На вершине влажный воздух освежал легкий ветерок, так что зной можно было терпеть, по в трех с половиной метрах ниже, на дне прорезавшей центр холма траншеи, воздух стоял неподвижно, и духота была невыносима. Траншея шла в направлении север — юг, в полдень тени вовсе никакой, и тут пасовали даже стойкие смуглые труженики, нанятые нами в Барбаре и Диразе. Лежа в тени под пальмами, мы смотрели, как высыхающий пот оставляет белые соляные следы на нашей одежде, и ели зеленые помидоры с ближнего огорода. Но час спустя, когда на дно траншеи снова наползала тень, барбарский староста Мухамед поднимал рабочих, они снова брались за лопаты и корзины, и совесть повелевала нам следовать за ними.

Снова и снова говорили мы себе, что в это время года поздно заниматься раскопками. Но нам удалось наконец выйти на телль, и мы намеревались копать его, пока не кончатся деньги.

Разумеется, телль нашел П. В. До того мы без особого успеха копали в четырех других местах, и первое из них выглядело многообещающе. Деревня Сар, расположенная всего в полутора километрах от исследованных нами курганов, венчала макушку явно искусственного холма, и пока я довершал зарисовку разрезов моего холма, П. В. с шестью рабочими заложил разведочный шурф в незастроенном западном конце холма. Он сразу же попал на нанесенный ветром песок, после чего четыре дня героически углублялся в рыхлый, как мука, пласт. Песок съезжал вниз по бокам, вынуждая непрерывно расширять раскоп, чтобы рабочих не засыпало. В конце концов на глубине трех метров песок кончился и обнажились остатки каких-то строений. Однако лежащие здесь глазурованные черепки явно принадлежали посуде исламского периода, а ниже шла девственная пустыня. Тогда мы перенесли нашу черную палатку на север, к Диразу.

Селение Дираз расположено в северо-западном углу острова; к востоку от него высятся песчаные холмы, усеянные несметным множеством черепков. Возле самого Дираза бросается в глаза круглая выемка, окаймленная песчаными буграми, на которых громоздится около сотни больших прямоугольных каменных блоков. По местному преданию, выемка эта некогда была самым большим колодцем на Бахрейне. Но его засыпал один из омейядских халифов, Абдул-Малик ибн Марван, решив таким образом наказать бахрейнцев за приверженность к язычеству. Начав копать в. середине выемки, мы и впрямь вышли на груду тесаного камня, под которой была вода. Чтобы копать дальше, пришлось бы непрерывно откачивать воду, а у нас не было насоса. Пока я исследовал торчащую в одной стене кладку, П. В. со своими рабочими решил проверить холм примерно в полукилометре от выемки. Ему и здесь сразу встретился нанесенный песок. Тогда П. В. перешел еще дальше; тем временем я обнаружил за кладкой уходящие вниз ступени и стал углубляться за ними в толщу песка. Что может быть увлекательнее для археолога, чем уходящие вниз ступени?! Ведь они непременно куда-то ведут, и как тут не вспомнить гробницу Тутанхамона…

Меня ступени привели к колодцу. И колодец был очень даже интересный. Посреди пола каменной клетушки у подножия лестницы лежал прямоугольный блок полуметровой толщины, с длиной стороны около метра и с круглым отверстием шириной больше шестидесяти сантиметров. Как и вся клетушка, отверстие было заполнено песком, по едва мы принялись его расчищать, как снизу начала сочиться пресная вода. Когда мы окончательно расчистили колодец, уровень воды установился в двух-трех сантиметрах ниже края.

Это был прекрасный образчик строительного искусства. И нам было над чем поразмыслить, если и впрямь, как говорила легенда, у подножия лестницы находился самый большой колодец на Бахрейне.

Спускаясь в ходе раскопок по ступеням, мы нашли две известняковые скульптуры коленопреклоненных четвероногих длиной около полуметра. Мы сочли их быками, но наши рабочие утверждали, что это овцы. А точно определить не удалось, потому что у обеих фигур были отбиты головы, которых мы так и не нашли. Зато обнаружили место, где стояли скульптуры. По бокам верхней площадки лестницы помещались два пьедестала, как раз подходящие им по размерам.

Об этих раскопках я вспоминаю со стыдом. Технически они, пожалуй, были выполнены по всем правилам: все зарисовано и сфотографировано, найденные предметы — обе скульптуры, осколок алебастровой чаши и три десятка черепков — измерены и снабжены ярлычками. Но я обязан был обратить внимание, что среди черепков не оказалось ни одного глазурованного, а глазурованной посуды не могло не быть там, если колодец в самом деле относился к исламскому периоду. Более того, черепки вообще не походили ни на одни из найденных нами до тех пор. Большинство их представляло красную керамику с параллельными горизонтальными ребрами. Мы и в курганах не находили такой, не было ее и среди исламской посуды. Я упаковал эти образцы и два года не возвращался к ним. Очень уж ясной представлялась мне история раскопанного объекта. Предание говорило, что колодец был разрушен в VIII в. н. э. в наказание за идолопоклонство жителей. И мы раскопали разрушенный колодец с двумя обезглавленными идолами. Теперь, четырнадцать лет спустя, с высоты накопленного опыта мы можем сказать, что керамику из Диразского колодца следует датировать не VIII в. н. э., а III тысячелетием до н. э.


Когда-нибудь, когда будут деньги и время, а также насосы, я хотел бы вернуться в Дираз и выяснить, что кроется за нагромождением известняковых блоков на дне выемки и под окаймляющими ее песчаными буграми. На всем Бахрейне не найдется более многообещающего объекта. Во-первых, он достаточно обширен и сложен; во-вторых, часть его расположена ниже уровня грунтовых вод, а вода предохраняет от разрушения многое, что разлагается и бесследно исчезает в сухой почве, например дерево, текстильные и плетеные изделия.

Пока я раскапывал Диразский колодец, П. В. занимался разведкой. Каждый день, поручив бригадиру следить за раскопками холма, он совершал вылазки в округе. Во время одной из таких вылазок он обнаружил телль у селения Барбар, в неполных двух километрах к востоку от моего колодца.

В этом районе, в полутора километрах от берега тянется целая цепочка холмов. Это явно искусственные песчаные насыпи, превосходящие размерами даже самые большие гравийные курганы Али и во всем отличные от них. Об этих приморских холмах писали и Дюран, и Маккей, а один британский политический представитель даже предпринял раскопки. Мы внимательно осмотрели холмы, особенно тот, который уже был предметом изучения. И пришли к выводу, что это погребальные холмы, пусть даже другого типа и, следовательно, другой поры, нежели остальные курганы. Раскапывать такие огромные объекты нам было не под силу, к тому же они вряд ли ответили бы на наш вопрос; скорее число вопросов только возросло бы.

Барбарский телль находился у западного конца цепочки и несколько отличался от соседей: он был пошире и пониже. Но мы и его посчитали бы курганом, не обрати П. В. внимание на Два здоровенных тесаных известняковых блока, чьи углы торчали на северном склоне. На верхней плоскости одного блока просматривались края двух прямоугольных углублений. Помнится мне, мы уже тогда начали понимать, что прямоугольные каменные блоки — признак изрядной древности. Так или иначе, перед нами оказалось то, за чем мы охотились: достаточно было немного копнуть, чтобы определить, заслуживает ли этот объект более серьезных усилий. П. В. снял двух человек со своего раскопа в Диразе и расчистил торчащие камни. Два каменных куба длиной сто двадцать сантиметров, каждый весом больше трех тонн, и впрямь поражали размерами. Они лежали на площадке из известняковых плит.

П. В. тотчас перевел к Барбару всех своих рабочих, и я последовал его примеру, как только смог с чистой совестью оставить свой колодец. От каменных блоков мы повели траншею в толщу холма. И чем дальше, тем сильнее было ощущение необычности этого раскопа. Прорезав траншею двухметровой ширины, мы выскребали отвесные стены лопатками так, чтобы ясно видеть слои, из которых состоял холм. Идем по каменной площадке к центру, а по бокам и в корзинах из кокосового волокна, в которых выносили материал, — один чистый песок. Между тем, как я уже говорил выше, телль, то есть холм городища, как правило, насыщен следами обитания — обломками стен, мусором, брошенной утварью. Песок может присутствовать; но в небольшом количестве, там, где его нанесло ветром в щели среди развалин. Этот же песок не был нанесен ветром. Мы уже встречались с метровыми слоями мельчайшего песка, покрывающего былые постройки, и на горьком опыте убедились, что там проложить разрез с гладкими вертикальными стенами невозможно. Здесь же песок был крупнозернистый, да еще перемешанный с галькой, которую никакой ветер не мог поднять на такую высоту. И через каждые полметра с лишним он был сцементирован тонким горизонтальным слоем гипсового раствора. Такую же технику мы наблюдали в одном из крупнейших курганов Али; ее назначение — предотвращать сползание слоев, на которые сверху еще насыпают песок. Было очевидно, что барбарский холм намеренно насыпан руками людей.

Долго мы склонялись к выводу, что опять вышли на курган. В самом деле, трудно представить себе погребальный холм шестидесяти метров в поперечнике и высотой всего пять-шесть метров, к тому же на всю ширину вымощенный каменными плитами, но не менее трудно было представить, что крупную постройку намеренно засыпали трех-четырехметровым слоем песка. Мы до сих пор удивляемся, хотя восемь лет труда на этом объекте не оставили никакого сомнения, что дело обстояло именно так.

Пройдя девять метров, мы наткнулись на перпендикулярную траншее степу. В три яруса лежали блоки из превосходного мелкозернистого известняка, гладко обтесанного, чтобы кладку можно было вести без раствора. За стеной продолжалась каменная площадка, а через восемь метров мы уперлись в такую же стену, но здесь она образовала ступень, вознесшую площадку на более высокий уровень. Мы приближались к середине холма, и высота песчаных стен разреза перевалила за три метра. Еще шесть метров в толщу холма — и снова мы увидели тщательно обтесанные и подогнанные каменные блоки, но на этот раз они образовали круг диаметром около ста восьмидесяти сантиметров. Мы дошли до центра.

Простор для догадок был велик, но одно было совершенно ясно: раскопки надо продолжать. Довести траншею до противоположной стороны и расширить раскоп в центре, чтобы выяснить назначение кольцевой кладки. Однако нам не хотелось сковывать все силы на одном объекте. Каждую свободную минуту мы использовали для разведочных вылазок в другие части острова, к тому же у нас на примете были и еще кое-какие дела. Главное, мы нашли очень большой, достаточно типичный телль с торчащими стенами и каменной площадкой (о значении этой находки немного дальше). И в Данию полетела телеграмма с просьбой прислать еще одного человека.

Начало марта, полевые работы велись уже четвертый месяц. Прибывший к нам на помощь Кристиан был не только квалифицированным археологом-античником, но и архитектором, и он тотчас взялся за разрешение загадки стен и каменной площадки в толще барбарского холма. Мы с П. В. тоже проводили там большую часть времени, однако каждую неделю выбирали дни, чтобы с пятью-шестью рабочими покопать где-нибудь еще; П. В. возвращался на свое «городище», а я — к курганам в полутора километрах от Барбара.

Разметив участок в десять квадратных метров вокруг кольцевого сооружения в центре барбарского холма, мы расчистили его вплоть до каменной вымостки. И в апреле, глядя сверху на наш раскоп, уяснили, что нами обнаружено.

С высоты трех с половиной метров перед нами открылся внутренний дворик храма.

Нам сразу стало ясно, что это храм, хотя сами мы до сих пор не встречали такого сооружения. В центре, на продолговатой площадке, — два круга, которые скорее всего служили постаментами для одинаковых статуй. Сбоку от них вертикально стояла каменная плита; в тридцати-сорока сантиметрах от нее лежала другая, причем на каменной вымостке отчетливо выделялась выемка в растворе в том месте, где она стояла в свое время. На верхнем ребре обеих плит — углубление; установив на место вторую плиту, мы заключили, что они служили опорами для какого-то сиденья. Перед этими плитами возвышался алтарь — каменный куб с квадратным углублением на верхней грани, а перед алтарем стоял камень с круглой выемкой, от которой открытый каменный сток спускался к отверстию в окружающей стене. Перед всей этой конструкцией на дворике просматривалась квадратная яма, обрамленная вертикально стоящими каменными плитами.

Картина в общем-то знакомая. На цилиндрических печатях Месопотамии чаще всего изображены бог, восседающий именно на такой скамье перед алтарем, и люди, которые приносят жертву на алтарь, или совершают возлияния богу, или стоят в молитвенной позе, сложив руки на груди. Раскопав яму перед алтарем, мы получили лишнее тому подтверждение. Здесь вперемежку лежали жертвоприношения. Кто-то явно рылся в яме до нас, и все же помимо множества черепков мы нашли лазуритовые бусины, алебастровые вазы, медную птицу и — окончательное доказательство! — медную статуэтку человека в той же молитвенной позе, что на печатях. Такие жертвенные статуэтки — правда, чаще всего из камня или терракоты — в больших количествах найдены в Месопотамии, притом исключительно в развалинах храмов.

Итак, все прояснилось. Глядя сверху на постепенно расширяющийся раскоп, мы хорошо представляли себе происходившие здесь обряды. Богомольцы (надо думать, мало чем отличавшиеся от голых до пояса, веселых смуглых бахрейнцев, которые взмахивали кирками и лопатами на дне раскопа) стояли смиренной вереницей, ожидая, когда жрец представит их божеству, восседавшему на тропе. Один за другим они возлагали жертвоприношения на алтарь и совершали возлияния вином, или пивом, или молоком (возможно, даже кровью?) на камне с углублением. Около них, как сейчас около нас, кружили мухи, и то же солнце обжигало людей, молившихся кто о благе для своего сына и наследника, кто о выздоровлении больного ребенка, кто о хорошем урожае или улове. Люди побогаче, уходя, оставляли у стены дворика статуэтку, чтобы она напоминала богу об их молитвах.

Представить себе восседающее на троне божество было несколько труднее. Вряд ли это была статуя — скамья, хотя и достаточно большая, не выдержала бы веса каменной скульптуры в рост человека. Возможно, идол был деревянным, обшитым медью; мы нашли много погнутых кусков медного листа с рядами дырочек и несколько сот подходящих к этим дырочкам медных гвоздиков. А может быть, на троне восседал наместник бога — верховный жрец. Возможен и третий вариант: жертвы приносились пустому трону и незримому божеству.

Круглые постаменты возле трона тоже заставили нас поломать голову. Может, на них стояли статуи, изображающие бога и богиню? Эта тайна осталась неразгаданной. За восемь лет, что мы копали Барбарский храм, нам не встретилось никаких изображении божеств. Найдены только два загадочных фрагмента; часть руки и часть плеча известняковой статуи в рост человека, с намеком на какое-то одеяние и украшение из перекрещивающихся бус. Фрагменты лежали в груде обломков меньшего, более древнего капища, разрушенного теми, кто строил раскопанный нами храм; правда, в этих обломках кто-то основательно порылся задолго до нас.

Мы могли довольно точно судить о времени постройки храма. Медная статуэтка богомольца с большими круглыми глазами, и бритой головой напоминала о Шумере[15]. Будь она обнаружена в Месопотамии, ее несомненно датировали бы периодом между 2500–1800 гг. до н. э; очевидно, и здесь, у Барбара, можно было ориентироваться на эти даты. Одна из алебастровых ваз относилась к типу, распространенному в Месопотамии в конце III тысячелетия до н. э.

Эта предварительная датировка подстегнула наш интерес к черепкам, которых встречалось все больше в центре храма, хотя они и отличались поразительным единообразием. Тонкие красные черепки, как правило украшенные низкими горизонтальными ребрами с просветом около двух сантиметров, явно принадлежали шаровидным горшкам с выпуклым дном, высотой тридцать-сорок сантиметров. Судя по многочисленным осколкам, горшки либо были вовсе лишены горла, так что яйцевидный сосуд завершался расширяющимся венчиком, либо заканчивались коротким горлом с загибающимся наружу венчиком треугольного сечения. «Барбарская Керамика», как мы назвали эти сосуды, настолько характерна, что ее где угодно можно распознать. Право же, не могу объяснить, как это я сразу не сообразил, что недавно уже встречался с ней — и было это в Диразском колодце. Но в гот момент мы отметили только одно обстоятельство: если не считать округлого дна, эти сосуды ничем не напоминали керамику, найденную нами в курганах.

Во всяком случае, хотя основная задача экспедиции не была решена, Барбарский храм III тысячелетия до н. э представлял важнейшее открытие, и, упаковывая в ящики черепки и прочие предметы, мы знали, что в следующем году вновь вернемся на остров, чтобы копать и здесь, и в других намеченных нами местах. То, что первый найденный нами значительный объект на Бахрейне оказался храмом, притом с шумерскими параллелями, было весьма знаменательно. Теперь настало время объяснить — почему.


Как мы уже видели, когда Роулинсон в 1880 г. писал комментарий к обзору бахрейнских древностей капитана Дюрана, о Дильмуие знали, что так называлось государство, находившееся за пределами Вавилонской и Ассирийской держав. С той поры слово «Дильмун» приобрело и другое, куда более важное содержание.

По сути дела, уникальное положение Дильмуна в месопотамской мифологии было предсказано уже в тот момент, когда Роулинсон обратил внимание на Бахрейн. Как монументальные надписи из дворцов Синаххериба и Ашшурбанапала открыли миру забытую историю Ассирийской державы, так библиотека Ашшурбанапала, эти десятки тысяч клинописных табличек вернули в обиход литературу Месопотамии, в частности великие космологические и эпические поэмы Вавилонии и Ассирии.

Подобно тому как это было с царскими надписями, связь месопотамского эпоса с Библией особенно поразила воображение: ведь годы публикации табличек совпали по времени с ожесточенной критикой Библии. В 1859 г. читатель познакомился с «Происхождением видов» Дарвина, и в том же году подтвердилась правильность определения орудий каменного века, найденных в галечниках на реке Сомме вместе с современными им костями давно вымерших животных. Биологи, выдвинув теорию эволюции, опровергали библейскую теорию сотворения мира, а геологи, идя по следам ледниковых эпох, пересматривали версию о всемирном потопе. И нет ничего удивительного в том, что анналы ассирийских царей, по-своему освещающие многие события, описанные в Ветхом завете, тотчас подняли на щит те, кто отстаивал истинность священного писания.

А затем в 1872 г. в Британском музее, в собрании табличек из библиотеки Ашшурбанапала, обнаружили ассирийскую версию о всемирном потопе.

Табличка с этой версией являлась одиннадцатой «главой» эпоса о Гильгамеше, полумифическом правителе Урука, много лет посвятившем тщетным поискам бессмертия[16]. В этой «главе» повествуется, как Гильгамеш посещает единственного из смертных, коему было даровано бессмертие, — уцелевшего после потопа Ут-напиштима. Сей Ут-напиштим, весьма словоохотливый старец, пользуется случаем поведать историю потопа. Он рассказывает, как боги решили истребить человечество, однако бог подземных вод Энки предупредил Ут-напиштима, чтобы тот построил себе корабль и взял на борт семью и скот. Шесть дней и ночей бушевал ураган; на седьмой день корабль прибило к горной вершине на севере Курдистана. Были отпущены голубь, затем ласточка, но обе птицы вернулись; когда же был отпущен ворон и не вернулся, стало ясно, что воды спадают. Ут-напиштим сошел на землю и принес жертву богам, и Энки ходатайствовал перед верховным божеством, чтобы он больше никогда не карал все человечество за грехи единиц. Верховное божество Энлиль внял его просьбе, ступил на корабль и коснулся лба Ут-напиштима и его жены. «Быть отныне Ут-напиштиму и. его жене подобными богам, и пусть обитают вдали, в устье рек».

У ассирийского повествования о потопе столько общего с библейским, что не приходится сомневаться в общности происхождения обеих версий. И уже тогда было очевидно, что ассирийская версия, подобно многим другим повествованиям в библиотеке Ашшурбанапала, — всего лишь копия более раннего сказания. Однако, прежде чем это более раннее сказание было обнаружено, прошло сорок лет, и только тут выявилась связь истории о потопе с проблемой Дильмуна.

В 1899–1900 гг. экспедиция Пенсильванского университета копала Ниппур, некогда знаменитый город в Нижней Месопотамии. Во времена Шумера и первого великого семитского завоевателя Саргона Аккадского Ниппур был важнейшим религиозным центром Месопотамии, так как богом-покровителем этого города считался первый среди богов — Энлиль, тот самый, что повелел учинить потоп и даровал бессмертие Ут-напиштиму. Американские раскопки Ниппура во многом обозначили поворотный пункт в археологии Ближнего Востока[17]. Здесь впервые упор был сделан не на открытие статуй и монументальных надписей ради пополнения музейных коллекций, а на то, чтобы полностью расчистить постройки. В итого был открыт первый зиккурат — ступенчатая башня с храмом наверху, столь типичная для городов Месопотамии. У каждого города был один, только один зиккурат, посвященный местному богу-покровителю; ниппурскпй зиккурат, названный Э-кур, что значит «Дом горы», был посвящен Энлилю. У подножия его располагался главный храм Энлиля; здесь руководитель экспедиции, видный знаток клинописи Хилпрехт обнаружил храмовый архив с 35 тысячами табличек, превосходящий даже царскую библиотеку Ашшурбанапала.

Естественно, столь огромное количество табличек невозможно было перевести и опубликовать в короткий срок. Даже теперь, более полувека спустя со времени их открытия, большая часть табличек всё еще не опубликована, и можно ожидать значительных открытий. Во многих случаях язык текстов — шумерский, предшествовавший в письменности Месопотамии семитским языкам Вавилонии и Ассирии; именно эти таблички и послужили основой для познания шумерской речи. И нисколько не удивительно, что только в 1914 г. была опубликована ниппурская табличка, содержащая часть шумерского предания о потопе. Она была повреждена, сохранилась лишь нижняя треть, так что текст страдает многочисленными пробелами. Тем не менее история, в ней рассказанная, несомненно та самая, которую Ут-напиштим поведал Гильгамешу, только человека, уцелевшего после потопа, здесь звали не Ут-напиштим, а Зиусудра. С пашен точки зрения, интереснее всего окончание текста. Если в вавилонской версии, как мы видели, Ут-напиштиму даруют бессмертие и предписывают поселиться «вдали, в устье рек», то шумерская версия гласит: «Ану и Энлиль возлюбили Зиусудру и даровали ему жизнь, богам подобную, вечное существование ниспослали ему. И они повелели царю Зиусудре, хранителю всего произрастающего и семени человечества, обитать в стране перехода, в стране Дильмун, месте, где восходит солнце». (Перевод профессора Крамера из Филадельфийского университета.)

Последнее предложение стоит тщательно рассмотреть. Выражение «страна перехода» не так-то просто истолковать. И переводчик тут не виноват. Шумерское кур. бала столь же туманно. Кур — «страна»; бала — отглагольное существительное от глагола «переходить», который применялся, когда речь шла о пересечении рек ц подобных преград. Зато «место, где восходит солнце», толкуется однозначно, и это выражение использовали как аргумент против отождествления Бахрейна с Дильмуном. Бахрейн расположен примерно к юго-юго-востоку от Ниппура, тогда как «место, где восходит солнце», говорят оппоненты, надо искать прямо на востоке.

Хотя мы, как это ясно читателю, за указанное отождествление, постараюсь быть справедливым к оппонентам, ведь речь идет об исследователях, чьи познания и компетенцию никто не подвергает сомнению. Говорить об очевидном факте там, где его нет, бессмысленно, и мы не утверждаем, будто уже нашли некий пограничный знак с надписью «граница Дильмуна». Потому и книга называется «Поиски Дильмуна», а не «Открытие Дильмуна». И все же должен сознаться, что не придаю большого веса аргументу о направлении, в котором следует искать «место, где восходит солнце». Ведь хорошо известно, что шумеры и вавилоняне одинаково широко употребляли три описательных наименования Персидского залива. Они называли его Нижним Морем, Горьким Морем и Морем Восходящего Солнца. Так что для них было вполне естественным называть любое место в этом море «местом, где восходит солнце».

С открытием нового текста о потопе Дильмун приобрел гораздо большее значение, нежели то, которое ему придавали упоминания в текстах ассирийских царей. Он оказался вечной обителью бессмертного прародителя всего человечества, и, судя по всему, именно в Дильмун прибыл Гильгамеш в поисках бессмертия. Но почему боги избрали Дильмун обителью человека, спасенного ими от потопа? Ведь не сюда же пришел корабль Зиусудры; напротив, по преданию, его прибило к горе на дальней окраине Месопотамии.

Ответ на этот вопрос подсказывает другой текст из Ниппура, и он же свидетельствует о совершенно особом положении Дильмуна в религии Двуречья. Речь идет о большой глиняной табличке с 278 строками клинописи в шесть колонок, доставленной исследователями в Музей Пенсильванского университета, где она хранится и теперь. Впервые этот текст был опубликован в 1915 г., однако предложенный тогда перевод был не очень вразумительным, и только в 1945 г. куратор Отдела Ближнего Востока в университетском музее города Филадельфии, один из крупнейших мировых авторитетов по Шумеру, профессор Крамер, представил адекватный перевод[18]. Перед нами мифологическая поэма, обычно называемая «Энки и Нинхурсаг» по имени двух главных действующих лиц. Мы уже познакомились с Энки — богом, который спас Ут-напиштима от потопа. Он один из четырех главных божеств шумерского пантеона, бог-покровитель Эриду (самого южного и, по преданию, самого древнего из городов Южной Месопотамии), бог бездны. Тут необходимо объяснение. Английское abyss («бездна») — пожалуй, единственное слово, заимствованное из шумерского языка; причем за тысячи лет смысл его несколько изменился. Первоначально шумерское абзу подразумевало подземные воды. Шумеры верили, что земля и море покоятся на другом море — абзу… В отличие от обычного, соленого моря абзу — пресное. Не только в преданиях, но и на самом деле они четко разделены: ложе соленого моря не дает водам смешиваться. В представлении шумеров абзу было источником всей пресной воды; реки брали свое начало в подземном море, и оттуда же поступала вода в колодцы и источники. Энки играл роль правителя и стража пресноводного моря. Нинхурсаг — единственная богиня в ряду четырех верховных божеств, в исконном значении — великая Мать-Земля, богиня суши.

События, описанные в мифе об Энки и Нинхурсаг, происходят в Дильмуне, и поэма начинается восхвалением этой страны:

Священные города — вручи их ему [Энки?],

Священна страна Дильмун.

Священный Шумер даруй ему,

Священна страна Дильмун.

Священна страна Дильмун, непорочна страна Дильмун,

Чиста страна Дильмун, священна страна Дильмун.

После еще нескольких строк в том же духе следует более конкретный текст. Дильмун священен, потому что там нет хищных зверей, нет болезней, нет старости:

В Дильмуне не каркает ворон,

Не кричит дикая курица,

Не убивает лев,

Не хватает ягненка волк,

Нет диких псов, пожирающих козлят,

Нет кабанов, пожирающих зерно.

Солод, что вдова рассыпает на крыше,

Птицы небесные не поедают.

Голубь не прячет голову.

Нет больных, говорящих «у меня болят глаза»,

Нет больных, говорящих «у меня болит голова»,

Нет старух, говорящих «я старуха»,

Нет стариков, говорящих «я старик».

Затем, очевидно, следует обращение богини Нин-сикиллы к Энки с просьбой даровать Дильмуну воду. Нин-сикилла — дочь Энки; из другой поэмы нам известно, что Энки назначил Нин-сикиллу богиней-покровительницей Дильмуна.

Отец Энки отвечает дочери своей Нин-сикилле:

Пусть Уту [бог солнца], пребывающий в небесах,

Доставит тебе сладкую воду из земли, из подземных

источников вод;

Пусть наполнит водой твои обширные водохранилища [?];

Чтобы город твой пил из них воду в достатке;

Чтобы Дильмун пил из них воду в достатке;

Пусть твои колодцы с горькой водой станут колодцами

сладкой воды;

Пусть пашни и поля твои отдают тебе свое зерно;

Пусть твой город станет «домом кораблей»

обитаемой земли.

Повеление Энки исполняется. И дальнейшие события происходят в этой стране сладкой воды и плодоносных полей. Нинхурсаг взращивает в Дильмуне восемь растений. Как профессор Крамер искусно подытоживает длинное изложение: «Ей удается вызвать их к жизни лишь после сложного (добавлю, связанного с кровосмешением. — Дж. Б.) процесса, в котором участвуют три поколения богинь, зачатых богом Энки и рожденных без боли и родовых мук». Но Энки поедает эти растения, после чего его поражают восемь недугов. Разгневанная поступком Энки, Нинхурсаг покидает собрание богов и грозит не возвращаться, пока Энки не умрет. Тем не менее лисе удается убедить Нинхурсаг вернуться в собрание богов, и та соглашается исцелить Энки. Для этого Нинхурсаг по числу недугов производит на свет восемь богов и богинь. Последним на свет является бог Эншаг — шумерский эквивалент Инзака, дильмунского бога, чье имя начертано на камне, найденном на Бахрейне капитаном Дюраном.

Такова повесть об Энки и Нинхурсаг — не очень-то назидательная и высокоморальная, да и литературные достоинства ее не так уж высоки, разве что сделать скидку на возраст. Но зато это одна из древнейших известных нам повестей в мире[19]. Впервые ее записали почти четыре тысячи лет назад, и уже тогда она, вероятно, была достаточно древней. Конечно, для нас интереснее всего то, что описываемые события происходят в Дильмуне[20]. Особенно примечательно, учитывая прочные местные корни шумерских богов, что государство, которое в письменной истории шумеров и вавилонян выступает как иностранное, играло столь важную роль в их мифологии. Возможно, это объясняется тем, что Энки, повелитель пресных подземных вод, первоначально был дильмунским богом и пересказанный нами миф перекочевал в Месопотамию из Дильмуна. Во всяком случае, очевидно, что шумерские и вавилонские жители Южной Месопотамии верили, что на заре времен их боги немало времени проводили в Дильмуне и облагодетельствовали эту страну пресной водой, растениями, отсутствием болезней и вечной юностью. А потому, когда Энки спас Зиусудру от потопа и даровал ему вечную жизнь, тому было только естественно поселиться в благословенном краю, где не ведали смерти. В том самом краю, который, судя по всему, в давние времена посетил искавший бессмертия Гильгамеш. Правда, это относится к области догадок, ведь в вавилонском эпосе о Гильгамеше Дильмун прямо не упоминается.

А вот то, что в глазах шумеров Дильмун был священной страной, не догадка. Об этом снова и снова говорится в мифе об Энки и Нинхурсаг. Вот почему так знаменательно, что первое обнаруженное нами на Бахрейне значительное сооружение, по древности близкое к Шумеру, оказалось храмом.

Глава пятая ПОРТУГАЛЬСКАЯ КРЕПОСТЬ

Минуло два года, идет строительство нашего лагеря. Четыре дня назад мы с Юнисом разметили план; теперь Джафар с его командой старичков занимаются строительством. С того места, где я сидел на самом высоком из уцелевших выступов крепостного вала, можно было наблюдать за работой, а повернешь голову — открывается вид на простирающиеся за теллем на много километров плантации финиковых пальм. Или на море. Португальцы устроили себе превосходный наблюдательный пункт.

Судя по всему, крепость господствовала над северной частью Бахрейна и северо-западными подходами к острову в те годы, когда португальцы играли главенствующую роль в Персидском заливе и на торговых путях в Индию. В 1498 г., через шесть лет после того, как Колумб открыл Америку, Васко де Гама обогнул Африку и проложил путь в Индию. В последующие двадцать лет португальцы, ведомые своим великим адмиралом Афонсу д'Албукерки, утвердились на всех берегах от мыса Доброй Надежды до далекой Индии. В 1521 г. они завоевали Бахрейн и удерживали его с перерывами до 1602 г. Очевидно, вскоре после 1521 г. и была сооружена мощная крепость на высоком холме посредине северного побережья Бахрейна[21].

В речевом обиходе и на всех картах этот форт по-прежнему известен как «Португальская крепость», однако официальное название, которым и мы пользуемся в наших отчетах, — Кала’ат аль-Бахрейн, то есть Бахрейнская крепость. Дело в том, что правитель Бахрейна, наш добрый друг шейх Сульман, всегда утверждал, что на самом деле крепость построена не португальцами: те просто перестроили существовавшую до их прихода арабскую крепость. Конечно, шейх Сульман не был специалистом по фортификации XVI в., и мы долго склонялись к мнению, что его вера в приоритет арабской крепости вызвана желанием умерить роль европейцев в истории Бахрейна. Не тут-то было. Хотя правитель знал о XVI в. не больше нашего, его стратегическое чутье было несравненно сильнее. Он явно понимал, что такую господствующую высоту не оставили бы без укрепления. И когда мы через несколько лет после того, как разбили на этом месте первый лагерь, интереса ради раскопали несомненно европейскую прямоугольную угловую башню, оказалось, что она опирается на более старинную круглую башню явно арабского типа.

Однако это открытие, как и многие другие, еще принадлежало будущему, когда в январе 1956 г. я сидел на камне, глядя, как внизу возникает наш лагерь. Меня окружали развалины крепости. Внутренняя часть ее представляла собой обширную полосу камня и нанесенного ветром песка, круто спадающую от крепостного вала к сравнительно ровной песчаной площадке посредине. На этой площадке, защищенной валом от дующих круглый год северных ветров, мы и разбили лагерь. Разметили на песке длинный узкий прямоугольник — восемнадцать метров в длину, четыре в ширину. Здесь нам предстояло жить в доме, разделенном восемью поперечными стенами на девять маленьких клетушек размером два на четыре метра. Рядом должны были поместиться две постройки поменьше — одна для кухни, другая для повара и его помощника, которых нам еще. предстояло нанять. Третью сторону прямоугольника, между кухней и жилым строением, мы решили занять домиком под рабочее помещение и столовую. Размеры всех комнат были тщательно рассчитаны при участии Джафара. Ибо все лагерные постройки относились к типу барасти — хижин из пальмовых листьев, а Джафар слыл на Бахрейне знатоком такого рода конструкций.

Барасти — конструкция, уходящая в прошлое. Всего двадцать лет назад, когда я впервые познакомился с Бахрейном, селения среди финиковых плантаций целиком состояли из пальмовых хижин, да и в городах было немало таких построек. С той поры многое изменилось. Опустошительные пожары в пригородах, где жались друг к другу барасти, сильно умерили популярность этих жилищ, и правительство даже запретило их строить. С появлением электричества, вентиляторов и кондиционеров присущая барасти даже знойным летом прохлада перестала быть исключительным преимуществом пальмовых хижин. А главное, растущий достаток позволил большинству деревенских жителей строить каменные дома. Теперь барасти — жилище бедняков, в том числе археологов.

Одна из причин, почему мы решили строить лагерь внутри разрушенных бастионов португальской крепости, заключалась в том, что Манама стала нам не по карману. Экспедиция разрослась. Второй отряд в прошлом году насчитывал пять человек. Все коттеджи нефтяных компаний, увы, были нужны им для своих нефтяников, и мы сняли трехкомнатный домик. Пришлось ставить кровати и на кухне, и на чердаке — какие уж там удобства. В этом году третий отряд состоял из девяти человек, и перспектива поисков и оплаты сильно подорожавшего из-за инфляции жилья для восьми мужчин и одной женщины в стремительно растущей Манаме никак не вязалась с нашими финансовыми возможностями и организационными способностями. Мы решили «отуземиться».

Впрочем, были и другие причины, весьма ясно видные с моего наблюдательного пункта на бастионе. Во-первых, само место великолепно. В ста метрах к северу белый песчаный пляж простерся вдоль изумрудных вод над прибрежной отмелью; вдали, на глубине, цвет моря переходил в кобальт. На востоке, западе и юге метрах в двухстах располагались роскошные сады шейхов; под серовато-зелеными пальмами светилась яркая зелень жасмина, гибискуса и перечного дерева. Во-вторых, место работы располагалось прямо под нами. Лишенный растительности белый песчаный холм вокруг крепости, протянувшийся на шестьсот метров в направлении восток — запад и на триста метров от пляжа на юг, был нашим теллем. В его недрах таились остатки одного или нескольких городов. Мы копали здесь уже два года, но по-прежнему не представляли, как далеко в древность уходит поселение. А нам хотелось это выяснить — по возможности в этом году.

Приятно было сидеть наверху и наблюдать за развернувшейся у крепости работой. Десять человек трудились над делом, в котором мы, начертив план, уже ничем не могли помочь. Все они были из деревни Бани Джумра, чьи жители специализируются на ткачестве и строительстве барасти. Кроме Джафара —= старосты деревни, местного лавочника и искусного конструктора барасти — бригада состояла из шести юношей-подручных и трех на редкость морщинистых и удивительно подвижных стариков, занятых собственно строительством. Вереница запряженных осликами тележек подвозила пальмовые листья, связки длинных очищенных черешков, мотки джутовой бечевки, рулоны циновок из пальмовых листьев и штабели длинных толстых жердей (нам объяснили, что это мангровое дерево, импортируемое из Индии). Весь строительный материал складывали в сухом рву ниже крепости, откуда его по мере надобности подносили подручные.

Конструкция барасти проста в теории, но сложна в исполнении. На строительство всего лагеря не пошло ни одного гвоздя. Зато было израсходовано более пятидесяти килограммов бечевки. Сначала соорудили каркас длинной постройки. Трехметровые столбы надежно вбили в грунт на треть длины, с просветом в метр; еще более длинные жерди выстроились в ряд по центру через каждые два метра. К этим трем рядам вертикальных столбов сверху привязали горизонтально положенные жерди, на которых укрепили стропила, и получилась прочная сплошная конструкция. Дальше настал черед черешков. Их втыкали между столбами в землю через каждые десять-двенадцать сантиметров, оставляя только дверные проемы, и привязывали к горизонтальным жердям по периметру. С таким же просветом к столбам и к вертикальным черешкам крепили горизонтальные черешки. Все четыре стены, восемь перегородок и кровля с невероятной быстротой заполнились решеткой из черешков. Затем всю решетку покрыли листьями, тщательно пришивая их к черешкам. Один из стариков готовил связки листьев, обрезая их зубчатым серпом, два других крепили их, стоя по обе стороны стены и просовывая туда и обратно сделанную тут же большую иглу из черешка с продетой в нее бечевкой. Кровлю настелили еще быстрее; на нее пошло два пласта циновок из пальмовых листьев, с толстой прослойкой листьев банана.

Джафар заверил меня в надежности конструкции. Он объяснил, что в дождь банановые листья, впитывая влагу, разбухнут и закупорят все щели. (Это оказалось самообманом. Дождей в тот сезон было очень мало, быть может, слишком мало, чтобы банановые листья как следует набухли, и вода неумолимо просачивалась в помещения. А потому в следующем году мы усовершенствовали местную конструкцию, положив на крыши брезент.)

Как ни увлекательно было смотреть на строительство лагеря, я не мог все время сидеть на бастионе. До прибытия основных сил отряда оставалось всего десять дней, так что нам с Юнисом хватало дел. Ежедневно я отправлялся на сменившем наш фургон «Лендровере» в Манаму за покупками. Лагерь надо было оборудовать. Требовались циновки для пола и дверных проемов, кровати, стулья, капоковые матрацы, простыни и одеяла… Полотенца, посуда, кастрюли и сковороды, керосиновая плита, фонари «молния», баки и фильтры для воды, подушки, эмалированные тазы, большой красный огнетушитель, для которого отвели место в центре площадки… Список был бесконечен.

Пока я занимался покупками, Юнис оставался в лагере наблюдать за строительством домов, рыть глубокую яму для уборной, класть из камня заднюю стену в кухне, чтобы не опасаться пожара, сколачивать два солидных стола для столовой. Юнис начинал свою трудовую жизнь как плотник и делал столы, рассчитанные на долгую службу. Наши столы, во всяком случае, пережили его.

Сдается мне, Юнис и Карстен Нибур поладили бы друг с другом. Юнис был мастер на все руки, и сердце его принадлежало Востоку. Много лет назад совсем молодым человеком он добрался, занимаясь плотничеством, до Египта и с той поры провел в арабских странах больше лет, чем в Дании. Постепенно он нашел свое призвание, работая в археологических экспедициях. Сам он не копал, но, участвуя в датских, шведских, французских, немецких и английских экспедициях, выполнял самые различные обязанности: строил лагерь,_ кашеварил, обрабатывал и упаковывал образцы, чинил снаряжение. Он одинаково бегло говорил по-арабски, по-английски, по-французски и по-немецки; наши арабские рабочие в нем души не чаяли. Это они, посчитав датское имя Фроде слишком трудным для произношения, прозвали его Юнисом. Когда он участвовал в строительстве нашего лагеря, ему уже перевалило за шестьдесят; следующие пять лет Юнис продолжал заведовать нашим хозяйством, потом покинул нас ради более неотложной археологической задачи. В 1963 г. он умер от сердечного приступа; в то время Юнис отвечал за хозяйство объединенной скандинавской экспедиции, занятой спасением нубийских объектов, которым грозило затопление из-за строительства Асуанской плотины. До сих пор мы каждый год обедаем за столами, сколоченными им в 1956 г.

И первую нахбдку сезона сделал тот же Юнис. Наши десять вольготных дней подходили к концу. Стены столовой готовы; в жилой постройке оставалось лишь доделать две перегородки; строительство кухни шло полным ходом. Юнису понадобились еще камни для задней стены, и он решил взять их из груды, которая высилась тут же за кухней. Почти сразу же ему попалось большое каменное пушечное ядро, за ним второе, за вторым третье. Вернувшись из города, я увидел, что за кухней идут подлинные раскопки. Была расчищена стена небольшой камеры, заполненной в четыре яруса каменными ядрами. Мы прикинули, что их свыше двухсот. Диаметр ядра — двадцать пять сантиметров; вес — как раз поднять одному человеку. Кухня была построена практически поверх арсенала наших португальских предшественников! Ядра и сейчас там лежат. Мы оставили их открытыми, а прибывшие через два дня главные силы отряда, осмотрев нашу находку, снова засыпали ее. После мы нередко спрашивали себя: может быть, и пушка, для которой предназначались эти ядра, лежит в земле под нашим лагерем?

Десяти дней нам только-только хватило, чтобы в основном управиться со строительством. Когда мы с Юнисом поехали на аэродром Мухаррак встречать П. В. и его пятерых спутников, еще оставались кое-какие недоделки. Но крыша над кухней и спальными комнатами была готова, продуктов и воды припасено в достатке, нанятый нами персидский повар и его арабский помощник показывали чудеса импровизации и безропотно согласились спать на кухне, пока для них достраивали хижину. Через несколько дней она была готова, над столовой настелили крышу, обнесли лагерь оградой в рост человека. Соединив постройки друг с другом, она превратила случайное на первый взгляд нагромождение хижин в аккуратный прямоугольник с большим песчаным двором посредине.

Теперь, по словам Джафара, оставалось только отметить завершение строительства. Мы спросили, как он себе это представляет. Он ответил, что, если мы согласны заплатить за барашка, бригада все остальное берет на себя. Мы выдали рабочим жалованье и добавили пятьдесят рупий. В тот же день три старика отправились в Манаму и через час привезли на грузовике большого черного козла.

Подозреваю, что последовавший затем ритуал не был бы одобрен правоверными мусульманами, и почти уверен, что корни его уходят в доисламские верования на острове. Когда старший из трех стариков, Хабиб бин Джасим, выкопал ямку посреди двора и, перерезав горло несчастному козлу, дал крови стечь в эту ямку, мы, естественно, вспомнили найденный двумя годами раньше камень перед троном Барбарского храма с углублением на верхней плоскости, от которого тянулся каменный желоб… Козла ободрали, разделали и вручили для жарки повару, однако ритуал на этом не кончился. В политую кровью ямку посадили молодую пальму, голову козла закопали у входа в лагерь, а четыре ноги — по углам. Теперь, объяснили бахрейнцы, мы надежно защищены от злых духов — джиннов, обычно обитающих в развалинах. В заключение вся компания — археологи и строители, повар, сторож и водонос — села за стол и воздала должное козлятине и пресным лепешкам с добавлением консервированных персиков и кока-колы из экспедиционных запасов.

Но этот пир состоялся почти неделю спустя после прибытия главных сил отряда. А до празднества мы успели показать новым членам экспедиции, что нами уже раскопано и что предстоит копать. Пока шло строительство барасти, у меня почти не было времени заглянуть на раскопы, хотя от лагеря до них было в прямом смысле слова рукой подать. Теперь настало время присмотреться к теллю внимательнее.

Городище под португальской крепостью П. В. обнаружил во время нашего первого сезона два года назад. Крепость числилась в ряду достопримечательностей острова, и сюда привозили всех гостей. Когда я служил в нефтяной компании, мы с Вибеке много раз бывали здесь и собирали валяющиеся кругом бело-голубые черепки относящегося к тому же XVI в., что и сама крепость, китайского фарфора Мин, тщетно надеясь склеить из них целый сосуд. Подобно всем другим посетителям, мы видели остатки построек. На сотни метров вокруг крепости были разбросаны обломки цементных полов и куски прямоугольного тесаного камня, вровень с поверхностью песка торчали верхушки стен. И подобно всем посетителям, мы думали, что все эти разрушенные строения — современники крепости, остатки города или селения, окружавших ее в ту пору, когда здесь размещался поставленный португальцами персидский гарнизон.

П. В. указал на изъяны в наших рассуждениях. Во-первых, заметил он, амбразуры и пушечные портики в угловых башнях явно были рассчитаны на то, чтобы держать под прицелом всю окружающую площадь, и могли выполнять эту роль лишь при условии, если ничто не мешало точному огню. Любые постройки по ту сторону сухого рва явились бы помехой; следовательно, никакого строительства не могло быть допущено. Во-вторых, что еще важнее, открытая площадь вокруг крепости представляла собой широкое плато, возвышавшееся над окружающей местностью на десять с лишним метров. Стоило уяснить себе это обстоятельство, как тотчас стало очевидно, что плато не естественного происхождения, речь идет о телле месопотамского типа, нагромождении построек в несколько ярусов. Сотни лет португальской оккупации и даже истекшие с той поры четыре века не могли образовать десятиметровый пласт из обломков и мусора.

П. В. сообразил все это уже во время одной из разведочных вылазок в апреле 1954 г.; и тогда же, хотя наш первый сезон был в разгаре и давала себя знать изнуряющая жара, он снял пять лучших рабочих с бар-барского раскопа и начал' копать новый объект,

Телль городища не простой орешек. Даже небольшой городок занимает изрядную площадь, а этот обещал быть отнюдь не маленьким. Почти шестнадцать гектаров — вполне сопоставимо с крупными городами Двуречья[22]. Это составляло, к примеру, две трети площади Ура халдеев, где Леонард Вулли трудился двенадцать лет и расчистил лишь малую часть. К тому же здесь в отличие от Ура не было зиккурата, который указал бы нам, где искать наиболее важные здания. Копать наобум — и результаты будут случайными; можно потратить не один год, прежде чем выйдешь на самые интересные части города. Все же где-то надо начинать, и важнее всего было определить, как далеко в прошлое уходит история объекта, а для этого заложить глубокий шурф примерно в центре городища. П. В. выбрал место около самой высокой точки холма, рядом с окружающим португальскую крепость сухим рвом, куда можно было сбрасывать выкопанную землю. Разметил квадрат с длиной стороны четыре метра и приступил к работе.

Чутье редко изменяет П. В., и на глубине менее метра он наткнулся на угол стены из больших каменных блоков. Расчистив кладку, он установил, что в середине северной боковой поверхности шурфа встречаются две мощные стены толщиной сто пять сантиметров. Дальше он продолжал копать на пятачке внутри стен, углубляясь в землю вдоль тесаных известняковых плит длиной до девяноста сантиметров; высота горизонтального ряда кладки была около тридцати сантиметров.

Каждый день, закончив работы в Барбаре и на моих курганах железного века, мы с Кристианом заезжали в крепость за П. В. Стоя на краю раскопа, смотрели вниз, в непрерывно углубляющуюся выемку. Любой рядовой археолог поостерегся бы работать в таком раскопе. Длина стороны шурфа между каменными стенами — меньше двух метров, а земляная стена с южной стороны вздымалась отвесно на пять с лишним метров и казалось вот-вот обрушится и накроет работающих внизу. Испепеляющий зной субтропического апреля создавал на дне выемки почти невыносимую температуру. Только двое выдерживали ее — П. В. и Халил бин Ибрахим. Правда, остальные рабочие считали Халила ненормальным. Этот бывший ловец жемчуга не ведал страха. В Барбаре он поразил их тем, что поймал за хвост слывущую ядовитой змею и побежал к нам показать, размахивая уловом над головой, чем изрядно напугал стоявших рядом членов бригады. Здесь, на новом раскопе, Халил один взялся проходить шурф; другие рабочие принимали от него корзины с землей, стоя на выступах каменной стены и на краю выемки. П. В. постоянно находился рядом с ним, зарисовывая каждый новый культурный слой, собирая черепки и делая записи. Пять с половиной метров уже пройдено, а каменная кладка не кончалась. Она возвышалась над дном раскопа на четыре с половиной метра, и нижние ряды превосходили предыдущие мощностью, отдельные блоки даже достигали почти двух метров в длину.

Наконец Халил и П. В. уткнулись в цементный, пол с двумя большими овальными отверстиями. Углубились в них и обнаружили как бы две ванны. Во всяком случае, такое впечатление производили эти конструкции, когда были расчищены верхние края. Длина чуть меньше метра, один конец прямой, другой округленный. Материал — толстый слой глины, снаружи и внутри обмазанный битумом. Мы уже сообразили, что это за ванны, к тому времени, когда, осторожно вынимая землю изнутри, обнаружили на дне каждой из них по скорченному скелету. Это были саркофаги, керамические гробы.

Догадки о возрасте каменных стен мы начали строить сразу же, как только наткнулись на них. Судя по саркофагам, они относились, во всяком случае, к доисламскому периоду. Погребения никак нельзя было причислить к мусульманским — они не были ориентированы в сторону Мекки, как положено хоронить правоверных. И они явно появились позже прилегающих стен и пола с отверстиями. Причем пол этот не был первоначальным: могила пронизывала два пола, так что гроб покоился на третьем.

