КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 569725 томов
Объем библиотеки - 848 Гб.
Всего авторов - 228912
Пользователей - 105659

Впечатления

Stribog73 про Слюсарев: Биология с общей генетикой (Биология)

В книге отсутствуют 4 страницы.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Веселовский: Введение в генетику (Биология)

Как видите, уважаемые мухолюбы-человеконенавистники, я и о вас не забываю. Книги по вашей лженауке у меня еще есть и я буду продолжать их периодически выкладывать.
Качайте и изучайте.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Асланян: Большой практикум по генетике животных и растений (Биология)

И еще одну книгу для мухолюбов-человеконенавистников выкладываю.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
kiyanyn про О'Лири: Квартира на двоих (Современная проза)

Забавна сама ситуация. Такой поворот совместного съема жилья сам по себе оригинален, что, собственно, и заинтересовало. Хотя дальше ничего непредсказуемого, увы, не происходит...

Но в целом читаемо, хотя слишком уж многое скорее напоминает женский роман с обязательной толерантностью (ну, не буду спойлерить...).

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Serg55 про Вязовский: Экспансия Красной Звезды (Альтернативная история)

как всегда, на самом интересном...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Казанцев: Внуки Марса (Космическая фантастика)

Спасибо за книгу, уважаемый poRUchik! С детства любимая повесть!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про серию АН СССР. Научно-биографическая серия

Жена и муж смотрят заседание АН СССР по телевизору.
Муж:
- Что-то меня Келдыш очень беспокоит.
Жена:
- А ты его не чеши, не чеши.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Мекленбургский дьявол [Антон Перунов] (fb2) читать онлайн

- Мекленбургский дьявол (а.с. Мекленбургский цикл -8) 1.01 Мб, 300с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Антон Перунов - Иван Валерьевич Оченков

Настройки текста:



Оченков Иван, Перунов Антон Мекленбургский дьявол

Глава 1

Все-таки правы были наши предки, говоря, что утро вечера мудренее. Вчера вечером, когда мы возвратились на рейд Азова, все казалось мрачным. Крепость почти разрушена, из довольно многочисленного гарнизона в живых осталась едва треть, да и те по большей части перераненные, команды моих кораблей толком не обучены и если бы не преимущество в артиллерии еще бог знает, чем бы все закончилось, а ведь впереди еще долгая война с одним из самых мощных государств мира — Османской империей! И в глубине души повеяло холодком от малодушной мыслишки, не зря ли я все это затеял?

Но стоило выглянуть солнышку, как все стало выглядеть не так мрачно. Да, Азов сильно пострадал, но, если подумать, укрепления его давно морально устарели, и их, хочешь-не хочешь, все равно пришлось бы перестраивать. А теперь можно не заморачиваться и начать все с чистого листа.

Да, набранным с бору по сосенке экипажам галер трудно тягаться с потомственными моряками османского флота, но, тем не менее, они справились. И теперь, пока турки не очухались, есть немного времени на обучение и боевое слаживание. Правда и то и другое придется делать в боях, но когда у нас на Руси-матушке было по-другому?

Это, кстати, я еще не вспомнил, про несколько султанских каторг захваченных во время сражения. Вот уж действительно не было ни гроша, да вдруг алтын! Корабли с разной тяжести повреждениями есть, а вот ни ремонтных мощностей, ни экипажей, ни командиров пока нет и откуда брать их непонятно. Разве что освобожденных гребцов в матросы поверстать, но тут все хорошенько обдумать надо!

Что же до донских и запорожских казаков, положивших животы, отбивая турецкие атаки… на все, как говорится, воля божья! Тем паче, что они мне не верноподданные, а скорее союзники, причем не самые надежные. А если вспомнить, сколько горя принесли они России в не так давно миновавшую Смуту, так и вовсе, может оно и к лучшему.

Цинично? Так я и не спорю. Я — это великий герцог Иоганн Альбрехт Мекленбургский, всенародно избранный Земским собором на Московский трон. А еще когда-то я жил в совсем другом времени, и представить себе не мог, что угожу в прошлое, где меня будет ожидать столько бурных приключений, кровавых сражений, великих побед и тяжелых потерь. А еще народная любовь и ненависть врагов.

— Доброе утро, государь, — заглянул в каюту мой бессменный телохранитель Корнилий Михальский.

Вот уже много лет, как бы рано я не проснулся, он встречает меня безукоризненно выбритым и тщательно одетым, как будто нам предстоит не обычный полный тяжких трудов день, а торжественный прием в честь приезда иноземных послов.

— И тебе не хворать, — не удержавшись от зевка, ответил я бывшему лисовчику. — Вели подавать умываться.

— Как прикажете, — одними уголками губ усмехнулся тот.

Блин, мы же, можно сказать, в море! Утренний туалет свелся к тому, что один из матросов кинул за борт ведро, после чего вытянув его за веревку, и под одобрительный гогот команды вылил воду мне на голову.

— Тише вы, идолы! — беззлобно ругнулся на них Корнилий. — Царевича разбудите!

— Разбудишь их как же, — ухмыльнулся я, вытираясь жестким холщевым полотенцем. — Небось, сопят в четыре дырки без задних ног!

— Умаялись ребятки, — поддакнул денщик, подавая мне свежую рубаху и камзол.

Не прошло и нескольких минут, как я был готов явить себя городу и миру, хотя был ли готов принять меня город, большой вопрос. После того, как стало ясно, что враг повержен, мы, естественно, немного отпраздновали это дело. Мы, это я со своими приближенными и офицерами с одной стороны, и казачья старшина с другой. Донцы и запорожцы на радостях изрядно перебрали и вповалку разлеглись прямо на палубе «Святой Елены» благо августовские ночи на Азовском море теплые и легкий бриз только освежал, а теперь стоят с помятыми лицами, настороженно поглядывая в мою сторону, на освежающем ветерке.

В принципе, понять их можно. Царь я и есть царь, и неизвестно что от меня ожидать. Раньше ведь как, ты государь царствуй в белокаменной Москве, а мы на Тихом Дону! А как теперь?

— Здорово, атаманы-молодцы, — усмехнулся я, глядя на нового войскового атамана Мартемьянова и его свиту.

Выглядит тот сущим разбойником, каким, к слову, и является, да и его старшины с есаулами не лучше. Большая часть из них успела повоевать в свое время сначала на стороне многочисленных самозванцев, а затем и в ополчении Трубецкого или Минина с Пожарским, не по разу меняя сторону конфликта. Ну, то дела прошлые.

— Многая лета, царь батюшка, — нестройно басят они.

— По здорову ли ночевал, государь? — осведомился есаул Татаринов, единственный кого я знаю еще с тех времен, когда мы осаждали занятый поляками Кремль.

За прошедшие годы юный джура[1] вырос, раздался в плечах и, что называется, заматерел, превратившись в бравого казака. В отличие от прочих донцов Мишка смотрит на меня прямо, но без вызова. Они, как успели мне доложить, с недавно выбранным после гибели Родилова Исаем Мартемьяновым не ладят.

— Слава богу! — отвечаю я. — А вот вы, господа казаки, что-то кисло выглядите.

— Прости, батюшка, — развел руками Исай. — Уж больно ты вчера добрым вином угощал! Так что сегодня, не обессудь, башка немного трещит!

— Так я и нынче налью, коли подлечиться желаете.

— Спаси тебя Христос, государь. Но только если за твое здоровье!

— Подайте атаманам по доброй чарке, — усмехнувшись, велел я, — только смотрите не переусердствуйте, а то нам еще совет держать.

После чего развернулся к Мишке и тишком шепнул, — а ты покуда воздержись, успеешь еще. Пойдешь со мной, будешь город показывать!

В общем, так и получилось. Старые и я бы сказал «авторитетные» казаки остались поправлять здоровье, а мы сели в шлюпку и отправились на берег, на предмет осмотра местных достопримечательностей, а заодно захваченных трофеев.

Последних, было много. Только тяжелых стенобитных орудий калибром от одного пуда и выше более ста, да еще почти семь сотен пушек поменьше от древних тюфяков до вполне современных фальконетов. Конечно, до стандартизации артиллерии турки пока что не додумались, а потому каждая пушка имеет свой калибр, длину ствола и, соответственно, баллистику, но это пока что норма. Нам же на бедность и это сойдет!

— А что это за цепи? — удивился я, заметив, что некоторые пушки прикованы одна к другой и к вкопанным в землю столбам.

— Так это, — ухмыльнулся казак, — чтобы значит, мы их во время вылазок к себе не утаскивали!

— Что, правда?

— Ага!

Пока мы рассматривали трофеи, к нам успели присоединиться Панин с Безе. Федька за то время что мы с ним не виделись, изрядно похудел и осунулся, а вот француз, напротив, казалось, стал еще более дороден и улыбчив.

— Здорово, брат! — похлопал я по плечу своего бывшего рынду. — Что-то ты вчера рано ушел. Или угощение мое тебе не показалось?

— Прости, великий государь, — повинился полковник, — уж больно голова разболелась.

— А что такое, — встревожился я, — к доктору ходил?

— Да ну его, — поморщился парень, — скажет опять лежать неделю, а тут голову приклонить некогда, не то, что лечь!

— Как твои подчиненные себя показали?

— По всякому, — не стал кривить душой Панин. — Кое-кого пришлось на башку укоротить, а иные служили честно.

— И в бою не оплошали?

— Дрались как черти, тут ничего не скажу!

— Хорошо коли так. Как думаешь, многие из них на службе останутся?

— Из тех, кто уцелел, дай бог, половина. Все же они люди разбойные по большей части. Им прямая дорога в казаки.

— А донцы их примут?

— Да кто их ведает? Низовые точно нет, а вот в верховьях, пожалуй, что и возьмут. Разве что…

— Говори!

— Война-то еще не закончилась, — помялся Федор. — Коли ты, своей царской милостью, им жалованье доброе положишь, а сверх того зипуны позволишь добывать, так они от эдакой службы ни за какие коврижки не откажутся!

— Ладно, об сем еще будет время поразмыслить. Лучше скажи, чего сам за верную службу желаешь?

— Государь, — вздохнул Панин, — все, что у меня есть, все от твоих щедрот! Ни по роду, ни по разуму моему не видать бы мне таких высот. Чего же мне еще просить?

— Ну не знаю, я, грешным делом, полагал, ты домой попросишься, с женой повидаться, детушек понянчить…

На лицо моего верного слуги как будто пала тень. Судя по всему домой его не тянуло. К тому же, Пушкарев, знавший все московские сплетни, перед отъездом рассказал, что из Панинского дома вместе с ним исчезла пленная турчанка. Что по этому поводу думала Федькина благоверная Ефросинья догадаться не трудно. Хотя кто я такой, чтобы его за аморалку осуждать?

— Хотя, сейчас не до того, тут ты прав, — продолжил я. — В общем, выбирай. Люди у тебя имеются. Хочешь, будет тебе драгунский полк, а нет, так возьми под свое начало любую из захваченных турецких галер. Время подумать есть. До вечера.

— Благодарю, государь, — поклонился сразу посветлевший Федор.

— Ну, а что скажет мэтр Безе? — повернулся я к французу.

— Для начала позвольте мне еще раз поздравить ваше величество с победой, — льстиво улыбаясь, заявил провансалец. — Причем, с двойной. История сохранила нам немало славных имен отличившихся в войне на суше или на море, но вам, сир, удалось превзойти всех, ибо воинская удача сопутствует вашему царскому величество среди любых стихий!

— Бог мой, сколько патоки, — ухмыльнулся я. — Учись, Федя, как надо, а то так полковником и помрешь. Впрочем, благодарю вас месье!

— Но как говорят ваши подданные, сир, делу время потехе час, — правильно понял мой настрой инженер. — Вчера, едва окончилась битва я и другие офицеры нашего régiment de chasse[2], получив прямой приказ

notre colonel [3],занялись оценкой полученных трофеев и урона нанесенного крепости. Вот здесь у меня краткий список повреждений цитадели, а так же меры необходимые по их исправлению. А так же план по улучшению укреплений в соответствии с современными требованиями. Работы предстоит много, но, клянусь честью, результат превзойдет самые смелые ожидания! Кстати, недостающую артиллерию можно взять из трофеев. Я, с вашего позволения, взял на себя смелость составить небольшой реестр захваченного. Неугодно ли ознакомиться?

— Дайте-ка сюда, — заинтересовался я. — Да ты, мон шер, времени зря не терял!

— Счастлив служить вам, сир!

Список захваченного и впрямь получился впечатляющим. Помимо пушек, было захвачено немалое количество пороха, свинца, продовольствия и иных припасов. А еще шатры, множество оружия, как холодного, так и огнестрельного и все это ушлый француз успел пересчитать и записать и даже прикинуть, что и где можно использовать.

— Понадобится много народу, — хмыкнул я, осознав масштаб предстоящих работ.

— Заставьте работать пленных, — пожал плечами Безе.

Повернувшись к Панину, похлопал его по плечу:

— Что ж, Федя, опять ты молодец. Хвалю. Чую, счет мой к тебе все растет и растет, уж не знаю как и расплачиваться буду, разве что… Скажи ка мне, друг ситный, имеется ли у тебя наследник?

— Нет пока, государь, только девки.

— Ну, значит быть им фрейлинами при моих дочках. И смотри у меня, лично приказываю, должен произвести хотя бы еще одного Панина на свет! И коли даст бог сына, то быть ему моим крестником!

Молодой полковник едва не пал на колени, но я удержал его за плечи и лишь крепко обнял.

— Ты это брось Федор Семенович. При твоих чинах и заслугах ни пред кем более поклоны бить не велю. И вот еще! Учреждаю орден воинский в честь Святого апостола Андрея Первозванного и первыми его кавалерами будут отличившиеся под Азовом. Стало быть, и ты, полковник и царский стольник Панин! Привелей тебе сегодня же выпишут, а сам орден, уж не обессудь, как только толкового ювелира найдем. И вот еще что. Раз уж ты так ловок оказался и распорядителен, то временно назначаю тебя начальником над всеми пленными и взятыми трофеями. Пусть твои разбойники сами теперь сторожами станут…

— Как прикажешь, государь.

— А теперь отведите меня в лазарет, надо наших раненых навестить, заодно проверим, как там медикусы о деле радеют…

Поскольку осада благополучно завершилась, полевой госпиталь не стали устраивать в крепости, где большинство строений было превращено в развалины, а те, что уцелели, представляли между собой что-то среднее между хлевом и казармой. А, напротив, вынесли на берег Дона, где разбили целый палаточный городок, причем, большая часть шатров оказалась из числа захваченных у турок.

Работа эта началась, едва успело затихнуть сражение, и продолжалась до сих пор. Врачей со мной прибыло много, аж четверо, не считая моего личного лейб-медика О´Конора и уже бывшего здесь забавного чеха, по фамилии Попел. Да еще почти полтора десятка цирюльников, выполнявших обязанности хирургов. Можете не иронизировать, по нынешним временам это очень кучеряво!

Всю ночь и большую часть дня они отнимали руки и ноги у покалеченных, чистили раны, доставали из плоти пострадавших пули и наконечники для стрел и когда я пришел, практически закончили работу. Не то чтобы они успели оказать помощь всем страждущим, но многие успели отойти в лучший мир, так и не дождавшись ее, избавив, таким образом, эскулапов от лишних хлопот.

Как это ни странно, на мое появление никто не обратил ни малейшего внимания. Большая часть медперсонала сочло свой долг выполненным, после чего отправились отдыхать и лишь Пьер продолжал о чем-то спорил с тем самым чехом, рядом с которым топтался какой-то старик с редкой бороденкой и почему-то в белой чалме.

— Месье, вы — неуч! — нетерпящим возражений тоном выговаривал своему коллеге О´Конор. — И притащили сюда такого же неуча и шарлатана!

— Что здесь происходит? — удивился я.

— Сир, — склонился в поклоне лейб-медик, — дело настолько пустое, что не стоит вашего высочайшего внимания!

— А точнее?

— Ваше величество, — почтительно начал чех. — Этот почтенный старец османский лекарь. Он попросил разрешения оказать помощь раненым, с тем условием, что ему будет позволено врачевать и его единоверцев. Я не счел возможным ему отказать.

— Пока что звучит вполне разумно. А в чем проблема?

— Да в том, что это не врач, а шарлатан. Кстати, как и сам месье Попел! Нет, ну это надо же, отрицать пользу кровопусканий!

— С вашего позволения, я с ним согласен. Наши пациенты в большинстве случаев и так потеряли много крови. Зачем же усугублять это?

— Да вы просто с ума сошли! — всплеснул руками лейб-медик не в силах слышать подобной ереси. — С меня довольно! Пока жив, я не позволю этому знахарю прикоснуться к страждущим христианам! Пусть даже к таким схизматикам…

— Полегче, месье! — выразительно посмотрел я на вовремя спохватившегося доктора.

— Прошу прощения, — еще раз согнулся тот, — но ваше величество не так меня поняли. Разумеется, я имел в виду этих казаков. Всем известно, что они не соблюдают никаких религиозных обрядов и ведут жизнь закоренелых безбожников.

— Ладно, — сделал вид, что поверил я. — Скажите, а что среди раненных много мусульман?

— Да не так чтобы. Просто несколько знатных пленников, которых не стали убивать даже обычно кровожадные донцы. Очевидно, они рассчитывают на богатый выкуп.

— Ну, вот и славно. Пусть их лечением занимается этот господин… кстати, как вы общаетесь с ним?

— Нам переводила Нахат, но теперь она куда-то ушла, — развел руками чех. — к тому же он довольно смышлен и понимает знаки…

— Значит, объясните ему знаками, кто будут его пациентами…

— Не трудитесь, повелитель, — неожиданно заговорил на хорошем немецком турецкий врач. — Я понимаю ваш язык.

— Твою ж мать! — не смог удержаться я, перейдя от удивления на великий и могучий.

— Нет, этого я не разберу, — прислушался турок. — А вот наречие франков, на котором говорит тот господин мне знакомо.

— Каков мошенник! — округлил глаза никак не ожидавший подобного О´Конор.

— Как вас зовут?

— В Стамбуле меня все называют Бахтияр-Ага.

— Вы, действительно, врач?

— Волею всемогущего Аллаха.

— Что же вы слышали мой приказ. Посмотрим на результаты вашего лечения.

— Благодарю, мой повелитель. Мне приходилось слышать о ваших воинских талантах и великой учености. А теперь я, ничтожный, смог убедиться и в вашей непревзойденной мудрости!

— А ты сам, Попел, кроме кровопусканий, чем еще лечишь раненых?

— Ваше величество, со всем моим почтением… — Начал, вскинув голову и мгновенно разгорячаясь чех, но видимо разглядев в моих глазах иронию, выдохнул и, проведя ладонью по усталому лицу, неожиданно продолжил, — Ваше величество, когда я только прибыл в Россию, меня просветили относительно ваших требований относительно врачевания. Признаюсь, это несколько озадачило, да и коллеги проявляли по этому поводу некую долю пессимизма. После начала осады мне досталась очень обширная практика. И тогда я подумал, что следует заносить результаты лечения и моих наблюдений в особый журнал. Этим утром я вчерне свел все в одну таблицу — в ней лишь цифры. Но я хотел бы с вашего высочайшего соизволения написать полноценный трактат и опубликовать его. Ибо польза от нововведений очевидна!

— Это весьма любопытно, пан Вацлав! Дайте-ка посмотреть. — Я пробежал раскрытую страницу, исписанную ровным убористым почерком глазами, и кивнул, — Доля выживших после операций на удивление высока, а напротив число смертей от гангрены не превышает одного из восьми! Верно ли я помню, что обычно счет идет один к одному?

— Да, ваше величество. И даже больше. Хорошо если один из трех выживает.

— Весьма похвальные результаты! Пишите ваш труд, господин доктор. И я гарантирую вам, что опубликую его и в Москве, и в Мекленбурге!


Вернувшись на корабль, засел за документы. А куда деваться? Хорошо додумался заранее собрать несколько подъячих для текущей работы. Вот и загрузим их теперь, пущай корпят, чернильные души.

Мысль создать свои ордена и медали для награждения героев витала в моей голове давно. Но все было не до того. А тут и повод, и время подходящее! Все же одно дело отбиваться от врага под стенами Москвы или Смоленска, и совсем иное — разбить сильнейшую армию нашего времени — османов и взять турецкую крепость!

Раз уж начал орденами заниматься, решил разом еще два учредить. Уже собственно мекленбургских. Первый назвал орденом вендской короны. Восьмилучевой белый крест с той самой короной на синем щите и девизом на красном фоне по кругу. «Per aspera ad astra» — Через тернии к звездам. Венды — предки всех славян и сами славяне (вот чухонцы русских до сих пор вендами называют), тут выходит намек на мои рюриковы корни. Этот будет за свершения на мирных поприщах и научных. Для гражданских чинов. Хотя, можно и всех награждать. За вящие заслуги и пользу царству нашему! Например, сделать вариант с мечами для военных и без — для чиновников.

И еще Орден Грифона — восьмилучевой алый крест с золотым грифоном в центре на круглом щите и двумя черными скрещенными пушками-грифонами внизу. На желтой ленте с красным кантом. Грайфенорден! «Altor Adversis» — Выше противящихся. Этот будет военным, за подвиги. Но статус ощутимо ниже Андреевского креста. С него и будем начинать награждать в будущем отличившихся.

Раз пошли такие дела, то и памятную медаль решил отчеканить. И казакам ее дать, и своим войскам. Пусть носят с гордостью!

Сочинять ордена занятие хоть и ответственное, но приятное. Как и составление списков награжденных. Но пора и честь знать. Вызвал своих ближайших соратников для определения планов следующей фазы нашей кампании. Заодно велел и обед принести, а то с утра толком ничего не ел, оголодал как собака. Вот она — царская участь…

Самое просторное и при этом светлое помещение на «Святой Елене» это кают-кампания, расположенная в кормовой надстройке нашего галеаса. По-морскому она еще называется архекастель (передняя соответственно именуется — форкастель). Поскольку именно сюда выходят двери кают командного состава, именно здесь мы встречаемся, проводим совещания и принимаем пищу. Всего кают четыре, одна моя, вторая фон Гершова, третья Петерсона, в четвертой должен обитать штурман, но ему пришлось переселиться палубой ниже, вместе с другими офицерами, поскольку помещение понадобилось для царевича.

Убранство и мебель здесь самые простые, но вместе с тем добротные, а из «предметов роскоши», разве что два «грифона» именуемых «ретирадными». Во время боя стол и лавки убираются, а высокие стрельчатые окна превращаются в орудийные порты, но сейчас это что-то вроде украшения интерьера.

Здесь же состоялся наш обед, как обычно переросший в совет. Присутствовали все вышеперечисленные, да еще атаман Мартемьянов, который успел немного прийти в себя и теперь чуть виновато поглядывал на меня и моих ближников. Блюда по походному времени были самые простые, но вот подавали их юнги. В смысле, Митька с Петькой. Таков был мой категорический приказ. Если уж навязались в поход, то служить, как положено!

— Государь, а можно нам погулять? — осторожно спросил Дмитрий, и немного подумав, добавил, — когда вы пообедаете?

— Вам что палубы мало? — хмуро поинтересовался я, ни на миг не переставая работать ложкой.

— Ну, ваше величество, — заканючил Петька. — Мы тут уже все видели, а в Азове ни разу не были.

— Это не разумно, — поддержал меня фон Гершов. — В городе множество вооруженных людей, большинство которых никак не могут протрезветь.

— Так и победа-то, какова, — скорбно вздохнул атаман, — за такое грех не выпить!

— Тоже верно, — скупо улыбнулся я, но тут же посерьезнел и окинул выразительным взглядом всех присутствующих. — Господа, а что за бардак? Почему низшие по званию обращаются ко мне напрямую, минуя своих непосредственных начальников?

— Потому, государь, что среди присутствующих ты есть высший начальник, коему вся власть в военное время принадлежит безраздельно! — отчеканил Дмитрий соответствующую статью и воинского уложения.

— Охренеть! — хмыкнул я под сдержанные улыбки Кароля с Яном, — нашим же салом нам и по сусалам!

— Ваше величество, — подал голос Петерсон, в чей огород, собственно, и был мой камень. — Я не могу отпустить на берег ни одного члена экипажа, поскольку есть надобность произвести срочные работы.

— Что за работы? — заинтересовался я. — Что-нибудь еще разбито во время боя? Почему не доложили?

— Нет, — покачал головой норвежец. — Ничего такого, о чем бы вы ни знали. Но я посоветовался со своими офицерами и пришел к выводу, что нужно переместить некоторые грузы. В том числе артиллерию. В частности, необходимо убрать самые тяжелые орудия с надстроек и поставить их на верхней палубе, ближе к миделю.

— Зачем?

— Помните, как тяжело всходила на волну «Святая Елена» и как она кренилась, меняя галс?

— Да тут и волн толком не было!

— Вот именно! А что будет, когда мы выйдем в Черное море?

— А мы уже собираемся? — насторожился фон Гершов.

— Неужели ты думал, что мы ограничимся посещением Азова? — хмыкнул я. — Ну уж нет, не посетить хотя бы южный берег Крыма, было бы крайне невежливо с моей стороны.

— Тогда надо с Тамани начинать! — решительно заявил Мартемьянов. — Она хоть и на другом берегу, однако без нее с проливом не совладать.

— Дельно говоришь, — кивнул я, после чего посмотрев на стол, велел, — коли поели, так убирайте все и несите карту!

С картами, как вы, наверное, сами понимаете, все обстояло не слишком хорошо. Легший с грохотом на стол чертеж весьма мало напоминал известные мне изображения будущей здравницы и житницы России. К примеру, напрочь отсутствовала Арабатская коса, горы тянулись через весь полуостров, а Киркинитский залив почему-то имел форму бутылки. Но, как говорится, чем богаты. На Руси своих картографов нет, а это копия из атласа самого Герарда Меркатора. Во всяком случае, южный берег изображен более или менее подробно, а насколько верно будем разбираться по ходу пьесы.

— Жаль мы с собой глобус не взяли, — шмыгнул носом Петька.

— Это точно, — отозвался я, после чего спросил Мартемьянова, — показать сможешь, где и что?

— Прости государь, — почесал затылок Исай, — сей премудрости не разумею. Однако, если надобно будет проведу без промашки.

— Тамань, — попытался я ему разъяснить ему, — здесь, а вот примерно тут, крепость Герзет и городок аль-Карш (на это на месте будущей Керчи).

— Может и так, — пожал плечами атаман.

— Ну и ладно. Скажи лучше, хватит ли тебе людей, чтобы захватить тамошнюю крепость?

— Взять-то возьмем, только вот удержать без тебя не получится. Не горододержцы мы. Уж не взыщи, государь. Пошарпать берега крымские али турецкие это завсегда, а вот на что иное…

— Азов ведь оборонили?

— Это верно. Но ведь опять же не без твоей царской помощи. Да и людей столько потеряли, что и подумать страшно. А потому помыслили мы, батюшка, поклониться твоей милости градом Азовом со всеми землями да угодьями, что при нем. Прими под свою высокую руку.

— Вот как. Вы все так решили или кто-то супротив был?

— Все, государь. Никто слова поперек не молвил. Хотели только чтобы ты вольности наши подтвердил, а более ничего.

— Что же, на том и порешим. Вечером устроим пир, вот там и объявим об сем, а я вас — своих верных слуг, пожалую со всей царской щедростью!


После малого совета пришло время разобраться с пленными. Султан Осман послал под стены Азова весьма значительную по нынешним временам армию, а если учесть присоединившихся к ней на месте татар, ногайцев и черкесов, то ее, не кривя сердцем, можно было назвать огромной. И даже не смотря на немалые потери, нанесенные ей казаками, она продолжала оставаться таковой вплоть до нашего появления. Примерно трети, главным образом черкесам и кубанским ногайцам удалось бежать. Кому-то посчастливилось спастись на уцелевших кораблях.

Стоявшим на правом берегу Дона татарам повезло меньше, они попали под каток калмыцкой конницы и те буквально втоптали их в землю копытами своих коней, а затем преспокойно принялись делить доставшихся им скот и прочее добро. Возможно, кому-то из крымцев и удалось спастись, но остальных ойраты, невзирая на чины и звания, перерезали с такой деловитой жестокостью, что просто оторопь берет. Что и говорить, дикие люди…

Остальные какое-то время пытались сопротивляться, укрепившись в лагере, но после того, как их обстреляли с моря, сдались. И их было не просто много, а очень много. Грубо считая, на каждого казака, стрельца или солдата в моей армии приходилось как минимум трое пленных. В общем, с этим надо было что-то решать, причем срочно.

Первым делом, я приказал привести ко мне их начальных людей, начиная от Ибрагима-паши и заканчивая последним агой. Принял я их сидя в кресле, окруженный стрельцами и солдатами фон Гершова. Толмачом служил Мишка Татаринов, как оказалось, хорошо знавший их язык.

— Повелитель мира Султан Осман не воюет с Москвой, — затравлено озираясь, заявил мне паша. — Зачем ты напал на меня и моих людей? Неужели ты хочешь испытать на себе гнев повелителя правоверных!

— Разве? — отозвался я. — А мне докладывали, что твой государь поклялся завоевать весь христианский мир!

— Иншалла, рано или поздно так и случится. Но зачем ты торопишь свою судьбу?

— Все в руках божьих, — кивнул я. — И вчера он даровал победу моему оружию. Ты в моих руках, а служившие тебе татары уничтожены до последнего человека. Ты прав, я не хочу ссор с великим султаном. Но у меня не было иного выхода. Много лет я просил и Османа и его предшественников унять крымских ханов терзающих пределы моего царства. В Стамбуле не услышали моих просьб. Что же, я человек не гордый, решу эту проблему сам!

— Что ты намерен делать со мной и моими людьми?

— Ты мой гость, Ибрагим-паша, — улыбнулся я. — Тебя будут содержать, как подобает человеку твоего положения. Сегодня вечером будет пир. Прошу тебя почтить его своим присутствием.

— А мои люди?

— Все зависит от них самих. Если они проявят смирение, все будет хорошо. Вздумают бунтовать, я прикажу поступить с ними так же, как с татарами.

— На все воля Аллаха!

— Увести турок! — велел я конвоирам. — Держать отдельно от их людей, лучше всего в городе. Караулить крепко, но без излишней жестокости.

— А с этими, что делать повелишь? — спросил Татаринов, выразительно поглядывая на остальных пленников, судя по одеянию бывших христианами.

— Кстати, а кто они по жизни? — заинтересовался я.

— Вон тот вроде валах, рядом молдаванин, тот, что с серьгой в ухе — грек. А вот эти трое, похоже, немцы.

— Немцы? — удивился я, разглядывая трех оборванцев, старавшихся держаться подальше от мусульман.

— Ага, — с готовностью подтвердил подьячий, ревниво прислушивающийся к словам есаула. — Как есть, германцы!

— Кто вы такие? — спросил я, перейдя на язык еще не родившегося Гейне.

Допрашивать пленников на немецком — одно удовольствие! Язык резкий, немного даже грубый, но ясный и точный, не допускающий двояких толкований.

— Ваше величество, — выступил вперед русоволосый крепыш с упрямым выражением на курносом лице. — Меня зовут Кристиан Бенце и я саксонец из Семиградья.[4] После того как погиб наш капитан, меня выбрали вместо него.

— Вы наемники?

— Да. Мы служили в армии Габора Бетлена и по его приказу присоединились к войскам султана.

— Зачем?

— Турки не умеют брать крепости.

— Понятно. А кто ваши спутники?

— Инженеры. Господин Пиколомини — известный специалист в области фортификации, а Густав Снуре — петардист.

— Вот даже как?!

— Именно так, — с явным скандинавским акцентом вмешался Снуре. — Я родом из Улеаборга и являюсь подданным его величество короля Густава Адольфа!

— Какой дьявол, позвольте спросить, унес вашу милость так далеко от дома? — с усмешкой поинтересовался я.

— Несчастное стечение обстоятельств, — развел руками швед.

— А ты, сеньор?

— Я служу тем, кто мне платит, — пожал плечами итальянец.

— Что же, по крайней мере, честно. Но как бы то ни было, я не вижу ни единого повода, чтобы вас не повесить.

— Как? — отшатнулся Снуре. — Но я же земляк вашей царственной супруги Катарины Ваза! Неужели вы будете столь жестоки к подданному своего родственника?

— Нет, если есть желание быть повешенным непременно в Швеции, это можно устроить. Мой брат Густав Адольф, как и я, терпеть не может ренегатов.

— Государь, — подал голос Безе, выбираясь из толпы зрителей. — Если позволите, я хотел бы сказать вам несколько слов.

— Слушаю тебя.

— Так уж случилось, что я хорошо знаю месье Пиколомини и готов за него поручиться. Он дельный инженер и может быть полезным вашему величеству!

— Да, неужели?

— Так вот кто все это устроил? — пробормотал пленник, сверля глазами маленького провансальца. — Я должен был догадаться!

— Придержи язык, если хочешь остаться в живых! — прошипел Безе, продолжая натужно улыбаться.

— Что же, если твой друг присягнет мне и будет служить не на страх, а на совесть, я могу помиловать его. Что скажете, сеньор?

— Я готов.

— Отлично! Безе, можешь забрать этого человека. Он переходит под твою руку со всеми вытекающими из этого последствиями.

— Гере инженер, — взмолился Снуре. — Как видно, вы имеете влияние на его величество, замолвите и за меня словечко, а уж я, клянусь честью, не подведу вас!

— Не уверен, что смогу быть вам полезным, — поморщился француз, — вы совершенно напрасно вели себя столь вызывающе, да еще приплели покойную государыню.

— Покойную? — изумился швед, да так и остался стоять с разинутым ртом.

Пока он так стоял, я обратил внимание на другого пленного — высокого чернявого человека с перевязанной головой и в донельзя испачканном землей и кровью кунтуше, некогда расшитом золотым шнуром и позументами. Но, несмотря на ранение и потрепанный вид, он старался держаться с достоинством. И судя по выражению лица, хотел что-то сказать.

— Как твое имя? — резко спросил я его по-немецки.

— Капитан Дину Мургулец, к вашим услугам, — неожиданно ответил он мне на вполне понятном русинском.

— Ты — валах?

— Так, ваше величество.

— Насколько велик ваш отряд?

— Был большой, пока не понесли потери. Турки старались ставить нас на самые опасные места. Осталось мало. Всего две сотни.

— А немцев?

— Здоровых столько же, — с горечью отозвался Бенце. — Из шести сотен уцелела едва треть.

— А кто еще есть?

— Сейчас трудно сказать, — пожал плечами немец. — В войске Ибрагима-паши хватало арнаутов, набранных среди албанцев, греков, сербов и босняков, но еще больше имелось райя или как у вас их называют «посошной рати» из кафинских греков и армян. И если многих воинов мы потеряли, то большинство простолюдинов живы и здоровы.

— Ваше величество, — продолжил Мургулец, — мы давно живем под властью султана и исправно служим ему, хотя, конечно, у нас нет причин любить османов. Вы победили и вольны расправиться с нами, поскольку считаете изменниками веры. Не буду спорить с вашим величеством, это глупо, да и бесполезно. Но я готов заплатить выкуп за своих людей… равно, как и за всех христиан, угодивших к вам в плен.

Последние слова вызвали всеобщие удивление, и все присутствующие обернулись к капитану.

— Ты настолько богат?

— Я нет. Но вот султан Осман — да.

— Он заплатит за тебя?

— Государь, позволено ли мне будет подойти к вам ближе, ибо то, что я желаю сказать, не предназначено для чужих ушей.

— Ты меня интригуешь, — усмехнулся я и, поднявшись с кресла, подошел к валаху.

— Перед самым появлением вашего войска, Ибрагим-паша получил жалованье для янычар и топчи и, разумеется, не стал его выплачивать.

— Почему, разумеется?

— Он намеревался пойти еще на один штурм, — охотно пояснил капитан Мургулец. — После боя число получателей обычно уменьшается.

— Эту страну погубит коррупция, — усмехнулся я. — О какой сумме, по-твоему, идет речь?

— Султан Осман прислал сюда почти шесть тысяч янычар. Жалованье им во время войны минимум шесть акче в день. Поскольку платится оно раз в три месяца, то это не меньше трех с половиной миллионов. Ведь янычары не единственные кому следует платить жалованье.

— Но ты уверен, что серебро в лагере?

— По крайней мере, большая ее часть. И я знаю, где именно.

— Хм. Среди прочей моей добычи?

— Совершенно верно, ваше величество, — слабо улыбнулся капитан. — Но не в казне. Вам, вероятно, не хотелось бы, чтобы ее первыми нашли казаки?

— Пожалуй, это так. Скажи, капитан, я не слишком хорошо осведомлен о делах в вашем отечестве, но мне кажется, что ты принадлежишь к одному из знатных тамошних родов?

— Вы напрасно принижаете свои знания, государь. Это действительно так, я из старинного боярского рода.

— Хочешь поступить вместе со своими людьми мне на службу?

— С большой охотой!

— А ты, Бенце? — повернулся я к трансильванцу.

— Для нас было бы честью служить такому славному государю как вы!

— И я, с вашего позволения желал бы, — заикаясь от волнения, заявил швед.

— Тебя еще не повесили? — картинно удивился я, но видя, как переменилось его лицо, не смог удержаться от усмешки. — Коли так, беру и тебя тоже. Но с одним условием.

— Все что угодно!

— Впредь, постарайся тщательней следить за своим языком.

— Господа, с этой минуты вы все приняты на русскую службу! Я ценю краткое слово и быстрое дело и не терплю предательства и нерадения! А паче всего — трусости на поле боя и глупости среди начальствующих! Помните это. Сейчас временно поступаете в распоряжение полковника Панина. Все приказы его исполнять как мои. Все понятно? Тогда можете идти.

Еще короче вышел разговор с греками и армянами — крымскими «черными мужиками» — кафинцами и поморянами (жителями южного побережья). Сразу обозначил, что отпускать их не собираюсь. Пусть работают на строительстве крепости, а потом поселю их в этих местах, по берегам Азовского моря.

Старшина греков, седобородый крепкий дядька лет пятидесяти осмелился возразить:

— Как же нам без семей?

— Это самое простое. Скоро всех сюда доставлю. И семьи, и имущество прямиком из Кафы!


А спустя еще час, когда новость о предстоящем походе со скоростью степного пожара разлетелась по войску, в каюту заглянул новоявленный орденоносец и герой Федор Панин.

— Государь, дело срочное к тебе.

— А, кавалер, заходи! Что случилось?

— Разбирались по твоему приказу с пленными и среди них «черные» мужики из местных указали на воинов из Тамани, Керчи, Кафы.

— Так, с этого момента поподробней. Продолжай!

— Ну, что…Я их тут же забрал, допросил. Все правдой оказалось. Поведали мне басурмане, что паша для похода большую часть и без того малых сил с тех крепостей увел. Выходит, там сейчас и воинов почти нет, одна сторожа на воротах. Вот я и подумал. Если мне каторгу взять, охотников своих янычарами обрядить и самому в турецкий наряд одеться да пойти сначала к Тамани, а потом и прочие навестить места. Глядишь…

— Задумал ты хорошо, одна беда — ни бельмеса на турецком и татарском не знаешь.

— То не беда, возьму с собой арнаутов и валахов, те ловко по-турски балакают. Ты ведь их на службу поверстал и мне подчинил, так я уже с ними стыкнулся и к делу приставил. Вояки крепкие и толковые. Бился с ними на стенах, знаю не понаслышке. А чтобы никоторого обмана не было, толмача буду при себе держать! Нам всего и надо будет ворота взять, а там уж сигнал дадим, и вы поспешите на выручку! А если верно, что воинов почти и нет в крепостицах, то и своими силами управимся!

— Стало быть, не хочешь в Азове сидеть? И капитаном надумал стать?

— На все воля твоя, государь. Только за пленными ты уж лучше кого иного приставь следить.

— Будь, по-твоему. Готовься тогда. Завтра с утра выходим в море.


[1] Джура — молодой оруженосец у донских казаков.

[2] régiment de chasse — охотничий полк (фр.)

[3] notre colonel — нашего полковника (фр.)

[4] Семиградье — немецкое название Трансильвании по числу основанных в нем саксонских городов.

Глава 2

Победный пир устроили на берегу. Сколотили столы, лавки, для меня притащили кресло, посуду набрали из турецких трофеев. В еде никакого недостатка не сыскалось. Всего и много. Рыба, мясо, овощи, хлеб и конечно вино. Но в этот раз я заранее упредил всех, чтобы знали меру — завтра в поход! Начало мероприятия назначил на вечер, когда уходит самая томительная жара, и веет легкой прохладцей с моря. Прежде чем рассесться по местам, собрал всех причастных и виновных в круг. Сам же сидя на походном троне под сенью знамен, махнул рукой, давай знак начинать. Раздалась барабанная дробь, громко запели трубы. И наступила тишина.

— Сегодня у нас великий день, — начал я свою речь. — Мы одолели сильного и опасного врага, забрали его город, корабли и пушки. Причем, они были сильнее и многочисленнее. И пусть до окончательной победы пока еще далеко, всем теперь видно, что и непобедимых доселе османов можно бить, ибо Господь на нашей стороне. Но только при одном условии, если все мы будем заодно и ни словом, ни делом, ни помышлением не покривим друг против друга и боевого товарищества!

Последние слова мои прервали восторженные крики всех присутствующих. Начальные люди стрельцов, немецкие офицеры, казачьи предводители вскочили со своих мест и, потрясая наполненными кубками дружно закричали.

— Виват!

— Многая лета!

Немного подождав пока стихнут славословия, я сделал знак, и мне поднесли чару, из которой я на глазах у всех пригубил содержимое. Вообще, обычно я в таких случаях, чтобы не терять ясности мысли, вовсе не употребляю хмельное. Но вода в Азове не очень хороша и одному богу известно, какую заразу можно подцепить, если ее не обеззараживать или хотя бы кипятить. Так что легкое сухое вино наше все.

После этого вперед выступил подьячий … и, развернув свиток, стал зачитывать фамилии или прозвища отличившихся.

— Донской атаман Исай Мартемьянов, жалуется кафтаном с царского плеча и серебреным кубком! — начал он.

В ответ все ахнули. Кафтан или шуба с царского плеча — честь огромная! Не всякий боярский род может похвастаться, что имел такую награду, а тут простой казак. Можно сказать, шпынь [5] а вот поди ж ты!

— Полковник и стольник Федор Семенович Панин — жалуется в кавалеры ордена Святого апостола Андрея Первозванного и двумя тысячами четей земли в вотчину!

Эта награда тоже была куда как щедрой. Про кавалерство, конечно, мало кто понял, но вот то, что не особо родовитого дворянина записали в царскую грамоту с вичем дорого стоило. Ну и земля лишней никогда не бывает, хотя… когда Михальский, бывший в свое время Федькиным командиром спросил, где мое величество собирается брать столько вотчин для пожалований, я ответил ему, сделав красноречивый жест:

— Мало что ли земли вокруг?

Прочие награды были хоть и не такими почетными, но не менее щедрыми. Представители казачьей старшины, включая Мишку Татаринова, получили дорогие кафтаны и шапки, доброй работы сабли и пистолеты. Командиры отличившихся галер кто деньгами, кто повышение в чине. Затем были начальные люди солдатских и стрелецких полков, а также наиболее отличившиеся из простых воинов. Помимо всего прочего, каждому из награжденных наливалась чарка из царских рук, что тоже немалая честь.

Наконец, пришел черед калмыков, чей вклад в общую победу трудно было переоценить. Для награждения из их лагеря прибыл сын Длай-Батыра Дайчин-Хошучи в сопровождении десятка своих лучших воинов. Увидев меня, он, как и его сопровождающие преклонил колени, но я велел ему подняться и подозвал к себе, после чего протянул руку, к которой он почтительно приложился. Меня, грешным делом, до сих пор коробит от этого ритуала, но ничего не поделаешь — положение обязывает!

Затем наступило время даров. Я на глазах у всех отстегнул висевшую у меня на поясе драгоценную саблю, обильно украшенную золотой насечкой и самоцветными камнями и протянул ее немного обалдевшему хану.

— Ай-яй-яй, какая хорошая сабля, — зацокал языком Дайчин, после чего снял свою, и хитро улыбаясь узкими глазками, отдарился.

Нельзя сказать, чтобы его оружие было совсем уж простым, но по ценности, конечно, весьма уступало моему презенту. Но тут ведь дело не в стоимости. Обмен оружием означал военный союз, а он сейчас нам жизненно необходим. Помимо сабли, калмыцкого тайшу пожаловали дорогим кафтаном, шапкой, и богатой конной упряжью. То есть, седлом, сплошь затканной золотом попоной и уздечкой.

В ответ, тайша что-то крикнул на своем языке все еще стоявшим на коленях воинам, после чего они вскочили с ног и, выхватив луки, разом выстрелили в небо. Но что интересно, когда стрелы, упав назад, воткнулись в землю, они к немалому удивлению всех присутствующих, образовали почти правильный круг. Уж не знаю, сколько эти ребята тренировались, но номер получился весьма эффектный.

Указывая на саблю и стрелы, Дайчин сказал:

— Эта сабля и эти стрелы всегда будут готовы на поражение твоих врагов.

Помимо моих ближников и союзников присутствовали на пиру и знатные пленники. Во-первых, конечно, сам Ибрагим-паша вместе со своими агами, а во-вторых, непонятно как оказавшийся среди раненых черкесский пши — то есть князь. Вообще, черкесы во время сражения одними из первых поняли, что сегодня не их день и покинули турецкое войско, а потому среди пленных адыгов почти не было. Ну, кроме присутствующего здесь князя Беслана.

Им в отличие от моих людей наливали без ограничений, а потому хмурые османы скоро захмелели и даже немного оживились. В какой-то момент, я даже стал опасаться не устроят ли они бучу, но беда, как водится, пришла откуда не ждали.

Награждая участников осады, я не обошел, конечно же, и единственного в их рядах врача. Доктор Попел получил от меня шапку с соболиной опушкой, серебреный кубок и десять рублей серебром. То есть, конечно, монеты были турецкими, но по весу в аккурат червонец. Рядом с ним вертелся какой-то парень, смазливое лицо которого показалось мне смутно знакомым, но я поначалу не придал этому никакого значения.

Зато на этого мальчика обратил внимание Дайчин-Хашучи, и после очередной чарки попросил подарить его ему.

— Что?! — не сразу понял я смысл просьбы.

— Ея хачу! — с поистине дикарской непосредственностью заявил мне представитель братского калмыцкого народа.

— Да ты, брат, перепил! — усмехнулся я. — Не знаю как у вас, а у нас за эдакое на кол сажают. Так что иди, проспись…

— Нет! — замотал головой тайша. — Это девка!

— Да, ладно! — удивился я, хотя успел заметить, как смутился спутник Попела.

— Дай мне девка, — не унимался Дайчин. — У меня три жены есть, она будет четвертая. Буду ее любить, обижать не буду…

— Государь, — кинулся ко мне Панин. — Не вели казнить, только нельзя ему ее отдать!

— Значит, точно девица! — нахмурился я.

— Помнишь черкешенку, которую я с войны привез. Она это!

— Постой, так это, как ее, Фатима что ли?

— Она. Только имя это ей в плену дали, а так она черкешенка Нахат.

— Да хоть Изабелла Кастильская, мать ее! Федя, ты понимаешь, что мне калмыцкая конница сейчас как воздух нужна! Да если этот хрен с балалайкой к моей дочери посватался я и то не сразу бы отказал…

— Ваше величество, — громко крикнул со своего места Попел. — Позвольте мне сказать?

— Говори, — хмыкнул я, не ожидая услышать ничего хорошего.

— Это и впрямь девица благородного черкесского рода, — витиевато начал свою речь мораванин. — Я дал рыцарское слово, что буду оберегать и защищать ее…

— Короче, Склифосовский! — теряя терпение, процедил я.

— А еще она моя невеста!

— А ведь это меняет дело, — шепнул мне Михальский.

— Хм, пожалуй, ты прав, — согласился я, после чего обернулся к тайше. — Прости друг, но эта женщина принадлежит ему. По нашему закону я не могу отнять ее у мужа и отдать тебе. Но в замен обещаю, что когда мы возьмем Крым, ты сможешь выбрать любую пленницу, будь она даже дочерью самого хана или даже султана!

— Хорошо, — расплылся в улыбке тайша, но глаза его хитро блеснули. — Я запомню твои слова русский царь!

— Государь, нешто мы Крым воевать будем? — вычленили главное из моей речи ближники.

— А вы думали, я сюда винца попить прибыл? — с усмешкой отозвался я. — Завтра с рассветом мы отправимся на юг. После нашей славной победы в здешних краях у турок осталось мало сил, значит, нам самое время действовать! Донцы, собирайте людей, берите струги — их много с нами пришло. Скольких сможет выставить Донское войско, атаман?

— Все пойдем, государь! Обшарпались мы за месяцы осады, самое время за зипунами отправляться! Где ты, там победа! И прибыток! Полторы тыщи сабель смогу выставить к утру, богом клянусь!

— Добре! Из каторг, что мы взяли у врага четыре совсем целые, одну отдаю под начало кавалеру и полковнику Панину! Отряд себе наберешь их охотников и арнаутов. Остальными командовать будут старшие офицеры солдатских полков. А те галеры, что побиты, приказываю немедля начать исправлять! Первым делом пойдем к Тамани и Герзету. Брать будем разом обе крепости!

А тем временем калмыцкое войско вместе с ними отряд конных донцов, Белгородский стрелецкий полк, посаженный на конь и конно-гаубичная батарея пойдут берегом моря до Сиваша и Арабатской стрелки, перейдут его вброд, да там по такой жаре розовая соль, а не вода. И сходу ударят на Карасубазар. А как возьмете его, пошлете гонцов в Кафу и Герзет, к тому сроку мы уже должны быть там. Частью сил после пройдете мелким гребнем по всей восточной части Тавриды, сгоняя скот и побивая татар, освобождая христиан из неволи. А основными отрядами пойдем на запад — к столице крымцев! Мы зайдем с моря, займем Балаклаву и пешим маршем за сутки доберемся до Бахчисарая. Там и встретимся. Ваша задача, тайша, крепко закрыть им пути отступления, чтобы никто не ускользнул. А там, на месте уже решим куда дальше идти. По домам или еще кого бить!


Получив приказ, Федя недолго посидел за общим столом. Быстро утолив голод, выпил немного вина и тихо улизнул. Его ждали срочные дела! Добравшись до казармы своих головорезов, он приказал построить бойцов и при свете факелов сообщил.

— Государь прощает вам ваше прежнее воровство, жалует полковое знамя, по рублю каждому и ждет от лихих охотников новой службы. Платить будут три рубля и сукно на кафтан. Пойдете со мной Крым воевать? Там и славы, и добычи возьмем! И ясырей наберете себе в жены! Али так продадите. Вернемся на Русь, заживете богато! Волю вы себе сыскали, нынче и славу добыть сможете!

Утром сядем на галеру, обрядимся в бусурманскую одежу и пойдем к турецкому городу под видом османов. Главное добраться до ворот, а там бей-руби без пощады! Его величество приказал к нам в отряд и арнаутов взять, те по-турски говорят, все обычаи ведают, так что никакой промашки не выйдет!

В строю после вчерашней битвы и двух месяцев осады из восьми сотен осталось четыре. Много раненых, хватало и погибших. Но и теперь полк являл собой серьезную силу!

— Ну, кто хочет пойти со мной? Шаг вперед.

Охотники, не сговариваясь и не теряя порядка, разом сдвинулись и снова замерли, глядя на своего командира. Позади них осталось немногим больше трех десятков человек, которые предпочли остаться не при делах.

— Славно! Повоюем, братцы! Пришел наш черед турку бить и города его брать!

Распорядившись, чтобы сотенные командиры срочно занялись отбором всего необходимого для маскарада, сам прямиком направился к шатрам, где разместились балканские наемники, прихватив с собой в роли толмача Нахат и увязавшегося следом за ней доктора.

Когда царь разрешил ему взять в отряд сколько-то албанских вояк, он сразу подумал о Кирилле Габжиле — одном из предводителей арнаутов, благо тот довольно хорошо мог изъясняться на русском, точнее на смеси болгарского, сербского и русинского. Главное, что понять друг друга им удалось и без толмача.

— Киря, слухай сюда. — Помогая себе жестами и время от времени привлекая для большей ясности перевода черкешенку, Панин кратко изложил суть своего плана, заодно оповестив, что готов взять три десятка бойцов под началом Габжилы в свой отряд. Перспектива не сидеть в лагере, охраняя пленных, а отправиться на прибыльное дело и хорошенько пограбить разом воодушевила горца, который яростно закивал Феде в ответ.

— Пан полковник, я и мои бойцы готовы идти хоть сейчас! Встать под твое знамя — честь для нас!

— Вот и славно. Значит, договорились. Отбери людей и без промедления веди их к нашим шатрам. Вам тоже надо будет получить янычарскую сброю.


Первый же выход в море «Святой Елены» подтвердил правоту Петерсона. После перемещения пушек, балласта и ряда других грузов, галеас стал гораздо лучше слушаться руля, меньше крениться в поворотах и вообще, как будто, даже, прибавил в скорости. Возможно, я преувеличиваю и дело в том, что команда, наконец, приобрела какой-никакой опыт, но как бы то ни было, стало лучше.

Подходить близко к Герзету или будущей Керчи мне не следовало. Все-таки галеасов в турецком флоте нет, и нас сразу же опознают как чужаков. В сущности, и с каторгами маскарад весьма так себе. Тем более, что Герзет не заштатная Тамань, ее бежавшие из под Азова турки никак миновать не могли, так что там в курсе разгрома Ибрагим-паши и появления у нас собственной флотилии. Весь расчет на то, что у Татаринова корабли все-таки османской постройки, да на наш русский авось. Кстати, хорошее название для корабля.

— Нарекаю сии галеры «Юнона» и «Авось»! — решил я, похоже, изрядно удивив фон Гершова.

Во всяком случае, узнав о моей воле, померанец надолго затих, напрягая память, после чего осторожно спросил, а как быть с каторгой, попавшей под командование Панина?

— «Аврора», — не задумываясь, ляпнул я, снова погрузив бедолагу Кароля в раздумья.

— Что вас так озадачило, гер генерал? — осведомился обычно равнодушный ко всему кроме своего корабля.

— Да так, — неопределенно отозвался фон Гершов. — Графиню Аврору Спаре я хорошо помню, но про Юнону даже не слышал, не говоря уж об Авосе!


***

Середина августа. Жара. Ветра почти нет. Море, отражая стоящее в зените безжалостно палящее светило, рябит на мелкой волне бесчисленными слепящими бликами. Касым, стоя на воротной башне Таманской крепости, сбросив сонливость, вгляделся в морскую даль, где ему померещилась какая-то темная точка. Протерев глаза, он смог разглядеть галеру, идущую на веслах в сторону порта. Что делать в таком случае старый янычар знал хорошо. Оставлять пост ему никак нельзя, вот и пришлось возвысить голос, призывая старшего караула.

Чавуш[1] недовольный тем, что его оторвали от кофе и вытащили из благословенной тени, отдуваясь и вытирая пот со лба, обильно проступивший от прогулки под палящим солнцем, почти прошипел:

— Что кричишь, дел больше нет?

— Каторга идет, — указал Касым.

— Великая весть. Я немедленно сообщу мусселиму[2]!! — Не без издевки отозвался Селим. — Нет, постой, Касым. Эту весть надо срочно отправить самому герзетскому паше, да благословит его Аллах! И ради этого ты, сын ослицы, вызвал меня? Ну, идет каторга. И пусть идет.

Он приложил ладонь козырьком ко лбу, стремясь разглядеть приближающийся корабль, на котором уже можно было различить обвисшее алое знамя султанского флота со скрытыми в складках белыми звездой и полумесяцем.

— Что прикажешь делать, каракуллукчу-бей[3]? — С почтительностью спросил Касым, но в глазах его искрой промелькнула насмешка. Когда-то эти двое начинали вместе, но вот одному удалось немного выбиться в чинах и с тех пор Селим при всяком удобном случае старался показать свою власть.

— Ничего. Пусть идут.

— Ворота закрыть?

— Зачем, отродье шайтана?! Ты меня уморить хочешь эти вопросами? Если еще раз без дела позовешь, останешься без ужина, клянусь бородой пророка!

Чавуш гневно пыхтя, отправился вниз, шаркая остроносыми туфлями по истертым ступеням и мысленно проклиная излишне ретивого к службе подчиненного, а Касым от нечего делать продолжил смотреть на быстро приближающийся корабль.

Гребцы, подчиняясь команде, ловко убрали весла, и каторга мягко заскользив по водной глади, подошла вплотную к пирсу, с носа бросили причальные концы, тут же подхваченные на берегу. Подтянув судно вплотную, и надежно закрепив уже и с носа, и с кормы, корабельное начальство с важным видом ступило на сушу. Впереди гордо вышагивал янычарский чорбаджий, с двумя заткнутыми за кушак богато отделанными пистолями. Следом за ним шли два десятка до зубов вооруженных воинов с ружьями на плечах, а рядом торопливо вышагивал какой-то подросток.

Пройдя до конца причала, они с гордым видом прошествовали по подъемному мосту, и, войдя в гостеприимно распахнутые ворота, скрылись из вида. Любопытный Касым, гадая, с каким делом пожаловали такие важные гости, даже ненадолго покинул пост, спустившись по лестнице, чтобы рассмотреть новоприбывших, как неожиданно нос к ному столкнулся с одним из них, быстрыми шагами поднимавшимся ему навстречу. Часовой поднял руку, желая поприветствовать собрата, но не успел. Незнакомец ударил заранее вынутым из ножен кинжалом, и старый янычар с перерезанным горлом рухнул на раскаленные солнцем ступени.

Кейфующий в тени чинары чавуш не надолго пережил своего подчиненного. Услышав рядом с собой легкие шаги, он с недовольным видом открыл глаза и с удивлением увидел перед собой незнакомых янычар.

— Вы кто такие? — изумленно спросил он, но так и не дождался ответа.

Переодетый ради такого дела в турецкую одежду и побритый Ванька-Кистень нехорошо осклабился и махнул своим излюбленным оружием. Тяжелая гирька со свистом рассекла воздух и с неприятным чавканьем разбила голову османского офицера, а остальные рассыпались по внутреннему двору крепости, отлавливая расслабленных и не готовых к сопротивлению защитников.

Сам же бывший разбойник, не стал торопиться, а воровато оглянувшись, затащил свою жертву за угол и деловито обыскал. Увы, немало прослуживший султану Селим, то ли не успел нажить больших богатств, то ли не имел обыкновения таскать их с собой. Все что удалось найти Кистеню это несколько серебряных монет, да аляповатого вида перстень на среднем пальце, который никак не удавалось стащить. Между тем, мешкать не следовало, поскольку полковые офицеры за подобную проволочку могли и спросить.

— Ишь, закавыка какая, — чертыхнулся охотник, доставая нож и уже через несколько мгновений побежал дальше, схоронив драгоценную добычу в кармане.

Ибрагим-паша оказал плохую услугу Тамани, забрав под Азов большую часть ее гарнизона, но даже если бы тот оставался на месте, у турок вряд ли получилось отбиться. Еще не бывало случая, чтобы казаки, захватив каторгу, использовали ее вместо своих легких как ветер стругов. Поэтому пришедший в порт османский корабль не вызвал ни малейших подозрений, а когда местные поняли, что на них напали переодетые в янычар русские сопротивляться было поздно.

Покои таманского муселима располагались во внутренней цитадели, втиснутой меж двух больших башен. Собственно ничего больше, кроме дома османского военачальника и крохотного дворика там не поместилось, а потому не имелось и караула. Немногочисленные слуги сразу же попрятались и, не подумав оказывать сопротивление, а разбуженный непривычным шумом начальник местного гарнизона встретил незваных гостей в домашней одежде и без оружия.

— Как вы смеете врываться сюда? — попробовал он прикрикнуть на вошедших в его дом людей, но тут же свалился от удара под дых.

— Нахат, спроси его, есть ли еще ратные люди в остроге? — велел Панин, которому неожиданно подошел костюм чорбаджия.

— Говори, сын шакала, где твои воины? — перевела ошарашенному турку девушка.

— Все здесь, — пролепетал испуганный турок, — но ради Аллаха, кто вы?

— Смерть твоя! — кровожадно воскликнула черкешенка и наверняка перерезала бы горло несчастному, если бы ее не остановил Попел.

— Что ты делаешь?! — схватил он ее за руку. — Это же пленный!

— Пусти! — яростно выкрикнула она, — я помню этого жирного борова. Он ходил по рынку и щупал нас будто кобылиц на базаре, просто у него не хватило денег, чтобы купить нас!

— Вот чертова девка! — покачал головой Панин, после чего строго посмотрел на девушку и заявил, четко выговаривая каждое слово, — еще раз ослушаешься, велю тебя связать и посадить в канатный ящик!

— Не надо, — тихо ответила Нахат и шмыгнула носом.

— То-то же! А у басурманина спроси, где он казну прячет, а будет артачиться, скажи, что я его тебе отдам!

— Говори где твои богатства, шакал! — прошипела испуганному до желудочных колик турку девушка.

— Я бедный человек, — взмолился тот, с надеждой поглядывая на грозных захватчиков, — все, что у меня есть, в сундуке в моей спальне!

— Он сказал, что ничего вам не даст, потому как вы грязные свиньи и недостойны облизывать прах с его ног! — с невинным выражением на красивом лице перевела черкешенка.

— Тогда тащите его на каторгу, да крепко охраняйте, — велел к ее огромному удивлению полковник.

— Разве ты не прикажешь вырвать его грязный язык? — изумленно спросила она.

— Он пленник моего государя, — решительно ответил ей Федор, — пусть Иван Федорович и решает его судьбу!

— А его богатства?

— Сами найдем.

— Прости, господин, я сказала тебе неправду, — призналась, потупив глаза черкешенка. — Он поведал, где казна.

— А ты, верно, думала, что я вовсе дурак? Вот что я тебе скажу, девонька, ты не думай, что коли я тебя согласился на корабль взять, так не смогу назад в Азов отправить! Я должен доверять тебе, ты мой толмач. Хорошо, что призналась. Но еще один проступок и я навсегда с тобой распрощаюсь!

— Благодарю тебя, Феодор Симеонович, — нараспев с некоторым трудом выговорила его полное имя Нахат и быстро поклонившись, поцеловала его руку, тут же испуганно упорхнув за широкую спину Вацека.

— Черт, а не девка! Вот угораздило тебя, доктор с ней связаться, — расправляя усы, пробурчал стольник. — Эй, Нахат, чего ждешь? Где деньги?

— В его спальне, в сундуке, — пискнула девушка, по-прежнему предпочитая держаться позади мораванина.

Увы, так просто забрать нажитое непосильным трудом таманского муселима у них не получилось, поскольку на их пути несокрушимой скалой встала его жена.

— Не смейте сюда входить, слуги иблиса! — завопила она, а когда поняла, что странные янычары ее совсем не боятся, попыталась вцепиться одному из них ногтями в лицо. Будь это Панин или кто иной из их отряда это коварное нападение закончилось бы не начавшись, но на свое счастье вздорная баба набросилась на Попела.

Не ожидавший подобного мораванин, на свою беду, не успел еще огрубеть сердцем, чтобы поднять оружие на женщину, а потому безуспешно пытался ее урезонить, пока его спутники покатывались от хохота.

— Почтенная фрау, — взывал он к рассудку старой мегеры, — соблаговолите прийти в себя, иначе придется принять крайние меры!

— Вор, негодяй, сын шлюхи! — кричала ему в ответ разъяренная фурия, стараясь дотянуться до своего врага.

Наконец, Панину наскучило это зрелище, и он коротко велел сопровождавшим их охотникам:

— Унять ведьму!

Один из солдат тут же выхватил саблю и, недолго думая, плашмя огрел несчастную по загривку. Не ожидавшая подобной подлости турчанка растянулась на покрытом неровными каменными плитами полу и затихла. Сундук нашелся там, где и говорил мусселим. Впрочем, больших богатств в нем не оказалось. Немного украшений, пару мешочков серебра, да парадная одежда османского чиновника, расшитая искусным золотым шитьем и такие же туфли.

А вот в самом городе дела обстояли значительно лучше. Захватив крепость, охотники тут же разложили на одной из башен сигнальный костер, уведомивший остальную эскадру, что путь открыт. Те немедля налегли на весла, справедливо опасаясь, что если не поторопятся, то на их долю добычи может и не хватить.

Всего в Тамани постоянно проживало около пяти тысяч жителей, главным образом черкесов и татар, но встречались так же армяне, греки и турки. Имелось около сотни торговых лавок, да еще столько же лабазов в которые свозили товары из окрестностей, для перепродажи в Стамбул или Крым. Воск, мед, соленую и копченую рыбу и многое другое. И все это стало призом для русских солдат и казаков.

Бежать было некуда, ужасные бородатые гяуры заранее озаботились перекрыть дорогу и никого не выпускали из города, пока остальные предались безудержному грабежу. Немногие из горожан, главным образом адыги пытались защитить свое добро, но тут же падали под ударами сабель и бердышей. Остальные же, видя их участь, предпочли проявить смирение, в надежде на милосердие пришельцев.

Полковник Панин поначалу был настроен милостиво и не велел слишком уж разорять местных. Но вскоре выяснилось, что в городе содержались в неволе под две сотни русских рабов обоего пола, не считая прочих христиан, и вот тут нашла коса на камень. Все дома, где имелись невольники, были разорены, а хозяева сами забраны в полон. Вздумавших перечить нещадно секли нагайками, а самых упертых в назидание остальным без затей вешали на воротах.

— Чтобы впредь было неповадно! — объяснил он удивленному Попелу.

— Вы победили и в своем праве, гер оберст, — пожал плечами доктор. — С вашего позволения, я вернусь к своей основной профессии и займусь ранеными.

— Ступай, — согласно кивнул тот. — Только переоденься в свое, не дай бог кто сдуру перепутает.

— Нахат, ты идешь со мной? — спросил Вацлав девушку, разглядывающую окружающие ужасы жадными глазами.

— Сейчас, — неохотно отозвалась та, явно не желая уходить прочь.

— Мне казалось, это твои соотечественники? — озадачено хмыкнул чех.

— Это жанеевцы! — с нескрываемым презрением отозвалась черкешенка. — Мы всегда с ними воевали. Так им и надо, шакалам!

— O tempora! O mores![4] — вздохнул молодой человек, увлекая за собой девушку.


Мишка Татаринов, не смотря на молодость, был прирожденным лидером и хорошо понимал необходимость такого эфемерного фактора как удача. За удачливым атаманом казаки пойдут в огонь и в воду, а неудачливого могут не просто больше не выбирать, но и прибить по простоте душевной. А потому промашки в первом бою дать никак нельзя!

То, что турки уже знают о погроме у Азова, это и к бабке не ходи. Только одно дело знать, а совсем другое быть готовым. Все-таки прав государь, что и лишней минуты не стал задерживаться! Пусть османы и насторожились, но обмануть их все одно можно. Для этого на галерах не стали исправлять некоторые повреждения. Побили картечью и ядрами борта, ну и хорошо. Есть следы огня, вот и славно! Пусть видят, что в бою побывали, а то, что задержались, так это потому, что чинились.

На пристани их корабли встретил караул во главе с каким-то агой. Стояли не то чтобы настороже, но и ворон не ловили. На стенах Герзета тоже виднелись ратники. Ворота по счастью еще открыты, но их и закрыть недолго.

— Мехмед-паша в крепости? — Окинув местных вояк суровым взглядом, жестким, не терпящим возражений, приказным тоном осведомился Мишка, наряженный в одежды высокого янычарского начальника. Получив в ответ весьма раболепное подтверждение, он царственно кивнул и решительно распорядился, — веди нас к нему. Мы только добрались из-под Азака. Срочные вести от Ибрагим-паши! Враг близко! Надо успеть защитить крепость!

— Я слышал войско разбито и паша попал в плен?

— Тебе язык во рту мешает? Мне его укоротить? Заткнись и веди нас!

Бедняге караульному не пришло в голову ничего кроме как выполнить приказ. Тем временем и вторая галера встала у причала и с нее начали спускаться на берег многочисленные, одетые в янычарскую форму воины. Молча они выстроились и двинулись за своим предводителем.

Добравшись до открытых ворот, Мишка скомандовал на турецком:

— Занимайте стены и башни! — О том, что им предстоит делать, он уговорился со своими братами заранее, так что если и не все казаки уразумели его речь, но дело сделали.

Тем временем воины со второй каторги двинулись по дороге к крепости. Пройдя вдоль казармы стражников и старинной мечети, явно когда-то бывшей православным храмом почти до ворот цитадели — старого генуэзского замка на мысу, Татаринов остановился и, оглядевшись по сторонам понял, что дальше тянуть нет смысла. Заливисто свистнув, он одним ударом срубил несчастливого начальника караула, все еще топтавшегося поблизости. Этот сигнал стал началом настоящей резни. Турецкие стражники и понять ничего не успели, как были перебиты. Оставив у ворот часть бойцов, Мишка ворвался в старую крепость и устремился к дому паши.

Тем временем, заслышав звуки первых выстрелов, казаки с обеих каторг доселе изображавшие из себя гребцов-невольников, подхватили оружие и со всех ног ринулись к открытым воротам. Турецкую крепость захлестнула яростная волна атакующих.

Татаринов увидел, как стражники, стоящие у входа в большой каменный дом юркнули внутрь и захлопнули дверь. Он не теряя ни мгновенья скомандовал:

— Браты, хватайте бревно, выбивайте окна!

Сказано-сделано. Свинцовая в частом переплете рама, брызнув радужными осколками многоцветного стекла, смялась и провалилась внутрь проема. Мишка, вскочив на бревно, с ловкостью акробата добежал до выбитого окна, пролез внутрь, держа взведенный пистоль в левой и верную саблю в правой. Но в просторной комнате никого не оказалось.

Следом уже ломились остальные казаки, и Татаринов, распахнув двойные створки, увидел нескольких турок. И тут же разрядил свой пистоль, крикнув соратникам:

— Бей!

Рядом грохнули еще три выстрела, враги упали, обливаясь кровью, последнего из них Мишка походя срубил саблей. Быстро миновав анфиладу комнат, они выбрались на второй этаж и нос к носу столкнулись с важного вида господином, успевшим даже натянуть шлем и бахтерец, окруженным несколькими воинами.

