КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 569725 томов
Объем библиотеки - 848 Гб.
Всего авторов - 228912
Пользователей - 105659

Впечатления

Stribog73 про Слюсарев: Биология с общей генетикой (Биология)

В книге отсутствуют 4 страницы.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Веселовский: Введение в генетику (Биология)

Как видите, уважаемые мухолюбы-человеконенавистники, я и о вас не забываю. Книги по вашей лженауке у меня еще есть и я буду продолжать их периодически выкладывать.
Качайте и изучайте.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Асланян: Большой практикум по генетике животных и растений (Биология)

И еще одну книгу для мухолюбов-человеконенавистников выкладываю.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
kiyanyn про О'Лири: Квартира на двоих (Современная проза)

Забавна сама ситуация. Такой поворот совместного съема жилья сам по себе оригинален, что, собственно, и заинтересовало. Хотя дальше ничего непредсказуемого, увы, не происходит...

Но в целом читаемо, хотя слишком уж многое скорее напоминает женский роман с обязательной толерантностью (ну, не буду спойлерить...).

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Serg55 про Вязовский: Экспансия Красной Звезды (Альтернативная история)

как всегда, на самом интересном...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Казанцев: Внуки Марса (Космическая фантастика)

Спасибо за книгу, уважаемый poRUchik! С детства любимая повесть!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про серию АН СССР. Научно-биографическая серия

Жена и муж смотрят заседание АН СССР по телевизору.
Муж:
- Что-то меня Келдыш очень беспокоит.
Жена:
- А ты его не чеши, не чеши.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Злая Русь. Зима 1237 [Даниил Калинин] (fb2) читать онлайн

- Злая Русь. Зима 1237 (а.с. Злая Русь -1) 775 Кб, 225с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Даниил Сергеевич Калинин

Настройки текста:



Пролог

Огонь… Огонь полыхал за спиной Егора — огромный, всепоглощающий, испепеляющий. Егор чувствовал спиной невыносимый жар разбушевавшейся стихии, поглотившей целые кварталы деревянных домов, деревянные же церквушки, княжеский терем — и истребившей все живое, попавшее в гигантскую пламенную ловушку… Ему стало трудно дышать от вида столь инфернальной картины — а первобытный ужас перед огнем буквально сковал тело.

Из состояния оцепенения Егора вывел близкий, непонятный шелест чего-то тяжелого, что пролетело совсем рядом с его головой — волосы на макушке обдало сжатым воздухом! Невольно проводив взглядом округлый снаряд, от которого явственно пахнуло чем-то смутно знакомым, он увидел, как тот врезался в землю за стеной — и растекся густой, пламенной лужей.

«Нефть» — как-то отстраненно подумалось Егору… Сейчас он с удивлением и потаенным страхом рассматривал широкую, обуглившуюся брешь над своей головой, зияющую в двухскатной кровле. А мгновение спустя во вторую, еще большую дыру — в стене, всего в метре от парня — влетела стрела, свистнувшая совсем рядом, заставив Егора испуганно отпрыгнуть в сторону!

Однако еще большей ужас он испытал, увидев нескольких мертвецов, побитых стрелами, у своих ног…

А после молодой человек вдруг услышал чей-то протяжный, полный звериной ярости и одновременно безнадежного отчаяния крик «Бей!!!». И что-то в душе его, какие-то потаенные ее струны отозвались на клич — Егор почувствовал вдруг внезапное смятение, буквально на пару секунд… А потом внутри его будто прорвало плотину! Сознание в одно мгновение заполонил целый вихрь эмоций и чувств: от отчаяния при виде погибающего в пламени города и беспомощного сострадания к несчастным, кто никак не мог остановить бушующей стихии, и чьи собственные дома стали огненными ловушками и, наконец, могилами… До бессильной ненависти к набранным из китайцев расчетам катапульт, приближенных к крепостной стене на двести метров, и с этого расстояния безнаказанно расстреливающих город…

А главное, древним боевым кличем Егору передался тот заряд ярости безымянного воина, что разгорелся в душе его с чудовищной силой пламени, в настоящий миг уничтожающего Пронск! Собственное бессилие и отчаяние было ему топливом; быть может, пожар в сердце молодого человека был бы и не столь долог. Но тут в поле зрения Егора попал человек… да нет, враг, чья голова показалась в проломе заборола крепостной стены.