Вот и все, что мы могли тогда сказать о нашем шурфе. Глубже в том году копать не пришлось, потому что на подъем гробов ушел весь остаток сезона.

Второй год принес нам гораздо больше данных и ни одного ясного ответа. Оглядываясь назад на десяток с лишним лет труда, сознаешь то, чего не видно на ходу: некоторые годы можно назвать промежуточными, но не пустыми, потому что и в эти годы проделана существенная работа и достигнуты значительные результаты. Тем не менее под конец такого года вы вроде бы не особенно продвинулись вперед, не приблизились к уяснению того, что означают ваши находки. Вот таким был и наш второй год. Правда, полевой сезон оказался короче. В первом году мы провели на Бахрейне пять месяцев, но не могли каждый год отсутствовать так долго. Семейная жизнь даже к археологу предъявляет кое-какие требования и дарует ему кое-какие радости, и уж никуда не денешься от того, что профессору нельзя из года в год бросать на пять зимних месяцев свой университет и студентов. В 1955 г. полевой сезон длился только три месяца. Зато, если вместо пяти месяцев мы работали три, отряд наш вместо трех человек насчитывал пять. И у нас заметно прибавилось денег. Шейх Сульман и его финансовый советник сэр Чарлз Белгрэйв удвоили взнос. Так же поступила Бахрейнская нефтяная компания. Далее, фонд Карлсберга (Карлсберг — производящая пиво фирма, которая заботится о датской культуре и финансирует развитие науки, искусства и т. д.), эффективно управляемый комитетом, объединяющим профессоров и деятелей искусства, постановил и впредь выделять средства на наши работы. Музей Пенсильванского университета прислал с чеком в кармане своего лучшего молодого археолога Роберта Дайсона, или просто Боба. Словом, мы во всех отношениях были обеспечены лучше, чем в предыдущем году. И если считать кубометры вынутого грунта, сделали больше, однако вместо ответов получили только новые вопросы.

Кристиан продолжал копать у Барбара. Центральный дворик храма был целиком расчищен, и три стоящих камня — один с объемным изображением бычьей головы, и все три со сквозными отверстиями — не оставляли сомнения в том, где происходило заклание жертвенного животного. Углубляясь в грунт под двориком, мы получили подтверждение того, о чем догадывались, прокладывая годом раньше разведочную траншею: храм трижды перестраивался, но с небольшими перерывами и одним и тем же народом. По всей глубине раскопа нам встречались одинаковые пузатые горшки из красной глины, украшенные горизонтальными ребрами. В углу дворика второго по возрасту храма мы нашли предмет, который и поныне остается одним из наших лучших экспонатов. В куче бросовых медных полос и пластин лежала великолепная бычья голова из меди. Изумительное произведение искусства — большие изогнутые рога, раздувающиеся ноздри… Но, главное, изделие это представляло тип, несомненно родственный золотым и медным бычьим головам, найденным Леонардом Вулли в царских гробницах Ура в Месопотамии. Специалисты По-разному датируют эти гробницы, но в общем сходятся на периоде 2500–2200 гг. до н. э. (кроме самого сэра Леонарда, который относит их к IV тысячелетию до н. э.). Так что наша находка позволяла более определенно судить о датировке Барбарского храма.

В Кала’ат аль-Бахрейне (Португальской крепости) П. В., которому помогал Могенс Круструп, расширил свой угрожающе узкий шурф. Обретя больший простор для работы, он по двум шурфам прошел от пола могучей каменной постройки еще на три метра вниз до скального основания. Само строение мешало здесь добиться большего. Кладку ни сдвинуть, ни подкопать, так что вся доступная для зондирования площадь ограничивалась двумя отверстиями чуть больше метра шириной. На столь малом участке только редкостное везение могло дать надежный материал для датировки, однако на сей раз удача изменила П. В. Два-три черепка расписной керамики указывали на достаточно почтенный возраст, а один кремневый нуклеус позволял предположить, что мы приблизились к неолиту, то есть к 3000 г. до н. э., или к еще более раннему времени.

Вместе с американцем Бобом я приступил к следующему этапу исследования городища. Центральный шурф показал, что этот объект заслуживает дальнейшего изучения, и мы решили поработать с края.

Копать край телля намного легче. Не надо зарываться так глубоко в грунт, и проще найти для выкопанной земли такое место, где она не будет мешать дальнейшим раскопкам, если таковые понадобятся. Более того, окраина города вообще интереснейший район: здесь вы можете найти укрепления. Правда, если город постепенно разрастался вширь, находимые по краям следы могут быть не такими старыми, как пласты в середине. Вот почему полезно начинать с предварительного зондажа в центре.

По ряду причин мы решили сперва копать на северной окраине нашего холма. Здесь его склон спускался прямо к пляжу, а наиболее древнее поселение, наверное, возникло у моря. К тому же зимние штормы вгрызлись в толщу холма и основательно поработали за нас. Нам попалось даже место, где волны недавно размыли часть превосходной каменной кладки, и было похоже, что они обнажили для нас городскую стену.

Поработав два дня, я уже не сомневался в этом. Обнаженная морем стена по форме напоминала серп, концы которого изгибались внутрь, упираясь в другую, гораздо более мощную кладку. В итоге буквально через несколько часов после того, как начался очередной полевой сезон, мы ясно увидели, что именно раскапываем: полукруглую башенку перед фортификационной стеной двухметровой толщины. Эта стена опиралась на скальное основание и хорошо сохранилась до самой поверхности холма. Естественно, высота телля по краю была намного меньше, чем в середине, где копал П. В., но и здесь стена возвышалась над пляжем на три метра. Перевалив через нее, мы с Бобом продолжили нашу траншею в южном направлении, раскапывая улицы и дома исчезнувшего города.

В ходе второго полевого сезона мы расчистили внушительную площадь верхнего яруса за стеной. Прямо от стены начиналась улица, окаймленная фундаментами каменных домов; следуя вдоль нее строго на юг, мы вскоре вышли на маленькую площадь, беспорядочно вымощенную каменными плитами. Поверхность площади наклонялась к стоку в центре. Расчищая ее, мы обратили внимание на необычную черту раскапываемого города: он был застроен абсолютно симметрично. От середины каждой из четырех сторон площади расходились по сторонам света такие же улицы, по какой мы шли первоначально. А по бокам улиц стояли совершенно одинаковые в плане строения, с единообразными дверными проемами. Очевидно, эта часть города строилась по строгому архитектурному плану.

Под конец наших работ в предыдущем году мы продвинулись от площади по улице на юг почти на столько же, на сколько от северной башенки до площади. Я уже прикидывал, что мы увидим в конце отрезка — продлится ли симметричная планировка и перед нами окажется еще одна мощеная площадь или же градостроители придумали что-то совсем другое. То, что мы увидели на самом деле, оказалось для меня полной неожиданностью.

…Итак, мы снова открываем полевой сезон на Бахрейне. Я стою на крепостном валу выше склада португальских пушечных ядер, спиной к пробуждающемуся лагерю, лицом к восходящему солнцу, и вижу, как рассеивается морской туман, окутавший за ночь прошлогоднюю траншею и отвалы. Начинается новый год экспедиционных работ.

Глава шестая РОМАНТИКА АРХЕОЛОГИИ

Третий год был богат событиями: мы выдержали осаду в португальской крепости, было пройдено семь слоев городища, и наконец-то определилось место курганов в обретающей четкие контуры доистории Бахрейна[23]. Шейх Сульман подарил нам арабские костюмы, и в этом же году мы впервые совершили вылазку в материковую Аравию. Выше уже говорилось, что именно в это время мы построили экспедиционный лагерь.

Лагерь внес разительные перемены в наш образ жизни. Прежде мы каждое утро выезжали на объекты, а вечером возвращались в город к электричеству и холодильникам, в комнаты с деревянными полами, с белеными потолками и стенами, со стеклянными окнами, коврами и мягкой мебелью. Ели европейскую пищу в ресторанах нефтяной компании — пищу, призванную напоминать выходцам из Англии и США об их родине. Теперь мы жили на макушке нашего главного археологического объекта. Полы — земляные, крытые циновками из пальмовых листьев; стены и потолки — из тех же листьев. И мы постоянно ощущали воздействие погоды. В наших маленьких комнатках лицо спящего обдувало ветерком, который без труда проникал через плетеные стены. Нас будили переливы просочившихся сквозь щели в стенах и потолке солнечных лучей. Мы умывались в тазах холодной водой из расположенного во дворе круглого бака, и большинство членов экспедиции махнуло рукой на бритье. На кухне персидский повар, получивший в помощь двоих парней из местной деревушки, быстро убедился, что эти странные новые господа вовсе не жаждут получать на завтрак яйца и бекон, предпочитая поглощать неимоверное количество кофе и горы хлеба с джемом шести различных сортов. Сидя утром за нашим длинным столом, мы слышали, как первые «кули», прибывая, здоровались друг с другом и со сторожем и разбирали сложенные у ограды лопаты и корзины. Пока барбарская бригада набивала сумки фруктами, хлебом, сыром и отбирала. чертежные доски, нивелиры, шесты, бечевку, совки, Юнис, или П. В., или я в сыром утреннем воздухе возле рва старались пробудить к жизни один из «лендроверов». Каждый день кто-нибудь из нас отвозил бригаду в Барбар и пригонял машину обратно; к этому времени у крепости работа уже разворачивалась полным ходом.

Перекличка давно произведена, и из раскопов бесконечной чередой поднимаются корзины с землей, которую высыпают в тачки и везут на отвал. Рабочие уже поют (они пели с утра до вечера), и возле каждого раскопа старейший член бригады разводит костерок, чтобы были уголья для кальяна, который вскоре начнет регулярное шествие по кругу. В лагере тишина. Юнис на другом «лендровере» уехал в город покупать продукты, шестидюймовые гвозди, карандаши и щетки. Повар печет на кухне дневную порцию свежего хлеба и кекс к чаю. Его юные помощники без особого старания подметают пол в столовой. В углу двора, под натянутым брезентом, Джасим отмывает добытые накануне черепки и раскладывает их на циновках для просушки в ярких солнечных лучах. Примерно каждые четверть часа из-за разрушенного крепостного вала появляется Хасан с двумя ведрами воды на коромысле для пополнения бака возле кухни; воду поставлял родник па краю телля.

Около десяти часов — перерыв. Мелкие торговцы из окружающих деревушек быстро поняли, что наши шестьдесят рабочих — прекрасный рынок сбыта, и прилежнее всего навещал нас булочник. Ежедневно к теллю подъезжала запряженная осликом тележка с грузом пшеничных пресных лепешек, лепешек с тмином и ярко окрашенных сладостей, и все работы прекращались на полчаса, пока наши рабочие запасались хлебом, печеньем и липкими сластями. В лагерь выпить еще чашку кофе поднимались археологи, обычно с полученными в дар от рабочих ломтями толстых сладких лепешек.

В полдень наши арабы, все — правоверные мусульмане, прерывают работу для молитвы. Наиболее ревностные опускаются на колени лицом к Мекке и вершат ритуал под водительством Сульмана бин Юсуфа, статного старца, который не славится большим рвением в работе, зато он — мулла в своей деревне. После короткой молитвы они завтракали. Мы быстро усвоили, что лучше не застревать в раскопах, а поскорее подниматься в лагерь, пока длится молитва, иначе арабы, сидящие на корточках вокруг котелков с рисом и овощами, станут приглашать нас разделить с ними трапезу. Приглашение это — чистая формальность, и правила хорошего тона предписывают отклонить его, но нашего скудного запаса арабских слов еле-еле хватает на то, чтобы облечь отказ в подходящие к случаю учтивые обороты. Тем более что трапеза, приготовленная рабочими на кострах, выглядит куда заманчивее, чем еда, расставленная поваром на столе в нашей столовой. Там свежий хлеб окружен пестрым сборищем небрежно вскрытых банок с тушенкой, сардинами, моллюсками и печеночным паштетом. Редко кто прикасается к этим консервам, и нас выручают крутые яйца и местная зелень — салат, помидоры и лук из садов наших деревенских друзей. Кстати, особенно рассиживать за столом не приходится, потому что через полчаса работа возобновляется. Мы много раз пытались убедить рабочих делать часовой перерыв на ленч, но они предпочитают побыстрее управиться с едой и вечером закончить работу на полчаса раньше. Многие из них живут довольно далеко, до дома больше часа ходьбы или езды верхом на ослике. Так что в половине пятого работа прекращается и к лагерю тянется череда тружеников с инструментами и с корзинами, в которых сложены черепки.

С уходом последних — рабочих лагерь оживает. Возвращается из Барбара Юнис со своей бригадой; в столовой за чаем с печеньем и кексом исследователи городища и исследователи храма сравнивают записи и выдвигают гипотезы по поводу расположения стены или появления стерильного слоя, защищая собственные версии от града контргипотез. Являются опоздавшие, которые, проводив рабочих, задержались на раскопах, чтобы кончить зарисовку очередного разреза. Другие покидают столовую, чтобы умыться, переодеться и поспеть на один из «лендроверов», почти каждый вечер отправляющихся в город с желающими посетить базар. Здесь, в непосредственной близи от тропиков, солнце заходит рано, и надо еще многое успеть. Кому- постирать, кому — сделать записи. Добытые вчера и вымытые сегодня черепки надлежит осмотреть, рассортировать и разложить по мешочкам. Во время прилива на пляже собираются купальщики; в отлив происходит сбор устриц на рифах вдоль кромки коралловой отмели. Надо прочесть и написать письма, а из одной комнаты доносится стук пишущей машинки: некий предприимчивый автор пишет в газету к себе па родину статью «Романтика археологии на Ближнем Востоке».

Около половины седьмого солнце уходит за горизонт, и большая часть лагеря собирается на крепостном валу полюбоваться закатом. Живя в Манаме, мы не подозревали, как великолепны бахрейнские закаты. На глазах у вас облака из белых становятся жемчужно-розовыми и золотыми, потом красными, потом багровыми, и на этом фоне выступают, точно вырезанные из черной бумаги, пальмы. По мере того как гаснут солнечные лучи и сгущается сумрак, на востоке, по ту сторону залива, начинают мигать огни Манамы и Мухаррака. А над головой постепенно загорается добрая половина Млечного Пути и месяц плывет рогами кверху; на севере Большая Медведица стоит на хвосте, На юге вышагивает по небу Орион. В лагере нам даровано все приволье небес, и мы следим с личной заинтересованностью за путями звезд и фазами луны. Ведь звезды и луна — наше, так сказать, уличное освещение, и когда скрывается луна, в португальской крепости наступает кромешный мрак…

Но вот появился Салех, он несет в столовую шипящие фонари-«молния». А через щели в плетеных стенах спален-клетушек сочится более мягкий свет керосиновых ламп. Возвращаются ездившие в город и демонстрируют приобретенные на базаре латунные кофейники и вышитые головные платки. И вот уже Абдулла созывает всех на обед, колотя латунным пестом по издающей колокольный звон латунной ступе.

Обед — главная трапеза дня. Меню восточное: рыба или баранина с рисом и свежие фрукты. Его завершают финики, приправленный кардамоном арабский кофе без сахара и длинные индийские сигары. Трапеза растягивается на час, а то и на два, ведь это единственное время дня, когда вся экспедиция в сборе, и мы налегаем больше па беседу, чем на еду. К тому же два крупнейших датских пивзавода независимо друг от друга (и, надо думать, без ведома конкурента) снабжают экспедицию своей продукцией в неограниченном количестве, а датчане великие потребители пива. Даже крепкий стол Юниса покачивается под звуки застольных песен, которых датские студенты знают великое множество. Повар и его помощники — правоверные мусульмане, не берущие в рот алкоголя, подходят послушать концерт и следят, чтобы в чашках не переводился кофе. Нет-нет, я вовсе не хочу создать впечатление о каких-то ночных оргиях в нашем лагере! День был достаточно утомительным, и часам к девяти ряды восседающих за столом быстро редеют. Самые неугомонные совершают прогулку вдоль крепостного вала, чтобы еще раз полюбоваться огнями Манамы, но большинство отправляются в свои спальни почитать немного перед сном. К десяти часам в лагере воцаряется тишина. Почти все фонари потушены, и только шелест сухих пальмовых листьев нарушает безмолвие. Ветер здесь никогда не знает покоя.


Длинная траншея, которую я начал копать годом раньше, возобновила свое движение на юг. Как вы, очевидно, помните, я, судя по всему, продвигался через укрепленный город исламских времен. Сперва мне встретилась обращенная к морю городская стена с башенкой; за ней идущая к югу улица вывела меня на мощеную площадь; от площади снова на юг шла еще одна улица. И вот теперь, чуть ли не в первый день нового полевого сезона, траншея уперлась в стену, перегораживающую эту улицу. Стена была толстая, такие толстые стены — редкость внутри города, ее скорее можно было отнести к разряду фортификационных сооружений. Перевалив через нее, мы раскопали еще одну дугообразную стену, и вскоре все стало ясно. Перед нами была полукруглая башенка у южной стороны толстой стены, в точности похожая на такую же башенку у обращенной к морю северной стороны.

Не требовалось особой проницательности, чтобы осознать, что догадка об исламском городе ошибочна. На самом деле я копал исламскую крепость, притом совсем небольшую. Северная стена тянулась вдоль берега, а южная, как мы теперь установили, располагалась в неполных шестидесяти метрах от нее. И сразу прояснилась вся картина. Стало понятным необычайно симметричное расположение улиц и домов вокруг площади. Мощеная площадь служила центром прямоугольной крепости. Тщательные измерения на грунте позволили нам наметить, где следует искать углы; и в самом деле, углубившись в землю в двух намеченных точках, мы обнаружили круглые башенки.

Как быть дальше? Можно было расчистить всю крепость и предоставить желающим возможность лицезреть довольно впечатляющий памятник прошлого. Но ведь наш поиск был направлен на другое. По раскопу в центре телля, между стен могучей постройки, где в первый год были найдены «ванны», оказавшиеся гробницами, мы знали, что телль содержит материал куда более древний, чем моя крепость, которую надежно датировали последним тысячелетием найденные в ее помещениях китайские медные монеты и орнаментированная глазурованная керамика. Машей главной целью оставалось выяснить всю историю телля, установить, кто был первым, а не последним обитателем этого места, когда эти люди жили, и что произошло потом. Надо было проникнуть дальше в толщу и в глубину телля. Я снял своих рабочих с угловых башенок и продолжил проход траншеи в южном направлении.

Это решение оказалось верным. Примерно на двадцать метров к югу от стены исламской крепости не оказалось ни одной постройки исламского периода. Вполне естественно — всякий строитель крепости должен был позаботиться о том, чтобы в пределах полета стрелы не было строений, за которыми мог бы укрыться нападающий. На этой свободной площади мы стали копать разделенные метровыми перемычками квадраты с длиной стороны пять метров. Копали вплоть до скального основания и в трех квадратах прошли полных восемь метров, не обнаружив никаких намеков на постройки, если не считать низкой стены, торчавшей из одной перемычки.

Мне доводилось слышать от серьезных археологов, что идеальный раскоп тот, в котором ничего не найдено. Я понимаю, что они подразумевают. Постройки — нередко помеха для археолога. Человек задумал возвести стену, надо начинать с фундамента для стены и, стало быть, выкопать для него канаву. Копая канаву, строитель смешивает содержимое предшествующего слоя с материалом, который оставляет он сам. И рано или поздно кто-то другой неизбежно зароется в его слой, чтобы извлечь оттуда камни для своей постройки. Стратиграфия будет снова нарушена. К тому же удалить стену — непростая задача для археолога. Когда речь идет о важном строении, вроде нашей исламской крепости, или «дворца» П. В., или Барбарского храма, вы стараетесь не покушаться на стены. Глядишь, не успели вы толком разобраться в стратиграфии, а дальше вглубь копать уже невозможно.

Вот почему мы были очень рады нашим пустым квадратам. Копали предельно осторожно, следя за малейшими изменениями окраски или консистенции грунта, переводя рабочих из одного квадрата в другой, как только нам требовалось время, чтобы почище выскрести совками тот или иной слой и удостовериться, что мы не заблуждаемся. Как того требуют правила, стенки раскопов были строго вертикальными и тщательно зачищенными, мы. зарисовывали разрезы и помечали слои ярлыками на воткнутых в землю шестидюймовых гвоздях. И мы изучали керамику.

В тот год я работал вместе с Тото. Тото Коопман — голландка, первая женщина в нашей экспедиции. Она только что окончила в Лондоне учебное заведение, которое готовит археологов высокого класса, и к тому же была беспощадным эксплуататором. Каждый день ровно в три часа Тото оставляла на меня свой раскоп и поднималась в лагерь. Когда же я в конце трудового дня приходил туда, все добытые накануне черепки были разложены на длинном столе под открытым небом. Каждый слой — особо, и в рамках его отдельно сгруппированы обломки венчиков, днищ, черепки с орнаментом. От меня требовалось до захода солнца составить тщательное описание (до двух страниц убористого текста) керамики каждого слоя.

Поскольку я хочу рассказывать не только, как были достигнуты наши результаты, но и в чем они выражались, придется здесь разъяснить кое-какие детали. Я уже подчеркивал, что керамика служит археологу ориентиром. Вообще говоря, число комбинаций и видоизменений не ограничено, но на самом деле гончары в каждый конкретный период в одной конкретной мастерской в день изготовляют не более полутора десятков разнотипных сосудов, да и то последние нередко обладают сходными признаками, поскольку сделаны из одной и той же глины, на одном и том же круге, обожжены в одной печи. Вероятность того, что гончар одного периода слепит сосуд, который можно спутать с изделием гончара другого периода, настолько мала, что ею можно пренебречь. Сходные горшки идентичны и в датировке, более того, они принадлежат одной «культуре». Другими словами, у людей, пользовавшихся одинаковой посудой, было общее культурное наследие, были общие традиции, и мы вправе предположить некое этническое и политическое единство, принадлежность этих людей к одной «нации», к одной «стране».

Анализируя керамику, мы стремились выявить «культуры» в их стратиграфической последовательности, определить спектр посуды, изготовленной гончарами каждого слоя. Стремились установить, происходило ли постепенное видоизменение керамики из слоя в слой, плавный переход от одного стиля, одной техники к другой, или же последовательность нарушалась, один набор посуды внезапно сменялся другим, совершенно отличным. Такие скачки, найди мы их, отражали бы существенные нарушения исторической последовательности, обозначая либо хронологический разрыв, период, когда данное место оставалось необитаемым достаточно долго, чтобы керамика могла совершенно измениться, либо внезапную смену одной популяции, со своей керамической традицией, другим населением, с другой посудой. А такую смену скорее всего следовало толковать как признак иноземного завоевания.



Это о наших целях. Столь же ясно обстояло дело и с методикой. Для каждого слоя керамики мы определяли характерные черты. На большом разграфленном листе бумаги над вертикальными столбцами вписали основные характеристики изделий верхнего слоя. Поперек листа провели горизонтальные линии по числу выявленных слоев. Крестики в строке, отвечающей слою 1, обозначали присутствие в этом слое установленных характеристик. Точно так же изучали мы слой 2 и опять ставили крестики. По мере обнаружения новых разновидностей керамики появлялись и новые столбцы с надлежащей рубрикой. Поскольку мы с Тото обрабатывали каждый свой квадрат и анализировали их раздельно, одновременно заполнялись две таблицы, но на одном листе, причем оперировали мы одними и теми же характеристиками. В ходе работы добавлялись не только столбцы с новыми обозначениями, но и строки с перечнем слоев. И когда мы, дойдя до скального основания, завершили анализ предматерикового слоя, крестики в столбцах позволили нам сделать совершенно определенный вывод. Последовательность культур нарушали два явственных разрыва; добытый нами материал неопровержимо свидетельствовал о трех различных этапах обитания к югу от маленькой крепости у моря.

Горизонт, соответствующий этапу 1 (шесть верхних слоев раскопа Тото и пять верхних слоев моего раскопа), отличался великим разнообразием керамики, которую легче иллюстрировать, чем описывать словами. Тут были [1] «суповые тарелки» — посуда с широким венчиком, глазурованная (под глазурью затейливый, в основном черный орнамент, подчиненный радиальной симметрии). Во многих случаях глазурь сохранилась плохо, местами и вовсе стерлась, отчего сильно пострадали краски орнамента. Когда черепки подсыхали на солнце, цвета блекли, так что видно было лишь серо-черные разводы на тусклом белом фоне. Но иногда на осколках, положенных для осторожного промывания в воду, оживали первоначальные синие, зеленые и желтые краски.



Кроме «суповых тарелок» и встречавшихся изредка глубоких мисок из того же материала в этом горизонте был еще только один род глазурованной посуды; зато он выделялся характерным видом, и мы скоро научились узнавать его с первого взгляда. Это был тонкий серый фарфор с оливково-зеленой глазурью, нисколько не пострадавший от лежания в земле. Он выглядел так современно, что, когда двумя годами раньше мы подобрали первые осколки на поверхности холма, даже не верилось, что этой посуде от восьмисот до тысячи лет. Тем не менее это было так, ведь речь шла о китайском фарфоре, известном под названием селадон [2], а он, согласно древним арабским и китайским авторам, впервые был введен в арабский мир во времена династии Сун (900—1150).

Далее следует сосуд, который мы называли «кофейником», как только собрали достаточно черепков для его реконструкции [3]; он представлял собой нечто вроде вазы с широким туловом и двумя ручками, причем одна была полой и служила носиком. Из неглазурованной посуды только эта разновидность была раскрашена; узор всегда один и тот же: темно-красные линии и «лесенки» на бело-розовом фоне.



Восемь основных типов керамики, входящих в культуру города VI, Кала’ат аль-Бахрейн (вероятно, X II в. н. э.). Цифры относятся к описаниям в тексте; они же проставлены в столбцах аналитических таблиц


Инвентарь первого горизонта включал еще четыре сосуда: маленькую вазу с четырьмя крохотными ручками и очень узким основанием [4]; вазу повыше с тремя высокими ручками, составленными из двух, а то и трех брусочков [5]; пузатый горшок, в верхней части его тулова — гравированный узор: три волнистых черты между двумя рядами тройных и горизонтальных линий [6]; наконец, почти метровой высоты, но не такой уж широкий кувшин для хранения припасов, с загнутым внутрь венчиком [7].

Таким образом, первые шесть слоев характеризовались семью видами посуды; при этом «кофейник» и кувшин с загнутым внутрь венчиком были позднего происхождения и встретились нам лишь в двух верхних слоях. Конечно, нам попадались и другие черепки, но в этих случаях о форме сосуда, как правило, приходилось только гадать. Таковы черепки тонкостенной желтой посуды с тисненым узором, явно изготовленной в форме, а также черепки с нарезкой в виде треугольников под зеленой глазурью — позднее мы занесли эту посуду в разряд глубоких «мисок для пудинга» [8].

Не стану делать вид, будто этот инвентарь был для нас неожиданным. Такую же керамику я добывал из раскопов уже полтора сезона. Подобная посуда была разбросана повсюду на улицах и в помещениях моей исламской крепости, так что не оставалось никакого сомнения, что люди, строители крепости у моря, жившие в ней, готовили пищу в этих горшках и ели с этих тарелок. А значит, если мы сможем датировать крепость, получим дату и для посуды. Или наоборот.

Ниже достигнутых нами к тому времени слоев (5 в моем раскопе, 6 — у Тото) пошла совсем другая керамика, и на последующих двух метрах, где я выделил девять слоев, a Тото десять, мы обнаружили совершенно иной, но внутренне вполне согласующийся набор посуды. Носителей нашей новой «культуры» так и хотелось назвать «народом кукурузных хлопьев»; в их посуде явно преобладали мелкие миски нескольких разновидностей. Одни миски — с голубовато-серой потрескавшейся глазурью, судя по всему, гораздо менее подверженной воздействию среды, чем глазурь первого горизонта. Другие — раскрашенные изнутри и сантиметра на четыре снаружи вдоль верхнего края; цвет либо темно-красный на соломенно-желтом фоне материала, либо черный на сером фоне. Эти крашеные миски, как правило, были частично заполированы. Полировка производится каким-нибудь мягким предметом по высохшей, но еще не обожженной глине, и качество ее может быть очень высоким. В данном случае полировка покрывала не всю поверхность сосудов, а расходившиеся от центра радиальные полосы.

Встречались и простейшие миски, без глазури, краски и полировки. Размеры самые различные — от пяти до двенадцати сантиметров в высоту и от двенадцати до двадцати двух сантиметров в поперечнике. Общая черта всех этих мисок — основание либо плоское, либо на трех коротеньких ножках, тогда как у всех сосудов горизонта 1 основание было кольцевое. Венчики довольно простые, подчас слегка загибающиеся внутрь; иногда с одной-двумя бороздами ниже края. Образцы этой посуды я привожу здесь [9—13].

Однако люди горизонта 2 питались не только кукурузными хлопьями. Мы нашли осколки пузатых глазурованных кувшинов с узкой горловиной и двумя маленькими круглыми ручками в месте соединения горловины с туловом [14]. Попадались и шероховатые черепки широкогорлых сосудов. Тогда по разрозненным фрагментам мы не могли восстановить их форму, но венчики явно отличались от всех известных нам по горизонту 2. Мы выделили две основные разновидности: по нашей номенклатуре— «крученый» венчик [15] и «расширяющийся продолговатый» венчик [16].

Таков был инвентарь горизонта 2. В целом эту керамику от посуды горизонта 1 отличала легкость и элегантность. Зато почти отсутствовала орнаментация — никаких расписных узоров, никакой лепки, почти никакой резьбы. Фактически единственным врезанным узором был «пилообразный» зигзаг — как мы скоро убедились, типичный для этого горизонта.

По мере того как на основе объективных признаков (тип керамики, форма венчика, характер орнаментов) шел процесс определения и описания горизонта 2, наше научное беспристрастие подвергалось серьезному испытанию. Нам не терпелось выяснить, куда и в какие времена мы зарылись. И вот посредине горизонта 2, а именно в моем слое 9, нам встретились два черепка, позволившие дать ответ на этот вопрос. От основной массы черепков они отличались так же сильно, как китайский селадон от обычного материала горизонта 1. Красную глину покрывал черный, как смоль, лак, и подвергшаяся обжигу посуда казалась полированной. На один из черепков был нанесен такой узор, словно перед обжигом по поверхности сосуда прокатили зубчатый цилиндр. Хотя я был достаточно уверен в определении этой находки, все же обратился за подтверждением к Кристиану — он специалист по археологии античности, и для него высшее блаженство состоит в том, чтобы измерять параметры эллинских храмов (несколько лет спустя мы нашли для него идеальный раскоп). Кристиан бросил взгляд на черепки и вернул их мне. Аттическая керамика, гласил его вердикт. Черно-красная, III или IV в. до н. э. Скорее всего конец четвертого.



Основные типы керамики, входящие в культуру города V (VI–II вв. до н. э.)


В принципе редко случается, чтобы анализ керамики давал такую точную дату. Вообще-то, после того как вы распределили свои находки по ящикам соответственно «культурам», рано или поздно в каком-нибудь из ящиков обычно попадается что нибудь позволяющее примерно датировать его содержимое, однако анализ керамики представляет ценность и без такого дополнения. Ибо в худшем случае он дает вам относительную хронологию[24], вы знаете хотя бы, что такая-то культура моложе залегающей ниже и старше представленной выше, даже если абсолютный возраст этих культур остается неизвестным.

И все же куда как приятно получить абсолютную дату, тем более такую точную. Кстати, и сама дата делала этот случай на редкость волнующим. Только Кристиан произнес «конец IV в. до н. э.», как тут же кто-то сказал: «Александр Великий…».

Мы еще встретимся с Александром Великим и подробно остановимся на его отношениях с Персидским заливом. Здесь достаточно напомнить, что биограф Александра— Арриан, располагавший подлинными судовыми журналами его флотоводца, сообщает: достигнув Индии, Александр построил флот на реке Инд, и зимой 326–325 гг. до н. э. его корабли проследовали вдоль берегов Ирана обратно в Вавилонию[25]. В последующие три года греческие капитаны предприняли три исследовательские экспедиции вдоль аравийских берегов залива и доходили по крайней мере до Бахрейна. Эти экспедиции служили подготовкой к походу в Аравию, который не состоялся из-за кончины Александра в 323 г. до н. э.

Надо ли говорить, что наши черепки тотчас получили наименование «чайный сервиз Александра», хотя на самом деле мы не собирались утверждать, что их доставил на остров кто-либо из участников упомянутых выше экспедиций. Персидский залив вполне мог быть местом оживленной торговли в годы после похода Александра (вероятно, и до него тоже), так что наличие аттической керамики не обязательно означало присутствие самих эллинов.

Как бы то ни было, мы получили дату для горизонта 2. И подтвердилось положение, что резкая смена типов керамики указывает на хронологический разрыв в истории объекта. Китайский селадон из горизонта 1 никак не мог быть старше 900 г. н. э.: аттическая посуда из горизонта 2 появилась не позже 200 г. до н. э. Значит, между этими двумя фазами городище свыше тысячи лет было необитаемым.

Ниже слоя 13 в моем раскопе и ниже слоя 16 в раскопе Тото керамика горизонта 2 исчезала; отсюда до скального основания нами был выявлен новый горизонт, который я расчленил на пять, а Тото — на четыре слоя. Возможно, выражение «новый горизонт» не совсем уместно здесь: в отличие от горизонтов 1 и 2, где характерные черты, что называется, бросались в глаза, очень уж трудно оказалось выделить десяток-полтора четких характеристик. Говорить о новом горизонте можно было лишь в том смысле, что кончился предыдущий. Все характерные признаки горизонта 2, кроме крученого венчика и расширяющегося продолговатого венчика, исчезли, и тонкой изящной посуды как не бывало. Взамен нам явился довольно неопределенный набор. Пожалуй, преобладали черепки из зеленоватой глины, далее следовали ярко-красные черепки с кремовым ангобом, а также невзрачные осколки соломенного цвета и потемнее — цвета ирисок или карамелек. Наконец, встречались черепки «барбарской» посуды.

Именно «барбарские» черепки нам и были нужны. Барбарский храм, который Андерс (Харалд Андерсен), Кристиан и Педер Мортенсен и теперь продолжали раскапывать, представлял совершенно определенную культуру, притом датируемую примерно 2300 г. до н. э. по найденной в прошлом году бычьей голове и по «шумерскому» богомольцу из находок первого года. Керамика там отличалась единообразием и легко опознавалась: большие яйцевидные сосуды величиной с тыкву, сделанные из красной глины и украшенные горизонтальными валиками с просветом чуть побольше сантиметра. Напомню, что мы выявили две разновидности этих горшков — у первого было попросту круглое отверстие вверху, на широком конце «яйца», обрамленное утолщенным венчиком [17], у второго широкий конец был оформлен в виде короткого горла с выгнутым наружу треугольным венчиком [18]. Эти сосуды «барбарской» культуры были всем нам известны, и мы могли определить их с завязанными глазами. Не вызывало сомнений, что знакомые черепки в нижних слоях наших с Тото раскопов представляют «барбарскую» культуру. Но их было слишком мало, полтора-два десятка на пять-шесть сотен общего числа черепков в слое.



Два основных типа керамики города II, а также Барбарского храма и селения на Файлаке. Кроме того, тип 18 часто представлен в курганах Бахрейна (датируется примерно 2000 г. до н. э.)


Это вполне отвечало нормальной пропорции посторонних черепков из лежащего ниже напластования, которых естественно ожидать в исследуемом культурном слое. Такие примеси есть всегда: люди роют яму для столба или для горшка с запасами, выкорчевывают дерево или удаляют камень, собака зарывает кость — во всех этих случаях к формирующемуся слою примешиваются черепки предшествующего. (Отсюда эмпирическое правило археолога: «возраст слоя равен возрасту позднейшего найденного в нем предмета».) Однако здесь не оказалось предшествующего слоя, который мог быть источником «барбарских» черепков. Мы дошли до мелкого белого песка бывшей береговой полосы, а под песком— увы! — залегало скальное основание.

Ответ напрашивался сам собой, хотя нам понадобилась целая неделя, чтобы до него додуматься. Предматериковый песок не был накопившимся «слоем обитания», он находился здесь задолго до того, как на Бахрейн ступила нога человека. Горизонт 2 являл собой типичную серию «слоев обитания», пусть даже тогдашние жилища были не капитальнее наших пальмовых хижин, а вот горизонт 3 содержал всего лишь мусор, собиравшийся на береговой полосе за чертой древних городов, мусор, который на протяжении многих периодов втаптывали в песок люди, ходившие между городом и морем. Чтобы найти нашу «барбарскую» культуру, следовало копать не вглубь, а дальше от воды.

Полевой сезон подходил к концу. Через две недели нам предстоял отъезд на родину. Я решил сделать скачок на двадцать пять метров и заложить новый шурф.

Глава седьмая КАТАР

Перед тем как я приступил к новому зондированию, мы с П. В. взяли небольшой отпуск, который назвали разведкой. Вот как это было.

В ясные ночи с бастионов нашей португальской крепости на востоке можно было рассмотреть красное зарево над горизонтом. Источником зарева были газовые факелы на нефтяном месторождении Духан в Катаре. Двумя годами раньше шейх Сульман возил нас к дозорной башне на высокой скале у юго-восточного берега Бахрейна, построенной, чтобы следить за берегами Катара и предупреждать о приближении вражеских судов. Мы сами видели с башни катарский берег — желтую полоску за бирюзовой гладью пролива.



Эта карта Катара сообщает о наших находках больше, чем рассказано в книге. Четыре условных знака обозначают главные объекты (есть еще 63 менее важных) четырех идентифицированных культур каменного века. Культура А — древнейшая, примерно нижний палеолит; для Б характерны наконечники стрел без зубцов; для В — скребки; для Г, чей возраст исчисляется всего 6000–7000 годами, — наконечники с зубцами и шипом


Княжество Катар — ближайший сосед Бахрейна[26]. Занимаемый им полуостров длиной свыше полутораста и шириной около восьмидесяти километров выступает на север от берегов Аравии, окаймляя вместе с ней глубокий треугольный залив, у входа в который расположены Бахрейнские острова. Я хорошо знал эту страну, так как часто посещал ее в те времена, когда служил на Бахрейне, в нефтяной компании и отвечал за снабжение буровиков «Катар петролеум» всеми предметами первой необходимости (и очень немногими предметами роскоши). Присутствовал я и при том, как катарский шейх Абдулла открыл вентиль нефтепровода, по которому сырая нефть устремилась через весь полуостров к первому танкеру у нефтепирса в Умм-Саиде. Участвовал в последовавшем затем празднестве, когда шейх в исполинском шатре потчевал четыре сотни гостей полусотней жареных барашков, разложенных на горах риса. Теперь Абдулла удалился на покой, и в Катаре правил его сын, Его Величесто шейх Али бин Абдулла ат-Тани. С разрешения последнего мы с П. В. провели в Катаре три дня.

Инициатива принадлежала не нам. Слухи о наших работах разошлись по всем берегам Персидского залива. Арабы — великие путешественники и несравненные рассказчики. Появление европейца на Востоке вообще не остается незамеченным, а посудачить при дворе шейха любят ничуть не меньше, чем на наших вечеринках. Конечно же, во всех арабских государствах по берегам залива стало известно, что Бахрейн обзаводится Прошлым. И проживающие там европейские любители древностей, не говоря уже об арабах, интересующихся своими предками (а какой араб равнодушен к своим предкам?), призадумались.

Инициатива исходила от шефа катарской полиции. Я познакомился с Роном Кокриным, когда этот высокий рыжеволосый шотландец еще занимал должность полицейского инспектора в Бахрейне: встречался с ним и после того как он перебрался в Катар, — арабское одеяние, роскошная рыжая борода, весь словно хищная птица: бедуин из бедуинов… И вот теперь Рон прислал нам приглашение, обещая транспорт и проводников в любую точку полуострова, какую мы захотим обследовать. Компания «Катар петролеум» вызвалась перевезти нас через залив па своем катере и обеспечить жильем.

Неспешное плавание на катере длилось пять часов. Хотя от Бахрейна до Катара всего каких-нибудь полсотни километров, судоходный фарватер на мелководье весьма извилист, и мы не раз натыкались на мели. Уже пополудни катер свернул в бухту Зекрит и мы увидели на пристани присланные за нами длинный черный лимузин и двухтонный грузовик. Лично нам предстояло важно следовать на лимузине: грузовик предназначался для полицейских в защитной форме, а также для бензина, воды и шин. Везли еще и лебедку — на случай, если мы забуксуем, ибо Катар — самая настоящая пустыня с великим разнообразием каверз, на которые так щедры эти песчаные моря.

В последующие дни мы познакомились почти со всеми этими каверзами. Переночевав в лагере буровиков в Духане, мы покатили на север среди причудливо эрозированных меловых и известняковых скал, потом по сменившей их усыпанной гравием волнистой равнине, на возвышенных грядах которой мы почти сразу увидели столь характерные бугры курганов. Ни числом, ни размерами они не походили на бахрейнские. Это были лишь уплощенные пирамидки из выветренного камня, но несомненно доисламской поры, поскольку догматы ислама не допускают захоронений такого рода.

На протяжении многих километров только пирамидки и нарушали однообразие ландшафта, являвшего собой бесконечное чередование мелких лощин и невысоких гряд, покрытых серыми голышами и скальными обломками. Это была подлинная пустыня, заметно отличающаяся от песчаных зон Бахрейна, где почти всегда видно вдали либо море, либо центральные возвышенности. И все же постепенно мы усвоили, что пустыня отнюдь не безлика. Между камнями приютились растения, мелькали крохотные цветки, сновали ящерицы, и, конечно, П. В. первым приметил уползавшую в сторону змею. Рывком остановив машину, наш водитель выскочил и вместе с полицейским капралом принялся выкапывать какое-то луковичное растение. Пока, они искали другие экземпляры, мы с П. В. воспользовались случаем размяться и поискать изделия из кремня, однако ничего не нашли. Поехали дальше. За очередным барханом открылась глубокая ложбина. Посреди нее, где, очевидно, скапливалась скудная влага зимних дождей, зеленел кустарник, и почему-то сочетание песка и трав вызвало в моей памяти отчетливую картину поросших утесником холмов Дартмура. Возможно, этому способствовало зрелище пасущихся среди кустарника овец; но стоявшие на склоне под нами два низких шатра в коричневую и белую горизонтальную полоску не имели ничего общего с возвышенностями Девона. По команде капрала наш водитель свернул к шатрам и остановил машину.

При нашем появлении одетые в черное женщины поспешно скрылись, и перед шатрами осталась стайка одетых в длинные коричневые юбочки кудрявых черноволосых детишек, которые уставились на нас серьезными глазами. Навстречу нам из шатров вышли двое жилистых смуглых мужчин с короткими бородками, в серо-бурых рубахах и головных платках в красную клетку. Они приветствовали капрала жаркими поцелуями в лоб и нос, потом пожали руки нам, нашему водителю и всему эскорту. Объяснив, что эти люди — из его племени ва’им, капрал предложил нам сесть у входа в больший шатер. Мужчина помоложе вынес из шатра объемистую деревянную миску с кислым верблюжьим молоком и корзину фиников. По примеру своих спутников мы зачерпывали финиками густое кислое молоко, и получилось на диво вкусное сочетание.

Тем временем мужчина постарше подбросил в костер сухого верблюжьего навоза, раздул пламя, поставил закопченный кофейник и Насыпал в мелкий черпак с длинной ручкой зеленых кофейных зерен. Опытной рукой он в несколько минут поджарил зерна над костром, переворачивая их железной лопаточкой, затем высыпал в латунную ступку. Колокольный звон пестика, дробящего кофейные зерна, разносится в пустыне на много километров, приглашая путников воспользоваться гостеприимством местных жителей. Напоследок в ступку легло несколько ягод кардамона и немного гвоздики; еще три-четыре удара пестом — и вся смесь отправилась в кипящую воду.

В гостях у шейхов и торговцев нам с П. В. не раз доводилось пить черный кофе с пряностями и без сахара, но, как он готовится, мы увидели впервые. Прикладываясь к чашечкам без ручек и обоняя смешанный запах жареного кофе и едкого дыма, шедшего от тлеющего костра, в окружении пасущихся перед шатром черных коз, мы рассказали нашим хозяевам, что побудило нас отправиться в странствие по катарской пустыне. Объяснили, что ищем кремень, жилища и захоронения людей Поры Невежества, когда пророк еще не проповедовал ислам. Наши слушатели кивали: как и все арабы, они слышали про археологов. И поведали нам о расположенных севернее могильниках; там же, по их словам, находилась старинная крепость. Очень старинная? Да-да, очень старинная, она построена еще во времена турок. Мы поблагодарили за информацию, зная, что «во времена турок» означает перед первой мировой войной.

Примерно через полчаса мы в самом деле миновали крепость — груду обветренных развалин, которым не было и ста лет. Несколько дальше нас ожидало более современное укрепление — беленое каменное здание под развевающимся темно-бордовым катарским флагом. Это был полицейский пост. Наш визит внес приятное разнообразие в монотонную службу заброшенного в глушь маленького гарнизона. У наших сопровождающих оказалось здесь много друзей, и в ожидании кофе нам немедленно подали кружки горячего сладкого чая.

Полицейский пост занимал выгодную позицию на гряде, господствующей над побережьем, и ниже него, у моря, простирался заброшенный город Зубара.

Не без опаски думали мы о посещении Зубары: мотивы нашего посещения могли быть неверно истолкованы как бахрейнским шейхом Сульманом, так и катарским шейхом Али. Дело в том, что Зубара — родина предков бахрейнских шейхов, в середине XVIII в. в этом городе обосновался род Аль-Халифа, перекочевав на юг из соседнего Кувейта. Около двадцати лет род Аль-Халифа управлял Зубарой, затем, отвоевав у персов Бахрейн, перебрался туда, однако сохранил свои права на город в катарском приморье. В последовавшие затем полтора-ста с лишним лет Зубара был причиной раздоров между шейхами Катара и Бахрейна. Ат-Тани утверждали, что географически город составляет часть Катара; Аль-Халифа возражали, что исторически он подвластен Бахрейну. Люди еще помнили последнее вооруженное столкновение между двумя эмиратами; именно тогда, опасаясь репрессий и лишенные возможности заниматься рыбной ловлей и торговлей из-за постоянных войн, последние обитатели Зубары ушли на Бахрейн. И город на северо-западе полуострова, бывший торговый соперник Басры, опустел. Задача полицейского поста — вовремя дать знать властям, если шейх Бахрейна задумает вновь предъявить свои права.

Нам очень хотелось осмотреть Зубару. Рискуя, что нас посчитают бахрейнскими шпионами, мы должны были проверить: может быть, Зубара — древний город? Во всяком случае, он старше Дохи — столицы Катара и единственного сколько-нибудь крупного города во всей стране.

Жуткое чувство владело нами, пока мы бродили среди разрушенных стен некогда оживленного города. Ступни тонули в почти совсем засыпавшем улицы и помещения желто-сером песке. Во всей Зубаре не уцелело ни одной крыши, лишь мечеть сохранила кровлю. Множество куполов прочно опиралось на частокол колонн, подтверждая то, чему нас, археологов, давно научили римский Пантеон, Святая София в Константинополе, да и ктесифонская арка под Багдадом. Купол долговечен, он не зависит от стропил и даже защищает поддерживающие его стены. Здание, увенчанное куполом, подобно пирамиде, отличается большой прочностью, и только рукам человека дано его разрушить.

В тени мечети — единственной тени по всей Зубаре — мы съели прихваченный с собой завтрак. А затем принялись собирать черепки, хотя уже поняли, что Зубара — не древний город. Ничего похожего на телль, если не считать песка, накопившегося за последние десятилетия. Когда-нибудь он целиком поглотит разваливающиеся постройки, образуется плоский холм, и, возможно, будущие жители Катара изберут его для постройки нового города. А увиденные нами здания опирались на голое скальное основание и песок береговой полосы; до Зубары, оплота династии Аль-Халифа, здесь городов не было. Черепки подтверждали это, хотя редкие осколки китайской посуды позволяли предположить, что город мог зародиться в XVII в., за сто лет до прибытия Аль-Халифа из Кувейта.

Подозреваю, что когда мы продолжили путешествие, наши спутники облегченно вздохнули. Дальше путь лежал внутрь полуострова, через «становой хребет» Катара — покрытую гравием и голышами возвышенную равнину с невысокими грядами и неглубокими лощинами, которые полицейские машины преодолевали на полном ходу, разбрасывая вокруг мелкие камни.

Через час гряды стали понижаться, и вскоре мы могли различить сверху «восточное» море: в известном смысле полуостров Катар делит Персидский залив на западный и восточный бассейны. Здесь лощины между гравийными грядами были заняты сабхами — плоскими солончаками, которые серьезно осложняют путешествия в прибрежных районах Персидского залива. Некоторые сабхи твердые, плотные, и лучшего грунта для автомобильных колес не придумаешь, однако другие, с виду такие же, скрывают под тонкой коркой коварную топь. Придерживаясь старой колеи, мы пересекли самые большие солончаки, затем перевалили последнюю гряду и спустились к селению Хор.

Хор — по-арабски «фиорд». В Хоре и впрямь есть что-то скандинавское, неизменно привлекавшее туда членов нашей датской экспедиций в годы, Последовавшие за первым визитом. Белые домики выстроились вдоль кромки темных скальных плит, круто спадающих к воде. На берегу узкой бухты лежат лодки; поодаль качается на якоре одинокая доу. Воздух насыщен острым запахом соли и высыхающих водорослей.

На обращенной внутрь полуострова окраине Хора, среди лишенных кровли заброшенных построек разместился полицейский пост. В прошлом здешнее селение было больше. В те дни, когда главным источником дохода в Персидском заливе был промысел жемчуга, Хор представлял собой процветающий и растущий город, с собственной флотилией промысловых суденышек. Теперь молодежь больше тянет на нефтяные промыслы и в столицу, и пустыня постепенно наступает на селение.