— Сдавайся, паша, — крикнул ему Татаринов. — Или умрешь!

Турок несколько томительных мгновений бросил саблю на персидский ковер. Следом за ним сложили оружие и его охранники.

— То-то же. Теперь вы пленники моего государя!

— Урус-шайтан!

***

Когда мой флот почти достиг Боспора Киммерийского, я приказал на время встать на якоря. Теперь наступал черед двух каторг, на которых разместились ряженные воины. Татаринов, избранный в этот поход казаками есаулом, узнав о чести, выпавшей его побратиму потребовал доверить ему такую же задачу и клятвенно пообещал, что сходу возьмет крепость Герзет и городок, который очень скоро я нареку Керчью, а то путаница в голове, не дай боже.

Делать нечего, согласился. Тем паче, что среди казаков нашлось немало владеющих турецким. Поэтому атака должна была одновременно идти и на восток, и на запад. Нам же следовало придержать паруса, чтобы раньше срока не спугнуть противника.

Выждав час, отдал команду поднять якоря и идти вперед. Силы флота я разделил. Четыре галеры и половину казачьих стругов — к Тамани, основные силы под моим началом — к берегам Тавриды! Сигналом для нас, что все в порядке и укрепления заняты, должны были стать дымы над одной из башен. И вот, подходя к керченской бухте, я первым в свою подзорную трубу разглядел почти вертикальный черный столб.

— Славно! Похоже, Татаринов справился! Но не будем праздновать раньше сроку!


[1] Чавуш — «посыльный» унтер-офицер в янычарской орте

[2]Мусселим — начальник крепости Тамань

[3]Каракуллукчу — помощник повара, другой вариант все той же должности чавуша (посыльного)

[4]O tempora! O mores! — О времена! О нравы! (лат.)

[5] Шпынь — разбойник (устар.)

Глава 3

Первый раз я был в Керчи еще маленьким. Мы тогда с мамой отдыхали в санатории и поехали на экскурсию. Мы всегда проводили отпуск вместе с ней, потому что отец постоянно работал. Помню, как она держала меня за руку, а я только и ждал, когда она ослабит бдительность, чтобы отцепиться и куда-нибудь улизнуть. Побегать по окрестным улицам, полазить по развалинам. Или вообще удрать на пляж и до одури накупаться в ласковом теплом море.

Это, конечно же, глупо, но я подсознательно надеялся увидеть хоть что-то знакомое в этом средневековом городе, но, конечно же, ничего такого не заметил. Даже гора Митридат сама на себя не похожа, хотя, возможно, мне это только кажется. Когда мы высадились на пристань, город был уже взят и отдан во власть победителей, то есть, казаков. Трупы еще толком не убрали, хотя успели обобрать до нитки. Со всех сторон слышался шум, крики, стоны раненых и женский визг.

Единственным моим требованием к казакам было не трогать христианское население, которое, впрочем, здесь совсем не велико. Всего в Топрак-кале — районе, примыкавшем к цитадели и огороженным от внешнего мира невысокими стенами и земляным валом, проживало не более полутора тысяч жителей. Мусульман примерно треть, а остальные армяне, греки и евреи. И многим из них придется туго, поскольку донцы не сильны в катехизисе и на различия в вере могут не обратить внимания.

— Смотрите, ребятки, — показал я своим пацанам, притихшим от увиденного. — Война примерно вот так и выглядит. Грязь, кровь и грабежи. В ней далеко не так много возвышенного и доблестного, как это пишут в рыцарских романах.

— Но ведь победа приносит славу и богатство?! — воскликнул Петер.

— Не всем, — хмыкнул я. — Далеко не всем.

— Но ведь мы победили?

— Еще нет. Но, победим обязательно, поскольку у нас нет иного выхода.

— Но почему? — удивился такой постановке вопроса Дмитрий.

— Видишь ли, сынок. Уже не одну сотню лет отсюда из Крыма на нашу землю приходят татары. Когда-то они были сильны и угрожали самой Москве, теперь ослабли и могут лишь тревожить наши границы, но суть не поменялась. Они приходят грабить, убивать и жечь, а еще уводить полон. Юных девушек, молодых и здоровых мужчин, которых они потом продают в рабство и живут за счет этого. Если бы не они, Русь и другие христианские страны были бы куда богаче и многолюднее. Поэтому у нас нет иного выхода, нежели как разорить это гнездо разбоя и порока.

Зачем я взял Митьку с Петькой с собой? Ну, а куда их девать! Оставить в Азове, где чертова прорва вооруженных людей и еще больше пленников, которые в любой момент могут попробовать взбунтоваться, было бы не очень разумным решением. В Москву без большой охраны не отправить, а у меня сейчас каждый ратник на счету. Так что пусть будут рядом. Смотрят, учатся и привыкают.

Все же, после победы под Азовом, я послал грозный указ в Москву, с требованием присылать припасы и ратников, а также думцев и дьяков с подьячими, ну и свой государев полк. А то, блин, рванул на войну, а у меня с собой ни административного аппарата толкового, ни свиты порядочной. Еще повелел напечатать большие листы, на которых в картинках изображено одоление агарян и водружение крестов над поруганными и превращенными в мечети храмами. Плюс, послание ко всем европейским дворам, с призывом прекратить распри и участвовать в борьбе с общим врагом. На последнее, говоря по совести, надежды никакой, но грамотный пиар — наше все!

Кстати, о храмах. С христианских времен их тут сохранилось два. Небольшой католический костел в цитадели, когда-то принадлежавший генуэзцам, и греческая церковь Иоанна Предтечи, вписанный в линию крепостной стены. Конечно, сейчас они мечети, но я ведь непросто так погулять вышел, а ниспровергатель идолов и защитник православия. К тому же, Иоанн Креститель, как ни крути, мой небесный покровитель.

— Значит так, — распорядился я. — Все ненужное из храма выкинуть и приготовить для освящения и литургии. Полумесяц со шпиля сбить и заменить на крест. Будем молебен служить. Священники местные есть?

— Найдем, — коротко отозвался Михальский. — В крайнем случае, с казаками отец Питирим пошел.

Эх, как же мне не хватает Мелентия. Старик тогда обиделся, что Филарет снова патриархом стал, хлопнул дверью и удалился в пустынь. Я за ним несколько раз посылал, но он и слушать никого не стал. Хотел сам к нему съездить, да все недосуг было. Без него ни один духовник у меня так и не прижился, хотя в желающих недостатка, сами понимаете, не было. Но большинство смотрят так угодливо, что с души воротит, где уж такому исповедоваться…

Что же до отца Александра, находившегося при моем войске с самого Воронежа, то его при первом же выходе в море так укачало, что я почел за благо оставить священника в Азове, дабы он там окормлял страждущих.

Первым сюрпризом было то, что местные христиане, казалось, совсем не рады нашему приходу. То есть, бунтовать они, конечно, не бунтовали, но и восторга в глазах, не говоря уж о хлебе-соли, не наблюдалось. Что касается здешнего клира, то получилось совсем интересно. Греческий батюшка вообще попытался сбежать, а когда не получилось, заперся у себя в церкви и прикинулся немым. Настоятель же маленькой армянской церквушки отец Петрос хоть и пришел, но вид у него при этом был как у христианского мученика перед Нероном.

— Что-то не так отче? — без обиняков поинтересовался я.

— Вы уйдете, а мы останемся здесь, — так же прямо отвечал мне священник.

— Отпустите его, — поморщился я. — И сгонять на молебен местных не надо. Что поделаешь, если они татар боятся больше чем бога. Но если кто захочет сам, тем не препятствовать!

В общем, отдуваться за всех пришлось отцу Питириму. Тот, правда, тоже пытался отказаться, но уже по другой причине.

— Расстрига я, — признался он, потупив, как нашкодивший школяр, очи долу.

— А то мы не знали, — громко хмыкнул Татаринов, но тут же устыдился своей непочтительности в присутствии царя и сконфужено замолк.

— И антиминса[1] у меня нет, — привел новый довод самозваный казачий капеллан.

— Что-то прежде тебя это не останавливало, — нахмурился атаман Мартемьянов.

— Антиминс я дам, — неожиданно вмешался еще не ушедший отец Петрос, после чего добавил, — и свечи, и елей и вообще все что потребуется.

— И на том спасибо, отче, — поблагодарил я.

— А вы точно отсюда не уйдете? — немного помявшись, спросил армянин.

— Все в руках божьих, — так же не сразу ответил ему я.

— Тогда сделайте временный алтарь, а когда будете уходить, заберите его с собой, — вздохнул правильно меня понявший священник и, тяжело шаркая, побрел к своей церкви.

— А ты чего ждешь? — обернулся я к Питириму, — ступай за ним. Коли надо возьми помощников.

— Он это, — сделал последнюю попытку соскочить расстрига, — григорианин.[2]

— Да иди ты уже собачий сын! — зашикали на него казаки.

— Сделаешь все как надо, — крикнул я ему вдогонку, — попрошу патриарха, чтобы тебе сан вернули!

В общем, храм мы освятили, может и не совсем по канону, но, думаю, бог нас простит. Питирим с той поры сильно переменился и к концу войны стал если и не образцом пастыря, то очень сильно к нему приблизился. Местные христиане, хоть и не все, на службы все-таки пришли. Казаки, равно как и мои ратники молились истово, будто желая загладить все свои грехи, как прошлые, так и будущие, а на меня навалились новые заботы.

Во-первых, в Керчи и Тамани было освобождено много христианских рабов, в основном, конечно, из Руси и Речи Посполитой, но встречались также грузины, армяне, черкесы, валахи с молдаванами и даже выходцы из Западной Европы. По обычаю, все они, конечно, освобождались, но тут возникал вопрос, что с ними делать дальше? Кое-кто, согласился вступить в мою армию, но в основном люди хотели одного — вернуться к себе домой!

— Что тут думать, — пожал плечами Мартемьян. — Теперь отправим в Азов, а там видно будет. Кто пожелает в Москву, пусть с твоими караванами возвращаются, кому в Польшу, тем дадим охрану и проводим до Полтавы или Сечи, а дальше им запорожцы помогут. Или ты, государь, хотел, чтобы они все в твоем царстве остались?

— Не плохо бы, — отозвался я.

— Твоя воля, только не годится людей принуждать. Они и так натерпелись.

— Тоже верно. Но если кому возвращаться некуда, пусть остаются.

Во-вторых, нами было захвачено немалое количество разного товара от сукон и выделанной кожи, до муки и меда с воском. Последних особенно много было в Тамани. Все это следовало как можно скорее вывезти, но возникал вопрос как? Можно, конечно, на стругах и галерах, но как тогда воевать? Если сейчас увлечемся вывозом трофеев, татары с турками успеют прийти в себя и организовать оборону, а потом может быть поздно.

Впрочем, решение нашлось само. Помимо всего прочего в гаванях взятых нами городов имелось некоторое количество разнообразных плавсредств, от рыбачьих лодок до вполне приличных торговых судов. Обычно казаки при налетах их сжигали, но в данном случае такой надобности не было. В общем, их вполне можно было использовать для вывоза ценностей, если бы не отсутствие экипажей.

Но, как это ни странно, матросы быстро нашлись. Местные греки без особых уговоров согласились наняться на несколько рейсов, главное чтобы платили. Следующими ко мне пришли владельцы кораблей или как говорят в Европе — арматоры. Осторожно поинтересовавшись, что мое величество намерено делать с добром и не благоугодно ли ему будет зафрахтовать их, сии почтенные господа прямо предложили свои услуги.

Я, в свою очередь, немного подумал и согласился. Тем паче, что расплачиваться можно товаром, то есть, грузом. Иными словами, кому война, а кому мать родна! Что же, по крайней мере, не нужно будет отвлекать на это своих людей. Ну, кроме небольшого конвоя, потому как доверяй, но топор из рук не выпускай.

Причем, все это произошло буквально в те два дня, что мы отдыхали в Керчи и готовились к следующему походу. Я сначала хотел остановиться в доме турецкого наместника, но потом все же вернулся с пацанами на «Святую Елену». Так спокойней. Единственно приказал перенести на корабль найденные у османского градоначальника мешок кофе, ручную мельницу и турку с жаровней.

Так что теперь я наслаждаюсь сам и мучаю своих ближников бодрящим и ароматным напитком. Те, конечно, морщатся и про себя клянут, на чем свет стоит кулинарные пристрастия своего царя, однако терпят. А вот греки мое искусство оценили и даже преподнесли в знак глубочайшего уважения еще один мешок зерен арабики.

— Добер ты, государь, — вздохнул Мишка Татаринов, с сожалением посмотрев на выходящие в море тяжело груженные фелюги греков.

— А ты бы что сделал? — осведомился я, наблюдая за водой в турке, — пожег, пограбил?

— Ну, уж платить бы точно не стал, — ухмыльнулся есаул.

— Мирных жителей обижать нельзя! — наставительно заметил я.

— Хе, — ухмыльнулся Татаринов, — нашел же ты, батюшка, мирных. Да греки эти разбойники похлеще нас, казаков!

— Кофе будешь?

— Коли вина нет, то и выпью, — не стал артачиться Михаил. — Из царских ручек, поди, не каждый боярин пивал?

— Это точно! — кивнул я, зачерпывая серебряной ложкой коричневый порошок.

— Куда дальше пойдем? — с невинным видом поинтересовался казак. — На Кафу, или, может, Трапезунд пошарпаем?

— А казаки куда хотят?

— С тобой, Иван Федорович, хоть на Царьград. Да что там, хоть к черту в зубы!

— Там поглядим, — неопределенно отвечал я ему, разливая кофе по чашкам.

— Ну-ну, — шумно втянул аромат ноздрями Татаринов. — Приятственно пахнет, хоть и не по-нашему!

— Скажи-ка мне, Миша, — спросил я, закончив с приготовлениями, — а что если посадить казаков на греческие фелюги, да с таким экипажем заняться перехватом купцов и хоть бы и сюда, в Керчь, доставлять, а за то щедрые награды от меня получать звонкой монетой и иным чем полезным?

— Нешто тебе, великий государь, наша служба разонравилась? — подобрался казак. — Неужто недоволен ты, как мы за твою царскую милость кровь проливаем?!

— Ну, отчего же, просто думаю, как еще лучше сделать. Чтобы урону османам еще больше нанести.

— Не знаю, государь, — тряхнул после недолгого раздумья есаул. — Ненадежный они народ греки! Да и нам, казакам, иначе как на стругах несподручно.

— Что, несподручно? — поинтересовался только что подошедший фон Гершов.

— Да вот, уговариваю Мишку вместе с греками на фелюгах турок атаковать.

— И что?

— Не хочет.

— Ваше величество желало бы завести каперский флот? — сообразил прибывший вслед за померанцем Петерсон. — Это хорошая идея!

— Что еще за каперcы? — не понял Панин.

— Не каперcы, а каперы, — с усмешкой поправил я его. — Это, брат, такие моряки, которые вражеские корабли захватывают и в свой порт приводят.

— Пираты! — буркнул прямой как палубная доска шкипер.

— Можно и так сказать, — не стал спорить я, но видя, что меня не понимают, принялся с жаром объяснять. — Ты, Мишка, главное пойми. На веслах парусник догонять семь потов сойдет и то не факт, а фелюга — легкая, верткая и быстрая. Любого жирного купца обойдет и вас не утомит греблей без конца! Опять же, если поставить на греческие фелюги несколько фальконетов или грифонов калибром поменьше, да взять пару десятков метких бойцов с огненным боем, получится быстроходный и хорошо вооруженный корабль. Можно и в два рыла ходить, чтобы наверняка. Нападать на вражеских купцов методом вороньей стаи — как у калмыков этот тактический прием называется, когда армия разделяется на малые загонные отряды, широкой сетью просеивая огромные пространства, а в случае если появляется сильный противник, все быстро собираются вместе и дают бой.

— Ну, эдак в степи все воюют, — ревниво возразил, внимательно слушавший меня Татаринов. — Хоть татары, хоть ногаи, хоть мы, многогрешные!

— Без разницы, кто придумал, хоть Александр Македонский, — на корню пресек я нарождающуюся дискуссию, после чего продолжил.

— Да захвата медленных торговых кораблей больше ничего и не надо. Сбить из пушек парус или просто подрать, замедляя его ход, потом дать картечи и обстрелять — как буканьеры на Карибах и на абордаж! Этак мы быстро туркам всю малину на Черном море порушим, а заодно и транспортами разживемся, ибо чую, возить нам добычу, не перевозить! Устанем раньше, чем закончим.

— Какие еще кабаньеры? — снова переспросил ничего не понявший Панин.

— Не бери в голову, Федя, — засмеялся я. — Кстати, ты в Тамани, говоришь, тоже корабли захватил?

— Есть маленько, — с готовностью кивнул полковник. — Три больших парусника, четыре фелюги и пять рыбацких лодок. Я стребовал с местных, они указали на моряков. Поставил их на весла и паруса, да посадил по дюжине своих охотников. Нагрузил трофеями, оружием, порохом, свинцом, полонянников опять же разместил. Даст бог, к завтрему в Азове будут!

— Молодец Федя! — одобрительно кивнул я. — не беда, что про буканьеров с каперами ничего не знаешь. Главное делаешь, все как надо. Кофе пить будешь?

— Так вроде не велено в походе хмельного? — удивился тот.

— Это можно, — успокоил я его.

Взяв в руки чашку, мой бывший рында тут же поклонился большим обычаем, и прежде чем я успел его остановить, опрокинул содержимое в рот, чтобы тут же закашляться и выплюнуть его обратно.

— Тьфу ты, черт, горькое да горячее! — пожаловался он, после чего грохнулся на колени. — Помилуй дурака, государь!

— Блин, кто ж так пьет! — немного смутился я.

— Это ему Мишка так посоветовал, — шепнул мне на ухо, молчавший до сих пор Михальский. — Вон, видите, как от смеха давится, холера!

— А ты что же не предупредил?

— Да я подумал, может, Федька сдуру все эти кофейные прибамбасы за борт выкинет, — с невинным видом отозвался мой телохранитель.

— Так! — грозно осмотрел я своих ближников. — Сговорились? Милостей царских не цените?! Эх, вы! Варвары — дикое скопище пьяниц!

Увы, строка великого поэта из будущего не произвела на моих сподвижников ни малейшего впечатления. Напротив, они заржали как стоялые жеребцы, а еще через некоторое время к ним присоединились матросы.

— Да ну вас! Федь, вон сладости турецкие, заешь!

— Не, — помотал головой Панин. — Всю пасть попек, теперь неделю есть не смогу!

— Я смотрю, кое-кому скучно стало? Тогда так, к завтрашнему утру, быть готовыми к походу! Куда, сообщу дополнительно. В Керчи оставить гарнизон, под началом есаула Татаринова!

— Государь, как же это, — попробовал возмутиться Мишка, но под моим взглядом сник и больше возражать не стал.

На следующий день мы вышли, но отправились не вдоль Южного берега Крыма по направлению к Кафе, как многие ожидали, а напротив, повернули назад, и вернулись в Азовское море, после чего пошли на Север вдоль Арабатской стрелки. Никто из моих ближников не мог понять, зачем мы это делаем, а я с загадочным видом хранил молчание.

Первым, как обычно, не выдержал царевич.

— Батюшка, а почему мы не пошли на Кафу, Трапезунд или иное место? Я слышал, как казаки рассказывали, каково там. Добычи много, пленных христиан опять же можно освободить…

— А в Царьграде еще больше! — поддакнул Петька.

— С точки зрения казаков, так и надо было делать, — кивнул я. — Налететь, пограбить и вернуться с добычей, пока ветер без сучков.

— А мы разве не того же хотим? — вперил в меня пристальный взгляд Дмитрий.

— Нет. Нам нужно не вражеские земли разорять, хотя при случае это полезно, а защитить свои. И в этом смысле, набег на Константинополь нам ничего не даст. Хотя, при случае мы туда непременно сходим.

— Но куда мы тогда идем? — спросил сын. — Ведь судя по карте там ничего нет.

— Это верно, на этой карте нет, — согласился я, подчеркнув слово «этой». — А на самом деле, смотри, тут находится перешеек, перегороженный стеной, на которой стоит турецкий гарнизон из янычар.

Сказав это, я провел серебряным карандашом черту на карте. Затем, схематично изобразил Сиваш и Арабат.

— Что это?

— Это, Гнилое море, — пояснил я заинтересовавшимся мальчишкам, а это узкая коса, которая не дает его водам смешиваться с морскими. И вот тут у турок укреплений нет, потому что они думают, что здесь пройти нельзя.

— А разве можно? — с сомнением покачал головой Митька.

— Вот мы и узнаем, — улыбнулся я.

— Броды будем искать?

— Зачем, у нас же корабли?

— В кого мы на эту сторону переправим?

— А как вы думаете, где сейчас калмыки?

— Ногайцев гоняют…

— Вот то-то и оно! И если мы их запустим внутрь Крыма, кое-кому придется не сладко.

— Но их ведь не так много, что бы с ханом справиться!

— Верно. Только где сейчас хан со своим воинством?

— С поляками воюют…

— Вот. И что он сделает, когда узнает, что мы не просто по побережью шарпаем, а его коренные земли разоряем?

— Бросит своего падишаха и сюда побежит! — с загоревшимися глазами выпалил царевич.

— А султан Осман его за это казнит! — добавил Петька.

— Может и так, — не стал возражать я. — А теперь марш отсюда и учите устройство корабля. И не лениться, потому как сам проверю!

— Как прикажете, государь, — разом посерьезнели пацаны, после чего поклонившись, вышли, а я остался наедине со своими мыслями.

Султан Осман был очень молод, и отличался крутым нравом, а также нетерпеливостью и склонностью к необдуманным поступкам. Это я знал из доверенных источников и на этом строил свою игру. Если хан его покинет, с большой долей вероятности турецкое войско постигнет неудача. Разгрома, конечно, не случится, ибо королю Сигизмунду не собрать для этого необходимых сил, но поход в любом случае будет сорван.

Что в таком случае сделает юный падишах? С большой долей вероятности можно предположить, что он начнет искать виноватых и непременно найдет! Вот только султаны-неудачники долго не живут. Климат в Турции такой. И кто тогда станет новым главой «Великолепной Порты»?

Вариантов, в сущности, не так много. Либо его дядя — безумный Мустафа, который уже успел побывать султаном, либо один из младших братьев Османа — Мурад или Ибрагим. Старший из них сейчас младше Митьки. Так что править в любом случае будет баба. Халиме или Кесем.

В принципе, мне все едино, поскольку они будут заняты грызней между собою, и туркам станет не до меня. И вот пока в Стамбуле замятня, мы должны как можно больше разорить Крым. В то, что его удастся удержать, иллюзий у меня нет. Пупок развяжется. Но вот привести его в совершенно ничтожное состояние на многие годы, а то и десятилетия вперед и тем самым обезопасить свои границы попробовать можно. За такой приз стоит драться!

Но что если Осману удастся преодолеть кризис? Парень он не глупый, и имеет грандиозные планы. Мне доносили, что хочет реформировать армию, сократив или даже совсем уничтожить янычар, постепенно превращавшихся из элитного войска в записных смутьянов. Вот тогда нам придется не сладко!

Впрочем, думать об этом немного поздно. Партия уже началась, а раз так надо продолжать действовать. Шаг за шагом, бой за боем…

— Ваше величество, позвольте войти? — раздался из-за двери голос фон Гершова.

— Валяй, — разрешил я.

— Мы на месте. Желаете посмотреть?

— Отлично! — отозвался я, и почти бегом покинул кают-кампанию.

Что же, почти все как я предсказывал. Хорошо виден берег материка, небольшой пролив, где Сиваш соединяется с Азовским морем. Не видно лишь калмыков. Может еще не пришли?


[1] Антиминс — четырехугольный шелковый или льняной платок с вшитыми в него мощами святого или великомученика. Необходимый предмет для проведения православной литургии, и одновременно документ ее разрешающий.

[2] Армянская апостольская церковь — одна из древнейших восточных церквей, относящаяся к древне-православным (дохалкидонским). Имеет некоторые отличия от остального православия в догматах и обрядах.

Глава 4

Нет, все же в море сейчас хорошо. Не то, что на берегу, где августовский зной заставляет прятаться от жаркого солнца в благодатной тени. А тут у нас свежий воздух, плавно качающаяся палуба под ногами, упругие полотнища парусов, ветер и простор. Но это мне. Меня морская болезнь не берет, как, кстати, и моих пацанов. Наверное, уже в сотый раз эти два сорванца облазили весь корабль от «вороньих гнезд» на мачтах, до нижней палубы, где расположились гребцы.

Что интересно, многие исконно сухопутные люди из моего окружения вроде того же Панина, вписались в моряцкую жизнь без сучка и задоринки. Словно родились в море. А вот, скажем, подьячий Автономов, который вроде бы родом из Иван-города в любой штиль, стоит ему ступить на борт корабля, сразу же зеленеет, до смешного напоминая мне никому здесь неведомых инопланетянян. Вот запрется в отведенном ему вместе с писарями кубрике и молится всем святым пока может, а когда силы иссякают, просто лежит. Да, не везет ему, а что делать?

«Святая Елена» по нынешним временам — большой корабль. Но в реальности это скорлупка, которую можно пройти от носа до кормы за сорок пять шагов, а на шканцах от борта до борта вообще всего десять. И то если изрядно мельчить. Я в этом лично убедился, прохаживаясь туда-сюда.

Впрочем, большинству экипажа такой роскоши, как гуляние по палубе и не снится. Сидят, стоят, лежат повахтенно в гамаках. Вроде бы веселого мало, но они и не думают унывать. Напротив, постоянно хохмят, подшучивают друг над другом, а по вечерам поют протяжные песни.

К слову, на галерах места еще меньше. Да там и ходить почти негде — куршея — узкий продольный помост, соединяющий рамбат (баковую надстройку с пушками плавно переходящую в клюв-шпирон) и корму — это вам не палуба. Там главная роскошь — кресло капитана рядом со штурвалом. Сидит корабельный царь и бог на юте под навесом-тендалетом с хозяйским видом и изредка отдает команды. Остальным же и вовсе приходится туго.

Спешить в море редко приходится. Даже бой на воде — занятие не быстрое. Скорости у гребных судов — самое большее шесть-семь узлов, проще говоря, двенадцать-четырнадцать километров в час. Пока дождешься развития событий можно теоретически и кофейку выпить или даже пообедать. Правда, грозный посвист ядер бодрит круче лошадиных доз кофеина.

Сейчас ветер нам благоприятствует — зюйд-ост, хорошо так задувает с материка, почти идеальный вариант для наших латинских парусов. «Елена» чуть кренясь на левый борт, уверенно режет волну, не зарываясь в нее. За ней в кильватер идут несколько фелюг с экипажами из местных греков, к которым на всякий случай приставлено по два десятка казаков или стрельцов. Курс мы от створа Боспора Киммерийского взяли сразу на северо-запад, к стыку Арабатской косы и материка. А остальная флотилия из галер и стругов пошла вдоль побережья Тавриды, под командованием кавалера и младшего флагмана Панина.

Матросы и бойцы, густо усеявшие палубу, первое время с интересом разглядывали окружающие нас со всех сторон волны, но вскоре это занятием им наскучило и все занялись своими делами. Одни чистили оружие, другие чинили снаряжение или одежду, третьи, укрывшись в трюме от взоров начальства, играли в зернь [1], но большинство, подкрепившись прихваченными из Керчи припасами, устроившись, кто как смог, спят.

— Земля! — раздался переполошивший всех крик с «вороньего гнезда».

— Отлично, — отозвался я, поднимаясь с кресла, и вытащив из кармана часы, больше всего напоминающие по внешнему виду драгоценное яйцо работы еще не родившегося Фаберже, с сомнением посмотрел на циферблат.

— Двенадцать пополудни?

— Вот уж вряд ли, — хмыкнул в ответ Петерсон.

— Ну, да, — вынужден был согласиться я. — Только что пробили седьмую склянку. [2]

— Эти часы не предназначены для моря, — пояснил норвежец. — Видимо внутрь попала влага с солью и остановила механизм.

— Подарок герцога Голштинии, — с сожалением вздохнул я.

— Все голштинцы — свиньи, — пожал плечами норвежец.

— И не поспоришь, — согласился я. — Впрочем, черт с ними. Приказываю встать на якорь и просигналить на фелюги, пусть подойдут ближе.

— Слушаюсь! — приложил два пальца к видавшей виды шляпе шкипер и принялся отдавать команды.

После первой нашей морской битвы я срочно занялся вопросом обеспечения связи. Сам удивляюсь, как раньше эту тему прошляпил? Но зато теперь быстро собрали перечень основных сигналов и сшили, использовав часть захваченных в Тамани и Керчи тканей. Для производства сигналов, кроме основных флагов белого, синего, жёлтого и красного цветов, полосатых, с крестом, с кружком, «шахматных», задействовал кормовые флаги, гюйс и штандарт. А для команд с флагмана к тому добавил и выстрел из пушки, чтобы, так сказать, привлечь внимание остальных.

В общем, пришлось моим приказным изрядно покорпеть над переписыванием и перерисовкой всех обозначений. Понятно, сразу все не запомнят, но хотя бы необходимый минимум! Уже есть шанс управлять флотом, а не просто делай как я. Ну, и пришлось срочно озаботиться судами связи. Тут припомнились посыльные фрегаты, но пока плаваем мельче, так что хватит и нескольких фелюг, которым было приказано идти строго в кильватер с флагманом и держаться поближе. Каждому из их капитанов поставили свой знак, подъем которого на корме «Святой Елены» означал приказ срочно сблизиться для получения и передачи новых предписаний остальных кораблям флота.

Поручение, данное местному греку Теодоракису, было простым. Пройти вдоль берега на предмет поиска следов присутствия крупного кавалерийского отряда. В самом деле, может калмыки в нескольких верстах встали, решив по простоте душевной, что пришли куда надо. В контакт не вступать, ни с кем по возможности не воевать, просто разведать.

— Все исполним, государь, — кивнул командовавший конвоем стрелецкий полусотник Мякишев.

— За греками приглядывайте, — добавил Михальский. — Христиане они или нет, а все же крымского хана люди.

— Ничто, у нас не забалуют, — нехорошо усмехнулся довольно пожилой казак по прозванию Лунь, вызвавшийся идти в поиск вместе со стрельцами.

В отличие от моих ратников, впервые увидевших море во время этого похода, большинство казаков участвовали в набегах на крымское или турецкое побережье, а потому могли быть полезными.

— Что думаешь? — обернулся я к деликатно помалкивающему Михальскому, когда фелюга разведчиков скрылась за горизонтом.

— Да рано еще, ваше величество, — отозвался Корнилий.

— В каком смысле?

— Не ходит степная конница так быстро, — пояснил мне телохранитель. — Надо давать отдых коням, вести разведку и вообще.

— Что-то у татар прежде получалось! — помрачнел я, припомнив свой поход на степняков.

Дело, в общем, давнее. Я тогда с отрядом драгун и поместной конницы целый месяц носился как наскипидаренный за ватагами крымцев, устроившим очередной набег. И ведь нельзя сказать, чтобы совсем безрезультатно, все же пару раз мы их ловко приложили и даже отбили немного полона, но основная масса татар и ногайцев просочилась как вода между пальцами и ушла в Дикое поле.

Так что, пришлось возвращаться не солоно хлебавши, под ехидными взглядами некоторых бояр. Дескать, это тебе, надежа-государь, не ляхи, чтобы их полками нового строя бить. Тут ловчее надо, в смысле, как от дедов заповедано. С тех пор я, собственно, и оставил попытки схлестнуться с ними в чистом поле и сосредоточил усилия на укреплении границ.

— Когда спасаешься бегством, можно и коней загнать, — пожал плечами литвин. — Тем более, если дома есть табуны других. Идти в набег — дело иное. Тут надо лошадей беречь иначе без добычи останешься. Да к тому же, я полагаю, наш друг Дайчин-Хошучи со своими воинами в данный момент разоряет ногайские и татарские кочевья и уводит скот.

— Какого хрена?! Мы же договорились, что встретимся здесь и пойдем на Крым!

— Я бы мог сказать, что они варвары, но все люди в первую очередь заботятся о себе. Для калмыков оставить врага без скота куда более понятная задача, чем захват его земли.

— Ладно, — махнул я рукой, осознав свою неправоту. — Что раньше-то не сказал?

В ответ Михальский столь красноречиво посмотрел на мое величество, что мне на мгновение стало стыдно. В самом деле, с тех пор как на моей голове оказалась корона, я стал куда меньше прислушиваться к советникам, а больше раздавать указания, требуя их неукоснительного выполнения. И в этот раз тоже, все сам решил, до исполнителей свою волю довел, а возражений слушать не стал. Да они и помалкивали, если честно.

— Что там с бродами? — поспешил я сменить тему.

— Ищем. Я послал своих лучших людей, так что, полагаю, скоро найдем.

— Хорошо, — кивнул я. — Сообщи всем, что вечером будет совет. Может, кто чего разумного предложит. Одна голова хорошо, а две вообще все запутают.


Оставшись один, я погрузился в раздумья, чтобы сделал в данной ситуации до того, как стал царем? Тогда я тоже часто своевольничал, не прислушивался к мнению более опытных людей, был скор на решения и расправу, но всегда умел обернуть сложившуюся ситуации к своей пользе. Кстати, это многие заметили. Даже Дмитрий как-то спросил меня, почему я не казнил Филарета и его союзников бояр, хотя имел все доказательства их заговора, против себя.

— Как тебе сказать, сын мой, — задумался я. — Свои ведь.

— Свои? — удивился тот. — Но мы ведь не русские? К тому же, в Мекленбурге, вы не стеснялись укорачивать на голову нерадивых слуг. Я знаю, мне матушка рассказывала.

— Это точно, — поддакнул внимательно прислушивавшийся к нашему разговору Петька. — В Шверине до сих пор ходят легенды, о том, как вы приказали вздернуть господина Рукендорфа. Говорят, он очень потешно сучил ногами, болтаясь на веревке.

Последние слова, маленький сорванец произнес с явным сожалением, что ему из-за малолетства не удалось полюбоваться подобным зрелищем.

— Кого? — удивился я, поскольку имя казненного мне ничего не говорило.

— Ну, кажется, он был управляющим герцогскими имениями.

— Ах, вот он что. Да, было дело. Этот сукин сын обкрадывал, как потом выяснилось, не только меня, но и моих кузенов.

— Но почему же, ваше величество, вам не поступать так же и здесь? — снова спросил царевич.

— Когда-нибудь, мой мальчик, ты займешь мое место и будешь править нашим народом. Нашим, я называю, прежде всего, русский, поскольку именно России наш род обязан своим возвышением. Никакой Мекленбург, Померания или даже Бавария не сравняться своим могуществом и богатством с этой землей. Более того, как бы не были велики германцы, русские ни в чем им не уступят. Ни в военном искусстве, ни в благородстве, ни в каком ином таланте.

— Но ведь в прежние времена Никлотинги правили даже Швецией? — недоверчиво воскликнул Дмитрий.

— Швеция, сынок, всего лишь небольшая и не слишком богатая страна, да к ому же и с не самым лучшим климатом. Разве что железо в ее недрах много. Но то не беда, скоро и у нас сыщется и того более. Твой дядя Густав-Адольф весьма разумно правит ей и, несомненно, добьется больших успехов, но с Россией ей не сравниться.

Судя по всему, внуку короля Карла IX сказанное мной показалось дикой ересью, но, по крайней мере, у него хватило ума промолчать.

— Так вот, — продолжил я. — Есть у нас русских, такая черта. Мы очень любим гонимых. Бояре Романовы в свое время были очень богаты и влиятельны, но жители Москвы отличали их не более чем иных представителей аристократии. Но стоило им попасть в опалу к Борису Годунову, потерять свое значение и земли, как их вдруг стали любить и жалеть. И это продолжается до сих пор. Казнить просто. Трудно сделать так, чтобы лишившийся головы не стал мучеником.

— Государь, вы сейчас о митрополите Филиппе?

— И не только. Может, слышал про некоего Ефима Подгородецкого из московских дворян?

— Нет. А кто он?

— Да так, пустослов, один. Служил воеводой в нескольких городах. Нигде ничего доброго не добился, однако и опалу возложить было не за что. Так, глядишь, и до думского чина поднялся, да как-то по пьяному делу его зарезали. И сразу же слух пошел, что это Михальский сотворил по моему приказу. И все его сразу жалеть стали, молебны в церквях заказывать…

— И что вы сделали?

— Ничего. Погоревали маленько и забыли. Собаки лают, ветер носит! А учинилось бы следствие, стали болтунов на дыбу тащить, да языки рвать, его, глядишь, и в великомученики произвели. Так-то вот!

Судя по всему, царевич не был со мной согласен, но, быть может, со временем и поймет. В любом случае, он станет вторым Никлотингом на Московском престоле и царствование его будет освящено божьей волей и традицией. Но это все дела далекого или не очень будущего, а теперь нужно что-то решать.

Впрочем, решение нашлось само собой. Вечером на совет, помимо всех прочих, явился и Панин, который успел к тому времени добраться к месту рандеву с основной частью флота. Пришел он не один, а в сопровождении отбитого у татар изможденного полонянника. Худой и жилистый, с многочисленными следами пыток на теле, он вероятно был лишь тенью себя прежнего и лишь глаза, яростные и неукротимые, выдавали в нем человека незаурядного.

— Кто таков? — спросил я, сделав одновременно знак присутствующим, чтобы не мешались.

— Михаил Рожков я, государь, из тульских боярских детей, — прохрипел тот.

— Как здесь оказался?

— Известно как, в полон татары забрали.

— Давно?

— За три лета до того, как тебя на Соборе царем избрали. Послали нас тогда с князем Борисом Лыковым с поминкам к Джанибек-Гирею и Кантемиру-мурзе, чтобы они не нас воевали, а на поляков пошли.

— И чем дело кончилось?

— Известно чем, — скрипнул зубами пленник, — стрельцов и детей боярских, что посольство охраняли, посекли, подарки разграбили, а сами продолжили нашу землю зорить.

— А князь Борис Михайлович?

— Утек, собака! Бросил нас, а сам в бега, конь-то у него куда как хорош был. Не догнали ногаи.

— Ладно, то дела прошлые. Тут чем занимался?

— Чем придется, государь. В Туретчину меня не продали, сначала думали выкуп получить, потом вроде привыкли. Я лишний раз не бунтовал, работу справно делал. Язык их, опять же, выучил. Постепенно выбился в приказчики, или по-ихнему «боерык».

— И хорошо жил?

— Лучше чем иные пленники, — не стал отпираться Рожков. — Женился, дом завел. Хозяева даже склоняли веру их принять, обасурманиться, обещали тогда волю дать. Дескать, не годится по их закону единоверца в рабстве держать.

— Что ж не принял?

— Не смог через себя переступить. А когда казаки Азов взяли, татары совсем осерчали, смотреть стали подозрительно. А потом еще и сынишку моего Николку в Кафу продали, а жинка через то разума лишилась. Тут уж мне совсем невмоготу стало. Думал, руки на себя наложить, да услыхал, что твоя царская милость Крым воевать начал.

— Понятно. А сюда, зачем пришел?

— Отомстить хочу.

— И каким же образом?

— Тут недалече, имение родовое Ширинского бея, это вроде как князь удельный по-нашему. Богатства в них немалые скоплены, но самое главное, в них табуны самолучших коней, какие только на свете есть! И если их разорить, то, помяните мое слово, бей и вся его паскудная родня горькими слезами заплачут!

— Недалеко, говоришь?

— Верст пятнадцать от берега, где меня подобрали. Они, считай, на полпути до Кафы.

— Ты, верно, мил человек, нас хочешь под удар подвести? — нехорошо прищурился Михальский.

— Нет, боярин. Татары с суши удара не ждут. Караулы у них малые, да и те, что есть, ближе к берегу перевели. Опасаются налета казачьего. Оттого мне и убежать получилось, что охранять некому.

— И как же ты нас нашел? — продолжил расспрос Корнилий.

— Случайно. Я на Арабатскую стрелку подался, потому как в эту сторону искать не стали бы. Думал, найду лодку, али еще чего и доберусь до Керчи, а тут каторги ваши. Ну, я и принялся кричать.

— Все так и было, — кивнул в ответ на вопросительный взгляд Панин.

— А как понял, что галеры не турецкие? — не унимался бывший лисовчик.

— Так османы на своих стягах кресты не малюют, — пожал плечами Рожков.

— Больно гладко поет! — вынес вердикт мой телохранитель.

— Думаешь, подсыл?

— Кто его ведает, однако на дыбу вздернуть, чтобы правду спытать не помешало бы!

— Делайте со мной что хотите, — твердо заявил перебежчик, — только дозвольте прежде исповедоваться. Больно давно в церкви не был. Совсем обасурманился.

— Вот с попом погодить придется, он у нас в Керчи остался, — усмехнулся я. — Ты мне, раб божий, лучше вот что поведай. По твоим словам, выходит, что от берега до Кафы, всего ничего?

— Так и есть. Верст тридцать, может чуть более.

— А вот по карте сей выходит, будто все сто с гаком.

— Карты, государь, я читать не разумен, а только за слова свои отвечаю! Не един раз места эти проезжал, а бывало, что и ногами мерял.

— Кстати, Федор Семенович, — повернулся я к Панину, — а что, человек сей пешком был, или верхом?

— Одвуконь, — тут же ответил полковник. — И лошадки славные. Я их велел на галеры поднять, чтобы твоей царской милости ими поклониться. Ей богу, добрые кони!

— Ты что же, лучших скакунов у бея свел? — заинтересовался я.

— Семь бед — один ответ! — пожал плечами Рожков. — Зато никакая погоня не догнала бы.

— А что, думаешь, хватились тебя уже?

— Меня не знаю, а вот лошадей точно!

— Интересно, — задумался я.

— Ваше величество, я против! — решительно прошептал мне на ухо Михальский, правильно оценивший выражение на моем лице.

— Да ладно тебе, Корнилий! Прогуляемся чуток. Развеемся. Оставим тут пару галер, калмыков подождать, а сами сбегаем!

— А если это все-таки подсыл?

— Ты бы ради маскарада своих наилучших коней отдал?

— Я, нет! Но у меня нет таких табунов, как у крымцев. К тому же, может, эти лошади вовсе не так хороши, как говорит Панин?

Пока мы так шептались, Рожков неловко обернулся к Федору и с виноватым голосом, прохрипел, — прости, боярин, если что не так сказал.

— Я не боярин.

— Ага, государь тебя с вичем зовет, но не боярин! — недоверчиво покачал головой перебежчик, но возражать более не стал.


В общем, не прошло и получаса, как моя флотилия разделилась. Большая часть во главе со «Святой Еленой» пошла назад — сначала в Керчь, а потом и к Кафе, а меньшая из двух галер и десятка стругов осталась дожидаться подхода ойратов.

Высадка прошла спокойно, будто сошли на берег где-нибудь под Воронежем, а не в глубоком вражьем тылу. Шлюпки и струги один за другим тыкались в песок пляжа и из них тут же выскакивали вооруженные до зубов казаки со стрельцами, и тут же сбившись в ватаги, начинали движение. Провиант с собой не брали, будет удача — разживемся на месте, а не будет, так и не понадобится. Я тоже не утерпел и спрыгнул в шлюпку, едва успев наказать Петерсону, чтобы следил за царевичем, и в случае чего не задерживаясь, доставил его в Азов.

Чтобы не терять времени, я распорядился оставить приведенных Рожковым коней на галере. Панин, молча выслушав мой приказ, лишь упрямо мотнул головой и куда-то исчез. А через пару минут я увидел почти цирковой номер в его исполнении. Молодой дворянин, показав себя искусным наездником, сумел прямо с борта заставить одного коней спрыгнуть в воду и затем выплыл, держась за его гриву, на берег.

— Вот, государь, негоже царю ноги бить.

— Экий ты упрямец, Федор Семенович, но нечего сказать, молодец, — не смог не похвалить ослушника за удаль.

Шагали бодро, так что до имения бея или как там оно называется, добрались уже за полночь. Если основное войско шло обычным маршем, то передовые отряды казаков и охотников Панина, ведомые Рожковым, заметно их опередили. Понятно я увязался с ними, оставив командование на фон Гершова.

— Собак в имении много? — деловито поинтересовался у проводника Федор.

— Я первым пойду, — отозвался тот. — Они меня знают, брехать не станут.

— Добро коли так.

Подобравшись как можно ближе поместью, мы молча обошли усадьбу со всех сторон, окружили и начали медленно сжимать кольцо. Рожков, как и обещался, перемахнул через невысокий забор первым и как будто растворился в темноте. В этом, кстати, главная трудность ночного боя. Мало того, что местность незнакомая, еще и ни черта не видно. Правда, я на такой случай распорядился приготовить факелы, но, к счастью, они не понадобились.

Подувший с моря свежий ветерок начал разгонять облака и в прорывав между ними показался месяц, осветивший своим неверным светом окрестности и готовых к бою казаков с охотниками.

— Вот оно волчье солнышко, — осклабился кто-то из Панинских ратников, страшно блеснув белками глаз. — Вовремя взошло!

— Что? — переспросил не расслышав я.

— Известное дело, — охотно пояснил солдат, явно бывший прежде разбойником. — Когда подбираешься, так оно и не нужно вовсе. А как до дела дошло, так очень кстати!

— Ну-ну, — ухмыльнулся я, припомнив точно такую же ночь, когда я с только что нанятыми на службу русскими каторжниками крался к датским палаткам.

Впоследствии это назвали Кальмарской резней, а ко мне среди европейской аристократии навсегда прилипла репутация злодея и головореза. Видимо что-то в моем лице в этот момент переменилось и словоохотливый охотник поспешил заткнуться.

В этот момент где-то в усадьбе раздалось собачье рычание, через мгновение перешедшее в радостное повизгивание. Судя по всему, Рожков не соврал, и собаки его признали. Затем послышались звуки разговора, потом какой-то хрип и снова наступила тишина.

— Амба! — радостно прошептал все тот же охотник, и ловко, будто змея перелез через ограду.

За ним тут же последовали остальные и уже не таясь рассыпались по территории имения, вырезая так и не проснувшихся сторожей.

Никакого боя не случилось. Судя по всему, татары даже не поняли, что за напасть на них свалилась. Большинство отправились в свой мусульманский рай, даже не проснувшись, а те кому «повезло» больше предстали передо мной.

— Узнаешь? — спросил я у Рожкова.

— Еще бы, — с ненавистью отозвался тот, играя желваками.

Те тоже его признали, несмотря на то, что боярский сын успел немного привести себя в порядок и переодеться в чистую рубаху с портами, а также побрить голову. Старший из пленников даже что прокричал нашему перебежчику, отчего тот сразу потемнел.

— Ругается? — поинтересовался я, но Михаил мне ничего не ответил.

— Он сказал, — пояснила непонятно откуда выскочившая Нахат, — что сын русского раба хорошо ублажает знатных господ!

— Ты откуда здесь взялась? — удивился я.

— Я с господином Вацлавом, — пискнула девушка, прячась за спину чеха.

— Черт с вами! — махнул я рукой, после чего обернулся к застывшему как соляной столб бывшему полонянику и сказал, показывая на татар, — они твои. Что хочешь с ними делай, только чтобы не орали!

— Благодарю, государь, — выдавил из себя Рожков, обнажая подаренную ему саблю.

Не знаю уж, что сотворил с ними потерявший сына отец, но когда вернулся, смотреть на него было страшно. Но это случилось позже, а пока мне передо мной предстали освобожденные рабы. Дюжина мужчин и три женщины.

— Кто такие? — спросил я у Михальского.

— Поляки, русины, московиты, — пояснил Корнилий. — Женки, судя по говору, из-под Киева.

— Понятно. Сражаться могут?

— Может и могут, — пожал плечами бывший лисовчик, — только вот станут ли?

Посмотрев на них внимательнее, я сразу же понял, что он имел в виду. Стоят, сгорбившись, в глазах застыл страх. Что такое воля они, судя по всему, давно забыли и теперь мы вторглись в их жалкое, но при этом ровное и почти спокойное существование. Лишь когда вернулся перепачканный кровью Рожков, на лице одного из них появилось нечто вроде надежды.

— Михайло, ты ли это? — спросил он.

— Я, — коротко ответил тот.

— Как же это?

— Русский государь пришел Крым воевать, — пояснил боярский сын своим товарищам по несчастью. — Теперь я ему служу!

— А говорили, в Москве какой-то немец царствует?

— Хорош врать, старинушка, — прервал я освобожденного. — Скажи лучше, чем занимались у татар?

— Как чем? — удивился тот. — Я с Войцехом и Микиткой в погонщиках. Ефим — шорник. Маланья кашеварила…

— Ясно. Корнилий, озадачь людей работой, а после пусть с нашим невеликим обозом идут. Нечего их здесь оставлять.

— Сделаем.

— А ты, — снова обратился я к Рожкову, — повтори-ка мне, какая там у стен Кафы высота?

— Шесть саженей, государь.

— Тогда вот что, разберите часть крыши этого дома, слава богу, хоть не запалил никто.

— Как можно, государь, — вклинился в мой монолог Панин, — огонь в темноте далеко видно, сразу бы вся округа про беду прознала!

— Это верно. А из стропил наготовьте штурмовых лестниц нужной высоты. Чтобы на себе не волочить, добудьте коней. А коли не сыщете, то несколько повозок, сами в них впряжемся и пойдем. Федя, выставь из своих охотников дозоры вокруг.

Обернувшись к помалкивающему до сих пор фон Гершову, распорядился:

— Генерал, собирай войско, полчаса на отдых, пусть перекусят, воды попьют, оправятся, а как сладим лестницы, скорым маршем пойдем к Кафе. И по карте видно, и со слов Рожкова выходит, тут от силы полтора десятка верст по ровной земле. Сюда точно вывел, значит и дальше доведет. Если поторопимся, как раз перед рассветом к городу и доберемся, — Гершов молча кивнул, а я обратился казачьему атаману, — Исай, с тебя и твоих орлов разведка и дозоры для войска. И чтобы ни одна мышь не пискнула, кого встретите, сразу шеи скручивайте, аки куренкам.

— Сделаем, твое величество, это мы завсегда можем, — довольно осклабившись, отозвался Мартемьянов.

— Ничего лишнего с собой не тащить! Впереди бой, а в нем всякое может случиться, потому не хрен барахлом запасаться. Попела вперед не пускать, после боя врач всяко понадобится.

Ради интереса заглянул я и в разбитую усадьбу. Рожков сопровождал, показывал, пояснял чего и как. В общем, простенько все, чтобы не сказать, бедно. Небольшой, с покатой кровлей каменный дом, обмазанный местной удивительно липкой глиной. Жилые помещения на втором этаже. Полы покрыты по большей части войлоком и лишь кое где сверху постелены ковры. Внизу хозяйственные службы. Да, небогато татары живут. Осмотр проходил под бодрый перестук топоров, привычных к такой работе русских воинов. Это хорошо, значит, управятся в срок.

Едва успел выйти на крыльцо, как ко мне подлетел верхами все тот же Панин. Едва сдерживая довольную улыбку, он, соскочив наземь, с коротким поклоном протянул мне поводья:

— Вот государь, наилучшего тебе оседлали. И еще целый косяк смогли сыскать.

— Молодцы, охотники! И сколько всего собрали коней?

— Больше двух сотен, да каких! Племенные жеребцы и кобылы на развод. Этаких татаровя и не продают никому, — не без гордости за отлично выполненную работу ответил Федя.

— Славно, тогда и на разведку, и на дозоры хватит.

— Исай, отбери среди своих казаков, кто по-татарски умеет да пусть оденут халаты и шапки. Вдруг кого в степи встретите, пусть вас за своих примут, а вы уж их поближе подпустив, в ножи! Только без шуму!

— Сделаем, государь.

С лестницами успели быстро разобраться и даже опробовать на прочность. Убедившись, что слажены они добротно и в деле нас не подведут, отдал приказ строиться. К ночи воздух немного посвежел, потянуло степным ветерком. Луна, множество звезд на безоблачно-черном небосводе и широкая полоса Млечного пути давали довольно света, чтобы обходиться без факелов.

— Лелек, распорядись всем нашим белые повязки на правую руку навязать, а то впотьмах сами не уразумеем, где свои, где чужие. Как выйдем к городу, разделим войско на пять частей. Одна будет отвлекать на себя внимание, три штурмовые колонны с лестницами пойдут на стены, ну и резерв оставим, как сумеют ворота открыть, то войдем уже всей силой.

— Мишка, давай, не подведи! Коли справишься, будет тебе щедрая награда! Глядишь, и сына твоего сумеем в Кафе сыскать. Кто знает?

Рожков лишь скрипнул зубами и молча поклонился.

— Ну, с богом! В путь!

Первыми ушли вперед конные казачьи дозоры, следом выдвинулся передовой отряд, опять же из донцов. За ними ехал я вместе с охраной во главе с Корнилием, который буквально разрывался между желанием беречь царскую персону и умчаться вперед вместе с казаками. Основную часть войска, растянувшуюся в пеших порядках на несколько верст, составили солдатские и стрелецкие полки.

С ними двигалась и батарея полевых гаубиц, которые раньше бойцам приходилось тащить самим, впрягшись в постромки. Теперь совсем другое дело. Артиллеристы получили полноценные упряжки в шесть лошадей. Вместе с полками, в задачу которых входит штурм стен Кафы, ехали и только что сработанные лестницы. Замыкал строй еще один казачий отряд. И приглядеть за тылами, и подобрать отставших.

Теперь только вперед! Свой ход мы сделали. И ставка высока. Сама столица Северного Причерноморья, один из крупнейших городов Омсанской Порты — Кефе или как еще турки его называют за богатство и многолюдство — Кучук-Истамбул «Малый Стамбул»!


[1] Зернь — азартная игра.

[2] Склянка — песочные часы с получасовым ходом. Отбивались каждые полчаса после полудня. Соответственно 7 склянок — 15:30.

Глава 5

Ночной марш дело не простое, даже на знакомой земле, а уж на вражеской и подавно. Но пока что идем, тьфу-тьфу, без происшествий. Повезло с луной и погодой, да и степь — не лес, разве что холмы создают на склонах особо густые участи тьмы. Войско шло молча.

Время от времени я отправлял вдоль колонн конных вестовых, чтобы проверить, не отстал ли кто, ни заплутал, не уклонился от общего курса движения. Но пока все нормально.

Двигаемся тремя колоннами, в одной казаки во главе с атаманом Мартемьяновым, в другой Панинские охотники и мои телохранители, под командованием сами знаете кого. В третьей шагают стрельцы вместе с мекленбуржцами и артиллерией. У них главным — фон Гершов.

Впереди казаки. Конные и пешие. Арьергард еще сотня казачьих сабель. На флангах опять же их летучие дозоры. Пару раз разведчики замечали далеко впереди овечьи отары, и чтобы лишний раз не отсвечивать, мы просто немного изменяли направление движения, обходя их стороной.

Один раз я не успел и донесение получить, а казаки сами разобрались. Окружили, спугнули волчьим воем, а потом быстро повязали двух пастухов. Оба оказались из полонянников. Хорошо, что сразу не зарезали. Расспросил их, они подтвердили, что идем правильно и до Кафы осталось всего ничего. Часа полтора.

Донцам проще всего. Для них, как выяснилось, это обычная практика — высадиться где-нибудь на пустынном берегу и пешим ходом до татарского аула. Налетят-пограбят и с добычей на свои струги, а там поминай, как ветра звали! Моя колонна если и отстает, то несильно. Все же вчерашние разбойники, ставшие царскими ратниками недалеко от казаков ушли, а уж для головорезов Михальского красться «яко тать в нощи» дело совсем обычное.

Что же до наших «регуляров» то они, хоть и не сильно, но задерживаются, однако идут в полном порядке. Слава богу, хоть без барабанного боя! Впрочем, моему Каролю и его солдатам приходилось видать разные виды. Мы с ним и с пиратами дрались, и датчан сонных резали, и вообще каким только чертом не занимались.

Что-то меня на воспоминания потянуло. В голове то и дело возникают образы давно ушедших людей, вроде рыжего малыша Мэнни или кузенов, а также покойного короля Кристиана и Катарины. К чему бы это, интересно? Будь я хоть немного суеверен, подумал бы, что это предчувствие беды или даже кончины, но уж кому как ни мне знать, что смерть это еще не конец!

К тому же покойники меня не зовут, не манят. Так посмотрят со стороны и уходят. Только жена глянула чуть строже других, мол, детей береги, раз уж дома не удержал! Даже укорять не стала. Хотя она меня по пустякам никогда не пилила. Суровая шведская принцесса лучше других знала, что такое тяжесть короны и на какие жертвы нужно идти, чтобы каждый день и час подтверждать право носить ее.

Взять хоть моего тестя. Ему ведь всего пятнадцать было, когда он первый раз оказался во главе армии и захватил замок Варерберг. Конечно, рядом были опытные советчики, проделавшие не одну кампанию. Но ведь пулям и ядрам все равно простой солдат перед ними или сын короля. К тому же советники с наставниками это хорошо, а принимать решение нужно самому. Так же как и нести ответственность за свои поступки.

— Государь, — отвлек меня от размышлений Федька. — Кафа показалась.

— Где?! — будто очнулся я от охватившего меня морока.

— Да вон, — показал рукой Панин на темнеющие впереди стены, над которыми кое-где возвышались квадратные башни без шатров, за которыми угадывался морской простор.

Город спал. Лишь редкие огни сияли на башнях и кое-где среди домов. Тишина. Эх, кабы знать, не ждут ли нас там? Не приготовили ли ловушку? Но тут уж пан или пропал.

К Панину подъехал успевший вернуться из передового дозора Рожков. Спросил у него:

— Где ближайшая воротная башня?

— Мы почти против нее и стоим. — Пояснил наш проводник.

— Скоро рассвет, — я оглянулся на начинавший светлеть восток.

— Можем не успеть, — согласился стольник.

— Надо успеть! — отрезал я. — Если и нападать, то только сейчас, когда самый сладкий сон.

— Да мы-то подойдем, — пожал плечами мой бывший рында, — Мартемьянов со своими, уже там, а вот барону нашему никак не успеть!

— А вот Лелику, пожалуй что, можно и задержаться. Главное чтобы артиллерия наша подоспела. Вот что, друг ситный, пошли к ним нарочного, с моим самым строгим наказом, пушкарям аллюр три креста!

— Лошадей загонят, — жалостливо вздохнул он, или, не дай боже, копыто в темноту в сурочью нору попадет…

— Ты еще здесь?! — вызверился я на Федьку, после чего тот мигом умчался отдавать распоряжения.

— Устроим здесь короткий привал. Пусть люди отдохнут немного, заодно отставшие подтянутся. Как соберем войско в кулак, выстроим, как заранее уговорились. Пушки и две сотни мушкетеров отдельно, три штурмовые колонны с лестницами и резерв.

Подозвал Мартемьянова.

— Исай, по дюжине конных казаков разошли по сторонам в дозоры, остальных собери здесь. А я выеду вперед, лично осмотрюсь на месте. Корнилий, ходу!

Наличие белых повязок заметно облегчало опознавание своих, но пока сблизишься, и различишь в темноте кто там перед тобой, всякого успеешь подумать…

— Отлично. — Оценив расстояние до цели примерно саженей в двести, прикинул, как будем действовать. — Нарочный, передай, чтобы выдвигались. Отряд с пушками пусть прямо сюда идет, казачья колонна — возьмет левее, панинские охотники — правее, а немцы следом на крайний правый фланг. Сигнал к началу штурма — пушечный выстрел.

Как заранее и условились, казаков в атаку поведет сам Мартемьянов, Кароль настойчиво попросил разрешить ему лично руководить отрядом мекленбуржцев, про Панина и говорить нечего, его бойцы на стенах привычны драться. Этот, ясное дело, первым все равно полезет, хоть разрешай, хоть запрещай. Нахватался вольнодумства у казаков, сладу с ним нет. Ну, ничего. Вот вернется с боя целым и невредимым, я займусь его перевоспитанием!

Спустя недолгое время появились, блестя примкнутыми по-боевому гранеными штыками мушкетеры, а следом за ними прикатились четыре моих коротких полупудовых единорога.

— Пехоте выдвинуться на двести шагов к башне. Орудийным расчетам, к бою! Зарядить ядрами, целить в створ ворот. Дистанция тут саженей сто пятьдесят.

Раздал приказы. Работа закипела. Коноводы отвели куда-то поглубже в тыл упряжки. Пушкари отцепили станины лафетов и развернули на ровном, удобном для отката и наката участке земли. Рядом поставили передки с запасом готовых выстрелов. Наводчики, тихо матерясь в потемках, принялись выставлять верный прицел.

Теперь только ждать. Муторное это дело. Нерв вибрирует, как бы чего не сорвалось, как бы не случилось какой неприятности сейчас совсем не нужной…

Сколько надо времени пехоте, чтобы выдвинуться на позиции для атаки? И хоть уже скоро начнет светать, вот уже и звезды побледнели на небе, дадим еще несколько минут.

Досчитал мысленно до двухсот, и уже не таясь, четко скомандовал.

— Первое орудие, огонь! — приказал я, прикрывая уши.

Выстрел громыхнул в тишине, слепя вспышкой, хоть я и заранее прикрыл глаза, ядро, коротко прошелестев гулко бумкнуло в темнеющую впереди каменную громаду башни.

— Высоко взяли! — с досадой пробурчал командир батареи и бросился проверять прицел у остальных единорогов.

— Готовы? — спросил я.

— Так точно! — заорал пушкарь и на всякий случай перекрестился.

— Тогда пали!

Одна за другой рявкнули остальные пушки, выщербив на надвратной башне еще несколько отметин. Последняя вообще оказалась совсем рядом с проемом, но ка ни крути ворота оставались целыми.

— Господа бога душу мать! — не выдержал я. — Заряжайте и катите вперед, раз целиться не умеете…

Впрочем, выдвигаться нам не понадобилась. Раздосадованные промахами канониры уже перезарядили первый единорог и, не дожидаясь команды, тут же выпалили. На сей раз прицел оказался верен, и ядро с треском пробило одну из створок.

— Огонь по готовности! — велел я, сообразив, что именно произошло.

Окрыленные удачей артиллеристы взялись за дело с удвоенной силой, заставив пушки грохотать одну за другой. Все же баллистика у гладкоствольных орудий не самая лучшая, но, тем не менее, почти половина снарядов находила цель и скоро городские ворота совсем развалились, открывая проход нашей пехоте.

Будь у турецкого гарнизона и жителей Кафы больше времени, они, конечно же, сумели завалить проход бревнами или построить баррикаду, но в том-то и дело, что времени у них не было! Разбуженные выстрелами местные обыватели и янычары первым делом обратили свои взоры на море, не пришли ли к ним корабли оказавшегося таким грозным русского царя? Однако в заливе все спокойно, и тогда они обернулись к стенам, только поздно, на них уже лезли донцы и охотники.

Пока одни приставляли к стенам лестницы и начинали карабкаться по ним, другие стреляли по немногочисленным защитникам из ружей и луков, поддерживая своих атакующих. Как всегда не обошлось без неразберихи и жертв. В одном месте наскоро изготовленные лестницы оказались коротковаты, в другом караульным удалось их скинуть, но все же казакам удалось подняться наверх, и на стенах закипела кровавая сеча.

Несколько хуже обстояли дела у Панина. Яростно оборонявшимся туркам удалось отбить их первый натиск, но полковник сумел приободрить растерявшихся людей, и повел их снова на приступ. Стрелков у него было куда больше, чем у донцов, им удалось изрядно проредить ряды обороняющихся и снова приставить лестницы к стенам.

— Айда за мной! — крикнул Федька и полез первым, подавая пример.

Вокруг то и дело свистели пули, но он упрямо карабкался, сжимая в руке подаренный царем пистолет.

— Алла! — закричал наверху какой-то ратник в красной шапке с белым шлыком, но тут же свалился, подстреленный.

Другой не стал высовываться, а попытался отпихнуть лестницу рогатиной, но не успел. Добравшийся до самого верха стольник выстрелил в него и, выбросив разряженное оружие, выхватил шпагу.

— Ура! — завопил он, забравшись между двух зубцов.

Ободренные его удачей, охотники полезли следом, а на Федьку со всех сторон насели турки. Яростно отмахиваясь от кривых клычей и ятаганов, полковник сумел-таки продержаться до прихода подмоги, а затем они с охотниками смогли оттеснить османских воинов и закрепиться на стене.

Некоторое время янычарам удавалось сдерживать натиск своих врагов, тем более что к ним стали подходить резервы, но было уже поздно. Русским пушкам удалось выполнить свою задачу и через разбитые ворота уже входили солдаты фон Гершова и бородатые стрельцы.

— Город наш! — осклабился обычно невозмутимый Кароль.

— Не кажи гоп, — отозвался я, пришпорив Лизетту.

— Пушки на передки и за мной! Рожков, держись рядом!

Горячая кобылка сорвалась с места, будто только этого и ждала, и полетела вперед, словно на крыльях. В какую-то минуту мы домчались до ворот и влетели внутрь города, чудом никого не затоптав.

За мной тут же поскакали телохранители и казаки, успевшие стянуть своих всадников к царской ставке. Несколько янычар и стражников-азабов[1] попытались встретить нас выстрелами из ружей и луков, но конная лава смела их жалкие попытки сопротивления.

— Показывай, где тут дворец паши и казармы!

— Прямиком по улице, государь.

— Вперед!

Вихрем промчавшись по улице и изрядно опередив наступающую пехоту, мы вырвались на небольшую площадь, в центре которой стоял явно мраморный фонтан. Окружавшие меня всадники без жалости рубили всех, кто имел неосторожность высунуть голову на улицу, и мы, не останавливаясь, ехали дальше.

Но не успели мы углубиться в следующий квартал, как из большого каменного здания нам навстречу высыпала изрядная толпа вояк с копьями и турецкими ружьями. Дистанция до них оставалась приличной, одним махом не преодолеть.

— Стоять! Назад! Отходим на площадь. Рожков, что там такое?

— Это жилище янычар, государь.

— Ясно. Где пушки? Срочно мне их сюда! Десятку спешиться, завяжите с ними перестрелку!

В считанные минуты, громыхая копытами некованых коней, и железными ободами больших колес появилась батарея. Не так и отстали они от нас.

— Пушки с передков, картечью заряжай на прямой выстрел! Огонь!

Грянуло! Сотни чугунных шаров, гудя разворошенным осиным ульем полетели вдоль по улице, сметая все на своем пути, оставляя исковерканные, окровавленные тела.

— Твою дивизию! — только и смог выговорить я, глядя на это зрелище.

— Можно идти дальше, — бесстрастно заметил Михальский.

Все это время литвин ни на шаг не отставал от меня. Стоило какому-нибудь отчаянному турку или татарину кинуться мне наперерез, бывший лисовчик тут же рубил его своей корабелой, если появлялись вражеские стрелки, его люди тут же осыпали их градом стрел, а если бы понадобилось прикрыть меня своим телом, уверен, он, не задумываясь, сделал это.

— Вперед! — крикнул я, и снова ударил Лизетту шпорами.

Наконец, мы оказались перед главной цитаделью. Как и в других городах Причерноморья, прежде это был генуэзский замок, а до того, возможно, и античный город, вокруг которого в более поздние времена османы возвели свои постройки. Ворота, как и следовало ожидать, были закрыты, а перед ними толпились местные обыватели, успевшие выскочить из своих домов и пытавшиеся укрыться внутри замка.

Но напрасно плакали женщины и дети, вздымая руки к застывшему, как изваяние, на стене здешнему наместнику-мирливе[2]. Никто и не подумал открыть для них ворота, и теперь эти люди оказались беззащитными передо мной и моими воинами. Напротив, со стен раздались выстрелы, от которых несчастные тут же шарахнулись в сторону и побежали обратно, чтобы стать добычей казаков.

— Государь, вам следует отойти, — мрачно буркнул Корнилий, выехав вперед, чтобы заслонить меня от возможного обстрела.

— К черту! — отозвался я. — Где пушки?

— Они целят в ваше величество, — сделал еще одну попытку уговорить меня телохранитель.

В этот момент, как будто подтверждая его слова, рядом с нами в землю воткнулась стрела.

— Вот сукины дети! — выругался я, успокаивая лошадь.

Несмотря на то, что Лизетту явно не приучали к звукам выстрелов, она держалась на удивление не плохо, но вот свистевшие то тут, то там стрелы ее явно раздражали.

— Тише-тише, девочка, — приговаривал я, поглаживая по красиво изогнутой шее благородного животного. — Скоро все кончится, и я напою тебя самой чистой водой в этом проклятом гадюшнике, а потом велю насыпать отборнейшего овса…

Наконец, батарея снова догнала нас, и артиллеристы уже не дожидаясь команды принялись отцеплять свои пушки от постромок и разворачивать их в сторону вражеской цитадели.

— Огнеприпасов много еще? — осведомился я у командира.

— Шесть выстрелов, — отрапортовал тот, приложив два пальца к широкополой на иноземный манер шляпе.

— На орудие? — на всякий случай уточнил я.

— Всего, — бесхитростно отозвался тот.

— Черт! — снова помянул я нечистого.

— Это не так уж страшно, — поспешил успокоить меня артиллерист. — Порох в крепости найдется. Ядра соберем, картечь можно сделать и каменную.

— Кстати, ядра есть? — ухватил я главное из его речи.

— Два!

— Отлично. Что хочешь делай, но чтобы выбил мне ворота! Сделаешь — озолочу, не сделаешь — не взыщи!

— А если они их завалили с той стороны? — сглотнул слюну канонир.

— Ты бы поторопился, не то и впрямь завалят, — посоветовал я ему.

Офицер снова перекрестился, скинул с головы шляпу и приник к прицелу единорога.

— Полуторным, нет, двойным зарядом заряжайте! — велел он подчиненным.

— Разорвет, Матвей Егорович, — осторожно возразил ему кто-то из прислуги.

— Заряжай, говорю! — повысил голос командир. — Я за все ответчик!

Скоро все было готово для выстрела и Егорыч, велел всем отойти сам вжал фитиль в затравку. Орудие в последний раз видевшая столько пороха на испытаниях выпалило и откатилось назад, влупил ядро в правую створку ворот, выбив из неё целую тучу щепок.

— Заряжай! — дрожащим голосом приказал артиллерист.