Лестница с прибитыми к верхним ее перекладинам стальным крючьям, была приставлена как раз к бреши — просто до этого Егор ее не замечал. А сейчас он целую секунду смотрел в лицо светловолосого с рыжиной, вполне себе европейской внешности молодого голубоглазого мужчины, очевидно ровесника, в чьем взгляде читался откровенный страх.

«Половец» — вновь всплыло в сознании парня. Воин из вражеского рязанцам племени, едва ли не две сотни лет разорявшего южные рубежи княжества. Впрочем, в последние годы враг этот поумерил пыл — часть ханов приняли христианство и заключили союзы с князьями Руси, стали реже ходить в набеги… А еще — степняки никогда не прорывались так глубоко внутрь княжества, никогда не брали штурмом сильные крепости!

Но все изменилось с приходом с востока в степь неизвестных ранее монголов. Монголов, спаявших жестокой дисциплиной не только половцев, но и китайцев, хорезмийцев, мокшан, буртасов… Монголов, чья злая воля гнала все порабощенные, побежденные ими племена вперед, напролом под мечи, топоры и сабли своих новых врагов! И подчинившиеся «Ясе Чингисхана», они не могли бежать с поля боя, каким бы яростным не было сопротивление противника… Ведь если побежит один, казнят десяток, если побежит десяток — казнят сотню, монголы не боятся лить кровь покоренных! Потому у поднявшегося по лестнице половца, каким бы сильным не был его страх, какой бы сильной не была в душе его ненависть к новым хозяевам, не было выбора…

Точнее был, и очень простой выбор: убей или умри!

Все это за секунду промелькнуло в сознании Егора — словно неяркая, и тут же погасшая вспышка. Промелькнуло в тот миг, когда он шагнул вперед, с перехваченным от душащей ярости горлом, наконец-то получив возможность выплеснуть ненависть на пришедшего к Пронску врага! Вскинув правой рукой легкую, верткую саблю, описавшую короткий полукруг над головой, он обрушил ее тяжелейший удар на непокрытое чело половца!

Впрочем, тот успел закрыться легким, круглым щитом, остановившим рухнувшую сверху сталь. А в следующий миг уже сам с силой рубанул по ней собственным кривым клинком, сбив в сторону оружие противника! И одним рывком преодолел последние перекладины лестницы, нырнув в пролом в стене.

Егор отступил на шаг под напором половца, только сейчас осознав, что без собственного щита чувствует себя голым. На мгновение он поймал глазами взгляд степняка — и содрогнулся от животной ненависти и жажды убийства, что прочел в них! Где был страх, что он видел до того? И был ли там вообще страх — может, до того просто почудилось?!

Но миг смущения был краток, а ненависть к убийце и разорителю родной земли, оказалась гораздо сильнее малодушия. Отступив еще на шаг, при этом внимательно следя за степняком, он поймал миг, когда последний сам вскинул саблю для удара сверху — и тут же рубанул навстречу, шагнув вперед и одновременно присев. Лезвие его клинка распороло незащищенный живот половца ниже пупка, а удар вражеской сабли пришелся на спину, закрытую кольчугой… Не сдержавшись, Егор вскрикнул от боли — но крик смертельно раненого врага был гораздо громче!

Однако покуда единственный защитник пролома разбирался с первым своим противником, по лестнице уже поднялся второй — вооруженный копьем! На мгновение молодой воин — после убийства врага пришло четкое осознание, что он именно воин! — захолодел от страха: в руках опытного бойца копье есть смертельно опасное оружие. За счет своей длинны гораздо более опасное, чем сабля, меч или топор! Впрочем, внутри верхнего яруса крепостной гродни места не так много — но все же новый половец мог сделать один точный укол прежде, чем Егор сумел бы с ним сблизиться…

И враг ударил — стремительно и мощно, уколов в длинном выпаде! Но близость смерти подстегнула Егора: со всей возможной силой и скоростью он рубанул по древку нацеленного в его живот копья, отведя острие в сторону и одновременно скрутившись к степняку боком! Наточенная грань широкого, листовидного наконечника лишь вскользь задела кольчужные кольца — в то время как молодой воин уже ударил от себя навстречу, на обратном движении руки! И самым острием сабли вспорол горло половца…