Пока мы в здании поста пили чай и кофе с печеньем, командующий заставой сержант доложил о нашем прибытии по радио на пост у Зубары. И разумеется, когда мы двинулись дальше, он сообщил об этом в Доху. В последующие годы сеть полицейских радиостанций в Катаре уберегла нас от многих тревог и даже расходов. Первоначально созданная Роном для оповещения о набегах бедуинов, она больше оправдала себя как звено постоянной спасательной службы. Арабы все чаще выезжают в пустыню на автомашинах; уповая на милосердие Аллаха, они углубляются в безводные дебри на дряхлом грузовике или потрепанном лимузине, не подумав о том, чтобы запастись аптечкой и достаточным количеством бензина. Но куда бы ни направился любитель путешествий, полицейская радиосеть следит за ним. Приступая годом позже к серьезной разведке в Катаре, мы сочли необходимой предосторожностью работать с двумя машинами. И быстро убедились, что одной достаточно. Где бы мы ни остановились (а останавливались мы часто, чтобы обследовать какой-нибудь участок пешком), через два-три часа из-за горизонта выглядывал капот полицейского грузовика, высланного проверить, почему мы запаздываем. Поломка или неисправность, которая при других обстоятельствах повлекла бы за собой в лучшем случае многочасовой пеший переход по безводной пустыне, а в худшем — смерть от жажды, здесь грозила лишь минимальными неудобствами. Тем более что большинство полицейских набирали среди тех самых бедуинов, для защиты от которых первоначально была организована полиция, а они знают пустыню, как свои пять пальцев, и, наверное, без труда отличают след каждой машины, посещающей вверенный им район патрулирования.

Через солончаки восточного приморья мы подъехали к Дохе уже под вечер. Город заметно изменился за шесть лет, что я здесь не был. В тот раз нам пришлось оставить машины за городом, потому что улочки были слишком узки: только-только проехать ослиной тележке. Теперь у новой мечети возле строившегося в центре города дворца встречались широкие мощеные магистрали; полным ходом развернулось строительство кольцевой дороги с разметкой на две полосы.

Нас провезли через весь город к новому полицейскому управлению. Мощная стена с бойницами окружала огромный плац. Мы убедились, что по катарским понятиям важнее при распределении доходов от нефтяных богатств страны; на первом месте стояло строительство мечетей и укрепление обороны. Далее шла больница — самая большая и современная во всей области Персидского залива, и только затем следовал новый дворец правителя.

Рон встретил нас в дверях своего штаба. Без бороды его орлиный профиль особенно выразительно сочетался с арабским головным убором и защитной формой с темно-бордовыми галунами. Ведя нас через плац к своим новым игрушкам — бронетранспортерам на гусеничном ходу, он горячо обсуждал возможность организовать в будущем году серьезную археологическую экспедицию. Роль командующего катарской полицией ему явно нравилась. Я помнил Рона старшим полицейским офицером на Бахрейне, когда он сидел за столом, положив рядом форменную фуражку, и решал проблемы уличного движения. Здесь он фактически командовал армией, и бронированные машины лишний раз подтверждали, что Катар — часть материковой Аравии и у полиции совсем другие задачи, чем на Бахрейне. Здесь надо было думать не о том, чтобы ловить воришек и держать в узде политических экстремистов. В Катаре во главе угла стояла вековая проблема соотношения сил между оседлым населением и кочевниками. Катарская пустыня, вплотную подступающая к приморским селениям, составляет часть — всего только часть — пастбищ могущественных бедуинских племен на’им, манасир и особенно мурра, чья сфера обитания простирается далеко в глубь Саудовской Аравии, до самого оазиса Джабрин в 320 км от побережья. Эти кочевники всегда лишь номинально признавали власть шейхов в приморских городах, да и то в той мере, в какой шейхи Катара могли эффективно ограждать пастбища от вторжения других кочевых племен. Такая служба была по душе Рону.

На другой день мы по шоссе нефтяной компании вернулись через весь полуостров в Духан. Ночь перед тем провели в Умм-Саиде, городе нефтяников у грузовой пристани на восточном побережье, к югу от Дохи; дорога оттуда протянулась вдоль нефтепровода, проложенного через весь Катар от промыслов на западном берегу. Пустынное черное шоссе пересекает гладкую каменистую равнину, но слева от нас, вдоль южного горизонта, чередой холмов выстроились барханы. Здесь, на юго-востоке Катара, блуждающие незаметно для глаза пески Аравии предприняли попытку вторгнуться на полуостров. В этом районе высоченные серповидные гряды стоят порознь, разделенные широкими пространствами каменистой равнины, а дальше на юг, в районе безлюдного угла Аравии — Руб-аль-Хали, они соединяются, наползая друг на друга волнами. Но даже и тут, на расстоянии, они производят грозное впечатление. Так и кажется, что невообразимо медленное наступление сейчас сменится стремительной атакой, и потоки песка подомнут под себя и каменистую пустыню, и шоссе, и все сооружения человеческих рук.

Твердое покрытие шоссе позволяло проскочить через полуостров за два часа, но у нас был в запасе целый день, и хотелось многое посмотреть. На полпути мы свернули по песчаной колее к югу, в, сторону Караны — охотничьего угодья шейха Али. Карана — один из самых приятных уголков Катара. Низкие песчаные холмы и широкие ложбины здесь поросли скудной травой, настолько редкой, что вблизи почти и не различишь травинку на фоне коричневого песка. Но издали холмы и ложбины зеленые, а в низинах к тому же растут кустарники и акация.

Под сенью самой большой рощи расположился белый охотничий домик шейха Али: две комнаты и широкая веранда. Дворецкий сообщил, что шейх скоро вернется с охоты, и предложил сесть на коврах, расстеленных на веранде. Примерно через полчаса прибыл сам правитель и сразу же вышел поприветствовать нас. С учтивостью, какую предписывает хорошее воспитание арабам, с полчаса он беседовал с нами за чашкой кофе, несмотря на то что ему скорее всего наш визит был совсем неинтересен, он смертельно устал и уже тогда (хотя об этом не знали ни мы, ни сам шейх) был серьезно болен. Через несколько месяцев он слег, и его доставили самолетом в Индию, где врачи спасли ему жизнь. Проведя не один месяц в больнице, шейх Али возвратился в Катар, но вскоре передал бразды правления своему сыну Ахмеду. На покое здоровье его наладилось, и теперь он между обязательными для арабских шейхов выездами на охоту находит время заниматься своим главным увлечением — собиранием и изучением редких арабских рукописей.

После положенного обмена любезностями мы попрощались и около часа бродили среди рощ и колодцев Караны, высматривая следы древних обитателей. Ничего — ни кремня, ни телля, ни черепков. Даже колодцы выглядели вполне современными, без облицовки из тесаного камня, которую мы привыкли искать на Бахрейне. Мы доехали обратно до шоссе и снова взяли курс на запад.

Впереди простиралась неровная цепочка известняковых холмов, окаймляющих западное побережье Катара к югу от нефтепромыслов под Духаном. В том месте, где дорога поднялась на гребень и круто свернула на север, чтобы вдоль него следовать к Духану, мы увидели море. Слева от нас каменистые террасы спадали к песчаной полосе шириной менее километра, которая, в свою очередь, отлого спускалась к бухте, отделяющей Катар от материковой Аравии. Местность у излучины шоссе носит наименование Умм-Баб.

Умм-Баб навсегда останется в моей памяти олицетворением города-призрака. Мы увидели одинокое строение, никак не вяжущийся с окружением дом с однокомнатными квартирами. Этот дом — единственное напоминание о проекте, из которого ничего не получилось.

В 1948 г. катарская нефтяная компания вышла па богатое месторождение и возник вопрос: как вывозить добытую нефть на внешний рынок. Компания потратила немало сил, изыскивая место на побережье Катара, где можно было бы производить загрузку танкеров. Полуостров со всех сторон окружен мелями и рифами, на современных танкерах с их большой осадкой к берегу не подойти, и все же в конце концов удалось обнаружить фарватер, который после обширных взрывных работ мог пропускать танкеры в сравнительно глубокие воды у Умм-Баба. Решили строить грузовую пристань здесь. Если морские подходы сулили немало затруднений, то на суше, на прилегающем к берегу гребне и террасах, находился идеальный для строительства города уголок, и архитекторы с воодушевлением принялись чертить проекты.

Было предусмотрено все необходимое: на гребне встанут церковь, школа и клуб, по террасам расположатся коттеджи и дома для холостяков. Мы все предвкушали переселение в Умм-Баб. И тут, перед самым началом строительства, гидрографический отряд обнаружил легкодоступный участок глубокой воды в районе Умм-Саида на другой стороне полуострова, и первоначальный проект был оставлен.

Городок нефтяников под Умм-Саидом, на унылой песчаной равнине, где только грозные барханы нарушают тоскливое однообразие горизонта, — отнюдь не полноценная замена сказочного города Умм-Баба. но капитаны танкеров, избавленные от необходимости тащиться вокруг всего полуострова и преодолевать рискованный фарватер, несомненно рады, что план пересмотрели. И теперь лишь излучина шоссе обозначает место, где мог бы возникнуть один из самых волшебных городов в области Персидского залива.

Мы продолжали путь мимо факелов над газонефтяными сепараторами (все нефтяные скважины Катара расположены вдоль западной гряды) и к вечеру достигли Духана.

Назавтра нам предстояло возвращаться на Бахрейн, но катер отходил во второй половине дня, и с утра мы совершили еще одну экскурсию из Духана на север. В полутора десятках километров от поселка нефтяников в море выступает мыс Уваинат-Али. И стоило П. В. увидеть мелкие бухточки по обе стороны этого мыса, как он велел водителю остановить машину.

У искателя кремневых изделий вырабатывается своего рода чутье, позволяющее с одного взгляда определить места, которые охотники и рыболовы каменного века могли выбрать для обитания. У П. В. чутье это развито до такой степени, что буквально жуть берет. Здесь, у мыса Уваинат-Али, он мысленно представил себе пору, когда уровень моря был на три метра выше, и заключил, что две бухточки должны были встречаться или почти встречаться за выступающей полоской суши. Идеальное место для стойбища рыболовов каменного века. И едва мы выскочили из машины, как первые кремневые отщепы подтвердили его догадку.

До возвращения в Духан, где нас ждали ленч и бахрейнский катер, мы успели осмотреть две разделенные двумястами метров стоянки каменного века и набили карманы кремневыми скребками, ножами и отщепами. Катарский каменный век существовал на самом деле.

Конечно, мы не могли его датировать. Подобно тому как это случилось с весьма похожими кремневыми орудиями Бахрейна, мы были в состоянии только сказать, что по форме и стилю они напоминали поздний палеолит Европы (ориньяк или перигор)[27]. Из чего следовало, что возраст их, возможно, достигает сорока тысяч лет. Однако было бы неверно говорить о равном возрасте культур, разделенных четвертью окружности земного шара, тем более что здесь климат мог способствовать выживанию и консервации культур, которые в Европе под конец последнего ледникового периода либо погибли, либо вынуждены были видоизмениться.

Так или иначе, отдыхая на коврах, расстеленных на палубе катера, и провожая взглядом уходящие вдаль желтые катарские пески, мы согласились, что у нас есть все причины быть довольными своим трехдневным отпуском. Правда, мы не могли похвастать впечатляющими открытиями вроде городищ или погребенных храмов, но стоянки с кремнем и разбросанные по полуострову курганы убедительно свидетельствовали, что у Катара есть прошлое, и мы решили, что в следующем году стоит направить туда отряд, который более тщательно обследует полуостров. Как-никак Катар в двадцать раз больше Бахрейна, и мы видели только малую его часть.


Обратно на Бахрейн мы поспели как раз к мятежу. Только я разметил участок для нового зондажа — аккуратный квадрат размером 5×5 метров в двадцати пяти метрах к югу от предшествующего раскопа, и мы принялись снимать верхний слой, как из Манамы через бухту до нас донеслись звуки выстрелов.

Мятеж оказался, как я понимаю, не из самых бурных, притом он не удался. Но для археологической экспедиции любой, даже самый умеренный мятеж некстати. Началось с того, что базарный люд воспротивился попыткам полиции прогнать какого-то мелкого торговца с его постоянного места, затем последовали стычки, демонстрации и массовые митинги, руководимые молодыми парнями, первыми выпускниками основанной на Бахрейне двадцать лет назад первой средней школы в области Персидского залива. А через сутки дело дошло уже до всеобщей забастовки, призванной, в частности, остановить добычу и очистку нефти и сопровождаемой разного рода требованиями созданного молодежью «Высшего исполнительного комитета». Сами по себе требования были вполне разумными, но ультимативная форма не позволяла их удовлетворить. Арабская деспотия, даже самая милостивая и патриархальная, не может быть долго терпима просвещенным и процветающим народом. Шейх Сульман предвидел это, и в стране было положено начало постепенному рассредоточению ответственности; появились выборные муниципальные советы, консультативные комитеты, и процесс этот должен был продолжаться с развитием просвещения. Желание первых выпускников школ, чтобы он шел побыстрее, судя по всему, — общий феномен для всех развивающихся стран. Было очевидно, что обе стороны в бахрейнском конфликте преследуют благие цели[28], и столь же очевидно, что ни одна из сторон не готова уступить другой. Дело дошло до пробы сил; у «Высшего комитета» это выразилось, в частности, в стремлении осуществить подлинную всеобщую забастовку.

Мы с первого года нанимали своих рабочих в деревнях, а в деревне власть осуществляет староста, подчиненный министру сельского хозяйства — пост, который занимает родственник шейха. Сельские жители не привыкли повиноваться указаниям горожан из Манамы или Мухаррака. И когда через день после того, как Манама была парализована забастовкой, к нашей крепости приехали молодые парни на мотоциклах и предложили рабочим экспедиции бросить работу, те пришли к нам поделиться своим недовольством. Одно дело, когда сыновья и братья, служащие в нефтяной компании, отказываются работать, чтобы лишить правительство дохода. Но если остановить раскопки, это значит сберечь правительству деньги! Тем не менее на другой день два наших бригадира пришли в лагерь пораньше и рассказали, что в деревнях состоялись собрания и было решено остановить работу, дабы не навлечь на себя или на нас неприятности со стороны городских заводил. Мы не стали возражать, только заметили, что становится туго с продуктами, так как базар в Манаме закрыт. Бригадиры обещали, что крестьяне снабдят нас в Достатке яйцами, рисом и овощами.

Жители деревни Барбар оказались более стойкими. Руководитель нашей тамошней бригады сам был деревенским старостой, к тому же барбарцы очень гордились замечательным каменным храмом, террасы которого обнажались под их лопатами. Когда мы, как обычно, приехали в Барбар (шел третий день забастовки), бригада была в полном сборе и встретила смехом известие о том, что рабочие на крепостном городище предпочли прервать работу.

С непривычной ленцой бродили мы по опустевшим раскопам, завершая наши измерения и зарисовки. Из Манамы в тот день до нас доходили скудные, но достаточно тревожные вести. В городе происходили стычки, горели подожженные автомашины, говорили (этот слух оказался ложным), будто одного из шейхов вытащили из машины и забили камнями насмерть. Полиция сосредоточила усилия на том, чтобы не дать перерезать магистраль между Манамой с ее нефтеочистительным заводом и нефтепромыслами Авали. Большинство других дорог бунтовщики блокировали, завалив пальмовыми стволами. Забастовка поразила всю страну, за исключением наших раскопов у Барбара. Ни мы, ни наш тамошний бригадир Мухаммед бин Ибрахим не сознавали, насколько серьезно будет воспринята такая брешь в сплоченном фронте забастовщиков. Однако на другое утро, когда мы направились на «Лендровере» в сторону Барбара, нам пришлось остановиться в полукилометре от лагеря. Водопропускная труба первого на нашем пути оросительного канала была разбита. Попробовали другую колею, третью; в конце концов поехали по главной колее, ведущей к шоссе и к Манаме. Все дороги были блокированы поваленными деревьями и разрушенными мостами. Лагерь был отрезан.

Возвратившись, мы устроили военный совет. Экспедиция оказалась, по сути дела, в осаде, причем наша позиция была достаточно уязвимой. Мы знали, что против нас лично бахрейнцы не настроены враждебно, но стачечный комитет задался целью поставить правительство в затруднительное положение перед всем светом, и одним из средств к достижению этой цели было показать, что полиция больше не в состоянии охранять пребывающих в Бахрейне иностранцев. Больше всего мы боялись пожара. Стены и крыши наших барасти стали сухими, как трут. Какой-нибудь фанатик мог одной спичкой уничтожить весь лагерь. Нам доводилось видеть такие пожары в деревнях, мы сами участвовали в тушении пожара в ближайшем селении и убедились, как мало толку от нашего единственного огнетушителя, когда горят столь легковоспламеняемые постройки.

С другой стороны, коль скоро мы подверглись осаде, то крепость вполне подходила, чтобы выдержать ее. Португальские бастионы представляли собой отвесную стену, преодолеть которую можно было лишь в трех местах. С верхушки башен открывался вид на много километров вокруг. И мы установили дежурство: днем велось наблюдение с самой высокой башни, а ночью вооруженные кирками караульные по два человека патрулировали крепостной вал.

Следующие два дня прошли в атмосфере какой-то нереальности. В озаренном ласковым мартовским солнцем лагере царили мир и покой. В раскопах за рвом — никакого движения. Ни рабочих с тачками, ни дымка над костром для кальяна, ни гостей, которые в принципе никогда не переводились, а в четверг вечером и по пятницам (мусульманский выходной) приезжали целыми толпами и бродили по широкой макушке телля. Теперь же-ни души, будь то на самом холме или под пальмами за ним. И полная тишина. Вдалеке на юге через пальмовые рощи и кустарниковую пустыню протянулось идущее в направлении восток — запад асфальтированное шоссе Манама — Эль-Будайи, соединенное наезженной колеей с нашей крепостью. Разрушенные мосты на этой колее отрезали нас от шоссе; по слухам, и сама магистраль была блокирована поваленными деревьями. С утра до вечера мы держали шоссе под наблюдением: машин не видно, и в тихом воздухе не слышно гула моторов…. Стало быть, шоссе блокировано накрепко.

День сменила ночь. Как-то странно было бродить в темноте вдоль крепостного вала. Это отдавало прошлым столетием: несешь дозор и вслушиваешься, ожидая нападения «туземцев». Разумеется, на Бахрейне жили не «туземцы», а бахрейнцы, с которыми мы были знакомы не один год, которые приезжали на машинах и велосипедах и, стоя на краю раскопов, задавали такие же умные или глупые вопросы, какие мы слышали от посетителей наших раскопок в Дании. Полно, способны ли эти люди подкрасться в темноте, чтобы поджечь наш лагерь? Хотелось отменить все дежурства и лечь спать.

Никто не напал на нас. За всю ночь никаких посторонних звуков.

И на другой день мы тоже ничего не заметили.

Зато в конце этого дня осада была снята. Под вечер временами до нас стал доноситься рокот моторов, стрекотавших среди пальмовых зарослей в лощинах между нами и шоссе. Так продолжалось около часа, а перед самым закатом по склону телля поднялись джип и два грузовика и остановились за сухим рвом около наших «лендроверов». Из грузовиков выскочили вооруженные полицейские и рассыпались вокруг крепости. Спускаясь с крепостного вала, мы встретили двух офицеров. Весь отряд производил очень воинственное и решительное впечатление; похоже было, что полное отсутствие какого-либо противника внушило воякам чрезмерную самоуверенность.

Хотя вообще-то их бдительность не была беспричинной: в четырех местах им пришлось расчищать колею, соединяющую нас с шоссе, — где оттаскивали в сторону поваленные пальмы, где восстанавливали мостики через высохшие оросительные каналы.

Всеобщая забастовка все еще продолжалась. Мы услышали, что уличное движение в Манаме парализовано и дорога, на Эль-Будайи перерезана в пяти-шести местах. Полиция удерживает Манамскую крепость, охраняет европейский квартал по соседству с военно-морской базой и отстояла дорогу на Авали и к нефтеочистительному заводу. Именно со стороны Авали этот отряд доехал до главной магистрали и оттуда продолжил движение на север, к нам.

Инспектор полиции, молодой бахрейнец, предложил нам немедленно эвакуировать лагерь и ехать под охраной на военно-морскую базу, пока еще достаточно светло, чтобы видеть препятствия на дороге. Мы объяснили, что не можем бросить наши материалы на произвол бродящих кругом мятежников. Приближающиеся сумерки делали долгие споры бессмысленными, и в конце концов инспектор согласился, что можно без опаски переждать еще ночь. Но завтра же утром нам надлежит погрузить на машины все наиболее ценное и быть готовыми к выезду; в десять часов прикрывать наше отступление прибудет отряд. Мы вежливо отклонили предложение оставить для охраны лагеря двух людей с винтовками. (Зачем нам возбужденные опасной патрульной службой в Манаме служаки, способные открыть стрельбу по нашим друзьям из деревни, если те задумают прийти к нам с новостями или продуктами…) Мы легли спать, не выставив на ночь никакого караула.

На другое утро (это была пятница) мы покинули лагерь. Три полицейские машины плюс наши два «Лендровера» составляли внушительный конвой, и принятые полицейскими предосторожности быстро погасили все намеки на веселье, с каким мы приготовились снова вступить в контакт с внешним миром. Казалось, мы едем сквозь вражескую территорию; чтобы добраться до «наших» позиций, надо было одолеть позиции «врага»… На месте каждой разрушенной переправы лежали пальмовые стволы, и мы, уподобляясь канатоходцам, медленно катили по ним на машинах, чутко прислушиваясь к указаниям сержанта, следившего за положением колес. Пока конвой преодолевал очередное препятствие, полицейские рассыпались по местности, прикрывая наше движение. На то, чтобы добраться до магистрали, ушел целый час. Здесь нам объяснили, как вести себя на пути к Манаме: ни в коем случае нигде не останавливаться; при виде толпы на дороге — мчаться вперед на полной скорости, сигналя и производя возможно больше шума, чтобы сбить с прицела бросающих камни. Впереди пойдет один полицейский грузовик, второй будет замыкающим. Мы изобразили бесстрашие и поехали. И вплоть до первого полицейского поста на дороге к Авали не встретили ни души.

Вечером того же дня забастовка прекратилась. А наутро вновь открылся базар, и мы покатили обратно в лагерь, минуя сброшенные с шоссе пальмовые стволы. Наши рабочие уже ждали, горя нетерпением возобновить работу. В тот же день я заложил новый разведочный шурф.

Вообще-то полевой сезон подходил к концу. Были последние числа марта, со дня на день могла наступить жара. Через неделю после отмены забастовки члены экспедиции уже разъехались по домам, только мы с Юнисом остались укладывать имущество и свертывать лагерь.

Собственно, эта работа легла на плечи Юписа. Я был занят своим шурфом. Наконец-то я мог трудиться без помех. Обязанности заместителя начальника экспедиции: почти ежедневные поездки в Манаму или Авали, чтобы оформить визы, билеты и разного рода разрешения, добыть упаковочные ящики, договориться о ремонте машины, получить деньги по чеку, двухдневная процедура выплаты жалованья — все это вдруг обрело вполне удобоваримые пропорции. Вместо восьмидесяти рабочих осталось семеро, все как один — отменные труженики. Мой бригадир Ради, честнейший старик, безошибочно замечавший малейшие перемены в составе или окраске почвенного слоя (он умер два года спустя); рослый и плечистый Абдулкарим (он стал бригадиром после Ради); Али бин Мохамед, работавший со мной с первого года, и Хасан Мубарак — высокие, на голову выше большинства арабов, они гордились тем, что ростом не уступают мне. Али бин Хасан, запросто выбрасывавший лопатой землю со дна 2 1/2-метрового шурфа; Хасан бин Хабиб, от чьего ястребиного глаза не ускользал ни единый черепок; Хаджи Хасан, работавший у нас в том году вместе с двумя сыновьями (восемь лет спустя к нам присоединился и его внук). Этих людей не надо было опекать и наставлять, я мог всецело сосредоточиться на зарисовках и описании очередных слоев и на анализе содержащихся в них черепков.

Как вы помните, я сделал скачок на двадцать пять метров к югу от своего последнего шурфа, исходя из предположения, что его старейшие слои расположены за пределами наиболее древнего поселения, укрытого в толще телля. Мы надеялись, что новый шурф выведет нас на четкие следы «барбарской» культуры. Очередной аккуратный квадрат с длиной стороны пять метров поместился несколько выше на отлогом склоне телля, недалеко от окружающего португальскую крепость сухого рва. Мы прикинули, что здесь до скального основания будет семь метров с лишком. Ничего не скажешь, глубокая яма…

Хотя Того уехала домой, я был твердо намерен анализировать керамику столь же тщательно, как делал это под ее руководством. Вот почему я был слегка озадачен, когда, вскрыв и описав первые три-четыре слоя, не обнаружил ничего похожего на четкую картину, отличавшую предыдущие шурфы. Черепки тонкостенных глазурованных и неглазурованных мисок горизонта 2 перемежались двойными ручками и китайским селадоном горизонта 1. Тут же встречались как более ранние, так и более поздние изделия: красные ребристые «барбарские» черепки и осколки бело-голубого фарфора династии Мии, который ввозился в XVI в., когда крепость служила португальцам. Если возраст слоя исчислять возрастом позднейшего изделия, следовало отнести эти слои к португальскому периоду, но уж слишком много было в них более древнего материала.

И тут, продолжая углубляться в грунт, я заметил по отвесным стенкам шурфа, что слои идут наклонно вниз в северо-восточном направлении. Поглядел на юго-запад и метрах в двадцати увидел ров. Вот и ответ. Мы копали отвалы — землю, выброшенную португальцами наверх, когда они обносили крепость сухим рвом. Естественно, что здесь вплоть до скального основания идет смесь всех слоев, этого следовало ожидать.

Так оно и оказалось: на 6-м слое наклонные напластования кончились, упершись в горизонтальную поверхность материка. Я приготовился встретить чистые горизонты 1 и 2.

И не встретил. В юго-западном углу шурфа кирки и лопаты вскрыли слой с обилием толстых оснований и цоколей карамельного цвета, знакомых нам по горизонту 3, а на остальной площади пошла красная ребристая посуда «барбарской» культуры. Я тотчас приостановил работы и вместе с Ради принялся зачищать всю поверхность раскопа совками. Постепенно на фоне темной земли в юго-западном углу проступили округлые очертания большой ямы.



Типы керамики города III, датировка около X II в. до н. э. Широко известны в касситском периоде Месопотамии, датируемом тем же временем


Вот когда пригодилась высокая квалификация моих рабочих! Двоих я поставил раскапывать эту яму, а остальным поручил снимать грунт кругом слой за слоем, зная, что на них можно положиться: они не смешают керамику с двух участков. Яма (естественно, появившаяся позже слоев, которые она пронизывала) достигала в глубину метра с четвертью, и в ней беспорядочно лежали черепки. Независимо от первоначального назначения ямы было ясно, что позднее в нее сбрасывали мусор жители селения, которое нам еще предстояло искать. Керамика была однородной, со всеми признаками особой культуры. Стенки сосудов достаточно толстые; глина, смешанная с песком, после обжига приняла теплый медовый или карамельный оттенок. Мы тут же окрестили эту керамику «карамельной посудой». Если современники Александра Великого, творцы тонкостенных сосудов, кормились, как мы шутили, кукурузными хлопьями, то представители «карамельной культуры», видимо, налегали на пиво. Конечно, миски у них были, но все — толстостенные и неуклюжие, притом встречались в сравнительно небольшом количестве [19]. Подавляющее большинство черепков принадлежало высоким кувшинам с горлом в виде раструба и крепким узким основанием, нередко образующим настоящий цоколь. Мы выделили две преобладающие формы: первая с коротким туловом и длинным горлом [20], вторая с высоким ту-ловом и коротким горлом [21]. Попадались предметы, которые я сперва принял за маленькие плоские тарелочки на крохотном поддоне; когда же мы их перевернули, выяснилось, что это крышки от кувшинов [22]. Правда, Найденного материала было маловато, чтобы выделять на нем некую культуру, но однородность его не вызывала сомнения, и бросалось в глаза явное отличие от керамики горизонтов 1 и 2, найденной в прежних шурфах. Перед нами был какой-то другой горизонт, и не вызывало никакого сомнения, что это горизонт 3. Ведь толстые основания уже встречались нам в смешанном материале слоя, лежавшего под горизонтом 2. Так что, хотя горизонт 2 (да и горизонт 1 тоже, коли на то пошло) почему-то не был представлен в новом шурфе, стратиграфическое расположение «карамельной» посуды ниже обоих этих горизонтов не вызывало сомнения. Стало быть, и возрастом она постарше.

Точно так же не приходилось сомневаться, что горизонт 4 — слои, прорезанные мусорной ямой, — еще старше. И с самого начала стало ясно, что горизонт 4 представляет «барбарскую» культуру. Полный контраст с «карамельной» посудой. Вместо толстых желто-коричневых черепков от небольших стройных сосудов барбарские слои содержали тонкие красные черепки больших пузатых емкостей. Если в «карамельной» керамике к глине подмешивались песок или солома, то барбарская глина разбавлена довольно крупным гравием. Статистически смена одного вида другим выражалась резко: даже в верхних «барбарских» слоях девяносто два процента найденных черепков принадлежали тонкостенной красной посуде с примесью гравия, и свыше трех четвертей этих сосудов были украшены горизонтальными ребрами, столь хорошо известными нам по раскопкам Бар-барского храма. Судя по материалу, поддающемуся реконструкции, здесь были представлены только описанные выше два яйцевидных типа барбарской посуды [17 и 18] — один без горла, другой с горлом и треугольным венчиком.

Мне доставило огромное удовлетворение, что наконец-то я на этом городище отыскал «барбарскую» культуру в стратиграфическом контексте. Однако вскоре выяснилось, что я не просто копаю культуру, выраженную четкими напластованиями: мы вышли на город. До того я уже и думать забыл о городах. С той поры, как тремя месяцами раньше я определил и покинул южную стену исламского «дворца-крепости», мы прошли три шурфа до скального основания, и этот шурф был четвертым. Если не считать непонятную стену горизонта 2, прорезающей один из углов первого шурфа, я слой за слоем копал обычный грунт. Ни строений, ни полов, ни улиц, ни печей или очагов, ни врытых в землю сосудов— словом, ничего, говорящего о том, что на охваченных шурфами участках кто-то жил. Здесь же, на новом раскопе, я прошел через отвал у рва, потом через мусорную яму и вдруг очутился на углу улицы.

Когда был снят самый первый «барбарский» слой, нашим глазам предстало аккуратное каменное строение. Его стена из тесаного камня тянулась от северного края шурфа на юг почти до мусорной ямы с «карамельной» посудой, затем под прямым углом поворачивала и исчезала в западной стенке. В четырех метрах от нее, вдоль всего восточного края раскопа, обозначая другую сторону улицы, обнажилась еще одна стена. В доме на углу был дверной проем, и, продолжая копать, мы расчистили большой прямоугольный камень, образующий порог. Высота стен составляла примерно три четверти метра.



Распределение керамики в шурфе у внутренней стороны северной стены, Кала’ат аль-Бахрейн. Процентная диаграмма особенно ярко показывает три разрыва в чередовании типов керамики


Когда археолог выходит на слой с тщательно возведенными домами, да и вообще с любыми постройками, соблазнительно не идти дальше вглубь, а продолжать копать вширь, проследить, куда ведут улицы, войти в дома, обследовать комнаты, просеять мусор на полах и установить, что это за комнаты, какие люди в них жили. Лишь очень черствый археолог способен безотлагательно разрушить стену, чтобы посмотреть — что под ней. Но я копал шурф, разведочную выемку, призванную показать, что кроется в глубине земли. Да еще наш полевой сезон подошел к концу. Юнис почти завершил упаковку имущества, над опустевшими спальнями сняли кровлю, от лагеря остался лишь скелет, и я не мог рассчитывать па много дней работы. Поэтому мы пошли дальше вглубь. Но так как надо было спешить, я не стал рушить стены, а продолжал копать перед домами, со стороны улицы.

Я ожидал, что кладка покоится на каменном фундаменте: в ширину стены выкопан ров и заполнен камнями, как было заведено в древности (вероятно, заведено и теперь, только с добавлением цемента). Однако здесь мы увидели другую технику: ров шириной поменьше метра, но вдвое шире кладки, глубиной полметра с лишним, был наполнен плотно утрамбованным желтым песком, на котором и стояла стена. На мой взгляд, не очень-то надежный способ; подозреваю, что такой фундамент вряд ли мог выдержать чисто каменный дом. Но, может быть, стены изначально не были выше того, что мы застали, служа опорой для деревянной надстройки или барасти.

Пройдя фундамент насквозь, мы продолжали углубляться. На протяжении более метра шли четко разграниченные слои, изобилующие черепками характерной керамики «барбарской» культуры. Еще около метра работы — и упремся в скальное основание, тогда можно уезжать домой.

Внезапно ребристая керамика кончилась. Это было для меня полной неожиданностью. Я был уверен, что здесь, как и у Барбара, вплоть до стерильного песка будет идти красная ребристая керамика. На самом деле моим глазам предстал несомненно новый горизонт.



Типы керамики «цепочечного» периода, город I, вероятная датировка около 2500 г. до н. э.


Изучая в частично свернутом лагере разложенные на столах между упаковочными ящиками черепки, я установил, что переход от горизонта 4 к горизонту 5 отличается от прежних переходов такого рода. До сих пор различия в цвете глины и форме сосудов были настолько радикальными, что позволяли предположить полную смену населения и даже значительный промежуток во времени, за который предшествующие черты были совсем забыты. На этот раз сходство двух горизонтов было так же явственно, как и отличие. Новый горизонт тоже содержал яйцевидные сосуды из красной глины с гравием. Наиболее очевидное различие заключалось в способе украшения. Вместо ровных горизонтальных ребер здесь было то, что я назвал «цепочками» — смыкающиеся друг с другом приплюснутые бугорки. И венчики на горле были много проще, не треугольные в сечении, а лишь слегка отогнутые [23]. У сосудов без горла венчик также был проще и тоньше.

Этот род «барбарской» керамики вообще отличался отсутствием орнамента, если не считать одно-два кольца в верхней части; здесь же сосуды без горла были совсем гладкими, нередко с коротким, высотой чуть больше сантиметра, носиком у верхнего края [24]. В общей сложности орнамент «цепочка» был не так распространен, как простые ребра в горизонте 4; он прослеживался лишь на неполных десяти процентах всех черепков. Да и красные черепки, которые в предыдущем горизонте преобладали настолько, что рабочие подзывали меня всякий раз, когда им попадался черепок другого цвета, тут составляли всего около половины всего числа. Остальные черепки являли собой пестрое собрание — толстые, с примесью соломы, коричневые, желтые, зеленовато-белые, явно представляющие сравнительно емкую и грубую «кухонную утварь»; однако составить из них хотя бы один сосуд оказалось невозможным. В этом горизонте удалось идентифицировать еще только два вида посуды: маленькую плоскую миску из желтой глины [25] и изделие, которое фактически и сосу-дом-то нельзя назвать, — нечто цилиндрической формы, сделанное из обычной красной глины, но без дна. Единственное украшение — острое ребро ниже венчика [26]. Это изделие явно втыкали в песчаный пол в доме, чтобы хранить в нем какой-нибудь сухой продукт вроде зерна. Отсутствие дна предотвращало скопление влаги в хранимом продукте.

Следует подчеркнуть, что мы теперь копали песок — мелкий, словно мука, нанесенный ветром песок, очевидно покрывавший скальное основание в то время, когда тут появились первые поселенцы. В такой среде цилиндрический сосуд без дна был вполне пригоден, и неудивительно, что позднее, когда стали наслаиваться пласты, изобилующие щебнем и мусором, от него отказались.

Дело шло к финишу. Лишь один ящик ждал, когда мы уложим в него выкопанные и изученные мною черепки; через два дня пароходная компания должна была забрать весь наш груз. Три четверти столовой завалили одеяла, кровати, матрацы и циновки. В самые последние дни мы с Юнисом спали под открытым небом, поскольку с крыш сняли всю кровлю. Повар нашел другое место и простился с нами, так что мы довольствовались бесхитростными трапезами, приготовленными нашим четырнадцатилетним поваренком Салехом.

В горизонте 5 мы обнаружили стену, строго параллельную улице горизонта 4; очевидно, план города в обоих горизонтах был одинаков. В тридцати сантиметрах ниже этой стены мы уперлись в скальное основание. В предматериковом слое керамики почти не оказалось— к счастью, потому что в последнем из сколоченных Юнисом упаковочных ящиков оставалось место лишь для одной коробки черепков. Когда на склоне телля показался грузовик пароходной компании, Юнис заколотил этот ящик, и я вызвал мою семерку рабочих из раскопа, где они зачищали щетками скалу у подножия почти семиметровой земляной стены. Они медленно поднялись по ступенькам, вырубленным нами в тысячелетних напластованиях, и мы пошли грузить машину.

Глава восьмая ЦВЕТОК БЕССМЕРТИЯ

Месяцы, когда вы дома, в своем музее, ждете прибытия ящиков с грузом из Персидского залива, — пора не только напряженного труда, но и самоанализа. Вы подводите финансовые итоги, пишете благодарственные письма, предаетесь бесконечному процессу нумерации и каталогизации прошлогодних и позапрошлогодних черепков и прочих образцов, а в промежутках размышляете— что надо было сделать в прошедшем году, что сделано в этом и что непременно следует сделать в следующем. На какие вопросы вы искали ответа? В какой мере удалось на них ответить? И какие новые вопросы возникли?

Полевой сезон 1956 г. заметно продвинул нас вперед. Поглощенный стратиграфией и анализом черепков, я как-то не заметил, что в один прекрасный день мы вдруг получили ответ на самый главный вопрос, тот самый, что привел нас на Бахрейн, — вопрос о возрасте курганов.

Пост викария англиканской церкви на Бахрейне занимал Алан Моррис. Причем его приход охватывал кроме Бахрейна Саудовскую Аравию, Катар и Оман; по древним источникам, в доисламские времена эта область была епархией шести епископов. Широкоплечий мужчина с холеной бородкой, он всегда носил коричневую монашескую рясу, перепоясанную толстой веревкой. Это вовсе не было рисовкой. Алан считал, что в мусульманской среде, где религия представляет собой живую силу и имамов узнают по облачению, не пристало христианскому священнику маскировать свой сан. Моррис отличался подвижностью; он входил в число немногих европейцев на Бахрейне, кому позволялось регулярно посещать Саудовскую Аравию, и мы познакомились с ним годом раньше, когда он привез нам для исследования четыре наконечника копий из кремня, найденных одним геологом арабо-американской нефтяной компании в великой пустыне Руб-аль-Хали.

В этом году он явился в начале марта в наш лагерь с большой картонной коробкой и рассказал, что в сторону Бури прокладывают новую дорогу, которая пройдет через один из больших некрополей в районе Али. Проезжая там сегодня, он увидел, что один курган наполовину срезан бульдозером, так что обнажилась центральная камера. Алан остановился, вскрыл камеру, отодвинув два-три камня, обнаружил горшок и решил привезти его нам — вдруг это что-нибудь интересное. С этими словами он открыл коробку и поставил на стол типичный сосуд «барбарской» культуры — красный, яйцевидный, украшенный ребрами, с коротким горлом и треугольным венчиком. Помню, мы угостили викария пивом…

Итак, курганы, Барбарский храм и мой горизонт 4 в Кала’ат аль-Бахрейне датировались одним и тем же периодом. Не скажу, чтобы это явилось для нас неожиданностью. Хотя сосуды, найденные в двух погребальных холмах, вскрытых нами двумя годами раньше, на встречались затем в раскопанных слоях, родство было налицо; взять, скажем, круглые основания, которые для нас были приметой «барбарских» слоев. Год назад мы с Бобом на срезе телля у авалийской дороги нашли обломок явно «курганной» керамики вместе с ребристыми «барбарскими» черепками. (Замечу сразу, что эта идентификация вполне подтвердилась. Затем мы часто находили обломки — правда, только обломки — типичных «курганных» сосудов в «барбарских» и даже в «цепочечных» слоях, и у нас есть семь или восемь пузатых и ребристых «барбарских» сосудов с горлом, обнаруженных в раскопанных нами курганах. Часть сосудов — очевидно, раннего типа, с простым, слегка отогнутым венчиком. Мы привыкли видеть такой венчик в сочетании с «цепочкой», однако в могильниках нам пока не встретилась посуда с этим украшением.)

Словом, настало время спросить себя: если «тайна курганов», первоначально позвавшая нас в путь, раскрыта, есть ли смысл продолжать работу? Однако тут же возникал и первый дополнительный вопрос: насколько убедительно наше решение? Мы могли теперь утверждать, что в курганах хоронил своих покойников народ, который населял город вокруг нынешней португальской крепости на северном побережье Бахрейна и воздвиг храм у Барбара, километрах в пяти западнее на том же побережье. Эти люди пользовались весьма характерной керамикой. Тщательное исследование не выявило ничего подобного во всем древнем мире, так что речь шла, вероятно, о вполне самостоятельной культуре, а не о колонистах или боковой ветви какого-то другого известного народа. Настоящая «утерянная цивилизация»! И город, и храм, и курганы возникли приблизительно около 2300 г. до н. э. — дата, основанная почти всецело на большом сходстве медной бычьей головы из Барбара и таких же голов из царских гробниц Ура, которые большинство авторитетов (исключая нашедшего эти предметы археолога) относило к указанной дате с точностью до ста лет.

Вот и два превосходных повода продолжать раскопки. Первый: материал, на котором основана датировка, недостаточно надежен. Второй: если вы нашли «утерянную цивилизацию», как-то не принято тут же и оставить ее, чтобы больше не возвращаться. Необходимо определить ее место в контексте, в истории той поры, когда она существовала, в развитии мировой культуры.

Теоретически цель моих стратиграфических раскопок в том и состояла, чтобы дать горизонтам бахрейнских культур хотя бы приблизительную датировку и установить степень взаимосвязи горизонтов. Пришла пора обратиться к своим записям и посмотреть, как можно истолковать найденное мною.

Как вы помните, я раскопал пять горизонтов, четко привязанных к изменениям в керамическом материале и пронумерованных сверху вниз. Прежде всего надо было переменить эту последовательность, считать горизонты снизу вверх. Это не так бессмысленно, как может показаться. Хотя мы открывали их сверху вниз, складывались-то они наоборот, снизу вверх. Так что перемена нумерации означала переход от субъективного взгляда к объективному, продиктованному необходимостью. Например, говоря о керамике с гладкими ребрами горизонта 4, «барбарской» культуре и о «цепочечной» керамике горизонта 5, мы словно бы подразумевали переход первой во вторую, а на самом деле все было наоборот, цепочка сменилась гладкими ребрами. Судя по всему, эта смена произошла на самом Бахрейне; тогда, если предположить иноземные источники нашей «утраченной цивилизации», надо искать параллели, отталкиваясь от «цепочечной» керамики, а не от сосудов с гладкими ребрами.

Итак, город 1. Датировка — точно не известна, происхождение — тоже. Вероятно, это начальный этап в развитии городища. (Хотя в древнейших слоях «цепочечного» горизонта видна смесь совсем разнородной керамики— с одной стороны, красная, тонкостенная, с примесью гравия, орнамент «цепочка», с другой стороны, толстостенная, с примесью соломы желтая «кухонная посуда», — разве это не сходно с тем, что встречалось в предматериковом слое первых шурфов? Там разнородная смесь означала, что мы находимся за пределами нашего города и просеиваем втоптанные в песок отбросы разных культур. Может, здесь то же самое, и глубже, в толще холма, кроется более древний город?) Словом, необходимо узнать про город I гораздо больше.

Город II. Датировка — вероятно, что-то около 2300 г. до н. э. Происхождение — от города I. Возможно, перемены ограничились сферой керамики, но скорее всего дело не свелось только к этому. Город II существовал достаточно долго, чтобы образовать пять слоев в телле, воздвигнуть и дважды перестроить Барбарский храм и обзавестись сотней тысяч курганов. Интересно, сколько на это ушло лет? Сто, триста, пятьсот?

Город III. Представлен только мусорной ямой с «карамельной» посудой. Однако здесь нам на помощь пришли книги. «Карамельная» посуда была прекрасно известна по Месопотамии как касситская керамика. Касситы вторглись в Двуречье с гор персидского Луристапа около 1750 г. до н. э.; постепенно расширяя свои владения, они захватили всю долину Евфрата и Тигра, от области севернее нынешнею Багдада до Персидского залива. Правлению касситской династии был положен конец, когда эту территорию около 1200 г. до н. э. завоевали ассирийцы. А до тех пор свыше пятисот лет керамика Южной Месопотамии, даже в районах, не подчиненных касситам, отличалась поразительной однородностью, оставаясь неизменной из поколения в поколение. И она оказалась тождественна нашей «карамельной» посуде.

Нам это было очень кстати. Конечно, мусорная яма не существовала 550 лет. Определенно мы могли сказать лишь то, что fee выкопали и наполнили мусором где-то между 1750 и 1200 г. до н. э. Но и то достижение, если учесть, что поначалу мы вообще не располагали никакими датами. Теперь мы могли так же определенно сказать, что любой период, предшествующий городу III, во всяком случае, предшествует 1200 г. до н. э. и любой последующий период начался не раньше 1750 г. до н. э. Поскольку барбарский период, расположенный ниже города III, независимо был датирован примерно 2300 г. до н. э., а горизонт 2, лежащий выше города III, датировался по аттической керамике примерно 330 г. до н. э., мы с удовлетворением могли отметить правдоподобие наших догадок. Похоже, археология Бахрейна начала обретать четкие контуры.

Будь у нас только мои шурфы, горизонт 2 можно было бы переименовать в город IV. Однако П. В. уже три года копал середину телля, расширяя первый раскоп. Если в первом году раскоп шириной сто восемьдесят сантиметров и глубиной шесть метров обнажил стык двух высоких каменных стен, то теперь на просторной расчищенной площадке обозначилась внушительная постройка. Мы очутились в большом помещении шириной двенадцать метров. С трех сторон его огораживали 4 1/2-метровые стены из тесаного камня, а с четвертой — находился не тронутый нами грунт. В северной части помещения — поднимающаяся круто вверх лестница. После шестой ступеньки она обрывалась; как раз за этими ступенями и под ними мы первоначально вышли на постройку. Основательное сооружение, явно игравшее важную роль… И все наши попытки датировать его терпели неудачу.

Это противоречило правилам. Обычно археолог находит в развалинах посуду, определяет по ней место постройки на шкале развития керамики и таким образом получает хотя бы примерную датировку. Как я неоднократно объяснял новичкам в нашем отряде, у всякого здания можно проследить слои четырех, а то и пяти типов. Сначала идут строительные слои: канавы для фундамента под стены, выравнивающая подсыпка для полов и собственно фундамент из утрамбованной извести, глины и щебня. Эти слои перекрываются стенами и полами, и содержимое их по возрасту обычно не старше самой постройки.

Выше пола находятся жилые слои. Они относительно горизонтальны и могут включать целый ряд новых полов, настеленных поверх начального, с заключенным между ними мусором. Далее следуют слои разрушения: груды обломков от провалившейся кровли и упавших внутрь или наружу стен, подчас с пластами золы, указывающими, что здание было уничтожено пожаром. Эти слои уходят наклонно вниз от уцелевших участков стены и надежно закупоривают верхний жилой слой, по содержимому которого можно установить дату разрушения. Наконец, слои поры заброшенности: груды обломков постепенно сглаживаются выветриванием, углубления между ними заполняются влекомыми дождем и ветрами грязью и песком. Здесь вы можете увидеть и грабительские слои — ямы, вырытые искателями кладов и строительного камня.

Здание П. В. (мы уже начали называть его дворцом)’ отклонялось от изложенной схемы тем, что в нем вовсе не оказалось жилых слоев. Толстые слои обломков разрушенной кровли и стен спадали наклонно вплоть до цементного пола. Очевидно, здание некоторое время было необитаемо еще до разрушения, и за это время его очистили не только от всего ценного, но и от мусора. Странное обстоятельство; оно продолжает озадачивать нас и поныне.

Чтобы датировать это здание, надо углубляться под пол. Может быть, там окажутся предшествующие полы, и мусор между ними даст нужную информацию. Если нет, строительный слой позволит определить дату строительства. Вот и одна из задач на очередной полевой сезон. Но до той поры надо еще разобраться с нашими «ваннами-саркофагами». Напомню, что в первом году мы обнаружили два глиняных гроба, вставленных в выемки в полу. Они явно появились позже самого здания, однако раньше, чем обрушилась его верхняя часть. А в этом году нам встретился третий саркофаг — самая значительная находка года, потому что он оказался нетронутым. Когда мы вышли на него за лестницей, недалеко от двух других погребений, перекрытие из двух соединенных цементом каменных плит лежало на месте совершенно целое. Снять его оказалось непросто: первоначально плиты покоились на деревянной крышке, но дерево истлело, и они зависли над открытым гробом в ненадежном положении. Одно неосторожное движение, и они могли рухнуть на останки. Андерс (Харалд Андерсен) три дня провозился с плитами, боясь дохнуть на них. Наконец, он разъединил их и поднял одну за другой. После чего мы наконец-то увидели захоронение.

Скелет, как и другие найденные нами останки, лежал на дне глубокого саркофага в скорченном положении. Возле него — полный «питейный» сервиз из бронзы. Плоская, мелкая бронзовая миска; глубокая бронзовая ваза с ручкой на петлях, как у ведерка; «чайное ситечко» с ручкой, оканчивающейся звериной головой; черпачок; ковш с длинной ручкой, подвешенный на петле к краю миски так, что можно было зачерпнуть вино из узкогорлого кувшина и налить в кубок. Кувшин для вина тоже присутствовал — глубокий глазурованный керамический сосуд с заостренным основанием.