— Обычным?

— Двойным, я сказал!

Но, судя по всему, и одного метко пущенного ядра оказалось довольно. Над воротной башней замахали белой тряпкой, показывая, что не желают более проливать кровь и готовы пойти на переговоры.

— Фух, — шумно выдохнул я. — позовите кого-нибудь, кто по-ихнему понимает.

— Так здесь я, — осторожно заметил Рожков.

— Вот и славно. Пойди, поинтересуйся, чего хотят. Обещай всем сохранение жизни. Если свободного пропуска попросят, то можно… только сразу не соглашайся. Скажи, мол, царь тут и он все решает.

— Сделаю, — отозвался недавний пленник и двинулся вперед.

— Масленников! — припомнил я, наконец, фамилию командира батареи.

— Я, государь! — вытянулся тот.

Соскочив с коня, я на нетвердых после боя ногах подошел к нему, и на глазах у всех троекратно обнял и расцеловал. Потом сделал знак Корнилию, и тот подал мой кафтан, который я тут же накинул на плечи артиллериста.

— Все мы сегодня славно дрались. Но кабы не ты, да твои люди, не видать нам верха! Зело искусен ты, братец.

Растроганный царской милостью офицер едва не грохнулся на колени, но в последний момент удержался и стал благодарить, уверяя, что отслужит.

— Конечно, отслужишь, — усмехнулся я. — Куда ж ты денешься?

В этот момент вернулся наш переговорщик, выглядевший немного обескураженно.

— Ну чего там? — вопросительно посмотрел я на него.

— Так это, — широко улыбнулся Михаил. — Услыхали турки, что твоя царская милость тут и сдаются. Живота лишь попросили и только! Токмо и лепечут — рус шейтани…


[1]Азапы, азебы — холостяки (тур) род лёгкой пехоты в османской армии, иррегулярные вспомогательные войска авангарда.

[2] мирлива — турецкий наместник берлербейлика (провинция высшего ранга в Османской Порте)

Глава 6

Не успел Рожков сделать мне доклад, как ворота цитадели распахнулись, и из них показалась целая процессия богато одетых турок. Мелко семеня, они нерешительно двинулись в мою сторону и, вероятно, прошло бы немало времени, пока они добрались до нас. Однако, времени ждать их у меня не было.

— Корнилий, видишь ворота? — показал я своему телохранителю. — Бери сколько есть конных и займи их, покуда османы не очухались. Не дай бог прознают, как нас мало, опять до драки дойдет.

— Сделаю! — кивнул бывший лисовчик, и не успела турецкая делегация пройти и половины пути, как у ворот стоял караул из наших ратников.

Увидев, что все в порядке, я тоже пришпорил Лизетту и подскакал прямо к отцам города. В этот момент выяснилось, что далеко не все члены делегации шли добровольно. По крайней мере, один из них — седой старик с надменным лицом был связан и все время ругался на своих спутников.

— Кто-нибудь из вас знает нашу речь? — осведомился я.

— Я господин, — угодливо кивнул невзрачный мужичок средних лет с редкой бороденкой.

— Тогда говори, кто вы и чего хотите?

— Мы хотели просить милости у великого царя Ивана, — начал было редкобородый, но связанный старик перебил его и принялся что-то кричать в мою сторону, брызгая слюной.

— Что он говорит? — поинтересовался я.

— Прости, господин, я не смею оскорбить твой слух, — замялся переговорщик.

— Он сказал, что всех неверных испепелит гнев великого Аллаха, — вмешался старавшийся не отставать от меня Рожков, — а еще ругается всяко разно и поносными словами грозится тебе государь и войску твоему!

— И сильно ругает?

— На чем свет стоит!

— Государь? — изумился редкобородый и тут же повалился на колени. — Неужели мы удостоились небывалого блаженства увидеть могучего и милосердного царя всех урусов?

— Шайтан! — снова завизжал связанный и хотел было плюнуть в меня, но видимо не нашел слюны во рту, пересохшем от долгой ругани.

— Сдавайтесь, и я пощажу вас, — заявил я переговорщику и обернулся к Рожкову, — знаешь кто эти люди?

— Как не знать, — отозвался вчерашний пленник, — связанный — здешний бейлербей или мирлива, называй, как хочешь. Мехмет-паша его зовут. А этот говорливый — Селим-ага. Что-то вроде дьяка тутошнего.

— Что за человек?

— Погань редкостная, — нелестно охарактеризовал его Рожков. — Мздоимец и вор.

— Взятки берет?

— Не в том беда, государь, что берет. Про другие земли не скажу, ибо не был, а в Туретчине по-иному не бывает. Но иной примет положенное, да лишнего не требует, а этот аки волк, пока всех овец из стада не перетаскает, утробу свою насытить не сможет!

— Что? — навострил уши чиновник, почуявший, что разговор идет о нем.

— Молчать! — прикрикнул на него толмач, правильно оценивший мой взгляд. — Разве наш повелитель разрешил тебе открыть свой поганый рот?

Как ни странно, но ругань весьма плодотворно подействовала на вороватого агу, ибо он тут же уткнулся лицом в землю, и больше не мешал нам.

— Я так понимаю, это лучшие люди города?

— Из мусульман точно. Еще греки есть и армяне. Некоторые ничуть не беднее турок будут.

— Отлично. Значит, переводи им. Пусть все мусульмане сложат оружие и заплатят выкуп за себя и свое имущество. А до той поры, как соберут деньги, пусть каждая семья даст мне аманата, сиречь, заложника. Лучше сына, но кому бог не дал, сойдет и дочь. И сразу же предупреди, кто попробует выдать за своего ребенка слугу или еще кого, пусть сам всю свою семью перережет ибо я не помилую! А тому, кто об этом прознает и донесет, отдам половину имущества казненного.

— Хитро, — уважительно заметил Рожков и начал переводить.

Пока он говорил, лица отцов города постепенно начали разглаживаться. В принципе, ничего необычного в моем требовании нет. Почти все завоеватели поступают именно так. Почти, потому что казаки, случись им захватить город, просто режут всех без разбора и тащат на струги, что под руку попадет. А тут все же какая-то система. Порядок!

— Позволено ли ничтожным рабам великого царя спросить, велик ли будет выкуп? — почтительно осведомился Селим.

— Думаю, миллион дукатов или сто миллионов акче будет справедливой ценой, — после недолгого раздумья заявил я, и тут же, будто спохватившись, добавил, — Это не считая прочих товаров, которые будут реквизированы.

— Государь, в Кафе много пороховых заводов, а селитру делают в Карасубазаре и везут сюда. — Напомнил неугомонный Рожков.

— Да, все запасы пороха, оружие и пушки, конечно, наша добыча! Знаю, что вы изрядно промышляете работорговлей. Так вот. Всех рабов в городе освободить и за ваш счет одеть, обуть, помыть, накормить и снабдить сотней акче на дорогу. Так что в ваших же интересах, чтобы их нашлось поменьше, иначе вовсе разоритесь…

— Помилуй, величайший, — разинули от удивления рты хозяева города и тут же загомонили все разом. — Даже если ты заберешь все наше имущество, а жен и детей продашь в рабство нам не собрать такую гору золота!

То есть, говорили они, конечно же, по-турецки, но смысл был понятен и без перевода.

В этот момент мне почему-то вспомнились мои бояре с дворянами, постоянно жалующиеся на скудость и невозможность нести службу. Ей богу, замени чалмы на высокие горлатки и колпаки с собольей опушкой, а расшитые золотом халаты на шубы, картинка получится один в один!

— И сколько же вы можете мне заплатить? — поинтересовался я с невинным видом.

— Э… — начали шептаться между собой толстосумы и после недолгих препирательств выдвинули свое предложение. — Из уважения к столь великому воителю, мы могли бы предложить ему два миллиона акче!

— Вы за кого меня принимаете?! — картинно удивился я. — Вы порождения ехидны от кровосмесительной связи с дикобразом! Посмотрите на свой город, полный богатств и невообразимых чудес. Да мне совестно было бы просить более скромную сумму. К тому же, я меньше никогда и не брал.

— Будь милосерден к нам, воитель достойный сравнения с Искендером Двурогим!

— А вы были хоть немного милосердны к попавшим вам в плен христианам?

— Помилуйте, повелитель, — снова подал голос Селим-ага. — Вы верно гневаетесь на нас за работорговлю, но видит Аллах, всемогущий и всемилостивейший, во всей Османской империи нет более отъявленных работорговцев, нежели здешние христиане, будь то армяне или греки!

— Что ты такое говоришь? — заинтересовался я.

— Чистую правду, да поразит меня гнев всевышнего, если я лгу!

— Вы, господа, не так меня поняли. Разумеется, контрибуция касается всех жителей вашего прекрасного города. И очень рекомендую, не задерживать ее, если, конечно, желаете, чтобы он и дальше оставался таким же прекрасным, а вы сами сохранить жизнь и свободу! А то ведь и в самом деле можно вас всех гуртом можно в рабство запродать. Деньги мне предоставите завтра же. И без торга! За то обещаю, что большую часть товаров ваших не трону, людей в ясырь не заберу и город не сровняю с землей. А если не выполните, пеняйте на себя, на вас — людоловов у меня давно нож вострый заточен за многие обиды и беды, причиненные вами моему народу!

Пока мы вели такие беседы, к нам подоспел Гершов со своими мекленбуржцами, идущими словно на параде стройными рядами под барабанный бой и с развернутыми знаменами, едва не чеканя шаг. Грозно блестели на утреннем солнышке штыки и длинные дула мушкетов «моих немцев». Одетые в одинаковые кафтаны, сапоги и шапки, смотрелись они очень браво.

— Кароль, ты как всегда вовремя. Занимай цитадель, разоружи янычар и всех прочих, да сгони в казематы. Потом решим, что с ними делать будем. Поставь караулы у арсенала, порохового склада и дворца с казной вот этого гражданина.

— Ваше величество, теперь я могу вас поздравить с взятием Кафы? — Улыбаясь до ушей, мягко заметил Лелик.

— Можешь, — и мы расхохотались глядя друг на друга, и просто радуясь солнцу, новому дню и жизни.



Федор увидев, что его воины заняли широкий участок стены, вспомнил о своих задачах командира и принялся раздавать приказы, вместо того, чтобы махать шпагой. Васька — его денщик и вестовой в одном лице подбежал и с коротким поклоном передал брошенный в горячке боя пистоль.

— Вот, ваша милость, царев подарок сыскал. — В голосе слуги чувствовался намек на осуждение, как же можно такими вещами разбрасываться?

— А, Вася, спасибо, друг сердешный, нашлась потеря. Заряди его, — и полковник сунул оружие обратно в руки вестового.

А сам еще раз оглядел поле боя. В этот самый момент слева грянуло дружное «ура» и Панин с высоты стен увидел, как из ворот выметнулась на улицы города конница, над которой реяло боевое знамя самого царя Ивана.

Произошедшее заметили и турки, которые разом позабыв о ставшей уже бесполезной борьбе, принялись разбегаться или сдаваться на милость победителей, бросая оружие. К Федору подошли его сотники.

— Не дождался государь нашей подмоги, сам желает город взять! Однако, нам за ним не поспеть. Он наверняка теперь цитадель пойдет брать, — махнул он рукой в сторону небольшой внутренней крепости на холме неподалеку.

— Федор Семенович, гляди, за царем и немцы, и наши стрельцы идут. Вроде и припоздали с лестницами стены брать, а на бой поспели! Ишь, ловки! — Буркнул командир первой сотни Митрофан Позднеев.

— Ништо. И нам славы достанется, — задумчиво проговорил Панин, продолжая озирать панораму города. Отсюда отлично просматривалось широкое полукружье бухты, синева моря в отблесках поднимающегося солнца. Верхушки мачт стоящих у причалов кораблей. Красота! «А ведь это мысль» спохватился внутренне Федор.

Обернувшись к своим сподвижникам, он махнул рукой в сторону порта и сказал:

— Вот куда пойдем. Пока государь с мекленбуржцами крепость берет, мы все турецкие посудины захватим. Созывайте бойцов! Спускаемся со стены и вот по той улице, она прямиком к морским воротам идет, видите? Спешно пойдем! Бегом! Чтобы ни один из них не успел уйти в море! Слышите у меня! Горнист, труби сбор!

И сам, не теряя времени, под звонкий оклик трубы, едва не вприпрыжку бросился вниз по ступеням. Неотступно следуя за ним, шел и прапорщик.

— Знамя полка развернуть! В колонну стройся! Мушкеты у кого отстреляны, зарядить! За мной! И не дожидаясь, пока все сотни займут свои места в общем построении, нетерпеливо двинулся вперед. Непонятно откуда, но рядом с ним тут же возник и Попел. Доктор был во всеоружии. В штурме он толком участие принять не успел, солдаты ему просто не дали протолкаться к лестницам, оберегая чудо-лекаря и зная его боевой нрав. Но, в конце концов, он вместе с неразлучной и по прежнему облаченной в мужской наряд Нахат едва не последним взобрался на стену. Зато теперь оставаться в стороне Вацек больше не собирался ни при каких обстоятельствах.

Сопротивления на улицах они не встречали, несколько случайно появившихся горожан на ходу быстро отучили от любопытства, не замедляя широкой поступи полка. И вот перед ними во всей красе и величии предстала могучая пятиярусная воротная башня порта. Десяток ее защитников трезво оценив силу противника, попросту разбежался, не приняв боя. Распахнув широкие ворота, охотники выбежали к причалам, где уже вовсю суетились матросы, стараясь успеть увести свои корабли в море.

— Бей! — во всю глотку заорал Панин. Его «разбойный приказ» с могучим медвежьим ревом и лихим посвистом бросился в едином порыве по сходням, атакуя и рубя направо и налево. Заскочив на причальную тумбу, Федор еще раз оглядел порт и увидел, что два больших «купца» успели развернуть паруса и, порубив причальные концы, отчаливают.

— К лодкам! За мной, не отпускать никого!

Его команду услышали. Десятки рук ухватили несколько вытащенных на берег рыбацких суденышек и столкнули их на воду. Охотники быстро разобрали весла, и расселись по скамьям. Сам Панин оказался на носу первой, Попел взял на себя командование второй.

— Наддай, И раз, и раз! Шибче, шибче, — надсаживаясь, в азарте погони орал чех, едва не на всю бухту.

Панин, не теряя времени, приказал верному вестовому:

— Васька, лук и стрелу мне! — Тщательно прицелившись и поблагодарив небеса за то, что на море почти нет волны, выстрелил в рулевого. Не попал, но заставил сгорбиться и присесть.

— Еще стрелу! — Зло прокричал Федя, злясь на себя.

Новый выстрел, и кормщик с пробитой головой рухнул на палубу, заставив «купца» вильнуть в сторону, теряя ветер в парусах.

— Поднажмите, братцы! Настигаем!

Борт корабля стремительно приближался. Одного из матросов, что попытался начать пальбу по преследователям Федор сходу выбил, послав еще одну меткую стрелу. Подойдя к почти замершему кораблю, Панин сунув в руки Васьки лук, быстро поднялся на палубу и вытащил пистолет. На него, замерев, смотрели полтора десятка моряков. Следом полезли остальные бойцы абордажной партии.

— Дело сделано. Вертай взад. — Видя, что его не понимают, он ухватил самого важного из пленников за плечо и ткнул пистолетом в сторону порта. — Идем в Кафу!

Тем временем со второго беглеца его окликнул Попел.

— Полковник, этот тоже наш!

— Молодцы, — прокричал он в ответ. — Теперь пошли обратно!

Оказавшись снова на берегу, Панин встретил своих сотников — Позднеева и Парфенёва.

— Докладывайте, каков улов?

— Господин полковник, захватили десяток кораблей и две каторги, что ушли от нас из-под Азова.

— Видно планида у них такая…

— Да, от судьбы не уйдешь… Пленных много взяли. Одначе, куда их всех девать теперечи?

— Все корабли накрепко к причалу пристроить, и крепкие караулы выставить. Паруса отвязать и убрать вот, хоть в воротную башню, весла снять, казну сыскать и мне принесть. Товары, какие найдем — пересчитать и мне роспись дать. Гребцов расковать, вызнать кто и откуда. И вот еще — надо всем поесть толком. Разыщите котлы и еду, да принимайтесь прямо здесь за варево. Или корчмы какие поблизости сыщите, поваров растолкайте, пусть спешно принимаются за готовку. Галерных гребцов тоже след накормить. Православным можно и оружие раздать. Сабли, топоры, чеканы, ятаганы, кинжалы из тех, что нам с добычей сегодня попали. Пошли к башне воротной, осмотрим, чего да как там. Думаю, надо ее занять, а потом нарочного царю-батюшке пошлем с доброй вестью.

— Будет исполнено.

Дойдя до бастиона, Федя быстро осмотрелся внутри и, дойдя до верхней площадки, снова принялся раздавать приказы.

— Всех матросов согнать в подвал этой башни, только сначала проверьте там все, нет ли тайных ходов. Купцов и капитанов запереть здесь же, только на втором поверхе и стеречь строго. Ведите их туда, я сам им все скажу, где Нахат. Она сейчас будет мне нужна.

Оглядев стоящих перед ним османских «морских волков», Панин, сидя на единственном найденном стуле, изъяснил пленникам их дальнейшую участь.

— Меня зовут кавалер Федор Панин. Я полковник русской службы и государев стольник. Корабли ваши отныне законная добыча царя Ивана Федоровича. Как и весь товар. Вы сами и ваши люди — пленники и в жизни вашей ныне волен един человек — мой государь. Пока посажу вас под замок, в железа не заковываю, но смотрите, один чих и всех порубим без жалости до смерти! Переводи Нахат.

Девушка принялась излагать мрачные перспективы на гортанном турецком наречии. Из ее прекрасных уст слова Панина, как видно звучали еще как-бы не страшнее. Оттого просоленные и загорелые моряки заметно побледнели и спали с лица.

— Есть из вас кто православный? Али все басурмане?

— Я грек, зовусь Коста Иерсмуза господин кавалер. — Перекрестившись, словно желая подтвердить свою веру, поклонился один из них, с роскошной седой бородой.

— Хорошо, тебя будем держать отдельно. Иди за мной. Остальным к вечеру принесут еды. А пока ждите.

Тяжелая дубовая дверь с грохотом захлопнулась.

— Вот что, Коста, много чего мне надо тебя расспросить. Ты сам решай, запираться или честно все говорить станешь. Ежели доброй беседы у нас не выйдет, так, чего время терять, вертайся обратно к туркам пленным.

— Спрашивай, достопочтенный, все расскажу, что знаю.

— Вот и славно. Для начала, есть тут у вас корчма или еще какое заведение, где поесть можно. С вчера маковой росинки во рту не было.

— Господин, — сунулся возникший словно из ниоткуда Васька, — тут в трех шагах припортовая корчма, выглядит пристойно, скотина на заднем дворе, убоина свежая.

— А ты уже и разведать успел, шустрила?

— Как без того? Мое дело о вашей милости заботиться.

— Ну, веди в эту корчму.

Ваську Панин встретил два дня назад в новопереименованной по воле царя Керчи. Белобрысый, худой парнишка сидел, обряженный в лохмотья, сквозь которые просвечивали мослы и пытался с берега ловить на удочку рыбу. Отчего-то Федя не смог просто пройти мимо, хотя и спешил как всегда. Остановился рядом, понаблюдал молча, потом спросил:

— Как клёв?

— Да покуда никто на мою приманку не соблазнился, господин.

— А чего ж тогда тут сидишь?

— Оголодал, а ни денег, ни припасу нема. Вот спымаю, да съем.

— Эвоно как, братец. Ты из чьих будешь?

— Раньше был матушкин с батюшкой, да потом вот в плен попал к татарам, а уж они меня в Тамань-город продали купцу тамошнему. Ну, а как ваше войско ее на меч взяли, так и вовсе стал ничей, потому как хозяина моего убили.

— Так тебя с прочими полоняниками сюда доставили?

— Ага.

— Тебя хоть кличут как, рыбарь?

— Васькой, — расплылся в щербатой улыбке бесхитростно и открыто глядя на Панина голубыми глазами парень.

— Вот что, пошли со мной, хоть накормлю. Побудешь с моими головорезами, а потом мы тебя на Русь отправим ближайшим кораблем.

— Спасибо, господине мой добрый! Век Бога буду молить о твоем здравии. — Всхлипнул не привыкший к такому обращению Васька и, позабыв про удочку, кинулся в ноги полковнику, пытаясь поцеловать руку.

— Ну, будя! — с деланной строгостью перервал поток благодарностей Федор.

Как ни странно, улыбчивый парубок пришелся по нраву давно огрубевшим душой панинским охотникам. Его не только накормили, но и приодели в захваченную у турок одежонку, а Ванька Кистень и вовсе расщедрившись, сунул недавнему полонянику кривой кинжал, взятый им недавно с убитого янычара.

— Вот, дарю. Мужику без ножа быть негоже. Ни себя оборонить, ни кусок хлеба добыть. — Умудренный воровским опытом пояснил Кистень побратимам свою щедрость, — наш ведь человек, русской крови.

Васька без конца всех благодарил, а спустя время, приглядевшись и сделав видно какие-то выводы, подошел к Панину и спросил:

— Ваша милость, господин полковник, а где ваш слуга? Я его не заметил нигде.

— Нету у меня ни денщиков, ни холопов. Прежних убили, а новыми так и не обзавелся. А чего спрашиваешь?

— Дык, как это целый полковник и царев стольник и без слуги. Возьмите меня, я ловкий, грамоте обучен, и в прежние времена у важного пана служил.

— И что с ним сталось? Вернись к нему и дальше служи.

— Побили его татары, а меня увели в Крым. Некуда мне возвращаться. — Повесил голову парень.

— А что умеешь?

— Все, что потребуется. Сготовить обед, за столом услужить, почистить одежу, доспех и оружие, постирать, из самопала бить обучен. Татарский немного разуметь научился. — Охотно принялся перечислять многочисленные достоинства Васька.

— Ну, уговорил, черт языкастый. Оставайся.

— А сколько мне жалования положит ваша милость?

Панин рассмеялся.

— Ишь каков! Пока кормить и одежей тебя обеспечивать стану, а коли докажешь, что стоишь того, то и плату назначу.

— И на том спасибо, ваша милость, — не унывая ответил Васька. — Большая честь полковничьим денщиком быть!

— Вот и славно.

Сегодня во время штурма Васька полез одним из первых вслед за господином. Драться ему и не пришлось, зато хозяйский саадак таскал исправно и пистоли перезаряжал. Одним словом, нужный человек!

Корчма и впрямь оказалась вполне приличной. Пол хоть и земляной, но чисто выметенный, а по краям дощатые помосты, застеленные коврами, и с подушками для постояльцев. Перепуганный хозяин вместе со слугами, не зная как угодить грозным гостям, притащили всего самого лучшего, что только смогли найти в своих кладовых, от местных сладостей, до самого лучшего вина.

— Весьма недурно! — первым оценил напиток Попел. — Прозит!

— А я до этого похода думал, мусульмане хмельного вовсе не пьют, — покачал головой Федор, поднимая пиалу до краев наполненную янтарной жидкостью.

— Под крышей аллах не видит, — уголками губ усмехнулась неразлучная с ними в последнее время Нахат.

— Интересно, а этот, как его, прости господи, кофий здесь варят? — заинтересовался стольник.

— Вам нравится кофе? — удивилась девушка.

— Да не то чтобы, — поморщился Панин. — Просто интересно, как его анафему, кушать правильно. А то государь недавно поднес, а я оконфузился.

Девушка, ни слова не говоря, поднялась с лавки и упорхнула к духанщику, что-то ему быстро объяснила и с важным видом вернулась к столу.

— Сейчас все будет, Феодор Симеонович. — Как всегда нараспев произнесла она имя-отчество Панина и все замолчали, ожидая нового представления.

Скоро к ним вышел мальчик-слуга, и вы нес жаровню с песком, от которой так и веяло жаром. За ней последовала медная посудинка с длинной ручкой в которую он насыпал мелко размолотого порошка бурого цвета и добавил воды, после чего установил на песок.

— На огонь нельзя что ли? — удивился Федя.

— Нет, — улыбнулась Нахат. — Тогда будет быстро нагреваться и кофе не успеет отдать напитку весь свой вкус.

— Пахнет приятно, — заметил Попел, шумно вдохнув в себя поплывший по корчме аромат.

Скоро все было готово, и девушка, отобрав джезву у прислуги, сама разлила горячее содержимое по маленьким чашечкам.

— Принеси воды! — приказала она мальчишке, и тот тут же исчез, чтобы через минуту вернуться с большим кувшином, наполненным чистейшей колодезной водой.

— Это еще зачем? — удивились Федор с Вацлавом.

— Чтобы оттенить вкус благородного напитка, — пояснила черкешенка, но попробовав воду, сморщила хорошенький носик. — Правда, для этого лучше подошла бы вода их горного ручья, с моей родины. В Крыму такой нет!

Федор в ответ только покачал головой, вода, мол, и есть вода, но спорить не стал и отхлебнул из поданного ему кубка. Затем поднял чашечку с кофе и, наученный прежним горьким опытом, осторожно отхлебнул из нее.

— Горько, — едва не сплюнул Федор, но все же сумел удержаться.

— Надо заедать сладостями, — наставительно заметила Нахат, показывая на блюдо с рахат-лукумом и каким-то непонятным печевом.

Панин недолго думая последовал ее совету и, набрав целую горсть лакомств, недолго думая, отправил его в рот.

— А так вроде и ничего, — сообщил он прожевав. — Только уж больно крошится.

— Это хурабие [1], - немного нараспев произнесла девушка.

— Да уж вижу, что не пряники.

Следующим настал черед Попела. Получив свою порцию, чех тоже отхлебнул воды из кубка, отметив про себя, что она и впрямь немного солоновата, а затем маленькими глотками стал смаковать диковинный напиток. Вкус был крайне непривычным, но вместе с тем приятным и необычайно бодрящим, а нежнейшее печенье буквально рассыпалось во рту, добавляя приятных ощущений.

— Эх, Нахат, кабы ты так щи варить умела, — заметил Панин, — цены бы тебе не было!

— Я вам не кухонная рабыня! — сверкнула глазами черкешенка.

— Вот и жаль, а то я бы похлебал. Ну что поесть нам дадут, али нет?

Последние слова были обращены к хозяину, но тот уже распорядился и слуги несли грозным гостям запеченную баранину, пилав и еще какие-то блюда, названия которых Федор не знал. Впрочем, они от этого были ничуть не менее вкусными.

— Коста, и ты угощайся, разговоры отложим на потом, успеется еще. — Великодушно обратился к греку Федя, пригласив осторожно молчавшего моряка присоединиться к застолью.

Увидев, что русские военачальники с аппетитом уплетают поданное им угощение, духанщик приободрился и что-то сказал, на своем гортанном языке, отчего Нахат вдруг густо покраснела и метнула на него яростный взгляд.

— Чего это он? — поинтересовался Попел, отправляя в рот, очередной кусок нежного мяса, но девушка сделала вид, что не слышит, наотрез отказавшись ему отвечать.

— Переведи, — велел своему слуге Панин.

— Он говорит, — бесхитростно отвечал ему Васька, — де, правильно заваренный кофе, бодрит мужчин и усиливает их мужскую силу… Ой, Нахат, ты чего щиплешься, я же верно перевел. Господин, скажите ей, чтобы не терзала меня!

Федор с Вацлавом в ответ только посмеялись над взбеленившейся девчонкой и продолжили воздавать должное восточной кухне. Правда, долго наслаждаться у них не получилось, потому что их отыскал гонец от генерала фон Гершова и велел всем начальным людям собираться на совет.


Дворец османского наместника хоть и не поражал особой роскошью, но в целом был вполне удобным и комфортным. В нем имелось немало помещений с толстыми стенами, остававшимися прохладными даже в самую жару. В закрытом от посторонних глаз дворике разбит тенистый сад и плескался струями прозрачной воды фонтан.

Последний мне так понравился, что я немедля приказал денщикам разоблачить меня от доспехов и сапог, после чего залез в воду, да так и остался там.

— Фух, хорошо! — сообщил я служивым.

— Вам удобно, мой кайзер? — не без иронии осведомился пришедший с докладом фон Гершов.

— Завидуй молча, — благодушно отозвался я. — А если хочешь, так присоединяйся.

— Если ваше величество позволит, немного позже, — тактично уклонился от чести померанец.

— Как хочешь, а у меня сегодня праздник. Никак нельзя в фонтан не залезть!

— Праздник? — удивился Лелик, прикидывая про себя, какого святого почитают в этот день православные, и почему его следует чествовать таким странным способом.

— День черного рейтара, — усмехнулся я. — Короче, не бери в голову. Лучше рассказывай, что да как.

— Город полностью взят под контроль, — начал барон. — У всех ворот, казарм и арсеналов стоят караулы. К несчастью, те ворота, что были вышиблены ядрами быстро не починить, поэтому там построена баррикада и установлены два единорога. Там поставлен усиленный отряд охраны.

— Что в порту?

— Занят полностью, как и большинство находившихся в нём кораблей. Полковник Панин отличился со своими охотниками. Удалось уйти лишь нескольким легким фелюгам.

— О, как! Молодец Федька. А что казаки Мартемьянова?

— Пьянствуют и грабят местное население. К счастью, в основном мусульманское. Христианский квартал, там по большей части живут армяне — Айоц-Берд, — с трудом выговорил Лелик неудобное слово, — Примыкающий к цитадели, по вашему приказу взят под особу охрану, казаков туда не пускают. Также освобождено больше трех тысяч христианских рабов, правда, почти треть из них черкесы и грузины, а с ними не поймешь толком, то ли в бога веруют, толи в идолов.

— Сколько из них русских? А мужиков, женок, детей?

— Точно пока не скажу. Но примерно до тысячи. Думаю, часть из них можно будет вооружить и поставить в строй.

— Полагаешь, от этого будет толк?

— У нас не так много сил, чтобы игнорировать возможность пополнения, — пожал плечами Кароль.

— Черкасы — знатные воины. — Со знанием дела весомо заметил до того молча слушавший доклад Михальский. — Дозволь мне, государь, с ними перемолвиться. И ту девку, что Панин с собой повсюду таскает — невесту лекаря, тоже надо взять, будет толмачить.

— Хорошо, займись этим, Корнилий, — кивнул я, — что же до славян скажу так, если среди них есть попавшие в плен казаки или польские жолнежи то почему нет?

— Казаки, как донские, так и запорожские, уже присоединились к своим товарищам и вымещают зло на бывших хозяев. Среди поляков нашлось несколько шляхтичей, выразивших желание встать под ваши знамена. Остальные из черного люда. Имеется немалое количество ремесленников, а еще…

— Что еще? — переспросил я, заметив, что мой верный Лелик замялся.

— Женщин, вышедших замуж за местных мусульман.

— И что с ними не так?

— Ничего, если не считать, что они стоят под стенами дворца и требуют отпустить их мужей.

— Что?! — не поверил я своим ушам и рывком выбрался наружу из импровизированного бассейна.

— Я, ваше величество, сам нахожусь в некотором недоумении, но…

— Что прямо так и требуют?

— Я не слишком хорошо понимаю их наречие, но, кажется, да!

— Ладно, с этим потом разберемся. Что там командиры собрались?

— Так точно.

— Тогда пойдем, потолкуем.

— Мой кайзер, вы собираетесь выйти к своим людям в таком виде? — округлил глаза померанец.

— Что-то не так?

— Нет, но…

— То-то же! — подмигнул я ему, и как был, отправился в дом.

Там меня уже ждали Панин, изрядно хмельной Мартемьянов с парой есаулов, стрелецкий полуполковник Фролов и командир пушкарей …. Если мой вид их и удивил, то виду никто не показал. Напротив, большинство радостно улыбались предвкушая награды и добычу. Разве что атаман попытался сходу наехать.

— Надежа-государь, — с вызовом в голосе воскликнул он, — почто твои начальные люди забижают донцов?

— Вас, пожалуй, обидишь, — криво усмехнулся Панин.

— Что ты имеешь в виду, Исай? — холодно посмотрел я на атамана.

— Чего имею? — смешался тот.

— Великий государь, — почтительно вмешался молодой старшина по прозванию Каторжный, — казаки недовольны, что твои ратники их не допускают Ац-Берд. Воевали вместе, а добыча порознь. Нехорошо!

— Это верно. Но там ведь христиане живут, а мы вроде как воинство христианское, или я про казаков что-то не знаю?

— В иное время, — развел тот руками, — я бы твоей царской милости поведал, каковые там людишки проживают. Но, коли такова твоя воля, перечить не смеем. Однако не в укор будь сказано, казаки могут и обиду затаить!

— Тебя как зовут, добрый молодец?

— Иваном крестили, государь.

— Тезки значит. Ну, так вот, друг мой, запомни на будущее. Если что сказать хочешь, так говори прямо. А вот угрожать мне не надо.

— Помилуй, батюшка, какие э тут угрозы? И в мыслях не было!

— Чего ты крутишь, Ивашка, — перебил Мартемьянов. — Всем ведомо, что царские ратники под Азовом османскую казну с боем взяли, да все себе и забрали до полушки! Будто нас, донских и всех прочих рек казаков, там и вовсе не было. Но то хоть и негоже, но все ж там царское войско верх одержало, а тут все вместе Кафу на меч взяли, и больше такого терпеть никак не можно!

— Тихо ты, — наступил атаману на ногу второй старшина — Устим Кривопалов, после чего оттеснил захмелевшего атамана в сторону, и добавил примиряющим тоном:

— Не серчай, государь, пьян он. Но ты бы позволил казачкам душу отвести на местных, глядишь, они бы и не шумели почем зря…

— Значит так, — пристально посмотрел я на войсковую старшину. — Пьяный проспится — дурак никогда! Это первое. Местных зорить паче меры не дам! Это второе. Объяснять я вам ничего не обязан, но за ради великой победы, что мы одержали и крови, что вместе пролили, никого на башку не укорочу! Но скажу так, нас тут мало, а врагов много, потому не стоит их плодить паче меры, чтобы они нам в спину не ударили. Все ли понятно?

— Что ж тут не понять, разве только дозволь спросить, нешто ты, желаешь весь Крым завоевать и под свою царскую руку взять?

— Нет, конечно. Я еще из ума не выжил. На это у нас сил нет, но вот для того, чтобы ограбить его до последней нитки, чтобы татары еще десять лет ерзали, если наши имена услышат, это сделать не только можно, но и должно! А потому, как говорили древние, поспешать надо медленно!

— Эва как, — хитро усмехнувшись протянул Каторжный. — Раз так, то мы царской воле не поперечники!

— Истинно так, — поддакнул Кривопалов. — А если что брякнули не подумав, так это от темноты. Не серчай, батюшка!

Видимо начавший что-то соображать Мартемьянов ничего говорить не стал, ограничившись поклоном, после чего казаки ушли.

— Если бы вы приказали, — мрачно заметил Михальский, — я снес бы ему голову!

— Чтобы начать свару с остальными? — покачал я головой. — Нет, сейчас не время!

— Это точно, — вздохнул Панин, — но все же спускать не след!

— Я и не спущу. Только пусть сначала наш флот сюда придет. Тогда нас будет больше.

— Как и казаков!

— Они между собой собачатся, не хуже наших бояр. Надо Мишку Татаринова из Керчи вызвать, они с Исаем друг друга терпеть не могут. Но об этом после. Давайте теперь о делах более насущных переговорим. Первое, надобно из Кафы все добро вывезти. От кож, которые здешние мастера мнут, до пороха из арсенала. Его тут, как оказалось, вдоволь.

— Где же столько кораблей и людей найти?

— Вот отсюда следует второе. Надобно все крымское побережье прошерстить и все корабли, какие есть, сюда привезти. Поручим это казакам. Они так и при деле и при добыче будут. А чтобы старались, за каждую посудину буду им наградные платить.

— Эдак серебра не наберешься, — сварливо заметил дьяк.

— Найдем. Тут, как оказалось, даже свой монетный двор есть. Должны быть запасы.

— Я слыхал, монеты у них никудышные и серебро порченное.

— Ничто, донцам в самый раз!


[1] Хурабие (тат.) — песочное печенье курабье, от арабского слова «хураб» — сладость.

Глава 7

Что знает среднестатистический человек о гареме? В воображении сразу же возникают прекрасные девы в воздушных одеждах, все существование которых подчинено единственной цели подарить неземное блаженство мужу и повелителю, а их караулит целая рать грозных евнухов, чтобы они ненароком не порадовали кого другого.

Ну не знаю, может у сильных мира сего, вроде самого хана или османского султана дело обстоит именно так, но гарем правителя Кафы, прямо скажем, не поражал. Старшая жена — довольно упитанная баба, непонятного возраста таращилась на меня из под платка маленькими злыми глазками и, судя по всему, искренне опасалась, что я накинусь на нее и немедленно обесчещу.

Три чуть менее упитанные фемины, бывшие не то служанками, не то младшими женами, жались за ее спиной и старались не отсвечивать. Четвертая и хуже всех одетая старуха держалась чуть в стороне. Ей богу, если у меня и были какие-то фривольные мысли, то после знакомства с личным составом гарема они мгновенно улетучились.

— Гм, сударыни, — прокашлявшись, начал я свою речь, — вашей безопасности ничего не угрожает!

Присутствующий при разговоре в качестве толмача подьячий Фрол Ляпишев попытался донести мою мысль до испуганных женщин, но, судя по ставшим еще более испуганным глазам, не преуспел.

— И если вы не будете причинять нам хлопоты, то с вами ничего не случится, — продолжил я, вызвав у всех кроме плохо одетой старухи новый приступ ужаса.

Ничего не понимая, я продолжал свою речь, пока эта бабка не вышла вперед и не огрела переводчика полотенцем.

— Ты чего людей пугаешь, ирод? — прошипела она офигевшему подьячему на чистом русском языке. — Зачем голову срубить обещаешь, когда тебе ничего такого не сказано! Коли тебя дурака поставили толмачить, так ты и переводи, как велено!

Мои телохранители, заметив ее движение, выступили вперед, но сообразив, что лично мне ничего не угрожает, успокоились и тоже принялись с интересом наблюдать за расправой.

— Тише-тише, бабушка, — с усмешкой поспешил я унять ее. — Еще прибьешь моего слугу, чего доброго, а у меня их и так не в избытке.

— Так не бери на службу дураков, никто их и бить не станет! — отрезала та.

— Ты как с царем разговариваешь, старая карга! — прикрикнул на нее подьячий. — Или на дыбу захотела?

— Прости, государь, если по недомыслию что не так сказала, — пошла на попятный старуха, с неприязнью поглядывая на Ляпишева. — Коли повелишь казнить — твоя воля. Только хозяек моих не обижай.

— Не бойся, я с бабами не воюю, — постарался успокоить я женщину, после чего спросил, — коли по-нашему бранишься, стало +быть, русская? Али потуречилась?

— Чего уж там, обасурманилась я. В детстве угнали меня татары, так всю жизнь среди них прожила. Кормилицей была. А нынче вот…

— Бог простит. Как звать-то тебя?

— Аксою. Это по-ихнему значит вроде как Белая.

— А по-русски?

— В прежние времена Фаиной звали.

— Понятно. Вот что, бабушка Фая, будь добра, скажи мне, может твоя госпожа на супруга повлиять, а то брызжет старик слюной, ругается по-черному. Никакого сладу с ним нет. Разве что плетьми его поучить…

— Нет, государь. Я его много лет знаю, упрямый как ишак. С таким не договоришься.

— Пусть так. И еще скажи мне, сколько еще полоняников у паши? Всех ли освободили, никого не обидели, не скрыли?

Старуха, отчего то замялась, отвела глаза, словно раздумывая, но потом решительно качнула головой:

— Нет никого.

— Ты сама волю получить не хочешь?

— На что она мне теперь? Стара я привычки менять. Останусь с ними, а там, как бог даст!

— Пусть так. Идите. Скоро вам огласят вашу участь.

Оставшись один и немного поразмышляв в тишине, я приказал отправить пленного бейлербея и всю его семью в Азов. Толку от них все равно не будет, только людей станут отвлекать от дела, а у меня теперь каждый человек на счету. В общем, так и не угомонившегося старика поволокли связанным, бабы и слуги с узлами в руках потащились следом, где их всех вместе погрузили на одну из фелюг. Помимо пленников на собранный из захваченных парусников флот загрузили все, что только удалось найти в большом торговом городе, как им, несомненно, была Кафа. Тюки тканей и обработанных кож, славящиеся по всему Причерноморью татарские седла отличной выделки, стоящие больших денег, различные припасы от зерна, до драгоценных пряностей и полсотни больших бочек пороха для арсенала спешно восстанавливаемой крепости.

Впрочем, этот караван отправится только завтра, под охраной или точнее конвоем одной из галер. Потому как доверяй, но проверяй. К слову, у всех нанявшихся ко мне на службу моряков есть семьи в Кафе или Керчи, что должно гарантировать лояльность новых подданных. Во всяком случаем, им прозрачно на это намекнули. Так что, очень надеюсь, никому не придет в голову, считать себя самым умным.

В общем, остался я в большом доме совсем один. Ну, если не считать, конечно, целого табора из телохранителей во главе с Корнилием, да по паре денщиков и подьячих. Первые должны заботиться о моем комфорте, вторые пересчитать все ценности, попавшие ко мне в руки, а их реально очень много. Паша за долгие годы службы султану накопил немало, так что во все сундуки мои верные слуги еще даже не заглянули. Но ничего, все тщательнейшим образом соберем, аккуратно рассортируем и отправим в Москву.

Люди за целый день умаялись и повалились спать. Те, кто порасторопнее, притащили для себя ковры, пуховые перины и мягкие подушки, другие предпочли устроиться без излишней роскоши, подстелив под себя собственный кафтан, и подложив под голову шапку. Для меня, естественно, приготовили шикарное ложе в одном из покоев, но моему величеству не спалось.

Во-первых, беспокоился за Митьку с Петькой. Как они там без меня на корабле? Ян, конечно, мореход опытный, но ведь море, даже такое тихое и мелководное как Азовское, это не фонтан во дворике. Хотя сдуру и там утопиться можно.

Во-вторых, во дворце было ужасно душно. Несмотря на толстые стены и навесы вокруг, безжалостное солнце нагрело его так сильно, что даже ночь не принесла желаемой прохлады. Так что я, некоторое время поворочавшись, плюнул на это дело и вышел из покоев вон. Денщики без задних ног дрыхли у входа, увалившись на конфискованные перины, и я просто перешагнул через их бренные тела, постаравшись при этом ни на кого не наступить.

Часовые в отличие от слуг не спали, но это и неудивительно. У Михальского не забалуешь! В мирное время такой залет без вариантов закончится плетями, а в военное, даже не знаю чем. Корнилий может и не разбудить. Чиркнет кинжалом по горлу и поставит смену. С него станется. Правда, дисциплина в его хоругви такая, что нарушители отсутствуют как явление.

Помахав служивым, чтобы не тянулись и не отвлекались на меня, я снова прошелся по двору, прикидывая про себя, что делать дальше. Ночной бриз освежал, здесь дышалось много легче. Уже хорошо. С одной стороны, еще ни разу армия под моим началом не добивалась подобного успеха. В сущности, почти все имеющиеся на данный момент в этом регионе османские силы разгромлены, а те, что остались, не могут оказать серьезного сопротивления.

С другой, нам никак нельзя останавливаться, иначе крымские татары начнут собираться в кучу и вышвырнут меня отсюда. Пока я бью с разных сторон, они все время оборачиваются и не знают, откуда прилетит следующий удар. Но стоит замедлить темп, как у хана Джанибека появится возможность собрать войска и тогда останется только одно — рвать когти! Ведь какое бы большое воинство не увел в поход калга [1] дома все равно осталось множество татар и если дать им собраться, нам придется туго.

Занятый этими мыслями, я бродил по саду, пока не заметил, как под одним из навесов мелькнула тень. Что сделал бы на моем месте нормальный царь? Разумеется, позвал бы стражу и велел разобраться с происходящим! Но, как говорится, мы не можем ждать милостей от природы… тьфу, Мичурина [2] зачем-то приплел! В общем, я тут же пригнулся и, стараясь производить как можно меньше шума, осторожно двинулся в ту сторону.

Через минуту, я достиг-таки своей цели и смог убедиться, что в той части здания, которая была отведена под поварню и кладовые и впрямь кто-то хозяйничает.

— Кто здесь? — зачем-то громко спросил я и в следующую минуту едва не превратился от удивления в соляной столб.

Из сумрака помещения на меня смотрел самый настоящий ниндзя! Весь в черном, с лицом в маске и неимоверно ловко двигающийся. На краткий миг наши глаза встретились, после чего я громко выругался, а мой противник испарился, будто его здесь никогда и не было! Еще через минуту сюда ворвались стражники во главе с Михальским, но только для того, чтобы застать своего сюзерена в состоянии крайнего обалдения.

— Что с вами, государь?! — с тревогой в голосе поинтересовался Корнилий.

— Тут был…, - замешкался на секунду я, пытаясь сообразить, как объяснить своим телохранителям, кто такие ниндзя. — Короче, тут кто-то был!

— Сейчас проверим, — кивнул литвин и сделал знак подчиненным, после которого они тут же разбежались по окрестным помещениям и принялись искать негодяя, дерзнувшего до смерти перепугать «величайшего из завоевателей ойкумены».

Впрочем, скоро они стали один за другим возвращаться, говоря одно и тоже.

— Никого!

— Ищите лучше, — разозлился я в ответ. — В самом деле, не привиделось же мне все это!

Увы, но и более тщательный осмотр не принес результатов, так что даже я стал сомневаться.

— А что вы здесь делали, ваше величество? — осведомился бывший лисовчик.

— Вышел прогуляться! — процедил я, глядя прямо в глаза своему ближнику.

— И не взяли с собой оружия? — ничуть не смутился он.

— Что? — удивился я, сообразив, что у меня при себе даже ножа.

— Как выглядел злодей? — продолжил расспрашивать Корнилий.

— Хм. Весь в черном, лицо закрыто, — попытался припомнить облик незваного гостя я, с некоторой растерянностью понимая, что все это выглядит крайне неубедительно. — Блин, может мне это и впрямь приснилось?

— Кто-то тут все-таки был, — задумчиво заметил телохранитель. — Один из ларей с продуктами открыт, а на полу следы от ног.

— Где?

— В кладовой рассыпали муку, — пояснил Михальский. — На ней свежие следы.

— Может, кто из наших харч искал?

— Нога больно маленькая, — покачал головой Корнилий. — К тому же, днем там этого следа не было!

— Так, — распорядился я. — тащите как можно больше факелов, а мне шпагу и пистолеты.

— Еще, что-нибудь, батюшка? — спросил, едва не разорвав рот от зевоты, заспанный денщик.

— Ага, — нахмурился я. — Плаху, палача и рюмку водки! Водку мне, остальное тем, кто худо царский покой бережет!

Судя по всему, угроза подействовала, так как через минуту я был вооружен практически до зубов. Водку, правда, никто так и не принес.

На сей раз, Михальский производил осмотр лично, внимательно всматриваясь в каждую деталь обстановки, при неверном свете факела. И, как и следовало ожидать, его наблюдательность не подвела и на этот раз. В бывшей женской половине дворца, нашелся большой сундук, до которого мои подьячие еще не успели добраться. Стражники тоже обошли его стороной, ведь на крышке висел самый настоящий замок. Но бывший лисовчик его немного подергал, после чего просунул лезвие своего кинжала под крышку и, к немалому недоумению всех присутствующих, сумел ее открыть.

— Твою ж мать! — выразил я всеобщее настроение и, осторожно заглянув внутрь, наткнулся на уже знакомый взгляд. — Вылезай, гребанный японец, твоя станция!

Увы, при ближайшем рассмотрении, ниндзя уже не показался мне столь страшным и ловким. Напротив, рост его был невысок, телосложение скорее хрупкое, а глаза вовсе не такие раскосые. А тут еще Михальский сдернул с головы незнакомца тряпичную маску и по его плечам рассыпались толстые косы.

— Девка! — ахнул кто-то из ратников.

— Этого следовало ожидать, — буркнул я по-немецки. — Сам Странник в городе, а вокруг него до сих пор ни одной бабы!

Никто кроме Михальского меня, разумеется, не понял, но бывший лисовчик сумел удержаться от ухмылки. Остальные волком смотрели на ночную гостью, потому как покушалась она на жизнь царя или нет еще неизвестно, а вот спать не дала никому. И это не говоря уж о том, что Корнилий непременно найдет виновных в этом происшествии и тогда им всем небо с овчинку покажется.

— Кто-нибудь знает, что это за чудо-юдо? — поинтересовался я для порядка у своих людей.

Как и следовало ожидать, никто, что называется, ни сном, ни духом. Пойманная тоже молчала как рыба об лед, лишь время от времени настороженно зыркая на нас исподлобья.

— Чумазая какая, — заметил я, присмотревшись к ее лицу.

— Небось целый день, а то и более в сундуке пряталась, — пожал плечами начальник моей охраны. — Когда уж тут умываться.

— Пожалуй, — согласился я, заглядывая в сундук, и обнаружил там помимо тряпья кусок черствой лепешки и еще какую-то снедь.

— Голод не тетка, — прокомментировал находку литвин.

— Это точно, — согласился я, после чего еще раз обвел глазами свою переполошенную свиту и неожиданно для всех начал смеяться.

Те какое-то время таращились на меня с недоумением, но потом не выдержали и присоединились и стены дворца содрогнулись от всеобщего хохота. Не выдержал даже обычно невозмутимый Михальский, и только схваченная девчонка в ужасе смотрела на наше веселье, явно не понимая, что происходит вокруг нее.

— Кто ты, прекрасная пери? — не без иронии в голосе поинтересовался я у пленницы, когда веселье стихло.

Та только покачала в ответ головой, показывая всем своим видом, что не понимает. Я сначала хотел позвать Ляпишева, но потом вспомнил о проявленных им днем «талантах» переводчика и решил не спешить.

— Значит так, — приказал я. — Девку накормить и где-нибудь запереть, чтобы ненароком еще каких глупостей не натворила. Утром разберемся кто она такая, а сейчас всем спать!

Как говорится, человек предполагает, а бог располагает. Стоило мне открыть утром глаза, как все вокруг завертелось и я, не то чтобы совсем забыл о ночном происшествии, но просто вот ей богу было не до того.

Во-первых, в гавань Кафы наконец-то пришла моя эскадра во главе со «Святой Еленой». Узнав об этом, я немедля бросил все дела и поскакал к причалам. Уж больно по Митьке с Петькой соскучился.

Корабли входили в порт со всеми полагающимися почестями. Развевались флаги, палили пушки, собравшиеся на берегу ратники и казаки кричали ура, подбрасывая в воздух лохматые шапки, а галеаса им отвечали тем же матросы. Попадались в толпе и местные. Главным образом, конечно, мальчишки, которым явно не сиделось дома, когда вокруг творятся такие события. Но встречались и взрослые, особенно из числа христиан.

Наконец, «Святая Елена» подошла на веслах к пристани, после чего вахтенные надежно пришвартовали ее к причалу и сбросили сходни. Если честно, душа моя рвалась бросить все и взлететь по ним на палубу, чтобы обнять сына, но «ноблес оближ» черт бы его побрал. Положение обязывает! Пришлось степенно дожидаться, пока на берег сойдет Петерсон, за которым чинно следовали наши юнги.

— Ваше величество, — начал доклад старый морской волк. — Вверенные мне корабли закончили переход в порт Кафы без происшествий!

— Вы очень вовремя, друг мой, — милостиво отозвался я. — Мы довольны вами! Как проявил себя экипаж?

— Неплохо для новичков, — скупо похвалил подчиненных шкипер. — Еще пара плаваний и я сделаю из них настоящих моряков!

— А эти молодые люди? — обратил я, наконец, внимание на сына и его товарища.

— Лизунчики, — слегка поморщился норвежец. — Хотя, со временем и с них будет толк!

Вообще, Ян был из разряда тех начальников, из уст которых лучшая похвала это — молчание. Зато если находился недостаток, то у Петерсона сразу же прорезалось красноречие. Ругаться он мог долго и до того изобретательно, что пронимало даже просоленных морем ветеранов. Так что, если молчит, значит, все в порядке.

— Ну что вы? — посмотрел я на пацанов и развел руки.

Митька с Петькой тут же сбросили с себя всякую торжественность и бросились ко мне в объятья. То есть, впереди бросился, конечно, царевич, но я сграбастал обоих, после чего сбил с макушек парусиновые шапки и взъерошил волосы.

Пока я обнимал детей, на сцене появилось новое действующее лицо, а именно пан есаул Михаил Таврический, то есть хотел сказать Татаринов.

— А ты откуда взялся? — удивленно спросил я. — Тебе, что приказано было?

— Не гневайся государь, — умильно улыбнулся казак. — Вот ей богу, все по твоему слову сделал!

— Да нежели! И как же, позволь спросить, тогда ты здесь оказался, когда я велел тебе в Керчи службу нести?

— Так ить что ей сделается Керчи-то? Стоит, как стояла. А я тем временем другое твое повеление исполнил.

— Ты мне зубы не заговаривай! — нахмурился я. — Какое еще к черту повеление?!

— Да как же, — нимало не смутился моим грозным видом казак. — Разве не ты, великий государь, повелеть соизволил, чтобы все большие корабли, кои в гавани захвачены, были вооружены да приготовлены к походу?

— Было такое, — кивнул я. — Только ты тут каким боком?

— Да как же, надежа! Если не мы — твои верные слуги, донские казаки, так кто бы этот наказ исполнил? Вон погляди, какие все славно получилось, — указал он на три небольших парусника, подходящих к берегу. — На каждом по четыре фальконета поставили, полсотни казаков и полтора десятка готских еллинов.

— Каких-каких елинов? — не выдержал я. — Ты, где только слов таких поднабрался?

— Так греки тутошние сами себя прозывают. Им хорошо, а нам без разницы. Пусть хоть шишигами [3] зовутся, главное чтобы в пекло не тащили!

Случись подобное ослушание в иное время, быть бы Мишке битому, если не хуже. Однако после недавнего сольного выступления атамана Мартемьянова мне позарез нужен был преданный человек, пользующийся при этом авторитетом среди донцов. Так что его сам бог привел.

— Ладно, — смилостивился я. — Тут ты молодец, ничего не скажешь!

— Государь, — понял, что гроза миновала Татаринов. — Раз уж такое дело, не вели мне больше в Керчи сиднем сидеть! Все, что там сделать можно было, я сработал, а теперь, ей богу, сил моих больше нет…

— И что же ты там такого накрутил?

— Ну как же, — принялся перечислять есаул, загибая для верности пальцы. — Перво-наперво, мы с казаками да твоими ратными прошлись по всем тамошним окрестностям и весь скот что нашли, привели в город.

— Вот как?

— Ни много ни мало, а почитай что два десятка тысяч овечек, да сотню бычков, да без малого три тысячи коней!

— Славно!

— Вторым делом, я приказал собрать всю, какую сыщется конскую сбрую, так что если будет на то твоя царская воля, полтыщи казаков можно будет на конь посадить!

— И это правильно.

— Ну, а раз правильно, дозволь и дальше тебе послужить саблей.

— И что же тебе поручить прикажешь?

— На все твоя царская воля, а только людишек на эти фелюги я сам набирал. Так уж помилосердствуй, дозволь над ними головою быть.

— Быть по сему, — кивнул я. — готовьтесь к походу, а вечером приходи во дворец на пир. Там и потолкуем, куда вас лучше направить. Ну и угостимся заодно на славу.

— Благодарствую за честь великую, государь. — Мишка в пояс поклонился и отступил на шаг.

— Значит так, — распорядился я, оборачиваясь к свите. — Всем экипажам — день отдыха. Федя, — Обратился я к радостно лыбящемуся при виде побратима Панину, — а тебе приказ другой. Пусть твои охотники перешерстят весь город! Только смотрите, без душегубства и прочих излишеств. Не злобите людей без нужды.

— А коли они запираться учнут и оружье прятать?

— Если сыщете, то воля ваша, можно и высечь для профилактики в воспитательных целях.


— Эй, хозяева, открывайте. Встречайте дорогих гостей! — постучал кулаком в наглухо закрытые ворота Ванька Кистень. Обернувшись к стоящему рядом Петьке — недавнему полонянику, приказал, — Ну, чего ждешь, толмачь!

Как только их полковник — Федор Панин, получил от царя приказ провести полный обыск городских кварталов за ради обнаружения припрятанных доспехов, огнеприпасов, оружия и укрываемых турецких вояк или ясырей, дело закрутилось без промедления. Сказано делать — умри, но исполни! Такому выучил своих подчиненных. Безжалостный и к чужим, и к своим, но и щедрый на награды и всегда заботящийся о бойцах допрежь самого себя.

«Разбойный приказ» занялся понятным для себя делом, в котором его разве что казаки могли обойти в ловкости. Разбившись на полудесятки охотники, прихватив знающих турецкий из числа освобожденных рабов для лучшего общения с кафинскими обитателями, разбрелись по городу и начали тотальный шмон.

Понятно, без накладок не обходилось. Где-то и пришибли малость сильно резвых и буйных, где-то и помяли девок и женок турецких. Турки и татары живут наособь — отдельно мужики, отдельно бабы. И на женскую половину мужикам ходу нет. А как проверить, не припрятано ли чего туда? Вот и приходилось охотникам заставлять всех обитателей усадеб выходить во двор, а уж потом обыскивать весь дом. Понятно, бывало, прихватывали чего по мелочи, вот хотя бы одеяла из верблюжьей шерсти. Оно вроде по нынешней жаре и не впрок, а все же ночами бывает зябко.

Сысканное оружие сносили на одноосные телеги, медленно идущие вслед за поисковыми группами по узким улочкам.

За воротами раздались женские крики и детский плач.

— Не томи, открывай! — Строго потребовал Ванька, назначенный старшим в своей команде. — Хуже будет!

Наконец лязгнул засов, и калитка распахнулась, и к ним вышел испуганный турок в добротной одежонке.

— Собери всех домочадцев во дворе без утайки, — велел ему охотник. — Коли сыщем кого укрытого, не помилуем, велено сечь таких плетьми без жалости! Объясни им, Петька.

Хозяин дома, выслушав сбивчивый перевод недавнего пленника, закивал головой, жестами приглашая русских воинов заходить.

— Сброю и доспех, ружья, свинец и порох тащи сюда! — Важно распорядился Кистень.

Турок что-то залопотал по-своему, и Ванька обернулся к толмачу, нетерпеливо ожидая пояснений.

— Говорит, он мирный гончар, мол, нет у него ничего. И холопов он по бедности не имеет.

— Ишь ты, а по виду на нищего не больно похож. Вона как широко живет. Неужто на плошках да кувшинах так можно зажиток накопить? Как думаешь, Игнат, — спросил он у своего знакомца с давних, воровских времен Игната Рукавицу.

— Да хто их, басурман, знает? — раздувая ноздри от предчувствия добычи, отвечал тот. — Может и так, а может и инако. Пощупать надо, проверить самим.

— И я также мыслю. Браты, а ну давай, проверим, правду нам этот чернявый сказал, али нет.

И без дальнейших проволочек охотники занялись поисками. Искать по сундукам толку мало, это они заранее понимали. Опять же, все ухоронки как не старайся, не сыщешь, времени мало. Но заглянуть под черепичную кровлю, пройтись по чердаку это можно. Сам Кистень в общем веселье участия не принимал, зорко поглядывая на хозяев, отмечая, не появится ли в их лицах какого беспокойства или тревоги. Но те лишь молча перетоптывались на месте, обнимая перепуганных детей.

Обойдя двор, Ванька заметил лежащий у сарая заступ, на котором были явные свежие, еще не просохшие следы глины. «Чего они столько нам отворять не желали? И чего копали совсем недавно?» Взяв мотыгу в руки, он разом приметил, как напрягся и побледнел хозяин дома. «Ишь, как разобрало его. Только где закопано? Допрос учинить с пристрастием? Такого приказу нам не поступало, значит, сами будем думать». Обойдя двор по кругу, и потыкав тут и там крепко убитую землю, он вернулся к старому ореху, растущему точно посредине, рядом с которым и стояли жильцы.

— Ну-ка, брысь в сторону! — Махнул он им рукой, и, видя, что они продолжают стоять, окликнул толмача, — Петька, переведи разом!

Выслушав приказ, турки вместо того чтобы уйти, пали на колени. И заголосили.

— Ишь, каковы! Чего надрываются, а Петька?

— Говорят, не губить их. Мол, сами все отдадут. Спужались шибко. Вот с перепугу и сховали сброю.

— А, чертовы дети. Ну, пущай сами выкапывают. А там поглядим.

Оказалось, что под землю ушла не только крепкая кольчуга с мисюркой, но и добрая сабля с елманью в сафьяновых ножнах, и пара ятаганов, а главное, пистоль турецкой работы. Сыскались там и деньги, и серебряные украшения хозяйки.

— Ну, быть тебе, хозяин, нынче битым, сымай халат. — Спокойно-деловито распорядился Ванька, закатывая рукав кафтана и вытягивая из-за пояса плеть.

Турок кинулся Кистеню в ноги и, о чем-то жалобно гнусавя, попросил.

— Чего он, а Петь?

— Говорит, чтоб не казнили его. Мол, знает, где сосед запрятал молодую христианскую рабыню, и если мы его помилуем, то может подсказать.

— Ишь каков! Ну, пусть говорит, если правда, не трону.

Петька внимательно выслушал рассказ гончара, задал несколько вопросов, уточняя, а потом обратился к Ваньке.

— Дядька Иван, я вроде уразумел, что да как. Этот дом мы уже проходили прежде. Девки такой там не видели, но и место, куда ее запрятали не находили, точно помню. Он только просит не выдавать его.

— Ах ты, собачий сын! — укоризненно отозвался Кистень и страшно улыбнулся, выставив крупные на диво белые и ровные зубы, после чего от души и всей своей могучей силы перекрестил плеткой ушлого хозяина вдоль спины, так что разом лопнула ткань халата и проступила кровь. — Теперь не сумлевайся, никто тебя не заподозрит. Пошли, Петька, показывай.

Тайный погреб сыскали почти сразу. Петька еще и походил для виду, вроде искал чего, пояснив не ожидавшим возвращения русских воинов хозяевам, что вроде как потерял крест, мол, гайтан перетерся. Но долго блуждать не стал, подгоняемый нетерпеливыми окриками старшого. Встал на незаметную глазу крышку лаза и пристукнул каблуком новых, только сегодня подаренных сапог.

Дальше все быстро закрутилось. Хозяин, глазастый, усатый важный турок, сообразив, что происходит, зарычал как раненный зверь, и бросился на Петьку с неведомо откуда появившимся ножом. От неожиданности вчерашний раб и не подумал сопротивляться, а лишь испуганно вскинул руки, будто моля о пощаде. Казалось еще секунда и парень отправится к праотцам, но тут в воздухе черной молнией мелькнула чугунная гирька на цепочке, и с неприятным чмоканьем разбила голову сластолюбивого рабовладельца.

— Вот и ладно, — удовлетворенно заметил Ванька Кистень, убирая свое излюбленное оружие, после чего пристально посмотрев на остальных членов семьи убитого, спросил, — еще, кто желает?

Ответом ему был лишь ужас в глазах домочадцев и детский плач.

— То-то! — По-прежнему спокойно, словно и не случилось ничего, с легкой усмешкой, продолжил бывший разбойник. — Какова же девка, что за нее он на тебя кинулся? Ну, открывай, поглядим.

Старшой самолично спустился в погреб и сыскал там плотно завернутую в ковер, с заткнутым кляпом ртом сомлевшую пленницу и вынес ее наверх. Несмотря на жалкое состояние, девушка и впрямь оказалась красавицей. Густые волосы цвета спелой пшеницы убраны в толстую в руку толщиной косу, белое как снег лицо. Закрытые глаза разглядеть не удалось, но все остальное было при ней.

— Вот ирод, мог ведь совсем уморить эдакую справную девку, — с мечтательным видом облизнулся Рукавица. — Эх, хоть ы раз такую залюбить, а там и помирать не страшно!

— Но-но! — прикрикнул на него Кистень. — Не по твоим гнилым зубам сей орешек!

— Да уж, — со смехом согласились с ним боевые товарищи.

— К тому же, ссильничать полонянку отбитую у басурман, совсем уж последнее дело!

— Я царев указ знаю! — огрызнулся уязвленный охотник. — Сказано, что если кто из охотников пожелает жениться, препятствий ему в том не чинить! А я, может, хоть сейчас готов…

— Ты-то готов, а она согласиться ли? Посмотри на себя, а потом на нее. Эдакую красоту только если в боярские, а то и царские палаты прилично! А ты кто есть? Куда тебе со свиным рылом в калашный ряд?!

— В общем, так, — подытожил Кистень. — Доставим девку к полковнику, пусть он решает!

На том и порешили, тем более что улица подошла к концу, а арба давно наполнилась конфискованным добром. Только не нести же ее на руках, а то и впрямь от такой красоты башка кругом идет…

— Вот что, Петька, — хитро усмехнувшись, спросил бывший разбойник. — Как располагаешь, есть у этих в доме хмельное?

— Коли надо так найду, — с готовностью кивнул толмач и мигом бросился на поиски. Спустя недолгое время он вернулся, таща на плече целый жбан местного виноградного вина. К тому времени пленница успела очнуться и теперь с наивным любопытством разглядывала своих освободителей.

— Вот девонька, испей. Легше станет. — Участливо произнес своим грубым низким голосом Ванька, набулькав полную чашу темно-красной жидкости, и протянул ее девушке.

Сделав несколько глотков, освобожденная из полона ожила, на щеках появился слабый румянец.

— Вот и славно. Как хоть тебя зовут?

— Аленушкой, — отвечала та, нежным будто серебряный колокольчик голоском, — а вы кто такие?

— Царские ратники мы, красавица. Меня Иваном крестили. Вон тот, Игнат, а это Петька. Про остальных потом обскажу, а теперь хватит разлеживаться, пошли с нами. — Обернувшись к побратимам, он заметил. — Негоже девке в одной рубахе ходить. Сыщите ей нарядом по сундукам. Да и обувку какую добрую. И прочего всякого, чтобы на приданное хватило. И вот тебе, — он поднял тот самый нож, которым турок грозил убить толмача, отыскал ножны и, вложив в них клинок, протянул спасенной. — Держи, пусть твой будет.

— Ишь ты, Ванька, второй ножик даришь, богато живешь! — Заухмылялись товарищи, припомнив недавний случай с Васькой Рыбарем, ставшим вскоре полковничьим денщиком.

Ванька на это лишь махнул рукой, а хмурый как сто чертей Игнат, подхватив принесенный Петькой кувшин, решительно зашагал вперед, стараясь не смотреть на попавшую к ним в руки добычу.


Вернулись мы во дворец нескоро. По пути я показывал мальчишкам город, рассказывая про его историю от античности до нынешних времен. Митька с Петькой вовсю глазели на его узкие улочки, дивились на остатки генуэзской крепости, на яркость красок окружающей природы. До сих пор им не приходилось бывать на Востоке, если не считать, конечно, полуразрушенного Азова и откровенно чахлой Керчи. А тут большой торговый город. Кое-где были уже открылись лавки армянских торговцев и я велел прикупить для пацанов различных сладостей и, разумеется, фруктов.

А уж их было в избытке. Сочные персики, сливы, ярко-красные яблоки и желтые душистые груши. Ранний виноград и инжир, который местные зовут смоковницей. Дынь с арбузами еще не видно, но обширные бахчи под городом имеются, сам видел. Значит, дойдет дело и до них. Единственно, я приказал не давать мальчишкам все это великолепие сразу, а сначала привезти во дворец и хорошенько отмыть в кипяченой воде. Ибо поносов нам только и не хватало!

Последнее требования было совершенно явно сочтено ничем неприкрытым тиранством, но я остался глух к умоляющим взглядам изголодавшихся юных моряков. Так мы добрались до дворца, где я сразу же приказал готовить угощение, а мальчишкам велел идти мыться. На корабле трудно следить за гигиеной. Вода только морская, после высыхания, которой неприятно стягивает кожу, а волосы становятся жесткими как щетина пушечных банников. Так что Митька с Петькой с радостью бросились в купальню, благого воду в ней по моему приказу держали под постоянным нагревом, и принялись в ней плескаться, радостно повизгивая от восторга.

Как известно, длительные водные процедуры весьма способствую появлению зверского аппетита и когда мальчишки накупались, они были готовы сожрать слона, если бы его кто-нибудь вдруг поймал и пожарил. Я в это время, глядя на их довольные физиономии, и думать забыл об окружающей меня действительности, пока слуги не доложили, что пришел полковник Панин и нижайше просит его выслушать.

— Зови, — велел я.

Как оказалось, мой бывший рында явился не один, а со своим новым приятелем чехом и его шебутной черкешенкой. Четвертой была какая-то женщина в восточных одеждах, на которую я поначалу не обратил особого внимания.

— Здравствуйте, господа, — радушно поприветствовал я эту странную компанию. — Присаживайтесь и разделите нашу трапезу. Стола и лавок, правда, у нас нет, но в тесноте, да не в обиде!

Пришедшие степенно поклонились и, не прекословя устроились на подушках, вокруг накрытого достархана. Царевич с приятелем на секунду тоже оторвались от еды и поприветствовали гостей, после чего накинулись на угощения с новой силой.

— Ну что смотрите, — усмехнулся я, — налетай, пока эти два обормота все не уплели.

— Благодарствую, — колокольчиком прозвенел голос незнакомки, от которого я чуть не поперхнулся.

А та, изящным движением скинула с себя покрывало, и оказалось очень красивой девушкой, от одного взгляда на которую захватывало дух.

— На здоровье, — только и смог ответить я, наблюдая, как изящные пальчики несмело берут персик и отправляют в красиво очерченный ротик.

— Вкусно? — сглотнув слюну, поинтересовался я, не в силах оторвать взгляд от пухлых губок.

— Очень, — робко отозвалась она, осветив своей улыбкой весь двор.

Правда, столь ошеломительное впечатление ей удалось произвести далеко не на всех. Дмитрий глядя на непонятно откуда взявшуюся девицу отчего-то нахмурился и, отложив в сторону надкушенное яблоко, спросил ледяным тоном:

— Это кто?!