Когда в бреши еще только показалось самое навершие остроконечного степного шлема — едва ли не в один в один близнец русского шелома! — Егор уже не думал о том, что нужно делать. Ни мгновения он не рефлексировал о двойном убийстве, совершенным до того — ведь он истреблял врага, пришедшего на родную землю, и делал это с абсолютной убежденностью в своей правоте и в своем праве! Вот и сейчас, подскочив к очередному ворогу, он лихо рубанул того прямо по шлему — только и успев увидеть, как закатываются глаза пришедшего на Русь с монголами незваного чужака, татарина, да как срывается тот с лестницы и летит вниз…

А потом что-то болезненно обожгло Егора в груди — и парень вдруг ощутил, как слабеют ноги, а тело становится невесомо-легким… Скосив глаза на источник необычного жжения, он с ужасом разглядел торчащее из-под ключицы древко стрелы — а потом понял, что почему-то находится в воздухе…

Последним, что увидел Егор, была стремительно приближающаяся земля у подошвы стены, усеянная телами убитых степняков…

Георгий проснулся с бешено колотящимся сердцем, весь в поту, лихорадочно дыша — будто только-только вынырнул из толщи воды, где уже начал задыхаться! Сон — хотя какой это сон, настоящая явь! — был столь подробен и красочен, что в первые мгновения выпускник пятого курса исторического факультета не мог прийти в себя и понять, где он находится, и что с ним вообще происходит… Подобные сны, точнее отдельные фрагменты увиденного этой ночью являлись ему и ранее. Но чтобы так полно, подробно и красочно, да чтобы передавались физические ощущения?! Нет, такое точно случилось впервые!

Вставать при всем при этом не хотелось от слова «совсем» — в теплой, мягкой постели после привидевшегося кошмара казалось очень спокойно, защищенно и уютно… И потом, тело было разбитым, будто после тяжелой физической работы, а не хорошего, крепкого сна!

Впрочем, какого хорошего? До трех часов ведь готовился к защите диплома! Как тут выспишься-то!? Хорошо хоть, не проспал…

— Твою ж дивизию!

Георгий рефлекторно скосил глаза на часы и, не сдержавшись, выругался: восемь сорок! Проспал он, не услышал будильника! Защита начнется через двадцать минут, а он еще в кровати нежится!

Блин!

Глава 1

— Успехи вермахта в Белоруссии в июне 1941-го обусловлены прежде всего отработанной тактикой "блицкрига" и неспособностью советского командования эффективно ей противодействовать. При этом ключевым условием успеха германцев было наступление по накатанным, шоссейным дорогам.

Накапливая механизированные части на узком участке фронта и создавая подавляющий численный перевес в танках и САУ, они прорывали советскую оборону развёрнутыми внутрь клиньями по шестьдесят боевых машин на участке шириной в один километр. И это после массированной артподготовки и нескольких налётов бомбардировщиков! Подавив же сопротивление частей РККА, механизированные и моторизованные соединения вермахта уходили в прорыв именно по хорошим дорогам, стремясь зайти в глубокий тыл противника, заняв стратегически важные транспортные узлы. Тем самым они лишали ещё сражающиеся подразделения Красной Армии подвоза боеприпасов, продовольствия, топлива, медикаментов, отрезая пути к отступлению и фактически блокируя их в "котлах" наподобие Белостокского или Минского. При этом впереди танковых дивизий следовали кампфгруппы — тактические внештатные формирования из танков, механизированной пехоты на бронетранспортерах и бронемашины, артиллерия, сапёры, зенитчики. Кампфгруппы играли роль тарана на наименее защищённых участках советской обороны и одновременно вели разведку, имея возможность напрямую запросить поддержку авиации. Кроме того, в интересах наступающих "клиньев" вермахта осуществляли специальные операции подготовленные диверсанты из "Бранденбург 800", одетые в форму военнослужащих РККА или сотрудников НКВД. В качестве примера можно рассмотреть захват железнодорожных мостов через Березину 25 июня 1941.