Зарисовав и сфотографировав все эти предметы на месте, мы осторожно извлекли их из гроба и приступили к более тщательному изучению мужского скелета. Покойник был захоронен с железным кинжалом у пояса; на шее подвешена агатовая печать. На дымчато-голубом камне была вырезана фигура человека или бога, стоящего перед деревом, над которым помещалось крылатое солнце. Форма печати и изображенная на ней сцена были достаточно типичны, чтобы даже мы, при нашем ограниченном опыте, могли сразу же сказать, что перед нами «нововавилонское» изделие.

И теперь, ожидая, когда с Бахрейна прибудет «питейный» сервиз, я снова и снова рассматривал печать (П. В. привез ее с собой в кармане). Справившись со специальной литературой, мы могли уверенно датировать ее примерно 650 г. до н. э., с точностью до пятидесяти лет.

Таким образом, число твердых опорных точек в нашей хронологии Бахрейна множилось, и я причислял «ванны-саркофаги» к периоду города IV, допуская при этом, что и дворец может относиться к тому же периоду.

Период аттической посуды, или «любителей кукурузных хлопьев», стал в итоге городом V. Между собой мы называли эту керамику «греческой», хотя она вовсе не была таковой. Исламская крепость с ее керамикой горизонта 1 теперь стала городом VI; а самый последний обитаемый горизонт в наших раскопах — яма, где португальцы добывали камень для своей крепости, — получил наименование города VII. Естественно, и сама португальская крепость относилась туда же.

Семь городов — симпатичная цифра. Столько чередовавшихся городов было раскопано в Трое. И очень мелодично звучит английское Seven-City-Sequence. Правда, вскоре кто-то заметил, что есть еще и город VIII, представленный десятком барасти на гребне телля и пришлой культурой — датским поселением внутри бастионов города VII… Впредь мы именовали себя «карлсбергской культурой».

Выявив последовательность из семи (если хотите, восьми) городов, мы на какое-то время упустили из виду, что на самом деле не так уж далеко продвинулись. Действительно, археологически путь был пройден приличный, обнаружено семь чередующихся культур, пять из которых получили удовлетворительную датировку. Однако с исторической точки зрения нового мы узнали мало. Вряд ли можно считать вкладом в мировую историю или хотя бы в историю Бахрейна тот факт, что во II тысячелетии до н. э. бахрейнцы наполняли ямы мусором. Даже то, что этот мусор ничем не отличался от мусора, выброшенного жителями Месопотамии той же поры, приобретало значение на весах истории лишь в том случае, если мы покажем, почему он не отличался, какого рода связь была между Бахрейном и Месопотамией в касситский период.

Мы кое-как могли объяснить наличие аттической керамики в городе V путешествиями мореходов Александра Великого на остров Тилос. Но отважимся ли мы связать находку нововавилонской печати в городе IV с хронологически близким утверждением Ашшурбанапала, что Дильмун — одна из областей его царства? И если так, не может ли наш дворец быть дворцом «Упери, правителя Дильмуна»? Наконец, самое главное, где место города II, «барбарской» культуры, в мировой истории? Она недостаточно древняя, чтобы связывать ее с Гильгамешем, даже если считать Гильгамеша историческим лицом.

Необходимо копать еще. И нас особенно занимала одна археологическая загадка. Почему я обнаружил следы города I, города II и города III в крайнем южном шурфе, а в других этого не произошло? Когда я сравнил мои зарисовки разрезов из трех шурфов, вопрос этот принял вполне конкретные формы. В последнем шурфе улицы и здания города II находились на том же уровне, где я чуть севернее нашел мощные слои с остатками города V. А во времени их разделяли две тысячи лет. Где-то между моими последними двумя раскопами с указанными слоями произошло нечто радикальное. Что именно, было совершенно ясно: совершая скачок на двадцать пять метров, чтобы заложить последний шурф, я лихо перескочил через стену, окружавшую город II.


Пришла пора планировать очередной полевой сезон. Надлежало сформулировать и запечатлеть на бумаге обзор наших достижений и неразрешенных вопросов. Надо было отчитаться перед финансирующими организациями и лицами, как мы распорядились их деньгами, и просить ассигнований на следующий этап работы. Каждый год составление надлежащих писем фонду Карлсберга, правительству Бахрейна и Бахрейнской нефтяной компании знаменовало финальный акт одной экспедиции и официальный старт следующей. А в этом году предстояло написать два новых письма — правительству и нефтяной компании Катара.

Письма с просьбой о субсидировании деньгами во многом составляли наименее приятную часть наших экспедиций. Хотя мы неизменно встречаем полное и доброжелательное понимание нашей потребности в ссудах от правительств и нефтяных компаний, нам не доставляет большой радости из года в год выступать просителями. Есть тут и другие минусы. Полное отсутствие средств у нашего музея означало, что мы, как говорится, считали каждый грош и могли планировать не больше, чем на год вперед. О каких-либо капитальных расходах на столь удобные для перевозки грунта самосвалы или узкоколейки не приходилось и мечтать. Купить новый «лендровер» — значило поступиться двадцатью днями раскопок; между тем для разведки в Катаре нам требовались в очередном году два «Лендровера».

Тут еще возникла новая проблема, которая в последующие годы приобрела все более внушительные размеры. Бахрейнское правительство было вправе возражать, если деньги, выделенные для работы на Бахрейне, будут расходоваться на исследования в Катаре. В свою очередь, правительство Катара и Катарская нефтяная компания, щедро откликнувшиеся на наши ходатайства о ссудах, естественно, ожидали, что эти средства используются в Катаре, а не на Бахрейне. Отсюда бесконечная возня с денежными расчетами. Расходы на почтовые марки для писем бахрейнскому и катарскому правительствам, как и следовало, относились соответственно на счет Бахрейнской и Катарской экспедиций, а вот кому платить за почтовую бумагу? И если с авиабилетами Бахрейнского и Катарского отрядов все оставалось ясно, то на чей счет заносить наши с П. В. билеты? В промежутках между полевыми сезонами финансовая часть нашей экспедиции стала отнимать большую часть моего рабочего времени.

Однако деньги поступали, очередная экспедиция приобретала реальные очертания, и после обычных мучений с визами и прививками в рождественские и новогодние праздники члены экспедиции 1957 г. в начале января собрались в Копенгагене и сели на самолет, чтобы лететь на Бахрейн. Год выдался беспокойнее обычного. Ибо па предшествующую осень пришелся Суэцкий кризис. Ближний Восток бурлил, и несколько месяцев казалось, что ни о каких археологических изысканиях не может быть и речи. Однако буря улеглась, и к тому времени, когда мы тронулись в путь, для нас кризис выразился лишь в том, что пришлось лететь не через Египет, а через Ирак.

На этот раз нас было десять человек — внушительный отряд, если вспомнить о двух археологах, положивших начало всей затее три года назад. Шесть человек — ветераны предыдущих сезонов. Юнису предстояло заведовать лагерным хозяйством; Педер Мортенсен и Хельмут Андерсен возвращались к своему храму у Барбара; Могенс Эрснес и П. В. собирались продолжить раскопки дворца; меня ждала моя траншея. Обязанностью одного из новичков, архитектора, было черчение планов для всей экспедиции; другой, студент, предназначался мне в помощники. Остальные двое были опытные археологи. Поуль Хярум готовился заложить новый шурф в центре португальской крепости: нас вдруг осенила догадка, что крепость могла быть воздвигнута поверх цитадели прежних городов, а в таком случае можно найти очень важные вещи. А Вигго Нильсена ожидала раковинная куча на юго-западном побережье Бахрейна.

Мы не забыли Катар, но решили, что для основательной разведки туда лучше снарядить большой отряд, не менее половины нашей экспедиции, и потратить на это целый месяц из трех нашего сезона в области Персидского залива. Это позволит в более короткий срок обработать такую же площадь, какую двое охватили бы за все три месяца, и мы сможем захватить с собой один из имеющихся «лендроверов», так что понадобится прикупать только одну новую машину.

Раковинная куча Вигго всех нас интриговала. Датские археологи, что называется, выросли на раковинных кучах, которых на побережье Дании найдено великое множество. Речь идет о знаменитых «кухонных кучах»[29], оставленных общинами охотников и рыболовов, населявших датские берега около 6000 г. до н. э, задолго до того, как в страну пришли первые земледельцы каменного века. У нас не было причин полагать, что бахрейнские «кухонные кучи» окажутся полной аналогией датским. Данная куча была обнаружена П. В., когда он во время нашего второго сезона искал стоянки с кремнем в южной пустыне. Опа возвышалась на самом берегу, отделенная от твердой почвы опасным солончаком. Не вызывало сомнений, что солончак прежде был островом, а раковины в куче принадлежали жемчужницам.

В этом месте явно располагалось селение или стоянка ловцов жемчуга, которые раскладывали улов на солнце и ждали, когда жемчужницы погибнут и створки раскроются. Во многих концах света по сей день используют этот прием, но в области Персидского залива теперь действуют иначе. Здесь ловцы жемчуга проводят весь сезон на борту своих судов и выбрасывают в воду раковины обследованных жемчужниц. Из чего вытекало, что данная стоянка, во всяком случае, старше той поры, когда вошел в обычай нынешний способ. Нам очень хотелось выяснить, как далеко в древность уходит промысел жемчуга в Персидском заливе.

Тут я должен снова обратиться к сказанию о Гильгамеше.

Выше я упоминал древний вавилонский эпос, повествующий на двенадцати длинных клинописных табличках о подвигах и странствиях сего героя. Мы знали, как он в поисках бессмертия посетил Ут-напиштима, несомненно, в Дильмуне и услышал от него рассказ о потопе. Но предание на этом не кончается. Подробно рассказав Гильгамешу, каким образом он сам достиг вечной жизни, Ут-напиштим смягчается и дает наставления, как найти цветок бессмертия. Этот цветок растет на дне моря или, возможно, в пресных водах бездны под морским дном. Гильгамеш должен привязать к ногам камни, спуститься с их помощью на дно и там сорвать волшебный цветок. Съев его, он вернет себе молодость.

Версия интереснейшая — ведь бахрейнские ловцы жемчуга и теперь привязывают камни к ногам, чтобы погрузиться на морское дно. Не приходится сомневаться, что «цветок бессмертия» — жемчуг. Я часто спрашивал себя, не было ли предание о жемчуге как об эликсире вечной жизни и вечной молодости известно в Египте античной поры, где Клеопатра якобы пила жемчуг, растворенный в вине.

Конец сказания о Гильгамеше не назовешь счастливым. Герой в точности выполняет наставления Ут-напиштима. Находит цветок на дне моря, срывает его и решает доставить домой, чтобы поделиться со старейшинами своего родного города, Урука. Но, воспользовавшись тем, что Гильгамеша одолел сон, поднявшаяся из омута змея, совсем как в Книге Бытия, коварно лишает человечество надежды на вечную жизнь. Она сама поедает цветок и обретает бессмертие, как в этом может убедиться всякий. Ведь стоит змее одряхлеть, как она сбрасывает кожу и вновь становится молодой и бодрой.

Мораль этой истории предельно ясна. Где уж человеку победить смерть, если он даже со сном не может справиться? Так или иначе, сказание о Гильгамеше, из которого следовало, что шумерам и вавилонянам с древнейших времен был известен жемчуг и способ его добычи, побудило нас попытаться выяснить, когда зародился промысел жемчуга на Бахрейне.

Поэтому каждое утро четверо наших рабочих, прихватив с собой лопаты, садились в «лендровер» и вместе с Вигго совершали часовое путешествие к одному белому холмику у моря. Небольшие раскопки с ограниченными целями часто дают ценные результаты. В данном случае наши ожидания были превзойдены. Пять разрезов подтвердили догадку, что здесь находилась стоянка ловцов жемчуга. Раковины почти на сто процентов принадлежали жемчужницам; к тому же Вигго обнаружил следы очагов и остатки пищи, преимущественно рыбьи кости. Вокруг очагов попадались черепки. Несколько горшков удалось собрать, и два из них представляли красную ребристую керамику, так хорошо знакомую нам по Барбарскому храму.

Это был существенный вклад в историю Бахрейна. В Барбаре и в Кала’ат аль-Бахрейне мы доказали, что люди жили на Бахрейне в III тысячелетии до н. э Теперь выявилась одна из причин, которые привлекли их на остров: мы смогли показать, что, во всяком случае, часть этих людей кормилась добычей «цветка морского дна».

Пока Вигго раскапывал гору раковин, три экспедиционные машины не простаивали. Один «лендровер» целый день был в его распоряжении, второй почти весь день находился в Манаме, где Юнис делал закупки. Третья машина, старый-престарый лимузин, служила для разных поручений. Я то и дело отправлялся на ней в город — вести переговоры с правительственными учреждениями, брать в Британском политическом представительстве разрешения на проживание, обсуждать с нефтяными компаниями и представителями катарского правительства условия нашего предстоящего визита. На этой же машине П. В., когда решался оставить на других раскопки дворца, выезжал в пустыню искать кремневые изделия. На ней каждый день Педер и Хельмут отправлялись в Барбар и возвращались назад.

Барбарский объект изменился до неузнаваемости. Все труднее было представлять себе, как мы однажды, стоя на невысоком песчаном холме, смотрели вниз на храмовый дворик. Покрывавшие дворик три метра песка исчезли, и мы уже два года копали от середины к периметру. В минувшем году мы продвигались на восток, а в этом — на юг. На восток мы прошли, чтобы проследить путь открытого стока, начинающегося от жертвенного камня перед алтарем. Сток пронизывал мощную восточную стену, и, когда настало время копать за ней, оказалось, что выходное отверстие располагается почти на два метра ниже уровня дворика. А в одном месте, раскопав пандус, мы увидели примечательное сооружение. От нижнего конца пандуса в обе стороны шла стена, обрамляя круглую площадку шириной около шести метров. Посреди нее высился сложенный из камня на гипсовом растворе крупный блок. Внутри большой ограды помещалась ограда поменьше, замыкающая участок шириной всего метр с лишним.

Обе ограды были заполнены темно-серым суглинком, видимо отложенным водой. Причем этот нанос буквально заполнил большую и малую ограды и «перелился» через край, так что появилась надобность еще и в третьей опорной стене. Она была овальной и огораживала участок площадью девять на шестнадцать метров. Похоже, первоначально пандус доходил вплоть до малой ограды и площадка у его конца дважды расширялась. Какого рода наносы скопились внутри оград и как они туда попали, мы объяснить не могли. По сей день это для нас — загадка. Наносы никак не связаны с упомянутым выше стоком, жидкость из которого сбегала самотеком вниз по наружной стороне огораживающей дворик высокой стены в крытый каменными плитами акведук, очень похожий на виденные нами в пустыне водоводы. Акведук проходил под овальной площадкой на север, в сторону моря.

Обнаруженные нами в этом году к югу от храмового дворика сооружения были не менее сложными, однако легче поддавались истолкованию. От южной стороны стены прямо на юг спускались ступени. Идя по ним, мы испытывали волнение, какое неизменно внушают человеку ступени, ведущие в неизвестность. Однако после восьмой ступеньки лестница внезапно обрывалась. Дальше мы увидели стену, край которой высился вровень с верхней площадкой лестницы. Вниз стена уходила намного глубже, чем уцелевшая нижняя ступенька, — на целых три метра. И она удивила нас своим необычным видом. С наружной, южной стороны — искусная кладка из тщательно подогнанного тесаного камня, а обращенная к лестнице внутренняя сторона — неровная, камни совсем не обработаны. Словно она не предназначалась для обозрения.

Так оно и было. Стена эта подпирала террасу; заполнителем служил белый песок. Выходило, что лестница старше стены, по ней поднимались в храм до того, как была сооружена терраса. Оставалось выяснить, куда по ней спускались.

Расчищая с бригадой рабочих из Барбара снаружи опорную стену террасы, Педер и Хельмут установили, что она продолжается на запад и на север. Затем они обнаружили вторую лестницу, идущую в юго-восточном направлении навстречу первой. Подножия обеих лестниц могли бы сомкнуться, не будь первая отсечена опорной стеной.

Были предприняты усилия, чтобы поскорее выйти на воображаемую точку «встречи» двух лестниц. Однако это оказалось неосуществимой задачей. Потому что прямо над ней, на уровне края опорной стены, лопаты наткнулись на кладку колодца.

Колодцы относятся к числу наименее любимых археологами объектов. Они всегда появляются некстати, тормозят прохождение разреза в нужном месте, пронизывают важные стены или полы. Они всегда моложе нарушенных ими слоев. Однако пренебречь ими нельзя. Уберите окружающий грунт, и колодезная кладка уподобится торчащей в раскопе фабричной трубе, а это недопустимо: фабричная труба на то и рассчитана, чтобы стоять без боковых опор, тогда как колодец подпирается грунтом. Если наткнулся на колодец, то разрушай его кладку. Правда, данный колодец полностью разрушен в этом году не был, так как он подпирался отчасти стеной террасы, отчасти нетронутым грунтом противоположной стороны разреза. Однако внутри его расчистили, и по ходу работы сторону, обращенную к наружной лестнице, разбирали, чтобы она не обвалилась в раскоп.

Нас ничуть не удивило, что найденные в колодце черепки были не обычного барбарского типа, а гораздо более позднего происхождения. Зато нас поразила замечательная красота керамики. Черепков оказалось множество, и большинство их представляло изящную тонкостенную посуду. Тут были вазы соломенного цвета, с узким горлом и. двумя высокими ручками; почти сохранившийся, покрытый синей глазурью, очень большой круглый горшок на четырех ножках; несколько широких глазурованных мисок с великолепной росписью. Две самые красивые миски расписаны не правильными узорами, а яркими линиями, зеленого, оранжевого и желтого цветов, создающими иллюзию пламени. Конечно, от них остались одни осколки, но все черепки были налицо, и, по мере того как в лагере эти сосуды обретали исконную форму в руках Юниса, стало очевидно, что перед нами изысканные образцы исламской глазурованной посуды, способные вызвать зависть любого музея изящных искусств. Принадлежность этой находки к исламскому периоду не вызывала сомнения; тщательное изучение литературы и многочисленных европейских и ближневосточных коллекций позволило нам твердо датировать миски IX в. Оставалось непонятным лишь одно, каким образом в колодец могла попасть такая посуда. Вблизи нет никаких развалин исламской поры, и вряд ли подобные сосуды входили в утварь добытчиков строительного камня, чьи траншеи — единственное наряду с черепками свидетельство позднейших нарушений первозданности четырехтысячелетнего объекта.

То, что сам колодец не олицетворяет исламского присутствия, выяснилось очень скоро. Продолжая копать вокруг него, Педер и Хельмут обнаружили две вещи, сказавшие нам все, что требовалось. В том месте, где подножие второй лестницы, перед фасадом стены, упиралось в низ колодца, помещался прямоугольный каменный резервуар, поверх которого и был сооружен колодец. Как только выбрали песок, в резервуар начала сочиться вода. А примерно в метре к югу от колодца обнаружилась еще одна опорная стена, с таким же превосходно обтесанным и выложенным южным фасадом и неотделенной внутренней стороной.

Теперь мы располагали нужными данными, чтобы реконструировать историю храма. Первоначально он венчал небольшой холм, и от него в южную сторону спускалась лестница к источнику у подножия холма, с квадратным водосборником. Затем площадь храма расширили, соорудив доходящую до самого источника террасу, а снаружи опорной стены построили новую лестницу к резервуару. Прошло некоторое время, и террасу продолжили до новой южной стены. Но так как источник был бы этой террасой закрыт, выложили вровень с ее поверхностью колодец, сохранив доступ к воде. Когда храм забросили, колодец, очевидно, также стал ненужным и его засыпали. Однако в исламском периоде его обнаружили и расчистили, после чего его снова засыпало песком, в котором мы нашли изящную глазурованную посуду.

Система террас придала нашему храму у Барбара совсем другие масштабы. Стало очевидно, что первичная материковая поверхность пролегала на два с половиной — три метра ниже нынешней пустыни, так что храм на своей платформе над отвесными стенами террас смотрелся куда внушительнее, чем мы предполагали. Напрашивалось сравнение с зиккуратами — ступенчатыми культовыми сооружениями Месопотамии. В ходе раскопок обнажались все новые участки лестниц и пандусов, и, когда в конце рабочего дня я приезжал на машине за Педером и Хельмутом, мне казалось, что храмовая площадка в центре поднялась еще выше.


По-своему не менее внушительное впечатление производил раскоп в Кала’ат аль-Бахрейне, где П. В. и Могенс Круструп работали уже четыре года. Обнажились значительные участки стен загадочного «дворца» высотой от трех до четырех с половиной метров, и монументальный характер здания стал очевиден. Расчищенная в два первых года площадка с тремя «ваннами-саркофагами» теперь смотрелась лишь как альков под лестницей в углу зала шириной свыше семи с половиной метров.

Мы могли бы принять этот зал за открытый внутренний дворик, не сохранись здесь квадратный каменный постамент одной из двух колонн, поддерживавших потолок. Место второй колонны обозначала слегка приподнятая над глиняным полом квадратная каменная платформа.

Все наши попытки датировать «дворец» по-прежнему оставались тщетными. Те из нас, кто копал в других местах, никак не хотели поверить, что такое возможно, и мы снова и снова спускались в раскоп, всякий раз убеждаясь, что жилые слои на самом деле отсутствуют. Никаких следов! Слой разрушения — полутораметровый пласт каменных обломков и больших кусков гипса (очевидно, остатки обвалившегося края стены и кровли, а может, и следующего этажа) лежал прямо на глиняном полу. В верхней части слоя разрушения было множество черепков тонкостенных глазурованных или окрашенных в красный цвет мисок — керамика времен Александра Македонского и моего города V. Было очевидно, что во времена города V «дворец» еще стоял, правда в виде остова без крыши, и использовался для свалки. Таким образом, мы располагали тем, что археологи часто называют terminus ante quern — «верхним временным пределом». Дворец появился до 300 г. до н. э. Похоже, он старше ванн-саркофагов, которые мы уверенно отнесли примерно к 650 г. до н. э. Найденные нами за лестницей три саркофага несомненно были опущены в ямы в полу, и трудно представить себе, чтобы захоронения производились, когда здание еще оставалось обитаемым. Трудно, но такое не исключено: в истории Двуречья известны периоды, когда умерших хоронили под полом дома, в котором они жили.



Типичные миски из-под змеиных захоронений. Миска слева (27) служила крышкой миске справа. Эти сосуды принадлежат городу IV, который мы склонны датировать ассирийским периодом, около 700 г. до н. э.


Однако мы не могли довольствоваться верхним временным пределом, сколько бы точен он ни был. Требовался еще terminus post quern — «нижний предел». Напомню, я сам склонялся к тому, чтобы отнести «дворец» с саркофагами к городу IV, т. е. в промежуток между касситским (около 1200 г. до н. э.) и нововавилонским (около 600 г. до н. э.) периодами, и связать его с Упери, который послал дары Саргону Ассирийскому в 709 г. до н. э П. В. хотел бы, чтобы «дворец» был старше, намного старше, но ему пришлось согласиться, что в таком случае срок службы здания выражался очень уж большой цифрой.

В нашем распоряжении имелся лишь один способ, чтобы получить ответ — копать глубже. Прежде чем приступить к работе, мы тщательнейшим образом выскребли и подмели глиняный пол зала.

Тут нашим глазам предстали маленькие круглые пятна, где пол был чуть светлее и отличался по консистенции. Осторожно проверяя одно пятно совком, П. В. обнаружил опрокинутую миску, а продолжая копать, увидел, что она служит крышкой стоящей под ней другой миски. Когда крышку сняли, оказалось, что нижняя миска наполнена песком. В таком виде находку отправили в лагерь, где ее можно было исследовать более осмотрительно, чем на дне раскопа. Тем временем П. В. взялся за второе пятно.

За неделю раскопали четырнадцать пятен, и на рабочем столе в лагере выстроилось двенадцать мисок. Четыре из них были закрыты опрокинутыми мисками, еще четыре — большим черепком. Три — ничем не закрыты, а последняя закупорена толстым слоем гипса. Два пятна обозначали просто ямки; одна из них, хоть и накрытая опрокинутой миской, оказалась пустой, а в другой под большим черепком лежало двадцать шесть бусин из агата, аметиста и фаянса. Судя по тому, что там же нашли застежку в виде маленького серебряного кольца, бусины первоначально составляли ожерелье.

Наконец-то мы получили керамику, современную «дворцу» — мелкие миски двух видов, [27] и [28], и сосуд поглубже с узким венчиком [29]. Однако сейчас нас больше всего занимало содержимое сосудов. Юнис и П. В. каждый день работали над ними, осторожно удаляя песок кисточками из верблюжьего волоса и шпателями. И на дне семи сосудов обнаружили свернутые кольцом змеиные скелеты.

В трех сосудах лежали. отдельные косточки, в двух — только песок, из чего, впрочем, не следует, что их закапывали пустыми; просто содержимое не выдержало тысячелетнего хранения. Более чем в половине сосудов среди костей нашли единичные крохотные бусины, преимущественно из бирюзы.

Сначала мы не придали этой детали особого значения— в песке не так уж редко находят разрозненные бусины, и они могли попасть в сосуды ненароком. Но вскоре стало очевидно, что бусина не менее важна, чем змеиный скелет. Однако же прошло немало времени, прежде чем мы уразумели, что налицо явная связь со сказанием о Гильгамеше.

И ведь не сказать, чтобы мы скупились на догадки. Было ясно, что погребение под полом змей в закрытых сосудах носит религиозный или магический характер. Не обязательно быть археологом (они вообще склонны приписывать культовое назначение всяким предметам, для которых не могут сразу придумать практического применения), чтобы согласиться, что тут не проходит никакое мирское, обыденное, практическое толкование. Мы вспоминали змеиных божеств Крита и Дании бронзового века, средневековый датский обычай закапывать под порогом гадюку, чтобы отгонять от дома злых духов. Но почему-то мы забывали, что именно в Дильмуне змея съела жемчуг и обрела бессмертие, и тут гораздо больше, чем в Египте времен Клеопатры, змею и жемчуг почитали символами прославившей эту страну свободы от болезней, старости и смерти.

Понятно, что, закапывая под полом дома змею, дильмунцы страховали себя от болезни и смерти. Можно объяснить и присутствие бусин. Мы предпочли бы найти жемчужину, но ведь известно, что жемчуг — углекислый кальций с примесью органики — в земле быстро распадается. Впоследствии нам попалась жемчужина в одном не столь древнем змеином захоронении, и не исключено, что миски без бусин первоначально содержали жемчуг. В древности жемчуг ценился не меньше, чем в наши дни, так что бирюза вполне могла воплощать «бессмертие бедняка».

Словом, перед нами убедительное свидетельство, что сказание о Гильгамеше являлось живой неотъемлемой частью бахрейнской религии в ту пору, когда был построен и заселен «дворец». Потом в полах других помещений нам не раз попадались змеиные захоронения; общее число таких находок приближается к пятидесяти. Так что речь идет явно не об одноразовом ритуале «освящения», вроде того случая, когда строители барасти закопали в землю нашего лагеря голову и ноги жертвенного козла. Возможно, «змеиное» жертвоприношение полагалось повторять ежегодно; не исключено также, что его совершали при рождении или смерти члена семьи, жившей в этой большой постройке. А может быть, наше здание было не дворцом, а храмом или каким-то образом выполняло сразу обе функции, и миски со змеями — приношения верующих, которые обращались к богам с мольбой о здоровье и долгой жизни. Мы можем только гадать, как всегда, когда перед нами не образцы материальной культуры, а нечто связанное с духовным миром человека.


Непросто было оторвать половину экспедиции от всех этих открытий, чтобы выполнить программу исследований в Катаре. Обозревая ряды находок на полках хранилища, мы решили, что, вернувшись, завершим сезон публичной выставкой достижений нашей экспедиции на Бахрейне.

После всего, что явила нам бахрейнская городская цивилизация, Катар в этом году произвел довольно бледное впечатление.

Мое участие в катарской операции было минимальным. Поселив отряд в коттедже, который нам сдала в Дохе нефтяная компания «Шелл», и организовав покупку у той же компании «лендровера» (на очень выгодных условиях, поскольку компания из-за внезапного шторма только что потеряла морскую буровую установку и вынуждена была временно сократить объем работ, пока не будет собрана и отбуксирована на место новая установка), я вернулся на свой бахрейнский раскоп, а рекогносцировочные работы в Катаре возглавил П. В.

Наш отряд исследовал обширные площади — от Дохи до северной оконечности полуострова, а на юге до барханов вдоль границы Саудовской Аравии. Располагая двумя палатками, которые мы выпросили у Национального музея в Копенгагене (перед этим палатки служили датской экспедиции в Центральной Монголии), члены отряда отправлялись в пустыню с запасом воды и продовольствия на три-четыре дня, после чего возвращались в городок нефтяников, где были и ванны, и рестораны В конце марта они вернулись на Бахрейн, узнав благодаря серии рекогносцировок о древностях Катара куда больше, чем узнали мы с П. В. за время двухдневной вылазки годом раньше.

Негативные свидетельства этого поиска выглядели значительнее, чем позитивные. Во всем Катаре не оказалось никаких следов ни нашей «барбарской культуры», ни какой-либо из тех бахрейнских культур, которые мы были склонны датировать периодом расцвета Дильмуна. Ни одного телля-городища и ничего похожего на огромные некрополи. На северо-западе полуострова были обнаружены группы из сорока-пятидесяти курганов вроде тех, что мы видели годом раньше. Один холм раскопали. В толще каменной пирамидки скрывалась мелкая каменная гробница, мало чем похожая на искусно выложенные камеры с нишами бахрейнских гробниц. И если на Бахрейне погребальные камеры всегда расположены в направлении восток — запад, то эта гробница была сориентирована в направлении север — юг. Скелет лежал, как и на Бахрейне, в полускорченном положении, на правом боку, головой к северу, кисти рук перед лицом. И никакого инвентаря, вообще ничего, способствующего датировке, если исключить тот факт, что положение останков указывало на доисламский период.

Не поддавались датировке и многочисленные петроглифы, высеченные на голых скалах на крайнем северо-востоке полуострова. Цепочками и розетками группировались маленькие круглые углубления — «следы от чашек», столь хорошо известные по бронзовому веку в Европе, а вообще-то находимые чуть ли не во всех концах света. Другие рисунки воспроизводили очертания стопы и что-то вроде контура плетеных верш, какие ставят на мелководье рыбаки Бахрейна и Катара.

Наиболее существенным открытием явилась находка еще десятка стоянок с кремнем, представляющих великое обилие следов каменного века, которые мы затем еще шесть лет изучали на Катаре. Не вызывало сомнения, что в открытых всем ветрам пустынях Катара, где нет травы, способной укрыть потерянный предмет, да и сам песок постоянно кочует, подчиняясь прихоти ветра, прямо на поверхности лежат копившиеся тысячи лет орудия и оружие охотников каменного века. Причем различные формы и типы изделий свидетельствовали о различных эпохах и культурах так же отчетливо, как и керамика на Бахрейне. На стоянках скалистого побережья и низменных плато в северо-западной части полуострова преобладали небольшие скребки, которыми обрабатывали шкуры для одежды. Тот же факт мы отмечали на Бахрейне, и вообще эти две культуры во всем оказались тождественными.

На скальной гряде на восточном берегу были найдены изделия совсем другого вида — длинные тонкие кремневые пластины, а также немногочисленные наконечники стрел простого типа: заостренная пластина с черешком. И наконец, у самого моря, в песчаных оврагах ниже того места, где предполагалось построить город-мечту Умм-Баб, лежало множество крохотных отщепов — отходы более поздней и совершенной техники изготовления орудий, когда с поверхности кремня постукиванием отделяли маленькие параллельные чешуйки. Здесь же был обнаружен образец готовой продукции: крохотный треугольный наконечник стрелы с шипами и черешком. За этим первым образцом потом последовали многие в том же роде.

Глава девятая «ПУСТЬ ПРОСТОРЫ МОРЕЙ ПРИНЕСУТ ТЕБЕ ИЗОБИЛИЕ»

Бахрейнская выставка в первых числах апреля прошла весьма успешно. Торжественное открытие совершил сам шейх Сульман, которого сопровождала половина его семейства. Он целый час осматривал нашу экспозицию, слушая объяснения П. В. и засыпая его вопросами. Затем отведенное нам классное помещение открыли для публики, и два. дня мы трудились без передышки, демонстрируя паши находки мужчинам Бахрейна. Третий день стал кульминацией: в тот день выставка была закрыта для мужчин и открыта для женщин. Мы сделали это по предложению директрисы женской гимназии, от которой узнали, что женская часть населения очень интересуется нашей работой, но при мужчинах ни одна женщина не решится посетить выставку.

Понятно, мы задумались: а куда мы сами-то денемся? Скандал нам вовсе ни к чему, но и оставлять экспонаты без присмотра нельзя. Однако мы напрасно беспокоились. Когда открылась дверь и вошла первая партия посетительниц, закутанных с ног до головы в черные одеяния и чадру, мы скромно забились в углы, стараясь не попадаться им на глаза. А посетительницы откинули с лица чадру, сбросили капюшоны, одна из них сняла плащ, под которым оказался стильный костюм, подошла к нам и на безупречном английском языке сообщила, что Ее Величество очень просит нас рассказать ей об экспонатах. Группа состояла из второй половины семейства шейха Сульмана — его жены, дочерей, невесток, их детей, а также гувернанток и придворных дам.

За этот день выставку посетили сотни женщин, и лишь три-четыре из них предпочли не снимать чадру или маску, войдя в помещение. Взгляни мы на улице хотя бы одним глазом на местную женщину, она, пусть защищенная чадрой, тотчас отвернулась бы, накинув на голову капюшон. А во временном музее чадра и условности были отброшены. Посетительницы обсуждали с нами экспонаты, задавали вопросы, отводили нас в сторону, чтобы рассказать о местах, где они. видели или слышали что-нибудь, что могло нас заинтересовать. Несомненно, это был самый удачный день нашей выставки.

В числе экспонатов были, разумеется, «змеиные» миски и две «ванны-саркофага» с останками. Мы выставили обработанный кремень из пустыни, горшки, раковины жемчужниц из «кухонной кучи», медные топоры и наконечники копий из Барбарского храма, весь набор великолепной глазурованной посуды из колодца. А в длинной стеклянной витрине лежали два десятка мелких предметов из моего раскопа на телле Кала’ат аль-Бах-рейн. Почетное место занимали здесь три маленькие каменные печати.

Значение этих предметов, как я постараюсь показать, превосходило все, что можно было предположить, судя по их размерам и количеству.

Раскопки на северном берегу выявили и такие объекты, которые не могли быть привезены на выставку. Наиболее важные из этого числа — укрепления города «барбарского» периода. Обнаружить их оказалось не трудно. Отступая назад от заложенного годом ранее последнего шурфа, я отработал два пятиметровых квадрата. И в северном, на глубине всего чуть больше полуметра, наткнулся на внушительную, толщиной три метра тридцать сантиметров городскую стену.

Большие грубо обтесанные камни стены были схвачены гипсовым раствором. Правда, за четыре тысячи с лишним лет, прошедших со времени сооружения этой конструкции, она сильно пострадала. Видно было, что по меньшей мере последние две тысячи лет она исполняла роль карьера, где добывали строительный камень. Вся внешняя, северная сторона была искромсана, и кладка домов, пристроенных к обнажившемуся ядру стены и сохранивших осколки тонкостенных мисок «греческого» периода, с головой выдавала виновников. Позднее торчащие верхушки городской степы вошли в конструкцию жилищ, современных моей исламской крепости на берегу. И наконец, большой участок ее был разобран на всю толщину добытчиками камня, которые заложили глубокую выработку в исламских и «греческих» слоях. Бело-голубые осколки китайского фарфора обличали здесь португальцев; недаром в бастионах португальской крепости, где мы устроили свой лагерь, узнавали камни из городской стены.

Однако внутренняя сторона стены сохранилась лучше, и от нее мы сумели продвинуться вдоль улицы «барбарского» периода, на которую я впервые ступил годом раньше. Тогда я, стоя на углу улицы, находился на дне небольшой квадратной ямы; теперь с того же угла я просматривал улицу на двенадцать метров в северном направлении.

Город был явно незаурядный. Улица — прямая, ровная; ширина — четыре метра с лишним; направление — север — юг. По обе стороны — каменные стены построек. Справа — сплошная стена, с небольшими контрфорсами; слева два дверных проема открывали доступ внутрь домов. Улица была тупиковая. Она упиралась в городскую стену, в этом месте выложенную из прямоугольных камней, скрепленных зеленой глиной. Тщательная планировка города, на которую указывала строгая ориентировка улиц, подтверждалась еще и тем, что в конце тупика, в углу, образованном левой стеной дома и городской стеной, помещался колодец. Перед ним, посредине улицы, вровень с ее плоскостью находился обмазанный глиной бассейн диаметром в один метр.

Судя по всему, это был общественный пункт водоснабжения. Вероятно, какой-то раб постоянно наполнял бассейн из колодца, чтобы живущие на этой улице могли брать воду для питья или стирки. Нечто подобное я видел на улицах Манамы: за несколько лет до того муниципалитет проложил трубы от водонапорных башен к размещенным на улицах колонкам для удобства горожан. Перед колонками поставили корыта и открытые цистерны, вокруг которых всегда толпились одетые в черное домохозяйки. Они оживленно разговаривали, наполняя свои кувшины водой или стирая белье. Здесь также нетрудно было представить себе подобную сцену; четыре тысячи лет назад женщины Дильмуна (ибо это был, несомненно, Дильмун) встречались у колодца возле высокой городской стены, чтобы посплетничать.

Дойдя в ходе раскопок До уровня этой улицы, дальше мы стали копать особенно осторожно. Улица была немощеной, и в песке, по которому ступали горожане, могли оказаться потерянные или брошенные предметы. Разумеется, мы подобрали сотни черепков, все от красной «барбарской» посуды. Однако нас интересовали другие, более ценные вещи. И конечно же, первым преуспел в поисках Хасан бин Хабиб, рабочий, у которого были зоркие, как у орла, глаза. Он подошел ко мне, разжал кулак, и я увидел круглый каменный предмет величиной с большую серебряную монету. Печать… Очищая ее от песка и присматриваясь к форме, я понял, что передо мной важнейшая находка года. Ибо печать была особенная, и мы сразу определили, в чем заключается ее необычность.

Однажды один известный французский археолог заявил: сделав важное открытие, необходимо прежде всего выкурить сигарету. Потому что в такой момент ни в коем случае нельзя действовать поспешно, нельзя позволять кладоискательскому инстинкту брать верх над наукой. Лучше прервать всякую работу, сесть и спокойно поразмыслить над значением обнаруженного. А потому я предложил бригаде устроить перекур с кальяном. Сам набил и раскурил свою трубку, а затем сел на пороге ближайшего «барбарского» дома, чтобы как следует рассмотреть и обдумать находку.

Как я уже сказал, это была круглая печать. Около двух с половиной сантиметров в диаметре, одна сторона плоская, и на ней уже просматривалось резное изображение двух человеческих фигур. Другая сторона — с шишечкой, пронизанной отверстием, позволяющим подвесить печать на веревочке. Выпуклость была украшена тремя гравированными черточками и четырьмя окружностями, в центре каждой окружности — точечка. Материал — стеатит, мягкий минерал, довольно жирный на вид и на ощупь, откуда его более распространенное название «мыльный камень».

Возможно, печать не сказала бы нам так много, если бы мы не видели раньше такую же.

Случилось это три года назад, во время нашего первого полевого сезона на Бахрейне. Один из местных археологов-любителей, американец, служащий нефтяной компании, сообщил нам, что им найдена печать. Он бродил среди курганов, возвышающихся по обе стороны дороги на Эль-Будайи (эту дорогу видно с окружающего наш лагерь крепостного вала), и увидел печать прямо на поверхности. Мы явились к нему, осмотрели печать, сделали с нее гипсовый слепок и послали описание в Орхус одному профессору античной археологии с просьбой поискать что-нибудь похожее в своих книгах. Профессор ответил указанием на статью доктора Гэдда, опубликованную четверть века назад, в 1932 г.

В ту пору доктор Гэдд заведовал в Британском музее хранилищем месопотамских древностей. В его обязанности входила, в частности, подготовка для экспозиции предметов, привезенных Леонардом Вулли с продолжавшихся уже десятый год раскопок в Уре. Раскопки велись совместно Британским музеем и Университетским музеем в Филадельфии, поэтому находки распределялись между Лондоном, Филадельфией и Багдадом. Среди предметов, попавших в Лондон, оказалось несколько сот печатей. Преобладали цилиндрические печати, широко употреблявшиеся в Месопотамии от 3000 до 500 г. до н. э. Небольшую часть коллекции составляли круглые печати, и доктор Гэдд, обратившись к документации, установил, что в Уре найдено двенадцать печатей, объединенных неким родством. Кроме того, в собраниях Британского музея, куда сто с лишним лет стекались самые различные предметы со всех концов земного шара, уже хранились три печати того же типа, предположительно месопотамского происхождения. В своей статье доктор Гэдд как раз и описал эти пятнадцать печатей.

Статья Гэдда чрезвычайно важна для темы настоящей книги, и, сидя на пороге четырехтысячелетнего дома, в лучах февральского солнца, я вспоминал ее главные положения. Сейчас для нас всего важнее было то, что семь из двенадцати урских печатей и одна из остальной тройки по форме были тождественны той, которую я держал в руке. Правда, рисунок на них, естественно, различный, но и тут прослеживались черты сходства: на семи печатях были изображены фигурки людей и животных, очень похожие на рисунок печати, найденной американцем, и той, что теперь обнаружили мы. А форма и вовсе одинаковая, с небольшой шишечкой, украшенной тремя гравированными линиями и четырьмя окружностями с точкой в центре.

Присутствие на Бахрейне, притом на улице «барбарского» периода, печатей, известных по Уру, — многозначительный факт. Отсюда логически вытекало, что люди из Ура бывали на Бахрейне, или бахрейнцы посещали Ур, или же кто-то третий видел оба названных места. Но куда важнее было то, о чем говорили другие семь урских печатей, описанные в статье доктора Гэдда.

Они не так походили на наши, но и отмеченных Гэддом черт сходства было достаточно, чтобы он усмотрел тесное родство. Тоже круглые, тоже из стеатита, однако шишечка с отверстием выше и уже, так что между нею и краем оставалось плоское кольцо. И на шишечке отсутствовал узор, если не считать одной гравированной линии. Главную роль играла гравировка на лицевой стороне, давшая повод доктору Гэдду назвать свою статью «Печати древнеиндийского типа, найденные в Уре». Рисунок изображал быка, и в пяти случаях (на четырех печатях из Ура и на одной, чье место находки не указано) над быком помещалась надпись на неведомом языке цивилизации Индской долины[30].

Цивилизация Инда — Золушка древнего мира. По стечению обстоятельств она оказалась в тени своих старших сестер в долине Нила и в междуречье Титра и Евфрата. Область цивилизации Инда больше удалена от Европы (а открыватели всех древних цивилизаций — европейцы), и открыта она намного позже, и логически вписать ее в историю человечества оказалось гораздо труднее. В отличие от цивилизаций Древнего Египта и Двуречья, сведения о которых дошли до историков Эллады и Рима и запечатлены в Библии, Индская цивилизация пребывала в безвестности до 1921 г., когда сотрудники Археологической службы Индии обнаружили развалины большого города Хараппа, штат Пенджаб, на берегу высохшего притока реки Инд[31].

Годом позже не менее обширные руины нашли в Мохенджо-Даро, на берегу самого Инда, в 650 километрах к юго-западу от Хараппы. Генеральный директор Археологической службы сэр Джон Маршалл в том же году приступил к раскопкам обоих объектов. Они продолжались шесть лет и выявили почти полное тождество двух городов, имевших около пяти километров в окружности. Западнее главной городской застройки возвышалась укрепленная цитадель. Дома строились из кирпича, по большей части обожженного. Примечательна продуманная регулярная планировка городов, в том числе Мохенджо-Даро: проложенные строго в направлении север — юг и восток — запад пятнадцатиметровой ширины улицы делили город на девять участков. Хотя в прошлом столетии Хараппа изрядно пострадала от добычи материала для строившейся железной дороги, и тут просматривались следы такой же планировки.

С самого начала было ясно, что оба города представляют одну цивилизацию. Наряду с планировкой это выражалось и в тождестве материальной культуры. Одинаковая керамика расписана весьма характерными узорами. Тождественны орудия труда и оружие, преимущественно из кремня, однако немало также медных ножей, рыболовных крючков, наконечников копий и отлитых в плоских формах топоров. И особенно ярким свидетельством было то, что все печати оказались идентичными и весьма характерными по облику: квадратные, из стеатита, шириной 2,5–4 сантиметра, с продырявленной для шнурка шишечкой на обороте, обычно украшенной одной гравированной бороздой. Узор на лицевой стороне, как правило, изображал животное (чаще всего быка), над которым, помещались знаки какой-то письменности. Бык либо с горбом, типа зебу, либо без него; язык надписей неизвестный. Таких печатей нашли несколько сот.

Однако три печати из Мохенджо-Даро были не квадратные, а круглые, с высокой шишечкой в обрамлении широкого плоского кольца. Другими словами, они такие же, как круглые печати с индскими письменами, найденные Вулли в Уре и опубликованные Гэддом.

Это было чрезвычайно важно. Ученые не сомневались, что Хараппа и Мохеиджо-Даро представляют одну, прежде неизвестную цивилизацию и их следует датировать одним и тем же временем. Но каким? Об этом могли бы сказать сохранившиеся тексты, но, кроме коротких надписей на печатях, никаких текстов не имелось, да и эти письмена не удалось прочесть. Говоря- о дешифровке клинописи, мы уже отмечали, что для решения загадок неизвестных языков очень важны пространные тексты, а таковых в области Инда не найдено. Печати убедительно свидетельствуют, что у людей Индской цивилизации была письменность, однако в Индии нам не повезло так, как в Месопотамии, где все повседневные записи велись на долговечном материале. А потому (как это было и с нашими раскопками на Бахрейне) датировать цивилизацию долины Инда можно, лишь обнаружив предметы, идентичные тем, которые найдены в поддающихся датировке слоях других мест. Иначе говоря, датировка круглых печатей Ура позволила бы датировать круглые печати Мохенджо-Даро.

Но датировать урские печати оказалось не так-то просто. У правила «возраст слоя равен возрасту позднейшего найденного в нем предмета» есть оборотная сторона: предмет вполне может быть старше слоя, в котором обнаружен. Так, в развалинах домов железного века Данин часто находят топоры каменного века; полагают, что обитатели этих домов собирали топоры, почитая их талисманом против молнии. А большинство печатей, найденных Вулли, обнаружены при просеивании песка, так что их вообще ни к какому слою не привяжешь. Из трех печатей, условия находки которых точно зафиксированы, две принадлежали к типу Мохенджо-Даро, с высокой шишечкой, и лежали соответственно в слоях, относимых к правлению одного из Саргонидов (около 2300 г. до н. э.) и Второй династии Ура (около 2200 г. до н. э.). Третья, с маленькой шишечкой и узором из кружочков, — такая же, какую только что принес мне Хасан, — была обнаружена в куче мусора, предположительно датированного касситским периодом (1700–1200 гг. до н. э.)[32]. А потому Индскую цивилизацию отнесли предположительно к последним трем векам III тысячелетия до н. э.

Попыхивая в бахрейнском раскопе своей трубкой и перебирая в уме эти факты, я остановился еще на двух моментах. Во-первых, присутствие тождественных печатей в Уре и Мохенджо-Даро говорит о том, что во времена Индской цивилизации существовал контакт между Индией и Двуречьем. Во-вторых, круглые печати были «иноземными» как в Индии, так и в Месопотамии, в обоих местах они составляли менее одного процента от всех найденных. Остальные печати в Месопотамии — цилиндрические, в Индии — квадратные.

Но если они «иноземные» в Индии и Месопотамии, то, возможно, они «местные» для Бахрейна? Может, тринадцать круглых печатей в Уре и три в Мохенджо-Даро потеряны путешественниками или купцами из Бахрейна? По-моему, я строил чрезмерно роскошные воздушные замки на основе всего лишь двух печатей, одна из которых к тому же найдена на поверхности. Ведь круглые печати были двух видов: одни с высокой шишечкой, быком и индскими письменами, другие с низкой шишечкой, украшенной кружочками, и с фигурками людей и животных. Правда, доктор Гэдд посчитал их достаточно сходными, чтобы опубликовать вместе, предположив родственное происхождение. Но остается фактом, что три печати из Мохенджо-Даро характеризовались высокой шишечкой, а две бахрейнские — низкой. Связь с Уром не вызывала сомнения, однако связь с Индией выглядела неубедительно.



Разрез северной стены городища Кала’ат аль-Бахрейн в том месте, где расположенный в конце тупика колодец вдается в стену с внутренней стороны. Через две тысячи лет, во времена Александра Великого, жители города V разрушили наружную кладку, а в последнем тысячелетии жители городов VI и VII зарывались вниз, добывая из стены строительный камень


Рекомендованный французом перекур явно затянулся, мои рабочие проявляли признаки нетерпения. Я решил подождать с главными вопросами и пока сосредоточиться на четкой археологической привязке нашей находки. Думая о десяти не поддающихся датировке печатях Л. Вулли, я говорил себе, что в данном случае место находки должно быть точно установлено.

Хасан бин Хабиб обнаружил печать, когда собирался высыпать землю с лопаты в корзину, поднимаемую из раскопа на поверхность к тачке, отвозящей грунт в отвал. Он снял лопатой пласт глубиной около двух сантиметров, площадью от силы шестьдесят пять квадратных сантиметров. Мы нанесли этот участочек на свой план и продолжили работу. Просеяли землю на полметра вокруг и на два сантиметра ниже места находки и стали складывать все черепки в особую коробку. Я вручил Хасану награду — две рупии — и сказал, что лучше было бы, если бы он обнаружил печать в земле, когда она еще лежала на своем месте, и обещал пять рупий тому, кто сделает это первым.