— Не гневайтесь, государи мои, — вскочил Панин. — Полонянка это освобожденная. Ее хозяин под землей прятал, а мои охотнички сыскали. Дочь это воеводы тульского Ивана Гаврилыча Бобрищева-Пушкина по несчастью в полон попавшая. Я счел, что не можно такое утаивать от ваших царских милостей!

— Правильно счел, — расплылся я в улыбке, — а как зовут эту красавицу?

— Аленушкой, — прозвенел ее голосок, ударив меня будто обухом по голове.

— Как? — переспросил я.

— Аленой, — повторила она.

С моих глаз будто упала пелена. Ну, сидит девка, персик хомячит. Ну, красивая, этого не отнять. С чего мне кровь, если не чего похуже, в голову-то ударила?

— Правильно ты все сделал, Федя, — сказал я уже нормальным тоном. — Христианам муку от нечестивых агарян принявшим помогать надобно. Кстати, хорошо, что с вами Натаха пришла. У меня тут еще одна полонянка оказалась, да только по-каковски говорит непонятно. Может она растолмачит?

— Меня зовут Нахат, — вежливо поправила меня черкешенка.

— А все едино, — отмахнулся я. — Тебе ведь крещение придется принять, чтобы за своего кавалера замуж выйти. Так почему бы не в честь святой Наталии Никомедийской? Благо ее именины в конце месяца! [4]

— Замуж? — отшатнулась она, а что-то жевавший Попел так и застыл с открытым ртом.

— А вы думали, я забыл, как чуть с калмыками не поссорился? Может этот самый Дайчин-Хошучи потому и не пришел, сто чертей его матери! Эй, кто-нибудь, приведите ночную пленницу! Если, конечно, она там от вашей заботы не загнулась…

— Еще одну! — покраснел как вареный рак царевич.

— А мне умыться принесите, — продолжил я, не обращая ни на кого внимания. — Душно что-то тут.

Один из денщиков мухой метнулся за требуемым и уже через минуту стоял подле меня с кувшином полным воды и чистым рушником.

— Фух, хорошо! — отозвался я, ополоснув физиономию, после чего обернулся к Михальскому и негромко спросил, — блин, что это было?

— У вашего величества давно не было женщины, — так же тихо отозвался тот.


[1] Калга — второе лицо в иерархии Крымского ханства. Третье — нуреддин. В описываемое время калгой является — Девлет-Гирей.

[2] Имеется в виду известная фраза приписываемая Мичурину — Мы не можем ждать милостей от природы — взять их у нее наша задача!

[3] Шишига — разновидность черта.

[4] 26 августа по Юлианскому календарю.

Глава 8

Если бы кто-нибудь сказал Попелу, что он влюбился в Нахат, он, верно бы, рассмеялся этому человеку в лицо, ибо воспринимал ее не как девушку, а скорее как друга или даже боевого товарища. Мужская одежда, в которой ходила черкешенка весьма этому способствовала, поскольку не позволяла видеть в ней предмет для воздыханий или чего-то большего. И даже тот дурацкий случай, произошедший на пиру по поводу снятия осады с Азова мало что изменил. Он хоть и вынужден был назваться женихом, но иначе не было никакого способа выручить ее от варварских домогательств калмыцкого тайши.

Но сегодня он вдруг сообразил, что рядом с ним все это время была красивая девушка, а он, как последний болван считал ворон. Впрочем, началось это все еще вчера. Полковник Панин, с которым у чеха сложились вполне приятельские отношения, позвал его и Нахат вместе отправиться к государю, чтобы представить тому найденную среди рабов знатную русскую пленницу.

Надобно сказать, что занятый выполнением своих прямых обязанностей лекарь не успел не то что познакомиться с освобожденной, но даже и толком ее рассмотреть. Тем не менее, он согласился, ибо посещение русского царя и его наследника являлось изрядной честью, которую глупо было упускать.

Нахат, разумеется, увязалась с ними. В конце концов, она числилась невестой Вацлава, да к тому же в совершенстве владела всеми языками и наречиями, которыми только могли говорить местные жители, и уж одним этими оказалась весьма полезной в любом предприятии.

В целом, обед прошел в весьма приятной обстановке. Иоганн Альбрехт вел себя весьма любезно по отношению к доктору и его спутнице. То же можно сказать и о царевиче с его юным придворным. И все шло просто прекрасно, пока освобожденная из плена боярышня, не сняла свой платок и не показала всем присутствующим своей красоты.

Его величество, и без того известный своей галантностью с дамами, оказался сражен наповал. Однако и отвыкший от женского общества Попел, едва не подавился жареной бараниной, во все глаза наблюдая за прекрасной незнакомкой. Еще минута и его увлечение могло бы броситься в глаза государю, или его грозному телохранителю пану Михальскому, однако врезавшийся в бок мораванину острый локоть черкешенки, помог преодолеть это наваждение.

В общем, он вскоре поспешили откланяться, но для Вацлава все только начиналось.

— Какого черта ты пялился на эту девку! — прошипела ему Нахат, стоило им остаться одним.

— И вовсе я не пялился, — попытался возразить несколько смущенный лекарь, но его спутницу было не остановить.

— И что, скажи на милость, вы все в ней нашли?! Чем это она вас очаровала? Своей белой кожей, никогда не видевшей солнца! Руками, не знавшими никакого дела…

— Я просто был немного…

— Ты просто чешский дурак! — подытожила свою обвинительную речь девушка и бросилась вон.

Пожав плечами, так и не понявший в чем его обвиняют Попел отправился спать, а утром его снова разбудила Нахат, но, боже мой, в каком виде!

Трудно сказать, где она раздобыла одежду приличную для своего пола, ибо он ни разу не видал, чтобы она была занята собиранием трофеев, но теперь на него смотрела настоящая красавица в строгом, но вместе с тем пленительном наряде ее гордого горского племени. Узкое светлое платье, украшенное вышивкой на груди и расклешенное книзу из-под которого выглядывал край женских шаровар и изящные сафьяновые башмачки. Поверх него короткий шелковый цвета молодой листвы кафтанчик с прорезными рукавами, также богато вышитый золотой нитью. На голове маленькая цилиндрическая шапочка, покрытая полупрозрачной вуалью. Тонкая талия перехвачена широким отделанным опять же серебром поясом.

— Вставайте, господин Попел, — кротко попросила она.

— Нахат? — удивился он. — Боже мой, но что за маскарад?

— Вставай, сын ишака! — пихнула она его кулаком в бок.

— Да что с тобой?

— Ты не забыл, что обещал мне помощь?

— Какую еще помощь?

— Ты верно смерти не боишься? — прошипела черкешенка и едва не вцепилась ему ногтями в лицо.

— Ладно-ладно! — поспешил подскочить со своего ложа Вацлав. — Да, я обещал тебе и, если помнишь, всегда выполнял свои обещания. И уж конечно готов делать это и дальше, но что ты задумала?

— Надо пойти к Ахмету.

— Какому еще Ахмету?

— Работорговцу. Это он продал меня.

— Прекрасная идея… но зачем?

— О, клянусь всеми святыми, если ты еще раз что-нибудь спросишь, я тебя зарежу! Разве ты забыл, что мне нужно найти княжну и восстановить честное имя моего рода?

— Ну, хорошо-хорошо, только…

— Что еще?!

— Принеси мне умыться.

— Разве я твоя рабыня?! — снова взвилась девушка. — С чего ты взял, что я должна тебе прислуживать, стирать и штопать твое белье?

— Нет, но я думал…

— Что ты думал, сын шакала?

— Что ты моя будущая жена! — расплылся в притворной улыбке Попел, хорошо зная, что упоминание об этом бесит черкешенку. — Не забыла, что о нашей помолвке объявили в присутствии его величества Иоганна Альбрехта?

— Если хочешь, чтобы я была твоей женой, — неожиданно кротко отозвалась та, — то купи для меня дом, и ясырок, чтобы они убирали в нем, готовили и вообще.

— Знаешь, — пошел на попятный обескураженный подобными речами чех, — давай обсудим наш брачный контракт несколько позже. А теперь мне все-таки нужно умыться и привести себя в порядок.

Дальше все пошло как обычно. Успокоившаяся девушка, прекратила показывать свой крутой норов и принесла ему воды, затем подала свежую рубашку и даже подала на завтрак свежеиспеченных лепешек, которые так любил Вацлав.

— Стоило так ругаться, если все было готово, — пробурчал Попел, впрочем, не слишком громко.

— Господин еще что-нибудь желает? — осведомилась не расслышавшая его Нахат.

— Я спросил, где ты взяла такой красивый наряд?

— Тебе нравится?

— Очень.

— Я рада.

— Но ты не ответила?

— Кафа большой город, — пожала плечами девушка. — В ней много торговцев и портных.

— Так ты купила себе новую одежду, — понимающе кивнул молодой человек.

— Вот еще, — фыркнула горянка, — я их забрала, когда наши искали оружие.

— На тебя могли пожаловаться. Я слышал, что его величество обещал неприкосновенность имущества местным жителям, если те не станут злоумышлять против него.

— Они не посмеют, — беспечно отозвалась Нахат. — Я обещала перерезать им горло, если они вздумают кричать.

— О времена, о нравы, — сокрушенно вздохнул Попел. — Ладно, пошли к этому работорговцу. Может этот Ахмет и вспомнит твою подругу.

Основой благосостояния Кафы, равно как и всего Крыма в те времена являлась работорговля. Именно сюда приходили караваны связанных между собой несчастных, угодивших в плен к ногаям, татарам или черкесам. Мужчин обычно гнали пешком, связав между собой в длинные цепочки, чтобы те не могли взбунтоваться или бежать, женщин, особенно молодых и красивых, старались беречь и везли на арбах или сажали на заводных коней, а дети бежали следом за матерями.

Не всем суждено было достичь рынка рабов, но тех, кого не отбили казаки или отряды русского царя, доставляли сюда и продавали местным торговцам, одним из которых и был Ахмет. Множество людей прошло через его руки, прежде чем навсегда сгинуть на галерах или в гаремах знатных турок. Но если мужчин до продажи содержали в городской тюрьме, то для являвшихся куда более ценным товаром девиц были устроены специальные помещения прямо у него дома.

Там имелась баня, где девушки могли отмыться и привести себя в порядок, необходимый для придания товарного вида. Несколько больших комнат с лежанками, на которых им приходилось спать и, конечно же, зиндан — каменный мешок с решеткой наверху. В нем на хлебе и воде содержали тех, кому не хватало ума сразу же проявить покорность.

Увы, нападение русских иблисов во главе с их пришедшим из самого ада царем Иваном, едва не уничтожило все, что с таким трудом создавали предки Ахмета. Пленников и пленниц пришлось отпустить, оружие, имевшееся в опустевшем доме выдать, а тут еще ходили слухи, что их победитель, чтоб ему вернуться в пекло, требует от всех мусульман Кафы неслыханный выкуп.

Но с другой стороны самого Ахмета, хвала Аллаху, до сих пор не убили, а значит, есть надежда пережить все эти неурядицы. А потом великий падишах всех правоверных пришлет войско, которое прогонит неверных, и все вернется на круги своя. Ведь иначе и быть не может в этом хорошо устроенном мире!

Храбрые татарские воины снова приведут рабов, которых вместе с другими торговцами будет скупать Ахмет. И в его сундуки снова рекой потечет золото и серебро. И все утраченное вернется сторицей.

Стук в калитку заставил турка поморщится. Все рабы от него ушли, даже этот ни к чему негодный старик привратник. Ну, вот куда, скажите на милость, он подался? Кто его ждет дома? Ведь там все забыли, что он когда-либо жил на белом свете. Будет теперь побираться на своей никчемной родине, а тут хотя бы верный кусок хлеба…

Надсмотрщики тоже сбежали. А может, их убили бывшие рабы или казаки, кто знает? Они ведь сущие звери эти русские! Так что придется идти открывать самому. И сделать вид, что никого не осталось дома тоже нельзя. Тогда ратники царя Ивана выбьют ворота и все равно зайдут, но тогда все в доме станет их добычей. А так, он находится под охраной, и грабить его нельзя. Он сам слышал указ, прочитанный на площади.

— Иду-иду, — отозвался он, слыша, как нетерпеливо тарабанят в дверь.

— Резче![1] — донесся снаружи возглас с непонятным акцентом.

— Что вам нужно от бедного старика? — спросил Ахмед, немножко приоткрыв дверь и с удивлением увидевший, что пришел какой-то франк.[2]

— Позвольте войти, почтенный господин, — на довольно сносном русском спросил иностранец. — Мне надобно потолковать с вами об одном очень важном деле.

— О чем вы говорите, эфенди? — удивился торговец, в силу профессии знавший множество языков. — Я совсем разорен и не веду никаких дел.

— Вы хотите обсуждать их на глазах у всей улицы?

— Заходите, — пожал плечами старик. — Прошу меня простить, но из-за неурядиц последних дней я совсем забыл о гостеприимстве.

Как оказалось, одетый по-европейски офицер пришел не один, а вместе с черкешенкой в дорогом наряде. Но ни слуг, ни воинов в провожатых с ними не было. Работорговец привычно скользнул по девушке оценивающим взглядом, но так и не пришел к выводу потратил бы он на нее деньги. Уж слишком независимый взгляд был у спутницы франка, от таких обычно одни неприятности! К тому же она очень худа, а руки, как бы она не прятала их, хорошо знакомы с тяжелой работой.

Восточные мужчины любят пышных женщин, с крепкими бедрами и высокой грудью. Чтобы те танцевали и пели, услаждая зрение и слух своего повелителя, а если шли, то походкой раненной верблюдицы, от которой в чреслах разгорается любовный жар. Те же, кому по душе худенькие, предпочитают девочек помладше или даже мальчиков, с наивными и доверчивыми глазами.

— В прежние времена, я предложил бы таким уважаемым гостям щербет и пахлаву, но война совсем разорила бедного Ахмета, так что давайте сразу перейдем к делу. Что привело вас в мой дом?

— Меня зовут Вацлав Попел и я служу его величеству. И теперь нахожусь здесь, выполняя повеление русского царя.

— Для меня большая честь принимать такого почтенного гостя. Но я не понимаю, чем могу помочь столь важным людям?

— Вы ведь занимались работорговлей, не так ли?

— Я прожил долгую жизнь и торговал многими товарами. Да среди них были и рабы. Законы моей страны это не запрещают.

— О, я совершенно не собираюсь осуждать вас. Но мне нужно найти одного человека и я надеюсь на вашу помощь.

— Через мои руки прошло так много рабов, что всех и не упомнить, — пожал плечами старик, после чего пытливо взглянул на спутницу Попела. — Вы, верно, ищите кого-то из своих родных?

— Ты не узнал меня, старый ишак?! — звенящим от ненависти голосом осведомилась Нахат.

Вацлаву стоило не малых усилий уговорить ее не набрасываться с ходу на купца, а попробовать решить дело миром. В конце концов, им нужна информация, а не кровь… но у гордой черкешенки было на этот счет свое мнение.

— Ты была моей рабыней? — высоко поднял брови Ахмет. — Нет, не помню. Слишком много вас было!

— Четыре года назад, ты, сын шакала, продал меня Азовскому паше!

— О, это большой человек, его я помню. Я действительно продал ему нескольких девушек. Ты была среди них?

— Да!

— И что же ты хочешь от меня?

— Я хочу узнать, где моя княжна Шатэ?

— Княжна?

— Не притворяйся, грязный ублюдок. Нас вдвоем привез к тебе этот негодяй Исмаил.

— Ах, да, припоминаю. Ее припоминаю. Очень красивая девочка из натухайцев. У Азовского паши не хватило на нее денег, и он хотел совсем уйти, но потом передумал и купил парочку грязных служанок. Так одна из них была ты?

— Говори, где моя княжна? Кому ты, старый ишак ее продал?

— Никому, — скривил губы в презрительной усмешке работорговец.

— Что это значит? — вздрогнула как от удара девушка. — Она умерла?

— Отчего же, вовсе нет. Ее забрал главный евнух из гарема Джанибека Гирея.

— Как забрал? — спросил внимательно прислушивавшийся к их разговору Попел. — Вы же сказали, что никому не продали ее?

— Вы, эфенди, чужеземец в наших краях, — счел необходимым пояснить ему Ахмет. — Крымский хан не просто имеет право на часть добычи своих воинов, но так же может забрать у них любую понравившуюся ему вещь. Обычно это происходит еще на Перекопе, но княжну и вашу подружку доставили по морю из Тамани. Я имел неосторожность купить их, надеясь на большую прибыль. Но пленница оказалась так хороша собой, что слава о ее красоте и дивной грации разнеслась от Кафы, да самой последней кибитки в Буджацкой орде. Узнал об этом и хан, после чего у меня появились его люди.

— Так ее забрали у вас?

— Кысмет [3] — развел руками работорговец.

— И теперь она в Бахчисарае?

— Наверное.

— Но она жива?

— Один Аллах знает!

— Я сейчас его зарежу! — прошипела Нахат, схватившись за рукоять своего маленького кинжала.

— Зачем? — поморщился Попел. — Своей княжне ты этим не поможешь…

— Если бы не такие, как он, никто не похищал бы людей и не продавал в рабство.

— А разве ваш князь не воевал с соседями и не угонял их людей? — презрительно усмехнулся работорговец. — Или, может быть, казаки не захватывают ясырь? А может быть, рабов нет у русского царя, которому вы служите? Разве вы пришли сюда не грабить и убивать? Кто вас звал сюда? Зачем вы пришли в мой дом? Убирайтесь!

Последние слова потерявший обычную осторожность старик почти выкрикнул в лицо своим гостям, яростно потрясая руками и брызгая слюной.

— Замолчи, грязная крыса! — не выдержала Нахат. — Не смей сравнивать благородных воинов с тобой, питающимся объедками с их стола. Я дочь благородного уорка, и ты даже не имеешь права сидеть в моем присутствии. На колени!

— Тише-тише, — попытался урезонить ее Вацлав. — Пошли отсюда, нам нечего больше тут делать…

— Нет, уж погодите, — раздался от порога хриплый голос, от которого все вздрогнули.

В комнату зашел уже знакомый им Михаил Рожков, а вместе с ним еще несколько человек, по виду тоже бывших пленников.

— Где вы пропадали столько времени? — удивился его появлению Попел. — Я слышал, что государь неоднократно справлялся о вас, но никто не мог ему сообщить хоть что-то положительное.

— Сына искал, — выдохнул тот. — Три дня не ел, не пил, глаз не сомкнул. Всех работорговцев обошел, все их укрытки обыскал…

— Ты, кажется, был управляющим в одном из поместий клана Ширин? — прищурил глаза Ахмет.

— Верно, — кивнул тот.

— И что же тебе надо?

— У меня отняли сына. Я хочу вернуть его назад.

— Убирайся, у меня никого нет!

— Я с тебя кожу с живого сдеру! — посулил измученный разлукой с сыном отец. — Хватайте его ребята!

Пришедшие с Рожковом товарищи недолго думая схватили работорговца и принялись сдирать с него халат.

— Ты с ума сошел, сын иблиса! — завопил старик. — Говорю же тебе, нет у меня больше рабов. Все ушли! Я разорен!

— В самом деле, господин Рожков, — вступился за купца Попел. — Государь обещал защиту мирным жителям. Вы не можете нарушить его слово!

— Уйди, лекарь!

— Я уйду, но вернусь с солдатами. Это мой долг!

— Ладно, — сдался Михаил. — Пусть покажет все свои клети. Пока сам не посмотрю, не поверю!

— Это разумное требование, — согласился с ним Вацлав, и обратился к купцу. — Покажите этим людям все, что они требуют. Это в ваших же интересах!

— Хорошо, — кряхтя, согласился Ахмет. — Смотрите, мне нечего скрывать.

Рожков и пришедшие с ним люди бросились в дом, оставив работорговца на попечение чеха и его подружки, и буквально перевернули все верх дном. Заглянули в каждый уголок от крыши, да погреба. Осмотрели все сундуки и кладовки и даже проверили котлы на кухне, но тщетно. В конце концов, убитый горем отец схватил топор и принялся крушить все вокруг, вымещая свое бессилие и зовя сына, — «Коля! Николенька! Сыночек! Где ты? Отзовись!», дойдя до полного изнеможения, он остановился и отбросил в сторону оружие.

— Все зря, все зря, — простонал несчастный отец, сжав голову руками.

— Пошли что ли? — спросил кто-то из его товарищей.

— Тише, — внезапно подала голос Нахат. — Я что-то услышала!

Все буквально замерли, и через несколько секунд уже не одной черкешенке показалось, что откуда-то из-под земли донесся еле различимый шум.

— Говори, откуда? — К Рожкову эта призрачная тень надежды вернула силы. Подскочил к работорговцу и вцепился скрюченными как когти пальцами, тряся турка как тряпичную куклу.

Голова Ахмета болталась на худой шее, редкие желтые зубы обнажились в оскале, но он толи от испуга, толи из упрямства продолжал молчать.

— Остановись, безумный. — Поспешил вмешаться Попел. — Ты же задушишь его. И кто тогда нам поможет?

— Оставь старого шайтана. Кажется я припоминаю! — заявила девушка. — Есть у него еще одна яма для самых строптивых рабов. Я сама в ней сидела!

— О чем ты говоришь? — удивился Попел. — Мы обыскали здесь каждый дюйм.

— Постой! — перебила его черкешенка. — Меня упрятали туда ночью, было темно, но кое-что я все же запомнила.

— Покажите нам это место! — приказал работорговцу чех. — Не заставляйте нас терять время.

— Она сошла с ума! Нет у меня никакой ямы! — еле смог пробормотать придушенный купец и отвернулся.

Однако что-то в его голосе, заставило Вацлава засомневаться, и он сам принялся за дело, приглядываясь ко всякой мелочи и стараясь вникнуть во все детали. И вскоре его усилия увенчались полным успехом. В углу и впрямь нашлась еще одна яма, люк над которой был забросан всяким хламом. Искавшие в этом месте прежде товарищи Рожкова, просто переворошили этот мусор, но не стали лезть глубже. Зато Попел не поленился и вскоре обнаружил узкий лаз.

Воспрянувший духом Михаил сам спустился туда и обнаружил четырех детей — трех мальчишек и девочку. Одним из них к немыслимой радости отца оказался его Николка. Вскоре их подняли наверх. Оказалось, что мальчишки едва живы, а силы кричать оставались только у девочки, за что все принялись ее благодарить.

Рожков сам на руках вынес на свет божий худенького паренька примерно десяти — двенадцати лет от роду в потрепанной одежонке. Глядя вокруг исступленно-счастливыми глазами он только и мог повторять:

— Сыночек, Николенька, — прижимая его к груди.

Ребенок никак не отвечал на мольбы отца, он давно лишился чувств из-за спертого воздуха, и непременно погиб вместе с другими узниками, если бы не своевременная помощь.

— Расступитесь! — велел всем присутствующим Попел. — Им нужно больше воздуха! Отец, отпусти его, дай осмотреть!

К несчастью он не взял с собой инструментов, а нащупать пульс никак не удавалось. Тогда Вацлав опустился на колени и приложил ухо к тощей как у цыпленка груди Коли и некоторое время прислушивался. Затем повторил все с другими спасенными.

— Они живы! — объявил через некоторое время свой вердикт Вацлав. — Но очень слабы и нуждаются в лечении. Несите всех как можно скорее ко мне в лазарет, и если поторопитесь, я смогу помочь им.

Забывший обо всем кроме своего только что вновь обретенного сына отец снова подхватил невесомое тельце на руки и побежал вслед за доктором. Его товарищи без лишних слов подняли остальных маленьких страдальцев и последовали за ним и уже простившийся с жизнью Ахмет, вдруг понял, что остался один.

— О Аллах, — простонал он, не веря, что и на этот раз сумел сохранить свою жизнь. — Благодарю тебя за твое милосердие…

— Не спеши, — прошептала ему на ухо, подкравшаяся сзади, Нахат и чиркнула острой, как бритва сталью по морщинистому горлу.


[1] Rychlejší — быстрее (чеш.)

[2]Франк — В Османской империи всех жителей Западной Европы именовали франками.

Глава 9

Опустевший дворец паши постепенно стал наполняться жизнью. Телохранители и слуги совсем уже обвыкли и освоились. Подьячие, наконец, определились с трофеями и, оставив лишь необходимое для жизни, отослали остальное транзитом через Керчь в Азов, чтобы потом перевезти в Москву. Вместе с ними отправили и дочь тульского воеводы. Чтобы, так сказать, не наводила дурных мыслей.

Девка, кстати, совсем не обрадовалась. Дома ее, скорее всего, постараются упрятать в монастырь — грехи замаливать. Хотя, какие грехи, хоть убей, не могу понять. Ну, вот в чем она виновата? Ладно, вернусь в столицу, разберусь и с этим. Найду мужа, дам приданное. У нее, судя по всему, на этот счет имелись совсем другие мысли, но я в кои веки решил подумать головой…

Хотя кого я обманываю? В общем, отправил я ее после первой же драки с Юлдуз. Юлдуз, или как ее все зовут с моей легкой руки — Юлька, эта та самая ниндзя, которую мы всем табором ловили во дворце. Как я и предполагал, она оказалась одной из то ли служанок, то ли наложниц бейлербея. Характер у нее был, что называется, не сахар, а потому она вечно бунтовала и где-нибудь пряталась. А когда начался штурм, пропала, чему все вокруг были только рады. Разве что бабушка Фая о чем-то догадывалась, но я не успел ее расспросить, да и какая теперь разница?

Вот ее я как раз оставил. Зачем? А сами как думаете! В общем, стоило ее освободить из заточения и приставить к делу, в смысле помогать на кухне, она в первую же ночь проскользнула ко мне в спальню и беспардонно воспользовалась моей беспомощностью, я сначала даже не понял — снится мне это или наяву все происходит… В общем, теперь у меня новая официальная любовница. Боярышня Алена от этой новости немного обалдела, и попыталась навести порядок, да так, что в Азов отправилась с расцарапанным лицом и парой фингалов. Ну, ничего. До свадьбы заживет.

Русского Юлька не понимает, о существовании немецкого или латыни даже никогда не слышала, но может оно и к лучшему. С глупостями не пристает. Сидит в уголке и загадочно улыбается. Мальчишки на нее время от времени поглядывают волками, но враждебных действий не предпринимают. По крайней мере, пока.


Утро началось с прихода делегации от местных мусульман. Прием, как обычно, состоялся во дворике. И мне у фонтана прохладнее и для стражи больше места, потому как доверяй, но проверяй. У забора стрельцы и солдаты с ружьями, чуть поближе головорезы Михальского так и зыркающие, кому-бы кровь пустить. А совсем рядом сам Корнилий и барон фон Гершов, на правах начальника гарнизона. В общем, все чинно и благородно.

Высокородные делегаты, оценив масштаб моего гостеприимства, сходу повалились на колени и так с них больше и не вставали. Разве что редкобородый Селим-ага все порывался вскочить, чтобы поцеловать край моей одежды, но я не дозволил. Жарко здесь, так что я даже камзол не одевал, не говоря уж о том, что полы у него вовсе не такие длинные, как у османских или татарских халатов. Так что перетопчется, нечего рубашку слюнявить!

— Откуп принесли? — сразу поинтересовался я, не желая разводить излишние церемонии.

Ответом мне был всеобщий горестный вздох, и только Селим-ага обреченно ответил:

— Да, величайший!

Честно говоря, меня это немного удивило. Все-таки сумма довольно значительная и собрать ее вовсе не просто. Я был просто уверен, что отцы города начнут отчаянно торговаться, в надежде сбить цену и, в общем, готовился к компромиссу, и вот вам здравствуйте!

— Вот и славно, — отозвался я, прикидывая, в чем подвох. — Вносите.

Все еще стоящий на коленях Селим-ага махнул слугам и те, кряхтя стали закатывать один за другим довольно увесистые бочонки.

— В восьми — золото, в тридцати двух — серебро, о сиятельный, — пояснил с очередным поклоном чиновник.

— Что-то маловато для миллиона дукатов, государь, — зашептал мне на ухо Фрол Ляпишев, позванный на всякий случай.

— В самом деле, ваше величество, — согласно кивнул фон Гершов. — Рижское серебро выглядело гораздо внушительней, при том, что половина была в фугеровских чеках.

— Это верно, — скупо улыбнулся Корнилий, в свое время принявший горячее участие в той истории.

Сомнения моих ближников были понятны. Миллион золотых дукатов в пересчете на вес — больше двухсот пудов драгоценного металла, или в более привычных мерах — три с половиной тонны. А если в серебре в десять раз больше!

А если учесть, что закатывающие бочки слуги своим телосложением отнюдь не напоминали античных героев, картина вырисовывалась совсем не радужная. Поскольку налицо имелось от силы тонна золота и не более трех серебра, получалось, местные решили меня жестоко поиметь. Ну что за люди, это же надо так презлым, заплатить за предобрейшее? А ведь я им, можно сказать, поверил! Все, что нажито непосильным трудом…

— Грабители! — горестно вздохнул я. — Вы хотите меня последних портков лишить?

— Смилуйся, о великий, — пустил слезу Селим-ага. — Сегодня, как ты и велел мы принесли тебе все, что у нас осталось. Двести пятьдесят тысяч в дукатах и золотых слитках и десять миллионов серебряных акче. Прими их от нас. И услышь нашу мольбу. Мы разорены. Снизойди к нашей нищете и уменьши сумму выкупа втрое. И еще молим тебя оградить нас от насилия, грабежей и убийств твоих воинов. Вчера они как барана зарезали уважаемого всеми купца Ахмета, накануне до смерти разбили голову Хаджи Мухаммеду, одному из самых почтенных торговцев нашего города.

— Уж не те ли это, что прятали вопреки моему повелению пленников из числа христиан? — Грозно нахмурившись, одернул разговорившегося турка и, обернувшись, кивнул стоящему в сторонке Рожкову, который едва не светился от счастья, отыскав своего сына. — Кара их постигла заслуженно. Разозлили вы меня. За людоедов вступаетесь, значит и сами одним миром мазаны, порождения ехидны! Я ведь предупреждал вас! Не будет вам никакой уступки! Выплатите все до полушки! Но поскольку я добр и милостив и пленники выжили, то так и быть. Даю вам еще неделю. А уж потом — берегитесь. Будем считать, эти деньги выкуп за жизни и свободу кафинцев. А за стены крепости, товары в ваших лавках и дома со всем имуществом — придется заплатить. Уяснили? Тогда убирайтесь отсюда.

Дождавшись пока турки уйдут, приказал:

— Монеты проверить, пересчитать, перевесить, убрать в бочки, опечатать и убрать под замок. А теперь к делам нашим грешным. Приступайте к докладам, что у нас, где и как.

Выслушав отчеты и просмотрев поданные дьяками описи, перешел из дворика на просторную тенистую, густо увитую виноградной лозой с уже спеющими гроздьями и украшенную розовыми кустами террасу. Здесь, в более дружеской что ли, обстановке, глядя на синеющий до самого горизонта морской простор и приступил к раздаче поручений ближникам.

— Так, донцов и запорожцев мы этим утром отправили шарпать крымский берег до самого Гезлева. Так и они при деле и нам спокойнее будет в городе. Но это так. Теперь о важном. Кароль, дружище, тебя назначаю военным комендантом Кафы и всех наших владений в Крыму, на Тамани и в Азове. И главнокомандующим всеми войсками, остающимися под твоим началом. Понимаю, что задача у тебя наисложнейшая, особенно если учесть, сколько солдат я тебе оставляю. Но время нам терять нельзя. Опять же, коли татары прослышат, а они наверняка скоро получат от местных сведения, что армия почти ушла, да и сам Странник куда-то испарился, могут захотеть разделаться с тобой. Примутся войско собирать. Поэтому держись настороже. Не проворонь!

— Слушаюсь, мой кайзер. Однако если не придут калмыки, нам придется тяжко.

— Знаю. Но они как сквозь землю провались. Впрочем, ты и сам это знаешь. Корнилий, я знаю, что ты целыми днями возишься с черкесами, но у меня к тебе срочное поручение. Надо собрать представителей христианских общин — много не надо, нескольких самых уважаемых старейшин и церковных иерархов. И православных, и армян-монофизитов, и католиков. У меня на них планы. Вот и хочу поговорить лично.

— Как скоро их нужно доставить?

— Чем быстрее, тем лучше. Не стоит терять время. Так что хватай их и волоки сюда, но без фанатизма. Вежливо и почтительно.

— Как будет угодно вашему величеству, — скупо улыбнулся бывший лисовчик.

Чем хорош Михальский — у него не заржавеет. И, что характерно, никому в голову не приходит его ослушаться. Вроде и не кричит, и не стращает. Однако всякий чует — этот просто возьмет да зарежет и дальше продолжит своими делами заниматься, словно так оно все и было.

Припомнив события вчерашнего дня, я велел подойти Рожкову.

— Михайло, как твой сын себя чувствует? По здорову ли?

— Благодарю тебя, государь, всё слава Богу.

— Слышал я, ты и прочих детей из той ямы спасенных себе взял?

— Все верно, государь. Где одного, там и четверых прокормить можно.

— Ты вот что, Михайло. Приводи всех к нам, пусть вместе с моим наследником учатся. Грамоту осваивают, в игры играют, да и стол делят. Все тебе забот меньше будет.

— Велика честь, государь, — поклонился большим обычаем Рожков. — Да только не по чину мне она!

— Пустое. Здесь местничать некому, а если бы кто и вздумал, ему бы враз небо с овчинку показалось! Ты лучше вот что мне скажи. Много ли среди полоняников сирот?

— Хватает, надежа. Одних сюда детьми приволокли, у других родители в неволе померли, а кто и здесь родился.

— Вот-вот. И куда они теперь?

— Как бог даст. Кого казаки к себе возьмут, кого еще куда. Не в монахи, так в скоморохи.

— Нет, так дело не пойдет! — покачал я головой.

— А что делать?

— Да ничего особенного. Собрать их всех вместе и держать под присмотром. Есть ведь воины увечные, которым еще рано в бой идти, вот пусть и присмотрят за мальцами. А как в Москву прибудем, я им дело найду. Кто побойчее, да поспособнее пойдет в царскую школу на казенный кошт, других ремеслу обучим. Но это еще не скоро будет, а пока найди людей, кому это доверить можно. Чтобы дети от их заботы с голоду не околели.

— Я могу взяться, государь.

— Нет, Михайло. Во всяком случае, не сейчас. Прибудем в Москву, коли пожелаешь, дам тебе такое поручение, а теперь ты мне рядом нужен. Сыщи или из ратных, или из полоняников знакомых.

— Как повелишь, надежа, — не стал отказываться Рожков. — Все выполню, не сомневайся.

— Теперь ты, свет Федор Семенович, кавалер Панин, — подозвал я своего бывшего рынду. — Возьмешь половину галер, а на них свой полк и отряд Татаринова. Пойдете вдоль кавказских берегов. В серьезные драки не ввязывайся. Людей и корабли береги. Заодно каждый час используй для учебы. Отдаю тебе три наши галеры, в том числе лучшую — «Двину».

— Благодарствую за доверие, ваше величество! — гаркнул расплывшийся в улыбке Федька.

— Успеешь еще поблагодарить, — поморщился я. — Слушай дальше. Селиверстов, может, еще и небогато опыта накопил, но все же больше твоего. Поэтому, ты к нему прислушивайся. Мужик он дельный.

— Помилуйте, государь, какой же мужик, когда он из Новгородских боярских детей?

— Разбаловался ты Федя, — строго посмотрел я на него. — Царя перебиваешь, ценные указания не слушаешь!

— Простите, ваше величество, — смутился полковник. — Это не со зла…

— Знаю, потому и терплю тебя, бестолкового! Так вот, Селиверстов — муж дельный и в бою не плошает. Опять же, Петерсон его хвалит. В общем, ты меня понял… На чем я остановился? Ах, да. Главная твоя цель — захват купеческих судов и фелюг. Чем больше, тем лучше. Людей бери с запасом для призовых команд. Полоняников, где сможешь, выручай. Выйдет разорить да сжечь крепости, делай. А не выйдет, и черт с ними. Не теряй времени, иди дальше. На все про все тебе — десять дней. Не больше! Запомни, Федя! Как срок выйдет — возвращайся обратно. И лучше прямиком сюда через море, так и быстрее выйдет и безопасней. Одним словом, чтобы через две недели был тут.

— А ты государь?

— Я на запад пойду. Сначала Варну пощупаю, потом… посмотрим…

— Я так понимаю, главное наше дело собрать больше парусников, чтобы добычу и людей вывезти до Азова?

— Правильно понимаешь. Заодно и торговлю туркам попортим. Что им убыток — то нам радость! Утащить отсюда надо всё, до чего сможем дотянуться. И людей, и пушки, и скотину, и зерно, и вино, и кожи. Да и торговый флот нам не помешает свой. Как думаете? — Я довольно подмигнул соратникам.

— Но сколько мы скотины так сможем увезти? Тут одних лошадей тысячи тысяч. А уж овец и коз…Не лучше ли…

— Эх, Федя, снова ты поперек батьки лезешь! — погрозил я ему пальцем. — Не надо как лучше, надо как приказано! Пойми, чтобы сушей такую прорву скота угнать, потребуется всех татар, способных держать оружие в руках под корень извести. А до тех пор о том и думать нечего. Одна суета. Вот в море мы пока хозяева. Будем этим пользоваться!

Закончив с Паниным, я вернулся к его бывшему командиру.

— Корнилий, ну, рассказывай, как там твои черкесы?

— Дело движется государь. Можешь сам посмотреть, как идет учеба.

— А давай, — согласился я. — Отчего бы не прогуляться?

По дороге Михальский поведал мне, как все начиналось:

— Из числа пленных горцев почти две сотни — дети, еще триста девиц. Вышло без малого пятьсот взрослых мужчин. Выкликнул из них, кто воинского сословия люди. Вышло около трех десятков. Потом спросил их всех, кто, мол, умеет сражаться и считает, что преискусно владеет оружием. На этот раз откликнулось большинство, за вычетом, быть может, полусотни опустивших глаза и склонивших головы. Эти видно из холопов. Таким черкесы оружие в руки не дают. Сказал — самым умелым и ловким наездникам, стрелкам и рубакам найдется место в новом царевом Кавказском драгунском полку. Кому по нраву больше море — могут пойти на службу во флоте его царского величества. Оставшиеся — в пешие стрельцы. А кому война не по нраву станут податными людьми — ремесленниками или землепашцами. Но прежде каждый должен будет доказать, что достоин чести стать ратником.

— И что дальше? — заинтересовался я.

— Вышел мне навстречу невысокий стройный молодец. Гордый, голову высоко держит, шаг легок, словно танцует, движения уверенны, спина прямая. И говорит: «Я уорк из рода Индароко, зовусь Темруко сын Инжара. Дай мне в руки лук и клянусь, никто не сможет сделать выстрел лучше моего»!

— И что, так хорош?

— Умел, ничего не скажу. Да только тем часом заглянул ко мне наш кавалер, Федор Панин. Посмотрел он на ту стрельбу, и ни слова не говоря, вынул из саадака свой лук и давай садить. Я о его ловкости в этом деле давно знаю, но прежде таково он не мог, головой ручаюсь. Откуда что и взялось, словно бес вселился… Потом Федя к приунывшему черкесу подошел, обнял его за плечи и сказал, — «Ты хороший стрелок, но всегда помни, не хвались сам, пусть за тебя говорят другие» и ушел.

— Забавно. А с детьми что решил?

— Тех, что постарше в полк заберу, пусть прислугой будут, коневодами, заодно и воинскому делу обучаются. А совсем малых девкам черкасским на попечение отдал.

— Слышал, что я Рожкову приказал?

— Да, ваше величество. — Михальский придержал коня и, указав перед собой рукой, сказал, — вот мы и приехали, государь.

На широкой, но не слишком ровной площадке разбитые на десятки и полусотни, одетые кто во что горазд, но в основном по-татарски, видимо успев поживиться в сундуках бывших хозяев. Кое-кто, правда, в своем — бешметах или черкесках и лохматых шапках. А вот газырей нет ни у кого. Впрочем, их еще, кажется, не придумали. Со временем, надо будет озаботиться и «изобрести».

Часть бойцов обучалась ружейным приемам. В смысле быстро заряжать, вздваивать ряды, палить первая шеренга с колена, вторая стоя. Получалось, прямо скажем, весьма так себе, но это дело наживное. К тому же, запаса новейших кремневых мушкетов и фузей у нас не было, так что пришлось вооружать горцев трофеями. А с фитильными карамультуками эти экзерциции не столь эффективны.

Остальные в это время увлеченно рубили специально сделанные чучела и фехтовали между собой, вызывая дикую зависть у своих товарищей с ружьями. Но еще больше и те и другие завидовали тем, кому достались кони и теперь они занимались выездкой, рубили лозу. Поднимали на полном скаку с земли шапки и вообще развлекались, как могли. А вот с пиками у горцев явно не ладилось. Не их это оружие.

— Здесь четыре сотни бойцов, — пояснил Корнилий. — Остальные не сгодились, и я их не стал брать, пусть в пешцы идут. Опыта у большинства маловато, но это и не плохо — проще правильно выучить, а не ломать и переучивать. Зато драться любят, как медведь бороться!

— И кто на выходе получится, драгуны?

— Мои воины должны уметь все, — пожал плечами мой телохранитель. — Мало ли как бой сложится. Нужно будет стрелять, возьмутся за ружья, рубить — за сабли, врага выслеживать, значит, будут следы читать.

— Угу. На все руки от скуки, вроде лисовчиков?

— Примерно так, — скупо улыбнулся литвин, сам когда-то начинавший в хоругви пана Лисовского. — Или наших литовских пятигорцев.

— Кстати, надо поспрашивать. Тут на Кавказе тоже есть место с таким названием. Может и у тебя своя «пятигорская» хоругвь появится?

— Почему бы и нет!

— Коней хватает?

— С избытком. Доспехи для панцирной сотни тоже нашлись. А еще саадаки с луком и стрелами, пистоли, ружья турецкие в чехлах, сабли, ятаганы, клычи или вот, — показал он на оружие одного из воинов.

— Хм, интересно клинок выглядит…

— Да, государь. Сама полоса долгая и слабо изогнутая, а на конце у нее граненое острие. Видишь ли, оказалось, черкесы копейный бой не почитают, а норовят теми клинками врага колоть, пропарывая тычком кольчуги. Но я распорядился и тому их учить. Сам знаешь, польская гусария славна своими пиками, да и у калмыков всякий всадник — копейщик. Но пока навыка у них еще нет, от того и бьют мимо.

— А что с остальными?

— И остальным дело найдем. Горцы — прирожденные воины, ну разбойники тоже. Не без того. Одним словом, легкая конница и быстроногая пехота заодно. Будут и в поле умелы, и в чащобах лесных, и в горах. И для дозоров, и для разведки, и для засад годны. Языка скрасть, али еще чего. Уж в чем-чем, а людей ловить да скот воровать они мастера.

— Егеря? — Нанемецкий манер переспросил я. — Добро. Главное смотри, за дисциплиной.

— Конечно.



— Скомандуй построение. Хочу поближе на них посмотреть.

Михальский, легонько ударил плеточкой круп своего вороного и места взял в галоп. Подлетев к одному из отрядов, отдал приказ и тут же над площадкой загремели трубы и барабаны, подавая сигнал «Сбор». Новобранцы еще мало навычные к порядку, разом позабыв обо всех делах, поспешили занять свои места в общем строю. Это заняло порядком времени, но в итоге удалось, Коневоды увели боевых скакунов в сторону, а хоругви замерли, блестя доспехами и оружием.

— Государь, полк построен.

Без спешки проехав вдоль линии бойцов, остался доволен. Михальский как обычно — бьет без промаха. Добиться большего за столь малый срок не смог бы и сам Суворов!

— Хвалю, Корнилий, молодец. Раз уж ты так ловок, слушай мой приказ. Собери конный отряд, бери драгун, дворян, стрельцов числом не меньше тысячи сабель. Думаю, за две недели управишься. Для тебя будет много работы в Крыму!

— Как прикажешь, государь. Но кто будет охранять тебя?

— Выбери на время кого из своих самых толковых бойцов. Остальные тебе самому понадобятся. А теперь поехали во дворец. Дела не ждут.


К назначенному часу перед входом в главные приемные покои дворца пашей, временно ставшие моей резиденцией, терпеливо переминались с ноги на ногу в ожидании встречи с самим Мекленбургским дьяволом виднейшие и богатейшие представители армянской, греческой и грузинской диаспор Кафы. Кстати, последняя здесь, к немалому моему удивлению, довольно велика. Я раньше, грешным делом, думал, что они здесь только при советской власти расселятся.

— Приказ выполнен, государь.

— Запускай их, Корнилий.

Купцы, хозяева крупных мастерских, менялы, мореходы и священнослужители гуськом втянулись в распахнутые настежь двери и, увидев восседающих на тронах меня и Димку, принялись церемонно оседать на колени и буквально растекаться по полу.

— Ну, давайте без этих восточных церемоний. Я все же монарх просвещенный, можно даже сказать, милосердный. Поднимайтесь с колен и поговорим. Начнем с того, что долю от общего выкупа за город разложат и на вас. И ни о каком снисхождении не просите. Второе. Я приказал всем горожанам сдать оружие и доспехи. Право оставить их будет только у тех, кто вступит в мое войско. И я вам настоятельно рекомендую, не таиться, а выдать все самим. В таком случае обещаю, что все будет записано моими дьяками, и в свое время, кто знает, быть может, я проявлю к вам милость и позволю вернуть сабли и брони владельцам. Не упустите свой шанс. Иным прочим я такого снисхождения оказывать не стану.

— Дозволь узнать, великий государь, когда нам ждать возвращения наших людей, которых ты пленил в Азове? Знаем, что они живы.

— Никогда, — усмехнулся я. — И даже не предлагайте плату и не просите. Пока пусть отрабатывают, как пленники, а после поселю их в Азове и новых городах по Меотийскому морю.

— Каких городах? — изумились главы диаспор.

— Таганроге, Мариуполе — их еще предстоит основать, но права у жителей будут широкие. Никаких податей в первые десять лет, а потом будут платить вдвое меньше, чем здесь в Кафе туркам даете. И построиться помогу — лесом и прочим. И скотину на обзаведение, и зерно — дам без платы. Лодки и фелюги подарю тем, кто морем промышляет. Вот как-то так.

— Это хорошие условия, — задумчиво заметил старик армянин с длинной седой бородой и выдающимся носом.

— Я вам больше скажу. Если кто из вас или ваших людей пожелает, то может присоединиться к ним. Да-да, всем вам говорю! Сами подумайте, чем жить под властью османов, не лучше ли поселиться под моей рукой — православного государя? Это для вас и ваших детей единственная возможность выйти из векового плена агарянского!

Увы, моя патетика не произвела на местных христиан ни малейшего впечатления. Напротив, большинство из них не скрывали своего скептицизма, и тогда я решил зайти с другой стороны.

— Забыл сказать. Мусульмане свою часть контрибуции уже выплатили, остались только вы. Однако те, кто пожелает перебраться в мое царство по доброй воле, будут освобождены от этих выплат!

— Как же так? — заволновались отцы города.

— А кому легко? — вздохнул я. — Вы себе не представляете, как плакались здесь сегодня мусульмане. И их можно понять, все-таки миллион золотых дукатов — сумма не маленькая!

— Зато мы можем представить, что с нами будет, когда вы уйдете, — с горечью заметил все тот же армянин.

— Тогда зачем вам оставаться? Корабли я вам дам, будете сами возить все потребное, хоть и дома свои разберите и туда доставьте. Ваши города получат полное самоуправление и мужчин в свое войско забирать не стану. Только если сами захотят. Не то, что в секбаны турки у вас детей отнимают! Как они их называют? Аджеми огланы — «чужеземные мальчики». Это вы то чужеземные? К слову, могу и к Перекопу пойти, а кто будет противиться силе моей — покараю без жалости. Так и передайте тем, кто туркам с оружием в руках служит.

— Великий государь, ты сделал нам, твоим покорным слугам, щедрое предложение. За то мы благодарим тебя от всей души. Позволь задать вопрос.

— Говори.

— Те корабли, что ты обещаешь нам дать, что будет с ними потом?

— Останутся ваши. Будете заниматься мореходством.

— Но как мы сможем проходить через Киммерийский пролив?

— Я не собираюсь оставлять Керчь и Тамань! Пролив оставлю за собой! А торговые пути есть не только по Черному морю. Не мне вас учить. И еще раз повторяю. Всем, кто сам захочет стать моим подданным и поселиться на северном берегу Меотийского моря — я не только прощу выкуп за Кафу и дам все, что обещал ранее. Вот и решайте. Немедленного ответа не требую, но все же сильно не тяните. Время подумать у вас есть.

Когда все вышли мы переглянулись с Корнилием и Каролем. Но первым заговорил сын.

— Отец, а зачем нам эти люди в царстве нашем? Они ведь издавна с турками живут, а если предадут?

— Понимаешь, царевич, — серьезно ответил я сыну. — Государство сильно не только своими воинами, но и простыми людьми. Ремесленниками, крестьянами, купцами. Именно они платят подати, пашут землю, создают все необходимое для жизни, и развозят это во все концы нашего царства. Поэтому чем их больше, тем богаче страна. И соответственно, чем меньше их у врага, тем он слабее. А что до измены… ну, во-первых, пусть попробуют! А во-вторых, их дети и внуки вырастут в нашем царстве и станут твоими верными подданными. Помни об этом!

— Теперь, ты, господин губернатор, — обернулся я к фон Гершову. — Пока местные выкуп собирают, надо семьи всех христиан, кто к нам в Азове в плен угодил, переправить туда. Собирай без разговоров, и отправляй пока есть время. Пусть строятся, землю пашут или еще как обживаются.

— И как только освободятся люди, сразу же начинай строить еще две крепости. Вот смотри на карте. Тут возле Таганьего Рога бухта добрая, здесь и будем флот наш держать. И вот тут, близ устья Кальмиуса еще один. Его Мариуполем наречем.

— Отчего так?

— В честь святой Марии Магдалины. И самое главное. Думаю, вот тут. — Я показал на карте, — от Днепра и до устья речки Берда поставим сплошную линию укреплений. Ров, вал, редуты, реданы. И крепости с бастионами, пушками и постоянными гарнизонами из регулярных солдатских и драгунских полков. Перекроем разом и Изюмский шлях, и Муравский, который вдоль Днепра идет. А позади них по Кальмиусу еще одну линию крепостей построим от того же Мариуполя до Изюма и Царев-Борисова. Азов останется главной базой тыловой. Тогда татарам на Русь хода не будет! После и от Царицына на Волге до Дона еще одну линию проведем. И по самому Дону укрепимся.

— Выходит, ты государь желаешь разом все Дикое Поле под себя забрать?

— А толку по кускам рвать, когда можно целиком занять и по удобным узостям укрепления выставить?

Разговор наш прервал Фрол Ляпишев:

— Государь, к тебе митрополит Готский и Кафийский Серафим просится на прием.

— Он же был только что с остальными здесь.

— Да, но он желает переговорить келейно, с глазу на глаз.

— Ишь ты… Ну, веди его сюда. Уважим крымского первоиерарха.

Облаченный в строгую черную рясу с серебряной панагией на груди и в белой митрополичье митре, с окладистой седой бородой и суровым пронзительным взглядом, сухой и все еще крепкий, он мне сразу почему-то пришелся по сердцу.

— Благослови, владыко.

— Господь с тобой, царь православный. Люди наши пребывают в суете и заботах мирских, но мне, как пастырю духовному надо зреть в будущее. Потому хочу подробней обговорить твое предложение об исходе христиан из плена египетского в землю обетованную.

— Рад слышать. Спрашивай, на все отвечу.

Разговор вышел не слишком долгим, зато крайне насыщенным и глубоким. Собеседником митрополит Серафим оказался умным, цепким и основательным. Обсудили все подробности и по мирской части, и по церковной, в том числе и на счет перехода его митрополии под руку Московского патриарха при широкой автономии, скорее даже полной независимости в церковных делах. Мне пришлось изрядно попотеть, чтобы случайно не наговорить лишнего. Но вроде справился. Под конец он затронул еще одну животрепещущую тему:

— И еще, государь. О тех наших юношах, что служат туркам в столичном Бахчисарае и в Ферах-Кермане на Перекопе. Я приложу все силы, чтобы убедить их отступить в сторону и не противиться тебе. А если вся паства моя отправится в пределы царства твоего, то и воинов наших я обязуюсь забрать с собой.

— Славно. Быть по сему. Ты, владыко, не забывай о нас, двери моего дома всегда открыты для тебя. Вот хоть и завтра приходи, поведай сыну моему, царевичу Дмитрию о Тавриде, ее старинах и славе.

— Благодарю, государь. Обязательно буду.

Глава 10

Долго сидеть на одном месте не по мне, а потому, после недолгих раздумий я приказал готовить «Святую Елену» к походу. Дело это, кстати, не такое простое, как можно подумать. Казалось бы, поднял якорь и в путь, хоть на веслах, хоть под парусами. Как-бы не так!

Во-первых, надо все проверить и если есть повреждения исправить. Во-вторых, необходимо пополнить запасы. Команды на больших кораблях, простите за тавтологию, большие. Еды и воды надо много и восполнить их количество в открытом море несколько затруднительно. Опять же, вода могла протухнуть, сухари заплесневеть, а соленое мясо сгнить к чертовой матери.

В-третьих, проверить здоровье матросов, гребцов и солдат. Все-таки из Азова мы ушли давно. Кто-то заболел, иные, мир их праху, погибли, прочие в особенности из числа солдат находятся на берегу и выполняют иные задачи.

Ну и в четвертых по списку, но не по значению, наше главное оружие, а именно пушки и боевые запасы. Главным образом порох. Слава богу, ничего не отсырело или хуже того не пересохло, но все это следовало проверить. Несмотря на захваченные османские арсеналы, свой порох следует беречь. Его качества мы знаем, а вот с турецким еще разбираться и разбираться.

Впрочем, для всех этих забот у меня есть Ян Петерсон. Я крепко надеюсь на этого старого морского волка, но все же стараюсь держать ситуацию под контролем.

Между тем, к нам прибыли первые подкрепления. Караван, ушедший на Большую землю с трофеями, вернулся не пустым. Как выяснилось, тульский воевода Иван Бобрищев-Пушкин не стал ждать распоряжений из Разрядного приказа и сразу же собрал вокруг себя сколько мог ратных людей и пришел с ними в Азов. Отряд вроде и не большой, всего четыреста боярских детей с боевыми холопами, но нам сейчас и они на вес золота.

Половина ратников осталась в спешно восстанавливаемой крепости, гарнизон которой я очень уж оголил, а вторая во главе с воеводой прибыла в Кафу.

— Спасибо тебе великий государь, что дочь мою из плена освободил, — с чувством сказал он. — Отныне и довеку буду за тебя бога молить!

— Не за что, — отозвался я. — Надеюсь, боярышня здорова?

— Слава богу.

— Вот и хорошо. Полагаю, ты ее домой отправил?

— Покуда в Азове оставил с несколькими холопами. Так уж случилось, что дом мой пустым стоит. Жена померла еще в тот год, как Аленушку татары утащили. Сыновья выросли и разлетелись кто куда. До сей поры один я как перст жил. Грешным делом, думал в последний поход иду, чтобы честную смерть принять, а оно вон как обернулось. Стало быть, поживу еще. Есть зачем.

— Не торопись, — похлопал я по плечу старого вояку. — Туда всегда успеем. Будешь дочку замуж выдавать, не забудь на свадьбу позвать.

— Где уж теперь, — помрачнел воевода, заставив меня спешно сменить тему для разговора.

— Теперь к делу. Я так понимаю, ты бойцов пешими привез?

— Истинно так, государь. Я рассудил, что ладьи не больно для лошадок подходят, и велел оставить их у наших. Единственно, велел седла с упряжью с собой взять.

— А вот это правильно! Коней тут в большом избытке, так что безлошадными не останетесь. Я распоряжусь, чтобы вам лучших дали. Что с доспехами?

— По-разному, — уклончиво отвечал Иван Гаврилович, — панцири мало у кого есть, все больше тягиляи, а кто и вовсе в овчинке…

— Этого добра у нас тоже хватает. Возьмете в арсенале, и чтобы снарядились не хуже, чем моя избранная тысяча. Тоже касается сабель и луков. Кто умеет — пусть берут. С пистолетами тут похуже, но тоже есть.

— Благодарствую государь, — поклонился обрадованный воевода. — Ото всех наших ратных.

Понять его можно. Хороший доспех из кольчуги и шлема, плюс булатная сабля да боевой конь в придачу, стоят как иная деревенька. Так что даже если откликнувшиеся на зов дворяне больше ничего в походе не добудут и то не зря сходили. А добычи ожидается немало.

— Пойдете в корволант, сиречь ертаул [1] к Михальскому. Ему приказано собрать здесь, в Кафе летучий полк не меньше чем в тысячу сабель, лучше — конечно больше, но тут уж как получится. Всех кого сможем туда пихаем и драгун, и рейтар, и казаков, и черкесов. Вот и ты сам и твои две сотни к нему под начало встанете.

Воевода, было, дернулся, желая начать судить, нет ли тут порухи его чести, но заметив, как мгновенно потяжелел мой взгляд, тут же вспомнил о запрете местничества. Выдохнул и молча склонил голову.

— Мастера копейного конного боя среди твоих дворян есть?

— Пара удальцов найдется, — как-то не очень уверено отозвался Бобрищев-Пушкин.

— Этих выдели особо и Михальскому доложи. Коней им выдать самых сильных да резвых. Пусть остальных обучат по мере возможности. Надобно хоть несколько десятков копейщиков для первой линии собрать, крепко бить смогут.

— Понял, государь. Спроворим. Я ино в старопрежние года и сам на копейцах в поле бился.

— Тем лучше. Тогда сам и возьмись. Вернусь из похода, лично спрошу! Не оплошай!

Еще одним сюрпризом стало появление Первушки Анцыферова, робко выглядывающего из-за спины остальных прибывших.

— Ты только посмотри, какие люди к нам пожаловали?! — воскликнул я, когда дошла очередь до дьяка.

— Виноват, ваше величество! — без лишних прелюдий рухнул на колени бывший наставник царевича. — Вели меня казнить, ибо мне жизнь не мила!

— Легко хочешь отделаться! — строго посмотрел я на согнувшегося в три погибели Первака.

— Все приму, дыбу, плаху, узилище, токмо не вашу немилость!

— Угу, но желательно в июле и желательно в Крыму! — не смог удержаться я от усмешки.

— Так август же? — немного приподнял голову дьяк.

— Ты мне лучше вот что расскажи, как ты, сукин сын, ухитрился царевича проворонить?

— Виноват я кругом, — повинился Анцыферов. — Думал, что государь Дмитрий Иоаннович умаялся да спать лег, да и сам прикорнул ненароком. А как проснулся, их с Петькой и след простыл. Кинулся в погоню, да где там! Караван ваш ушел уже.

— И что же ты делать стал?

— Да что ж тут поделаешь. Отписал боярину Вельяминову, что приключилось, да и отправил. А сам подумал, пока меня в железа не заковали, что двум смертям не бывать, нашел лодочку малую, да и поплыл следом за вашей царской милостью.

— Ишь ты!

— Рассказать не смею, — продолжил приободрившийся Первушка, — сколько горестей я на сем пути претерпел. Глад, холод, а пуще всего муки совести. Денно и нощно молился я пресвятой богородице, чтобы помиловала меня грешного!

— И как?

— Трижды грабили меня лихие люди, дважды хотели похолопить, из ества было лишь то, что Христа ради пожалуют…

— Понятно. Дальше, что делать думаешь?

— Чтобы ваше величество не повелели, за все возьмусь!

— Ладно. Найдется тебе дело. Найдешь боярского сына Михаила Рожкова. Под его опекой находятся дети из полона освобожденные. Примешь их у него, будешь за них отвечать. Накормишь, напоишь, обогреешь. И помни, случится, что с ними, спрошу за все сразу!

— Все сделаю, — часто-часто закивал дьяк. — Жизни не пожалею!

— Ладно, ступай. Хотя погоди… шахматы потерял, поди?

— Нет! — расплылся в улыбке Анцыферов. — Уберег! Как меня не били — не отдал!

— Ну, иди уже. Дети ждут, — махнул я рукой, после чего обернулся к Михальскому, — как ты думаешь, сильно врет?

— В меру, — пожал плечами телохранитель.

— Тогда, ладно. Блин, все-таки хорошо, что я дочку воеводы отослал. Не представляю, как бы я ему в глаза смотрел, если бы…

На это Корнилий ничего мне не ответил, лишь высоко поднял брови, как бы показывая, что в этот раз господь отвел.

Еще одним крайне необходимым мероприятием стало торжественное богослужение в честь Успения Пресвятой Богородицы, который по моему приказу все же провел здешний митрополит Серафим, а вместе с ним, все священники которых только смогли собрать люди Михальского. Получилось, может, и не так благолепно, как в Московских храмах, но большинство из присутствующих и такого не видели, а потому прошло все весьма благолепно.

Потом как водится, был пир, но перед тем выплата наградных. Все имевшиеся на лицо ратники, от казаков, до матросов и даже только что прибывшие тульские дворяне получили по рублю и двенадцать алтын серебром. Местными монетами, разумеется. По весу. Начальным людям, конечно, больше в зависимости от чина и звания.

Стоит ли говорить, что подобная щедрость пришлась моим воякам по вкусу, куда больше чем молитва. Почти одновременно на площадь выкатили несколько бочек вина, из которых тут же вышибли днища. И каждый получивший награду, тут же подходил к бочке, где профосы под наблюдением офицеров, тут же щедро наливали каждому в свою посудину десятериковый ковш [11] местного красного вина, которого мы в Кафе взяли куда как много, так что нечего скаредничать, иной раз надо войско повеселить!

Тут же на широких столах разложили и свежеиспеченный хлеб, и вареную говядину, и запеченную на углях баранину, и распаренную кашу, куда уж без нее, щедро сдобренную маслом, изюмом, курагой и черносливом.

— Глянь-кось, — блаженно сощурился Ванька-Кистень, в два глотка ополовинив доставшуюся порцию. — И господу помолился, и денег спроворил, и душу обжог! А главное все разом. — Ухватив жирный кусок мяса, уложил его на лепешку и принялся с наслаждением жевать, запивая дареным вином.

— Видать не часто вас царь так за верную службу награждает? — ухмыльнулся оказавшийся рядом Митька Лунь.

— Это точно, — ухмыльнулся бывший разбойник. — За прежние службы, меня только если дыбой могли пожаловать, а то сразу виселицей!

— Эх, хорошо, но мало! — мечтательно протянул кто-то из охотников.

— Ничто, — многозначительно заметил, хитро подмигнув товарищам Кистень. — Ближе к ночи найдем, чем добавить!


Пока шел молебен, мои мальчишки и их новые товарищи находились рядом со мной. Судя по всему, они успели отвыкнуть от долгих служб, но тут, как говорится, положение обязывает! Но едва все закончилось, настало время давно назревшего разговора.

— Значит так, Дмитрий, — без обиняков обратился я к сыну, как только мы вернулись во дворец. — В этот поход я вас с Петькой не возьму!

— Но почему?! — воскликнул царевич, уже примирявший в своих мечтах на себя шляпу флибустьера и грозы Южных морей.

В принципе, тут я был сам виноват. Имел глупость рассказать мальчишкам про серебряные и золотые караваны, идущие в Испанию из Америки, и как их ловко грабят всяческие корсары и буканьеры. В сущности, ничего не придумал, а вольно пересказал своему отпрыску «Одиссею капитана Блада», стараясь лишь не допускать явных анахронизмов. Все-таки, до восстания Монмута еще лет пятьдесят, если я, конечно, ничего не путаю.[2]

— Потому что я так сказал! Дело это опасное и рисковать никак нельзя. Если со мной что-нибудь случится, ты должен уцелеть и унаследовать мою корону и трон. И не только в Москве. Поэтому остаешься здесь и точка! Приглядывать за тобой будут фон Гершов и Михальский. Слушаться их как меня, понял?

— Да, государь, — опустил голову Митька.

— Кстати, всех касается! — строго посмотрел я на остальных воспитанников нашего детдома.

То есть, Николку Рожкова и его названных братьев с сестрой, усыновленных Михаилом. Теперь они составляют свиту моего сына. Этим возражать и в голову не пришло, что никак нельзя сказать о Петьке. Судя по упрямому выражению на лице этого мелкого прохиндея, он уже что-то задумал.

— Если вашему величеству будет благоугодно выслушать мой совет, — негромко заметил, наблюдавший за этой сценой Корнилий, — то вам не следует отправляться в эту экспедицию.

— И ты, Брут? — вздохнул я в ответ.

— Я не обсуждаю ваше решение, но, черт возьми, зачем вам заниматься этим лично?

— Если не я, то кто?

— Мне кажется, что Петерсон справился бы не хуже.

— Скажи, ты знаешь, кем был Ян, до того как поступил ко мне на службу?

— Полагаю, моряком. А что?

— В том-то и дело, простым моряком. Он никогда не воевал, если не считать схватки с Юленшерной, когда он потерял «Благочестивую Марту». Абордаж, пушечные залпы это все не его стихия.

— Но, кажется, он недурно управлял «Святой Еленой» в бою?

— Разве? — с иронией посмотрел я на своего телохранителя.

— Ну, да, — вынужден был признать литвин. — Командовали кораблем вы, но ведь он и его люди управляли парусами!

— Вот именно. Мы с ним дополняем друг друга. И один без другого ничто!

— Ну не знаю. Если мы потеряем галеас, это будет неприятность, если вас — катастрофа.

— Вот поэтому ты и останешься с царевичем. Если со мной что-то случится, вы с фон Гершовым должны отвезти его в столицу и посадить на престол.

— Вы полагаете, двум чужеземцам это под силу?

— Я полагаю, что Вельяминов крепко держит Москву. Втроем вы справитесь.

— Не самый подходящий момент для подобного разговора, государь, но почему вы так уверены в Вельяминове?

— О чем ты?

— Разве он не предал в свое время Годунова? А ведь они родственники.

— Перестань! Никита мне верен!

— Пока вы живы, да, но будет ли он верен вашему сыну?

— Почему ты сомневаешься в нём?

— Потому что царевич Дмитрий, в отличие от вашего величества, ни при каких обстоятельствах не станет жениться на княгине Щербатовой. И соответственно, боярин Вельяминов в таком случае не сможет стать братом царицы.

— Черт, — помрачнел я. — Умеешь ты настроение испортить.

— Мой долг говорить вам правду, невзирая на последствия, государь.

— Твой долг, генерал Михальский, выполнять приказы твоего государя. Готовь ертаул, и пройдись до Эски-Кырым — Старого Крыма, он тут неподалеку. И, конечно же, не забывай о безопасности наследника. Что же до остального, то запомни — Никита без меня или Митьки — никто. Его сожрут сразу. А вот если вы втроем не передерётесь между собой, аки псы голодные, то вполне можете справиться. Понимаешь о чем я?

— Да, ваше величество. — Не знаю, насколько мои слова успокоили подозрительность телохранителя, но больше возражать он не стал. И то хлеб.

— И вообще, не загоняйся, а то еще, чего доброго, беду накликаешь. Да, на войне бывает, убивают. Но пока меня бог миловал. Глядишь, и в этот раз все обойдется. Так что самое большее через две недели ждите меня. И чтобы за это время перебросили в Кафу еще хоть тысячу-другую доброго войска. Приказы я давно отправил, пусть тянут казаков с Волги. Пусть хоть родят, хоть из-под земли вынут!

— Государь, быть может, стоит поискать наемников среди черкесов, тут до них рукой подать. — Осторожно осведомился Корнилий.

— Это хорошая мысль. Действуй-злодействуй. Предлагай и покровительство наше, и службу, а коли им того не надо, просто найми на время. Деньги есть, чего их держать? Солить что ли?

— Как прикажете.

— Обо всем остальном будем думать, когда в Москву вернемся. И все на этом! Утром выходим в море! И проследи сегодня, чтобы никто не упился.


Если уж царский корабль, оказалось, снарядить не таким простым делом, то Панин едва не с ног сбился, пока подготовил выделенные ему галеры. Часть забот, конечно, взяли на себя капитан Селиверстов и есаул Татаринов, но и Федору досталось столько, что ему в последние сутки перед выходом не то что поспать, присесть не всегда время находилось.

Первым делом требовалось набрать людей. Все же в полку его после осады и похода в Крым оставалась едва треть от тех, кого он привел в Азов. А ведь времени прошло всего ничего!

Прошерстив ряды освобожденных пленников и взятых по приказу царя в службу бывших каторжных гребцов, он разом восстановил численность охотников до восьмисот бойцов и распределил их на восемь галер. Начальных людей назначил из числа отличившихся в бою, невзирая на происхождение и прошлые грехи.

Татаринов со своими казаками на трех фелюгах — это еще почти две сотни бойцов. Также на каждом корабле имелось матросы-греки для управления парусами и прочей службы и перешедшие еще после Азовской битвы на сторону русских арнауты под началом Кирилла Габжилы. Последних взяли в качестве проводников и переводчиков. К ним с последним караваном прибыло подкрепление — еще больше пяти десятков бойцов, так что всего под началом Панина оказалась целая сотня балканских христиан-головорезов, хорошо знакомых с морем.

Кроме того, на каждой из галер остались гребцы, которые тоже получили оружие, правда, большей частью холодное — ножи, топоры, тесаки, чеканы и прочие колюще-режущие приспособления для смертоубийства. Но особо на них рассчитывать Федор пока не собирался. «Главное, пусть работают на веслах, а там поглядим».

А вот попытка выпросить у фон Гершова солдат, вооруженных новейшими фузеями со штыками не удалась. Барон без обиняков заявил Панину, что людей у него и без того мало, а дел много. Впрочем, и без них отряд получился вполне приличным — под две тысячи человек.

Убедившись, что людей в достатке, оружие у них в порядке, огнеприпасов в избытке, галеры исправны, не дают течи и снабжены всем необходимым для двухнедельного рейда, он смог, наконец, толком обдумать план похода, и собрал для этого своих соратников.