При этом стоит отметить, что подобная тактика, несмотря на кажущуюся высокую эффективность, была достаточно уязвима. Немецкие механизированные подразделения не могли воевать без регулярных поставок топлива, и атака, к примеру, советского танкового полка по частям снабжения гарантированно тормознула бы продвижение германских ударных "клиньев". А ведь возможен был и вариант восстановления линии фронта за спиной прорвавшихся! И нанесение бомбовых ударов по шоссе. Как минимум это повлекло бы возвращение отдельных частей панцерваффе, как максимум — уже их собственное окружение и разгром.

Увы, советские мехкорпуса на территории Белоруссии были укомплектованы в основном морально устаревшими лёгкими танками Т-26 и БТ. Их с первых часов войны бросали в контратаки, отражаемые многочисленной противотанковой артиллерией вермахта и бронебойными ружьями, состоящими на вооружении пехотных частей. Огромные потери боевые машины несли от ударов авиации. А случаи встречных танковых боев были относительно редки, равно как и попытки организации танковых засад. Хотя последние также весьма эффективны против наступающих по дорогам механизированных соединений — что и было доказано Катуковым под Мценском. Но в июне подобный приём, повторюсь, использовался редко, наиболее известный пример — атака из засады танков 22-й дивизии утром 24 июня севернее Ружан. Тогда едва не погиб Хайнц Гудериан, следовавший в автоколонне 47-го корпуса, попавшего под удар наших танкистов…

Однако, не имея достаточного количества боевых машин, советские командиры могли если не остановить продвижение противника, то в значительной степени тормознуть его, наращивая оборону именно на шоссе и наиболее пригодных для прохода бронетехники дорогах. По возможности максимально усилив пехотные части противотанковой, полковой и дивизионной артиллерией, также опасной для германской бронетехники, и укрыв в земляных капонирах уцелевшие легкие танки, увеличив, таким образом, их живучесть. Но если ряд старших командиров так и поступало — пример тому полковник Сандалов, организовавший оборону Сожского рубежа — то иные старались растянуть подчиненные части в равномерно насыщенную средствами усиления линию. Для прорыва обороны которой было достаточно удар тактической кампфгруппы.

Таким образом…

Что "таким образом", Георгий, репетирующий речь перед защитой диплома, закончить не успел.

По городу он старался ездить с не очень большой скоростью, редко повышая её до пятидесяти километров в час. Недавно отучившись и сдав на права, он более уверенно чувствовал себя на трассе, где было достаточно доехать до поворота на Екатериновку без обгонов, в общем потоке, а уж там по центральной сельской улице и до школы… В школу он попал на четвёртом курсе — отправили на практику. А Георгий сумел понравиться и директору, и небольшому коллективу учителей тем, что искренне любил предмет и умел заинтересовать им школьников. Он ведь действительно всегда считал историю крайне важной наукой для формирования личности молодого человека, воспитания в нем чувства патриотизма и прививания любви к Родине. А потому и готовился к занятиям на совесть, и провести умел, что называется, с огоньком! Так вот, предложили студенту с неоконченным высшим остаться в штате, на постоянной основе. А Георгий, недолго подумав, согласился! Доплата за сельскую местность с лихвой окупала бензин, да и сама учительская зарплата была не столь и малой для их небольшого городка, где с работой было действительно туговато… Заодно удалось уговорить родителей купить недорогую, но в относительно хорошем состояние б/у "ладу гранту" (битую правда, но восстановленную местными умельцами). Исключительно в качестве средства передвижения… Так вот, на работу он на ней и ездил, а на учебу все больше пешком или на автобусе — более-менее выучившись водить, в настоящий момент он все ещё чувствовал определённое напряжение при езде по городу.

Однако сегодня утром он крепко опаздывал, а свободных такси, готовых принять срочный заказ, как назло, не оказалось. Потому недолго думая, Георгий прыгнул за руль "лады" и бодро помчал в универ, надеясь не опоздать и буквально на ходу повторяя речь защиты.