Других печатей на этой улице не оказалось. Однако дня через два нам попался кусочек слоновой кости длиной поболее двух сантиметров. Одна стороны сохранила изгиб бивня, и на обоих концах виднелись следы пилы. Похоже, пилили неумело, так что пропилы не сошлись, а потому заключенный между ними кусочек выпал, когда бивень несли по улице. Слоновая кость свидетельствовала об Индии, однако слоны водились и в Африке, а в древности также и в Месопотамии.

Мы продолжали углубляться в грунт, приближаясь к слоям с «цепочечной» керамикой города I. Через неделю я сам нашел вторую печать. Она лежала нетронутой у внутренней стороны городской стены. Хасан бин Хабиб радостно заявил, что я должен сам себе выплатить пять рупий из экспедиционной кассы, и я послу* шалея. У меня не хватило духу сказать ему, что этот случай не считается: из стены в этом месте выламывали камни для строительства, и печать была найдена в выемке, не позволяющей сделать точную стратиграфическую привязку.

А вообще-то эта печать побудила меня решительно пересмотреть свои гипотезы. Она была круглой, стеатитовой, с высокой продырявленной шишечкой, украшенной одной резной линией. Шишечку окружало знакомое мне широкое кольцо, и на лицевой стороне печати красовался бык. Вот только индские письмена отсутствовали. Вместо них я увидел гравированное очертание человеческой ступни и скорпиона. Несомненно, печать относилась к тому же типу, что упомянутые выше три из Мохенджо-Даро; и ведь две из них (а также две с высокой шишечкой в коллекции Британского музея) тоже не помечены индскими письменами.

Видимо, круглые печати были не двух, а трех типов. С высокой шишечкой и индскими письменами, с высокой шишечкой без индских письмен и с низкой шишечкой без письмен. Все три типа найдены в Уре, первый и второй — в Мохенджо-Даро, второй и третий — на Бахрейне. Как же быть с моей гипотезой, что третий тип — бахрейнский, что печати с маленькой шишечкой «дильмунские», как я уже стал их называть?

Попала ли найденная теперь печать второго типа па Бахрейн извне или она тоже «местная»? Считал же Гэдд эти два типа родственными. Может, нарушенная стратиграфия второй находки не так важна и она в самом деле, как на это указывает слой, древнее первой, а различие между вторым и третьим типами обусловлено хронологически?

Снова я строил гипотезы на слишком зыбкой основе. Я не имел права выдвигать постулат, что передо мной печать Раннего Дильмуна, с высокой шишечкой, и печать Позднего Дильмуна, с низкой шишечкой, располагая всего лишь одним образцом каждого вида! Правда, какой бы фантастической ни выглядела моя гипотеза, она хорошо согласовывалась с немногими фактами, которыми мы располагали. И если, как мы любим утверждать, археология — наука, то гипотезы положено проверять экспериментом. Продолжая раскопки, рано или поздно мы найдем еще печати. А стратиграфия покажет, соответствуют ли разные типы разным периодам.

Недели через две Хасан бин Хабиб заслужил пять рупий. За это время мы настойчиво углублялись в грунт по обе стороны городской стены, которая теперь разделяла две части раскопа 2'/2-метровым барьером. Мы следили, чтобы одна часть не обгоняла другую, тем не менее на северной стороне, обращенной к морю, мы копали город V, с покрытой красной краской или серой глазурью тонкостенной керамикой времен Александра Македонского, а на южной углубились в город II, с красной ребристой керамикой, возможно, современной Саргону Аккадскому, другому великому завоевателю, опередившему Александра ровно на две тысячи лет.

Привычка археолога переводить историю на язык стратиграфии таит в себе подвох: слишком легко забыть о необходимости обратного перевода. Мне пришлось напомнить себе, что, когда во времена Саргона и Хаммурапи по улицам нашего города ходили его обитатели, городская стена в конце улицы была еще выше, и на фоне неба выделялись силуэты стоящих наверху стражей. Сжимая в руке копье и кутаясь от сырого морского ветра в шерстяной плащ, они обозревали песчаный пляж внизу, который тогда простирался намного ниже уровня улицы за их спиной.

Прошло две тысячи лет — столько же, сколько отделяет Юлия Цезаря от наших дней, — и современники Александра Великого увидели эту стену покинутой и разрушающейся. Впрочем, со стороны пляжа она по-прежнему возвышалась в рост человека и больше. С внутренней стороны песок, вероятно, уже захлестывал край стены, укрыв в своей толще двухтысячелетние руины, но снаружи она все еще круто вздымалась над грудой камня и мусора — всего, что осталось от ее верхней части. Люди эллинского периода использовали эти камни в качестве строительного материала для своих домов, причем внутренняя облицовка разрушенных бастионов служила задней стеной их жилищ.

Мы «путешествовали» назад во времени, приближаясь к той поре, когда была построена стена. И мы «достигли» этой поры даже раньше, чем я ожидал. Нам встретились следы пожара. В этом слое обычный песчаный грунт оказался черноватым от дыма и угольков. И в этом слое мы нашли пузатые горшки с орнаментом «цепочка». Они были врыты в землю по горло, а выступавшие верхушки — отбиты. В горшках лежала обгорелая черная масса. Мы обрадовались — вот и образцы, которые можно датировать, определив содержание радиоактивного углерода. (Радость была преждевременной, потому что в горшках явно имелась сильная примесь битума или еще какого-то древнего материала. Когда образцы исследовали в Копенгагенской лаборатории на С-14, получились совершенно невероятные даты: от девятнадцати до тридцати шести тысяч лет.)

Идя по следам пожара в сторону городской стены, мы обнаружили, что она кончается на этом уровне и слой продолжается под ней. И когда раскоп по ту сторону стены достиг того же уровня, мы увидели тот же слой, с такой же «цепочечной» керамикой.

Это уже не археология, а история. Некий город, принадлежавший людям «цепочечной» культуры и, по-видимому, не обнесенный стеной, был уничтожен пожаром. Тот же народ (существенного разрыва в стиле керамики нет) вернулся после бедствия и отстроил город заново, обнеся его на сей раз трехметровой стеной. Право же, было бы очень интересно датировать эти события методом С-14…

Так или иначе, с внутренней стороны стены, как раз над слоем со следами пожара, помещался локальный слой беловатого пляжного песка. Очевидно, когда начали воздвигать стену, здесь была небольшая яма. Чтобы выровнять поверхность под кладку, строители заполнили яму песком, принесенным в корзинах с берега. В этом-то песке Хасан бии Хабиб и нашел третью печать. И показал ее мне, не сдвигая с места.

Третья печать внесла еще большую путаницу, ибо она опять-таки представляла новый тип. То есть общее сходство было налицо, никто не стал бы оспаривать родство всех трех печатей, найденных нами в этом году. Но эта печать оказалась поменьше, всего чуть более сантиметра в поперечнике, и вырезана из черного стеатита. Высокая шишечка сзади была украшена двойной гравированной линией и обрамлена совсем узкой полосой, и на лицевой стороне изображен не бык, а козел (возможно, газель). Над этим рисунком — второй козел и звезда.

Я снова принялся строить догадки на чрезвычайно зыбкой статистической основе. Возможно, перед нами чисто хронологическое развитие стиля: от маленьких черных печатей к более крупным светло-серым (обе с высокой шишечкой) и далее к печати с низкой шишечкой, украшенной окружностями. Разумеется, требовались еще находки, чтобы подтвердить или опровергнуть это построение. А пока мы вроде бы могли утверждать, что на Бахрейне преобладали круглые печати, хотя этот признак был общим для всех наших находок.

Слой песка, в котором лежала третья печать, оказался удивительно щедрым на «мелкие находки». Толщина — всего около пятнадцати сантиметров, площадь— неполных два квадратных метра, а между тем мы нашли в нем два осколка небольших стеатитовых мисок (оба с тем же гравированным узором в виде окружности с точкой в центре, какой мы видели на «поздних» печатях), три крохотных бирюзовых бусины и половину бусины покрупнее из полупрозрачного красновато-коричневого камня, в котором мы опознали сердолик. Песок изобиловал маленькими зелеными конкрециями. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это — кусочки меди. Окисляясь, они окрасили и спаяли вместе прилегающие песчинки. Удивительно! Может, в ту пору, когда строился город, весь песок на пляже вот так же изобиловал кусочками меди, осколками резных каменных мисок, бусинами и печатями? И если это так, то почему?

Дальше об этом раскопе особенно рассказывать нечего. Мы продолжали копать. Углубились еще на метр с лишним, прошли слои «цепочечной» культуры, затем серый песок, достигли скального основания и остановились…

Я отвел много, может чересчур много, места рассказу об этом раскопе у городской стены. Правда, это был мой «личный» раскоп. Я наблюдал его больше, чем остальные. И печати несомненно явились гвоздем сезона.

В целом горстка вещиц, собранных на протяжении десяти метров одной из улиц города I и города II в толще нашего телля и выставленных теперь на обозрение жителям Бахрейна вместе с гораздо более впечатляющими предметами, открывала широчайшие перспективы. Эти вещицы объединял один общий фактор: все они были из материалов, которыми не располагал Бахрейн. Стеатитовые печати и, возможно, миски могли быть изготовлены на. Бахрейне, но сам стеатит не был бахрейнским. Он мог попасть на остров из разных мест, потому что стеатит отнюдь не редкий минерал. Его можно найти в горах Ирана и Омана и во многих более удаленных районах. Медные рыболовные крючки и множество кусочков необработанной меди — также неизвестного происхождения… Мы знали, что медь, по всем данным, добывалась в Омане, но ее можно было также получить из Индии или из иранского Луристана. Слоновая кость более определенно указывала на Индию[33]. Однако не исключались и другие источники. А вот сердоликовая бусина могла прибыть на Бахрейн только из Индии; другие области с известными месторождениями сердолика — Центральная Европа и Южная Америка — отпадали. Говоря о материале, лишь один предмет мог быть бахрейнского происхождения, но как раз тут мы могли уверенно сказать, что он иноземный. Маленький правильный куб из полированного кремня с длиной стороны чуть меньше двух сантиметров мы опознали с первого взгляда. Это была гиря, широко употреблявшаяся в городах долины Инда и более нигде.

Вместе эти предметы свидетельствовали, что в «бар-барский» период и ранее Бахрейн вел широко разветвленную торговлю. Чего и следовало ожидать, если Бахрейн на самом деле был Дильмуном.

Я подробно говорил о клинописных текстах, отражающих факт исторического существования Дильмуна и его связей с Месопотамией. Привел также тексты, показывающие, что Дильмун фигурирует как священная страна в мифологии Шумера и Вавилонии. Но есть еще третий род клинописных документов, которые касаются Дильмуна и заслуживают пристального рассмотрения. Речь идет о дошедших до нас многочисленных табличках с данными о торговле между Месопотамией и Дильмуном.

Снова необходимо вспомнить, как нам посчастливилось, что повседневная переписка месопотамцев велась на материале, не боящемся воздействия столетий. Через четыре тысячи лет не останется никаких письменных свидетельств (да и косвенные вряд ли сохранятся), говорящих о размахе сделок лондонского «Ллойда» или какой-нибудь нью-йоркской пароходной компании. А в городах Двуречья контракты и документы о грузах, квитанции и текущая корреспонденция — все это писалось на глине. Причем не следует забывать, что статистически до нас дошла лишь очень малая часть всего написанного, да и сохранившиеся образцы нельзя считать достаточно показательными.

Во время раскопок месопотамского города все усилия, естественно, направлены на самые главные сооружения — укрепления, храмы, дворцы. Здесь можно ожидать богатые находки, наиболее яркие данные о превратностях истории, чередовании правителей, завоеваниях и восстановлении разрушенного. Тут сосредоточены важные исторические тексты, летописи царских деяний, документы о закладке и реставрации храмов, кирпичи с именами правителей, повелевших осуществить то или иное строительство. В библиотеках храмов и дворцов найдутся ритуальные тексты, псалмы и религиозные поэмы, которые помогают гак много узнать о верованиях и мифологии народов Месопотамии.

Нам повезло, что храмы играли важную роль в торговле между городами. Около 2000 г. до н. э. они явно сами осуществляли крупномасштабные коммерческие предприятия, вывозя продукцию своих тиастерских и импортируя различные товары. В последующие столетия торговля в основном велась частными лицами, однако храмы выполняли контрольные и посреднические функции, сохраняя копии контрактов между грузоотправителями и пайщиками, а в некоторых случаях они взымали пошлину или получали десятину с ввозимых товаров. Так что храмовые архивы часто дают нам неплохое представление о характере и размахе торговли.

Однако деловые документы частных торговцев хранились у них дома. И раскопки очень редко затрагивали жилые кварталы рядовых граждан и дельцов. Вот почему можно приписать слепому случаю тот факт, что нам стала известна история некоего Эа-насира, урского торговца, занимавшегося импортом и экспортом и между 1813 и 1790 гг. до н. э. причастного к дильмунской торговле. Предание относит к той поре деятельность Авраама; не исключено, что эти двое одновременно жили в Уре. Менее вероятно, чтобы они знали друг друга, поскольку торговые интересы семейства Авраама были направлены на запад и север.

Во время зимнего полевого сезона 1930–1931 гг. Л. Вулли решил на время переключиться с храмов и гробниц царей III династии Ура на один из жилых кварталов города. На выбранном им участке раскопки обнажили на диво хорошо сохранившиеся дома периода, предшествовавшего разорению Ура вавилонским царем Хаммурапи в 1780 г. до н. э. Раскопки производились на площади около десяти тысяч квадратных метров силами полутора сотен рабочих. Наши финансы никогда не допускали такого размаха; к тому же работы в Уре облегчались тем, что улицы и полы залегали на глубине всего двух метров, тогда как нам приходилось зарываться в землю на четыре-шесть метров.

Цитирую предварительное сообщение Л. Вулли;

«…В тот период никакого планирования не наблюдается. Узкие немощеные улицы извиваются между домами, неправильное расположение которых всецело определялось прихотью частного владельца. Застроенные кварталы настолько обширны и здания стоят так тесно, что добраться до домов, расположенных в центре квартала, возможно только тупиковыми переулками. Жилые здания в основном однотипны, и тип строения более или менее определяется возможностями данного района.

Внутренний двор, соединенный с улицей коридором, окружен жилыми помещениями с лестницей на второй этаж — таков преобладающий характер построек самой различной величины и достаточно разнообразной формы. Среди жилых домов разбросаны строения меньшего размера, несомненно лавки. Простейшая из них состоит всего из двух помещений; к улице обращено некое подобие торговой палатки, этакий демонстрационный зал, подчас с открытым фасадом, а за этим «залом» располагается длинное складское помещение… Стены всех построек сложены из кирпича; в нижних рядах кладки кирпич обожженный, выше — сырец. Снаружи степы оштукатурены и побелены».

Л. Вулли раскопал здесь около полусотни домов и торговых помещений по обе стороны шести улиц. Почти в каждом доме он находил не менее двух десятков глиняных табличек, хранящихся в керамических сосудах или в обмазанных битумом ямах (запечатленным на глине документам была страшна влага, а не огонь), а то и разбросанных на полу. В некоторых случаях таблички помогали определять личность хозяина дома и род его занятий. Тут были и счетоводные книги ростовщика, и школьные тетради. И была деловая переписка Эа-насира.

Дом Эа-насира, как и многие другие, стоял в тупике, и его боковые стены служили одновременно стенами соседних домов. Он был средних размеров как по современным, так и по древним представлениям. Площадь первого этажа — около 140, верхнего — около 90 квадратных метров. Словом, это отнюдь не самое большое здание на раскопанном Л. Вулли участке. Внутренний цвор окружало всего пять помещений. Вулли установил, что прежде дом был больше, но затем два помещения в одном конце отгородили и включили в соседний дом. Видимо, Эа-насир не слишком преуспевал в делах и ему было трудновато тягаться с соседями.



План дома Эа-насира в Уре, где была найдены таблички с текстами о поставках меди из Дильмуна. Раскопан Леонардом Вулли в 1930 г.


Имя Эа-насира упоминается на восемнадцати табличках, большинство которых найдено в его доме. Из текстов следует, что хозяин посредничал в торговле медью. Преобладали деловые письма с предложением доставить поименованные количества меди со складов такого-то владельца такому-то. Одни письма выдержаны в сугубо деловом тоне, другие звучат довольно желчно — нашего посредника обвиняют в проволочках или поставке слитков скверного качества. Особенно недоволен некий Нанни:

«Ты сказал, придя: «Гимил-Син получит от меня добрые слитки». Это твои слова, но ты поступил иначе, предложил моему посланцу скверные слитки, сказав: «Хочешь — бери, не хочешь — не бери». Кто я такой, чтобы обращаться со мной так высокомерно? Разве мы оба не благородные люди?.. Разве найдется среди дильмунских купцов хоть один, который обошелся бы со мной таким образом?..»

Итак, Эа-насир — «дильмунский купец», и медь, которой он торговал, поступала в Ур по морю из Дильмуна. Это подтверждается другим документом, перечисляющим, кому и сколько в Уре надлежит получить меди, доставленной на корабле из Дильмуна. Заодно мы узнаем, что часть груза, предназначенная для Эа-насира, еще не оплачена; видимо, это неспроста. Данная табличка, как и многие другие, повреждена, есть досадные пробелы, но общий смысл ясен. Вот мой вольный перевод[34]:

«Из 131?? мин меди в единицах измерения Дильмуна, полученных [имя утрачено] в Дильмуне, 55? 2 2/3 мины в единицах измерения Дильмуна поставлены нам. В единицах веса Ура это составит 611 талантов 6 2/3 мины меди, из которых Ала… передал нам 245 талантов 54 1/3 мины. С Эа-насира причитается за 427 1/2 мины, с Наурум-или причитается за 325 мин, итого за 450 талантов 2 1/3 мины меди в единицах измерения Ура. В остатке 161 талант 4 1/3 мины меди».

Эта табличка важна по двум причинам (позднее станет ясна еще и третья). Во-первых, благодаря ей мы узнали, что приобретенная в Дильмуне медь прибыла туда из какого-то другого места; во-вторых, получили некоторое представление о количествах меди, ввозимых в страны Персидского залива. Нам известны единицы измерения Ура, и мы можем перевести их в современные меры. Получаются довольно значительные цифры. Приобретенный в Дильмуне груз составляет 18,5 тонн; в ценах 60-х годов нашего столетия он стоил бы около 20 тысяч долларов. Доля Эа-насира — приблизительно 5,75 тонны стоимостью шесть тысяч долларов.

Предоставив Эа-насира его кредиторам и обратившись к другим табличкам, мы найдем па них еще множество деталей, касающихся дильмунской торговли. Перечень десятин (налогов) и пожертвований храму Нингал, высившемуся под сенью урского зиккурата, может многое рассказать о составе грузов, прибывавших в Ур из Дильмуна. Медь неизменно занимает видное место; без сомнения, она была главной статьей торговли.

Восемь табличек из храма Нингал касаются дильмунской торговли, и все они примерно на сто лет старше табличек из дома Эа-насира. Большинство из них датировано. Они охватывают период от 1907 до 1871 г. до н. э. Вот типичный образец (непрочтенные или утраченные слова заключены в скобки, неполные выделены курсивом):

«[…] медных слитка по 4 таланта,

4 медных слитка по 3 таланта каждый,

11 сиклей бронзовых плиток,

3 почковидных бусины из сердолика,

3 «рыбьих глаза» [жемчужины?],

8 […] камней,

9 сил белого коралла,

3 […] камней,

5 72 мин жезлов из слоновой кости,

30 кусков черепашьего панциря [?],

1 деревянный жезл с медным […],

1 гребень из слоновой кости,

1 мина меди вместо слоновой кости,

3 мины камня эллигу,

2 меры сурьмы [для подкрашивания век],

3 сикля мерахду,

[…] счетных досок [?] из маканского тростника,

3 сикля […],

15 сиклей аразум,

[…] сиклей хулумум,

[утрачено четыре строки]

доставлено из Дильмуна

дань богине Нингал

от участников плавания

[утрачено пять строк, включая, очевидно, дату]».

Поистине разнообразный перечень, но примечательно, что, за исключением меди, речь идет о мелких партиях явно драгоценных товаров, предметов роскоши. Помимо слоновой кости, панцирей черепах и сурьмы, а также счетных досок (если верно прочтение) из маканского тростника (возможно, подразумевается бамбук) и трех неизвестных предметов видим драгоценные и полудрагоценные камни. Особого внимания заслуживает «рыбий глаз», упоминаемый на пяти из восьми табличек. Мы можем лишь предполагать, что речь идет о жемчуге, но примечательно, что эти предметы исчисляются поштучно, а не на вес и не в мерах длины, как почти все остальные товары. Уже из этого видно, что они высоко ценились.

Остальные таблички добавляют к этому перечню еще кое-какие предметы. На двух упоминается лазурит и какой-то «огненный камень», еще на двух — золото. Часто говорится о серебре, но в большинстве случаев следует уточнение, что оно служило эквивалентом налога, так что вряд ли серебро входило в состав грузов из Дильмуна.

На первый взгляд эти перечни не дают повода отождествлять Дильмун с Бахрейном. Из названных товаров только жемчуг и черепаха могли быть добыты на Бахрейне. Утешает то, что вообще не существует такой области, которая могла бы одна поставить все поименованные предметы. Особенно важно тут упоминание лазурита: единственное известное месторождение находилось в Афганистане, который мог поставить некоторые другие товары, но никак не слоновую кость и жемчуг. Получается, что Дильмун служил перевалочным пунктом для товаров из более дальних стран, и большинство предметов роскоши явно указывает на Индийский субконтинент.

Остаются два весьма важных вопроса. Один — откуда поступала медь, составлявшая основу дильмунской торговли? Другой — из чего состоял экспорт? Что ввозили в Дильмун месопотамские купцы в уплату за приобретаемые товары? Три таблички дают нам ответ на оба эти вопроса.

Одна из них даже упоминает Дильмун. Она представляет собой квитанцию: некий Ур-гур, «капитан большого судна», расписался в получении «десяти талантов разного рода шерсти обычного качества, погруженной для отправки в Дильмун». Табличка датирована 2027 г. до н. э.; она на сто лет старше перечней дани храму Нингал и почти на 250 лет старше документов Эа-насира. Две другие таблички (2026 и 2024 гг. до н. э.) — тоже квитанции; некий Лу-Эндилла расписался в получении товаров из храма Наннар — главного храма в Уре. В первой квитанции говорится о 60 талантах шерсти, 70 кусках ткани, 180 шкурах и «6 курах доброго кунжутного масла», предназначенных для «уплаты за медь». Вторая содержит уточнение: 15 кусков ткани и 2/3 таланта шерсти предназначены «в уплату за медь из Макана»[35].

Получается, что закупаемая в Дильмуне медь поступала туда партиями почти в двадцать тонн из другой страны, именуемой Макан. Мы еще вернемся к Макану. Сейчас обратим внимание на то, что главным товаром, которым расплачивались за медь, была шерсть и шерстяные ткани. Шерсть оставалась основной статьей месопотамского экспорта в Дильмун и спустя четверть тысячелетия, судя по тому, что одна из табличек, найденных в доме Эа-насира, является распиской в получении пятидесяти кусков ткани с обозначением стоимости каждого куска в серебре».

Есть еще две таблички времен Эа-насира (одна датирована 1794 г. до н. э), прямо говорящие, что к чему. Вот текст одной из них:

«Лу-Мешламтае и Нигсисанабса получили в долг от Ур-нинмара 2 мины серебра, 5 кур кунжутного масла и 30 кусков ткани, чтобы внести пай в экспедицию в Дильмун для закупки там меди…».

Вторая табличка поддается прочтению труднее, но речь идет о займе пяти сиклей серебра «для покупки «рыбьего глаза» и других товаров во время экспедиции в Дильмун».

Примечателен сугубо деловой тон всех этих текстов. Купцы, добывающие капитал и комплектующие груз для плаваний в Дильмун, занимались не поисками мифической страны бессмертия за пределами известного мира, а своим повседневным делом, которое их кормило.

Не следует полагать, что торговлю эту вели одни только месопотамцы. Среди тех, кто вносил налог храму Нингал, двое обозначены как уроженцы Дильмуна. Видимо, дильмунские купцы поселялись в Двуречье, а месопотамские — в Дильмуне, и в перевозках были заняты суда обеих стран.

Но и другие страны в начале II тысячелетия до н. э. направляли к берегам Дильмуна свои суда, которые швартовались у стен его городов. Корабли из Макана несли тяжелый груз меди; суда из городов Индской цивилизации доставляли, как и в наши дни, лес (возможно, хотя мы и не располагаем точными свидетельствами, также хлопок) наряду с более легкими и более ценными товарами — слоновой костью, лазуритом, сердоликом.

Маленькая выставка предметов, найденных нами в раскопах, сама по себе не могла служить яркой иллюстрацией оживленной морской торговли и мало добавляла к свидетельствам в пользу того, что Дильмун и Бахрейн — одно и то же. Однако ведь речь шла всего лишь о вещах, случайно оброненных на протяжении десяти метров на тупиковой улочке в черте города, и сами по себе предметы были достаточно выразительны. Слоновая кость, сердолик, медь…

Несметное множество кусочков меди в морском песке, которым засыпана территория внутри городской стены, становится понятным, если долгое время велась перегрузка металла с одного судна на другое, пришвартованное-к стене. Глядя на полированный кремневый разновес, типичный для культуры Индской долины, мы вспоминали, что Дильмун пользовался отличной от Ура системой мер и весов, — может, индской? И в нашей коллекции были три печати — такие же, какие чужестранные купцы оставили в Уре и в Мохенджо-Даро.

Вместе получался вполне убедительный итог, концы Сходились с концами. Потому что за горсточкой предметов, — поднятых на древней улочке, стояло значительное количество достаточно веских фактов. Хорошо укрепленный и не такой уж маленький город: площадь нашего телля превышала половину Ура, а последний был одним из самых больших городов Двуречья. Барбарский храм, который дважды перестраивался на все более широкой и красивой ступенчатой платформе. Сотни тысяч курганов, причем на строительство самых больших несомненно ушел не один месяц, при участии сотен рабочих. Речь шла не о какой-то изолированной земледельческой и рыболовецкой общине. Такой расцвет не мог быть достигнут на основе одних лишь скудных ресурсов самого Бахрейна. Богатство пришло извне, на Бахрейне сходились нити заморской торговли, о которой повествуют глиняные таблички. Стало быть, и он должен как-то упоминаться в этих табличках. Только одно из прочитанных на них географических названий отвечало на этот вопрос — Дильмун.


Почему именно Бахрейн играл столь важную роль на древних торговых путях, выяснить не трудно. Здесь мореплаватели запасались пресной водой. На всем протяжении Персидского залива только тут и на материке напротив Бахрейна находились обильные пресные источники. Вода, которую бог Энки па заре времен даровал Дильмуну, и в самом деле, как он обещал, принесла процветание этому краю. В одной из версий предания «Энки и Нинхурсаг», найденной, как и упомянутые выше торговые документы, в Уре, обращенное к Дильмуну благословение Энки звучит так, что оно прямо относится к теме данной главы, поскольку в нем перечисляются практически все импортные и экспортные товары, названные на табличках с данными о дильмунской торговле. Вот оно в толковании профессора Крамера:

«Пусть страна Тукриш доставит тебе [т. е. Дильмуну] золото из Харали, лазурит…;

пусть страна Мелухха[36] доставит тебе вожделенный [?] драгоценный сердолик, дерево мес-шаган, отменное дерево для кораблей, — а также моряков;

пусть страна Мархаши доставит тебе драгоценные камни, хрусталь;

пусть страна Маган доставит тебе множество меди, прочный… диорит, камень у, камень шуман;

пусть заморский край доставит тебе слоновую кость… украшение царя;

пусть страна Заламгар доставит тебе шерсть, добрую руду…;

пусть страна Элам доставит тебе… шерсть, дань;

пусть священный Ур, престол царства… город, доставит тебе зерно, кунжутное масло, благородные ткани, тонкие ткани, моряков;

пусть морские просторы принесут тебе изобилие.

Город — жилища его превосходны,

Дильмун — жилища его превосходны…».

Глава десятая ЗЕЛЕНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Однажды, когда я был занят раскопками улицы у городской стены, а П. В. со своим отрядом прочесывал пустыни Катара, к нам в базовый лагерь явился гость, назвавшийся британским политическим представителем в Кувейте. Он рассказал, что среди проживающих в Кувейте англичан есть немало археологов-любителей и эти энтузиасты задумали посетить расположенный у кувейтских берегов остров Файлака, прослышав о тамошних развалинах. Гость попросил познакомить его с нашими бахрейнскими находками, чтобы примерно представить себе, за чем охотиться на Файлаке.

Мы показали ему наши раскопы, а также типовые образцы керамики из семи городских слоев, смонтированные на стене рабочей комнаты. А уже через неделю к нам пришла посылка с черепками, собранными на Файлаке. В приложенном к посылке письме меня приглашали по пути домой остановиться в Кувейте, чтобы поближе ознакомиться с находками и потолковать о планах на будущее.

Очередной полевой сезон на Бахрейне закончился, экспедиция приготовилась к отъезду. Нам с Юнисом не в первый раз предстояло свертывать лагерь. Эта процедура уже была хорошо отработана, и никакие срочные объекты не требовали моего внимания. Как только последний упаковочный ящик заколотили, увязали, надписали и погрузили на грузовик пароходной компании, я оставил Юниса собирать лагерное имущество и вылетел на маленьком самолете местной авиалинии в Кувейт.

Пока самолет, набирая высоту, кружил над плоским северным берегом Бахрейна, я различал телль Кала’ат аль-Бахрейн. Если снизу он представлялся нам таким внушительным, то сверху казался крохотным пупырышком среди окаймляющих побережье плантаций. Как это часто бывало и прежде, и потом, я тщетно пытался рассмотреть храмовый холм у Барбара, когда мы, заложив вираж, взяли курс на берега Саудовской Аравии. Пролив между Бахрейном и Аравией выглядел с высоты неправдоподобно узким. Я изо всех сил старался получше рассмотреть противолежащее Бахрейну побережье Аравии.

Конечно, раз я не сумел установить местонахождение нашего собственного раскопа, то нечего было рассчитывать на то, что мне удастся подметить на аравийском берегу что-нибудь представляющее археологический интерес. Но ведь нам вряд ли придется подобраться к нему ближе. Мы отлично знали, как трудно получить разрешение на въезд в Саудовскую Аравию, а если заподозрят, что ты археолог, так и вовсе не на что надеяться. Между тем из текстов Саргона Ассирийского было достоверно известно, что Дильмун — не только остров. У Дильмуна имелась сухопутная граница с Бит-Иакином; стало быть, где-то па этих запретных берегах должны находиться селения, подобные найденным нами на Бахрейне. Увы, все, что я успел рассмотреть, — это темные массивы финиковых плантаций вокруг Даммама и залива Эль-Катиф. Затем самолет взял курс на север и полетел вдоль побережья в сторону Кувейта.

Мы летели над побережьем, четкой линией разделяющим желтую гладь пустыни и голубые просторы моря, примерно час. Здесь не было пресной воды и, следовательно, поселений — сплошной песчаный пляж. Затем самолет взял курс на материк. Впереди показались воды залива Кувейт. Пилот заложил крутой вираж над кварталами новых бетонных домов в полукольце двухполосной магистрали с нанизанными на нее, подобно бусам на шнурке, петлями развязок, и мы приземлились в аэропорту в Кувейте[37].

Эль-Кувейт порядком поразил меня. Я прежде видел этот город с воздуха. Из окна иллюминатора просматривались нескончаемые потоки автомашин, движущихся по кольцевой дороге. Когда я мчался в машине рядом с водителем Британского политического представительства, оживленное движение на улицах Кувейта и бурное строительство производили ошеломляющее впечатление. Этот город — уникальное явление на Востоке.

Сказать, что его процветание основано на нефти, — значит грешить банальностью, которая к тому же ничего не объясняет. Более десяти лет я был тесно связан с эмиратами, преуспевающими благодаря нефти. Однако нефтяные богатства Кувейта совсем иного порядка, чем на Бахрейне и в Катаре. Может показаться, что статистическим сведениям о современной добыче нефти не место в книге об археологической экспедиции. И тем не менее я приведу основные данные.

Более тридцати лет Бахрейн получал приличный и постоянный доход от нефти. В середине 60-х годов нашего столетия он достиг примерно 20 миллионов долларов в год. Площадь Бахрейна всего 598 квадратных километров, население (по данным на 60-е годы) составляло около 140 тысяч человек. Так что 150 нефтедолларов в год на каждую душу являлись неплохим пополнением государственной казны, позволявшим финансировать обширную программу общественных работ, просвещения и здравоохранения без взимания каких-либо налогов (см. примеч. 2 на с. 351).

Катар значительно богаче. Добыча нефти здесь в четыре раза больше, а жителей наполовину меньше, так что получается около 1500 нефтедолларов на душу населения. Стоило попасть в Доху, чтобы сразу понять, что процветание Бахрейна не идет в сравнение с бумом Катара. Правда, к тому времени нефтедоллары всего десять лет поступали в катарскую казну, да и сама страна намного больше. Поэтому ей требовалось время, чтобы догнать соседа.

Добыча нефти в Кувейте превосходит бахрейнскую в сорок раз. Каждые четыре месяца он получает столько же нефтедолларов, сколько Бахрейн за тридцать лет с тех пор, как там открыты первые месторождения. Кувейтцев вдвое больше, чем бахрейнцев, и ежегодно на душу населения приходится три тысячи долларов от сбыта нефти.

Управиться с таким богатством невозможно. При всем желании Кувейт не мог тратить деньги с той скоростью, с какой они поступали. Министерства, спешно учрежденные в 1950 г., когда развернулась добыча нефти, обнаружили: какие бы грандиозные планы строительства школ и больниц, парков, дорог и гаваней ни утверждались, приток средств опережал возможности поставки материалов, за ним не поспевали ни архитекторы, ни строители. Если в остальных странах время — деньги, то в Кувейте деньги — время. Для каждого проекта решающим фактором была не стоимость, а сроки, в какие он мог быть осуществлен.

Это наложило свою печать и на город Эль-Кувейт, и на всю страну. Здесь царила лихорадочная атмосфера: повсюду возвышались огромные недостроенные здания, к еще не охваченным строительством обширным пригородам тянулись широкие немощеные дороги, по улицам куда-то спешили люди и мчались новенькие сверкающие автомашины.

На этом фоне Британское политическое представительство было тихой гаванью, островком стабильности среди бурно меняющегося окружения. Ибо здание представительства, построенное до начала нефтяного бума, расположилось на мысу у моря, и планировщики обошли его своим вниманием. Здесь, в просторных помещениях дома, дышащего атмосферой Индийской империи, я смог просмотреть, то немногое, что было опубликовано по истории Кувейта.

На знакомство с книгами ушло немного времени. Известная история Кувейта измеряется всего лишь двумя веками[38]. Двести лет назад участник упоминавшейся выше датской экспедиции Карстен Нибур сообщил о существовании города Эль-Кувейт (второе название — Грайн) на южном берегу бухты, глубоко врезанной в сушу к западу от устья Шатт-эль-Араба, где Евфрат и Тигр вместе вливаются в Персидский залив. Город, по его словам, насчитывал около десяти тысяч жителей, занимающихся рыбной ловлей и промыслом жемчуга. Однако в разгар лета, когда люди отправлялись добывать жемчуг на отмелях у Бахрейна, а караваны верблюдов с купцами шли в Дамаск и Алеппо, в городе оставалось от силы три тысячи человек. Заправляло в Кувейте племя Утуби, боровшееся за свою независимость против могущественного племенного объединения Бануи Халид, которое распространило свою власть вдоль всего побережья от Бахрейна до Ирака. Когда шейх Бануи Халида посылал свое войско на Грайн, горожане искали убежища на входившем в их владения острове Файлака.



Остров Файлака, Кувейт


Видимо, в ту пору Эль-Кувейт был молодым городом. Грайн (точнее, Курайн) — «маленький рог». Вероятно, так именовался мыс, отделяющий залив Кувейт от идущего на юг Персидского залива. На этом мысу и расположен теперь город. Кувейт — «маленькая крепость». Очевидно, строительство этой крепости было первым шагом Утуби к независимости. И он себя оправдал: в годы, последовавшие за посещением Персидского залива Нибуром, шейхи Утуби сумели удержать Кувейт. Более того, он принадлежит им по сей день, и сильная ветвь правящей династии продвинулась на юг. Речь идет об уже знакомом нам семействе Халифа, которое, обосновавшись в Зубаре на Катарском полуострове, оттуда покорило Бахрейн.

Отметим, что тот же Нибур упоминает о «португальском замке», находящемся неподалеку от Грайна. Именно это сообщение и побудило кувейтских археологов-любителей обратить внимание на остров Файлака. Ибо на самом материке никаких португальских замков не существовало, зато на северном берегу Файлаки помешались развалины покинутого города и форта. Показательно, что этот город назывался Курайния.

Файлака расположен посредине входа в залив Кувейт; моторный катер доходит туда от материка за три часа с небольшим. По сути дела, остров занимает стратегическую позицию на подходах к Эль-Кувейту. С его мысов открывается вид на весь залив, так что ни одно судно не может войти туда незамеченным. С утра до вечера мимо Файлаки тянется длинная вереница доу, курсирующих между Басрой на Шатт-эль-Арабе и Эль-Кувейтом. Доу играют одну из главных ролей в снабжении ненасытного кувейтского рынка, а до недавних пор они вообще считались «дорогой жизни» Эль-Кувейта, доставляя ему питьевую воду. На первых порах город обходился немногочисленными солоноватыми источниками, но они не могли обеспечить быстро растущие потребности, и Эль-Кувейт всецело зависел от воды, доставляемой на доу из бассейна месопотамских рек. С началом нефтяного бума, который сопровождался бурным приростом населения, «дорога жизни» стала нести непосильную нагрузку, к тому же она была слишком уязвима как для капризов стихии, так и для политических перипетий. Первые вырученные за нефть миллионы Кувейт потратил на безуспешные поиски воды на своей территории. Широко известна апокрифическая история о том, что где бы ни начинали бурить, вместо воды из скважин била нефть. В конце концов построили крупнейшую в мире установку для опреснения морской воды. В этом смысле зависимость от Ирака кончилась, но доу продолжали плыть мимо Файлаки, перевозя другие товары.

Сам остров Файлака вполне обеспечен водой. В силу каких-то прихотей геологической структуры скудные зимние осадки не стекают в море и не испаряются, а задерживаются на уровне примерно двух метров под песчаной поверхностью. Вырыл неглубокий колодец — и получай воду. Правда, ближайший пласт быстро истощается, и колодец пересыхает, но достаточно отойти на сотню метров, вырыть новый, и снова есть вода. Нам говорили, что до недавних пор на Файлаке выращивали зерновые.

Словом, многое указывало на то, что поселение на Файлаке старше самого Эль-Кувейта. Недаром утверждалось, что остров изобиловал развалинами. И там находилось также важное святилище, привлекающее паломников-шиитов; уже это позволяло предположить, что остров располагает памятниками более чем двухвековой давности.

Наконец, единственный древний предмет, обнаруженный на территории Кувейтского государства, был найден на Файлаке. Он хранился в той самой комнате, где я сидел, изучая источники. Неровная известняковая плита с высеченной на ней надписью на древнегреческом языке. Один угол плиты отколот, но пострадало только одно слово. Надпись гласит: «Сотелес, афинянин, и со[лдаты] — Зевсу-Спасителю, Посейдону и Артемиде-Спасительнице». Плиту нашли лет двадцать назад и передали на хранение британскому представителю.

Надпись на плите дала местным исследователям повод для усиленных размышлений. Было очевидно, что она датируется классическим эллинским периодом, т. е. ей более двух тысяч лет. Интересно, что делал афинянин с одним или несколькими спутниками (в свете новейших данных поврежденное слово переводится как «солдаты», а прежде его принимали за часть имени, притом женского) на острове посреди Персидского залива? Преобладала гипотеза, что речь шла о людях, уцелевших после кораблекрушения; в пользу такой догадки вроде бы говорило то, что два божества названы «спасителями».

Во всяком случае, остров Файлака несомненно заслуживал внимания, и наиболее многообещающей исходной точкой на острове выглядел городок Курайния.

На самом деле вышло иначе; Курайния оказался не старше Кувейта. Среди его разрушенных стен в неглубокой лощине на северном берегу острова лежали бирюзовые черепки с грубой глазурью, характерные для последних двух столетий. Обстоятельное исследование крепости и тщательные раскопки одной из угловых башен дали такой же результат. Это была типичная для арабских цитаделей круглая башня, нисколько не похожая на многоугольные башни португальских фортов.

Изучая фотографии, чертежи, отчеты и черепки — итог основательно продуманных и выполненных раскопок, — я невольно сожалел о том, что такая энергия и инициатива не были вознаграждены более волнующими находками. Знай я в те минуты, что впоследствии покажет остров Файлака, я сожалел бы еще больше. Слишком часто в археологии случается так, что профессионалы собирают плоды там, где семена посеяли любители. Если говорить о Персидском заливе, то здесь мы вообще обязаны почти всеми главными открытиями чутью зорких любителей и щедрости, с какой они делятся с нами своими открытиями. Надеюсь, сэр Гвейн Белл (впоследствии британский посол в Нигерии) и Джон Мыор (несомненно, и сейчас представляющий где-нибудь Британский совет) довольны тем, как мы распорядились древностями острова, на котором они начали раскопки первыми.

Именно Джон Мьюр на другой день проводил меня в министерство просвещения Кувейта и познакомил с заместителем министра. Дарвиш Микдади — выходец из Ирака, уже немолодой приветливый человек с манерами джентльмена старой школы, довольно учтивый, высокообразованный. Нам с трудом верилось, что во время второй мировой войны он играл видную роль в восстании Рашида Али в Ираке и не один год провел в заточении. За вкрадчивыми манерами Дарвиша Микдади крылась поразительная ясность ума. Ему принадлежала немалая заслуга в достижениях министерства просвещения, которое строит и обеспечивает преподавателями в среднем десять новых школ в год, открыло среднюю школу, намереваясь преобразовать ее в университет, как только ученики достигнут студенческого возраста, и постановило превратить одну из уцелевших кувейтских крепостей во временный музей, пока разрабатывался проект постоянного.

Перспектива, что мы можем найти что-нибудь интересное для музея, сразу увлекла Дарвиша Микдади, и после обязательной получасовой светской беседы за чашкой кофе мы еще полчаса посвятили серьезному планированию экспедиции на следующий год. Вылетая на другой день в Данию, я увозил в портфеле проект утвержденного в принципе ходатайства о разрешении произвести археологическую разведку на территории всего Кувейта, с упором на остров Файлаку, причем министерство просвещения брало на себя все расходы.

Да и в самой Дании меня в то лето ждало много дел. Подготовка работ на Бахрейне, в Катаре и Кувейте не на один месяц пригвоздила меня к письменному столу в окружении заваленных черепками полок, между тем как остальные сотрудники музея под летним солнышком занимались раскопками датских древностей. Я не успевал нумеровать черепки. Наш отдел консервирования, размещенный во временной лачуге за музеем, едва справлялся с консервацией подверженных коррозии бронзовых изделий. К тому же в штате не было чертежника, который оформлял бы надлежащим образом выполненные нами в поле разрезы и планы. Наша экспедиция уже становилась непосильной нагрузкой для музея, чьи ресурсы никогда не предусматривали обширных археологических изысканий в странах Востока, и не было недостатка в искренних доброжелателях, призывавших нас остерегаться от неконтролируемого роста экспедиционных работ, превышающего возможности финансирующих организаций. Наверное, они были правы, но мы уже зашли настолько далеко, что не могли давать задний ход.

Сами того не подозревая, мы начали копать в центре археологического вакуума, и некий закон «культурной аэродинамики» принуждал нас расширять свою деятельность, чтобы заполнить этот вакуум. Когда нам предлагали новую задачу или новый район и к тому же обеспечивали средства для работы, оправдать отказ можно было, лишь убедив себя и наших покровителей, что предлагаемое дело никак не входит в сферу того, чем мы уже заняты. Но сфера наших исследований быстро расширялась, и уж Кувейт-то, во всяком случае, теперь входил в нее. Мы только что выявили участие Бахрейна в оживленной торговле с Месопотамией во II тысячелетии до н. э; естественно, занятые в этой торговле суда плыли мимо Кувейта и Файлаки. И где-то в тех краях проходила упоминаемая Саргоном Ассирийским в VII в. до н. э. граница между Дильмуном и Бит-Иакином.

До сих пор я мало касался Бит-Иакина, а ведь он в известном смысле — загадка почти такого же ранга, как Дильмун. Мы видели выше, что о Бит-Иакине говорилось, как о стране, расположенной к югу от Вавилонии, к югу от Ура и от всех хорошо известных городов Месопотамии. Название «Бит-Иакин» родилось совсем незадолго до. времени правления Саргона; оно означает «Дом Иакина», а Иакином звали вождя, который полустолетием раньше принял титул царя и сильно докучал ассирийским правителям. Сама же страна была гораздо древнее. Прежде вавилоняне называли ее просто Морская страна. Как таковую, ее часто упоминают в текстах II тысячелетия до н. э (в том числе, как мы видели в конце предыдущей главы, почему-то в качестве поставщика слоновой кости Дильмуну), и она не однажды распространяла свое владычество на южную часть Вавилонии. Так, в XVI в. до н. э., когда касситы покорили Вавилон, на юге Вавилонии утвердилась сильная династия царей Морской страны, которая более двух веков отстаивала весь древний Шумер от посягательств касситов. И тем не менее Морская страна, подобно ее соседу Дильмуну, исчезла со страниц истории, и никто не ведал, где она находилась.

Словом, мы не могли сослаться на то, что возможные находки в Кувейте нас не касаются. Организация экспедиции упиралась всецело в вопросы снабжения. И летом 1957 г. мы разработали соответствующую программу.

В начале января 1958 г. курсом на Бахрейн вылетело одиннадцать человек. Троим предстояло сразу же отправиться в Катар вместе с П. В., который должен был провести с ними две недели, уточняя места раскопок (курганный могильник и развалины поселения на северо-западе), а затем вернуться на Бахрейн. Мы могли быть спокойны за Катар: в том году работами там руководил Эйгил Кнут, опытный начальник экспедиций, правда, в несколько другой части света. Эйгил — один из наиболее известных современных исследователей Гренландии и крупнейший авторитет по вопросам древнеэскимосских поселений на Земле Пири.

Тем временем я должен был проследить за возобновлением раскопок на Бахрейне. Задача несложная, поскольку состав нашего отряда с прошлого года практически не изменился. В итоге через три недели мы с П. В. смогли отправиться в Кувейт; было условлено, что еще через неделю к нам присоединятся четыре человека из Дании.

План довольно рискованный: за эту неделю нам двоим предстояло обследовать страну, не уступающую площадью Катару, и определить, где новому отряду начать раскопки.

На четвертый день мы высадились на Файлаке. С палубы катера, крепившегося на отраженной волне, открывался вид на окаймляющий все западное побережье плоский белый пляж. Ширина острова в этом месте чуть более четырех с половиной километров, но карты говорили нам, что до крайней восточной точки от этого пляжа свыше И километров. Слева вид замыкал скалистый мыс, увенчанный бугром. Капитан катера объяснил, что этот бугор — святилище Аль-Хидра, Зеленого Человека. Справа, на юге, пляж упирался в две возвышенности, известные под названием Са’ад ва Са’аид. На одной из них просматривалась каменная постройка, а перед ними, у самого пляжа, стояла кучка бурых глинобитных домиков, составляющих деревню Зор — единственное селение на Файлаке.

Ни гавани, ни пирса… Пока работающий в половину мощности мотор удерживал катер па границе прибоя, капитан-бородач запросил по радио директора местной школы, чтобы за нами выслали лодку. Катер принадлежал министерству просвещения; он обеспечивал снабжение файлакской школы продуктами и прочими необходимыми вещами и раз в две недели отвозил преподавателей на уикэнд в Эль-Кувейт.

В ответ на радиовызов от берега отчалило выдолбленное из- одного бревна длинное узкое суденышко. Опытный лодочник ловко прижимал долбленку к борту катера, пока мы передавали в нее наши сумки, треноги, ледоруб, с которым я никогда не расстаюсь, и спускались сами. Едва не черпая бортом воду, лодка развернулась, и волны вынесли ее на покатый берег. Здесь нас на безупречном английском языке приветствовал коренастый мужчина в строгом коричневом костюме — директор школы. В его просторном кабинете с двумя рядами кресел перед рабочим столом (так у арабов принято обставлять приемные) мы познакомились с молодыми преподавателями-палестинцами, одетыми по-европейски.

Если мы с П. В. кутались для защиты от прохладных морских ветров в арабские шерстяные плащи[39], то эти служители просвещения не желали уступать обычаям страны, в которой оказались. Да этого здесь бы и не поняли. Мы приехали изучать прошлое Кувейта, а египтяне, иорданцы и палестинцы были наняты созидать его будущее, понимая под этим европеизацию. Выстроенная всего два года назад современного вида школа продолжала расширяться, и штат преподавателей составляли полные энтузиазма новаторы, явно увлеченные возможностью на голом месте вводить новейшую систему образования, не считаясь с расходами и былыми традициями. На стенах кабинета висели рисунки и картины учащихся, запечатлевших местные сюжеты, а также диаграммы посещаемости и успеваемости. В коридоре мы обратили внимание на стеклянные витрины с коллекциями здешних растений, птиц и насекомых. Сразу после кофе нам показали актовый зал со сценой и кинобудкой. Да и кофе был, как принято в Леванте, сладкий, турецкий, а не с кардамоном, как его пьют на берегах Персидского залива.

На втором этаже мы увидели отведенное нам классное помещение, наскоро разделенное перегородкой на две части — спальню и гостиную. После этого нам представили врача, улыбчивого индийца, который должен был провезти нас по острову на своем джипе — единственной легковой машине на Файлаке. Кроме нее из транспортных средств на острове имелась только автоцистерна, доставлявшая в школу воду из насосной станции на краю деревни.