Еще накануне Федор коротко расспросил греческого кормщика Косту Иерсмуза хорошо ли тому знакомо восточное побережье Черного моря и согласен ли тот провести корабли вдоль кавказских берегов. На что получил исчерпывающий ответ:

— Я с малолетства исходил Понт и знаю все его берега. В любую гавань могу провести корабль даже с закрытыми глазами. Но скажите мне, господин полковник, в чем будет моя выгода?

— Любой корабль на свой выбор из тех, что захватим, и долю от общей добычи равную капитанской в придачу!

— Это достойные условия, — сразу же повеселел Коста. — Я согласен.

И вот теперь они сидели в той самой, ставшей уже привычной припортовой корчме за широким столом, на котором лежала развернутая карта, и горячо обсуждали свои планы. Сам Федор, неожиданно пристрастившийся к кофе пил уже, наверное, десятую чашку крепчайше-горького напитка за этот день, мысленно утешая себя мыслью, что за время пока эскадра будет в море, успеет выспаться впрок.

— До Анапы идти день. Смотря как ветер. — Пояснил Иерсмуза.

— Государь приказал захватывать как можно больше «купцов». Однако я опасаюсь, что пока мы будем добираться до порта, турки нас заприметят с высокого берега и разбегутся.

— Можно попробовать обойти морем и зайти разом со всех сторон, — предложил лоцман, поглаживая бороду. — Правда, это займет немало времени. К тому же, если кто-нибудь замешкается, одновременный удар может не получиться.

— Тогда нужно напасть ночью, когда все спят! — решительно махнул рукой Татаринов.

— Можно попробовать. Эй, Коста, ты сможешь провести корабли в темноте?

— Не сомневайся, господин полковник.

— Тогда так. Выходим ближе к полудню, как раз за пару часов до рассвета и будем на месте. Фонари жечь только кормовые. Не шуметь. Иных огней не палить. Запасем лестницы и как только дойдем до берега, разом поднимемся на стены и отворим ворота. А дальше бой покажет.

— Мы эту Анапу не раз брали. Войска там мало, пушек и того меньше. Дозволь мне первым идти, Федор Семенович.

— Отчего нет, Миша. Давай! А мы поддержим.

— Господа, позвольте спросить, а так ли нужно идти вдоль берегов Кавказа с севера на юг? — осторожно спросил кормщик.

— Такова воля царская… — Нахмурившись и построжев голосом, ответил Панин.

— Благослови господь дни его, — послушно согласился Иерсмуза, но настойчиво продолжил гнуть свою линию, — Дело в том, что в Понте есть течения. Одно идет вдоль берегов по окружности, начинаясь у Босфора, и проходит на восток, вдоль Анатолии к Трабзону, а затем поворачивает на север вдоль тех самых кавказских пределов. — Объяснения свои он сопровождал для наглядности, водя пальцем по карте. — А затем ведет к Таврике и дальше на запад. Сила его не слишком велика, но сложенная с курсом корабля прибавляет ему скорости, а в противу — столь же убавляет. От того ходят по Понту всегда по кругу. С юга на восток, а с севера на запад.

— И что тогда делать?

— Погоди, — увидев, что его внимательно слушают, приободрился и заговорил увереннее грек, — Это еще не всё. Кроме этого прибрежного течения, есть и еще два круговорота. Восточный отходит от основного потока неподалеку от Кафы, и идет на юг к Синопу.

— А второй где?

— Он начинается у мыса Карамбия в Анатолии и, подойдя к Крыму, поворачивает на запад — к Варне.

— Надобно о том государю доложить! — спохватился Панин, едва не подскочив, чтобы немедленно пойти к царю с докладом.

— Это еще не все, господин полковник, сядь, прошу тебя, не спеши. Надобно вам знать, что кратчайший путь через море из Пафлагонского мыса Карамбия[3] до мыса Криу Метопона[4] в Таврике составляет всего 142 мили[5]. Погода нынче ясная, ветер западный, должны дойти самое большее за два дня. А уж потом можно к Самсуну пойти, следом к Трапезунду, Батуму и все дальше на север до самой Анапы и вернуться в Кафу.

— Хм, а ведь грек дело говорит, — задумчиво глядя на карту, заметил Татаринов. — Кой толк нам на восток идти, коли нас такая силища.

— В Синопе находятся турецкие корабельные верфи и арсеналы. Это большой порт, где всегда много судов. Десятки, если не сотни. Там часто и мавны стоят, и каторги, а уж сандалов[6] и не счесть.

— Что за мавны?

— Корабли большие, подобные вашему царскому галеасу.

— А, понятно. То есть ты думаешь, мы сможем не токма купцов собрать, а еще и военные корабли прихватить? Богатая добыча…

— На мавнах по тридцать два ряда весел и больше двух с половиной сотен гребцов. И почти все они склавини, то есть славянские рабы.

— Понимаю, к чему клонишь. Помнится, лет восемь назад казаки Синоп уже брали…

— С тех пор турки изрядно усилили войско в крепости. Сторожатся ночных нападений. Султан дал горожанам хумаюн [7] на то, чтобы убить коменданта, если он удалится от крепости на расстояние пушечного выстрела. И потому он не смеет отойти от крепости ни на шаг. В ее Нижнем укреплении поставили пятьдесят капа-кулу[8], привезли много кантаров [9] пороха для больших и малых пушек. С тех пор каждую ночь вплоть до наступления утра по двести воинов-азабов со своими белюкбаши и чавушами [10] несут дозорную и караульную службу. И эта стража, оснащенная барабанами и рожками, постоянно выкликает: «Не дремлет стража внутри крепости», а от бойниц провозглашает: «Аллах един!» показывая, что Синопская крепость готова к бою.

— Ты когда там был в последний раз?

— Месяц назад.

— Можешь припомнить, сколько там было войск? Капакули — с огневым боем? Азабы, как и в Кафе — только с луками и ятаганами? Сколько их всего в крепости разом соберется?

— Думаю, большого войска там вовсе нет. Кого могли, увели для походов против ляхов и Азова.

— Тогда и думать нечего. Пойдем напрямик туда. Ты, Коста, продумай, чтобы в ночи к Синопе выйти. А там уж дело наше! Стены там не выше Кафинских?

— Пожалуй, и ниже.

— Тем лучше. Мы ими запаслись в избытке — два десятка наготовили. На всех хватит! Выйдем на берег, подожжем какие сараи или дома и учнем из ружей палить без перерыву по бойницам и туркам на стенах, а кто ловчей в рукопашной, вверх полезут! Одолеем супостата! Кораблей захватим и царю-батюшке приведем, добычи всякой. Опять же освободим православных от полона! Сколько их там, как думаешь, Коста?

— В Синопе во всяком доме не по одному рабу. Самое малое несколько тысяч.

— Вот! А в Анапе что, там разве черкесов продают бусурманам. Но ничего, и до них доберемся!

— Славная выйдет драка! Чур, мои молодцы первые на приступ пойдут, как и уговаривались! — с загоревшимися от азарта глазами воскликнул Мишка Татаринов, рубанув ладонью по воздуху и едва не заехав по носу соседу.

— Тише ты, буян. Задор свой лучше для врагов прибереги, — угомонил его Федор. — Все решено. Стало быть, идём на Синоп!


[1] ертаул — передовой дозорный сводный полк, возглавлялся ертаульным воеводой

[2] Восстание Монмута с которого начинаются приключения ирландского доктора произошло в 1685 году.

[3] ныне мыс Керемпе

[4] «Бараний лоб» — ныне Аю-Даг, Ай-Тодор или Сарыч

[5] 263 км

[6] рыбацкая лодка с одним-тремя парами весел и парусом

[7] султанский рескрипт, равный по силе государственному закону

[8] воины регулярного войска в Османской Порте

[9] мера веса, равная 56,4 кг.

[10]командиры в турецком войске

[11] мера жидкости равная 1/10 ведра, 1,23 литра

Глава 11

— Кирие архигос мойрас[1] кавалер Панин, — почтительно обратился к полковнику Иерсмуза, не забывая поминутно отвешивать подобострастные поклоны. — Снизойди до ничтожнейшего из твоих слуг, выслушай его нижайшую просьбу.

Дворянин уже не в первый раз слышал от грека такое пышное обращение. Слова многоопытный и хитрый грек подобрал, как ему казалось, благозвучные для русского слуха. Кирие на их языке означает господин, а архигос мойрас — глава или предводитель эскадры, что весьма точно определяло статус самого Панина. Решив, что русскому военачальнику пришлось такое именование по сердцу, кормщик при подходящих случаях использовал его, чтобы добиться внимания и расположения своего начальника.

— Говори, Коста. — устало вздохнул Федор, радуясь про себя, что никто с легкой руки государя, не зовет его «соленым полковником».

— Чтобы привести твои корабли до Синопа в срок и ошвартовать их в ночи без ущерба, мне нужны мои матросы, — сообщил кормщик. — Дозволь забрать их на борт.

— Что же ты раньше молчал? — едва не вскипел Панин. — Немедля тащи их сюда!

— Благодарю тебя, кирие… — расплылся в угодливой улыбке грек, но тут же замолк, наткнувшись на тяжелый взгляд стольника

— Только помни, — проникновенно добавил Федя. — За каждого из них ты — ответчик! И если хоть один сбежит или еще как оплошает, спрошу с тебя! А уж если вред причинит….

— Как можно? — делано оскорбился грек. — Мы греки — люди честные, и если вы нам не доверяете, мы можем хоть сейчас…

— Нет, брат, — жестко усмехнулся стольник. — Попала собака в колесо, скули, да беги. Теперь мы с тобой одной ниточкой повязаны. Уразумел?

— Понимаю, — судорожно сглотнул Коста.

— Вот и славно. Поэтому, если что надо, говори прямо сейчас. Ни перед отходом, ни в море, а теперь!

— Да, господин. Кроме того, что я уже сказал, ничего не нужно!

— Вот и славно.

— Только один вопрос. Какое жалованье я могу пообещать своим людям?

— Сто акче, — заявил Панин, после чего немного подумав, добавил, — и половинную от казака или ратника долю добычи.

— Это щедрое предложение, кирие архигос. В таком случае, не от желающих отбоя не будет. Не в обиду будь сказано, но с тех пор как ваш великий государь взял Кафу, у нас — христиан не было никаких прибытков одни расходы. Нет-нет, я не жалуюсь, но… сколько людей можно набрать?

— Бери всех что есть. Если в Синопе и впрямь столько кораблей, как ты рассказывал, нам понадобится много людей, чтобы привести их сюда.

— Будьте покойны, мой господин, при таких условиях люди найдутся. Заработок всем нужен, ведь нас море не только кормит, но и одевает, и обувает…

— Все, хорош! — прервал его уставший от потока восточных словес Федор, — времени в обрез, поспеши, сам говорил, что отплывать надо через час — не позже.

— Уже бегу! — еще раз поклонился грек и, будто молодой, со всех ног кинулся в порт.


С той поры минуло почти два дня. Эскадра Панина поначалу шедшая вдоль берегов Тавриды на запад, достигнув мыса Сарыч повернула на юг. Сам Федор, отоспался вдосталь и теперь, стоя на корме своей флагманской галеры, изо всех сил вглядывался во тьму горизонта, в надежде разглядеть хоть что-то посреди черноты южной многозвездной ночи.

— Кирие архигос, видишь огонек? — уверенно и спокойно негромко сказал стоящий у штурвала Иерсмуза, указывая рукой вперед, — это маяк Синопа.

— Ни зги, — досадливо сплюнул Федор, чертыхнувшись про себя.

Спустя минуту, наведя подаренную царем подзорную трубу, он все же сумел рассмотреть крохотную светящуюся точку в черно-звездной дали.

— Как ты смог его приметить? — Панин никогда не жаловался на остроту своего зрения. Его в последнее время старые знакомцы-татары из хоругви Михальского даже начали уважительно именовать — Мэргэн за исключительную меткость. А тут выходит, сплоховал и уступил немолодому греку. Досадно.

— На то я и кормщик, кирие, чтобы видеть в море и свет маяков, и скалы, и мели.

— Тоже верно.

— Ветер зашел к северу и посвежел, стало быть, до берега надо идти под парусами, а когда повернем у оконечности мыса на запад, в бухту, придется налечь на весла! — заметил Иерсмуза.

— Верно говорит! — согласно кивнул стоявший до сих пор молча командир флагманской галеры Селиверстов и вопросительно посмотрел на Панина.

— Добро, — кивнул тот и начал отдавать распоряжения.

Его приказ передали от борта к борту по всем идущим строем клина кораблям эскадры. Впереди шли три фелюги Татаринова, следом основные силы. Раздались негромкие команды, словно шепоток пробежал по палубам. Разобрав весла, гребцы выдвинули их поверх особой продольной балки — постицы в особые отверстия, именуемые на галерах импавезы, в память о тех временах, когда вдоль фальшборта крепили большие прямоугольные щиты — павезы. Совершать все эти действия уже непосредственно в порту было бы слишком непредусмотрительно и шумно, да и неразберихи не избежать. А так, за милю до берега, все прошло тихо и спокойно, да и люди разогрелись и занялись делом, вместо того, чтобы с тревогой ждать в бездействии.

Федор заранее уговорился со своими капитанами о плане действий. Фелюги Татаринова и первые пять галер должны высадиться на берег непосредственно у стен крепости, чтобы сразу же пойти с лестницами на приступ. Остальным кораблям эскадры следовало немедленно брать на абордаж каторги и мавны турок и не дать «купцам» уйти в море. Помочь в решении этой задачи должно было и то, что османские моряки никогда не ночевали на борту, тем более находясь на базе флота — в Синопе.

Последние минуты перед высадкой растянулись в бесконечность. Сколько он ни вслушивался, вокруг царила тишина, нарушаемая разве что плеском волн, криками неугомонных чаек и редкими перекличками стражников на стенах. Их далекие голоса сохраняли поистине восточную безмятежность и покой, не подозревая, как близко к ним подобралась неминуемая смерть. Наконец, нос галеры ткнулся в прибрежную отмель.

— Ну, с богом! — Панин широко перекрестился и одел шлем.

И первым спрыгнул в воду, оказавшуюся ему почти по пояс. Следом за ним тут же последовали остальные охотники и верный Васька, который тащил разом саадак с карабином своего хозяина. И то и другое он предусмотрительно поднял высоко над головой, чтобы не замочить.

«Молодец», — одобрительно подумал Федор, спрятавший пистолеты за пазухой кожаного камзола.

Выбравшись на берег, он стал внимательно прислушиваться, но плеск воды и сдавленные ругательства подчиненных мешали ему.

— Тихо вы! — не выдержав велел им полковник.

— А мы чего, мы ничего, — дрожа от возбуждения, шепнул ему Ванька-Кистень. — Казачки, поди, уже на стены лезут, а мы что же? Эдак, чего доброго, всю потеху пропустим.

— Парфенёв, — уже не таясь, четко приказал Федор. — Запаливайте факелы и жгите все вокруг. Остальные за мной!

— Есть, — хищно осклабившись, отозвался сотник.

Не дожидаясь пока все бойцы соберутся вокруг, полковник двинулся вперед. Впереди послышались испуганные и растерянные крики, сменившиеся спустя мгновенье стонами, лязгом железа и прозвучавшими, словно гром первыми выстрелами.

— Вперед! — Прокричал Панин, выдергивая шпагу.

И сам, не сдержавшись, бросился бегом к проступающим в свете разгорающихся пожаров громадам каменных укреплений. Правее виднелся бастион с черным провалом арки ворот. Казаки уже успели вскарабкаться по своим лестницам наверх и перерезать немногочисленных часовых, после ринулись вниз, чтобы открыть ворота.

Однако там их ждали успевшие проснуться караульные, и завязалась отчаянная рубка. Поначалу туркам почти удалось отбиться, но донцы все прибывали и прибывали, и скоро им удалось оттеснить защитников от ворот, и сдвинуть засовы.

— Навались, браты! — сдавленно крикнул Татаринов, упираясь, что было мочи в створку.

Высокая, сажени в две тяжеленая воротина неохотно поддалась и медленно со страшным скрипом начала отворяться. Мигом сообразившие, что происходит охотники, бросили на помощь казакам и вскоре сумели освободить проход.

— Мишка, ты? — бросился к товарищу Панин. — Живой?

— А что мне сделается? — усмехнулся тот и тут же дурашливо пожаловался, — только надорвался маленько, турки ироды, ворота не мажут, не иначе все сало сами стрескали!

— Тьфу на тебя, скоморох! — не выдержал Панин, но тут же обернулся к берегу и заорал во всю мощь своих легких, — за мной, охотники, город наш!

Подчиненные ответили ему восторженным ревом и тут же нескончаемым потоком ринулись за своим командиром вперед.

— Вот это голос! — одобрительно заметил есаул. — С таким хоть в архимандриты можно…

— Где Позднеев? — спросил у подбежавших ратников Федор, которому было недосуг зубоскалить со старым приятелем.

— Здесь я, господин полковник, — хрипло отозвался сотник, держась за голову.

— Ты ранен?

— Куда там, — сплюнул Митрофан. — Запнулся в темноте, да так упал, что дух из меня вон. Грешным делом, думал, убьюсь.

— Идти можешь?

— Что там идти, — отмахнулся старый служака. — Коли чарку поднесут, так я и сплясать смогу!

— Тогда прикажи своим лестницы собирать, да пойдем к старой крепости, — приказал Панин, после чего добавил с кривой усмешкой, — выпивки не обещаю, а вот танцы устроим!

— Это мы завсегда, — осклабился Позднеев и, заорал в темноту, — Кистень, мать твою, кому велено тащить лестницы!

— Чуть что так сразу Кистень, — пробурчал капрал, помогая подчиненным. — Несем уже, Митрофан Егорович!

— То-то что несете, — ничуть не обманулся угодливым тоном бывшего разбойника сотник. — Живее мослами шевелите, а то турки всю добычу спрячут.

Подгонять впрочем, никого не требовалось. Охотники с казаками и сами прекрасно понимали, что малейшая проволочка может привести к ненужным потерям, а то и к неудаче, потому старались как черти. Рысью пробежав вверх по дороге, ведущей к цитадели, стоящей на вершине. Как и рассказывал Коста, вскоре они вышли к второму ярусу стен. Но охраны на стенах почти не оказалось. Их встретили лишь редкие выстрелы из ружей и луков. В сполохах огня меж зубцов мелькали побелевшие от страха лица.

— Лестницы ставь! Все наверх! — Громко скомандовал Панин, после чего велел ни на шаг не отстававшему от него денщику. — Васька, подай лук!

Получив свое излюбленное оружие, полковник на пару секунд застыл, выравнивая дыхание, после чего принялся выпускать одну за другой стрелы по мечущимся по стенам противникам.

— Чего столбеете? — заорал, обращаясь к стрелкам подоспевший следом Позднеев, — палите по супостатам, прикрывайте своих!

Оказавшиеся рядом охотники и казаки, тут же взявшись за ружья или пищали открыли частый огонь по стенам, заставляя и без того оробевших защитников прятаться или бежать. Те же, у кого при себе не было ни луков, ни огненного боя, один за другим полезли по лестницам. И первым из них, снова оказался вездесущий Кистень.

Как дикий кот карабкался он по не слишком надежно опоре, поднимаясь все выше и выше, а следом за ним, как нитка за иголкой тянулись его товарищи. Добравшись, наконец, до цели, бывший тать успел разглядеть лишь спины врагов, исчезающие в дверном проеме башни.

— Сарынь на кичку! — заорал он по привычке, после чего сунул два пальца в рот и так залихватски свистнул, что ухитрился заглушить звуки боя.

— А где все? — удивился шедший за ним следом охотник.

— Там! — указал направление капрал и ринулся в оставшуюся открытой дверь, но в последний момент, повинуясь какому-то звериному чутью, отшатнулся в сторону.

В темноте проема звонко щелкнул курок, за которым тут же последовала яркая вспышка пороха. Бежавший следом за Кистенем ратник запнулся и, схватившись за грудь, рухнул со стены внутрь вражеской цитадели.

Однако счастливо избегнувший гибели Ванька успел разглядеть укрывшегося в башне врага и, ни слова не говоря, ринулся внутрь. С размаху налетев плечом, на не успевшего перезарядится незадачливого стрелка, он буквально впечатал его в каменную стену, и тут же несколько раз пырнул ножом в живот, а затем еще раз для верности ударил в грудь, достав в самое сердце.

— Вот так! — выдохнул он, отбрасывая истекающее кровью тело в сторону.

— Кто здесь? — визгливо крикнули снаружи.

— Вниз! — прохрипел капрал и попытался опять первым шагнуть по истертым ступеням, но его уже оттеснили бойцы, проскакивая мимо один за другим.

— Ишь, черти, не дали мне пути. Ну, ужо я вас!

Снизу раздались крики, выстрелы, а потом послышалось натужное скрипение железных петель.

Когда он спустился, бой у вторых ворот уже закончился, сами створки оказались широко распахнутыми, а рядом с ними стояли охотники, размахивая факелами и зовя товарищей.

На этот раз сопротивление оказалось много слабее. Видно здесь у турок стояло совсем мало людей. Панин снова оставил полсотни охотников в башне, а сам с подоспевшими тремя сотнями хотел пойти дальше, как его окликнул знакомый голос.

— Братишка, ты, куда без меня!

Из темноты появился, блестя в усмешке зубами, Мишка Татаринов. Следом за ним валила толпа бородатых донцов с саблями и самопалами.

— Тебя разве дождешься, — не удержался от насмешки Панин.

— Я смотрю, вы тут и без нас справились, — ничуть не смутился есаул, после чего крикнул казака, — Станичники, айда за мною, побьем турку! Там самые жирные сидят и казна городская.

— Пошли. Тут недалече.

Третья и на этот раз последняя стена была самой высокой из всех, так что тащить лестницы никакого смысла не имелось. А установленные на башнях внутренней цитадели пушки встретили казаков и охотников дружными залпами.

— Ишь как, басурмане злобятся, не хотят за просто так помирать, — оскалился Татаринов. — Что делать будем?

— Пушки надо, — задумчиво заметил Панин. — Иначе не сладим.

— Может с каторг твоих снять? — предложил есаул. — Там они куда как большие, враз ворота выбьем.

— Нет, — помотал головой Федор. — Покуда мы их дотащим, к туркам из самого Царьграда помощь подоспеет.

— Может тогда, черт с ними? И без того добычи хватит…

— Ну, уж нет, — не согласился с ним полковник. — Есть у меня одна задумка.

— Какая?

— Значит так, ты Миша, обойди со своими казачками детинец кругом, глянь, нет ли там еще ворот или дверей каких. Ну и присмотри за ними.

— Сделаем.

— Позднеев! — Окликнул Федор своего сотника.

— Здесь я, — отозвался тот.

— Что хочешь делай, а сыщи мне пушку! — нарезал ему задачу Панин. — Ну и ядер с порохом.

— Это можно, — кивнул, немного подумав, Митрофан. — Видал я у ворот пару.

— Давай. Можешь всех турок в городе запрячь, вместе с конями, но чтоб доставил.

— Слушаюсь.

Тем временем занялся рассвет, в светлеющем небе, клубились облака четного дыма от горящих предместий, со всех сторон доносились крики. Нападающие добивали последние очаги сопротивления.

Федор не стал дожидаться пока привезут пушки. Ему в голову пришла новая мысль. Он подозвал оказавшегося поблизости старшину арнаутов Габжилу:

— Киря, подь сюды. У тебя глотка луженая. А ну, крикни им. Мол, я, командующий эскадрой русского флота дворянин и кавалер Панин, желаю с их пашой говорить.

На воротной башне появились облаченные в блестящие доспехи и пышные одежды люди. Некоторое время они о чем-то перекрикивались.

— Ты им скажи, город за нами. И крепость мы тоже возьмем, пусть не сомневаются. Если хотят сохранить город и людей, пусть выходят из ворот, встретимся на полпути.

Некоторое время со стен никто не отвечал. Минуты тянулись. Федор позвал денщика:

— Васька, а ну, дуй до ближайшей корчмы, сообрази мне кофейку и перекусить чего.

Вот так и вышло, что когда турецкое начальство, приняв предложение русских, вышло из ворот, Панин уже поджидал их с маленькой чашечкой исходящего ароматом и паром горячего кофе. Рядом с ним стояли Габжила в роли переводчика и Васька, держа поднос с медной джезвой, стаканом чистой воды и пригоршней чищенных ядер грецких орехов, миндаля, жареных фисташек и вяленых фиников.

Послы турок смотрели зло и подозрительно. Казаков большинству из них видеть приходилось. Европейцев тоже, но вот чтобы гяуры во время штурма крепости так непринужденно пили кофе, это было за гранью их мировосприятия.

— Киря, переводи этим собакам мою волю, — велел Федор, отхлебнув ароматный напиток из чашечки. — Если они хотят сохранить волю себе и жизнь горожанам, если желают спасти свои дома и стены крепости от полного разорения, пусть отдадут всех христианских пленников. Раз. Затем, все пушки, доспехи, оружие и огневые припасы из арсенала. Два. Заплатить, — Тут он на пару мгновений задумался. С одной стороны, Федя — не царь Иван, но и продешевить не хотелось бы, — Скажем, двести тысяч дукатов.

С каждым словом, старательно перетолмаченным перебежчиком, лица османских переговорщиков все больше вытягивались, после чего один из них самый молодой не выдержал и что-то громко выкрикнул на своем гортанном языке.

— Чего он там гавкает? — поинтересовался Федор, не без сожаления отставив в сторону допитую чашку.

— Э, — замялся Габжила, явно подбирая слова. — Эфенди спрашивает, почему у вашей милости глаза больше желудка?

— Скажи им всем, — сверкнулся глазами полковник, — чтобы благодарили своего турецкого бога, за то, что сюда пришел такой добрый человек как я, а не мой государь. Тогда бы они парой сотен не отделались. Вон в кафе немного покочевряжились и цельный леодр, или как там его, миллион выплатили. В общем так, на раздумье им полчаса. После поздно будет. Город дотла спалим, а жителей всех до единого порешим!

Судя по всему решительный вид Панина, а более всего известие о непомерном выкупе полученном с Кафы подействовали на осман и они, низко поклонившись, поспешили ретироваться.

Между тем Позднеев не терял времени даром и успел не только найти тяжелые пушки на больших деревянных колесах, но и доставить первую из них к цитадели. В отличие от стоящих на русских галерах «грифонов» она была довольно длинноствольной и отлита из бронзы. Нашлись к ней и ядра, весом не менее чем в полпуда каждое, но при этом вытесанные из белого с желтоватыми прожилками мрамора.

— Что за люди? — сокрушенно вздохнул полковник. — Нет бы их такого камня храмы ставить, они вон что… сущие, как это, варвары!

— Я еще велел пушкарей с галер кликнуть, — похвалился сотник. — Чтобы, значит, было кому управляться.

— Чего же мы ждем? — удивился Федор. — Пусть в таком разе заряжают!

— Так ведь полчаса еще не прошло? — осторожно возразил арнаут.

— А у меня часов нет, — пожал плечами Панин. — И вообще, пусть быстрее чешутся. Недосуг нам ждать!

Пушка басовито и оглушительно рявкнула, извергнув густое облако порохового дыма. Тяжелое каменное ядро с гулом пролетев короткую дистанцию, врезалось точно в створку ворот, брызнув во все стороны мраморными осколками и деревянной щепой, заставив при этом всю башню содрогнуться.

— А ну давай еще! — Азартно выкрикнул полуоглохший стольник.

Но не успели они перезарядить пушку, как над цитаделью замахали белыми полотнищами.

— Чегой-то они? Неужто надумали что? Киря, сходи, разузнай. А вы братцы, — распорядился Панин к пушкарям, — время не теряйте, делайте свое, готовьте выстрел.

Вскоре арнаут вернулся.

— Рассказывай.

— Они просят, чтобы мы не входили в крепость и не грабили лавки, не забирали девок в ясыри.

— А нам что?

— Тогда согласны заплатить тридцать тысяч дукатов и выдать двадцать бочек пороха. Пушки отдавать не хотят.

— Ишь, черти! Торговаться со мной вздумали. Ну, значит, не судьба им дожить до заката. Стреляй ребята!

Вскоре подтянулись еще два орудия, и пошла пальба. Били не только из большого калибра. Расторопный Позднеев и Татаринов умудрились стащить со стен несколько турецких кулеврин и тоже принялись садить по воротам. Стреляли из мушкетов и самопалов солдаты и казаки. Если поначалу турки отвечали, но вскоре их подавили метким огнем из тяжелых пищалей.

Спустя полчаса створки, разбитые и раскуроченные, с каким-то почти человеческим стоном, заскрежетав, рухнули на булыжники мостовой.

— А ну, пушкари, выкатите поближе пушку и добавьте дробом! Митрофан, строй первую сотню, Киря, где твои арнауты, пришло время показать, чего вы стоите! Мишка, давай своих казаков сюда, пойдем на приступ! Остальным огонь по бойницам и зубцам стен, чтобы ни одна сволочь не смела головы показать!

Картечь тоже была каменной, но жидкой толпе турок, попытавшихся преградить дорогу захватчиками, ее хватило за глаза.

— За мной! — протяжно прокричал Панин, вынув из ножен шпагу, и ринулся вперед, увлекая остальных в едином порыве.

Русские, на ходу стреляя, одним броском преодолели расстояние до османов, и пошла рубка. Защитники цитадели дрались с отчаянием обреченных, но долго сдерживать напор нападающих не смогли. А когда из проема ворот появилась еще одна сотня охотников и, обойдя, ударила им в спину, началась резня.

— Не жалей никоторого! Бей-убивай! — Рубя направо и налево, приказал Панин.

Увидев Синопского пашу, отступающего под прикрытием двух латников, он с ледяной яростью крикнул:

— Пашу не трогать, сам возьму! Васька, лук мне! Что, торговаться вздумал, собака? Денег пожалел, богатств своих пожалел!

Растянув тугой лук до самого уха, он, почти не целясь, пустил стрелу, которая без промаха угодила под обрез шлема одного из телохранителей паши. Не медля ни мига, выстрелил еще раз, попав в бедро второго из латников, стрела глубоко засела в кости, заставив того рухнуть на землю, заходясь в немом вопле от неистовой боли.

Вражеский военачальник остался один, он уже не двигался, незряче глядя вокруг налитыми кровью глазами.

— Ну что постучим саблями? — осведомился Панин, возвращая лук денщику и обнажая шпагу.

— Бурая гел [2], - оскалился прекрасно понявший его и без переводчика паша.

В Турции практически нет своей аристократии, а большинство важных чиновников и вовсе не принадлежат к их народу по крови. Все они жертвы девширме — бесчеловечной практики, когда детей забирали из христианских семей, затем обращали в ислам и воспитывали цепных псов Османского государства. Самые умные из них становились чиновниками, и продвигались по службе, другие служили в янычарах, но все они прекрасно умели владеть оружием.

Однако и Панин за свою не слишком долгую жизнь успел кое-чему научиться. Благо учителя были хорошие, вроде царского телохранителя Михальского и немца фон Гершова. Так что бой с пашей поначалу шел на равных.

Ни тот, ни другой не стали выгадывать и осторожничать. С первого же удара пошла жестокая рубка, от которой стальные клинки лязгали друг о друга, высекая искры. В какой-то момент, турок почти сумел достать Федора неожиданно полоснув его саблей по лицу, но стольник успел наклонить голову и ловкий удар пришелся по козырьку ерихонки, безвредно скользнув по кованной стали. В ответ Панин кистевым вращением ударил по удерживающей оружие ладони и подсек пальцы противника, заставив выронить оружие. Затем последовали два стремительных удара крест-накрест, почти перерубившие шею турка и рядом с лежащей на окровавленном песке саблей опустилось и его тело в дорогих доспехах.

— Вот это по-нашему, — раздались со всех сторон одобрительные выкрики зрителей. — Ай да полковник, ай да хват!

— Вы чего тут? — зверем посмотрел на них Федька. — В бой…

— Так все, — развел руками Ванька-Кистень, — наша взяла!

— Как? — непонятливо перепросил стольник.

— Победа, Федор Семенович, — подтвердил слова капрала Позднеев. — Самая, что ни на есть, виктория!


Впрочем, как оказалось, захватить город еще полдела, главная работа была еще впереди, и не отошедший до конца от жаркой схватки Панин, направился прямиком во дворец паши. Слуги и женщины в панике попрятались кто куда и не мешали полковнику раздавать приказы.

— Обойти все дома, — велел он сотникам. — И первым делом освободить всех христианских рабов до единого.

— А если кто не похочет? — поинтересовался умудренный опытом Парфенёв. — Мало ли таких в Кафе было обасурманившихся?

— Палками гнать! — отрезал Федор. — Никоторого не оставлять. Хоть обрезанных, хоть холощенных. Всех на корабли!

— Как прикажешь, господин полковник, — отозвался озадаченный сотник.

— Вторым делом, — продолжал Панин, — всех девок местных, кто на лицо не страшен, в ясыри забрать, а парней и молодых мужиков поздоровее, заковать в цепи и на весла в тех кораблях, что в гавани захватили.

— Исполним.

— Ну а в-третьих, тащите на наши галеры все ценное и какое найдется оружие. А когда все вывезем город спалить дотла! Мое слово твердое.

В ответ на последнее распоряжение сотник немного помялся, как будто не одобряя подобной жесточи, однако возражать не посмел и тут же отправился выполнять приказание.

Сам же Панин, вместе с несколькими охотниками принялся осматривать дворец паши. Как и следовало ожидать, османский военачальник жил на широкую ногу. Имелись у него и золото с серебром, и драгоценная утварь, и многое иное, ставшее добычей русского воеводы. Все это требовалось сложить в сундуки или мешки, после чего переправить на эскадру.

Казна, как оказалось, у турок тоже не пустовала. Набралось несколько больших и малых бочонков монет, которые Федор приказал засмолить и тут же опечатал перстнем, когда-то подаренным ему государем.

— Это государева доля, — пояснил свои действия Панин, строго глядя на подчиненных.

— Да разве ж мы без понятия? — сделал честные глаза Ванька-Кистень, успевший вместе со своими подчиненными награбить немало добра.

Как ни богат был паша, а во многих домах местных купцов и именитых горожан нашлось не меньше. Со всех сторон в порт казаки и охотники тащили сундуки и узлы, а то и набитые доверху телеги о двух больших колесах с добром горожан. За ними вели связанных девиц и молодых женщин, и наскоро закованных в колодки мужчин.

Плач и стон царил по всему городу. Русские ратники и сами не были ангелами, но то, что творили освобожденные из рабства пленники, спешившие выместить свои обиды на вчерашних хозяевах, вообще не поддавалось описанию. Улицы и дворы были завалены трупами. Все что не удавалось унести, ломали и поджигали. Так что подымавшиеся над древним Синопом языки пламени и дым, казалось, возвещали о конце света.

Вернувшегося на корабли Панина встретил капитан Селиверстов.

— Ну, что, — устало спросил полковник. — Хвалитесь. Сам вижу, богато трофеев взяли!

Как оказалось, в гавани удалось застать четыре полностью готовые к выходу в море каторги и единственный галеас. Все они тут же стали добычей русских абордажных команд. Гребцов, оказавшихся по большей части славянами, сразу расковали, но вооружать спешить не стали. Захватили и пять крупных торговых парусников, а в придачу к ним почти два десятка размером поменьше.

— Одним словом, приказ государев выполнили с запасом! — закончил доклад довольный как обожравшийся сметаной кот Селиверстов. — Не знаю вот только, что с теми кораблями делать, которые на берег вытащены? Сразу сжечь или погодить?

— А много ли таких? — заинтересовался этим обстоятельством Панин.

— Хватает, — ухмыльнулся вертящийся рядом Иерсмуза. — Кроме торговцев три каторги и почти готовая мавна.

— Почти готовая?

— Да, кирие. Осталось только мачты поставить, да кое-что из отделки.

— Вот оно как, — задумался Федя.

Мавна она ведь если рассудить, тот же самый галеас. И коли ее удастся провести через море и поклониться ею государю, то награда куда как велика станет. Глядишь и оплошка с этой боярышней забудется… Уж больно нехорошо на него тогда бывший наставник посмотрел. Да еще сказал, ты что себя, холера, самым умным считаешь?

И впрямь что на него тогда нашло? Ведь знал же, что для Ивана Федоровича имя Алена значит… Эх, где наша не пропадала!

— Значит так, — приказал полковник. — Мавну сию спустить на воду и тащить хоть на буксире, хоть на веслах, но беспременно привести в Кафу или Азов, тут уж как господь управит.

— Больно хлопотно, — осторожно возразил Селиверстов. — Может лучше сжечь от греха?

— Запалить всегда успеем, — не согласился с ним Федор.

— Оно так, — кивнул капитан. — Добро. Будет на то воля божья, доведем. А нет, и так ладно!

На том и порешили.

— Коста, — обратился к кормщику Панин. — Как хочешь, а сыщи промеж пленников корабелов добрых. Я так понимаю, в городе много вашего брата. Судов мы взяли столько, что без найма матросов нам останется только сжечь часть из них. Ты уж расстарайся, убеди послужить царю православному, зато будет тебе награда.

— А им? — не без горечи вздохнул старый грек, хорошо понимавший, что во время захвата Синопа его единоверцы пострадали не меньше мусульман.

— Кто согласится, — быстро ответил Федор, — получит волю для себя и своей семьи, да денег в придачу. Сам знаешь, государь у нас щедр и на своих верных слуг не скупится.

План, внезапно возникший в голове Панина, был прост. Забрать всех кораблестроителей за море и подарить царю. Пусть, мол, греки теперь для нас стараются. А чтобы не скучали разом забрать и семьи со всем скарбом для поселения в том же Азове или новых городах по берегам Меотиды. Также он решил вывезти и часть ремесленников.

— Начинайте погрузку всего, что найдете полезного для корабельного дела. Канаты, парусину, дельные дерева на мачты и реи. Пушки со стен и из запасов арсенала тащите вместо балласта. Порох, свинец, ядра и дроб туда же. Связки стрел и прочее оружие. Что не сможем забрать — сожжем. Из товаров первым делом берите специи и ткани. А вообще нам все сгодится! Ковры, кожи, зерно и масло.

— А вино?

— Этого добра и в Крыму хватает, — отмахнулся Панин. — А вот запас всякого металла, хоть железа, хоть меди — тащите сюда.

С мастерами, прежде работавшими на местной верфи, разговор вышел короткий:

— У вас есть три дня достроить галеас и спустить его на воду, да так, чтобы дошел без ущерба до крымских берегов. Работайте день и ночь со всей старательностью. Учтите, сами на нем и пойдете матросами. И семьи ваши на нём поедут. Кто откажется — казню без жалости. А тем, кто согласится — судьба стать подданными русского царя и трудиться во благо России. Будете и дальше корабли строить, но только для православной державы. Город я сожгу. Так что берите иконы и церковную утварь, книги, колокола, алтари и врата из храмов и забирайте с собой!

Спустя сутки после взятия города, Иерсмуза вместе с Паниным пройдя по всем приготовляемым к отправке кораблям, задал важный вопрос:

— Кирие архигос, добычи и людей так много, что даже столь обширным флотом нам все не вывезти, что делать?

— Коста, загружаем корабли, главное правильно все размести, чтобы они валкими не стали и не опрокинулись. А что в трюмы и на палубы не поместится, сожжем.

Рабов в городе оказалось и правда, очень много. Порядка семи тысяч. Всех одели, накормили, самых крепких мужиков вооружили и поставили в строй.

Вскоре после того, как добыча была собрана, Панин вызвал к себе Мишку Татаринова.

— Есаул, дело к тебе есть. Мы пока уходить из города не собираемся, возьми коней да проедьтесь со своими донцами окрест. Нельзя, чтобы враг ударил с берега нежданно-негаданно. Заодно и рабов в поместьях да вотчинах местных сипахов соберите.

— Это можно. — Легко согласился с поставленной задачей казак.

Главный риск затеи Панина состоял в том, что турки, узнав о произошедшем, могли собрать флот и ударить. Так что каждый новый день увеличивал опасность нахождения в захваченном столь малыми силами городе. С другой стороны, Федор руководствовался здравым расчетом. По словам кормщиков до Царьграда весть о нападении дойдет не раньше, чем за три дня. Пусть даже у турок наготове сколько то кораблей, но ведь они знают, что русский царь с сильным флотом явился в Черное море, значит и нападать они посмеют только большой эскадрой, а ее еще надо собрать. Ну, пусть даже за пару дней наберут и кораблей, и людей, хотя, известно, что основные войска сейчас вместе с султаном воюют против ляхов. После этого им понадобится еще не меньше трех дней добраться из столицы сюда, в Синоп. Всего выходит больше недели.

Но чтобы слишком не рисковать, Федор отправил две самые быстрые фелюги вдоль побережья на полдня пути. Одну на запад, другую на восток, чтобы следить, не появится ли враг. Конечно, держать дозоры ночью не имело смысла, потому небольшие парусники еще на закате возвращались в порт, а еще до рассвета уходили в море.

К счастью для русских османы так и не собрались отвоевывать свой город.

— Ты, Федор Семенович, не переживай, вот лучше кофию выпей с печенькой. — Успокаивал его тревоги неунывающий побратим. — За эти дни мы не повстречали ни одного большого отряда на берегу. Видели несколько раз дозорных, но с нами сходится в драке они не пожелали, убегают, черти, проще говоря. А пошарпали мы их крепко. И заходили далеко. Верст на двадцать, не меньше.

— Это верно. Мы за три дня уже пять «купцов» в море перехватили. Они шли как раз с запада. Выходит и не знали ничего про нас. Допросили. Говорят, ни сном, ни духом. Не ведали.

— Вот и я про что.

— К слову, Миша, учти, я большую часть твоих донцов заберу на время. Посажу на захваченные корабли, пусть матросов сторожат.

— Это понятно, — легко согласился есаул. — Эх, богато мы добычи взяли. Главное, после с выгодой расторговаться.

— Сначала надо до Руси ее довезти. А потом и барыши будем считать.

— Вот всегда ты так. Пил вино человек как человек был, а теперь…

И вот, спустя пять дней после взятия города, когда рассчитанный Паниным безопасный срок нахождения в Синопе почти подошел к концу, корабелы таки отчитались, что второй галеас спущен на воду, оснащен, загружен и вместе со всем флотом готов к выходу в море.

— А и пора. Уходим!

Огромная флотилия из полусотни кораблей уходила на север, оставляя за спиной густое черное облако пожарища, над охваченным пламенем древним городом.

— Теперь главное дойти, — последний раз оглянувшись на исчезающий за горизонтом турецкий берег прошептал себе под нос Панин.


[1]Κύριε αρχηγός μοίρας

[2] Buraya gel — иди сюда (тур.)

Глава 12

К Варне наша маленькая эскадра подошла под утро, когда на востоке уже светлело, но сам город в глубине залива был еще погружен во тьму, в которой было трудно что-либо разобрать. На воде черными пятнами виднелись стоящие на якорях суда, но разобрать военные они или торговые до восхода солнца не было ни малейшей возможности.

— Мы почти на месте, государь, — как всегда лаконично доложил мне Петерсон.

— Отличная работа! — кивнул я. — Никто не отстал?

— Рассветет, увидим, — пожал плечами норвежец.

Вопрос был далеко не праздным. Четыре из девяти боеспособных галер ушли вместе с отрядом Панина, еще две остались в Кафе, чтобы попеременно конвоировать отправлявшиеся в Азов караваны с добычей, так что на мою долю остались только три. Причем, боеготовность их весьма условна. Ведь по сути, это первая кампания и для кораблей, и для большинства членов экипажей.

Но они, по крайней мере, уже хоть как-то сплавались, побывали в бою, почувствовали вкус победы. Еще три галеры — недавние трофеи. Экипажи набраны с бора по сосенке, вооружены тем, что осталось от турок, командиры из числа отличившихся офицеров. В общем, корабли скорее учебные, чем боевые. С другой стороны, а когда их учить, если не сейчас, пока враг ошеломлен и не знает, что делать?

— Прикажете готовиться к бою! — велел я.

— Слушаюсь, — приложил два пальца к шляпе Петерсон, после чего резко обернулся и заорал, что было мочи, — к бою!

Запанный горнист тут же подскочил и, приставив к губам мундштук, с перепугу принялся играть сигнал к обеду. Однако отеческая затрещина, от второго помощника мгновенно привела его в чувство и над «Святой Еленой» вместо веселого — «бери ложку, бери бак, нету ложки — кушай так» стали разносится звуки «тревоги».

Следом засвистели боцманские дудки, а следом за ними топот босых ног по палубе. Через минуту аналогичные сигналы стали доноситься со следующих за нами галер. Матросыпринялись карабкаться по вантам, чтобы уменьшить паруса, гребцы занимали места на банках, стрелки разбирали мушкеты, а канониры возились у своих «грифонов»

— Отличная идея с единообразными сигналами, ваше величество, — сдержанно похвалил Ян, после чего подпустил немного ехидства, — правда, они немного похожи…

Что тут скажешь, трудно обучить трубачей, если сам умеешь играть только на гитаре, а сигналы горниста последний раз слышал в пионерском лагере и, кстати говоря, не все помнишь. Но как-то все-таки получилось.

Между тем край солнце уже приподнялось над горизонтом, светя нам в спину и слепя тем самым возможных турецких наблюдателей.

— А что, Никас, — в который раз поинтересовался я у лоцмана, — велика ли Варна?

— Константинополь много больше, — лаконично отвечал мне грек.

Никас Теодоракис родом из Галаты — главного порта столицы Османской империи и все меряет масштабами своего родного города. Турок он ненавидит всеми фибрами души, что совершенно не мешало ему прослужить несколько лет в их флоте. Говорят, от давно мог бы сделать карьеру и стать реисом на одной из каторг султана, но не захотел сменить веру. Так это или нет, я не знаю, но попав в плен под Азовом, он с охотой перешел на нашу сторону и с тех пор оказал немало услуг. А теперь вызвался быть лоцманом, благо окрестные воды знал не хуже любого контрабандиста.

Кстати, возможно его преданность вере объясняется именно этим. Греческие контрабандисты — закрытая корпорация и чужакам, а уже тем более ренегатам в ней места нет.

— И много среди местных жителей болгар?

— Совсем нет.

— В смысле? — удивляюсь я, помня из прежней жизни, что Варна — болгарский город.

— Валахи есть, молдаване тоже случаются. А еще греки, венгры и, конечно же, турки.

— А кого больше всего?

— Я не считал.

— Тут всегда так много кораблей? — спросил я, разглядывая открывающийся вид в подзорную трубу.

— Как сказать, — отвечал после недолгого раздумья Теодоракис, — торговцев бывает и больше, но вот чтобы так много военных…

— И впрямь, — озадаченно согласился я.

Помимо большого количества купеческих и рыбацких фелюг и прочей мелочи, посреди залива красовалась большая мавна, к которой жалось пять каторг. Мавна — это турецкий аналог галеаса, скопированный восточными судостроителями у венецианцев. Говорят, что они еще более неповоротливы, чем их средиземноморские собратья, но при этом несут больше крупнокалиберных пушек. В общем, серьезный противник.

— Какого черта они тут делают?

— Полагаю, ожидают ваше величество, — помрачнел Петерсон. — Какие будут приказания?

В принципе, перевес, хоть и небольшой, был на нашей стороне. Все-таки у нас помимо «Святой Елены» было шесть галер и четыре небольших фелюги. Казаки Мартемьянова со мной не пошли, отговорившись тем, что к большим кораблям непривычны, а на стругах им за нами не угнаться. В общем, донцы сначала двинулись вдоль побережья Крыма, обещавшись, что разорят все турецкие и татарские городки и аулы по берегам, после чего направятся куда им заблагорассудится. Я возражать не стал. По ходу, атаман опять что-то мутит, а мне проблем и без него хватает. Пусть покуда кошмарит османское побережье, а там разберемся.

Но все-таки, преимущество в одну галеру откровенно не велико, а учитывая степень подготовки экипажей, скорее умозрительное. И если турки готовы к бою, а сомневаться в этом не приходится…

— Они поднимают якоря! — крикнул с марса наблюдатель.

— Значит, действительно ждут, — согласился я.

— Государь, ветер у нас, — на всякий случай сообщил норвежец. — Мы можем повернуть и уйти.

— К черту! Мы будем драться.

— Есть! — зло ухмыльнулся стоящий у штурвала грек.


Все дело было в том, что у меня имелся еще один козырь в рукаве. Три из четырех фелюг, были под завязку набиты бочками с маслом, смолой и другими горючими веществами, а также порохом. Однажды, когда датская эскадра блокировала Стокгольм, я уже применил брандеры, причем весьма удачно. И теперь, отправляясь в набег, приказал, на всякий случай, приготовить еще три. Четвертая была нужна для того, чтобы забрать экипажи зажигательных судов.

— Просигнальте на фелюги, чтобы готовились к атаке!

— Государь, — дрожа от возбуждения, обратился ко мне Никас, — позвольте мне отправиться с брандерами?

— Нет, это очень опасно, — отрезал я. — Ты нужен мне здесь!

— Именно поэтому я и прошу ваше величество позволить мне. Я знаю людей, идущих на них. Они не станут рисковать и слишком рано бросят свои корабли.

В чем-то Теодоракис был прав. Может когда-то эллины и держали в страхе весь известный им мир, но с тех пор много воды утекло. Заниматься контрабандой, воровать, ограбить вчерашних соседей крымские греки могли с легкостью, а вот пойти на верную смерть, чтобы нанести урон неприятелю, сильно вряд ли! Именно поэтому экипажи брандеров были сборными. Помимо греков, необходимых чтобы управляться с парусами, на них было по нескольку русских солдат или стрельцов, обязанных следить, чтобы новоявленные союзники не разбежались раньше времени.

— Петерсон, ты найдешь дорогу домой? — повернулся я к едва не поперхнувшемуся от подобного вопроса норвежцу.

Впрочем, недоумение на его лице скоро сменилось пониманием, и потомок суровых викингов с усмешкой ответил мне:

— Даже не сомневайтесь, конунг!

— Что ж, иди, — разрешил я.

— Благодарю, — оскалился Никас.

Сигнальное дело под моим чутким руководством развивалось невиданными темпами. В том смысле, что на всех кораблях маленькой эскадры помимо горнистов появились флаги и люди, обязанные в них разбираться. Правда, сильно надеяться на них пока что не стоило, а потому самые важные приказы лучше отдавать лично. Поэтому пришлось убрать паруса и подозвать к себе фелюги, несущие опасный груз. Как и следовало ожидать, греческая часть экипажей сразу же приуныла. Русские, в общем, тоже не особо обрадовались, но по их суровым бородатым лицам было видно, что если им прикажут — пойдут до конца.

— Всем идти не надо, — пояснил я. Да и за теми, кто останется, отправится следом фелюга и подберет из воды. Но все же дело опасное, а потому решайте сами, чей черед черта за усы дернуть. Можете даже жребий бросить, только быстро.

— А чего тут думать? — молодецки тряхнул головой один из служивых, лицо которого показалось мне смутно знакомым. — Семи смертям не бывать, одной не миновать! Дозволь мне, государь, головой рискнуть. Я сирота, ни матушка, ни батюшка о кончине моей не запечалятся. Женой тоже не обзавелся, так что и детушек у меня нет.

— Кто таков?

— Мушкетерского полка капрал Ржевский Иван.

— Погоди-ка, а это не ты ли, часом, голышом в реку с брандера сиганул на учениях?

— Я самый, — расплылся в улыбке доброволец. — Твое величество, меня еще ковшом водки изволили пожаловать!

— Выходит, опыт у тебя имеется, — не поддержал я его веселости. — И плавать умеешь…

— На морской воде держаться не в пример легче, государь. А кто на Волге вырос, тому плевое дело ее от берега до берега и обратно перемахнуть!

— Ишь, каков, — загомонили внимательно прислушивавшиеся к нашему разговору моряки и солдаты.

— Быть по сему. Выбери себе кого надо из греков, и с богом!

— Да на что их, — слегка поморщился капрал. — Мореходы они, может и добрые, но все же люди не воинские.

— Одного не пущу!

— Зачем одного? Коли дозволишь я бы Ваську Ремезова и Лешку Сомова взял. Ребята бедовые, и с парусами если надо управиться помогут.

Названные солдаты тут же приосанились, показывая всем своим видом, что не подведут.

— Односумы?

— С одного котла уж который год щи да кашу хлебаем, — степенно отвечал коренастый здоровяк Сомов. — Вместе под Азовом дрались, вместе Керчь брали. Стало быть и дальше заодно будем.

— С Богом, коли так.

Вторую фелюгу взял под свое начало Теодоракис, сказавший что-то на своем языке соплеменникам, поле чего те дружно перепрыгнули на борт «Святой Елены», оставив Никаса и еще одного молодого грека. Третьим членом их экипажа вызвался быть стрелец, имени которого я, как ни старался, так и не вспомнил. Тот же, передав вместе с товарищами свое оружие и прочие вещи, остался в одной рубахе и при сабле, после чего истово перекрестился.

В общем, добровольцы нашлись. И через минуту, Никас в последний раз поклонился мне с кормы своей фелюги, бестрепетной рукой направив ее в сторону турецкой гавани. За ним тут же последовала другая, а следом двинулись и мы. Вообще, брандерам довольно редко получается сцепиться с вражескими кораблями. Гораздо чаще тем удается сманеврировать, однако это разрушает их строй и деморализует экипажи. В общем, оружие это весьма своеобразное и ни разу не вундерваффе, но и бесполезным его тоже не назовешь.

Тем временем на турецких кораблях все еще готовились к бою. Трудно сказать, было ли это следствием того, что османские моряки по своему обыкновению ночевали на берегу, или же в силу общепризнанной медлительности оттоманского флота, но когда легкие суденышки подгоняемые утренним бризом уже прошли половину пути между нашими эскадрами, те еще даже не начали движения.

— Пожалуй, ваш план может и удастся, — заметил вставший к штурвалу Петерсон.

— А ты сомневался?

— Будь это датчане или шведы, я не поставил бы на брандеры и медного крейцера. Но турки просто позорно медлительны!

— И не только. Посмотри, какой нелепой кучей они стоят, им просто не куда уворачиваться!

В этот момент, турецкий командующий эскадрой, как будто услышал меня, и приказал своим подчиненным начать движение. Добрых пара сотен весел, почти одновременно ударили по волнам, пытаясь привести в движение свои огромные корабли. Более узким, чем их флагман каторгам, это удалось относительно легко и скоро их хищные силуэты заскользи среди водной глади. Но вот широкая и не поворотливая мавна, казалось, застыла на месте, несмотря на отчаянные усилия гребцов.

Между тем, фелюги неотвратимо приближались к вражескому флоту. Как и следовало ожидать, первым покинул свой корабль экипаж третьего брандера. Кое-как закрепив руль, греки и сопровождавшие их солдаты пересели в маленькую лодчонку и энергично погребли в сторону шедшего следом за ними судна. Что касается Ржевского и Теодоракиса, то они продолжали движение, явно выбрав своей целью турецкий флагман.

— Это разумно, — кивнул внимательно наблюдавший за всеми этими перипетиями Петерсон.

В этот момент на османских кораблях загремели пушки. Судя по всему, их реисы решили не рисковать и попытались уничтожить брандеры на подходе или хотя бы лишить их хода, сбив мачты или паруса.

По крайней мере с одним это удалось. Удачно пущенное ядро, пробило косой латинский парус на шедшей первой фелюге, после чего та начала терять ход.

— Твою ж мать! — выразил я всеобщий настрой.

— Кто это? — загомонили внимательно следящие за развитием событий моряки.

— Ну-ка по местам! — неожиданно вызверился на них норвежец, заставив зевак вернуться к своим обязанностям.

Не потерял управление только брандер ведомый Никасом. Обойдя неудачливых товарищей, ловкий грек ухитрился развернуться, и неожиданно повел свою фелюгу не на мавну, а на оказавшуюся ближе всех к нему каторгу. Не ожидавшие подобной подлости турки, принялись стрелять из всего, что только было у них под руками от ружей и луков, до легких кулеврин. За дальностью расстояния, мы не могли видеть все подробности, но судя по всему, Теодоракис сумел-таки ударить осману в борт и зацепиться.

Те в свою очередь, старались отпихнуть от себя начавший разгораться гостинец, но пока безуспешно. Брошенная первой фелюга, спокойно прошла мимо расступившихся турок, не причинив тем никакого вреда. Впрочем, нельзя было назвать атаку совсем уж неуспешной. Уворачиваясь от наших сюрпризов, враг так и не сумел построиться в боевой порядок, и теперь против нашего клина, на острие которого шла «Святая Елена», находилось какое-то рваное недоразумение.

Кроме отставшей мавны, нам противостояли только три каторги из пяти. Остальные все еще мешкали, причем если на одной тщетно пытались затушить разгоравшийся пожар, то другая просто старалась держаться подальше от боя. Первыми огонь открыли турки. На каждом их корабле, была внушительная батарея из пяти орудий, одной из которых — куршейное было крупнокалиберным. Посланное ими в нашу сторону ядро, пролетело мимо, подняв высокий столб воды примерно в тридцати саженях от нашего борта. Остальные четыре пушки выпалили ничуть не лучше, так что единственным уроном, полученным нами, был расщепленный удачным попаданием фальшборт.

Вторая каторга вообще стреляла по идущей справа от нас галере «Волга», но удачно или нет, пока что было не ясно.

Мы в ответ молчали, продолжая сокращать расстояние, намереваясь пройти между двумя вражескими кораблями и расстрелять их бортовыми залпами. Впрочем, это явно не входило в планы турецких реисов, потому что едва развеялся дым от выстрелов, они тут же принялись пятиться назад, стремясь отойти под прикрытие флагмана.

— Два румба влево! — скомандовал я. — Будем есть слона кусочек за кусочком.

— Есть, — отозвался Петерсон, налегая на штурвал.

Наш галеас довольно быстроходен под парусами, поэтому, несмотря на все усилия вражеских гребцов, дистанция быстро сокращалась и скоро мы подошли практически на дистанцию пистолетного выстрела. Османский экипаж как это и положено высыпал на верхнюю палубу, готовясь к абордажу. Судя по всему, они еще не знакомы с убойным действием наших «грифонов». Что же, пора просветить наших оппонентов о пагубности подобной тактики.

— Подрезай их нос. Огонь!

Слитный залп восьми крупнокалиберных орудий, на мгновение оглушив всех находящихся рядом, послал в скопище вражеских солдат целое облако чугунной картечи. Ни деревянные фальшборты, ни стальные доспехи не могли никого уберечь на таком расстоянии, так что когда развеялись клубы дыма, на палубе противника виднелись только залитые кровью трупы моряков и янычар.

— Паруса долой, весла на воду!

Насколько «Святая Елена» хороша под парусом, настолько же она тихоходна и неповоротлива на веслах. На корабль сразу же, как будто накинули узду и запрягли в гигантский плуг. Случись драться с галерами один на один, они просто атаковали бы нас с разных сторон, как собаки медведя. И единственное что могло нас спасти это мощная артиллерия, о которой османы пока что не могут даже мечтать.

Судя по всему, турецкие реисы хорошо знали, на что способен галеас, а потому не лезли на рожон, обстреливая нас с дальней дистанции, после залпа тут же отходя назад. Для наших же короткоствольных «грифонов» расстояние было великовато. Зато мы упорно шли вперед, время от времени отмахиваясь от настырных противников картечью и ядрами. Наши галеры двигались следом, время от времени добавляя рев своих пушек в гремящую вокруг какофонию звуков.

Навстречу нам так же неторопливо двигалась мавна. Судя по всему, судьба сражения должна будет решиться в артиллерийской дуэли, в которой и решиться у кого крепче нервы и сильнее артиллерия.

Когда вражеский флагман подошел уже достаточно близко, на его пути внезапно оказалась всеми забытая фелюга Ржевского. То есть, она так и болталась на том месте, где лишилась хода, просто до сих пор на нее никто не обращал внимания.

«Очевидно, экипаж покинул брандер», — успел подумать я. — «Интересно, живы ли они?»

— Тысяча морских чертей на одну заразную портовую шлюху! — неожиданно витиевато выругался Петерсон, указывая рукой на что-то видимое только ему.

Присмотревшись, я тоже заметил, что на фелюге оказывается еще кто-то остался и эти кто-то, то ли наскоро залатав парус, то ли сыскав ему замену, пытаются направить свое утлое суденышко навстречу врагу. Казалось еще не много и их усилия увенчаются успехом, тем более что с высокого борта османского флагмана их было не видно. Добившись, наконец, своего Ржевский и его товарищ, подожгли содержимое трюма и дружно сиганули в воду, стараясь отплыть как можно дальше.

— Только спаситесь, — молился я про себя, — только уцелейте! Пудовую свечу всем угодникам поставлю, вас награжу так, что все бояре от зависти сдохнут…

Увы. Иногда в жизни бывает так, что для успеха сделано все и даже больше и, кажется, что удача почти в руках, а капризная девка Фортуна в этот момент оборачивается к тебе своей мясистой античной задницей!

Так было и на этот раз. Толи фитиль прогорел слишком быстро, толи еще что случилось, но когда до форштевня турецкой мавны оставалось едва ли несколько сажень, наш многострадальный брандер взорвался, осыпав вражеский корабль кучей горящих обломков. Это, конечно, само по себе тоже было немалой кучей неприятностей, однако…

— Вперед! — скрипнул я зубами. — Подойти к сукиным детям на пистолетный выстрел и долбить пока юшка не потечет!

Как ни медленно двигались навстречу друг другу наш и турецкий корабль, все-таки через четверть часа мы почти поравнялись и принялись осыпать друг друга залпами. Как оказалось, пушки мавны если и уступают калибром нашему галеасу, то совсем ненамного, да к тому же превосходят количеством. Однако более короткие грифоны куда легче перезаряжать, а потому на каждый турецкий выстрел мы отвечали двумя, а затем и тремя.

На таком расстоянии промахов почти не было, но все же каменные ядра турецких пушек значительно уступали нашим чугунным. Каждое попадание в борт вырывало из деревянной обшивки целый рой щепы, калечащих всех оказавшихся на ее пути. И у нас, и у них, нижние деки были завалены мертвыми телам, а те, кому посчастливилось уцелеть, истекали кровью от мелких ран, но упрямо посылали в ненавистного врага выстрел за выстрелом.

Ничуть не спокойнее было и на верхних палубах. Янычары палили по нам из ружей и мелких кулеврин, посылали целые тучи стрел, а мы отвечали им тем же. Несколько залпов картечью, буквально выкосившие вражеские ряды, судя по доносившимся до нас воинственным крикам, нисколько не охладили османский пыл. Я сам, не выдержав собственной праздности, подхватил ружье павшего мушкетера, и сделал несколько выстрелов, по засевшим на марсах лучникам. По меньшей мере, двое из них сверзились с высоты, размахивая руками. Причем один упал в воду, а второй разбился о палубу.

Наконец, огонь противника начал стихать. Возможно, у них подошли к концу припасы, а быть может и канониры. За это время мы почти разошлись бортами, но казавшийся невозмутимым Петерсон, круто заложил вправо, явно намереваясь обрезать османам корму. Однако то ли турецкий адмирал не желал этого, толи с обращенного к нам борта не осталось гребцов, но тяжелая мавна крутилась на месте, как будто желая удержать нас на траверзе.

— Табань! — крикнул я. — Вертятся, так черт с ними, пусть вертятся!

И пушки загрохотали с новой силой. Но пока мы хлестались с турецким флагманом, в не менее отчаянной схватке сошлись галеры. Больше всех не повезло каторге попавшей под атаку брандера Теодоракиса. Огонь охвативший фелюгу быстро перекинулся на вражеский корабль и, несмотря на отчаянные усилия собственной команды, скоро тот заполыхал погребальным костром. Сообразившие, что справиться с огнем не получится, многие матросы принялись прыгать в воду, стараясь отплыть как можно дальше. Скоро огонь добрался до крюйт-камеры и грянувший за тем мощный взрыв, раскидал в разные стороны обломки.

Но две оставшиеся каторги, несмотря на то, что остались в меньшинстве действовали более удачно. Активно маневрируя, они вели артиллерийскую дуэль с тремя нашими галерами, и тут у более опытных турок выявилось некоторое преимущество. Ни разу не подставив свои борта под удары наших грифонов, умело маневрирующие османы сумели несколько раз удачно поразить наши корабли. Те же, теряя время и делая ошибки, раз за разом подставляли борта под все более точные выстрелы османов. В итоге одна из наших галер потеряла управление и кое-как отошла в сторону.

Приободрившиеся турки усилили натиск, заставляя пятиться своего противника. Что же касается трех остальных наших галер, еще совсем недавно бывших турецкими, то их командиры и экипажи растерялись и никак не участвовали во всеобщей свалке. Учитывая их неопытность, возможно, это было и к лучшему, но этим сумел воспользоваться турецкий реис, на той каторге, что с самого начала отстала от своих основных сил.

Пройдя под берегом, османы неожиданно подошли к нашим новичкам и обстреляли их из пушек. Те сначала попытались развернуться в сторону противника, но из-за неопытности едва не столкнулись между собой, а потом и вовсе рванули в разные стороны. Почуявшие слабину турки, тут же погнались за одной из них, и скоро сумели нагнать. Воспользовавшись тем, что никто не пришел на помощь своим товарищам, они сначала шпироном разбили весла с левого борта, обездвижив своего врага, а затем подошли вплотную и бросились на абордаж.

Напрасно, пытавшийся навести порядок, мекленбуржец Карл Райбек размахивал шпагой и надрывал горло. Охваченные паникой подчиненные не слушали его. Одни в поисках спасения бросились вниз, другие выпрыгивали за борт и тут же тонули под тяжестью доспехов и амуниции. Казалось, еще минута и все кончено. Турецкий корабль, сражаясь один против трех, выйдет победителем и захватит приз. Но тут нашла коса на камень.

Сидевшие на веслах галеры вчерашние рабы, сообразили, что дело плохо, и не захотели возвращаться в неволю. Подхватив выданное им холодное оружие, они высыпали на палубу и в отчаянном порыве бросились на не ожидавших контратаки янычар.

Началась рубка. Топоры, чеканы, сабли все шло в дело. Клинок звенел о клинок, то и дело гремели выстрелы, со всех сторон раздавались яростные крики и жалобные стоны, но никто не отступал и не давал пощады.

Несмотря на огромные потери, гребцы почти сумели очистить палубу от противника, но не желавшие мириться с неудачей турки палили по ним из ружей и фальконетов, а затем снова и снова бросались вперед. Неизвестно, сколько это могло продолжаться, если бы турки внезапно не прекратили атаку, вернувшись к себе на борт.


Нарядная и внушительная в начале боя мавна, давно превратилась в чадящее, дырявое корыто, едва держащееся на волнах. Лишившись двух мачт, с разбитым рулем и изрешеченными бортами, она медленно дрейфовала по заливу, но ее канонирам время от времени все-таки удавалось стрелять в нашу сторону и нельзя сказать, чтобы мы не несли урон. По всей видимости, «Святая Елена» со стороны выглядела немногим лучше. Грот-мачта осталась без стеньги, такелаж изорван в хлам. Борта побиты, хоть и не так сильно как на противнике. Добрая половина артиллерии не действует, но оставшаяся упорно продолжает садить по турецкому флагману.

Едва не задохнувшись от злости, я хотел было уже пойти на абордаж, когда ничего не упускавший Петерсон, указал мне, что творится с нашими галерами. Судя по всему, им угрожал полный разгром, на что я никак не мог пойти.

— Черт с ними, и так никуда не денутся, — устало махнул я рукой. — Пошли на выручку. Весла на воду.

— Ветер сменился, — заметил шкипер, показывая на развевающийся над нами вымпел.

— Тогда поднять паруса, — согласился я, сильно покачнувшись.

— Вы ранены, ваше величество? — обеспокоенно спросил подскочивший ко мне второй помощник.

— Пустяки, — отвечал я, закашлявшись от разъедавшего легкие порохового дыма. — Вперед, надо поддержать своих.

— Они уже и так уходят, — покачал головой норвежец, — пока не починим такелаж, нам за ними все равно не угнаться.

— Ладно, — вынужден был согласиться я. — Поле боя все равно за нами. Вражеский флагман тоже никуда не уйдет. Ну и добыча в порту…

— А вот это вряд ли, — снова подал голос Ян.

— Что ты имеешь в виду? — слабеющим голосом поинтересовался я.

— Видите пожар в порту? — вопросом на вопрос ответил Петерсон. — Кажется, один из брандеров все-таки достиг цели.

С трудом повернув голову, я увидел, как над скопившимися в гавани судами поднимаются столбы дыма и языки пламени. По всей видимости, мой шкипер был прав. Увидев, что начинается бой, местные поспешили покинуть свои корабли и укрыться на берегу. Так что когда к ним подошла пылающая фелюга, тушить пожар было некому. Огонь перекинулся сначала на один корабль, потом на другой и скоро все они были охвачены всепожирающим пламенем.

В этот момент, начинавшее мутиться сознание, окончательно покинуло меня, и я без сил опустился на руки подскочивших офицеров.

— Государь ранен! — было последним, что я услышал.

Глава 13

Говорят, что самая невыносимая пытка это когда на темя жертвы равномерно капает вода. Сам я пытки не люблю и не особо одобряю, но в Земском и Разбойном приказах, конечно, людей на дыбу подвешивают только так. И кнутами бьют, и огоньком могут припалить, но вот чтобы так кап-кап-кап… да что же это такое?!

С трудом открыв глаза, я попытался осмотреться, но тут же обессилено уронил голову на подушку. Кстати, почему я в кровати и что вообще вокруг происходит? Кажется, последний вопрос я задал вслух, потому что надо мной тут же склонилась какая-то страшная и лохматая физиономия. Ей-ей лешак из русских народных сказок.

— Вы ранены, ваше величество, — подозрительно знакомым голосом сообщило мне чудище.

— Пьер? — удивился я. — Что с тобой?

— Со мной все в порядке, — улыбнулся О´Конор. — И, к счастью, с вами тоже!

— Где я?

— На вашем флагмане, разумеется, — охотно сообщил мне лейб-медик, немного пригладив растрепавшуюся прическу. — Вы очередной раз одержали великую викторию, и теперь ваш победоносный флот возвращается домой.

— А почему меня так мутит?

— После кровопускания так бывает, — пожал плечами ирландец, но заметив, как переменилось мое лицо, поспешил заткнуться.

— Ты делал мне кровопускание?!