Он разогнался до рекордных семидесяти километров в час! Шестьдесят допускается, ещё двадцать не наказывается, и все вроде бы было в норме… Но сейчас, отвлекшись от дороги всего на пару секунд, посмотреть на часы, Георгий вдруг увидел, как всего в пятнадцати метрах впереди на проезжую часть, из-за белого микроавтобуса, припаркованного у самой обочины, выскочили сразу две школьницы класса на вид четвёртого или пятого — в униформе, с вместительными рюкзаками! А может, и того младше…

Они совсем не смотрели по сторонам, когда резко побежали. Может, по глупости, может, обработанные выродками из "групп смерти", подталкивающими детей к самоубийству — живьем бы сжигать этих нелюдей… Лишь на проезжей части одна из них повернула голову и посмотрела, как показалось, прямо в глаза Георгию. При этом в её зелёных глазках совсем не было страха — лишь бесконечно много удивления… Будто школьница и не ожидала увидеть на дороге летящую на неё со скоростью семьдесят километров в час машину! Студент же на бесконечно долгое мгновение оцепенел — а после резко вывернул руль влево, одновременно втопив педаль тормоза до упора в пол. Последним, что он успел увидеть и запомнить, были крупные буквы "Volvo", нанесенные на внешней части кабины приближающего грузовика…

— Доктор, что с ним?! Что с Жорой?!

Мама Георгия, чье лицо и глаза распухли от долгого, практически беспрерывного плача, сама не заметила, как крепко вцепилась в рукав униформа врача. Отец же стоял позади — его глаза были сухими, но сам он буквально почернел и весь как-то сжался, Он будто все еще боялся поверить в происходящее, и держался только лишь на ложной, абстрактной вере, что все будет хорошо, одновременно придавленный жестокой реальностью… Впрочем, хирургу, вышедшему на встречу с родителями "тяжелого" пациента, не раз приходилось сообщать плохие новости отчаянно надеющимся на чудо близким "безнадежных". Так что к их мольбам и даже истерикам он давно привык и научился абстрагироваться. Потому сейчас просто сообщил не самые радостные факты, сохранив при этом лишь легкий налет участия в интонациях:

— У вашего сына перелом ребер, причем две из них пробили легкое, компрессионный перелом позвоночника и закрытая травма черепа со сдавливанием головного мозга. Мы сделали операцию, в настоящий момент жизни пациента прямых угроз нет… Но он сейчас в коме третьей степени, так называемой атонической. Было кровоизлияние в мозг, так что… Никаких утешительных прогнозов я, увы, вам дать не могу.

Мама Георгия закрыла рукой рот, отпустив рукав униформы и издав при этом какой-то малопонятный писк; глаза ее тут же налились слезами. Вместо неё заговорил отец — усталым, надтреснутым голосом человека, ни на что не надеющегося, а просто говорящего то, что он обязан сказать:

— Доктор, ведь можно же что-то сделать? Как-то помочь Жоре? Поверьте, мы не постоим за ценой, если действительно можно хоть что-то, хоть как-то…

— Надо было машину ему новую купить! Хорошую, не битую, с работающими подушками безопасности!!! Вот когда деньги нужно было тратить!!!

И хирург, и говоривший с ним отец постарались не обращать внимания на маму, уже сорвавшуюся на истерику, и готовую обвинять буквально всех и вся. Впрочем, последнее ее обвинение было вполне справедливым… К удивлению и бескрайней радости родителей, тут же обретших надежду и вцепившихся в неё, словно в спасательный круг, доктор утвердительно кивнул:

— Сейчас проводится экспериментальное тестирование нового медицинского оборудования, способного, по замыслу создателей, помочь пациентам в коме. Оно стимулирует нормальную активность головного мозга, ускоряя выздоровление, и одновременно считывает его показатели, что помогает нам эффективнее мониторить состояние больного. Мне известно, что было уже несколько удачных случаев выхода из комы после применение этого оборудования. И также одна смерть — впрочем, эта смерть была прогнозируема, и фактор влияния тестируемого оборудования расчётно невелик… Однако, я должен предупредить вас о всех возможных рисках, в том числе о летальном исходе. А для использования оборудования необходимо письменное согласие и подписание договора с близкими родственниками пострадавшего.

Мама Георгия замерла, впав в ступор после слова "смерть" и не в силах трезво оценить ситуацию. Поэтому вновь заговорил отец:

— Скажите доктор, как бы вы поступили на нашем месте?

Хирург позволил себе легкую улыбку, разведя при этом руками:

— Послушайте, случай тяжелый, но люди выходили из комы и сами, и по-прежнему выходят… Никто не может дать вам стопроцентных гарантий.