Условившись выехать сразу после завтрака, мы возвратились в свою квартиру, чтобы разобрать багаж. Нас немного заботило, где и как мы будем есть, но мы напрасно беспокоились. На катере вместе с нами ехал пожилой индиец, который всю дорогу уныло сидел на палубе, кутаясь в пальто. Теперь выяснилось, что он — наш повар. Изобретательный, как все индийские повара, он оборудовал кухоньку в конце школьного коридора, и уже через несколько минут после нашего появления перед нами на ослепительно белой скатерти стояло блюдо с дымящейся бараниной, жареными помидорами и картофелем, и все это на фарфоровой посуде с монограммой министерства просвещения.

Сытые и довольно-таки сонные (нас подняли в половине седьмого, чтобы мы успели на катер), мы отправились наносить визит эмиру, наместнику Кувейтского правителя. Он был кувейтец и поэтому угощал нас кофе с кардамоном. Затем мы, эмир и директор школы сели в джип доктора и покатили по тропам, протоптанным барашками и ослами. Кругом возвышались песчаные бугры, покрытые жидкой травой и колючим кустарником; издали они даже казались зелеными. Проехав несколько километров по северному скату горбящей остров гряды, мы свернули вниз к разрушенным каменным степам бывшей Курайнии. Двадцатиминутной прогулки среди руин с осмотром заложенных в прошлом году шурфов оказалось достаточно, чтобы подтвердить вывод, сделанный мною при первом же знакомстве с добытыми тут черепками. Нам следовало искать древние корни Кувейта не здесь…

Мы вернулись к машине и вскоре оказались на омываемой с двух сторон морем узкой восточной стрелке. На самом ее конце торчали бугры, которые даже издали производили впечатление искусственных сооружений. Подъехав ближе, мы поглядели друг на друга и воскликнули:

— Курганы!

Курганов было немного, всего пять или шесть, и, наученные опытом, мы после Бахрейна и Катара не были склонны гадать об их возрасте без раскопок. Одно не вызывало сомнений: они старше Курайнии и ислама. Мы напали на верный след и взяли курганы на заметку как вероятный объект исследований, если нам не встретится что-либо более интересное. Затем машина развернулась, мы поехали по южному краю стрелки и через гряду возвратились в Зор.

На другое утро мы поднялись пораньше и постарались улизнуть до начала занятий в школе. Ведь по-настоящему разведать местность можно только пешком, тогда как гостеприимные арабы считают своим долгом возить вас на машине, даже если до цели рукой подать. Оставив позади южную окраину Зора, мы отправились по изрытой мелкими колодцами, словно оспинами, местности. Впереди, обозначая юго-западную оконечность острова, стояли близнецы Са’ад ва Са’анд, самые приметные ориентиры на Файлаке — два невысоких широких горба, торчащие над плоской равниной примерно в трехстах метрах друг от друга. И с моря и с суши они напоминают телли.

При ближайшем осмотре отпали последние сомнения. Поднимаясь по склону более высокой западной возвышенности — дистанция двадцать метров, глаза устремлены на землю, — мы отмечали несметное множество черепков, типичный признак поселения. Мне бросились в глаза большие куски плоского обожженного кирпича, настолько похожего на месопотамский, что я тотчас начал их переворачивать: нет ли клиновидной печати, какой правители Вавилонии и Ассирии обычно метили кирпичи своих общественных построек. На Бахрейне нам не встречались кирпичные здания., и моей первой мыслью было, что это поселение относится к области месопотамской культуры. Но клинописи не было, и я обратился к керамике. И тут П. В. с нарочито небрежным видом, означающим, что им найдено нечто важное, подошел ко мне, разжал кулак, и я увидел на его ладони три черепка тонкостенной красной ребристой «барбарской» керамики.

Дальше нам все чаще и чаще стали попадаться «бар-барские» черепки; естественно, вперемежку с более поздними фрагментами, а также с тряпками и осколками чашек и бутылок из-под кока-колы, поскольку южная оконечность острова особенно привлекает любителей пикников. Но ведь на всем телле Кала’ат аль-Бахрейн нам ни разу не встречались «барбарские» черепки на поверхности. Здесь же они были разбросаны в таком количестве, что позволяли с полной уверенностью датировать телль периодом Барбар, без каких-либо позднейших наслоений.

Постепенно до сознания начало доходить потрясающее значение увиденного. Вот уж чего мы никак не ожидали! Мы находились в 400 с лишним километрах от Бахрейна. До Ура на полтораста километров ближе, и мы думали найти в Кувейте следы месопотамского влияния, даже месопотамскую колонию. Мысль о бахрейнском влиянии, бахрейнской колонии нам и в голову не приходила. Но, если считать «барбарскую» культуру материальным воплощением Дильмуна, выходит, что и Файлака — часть Дильмуна. Значит, Дильмун был намного больше, чем мы когда-либо предполагали. Расстояние от Бахрейна до Файлаки равно расстоянию от Эриду, крайнего южного города Вавилонского царства, до его крайнего северного города Эшнунна. Стало быть, по географической протяженности Дильмун мог помериться с самой Вавилонией.

Конечно, мы располагали данными лишь о двух крайних точках и абсолютно ничем на всем пути от Бахрейна до Файлаки, где нашему взору представлялось только море да пустынное по видимости побережье. Но ведь никто не исследовал это пустынное побережье— оно принадлежало Саудовской Аравии, а, как известно, в Саудовскую Аравию доступ закрыт.

Мы пересекли в обратном направлении северный склон западного телля и направились по равнине к восточному холму. На пашем пути лежало множество обломков обожженного красного кирпича, и с более низкого уровня мы заметили неровность между нами и морем. Мы прошли туда и увидели, что участок шириной около 30 метров, примерно квадратных очертаний, завален‘битым кирпичом. Кое-где просматривались очертания стен. Но «барбарских» черепков не встречалось; вообще керамика почти отсутствовала. Мы продолжили путь к восточному холму.

Он был ниже западного, приблизительно прямоугольной формы, по краям выше, чем посредине: типичный след оборонительных валов. На южной кромке помещались два кургана. Переходя к северному краю и собирая на ходу керамику, мы поняли, что это городище совсем другого типа и периода. «Барбарские» черепки и здесь отсутствовали, но то, что мы находили, было нам так же хорошо известно. Поднятые мною осколки окрашенных в красный цвет или глазурованных тонкостенных мисок оказались идентичными находкам из так называемых эллинских слоев нашего бахрейнского телля.

Идя через телль, мы приметили приближающийся со стороны селения грузовик, и па северном краю пас встретили директор школы и три преподавателя. Они рассыпались в извинениях, что не подали вовремя машину. С ними был почтенного вида мужчина в арабском одеянии. Нам представили его как смотрителя школы, уроженца Файлаки. Мы рассказали о своих наблюдениях, объяснили, что западный телль, судя по всему, хранит остатки древнего поселения, существовавшего четыре тысячи лет назад, во времена излюбленного богом Авраама. Восточный телль — более поздний, но и он достаточно древний, его можно отнести ко времени Александра Двурогого. Наши слова заметно взволновали школьного смотрителя, и он буквально за руку повел нас вдоль северного вала восточного телля к полузасыпанной песком яме, где можно было рассмотреть груду камней. По его словам, лет двадцать назад, когда рабочие добывали материал для постройки дома в деревне, при нем здесь нашли камень с надписью, хранящийся теперь в британском представительстве в Эль-Кувейте.

Это сообщение было равносильно признанию нашей квалификации. Не зная, что именно здесь нашли греческую надпись, мы сумели по горстке черепков отнести городище к эллинскому периоду. Преподаватели почтительно смотрели на нас, восхищенные нашей ученостью.

Да мы и сами были поражены. Мы не ожидали столь быстрого подтверждения своей довольно скоропалительной датировки. И уж никак не думали, что городище не только современно эллинам, но и эллинское по происхождению. Вообще-то гипотеза о греках, спасшихся на Файлаке после кораблекрушения, выглядела малоубедительной. Теперь, перед лицом столь внушительного поселения, стало очевидно, что «жертвы кораблекрушения» были весьма многочисленны и деятельны. Нас окружала постоянная цитадель. Неужели она и впрямь эллинская? Известно, что здесь проходил флот Александра, что государство его преемников, Селевкидов, простиралось до северных берегов Персидского залива. Возможно ли, что мы стоим на пограничной заставе Селевкидов?

Одно было совершенно ясно — больше нет надобности искать объект для раскопок. Здесь представлены два важнейших периода в истории Персидского залива, и к тому же в предельно удобном для изучения виде. На Бахрейне нам пришлось добираться до «барбарского» слоя сквозь эллинский, здесь же они расположены по соседству друг с другом. Так что можно копать оба памятника одновременно.

Раскопки, как известно, требуют организации, а времени у нас в обрез. Через три дня прибудет наш отряд из Дании, и один из этих дней приходится на пятницу, мусульманский праздник, когда всякие работу исключены. Мы условились возвратиться в Эль-Кувейт во второй половине следующего дня — четверга, когда придет катер за преподавателями, чтобы отвезти их на материк.

Там мы закупим все необходимое снаряжение: кирки и лопаты, мерные ленты и корзины для переноски земли, веревки и колья, блокноты и чертежную бумагу, этикетки и мешочки для черепков, щетки и совки. Однако главное — это рабочие. Если привозить их с материка, возникнут дополнительные трудности: понадобятся палатки, доставка продуктов и воды. Мы обратились с этим вопросом к директору школы, но тут в разговор снова вмешался смотритель. Он сказал, что в деревне найдется достаточно людей. Каждую неделю они отправляются в Эль-Кувейт в поисках случайной работы в порту и на базарах. Так что они будут только рады потрудиться для нас на своем собственном острове. Он обещал предоставить в наше распоряжение человек тридцать на следующей неделе, как только мы вернемся.

И вот наступил четверг, вторая половина дня, мы на катере, идущем в Эль-Кувейт. С утра еще раз побывали на теллях, чтобы точно определить место, где начнем копать, ибо накануне вечером после долгого совещания было решено, что мы разделим наши силы. П. В. с двумя из прибывающих сотрудников продолжит начатую разведку на материке, а я с остальными двумя возвращусь на Файлаку. Сам буду закладывать шурф на «дильмунском» телле, а Эрлинг Албректсен и Оге Русселл, оба опытные археологи, займутся «эллинским» холмом и следами поселения между холмами. Через не» делю П. В. закончит свою разведку и прибудет на Файдаку вместе с Поулем Ровсингом и Торбеном Дюндбе- ком, которые будут дальше работать на моем раскопе, а мы тогда сможем вернуться на Бахрейн.

За час до прихода катера мы доехали на школьной автоцистерне до северо-западного мыса, чтобы взглянуть на святилище Аль-Хидра. На низком скалистом выступе, с трех сторон омываемом морем, возвышался крутой бугорок. Его венчала маленькая кольцевая ограда полутораметровой высоты, с узким входом. Взбираясь на бугор, мы тотчас определили, что он искусственный, этакий миниатюрный телль с торчащими тут и там тесаными блоками — остатками былых построек.

Внутри ограды, на площадке шириной около двух метров, стоял грубый каменный столб. И это все. Маленькие флажки, вымпелы и просто лоскуты яркой ткани, воткнутые в ограду, подтверждали, что сюда приходят паломники. Кругом валялись бараньи и куриные кости, а сам столб был покрыт темной коркой — явно засохшей кровью.

Водитель грузовика уже поведал нам о смысле этого святилища; его рассказ в основном совпадал с тем, что писал ведущий авторитет по истории Кувейта полковник Диксон, с которым нам предстояло впоследствии встретиться. По словам водителя, Аль-Хидр был святым, другом Мусы. Он постоянно обитал в священном городе шиитов Кербеле в Ираке, но каждый вторник летел по воздуху в Мекку, а ночью отдыхал здесь, на мысу. И если какая-нибудь женщина пожелает родить сына, ей следует провести ночь со вторника на среду в молитвах у святилища, тогда ее желание непременно исполнится.

Я поинтересовался, как давно возникло святилище. Водитель точно на этот вопрос ответить не мог. Он сказал, что кувейтские власти многократно разрушали святилище. Немудрено, подумал я, если учесть, что жители материка принадлежат к более ортодоксальной и пуританской суннитской секте ислама. Разве могли они смириться с ритуалом, сильно отдающим идолопоклонством? Однако, добавил водитель, файлакские шииты неизменно восстанавливали святилище, и его посещают многие люди, даже из далекой Индии.

Мы не нашли никаких предметов, позволяющих датировать святилище; многочисленные черепки были недавнего происхождения. Но в каких-нибудь ста метрах возвышались два широких плоских холма. Мы прошли туда и на обоих нашли красные ребристые черепки «барбарской» культуры.

Отдыхая на ковре, расстеленном на палубе катера, мы провожали взглядом уходящие вдаль холмы на северной и южной оконечностях западного берега Файлаки. Нам было о чем поразмыслить все три часа пути по солнечному морю до Эль-Кувейта. Зачем бахрейнские дильмунцы селились тут, так далеко на север от родного края? И что делали здесь греки, к тому же афиняне? Кто такой Аль-Хидр? В переводе с арабского имя это означает всего-навсего «Зеленый Человек» и ничего нам не говорит. Причем тут Зеленый Человек?

Минуло три года, прежде чем мы получили ответ.

Глава одиннадцатая ПОИСКИ МАКАНА

Прошел ровно месяц с того дня, когда мы с П. В. отплыли с Файлаки, чтобы встретить наших коллег в аэропорту Эль-Кувейта. Теперь уже Бахрейн тонул вдали в голубой мгле. Маленький самолет развернулся носом на юго-восток, и семилетняя Аннета взволнованно прильнула к иллюминатору, высматривая берег Катара, а двухлетний Майкл, сидя на коленях Вибеке, важно созерцал великолепный синий плащ П. В.

Читатель ждет объяснения. Оно лежало у меня в кармане — телеграмма, которая гласила: Двенадцать курганов бахрейнского типа обнаружено на острове около Абу-Даби Можешь ли ты прибыть вместе с П. В. — Тим.

С Тимом Хилъярдом я был знаком много лет. Когда я еще служил в компании «Катар петролеум» на Бахрейне, Тим ходил по Персидскому заливу на мощной барже, перевозя бензин и смазочные масла с нефтеочистительного завода Англо-Иранской нефтяной компании в Абадане. Бывают такие парадоксы в нефтяном бизнесе: добывая в Катаре сырую нефть почти в неограниченном количестве, наша компания была вынуждена закупать на стороне бензин для своих буровых установок и автомашин. Тим заведовал сбытом продукции Абаданского завода в области Персидского залива. Как ни странно, в те годы мы не подозревали, что нас объединяет страсть к археологии.

Многое изменилось с того времени. Англо-Иранская компания была вытеснена из Ирана и сменила название на «Бритиш петролеум». Возмещая потерю иранской нефти, она развернула кипучую деятельность в других районах Персидского залива. На ее долю приходилась половина добываемой нефти в Кувейте; вместе с одной французской компанией ей принадлежала концессия на шельфе у Абу-Даби, в восточной части Персидского залива. И Тим уже несколько лет трудился на этой концессии.

Когда мы пять лет назад начинали копать на Бахрейне, Тим тоже жил на этом острове, и в его дом периодически вторгалась шумная компания французских водолазов, исследовавших шельф. Годом позже он принимал не менее шумную американскую команду судна для сейсмографических исследований, изучавшего геологическое строение того же шельфа. Все эти годы мы часто встречались с Тимом: он прилежно посещал наши раскопки, а мы не менее часто гостили в его доме. Два года назад он перебрался в Абу-Даби, но продолжал поддерживать связь с нами, приезжая в командировки на Бахрейн. Теперь было похоже, что Тим горел желанием показать нам свои находки.

Набрав высоту, самолет шел на восток над берегами Катара. Мы летели севернее городка нефтяников у Духана, и я смотрел вниз, питая зыбкую надежду увидеть на фоне коричневого песка коричневые палатки нашего отряда. Где-то здесь мои товарищи раскапывали руины селения Мурваб в поисках доисламских следов среди стен раннего исламского периода. Однако ничто не нарушало коричневую гладь пустыни, Майкл с Аннетой уснули под монотонный гул моторов.

Вибеке смотрела на юг, в сторону Духана, и я понял, что она вспоминает, как восемь лет назад мы, вместе покидая Персидский залив, летели над проливом, отделяющим Бахрейн от Катара. Тогда я обещал ей, что мы вернемся.

И вот неделю назад она с двумя малыми детьми прибыла самолетом в Бахрейн. Не совсем подходящее пополнение для напряженно работающей археологической экспедиции, а тут еще по личной просьбе Тима они сопровождали нас в Абу-Даби. К тому были свои основания.

Абу-Даби было самым большим и самым бедным из княжеств Договорного Омана[40]. Расположено оно за Катаром, там, где берег Аравии начинает поворачивать на северо-восток к скалистому мысу, почти наглухо закрывающему вход в Персидский залив; ширина пролива между мысом и иранским берегом составляет не более 55 километров. После мыса берег опять направляется к югу, оборотись к Оманскому заливу в Индии.



Объекты, исследованные экспедицией в области Аравийского залива


Географически эта восточная оконечность Аравии совершенно выпадает из общей картины края. Горные гряды соединяются с основным массивом Аравийского полуострова низменной равниной — расчерченной волнами красных барханов песчаной пустыней, которую называют Пустым Углом Аравии. Большая часть гор и восточное побережье, обращенное к Индии, — территория Омана, а на берегу Персидского залива разместилась цепочка мелких княжеств, чью независимость гарантирует договор, навязанный полтораста лет назад под дулами орудий британского флота. После подписания договора эта область получила официальное наименование Договорного Омана (с 1971 г. — Объединенные Арабские Эмираты. — примеч. ред.), не менее уместным было и прежнее название — Пиратский Берег. Именно частые нападения хорошо вооруженных пиратов на корабли Британской Ост-Индской компании послужили поводом к вмешательству британского флота в 1819 г.[41].

Из семи княжеств этого района только Абу-Даби отличается сколько-нибудь значительными размерами. Замыкая цепочку на юге, его территория с не очень-то четкими границами простирается далеко в глубь Пустого Угла и километров на полтораста в восточном направлении, где у подножия Оманских гор находится большой оазис Бурайми.

До недавнего времени Оманский полуостров был, пожалуй, самым уединенным и наименее исследованным уголком всего мира, а Абу-Даби — наименее известной частью Оманского полуострова. Когда два года назад там обосновался Тим, кроме него на всей территории княжества (около 80 тысяч квадратных километров) проживал лишь еще один европеец — британский политический советник. Но с прибытием Тима европейское население возросло в четыре раза, так как он привез с собой жену и маленькую дочурку. Два года эта маленькая семья вела изолированное существование в небольшом приморском городе, являющемся столицей княжества, и как только Тим узнал, что ко мне присоединились Вибеке с детьми, он вслед за первой телеграммой прислал новую, настойчиво приглашая их приехать вместе со мной в Абу-Даби.

Самолет шел уже над глубокими водами за Катаром. Здесь не увидишь зеленого мелководья, окаймляющего побережье от Бахрейна до Кувейта и простирающегося почти на всем пути от Бахрейна до Катара. Глубокая синяя чаша моря смыкается с синевой небосвода, и казалось, что мы летим в центре лазурной сферы. Я мысленно обратился к предстоящей задаче.

Арена работ нашей экспедиции ширилась с невероятной быстротой. От Бахрейна до Абу-Даби на юго-востоке столько же, сколько до Кувейта на северо-западе; прибыв туда, мы окажемся в 800 километрах от наших новых раскопок на Файлаке. Я говорил себе, что Дильмун никак не мог охватить всю эту область. Ведь получается расстояние, превышающее дистанцию от Ура до Ниневии и в полтора раза большее, чем от Мохенджо-Даро до Хараппы. Если курганы Тима и впрямь «бахрейнского типа», выходит, что Дильмун по протяженности был равен Вавилонии и Ассирии, вместе взятым, превышал Верхний и Нижний Египет и не уступал могучей цивилизации Индской долины. Потешив себя несколько минут мыслью о Четвертой Великой Державе на востоке, я неохотно отбросил эту идею. По зрелом размышлении приходилось признать, что наличные свидетельства говорят против нее.

Взять хотя бы Катарский полуостров. Мы достаточно поработали там, чтобы с определенностью утверждать, что в Катаре нет никаких следов наших дильмунских культур. А ведь вряд ли можно представить, чтобы «Дильмунская империя», простирайся она вдоль всего аравийского берега Персидского залива, не учредила никаких поселений на самом заметном географическом пункте этого побережья, тем более в пределах видимости от своего главного центра на Бахрейне. Да и двенадцать курганов Тима — отнюдь не достаточная основа для столь экстравагантной гипотезы. Я теперь вообще подходил к могилам с недоверием. Даже на Бахрейне мы пришли к твердому выводу, что тамошние курганы относились к двум различным периодам. Подавляющее большинство — огромные некрополи на северном и западном склонах центральной возвышенности — несомненно принадлежало «барбарской» культуре; однако несколько сот погребений по обе стороны дороги к югу от португальской крепости содержали черепки тонкостенных глазурованных мисок, относящихся к периоду, который мы именовали эллинским. Катарские курганы (к этому времени мы раскопали пять из них) тоже никак не привязывались к «барбарскому» периоду. Правда, там мы до сих пор не добыли поддающегося датировке материала, потому что рядом со скелетами не лежало никакого погребального инвентаря, но сами камеры формой и конструкцией совершенно отличались от известных нам бахрейнских типов. В области Персидского залива, где почвенный слой на коренной породе очень тонок, в любой период хоронить покойников в курганах было вполне естественно.

Наконец, если существовала четвертая великая держава, следовало допустить существование и пятой. Среди кандидатов на роль Макана видное место занимал Оман.

Любые попытки определить местонахождение Дильмуна автоматически ведут к размышлениям о том, где находилась страна Макан. Мы уже видели, что из Макана поступала медь, за которой урские купцы плавали в Дильмун. Но это не все. Дильмун и Макан неизменно упоминаются вместе, нередко в одном и том же предложении, и зачастую к ним присоединяется третья страна — Мелухха.

Пока мы летели над синим морским простором, я восстанавливал в памяти наиболее важные тексты, связывающие Дильмун с Маканом. Вот древнейший из них: в нем Саргон Аккадский около 2300 г. до н. э. хвастливо сообщает, что у пристаней Аккада швартуются «корабли из Мелуххи, корабли из Макана, корабли из Дильмуна». Вот утверждение его внука Нарам-Сипа в не вызывающей особого доверия летописи, будто бы он «выступил в поход на Макан и лично пленил Мануданну, царя Макана». Гудеа, знаменитый правитель Лагаша около 2130 г. до н. э., во времена, когда варвары-гутии правили Месопотамией, ввозил из Макана для своих многочисленных статуй диорит. Некоторые статуи уцелели до наших Дней, на них-то и высечены эти сведения.

И есть таблички урских купцов с перечнем товаров «для покупки меди из Макана», «для покупки меди, за которой корабль пойдет на Макан». Это ранние таблички, датируемые примерно 2000 г. до н. э. Двести лет спустя, во времена Эа-насира, прямых плаваний в Макан вроде бы не совершали, вся торговля шла транзитом через Дильмун, хотя главным поставщиком по-прежнему значился Макан. Я припоминал, что до нас дошли от той поры каталоги с перечнем разных товаров и указанием страны-поставщика. В перечне видов камня значится «диорит из Макана», в перечне металлов — «медь из Макана», в перечне древесных пород — «пальмовое дерево из Дильмуна, Макана, Мелуххи».

Сухие деловые тексты, никакой мифологии. Боги шумеров, которые чувствовали себя в Дильмуне чуть ли не уютнее, чем в самой Месопотамии, в Макан никогда не наведывались.

Естественно, ученые ломали голову над местонахождением Макана. Насколько я помнил, преобладали две гипотезы. Одна из них помещала Макан в Омане. В пользу этого предположения приводилось два резона: общее соображение, что Макан должен был находиться в пределах досягаемости для кораблей Дильмуна, и конкретные данные, полученные при анализе меди. Исследуя многочисленные медные изделия из Месопотамии III–II тысячелетий до н. э., химики нашли малые примеси никеля, около 0,2–0,3 процента. Никель в медной руде встречается довольно редко, между тем такая же примесь была обнаружена в одиночном образце руды из «древних копей» на территории Омана, точнее, в долине, протянувшейся от оазиса Бурайми на границе между Абу-Даби и Оманом до порта Эс-Сохар на маскатском побережье. Один образец не больно-то надежное свидетельство, но других из Омана не поступало.

Вторая гипотеза помещала Макан в Африке — в Судане или Эфиопии! Причем столь неожиданный вывод опирался, увы, на весьма прочное основание. Ибо Макан наряду с Мелуххой часто упоминается в текстах ассирийских царей в связи с их походами против Египта около 700–650 гг. до н. э. Из этих текстов недвусмысленно следовало, что Макан и Мелухха — области, расположенные в Верхнем Египте и дальше на юг. Казалось бы, вопрос раз и навсегда решен. В действительности дело обстоит иначе. Упоминания Макана и Мелух-хи в коммерческих контекстах прекратились около 1800 г. до н. э., и ассирийские цари снова заговорили о них через тысячу с лишним лет. Если Макан и Мелухха десять веков жили только в легендах, не исключено, что ассирийцы, никогда не поддерживавшие отношений с этими странами, по ошибке поместили их в Африке. Ведь назвали же испанцы острова Карибского моря Вест-Индией, посчитав, что доплыли до Индии. А в Гренландии есть селение, носящее название Туле лишь потому, что римские географы около двух тысяч лет назад писали о далекой северной стране Ультима Туле, которая на самом деле не имеет отношения к Гренландии.

Конечно, с нашей стороны опрометчиво, даже самонадеянно утверждать, будто мы, отделенные от той поры четырьмя тысячелетиями, способны лучше опознать Макан и Мелухху урских купцов, чем это могли сделать ассирийцы всего десять веков спустя. И бремя доказательств лежит не на ассирийцах, а на нас. Но очень уж трудно увязать Африку с текстами на урских табличках и с данными археологии. Взять хотя бы расстояние. Я никогда не был консерватором, оценивая возможности древних торговых судов, и все же не мог пренебречь тем фактом, что морской путь от Бахрейна до Африки вдвое больше пути от Бахрейна до Индии. Слоновая кость и золото, поставлявшиеся Мелуххой, могли быть как африканского, так и индийского происхождения, но вот мелуххский сердолик мог быть вывезен только из Раджпутаны в Индии. К тому же, если Мелухха находилась в Африке, я усматривал в перечне товаров серьезнейший пробел. Среди того, ЧТО привозили египтяне из своих торговых экспедиций через Красное море на юг, был ладан, а ладанное дерево тогда, как и теперь, произрастало в Хадрамауте на юге Лравии. И если корабли из Макана и Мелуххи проходили вдоль всего хадрамаутского побережья, ладан непременно должен был присутствовать в перечне товаров, ввозимых из Дильмуна.

Первостепенную роль играют свидетельства археологии. Правда, в этом случае большинство свидетельств носят негативный характер. Ни в Египте, ни в Месопотамии не обнаружено следов торгового обмена, относящихся к 2000 г. до н. э Не считая Египта, в Африке вообще не найдено никаких поселений этой поры; Мы не знаем никакой африканской цивилизации, которая могла поставлять «маканские кресла» и «мелуххские столы» или «многоцветных мелуххских птиц из слоновой кости». Зато есть позитивные свидетельства в виде «дильмунских» печатей, говорящие о том, что Месопотамия поддерживала торговые связи с цивилизацией Индской долины. Естественно ожидать, что на месопотамских табличках должно быть запечатлено само название создателей этой цивилизации. И Мелухха оказывается единственной подходящей разгадкой этой тайны. (Примечательно также, что говорившие на санскрите арии, вторгшиеся в Индию с севера и, вероятно, сокрушившие Индскую цивилизацию, обозначали неарьев, людей, не поклонявшихся арийским богам и — обратите внимание — знакомых с употреблением меди, заимствованным, несанскритским словом млехха. Так, может быть, именем Млехха люди долины Инда называли себя и свою страну?)

Голубой простор впереди начала теснить светло-коричневая, почти белая полоса. Берег Омана — пора кончать теоретизировать… Как и со многими проблемами древности, в этом случае грамм исследований стоил тонны умозрительных суждений. Так было с прочтением клинописи; наступает время, когда все, что могут дать наличные свидетельства, из них выжато, и остается лишь искать новые факты.

Наш самолет снизился над городом Абу-Даби. Промелькнул белый пляж, за ним скопление барасти, внушительная крепость с башенками, дальше снова пошел белый песок. Он приблизился настолько, что я с тревогой искал взглядом аэропорт. Но лишь после того как пилот заложил крутой вираж, я увидел два ряда покрашенных черной краской железных бочек, указывающих направление на участок солончака. Рядом с бочками стояла маленькая лачуга, а возле нее — «лендровер». Шасси самолета легко коснулись плотно утрамбованного песка, и не успели мы как следует остановиться, как «лендровер» уже направился к нам.

— Рад вас видеть, — приветствовал нас Тим, когда мы соскочили на землю. — Познакомьтесь с Сьюзен и Деборой.

В самолете было прохладно, здесь же мы вдруг окунулись в зной — ослепительный сухой неистовый зной, который бодрил, во всяком случае, больше, чем густое тепло Бахрейна. Пока мы болтали с Тимом, Сьюзен и пилотом, а четырехлетняя Дебора и двухлетний Майкл изучали друг друга критическим взглядом, подъехал еще один «лендровер», и водитель-араб вместе с индийским клерком принялись выгружать из самолета ящики с продуктами и почтовые мешки. На место привезенного груза легли другие мешки, пилот помахал нам рукой и поднялся в кабину:

— Заберу вас через три дня!

Самолет вырулил на старт и взлетел в облаке пыли. Мы расселись в двух машинах и поехали в город.

Я всегда буду благодарить судьбу за то, что увидел Абу-Даби до того, как тремя годами позже здесь начался нефтяной бум. Потому что каким Абу-Даби был тогда, такими, очевидно, были вес города в районе Персидского залива до великой нефтяной лихорадки. В «аэропорту» — ни проверки паспортов, ни досмотра багажа. Вообще никаких аэродромных служб. Взлетно-посадочная полоса была оборудована нефтяной компанией и использовалась только зафрахтованными ею самолетами. И дороги от взлетно-посадочной полосы до города тоже не было. От края солончака начинался глубокий мелкий белый песок. «Обутые» в шины низкого давления на четырех ведущих колесах, «лендроверы» на первой скорости пахали летучий песок, уйдя в него по ступицу. Впереди прямо на песке как-то неожиданно выстроилась шеренга пальм, слева от них белели стены крепости, а дальше сгрудились барасти. Проскользнув между пальмами, разгоняя голенастых кур и тощих коз, мы покатили среди лачуг и осликов, лениво жующих что-то в тени изгородей.

Извивающаяся между лачугами глубокая колея вы-вола нас на пляж к двум беленым цементным постройкам — полицейскому управлению и конторе нефтяной компании. Здесь был центр города, и здесь стояли кучками поджарые бородачи в коричневых плащах. На груди крест-накрест патронташи, к поясу на животе пристегнут кинжал в вышитых серебряной нитью, причудливо изогнутых ножнах. Проходившие мимо женщины держались непринужденнее, чем мы привыкли видеть в более северных княжествах; правда, и здесь они накрывали голову черной накидкой, но обходились без чадры.

Машины свернули на пляж и по глубокому песку проехали в восточном направлении, туда, где на краю города стоял большой цементный дом, обитель Тима.

Белые стены, прохладные комнаты с высокими потолками, ванные с кафелем и широкие веранды были скромным выражением организационных способностей большой нефтяной компании. Казалось бы, что такого: электрические лампочки, уборная с бачком, краны, из которых послушно текла вода. Но если подумать — ведь в Абу-Даби не было ни водопровода, ни электричества. Чтобы наладить водоснабжение, компании понадобилось смонтировать опреснительную установку; чтобы работала опреснительная установка, надо было построить электростанцию; чтобы доставить электрогенератор, оборудование для опреснительной установки, цемент, кафель, пришлось сооружать пристань, а потом строить дорогу, по которой все это везли на место. Мягкие кресла, пружинные матрацы, скатерти, яркие обои — все доставлено морем из Англии. Пока мы потягивали аперитив, Тим рассказал нам, как они, когда строился дом, не один месяц жили в хижинах и палатках, располагая только дождевой водой, собранной полгода назад во время зимних дождей в кое-как мытые бочки из-под керосина, и как маленькая Дебора заболела дизентерией, а уборной тогда не было…

Перед обедом мы приняли душ и переоделись. Большинство продуктов доставлялось в рефрижераторе самолетом с оперативной базы нефтяной компании на острове Дас. Однако главное блюдо, объявил Тим, разрезая чудесную на вид говядину, было местным. И лишь после того как мы похвалили вкусное мясо, он объявил, что впредь мы при желании можем хвастаться тем, что нашим первым блюдом на Абу-Даби была жареная морская дева.

Точнее, продолжал он, это дюгонь, похожее на тюленя морское млекопитающее, которое хоть и в малых количествах, но все еще водится в мангровых болотах, у побережья Договорного Омана, и встречи с которым в водах Индийского океана дали повод древним мореплавателям создать миф о морской деве.

Обед был ранним, потому что в восемь часов нам с Тимом и П. В. предстояло нанести визит правителю Абу-Даби. Так заведено в местных княжествах, и мы не собирались пренебрегать сложившимся порядком. Каждый чужеземец, прибывающий в город или в племенное становище, каждый горожанин или член племени, возвращающийся из далекого странствия, при первой возможности является к шейху поделиться новостями и изложить свое дело. Ибо шейх — правитель и покровитель своего народа, и ему положено знать все, происходящее в его владениях. Утром и вечером он проводит меджлис — открытое заседание, куда всякий может явиться, чтобы сообщить свои новости или заявить жалобу, а то и просто приветствовать правителя, выпить чашку кофе и спокойно удалиться. Теоретически этот обычай сохраняется даже в богатых нефтяных княжествах. Правда, там посетителей просеивают секретари и гофмейстеры, и вместо ритуального визита прибывающий в страну гость просто расписывается в гостевой книге, но по-прежнему вечером и утром заседает меджлис, и всякий вправе заявить о своем желании видеть правителя, хотя это желание пе всегда удовлетворяется. Здесь, в Абу-Даби, где иноземные гости все еще были редки, не посетить первый после нашего приезда меджлис было бы крайне невежливо.

И в темноте перед восходом луны «Лендровер» Тима пропахал глубокий песок, направляясь к белой громаде монаршей крепости с мерцающими в звездном свете бастионами и темными глазницами амбразур. Перед обитыми железом воротами машина остановилась. Бдительные стражники, держа винтовки наперевес, вызвали начальника караула; он открыл низкую створку и проводил нас в зал аудиенций. Здесь абудабийский шейх Шахбут поднялся с роскошного кресла в дальнем конце зала, приветствуя нас.

Шейх Шахбут оказался худощавым чернобородым мужчиной средних лет с грустноватым аскетическим лицом и живыми карими глазами. На мои воспоминания о нашей первой встрече накладывается тот факт, что несколько лет спустя, когда княжество Абу-Даби стало пожинать миллионные прибыли за нефть, шейх Шахбут проникся великой подозрительностью ко всем, включая археологов, но мое первое впечатление, и это совершенно точно, было исключительно благоприятным. Шейх проявил глубокий интерес к нашей работе и очень верно оценил трудности, подстерегающие археолога на девственной территории, а также свет, который наши исследования могли пролить на происхождение его народа и прошлое страны. Шейх знал местность, где Тим обнаружил курганы; он рассказал, что остров называется Умм ан-Нар и означает это «Матерь огня». При отце шейха на острове были найдены идолы, каменные фигуры животных, очевидно изваянные до ислама, во времена невежества. Разумеется, этих идолов немедля разбили и выбросили. Но, может быть, там найдутся еще какие-нибудь скульптуры, притом с надписями, позволяющими установить, кто их изваял. Мы сказали, что надписи не так уж важны. Чуть ли не все арабы, с которыми мы встречались, от наших рабочих до шейхов, твердо убеждены, что мы ищем либо золото, либо тарах — предметы с надписями. И мы постоянно объясняем, что предметы без надписей тоже о многом свидетельствуют. Посмотрите на медный кофейник, говорил я шейху, и вы по его форме скажете, где он сделан — в Дубае или Ниеве, на Бахрейне или в Дамаске. Если мы найдем на острове Умм ан-Нар горшок, то сможем, будь на то воля всевышнего, определить, что он был сделан в Ираке во времена излюбленного богом Авраама, и будем, таким образом, знать, что в ту пору сюда доходили корабли из Ирака. Может быть, вы найдете вещи из Ура, задумчиво произнес шейх, и я понял, что он совсем не плохо осведомлен.

Пока нам подавали горький кофе в чашечках без ручки, шейх Шахбут, с переливающимся золотом кинжалом на поясе, наклонясь вперед, уже задавал следующий вопрос. Что за люди обитали в Абу-Даби во времена невежества? Арабы? Мы ответили, что сейчас об этом еще рано говорить, надо сперва осмотреть оставленные ими памятники.



Остров Умм ан-Нар в Абу-Даби


На другое утро мы с Тимом и П. В. отправились на Умм ан-Нар. Туда было полчаса с лишком езды — сперва по глубокому песку до аэродрома, дальше по твердым солончакам. Город Абу-Даби тоже расположен на острове, отделенном от материка узким проливом, который почти совсем пересыхает во время отлива. Угроза бедуинских набегов еще недавно была вполне реальной для городов и поселков побережья, и большинство их построено с учетом возможного нападения скорее со стороны суши, чем с моря. (Так было и в прошлом, о чем говорит то, что все наши главные объекты находятся на островах — на Бахрейне, на Файлаке, теперь еще на Умм ан-Наре, — и число их будет множиться.) Сам пролив, охраняющий Абу-Даби, тоже охранялся. Прямо в воде стояла высокая круглая башня с бойницами. Вход в башню помещался высоко над водой, на стороне, обращенной к морю. Достаточно было поднять спущенную вниз веревку или лестницу, и два-три человека с мушкетами могли надежно охранять переправу. А с плоской крыши огнем подавались сигналы в крепость шейха, которая как раз прикрывает южные подступы к городу.

Теперь круглая башня покинута, и пролив пересекает узкая булыжная дамба. Но былая угроза не забыта. В конце дамбы белела современная цитадель, и подтянутые полицейские в защитной форме, с многозарядными винтовками и переносной радиостанцией, охраняли переправу от посторонних лиц. Мы предъявили паспорта и полученный от шейха пропуск и покатили по аравийской пустыне.

Ехать было недалеко. Не доезжая километров шесть с половиной до дамбы, мы рассмотрели слева, за солончаком и водой, темный горб Умм ан-Нара. Тим показал нам зеленое пятнышко на северной оконечности острова, объяснив, что это единственная пальма на всем Умм ан-Наре, и даже заверил нас, что уже видит курганы. Проехав на север по низкой известняковой гряде на материке, мы снова спустились на береговые солончаки. Прямо перед нами высился приземистый темный горб Умм ан-Нара, а между солончаками и островом стояла лодка с латинским парусом, присланная сюда ночью, чтобы перевезти нас. Однако добраться до лодки оказалось непросто. В этом месте мы впервые столкнулись с настоящими сабхами — коварными соляными ямами приморья. Только свернем на твердую по видимости соляную корку, как приходится поспешно отступать: корка начинает качаться, и колеса «Лендровера» проваливаются. В конце концов обходный маневр позволил нам выбраться на более сухой участок перед самым пляжем. Здесь мы сбросили ботинки и носки, подвернули брюки и дошли до лодки вброд.

Ширина переправы составляла от силы метров двести, но сильное приливно-отливное течение вырыло достаточно глубокое русло. Выйдя опять же вброд на берег, мы через затопляемую прибрежную низменность направились к эродированным известняковым скалам, с которых начинался собственно остров.

Умм ан-Нар невелик: не больше полутора километров в ширину и длину. В южной части его каменистый купол окаймляют невысокие утесы, и, поднявшись на плато, мы поняли, почему издалека Умм ан-Нар выглядел темнее, чем окружающие его желтые островки. Вся его поверхность была сплошь усеяна кремнем.

Мы сразу же убедились, что речь идет о природной россыпи. В Катаре мы уже наблюдали такую картину, когда гектар за гектаром покрыт плитами, обломками и осколками кремня. Кремень — продукт химического преобразования известняка, а известняк — осадочная порода, формирующаяся, как правило, на морском мелководье путем накопления раковин и скелетов морских организмов. А поскольку эти осадки откладываются горизонтальными пластами, то и кремень часто образует горизонтальные прослойки. Но если известняк — мягкая порода, легко разрушаемая ветром и дождями, то кремень почти неразрушим. Вот и вышло здесь то же, что и в Катаре: выветривание совершенно уничтожило покрывающие и подстилающие слои известняка, одновременно обнажив кремневый пласт.

Шагая по сплошному кремню, мы тотчас начали высматривать изделия из этого материала, но это было куда сложнее, чем искать иголку в стоге сена. Мы искали в стоге травинку с узелком — среди миллионов кусков кремня, обработанных природой, пытались найти кусок, обработанный человеком. Для такого поиска нужен особый глаз, я им не наделен, зато он есть у П. В., и за десять минут, что мы шагали через кремневый купол, он поднял три отщепа — осколки, отбитые при изготовлении кремневого орудия. Этого было достаточно, чтобы убедиться: человек побывал здесь задолго до нас, в далеком каменном веке.

Меньше чем через километр купол обрывается крутым склоном к покрытой жидкой травой ровной площадке. За ней местность опять повышалась, там, несколько ниже кремневого купола, где мы стояли, простиралось известняковое плато, и там не было недостатка в творениях человеческих рук. В его западной части низкая стена обозначала местоположение хауза — искусственного водоема, вырытого, как нам рассказывал шейх Шахбут, во времена его деда для сбора дождевой воды. Когда шел дождь (а шел он не каждый год), жители Абу-Даби отправлялись на лодках на Умм ан-Нар и наполняли бочонки водой из хауза. Рядом со стеной стояла низкорослая пальма — единственное дерево на острове. Всю остальную поверхность плато занимали курганы — горки беспорядочно наваленного камня. Их было не менее полусотни, по большей части довольно маленькие, однако некоторые достигали двадцати метров в ширину и почти двух — в высоту.

Мы быстро зашагали через нижнюю площадку к плато с курганами, но на полпути Тим остановил нас, чтобы показать фундамент маленького квадратного строения, возле которого зияла непонятная яма. Тим предложил нам заглянуть в нее, добавив, что яма естественного происхождения — вымытый в известняке котел, на дне которого есть вода. Правда, она непригодна для питья, но другой сейчас на острове нет, а когда-то она, возможно, была пресной.

Тим весело прыгнул в яму, и, заглянув с опаской через край, мы увидели, что он стоит на возвышающейся метра на полтора над водой горке щебня. Осторожно последовали за ним и, когда после яркого солнца глаза привыкли к царившему внизу сумраку, рассмотрели свод, спадающий к подножию осыпи, на которой мы сгрудились. Не без опаски спускаясь по щебню, мы слышали, как срывающиеся из-под наших ступней камни с бульканьем ныряют в воду. Узкая темная лужа между осыпью и стеной манила прохладой и кажущейся свежестью, однако вода вязала рот. Насыщенная щелочью, она даже при самой большой нужде не годилась ни для людей, ни для животных. Мы полезли обратно вверх по осыпи и выбрались из ямы на жаркий воздух, жмурясь от полуденного солнца.

Поднявшись затем на плато, мы очутились на голой скале с редким слоем щебня и единичными промоинами, присыпанными песком. По краям плато эрозия выгрызла большие глыбы и выточила карнизы, так что найти место для подъема оказалось неожиданно трудно, хотя весь перепад высот составлял неполных два метра.

С виду курганы не представляли ничего особенного. Беспорядочно разбросанные каменные холмы разной величины, довольно низкие относительно своего диаметра, ничем не отличающиеся от таких же курганов любого периода и любой культуры в любом конце света. У двух курганов побольше просматривалась кольцевая стена, но из этого еще ничего не следовало. Погребальные холмы очень часто окружены каменным кольцом, выложенным до начала строительства, чтобы обозначить конечный периметр. Такая ограда предохраняет курган от оплывания, а заодно придает ему более правильную форму и внушительный вид. Так что кольцевые стены скорее правило, чем исключение. Просто со временем материал все равно сползает, накрывая стену, из-за чего ее не сразу обнаружишь.

Кладка вокруг двух больших холмов отличалась превосходным качеством. Она состояла из тесаных известняковых блоков высотой сантиметров тридцать и длиной поменьше метра. Наружная грань — выпуклая, соответственно окружности кургана; боковые грани обтесаны так, чтобы плотно прилегать друг к другу. Внешний вид сооружений явно заботил строителей, хотя по тому, как беспорядочно громоздились камни над стенами, этого нельзя было сказать.

И мы не могли утверждать, кто именно и когда сооружал здешние курганы. Ни на самих курганах, ни вокруг них нам не встретились черепки, которые могли бы что-нибудь подсказать. Правда, это был по-своему обнадеживающий признак: видимо, никто не покушался на могилы с тех пор, как они появились. Об этом же говорило отсутствие на макушках курганов ям, которые так удручали нас на бахрейнских некрополях, красноречиво свидетельствуя о разграблении погребальных камер. Если бы только мы добыли средства на раскопки, уж наверно внутри обнаружили археологические свидетельства, которых тщетно искали снаружи.

Мы прошли к пальме, чтобы посовещаться и осмотреть хауз — большую продолговатую яму с потрескавшимся сухим глиняным дном и с оштукатуренными стенами, на которых благочестивые мусульмане начертали имя Аллаха Милосердного и Милостивого. Близился вечер, мы уже почти три часа бродили под палящим солнцем между курганами. П. В. объявил решение: холмы несомненно погребальные, и могилы в них несомненно доисламские. Конструкция и размеры обличают незаурядное старание, что само по себе удивительно на безводном островке у безводных берегов, за сотни километров от любых других известных доисламских объектов. Судя по тому, что в одном месте точившая плато эрозия наполовину разрушила один курган, возраст погребений довольно значителен. Словом, тут явно стоит копать, вот только возможности организовать раскопки не предвидится, заключил П. В.

Сколько разных вариантов мы ни перебирали, становилось только яснее, что на Умм ан-Наре нам копать не под силу. Оборудовать и снабжать лагерь на этом острове — это же целая самостоятельная экспедиция. Продукты и рабочих надо будет ежедневно возить из города Абу-Даби, причем многое, в том числе, вероятно, даже, воду, придется доставлять из Дубай — ближайшего города с приличным рынком, а это добрых полтораста километров. Словом, дорогостоящая затея, а денег у нас нет. На Бахрейне, в Катаре и в Кувейте нас субсидировали шейхи и нефтяные компании, поскольку все эти три страны разбогатели на нефти. Но субсидировали для работ на своей территории, а не в Абу-Даби. Просить у шейха Шахбута денег, которых у него нет, бесполезно. Конечно, нефтяные компании достаточно богаты; за спиной у Тима стоит «Бритиш петролеум», а концессия на материке принадлежит компании, подконтрольной моим бывшим работодателям — «Ирак петролеум». Но сейчас обе компании только ведут разведку, вероятно, еще не один год все записи в их гроссбухах будут в графе «расходы», и пока они не в состоянии окупать собственных затрат, нечего ждать, чтобы они взялись покрывать наши. С сожалением мы были вынуждены заключить, что объект многообещающий, однако копать его под силу лишь более богатому музею с собственными независимыми ресурсами.

Оставалось ответить еще на один вопрос. Где жили люди, которых хоронили в этих холмах? Вряд ли где-нибудь вне острова, и скорее всего поблизости от воды. Мы снова выстроились редкой цепочкой и направились вдоль берега к перевозу.

Пересекая невысокий каменистый мыс всего в сотне метров от плато с курганами, я заметил, что мои ботинки погружаются глубже обычного в засыпавший впадины песок. Весь грунт здесь был каким-то другим, и я принялся копать его ледорубом, который кажется столь неуместным в тропиках, но как нельзя лучше исполняет роль шанцевого инструмента. В каких-нибудь нескольких сантиметрах от поверхности я наткнулся на золу, перемешанную с кусочками костей животных и с немногочисленными черепками, лишенными каких-либо характерных черт. Это были явные следы поселения, и я подозвал Тима и П. В. Поскольку нам следовало вернуться домой до захода солнца и быстрого наступления тропической ночи, на исследование оставалось мало времени, но и беглого осмотра мыса оказалось довольно, чтобы обнаружить почти полностью погребенные ряды каменной кладки. Несомненно, здесь находилось поселение, вот только оставалось неясным — относится ли оно к той же неизвестной нам поре, что и курганы. Потому что и тут на поверхности не оказалось ни черепков, ни каких-либо других предметов, а копать у нас не было времени. Придется селению, как и курганам, ждать, когда кто-нибудь сможет организовать экспедицию…

Солнце опускалось все ниже, и мы устало брели по пляжу. Наконец показалась лодка, ожидавшая нас у южного берега острова, мы дошли до нее вброд, пересекли пролив, сели на «лендровер» и в сгущающихся сумерках покатили домой.

Вечером за аперитивом нам было что порассказать друг другу. На долю Вибеке и Сьюзен вместе с детьми тоже выпал насыщенный день. Во второй половине дня молодая супруга шейха Мириам пригласила их к себе в ту часть дворца, где помещался гарем и куда мужчины не допускаются. Воспроизвести здесь рассказ Вибеке о жизни семейства шейха означало бы посягнуть на секретность, которой арабы окружают свои домашние дела. Но я не совершу греха, опровергнув широко распространенное представление о гареме как о средоточии интриг, недовольства, сальности и секса. Вибеке нашла, что жена и сестры шейха — веселые и очаровательные собеседницы, живо интересующиеся жизнью в Дании. Ее удивило, что они даже дома не снимают черных масок, а они были столь же удивлены и посчитали даже неприличным, что европейские женщины не закрывают лица. Вибеке с гордостью показала мне маску, подаренную ей Мириам, чтобы моя жена могла хотя бы в ее доме соблюдать приличия.