— Нет, ваше величество, с этим прекрасно справилась деревянная щепка, пропоровшая вашу ногу. К несчастью, в пылу сражения вы совершенно не обратили на нее внимания и вот результат — полный ботфорт вашей августейшей крови.

— Понятно, — отозвался я, поморщившись от очередного приступа дурноты.

— Море довольно свежее, — счел необходимым пояснить эскулап.

— Шторм?

— Пока нет! Но все идет к тому.

— Где Петерсон?

— Полагаю, у штурвала.

— Позовите его.

— Я рекомендовал бы вашему величеству полный покой…

— Пьер, вы меня плохо слышите?

— Я врач и обязан…

— Черт бы побрал тебя и твою черную ирландскую душу! — вскипел я. — Немедля позови сюда Петерсона, если не хочешь болтаться на рее, проклятый чернокнижкник!

— Вам явно лучше, сир, — невозмутимо отозвался врач, но все же передал кому-то мое распоряжение.

Через пару минут, на пороге каюты появился шкипер и, приложив два пальца к полям своей видавшей виды шляпы, внимательно посмотрел на меня.

— Подойди, Ян.

— Я здесь, государь, — отозвался он, подойдя к кровати.

— Чем окончилось сражение?

— Вы победили.

— А подробнее?

— Османы разбиты, ваше величество. Только трем их галерам удалось улизнуть, пока мы были заняты мавной, будь она неладна.

— Но хоть ее-то добили?

— Разумеется. Увидев, что с вами беда, я распорядился унести вас в каюту, чтобы не вносить уныния в наши ряды, после чего подвел «Святую Елену» к самому борту турка и скомандовал абордаж.

— Отлично. Вы захватили его?

— Скорее, то, что от него осталось. Говоря по совести, я опасался, что весть о вашем ранении смутит наших людей, но не тут-то было. Они дрались как черти, и в мгновение ока вырезали всех, кто был на борту этой посудины. Ну, кроме гребцов, конечно. Их мы успели освободить.

— Успели?

— Да. На короткой дистанции наши «грифоны» просто дьявольски эффективны. Обращенный к нам борт оказался разбит в хлам, и едва мы расковали последнего пленного, как турок начал тонуть.

— Что-нибудь еще удалось захватить?

— Нет. Две турецкие каторги сгорели, а трем удалось уйти.

— Преследовали?

— Нам было не до того…

— А я не про тебя. У нас было шесть галер, против четырех…

— Так что с того? — пожал плечами норвежец. — Османские корабли лучше маневрировали, лучше стреляли, их матросы лучше обучены. Сказать по чести, я удивлен, что им удалось потопить только одну нашу галеру.

— Что?!

— Да. Одну из тех, что мы захватили под Азовом. Они попытались взять ее на абордаж, и непременно добились бы своего, не будь у нас преимущества в силах. Поэтому отходя, просто разбили ей борт и были таковы. Никто не посмел их преследовать. И если вашему величеству будет угодно узнать мое мнение, то я полагаю, что ваши капитаны были правы. Им еще рано на равных тягаться с турками.

— Ты так думаешь?

— Я не первый год в море, государь и, смею надеяться, немного разбираюсь в своем ремесле. Пока что нам везет, но это не будет длиться вечно. Будь у наших врагов немного больше сил, дело могло кончиться плохо.

— И что, по-твоему, нужно делать?

— Все то, что вы уже делаете, ваше величество. Строить корабли, плавать по морям, учить людей и придет время, когда у вас появится настоящий флот.

— Ладно, я тебя понял. Скажи только, что с Варной?

— А что с ней сделается? Скопившиеся на ее рейде торговцы горели так, что мы не смогли бы подойти к берегу, даже если бы захотели. А к тому временим, когда они догорели, местные жители наверняка успели покинуть свои дома и укрыться в крепости.

— Значит, контрибуции нам не видать?

— Увы.

— Ну и черт с ней, — откинул я голову на подушку.

— Вам плохо? Может позвать этого бездельника О´Конора?

— К дьяволу коновала. Лучше кликни кого-нибудь из моих спальников.

— Я сейчас распоряжусь, чтобы их выпустили.

— Что?

— Когда стало понятно, что ваше величество ранены, — немного помявшись, поведал мне шкипер, — придворные стали шуметь и требовать, чтобы мы вышли из боя и занялись вашим спасением. Пришлось посадить их в канатный ящик.

— Хорошо, что ты не стал их слушать.

— Я давно служу вам, — скривил губы в легкой усмешке норвежец, — а потому знаю, каков у вас нрав.

— Ладно. Ступай. Хотя…

— Что, государь?

— Что с командами брандеров?

— Как ни странно, эти прохвосты уцелели, и теперь ждут вашей награды.

— Это хорошо. Вот оклемаюсь маленько и пожалую их.

— Вам действительно нужно отдохнуть. Постарайтесь заснуть, ваше величество.

— Заснешь тут, — пробурчал я, — какая-то хрень капает, как кувалдой по мозгам бьет…


Дальнейшее я помнил не слишком хорошо. Кажется шторм, о котором упоминал О´Конор усилился и наш изрядно болтало на волнах, а возможно все дело в моем самочувствии. Помню только, что за мной ухаживали, поили, меняли повязки, а затем я снова проваливался в черное забытье.

Впоследствии мне сказали, что это продолжалось три дня кряду, но тогда, казалось, что прошла целая вечность. Но однажды, несмотря на слабость я почувствовал, что мне стало лучше.

— Эй, кто там? — позвал я, еле шевеля потрескавшимися губами.

— Здесь я, государь, — материализовался передо мной спальник — молодой парень из Тыртовых.

— Мишка?

— Я, — обрадовался тому, что его признали придворный. — Пить, поди, желаешь?

— А пожрать ничего нету? — утолив жажду, поинтересовался я.

— Как же нету, милостивец, — всполошился Тыртов. — Сейчас принесу…

Впрочем, быстро получить пайку страдающему от голода царю не получилось. Сначала приперся О´Конор, и не обращая на мои возражения, произвел осмотр, след за ним появились остальные придворные и переодели мое бренное тело в чистое. И только потом, Мишка внес на вытянутых руках котелок, распространявший вокруг себя умопомрачительный запах вареной курицы, а шедший за ним второй спальник Андрей Бурцов подал мне ложку.

— Изрядно, — похвалил я, отведав горячего бульона с сухарями и маленькими кусочками мяса. — Где только добыли?

— Так я, батюшка, в Варне-то на берег спускался и поймал, для твоего царского стола дюжину! — с довольным видом отрапортовал Тыртов, вызвав тем самым искреннее недоумение на лице Бурцова.

— Ну, молодец, что тут скажешь. А теперь помогите мне на воздух выйти, не то я тут задохнусь…

— Этого никак нельзя! — попробовал протестовать лейб-медик, но наткнувшись на мой выразительный взгляд, сдался. — Только не долго и накиньте что-нибудь сверху.

На палубе меня встретил Петерсон. Как ни в чем ни бывало, буркнул, коснувшись края шляпы:

— Государь, шторм стихает.

— Отличная новость. Пора бы ему уже угомониться, почти трое суток нас кидает. Флот весь цел? Не растеряли остальных?

— Двух галер не досчитались, какова их судьба — не ведаю.

— Черт! Где мы сейчас? Далеко до Кафы?

— Лоцман утверждает, что нас здорово покрутило и отнесло на юго-восток — в сторону Кавказа. Ветер меняется с веста на зюйд, так что если он удержится. То должны дойти до порта за два дня.

— С богом, Ян. Курс на Кафу. Хватит с нас… пока…


Проснулся я рано, видимо начинаю приходить в норму. Свет от лампады перед иконой «Николы Мокрого» на всю каюту не хватает, чего никак нельзя сказать о копоти. Но сквозь щель в задраенном порту, пробивается узенький лучик, помогающий ориентироваться в пространстве. Спальников я выгнал еще с вечера, чтобы не смердели портянками, так что одеваться приходится самому.

Вроде и не велика беда, но надо беречь ногу, чтобы скорее все срослось. И побольше пить. Вот этим и займемся. Откидываю одеяло, тоже момент характерный. Вроде и лето, жара, а ночами на море бывает даже зябко, а мне нынче и вовсе мерзнуть нельзя. Осторожно спускаю ноги на палубу, ощущая босыми ступнями гладко выструганные доски. Надо распахнуть крышку порта и полной грудью вдохнуть свежий морской воздух.

— Красота-то какая, лепота! — не удержавшись воскликнул я, чтобы тут же сжать зубы от боли в раненой ноге и, сдерживая предательский стон, медленно перебрался в кресло. От помощи возникшего словно из ниоткуда слуги отказываюсь. Сам справлюсь. Тем временем передо мной быстро возникают назначенные медиком угощения.

Свет и свежий воздух обеспечил. Теперь можно и приступать. На столе стоит кувшин с красным вином и второй кувшин с кипяченой водой, чтобы разбавлять и не напиться с утра, пара еще теплых вареных яиц, кусок черного хлеба, мед и глубокая миска с вечным куриным прозрачно-золотистым бульоном и кусочками белоснежной грудки. А на закуску чеснок и небольшая луковица. Смешиваю вино и воду в равных пропорциях и разом выпиваю половину бокала. Бодрит! Теперь можно и за еду браться.

Это сегодня такая благодать, а вчера еще вовсю бушевал шторм, и нас кидало слева-направо и справа-налево так, что казалось, уже и не выберемся. Черноморские штормы это я вам скажу, не конфета. Бывалые греки-мореходы, правда, утверждают, что это так, средней силы буря на наши головы свалилась. Мол, бывало и хуже. Может, оно и так, но мне лично от этого не легче.

Ладно, это все в прошлом. Сейчас на небе лишь редкие облачка, солнце, хоть и рано еще, уже шпарит так, что только в путь. Умеренный ветерок, как раз галфвинд, оптимальный для нашего флота, несет нас по волнам.

— Вижу паруса слева по курсу! — раздался, откуда то с высоты громкий оклик сидящего в «вороньем гнезде» — марсе фок мачты, впередсмотрящего. — Десять, двадцать, много!

Только сел пообедать и тут на тебе. Я, как почти раненый в одно место джигит, спешить и подскакивать не могу. Так что просто сижу и жду доклада. На самом деле ранение у меня пониже того что ниже спины — в ногу. Но это так, заметки на полях. Торопливо, чуть не давясь, допиваю очередную опротивевшую мне порцию куриного бульона и вытираю салфеткой губы.

— Государь, — без стука, реверансов и предупреждений широко распахнув дверь в адмиральскую каюту, вломился Петерсон. — Справа по курсу замечен флот неприятеля. Несколько десятков вымпелов.

— Обидно. Идти ведь осталось всего ничего. Какие-то пятьдесят миль до берега. Нам с такой армадой не совладать. Так что драться точно не станем. Каким курсом они идут?

— На север, прямиком к Кафе. Они западнее, мы немного восточнее движемся в одном направлении по сходящимся курсам.

— То есть нам надо или уклоняться дальше на восток — к Керчи или постараться обойти их в скорости хода.

— «Святая Елена» сможет уйти, а вот галеры вряд ли.

— Предлагаешь бросить всех и удрать? Нет, Ян, так не пойдет. — Я задумчиво принялся барабанить по столу пальцами. — Неужели турки успели собраться с силами в такой малый срок? А вдруг это Панин?

— Флаги пока не разглядеть, — покачал головой Петерсон, — но у нашего друга не было ни одного галеаса, а в этом отряде их два. Вон видите, две громадины в средине строя?

— Твою мать! — выругался я, рассмотрев, наконец, состав вражеской эскадры

— Распорядись, флагман пойдет замыкающим, будем прикрывать остальные корабли. Мы им покажем бриг Меркурий…

— Мой конунг, это очень опасно.

— К черту. В море все равны. Кликни охрану, пусть меня вытащат на шканцы.

Рана заживает, но доктор категорически запретил ее тревожить. Вот и передвигаюсь по кораблю как индийский раджа на паланкине, точнее, прямо на своем кресле, к которому корабельный плотник приделал ручки как у носилок и удобную подставку для ног.

— Они с нами потихоньку сближаются.

— Четыре румба право руля. Держим дистанцию, ветер не теряем!

Навел свою подзорную трубу, в надежде что-то рассмотреть, но пока тщетно.

— Ваше величество, они не меняют курс, но один малый парусник пошел прямо к нам и быстро.

— Хотят пообщаться? Что ж, я не против. Поговорить всегда можно.


Пока неприятельская фелюга догоняла наш строй, мы успели занять свои места и зарядить орудия. Некоторые истово молились, другие удовольствовались тем, что перекрестились кто щепотью, а кто и двумя перстами, третьи, вроде меня, с постными рожами лишь морщили лбы, пытаясь понять какого черта происходит. Впрочем, загадка разрешилась довольно просто. Едва маленький кораблик вышел нам на траверз, как Никас поспешил привлечь мое внимание.

— Государь, — с необычной для него горячностью заговорил он. — Мне знакомо это судно. Оно и числа тех, что пошли с господином Паниным!

— Вижу, — коротко отозвался я, облегченно вздохнув про себя.

На самом деле, отличить одну фелюгу от другой я бы вряд ли сумел. Уж больно много их было в Кафе. Но на корме этой торчала знакомая фигура Мишки Татаринова.

— Эге-гей! — дурашливо заорал он, размахивая зажатой в кулаке шапкой. — Не стреляйте!

— Откуда вы взялись? — прокричал им в рупор Петерсон.

— Из Синопа возвращаемся, с большой добычей!

— Твою ж мать, — снова выругался я. — Все с прибытком вернулись, один я, голый и босой, да еще и раненый…


Самой большой радостью лично для меня стало то, что сыскалась одна из пропавших галер, ее вынесло к эскадре Панина еще раньше нас. Глядишь, и вторая найдется. Вот тогда будет праздник! Сам Федор первым делом прибыл на борт «Святой Елены» и, не скрывая гордости, отчитался обо всех своих достижениях.

У меня лично возник только один вопрос, чем его награждать, может, в цари произвести? Остановился на варианте сделать командующим Черноморским и Азовским флотом с подчинением ему в подчинение крепостей Керчь, Тамань и порта Таганрог. Вот пусть теперь попрыгает, а мы посмотрим на его старания. И с «трофейными» греками-кораблестроителями пусть сам и разбирается, а то, видишь ли, привез подарочек…

— Вот мне скажи, Федя, на кой ты приковал к веслам и притащил мне больше двух тысяч турок?

— Государь, так ведь бусурман можно на наших обменять. — Бесхитростно улыбаясь, ответил Панин. — А пока пусть крепости и дома нам строят. Припасов съестных я немало взял в Синопе. А надо, так еще сходим, наберем.

— Ну, ты и нахал.

— А кто нам помеха, ваше величество? Пленные говорят, не осталось у турок кораблей почти. Всю силу мы им побили. И при Азове, и при Варне, и в Кафе чуток прихватили, ну и в Синопе повезло. Опять же, мы им верфь и арсенал спалили дочиста. А все припасы, что для ремонта и строительства кораблей с собой забрали. Даже бревен и досок прихватили порядком. А уж про пушки, парусину, канаты и прочее вовсе говорить нечего. Каторги может они и сумеют наклепать, да проку от того? Без галеасов им противу нас не сдюжить. Оно конечно, к следующему лету османы всяко расстараются и флот соберут. Так и мы сидеть не станем.

— Это ты верно заметил. Надо флот к новой войне готовить! — Задумался я. Федор, видя перемену в моем настроении, тактично замолчал.

Что нам показала битва у Варны? А ничего хорошего. Одними грифонами жив не будешь, нужны пушки дальнобойные. И корабельные, и крепостные. Да и галеасы — так, промежуточный вариант! Надо настоящий парусный флот создавать. Фрегаты, линкоры. И команды готовить надлежащим образом. Обучать и артиллеристов, и марсовых, и морскую пехоту. А главное, офицеров и капитанов!

Надо создавать верфи, базы и морские крепости. Налаживать поставки леса и всего, что потребно флоту. Если все получится, то глядишь, и Крым отжать удастся лет через десять. Ну и понятно, пора регулярную армию создавать. Без нее никуда. А значит и промышленность под ее нужды. И добыч железа, меди. Короче, тут два пути. Или плюнуть на все, просто пограбить все вокруг, покуролесить, прикрывая строительство новой засечной черты и колонизацию черноземов, ограничившись закреплением Азова за собой. Или все же идти дальше. Таврида, Кубань. Кавказ. Черкесам помочь с укреплением православия и постепенно перетягивать под нашу руку. Закрепиться в Дагестане со временем.

Но это так, дальний прицел. А если про ближайшие планы — надо в Тулу ехать и новые пушки придумывать. А заодно с Уральскими рудами и заводами решать. Срочно. Ну, а потом думать, как флот новый строить. Может, и самому в Голландию рвануть? Оценить, так сказать, на месте, как там дела обстоят, и поискать толковых мастеров.

— Нам бы из Кафы пока не уходить, ваше величество, — заметив, что взгляд мой снова сконцентрировался на нем, негромко заметил Федя.

— Чего вдруг?

— А проку все бросать и город жечь? Да и людишек вывозить под осень — та еще история. Ежели турка пока не рыпнется, а куда ему? То до лета Кафа всяко наша будет. Я вот думаю надо нынче же собирать мужиков местных да везти на северный берег Азовского моря, пусть крепости нам строят и дома для поселенцев. Ну, сначала пущай себе чего сделают, это ясно. Опять же скотины туда нагнать за осень. А весной уже всех прочих отправить. Разом вспашут и посеют.

— То есть ты считаешь, что мы должны в Кафе на зимние квартиры встать?

— Не разумею, государь, что сказано. Но думаю, зимовать части войска тут надо. Толку их туда-сюда гонять? А здесь и дома хорошие, и припасы есть, и стены крепкие. А уж для моряков и вовсе — первое дело, надо всякий день учиться своему делу!

— Ладно, поглядим, как оно пойдет. Пока я и сам уходить не собирался. А ты, Федор, молодец, государственно мыслишь!


Возвращение наше вышло поистине триумфальным. В этом заслуга, сказать по правде, не моя, а шторма, который нас собрал вместе и Федьки Панина. Но все равно. Ведь еще три месяца назад у России вовсе флота не имелось, а тут разом такая силища! Теперь главное с умом ею распорядиться. Встречали нас со всей возможной помпой и пышностью. Кароль выстроил большую часть расквартированных в Кафе войск вдоль набережной, звонили колокола христианских церквей, реяли на бодром морском ветерке развернутые флаги, гремели приветственные залпы береговых орудий, священники во главе с митрополитом Серафимом провели краткое богослужение в ознаменование счастливого окончания морского похода православного царя. Даже местная верхушка из числа греков, армян, грузин и прочих христиан явилась при полном параде, наряженная ярко и празднично. Чтобы засвидетельствовать наше вам почтение.

А уж вездесущие мальчишки облепили весь берег вместе с крикливыми чайками, котами и собаками.

Смотрю, мой генерал фон Гершов сияет как новенький червонец и прямо таки рвется что-то сказать. Рядом с ним стоял мрачный Корнилий, всем своим обликом словно говоря, вот, оставил на неделю и уже царь ранен!

— Здравствуйте, братцы. Рад вас видеть. Лелек, докладывай первый, не томи.

— Мой кайзер, мы смогли отыскать калмыцкое войско. Они уже переправились через Сиваш. Теперь идут по Арабатской стрелке. Тайша и его люди только и ждут ваших приказаний.

— А вот это действительно отличная весть! Отчего же они так задержались?

— Не могу знать, мой кайзер.

— Ну, и то верно. Главное, они считай уже в Крыму. Выходит, день-два и будут возле Кафы?

— Да, мой кайзер.

— Тогда готовьте войско к походу. Скоро пойдем на Бахчисарай!

— Как прикажете, но может, лучше подождать пока вы залечите рану?

— Не говори глупостей. Я с десантом пойду морем, а ты, Корнилий сушей вместе с ойратами. К слову, как так наш корволант поживает? Черкесы к порядку обвыкли?

— Государь, ертаульный полк ждет твоего приказа и готов выступить немедля. Но прошу передать командование над ним другому воеводе, я же, как и прежде желаю лишь быть возле твоей царской милости.

— Нет, мил друг Корнилий. — Покачала я головой. — Хватит тебе за мной ходить. Пора войском командовать, а то вон, Федька Панин, кавалер наш, уж скоро в адмиралы выйдет, а ты — его командир — так и будешь ротмистром. И не спорь.

— На все твоя воля, государь, — склонил непокорную голову Михальский.

— Жрать хочу так, что и слона могу съесть. Хватит тут рассиживаться, поехали во дворец, надеюсь, вам найдется, чем своего царя угостить? А то чертов ирландец меня одной курятиной пичкал…


Только уселись за щедро накрытый стол, как вдалеке явственно грохнул пушечный залп.

— Что там за стрельба? — успевая жевать, с набитым ртом промычал я, — Запоздалый салют? Разберитесь немедленно.

Спустя несколько минут напряженного ожидания, впрочем, жевать я Кароль вернулся и негромко доложил:

— Государь, татары подошли к городу, большой силой и взяли нас в осаду.

— Пытались с ходу прорваться? Сколько их? Есть ли пушки? Секбаны с ружьями?

— Наскочили, да не тут то было. Ворота успели затворить и угостили их картечью! Я еще четыре дня назад запретил держать городские ворота открытыми. Да и закрыл большую часть вовсе. Оставил одни, выходящие ближе к порту, так проще контролировать подступы. Заодно распорядился не пропускать обозы больше чем в три арбы и тщательно досматривать их еще до того, как повозки войдут в ворота. Помните, как нам рассказывали, что ляхи захватили Чернигов? Вот я и подумал, что татары могут пойти на такую дьявольскую хитрость.

— Выходит, убереглись?

— Да, ваше величество. Вверенный моему попечению город пребывает в безопасности.

— А что с Керчью? Татары до нее еще добрались?

— Надо отправить фелюгу туда, упредить.

— Действуй немедля!

— Дозволь идти?

— Выполняй!

— Корнилий, что с казачками? Где Исай?

— Не знаю. Сообщений от них по сию пору не поступало.

— Это плохо. Надо отправить и к ним посыльную фелюгу, пусть сыщет и отзовет в Кафу. Скажи Мартемьянову, что тут у нас намечается небольшая заварушка с татарами. Мол, государь зовет.

Глава 14

Появившееся под стенами Кафы татарское войско ни размером, ни выучкой не поражало. В принципе, ничего удивительного в этом нет. Из числа самых боеспособных войск одни к Азову ушли, да там и сгинули, остальныхкалга-султан Девлет-Гирей увел в армию султана Османа к Хотину, а в Крыму остались по большей части старики, да безусая молодежь, еще ни разу не ходившие в походы. В добавок к ним, хан Джанибек-Гирей, собрал всех кого смог. Бедняков, которым не на что было снарядиться. Свою ханскую гвардию из местных греков и готов, да еще остатки дружин беков. В общем, толпа получилась хоть и не маленькая, но очень уж разношерстая.

Причем, в бой все эти люди, мягко говоря, не рвались. Ногайцы, натерпевшиеся от татар разных обид, только и ждали случая, чтобы перебежать на нашу сторону и отомстить за прежние унижения. Беки прекрасно об этом знали, а потому желали сохранить своих нукеров для защиты собственного добра.

Остальные же, просто, не слишком верили в своего предводителя. Увы, но Джанибек-Гирей был больше известен как недурной поэт и философ, но не воитель. В походы он ходить не любил, к тому же их не часто можно было назвать удачными. Власть его в ханстве покоилась больше на поддержке осман, чем на личном авторитете. Теперь же, когда турецкие города захвачены, а войска разбиты, надеяться можно только на свои силы.

— Любопытно сколько их? — поинтересовался я у стоящего рядом Михальского.

— Без малого пятнадцать тысяч. Но добрых воинов мало.

— Пехота, артиллерия?

— Секбанов да конных сейменов примерно с тысячу. Янычарская орта с Ор-Капу снятая. Это еще три-четыре сотни. С ними восемь малых пушек.

— Откуда знаешь, языков захватил?

— И это тоже, но в основном от перебежчиков.

— И много таких?

— Да уж с полсотни.

— Кто такие?

— В основном ногайцы. Их татары до сей поры и за людей не держали. Кто хочет убьет, кто хочет ограбит. Вот и озлобились люди.

— Полагаешь, им можно верить?

Бывший лисовчик лишь слегка пожал плечами в ответ, дескать, верить никому нельзя, но вот это похоже на правду.

— Сколько в твоем ертауле сабель? — спросил я.

— С теми, что привел воевода … почти две тысячи. Все хорошо вооружены и на добрых конях.

— А ты что скажешь, господин генерал? — повернулся я Лелику.

— Три тысячи солдат и стрельцов, при двадцати полевых орудиях. Плюс к ним полторы тысячи ратных из освобожденных пленников. В поле их выпускать рано, но на стены поставить можно. Кстати, там тоже есть пушки.

— Бог с ними со стенами, — отмахнулся я и обратил внимание на Панина, — а у тебя, гроза морей?

— Восемь сотен охотников, гребцов почитай тысяча, эти уже боем крещеные, сноровку приобрели, оружье, волю почуяли, турка не боятся! Еще у Татаринова четыре сотни казаков. Он из освобожденных от неволи всех донцов и многих черкас запорожских себе сразу забрал. Да, еще греки с полонянниками.

— А сколько всего полону освободил посчитал? — на всякий случай уточнил я.

— Осемь тысяч, ваше величество, — тяжко вздохнул мой бывший рында.

После возвращения из похода Федька ходил как пустым мешком оглушенный. Другой бы на его месте радовался, вон, как удачно все обернулось — и врага разбили, и город его разорили, и добычу опять же не малую захватили, а вот, поди ж ты… с малыми силами одержал победу, а государь не солоно хлебавши вернулся. И в этом была его трагедия.

Да ладно бы сам Федька переживал, так нет же. Придворные, от спальников до стольников прожужжали мне все уши, вот мол, Панин что творит! Дескать, ходит, похваляется… царя не уважает! Пришлось пообещать верным моим слугам, большое повышение — пойти в бой в первых рядах. Вроде заткнулись, не знаю, правда, надолго ли?

Но это ладно, у придворных работа такая — наушничать. Но ведь и с остальными не ладно. Любой даже самый малый воевода ставил себя на место Федора и приходил к выводу, что справился бы не хуже. И уж совершенно точно, куда лучше распорядился трофеями! Даже фон Гершов, когда слышит про Панина, высоко поднимает брови и демонстративно качает головой. Дескать, за что ему такая удача?

При том, что сам вместе с офицерами из немцев отправил в Кукуй уже не один обоз с нажитым непосильным добром имуществом. И когда вернемся из похода, уж кого-кого, а его с наградами не обижу.

Наверное, только Михальский, на своего бывшего подчиненного бочку не катит. Так посмотрел выразительно, только что пальцем у виска не покрутив, мол, куда тебе со свиным рылом в калашный ряд?

— Сколько-сколько? — переспросил я, думая, что ослышался.

— Осемь тысяч, — повторил Федор.

— А на хрена столько?

— Так христианские же души, — развел руками полковник.

— И все русские?

— Всякие, государь. И русские, и грузинцы, и черкесы. Казаков, служилых да иного воинского звания людей с тысячу. Эти почитай что все гребцы бывшие с каторг турецких снятые. Хоть сейчас в дело! Остальные больше из черного люда. К огневому бою не привычные. Таких сразу в строй их не поставишь. Учить надо. А пока разве что в посошную рать.

— Вот как?

— Ага. Они у меня три дня добычу на корабли грузили, все пушки со стен, все припасы из города перенесли. Мавну на воду опять же спускать помогали, — оживился, было, полковник, но тут же сообразил, что хвастается и сконфуженно умолк.

— Так, ну и со мной вернулось еще две тысячи, не считая экипажей. Выходит татар в полтора раза больше нашего, — подвел я итог. — А главное, конницы мало.

— В открытом сражении мы их раздавим! — решительно заявил фон Гершов.

— В открытом сражении, они разбегутся, — поморщился я, от кольнувшей боли в ноге. — Ищи их потом по всему Крыму.

— Что же делать?

— А черт его знает, — пожал я плечами, после чего добавил мечтательно, — вот если бы Джанибек со своими нукерами на приступ пошел, тут бы их всех и перебить.

— Не думаю, что хан решиться на такую авантюру, — скептически отозвался фон Гершов.

— Как знать, — не согласился я. — Если будет думать, что местные только и ждут приступа, чтобы восстать и ударить нам в спину, может и решиться.

— Не получится, государь, — не без сожаления в голосе отозвался Михальский. — Наверняка здешние мусульмане уже послали ему гонцов, и доложили хану, что у них забрали оружие.

— А ты куда смотришь?

— Вы сами приказали не чинить местным излишних утеснений. Пока не появилось татарское войско, продолжалась торговля, в город приходили обозы с провиантом.

— Ладно. Придумаем что-нибудь другое. Ты, кстати, к черкесам гонцов посылал? Удалось кого-нибудь нанять в службу?

— Людей-то послали, — пожал плечами бывший лисовчик. — Вот только не так это быстро. Даже если ограничиться одними жанеевцами, шапсугами, натухайцами и кто тут еще поблизости живет, нужно объехать все их аулы, оповестить знать и старейшин и только потом они решат, стоит идти или нет. Дело пошло быстрее, если бы мы послали их князьям достойные дары, но…

— Охренеть! — искренне удивился я. — Тут такая добыча светит, что им и не снилась, а ты предлагаешь еще и поминки слать!

— Восток — дело тонкое! — с легкой улыбкой заметил Корнилий, украденной у меня же фразой.

— Интересно, ханы их в походы тоже подарками заманивали?

— Насколько я знаю, нет. Просто если кто-нибудь отказывался, в следующий раз сам становился целью набега.

— Может быть, так и надо? А то, понимаешь, нянчимся со всякими…

— Вот когда мы в Азове да в Керчи крепко сядем, тогда можно будет и по-другому разговоры вести. А пока — толку? Пустыми угрозами делу не поможешь, а только озлишь гордых горцев.

— Тоже верно. А жаль, несколько тысяч черкес сейчас пришлись бы очень кстати. Ладно, война войной, а обед по расписанию. Что там у вас на второе, несите уже! И распорядись, пусть кофе сварят!


Отправляясь в поход, я разрешил Анцыферову и Рожкову расположиться вместе с детьми во дворце паши. Рассудив, что места там много, а мне, пока идут военные действия, все равно придется еще не раз сменить резиденцию. В крайнем случае, можно и флагманом обойтись, благо все необходимое на «Святой Елене» есть.

Чего я не учел, так это того, что меня ранят. Ноге теперь нужен покой и регулярные перевязки, а вокруг смесь детского сада с пионерлагерем, причем, для неблагополучных подростков. И выгнать рука не поднимается, дети и так натерпелись.

Надо отдать должное моим порученцам. Подопечные их напоены, накормлены и обихожены. Ну и одеты, конечно. О последнем следует рассказать особо. Попали к нам подростки, что называется, кто в чем был. Кто в более или менее русских рубахах и портах, кто в татарских обносках, а иные в таком рубище, что нищие постыдились бы одеть.

Сын боярский Рожков, разумеется, постарался раздобыть для них хоть какой-то одежонки, благо в захваченном городе это было не трудно. Другое дело мой дьяк. Являясь от природы был человеком методичным, Первушка решил обмундировать всех единообразно, для чего с помощью приданных ему стрельцов конфисковал необходимое количество тканей и загрузил работой местных портных.

И все бы ничего, но для него эталоном ученической формы была та, которую носили в Славяно-Греко-Латинской академии. То есть, подрясник из небеленой хлопковой бумажной ткани. А для холодов расстарался им справить длиннополые зипуны из грубого темного сукна местной выделки. В качестве головных уборов сваляные из козьей шерсти колпаки, а на ногах — чувяки из мягкой кожи, или как их еще называют, ноговицы. В общем, когда я появился в своей резиденции, меня встретили две шеренги маленьких и не очень монахов. Ну, или точнее, послушников. Слава богу, хоть в ноги не упали, ограничившись общим поясным поклоном.

— Это что? — искренне удивился я.

— Где, батюшка? — широко распахнул глаза Анциферов.

— Я спрашиваю, почему дети так одеты?

— А как иначе, если твоя царская милость их учить велели? — изумился Первак и процитировал строку из общежительного устава академии, регламентирующего одежду студентов. — Всякому учащемуся надлежит иметь вид скромный, а платье носить одинаковое, никоторому не выделяясь, свято помятуя, что перед светом просвещения все равны, яко и перед создателем!

Крыть было нечем, особенно с учетом того, что автором значительной части этого чудного документа был ни кто иной, как венценосный основатель учебного заведения. То есть, я!

— И царевича так же одел?

— Государь наследник, — тяжко вздохнул незадачливый предтеча Макаренко и Песталоцци, — сказал, что сие убожество даже под страхом дыбы не наденет.

— И Петька тоже?

— Что сей вьюнош сказал, — еще сильнее поджал губы дьяк, — мне своему государю и повторить соромно.

— Кстати, где они?

— Ждут ваше величество.

— А почему не вместе со всеми?

— Разве прилично царственному отроку вместе с вчерашними полоняниками?

— Твою ж мать! — только и смог вымолвить я в ответ.

— Али не так что сделали? — искренне огорчился помалкивавший до сих пор Рожков.

— Да не то чтобы, — замялся я, не зная как сформулировать претензию. — Скажи лучше, как твой сын?

— Николка-то, — заулыбался счастливый отец. — Слава богу, здоров. Да вон он в числе прочих стоит.

— А остальные? Доктора их осматривали?

— А как же. Особенно господин Попел старается. Не единожды к нам заглядывал и недужных пользовал.

— Помню, у вас еще девочки были.

— Отчего же были. И сейчас есть. Прикажете привести?

— Нет, пожалуй, потом посмотрю. А они тоже тут?

— Нет, государь. Девок в соседнем доме разместили, да караул покрепче приставили.

— Что так?

— Так ведь немало таких, что уже в возраст входят. Казачки грозили покрасть себе в жены.

— Что уже такие взрослые?

— Ага. Более половины старше двенадцати, а есть и четырнадцать.

— Охренеть! — едва не поперхнулся я от услышанного. — Так, до моего отдельного распоряжения никаких «в жены»! Уяснил?

— На все твоя царская воля, — по-своему понял мой запрет Рожков. — Оно и впрямь, солдатам или стрельцам тоже женки нужны, а донцы себе еще сыщут.

— Места хватает? — вернулся я к более насущным делам.

— Да покуда хватало, — задумался сын боярский. — А вот теперь, даже не знаю. Была у меня мыслишка, да только не знаю, не прогневаешься ли ты?

— Говори, там разберемся.

— Тут неподалеку, мечеть есть большая. Можно сказать, соборная, а при ней медресе — школа по-ихнему. Мыслю так, что хотя бы часть наших сирот можно было там разместить.

— И в чем проблема?

— Так ведь по твоему указу нельзя мусульман притеснять!

— Да, точно, — вспомнил я очередное свое мудрое предначертание и тут же попытался напрячь в поисках выхода извилины, — а что, занятия в этом медресе идут?

— Да какое там. Как город взяли, так и учителя тамошние и школяры все в бега подались.

— Тогда и разговаривать не о чем. Занимайте. А я к детям пойду. Соскучился.


Митька с Петькой и впрямь ждали меня внутри дворца, чинно восседая на низких диванах, под охраной телохранителей, но стоило мне переступить порог, как все их напускное благочестие сразу же улетучилось и пацаны кинулись ко мне.

— Здорово разбойники! — засмеялся я, обнимая своих оболтусов, и заодно помахав рукой охранникам, чтобы удалились.

— Ваше величество ранены? — первым обратил внимание на мою хромоту Петька.

— Ничего, — усмехнулся я. — До свадьбы заживет.

— Это турки? — спросил Дмитрий, проигнорировав намек на возможную смену моего семейного статуса.

— Саблей? — поспешил уточнить его товарищ. — Или ятаганом? А может пулей?

— Да не, — засмеялся я. — Это так, по трапу поднимался, да об комингс запнулся, будь он не ладен.

— Батюшка, зачем вы меня обманываете? — насупился царевич. — Я знаю, что вы ранены.

— Лучше расскажи, как вы тут без меня? — поспешно сменил я тему.

— Хорошо… то есть, плохо!

— Это еще почему?

— Скучно. Полоняников бывших, хоть грамоте учат, даже девочек, а для нас тут учителей нет, чтобы латынь зубрить.

— Ну, эту проблему мы решим, — усмехнулся я. — Не знаете, многие ли из детей говорят по-татарски или по-турецки?

— Да, почитай, что все, — отвечал Петька.

— Вот и вам не худо бы научиться.

— К нам владыко Серафим приходил. О древностях Таврики рассказывал. Ох и интересно! Эллины древних времен, скифы, римляне и ромеи цареградские, сарматы и аланы, готы, половцы, монголы, венецианцы и генуэзцы. О княжестве русском Тьмутараканском поведал. Вот! Мы смотрели книги в митрополичьей библиотеке, а еще он всех детей на службу привел в православный собор и всех исповедал, причастил Святых Таин. Евхаристия слово греческое. А еще мы генуэзских львов видели каменных, вот же зверюги! И Боспорских грифонов!

— Ну, вот, а говорите скучно. — Посмеялся я над разошедшейся малышней.

— Так сколько тех интересных дел? Ты вот в море был, в битвах сражался. В бурю на море выстоял! А мы? Правду сказать, митрополит Серафим приходил через день и бывал с нами по часу. А прочее время, чем заниматься?

— Не знаю даже, — улыбнулся я. — Озоровать и по садам окрестным лазить?

— Поклеп, государь! — сразу пошел в отказ Петька, — не было такого!

— Корнилий, небось, доложил? — насупился царевич, хорошо знавший, что отпираться бесполезно.

— Это все Юлдуз на нас наговаривает, — никак не желал успокаиваться его приятель. — Так и зыркает, зараза…

— Она же по-русски не говорит, — улыбнулся я, не обращая внимания на неприкрытый скепсис в глазах мальчишки.


Отпустив ребят, я отстегнул шпагу и положил ее вместе с пистолетами на низенький столик, а сам стал прикидывать, как бы половчее устроиться на диване, чтобы не слишком потревожить при этом ногу. Можно было, конечно, кликнуть слуг, но отчего-то не хотелось никого их них видеть. За этим занятием меня и застала Юлдуз.

Увидев меня девушка непритворно, ну, или, по крайней мере, мне так показалось, обрадовалось, и быстро подбежав, что-то пролепетала своим звонким точно серебряный колокольчик голоском.

— Ну, да, ранен, — развел я руками, как будто понял, что она говорила.

Ответом мне была очередная порция лопотания, после чего девушка встала на колени и жестами показала, что хочет снять с меня сапоги.

— Ну, это лишнее, — немного смутился я, но Юлдуз и не подумала уступать, а ловко ухватив ботфорт одной рукой за каблук, а другой за носок не без труда стащила его с ноги.

Затем последовала очередь второго, и мы вместе дружно наморщили носы, от запаха портянок.

— Я же говорил, не надо…

Однако ничуть не смутившаяся девушка мухой метнулась из комнаты, чтобы через минуту вернуться с оловянным тазиком и кувшином воды, после чего совершенно спокойно принялась мыть мне ноги, как будто делала это каждый день. Насколько я знаю, на востоке это обычная практика, но мне, говоря по совести, было неудобно, но вместе с тем неожиданно приятно. Почувствовал себя эдаким восточным властителем.

— Ну как ты тут без меня? — спросил я, когда она закончила.

Та, разумеется, ничего не поняла, а быстро сполоснув руки водой из кувшина и, отодвинув в сторону тазик, присела рядом.

— Значит, хорошо, — решил я, проведя рукой по волосам.

Она в ответ тут же подалась всем телом вперед и обвила руками шею. От девушки приятно пахло каким-то восточным ароматом, а губы были такими мягкими, что…

— Невели казнить, великий государь! — раздался за дверью взволнованный голос Бурцова.

— Какого дьявола? — без особой теплоты в голосе отозвался я.

— Войти дозволишь ли?

— Ну, входи, раз приперся!

Появившийся на пороге спальник, быстрым взглядом окинул убранство комнаты и, с облегчением заметив, что одежда царя и особенно штаны находятся на своем месте, продолжил более уверено.

— Великий государь, хан татарский переговорщика прислал!

— И что?! — не предвещающим ничего доброго голосом поинтересовался я

— Так, господин генерал фон Гершов спрашивают принимать ли?

— Тьфу, пропасть! Ну что за люди, ничего без меня не могут, — выругался я в сердцах, после чего немного остыв, махнул рукой и велел, — ну ведите тогда.

— Сюда? — на всякий случай уточнил Бурцов.

— Ну, а куда еще? Или ты думаешь, что я с больной ногой на стены попрусь, с татарскими мурзами перекрикиваться!

— Что ты, батюшка! — всплеснул руками спальник. — Сей час же прикажу доставить этого анафему! Ишь чего удумал проклятущий, царю покою не давать…

С этими словами придворный опрометью бросился вон, и вовремя, поскольку моя рука уже шарила в поисках чего-нибудь тяжелого.

— Ни секунды, для личного счастья! — вздохнул я, глядя на загадочно улыбавшуюся Юлдуз.

Глава 15

Еще не прошло и десяти лет, как я стал русским царем, а послов за это время пришлось принять столько, что всех и не упомнить. Из Швеции, Персии, Англии и, конечно же, множества немецких княжеств. Такова уж монаршая доля — сидеть на троне и делать рожу кирпичом. К слову, пред светлы очи допускают далеко не всех и уж точно не сразу. Сначала дьяки все разузнают, потом бояре обсудят, а там, глядишь, дипломатов и до государя допустят. Ручку поцеловать.

Приходилось принимать и посланцев от Крымского хана. Сказать, что вели они себя нагло — не сказать ничего! Скалились, гыгыгакали, жадно разглядывали убранство палат, как будто прикидывая, что из этого они заберут себе. Поднесут им напиток с дороги, так они выпьют и чару за пазуху, мол, подарок. Да еще косоротятся, если посуда не золотая или на худой конец серебряная. А разговаривали так, будто прибыли к ничтожнейшему из данников их хана! Толмачи, понятно, старались смягчить речи, но разве по надменным мордам непонятно?

В общем, надо с этим что-то делать…

— Михальский! — выкрикнул я, отпустив Юлдуз.

— Здесь я, государь, — тут же материализовался рядом со мной бывший лисовчик.

— Брат наш хан Джанибек-Гирей, я чаю, не последнего из своих беков пришлет? Надо бы встретить, как положено!

— Стоит ли вашему величеству самому принимать столь мелкого человека?

— А кто говорит, что я его принимать буду? — усмехнулся я. — Перегородишь этот зал ширмами, я за ними и устроюсь. Буду смотреть, и слушать, как ты службу правишь.

— Вы хотите поручить это мне?

— Ну не Федьке же! Представляешь, что будет, если этот торопыга мир заключит и контрибуцию татарам назначит?

— У вас есть барон фон Гершов. Он командует вашей армией и ему больше пристало …

— Нет-нет, — помотал я головой. — Лелик человек западный и к тому же прямой как шпага, у него как надо не получится. Тут, брат, надо с умом!

— Кажется, я понял, — кивнул Корнилий.

— Если кажется, крестись! — перебил я своего телохранителя. — А я тебе прямо говорю, посланника крымского хана, надо так мордой в изменившиеся обстоятельства натыкать, чтобы у самого Джанибека юшка из носа потекла!

— Как будет угодно вашему величеству.

— Ступай и приготовь все как следует… хотя постой… толмач у тебя добрый есть?

— Найдется. К тому же я и сам немного понимаю их язык. Но если надо можно будет привлечь Рожкова…

— Нет! Хотя позови, конечно, но главное немедля пошли за этой девкой, что с Попелом сожительствует.

— Вы полагаете?

— Да! И пусть оденется так, чтобы видно было, что она девица! И это, самого чеха тоже кликни, пусть рану мою посмотрит.


Послом хана оказался крепкий мужчина, лет примерно сорока или около того в богатом наряде. Поверх затканного золотом кафтана, накинута шуба из драгоценных мехов, на голове белая чалма, показывающая, что ее обладатель в свое время предпринял хадж в Мекку. В аккуратно постриженной бородке серебрилась седина, а в глазах плескалась ненависть пополам с презрением. Сопровождали его пара мурз рангом поменьше и четверо нукеров.

Воинов наши просто не пустили, велев им оставаться за воротами, а самого посланника и его свиту заставили идти по палящему августовскому солнцу пешком. Отчего во дворец паши они вошли уже не в столь блестящем виде.

Приемный покой, как я и приказал, был перегорожен ширмами и завешен разными кусами тканей, среди которых можно было узнать зеленые знамена раньше реявшие над башнями Кафы. Приободрившийся в прохладе палат посол, попытался принять горделивый вид, но тут его постиг новый удар. На переговоры с ним вышел телохранитель царя урусов, а толмачила ему… женщина.

— Почему он стоит, как перед равным? — лениво осведомился Михальский, дурная слава которого дошла и до здешних земель.

— Господин спрашивает, почему вы до сих пор не на коленях? — с удовольствием перевела злорадно улыбающаяся Нахат.

Все трех посланцев тут же подхватили дюжие ратники и потащили вперед, нагнув едва ли не до выложенного прихотливой мозаикой пола.

— Кто вы такие и зачем пришли?

— Кто вы, грязные шакалы, и зачем тревожите покой важных господ?

— Как ты смеешь, женщина, говорить с нами подобным образом?! — не выдержал татарский бек, заговорив на вполне понятном русском языке.

— Я говорю с тобой, старый ишак, как ты того заслуживаешь! — не осталась в долгу девушка.

— Меня послал великий хан Джанибек-Гирей, — обратился к Михальскому посол, решив не тратить более времени на дерзкую девчонку. — Мое имя Юсуф-бек.

— Зачем ты пришел, старик?

— Я хочу видеть царя урусов, чтобы передать ему послание моего хана!

— Разве тебя кто-нибудь спрашивал, чего ты хочешь? Мой государь теперь занят и ему некогда принимать просителей. Если у тебя есть дело, скажи о его содержании мне. И тогда я решу, стоит ли досаждать нашему благословленному царю Ивану Федоровичу подобными мелочами?

— Я не проситель! — возмутился бек. — Меня послал великий хан…

— Проклятое место этот Крым, — вздохнул Корнилий. — Солнце так печет, что под его жаркими лучами всякому ничтожеству кажется, будто он стал великим! Ты, жалкий старик, пришел сюда как последний бедняк, посланный таким же нищим проходимцем. Где твоя свита? Где дары, достойные моего государя? Где подарки для его вернейших слуг? Разве так приходят послы порядочных царей?

— Раньше вы к нам приползали на коленях с дарами, — скривился татарин. — Умоляли принять дань и отпустить ваших пленных.

— А теперь ваша страна захвачена, ваше войско разбито, ваши города разграблены. Последний стрелец у ворот этого дворца выше по положению, чем ты или твой жалкий хан! Говори, зачем пришел, или я прикажу своим слугам всыпать тебе батогов!

— Ты не посмеешь!

— Хочешь проверить? — нехорошо усмехнулся Михальский и, обернувшись, поймал взглядом мой кивок.

— Я посол! — взвизгнул бек, но было поздно.

Ратники Михальского, повинуясь приказу своего командира, уже схватили всех троих посланцев и тут же потащили их во двор, где стащили с них шубы и дорогие халаты с шелковыми рубахами, после чего по очереди растянули на деревянной скамье и хорошенько отходили. Причем, если старика из жалости к его почтенным летам угостили всего лишь плетью, более молодые мурзы выхватили по полной программе, после чего к ним полураздетым и окровавленным снова вышел Корнилий.

— Так ты скажешь, зачем тебя прислал твой хан? — осведомился он у плачущего от боли и унижения аристократа.

— Он хотел предложить вам выкуп в три миллиона акче, за уход из Крыма, но теперь, клянусь всемогущим Аллахом, вы не получите даже ломанного медяка! — прохрипел бек. — Теперь и ты, и твой нечестивый царь останетесь здесь навсегда, а бродячие собаки будут драться за ваши кости!

— Убирайся отсюда, старый дурак, пока я не приказал отрезать тебе твой дерзкий язык. И передай хану Джанибеку, что если он хочет вести переговоры, пусть пришлет кого-нибудь поумней.

Никто не вернул татарам их одежды, да и вряд ли Юсуф-бек, теперь смог бы дотащить свою богатую шубу. Получив приказ, охраняющие дворец стрельцы доставили послов до ворот Кафы, после чего выпихнули в малую калитку наружу к ожидавшим их там нукерам.

— Отец, почему ваше величество так сурово обошлись с этим стариком? — спросил меня потом Дмитрий. — Прежде мне не приходилось видеть подобного.

— Ишь ты как официально, — удивился я. — Впрочем, ты прав, царевич. Я для тебя не только отец, но и сюзерен. И потому не обязан давать отчет в своих поступках.

— Простите, государь, — смутился мальчишка, и хотел уже технично смыться, но я его остановил.

— Однако, поскольку ты — мой наследник и будущий правитель, я кое-что тебе объясню. Видишь ли, мне не раз приходилось читать отчеты и слушать устные рассказы посольских дьяков о том, как их принимали в здешних краях. И могу тебе сказать, что мне неизвестно ни одного случая, чтобы они не подвергались оскорблением от здешних владетелей. Их грабили, били, унижали. Бывало даже рвали верительные грамоты, причем ко двору самого султана, а не здешнего вонючего хана.

— Разве такое возможно? — ахнул Дмитрий, но тут же виновато потупился и больше меня не перебивал.

— А уж о том, как вели себя их послы при нашем дворе, и говорить стыдно. Требования дани, подарков, насилие над нашими подданными… всего и не перечислишь. Теперь ты понимаешь, почему я приказал Михальскому так унизить этого бека?

— Вы хотели отомстить?

— Нет, сын мой, — покачал я головой. — Месть это последнее о чем я думал. Мне нужно, чтобы хан так разъярился от полученного оскорбления, что забыл бы об осторожности. Только так я могу разгромить его орду! А еще пора переломить через колено всю нашу историю общения с татарами. Пусть знают, кто здесь главный и боятся нас. Теперь ты понял меня?

— Да, отец. А можно еще один вопрос?

— Спрашивай.

— Что вы намерены делать с Крымом? Он будет завоеван, вы расселите здесь людей?

— Хороший вопрос, мой мальчик. Постараюсь ответить на него честно. Понимаешь в чем дело. Та армия, которую я создал, может разгромить все Крымские войска. Даже если к ним присоединятся те, которые ушли с султаном Османом в Подолию. Но их совершенно недостаточно, чтобы его удержать. Османы этого не потерпят, а у них огромная держава. Я могу разгромить одно, два, три таких войска, как под Азовом, но они могут прислать их десять. А я должен, во чтобы это ни стало сберечь свою армию. Поэтому сейчас мы не станем завоевывать Крым.

— Мы?

— Да, сын. Рано или поздно мы придем сюда и сделаем его своей землей. Может, это будешь ты, а может твой сын или внук, это не важно. Но сейчас нам это не под силу. Поэтому мы будем всячески разорять ханство. Вывезем отсюда всех христиан, угоним весь скот, сожжем и разграбим все города, чтобы те немногие что уцелеют, вздрагивали при одном только нашем имени и не смели больше приходить на нашу землю с набегами. Запомни эти слова и когда меня не станет, продолжай делать то же самое.

— Хорошо, отец.

— Слушай, а где Петька? Обычно он ни на шаг от тебя не отходит.

— Ну, он… — замялся царевич.

— Ладно. Ступай.


В обычное время, лейб-медик О´Конор старался не подпускать к моей тушке никого из врачей, опасаясь конкуренции. Но на переговоры с посланником хана мне понадобилась Нахат, а вместе с ней, разумеется, пришел и Попел. Пока проходила «церемония» чех скромно держался в сторонке, но после того, как Юсуф-бека выпроводили прочь, я приказал ему подойти.

— Рад приветствовать ваше величество, — изобразил тот изящный поклон. — Надеюсь, ваши раны причиняют вам не слишком много беспокойства?

— Черта с два, — скривился я. — Еще как доставляют.

— Вы позволите осмотреть вас? — обеспокоенным тоном попросил чех.

— Валяйте, только не долго. Готов поспорить, что наши крымские друзья скоро пойдут на приступ, так что у меня не так уж много времени.

— Если вашему величеству будет угодно узнать мое мнение, — решительно заявил Вацлав, едва глянув на рану, — то вам не следует в ближайшее время ходить самому.

— Что все так плохо?

— Пока нет, но может стать хуже.

— Вы думаете?

— Увы, мне неоднократно приходилось наблюдать, как самые незначительные царапины начинают загнивать в здешнем климате. А это ранение никак не назовешь таковым.

— Климат? — задумался я. — Возможно, вы правы. Жара и высокая влажность способствуют таким вещам.

— Вы изучали медицину? — насторожился молодой человек.

— Весьма поверхностно, мой друг. Немного из одного трактата, чуточку из другого. Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь.

— Судя по требованиям вашего величества по устройству лазаретов, отхожих мест, приготовлению пищи и кипячению воды, вы склонны преуменьшать свои знания. Иногда я и другие коллеги по нашему ремеслу просто теряемся от них. Однако мой, сознаюсь весьма скромный, опыт успел показать не только разумность, но и необходимость этих требований.

— Вы довольно неумелый льстец, господин Попел, — мягко улыбнулся я. — И если ваше честолюбие требует более высокого положения нежели должность полкового врача, вам следует исправить этот недостаток.

— Вы меня не так поняли, государь, — смутился чех. — Я вовсе не стремлюсь занять чье-то место. Позвольте мне обработать вашу рану и удалиться.

— Валяйте. А пока будете корпеть, расскажите мне о том, как прошла экспедиция.

— Разве господин Панин не доложил вам?

— Разумеется, доложил. Но меня интересует взгляд со стороны. Вы ведь успели кое-что повидать, прежде чем стали доктором, не так ли?

— Почему вы так думаете?

— Бросьте, Вацлав. Всю свою жизнь я воюю и, уж поверьте мне, могу отличить человека привыкшего смотреть смерти в лицо от «повелителя клистирных трубок», которого вы пытаетесь изображать.

— Вы, конечно же, правы, ваше величество, — вздохнул Попел. — Пика и мушкет для меня не менее привычны, чем ланцет и корпия. Но когда на «Праздном поле» вместе с павшими закопали свободу Чехии, я решил посвятить себя более спокойному ремеслу.

— И, тем не менее, при всякой возможности радостно хватаетесь за шпагу?

— Увы, государь. Никто не совершенен. Даже ваше величество.

— Не понял?

— У вас есть немало прекрасных военачальников, но вы стараетесь не пропустить ни одной схватки и даже сейчас, невзирая на ранение, намерены сунуть голову в огонь. Прилично ли это такому великому монарху, как вы?

— Беру свои слова обратно, — нахмурился я. — Языком вы владеете не хуже, чем шпагой и придворный из вас непременно получится.

— Прошу простить меня, если эти слова показались вашему величеству дерзостью, но разве я не прав? Генерал фон Гершов, Корнилий Михальский, да и мой командир — полковник Панин ничуть не хуже вас смогут распорядиться на поле боя.

— Черт с вами. Пожалуй, я прислушаюсь к вашему совету. Но вы так и не ответили на мой вопрос?

— Вас интересует мое мнение по поводу экспедиции к Синопу?

— И вообще о нашей армии.

— Я был простым солдатом, государь и не слишком много видел. Однако готов поклясться, что если бы войска «Зимнего короля», герцога Бюкуа или саксонского курфюрста имели несчастье встретиться с вами, их ждал бы неминуемый разгром.

Некоторое время я подозрительно смотрел на Попела. Но, судя по всему, он говорил искренне. Вообще, до сих пор наше оружие и впрямь было счастливо. И под Азовом и во всех других местах, мы неизменно побеждали и даже под Варной, как ни крути, урон нанесенный туркам значительно превосходил наши потери. Если бы не появление под стенами Кафы татар, я бы сейчас награждал отличившихся. Федьке, Лелику и Корнилию давно пора повысить чины, да и о рядовых ратниках забывать не стоит. Вот разберемся с новой напастью, и начну раздавать слонов…

— Что здесь происходит? — сверкая глазами ворвался в палаты О´Конор.

— Да вот, господин Попел, рассказывал мне о походе на Синоп, — усмехнулся я. — А вы что подумали?

— Я? Нет, ничего. Просто я подумал… у коллеги не так много опыта, а паче того знаний, чтобы он мог…

— Не парьтесь, Пьер, — отмахнулся я. — Лучше распорядитесь приготовить для меня носилки. Точнее, паланкин. Может, и у турецкого паши такой имелся? Поищите, вдруг найдется, тогда одной заботой станет меньше.

— О ла-ла, — изумился тот, невольно перейдя на французский. — Неужели господь услышал мои молитвы, и ваше величество вняли голосу разума?

— Мой друг, не поминайте имя Господа всуе, пока я не распорядился выяснить, кому именно вы молитесь! К слову сказать, в патриаршем приказе это тоже всех очень интересует.

— Уже бегу, государь.

— Вы, господин Попел, тоже можете идти.


Что же до моих нововведений по части санитарии, то объясняются они просто. В нашем просвещенном семнадцатом веке, в самой первой его четверти с этим вопросом всё обстоит очень сложно. Точнее, я бы сказал, не стоит вовсе. Нет ее, а есть вопиющаяантисанитария. Особенно в войсках находящихся непосредственно на театре военных действий. А потому потери среди солдат от банальной дизентерии, простуд и тому подобных глупостей могут в разы превышать боевые, наносимые злобным супостатом в сражениях и стычках.

Но это еще не все. Имеется совсем не иллюзорная опасность массовых эпидемий от чумы до сифилиса. Все-таки, Османская империя раскинулась на трех континентах и вместе с ее войсками к нам может прийти любая зараза. Поэтому я сразу же озаботился и отхожими местами, и источниками воды, и прочими вещами. По-хорошему, надо бы еще и солдатские бордели организовать, с регулярными осмотрами жриц любви, но врачей не просто мало, а очень мало. А без контроля, это только способ поссориться с церковью.

Еще одной проблемой стала защита местного населения. Не столько даже из-за заботы о будущих подданных. Станут они ими или нет, вилами на воде написано, а вот армия без должного порядка мгновенно превратиться в шайку разбойников. Грабежи, насилия — развращают солдат, а значит и дисциплина рушится, и боеспособность. А у меня и так войска — кот наплакал. Каждый боец — на вес золота! Поэтому всех провинившихся на первый раз безжалостно секут плетьми, а для тех, кто с первого раза не понял, построена виселица. К счастью, она пока еще пустует.

Так же были организованы большой госпиталь и несколько карантинных лазаретов поменьше. В первом пользуют получивших ранения или увечья в бою, а вторые предназначены для тех, у кого обнаруживают признаки иных болезней. Надеюсь, что такие меры помогут если не избежать эпидемий, то, по крайней мере, уменьшить их последствия.

Еще распорядился неукоснительно и регулярно мыть солдат в банях, благо их в Кафе хватает, и обстирывать их белье. Пользуясь обилием захваченных в боях тканей и кож, швейных и сапожных мастерских в городе, я заодно затеял массовый пошив новой облегченной формы, состоящей из полотняных кителей-полукафтанов, снабженных накладными карманами с клапанами на боках и груди, свободного кроя штанов и рубах для войска. Пехотинцам, коих большинство, достались короткие мягкой кожи сапоги на низком каблуке. Пусть солдатам дышится легко и носится удобно.

Если вы думаете, что прокормить такую массу людей — простая задача, то ошибаетесь. Питание солдатам требуется качественное, свежее и регулярное. А еще больше нужно воды. И желательно чистой, пригодной для питья людям, лошадям и прочей скотине. Можно, конечно, оставить все на их усмотрение, но это не наш метод. Потому я озадачил местных пекарей выпечкой необходимого войску хлеба, а также устроил крупные кашеварни, в которых каждая сотня или рота получали пищевое довольствие, продукты для них поставлялись централизованно, с устроенной отдельно скотобойни и съестных складов-магазинов. Все это требовало учета и порядка, так что писарям нашлась работа.


После «переговоров» с крымчаками настало время для докладов и приема многочисленных моих подчиненных, отвечающих за разные вопросы. Татары, которые никогда не имели сильной артиллерии, да и в штурмах городов не отличались стойкостью, все равно на приступ не пойдут, а коли, и попробуют, разом получат по сусалам. Фон Гершов в Кафе ситуацию держит под контролем, хотя выслушать в подробностях чего и как он предпринимает, все равно будет не лишним.

— Государь, — нагнулся к моему уху Бурцов, — Только что галера вернулась из Азова, а на ней гонец от боярина Вельяминова.

— А ты как прознать про сие успел?

— Так птичка на хвосте принесла…

— И где гонец?

— Так умаялся дорогой, — зачастил придворный. — Поштормовал чуть и сомлел. На берег сняли, а он зеленый будто упырь! Пришлось ему чарку налить, чтобы, значит, оклемался, болезный, а он и упал.

— Споили что ли?

— Зачем, споили? — изумился спальник. — Помочь хотели!

— И теперь спит?

— Ага. Но за сумку с бумагами крепко держится.

— Значит, службу помнит, — решил я. — Тогда так. Первым делом выслушаю, что мои воеводы о делах наших скорбных расскажут. Азов с Москвой далеко. Не к спеху. Хоть, конечно, и любопытно, чего там творится. Думаю, часа через два гонец очухается, вот тогда и пускай явится пред мои светлы очи. А сейчас зови Михальского, Панина, Гершова и Фролова. Ближе к вечеру пусть местные турки приходят с жалобами и деньгами, должны были за почти две недели подсобрать.

Судя по всему, мои ближники толпились где-то рядом, так что долго их ждать не пришлось. Вошли все вместе, хари друг от друга не воротят, что уже добрый знак. Значит, не собачатся за моей спиной.

— Ну что, господин барон, — спросил я. — Ты у нас комендант крепости и градоначальник, докладывай, как дела обстоят с населением и вверенным тебе личным составом?

— Войска гарнизона находятся в полной исправности, — твердо проговаривая каждое слово начал Лелик. — Стрельцы и снятые с галер абордажные команды заняли позиции на стенах Кафы. Солдаты построены перед воротами и готовы в любой момент подкрепить угрожаемый участок, или выйти на вылазку. Пороха и пуль довольно, больные и увечные находятся в лазаретах.

— Изрядно. А что с кавалерией?

— Конница тоже готова, но о подробностях лучше доложить ротмистру Михальскому, — подпустил шпильку генерал.

Померанец с литвином не то чтобы не ладят между собой, но определенная ревность между ними присутствует с давних пор. К тому же, под началом бывшего лисовчика все это время была только хоругвь моих телохранителей. Так что тут фон Гершов прав, Корнилий всего лишь ротмистр. С другой стороны, Михальский ни много, ни мало, а целый стольник. Такой чин не все стрелецкие головы имеют. В общем, надо что-то с этим всем делать.

— Лучше, так лучше, — не стал спорить я, и повернулся к своему телохранителю. — Рассказывай, чем вы так отличились, что генерал куксится?

— Так в городе-то, конных не обучишь, — скупо усмехнулся Корнилий. — Вот и вывел, давеча, дворян прибывших с воеводой Бобрищевым-Пушкиным в поле.

— А на них налетел отряд татар! — сверкнул глазами не разрешавший подобного самоуправства фон Гершов.

— Верно, — не стал отпираться бывший лисовчик. — Только, когда они налетели, им по флангам конные черкесы ударили.

— И чем дело кончилось? — заинтересовался я.

— Да ничем, — поморщился Михальский. — Думал, если пришлют подмогу, заманить их под крепостные пушки так не прислали! Пся крев!

— Ну, хоть пощипал крымчаков?

— Разве это пощипал, — огорченно вздохнул Корнилий. — Сотню порубили да постреляли, а остальные разбежались! Так гарцуют под стенами, но на приступ не идут.

— Ничего, птицы божьи по зернышку клюют, да сыты бывают, — решил я. — Еще есть что, важного? Если нет, пусть подают носилки.


Паланкин для меня отыскали довольно быстро, хотя возможно, воспользовались тем, что осталось от прежних хозяев. Ездить на людях не очень-то привычно, но куда деваться? В седло мне сейчас нельзя, а пешком не дойду. Со всех сторон за ручки взялись четверо дюжих кучерявых молодца нарочито подобранные Михальским из настоящих черных арапов, как нынче принято именовать афро-африканцев, впереди и сзади стрельцы с бердышами, да еще следом дюжина верховых. В общем, еду, что твой индийский набоб или как их там называют?

И тут, откуда не возьмись, догоняем целую процессию монахов, во главе со здешним митрополитом. Пришлось притормозить.

— Благослови, владыко, — попросил я с высоты своего положения, скомандовав носильщикам остановиться.

— Бог благословит, сын мой, — с легкой усмешкой отозвался Серафим.

— Куда поспешаешь?

— На стены, государь. Или не пустишь?

— Отчего же не пущу? Ты, верно, со своими орлами в супостатов из пушек палить собрался, а нам любая подмога сейчас пригодиться.

— Стрелять не стану, сын мой, — не поддержал моей шутливости глава местной церкви, — но кое-чем помогу.

— Это чем же?

— Помнишь, ты спрашивал про секбанов, что хану служат?

— Стрельцов греческих? Было дело.

— Греческих, готских, неважно сие. Главное, что они христиане.

— Слушаю тебя, владыка, — сразу посерьезнел я.

— Так вот, — продолжил митрополит. — Послал я к ним человека, сказать, чтобы не геройствовали паче меры, а коли удача от хана Джаннибека отвернется, сдавались на твою царскую милость. А я за них пред тобой ходатаем стану.

— Вот за это спасибо, владыка. Уважил, так уважил!

— Не торопись благодарить, великий царь. Еще ничего не произошло. У каждого их воинов своя голова на плечах, а еще семья, дети.

— Думаешь, не пойдут?

— То мне не ведомо. Но все равно пойду на стену и покажусь им.

— Это может быть опасно.

— Стар я уже бояться. Главное не забудь все, что ты нам обещал. Выведешь народ мой из рабства агарянского, будет имя твое почитаться не меньше чем пророка Моисея.

— Если у тебя сыщется еще какой случай весточку послать своим чадам в войске ханском, передай, коли будут умны и в бой с воинством моим вступать не станут, то всех, кто пожелает, к себе в армию заберу. Зваться будут Готским полком, в твою и твоей епархии честь.

— Да пребудет с тобой Господь и мое пастырское благословение, царь православный.

Глава 16

Вот уж двенадцать лет, как я почти непрерывно воюю. То с датчанами, то с поляками, а теперь вот и до татар с турками дело дошло. Правда, нынешнее сражение будет первым, когда я стану держаться в стороне и не полезу в гущу схватки. Не то чтобы поумнел, но с больной ногой несподручно.

Не смотря на все старания О´Конора, моя рана продолжает болеть и это вызывает нешуточное беспокойство у всех, включая меня. Хитромудрый, чтобы не сказать грубее, полуирландец пошел даже на сбор врачебного консилиума, чего раньше за ним не водилось. Медикусы, конечно, собрались. Посмотрели, поохали, но так ничего путного и не предложили.

Разве что никогда не унывающий Попел, высказался в том смысле, что видимо после удаления щепки, глубоко засевшей в царском бедре, в ране могли остаться мелкие занозы и теперь они постепенно выходят наружу, отторгаемые моим в целом молодым, крепким и здоровым организмом. Главное, на чем все медики сошлись, хорошо, что рана не гноится, что у пациента нет высокой температуры, слабости и прочих нехороших признаков.

— Государь, но если в ближайшее время не начнется окончательное выздоровление, вероятно, нам придется провести операцию. Раскрыть рану, тщательно удалить из нее даже ничтожные кусочки чужеродных материалов, щупая буквально пальцами, промыть ее, а потом сшивать фасции слой за слоем, оставляя место для дренажа. Но будем надеяться на лучшее.

Я, со своей стороны, им ничего толкового подсказать не смог. Разве что воспоминание из прошлой-будущей жизни, когда у моего приятеля вот так же никак не хотела заживать стопа и ничего не помогало, пока тот не съездил в отпуск. Дома затянулось как на собаке. Видимо климат не подходящий.

Так что пора и мне переезжать на север. Птицы скоро на юг, а я наоборот. Так ведь и не птица. Не гусь какой. Да и взрослеть пора. Хватит везде самому лезть. Подросли соколята, стали соколами. Справятся сами. Страшновато, спору нет, без пригляда оставлять, а вдруг напортачат, и все наши достижения уйдут псу под хвост? Но иначе никак. Такой огромной страной как Россия мне в одиночку ну никак не управить. Тем более что кроме болячки есть вопросы на севере и поважнее.

Но это все потом. А сегодня мои генералы должны сдать еще один экзамен. Самостоятельно. Без меня. На поле боя. План сражения они тоже почти полностью сами составили, я больше слушал. В итоге все вроде бы логично вышло, если не вспоминать, что все планы они только до первого выстрела.

Поскольку главный наш противник — легкая конница, первым делом мы озаботились изготовлением рогаток и плетением габионов — больших цилиндрических корзин без дна. При случае в них можно накидать камней и земли, и получится уже полноценная защита, но и без того от стрел могут прикрыть. Все это хозяйство погружено на собранные по всему городу арбы. Если их завалить на бок и связать друг с другом, получится заграждение не хуже вагенбурга.

Главной интригой для Джанибека и его беков оставался вопрос, через какие ворота будет выдвигаться мое войско. Потому они лишь держали дозоры напротив всех дорог, ведущих в город, а основная орда встала лагерем на изрядном отдалении.

Раззадорив татар и будучи твердо уверен, что они не отступят, а напротив, пойдут в бой, горя мщением, я занял место на одной из башен и стал наблюдать, как фон Грешов выводит нашу армию.

Первыми выдвинулись казаки Татаринова. Три сотни посаженных на коней донцов, с гиканьем и посвистом выскочили из ворот и тут же рассыпались по полю, обходя со всех сторон татарский разъезд. После недолгой перестрелки из луков и ружей, крымчаки отступили, не принимая боя. Что собственно нам и требовалось. Следом в поле вышли две роты немцев, большая часть из которых были мекленбуржцами, при четырех единорогах. В этом полку немало ветеранов, вставших под мои знамена еще когда я был простым принцем. Отойдя на сотню саженей от ворот, они остановились, выставив перед собой рогатки и развернув орудия, прикрывая выход остальной армии.