Отца подобный отстраненный ответ ожидаемо не устроил, и он повторил вопрос:

— Доктор. Никто не собирается вас засудить за ваши слова или ссылаться на них после, будем считать, что вы уже озвучили все риски. А теперь ответьте, пожалуйста, искренне — как бы вы поступили на нашем месте?

Хирург молчал долгих пять секунд, после чего панцирь его отстраненности раскололся, и ответил он действительно искренне:

— В этой ситуации я бы рискнул и дал близкому человеку еще один дополнительный шанс.

Выслушав его, папа Георгия утвердительно кивнул:

— В таком случае мы подпишем документы.

…Они стояли у окна больничной палаты, наблюдая за тем, как врачи тянут к перебинтованной голове их сына какие-то провода, нацепив на нее сверху "шапку" из присосок наподобие той, что используется при ЭКГ. Рядом стоял навороченный компьютер — основное "тело" нового оборудования, способного, по словам хирурга, помочь Жоре выйти из комы… Закончив приготовления, один из докторов нажал что-то на аппаратуре — и экран компьютера замерцал, после чего отобразил ряды цифр и какие-то диаграммы… Родители ожидали чего-то более эффектного при запуске — но реальность оказалась куда как более прозаичной. И, видимо, именно поэтому мама неожиданно спросила вслух, при этом ни к кому не обращаясь:

— Интересно все-таки, а где он сейчас? Что видит?! Это как сон — или…

Глава 2

Пришел я в себя резко, без перехода. Вот только что на меня несся грузовик «volvo», и я закрыл глаза от ужаса, предчувствуя тяжелейший удар и уже не в силах сделать хоть что-то… И вот я снова открыл их. А над головой — переплетение древесных крон, усеянных красными, желтыми и иногда все еще зелеными листьями. Некоторые же ветви успели и вовсе оголиться… Они столь плотно примыкают друг к другу, будто образуя настоящие своды; но вот подул ветер — и верхушки кленов и берез явственно закачались, а вниз стали осыпаться потревоженные листья, по спирали закручиваясь в воздухе, и подсвеченные лучами пробивающегося под сень деревьев солнца…

Я сделал глубокий вдох — и зажмурил от удовольствия глаза. В городе столь чистого, сладкого воздуха, насыщенного ароматом только-только опавшей, подопревшей листвы, встретить невозможно. Разве что уж совсем на окраинах или «лыжной базе», где растет целая роща вековых дубов. А потом на мое лицо легонько спланировал сорвавшийся с ветви березовый листок — он будто бы ласково погладил меня, невесомо скользнув по щеке.

Господи, как же хорошо!

Еще не до конца осознав происходящее, я вдруг подумал о том, что возможно, попал в рай. А следующая мысль, промелькнувшая в голове, звучала примерно так: «в раю — здорово!». И тут же накатила легкая грусть: «так что выходит, я тогда погиб под колесами грузовика?!».

Однако, не успел я еще загрустить по поводу своей безвременной кончины, как раздался чей-то приглушенный и одновременно с тем крайне встревоженный возглас:

— Половцы! Половецкий разъезд к колоку идет! Вставайте братцы!

В голосе говорившего было столько искренней тревоги и неподдельного напряжения, что я сразу же поверил ему — и резко приподнялся, понукаемый говорившим, широко раскрыв глаза. А после еще и рот — от удивления.

Первой мыслью было то, что я попал на реконструкцию. Выездной фестиваль, в которых мы периодически участвовали с «Наследием». Ибо моему взгляду предстало несколько молодых мужчин, облаченных в шерстяные рубахи с длинными рукавами, и широкие, словно шаровары, холщовые штаны. Отдельно мой взгляд зацепили кожаные сапоги — они были у каждого из шести парней, лежащих в круге у костра. Хотя парнями их все же назвать как-то… Не совсем верно. Уж больно цепкие, сосредоточенные, серьёзные взгляды у проснувшихся — такую внутреннею собранность редко когда встретишь у моих сверстников.