Мы провели в Абу-Даби еще два дня, вместе с Тимом обследуя аравийский материк за прибрежными солончаками. Здесь простирались белые волны песчаных дюн и низкие известняковые гряды, и пустынностью этот край превосходил даже Катар. Нам не встретился обработанный кремень, не было также пирамидок и курганов. Только пересекая во время наших странствий путь к расположенному внутри материка оазису Бурайми, увидели мы признаки человеческой деятельности: полустертые следы автомобильных шин, разбросанные кости верблюдов, выбеленные солнцем, а изредка вдали мелькали сами караваны — впереди человек, позади человек, посредине пять-шесть верблюдов с грузом дров из Бурайми, от которого до побережья пять суток хода.

На второй день мы постарались вернуться пораньше, потому что вскоре после полудня ожидали прибытия самолета. Однако тот не появился, и радио в канцелярии Тима сообщило, что он задержался на острове Дас из-за неполадок с мотором. Мы продолжали ждать с упакованными сумками, укрощая своих непоседливых отпрысков. Солнце склонилось к горизонту, и уже перед самым закатом поступило сообщение, что неисправность устранена и самолет вылетает за нами. На закате машина отвезла нас по глубокому песку на аэродром. Пока мы вслушивались, стараясь уловить гул авиационного мотора, Тим из диспетчерской будки вызывал пилота по радио. Смеркалось, между тем абудабийский аэродром не был оснащен посадочными огнями и оборудованием для ночной посадки. Глядишь, когда совсем стемнеет, придется летчику поворачивать обратно на Бахрейн… Наконец Тим связался с ним. Голос летчика звучал весело и бодро. Через десять минут он будет у нас и попробует сесть. Темнота сгущалась с нервирующей быстротой, мы уже не различали бочек, обозначающих конец взлетно-посадочной полосы. Тим отправил туда две машины, велев водителям осветить полосу фарами, и пять минут спустя мы услышали гул самолета, а затем и увидели, как он парит у нас над головами, словно огромная ночная птица. Вот заложил вираж, пошел вниз, пронесся над самой кабиной одного из «лендроверов», автомобильные фары посеребрили снизу крылья и фюзеляж, и самолет совершил идеальную посадку.

Пока пассажиры с острова Дас — четверо невозмутимых бедуинов со своими одеялами — сходили на землю, мы попрощались с Тимом и поднялись в самолет. Нам предстоял долгий ночной перелет до Бахрейна.


В этом году, занятые исследованиями в отдаленных концах Персидского залива, мы не успели толком посмотреть, как идут дела на Бахрейне, а уж о Катаре и говорить не приходилось. А потому два дня спустя П. В. отправился с запоздалым визитом в Катар; тем временем я постигал, что делается на наших бахрейнских раскопах.

Как раз в этом году все раскапываемые нами здания стали обретать четкие формы. За рвом португальской крепости, где П. В. в 1954 г. прошел свой первый шурф до «ванн-саркофагов», теперь, четыре года спустя, простирался обширный раскоп шириной около двадцати и глубиной почти семь метров. На этой площадке на четыре с половиной метра возвышались стены нашего предполагаемого дворца, с полностью расчищенным большим залом, который на деле оказался просторным двором. В юго-восточном углу раскопа, в начале узкой улочки, протянувшейся вдоль южной стены, зиял проем монументального портала. Полукруглая выемка в стене и подпятный камень с большим отверстием свидетельствовали, что деревянный опорный столб был изрядной толщины, что давало ему возможность выдержать вес массивных ворот. Недаром размеры проема (ширина — всего метр двадцать, зато высота до перемычки два метра семьдесят) почти совпадали с размерами Балаватских ворот Салманасара III в Ассирии. Ворота Салманасара были деревянными, обитыми бронзой; ныне эта бронзовая обшивка с рельефами ассирийских воинов составляет одно из сокровищ Британского музея. Здесь бронзы не было, однако общее сходство служило новым свидетельством в пользу нашей предположительной датировки «дворца» ассирийским периодом. Может быть, и в самом деле правитель Дильмуна Упери ступал на массивный каменный порог, на котором теперь стоял наш нивелир.

За северной городской стеной, бывшей до той поры моим личным объектом, Ханс Берг расчищал дома на восточной стороне улицы с колодцем. Они состояли, из маленьких помещений с каменными стенами, подчиненных тому же прямоугольному плану, что и сама улица. Направление стен либо строго север — юг, либо строго восток — запад. Помещение, примыкающее к городской стене, представляло незаурядный интерес. Здесь находился еще один колодец, а за ним, в толще стены, ступеньки вели вверх к несохранившемуся парапету. Видимо, это было караульное помещение, где отдыхала свободная от дежурства смена. А колодец снабжал водой часовых, несших сторожевую службу под жарким солнцем на бастионах.

Я надеялся, что здесь снова будут найдены печати, но Ханс меня ничем не смог порадовать. Зато Педер Мортенсен и Хельмут Андерсен с гордостью предъявили мне типичную печать с точками и окружностью. Печать была из Барбара — доказательство того (если еще требовались доказательства), что Барбарский храм и «барбарские» слои города относятся к одной и той же культуре.

Поехав смотреть барбарский раскоп, я с трудом узнал его. Вся южная сторона храма расчищена; стены чередующихся террас, увенчанных храмом, видны на всю длину. Стоя у подножия каменной лестницы, ведущей на террасу второго горизонта, я высоко вверху видел край мощеного дворика с алтарем и постаментом в центре. Это был тот самый храмовый дворик, куда я четыре года назад смотрел вниз с макушки засыпавшего храм холма. Ныне он очутился далеко-далеко вверху. Похоже было, что Барбарский храм — и впрямь погребенный песком зиккурат. Когда строился храм, место, где я сейчас стоял, очевидно, находилось на уровне поверхности острова; теперь же я оказался на три метра ниже пустыни. За четыре тысячи лет, истекших со времени строительства, на Бахрейне отложился трехметровый слой песка… Что еще может таиться под таким покровом?

Может, Барбарский храм — лишь часть куда более обширного комплекса? Мне всегда казалось невероятным, чтобы храм стоял в полном одиночестве На открытом месте в пяти километрах от нашего города у Кала’ат аль-Бахрейна. Естественнее представить себе, что он высился над другим городом, все остальные строения которого поглощены песками. Нам до сих пор неизвестно, верна ли эта догадка. Мы просто не решились копать за пределами храма. Ведь выйди мы на другой город, наших ресурсов недостало бы, чтобы раскапывать его. Во всяком случае, до тех пор, пока мы не управимся с первым городом. А до этого мог еще пройти не один год.

Раскопанные нами части городища у Кала’ат альБахрейна казались огромными, откуда ни смотри: будь то с верхнего края или со дна раскопа, и расчищенные здания выглядели весьма внушительно. А поднимись на вал крепости и посмотри на телль оттуда, и две выемки в холме покажутся мизерными. К юго-западу и особенно к востоку от наших раскопов простирались нетронутые откосы телля. Под ними могло скрываться что угодно. Можно ли быть уверенным, что мы копаем там, где надо? В самом ли деле «дворец Упери» — главное здание города IV ассирийского периода? Или, начни мы копать в любом другом месте, нам встретились бы не менее внушительные постройки? И где располагались дворцы крупных коммерсантов, о которых говорят урские таблички, датируемые на целое тысячелетие раньше? А промежуточный между этими двумя точками город III касситского периода все еще был представлен только мусорными ямами. Между тем жители этого города, наверное, тоже строили храмы и дворцы.

Вот когда я осознал, как сильно повезло исследователям, копавшим города Двуречья и долины Инда. В Месопотамии в каждом городе бросается в глаза зиккурат, ступенчатая башня из кирпича, обозначая место, где сосредоточены главные храмы и дворцы, а также царские погребения. В индских городах Хараппа и Мохенджо-Даро сразу же видишь цитадель, возвышающуюся над жилыми кварталами, чуть в стороне от них. Здесь же на поверхности подобных ориентиров не было.

Правда, в свое время нас осенило, что сама португальская крепость могла быть сооружена поверх древней цитадели или даже зиккурата, и Пауль Кярум два года копал глубокий шурф внутри стен крепости, рядом с лагерем. Мы обнаружили довольно аккуратное здание нашего «эллинского» периода, соответствующего городу V, вышли почти точно на ванную комнату и уборную, но ниже ничего существенного не нашли. Там были жилые слои нашего «барбарского» города, с характерным мусором, но никаких построек, если не считать невзрачные стены на самом дне. Важных зданий тут пе оказалось.

В известном смысле наши работы у Кала’ат аль-Бахрейна были наполовину завершены. Мы знали теперь, сколько всего городов сменило здесь друг друга, установили примерную датировку и основные характеристики каждого из них. Мы исследовали историю нашего объекта по вертикали вглубь. Теперь надо было изучить его историю по площади вширь — размеры, планировку, важнейшие черты облика каждого из семи городов. Огромная задача — работа для имеющего твердый статус археологического учреждения, снаряжающего ежегодные экспедиции в составе двадцати-тридцати специалистов. И ведь это было лишь частью нашей деятельности, расширявшейся с ужасающей быстротой. Чтобы довести до конца раскопки Барбарского храма, даже если мы предусмотрительно воздержимся от поисков тамошнего города, понадобится еще не один сезон работ. Помимо этого Катар год от года поставлял нам все новые и новые стоянки с кремнем, и П. В. отправился туда, чтобы подготовить систематическое исследование каменного века всего полуострова — работа на три-четыре года для трех-четырех человек. Кувейт обещал стать вровень с Бахрейном: там намечался ряд объектов, требующих самого серьезного внимания.

А теперь еще Абу-Даби. Я по-прежнему не видел для нас возможности организовать раскопки курганов Умм ан-Нара. Вместе с тем было бы жаль пренебречь единственным известным древним объектом на Оманском полуострове. Может быть, через год-другой четыре-пять человек из нашей группы вырвутся туда в выходные дни на самолете нефтяной компании и успеют раскопать какой-нибудь курганчик поменьше, прежде чем возвратиться к текущим работам на Бахрейне…

И тут в один прекрасный день к нам явились гости. Вообще-то ничего неожиданного в этом не было: наши раскопки давно стали в ряд достопримечательностей острова. Не только сами бахрейнцы толпами наведываются к нам, приезжих тоже частенько везут осмотреть древности Бахрейна, и в гостевой книге нашего лагеря накопилось изрядное количество автографов разных знаменитостей. На сей раз речь шла о двух видных деятелях, которые пожелали остаться анонимными. Пока я водил их по раскопам, они заметили, что провели несколько дней в Абу-Даби, и Тим возил их к курганам на Умм ан-Наре.

— Он говорил, что вы очень хотели бы раскопать эти холмы, — добавил один из моих гостей. — Сколько денег вам нужно на полевой сезон в тех местах?

Я быстро прикинул в уме. Допустим, три человека… Надо построить на острове барасти… Нанять машину и водителя, чтобы возить местных рабочих, подбрасывать провиант и воду… Рабочих понадобится человек десять-двенадцать… Питание, билеты на самолет, оплата багажа, страховка…

— Думаю, за один сезон мы могли бы уложиться в две тысячи фунтов, — ответил я.

На этом разговор окончился.

Но когда две недели спустя мы свернули лагерь и в конце апреля я возвратился в Орхус, на моем рабочем столе лежало письмо от наших двух знатных посетителей. В нем говорилось: если мы сможем получить разрешение шейха Шахбута копать на Умм ан-Наре, они готовы выделить нам две тысячи фунтов.

Итак, мы все-таки будем искать Макан!

Глава двенадцатая ИКАРОС (ИКАРИЯ)

Я стоял на краю раскопа и смотрел вниз на храмовый дворик, испытывая странное чувство, что уже видел это. Где-то, когда-то все это уже было. Ну конечно: шесть лет назад так выглядел Барбарский храм. Тот же настил из искусно пригнанных друг к другу прямоугольных каменных плит разной величины, те же стены из обтесанных под прямым углом известняковых блоков, и степень их сохранности такая же: массивный ряд кладки высотой более полуметра и случайные фрагменты следующего ряда. И так же, как в Барбаре, ясно, что речь идет о храме.

Правда, храм этот совсем другого рода. И стоило мне оторвать взгляд от раскопов и посмотреть кругом, как ощущение сходства растаяло На Бахрейне — крутой холм с оторочкой из пальмовых рощ, здесь — плоский бугор, кругом безжизненная гладкая пустыня, а за пустыней — синяя гладь моря. За моей спиной, в каких-нибудь трехстах метрах — второй телль, повыше и покруче, с шахматными клетками раскопов Оскара Марсена на вершине и склонах.

Год 1960-й. Прошло два года с тех пор, как я раскопал два первых квадрата на западном телле Са’ад ва-Са’аида на Файлаке, а Эрлинг Албректсен начал идти по периметру стен восточного холма, на котором я теперь стоял. Уже тогда у нас были причины полагать, что восточный телль скрывает эллинское поселение времен Александра Великого. Сейчас довольно было снова поглядеть на храм, чтобы рассеялись какие бы то ни было сомнения. Этот храм был таким же эллинским, как сам Парфенон.

Когда я опрометчиво заметил, что сходство с Парфеноном скорее видимое, чем реальное, Кристиан Еппесен с жаром стал доказывать обратное. Дескать, вот тебе внутри та же огороженная площадка с постаментом для храмового божества. Тот же передний зал, и два цоколя у входа говорят об украшенном колоннами фасаде с типичным треугольным фронтоном. Затем он показал на капитель одной из колонн (в ней даже я узнал ионический стиль) и на акротерии — скульптурные украшения над углами фронтона, по расположению которых он определил наклон крыши. Я слушал его, и храм в самом деле предстал моему взору как небольшое (всего семь с половиной на двенадцать метров) чисто эллинское святилище; правда, Кристиан усматривал здесь следы персидского влияния. Эллинское — более чем в двух с половиной тысячах километров от Афин!

Читатель уже знаком с Кристианом. Между прочим, он тоже в свое время глядел сверху на постепенно возникающие очертания Барбарского храма, три года работал на его раскопках. Кристиан — архитектор и специалист по античной археологии, и я давно предсказывал, что со временем нам пригодятся его специальные знания.

В самые последние годы Кристиан не участвовал в наших работах, так как ему предложили возглавить кафедру античной археологии. Но когда в прошлом году наша траншея обнажила первую колонну эллинского храма, мы знали, к кому обратиться. Эллинский храм в эллинском поселении на берегу Персидского залива — какой профессор античной археологии мог устоять против такого соблазна?

То, что это было эллинское поселение, теперь не вызывало сомнений. К этому выводу нас приблизил уже первый год, когда мы раскопали большую кирпичную постройку между двумя теллями. Оказалось, здесь помещалась мастерская для изготовления терракотовых статуэток. Мы нашли печь, где обжигались статуэтки; собрали множество осколков от их форм. Некоторые формы удалось восстановить, и, наполнив их гипсом, мы сами изготовили копии древних изделий. Весь набор статуэток был чисто эллинским. Женские фигурки в одеяниях и без них; одна напоминала Венеру Милосскую, другая представляла собой почти точную миниатюрную копию Ники Самофракийской. В изображенной рельефом и обрамленной лучами мужской голове все мы узнали самого Александра Великого в виде бога Солнца.

Второй год окончательно решил вопрос. Ибо мы обнаружили ручку от амфоры с вытисненным на ней греческим именем виноторговца и с родосским торговым клеймом в виде розы. Потребление греческого вина, разумеется, еще не доказывало, что на Файлаке жили эллины, но ручка дала нам датировку: III в. до н. э, те самые времена, когда преемники Александра в этой области, Селевкиды[42], управляли всей территорией к северу от Кувейта — от Сирии до Месопотамии, от Персии до Индии. И мы установили, что, во всяком случае, некоторые поселенцы писали по-гречески, поклонялись эллинским богам и покупали — или продавали заходившим на остров морякам — эллинские терракотовые статуэтки.

И вот передо мною эллинский город, четкие очертания храма с цоколем алтаря перед входом (кажется, это от Кристиана я узнал, что греки всегда помещали алтарь перед самым храмом). За алтарем — каменная городская стена двухметровой толщины; за стеной — расчищенная полоса шириной семь с половиной метров; дальше — огромный ров четырех-пятиметровой глубины и ширины, сужающийся книзу и облицованный камнем.

Вокруг меня возвышались бастионы укрепленного городка с угловыми башнями и с выходящими на север и на юг воротами. Эрлинг, начавший копать периметр двумя годами раньше, по-прежнему шел вдоль стены и сейчас расчищал южные ворота. Укрепления оказались достаточно сложного устройства. Видно было, что они служили людям довольно долго, их перестраивали и расширяли. В частности, северная стена явно была более позднего происхождения. Заложенный Паулем глубокий шурф только что показал, что предшествующая ей стена залегает под поздними постройками в северной части города; стало быть, после того как город был основан, он расширялся к северу. Первоначальный план города представлял собой правильный квадрат, с направлением стен север — юг и восток — запад. Напрашивалось сравнение с военным лагерем; возможно, именно с лагеря все и началось.

Мои размышления нарушили сигнальные свистки. Рабочие поднялись из раскопов и устремились к скопищу палаток на ровном участке между теллями. Обеденный перерыв… Резкий звук клаксона позвал меня к экспедиционному грузовику, который должен был отвезти нас в деревню. Сидевший за рулем Имран Абдо бурно приветствовал меня: я только утром прибыл с Бахрейна и не видел его с прошлого года.

Уже три года Имран был официальным представителем Кувейтского музея на наших раскопках; правда, в этом году к нему присоединился главный хранитель древностей Тарек Раджаб, полный энтузиазма, галантный молодой кувейтец. Имран был из числа палестинских беженцев, в прошлом — водитель такси.

Судьба Имрана — типичный пример того, как Кувейт ищет кратчайших путей, чтобы возможно скорее стать вровень с современностью. Когда в 1948 г. борьба палестинских арабов за независимость окончилась неудачей, Имран находился в Иерусалиме и там стал работать водителем в американском археологическом институте. Много лет возил археологов на раскопки в Иордании, часто помогал им в работе, нередко выступал в роли экскурсовода для гостей. Это позволило ему усвоить жаргон археологов и приобрести немалые практические навыки; он научился распознавать и датировать наиболее известные типы архитектуры и керамики. Однако почти десять лет спустя Имран, подобно многим другим палестинским беженцам, покинул Иерусалим и отправился искать счастье в новом кувейтском Эльдорадо. Стал водить такси, но вскоре убедился, что Эль-Кувейт кишит таксистами и на этом поприще состояния не наживешь.

Как раз в это время открылся Кувейтский музей. Он не был археологическим — в ту пору в Кувейте вообще не существовало археологии. Однако министерство просвещения с похвальной прозорливостью осознало, сколь важно в водовороте модернизации сохранить образ Кувейта таким, каким он был до начала нефтяной лихорадки. Министерство взяло под охрану одну старую крепость, наняло египетского специалиста по музейному делу и предоставило ему шесть месяцев и неограниченные средства на то, чтобы собрать все, что еще оставалось от кувейтской старины, и оборудовать экспозицию. Он провел великолепную работу. Архитектура жилищ, судостроение, промысел жемчуга, жизнь бедуинов — все было иллюстрировано подлинными изделиями и точными уменьшенными моделями. Нефтяная компания обеспечила геологический отдел экспонатами; была заложена основа коллекции растений и животных Кувейта.

Имран рассказал о своей работе в Иерусалиме, и его взяли на должность хранителя одного из отделов нового музея. И как раз в это время начались наши раскопки.

Обзаведясь древней историей и древними памятниками, Кувейт применил трехступенчатую тактику, уже оправдавшую себя во многих областях. Власти наняли человека из наличных кадров, чтобы он временно возглавил данный участок, импортировали крупнейшие авторитеты, чтобы те провели рекогносцировку и изложили свои рекомендации, наконец, среди молодых кувейтцев был объявлен набор желающих поехать за границу, чтобы получить нужную подготовку и взять дело в свои руки. Пока действовало такое аварийное решение проблемы, шло планирование постоянной организации. И когда постоянная организация вступила в действие, для нее уже был подготовлен постоянный кувейтский инспектор.

Консультантом при проектировании образцового Управления древностей для Кувейта выступил Тарек — главный хранитель древностей одной из передовых в области археологии стран Ближнего Востока. Он провел год у нас в Дании, осваивая профессию археолога. А Имрана привлекли для срочного решения проблемы; как поступить с археологами, которые вопреки всем ожиданиям вдруг находят на вашем приусадебном участке две забытых цивилизации. И, работая с нами, он почти сразу же доказал свои археологические способности. Ибо Имран научил нас распознавать сырцовую кладку.

Сырцовая кладка из высушенного на солнце формованного глиняного кирпича — коварная ловушка для археологов на Ближнем Востоке. Древние города Двуречья и Сирии были почти целиком выстроены из такого кирпича, и телли в этих странах в основном состоят из напластований разрушенных глинобитных домов. В таком глинистом месиве различить уцелевшие стены почти невозможно, и в воспоминаниях даже самых заслуженных археологов можно прочесть поучительные истории о стенах, срытых, потому что их не сумели сразу опознать. Для нас положение осложнялось тем, что мы никак не ожидали встречи с сырцовой кладкой. Мы прибыли на Файлаку с Бахрейна, где все древние постройки сложены из камня, и когда дело дошло до раскопок крепостной стены эллинского города, аккуратно срезали целую секцию, чтобы расчистить во всю ширину солидное каменное основание. Но тут подошел Имран, взял совок и поскреб им стенки нашего разреза. Следя за его работой, мы постепенно начали различать между глиняными кирпичами ровные линии глинистого раствора и поняли, что рассекли изрядную надстройку из сырца. С этой минуты мы забыли, что Имран «всего лишь» таксист. И лишь когда он умело отремонтировал предоставленный нам дряхлый джип, вспомнили про его таланты в этой области.

…Пока я перебирал в памяти изложенное выше, машина по ухабистой колее добралась до нашей штаб-квартиры.

Кувейт и тут сумел показать, что можно сделать, когда расходы не играют роли. Во время первого полевого сезона мы размещались в школе, в классной комнате. В прошлом году по приезде обнаружили, что в дальнем конце школьного двора нас ждет новый домик. Спальня и ванная, гостиная и кухня, кладовка и кабинет — все полностью обставлено. Да еще и обслуживающий персонал в лице трех индийцев. В этом году к дому прибавилось новое крыло; мы получили лабораторию, темную комнату для работы с фотоматериалом и по спальне на каждого.

Положение нашей экспедиции в Кувейте сильно отличалось от бахрейнского. На Бахрейне, получив средства от правительства и нефтяной компании, дальше мы должны были думать сами. Конечно, шейх Сульман и многие члены правительства живо интересовались нашей работой, но это был интерес личный и частный. Если нам требовался на время бульдозер или кран, от властей отказа не было, но решался этот вопрос частным путем, по соглашению с главным государственным инженером или с руководителем министерства транспорта. Отсутствие официального статуса подчас заботило нас, мы никогда не были уверены, что можем с полным правом копать там, где копаем, или разбивать лагерь там, где устраиваем стоянку. Помню, как мы были приглашены отобедать вместе с начальником бахрейнской полиции, родственником самого правителя, и за чашкой кофе он упомянул, что это ему принадлежит храмовой телль у Барбара, где мы копали уже пять лет в полной уверенности, что находимся на общественных землях. Приняв наши сбивчивые извинения, он весело дал нам запоздалое разрешение продолжать раскопки. В правительственных органах Бахрейна вообще не было человека, в обязанности которого входило бы наблюдать за нашей деятельностью и охранять древности страны. В итоге, хотя по соглашений с правительством полагалось делить находки пополам, на самом деле нам не с кем было делиться, и мы год за годом все увозили в Данию. Подразумевалось, что дележ произойдет, как только на Бахрейне будет построен музей или назначен главный хранитель древностей.

В Кувейте все обстояло иначе. Министерство просвещения с самого начала приняло на себя полную ответственность за наши раскопки. Мало того, что оно оплатило все расходы и обеспечило нам роскошный стол и кров, — министерство наняло рабочих и взяло на себя заботу об их жалованьи, питании и жилье. Это избавило нас от кучи хозяйственных дел, ведь на нас теперь работало шестьдесят с лишним человек, куда больше, чем, могла поставить деревня Зор. Должно быть, набор происходил по всему побережью Персидского залива, потому что наши бригады включали представителей всех арабских национальностей, от Ирака до Омана; были представлены даже Аден и Сомали. Среди иракцев нашлись люди, хорошо знакомые с раскопками: до войны они работали с немецкими экспедициями в Уруке. В Зоре всех было разместить негде, и власти разбили палаточный лагерь на равнине между нашими двумя теллями. Продовольствие и пресная вода доставлялись морским путем с материка. Выпади нам самим заниматься всем этим, пришлось бы выделить двух человек только на хозяйственные работы. А так все четырнадцать членов Кувейтской экспедиции могли сосредоточиться на археологии.

Не только члены экспедиции были окружены заботой. Люди министерства взяли под охрану наши объекты. После первого полевого сезона обнесли оградой каждый из раскопов; затем огородили весь район. Для археологов всегда жгучая проблема— куда девать вырытую землю: если не свалишь ее подальше от раскопов, на следующий год непременно окажется, что она лежит как раз там, где надо продолжать копать. Но на Файлаке после каждого полевого сезона включались в работы самосвалы и сбрасывали вырытую землю в Персидский залив.

Словом, обстановка для работы в Кувейте была самая роскошная, что мы, прибывая с Бахрейна, не уставали подчеркивать: никаких проблем, обычно возникающих перед экспедициями. В то же время власти распространили опеку и на материал раскопок. После второго сезона вступил в силу закон о древностях, аналогичный таким же законам в других странах Ближнего Востока. По этому закону все древние предметы, найденные на территории Кувейта, являются собственностью государства и не могут вывозиться без его разрешения. Так и должно быть; нелепо, когда невосполнимые исторические сокровища страны становятся собственностью музея на другом конце земного шара. Но это был первый сезон, когда нам предстояло работать с учетом нового закона, и мы еще не знали, сколь буквально он будет применяться. Мы надеялись, что министерство просвещения поймет: здесь не может быть речи о каком-либо столкновении интересов. Мы отнюдь не пылали желанием наполнить залы нашего музея кувейтскими сокровищами; да у нас просто-напросто не было таких залов. В лучшем случае, когда-нибудь в будущем, когда у нас появится помещение, выставим типичные изделия и керамику всех культур, обнаруженных нами в области Персидского залива, а к тому времени кувейтцы скорее будут сетовать не на то, что нами вывезены предметы, которым надлежит быть в Кувейте, а на то, что мы отвели слишком мало места кувейтской культуре. Нам требовались только образцы для научных исследований — черепки со стратиграфической привязкой, кости животных, образцы почвы и образцы для радиоуглеродного анализа. И в интересах самих же кувейтцев было позволить нам взять с собой в Данию предметы, нуждающиеся в специальной обработке, поскольку ее нельзя было произвести в Кувейте: кость и металл.

К числу таких предметов относилась одна из двух важнейших находок, ради знакомства с которыми мы с П. В., собственно, и прибыли сейчас с Бахрейна. Сидя в креслах в гостиной, мы рассматривали увесистый ком металла, извлеченный Кристианом из ящика с надлежащим ярлыком. Металл отливал пурпупом, но мы знали, что пурпурная окраска означает серебро, и сама форма образца все нам сказала: это был клад, тринадцать серебряных монет, спаянных вместе коррозией. По размеру и весу монет опытный глаз Кпистиана определил, что это греческие тетрадрахмы[43]. Пока они не будут очищены от окислов и разделены, больше ничего сказать нельзя. Монеты могли быть отчеканены самим Александром или кем-нибудь из Селевкидов. Получив ответ, мы сможем с достаточной уверенностью подойти к датировке эллинского поселения на Файлаке.

Клад был обнаружен неделю назад чуть к северу от алтаря перед храмом. По счастливому совпадению именно здесь Кристиан провел разрез в направлении север — юг через алтарь к обоим краям своего широкого раскопа. Так что стратиграфическая позиция клада по отношению к храму не вызывала сомнений. Теперь стену разреза срывали (как раз в ходе этой работы и был найден клал), но зарисовки Кристиана ясно свидетельствовали что клад относится к более позднему периоду, чем храм, он скорее всего принадлежал к тому же времени, что и стены, возведенные впоследствии на окружающем храмовое здание свободном пространстве.

По другую сторону алтаря тот же разрез дал вторую важнейшую находку, которую уж никак не подобало вывозить из Кувейта.

Раскапывая храм, наши археологи были озадачены, когда у юго-восточного угла здания, слева (если стоять липом к храму), наткнулись на каменный блок. Это был странный продолговатый блок с квадратным углублением наверху, словно для столба, явно сохранивший первоначальное положение. И вот явилось объяснение. К югу от алтаря откопали широкую прямоугольную каменную плиту с квадратным выступом на конце, в точности подходящим к упомянутому углублению. Очевидно, в свое время плита была установлена вертикально перед входом в храм. А на поверхности плиты строчка за строчкой читалась греческая надпись.

Надпись длинная, сорок три строки, и пока наш фотограф Леннарт Ларсен старательно переснимал ее под всевозможными углами и при разном освещении, чтобы лучше выявить буквы, а наш реставратор Гюннар Ланге Корнбак готовился сделать каучуковый слепок для последующего изучения, Кристиан делал все возможное, чтобы без словаря прочесть написанное. Это было непросто, потому что плита сильно пострадала от выветривания, к тому же, когда ее сняли с постамента и бросили около алтаря, она разбилась на семь кусков, причем часть поверхности отслоилась. Все же некоторые фразы и общий смысл надписи можно было истолковать.

Первые шесть строк представляли собой послание от некоего Анаксарха. За небольшим просветом следовало другое послание, адресованное Анаксарху от Икадиона. После приветственного вступления шли единственные две строки, читавшиеся относительно свободно: «Царь проявляет заботу об острове Икарос, ибо его предки…». Дальше надпись была повреждена, и в каждой строке можно было разобрать лишь одно-два слова. Часто упоминался храм и ритуалы; говорилось о «жителях острова» и о «послании».

Судя по всему, Анаксарх, местный правитель, получил послание от вышестоящего сановника Икадиона, который именем царя предписывал ему построить — или содержать в хорошем состоянии — храм на острове Икарос. В свою очередь, Анаксарх переправил это послание коменданту Файлаки со своим сопроводительным письмом, приказывая выполнить предписания царя, после чего высечь текст обоих посланий на камне, а камень установить перед храмом. Другими словами, мы нашли документ, удостоверяющий закладку храма.

Естественно, Кристиан очень старался найти в надписи дату или же имя царя, проявлявшего заботу об острове Икарос, но ни того, ни другого отыскать не удалось. Впрочем, мы и так получили важнейшую информацию: теперь нам было известно, что мы находимся на острове Икарос.

Мы давно это подозревали. И чтобы объяснить — почему, понадобится еще одно отступление, которыми эта книга поневоле изобилует.

Как только на Файлаке были обнаружены следы эллинов, мы от поисков клинописных упоминаний Дильмуна перешли к поискам упоминаний Персидского залива у античных авторов. Таких упоминаний оказалось изрядное число.

На протяжении пяти веков, с конца IV в. до н. э. и примерно до 200 г. н. э., больше десятка авторов — историков, географов, ботаников, просто путешественников и мореплавателей — записывали все, что им удавалось узнать о Ближнем Востоке, области, расположенной к югу от империи Александра, а затем на восток от Римской империи. И все они, кто коротко, кто более пространно, упоминали в своих обзорах Персидский залив. Почти половина этих трудов не дошла до наших дней, но их цитируют, порой дословно, более поздние авторы, так что в принципе, наверное, мало что было утеряно полностью. Как Страбон, живший во второй половине I в. до н. э. и написавший на греческом языке «Географию», так и живший столетием позже Плиний, автор латинской «Естественной истории», подробно рассказывают о Персидском заливе, опираясь на не дошедшие до нас труды трех-четырех авторов двух предшествующих столетий. Описание аравийских берегов залива в этих трудах не во всем совпадает, и там можно встретить названия бухт и мысов, которые сегодня идентифицировать трудно. Но оба автора упоминают остров «Ихара», расположенный неподалеку от устья Евфрата (правда, других сведений не приводят). Говорят они и о лежащем дальше на юг острове Тилос; по всем данным, речь идет о Бахрейне. Это отождествление давно признано точным, о чем мы знали задолго до начала работ на Файлаке. Оно подтверждается тем, что упоминается также лежащий рядом с Тилосом островок Арадус; а всем нам была знакома деревня Арад на острове Мухаррак, соединенном дамбой с Манамой на Бахрейне. Известны попытки вывести происхождение названия Тилос от слова «Дильмун» (причуды вавилонского письма вполне допускают прочтение «Тильмун»), однако возможные связи тут слишком неубедительны, чтобы принять такой вариант.

Большой интерес вызвало третье место, упоминаемое обоими авторами — город Герра. Позже я еще вернусь к Герре, когда буду рассказывать, как мы ее искали. О ней писали, что это был обнесенный стенами большой важный город на материке недалеко от Тилоса; он торговал с Вавилоном, а по суше — с поставлявшими ладан странами Южной Аравии. Однако, говоря о местоположении Герры, Плиний и Страбон сильно расходятся: первый помещает ее на берегу, второй — в 100 километрах от моря.

Но в данную минуту нас больше всего занимал Икарос, а самую полную информацию о нем мы нашли у более позднего автора. Около 170 г. н. э. историк Арриан написал на греческом языке труд о состоявшемся пятью веками раньше походе Александра Великого. К счастью для нас, он обратился к первоисточникам; большая часть описания приморских районов от Вавилонии до Индии основана на судовом журнале критянина Неарха, командовавшего флотом Александра. Пройдя Персию, в 326 г. до н. э., Александр пересек реку Инд (в нынешнем Пакистане) и продвинулся далеко в глубь Индийского субконтинента, после чего повернул на юг и вышел к морю поблизости от места, где теперь находится Карачи. Здесь по его повелению был построен флот; сам Александр направился с войском обратно через Южную Персию, а Неарху приказал вести корабли вдоль белуджистанских и персидских берегов.

Судовой журнал Неарха содержит подробнейшее описание побережья, настолько точное, что мы можем уверенно идентифицировать чуть ли не каждый названный пункт. После того как флотоводец воссоединился с войском Александра в Вавилоне, ему было поручено исследовать побережье Аравийского полуострова. Ибо Александр, сообщает Арриан, подстрекаемый сообщениями об областях, богатых миррой, нардом, ладаном и корицей, а также тем, что арабы не слали ему послов с изъявлением покорности, задумал покорить Аравию. Неарх методически приступил к исполнению нового задания: один за другим он послал три корабля, которые проходили все дальше вдоль аравийских берегов. Первый корабль дошел до Тилоса, а третий — до входа в Персидский залив у мыса Мусандам.

Хотя Арриан утверждает, что предполагалось с моря обойти всю Аравию, было, очевидно, решено, что уже проведенной разведки достаточно для предстоящей кампании. И тут, за три дня до начала аравийского похода, Александр умер от лихорадки. Ьольше ничего о планах завоевания Аравии не известно, и ничего не известно о Неархе — обстоятельство, породившее в XIX в. бездну романтических догадок. У наделенных богатой фантазией любителей древностей можно прочесть, будто Неарх, выполняя намеченный план, поднял паруса. Не получив приказа возвращаться, он продолжал плавание и завершил его основанием белых поселений в сердце Африки или… учреждением колоний на полинезийских островах в Тихом океане.

Как бы то ни было, благодаря рекогносцировкам Неарха в Персидском заливе мы через Арриана получили вполне достоверное описание нашего аравийского побережья, каким оно было две тысячи с лишним лет назад. Арриан сообщает, что Александру было доложено «о двух островах недалеко от устья Евфрата. Первый — совсем близко, приблизительно в 120 стадиях от берега и от устья реки; он меньший из двух островов и весь покрыт густым лесом; и есть на нем святилище Артемиды, и жители тех мест производят ежедневные богослужения; и там пасутся дикие козы и антилопы, кои почитаются священными, и охотиться на них дозволено лишь тому, кто намерен совершить жертвоприношение Артемиде, и только для этой цели разрешается охота. По словам Аристобула, Александр повелел назвать этот остров Икарос по имени острова Икарос в Эгейском море… Второй остров находился от устья Евфрата на расстоянии одного дня и одной ночи плавания при попутном ветре; назывался он Тилос; остров этот большой, не дикий и не лесистый, а производящий садовые фрукты и всякие иные плоды в надлежащее время года».

Итак, остров, на котором мы находились, получил имя по велению самого Александра, и еще до того, как появился храм, раскапываемый нами, на нем был храм Артемиды. Надо думать, предыдущее святилище на самом деле было посвящено не греческой богине, а какому-то другому божеству, которое эллинцы отождествили со своей Артемидой. Что это было за божество, мы не знаем. Возможно, богиня луны вроде урской Нингал. Не знаем мы также местоположения более раннего храма. Во всяком случае, как показали разрезы Кристиана, под эллинским храмом его не было.

Вообще-то мы догадывались, где расположено древнейшее святилище. Однако искать там мы не могли. Но об этом позже.

Тем временем нас ожидал второй из двух файлакских теллей-близнецов. Пока мы во дворе у домика археологов изучали древнегреческую надпись и за обедом обсуждали ее смысл, руководивший раскопками второго холма Оскар Марсен терпеливо ждал своего часа. Наконец мы повернулись к нему и спросили, каковы новости на его раскопе В ответ он указал рукой на лист бумаги, приколотый на стене над обеденным столом.

По первому впечатлению это был нехитрый самодельный календарь, перечень дат с начала раскопок. Однако против каждой даты стояли цифры—1, 2, 3, иногда 4, а в одном месте обведенная красным кружочком красовалась семерка. Пустых мест было мало. Мы недоумевали.

— Печати, — скромно произнес Оскар.

Мы недоверчиво воззрились на него, производя в уме сложение.

Сама по себе находка печатей на Ф-3, как мы обозначили западный телль Са’ад ва-Са’аида, не была для нас неожиданностью. С того часа, когда двумя годами раньше подобрали на поверхности «барбарские» черепки, мы подозревали, что холм скрывает городище культуры, пользовавшейся печатями. И первые три нашел я сам, заложив на телле шурф в 1958 г.; две из них — типично «барбарские», с кружочком и точкой, третья — новой для нас разновидности, двусторонняя, чечевицеобразная. А когда в прошлом году развернулись настоящие раскопки, сразу выяснилось, что печатей здесь гораздо больше, чем на Бахрейне. Только за год их было найдено тридцать пять; эта цифра более чем вдвое превышала число печатей, собранных к тому времени на всем Бахрейне. Но календарь на стене давал, в свою очередь, куда большую цифру. У меня по первому счету вышло восемьдесят пять — и это тогда, когда позади оставалась еще только половина сезона.

А Оскар уже начал одну за другой вносить канцелярские корзинки, полные спичечных коробков. На каждом коробке — номер; внутри — печать. У нас не было времени осмотреть все образцы так подробно, как они того заслуживали, но самые интересные мы отобрали: двустороннюю печать с клинописью; печать с изображением арфистки, причем арфу украшала бычья голова, похожая на медную голову, найденную нами в Барбарском храме; печать с нерасшифрованными письменами городов Индской долины. Кроме четырех-пяти двусторонних печатей и, естественно, печати с индскими письменами, все остальные относились к моему «третьему типу», последнему в выстроенном мной ряду, с четырьмя кружочками и тремя бороздами. Печать с индскими письменами была совсем неизвестного вида — тонкая, плоская, с высокой шишечкой.

Затем Оскар стал показывать другие предметы из его раскопа. Бусы и амулеты, медные иглы в костяных рукоятках, осколки чаш из того же стеатита, что и печати, зачастую украшенных рельефными фигурками людей и животных. На одном осколке между частично уцелевшими изображениями двух стоящих человеческих фигур была короткая клинописная надпись.



На одной из файлакских печатей есть надпись, сделанная нерасшифрованными письменами долины Инда


Правда, Оскар лучше разбирался в рунах, чем в клинописи, зато мне когда-то довелось изучать месопотамскую письменность. Конечно, моих знаний недостало бы, чтобы с ходу читать любой текст, но в этом случае все упрощалось тем, что такую надпись я уже видел. Она совпадала с первой строкой надписи, найденной за восемьдесят лет до того капитаном Дюраном на Бахрейне, и гласила:

е2 — gald In-zak — «храм бога Инзака».

Открытие не менее важное, чем надпись на камне у эллинского храма! Ведь получалось, что чаша входила в инвентарь более древнего храма, вероятно, скрытого в телле Ф-3. Храма, посвященного Инзаку, покровителю Дильмуна. Окажись это так, будет легче объяснить небывалое количество печатей, найденных в толще телля, который до сих пор являл взгляду археолога лишь остатки весьма скромных построек.

Итак, четыре тысячи лет назад на Файлаке был храм Инзака; две тысячи лет назад — храм Артемиды и мастерская, где делали вотивные фигурки эллинских богов и богинь. Похоже, Файлака не одно тысячелетие был священным островом, привлекавшим паломников. Осмыслив это, я вдруг вспомнил, что он и теперь священный остров, объект паломничества. Так, может быть, перед нами — своего рода мостик через четыре тысячелетия?

Я подумал о святилище Зеленого Человека, Аль-Хидра, на макушке маленького телля на северо-западном мысу. Министерство просвещения не раз предлагало нам раскопать это святилище вместе с холмиком, и я знал, что правительство отнюдь не станет возражать, если оно совсем исчезнет. Пусть Аль-Хидр — один из исламских святых и, стало быть, вполне почтенная личность, все равно в глазах кувейтских суннитов связанные со святилищем традиции и ритуалы выглядят идолопоклонством. Но даже если в недрах телля кроется тот более древний храм «Артемиды», слух о котором дошел до Александра, все равно рука не поднимется его копать. Слишком много у нас друзей среди жителей Файлаки, придерживающихся, подобно паломникам, шиитской веры. Посягнуть на их святыню — значит восстановить против себя весь остров.

Вместе с тем, учитывая растущее число свидетельств того, что Файлака на протяжении тысячи лет был священным островом, я решил присмотреться к личности Аль-Хидра поближе.


Как часто бывает в подобных случаях, намеченное исследование пришлось отложить ради других, более срочных дел. Лишь через несколько лет я вернулся к этому вопросу, притом совсем по иному поводу.

А дело было так. Член киногруппы Бахрейнской нефтяной компании Джон Андервуд задумал снять фильм о нашей работе на Бахрейне. Два года кинооператоры увековечивали на пленке эпизоды раскопок в Кала’ат аль-Бахрейне и в Барбаре; сам Джон в это время делал съемки в Дании и в Британском музее. Представленный нам для просмотра фильм оказался не просто хроникой, а произведением искусства. Джон, выросший в среде археологов, суммировал все доводы в пользу отождествления Бахрейна с Дильмуном и подчеркнул роль Бахрейна в шумерской мифологии, а также его значение как промежуточной стоянки на древних торговых путях. Естественно, он показал важность изобильных бахрейнских пресных источников, а заодно, словно походя, предложил собственное толкование названия Бахрейн. В самом деле, бахрейн — арабское слово, означает всего-навсего «два моря», только до тех пор никто не смог объяснить, почему остров назвали именно так. В дикторском тексте Джона выражалось предположение, что одно море — соленые воды Персидского залива, а второе — выходящая здесь на поверхность пресная вода.

Казалось бы, объяснение весьма натянутое, но меня оно поразило. Ибо я знал, что шумеры и вавилоняне верили в существование моря пресной воды под землей и под соленым морем, называя его (об этом говорилось выше) абзу. Вот и Библия упоминает «воды подземные». И я уже приметил, что абзу так или иначе присутствует, так сказать, на периферии всех преданий о Дильмуне: Энки, бог Абзу, даровал воду Дильмуну; Энки вмешался и спас Зиусудру во время потопа, и Зиусудра поселился в Дильмуне; текст легенды о Гильгамеше, как мне однажды заметил профессор Ламберт, позволяет заключить, что «цветок бессмертия» рос в подземном море, и Гильгамеш нырял за ним туда через отверстие или ход в дне Горького моря. Бахрейн как раз знаменит, в частности, тем, что вокруг него со дна морского бьет пресная вода; об этом явлении упоминали в прошлом многие арабские географы.

Получалось так, что для людей, верящих в Абзу — пресноводное море под землей, Бахрейн неизбежно должен был славиться как место (возможно, единственное), где встречаются пресное и соленое моря. Отсюда естественное название «два моря».

Мешало лишь одно препятствие; я не располагал свидетельствами, что название Бахрейн старше возникновения ислама, что вера в подземное море пережила покорение Вавилонии персами и вытеснение вавилонских богов зороастризмом, иудаизмом, христианством и исламом. Казалось, между религиозными мифами, которые могли бы объяснить название Бахрейн, и действительным его появлением зияет хронологический разрыв в тысячу с лишним лет.

Более того, хорошо известно, что имя Бахрейн лишь в последние шесть веков привязано к конкретному острову; раньше так называли все побережье от Кувейта на севере до полуострова Дахран и нынешнего Бахрейна на юге Наконец, если наши гипотезы верны, то ведь во времена Вавилонии Бахрейн назывался не Бахрейн, а Дильмун, впоследствии же — Тилос. Да, загадка! Никто еще не смог ее разгадать, а ответ Андервуда представлялся таким очевидным — только бы преодолеть этот тысячелетний разрыв… Я даже стал подумывать, уж не означало ли на неизвестном нам дильмунском языке слово дильмун — «два моря»? Как-никак, прежний Бахрейн, простиравшийся от Кувейта до Дахрана, включая прибрежные острова, вероятно, соответствовал протяженности древнего Дильмуна. А пресные источники на суше и на дне морском известны не только на Бахрейне, они отмечены на материке напротив острова и в тамошних прибрежных водах.

Но хронологический разрыв оставался, и в числе составляющих его факторов был вопрос о древности названия Бахрейн.

Как известно, один из древнейших доступных нам арабских текстов — Коран. Страна Бахрейн в нем не упоминается. Однако мне пришло в голову проверить, встречается ли в тексте вообще арабское слово бах-рейн — «два моря». Оказалось, встречается, встречается трижды, притом в интереснейших контекстах. В суре «Ангелы» (сура 35, стих 13) читаем:

«Не могут сравняться два моря [аль-бахрейн]: это — сладкое, пресное, приятное для питья, а это — соленое, горькое; из каждого вы питаетесь свежим мясом и извлекаете украшения, в которые облекаетесь. И ты видишь там суда, рассекающие, чтобы вы могли искать Его милости, — может быть, вы будете благодарны!»

Знаменательно, что здесь и впрямь идет речь о море соленом и море пресном, но в том и другом ловят рыбу, и по обоим плавают суда; явно не сохранены следы предания о подземном море. Только слова об украшениях, «в которые вы облекаетесь», позволяют предположить, что пророк подразумевал промысел жемчуга в Персидском заливе.

Второе упоминание в суре «Различение» (сура 25, стих 55) подводит нас ближе к цели:

«И Он — тот, который предоставил путь двум морям [аль-бахрейн]. Это приятное, пресное, а то — соль, горькое. И устроил между ними препону и преграду нерушимую».

Здесь мы видим — возможно, искаженный — пережиток вавилонского представления о подземном море, и географическое наименование Бахрейн вполне могло отражать это представление, дожившее до времен ислама[44]. Но самые интересные размышления вызывает третий пример. Слово «бахрейн» появляется здесь в начале длинного рассказа в суре «Пещера» (сура 18, стихи 59–81), который стоит привести целиком:

«И вот сказал Муса своему юноше: «Не остановлюсь я, пока не дойду до слияния двух морей [аль-бахрейн], хотя бы прошли годы».

А когда они дошли до соединения между ними, то забыли свою рыбу, и она направила свой путь, устремившись в море.

Когда же они прошли, он сказал своему юноше: «Принеси нам наш обед, мы испытали от этого нашего пути тяготу».

Он сказал: «Видишь ли, когда мы укрылись у скалы, то я забыл рыбу. Заставил меня забыть только сатана, чтобы я не вспомнил, и она направила свой путь в море дивным образом».

Он сказал: «Этого-то мы и желали». И оба вернулись по своим следам обратно.

И нашли они раба из Наших рабов, которому Мы даровали милосердие от Нас и научили его Нашему знанию.

Сказал ему Муса: «Последовать ли мне за тобой, чтобы ты научил меня тому, что сообщено тебе о прямом пути?»

Он сказал: «Ты не в состоянии будешь со мной утерпеть. И как ты вытерпишь то. о чем не имеешь знания?»

Он сказал: «Ты найдешь меня, если угодно Аллаху, терпеливым, и я не ослушаюсь ни одного твоего приказания».

Он сказал: «Если ты последуешь за мной, то не спрашивай ни о чем, пока я не возобновлю об этом напоминания».

И пошли они, и когда они были в судне, тот его продырявил.

Сказал ему Муса: «Ты его продырявил, чтобы потопить находящихся на нем? Ты совершил дело удивительное!»

Сказал он: «Разве я тебе не говорил, что ты не в состоянии будешь со мной утерпеть?»

Он сказал: «Не укоряй меня за то, что я позабыл, и не возлагай на меня в моем деле тяготы».

И пошли они; а когда встретили мальчика и тот его убил, то Муса сказал: «Неужели ты убил чистую душу без отмщения за душу? Ты сделал вещь непохвальную!»

Он сказал: «Разве я не говорил тебе, что ты не в состоянии будешь со мной утерпеть?»

Муса сказал: «Если я спрошу у тебя о чем-нибудь после этого, то не сопровождай меня: ты получил от меня извинение».

И пошли они; и когда пришли к жителям селения, то попросили пищи, но те отказались принять их в гости. И нашли они там стену, которая хотела развалиться, и он ее поправил. Сказал Муса: «Если бы ты хотел, то взял бы за это плату».

Он сказал: «Это — разлука между мной и тобой. Я сообщу тебе толкование того, чего ты не мог утерпеть.