А уже за ними потянулись основные полки. Ертаул Михальского развернув знамена под призывные клики труб и гулкий перестук тысяч копыт о выжженную солнцем сухую до звона крымскую землю, двумя потоками через соседние ворота выметнулся в поле, разворачиваясь на ходу и образуя сплошную, непроницаемую для врага завесу.

— Как вы себя чувствуете, сир? — почтительно поинтересовался топтавшийся рядом О´Конор.

— Надо бы лучше, но уже некуда, — скривился я, не отрываясь от разворачивающегося предо мной зрелища.

Оно и впрямь того стоило. Марширующая правильными колоннами пехота, гарцующая кавалерия, грозная и при этом мобильная артиллерия. Перед боем, мне предлагали снять часть орудий с кораблей и поставить их на импровизированные лафеты, но, немного поразмыслив, я отказался.

Разговор у нас тогда вышел с господином кавалером серьезный.

— Федя, ну куда ты потащишь такую тяжесть? Они ведь со станками больше двухсот пудов весят?!

— Прости, государь, но своя ноша не тянет. — Прямо глядя в глаза, твердо возразил мне Панин. — Да и опять же, сколько тут пути? И версты не будет. Впряжем моряков да новонабранных, по сорок человек на пушку и докатим. А если мне еще и место для боя дадут у дороги, так и вовсе… Полевая пушка, тот же единорог — она всегда катится за пехотой, а то и за конницей поспевает. А нам нынче того не надобно. Доставим до поля боя, отстреляемся и назад, на корабли отвезем.

— Уговорил, черт языкастый. Но куршейные пушки все равно не тронь. Зато дозволяю набрать иных орудий, сколько сможешь утянуть. И вообще, «грифоны» для подобных дел слишком тяжелые, а если ты считаешь, что кулеврины и фальконеты легковаты, то можешь использовать все, что у турок захватили. По эффективности им до единорогов далеко, но у татар полевой артиллерии и вовсе нет.


На одной из башен устроен навес, под которым мы и расположились Мы, это я, царевич Дмитрий, неразлучный с ним Петька и несколько придворных. Чуть ниже, на стене маются горнисты, а еще ниже у коновязи ожидают распоряжений вестовые. В общем и целом, командный пункт получился достаточно комфортным и, надеюсь, эффективным.

Пока войска выходили и строились, казаки продолжали гнаться за крымчаками, время от времени настигая их, и тогда вспыхивали жаркие схватки, яростно звенела сталь и гремели выстрелы. Как и следовало ожидать, татары превосходили донцов как лучники, но против огненного боя устоять не могли и либо снова бросались бежать, либо падали на пыльную землю, орошая ее своей кровью.

Пока они так «развлекались», в поле вышла наша «морская пехота», то есть, Охотницкий полк кавалера Панина. Я, кстати, всерьез подумываю, не переименовать ли их в морских стрельцов, создав, таким образом, новый род войск, без которого России в будущем не обойтись. Но это дело не самое спешное.

Следом за вчерашними разбойниками катили двадцать шесть трофейных пушек самого разного калибра и целый обоз с рогатками и габионами, а еще дальше толпой шел наш единственный резерв — гребцы-матросы его эскадры, добровольцы из числа освобожденных в Синопе и сотня арнаутов.

Весь строй армии повторял подкову, обращенную к противнику своими «рогами». Вот как раз в ее основании — на позиции главного удара врага и предстояло драться панинцам. Ответственность Федора и его охотников огромная. Если враг сможет прорвать не слишком-то плотный строй, считай, нам конец. Рассекут надвое и амба.

На правом фланге встал сам фон Гершов с двумя тысячами мекленбуржцев и десятью орудиями, по пути прихватив и вышедшие первыми две роты. Левый фланг достался полуполковнику Фролову с еще двумя тысячами стрельцов и солдат русских полков. При них также имелось десять единорогов.

Промежутки между боевыми порядками заняли частью моряки с галеаса и галер, а частью новонабранные сотни. Задача их была предельно проста. Стоять за линией рогаток и телег, стрелять, драться и держаться во чтобы то ни стало! Ни наступать, ни отступать им я не разрешил.

В самом центре дуги, где как раз и проходила хорошо убитая грунтовая дорога, ведущая из Кафы к Эски-Кырыму мы оставили широкий проход в сотню шагов.

Отогнав от стен Кафы татар, донские сотни под командованием Татаринова, продолжали преследование, пока не достигли вражеского лагеря, из которого уже выходили передовые отряды крымчаков. Не ожидавшие их появления, воины Джанибека на какой-то момент замешкались и едва не попали под удар раздухарившихся казачков. Те, впрочем, тоже не собирались лезть на рожон, и, обстреляв татарский авангард, рванули назад.

Этого воины степей стерпеть уже никак не могли, и, видя, что нахальный враг отступает, бросились в погоню, на ходу разворачиваясь в лаву. Поднимая клубы пыли, поскакали они вперед, в тщетной надежде догнать и изрубить наглых пришельцев, дерзнувших нарушить покой древней Таврии. Казалось, еще немного и у них получится добраться до оказавшегося не слишком многочисленного противника, но на правом фланге уже разворачивал свои эскадроны Михальский.

Первый состоял из набранных им самим удальцов со всего света. Русские, литвины, ляхи, валахи, немцы, касимовские и казанские татары. Главное чтобы служили верно, и сражались умело. Именно они переловили большую часть разбойников вокруг Москвы, а также охраняли меня и мою семью во время путешествий. Настоящий средневековый спецназ.

Следом за ними шли два эскадрона драгун московского и белгородского полков, прошедшие с нами в качестве корабельного десанта весь путь от Воронежа, и отменно проявившие себя под Азовом и во всех последующих делах. А теперь вот снова вернулись в родную стихию конного боя.

Четвертый из тульских служилых дворян и боярских детей, приведенных воеводой Бобрищевым-Пушкиным и получивших в Крыму коней и доспехи. Опытные воины, привычные к схваткам со степняками, они жаждали помериться силами со своими давними противниками на их территории. Эти «тянули» скорее на рейтар русской службы, усиленных набранной только пару недель назад полусотней конных копейщиков.

Костяк пятого собрали из освобожденных из плена черкесов, пожелавших вступить в царское войско в чаянии добычи или надежды поквитаться с недавними хозяевами, а скорее и того и другого. Оснащены последние были похуже, чем остальные, но, тем не менее, рвались в бой.

Эскадроны, или как их называют сейчас «шквадроны» не аналог кавалерийской роты, как в известном мне будущем, а скорее батальона. И так же как у нынешних батальонов состав их может различаться в разы. В данном случае, первый и третий лишь немногим слабее полков. Командир их, правда, привык называть такие подразделения «хоругвями», но это его личные трудности.

Развернувшаяся для удара тяжелая конница представляла собой страшную силу для татар. Где-нибудь в ином месте они, возможно, сумели бы увернуться, рассыпавшись в разные стороны, но сейчас такой возможности нет и, только что азартно улюлюкавшие крымчаки попали под каток.

Не тратя времени на стрельбу, одоспешенные ратники вломились во вражеский строй, выставив перед собой пики. Ни луки, ни сабли, которыми так хорошо умели владеть степняки в данном случае помочь им не могли. Длинные кавалерийские копья протыкали их насквозь или сшибали с седел самых невезучих. А шедшие во второй и третьей шеренгах русские воины добивали уцелевших, щедро раздавая направо и налево удары сабель и шестоперов. Тем же, кому удавалось увернуться или отбиться доставались пистолетные выстрелы в упор.

В какие-то минуты все было кончено. Лишь немногие воины хана Джанибека ухитрились развернуть своих быстроногих коней и вырваться из-под удара. Остальные смятые, порубленные и поколотые остались лежать в пыли на высохшей от августовского зноя земле. И вот тут снова показала себя выучка.

Если эскадроны Михальского и Бобрищева-Пушкина, покончив с противником, тут же слаженно развернулись и отошли к своей пехоте, то черкесы, казалось, только вошли во вкус. Одни бросились собирать трофеи, другие продолжали гоняться за уцелевшими крымчаками и только некоторые, повинуясь сигналу горна, нехотя последовали за главными силами.

Расплата не заставила себя долго ждать. Шедшие за передовым отрядом ханские нукеры сначала осыпали отставших врагов целыми тучами стрел, а потом бросились вперед и смяли их. Нельзя сказать, чтобы черкесы стали для татар легкой добычей, ибо то тут, то там разгорались яростные кровавые схватки, но сила солому ломит, и поле боя осталось за противником. Лишь половине горцев, вовремя сообразивших, что ситуация изменилась, посчастливилось уйти под защиту главных сил.

Смяв увлекшихся грабежом черкесов, татарская лава покатилась вперед, пока не достигла успевших развернуться в плотные шеренги охотников. Казалось, еще чуть-чуть и конная волна затопит беззащитные ряды пехоты, как море во время прилива, но шедшие следом за ратниками артиллеристы уже разворачивали свои пушки.

Конечно, этим трофеям было далеко до легких и поворотливых «единорогов» по скорострельности, но их было слишком много. Двадцать шесть заряженных картечью орудий на узком участке это почти безнадежно. К тому же, рядом с артиллерией как по мановению волшебной палочки вырастали импровизированные укрепления из телег, дощатых щитов и плетеных корзин, за которыми один за другим занимали свои места стрелки.

Несмотря на время, затраченное на тренировки, слаженного залпа у пушкарей не получилось. Тем не менее, даже пущенная вразнобой картечь сделала свое дело, изрешетив в первых рядах всех имевших несчастье попасть под нее. Однако те, кому посчастливилось уцелеть, сомкнули ряды и продолжали рваться вперед. Будь там новейшие единороги, их, скорее всего, успели бы перезарядить и выстрелить еще раз, но старые турецкие пушки на такой подвиг оказались не способны.

Крымская лава была уже перед самим наскоро сооруженным русским укреплением, когда по ним разрядили свои пищали бойцы первой шеренги. Рой свинцовых пуль немного охладил пыл наступавших, а место отступивших стрелков тут же заняли охотники из второй шеренги и выдвинувшиеся вперед пикинеры в шлемах и кирасах. Ловко орудуя своим оружием из-за поваленных набок телег, они на какой-то краткий миг сумели остановить врага, но тут в дело вмешался один из самых решительных татарских вождей.

После нанесенного ему Михальским оскорбления, Юсуф-бек только и ждал возможности отомстить, а потому увидев заминку перед укреплением московитов, решил, что настал его час. Подскакав почти к самому гуляй-городу, он спешился и, выхватив саблю, с криком «Алла» кинулся вперед. За ним последовали почти три сотни нукеров из его личной дружины, ухитрившиеся проскользнуть мимо пик и ринувшиеся рубить охотников. Те же, отбросив в сторону ставшие бесполезными пики, взялись за тесаки, и завязалась кровавая сеча.

— Аллах-Аллах, — завывали крымчаки, рубя своих противников.

— Назад, поганые, мать вашу пере мать! — огрызался Ванька-Кистень, размахивая своим излюбленным оружием. — В очередь, сукины дети, всем хватит!

Чугунная гирька творила сегодня чудеса. Взмах, и железная цепочка обвилась вокруг вражеской сабли. Потянул к себе и противник остался безоружным. Еще взмах и тот упал с пробитым черепом.

— Так-то, — вытер пот со лба бывший разбойник, выискивая глазами новую жертву.

Завидев перед собой коренастого крепыша в богатой кольчуге, Ванька с хеканьем ударил его своим оружием, но не тут-то было. Ловкий татарин успел подставить под удар свой клинок и дернул первым, подтянув к себе незадачливого капрала, и тут же ударил его по уху свободной рукой. Не ожидавший такой подлости охотник повалился наземь и быть ему убитым, если бы не товарищи. Здоровяк по прозвищу Горыня, размахивавший стрелецким бердышом, как будто это было перышко, срубил одного за другим трех нукеров, после чего высоко поднял свое оружие и опустил его на голову врага Кистеня. Впрочем, тот и теперь мог бы увернуться, если бы Ванька в этот момент не ударил татарина каблуком под коленку. Замешкавшемуся крымчаку не хватило какой-то секунды и луноподобное лезвие развалило его от плеча до паха.

— Ох и силен же ты, братец! — воскликнул капрал поднимаясь.

— Ага! — улыбнулся щербатым ртом Горыня и двинулся дальше, продолжая размахивать своим бердышом, наводя ужас на врагов.

— Эх, к такой бы силище да толику ума! — успел пробормотать ему вслед Ванька, поднимая свое оружие, и тронулся следом.

Самые жаркие схватки разгорелись рядом с пушками. Сами почти не имевшие артиллерии, татары прекрасно понимали ее значение, а потому увидев орудия, старались их захватить. У снятых с кораблей матросов и пушкарей на этот счет имелось свое мнение, а плюс к тому тяжелые банники и гандшпуги, которыми они крушили всех, кто нападал на них. К тому же. Рядом с ними сражались абордажники, вооруженные ружьями и пистолетами и всем вместе им удавалось отбивать атаки неприятеля.

Кто знает, как бы обернулось дело, но пока часть охотников рубилась, отошедшие назад стрелки смогли перезарядить свои пищали, и по команде своего командира выстроившись в шеренгу, смело шагнули вперед и дали еще один залп почти в упор по врагу. На такой дистанции ни одна пуля не прошла мимо цели, собрав щедрый урожай.

Пока они так «развлекались», всадники Михальского успели привести в порядок свои ряды и перезарядить пистолеты.

— Готовы? — крикнул Корнилий Бобрищеву.

— Давно! — отвечал ему воевода, выезжая вперед.

— Тогда с богом!

Повинуясь приказам своих командиров, эскадроны снова пришли в движение. Поскольку большинство пик было поломано еще во время первой атаки, на сей раз они действовали иначе. Медленно переходя с шага на рысь, русские кавалеристы приблизились к татарам практически в упор, после чего все кто был в первых шеренгах, выхватили карабины или пистолеты и разрядили их во врага. После чего тут же пришпорили своих коней и, выхватив сабли, бросились вперед.

Расстроенные стрельбой татары попытались отбить атаку, но Михальский и его люди, шли вперед, будто никому не ведомый в этом времени комбайн по хлебной ниве. Сообразивший, что атака захлебнулась Юсуф-бек приказал своим воинам возвращаться и уже принимая повод у коновода, увидел прямо перед собой своего обидчика.

Взвизгнув от ярости как дикий зверь, татарский военачальник вскочил в седло и ринулся на царского телохранителя. Двое ратников попытались преградить ему путь, но одного он срубил саблей, а второго свалил с коня, налетев своим аргамаком на полном ходу. Пули, выпущенные почти в упор, миновали старого вояку и через несколько секунд, он оказался перед Михальским.

— Готовься к смерти, урустская собака! — успел выкрикнуть он, но в этот момент бывший лисовчик с размаху въехал ему по голове наздаком. Узкое жало без труда пробило блестящий, украшенный изречениями из Корана шлем и размозжило татарскому беку голову.

Гибель вождя сломила сопротивление крымцев, и они бросились бежать, окончательно расстроив основные порядки своего войска. И только верные нукеры попытались отбить тело своего военачальника за что и были безжалостно перебиты разъяренными русскими воинами.


— Вот так! — откинулся я на спинку кресла и отставил в сторону подзорную трубу.

— Что случилось? — встревожился не отходящий ни на шаг от меня О´Конор.

— Вам плохо, отец? — подскочил на месте до сих пор не отрывавший взгляда от поля боя Дмитрий.

— Нет, ребята, все хорошо, — поспешил успокоить их я. — Все идет по плану.

— А почему тогда наши то и дело убегают? — недоверчиво поинтересовался Петька.

— Не убегают, а отступают, — попытался дотянуться я до уха мальчишки, но не преуспел. — Вот так и надо действовать в современном бою. Пехота поддерживает артиллерию, а кавалерия пехоту, но если ей приходится туго, уходит под защиту пехотных порядков.

— А пушки?

— А пушки, царевич, разносят вражеские порядки, взламывают укрепления, отбивают нападение, и подготавливают атаку. Но чтобы научиться всей этой премудрости, надо много тренироваться и тогда мы будем непобедимы!

— Но ведь у крымского хана много хороших воинов?

— Один на один, татарин убьет мекленбуржца, — согласился я. — Сто на сто будут биться на равных, но правильно организованный батальон с приданными ему единорогами, сможет разогнать бесчисленные полчища степняков и те ничего не смогут с этим поделать!

— Но почему?

— Потому что организация бьет класс. Причем всегда!


Тут я ничуть не погрешил против истины. Как только план сражения был вчерне составлен, мои воеводы принялись в хвост и в гриву гонять своих подчиненных, притянув и поначалу возражавших против учений донцов. Как говорится, нет ничего лучше хорошо подготовленного экспромта.

Джанибек, видя, что управление битвой полностью потеряно, не смог придумать ничего лучше, кроме как, восстановив кое-как свой большой полк, обрушиться им на наш левый фланг.

Михальский к тому времени уже разогнал татар и снова отвел свои эскадроны за линию только что восстановленных рогаток, и встал между боевыми порядками отрядов Панина и фон Гершова.

Основу отряда Фролова выстроившегося на левом фланге составляли стрельцы, усиленные батареей единорогов. Люди у него были по большей части опытными и в боевых делах искушенными. К тому же, в отличие от охотников их успели перевооружить новоманерными мушкетами с батарейными замками, из которых хорошо обученные ратники могли давать смело по три, а самые ловкие до четырех выстрелов в минуту.

Единственной проблемой являлись отсутствие штыков, которые просто не успели внедрить в достаточном количестве. К тому же упрямых стрельцов и без того едва заставили отказаться от привычных дедовских пищалей. Так что пусть пока обходятся багинетами и бердышами.

Без инженерных сооружений тоже не обошлось. Перед стрелецким строем был выставлено два ряда рогаток связанных между собой крепкими канатами, сразу за которыми установили единороги.

Хорошо зная, что татары всегда наносят главный удар своим правым крылом, полуполковник Фролов внимательно следил за тем, как перед ним разворачивается главный полк хана Джанибека.

— Достанете? — с надеждой в голосе спросил он у командовавшего пушкарями капитана.

— Гренадой, отчего ж не достать, — степенно отозвался тот, прикидывая расстояние.

Надо сказать, что гренад или гранат было в парках немного и стоили они недешево, о чем стрелецкий командир хорошо знал. Использовать их следовало с умом, но сейчас, по его мнению, был как раз такой случай.

— Так пали! — прикусив губу от волнения, велел он.

— Слушаюсь, — отозвался артиллерист и отдал команду подчиненным.

Те споро зарядили свои орудия и принялись их наводить. Увидев, что приготовления закончены, капитан махнул рукой и все десять пушек исправно громыхнули. Незнакомые еще с новым видом артиллерийских орудий татары ничуть не обеспокоились. Даже ядра на таком расстоянии, не говоря уж о картечи, могли ударить только на излете, а потому большого урона не ожидалось.

Но как оказалось, для пороховой начинки гранат дистанция стрельбы не имела значения. С трудом достигшие своей цели железные шары немного покрутились среди массы конников, а потом начали взрываться, вызывая панику и у людей и у животных.

Сообразив, что так все его войско могут перебить на дальнем расстоянии, Джанибек-Гирей приказал атаковать. Хана не зря называли философом и поэтом. Хорошо образованный Джанибек любил и то и другое, редко ходил в походы и править старался милостиво, но трусом он тоже не был. И многотысячное войско крымчаков пришло в движение.

Беда была лишь в том, что русские пушкари тоже это видели. Как только вражеская кавалерия приблизилась, единороги дали еще один залп и в сторону атакующих полетели полупудовые ядра. Скачущие по высохшей земле чугунные шары разрывали на части или калечили всех имевших несчастье оказаться на их пути, пока не закончили свой бег, проделав в конной лаве изрядные просеки.

Впрочем, и это не остановило ханское войско. Мчащиеся вперед татары и ногайцы лишь стиснули зубы и снова сомкнули свои поредевшие ряды. Еще немного и они достигнут проклятых урусов, после чего утолят свою ярость кровью гяуров… и в этот момент грянул еще один залп. На этот раз тяжелой картечью.

Сотни чугунных шаров каждый весом, в половину гривенки, врезаясь в тела лошадей и людей сбивали их с ног, отрывая конечности и головы, разом превратив первые ряды в мешанину из мяса, крови и грязи. Но и это было еще не все. Прежде чем татарам удалось достичь стрелецкого строя, русские артиллеристы сумели еще раз выпалить теперь уже почти в упор легкой картечью, коей в залпе десяти орудий вышло больше тысячи пуль разом, и тут же, не теряя ни минуты, принялись откатывать свои орудия назад под защиту занявшей их место пехоты.

Мало кому из крымских всадников посчастливилось пробраться через завалы конских и людских трупов, но лишь для того, чтобы оказаться перед рогатками, ощетинившимися во все стороны заостренными кольями. В отчаянии джигиты поднимали своих коней в прыжок, но проклятые деревянные ежи стояли так, что перемахнувший через первый ряд неминуемо приземлялся на второй. А тут еще успевшие выстроиться русские стрельцы, дали первый залп из своих мушкетов.

Свинцовым пулям, конечно же, не сравниться с картечью по убойной силе, но летели они так густо, что весьма немногие смогли их избежать. А русские тем временем, словно хорошо отлаженный механизм перестраивались, снова стреляли и так, казалось, могло продолжаться вечно, пока Фролов не поднял вверх одетую в кожаную крагу руку, командуя остановить стрельбу. Стоявший рядом с ним полуоглохший от канонады горнист суетливо приставил к посеревшим от порохового дыма губам мундштук и, безбожно фальшивя, сыграл отбой, а вперед опять выкатили единороги, угостив отступающих татар для начала тяжелой картечью, а после добавив гранат в самую гущу.

Продолжавший стоять в центре позиции Панин, хорошо видел, как вражеская конница атакует его соседа. Возможности поддержать стрельцов у засевших за перевернутыми телегами и арбами охотников не было, но вот тяжелые орудия, притащенные ими на поле боя, могли помочь.

— Заряжай! — велел пушкарям Федор.

— Далековато, — не без сожаления в голосе отозвался стоявший рядом Ванька-Кистень

— Тебя кто спрашивал? — вызверился в ответ полковник и требовательно посмотрел на артиллеристов. — А вы кого ждете, анцыбалы?!

— С набольших пушек железными ядрами можно попробовать, — кивнул седоусый пушкарь. — Давай, ребятки, навались!

Тяжелых двенадцатифунтовых орудий у них имелось только четыре штуки. Больше дотащить до поля боя не удалось. Зарядив в медные жерла полуторный заряд и случайно оказавшиеся среди каменных боеприпасов несколько кованных железных ядер, артиллеристы принялись их наводить. Закончив с этим, седоусый перекрестился и, открыв по шире рот, вжал фитиль в затравку. Бахнуло так, что у всех любопытствующих, кто не догадался последовать примеру пушкаря, заложило уши.

Ядро, прошелестев над полем, приземлилось совсем рядом с группой конников, явно раздумывавших, не пора ли им удрать с этого «праздника жизни»? Получив такой прозрачный намек, они тут же сорвались с места и спешно покинули театр боевых действий. Еще два ядра так же не принесли особого вреда татарам, хотя и навели их на определенные мысли, зато последнее угодило прямо в голову одного богато одетого всадника и, поскакав дальше, расшвыряло его свиту, заставив уцелевших поскорее ретироваться. Так что, несмотря на откровенно невеликий урон, стрельба возымела свое действие.

Но Панин оказался не единственным, кто желал помочь своим товарищам. Командовавший сражением фон Гершов тоже не терял времени даром и приказал своим войскам наступать. Мекленбуржцы и русские солдаты, мерно шагая, двинулись вперед, наступая в сторону татарского лагеря. И как впоследствии оказалось, Кароль не ошибся. Значительной части, татар и ногайцев после того как была отбита их атака пришлось отступать практически вдоль линии полков нового строя.

Те, разумеется, воспользовались этим обстоятельством и, как говорят немецкие наемники, щедро отсыпали своему противнику свинцового гороха. Единороги тоже не молчали, и быстрое отступление крымчаков тут же превратилось в избиение.

Чтобы никому не удалось уйти внимательно следивший за ходом баталии фон Гершов, тут же послал в атаку конницу Михальского. Уже почувствовавшие вкус победы воины снова пришпорили коней и понеслись в сечу.

Не отставал от товарищей и Панин. Видя, что правое крыло войска уходит вперед, он распорядился разбирать завалы из рогаток, возов и застрявших на них убитых татар и идти вперед. Запрягать лошадей в пушечные упряжки было долго, поэтому самые большие орудия оставили на месте, а те, что поменьше покатили на руках.

Впереди в рассыпном строю двигались легконогие стрелки, за ними шли построившиеся в сотенные колонны охотники, а между ними пыхтящие от напряжения пушкари и приданные им на помощь матросы двигали артиллерию и зарядные ящики. И как только они сравнялись с линией мекленбуржцев, надежно подперев их левый фланг, Федя дал команду «Стой!». Охотники уже привычно развернулись в шеренги, пушкари выкатили орудия и сходу принялись палить.

Командовавший левым флангом Фролов к этому времени также получил через добравшегося к нему конного вестового приказ генерала фон Грешова идти вперед и атаковать сомкнутым строем отступающих татар. Понеже те не примут боя, следовало, заняв позицию перед вражеским лагерем, выдвинуть единороги и открыть огонь по составленным в табор арбам, за которыми стояли, так и не успевшие к большой драке секбаны и янычарская орта.

Наблюдать сражением издалека было для меня делом новым и непривычным. Однако личный опыт и богатое воображение без труда позволяли понять, что происходит сейчас предо мной. Многие тысячи конных воинов, разгромленные сосредоточенным артиллерийским огнем безуспешно искали выхода из ловушки. Уйти удалось немногим. Очень много их осталось на залитой кровью и усеянной телами людей и лошадей земле.

Честно признаться, я и сам оказался в шоке мощи оказавшейся в моих руках. Каково же было в этот миг татарам прежде ничего даже отдаленно похожего не испытывавших и не видевших?! По спине пробежал холодок, а вдруг в иной раз я сам и мои люди окажутся под столь губительным градом? Что делать тогда мне? Но прочь лишние мысли!

Джанибек, осознав масштаб катастрофы, понял, что эта битва проиграна и теперь остается лишь спасать свою жизнь, первым развернул коня и погнал его прочь. Следом за ним россыпью побежало все войско.

Наша конница продолжала преследовать врага, постепенно скрываясь за поднятым над сухой степью густым облаком пыли. И тут на самой грани горизонта появилась какая-то темная полоса. С каждой минутой она росла и ширилась, охватывая широкой дугой все пространство. Я смог разглядеть лес высоких копий над головами всадников.

— Это калмыки! Очень вовремя! Коня мне!

— Ваше величество, но ваша рана, — грудью встал на моем пути О´Конор.

— Чтобы тебя черти взяли, проклятый ирландец! — поморщился я в ответ. — Неужели, ты хочешь лишить меня самой главной победы в жизни?

— Неужели, государь, вы желаете, чтобы она стала последней? — сделал очередную попытку остановить меня лекарь, но тщетно.

И без того ерзавший от нетерпения Бурцов, кинулся ко мне и помог спуститься по крутым ступенькам вниз к коновязи, где нас ожидали оседланные лошади. Увы, но первая попытка взобраться на круп моего коня оказалась не слишком удачной, но к нам тут же пришли на помощь остальные придворные и помогли своему незадачливому монарху.

— Отец, я с вами! — попытался увязаться за мной царевич, но ни ему, ни Петьке ничего не обломилось.

— Оставаться здесь и осуществлять общий контроль! — велел им я, и пока обалдевшие от формулировки пацаны соображали, что это все значит, пришпорил своего скакуна.

— Будете языком трепать, как царя усаживали, всем языки поотрезаю! — посулил свидетелям моего позора Бурцов и понесся следом.


Ойраты подоспели очень вовремя. Зажатые меж двух огней татары не зная куда бежать, почти не оказывали сопротивления и гибли тысячами. Это был уже не бой, а резня. Калмыки кололи своими пиками, рубили саблями, топтали беспомощных врагов копытами коней, били на выбор стрелами из тугих луков, ловили искусно набрасывая на шеи врагов арканы.

Не отставали и рассвирепевшие от крови и битвы конники Михальского, и тем более донцы. Хорошо показали себя в деле и черкесы, которые, впрочем, единственные умудрились похватать и привести пред светлые царские, то есть мои, очи целую толпу пленных, как после посчитали, больше полутора тысяч человек.

Едва ли не хуже всех пришлось секбанам и янычарам. Пешие воины оказались брошены и забыты. Поняв, что расклады совсем не в их пользу, они отступили обратно в лагерь и засели там, отстреливаясь. Наши и калмыцкие всадники не стали их атаковать, а просто окружили на безопасном расстоянии цепью постов. Через некоторое время разбираться с ними пришлось подоспевшей пехоте.

— Ну что тут у вас? — поинтересовался я у фон Гершова.

— Пушки готовы, мой кайзер, — криво усмехнулся померанец. — Прикажете начинать?

— Кароль, дружище, не задавай глупых вопросов и пусть пушкари как можно быстрее разберутся с телегами, за которыми прячутся эти клоуны!

— Кажется, ваше величество, не желали крови местных христиан?

— У них было время подумать над своей судьбой, — отмахнулся я. — Бейте пока сами пощады не запросят!

Пока единороги «разбирали» вражеские баррикады к нам успели подойти отряды Панина с Фроловым, так что количество артиллерии громящих вражеский лагерь резко увеличилось.

— А ну-ка поддайте им жару! — велел я, наблюдая, как пушечные залпы в щепки разносят стоящий кругом возы.

— Может, все-таки предложим им сдаться? — в перерыве между выстрелами спросил Кароль.

— Ты думаешь?

— Полагаю, им уже достаточно, — скупо улыбнулся померанец.

— Ладно, отправляйте парламентера.

На переговоры от нас пошел Рожков. Он не спеша добрался почти до самой линии обороны секбанов и принялся, что есть сил размахивать привязанным к обломку пики белым полотнищем.

— Что тебе нужно? — крикнул ему кто-то из вражеского стана.

— Поговорить надо. Обещайте не стрелять и пришлите начальных людей послушать, что предлагает им наш царь.

После этого навстречу боярскому сыну вышли двое офицеров противника и испытующе посмотрели на моего посланца.

— Говори!

— Сдавайтесь, и мой государь сохранит ваши жизни. Сами видите, хан и его войско бежали, а вам против пушек не выстоять, погибнете все.

— Убирайся, гяур. Мы — газии — воины Аллаха. — Гордо ответил светлобородый чорбаджий явно славянского облика. Стоящий рядом коренастый чернобородый грек — предводитель секбанов лишь молча, испытующе глядел на моего посланника.

— Это ваш выбор, но стоит ли умирать в такой хороший день? Решайте сейчас, больше времени не будет, вместо меня снова заговорят пушки.

Мы с нетерпением ожидали возвращения Рожкова. Сказать по правде, я уже и пожалел, что послал его. А вдруг у кого из врагов дернется рука, убьют ни за что мужика. Потому, когда он таки добрался до нас, я мысленно перекрестился и облегченно выдохнул.

— Прости, великий государь, но я не выполнил твоего поручения. Они не желают сдаваться.

— Ну, что ж. Была бы честь предложена. Тогда делать нечего. Перестрелку вести не будем. Стройте полки в колонны, атакуем разом со всех сторон. И Кароль, не забывай пушки. Подведешь их на картечный выстрел и врежь упрямцам от души, а уж после, идите в штыковую.

Но не успели солдаты прошагать и половину пути, как секбаны принялись бросать оружие и ложиться на землю. Янычары, увидев это, яростно и отчаянно закричали и вдруг пошли нам навстречу. Без порядка и строя, просто бросились толпой вперед как раз на мекленбуржцев. Те не растерялись, быстро развернулись в три шеренги и выдвинув орудия на фланги. Когда противник почти добежал до первой линии мушкетеров, наши дружно отстрелялись картечью и грянувшими один за другим ружейными залпами, приведшими к страшному опустошению среди турок.

А после слаженно и не теряя строя, ударили в штыки, в последней для янычар и крайне ожесточенной схватке опрокинув остатки сопротивления, переколов уцелевших. На этом битва закончилась. Секбаны угодили в плен. Янычары ушли к гуриям.

Преследование и избиение врага шло до самого вечера, и только усталость лошадей остановила дело, заставив конников вернуться к Кафе.

Здесь мы и встретились с тайшей.

— Дайчин-Хошучи, рад видеть тебя, ты подоспел точно к праздничному застолью!

— Здравствуй, великий царь, — хитро улыбнулся калмык. — Мы пришли по твоему зову. Ты доволен нашей службой?

— Ты себе представить не можешь как, — ухмыльнулся я в ответ.

— Здесь еще твои враги?

— Конечно. И богатая добыча, кстати, тоже. Когда твои воины будут готовы снова отправляться в поход?

— Когда прикажешь, — дипломатично ответил тайша.

— Тогда завтра же вместе с полком Михальского пойдете на Эски-Кырым, потом в Карасу-базар, дальше на Ак-мечеть, а уж оттуда на столицу ханскую — Бахчисарай. Я же на кораблях с моря зайду и тоже на Бахчисарай ударю с другой стороны. Зажмем в клещи и всех переловим!

— Карашо! — по-русски ответил Дайчин, оскалив в волчьей ухмылке зубы.

— Загоняйте всю скотину, что сможете поймать. После поведем ее на север, в сторону материка. И еще вот что. Среди татар немало наших сородичей, уведенных прежде в неволю. Их освобождайте, кормите, помогайте. И учти — христиан не обижать. Пограбить — ваше право, а убивать, в полон хватать — не дозволяю.

— Все будет по воле твоей, великий царь!

— Михальского слушайся как меня. Его слово — мое слово.

— Ты сказал, я услышал, — еще шире улыбнулся калмык, — а ты не забыл, что обещал мне в Азове?

— Нет, тайша, — покачал я головой. — У Ивана Мекленбургского только одно слово и ты его получил. А теперь поедем в Кафу, покажу тебе город, и устроим пир во дворце пашей.

Глава 17

Победа была полной, разве что вражескому предводителю удалось скрыться, но тут еще как фишка ляжет. Корнилий со своими головорезами будет землю рыть носом, чтобы настигнуть Джанибека, да и калмыки, пожалуй, не отстанут. Но сейчас есть более насущные дела. Во-первых, надобно позаботиться о раненных и павших. Первым необходима помощь, причем срочно, вторым достойное погребение. Доктора, включая лейб-медика, трудятся не покладая рук, а к ним со всех сторон доставляют увечных. Иных несут на импровизированных носилках, наскоро сделанных из полупик, другие могут кое-как доковылять сами.

Специальные команды занимаются осмотром поля боя, в поисках раненных и, конечно же, трофеев. Последнее, что греха таить, заботит их гораздо больше, но до всех доведен четкий приказ, кто пропустит раненного и, тот погибнет, закопают вместе с ним. Поэтому, ратники работают артельно, одни спешно обыскивают трупы, а если находят живых, товарищи тащат их к врачам. Хабар же честно делят на всех.

Впрочем, касается это только своих. Тяжело раненным татарам или ногайцам, в лучшем случае помогут отойти в мир иной без мучений. Если же ранение легкое или просто оглушен, то тут как судьба распорядится. Могут и прибить, чтобы не тратить время, но большинство все же милуют. Тех, кто побогаче выкупят родственники, а иных и прочих ждет весло на галерах или же дворяне из эскадрона Бобрищева в холопы заберут.

К слову, казаки, которые при деньгах и зажитке, их еще в отличие от бедняков-гультяев называют домовитыми, невольничьим трудом совсем не брезгуют. Некоторые из них, как я посмотрел, живут ничуть не беднее моих бояр и ясыря имеют не меньше, чем те холопов.

Во-вторых, после большой победы хочешь-не хочешь нужно устроить торжество. Молебен отслужить, благо под боком есть целый митрополит, заодно пожертвовав на церковь. Отличившихся опять же наградить, да так чтобы никого не обидеть и тем самым поощрить к будущим свершениям.

Пока Высокопреосвященный Владыка с клиром отслужил торжественную литургию, во дворце паши спешно готовили угощение. Ничего сверхъестественного, разумеется, так, выпить и закусить уставшим людям. Но поскольку пока шло сражение, все успели нагулять аппетит, харча потребовалось не мало.

Расположились все за грубо сколоченными столами, лишь для мен по обычаю поставили отдельно небольшой столик и накрыли его за неимением скатерти, первым попавшимся куском ткани.

По правую руку отвели место для Дайчин-Хошучи. Все же он тайша и сын самого главного калмыцкого хана, или как там у них это называется. В общем, хоть и неровня, а какой-никакой божий помазанник. К слову, пока шло молебствие, Дайчин вел себя более чем прилично, стоял с постным выражением на хитрой физиономии в сторонке и не отсвечивал.

По левую руку, усадили митрополита Серафима. Тот, правда, пытался уклониться от чести, но ему было сказано не умствовать, пока чего не приключилось, и Владыка смирился. Воеводы и прочие начальствующие лица расположились кто, где смог. Еду и напитки разносили ясырки, но мне и моим гостям, разумеется, подавали стольники.

— Ну что, господа, за победу! — поднял я на правах хозяина первый тост.

— Слава! — заорали, поднимая полные кубки стрельцы.

— Виват! — дружно пролаяли мекленбуржцы.

— Любо! — поддержали их казаки.

Вино, надо сказать, было отменным. Начали мы с белого. Крым вообще прекрасное место для виноделов и это ремесло здесь процветает. Здешние сладкие и сухие мускаты будут в мое время очень хороши, особенно если подняты с подвала и хорошо охлаждены, а пока они никому не известны, да и не факт, что их уже делают, но…. Просто божественный вкус. С приятной кислинкой, свежим, чистым вкусом, напоенным щедрыми ароматами цветов и южных фруктов. Недаром я еще в первые дни после захвата Кафы, приказал отправить в Москву как можно больше вина. И для собственного, так сказать, потребления и, конечно же, для патриарха.

Дело это куда более важное, чем можно подумать. Православное причастие надо проводить виноградным вином, причем, красным. А его у нас практически не выращивают. Даже в Астрахани пока только белое. Вот и приходится тратить серебро и золото на импорт.

Выпили мы дружно, разве что Серафим лишь пригубил из своего кубка, и тут произошло первое из событий, резко изменившее мои планы. Во дворик, где мы собрались, ворвался неизвестно где пропадавший до сих пор Рожков и, протолкавшись к моему месту, ни слова не говоря, повалился в ноги. Все это было так необычно, что все присутствующие с удивлением уставились на него, перестав болтать или есть.

— Не вели казнить, надежа-государь! — немного, как мне показалось, театрально воскликнул боярский сын.

— Не буду, — милостиво отозвался я, с сожалением отставляя в сторону кусок жареной баранины.

— Не доглядел, милостивец, уж прости меня горемычного, — продолжал блажить толмач.

— Говори, — велел я.

— Не по собственному хотению, а токмо…

— Да говори же, собачий сын! — первым не выдержал Мишка Татаринов.

— Не знаю, как и начать, — развел руками Рожков. — В общем, вот!

С этими словами, он показал на пришедшими вслед за ним ойрата, тащивших на волосяном аркане богато одетого татарина.

— Кто это? — заинтересовался я.

— Вот и я об том же, — сокрушенно вздохнул Рожков. — Еле растолковал этим, кого они поймали.

— Великий хан! — охнул глядя на пленника митрополит Серафим.

— В каком смысле? — удивился я.

— Джанибек-Герай, Владыка Крымского Юрта, потомок Потрясателя Вселенной, чингизид, — пояснил Владыка. — «Повелитель двух материков» и всего Дэшт-и Кыпчака. Сын сын нурэддина Шакай Мубарека Герая и семнадцатый крымский хан из династии Гиреев.

— Да ну на… — слова едва не застряли у меня в глотке, пока я переводил ошарашенный взгляд с главы местной церкви на Рожкова, а потом на хана и обратно.

Между тем, тот успел выпрямиться и принять более достойный вид, так сразу стало понятно, что перед нами и впрямь местный властитель и потомок самого Чингисхана.

— Неужто, правда? — полез вперед Татаринов, как бы желая потрогать знатного пленника и убедиться, что это не мираж.

— Но-но! — погрозил я есаулу пальцем. — Не лапай, не купишь…

— Ну-ка, брат, — велел я Рожкову, — перетолмачь Джанибеку, что он мой гость, и я рад видеть его за своим столом. Пусть садится рядом, отпразднуем одну из славнейших викторий, одержанных моим войском!

— А если не согласится? — на всякий случай спросил тот.

— Если не согласится, отключим… тьфу ты пропасть! Пусть только попробует не согласиться!

Джанибек впрочем артачиться не стал, а весьма послушно исполнил мой приказ. Видно слухи о его покладистости и готовности подчиняться воле султанов турецких не врали. Оказавшись в руках «мекленбургского дьявола» гордый чингизид изрядно сдулся и лишь опасливо поглядывал на меня время от времени, больше помалкивая и односложно отвечая на вопросы.

— Как это случилось? — тихо спросил я у толмача.

— Известное дело как, — хмыкнул тот. — Калмыки народ темный, схватили, а кого разбираться не стали. Слава богу, хоть не прибили сразу, видать, слышали об указе местных почем зря живота не лишать.

— А ты как его нашел?

— Хозяина своего бывшего искал, — помрачнел недавний полоняник.

— Ну и пес с ним! — усмехнулся я, после чего повысил голос, привлекая к себе внимание. — Слушайте все и не говорите, что не слышали!

— Чего там еще? — довольно громко спросил Татаринов, но получив локтем в бок от Панина притих.

— За верную службу моему царскому величеству и государю наследнику, — начал я. — Боярского сына Рожкова Михаила… как тебя по батюшке?

— Сергеев, — не сводя с меня изумленного взгляда, ответил толмач.

— Михаила Сергеевича, — едва не поперхнулся я от сочетания, — жалую своей милостью и пятьюстами четвертей земли в вотчину. Писаться велю отныне и довеку ему и его потомкам по Московскому списку и с вичем! Храбрым воинам, кои Джанибека изловить смогли выдать по десять рублей каждому, по сабле булатной и доспеху. А тебе, Дайчин, за то, что столь славных воинов привел, пятьсот рублей серебром.

Награждение сопровождалось угощением из моих царских рук чашей вина, причем, если Рожков, осушив поданный ему кубок, вернул его исполнявшему обязанности кравчего Бурцову, то ойраты недолго думая сунули за пазуху. Дайчин-Хошучи подобное простодушие, как видно, было невместно и он просто сунул его в руки кому-то из своих слуг, толпившихся за его спиной.

— А что хану не налили? — высоко поднял я бровь и Джанибек-Гирей тут же получил полный кубок вина.

— Выпей за своих спасителей.

Вообще, я собирался заняться награждениями несколько позже, но церемония уже и так была скомкана, поэтому я, не откладывая приступил к раздаче слонов.

— Господина барона и генерала фон Гершова за верную службу и многие славные виктории жалую орденом святого Андрея Первозванного и произвожу в чин окольничего.

Известие о награждении вызвало гром приветственных криков, главным образом, конечно, от немцев, но и остальные не отставали. Я же про себя подумал, что настал довольно удобный момент для инкорпорирования своих мекленбургских подданных в русскую элиту и наоборот.

— Бессменного моего телохранителя и воеводу ертаульного полка Корнилия Михальского жалую в генералы и думные дворяне.

На эту милость реакция оказалась более сдержанной. Все же бывшего лисовчика многие, не то чтобы побаивались, но уж точно не любили.

— Стольника и кавалера Панина за набег на Синоп и умелое командование кораблями велю быть первым Российским адмиралом, сиречь морским воеводой. Так же его заботам поручаю весь наш флот в Понте Эвксинском и подвластные нашей короне крепости по его берегам.

— Гляди какой цацей стал! — пихнул приятеля в бок Татаринов.

— В помощь ему, — не обращая внимания на выкрики, продолжал я, — будет вернейший и старейший из моих слуг шкипер Ян Петерсон, которого произвожу в капитан-командоры и жалую чин московского дворянина.

— Опять немчуру жалуют, — не унимался Мишка.

— Воеводе Борищеву-Пушкину, за радение к службе, жалую чин стольника и двести четвертей к земельному окладу.

— Того и гляди в бояре выйдет, — снова подал голос неугомонный донец.

— Есаула Татаринова, — повысил я голос, заставив возмутителя спокойствия замереть от неожиданности, — жалую в полковники казачьих войск!

— Это где ж мой полк? — изумился награжденный.

— А где похочешь, — еле заметно улыбнулся я, — сможешь набрать — будет у тебя полк, нет — так и останешься полковником без ничего.

Раскрасневшийся от выпитого казак задумался. Собственно говоря, я его сейчас немного подставил. С войсковым атаманом Мартемьяновым они в контрах и если бы не война есаулом ему не бывать. Для казаков с их выборными должностями это, конечно, не трагедия. Ушел бы Мишка в тень до поры да времени, а там видно будет. Но теперь, когда он стал царским полковником…

— Стрелецкого полуполковника Фролова жалую полным полковником и чином стольника, — продолжил я. — Полку его быть в граде Азове, а самому Фролову там воеводой.

Дальше шли награждения более мелких начальных людей, сотников, командиров пушкарей и прочих. В основном деньгами и небольшими прирезками к казенной даче. Дача сейчас не загородный домик для приятного времяпрепровождения, а поместье, данное служивому человеку, чтобы он не думал о хлебе насущном. Есть еще списки рядовых ратников, отличившихся в боях, но их обнародуют завтра непосредственные начальники.

На радостях от победы и рана болеть совсем перестала. А может пока на коне скакал, те самые мелкие занозы и вышли вон. Не знаю. Засыпал я в эту ночь с Юлдуз под боком и чувством глубокого удовлетворения.


Утром отправили в поход конное войско ойратов и корволант Михальского, с приданной ему конной батареей единорогов, а сами вернулись насущным делам. Глядя на собравшихся соратников, осыпанных накануне моими щедрыми милостями, принялся раздавать приказы.

— Значит так, господин окольничий, — обратился я к Каролю, — забота тебе будет войско отобрать для похода и заодно сразу же подумай кого за себя здесь оставишь. Учти, командовать будешь сам, я только рядом постою, свечку подержу.

— Будет исполнено, мой кайзер.

— А куда ж ты денешься, — ободряюще улыбнулся я Лелику, после чего обернулся к Панину с Петерсоном.

— Теперь вы, господа старшие морские начальники. Слыхали, поди, что к Ахтиярской бухте пойдем и десант там высадим? Стало быть, не мешкая готовьте корабли. Сроку вам два дня. Управитесь?

— Да, — в один голос отвечали мне переглянувшиеся моряки.

— Вот и славно. В таком случае, более не задерживаю, друзья мои, разве что желаете со мной кофе выпить с печенюшками?

Конечно, отказа от царского предложения не последовало. Только я собрался распорядиться, чтобы подали все необходимое, как вперед выступил обычно молчаливый норвежец, вынув из поясной сумки какие-то бумаги.

— Ваше величество, позвольте предложить вашему вниманию, — немного сконфужено начал он.

Из всех моих сторонников Ян Петрсон был одним из самых давних и уж совершенно точно самым скромным. Никогда ничего не просил, всегда довольствовался тем, что у него было, проявляя при этом редкую преданность во время неудач и постоянно трудился. Нельзя сказать, чтобы я совсем уж обходил его наградами, все-таки он успел стать московским дворянином, а теперь вот и капитан-командором, и обзавестись небольшим поместьем, но все же заслуги его позволяли надеяться на значительно большее.

— Что там у тебя? — благодушно поинтересовался я, думая, что это челобитная. — Если это в моих силах, можешь считать…

— Это проект перевооружения галеаса, — пояснил норвежец, раскладывая на столе чертеж.

— В смысле? — не понял я.

— Видите ли, государь, — вздохнул Ян, — поразмыслив над прошедшими сражениями и походами, я пришел к выводу, что нам нужны другие корабли.

— Здравствуйте-пожалуйста, — хмыкнул я. — Это еще почему?

— Галеасы хороши в Средиземном море, особенно у побережья Греции, где береговая линия изрезана множеством маленьких заливов, островков и рифов. Но мы ведь туда не собираемся, не так ли?

— Во всяком случае, пока, — дипломатично заметил я.

— Тогда нам не нужны весла, — без долгих экивоков рубанул воздух ладонью Петерсон. Вот смотрите, если переоборудовать гребную палубу для размещения дополнительной артиллерии это увеличит нашу огневую мощь и увеличит остойчивость.

— Предлагаешь спустить «грифоны» ниже?

— Нет. Нужны новые пушки, более тяжелые и дальнобойные. Мы прорубим для них новые порты, а те, что стали ненужными заделаем.

— Но тогда «Святая Елена» станет тяжелой и тихоходной, разве нет?

— Совершенно необязательно. Нужно увеличить не только пушечное вооружение, но и парусное. Сделать шире реи, добавить стеньги, избавиться от латинских парусов и поставить вместо них прямые, в таком случае скорость даже вырастет.

— Ни черта в этом не понимаю, — признался я, оглушенный всеми этими бом-брам-стеньгами и триселями.

— Вам и не нужно, — с морской прямотой отрезал норвежец. — Доверьтесь мне, и я все сделаю.

— А ведь это можно проделать и с теми корытами, что притащил из Синопа Панин? — задумался я.

— Вполне вероятно, — пожал плечами Петерсон.

— То есть, ты не уверен?

— Ваше величество, я не кораблестроитель. Но «Святую Елену» успел изучить вдоль и поперек еще во время строительства и могу ручаться за это судно. Но вот про трофейных «турок» я этого сказать не могу.

— Полагаешь, они худо построены?

— Не то, чтобы худо. Просто ни в Голландии, ни в Испании, ни даже в Англии так уже не строят. Чаще ставят шпангоуты, иначе крепят к ним набор и обшивку.

— Хорошо, я тебя понял. Подготовь подробный проект, составь роспись потребных материалов и количество мастеров. Начнем, пожалуй, с трофеев. Сейчас они все равно не боеспособны, а так, глядишь, толк и выйдет.

— Позвольте не согласиться с вами, ваше величество, — упрямо наклонил голову Петерсон. — Нам нужно как можно быстрее, лучше всего в эту зиму, переоборудовать именно флагман. На нем есть команда, она успела научиться своему делу. Затем, можно будет заняться и турецкими мавнами.

— А ты что скажешь, Федя?

— Я государь в морском деле все равно, что новик, — дипломатично отвечал новоиспеченный адмирал. — Однако со своей стороны полагаю, что предложение господина Петерсона вельми разумно!

— Глянь, как заговорил, — усмехнулся я. — Сразу видно, не ошибся я в тебе. — Хорошо, вот закончим войну с татарами и приступим. А теперь ступайте, у меня еще дела есть.


С удобством разместившись на обложенном подушками диване в густо увитой виноградной лозой зеленой беседке в небольшом садике, разбитом под стенами дворца пашей, я принялся отщипывать спелые ягоды от грозди.

— Бурцев, вели позвать хана сюда. У меня к нему разговор имеется. И Рожков пусть явится, будет переводить.

Вскоре охрана привела приунывшего крымского владетеля.

— Как здоровьишко, почтенный Джанибек-Гирей? — поинтересовался я, у изрядно выпившего на вчерашнем пиру пленника. — Славное утро, не находишь? Солнышко, ветерок, птички поют.

— Не так я представлял нашу встречу, Иван Федорович, — печально отозвался властитель Крыма, после чего добавил со вздохом, — Кысмет!

— Кысмет, это судьба по-нашему, — пояснил служивший нам переводчиком Рожков.

— На все воля Всевышнего, — пожал я плечами. — Сегодня я на коне, а завтра кто знает?

— Что-то не слышал я, о неудачах Мекленбургского шайтана. Не обижайся, царь, но именно так тебя зовут по обоим берегам Черного моря.

— Громкое имя всем хорошо. Подобно знамени, оно внушает страх врагам и воодушевляет друзей. К первым я безжалостен, ко вторым щедр и милостив. Скажи мне, брат Джанибек, как дальше жить будем, хочешь стать моим другом?

— Сокол не может быть другом своей добычи, — туманно отозвался хан, так что было не понятно, кого он называет добычей.

— Все в твоих руках, хан. Сегодня ты и народ твой — злейшие враги царства моего. И потому, если не договоримся, твердо намерен я за обиды прежние вам сторицей воздать! Изведу людоловов под корень! Веришь, что могу?

— С тебя станется.

— Хочешь того или будем договариваться?

— Что ты предлагаешь, русский царь?

— Тут или война, или мир. Ты ведь муж просвещенный, Джанибек. Поди прикинул уже чего и как. Вот давай, сам озвучь. Да только не мелочись, смотри, я этого не люблю.

— Думаю, желаешь ты себе ханство мое забрать.

— Хм, да, желаю. Тебе это не по сердцу? Что готов взамен предложить? Говори, ты же хан — правитель, а не кукла султанская.

— Я сам, мои калга и нуреддин, все беи и мирзы можем поклясться тебе, царь, что отныне и до веку не будем ратиться с тобой и с царством твоим.

— Звучит хорошо, да только велит тебе султан и побежишь. А коли откажешься, разом заменят другим, кто будет посговорчивей.

— Я готов платить тебе выкуп.

— Нет у тебя столько денег, Джанибек, — сразу отмахнулся я от такого наивного проброса, — ну, раз других вариантов у тебя нет, послушай, теперь, что я скажу.

Подчинять своей власти не стану, вассальной присяги не требую. Крымское ханство признаю независимым. А вот договор о вечном мире и союзе против турок и прочих врагов — это обязательно. И еще поклянетесь за себя и потомков не искать вреда России и народу моему, и отрекутся от служения оттоманской порте. Все земли, какими в Крыму владели турки, останутся за мной. Глядишь, часть их, вот хотя бы и Кафа — могут под твою руку перейти. Еще обеспечишь полную свободу беспошлинной торговли русским и мекленбургским купцам и нашим кораблям, я же дам право татарским подданным торговать в Азове. А коли случится война с турками, приведешь войско нам на подмогу по первому зову. И наши войска из Керчи случись у вас с турками война придут к тебе на подмогу. Силами не меньше трех тысяч стрельцов или солдат и двумя десятками орудий полевых. А также и флот российский всемерно примется помогать в обороне от османов.

За нами остается Керчь, Тамань и весь Таманский остров, а на западе Крыма — Балаклава, Инкерман, Ахтиярская бухта и вся долина до речки Бельбек по старой границе турецкого санджака. Земли вокруг Азова, не только те, что допрежь за турками были, но и на 60 верст на восток и юг — до реки Ея и на запад триста с гаком верст до самой реки Молочной и от нее дальше на север до Днепра.

О «подарках» и «поминках» из Москвы забудьте навеки. Всех полоняников — освободить. Всем христианам невозбранно разрешить выехать в Россию.

Понятное дело, на русские пределы впредь не нападать, а коли, кто из твоих сунется — сам же и казнишь лютой смертью. Я могу освободить тебя и твоих людей от османского ига. Крым станет свободным и независимым государством и перестанет жертвовать своими детьми во славу завоеваний заморских султанов, как в недавнем персидском походе. Вы будете жить мирно и богато…

— Что ты такое говоришь! — широко распахнул глаза Джанибек. — Вместо свободы и дружбы с великим домом Османов ты предлагаешь нам московитское рабство?

— А говорили, что ты философ, — криво усмехнулся я.

— Да ну его, государь, — успокаивающе шепнул мне Рожков, — мало ли что про людей болтают!

— Была бы честь предложена. Не хочешь, как хочешь. Время разговоров закончилось, настал час пушек. В скором времени навестим твой град стольный — Бахчисарай с визитом. Пора довести начатое до конца! И ты, хан, поедешь со мной.

Глава 18

С каждым днем во дворце Кафинского паши становится теснее. Сначала там квартировал только я со своей свитой и царевичем, потом добавились освобожденные из плена дети. А теперь вот еще и хан. В принципе, я вполне мог бы содержать его в яме, обложенной со всех сторон кирпичом, с решеткой сверху, но пока не стал. Все-таки я правитель просвещенный и милостивый, а не какой-нибудь восточный деспот.

Так что пришлось, для Джанибека выделить комнату, где хана содержат согласно его статусу. У дверей и окон помещения постоянно дежурит стража, а вечером выпускают погулять в саду. Иногда мы с ним беседуем и даже играем в шахматы. Неожиданно оказалось, что Гирей человек по-своему интересный и далеко неглупый. Отпускать я его, конечно, не стану. Заберу с собой в Москву в почетный плен. Ну, а что? Есть у меня царевичи Сибирские, будут и Крымские. Или нет, Таврические. А что, хан Джанибек Таврический, разве плохо звучит?

Правда, золотого запасу у него примерно как и у персонажа из «Свадьбы в Малиновке». Остатки казны в Бахчисарае, там же и семья. Ну, ничего, вывезем!

— Государь, — осторожно просунул в дверь голову Бурцов. — Там к тебе Мишка Шемякин просится пред светлы очи!

— Это кто еще такой? — задумался я, пытаясь вспомнить ратника или начального человека с таким именем.

— Так жилец московский, что с посланием прибыл!

— Погоди, а я что его еще не принимал?

— Нет, батюшка! Все недосуг было.

— И вы, сукины дети, не напомнили?

— Не вели казнить! — бухнулся на колени спальник.

— Ладно, зови, — сплюнул я от досады.

Через минуту ко мне вошел немного смущенный молодой человек с объемистой кожаной сумой через плечо и поклонился большим обычаем. Стоило ему переступить порог, как я вспомнил давнюю историю, произошедшую с его отцом во время нашего похода на Смоленск.

— Ну, здравствуй, Миша, — улыбнулся я. — Экий ты здоровяк вымахал!

Молодец и впрямь удался и ростом, и статью, и белым лицом. Явно не одна девка в Замоскворечье по нему сохнет!

— Здравствуй, великий государь, — еще больше смутился посланец. — Прости раба своего нерадивого, что так задержался…

— Пустое, — прервал я гонца. — Лучше расскажи, как там в Москве дела?

— Слава богу, все благополучно, — облегченно вздохнув, начал свой рассказ Шемякин-младший. — По всем церквам в колокола звонят о здравии вашего величества, да молебны служат об одолении супостата!

— Славно.

— Царевны в добром здравии пребывают, а так же и боярин Вельяминов с княгиней Щербатовой. Ждут вас домой с победой.

— А Матвей Иванович здоров ли?

— Ага, здоров, — обрадовался парень, что я назвал его отца по имени отчеству. — Только летом прихворнул немного, да слег, а так здоров.

— Будешь дома, — улыбнулся я, — скажи, чтобы выздоравливал. Мне верные слуги нужны!

— Непременно передам.

— Ну, давай свои послания, разбираться будем, что да как.

Мишка с готовностью снял с плеча свою «почтальонскую» сумку и поставил ее передо мной.

— Гляди государь, все печати целы! Спал вполглаза, ел с оглядкой, скакал днями и ночами, а послание из рук не выпускал!

— Молодец, — кивнул я. — За верную службу жалую тебя конем, кубком и десятью рублями к окладу. А теперь ступай и передай, чтобы кликнули ко мне дьяка Анциферова, а то я с этими бумагами до вечера не разберусь.

— Слушаюсь! — еще раз поклонился обрадованный жилец и ринулся исполнять повеление.

Сломав сургучные печати, которые, к слову, сам я несколько лет назад и ввел в оборот на Руси, разрезал ножом многочисленные завязки и принялся разбирать корреспонденцию. Вот это свернутая в трубку грамота с патриаршей печатью от Филарета. Следом еще одна от Вельяминова, потом деревянная шкатулка с гербом Мекленбурга — наверняка из Ростока, от Болика. И большой тубус с печатью Посольского приказа. Похоже, Клим вернулся из своего вояжа, а может просто донесение прислал. И, наконец, в самом низу не сверток и не тубус, а конверт из плотной бумаги. Так могла запечатать письмо только Алена. Я сам ее научил…

— Ну, где там Анцыферова черти носят? — прикрикнул я.

— Послали уж, государь! — просунул в дверь голову Бурцов.

— Что-то долго, — пробурчал я. — Ты сам-то грамотный?

— Разумею премудрость сию, — важно кивнул спальник.

— Тогда поди сюда. Ну-ка возьми этот свиток и прочитай что там…

Лучше бы я этого не делал. Нет, придворный действительно оказался грамотным, что для русских дворян не такая уж редкость. Но вот читал он до сих пор в лучшем случае Часослов или еще что-то в том же духе. Во всяком случае, именно так он и начал читать послание от Никиты. Нараспев и с выражением!

— Все, свободен! — велел я, отбирая документ у незадачливого чтеца.

Пока не пришел мой секретарь, пришлось вникать самому. Если коротко, в Москве все обстояло благополучно. Науки, ремесла и торговля процветали, а население благоденствовало. Правда, отдельные и в целом нетипичные для народа-богоносца элементы по-прежнему замышляли измену, но Вельяминов регулярно вскрывал их коварные замыслы. Причем настолько успешно, что темницы немножечко переполнены, а потому, цитирую по тексту: «надежа государь, надо что-то решать».

По поводу моих воинских успехов была кратенько выражена бурная радость, а затем шло перечисление, где и какие заложены крепости на новой засечной черте. Какие гарнизоны и пушки в них поставлены, а также количество поселенцев с упоминанием вероисповедания. Ну да, сейчас именно религия определяет национальную принадлежность. Православный — значит русский. Лютеранин — немец, даже если чех. А католик хоть ты тресни — лях!

Известия из Мекленбурга тоже в целом радовали. В старинных моих вотчинах все обстояло благополучно, нивы колосились, города богатели, беженцы от имперских войск вносили, конечно, некоторую сумятицу, но их старались как можно быстрее переправить за границу моего богоспасаемого княжества, в том числе и на Русь.

К слову сказать, я сам приказал никого не неволить, в особенности людей упоротых на почве религиозного фанатизма. У меня тут своих таких хватает. Вот ремесленников добрых, рудознатцев, крестьян это всегда пожалуйста. Купцов тоже можно.

Пока я разбирался с письмами, примчался, наконец, Анцыферов и засел за дипломатическую почту. Все же Первак у меня ни один год личным секретарем был, а потому к гостайне, что называется, допущен. Правда с ним явились и неразлучные Митька с Петькой. Сели рядком и глазами лупают. Интересуются. Особенно царевич.

— Господин Рюмин пишет, что визит его к Римскому кесарю Фердинанду происходил с небывалой ажитацией, но к консенсусу не привел, — доложил дьяк, закончив с первым письмом.

— Что?! — удивился я.

— Тут так написано, — пожал плечами наставник царевича.

— Да ну на, — отобрал я у него послание, чтобы лично прочитать тоже самое. — Блин, где только слов таких набрался!

— В Европах человек обретается, — тяжко вздохнул Анцыферов, в свое время из-за женитьбы упустивший возможность учиться в Ростокском университете. — Привык к политесам.

Судя по всему, Первак успел подцепить модную в будущем у отечественной интеллигенции болезнь. В смысле, восторженное отношение ко всему, что находится там, где вечером за горизонт заходит солнце.

— Как привык, так и отучим, — хмыкнул я, прикидывая расклады.

В общем, все понятно. Император сейчас на коне. Подавил восстание чешских сословий, выгнал «зимнего короля» Фридриха Пфальцского и решил, что бога за бороду держит. Поэтому никого слушать не готов, кроме тех случаев, когда говорят что-нибудь приятное лично ему. Протестантские князья кажутся ему испуганным сбродом, что в принципе так и есть. Поэтому их можно и поприжать.

Говоря по чести, мне нет дела до обид и притеснений Евангелической лиги. Эти уроды сами подняли бучу, потом сами испугались и лишили поддержки восставших чехов и теперь пожинают плоды своей трусости. Но есть как минимум два короля, уже примеряющих на себя венец и тогу «защитников истинной веры», и оба приходятся мне родственниками. Кристиан Датский и Густав Адольф.

Выступи они единым фронтом, имперцам пришлось бы тяжко, но, нет. Двум орлам в небе тесно. Поэтому, первыми в бучу полезут датчане и получат по рогам. Дядюшка Кристиан, может сколько угодно мнить себя великим полководцем, но против Тилли не устоит. Оно бы и бог с ним, но идя против Империи, его армия никак не минует Мекленбурга и тут, куда ни кинь, везде клин.

— Батюшка, — отвлек меня от размышлений Дмитрий, — а правда ли, что в Москву скоро прибудет жених для моей сестрицы Евгении?

— Насколько я знаю, да, — машинально кивнул я, после чего резко поднял глаза на царевича. — Погоди-ка, а ты откуда знаешь об этом?

— Да так слышал, — неопределенно пожал плечами тот.

— Интересно от кого? — ухмыльнулся я, подумав про себя, что информация не так уж секретна и совсем скоро и без того станет всем известна.

— Ну, — промямлил Митька, бросив растерянный взгляд на своего приятеля.

— Колитесь, мелкие!

— Ваше величество, — скроил умильную рожу Петька. — Так ведь к вам присылали известия об этом еще в Воронеже!

— А ты, значит, подслушивал?

— Помилуйте, государь! Вы так громко говорили об этом, что вас услышал бы и глухой…

— Ладно, будем считать, что все так и было.

— Но почему за принца такого крохотного герцогства? — не удержался от восклицания Дмитрий. — К тому же неизвестно, признают ли его наследником!

— Вот как, — развеселился я. — И принца какого королевства вы считаете достойным руки нашей маленькой Евгении?

— Священной Римской Империи, — немного напыщенно воскликнул царевич. — Или Франции.

— А лучше пусть она и дальше живет с нами! — добавил Петька, вызвав у меня приступ хохота.

— Знаете-ка что ребятки, шли бы вы на море! — велел я, отсмеявшись.

К слову, бывший Курляндский герцог должен вот-вот приехать вместе с сыном и это еще одна причина, по которой мне пора возвращаться. Все-таки помолвка дочери дело серьезное и без меня там никак не обойтись. Была бы жива Катарина, дело другое… Интересно, одобрила бы она будущий союз?

С одной стороны, род Кетлеров достаточно древний и знатный, да и герцогство у них вполне приличное, а принц Якоб теперь совершенно точно его унаследует, и править будет весьма достойно. Как ни плохо я знал в своей прошлой жизни историю, о нем слышать приходилось. По всему видно, что человек из него вырастет дельный, так почему бы не привязать его к России покрепче?

С другой, дорогая матушка исхитрилась обручить дочь Марты — Клару-Марию с королевским сыном. Да, не старшим и короны ему не видать, но статус, как ни крути, выше. Могла бы и закусить удила…

— Это вашей царской милости лучше самому прочесть, — сконфужено протянул мне конверт Анцыферов.

— Да, — кивнул я, принимая послание княгини Щербатовой.

Надо бы прочесть, но не здесь. Это только мое. Никто даже из самого близкого окружения не понимает моих чувств к Алене. Да я и сам иногда не понимаю, но сделать ничего не могу. Пытался вырвать из сердца эту фантомную боль из прошлой жизни и даже сам своими руками выдал ее замуж, не зная, что через два года стану свободен…

— Вот что, Первак, ты тут разбирайся, потом доложишь, — велел я секретарю. — А я пойду, пройдусь. Ногу разомну, засиделся что-то…

— Все исполню, государь, — подскочил тот и согнулся в почтительном поклоне.

Обычно, во время похода, я постоянно хожу в сапогах, но после ранения волей-неволей пришлось переобуться в мягкие восточные туфли с загнутыми носами, оставшиеся от прежнего владельца дворца. Вид у меня при этом довольно комичный, но, по крайней мере, я не цокаю по плитам пола подковками, а передвигаюсь довольно тихо.

Но стоило добраться до своих покоев, как наткнулся на Юлдуз. Увидев меня, девушка вскочила с оттоманки и склонилась в поклоне. Дескать, вся к услугам своего повелителя. Русского языка она вроде бы не знает, но и по выражению лица все понятно.

Первое время Митька с Петькой на нее фыркали, но потом привыкли. К тому же здесь у пацанов и без того множество интересных занятий, чтобы тратить время на мелкие пакости моей пассии. Сами посудите, вокруг Крым, август месяц. Вода в море теплая, как парное молоко. Даже суровые воины из моей армии при всяком удобном случае так и норовят поплескаться в ласковых волнах, а уж мальчишкам сам бог велел. Я тоже не прочь, но рана не дает. Остается сидеть в теньке, то и дело прикладываясь к бокалу холодного белого вина, правда, ощутимо разбавленного родниковой водой. Получается ерунда — кисленькое питье, не более, зато без последствий для организма.

— Юлька, хочешь на море? — спросил я.

Судя по всему, это словосочетание она сумела запомнить и несмело кивнула в ответ.

— Тогда собираемся.

Вот тут на пляже и случилось второе событие, заставившее меня резко изменить свои планы. Место, где мы с пацанами отдыхали, конечно же, тщательно охранялось. Конные патрули вокруг, да два десятка мекленбуржцев поблизости, но так чтобы не нарушать иллюзию уединения. В общем, сидим — отдыхаем. Я под навесом, Юлдуз рядом пристроилась, мальчишки в волнах плещутся, Анцыферов остался с бумагами разбираться, а Бурцов прикемарил в сторонке.

Я бы тоже задремал под мерный рокот прибоя, но вдруг буквально почувствовал какую-то несообразность. Что-то не так и все тут, хотя, что именно понять не могу. Сбросив сонливость, я осторожно протянул руку к заряженному допельфастеру и только после этого осмотрелся. И как оказалось, не ошибся, поскольку увидел, что вдоль полосы прибоя шлепает какой-то человек. Причем, делает это так безмятежно и спокойно, что вроде как так и надо. Заметив, что я смотрю на него, не смутился, а, приложив руку к груди, приветливо сказал:

— Салам алейкум!

— И тебе не хворать, мил человек, — отозвался я, не выпуская из рук пистолета.

— Здесь плохое место для оружия. Если песчинка попадет в замок, он может испортиться, — на вполне пристойном русском языке продолжил незнакомец.

— Хочешь проверить? — поинтересовался я, высоко подняв бровь.

— Нет-нет, — поспешил отказаться тот, видя, что к нам спешат мои немцы, ухитрившиеся прозевать его появление и потому особенно злые. — Что ты, я просто хотел поговорить!