А ещё из "картины" выпали наши лежаки. Точнее отсутствие привычных туристических ковриков-"пенок" и спальников. Реконструкция реконструкцией, но если мы спали на выезде без палаток-шатров, то без всякого зазрения пользовались привычными любому любителю отдохнуть на природе "допами". А тут… Нарубленные тонкие, гибкие ветви молодой поросли, поверх которых постелены не иначе как лошадиные потники! Причем в сознании как-то сразу всплывает, что это именно потник, а не попона, хотя ведь раньше с лошадьми в нашей реконструкции мы особо не работали… Соответственно, знал я о конской сбруе ну совсем уж поверхностно. Укрыты же мы — и я в том числе! — чепраками. И опять же, в сознании будто всплывает, что это именно чепрак — суконная подстилка под седло, что обычно кладется поверх войлочного потника, защищая спину животного от натирания…

А под головы на время сна мы и вовсе подкладывали седла — прям в точности, как легендарные богатыри Святослава! О седлах я как раз в свое время читал, и читал немало — это касалось уже непосредственного техники ведения боя и выбираемой тактики сражений. К примеру, седло с очень высокими луками, вкупе со стременами и шпорами было главным условием для «таранного» копейного удара европейских рыцарей. Наши же седла-«подушки» более близки к «азиатским», и имеют относительно высокую переднюю лука, а вот задняя у них наоборот — невысокая и довольно узкая. Я как-то слышал, что подобная конструкция давала возможность дружинникам-русичам свободно вставать на стременах и разворачиваться, чтобы стрелять с седла, причем и назад, при отступлении от врага! Или же рубиться со степняками легкими саблями. Однако при этом у русских всадников оставалась возможность нанести и сильный копейный удар — о чем, кстати, свидетельствую изогнутой формы шпоры, аккуратно сложенные рядом с моей «подушкой»… А у одного из наших, мужика постарше, шпоры у седла и вовсе «революционные», с колесиками! В «рыцарской» Западной Европе, кстати, они появились только во второй половине тринадцатого века. Но на Руси были известны ранее — большое число колесцовых шпор обнаружили, например, при раскопках Изяславля, погибшего во времена Батыева нашествия. По крайней мере, именно с Изяславлем археологи отождествляли раскопанное в 60-е годы двадцатого века городище в Хмельницкой области… Ну а «добили» меня настоящие лошади, стреноженные и мирно пасущиеся среди деревьев рядом со стоянкой.

Пока на круг выходит два объяснения происходящего. Разбив машину и опоздав на защиту диплома (впрочем, возможен и прямо противоположный вариант — я его успешно защитил!), я набухался до "белочки" и отправился на какой-то новый фестиваль с совершенно незнакомыми, но очень крутыми реконструкторами, у которых буквально все аутентично! Или же, что вернее, вначале я отправился на фестиваль, а уж потом набухался в их кампании так, что ничего не могу вспомнить — и возможно, пьянка продолжалась не один день. Тот факт, что я редко употребляю алкоголь и еще ни разу в жизни не был пьяным, произошедшему, в принципе, противоречит не сильно. Все ведь случается в первый раз, вот последствия и сказались…

Даже то, что рядом не валяется пустых бутылок из-под спиртного или банок от тушенки, не валяется, наконец, в сторонке скромный мусорный пакет, также можно объяснить тем, что все банально заранее убрали. Отсутствие обязательного в таком случае перегара — ну, тоже можно объяснить. Если постараться… Возможно, пьянка закончилась еще вчера, а мне помешала прийти в себя алкогольная интоксикация. Или же сказались последствия аварии… И совершенно необычный для реконструкторов костер «разведчика» — костер, разведенный в яме, от которой ведет дымоход ко второй, уже меньшей ямке, отлично скрывающий отблески пламени в ночи, и частично рассеивающий дым, но в тоже время очень плохо греющий — ну конечно, и его можно объяснить! Например, суровой приверженностью моих новых знакомых к средневековой аутентичности… В конце концов, я ведь слышал о реконструкторах белого движения из Питера, несколько лет подряд устраивающих марш по заснеженной Донской степи, имитируя в условиях, «близким к боевым», «ледяной» кубанский поход 1918-го года! По слухам те ребята также сурово радели за абсолютную подлинность предметов быта и обихода…

Да, все происходящее, пусть и с натяжкой, все же можно как-то объяснить с точки зрения логики, сославшись на вполне вероятный провал в памяти… Потому как второе объяснение звучит гораздо более фантастично и невероятно: я провалился в прошлое! Уже без всяких, логичных или нелогичных, более или менее походящих на правду объяснений. Просто отправился назад во время автокатастрофы…

Да ну, бред! Так просто не бывает!!!