Что касается судна, то оно принадлежало беднякам, которые работали в море. Я хотел его испортить, ибо за ними был царь, отбиравший все суда насильно.

Что касается мальчика, то родители его были верующими, и мы боялись, что он обречет их переносить непокорность и неверие. И мы хотели, чтобы Господь дал им взамен лучшего, чем он, по чистоте и более близкого по милосердию,

А стена принадлежала двум мальчикам-сиротам в городе,

и был под нею для них клад, а отец их был праведен, и пожелал Господь твой, чтобы они достигли зрелости и извлекли свой клад по милости твоего Господа. Не делал я этого по своему решению. Вот объяснение того, чего ты не мог утерпеть»[45].

Эта встреча Мусы с одним из «рабов господа» пространно комментировалась и разъяснялась в многочисленных рассказах сподвижников Мухаммада, рассказах, которые собирались в первые десятилетия после его смерти. А в последних говорится, что рабом господа, встреченным Мусой у «слияния двух морей», был не кто иной, как Хидр (Аль-Хидр), коему посвящено файлакское святилище[46]. И будто бы Аль-Хидр прежде был визирем Зу-л-Карнайна (т. е. «Двурогого»), и он испил из источника жизни, чему обязан тем, что жив поныне и будет жить до судного дня.

«Двурогим» арабы обычно называли Александра Великого, возможно, потому, что голову Александра, как мы видели, часто изображали в окружении солнечных лучей. Но если предположить, что Коран здесь подразумевает встречу Мусы с визирем Александра Великого, вся хронология Корана летит кувырком, ибо Александр жил тысячелетием раньше Мусы. Так, может быть, Зу-л-Карнайн — какое-то другое лицо? Если так, найдется не один кандидат. Вавилоняне и шумеры часто изображали своих богов рогатыми или облаченными в двурогие шлемы. Гильгамеша в начале его эпических странствий, когда он путешествовал вместе с Энкиду, обычно тоже описывают рогатым. Сам Энкиду был не просто рогатым, а представлял собой полубыка-получеловека. Тут к месту указать, что сразу после приведенной цитаты из суры «Пещера» Коран повествует, что Зу-л-Карнайн дошел до заката солнца, а потом до восхода солнца, где возвел из металла преграду против великанов Иаджуджа и Маджуджа, — нечто подобное происходит и во время странствий Гильгамеша и его спутника, человеко-быка. Но если Зу-л-Карнайн — Гильгамеш, или Энкиду, или некий вавилонский бог, кто же тогда Аль-Хидр? Факт обретения им бессмертия позволяет отождествить его с Ут-напиштимом-Зиусудрой.

Словом, если быль последовательными, мы вправе усмотреть в Двурогом — Энки, бога, знаменитого тем, что он сражался за человечество против чудовищ, а в его визире Аль-Хидре — Зиусудру, которого Энки спас от потопа. Но в таком случае человек, обращающийся к Аль-Хидру, чтобы познать его тайну, и не преуспевающий в этом, — не Муса, а Гильгамеш. Похоже, перед нами вариант предания о Гильгамеше, несколько отличный от вавилонской и шумерской версий, причем на место героя Гильгамеша, забытого во времена Мухаммада, Коран ставит известного каждому арабу Мусу.

Как бы ни было на самом деле, весьма примечательно, что человек, обретший бессмертие, ассоциируется в древнейшем арабском тексте с «местом соединения двух морей», а место, ныне называемое «два моря», связывали во времена Вавилона с единственным человеком, получившим бессмертие.



Соблазнительно усмотреть на этом рисунке файлакской печати борьбу человека со змеем за бессмертие


Во второй половине дня мы снова пришли к святилищу Аль-Хидра и с холма смотрели на доу, идущие к Эль-Кувейту со стороны устья Шатт-эль-Араб. Мы говорили о виденных в тот день двух надписях. Современное святилище, у которого мы стояли, и храмы с принадлежащими им надписями разделял временной интервал в два тысячелетия. Словно верстовые столбы на ничем больше не обозначенной дороге указывали они путь назад, к древним богам Дильмуна.

А впрочем, вырисовываются еще какие-то приметы. Повесть об Аль-Хидре в Коране записана людьми, по времени более близкими к храму Артемиды, чем мы. А в промежуток между храмом Артемиды и храмом Ин-зака укладывается датировка жертвоприношений змей в Бахрейнском дворце, ясно свидетельствующих, что предания о Гильгамеше и утраченном Цветке Бессмертия тогда еще не были забыты.

И ведь женщины, в ночь со вторника на среду бодрствующие у святилища Аль-Хидра, моля бога о ребенке, тоже по-своему ищут бессмертия. Вера в то, что молитва будет услышана, — одного порядка с верой, которая сорок пять веков назад вела Гильгамеша через моря к слуге Рогатого, Зиусудре, бессмертному обитателю Дильмуна.

Глава тринадцатая ГРОБНИЦЫ УММ АН-НАРА


Разрез западной стены городища Кала’ат аль-Бахрейн. Отчетливо видно грабительскую яму там, где добытчики камня врезались во внутреннюю кладку стены


Работы на Бахрейне вступили в новую фазу. Шел 1960 г., седьмой полевой сезон подряд. Пять лет мы первые три месяца каждого года жили в нашем лагере на территории португальской крепости. Семь лет копали Барбарский храм и городище вокруг крепости — Кала’ат аль-Бахрейн. Кувейтские раскопы и на третьем году могли преподнести сенсации, как мы только что видели. Но бахрейнские раскопки превратились в рутину. А рутина чревата опасностями.

Слишком легко сбиться на шаблон: каждый год понемногу расширять центральный раскоп, где мы теперь могли отшагать метров тридцать по узкой улочке между высокими гладкими стенами «дворца» П. В., справа, и меньшими домами, с дверными проемами, слева; каждый год раскапывать новые помещения и улицы в квартале города II за северной стеной. Каждый год принесет новый урожай черепков, еще раз подтверждая правильность вывода о чередовании семи городов. Каждый год мы получим две пригоршни бусин и несколько терракотовых статуэток в знак того, что потрудились не зря. Но первая печать была сенсацией. Двадцатая — обычное дело.

В какой-то мере рутина была неизбежна. Мы не могли оставить сенсации без проверки. Найдя еще печати именно там, где мы рассчитывали их найти, надо было показать, что первая находка не была эфемерным успехом, одиночным образцом, случайно оброненным четыре тысячи лет назад каким-нибудь чужеземцем, скажем, гостем с Файлаки. И Эгон Хансен убедительно показал это в прошлом году, раскопав мастерскую, где изготовлялись печати, с горкой стеатитовых опилок и выброшенной половинкой печати, сломавшейся при изготовлении. Надо было доказать и два, и три раза, что выявленная нами схема развития керамики подтверждается статистически на достаточно большой площади. Но и нельзя все копать и копать в надежде, что следующий метр принесет что-нибудь новое — груду табличек, или серебряный клад, или богатое нетронутое погребение.

Ох, уж этот предательский соблазн, эта страшная мысль, что мы остановимся в нескольких сантиметрах от какой-нибудь решающей находки! Мне вспоминался случай, происшедший три года назад, когда я зачищал разрез в конце раскопа, чтобы сделать зарисовку, и внезапно под моим совком участок песчаной стены осыпался, обнажив «ванну-саркофаг», укрытый в грунте в сантиметре от зачищаемой плоскости. Это не стало сенсацией — в нашей кладовой в подвале «дворца» уже стояло в ряд шесть таких саркофагов, — однако вынудило нас задуматься над тем, что еще может таиться чуть дальше черты, у которой мы остановились.

И все же где-то останавливаться было надо. Не потому, что больше нечего искать: копай тут еще хоть тысячу лет — все будет город. Просто мы были не вправе ожидать, что шейх Сульман и нефтяная компания станут бесконечно финансировать работы, подчиненные закону убывающей отдачи. И где-то в глубине сознания маячила проблема публикации.

Одному из основателей современной археологии, генералу Питту Риверсу, принадлежат слова: «Открытие начинается только с момента его публикации, а не с момента, когда оно сделано в раскопе»[47]. Теперь, когда мы более или менее сориентировались в бахрейнских древностях, когда у нас появилось, что рассказать, нашим моральным и научным долгом было сделать это, Слишком часты случаи чрезмерных задержек в публикации результатов; бывает, после окончания раскопок проходит не один десяток лет, прежде чем добытый материал становится достоянием других исследователей. Мы вспоминали Ур: через тридцать лет после того, как археологи завершили работы и разъехались по домам, заключительные тома отчета еще не вышли в свет. И это вовсе не из-за непростительной излишней медлительности. Обработка и публикация огромного материала требует и огромного времени. Вот и у нас накапливался громадный материал, на публикацию которого понадобится много лет, и чем раньше мы начнем, тем лучше. Ведь наши ежегодные сообщения в почти никому не известном журнале Ютландского археологического общества содержали очень мало помимо информации об очередном выезде в поле и простого перечня наиболее ярких результатов.

Однако едва мы начали всерьез думать о публикации, как осознали, сколь неполон наш материал по Кала’ат аль-Бахрейну. Мы раскопали два крохотных участка на огромном холме, и у нас не было причин полагать, что эти участки — самые важные. Мы могли охарактеризовать городища по вертикали, но по горизонтали наши знания были далеко не полными. Мы могли говорить о существовании городов I и II — современниках могильных холмов, Барбарского храма и богатого печатями селения вокруг храма на Файлаке, — но нам не были известны размеры этих городов, мы не могли назвать главные здания. Город III, с керамикой касситского периода, дал нам и того меньше, о его существовании мы судили только по ямам, заполненным мусором. Лишь в городе IV мы раскопали важное здание — дворец в центре телля, зато здесь у нас не было никакого материала с окраин. Город V, времен Александра и его преемников, был представлен случайными остатками домов по обе стороны городской стены и на берегу моря, а также толстым слоем мусора выше «дворца»; рядом с четко очерченным и документированным эллинским укреплением на Файлаке он выглядел весьма туманно и неопределенно. И по всему теллю, перекрывая предыдущие следы обитания, был беспорядочно разбросан исламский город VI (XII–XIII столетий), увенчанный выступающим массивом португальской крепости, которая воплощала город VII.

Мы наметили новую серию работ, призванную расширить наши познания о каждом из этих городов, чтобы можно было в разумные сроки подвести итоги, позволяющие опубликовать не только материал какого-то одного примечательного шурфа.

Перед Нами стояли Две первоочередные Задачи. Од-Па — углубиться под центральным «дворцом» на возможно более широкой площади в расчете обнаружить крупные постройки предыдущих периодов. Вторая — исследовать городскую стену с других сторон телля, чтобы определить границы города и различные фазы его обитания. С этой целью мы в новом году перешли на западную окраину телля.

Поразительно, как радикально отличалась здесь вся обстановка. У северной стены мы работали на открытом жгучему солнцу месте: впереди — пологий склон телля, сзади — море. На западной окраине от телля оставалась только узкая полоска. Отвесные башни крепости сурово глядели вниз на стометровое пространство за рвом, дальше телль круто спадал к равнине, и у подножия откоса, преграждая доступ в сады шейха Ибрахима, тянулась колючая живая изгородь.

Шейх Ибрахим — родич правителя и новатор в сельском хозяйстве и промышленности. На юге острова, сразу за некрополем, он наладил промышленное производство извести и гипса, модернизировав местную отрасль, возраст которой, как мы установили, исчислялся четырьмя тысячелетиями. А в своем саду он экспериментировал с плодовыми деревьями и цветами, ввезенными из Флориды и Калифорнии, пытался акклиматизировать цитрусовые, виноград, розы. Гулять в этом саду было сплошным удовольствием, и как только мы разбили свой лагерь, шейх Ибрахим сказал, что ворота сада всегда для нас открыты. Тенистые дорожки протянулись между могучими деревьями лауз и среди зарослей гибискуса, банановых рощиц с огромными пурпурными цветками, кустов перца с отливающими восковым блеском красными цветочками.

Длинные, тонкие папайи с гроздьями зеленых ягод в кроне и молодые цитрусовые, обвешанные тяжелыми желтыми плодами, окаймляли арыки; среди деревьев на поливных участках пышно цвели розы, росли помидоры и люцерна, а на грядках между этими участками были посажены дыни и виноград. Естественно, здесь красовались и финиковые пальмы, которыми не пренебрег бы даже самый увлеченный экспериментатор. Ибо эта пальма — наиболее надежная товарная культура, поставщик дильмунских фиников, которые были столь знамениты в Месопотамии во времена лагашского правителя Гудеа.

Мы копали чуть ли не под сенью сада — на гребне и на крутой кромке телля.

Мы не сомневались, что западная часть городской стены тянется под гребнем, от которого телль круто спадает вниз, и сам этот крутой склон — не что иное, как щебень, осыпавшийся, когда рухнула стена. Оказалось, что это не так. Мы — Свенд Бюэ-Мадсен и я — заложили поперек гребня и вниз по склону две параллельные траншеи в четырех метрах друг от друга. Было задумано проходить слой за слоем, как это было сделано четырьмя годами раньше на северной стене, но в больших масштабах и усовершенствованным методом. Траншеи были только началом. Дойдем до стерильного грунта — зарисуем разрезы по бокам разделяющего их четырехметрового блока, а затем будем срезать его слой за слоем, следя по разрезам, чтобы это делалось чисто и аккуратно.

Как раз этим и был занят Свенд, когда я вернулся с Файлаки. И к этому времени стало ясно, что городская стена проходит не там, где мы думали. Она располагалась дальше, вдоль самого подножия откоса, и верхний ее край залегал ниже уровня, на котором шейх Ибрахим выращивал розы. Мы довели свои траншеи вплоть до садовой ограды и стали копать вглубь по обе стороны стены. Как и в Барбаре, прежде чем выйти на основание стены, надежно покоившееся на скальном грунте, мы углубились на целых три метра ниже современного уровня.

Нам открылось замечательное зрелище. В отличие от северного участка, где наружную облицовку выломали в период Селевкидов для строительства домов, здесь облицовка была цела на всю высоту уцелевшей кладки. От избытка чувств мы прошли от нашего разреза метров десять вдоль фасада стены, чтобы можно было оценить это монументальное сооружение во всем его великолепии. Выложенная из обтесанных под прямым углом больших камней, стена возвышалась над нами так же, как в свое время она возвышалась над дильмунцами, подходившими к своему городу с запада, где располагался Барбарский храм. По другому краю траншеи, со стороны сада, перед нами высились отложившиеся за четыре тысячи лет три метра грунта. По этому грунту, по тому, как он откладывался, нам предстояло выяснить, что, почему и (если получится) когда именно происходило за этот четырехтысячелетний срок.

Но сначала следовало разобраться с самой стеной. Присматриваясь к кладке фасада, мы заметили, что примерно на половине высоты конструкция нарушена. Ниже этой черты старательно уложены большие камни правильной формы. Выше идут камни поменьше, не такие правильные по форме, сильнее эродированные, и кладка менее аккуратная. Камни нижних рядов явно были специально вытесаны и подогнаны; на верхние ряды пошел подручный материал. Причина была очевидна. Первоначальная стена была разрушена или же сама развалилась, и восстанавливали ее на прежнем основании, используя обломки верхних рядов. Прошло время, и стена снова обвалилась. Правда, теперь она не так сильно пострадала. Поднявшись на верхний край, мы убедились, что вторичное разрушение было совсем незначительным. Считая от фасада, первые сто двадцать сантиметров верхней грани были сложены небрежно, явно представляя собой пострадавший венец разрушенной стены. А дальше верх стены был вымощен ровным слоем цемента; несомненно, это был парапет, по которому ступали охранявшие стену часовые. Именно здесь первоначально находился венец, на который обрушился защищавший часовых бруствер стадвадцатисантиметровой толщины. А может быть (что ни говори, сто двадцать сантиметров — для бруствера многовато), парапетов поначалу было два, причем внешний поднимался выше уровня, на котором мы теперь стояли, и был защищен еще более высокой забральной стенкой. Ответ на этот вопрос мы получили два года спустя.

От внутреннего края парапет круто обрывался вниз, ибо если на северном участке городской стены от добытчиков камня пострадал фасад, то здесь камни выламывали с внутренней стороны, и, по сути дела, она представляла собой сплошное нагромождение обломков. На нашем разрезе отчетливо просматривались очертания траншеи, прорытой для добычи камня от одного из поздних слоев. Идя по этому слою от верха траншеи внутрь, мы ясно увидели, кому и для чего понадобилось ломать стену, — в этот слой вписывались расположенные на гребне телля над откосом дома, целая улица совсем маленьких ломов одного типа. Узкая дверь с каменным порогом вела с улицы в квадратное помещение, откуда через следующий дверной проем можно было попасть в комнатку поменьше. Основание каменной лестницы в первом помещении свидетельствовало, что были ступеньки, ведшие на второй этаж или же плоскую крышу. Вот и весь дом. Такая схема повторялась вдоль всего нашего раскопа на этой улице (мы раскопали целиком четыре двухкомнатных дома и часть пятого). Дома были обращены задней стороной к бывшей городской стене; несомненно, на строительство пошел камень из этой стены в ту пору, когда она была засыпана щебнем с телля и уже не играла никакой роли в фортификации.

На этом участке история нашего объекта была на диво ясной. Оставалось только добыть черепки из разных слоев, чтобы как-то датировать происходившее. И по мере того как мы, срывая слои, наполняли корзины черепками, которые затем промывали и изучали, появлялись и нужные даты.

Нижний слой с внутренней стороны стены представлял собой мощный пласт мелкого белого песка, явно лежавшего здесь до начала строительства и расчищенного только по линии будущей кладки, чтобы та прочно опиралась на скальное основание. Песок был почти стерильным, в нем нашлось лишь несколько черепков «цепочечной» керамики. Выше следовала бурая земля первого жилого слоя, здесь черепки были «барбарского» типа, как и в нижних слоях за стеной. Стало быть, стену возводили люди «барбарской» культуры. Первое разрушение стены обозначали обвалившиеся камни в следующем слое за стеной. Выше этих камней, а также внутри стены на линии нарушения лежали типичные черепки касситской керамики медового цвета. Следовательно, стена была восстановлена в «касситский» период (возможно, именно вторжение людей, пользовавшихся касситской посудой, повлекло за собой разрушение стены, которую они же потом восстанавливали). После «касситов» кладка обветшала, о чем свидетельствовали груды обвалившегося с наружной стороны камня, и вся стена исчезла под осыпавшимся с телля щебнем. Затем начались добыча камня и строительство домиков. Соответствующие этим событиям слои достоверно датировались керамикой периода Селевкидов, к которому нами был привязан город V, то есть последними двумя-тремя веками до нашей эры. Дальше идет современная поверхность. Здесь не было никаких исламских следов, если не считать колодца, прорезавшего середину одного из «селевкидских» домов; извлеченная из колодца керамика давала повод исчислять его возраст в неполных восемь столетий.

Пожалуй, то, чего мы не нашли, было не менее важно, чем то, что нашли. На прилегающем к городской стене участке здесь в «барбарских» и «касситских» слоях не было никаких намеков на дома или улицы, подобные тем, какие примыкали к северной стене. Либо указанный участок в эти периоды был необитаем, либо жилища горожан сооружались из непрочного материала, не оставившего никаких следов.

Вот и весь сказ о западной стене.

Я радовался, что раскопки здесь прошли так гладко и дали четкий результат. Ибо через три дня мне следовало быть в Абу-Даби и проверить, что дали два года раскопок там. Но перед тем у меня еще оставалось время посетить Барбар.

Я слишком редко там бывал. Каждое утро Юнис отвозил на раскопки храма Педера Мортенсена и Хельмута Андерсена и ежевечерне привозил их обратно. Мне же только два-три раза за весь сезон удавалось выбраться туда. А работа не стояла на месте, и всякий раз мне казалось, что передо мною — новый раскоп. Оглядываясь назад, я видел не последовательный ход раскопок, а какие-то отдельные статичные картины различных стадий. Но как бы то ни было, в первые два года мы установили, что речь идет о храме и что он трижды перестраивался и расширялся, причем все эти работы укладывались в период, когда существовал город II в Кала’ат аль-Бахрейне. После того как были выяснены эти два основных факта, Педер и Хельмут работали по методическому плану: сначала копали центральный участок, потом восточный сектор, за ним южный, за южным западный, а теперь взялись за северный край объекта, и было похоже, что хотя бы Барбарский храм будет полностью исследован самое большое через год-другой.

Южная сторона производила наиболее внушительное впечатление. Здесь были целиком расчищены опорные стены террас храмов II и III. Две параллельные стены образовали изящные дуги превосходной кладки. По счастливой для нас случайности третья терраса посредине была ниже (из нее выломали камни, вероятно, в X в. н. э.), и открывался ничем не заслоненный вид на ступени, круто поднимающиеся вверх по фасаду второй террасы, давая лишний повод сравнить храм с мини-зиккуратом[48].

Там, где опорные стены изгибались, образуя юго-западный угол, сразу за колодцем, присутствовавшим в конструкций всех трех фаз, я увидел нечто неожиданное. Мы уже давно обнаружили на этом углу пандус, который от центрального мощеного дворика спускался к западной части телля. Следуя за ним вниз-, мы обнаружили, что он обрывается, пройдя между пеньками, оставшимися от двух каменных колонн. У нас сложилось впечатление, что этот пандус служил главным подступом к храму наверху террасы. Эта догадка вроде бы подтвердилась в прошлом году, когда Педер и Хельмут вышли на продолжение пандуса ниже, но уже в виде аккуратных каменных ступеней. Спускаясь по ступенькам, они испытывали обычное в таких случаях волнение.

У подножия террасы, которое, очевидно, соответствовало тогдашнему уровню поверхности острова, спуск не кончился. Ступени повели их до уровня грунтовых вод и дальше. Рабочие вычерпывали смесь песка и воды, стоя по колено в этой каше. Оказалось, что с северной стороны к лестнице примыкает гладкая стена из шлифованных известняковых плит, возвышающаяся вровень с террасами. Расчищая нижние ступени от мокрого песка, мы в то же время продвигались вдоль этой стены. Через три с половиной метра она повернула под прямым углом на юг, еще через столько же — на восток и в этом направлении дотянулась до опорной стены террасы, полностью обрамляя, таким образом, подножие лестницы. В итоге вместо ожидаемых храмовых ворот было раскопано небольшое помещение с каменными стенами, где над полом почти на метр стояла вода. И поступала эта вода из каменной трубы, или каменного сосуда без донышка, стоящего посреди помещения. Стало быть, она попала сюда не случайно, перед нами был не то резервуар, не то бассейн для купания. Во всяком случае, не просто источник водоснабжения, иначе при перестройке храма расположенный по соседству колодец не сохраняли бы так тщательно.

Бассейн для омовения… Совсем нешумерская черта в храме, в чьем облике вообще-то было немало месопотамского. Нам вспомнилась большая купальня в цитадели Мохенджо-Даро, вспомнились и места для омовения — непременная принадлежность нынешних мечетей. Но, может быть, тут речь шла о чем-то более важном? Для шумеров, а для дильмунцев, пожалуй, в еще большей степени, такой источник не был естественным явлением. Они видели здесь воды бездны, сладкие воды подземного моря пробивались тут на поверхность… Уж не тот ли это Источник, который по велению богини Нинхурсаг исторг из недр Дильмуна властитель бездны Энки?

Возможно, и храм возник на этом месте из-за источника. Не исключено также, что перед нами был колодец, где загадывали желание. Обнаружив на дне семь дильмунских печатей, мы вспомнили монетки, которые бросают в фонтан Треви в Риме.

Аэродром в Абу-Даби нисколько не изменился. Маленький самолетик, как и в прошлый раз, приземлился на утрамбованном песке между направляющими шеренгами крашеных бочек из-под нефти. Но на этот раз по соседству с летной полосой стоял наш собственный «лендровер», и за рулем сидел Садык, готовый везти нас в лагерь на Умм ан-Наре. Вместе с Садыком приехал Арне Торстейнссон; Кнуд Торвильдсен остался на острове наблюдать за раскопками.

С Арне и Садыком я был знаком давно. Арне родом с Фарерских островов, управляемых Данией скалистых клочков суши на севере Атлантики, где я в войну два года служил в армии; в прошлом году он копал с нами на Файлаке. Отец и мать Садыка — иранцы, но родился он в Дубай, на побережье в полутораста километрах от Абу-Даби. Он был нашим с П. В. водителем, когда мы годом раньше совершили рискованное путешествие по Оману. Теперь Садык снова работал у нас, ежедневно перевозил из города рабочих и снаряжение на Умм ан-Нар. Этот веселый парень все свободное время возился с машиной. Используя минимум элементарной арабской лексики и множество жестов, он успешно объяснялся даже с самыми несведущими в арабском языке членами нашей экспедиции и в последующие годы проявил себя как неоценимый работник.

Пока мы ехали по пескам к ведущей на материк дамбе, Арне рассказал, как идут работы. За два года после нашей с П. В. вылазки на Умм ан-Нар, когда Тим впервые показал нам тамошние курганы, произошло многое. В прошлом году мы отрядили на остров трех человек; они разместились в маленькой копии нашего бахрейнского лагеря; длинная хижина барасти с кухней и столовой в одном конце и тремя спальными каморками в другом. Два месяца работали наши коллеги в труднейших условиях. Местный рынок был не очень-то богат продуктами, и нам разрешили получать консервы из запасов нефтяной компании Тима, которая в это время развертывала базу на острове посреди залива, на полпути к Катару. Но эти припасы поступали нерегулярно, по о иному-два ящика с однородным содержимым. Мне вспомнилось, как во время моего прошлогоднего визита в лагере наличествовали ящик консервированного бекона, ящик томатного соуса и три картонки с тоником. Последнее было очень важно, поскольку вода, которой располагал отряд, простояла полгода в бочках из-под керосина, и на поверхности ее плавала радужная пленка. Пить это невозможно. Но до чего же нам осточертел вкус тоника к тому времени, когда очередной самолет доставил коробки с пивом и лимонным соком! Повар им попался очень старательный, но не слишком квалифицированный; спасло то, что они скупали яйца из скудных местных ресурсов и, возвратившись вечером с работы, сами жарили яичницу. В этом году, сообщил мне Арне, дело обстояло лучше. Повар превосходный, и в городе открылся продуктовый магазин. И Арне еще заверил меня, что в лагере нет ни одной бутылки топика.

В прошлом году отряд приступал к работе с большими надеждами. Ожидая, что гробницы, подобно бахрейнским, содержат центральную камеру, начали копать секторы на двух курганах; на городище заложили стратиграфическую траншею. Но расчеты не оправдались. Только копнули по периметру курганов, как вышли на правильное кольцо тесаных известняковых блоков; длина каждого блока от полуметра до метра, высота около сорока сантиметров. Выпуклая (чтобы получилась правильная окружность) наружная грань гладко отшлифована, и блоки подогнаны друг к другу так тщательно, что между ними не втиснуть пресловутое лезвие ножа. Кое-где сохранились такие же блоки второго ряда кладки. А снаружи кольца лежало много обвалившихся блоков; вернув их на место, можно было восстановить все четыре кольцевых ряда первоначальной кладки. Внутри этих великолепных оград в совершенном беспорядке громоздились тонкие каменные плиты и грубо отесанные под прямым углом блоки. Никаких признаков центральной камеры не было.

Надо сказать, что Андерс, руководивший отрядом, — один из самых дотошных полевых археологов нашего времени. Нам посчастливилось, что именно он взялся за это труднейшее задание. Прежде чем удалять каждый камень, точно определялось его положение относительно соседних и лежащих ниже камней. И постепенно в первой траншее, прорытой к центру кургана, был выявлен ряд сложенных без раствора стен. В разных направлениях траншею пересекала кладка, почти неотличимая от лежащих вверху и по бокам камней. В прослеживании этих стен нельзя было положиться на абу-дабийских рабочих. Сначала с раскопок второго кургана был вызван на помощь Могенс Эрснес; затем и Кнуд Рисгорд на время оставил свою траншею на городище. И в конце сезона вместо двух курганов и одного поселения оказался раскопанным только первый курган, да и то не до конца. Но он был вскрыт полностью, все внутренние стены на виду, обвалившиеся камни наружной ограды почищены и водворены на место. План кургана вырисовывался совершенно ясно.

И стало очевидно, что это вовсе не курган, а склеп. С самого начала не было тут никакой каменной или земляной насыпи, закрывавшей центральную камеру. Каждый камень изначально составлял часть единого сооружения. Причем сооружение это относилось к самым мудреным конструкциям, когда-либо придуманным для захоронения покойников. Не к самым большим и не самым роскошным, разумеется. С пирамидой не сравнишь, но ведь и египетские пирамиды, по сути дела, — курганы, груды блоков, накрывающих центральную камеру.

Здесь наружную стену подпирала другая мощная каменная — стена с двумя проемами (воротами), расположенными друг против друга. Проемы служили входами; по форме обвалившихся камней притолоки мы установили, что они были ромбовидными. Вместе с этими камнями лежали и сами дверные створки — тонкие, тоже ромбовидные каменные плиты с вырезанными на них ручками. От одной двери круглого сооружения до другой по диаметру шел узкий коридор между сложенными без раствора стенами. Однако эти стены не соединялись с кольцевой стеной; немного не доходя до нее сбоку, открывался доступ в другой узкий коридор, который тянулся по периметру, упираясь посредине между входами в поперечную стену, соединяющую кольцевую стену с диаметральной. В свою очередь, от поперечных стен по обе стороны отходили еще короткие стены. Словесное описание тут мало что дает. В общем, внутри круглая постройка разделялась стенами на восемь маленьких ниш и поперечный коридор. И ниши, и коридор были вымощены каменными плитами, причем стены расширялись кверху, позволяя предположить, что первоначально все помещения были сводчатыми (подразумевая ложный свод).

Должно быть, жутковато было тому, кто в яркий солнечный день забирался через узкий лаз в темноту недавно отстроенного склепа и переходил, сутулясь под низкой кровлей, из ниши в нишу. И содержимое ниш вряд ли могло поднять настроение. Ибо здесь на плитах были навалены кости покойников.



План первого склепа, раскопанного на острове Умм ан-Нар


Обнаруженные Андерсом на вымощенных полах кости лежали отнюдь не упорядоченно. Но тут в отличие от Бахрейна дело было не в грабителях. Просто иначе быть не могло. Если бахрейнские курганы предназначались для одного захоронения, то на Умм ан-Наре склепы использовались повторно. Через ромбовидные амбразуры вносили одного покойника за другим и клали в нишах. При этом с предыдущими обитателями обращались не слишком почтительно. Их кости сдвигали в сторону, складывали у подножия стены, топтали ногами. И не только кости — среди останков лежали погребальные дары: керамика, медное оружие. Их тоже топтали и отбрасывали в сторону.

В тот год эта керамика основательно сбила меня с толку. В свое оправдание могу сказать, что черепков нашли мало, даже одного сосуда не собрать. А сосуды были На редкость Изящные, тонкостенные, хорошо обожженные, сформованные на быстро вращающемся гончарном круге. На некоторых черепках различался черный геометрический узор на красноватой полированной поверхности. Тонкостенная красноватая посуда с полировкой до сих пор попадалась нам только в периоде «тонкостенных чаш» на Бахрейне, т. е. в городе V, который мы отнесли к временам Александра Македонского. Поэтому я сказал шейху Шахбуту, что возраст погребений на Умм ан-Наре, похоже, около двух тысяч лет.

Раскопки, проведенные Кнудом и Арне в этом году, показали, что я ошибся на сто с лишним процентов. На самом деле погребения были вдвое старше.

За два месяца, проведенных на пустынном острове, наши товарищи выполнили изрядную работу. Конечно, в этом году и условия были получше. После того как Андерс выявил основную схему склепов, расчищать их стало проще. Проник за кольцевой периметр — копай до каменного пола и продолжай двигаться внутрь. Копая сверху, очень трудно различить безрастворную кладку внутренних стен среди беспорядочного нагромождения камней, а идя сбоку, не промахнешься. Кнуд и Арне не только довершили расчистку первого склепа, но и полностью раскопали еще пять таких сооружений. Правда, эти склепы были поменьше, однако тоже непростой конструкции. Таким образом, мы располагали серией раскопанных гробниц от самых маленьких до самых больших, и убедились, что схема внутренних стен зависит от размеров склепа. У самого большого из новой пятерки тоже было два входа и центральный коридор, но пространство по бокам коридора делилось обычными перегородками в общей сложности на четыре ниши. И у второго по величине склепа — два входа, однако внутри они не сообщались. Перегородка делила помещение на две части, а короткая поперечная стенка в центре, в свою очередь, как бы разрезала каждую половину на две ниши. У третьего склепа был только один вход; внутри — две ниши, разгороженные выступающей стеной. Наконец, последние две конструкции состояли из «кольцевых» стен безо всякого внутреннего деления. Относительно меньшей из них мы даже сомневались, что это гробница.



Керамика из гробниц Умм ан-Нара (Абу-Даби). Цилиндрические сосуды — серые, остальные — красные


Из перечисленных пяти сооружений лишь у второго по величине была наружная облицовка из шлифованного, тщательно отделанного камня; стены остальных состояли из грубо отесанных блоков. Зато у склепа получше местами уцелело до шести рядов кладки и полностью сохранился один дверной проем в форме туповершинного треугольника.

Все склепы, кроме самого маленького, содержали человеческие останки и керамику. Богаче всего и тем, и другим материалом оказались вторая половина гробницы, которую начинал копать Андерс, и склеп с облицовкой и сохранившимся дверным проемом. В последнем, при внутренней ширине всего четыре с половиной метра и площади пола около четырнадцати квадратных метров, лежали останки тридцати шести человек — куда больше, чем можно было разместить при одновременном захоронении. Мы также нашли более сорока сосудов, из них двадцать два совершенно целых. Вторая половина гробницы Андерса дала двадцать три сосуда, в том числе много целых, и останки пятнадцати покойников. Во всех остальных склепах было найдено в общей сложности лишь полтора десятка сосудов.

Вот такой отчет о проделанной работе я услышал, когда ехал в машине вместе с Арне и Садыком. Во второй половине дня, пройдя под палящими лучами солнца плато острова, я увидел раскопы своими глазами. Правда, до этого я провел более часа в прозрачной тени барасти, рассматривая один за другим целые сосуды, которые Кнуд извлекал из упаковочных ящиков. И, глядя на эту керамику, я тотчас понял, что гробницы Умм ан-Нара намного старше, чем мне представлялось.

Разумеется, сразу привязать сосуды к определенному времени я не мог. Нет у меня фотографической памяти, которая позволяла бы безошибочно сопоставлять только что раскопанный горшок с виденной много лет назад иллюстрацией в книге. Однако примерная атрибуция этих изящных сосудов с черным узором из смежных треугольников, с цепочками полукругов и шеренгами зигзагов на красновато-буром полированном фоне не вызывала сомнения. Они принадлежали к разряду сосудов, обнаруженных в Иране и Белуджистане (провинция Пакистана. — примеч. ред.) и известных под общим названием «энеолитических»[49]. Такие сосуды были распространены с IV по II тысячелетие до н. э. Более определенная привязка во времени невозможна, потому что в упомянутых областях производилось мало раскопок.

Другие образцы керамики поддавались более точной датировке. Несколько небольших серых сосудов, напоминающих по форме бочонок и опоясанных черной росписью по всему тулову — от нижней части горла до плоского основания, — даже я опознал как типичные изделия культуры Кулли. А на осколке верхней части более крупного красновато-бурого сосуда был нарисован горбатый бык — так называемый «брахманский», тоже типичный для древнеиндийской культуры Кулли. Тут необходимо объяснение.

К западу от цивилизации долины Инда, в Белуджистане и вплоть до границ Афганистана за последние сорок лет английскими, французскими и американскими археологами (наиболее известен первый из них, англичанин Орель Стайн) идентифицирован ряд самостоятельных культур, различаемых по форме и орнаменту гончарных изделий. Эти культуры, которые при всем изяществе росписных орнаментов представляют, вероятно, всего лишь общины полукочевых скотоводов, составили первооснову будущей цивилизации долины Инда. Вопрос о том, какая именно из них (если вообще рассматривать такой вариант) явилась этническим предшественником народа Индской долины, оживленно дискутировался.



Бык зебу, изображенный на многих индских печатях и сосудах Кулли, здесь украшает горло вазы из умманнарской гробницы


Культура, получившая наименование Кулли, судя по всему, занимала достаточно большую территорию на юге Белуджистана, со своими селениями и даже довольно крупными городами. Людей культуры Кулли не считают основоположниками Индской цивилизации; напротив, во времена своей максимальной экспансии Индская цивилизация колонизовала значительную часть земель Кулли. Но исследователи сходились хотя бы в том, что народ Кулли был западным соседом народа Индской долины и культура его современна Индской или чуть старше. И вот теперь обнаружились признаки того, что жители Умм ан-Нара были западными соседями народа Кулли и ввозили, во всяком случае, кое-что из его керамики.

Аргументацию можно продолжить. Умм ан-Нар современен Кулли, а культура Кулли современна Индской цивилизации или несколько старше ее. Однако Индская цивилизация была современна нашей «барбарской» культуре, представленной Ранним Дильмуном, городом II на Бахрейне. Стало быть, Умм ан-Нар, в свою очередь, современен «барбарской» культуре или несколько старше ее.

Вместе с тем стало совершенно очевидно, что культура Умм ан-Нара не тождественна «барбарской». На Бахрейне мы ни разу не находили керамики вроде той, какую я теперь вертел в руках. Да и разница в конструкции гробниц и способе погребения существенная. В четырехстах километрах на северо-запад от Бахрейна, на острове Файлака, современная городу II культура была идентична его культуре: совершенно одинаковые печати и керамика. Файлака составляла такую же часть Дильмуна, как Бахрейн.

Здесь же, в четырехстах километрах на юго-восток от Бахрейна, современная Раннему Дильмуну культура была совсем другой. Куда ни относи Умм ан-Нар, частью Дильмуна он, во всяком случае, не являлся.

Опуская сосуды снова в ящики, я все больше склонялся к мысли, что здесь, на Умм ан-Наре, мы, похоже, встретили первый форпост второй «утерянной цивилизации» Персидского залива — медного царства Макан.

Пять дней спустя, на рассвете, мы дошли от лодки Мухаммеда вброд до берега и заняли места в «Лендровере» Садыка, чтобы ехать в Бурайми.

Глава четырнадцатая ПУСТОЙ УГОЛ

Эта экспедиция в Бурайми оказалась второй по счету. В седьмой (и пока последний) раз я наведался туда в 1968 г. А первое знакомство состоялось в 1959 г. — первом году раскопок на Умм ан-Наре.

Тогда мы с П. В. прилетели на Умм ан-Нар с Бахрейна посмотреть, как идут работы, и в первый же вечер нанесли визит правителю Абу-Даби. Только что начался месяц рамазан, когда правоверные мусульмане стран Персидского залива не едят, не пьют и не курят от восхода до заката, поэтому шейх Шахбут принимал после наступления темноты.

На другой день мы добрались до раскопов и смотрели, как дюжина поджарых смуглых оманцев трудилась па холме, оттаскивая камни и полные корзины земли; в это время вдали, на венчающей остров темной гряде, показался человек. Он шел со стороны лагеря и перевоза, и когда приблизился, мы узнали Иэна Катберта — высокого, атлетически сложенного шотландца, который сменил Тима на посту представителя нефтяной компании. Подойдя, он отвел нас в сторонку и предупредил:

— Через полчаса ждите знатных гостей. Сам правитель хочет взглянуть на ваши находки.

Эта новость нас не смутила. Мы еще на Бахрейне привыкли к тому, что шейхи живо интересуются нашей работой, и по беседам с Шахбутом знали, что он пристально следит за раскопками. Над вопросом, чем потчевать посетителей, не надо было ломать голову: во время рамазана предлагать среди дня гостю кофе или что-либо съестное просто невежливо. А потому мы стали спокойно ждать и, увидев вскоре спускающихся по откосу людей в белых одеяниях, пошли к ним навстречу.

Визит продолжался около получаса. Шейх Шахбут проявил большую заинтересованность, строил догадки о том, что за люди во «времена невежества» основали селение и сооружали гробницы на входящем в его владения острове. С ним были два сына — Саид и Султан — и брат Зайд, высокий, худой, широкоплечий мужчина с орлиным профилем истинного бедави[50] и холеной черной бородкой. Зайд специально спустился на побережье на время рамазана, обычно же он исполнял обязанности наместника в селениях оазиса Бурайми. Знаменитый охотник и воин, Зайд пользовался большим влиянием. Особенно прославила его одна история. Когда Саудовская Аравия в конце 40-х годов заявила о своих претензиях на Бурайми, шейху Зайду посулили десять миллионов долларов, если он признает эти претензии и передаст оазис саудовцам. Он отказался и в 1955 г. участвовал в изгнании саудовского отряда, захватившего одно из селений в оазисе[51].

Зайд не меньше своего брата интересовался раскопками и внимательно слушал наши объяснения, которые Иэн без запинки переводил на арабский язык. Было, однако, ясно, что в глазах Зайда ничто в абудабийском приморье не шло в сравнение с достопримечательностями подвластной ему территории. Осмотрев наш некрополь, он что-то сказал Иэну.

— Шейх Зайд говорит, если хотите увидеть сотни таких курганов, — перевел Иэн, — приезжайте в Бурайми.

Мы с жаром ответили, что именно об этом и мечтаем. На том разговор закончился, и через несколько дней мы с П. В. вернулись на Бахрейн.

А через неделю нас посетил бахрейнский коллега Иэна, управляющий местным филиалом «Бритиш петролеум». Он сообщил, что в соответствии с пожеланием шейха Зайда абудабийский филиал устраивает для нас поездку в Бурайми, и выразил надежду, что мы сможем отправиться туда в скором времени. Предварительно для нас забронированы места на самолете, вылетающем в Абу-Даби через два дня.

В итоге 17 марта мы с П. В. после короткого визита на Умм ан-Нар отправились в. роскошное путешествие, какое способна организовать лишь нефтяная компания. Наш караван состоял из двух больших «лендроверов» фургонного типа. С нами ехали только переводчик, повар и два водителя — Садык (так состоялось наше первое знакомство с ним) и его брат Рашид. Таким образом, мы могли привольно расположиться каждый в своей машине, а повар и переводчик занимали задние сиденья рядом с нашим багажом, одеялами, матрацами, канистрами с водой и бензином, а также запасом продуктов, которого хватило бы на целый полк. Причем это был аварийный запас на случай, если мы не будем вовремя поспевать в условленные пункты, где нас ждет «настоящее» питание. Через несколько дней мы обнаружили к тому же, что повар предусмотрительно везет с собой тщательно завернутый в материю полный обеденный сервиз на двоих — глубокие и мелкие тарелки всех размеров и прочее, и прочее. Правда, сервиз ни разу не понадобился.

Мы двигались на юго-восток, углубляясь в необозримые просторы Пустого Угла. Но сначала нам надо было преодолеть приморские солончаки, которые во время прилива превращаются в непроходимое болото. Скелеты брошенных машин, увязших по самый кузов в пропитанной солью грязи, служили одновременно предупреждением и вехами на едва различимой колее. Вспоминая Оманда — каменную веху у гати викингов в Ютландии, — я говорил себе, что здесь тоже не помешала бы деревянная гать.

По острому плитняку, по выступам присыпанного песком известняка мы поднялись на береговой уступ и оказались на мелком рыхлом песке. Садык виртуозно работал переключателем скоростей, штурмуя подъемы па малых оборотах и несясь во весь опор на спусках. Около часа «пахал» он так песчаные склоны, потом достал из кармана пачку сигарет, задумчиво повертел ее, наконец решился и закурил. Я с облегчением последовал его примеру, закурив длинную индийскую сигару излюбленной мною в то время марки. Пока длится рамазан, истинный мусульманин не станет курить днем, однако правило, запрещающее курить, есть и пить, допускает исключения для детей, больных и благонамеренных странников. Очевидно, Садык отнес нас к разряду последних.

Час за часом катили мы по песку, иногда перемежаемому твердыми солончаками на месте древних озер. Попадались также участки гравия, а кое-где широколиственные кустарники, укоренившись на песке, собрали вокруг себя плотные барханы.

В одном таком районе со скудной порослью, обогнув бархан, мы увидели возле кустов красный пикап. В его тени сидело пятеро арабов. Мы остановились, один араб подошел к Садыку и что-то сказал. Садык вылез из кабины, прошел к пикапу, поднял его капот и стал ковыряться в моторе. Пожал плечами и вернулся к нам.

— Динамо не работает, — сообщил он. — Нет искры.

На наши вопросы он ответил, что пикап выехал из Бурайми и стоит здесь уже около суток. Кроме нас, с утра никто здесь не проезжал.

— Может, нам надо как-то помочь этим людям? — воскликнули мы, когда Садык включил мотор, собираясь ехать дальше.

Он объяснил, что обещал передать, владельцу пикапа, когда мы доберемся до Бурайми, чтобы тот со следующей машиной, которая поедет в эту сторону, прислал другое динамо, если оно найдется.

— А как у них с продуктами, с водой? — спросил я. Садык пожал плечами.

— Продуктов нет, а вода в радиаторе, — небрежно бросил он, потом добавил: — В километрах пяти отсюда есть бедуинский колодец.

Я подумал о нашем грузе запасного провианта.

— Но ведь у нас и продукты, и вода!

— Как прикажете, — ответил Садык и что-то сказал нашему повару.

Тот долго рылся в ящиках с припасами и наконец вручил предводителю застрявшего отряда банку ананасов. Араб принял дар, пожал нам руки на прощание, вернулся к своей машине, сунул банку в багажник и снова сел на корточки рядом с товарищами.

Мы продолжили свой путь. Никого, кроме меня и П. В., это происшествие не взволновало. Для абудабийских арабов пустыня — родной дом, поэтому они не усмотрели ничего страшного в том, что застряли в песках, где не чаще раза в неделю проходила попутная машина. Рано или поздно их подберут, ибо бог милостив. А до тех пор они прокормятся дарами пустыни, будь то съедобные корни, ящерицы или оставленная нами банка ананасов. И конечно, ни того, ни другого, ни третьего они не станут есть до захода солнца — ведь они сидят на одном месте более суток, стало быть, странниками их не назовешь.

По мере нашего продвижения менялся цвет песка. На побережье он был белым, и в лучах солнца казалось, что нас окружают безбрежные снега. Постепенно он стал красно-коричневым — пошли знаменитые красные пески центральной пустыни. И песчаные гряды приняли серповидную форму, как положено настоящим барханам. Причем барханы становились все выше и круче. Мы взбирались чуть ли не по отвесным склонам, наверху круто поворачивали и метров сто мчались вдоль гребня, после чего скользили вниз по другому, не менее крутому склону. Время от времени Садык сигналил, и тогда мы с ходу переваливали через бархан напрямик. Сигнал предназначался встречным водителям на случай, если кому-то придет в голову таким же манером штурмовать бархан с другой стороны. Разумеется, нас все равно не услышали бы, но бог и впрямь был милостив.

На макушке очередного бархана Садык показал вдаль рукой, в которой держал сигарету:

— Хафит.

Присмотревшись, я увидел на горизонте длинный темный горб. Он казался очень далеким и очень высоким: Джебель-Хафит, западный отрог Оманских гор, на-писающий с юга над оазисом Бурайми. И по мере того как мы, приближаясь к нему, стали различать светотени на грядах, я понял, что уже люблю Бурайми.

Я вырос в горах, но среди зеленых лесов и долин Дании научился обходиться без них и даже не скучаю, пока не увижу. Внезапно все становится на место, передо мною снова мир, на который смотришь снизу вверх, а не сверху вниз, я чувствую, что скалы и расселины — необходимый элемент ландшафта, бросающий вызов сердцу, легким, сухожилиям и воле человека.

Мои мысли все еще были окутаны поэтическим туманом, когда мы, одолев самый высокий бархан на своем пути, начали спуск к Бурайми. До цели было еще далеко. По-прежнему впереди простирались пески, но теперь уже невысокими волнами, с кустарником и пучками травы, а кое-где из песка торчали наполовину засыпанные акации. Мы все чаще пересекали ослиные тропы и даже следы от колес других машин. А когда участились заросли акации и тамариска, нам встретились первые верблюды, которые обгладывали нижние ветви деревьев.

В моем представлении верблюд всегда был домашним животным, связанным с пустыней. И встречавшиеся нам на пути к Умм ан-Нару длинные караваны с грузом хвороста для города Абу-Даби полностью отвечали этому представлению. Но когда я здесь увидел их не на привязи, а пасущимися на воле среди деревьев, до меня дошло, что настоящая обитель верблюда — саванна, что он по своей природе листоядное животное, чья шея, как и у жирафа, лучше приспособлена к тому, чтобы тянуться вверх, а не нагибаться вниз. В этой местности, все больше напоминавшей мне некоторые ландшафты Восточной Африки, верблюд как бы занимал экологическую нишу жирафа, здесь явно была его истинная родина. Двумя годами позже мы обнаружили свидетельства, говорящие в пользу этого заключения.

Теперь мы ехали уже по хорошо накатанной колее среди покрытых жиденькой травой барханчиков. Впереди на горизонте и справа на фоне громады Джебель-Хафит возникли макушки пальм, сплошной массив темной оливковой зелени. А перед пальмами, едва различимые в окружении желто-коричневого песка, тут и там сгрудились глинобитные постройки. Это были селения; всего их в оазисе насчитывалось семь, и четыре были подчинены абудабийскому шейху Зайду. Остальные три входили в состав Оманского султаната. По соседству с селениями и между ними возвышались желтые крепости из сырцового кирпича — некоторые совсем развалились, другие оплывали, образуя бесформенные глиняные телли, но были и совершенно целые, и над ними развевался говорящий об их принадлежности флаг — красный Маската[52] или красно-белый Абу-Даби. Подъехав к одной из абудабийских крепостей, мы остановились. Прибыли!

На наш вопрос, можно ли видеть шейха Зайда, одинокий сонный страж, приоткрыв глаза, ответил, что все спят. Ра