— Ты знаешь кто я?

— Конечно! Ты царь московитов Иван. А еще тебя называют Мекленбургским дьяволом.

— Есть такое, — не стал отпираться я. — А кто ты такой, добрый молодец?

— Шахин-Герай! — ахнула Юлька и испуганно закрыла лицо шалью.

— Что? — удивленно переспросил я, не сводя глаз незваного гостя.

Мы некоторое время с интересом присматривались друг к другу. Что я знал о нем? Младший сын хана Саадет-Гирея. Воин, храбрец, жестокий к крымской знати, предавшей их с братом. Вот уже несколько лет бывший нурэддин, а после на недолгий срок и калга воюет на стороне шаха Персии Аббаса Великого. К слову, моего союзника. Шахин изрядно отличился в закончившейся два года назад войне с турками и своими сородичами — татарами, в том числе безжалостно убивая всех попавших в его руки беев, мирз и прочую знать, вместе с тем спасая жизни попавших в плен рядовых воинов, о чем особо уговорился с самим шахом.

Ему видно тоже интересно было лично поглядеть на меня. И я увидел по его глазам, он рад, что не ошибся, явившись ко мне вот так, без всяких гарантий и условий. Мы словно два сильных хищника оценили друг друга и без слов поняли, что сможем договориться.

— Я пришел к тебе как гость, русский царь. Знаю, ты настоящий воин. Суров к врагам, но милостив к друзьям. Прими же меня в своем доме, я же целиком полагаюсь на твою милость и честь.

— Что ж, я ценю такую смелость и доверие, но как ты здесь очутился, царевич?

— Ты сам отправил посланцев зазывать вольных горцев к себе на службу. Я услышал и пришел. Со мной три сотни джигитов.

— Так ты собрался служить мне? А как же персидский шах Аббас?

— Он еще прежде отправил меня добывать ханский трон, принадлежащий нам с братом по праву! — Гордо вскинулся Шахин. — Вот потому я сегодня стою перед тобой. И отвечая на вопрос, нет, царь, я не хочу наниматься к тебе. Хоть ты и великий воин. Я предлагаю тебе договор, мир и дружбу. Если ты признаешь меня ханом и остановишь своих воинов и калмыков, то я отрекусь от вассальной клятвы турецкому султану и заключу с тобой крепкий мир.

— Интересное предложение! Ну, раз пришел, садись рядом. Выпьешь со мной?

— Отчего же не выпить, — улыбнулся тонкими губами татарин.

Вино он пил смакуя маленькими глотками, явно наслаждаясь процессом. Я уж было хотел подначить его, мол, хоть бы раз увидеть непьющего мусульманина, но в этот момент из моря, наконец-то, выбрались пацаны. Заметив незнакомца, они быстро одели на себя порты и рубахи, после чего заняли место за моей спиной.

— Это твои сыновья? — с улыбкой поинтересовался Шахин. — Пусть их жизнь будет счастливой!

— Благодарю.

— Кто это, ваше величество? — первым не утерпел Петька.

— Это царевич Шахин-Герай, сын Саадет-хана, младший брат претендента на Бахчисарайский престол Мехмета, — представил я детям незваного гостя, но что те, удостоили его вежливым поклоном, после чего Митька осторожно спросил:

— А кто тогда ваш пленник Джанибек?

— Все зависит от точки зрения. Сам Джанибек и султан Осман думают, что он законный хан. А вот что думает наш новый друг, мы сейчас узнаем.

— Джанибек-Герай — узурпатор, — охотно пояснил свою позицию по данному вопросу Шахин. — Его отец не был ханом, так что только мы с Мехметом можем претендовать на трон!

— Так ты для себя просишь трон, или для старшего брата?

— Я бы отдал жизнь за то, чтобы престол вернулся брату, — сверкнул глазами крымский царевич, после чего растянул губы в непринужденной улыбке. — Но ведь его здесь нет!

— Это верно, — кивнул я, прикидывая открывшиеся возможности, после чего добавил по-немецки, обращаясь к охране. — Мы возвращаемся во дворец! Этот человек — мой гость. Обращайтесь с ним соответственно его положению, но…

— Что, мой кайзер? — осведомился начальник охраны.

— Не спускайте с него глаз, этот сукин сын очень опасен!

— Почему же вы назвали его другом? — удивился сын, ради соблюдения конспирации тоже перейдя на немецкий.

— Потому что он будет нам очень полезен, — не смог удержаться я от довольной улыбки. — Ни одна армия завоевателей не сможет так разорить здешние земли, как этот мерзавец!


Ужин или обед для царя, это не просто прием пищи, а торжественное действо. А уж если на него приглашены столько высокородные гости, то и вовсе сакральное. И еще никогда за все время проведенное на престоле, я не получал от еды такого удовольствия, как в этот вечер.

Увидев родственника, Джанибек-Герай сначала побледнел, потом покраснел, после чего сделал попытку уйти, сославшись на нездоровье, но я ему не позволил. Шахин, напротив, вел себя совершенно непринужденно, ел понемногу, но с удовольствием и все хвалил.

Я иногда подкидывал палки в огонь сжигавшей их ненависти, задавая вопросы о красотах Крыма и богатстве его городов. Спрашивал, где находятся лучшие виноградники, и много ли в стране иных богатств. Царевич охотно мне отвечал, злорадно поглядывая на поверженного соперника. Тот же, мог в ответ лишь хмуриться и молчать, пока, наконец, даже его ангельское терпение стало заканчиваться.

— Зачем ты мучаешь меня, Мекленбургский шайтан? — буквально простонал он. — Для чего ты пригласил сюда этого гнусного изменника?

— Это я-то изменник?! — вскочил со своего места Шахин. — Узурпатор, турецкая подстилка…

Дальше разговор перешел на татарский с использованием местных идиоматических выражений, отчего мне пришлось даже приказать охране разнять их.

— Отправляйтесь-ка спать, господа, — велел я, еле сдерживая смех.

Джанибек тут же воспользовался этим предложением и, коротко поклонившись мне, вышел в сопровождении стражи. Шахин же, напротив, попытался остаться и как только хана увели, обратился ко мне с просьбой.

— Отдай мне его, великий царь! — взмолился он, раздувая ноздри от предчувствия добычи. — До самой смерти буду тебе рабом, но только дай мне добраться до шеи этого негодяя!

— Я подумаю, над твоим предложением, — пообещал я в ответ, сразу же решив, что при первой же возможности отправлю Джанибека в Москву.

Что может быть лучше для обуздания такого хищника как Шахин, чем запасной претендент на престол?


Когда все разошлись, я велел приготовить мне горячей воды для омовения и позвать Юлдуз. Она и раньше помогала мне с гигиеническими процедурами, которые могли плавно перейти в любовные утехи, так что никакого удивления это распоряжение не вызвало.

— Скажи-ка мне, красавица, — спросил я, не сводя глаз с девушки, — как ты ухитрилась узнать бывшего калгу?

В глазах Юльки мелькнуло что-то вроде паники, но она тут же взяла себя в руки и попыталась притвориться, что не поняла вопроса, но было поздно.

— Ну что молчишь? — закинул я удочку. — Или мне профоса кликнуть?

— Не надо, мой господин, — испуганно ответила она и тут же прикусила язык, сообразив, что выдала себя.

— Чудеса-то какие, — ухмыльнулся я. — То немая была, а теперь вон как заговорила!

— Я не хотела вас обманывать! Меня заставили!

— Конечно-конечно, — не стал спорить я. — Но тебя, голубушка, не об этом спросили. Итак, откуда ты знаешь Шахин-Герая?

— Я… я видела его во дворце своего отца.

— Час от часу не легче! А кто у нас отец?

— Я дочь Селямет-Герая, — вскинув голову и распрямив спину, гордо ответила девушка.

— Охренеть! — не смог удержаться я от удивленного возгласа. — Слава богу, хоть не покойного султана Ахмета.

— Я не вру! — покраснела Юлдуз. — Моей матерью была младшая наложница-черкешенка. Она умерла, когда я родилась, но отец приказал взять меня во дворец и растить как госпожу. Мне было всего семь лет, когда я в последний раз видела Шахин-Герая. Они с братом тогда пытались убить моего отца, но их заговор раскрыли и они были вынуждены бежать.

— Так ты, сводная сестра хана Джанибека?[1]

— Да.

— Почему же он тебя не узнал?

— У моего отца было столько детей, что он и сам их всех не помнил. Когда он умер, началась смута. У Селямета было много своих сыновей, но власть захватил Джанибек, бывший тогда калгой. Меня тогда чуть не похитили, но здешний бейлербей отбил и приютил меня в Кафе. С тех пор я жила у него.

— А русскому языку, где научилась?

— От бабушки Аксы, ее русское имя — Фаина.

— Ага, вспомнил такую боевую старушку…

— Она больше всех заботилась обо мне и спрятала, когда твои воины ворвались в крепость.

— Как в романе, блин. Или в индийском кино!

— Прости, мой господин, но я тебя не понимаю.

— И не надо.


[1] Хан Селямет-Герай имел обильное потомство. Будущий хан Джанибек вместе с братом — Девлетом — дети нурэддина Шакай Мубарека Герая после его смерти прибыли в Бахчисарай со своей матерью, на которой Селямет женился, а ее детей — усыновил, и после бунта Мехмеда и Шахина, назначил Джанибека — калгой, а Девлета — нурэддином. Просидев на троне 2 года Селямет умер, а турецкий султан предпочел сделать новым ханом послушного Джанибека, а не бунтарей Мехмеда и Шахина.

Глава 19

Прежде чем отправляться в поход на Бахчисарай, нужно было решить проблему секбанов или как их еще называли «тюфенгчи». Сразу же после окончания битвы греческие и готские наемники крымского хана поклялись, что не будут злоумышлять против меня и русского воинства, причем, что характерно, на кресте и в присутствии митрополита.

Говоря по совести, глядя на них с трудом верилось, что это воинство сохранило верность православию, но не топить же их было? И вот теперь сидят кто в городе, кто в ближайших к нему селениях и ждут решения своей судьбы. За ними, разумеется, приглядывают, но больших притеснений не чинят. Кто пожелал, вернулись к семьям, некоторые изъявили желание вступить в мое войско, но большая часть так и пребывала в ожидании.

Однако оставлять такую ораву привычных к военному ремеслу людей с непонятным статусом у себя в тылу было, по меньшей мере, неразумно. Поэтому я велел им собраться у стен Кафы, куда пригласили и преосвященного Серафима.

Пришли, разумеется, не все, но около тысячи человек народу толпилось. Перед разбитыми для меня шатром с навесом шпалерами выстроили мекленбуржцы и стрельцы, а вокруг на всякий случай гарцевали казаки Татаринова.

Митрополит вместе с выборными людьми от секбанов уже ожидали меня, вместе с Рожковым, которому в очередной раз пришлось выполнять роль толмача. Подъехав, я первым делом подошел к церковному иерарху под благословление, после чего нам подали кресла. Мне побольше и поудобнее, Серафиму досталось седалище поскромней, но тот неожиданно остался стоять.

— Не пристало мне садиться в присутствии вашего величества, — просто объяснил он свой поступок. — Ведь я пришел как проситель за жизнь своей паствы.

— Как угодно Владыка, — пожал я плечами, устраиваясь поудобнее. — Для начала, желаю выразить тебе нашу монаршую благодарность и неизменное благоволение, за то, что ты уговорил духовных детей своих не лить кровь понапрасну. Сие мы ценим и безмерно одобряем. Мы же со своей стороны, наше обещание так же исполнили и всем сдавшимся даровали жизнь и прощение прежних прегрешений.

— Чем же мы виноваты перед вами, государь? — округлили глаза, собравшиеся начальные люди «псарей», что в переводе на персидский и звучит как «секбан».

— Запамятовали? — участливо поинтересовался я. — Ничего страшного, напомнить недолго. Вы, сукины дети, — на ходу скаламбурил я, — а также отцы-деды ваши, служили верой и правдой ханам, которые многие лета терзали нашу землю. Жгли, убивали, грабили, уводили полон. Не жалели ни стариков, ни детей и даже храмы Господни не могли служить им убежищем.

— Мы люди подневольные, — попробовал возразить кто-то из болюкбаши[1], но на него зашикали, заставив молчать, пока Мекленбургский дьявол не приказал всех убить.

— Но мы милостивы и прежним вас не попрекаем! Однако и оставить все как есть нельзя. Давайте определяться, как дальше жить будем?

— Мы в вашей власти, — вздохнул Серафим, очевидно несколько иначе предполагавший ход нашей встречи. — Как повелите, так и будет.

— Что же, в таком случае, полагаю, у вашей паствы есть три пути. Первый — вернуться в истинную православную веру и пойти на службу нашему величеству. Второй — перейти в наше подданство и переселиться в наши земли. Кто пожелает, может отправиться в Россию, остальные могут основать поселения по берегам Азовского моря. Во внутренние дела ваши вмешиваться не стану и первые десять лет ни дани, ни иной службы, кроме как оборонять свои городки не потребую. Тем же, кто поселиться в иных городах нашего царства налоговая льгота будет всего три года.

— А какой же третий путь? — мрачно осведомился секбанcкий ага.

— Служить хану, — пожал я плечами.

— Разве Джанибек останется властителем Крыма?

— Ну, зачем же Джанибек-Герай, — ухмыльнулся я. — Мало ли достойных в роду потомков Чингисхана?

— Но кто же в таком случае будет ханом? — воскликнул митрополит, но тут же едва не подавился своими словами, ибо увидел выходящего из шатра Шахин-Гирея.

Но если уверенный в моей защите Серафим просто удивился, то начальные люди секбанов просто застыли от ужаса. Поскольку многие из них, если не все, в свое время предали старшего брата Шахина — Мехмет-Герая.

— Склонитесь перед своим ханом, — прошипел царевич, сверля глазами собравшихся.

— Ты еще не хан, — твердо ответил ему ага.

— Верно! Беи еще не поднимали тебя на белом войлоке, — поддержал его кто-то из толпы.

— А где же твой брат Мехмет? — добавили с другой стороны. — Прежде он звался ханом!

— Вот вы как заговорили, шакалы, — криво усмехнулся Шахин, и, сделав вид будто отворачивается, резко выдернув из ножен саблю, полоснул клинком главу секбанов по горлу.

Удар был столь быстр и точен, что голова несчастного аги не удержалась на плечах и покатилась по земле, орошая ее кровью, а следом за ней опустилось и тело.

— Ни чего себе! — изумился я, — а царевич-то оказывается резкий как понос!

— Не то слово, государь, — вздохнул Рожков, которому подобные зрелища, судя по всему, были не в диковинку.

— Смотрите и запоминайте! — продолжал Шахин, — всякому, кто предаст меня, уготована такая же участь! Искандер-ага не знал что такое честь, верность и преданность, а потому и закончил свои дни как собака!

Потрясенные гибелью своего лидера готские стрельцы угрюмо молчали. В другое время, царевич за такой финт ушами рисковал мгновенно получить ответку, но теперь они были без оружия, да к тому же окружены со всех сторон моими ратниками.

— Великий царь московитов Иван Мекленбургский признал мои права на трон и всячески поддерживает их, — не унимался Шахин. — Уже завтра мы пойдем на Бахчисарай, и всякий кто осмелится противиться нашему оружию, будет стерт с лица земли!

Судя по всему, хвастливая речь татарского царевича не слишком убедила его потенциальных сторонников, но и возражать, глядя на обезглавленного предводителя, никто из них не осмелился.

— Уберите тело Искандера-аги и предайте земле, как подобает человеку его ранга и положения, — решил вмешаться я и встал рядом с самопровозглашенным ханом.

Шахин-Герай дернулся в ответ, как будто был против, но наткнувшись на мой взгляд, осекся.

— Ты саблю-то убери, — посоветовался я ему, после чего продолжил речь перед секбанами. — Вы все слышали мои условия. Теперь думайте, сроку вам до завтра…

— Что тут думать, государь, — с горечью отозвался седоусый плечистый секбан, — позвольте меня прямо сейчас принести присягу?

— Изволь, братец.

— Я Зисис Сидоропулос на сём месте и перед лицом божьим, — начал он, перекрестившись в сторону бледного как смерть митрополита, — целую крест на верность вашему царскому величеству и клянусь верно, и нелицемерно служить царю Ивану и его наследникам до самой моей смерти!

— Ах, ты…, - дернулся, явно не ожидавший такого исхода царевич.

— Тише, Шахин! — цыкнул я на него. — Это теперь мой человек!

Примеру Зисиса последовало более половины присутствующих, а на следующий день их число увеличилось до тысячи человек. Не захотели люди присягать новому хану, уж больно своеобразная у него была репутация. Вот так и появился у меня на службе Таврический стрелецкий полк. Впрочем, Шахин без войска не остался, ведь помимо «готских и греческих джигитов» в плену у меня хватало татар и ногаев. Вот они-то с большой охотой стали под его знамена.

Дело в том, что пока он служил персидскому шаху, он неоднократно сталкивался в бою со своими земляками из Крыма. Но если, знатных беев, как правило, ожидала жестокая казнь, то к рядовым нукерам царевич проявлял совсем не свойственное ему милосердие. И теперь эта тактика принесла свои плоды.

Другим пополнением стали воины из рода Мангыт. В армию Джанибека пришла лишь малая часть их нукеров, да и те при первой же возможности постарались сбежать с поля боя. Но как только прошел слух, что вернулся сын Саадет-Герая, они поспешили присягнуть ему на верность.

Что он им пообещал и как уж они там договаривались я не в курсе, но мы с ним заключили настоящий договор. Случилось это в один из вечеров, когда мы с ним после ужина пили кофе и неспешно беседовали.

— Великий царь, — с нарочитой подобострастностью спросил Шахин, — а правда ли, что вы ни разу не потерпели поражения?

— Почему ты так решил, друг мой? — усмехнулся я.

— Люди говорят, что вам всегда сопутствует удача, — неопределенно отозвался Герай.

— Увы, — грустно усмехнулся я. — Капризная девка по имени Фортуна не раз поворачивалась ко мне спиной. Мне, как и тебе приходилось быть изгнанником, скрываться от врагов, служить сильным мира сего как простому нукеру. Приходилось мне пережить и предательство друзей, и плен, и несчастную любовь.

— Вы, верно, шутите, — засмеялся царевич. — Даже до Персии дошли слухи, о том, что ни одна женщина не может устоять перед Иваном Мекленбургским!

— Да ладно!

— Более того, — с видом заговорщика подвинулся ко мне Шахин, — говорят, что счастливицы, познавшие вашу любовь, познают так же и радость материнства!

— Враки! Далеко не все, — ухмыльнулся я, и мы весело расхохотались.

— И все же в глазах ваших поселилась печаль, — заключил знатный татарин.

— Знаешь, друг мой, есть такая поговорка. «Кто счастлив сражениях — несчастлив в любви!»

— Много бы я отдал, чтобы быть таким «несчастным», — горестно вздохнул Шахин, после чего с надеждой посмотрел на меня. — Ваше величество, научите?

— Не прибедняйся, царевич, опыта у тебя на десятерых хватит. И если уж ты до сих пор жив, значит и счастья для тебя немало отмерено на небесах. Что же касается, предстоящих сражений, то я думаю так. Твои враги — местные беи и турки. И для того, чтобы совладать и с теми и другими тебе понадобятся стойкая пехота и пушки.

— Где же их взять? Даже те немногие, что были в Крыму, теперь хотят уйти прочь с моих земель.

— Ничего страшного. Пока ты будешь верен нашему союзу, мои полки по первому твоему зову будут приходить из Керчи и Азова на подмогу.

— Вы оставите Керчь за собой?

— Да. И Тамань. А еще степь от Дона на запад до реки Молочной и дальше до Днепра.

— Но это наша земля!

— Взамен, я отдам тебе Кафу и все турецкие города в Крыму кроме Керчи, Балаклавы и всей долины до речки Бельбек.

— Османы не потерпят этого!

— Вам в любом случае придется воевать. Но если берег будет подвластен тебе, у них не получится высадить большой десант, а с малым ты и сам справишься.

— Без пехоты и пушек?

— Позови на службу запорожцев. Я тоже пришлю помощь. Вместе одолеем.

— Моим беям нужна добыча, — закинул удочку будущий хан. — Нужно будет ходить в походы.

— А кто тебе не дает? Вон ляхи зажиточно живут, черкесы, тоже говорят, не бедствуют. Да, хоть бы и турок режь. Ходи куда хочешь, только не в мои земли. Иначе пожалеешь!

— В степи много джигитов, за всеми не уследишь!

— А ты постарайся! — жестко посмотрел я на Шахина.

— Я понял тебя, великий царь.


В итоге возникла некоторая непонятность. Отправлять Шахина с тремя тысячами его всадников вслед за калмыками и ертаулом Михальского — рискованно. Как бы ойраты сгоряча татар не покрошили. А самому с ними идти тем более не понятно. Для пехоты это долгий и ненужный марш, да и я сам не до конца залечил рану. На коня пока садиться не стоит. Да и просто оставлять буйного чингизида без присмотра представилось мне неразумным.

Решение нашлось само, когда утром в мои покои ворвался Бурцов, и тут же застыл на пороге, увидев нас с Юлькой.

— Не вели казнить, надежа-государь, — пробормотал он, стараясь не смотреть в сторону натянувшей на себя простыню девушки.

— Чего еще? — рявкнул я. — Не видишь, я тут важными государственными делами занят!

— Вижу, батюшка, — с готовностью кивнул спальник. — Только к гавани нашей флот подходит.

Какой еще флот? — удивился я.

— Большой, ладей в двести!

— Ни хрена себе, — подскочил я с кровати. — Неси умыться и одежду!

— Слушаюсь, — кивнул он, после чего перевел все-таки глаза на Юлдуз, и нерешительно добавил, — сейчас нести, или через пять минут?

— Сколько?!! — возмутился я. — Казню, за поношение государевой чести, сволочь!


Потом выяснилось, что ничего страшного не произошло. Как оказалось, это был караван купцов, вернувшийся из Азова после очередного рейса. Вот на эти самые корабли мы и загнали татар вместе с лошадьми, после чего вместе с конвоем из галер и «Святой Елены» взяли курс на запад.


Спустя два дня мы с рассветом вышли к цели нашего плавания. Утренний бриз ласково наполнял паруса кораблей эскадры, а мы, стоя на полуюте могли лицезреть и море, и скалы южного берега во всей из фиолентской красе. Справа — узкое горло балаклавской бухты и полуразваленная генуэзская крепость Чембало на горе, слева, пока теряясь в дали, ахтиарскская бухта, называемая по мелкой рыбацкой деревеньке, расположившейся в глубине ее. И только я один во всем свете знал, что со временем здесь возникнет город, порт и крепость — Севастополь.

Удостаивать своим посещением Балаклаву я не стал, просто отрядил туда пару галер под началом Селиверстова, здраво рассудив, что и этого за глаза, поскольку никакого сопротивления ожидать не стоило.

Основные же силы флота с десантом прямиком направились к Южной бухте, которую, конечно же, так еще никто не называл. Не спеша, промерив глубины, выбрали удобный участок берега для высадки, и пошло поехало.

А пока армия и «союзные» татары Шахин-Гирея выгружалась, я, уже привычно оставив Панина и фон Гершова заниматься рутиной, сам вместе с Митькой, Петькой и капитан-командором решил на ялике пройтись до Херсонеса, а заодно еще раз в подробностях осмотреть окрестности.

— Ваше величество, — с неожиданной торжественностью обратился ко мне Петерсон, — могу вам смело объявить, подобной еще гавани не видал, и в Европе действительно таковой хорошей нет. А вы знаете, я, за свою жизнь успел немало повидать таковых. Вход в сию гавань самый лучший, какой только можно вообразить. Можно подумать, что природа сама позаботилась разделить бухту на разные гавани, военную и купеческую; довольная в каждом лимане глубина, положение ж берегового места хорошее и надежно к здоровью, словом сказать, лучше нельзя найти к содержанию флота место! Тут и сто галеонов можно укрыть от любой непогоды и самого жестокого шторма!

— Верно мыслишь, Ян. Знаешь, вот гляжу вокруг и понимаю, нельзя такую силищу никому отдавать! Все одно России без морского флота не бывать! А коли так, то и база для него требуется. Выходит, нам нужно закрепиться разом в трех местах. На Азовском море — в Таганроге и Азове. Раз. Боспорский пролив — Керчь и Тамань. Два. И здесь. В Балаклаве и Севастополе. Три.

— Простите, государь, как вы сказали, севасто..?

— Севастополь.

— Это какое-то греческое название? — проявил эрудицию Петер.

— Точно, — взлохматил я его вихры. — Сможешь перевести?

— Севасто полис, — задумался мальчишка, — известный город?

— Город Славы! — выпалил Митька.

— Вот так мы и назовем город в этой прекрасной бухте!


Дождавшись окончания высадки, мы присоединились к своим войскам, и я впервые за последнее время решился-таки сесть в седло. Уж больно неудобно было передвигаться по местным косогорам на носилках. Путь до Бахчисарая мы прошли почти прогулочным маршем. Шахин-Гирей которому явно было невтерпеж упылил со своими джигитами далеко вперед и ближе к четырем часам дня от него прилетел вестник, сообщивший, что город подчинился воле нового хозяина.

Впрочем, этому изрядно поспособствовали и калмыки, и головорезы Михальского, успевшие дотла выжечь Карасу-Базар, Эски-Кырым и Ак-Мечеть (будущий Симферополь) — резиденцию калги Девлет-Гирея, ныне все еще воюющего под Хотином с поляками.

Ужас, охвативший татар, при вестях о страшных монголах, вторгшихся в их степи, намного перекрыл даже мою мрачноватую славу русского шайтана. Калмыков тут же записали в иблисов, злых порождений бездны. Ну, это и не плохо. У страха глаза велики.

Большая часть моего пешего войска осталась за чертой города, заняв южные ворота, конница расположилась у северных границ ханской столицы, закрепившись на воротах и там, а я сам во главе полка мекленбуржцев и в сопровождении воссоединившегося со мной Михальского с его хоругвью, поехал прямиком во дворец.

Мерно покачиваясь в седлах, мы ехали, стремя в стремя с бывшим лисовчиком и беседовали.

— Рад тебя видеть, господин генерал. Ну, рассказывай, как было дело?

— Согласно вашему повелению, государь, — начал доклад польщенный обращением Корнилий, — прошлись огнем и мечом по всему Крыму. Пленников освободили больше двух тысяч. Добычу опять же взяли богатую.

— Сильно пограбили местных?

— Да не так чтобы. Тех, кто не особо не сопротивлялся, старались щадить. Иные же пострадали больше.

— Христиане тоже?

— Зато они почти все живы остались, — дипломатично отозвался начальник моей охраны.

— Добрый ты человек, Корнилий свет (отчество?). Какие потери?

— Так боев и не было почти, — пожал плечами бывший лисовчик, после чего добавил с явным уважением к союзникам, — калмыки и впрямь славные воины! Где бы ни появились, татары так пугались, что о сопротивлении и не думали. Ей богу, хорошо, что они на нашей стороне!

— Что тут скажешь, господин генерал, — усмехнулся я. — Как ни крути, кругом ты — молодец! За верную службу проси чего хочешь.

— Для меня честь находиться с вами, ваше величество. Иной награды я не прошу и не желаю.

— Хитрец ты, братец! Но будь, по-твоему. Тем паче, что ты мне действительно нужен рядом. Посему, постарайся подобрать толковых людей, чтобы с добычей разобрались. Людей и добро повезем морем в Азов, а вот стада лошадей, коров и овец воленс-ноленс придется гнать через Перекоп.

— Найду, — разом повеселев, ответил мой телохранитель.

Шахин с почтением встретил меня у входа в свое весьма скромное обиталище. Причем, это не фигура речи. Ханский дворец и знаменитый бахчисарайский фонтан и впрямь оказались не такими роскошными, как я ожидал.

— Как все прошло, любезный брат? — осведомился я у вспыхнувшего от удовольствия нового владыки Крыма.

— Хвала Аллаху, все благополучно, — с достоинством, как равный отвечал мне потомок Чингисхана.

Выяснилось, что татарские беи и мирзы, поразмыслив над сложившейся ситуацией, пришли к выводу, что лишний поклон спину не переломит, и изъявили ему полную покорность. Некоторые, впрочем, опасаясь мести со стороны Шахин-Герая, поспешили убраться как можно дальше, но те, что остались тут же собрали курултай, на котором избрали нового хана, которого со всей торжественностью, ухватившись за края белой войлочной кошмы, подняли над своими головами. Так что встречал он меня уже в новом статусе.

А раз все так быстро сложилось, то и тянуть нечего. Сходу подписали и новый договор между Москвой и Бахчисараем, под которым вслед за Шахином поставили свои подписи представители всех кланов.

Мне досталась слава победителя Крыма и казна отрекшегося от престола Джанибека. За это я обещал сохранить жизнь и обеспечить достойное содержание ему и его семье. В смысле, той, что осталась в городе. Взрослые сыновья бывшего властителя сбежали вместе с немногочисленной свитой.

Остались лишь младшие и те дочери, которых не успели выдать замуж, а также несколько десятков жен или наложниц, не знаю, как их правильно называть, а так же их прислуга. Ну и евнухи, куда же без них.

Членам семьи и прислуге было велено собираться для переезда в Москву вместе со своим повелителям, а вот евнухам я приказал оставаться на месте. Мне эта экзотика на Руси не нужна! Тем более что без проблем с гаремом все равно не обошлось.

Все началось с того, что вечером ко мне подошел Бурцов и доложил, что бывший хан, то есть, Джанибек-Герай, челом бьет.

— Что еще случилось?

— На обиду жалуется, дескать, у него женку умыкнули.

— Это кто же так отличился? — едва не разорвав рот от зевка, осведомился я.

— Сказывают, лекарь из иноземцев.

— Блин, они у нас все из иноземцев! Точнее узнать нельзя?

— Так Васька Попелов, — переиначил на русский лад имя чеха спальник.

— Да ладно!

— За что купил, за то продаю, надежа-государь.

Восток, что называется, дело тонкое. Хан даже если он бывший, все равно хан. Реши я его казнить, никто слова не сказал бы, но поскольку Джанибек помилован, более того, велено к нему относиться с всевозможным почтением, спустить дело на тормозах нельзя!

— Кликни Михальского, — велел я, — пойдем разбираться.

— Так он уже там. Приказал вашей царской милости сообщить, что такой конфуз приключился.

— Час от часу не легче, — хмыкнул я.

Каким бы бескровным не был поход, а без потерь не обойтись. Даже если нет убитых и раненых, все равно, кто-то ногу подвернет, у кого-то живот прихватит, а иной сдуру, сам себе такое увечье причинить может, что целый консилиум ученых медиков не разберется.

Поэтому где-бы не случился привал или стоянка, всегда отводилось место под лазарет, который, сами понимаете, не пустовал. Вот и в этот раз, была расчищена небольшая площадка, на которой разбито несколько шатров для полкового врача и его пациентов.

Теперь перед ними стояли слуги низложенного хана и отчаянно переругивались с преградившими им путь часовыми. Вокруг, как водится, собралась целая толпа зевак, с интересам наблюдавшая за развитием событий, и время от времени подзуживающая участников свары.

Михальский и впрямь был рядом, но в конфликт не влезал, а лишь следил, чтобы не случилось беспорядка. Зато его бывший подчиненный, а теперь генерал и кавалер Панин, ни скупился на ругань, пытаясь отогнать посланных Джанибеком людей. Те же, в свою очередь, галдели и жестикулировали так, что казалось кровопролития не избежать.

— Молчать, мать вашу! — заорал что было сил Бурцов. — Не видите, царь прибыл!

— Что за бардак? — осведомился я.

— Да вот, государь, лекарь наш напроказил, — смеясь одними глазами, доложил Михальский.

— Что уже? — усмехнулся я. — Больно быстро.

— На счет последнего не уверен, — понял намек Корнилий, — но бывший хан требует выдачи девушки и наказания господина Попела за бесчестие.

Сам «виновник торжества», как оказалось, стоял у входа в свой шатер с обнаженной шпагой в одной руке и пистолетом в другой, имея при этом вид решительный и… немного обескураженный. Что же, с него и начнем.

— Друг мой, — обратился я к лекарю, — кажется, вы нанимались ко мне, чтобы лечить увечья, а не наносить их?

— Прошу прощения, государь, — только и смог ответить тот. — Я виноват перед вашим величеством, но не мог поступить иначе, ибо дал слово!

— Какого черта вы творите? — понизил я голос. — Кажется, у вас есть невеста, помолвка с которой едва не стоила мне союза с калмыками. Зачем вам еще одна?

— Это моя вина, великий царь, — вылезла из-за его плеча Нахат. — Это я украла княжну.

— В каком смысле? — завис я от такого признания.

— В каком смысле украла, или в каком смысле княжна? — немного скривил в уголки губ Михальский.

— Так! Если мне немедленно не объяснят в чем тут дело, то я за себя не отвечаю! Где жена Джанибека?

— Здесь государь, — обреченно вздохнул Попел и вывел из шатра за руку женщину в восточном наряде. Лицо ее закрывала плотная вуаль, а верхняя одежда не позволяла рассмотреть, как она сложена. Но блестящие черные глаза и маленькие нежные ладошки позволяли предположить, что их обладательница довольно юна.

— Назовите свое имя, сударыня, — потребовал я, а продолжавший держаться рядом Рожков тут же перевел.

— Меня зовут Салиха и я дочь пши Камбулата.

— Ваш отец жив?

— Нет.

— Правда ли, что вас похитили и удерживают силой?

— Да.

— Вас немедленно вернут вашему… хм… мужу.

— Нет! — вскрикнула Нахат и, бросившись вперед, пала передо мной на колени, после чего заговорила, мешая русские и черкесские слова, так что разобрать можно было лишь, — не делайте этого светлый царь!

Неожиданно к ней присоединилась и «похищенная». Встав рядом, она что-то горячо заговорила, очевидно, перейдя на свой родной язык, так что Рожков перестал ее понимать и не смог выполнять свои обязанности.

— Ну что еще? — поморщился я.

— Княжна говорит, что ее украли из родного дома и силой выдали замуж за старого хана! — начала переводить Нахат. — Она ненавидит его и не хочет оставаться с ним!

— Погоди-ка, а тебе до всей этой истории какое дело?

— Мы росли с ней и нас вместе похитили, а обвинили в этом моего отца. Я должна снять позор с нашей семьи! Поэтому я и хотела освободить княжну…

— Хороший план, просто замечательный! — не удержался я от сарказма. — А дальше-то что делать будете?

Судя по всему, так далеко отважная девушка в своих мечтах не заглядывала и потому не нашлась что ответить. Тогда я снова обратился к княжне.

— Как вы сказали вас зовут, сударыня? — повторно спросил я черкешенку, позабыв в запале ее имя.

— Салиха, — тонким голоском отвечала мне она, бросив быстрый взгляд из-под покрывала.

— Ну и что мне с вами прикажете делать?

На сей раз, она ответила по-татарски, и переводить снова стал Рожков. Речь ее была почтительна, но вместе с тем образна и даже цветиста.

— Я бедная сирота, оставшаяся совершенно одной на всем белом свете. Нет у меня ни родни, ни друзей, ни защитников. Я вся в вашей власти, великий северный царь. Как вы решите так все и будет!

— Государь, — подал голос мой толмач, видя, что я колеблюсь. — Она ведь не жена хану, а наложница.

— А есть разница?

— Да есть маленько. Позволь я еще раз спрошу ее?

— Ну, давай.

Рожков что-то залопотал по-татарски, девица ему бойко ответила. На лице сына боярского проступила довольная улыбка.

— Так и думал, государь. Бог даст, все обойдется!

— А подробнее?

— Чего?

— Ну, не томи, говорю, черт языкастый. Объясняй толком!

— Она христианка и рабыня. В ихнюю магометанскую веру отказалась перейти, ишь какова! — Не без удивления и с немалым уважением добавил Рожков. — Потому и в жены хан ее взять не смог. Так что по твоему же приказу должна быть немедленно освобождена и отправлена на Русь вместе с иными полоняниками.

— А ведь и правда, — задумался я.

В самом деле, кто мне Джанибек? Пленный хан, которого я уже не отпущу. Чего ради мне о его чести переживать? А вот освобождение христианкой души из плена агарянского — дело по любому богоугодное. И моими подданными и ратниками будет воспринято сугубо положительно, так что…

— Значит так, — велел я Рожкову. — Проверь всю свиту Джанибека и коли еще найдутся рабы, немедля отпусти на волю!

— А если кто пожелает с ним остаться?

— Вольному — воля, спасенному — рай. Если по доброму согласию, мое дело сторона. Но сейчас всех освободить!


В общем, освобожденная из плена княжна осталась под присмотром Попела и его шебутной невесты. К себе забирать ее не стал, ибо, во-первых в походе некуда, а во-вторых… у меня этого добра и так выше крыши!

Так я раздумывал, возвращаясь к себе, и неожиданно лицом к лицу столкнулся с вернувшимся из разъезда новоявленным полковым головой Татариновым. Мишка после того пира старался держаться от меня подальше, но видимо от судьбы не уйдешь.

— Ну что, господин полковник, — окликнул я его, — надумал, где полк свой размещать станешь, как наберешь?

— Ох и пожаловал же ты меня, государь, — мотнул чубатой головой парень. — Ей богу, так наградил, что лучше бы наказал. Не понятно ни где людей верстать, ни чем снаряжать, а свои односумы уже волками смотрят. Иной раз, такая тоска берет, что хоть сам в воду прыгай! А все через мой длинный язык…

— Не журись казак, атаманом станешь! — улыбнулся я. — А что до полка и места, то есть у меня к тебе одно предложение.

— От которого не откажешься? — хмыкнул есаул.

— Ну, зачем же так. Тут дело сугубо добровольное.

— Хочешь — сам верстайся, не хочешь, силой загоним, — не удержался Татаринов.

— Эх, Мишка-Мишка, вздохнул я. — Скажи, мне тебя перед всем Тихим Доном боярской шапкой пожаловать, чтобы ты скоморошить перестал, или сам остепенишься?

— Что ты, государь, — не на шутку испугался Татаринов. — Шутейно я, ненароком…

— Тогда слушай, что тебе умные люди говорят!

— Понял, чего уж тут.

— Вот и хорошо. Вот и славно. В таком случае, собирай людей, сколько есть и селитесь все вместе на Тамани-острове. С оружием и зельем пороховым я вам помогу. Жалованьем царским тоже не обижу. Все как донцам, только больше. И хлеба, и вина, и денег.

— А взамен что?

— Да все то же самое. Служба царская. Война-то не завтра кончится, да и не последняя она.

— А казачья воля, как же?

— Да так же. В своих городках и станицах хоть на головах ходите, лишь бы измену не затевали. А вот если указ придет в поход снаряжаться, чтобы не было такого — хочу-не хочу.

— Земля там добрая, — задумался Татаринов. — Только вот маловато нас.

— Ну так и Москва не сразу строилась. Переманивай к себе гультяев, черкесов с ногайцами. Да хоть бы и калмыков. Лишь бы веру нашу приняли. Из пленников освобожденных, может кто согласится.

— Велика честь, государь. И награда. Цельный остров, ишь как оно.

— Будете и конно воевать, и на стругах да фелюках по морю Черному хаживать. Вместе с дружком своим — Паниным, благо, я его неподалеку на воеводство посажу. Опять же, с соседними племенами горцев надо будет дело иметь. Не столько воевать, сколько на нашу сторону приваживать да веру христианскую подкреплять в них.

— Все сделаю, царь-батюшка.

— А вот коли сделаешь, быть тебе наказным атаманом нового казачьего войска. Кубанского!


Не успел отец-основатель уйти, как в мои покои, растолкав стражу ворвался Шахин.

— Пришла весть с запада.

— О чем ты?

— Султан Осман не смог одолеть поляков и отступил. А Девлет-Герай идет с ордой назад, в Крым.

— Надо бы встретить его как полагается.

— Ты поможешь мне? — Напрямик нетерпеливо задал главный вопрос Шахин.

— Даже не сомневайся. Сегодня же пошлю флот с войском к Перекопу. Калмыки Дайчина, ертаул Михальского и ты со своими татарами пойдете степью. А там уже дело за малым, захотят драться — разбить, а если признают твою власть — пусть выдают головой Девлета тебе на расправу. Вот и весь хрен до копейки!

— Благодарю тебя, русский царь. Твое слово крепче булата.

— Вот и отправляйтесь с Богом.

— А ты не пойдешь с нами? — изумился Шахин.

— Почему же не пойду, — усмехнулся я. — Такое дело я ни за что не пропущу.

— Слава Аллаху, — облегченно вздохнул новоявленный хан. — Одно твое победоносное имя устрашит всех беев и их нукеров больше, чем стотысячное войско.

— Только командовать войском будет барон фон Гершов. А что, он у меня вояка бравый, небось, управится.

— Мне, потомку Великого Чингиза подчиняться воеводе? — вспыхнул Гирей.

— Ну, прежние же ханы османским визирям подчинялись? К тому же я тоже при войске буду, так что твоя честь не пострадает. Во всяком случае, так как у Джанибека.

— Великий царь, — голос татарина сделался вкрадчивым. — Если бы ты отдал мне этого недостойного предателя, тебе бы не пришлось думать, как отобрать у него понравившуюся тебе женщину.

— У нас сейчас более насущные проблемы, нежели прежний хан и его женщины, — нахмурился я, не желая более обсуждать судьбу Джанибека.

— Ты как всегда прав, — поспешил согласиться со мной Шахин. — Преклоняюсь перед твоей мудростью.

— Вот и славно.

В ночь перед решающим сражением, я еще раз собрал всех на военный совет. Хан Шахин-Герай, тайша Дайчин Хошучи, генералы фон Гершов и Михальский, адмирал Панин. Выросли мои ближники, глядят орлами. И за каждым сила немалая…

— Ну что же, — поощрил я, назначенного главнокомандующим Лелика. — Излагай диспозицию, а мы послушаем.

— Слушаюсь, ваше величество, — отозвался померанец, и начал водить указкой по расстеленной на столе карте. — Полагаю, было бы полезным разместить пехоту с артиллерией за укреплениями Ор-Капу, а конницу хана держать в резерве.

— Разумно, — поощрительно кивнул я.

— Войско почтенного тайши, — продолжил обрадованный фон Гершов, — выйдет в Ногайскую степь и станет к востоку от нашей позиции, преградив крымскому войску путь к Сивашу. Если Девлет-Гирей рискнет напасть на него, его подержит отряд воеводы Бобрищева с батареей единорогов.

— Я и сам справлюсь, — хитро прищурив и без того узкие глазки заявил Дайчин.

— Что же касается остальной части ертаула…

— Генерал Михальский со своими людьми будет состоять при моей особе, — велел я.

Помалкивавший до сих пор Шахин-Герай бросил на меня подозрительный взгляд, который я проигнорировал, но возмущаться не посмел. И так было ясно, что никто его без присмотра не оставит.

— Великий царь, — немного поразмыслив начал хан, приложив в знак уважения руку к сердцу, — я послал в стан Девлет-Герая своих людей. Уверен, что беи не станут сражаться с законным ханом.

— А если султан Осман послал вместе с ними свои войска? — настороженно спросил фон Гершов.

— Нет, — решительно отозвался Шахин. — Тимариотам нужен отдых, янычары тоже хотят вернуться в свои казармы. Разве что буджакский мурза Кан-Темир может присоединиться к войску калги, да и то вряд ли.

— Почему ты так думаешь?

— Он очень хитрый, зря рисковать не станет.

— Хорошо если так, — кивнул я.


Битвы так и не случилось. Нет, без драки не обошлось, но после первой крепкой стычки, татары задумались и предпочли пойти под власть нового хана. Девлет сумел сбежать, а Шахин послал за ним погоню. На том закончилась наша Крымская компания 1621 года. Часть войск ушла на север, к новой засечной черте, остальные встанут гарнизонами в Керчи, Тамани и Азове. Флот пока большей частью переместился к строящемуся Таганрогу, куда уже давно прибыли и греки-корабелы, взятые Паниным в Синопе. Туда же подтянулись и мастера из Воронежа. Вот пусть вместе с Яном и думают, как лучше мавны и галеас переделать на новый лад.

А мне пора было возвращаться. Там, далеко на севере ждало своего государя мое царство, Москва и дети, а так же… любимая женщина, письмо которой я бережно носил на груди. Кроме того, пришла весть, что в Азове меня дожидаются несколько пышных посольств.

Отдельно от нескольких племен горцев кавказских, с выражением почтения и просьбой о принятии в подданство. Оно конечно ничего не значит толком. Так, номинальный вассалитет, однако, и то хлеб. С чего-то надо начинать. Приехал и еще один поэт — кахетинский царь Теймураз, который два года назад уже присылал в Москву посольство и слезно просил защитить от персов. Тогда я отправил письмо Аббасу и тот прислушался. Утишил немного ярость своих кызылбашей…

Теперь же он, судя по всему, собрался лично просить меня о покровительстве и военной помощи. Вопрос, а на хрена мне это надо, судя по всему, в голове потомка царицы Тамары так и не возник. Но, посудите сами, Иран мой единственный надежный союзник против Османской империи и к тому же один самых важных торговых партнеров. И ссориться с ними у меня нет никакого резона.

С другой стороны, грузины нам единоверцы. Патриарх мне тогда едва плешь не проел, и даже покойную царицу Катарину на свою сторону привлек, дескать, надо помочь бедолагам. Вон, мол, как за Христа страдают. И не объяснишь ведь, что ничего кроме геморроя нам эти «православные братья» не принесут. Ладно, в первый раз что ли.

Стоило мне сойти на причал в Азове, как раздались приветственные крики встречавших меня местных жителей и перекрывавшие их выстрелы из пушек. По идее, должен быть еще и благовест, однако колоколов в казачью столицу пока что не завезли.

Послы, как и следовало ожидать, не утерпели и примчались встречать меня лично, но в самый последний момент всех их растолкал и вылез вперед царь Кахетии. Теймуразу Давидовичу Багратиони было в ту пору тридцать два года. Глазастый носатый бородач с одухотворенным лицом в восточном тюрбане и расшитой серебром чохе, окруженный такими же колоритными спутниками.

— Приветствую тебя, великий воитель! — приветливо улыбаясь, сказал он по-грузински. — Пусть и дальше твое оружие будет победоносно, а народ счастлив.

Стоящий рядом священник тут же начал переводить, но я, не дослушав раскрыл свои объятия и шагнул навстречу царственному коллеге.

— Здравствуй, мой дорогой!

Такой радушной встречи он явно не ожидал, а потому сразу же приободрился и победным видом посмотрел на своих спутников. Однако чем дальше длилась наша встреча, тем кислее становилась физиономия Теймураза. Я представил его своим ближникам и царевичу с Петькой, хвалил грузинское вино, клялся, делая честные глаза, что нигде в мире нет лучших песенников, но стоило ему заговорить о чем-то важном, я тут же переводил речь на поэзию, или охоту, или еще какие-нибудь пустяки.

Грузинский царь и впрямь был недурным пиитом, но стихи и поэмы его посвящались по большей части любви и вину. Тема, конечно, достойная, но малоперспективная. Так уж сложилось, что высокородных лириков у меня и без грузинского царя хватает, а вот с физиками напряженка.

Взять хоть Джанибека. Тоже человек не чужд поэзии и философии, даром, что восточный тиран. Хотел было уже устроить между ним и Теймуразом поэтический турнир, но потом решил, что это будет перебор. Один пленник, другой проситель. Стоит ли бить лежачего?

— Не поможешь ты мне, — горестно вздохнул Теймураз, когда понял, что стоит мое «гостеприимство».

— А что ты понимаешь под помощью? — сбросил я с себя маску. — Что мои войска, которые я столько лет с превеликими трудами собирал, обучал и вооружал, бросят все и пойдут освобождать Грузию, чтобы тебя сделать единственным царем во всех ваших четырех царствах, а твои тавады или как их там[3] называют, красиво жили и между собой собачились?

— За всю Грузию я не скажу, но Кахети и Картли готовы признать твое покровительство. Мы все станем под твои знамена и пойдем в бой…

— Если бы вы хотели идти в бой, — перебил я Теймураза, — могли бы сделать это под знаменами Великого Моурави,[4] но почему-то предпочли его изгнать.

Когда я упомянул об опальном Георгии Саакадзе, царь и переводивший нам монах разом вздрогнули и затравлено переглянулись.

— Ты много знаешь о наших делах, великий царь, — вздохнул Багратиони. — Слышал наши песни, пил наше вино. Откуда?

— Живу долго, видел много, умных людей слушал, — пожал я плечами.

Не рассказывать же, в самом деле, ему про доброго доктора дядю Левана, который вырезал мне в детстве аппендицит. Про прочитанные книги и просмотренные фильмы.

— Что же касается помощи, — продолжил я, после недолгого молчания. — Нет, войсками я вас поддерживать не стану. И не потому что не хочу. Просто не могу. Далеко вы от нас, а тут года спокойного не было, чтобы кто-то не напал или еще какую пакость устроил.

— Я понимаю, — покивал Теймураз.

— Но совсем без помощи тоже не оставлю. Буду понемногу припасы слать, оружие, деньги. Разрешу купцам вашим в царстве своем торговать. Причем, не только в России, но и в Германских землях. А еще вот что сделаем. Ты, верно, слышал, что я завел в Москве академию для изучения наук. Присылай своих детей или хоть племянников к нам учиться. А также и иных отроков. Глядишь, и научатся чему.

— Шах Аббас может этому воспротивится, — задумался царь.

— Об этом не беспокойся. Я с ним договорюсь. Чаю, после взятия Крыма он мне не откажет.

— Тогда пришлю!


Результатом всех этих дипломатических переговоров стал договор о дружбе и сотрудничестве, с большой помпой подписанный высокими договаривающимися сторонами. Реального значения этот документ имел немного. Сил всерьез бодаться в Закавказье с турками у меня все равно пока нет. Но если Аббас возобновит войну с османами, то и Шахин надежно закрепившись на троне, все одно будет должен куда-то вести своих татар искать добычу и пленников. В общем, варианты просматриваются разные и не все из них плохие.

Примерно такие же ни к чему не обязывающие договоры были заключены и с черкесскими князьями. Они, конечно, при первой же возможности забудут обо всех своих благих намерениях, но… архивы все помнят! На будущее пригодится.

Все эти дела заняли почти две недели. Чтобы не терять времени даром, я старался совместить приятное с полезным. Осматривая строящиеся городки и их укрепления, заодно учил сына вникать в подробности. У нас ведь как? Еж птица гордая, пока не пнешь, не полетит!

— Батюшка, — удивлялся он. — Но ведь от того что крепостные стены поправят всем польза?

— Это точно, сын. Если всем сразу, то польза, а вот каждому по отдельности только лишние проблемы! Казаки, к примеру, думают, царю надо, вот пусть он и старается. Купцы тоже мыслят, что их дело торговать, а пошлину пусть серый волк платит, у него шуба дармовая. Стрельцы, что гарнизоном стоят и те больше о своих промыслах беспокоятся. Каждый за себя, один Бог за всех. Ну и мы с тобой

— И что делать?

— Трудится, сын. И другим ленится не давать. Вы вот к примеру с Петькой, должны были слова татарские заучить, а сами на рыбалку сбежали.

— Поклеп, государь, — возмутился Петер. — Мы на Дон как раз и отправились, чтобы урок исполнить. Уж больно шума вокруг много!

— А удочки закинули, чтобы слова вернее запоминать?

— Ага!

— И как же будет по-татарски отрок?

— Малай! — немного подумав, ответил мальчик.

— А розга?

— Таяк, — подсказал ему Митька.

— А ленивая задница?

— Поняли мы, государь, — пробурчал насупившийся Петр.

— Вот то-то. А не то живо выхватите этим самым таяком!


Наконец пришло время нам отправляться. По такому случаю я распорядился устроить отвальную — пир горой. С участием целого списка знатных и царственных особ. Горские князья-иналиды, кахетинский царь, ойратский тайша, к ним до кучи пусть и бывший крымский хан, но и теперь все равно чингизид, ну и мои орлы — генералы в количестве двух штук и пока единственный адмирал. К слову, надо бы им для поднятия престижа какие-то титулы придумать. Вот хоть бы и у цесаря германского запросить, я все же имперский князь, а они преизрядно во славу христианского оружия с неверными порубились.

Погуляли мы хорошо. Дорогие гости клялись в вечной дружбе, казачья старшина в такой же преданности. Все, как водится, врут, но что поделаешь? После одной из здравиц, я велел вывести Нахат с Салихой, после чего приодетый ради такого случая в парадный кафтан Рожков объявил всем присутствующим их историю. Гости, особенно из числа черкесов изумлялись и цокали языками. Даже Дайчин встрепенулся и подарил дочери уорка коня с полной сбруей. Я, грешным делом, думал, он снова потребует отдать ему девушку, но тот почему-то не стал.


Тут как раз и пехота, назначенная к возвращению домой подтянулась, сказать по чести, тут не особо и далеко, а кораблями-транспортами я их обеспечил в избытке. Так что вскоре собрались все вместе. Панин оставался за главного. И войско, и флот, и крепости береговые — все под ним теперь. Как бы корона не отросла…. Но не должен. Крепкий вырос человек. Тепло распрощавшись с Федором, мы дружной компанией пошли вверх по Дону. С нами ехали и Джанибек с семейством и обширной библиотекой, и бейлербей кафинский. Нас ждала Москва.


[1] секбаны управлялись болюкбаши (болюк — 50 воинов).

[2] Тамань до середины 19 века являлась островом, образованным с одной стороны Черным и Азовским морями, а с другой руслами реки Кубань (два русла впадало в Азовское море и одно в Черное)

[3] Тавады — крупные грузинские феодалы. Вообще, в Грузии была довольно громоздкая и запутанная феодальная лестница. Несмотря на скромные размеры, в ней имелись аналоги баронов, графов, маркизов и герцогов. Но после присоединения к Российской империи весь этот паноптикум был отменен. Простые азнауры стали дворянами, а прочих «мтавари», «эристави» и «дедебули» скопом записали в князья.

[4]Великий Моурави — сначала прозвище, а потом титул грузинского полководца Георгия Саакадзе.

Глава 20

Все путешествия рано или поздно заканчиваются. Завтра закончится и мой анабазис к Азову. Отправляясь туда, я планировал в лучшем случае снять осаду, щелкнув тем самым по носу молодого султана Османа и обозначить угрозу Крымскому ханству, а получилось… впрочем, об этом говорить пока рано. Ничего еще не закончилось.

Но это все потом, а завтра Москва будет встречать своего царя. Весь народ от первых бояр до последнего нищего выйдет на улицы, чтобы поглазеть на победоносное войско и венценосного пленника — самого крымского хана. Поэтому мы и не стали вступать сразу, а дали время войску подготовиться. Починить одежку и обувь. Начистить оружие и доспехи. Хотел было приказать, чтобы мекленбуржцам привезли новые кафтаны из Кукуя, но потом не стал. И так у моих орлов вид геройский.


Если кто и был не совсем рад нашему возвращению домой, так это два неразлучных товарища — Митька с Петькой. То есть, царевич и его дружок. Во время похода они изрядно расслабились. Времени на уроки часто и густо не хватало, да и какая может быть учеба, когда вокруг столько интересного? Вот они и шарились, где только могли. То у солдат их найдут, то у казаков. Один раз даже в заброшенные каменоломни забрались. Про корабли и говорить нечего. «Святую Елену» облазили от трюма до клотика. Побывали на всех галерах, в том числе и захваченных у турок. В общем, развлекались, как могли!

А теперь что же? Возвращаться в Теремной дворец? Зубрить катехизис с латынью?

— Айда по мишеням стрелять! — улучшив минуту, предложил Петька.

— Не, — не согласился с ним умудренный прежним опытом царевич. — Опять тревогу поднимем, будет нам трепка!

— А мы из луков, — не унимался приятель. — Никто и не услышит.

Предложение было заманчивым. Среди множества видом оружия захваченного в Бахчисарае, помимо всего прочего, нашлись и детские луки, предназначенные для обучения татарских царевичей. Узнав об этом, мальчишки загорелись и пожелали научиться. Первые уроки им дал сам генерал Панин, слывший большим искусником в этом деле, а затем к ним приставили кривоногого татарина Ахмета, с давних пор служившего в хоругви Михальского.

— Чек якши, — приговаривал он, когда его ученики попадали в цель, а если промахивались, то только презрительно хмыкал. Мол, где вам убогим научиться такому благородному ремеслу…

Но сейчас тот был занят, спальники и стряпчие тоже отвлеклись, готовя государю платье для торжественного въезда в столицу, и пацаны сумели улизнуть из-под присмотра придворных.

Петька как обычно, сначала стрелял лучше Дмитрия, но потом стал отвлекаться и мазать. Царевич же, напротив, сумел сосредоточиться и к концу взял верх над товарищем.

— Видал! — обрадованно завопил Митька, пересчитав стрелы в мишени.

— А это еще кто? — проигнорировав проигрыш, спросил Петер.

— Где?

— Да вот же, — показал приятель на внимательно наблюдавшего за ними мальчика лет двенадцати.

В отличие от них, обряженных в простые рубахи и порты, незнакомец был одет в опрятный камзол. Длинные до плеч волосы аккуратно расчесаны. На ногах начищенные ваксой башмаки с пряжками и белые чулки, отчего вид у него был довольно нарядный.

— Небось из Кукуя приехал, — хмыкнул царевич.

— Нет, — не согласился с ним друг. — Там мы всех знаем, а я этого в первый раз вижу!

— Мало ли, может недавно приехал.

— Пойдем, узнаем?

— Ну, давай.

— Кто таков? — громко осведомился Петька, подозрительно поглядывая на незнакомца.

— Простите, я не говорю по-русски, — смутился тот.

— Мой товарищ спрашивает, кто вы? — перешел на родной язык Дмитрий.

— Меня зовут Якоб, — охотно представился мальчик, после чего добавил с явным уважением в голосе, — а вы хорошо стреляете!

— Это что, — отозвался польщенный царевич. — Видели бы вы, как мы палили из пушек по туркам!

— Вы воевали с османами?! — широко распахнув глаза, ахнул Якоб.

— Еще как, — не преминул похвастаться Митька. — И даже ходили на абордаж. Правда, Петер?

— Угу, — хмыкнул в ответ тот, все еще недоверчиво поглядывая на нового знакомца.

— Ваш друг, наверное, не говорит на нашем языке?

— Нет, отчего же. Он такой же немец, как и вы.

— Почему это я немец?! — возмутился Петька. — Я мекленбуржец! И вообще мой дед был вендом!

— Вы, наверное, недавно прибыли в Москву? — продолжил расспросы Дмитрий, не обращая внимания на бурчание приятеля.

— Неделю назад, — охотно сообщил ему Якоб, после чего с затаенной надеждой спросил, — а можно мне выстрелить из лука?

— Конечно, — проявил радушие к новоприбывшему царевич. — Вот возьмите.

За этим занятием мы их и застали.

— Кажется, наши мальчики уже подружились? — с усмешкой спросил я герцога Вильгельма.

— Это ваши сыновья? — разинул от удивления рот бывший владыка половины Курляндии.

Видок у пацанов и в самом деле был довольно бандитский. Давно нечесаные и остриженные по-казачьи в кружок волосы, рубахи и порты выцвели под жарким Таврическим солнцем. Слава богу, хоть не босиком. Впрочем, назвать полноценной обувью их чувяки из мягкой кожи язык не поворачивался.

— Только один из них, — любезно улыбнулся я Вильгельму, после чего добавил про себя, — на счет второго полностью быть уверенным не могу.

— Воспитываете наследника в скромности? — заинтересовался герцог.

— Вроде того, — ухмыльнулся я. — Дмитрий, Петер, подойдите сюда.

— И вы, Якоб тоже, — спохватился Кетлер.

— Вы уже познакомились?

— Да, ваше величество. Это Якоб, он совсем недавно приехал в Москву.

— Не просто Якоб, а наследник курляндского герцогства и, кстати говоря, будущий жених одной из твоих сестер.

Петька в отличие от проигнорировавшего матримониальные планы родителя Митьки сразу же насторожился.

— Принцессы Евгении или Марты? — мрачно поинтересовался он.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — хмыкнул я в ответ. — Лучше идите к себе и приведите себя, наконец, в порядок. Ей богу, если вас леший увидит и тот, поди, перепугается!

Вопрос и в самом деле был весьма важным. Приехавший заключать брачный контракт герцог Вильгельм сразу де объявил, что рассматривает только одну кандидатуру. А именно Евгению. В принципе понять его можно, Марфа, хоть я ее и признал, дочь незаконнорожденная, а названная в честь матери Катя еще очень мала.

С другой стороны, бывший герцог вел себя немного вызывающе. В частности, высказал непременное условие получить в приданное несколько городов, управлять которыми до совершения таинства брака и получение Якобом короны Кетлеров, будет он. Плюс известную сумму на то, чтобы будущий герцог (и его охреневший папаша) мог содержать себя прилично своему статусу.

— Какая жалость, что турецкая Кафа подарена хану Шахин-Гераю, — огорченно вздохнул я. — Из вас получился бы прекрасный герцог Кафинский. Впрочем, в тех краях еще есть несколько весьма живописных местечек…

— Э, — едва не подавился от подобной перспективы Вильгельм. — Говоря откровенно, я рассматривал территории несколько более близкие к Курляндии.

— Да неужели?

— Именно так. Я полагаю, Новгород или Псков были бы весьма уместны в этом качестве.

— Вы мне нравитесь, кузен Вилли. Вы же позволите мне вас так называть? Мы ведь все-таки состоим в родстве, а скоро станем еще ближе.

— Конечно, — немного поморщился герцог.

— Чудно! На чем я остановился? Ах, да. Так вот, вы мне действительно нравитесь Вилли. В прежние времена я был таким же нахалом. Ну-ну, не кривитесь. Будучи таким же изгнанником как вы, я ухитрился жениться на дочери короля Карла IXи, к слову сказать, она была богатейшей невестой Швеции. Правда, мне целиком ее приданое так и не досталось, но я все-таки сумел разумно распорядиться теми крохами, что получил.

— Ваше величество, — нервно дернулся потенциальный сват.

— Но ваш сын понравился мне еще больше, — продолжил я, не обращая внимания на гримасы потенциального свата. — Из него определенно выйдет толк. Поэтому я сделаю ему гораздо более ценный подарок. Он унаследует корону своих предков.

— Он и без того имеет на нее все права!

— Верно, — не стал спорить я. — Как и вы. Но что-то я не вижу на вашей голове герцогского венца.

— Но Имперский рейхстаг…

— Не имеет никакой власти в Речи Посполитой. К тому же, поверьте мне. Империи скоро будет совершенно не до того. Как к слову, и Коронному сейму.

— Что вы предлагаете?

— А вот это деловой разговор, кузен. Итак, мне совсем не хочется, чтобы моего будущего зятя называли голодранцем. Так что вы получите соответствующее содержание. Но никаких городов, слышите?

— Да, ваше величество. Можно уточнить о какой сумме идет речь?

— Это мы еще обсудим.

— Как вам будет угодно.

— Но ваш сын будет расти при моем дворе!

— Ему необходимо завершить образование.

— Это прекрасно можно сделать в Московской академии. Я пригласил сюда лучших профессоров из Праги, Ростока и Упсалы и многие из них приняли мое предложение.

— Людям нашего положения требуется двор.

— Разумеется. Я приставлю к нему нескольких молодых людей принадлежащих к лучшим фамилиям России. Так же не возражаю, чтобы компанию им составили их сверстники из Курляндии.

— Мне был обещан полк.

— Помнится, я выделил вам средства для найма кавалерийского эскадрона. Он прибыл с вами?

— Я всегда держу свое слово!

— Очень рад. Тогда нет ничего проще. Как только вы его наберете еще людей и развернете эскадрон в полк, я приму ваш регимент на службу. Мы, как вы по всей вероятности уже заметили, постоянно воюем. Храбрые солдаты всегда нужны.

— А нельзя ли моему эскадрону присоединиться к вашему победному шествию?

— Хм. Пожалуй, можно. Кстати, вы случайно не в курсе подробностей битвы поляков с султаном Османом?

— А вы их не знаете? — оживился Вильгельм.

— Нет, мне доложили только о поражении турецкого войска, но без каких-либо деталей. И даже присягнувшие Шахин-Гераю под Перекопом беи, ничего толком не прояснили. Если им верить, воины Кантемир-Мурзы и Каракаш-паши почти было взошли на стены крепости, но потом пришли известия о падении Крыма и татары с ногайцами поспешили отступить.

— В таком случае, я осведомлен более вашего величества, — расплылся в улыбке Кетлер, как будто победа над османами была его личной заслугой.

— Сделайте одолжение, поделитесь.

— Охотно. Итак, для начала следует заметить, что ваши татарские информаторы не так уж покривили душой. Поляки и впрямь были в крайне тяжелом положении. К тому же, эти, как их, «запорожцы» и их предводитель со странным именем, как же его…

— Бородавка?

— Да, точно! Все-таки варварский язык. Ну, так вот, этот самый Бородавка хотел увести своих людей, утверждая, что поляки готовы воевать до последнего запорожца, а сами в бой не спешат.

— И что же случилось? — насторожился я.

— В последний момент в лагере казаков появился их бывший вожак — Петр Сагайдачный и сумел убедить их продолжать сражаться.

— А что случилось с Бородавкой.

— Кажется, его убили.

— Продолжайте, — помрачнел я.

— Но, несмотря на стойкость польских жолнежей и казаков, османы и татары продолжали атаковать и однажды их усилия почти увенчались успехом, но дело решила контратака гусар из хоругви Великого литовского гетмана Кшиштова Радзивила. Они буквально смяли в последний момент атакующих и заставили их вернуться в лагерь. На повторную атаку султан не решился, опасаясь бунта в своих войсках.

— Значит, пан Кшиштов, — задумался я.

— Вы с ним знакомы? Хотя, что это я, он же несколько лет провел у вас в плену!

— Благодарю вас за интересный и поучительный рассказ, кузен, но прошу меня простить. Дел так много, что я не знаю, за что браться.

— Конечно-конечно… дорогой кузен. Вы всегда можете на меня рассчитывать.


Парад и впрямь ожидался грандиозный. Да и как иначе, если такой победы Русь не знала, пожалуй, со времен покорения Казани? Поэтому помимо моих мекленбуржцев и стрельцов в нем должны были участвовать союзные калмыки и черкесы. Дайчин-Хошучи и несколько черкесских князей ради такого дела прислали своих воинов.

Отдельно повезем и взятые в боях пушки, турецкие, татарские знамена и бунчуки, а также захваченных турецких пашей и, конечно же, хана Джанибека. Семьи их разместят в отдельных закрытых возках, а сами знатные пленники поедут на конях. Причем под уздцы их будут вести секбаны.

Пригнали мы и целую орту янычар, чтобы показать столичным жителям диковинных пленников. Но самое главное, вместе с ратниками набрался целый духовой оркестр. Пусть развлекут зевак бравурными маршами под грохот литавр и гудение медных труб. Духовых оркестров пока еще не существует в природе, так что зрелище обещает быть незабываемым.

Кстати, многие янычары восприняли резкий поворот в своей судьбе не то чтобы положительно, но вполне нормально. Ну, плен. Ну, чужая страна, так и что с того? Кысмет! Не знаю, может, помнят, как их насильно забрали из семей для службы султану, а может просто фаталисты, как многие мусульмане. Но если после заключения мира захотят остаться и служить мне, я возражать не стану.

Тоже можно сказать и о Джанибеке. Вернись он в Стамбул, ничего кроме заключения или яда его не ждёт. Ну, или шелковая удавка от Шахина. Тоже так себе вариант. Поэтому ведет себя спокойно, неудобств не причиняет, чего никак нельзя сказать о его дальней родственнице. В смысле, о Юльке.

Сам виноват, проговорился. Вот бывший хан «племянницу» к себе и забрал. Типа отомстил за Салиху. Я к слову, собирался оставить Юлдуз в Азове. Девка она, конечно, не плохая, только не люблю я ее. А так молодая еще, нашла бы свое счастье. И вот вам здравствуйте! К ханскому шатру хоть не подходи. Сидит с постным видом, только глазами жалобно так смотрит, а мне ей и сказать нечего. Иногда песни грустные поет, подыгрывая себе на какой-то восточной балалайке. Тогда вообще хоть в петлю лезь.

Не иначе, наказывает меня Господь за распутство.

А на груди все также покоится письмо от Алены.

Здравствуй мой милый.

Вот уж кой месяц прошел, как мы в разлуке. Все глаза уже проплакала, тебя вспоминая. Была бы моя воля, птицей бы обернулась и полетела к тебе, только бы рядом быть. Иной раз ни спать, ни есть не могу, только о тебе думаю. Знаю, грех это, да только ничего с собой поделать не в силах. Ездила и по монастырям, и по святым местам, да только не отпускает меня хворь сия. Ничего не страшусь, ни гнева Божия, ни молвы людской, лишь бы с тобой быть. Хоть рабой, хоть служанкой черной, только не гони.

Намедни святейший патриарх большую службу устроил о даровании победы христианскому воинству, а я одно молилась, чтобы пули вражьи или стрелы тебя миновали. Ибо если ты голову сложишь, то мне и жить незачем.

Брат Никита Иванович весь в делах. То в Думе, то в приказах. Во все вникает, дабы твоей государевой казне ни в чем порухи не было. Иной раз, и по целым дням с ним не видимся, кроме как в церкви, когда о твоем царском здравии всем святым молимся.

А дочери твои, слава богу, здоровы. Евгения с Марфой книжные премудрости постигают, так учителя на них не нарадуются. Говорят, весьма разумные девочки растут. Катюша мала еще, а уже сама бегает. Мамки да няньки за нею еле поспевают. Приехал бы, порадовался на них. Правда, по царевичу Дмитрию скучают, да по Петруше еще. Как узнали, что они своевольно сбежали, обещались вдругорядь и сами так сделать. Я уж им посулила, что батюшка как вернется, подарков богатых привезет, да разрешит гулять с подружками.

Ты только вернись к нам.

На том подписуюсь верная раба твоей царской милости княгиня Елена Щербатова урожденная Вельяминова.


Выехали рано, едва успев отслужить заутреню. Перекрестившись, я вскочил на подведенного мне коня. Следом за