Или…?!

…Размышлял я о происходящем, однако, как-то вполне привычно наматывая на голени и ступни… онучи? А мышечная память-то откуда?! Дома ведь носки одевал, да сапоги, уж больно не любил их наматывать! Ну, может, я все-таки провел с реконструкторами побольше, чем один-два дня, а где-то неделю или даже полторы?! Вот кольчужную рубаху с рукавами пониже локтя, я надел через голову, словно какую футболку, действительно привычно. Пояс… Дорогой кожаный пояс с бронзовыми украшениями и «статусным» концом затянул на талии с присущей и ранее сноровкой. С воинской сбруей… С ней оказалось сложнее. То есть саблю в деревянных, обтянутых кожей ножнах и нож я повесил на пояс вполне привычно, но когда мой взгляд упал на легкий кавалерийский топорик-чекан с узким лезвием…

Я оторопело замер.

Ибо, во-первых, его лезвие наточено. Что нашими реконструкторами непросто категорически не приветствуется, а буквально и строго запрещается. Причем, с очень жесткими санкциями в случае нарушения запрета. Обычно за такое следует вылет из клуба — ибо дебил, взявший с собой на фестиваль наточенное оружие, рано или поздно может пустить его в ход, и тогда тяжелые травмы обеспечены. А может, и летальный исход… Ну а во-вторых, как выпускник пятого курса историко-археологического факультета, я не мог не отличить сварную сталь, изготовленную из болотной руды, от современных новоделов. Так что, или в моих руках офигенно дорогой копанный, а после восстановленный чекан (стоящий в этом случае достаточно высокую сумму денег), или кто-то жестко заморочился с воссозданием в современных условиях опять-таки аутентичного оружия. Что также будет стоить гораздо дороже новоделов и явно мне не по карману! Подарок?! Может быть, это могло бы даже объяснить его заточку… В таком случае, если сабля и нож современные, можно тихо выдохнуть, расслабиться, и с удовольствием предаваться дальнейшей игре в «средневековье» — главное, не схватиться в пылу будущего бугурта за боевой топор! С этими мыслями я потянул саблю из ножен…

И на мгновение в моих глазах потемнело.

Ибо чуть искривленный клинок, более похожий на казачью шашку, без гарды, а лишь с нешироким перекрестьем у рукояти, был не только заточен и также выкован из сварной стали… Я его узнал! Именно этой саблей я был вооружен во сне: цвет стали, мелкие поперечные царапины на «заставе» (нижней трети), незамеченная до того трещина на ручке деревянной рукояти — все, абсолютно все было узнаваемо!

А потом раздался голос старшего — и я окончательно убедился в нереальности происходящего:

— Егор, чего тянешь?! Быстрее тетиву на лук натягивай!

Егор… Так звали парня, погибшего на стене охваченного пламенем Пронска…

Стоп! СТОП!!!

Не может быть!!!

Это что же я…

В прошлом?!

И скоро сюда придут монголы?!

А какой нынче год?! Что можно успеть сделать, пока они не появились?!

Да бред это, чистый бред! Не может такого быть, не может!!!

Однако же вся моя внутренняя истерика проходит на фоне опять-таки привычных, машинальных действий. Я потянулся к саадаку с луком, лежащему на земле подле седла — и буквально оторопел от восхищения! Ибо в моих руках оказался настоящий композитный, то есть склеенный животным клеем из нескольких слоев древесины лук с роговыми вставками и прикрепленными с внутренней стороны жилами! При этом по форме и внешнему виду он стремился скорее к «лонгбоу», громко заявившему о себе в битве при Креси, чем к «классической» для составных луков «сигмовидной» (еще ее называют «скифской») конструкции с двумя изгибами. И хотя размерами до английского длинного лука оружие, что я взял в свои руки, явно не дотягивает, все же оно очевидно длиннее скифского композита… А тетива из сухожилий окончательно меня «добила»; при этом натягивая ее на лук, я подивился тому усилию, что пришлось приложить. Не удержался, поиграл с тетивой, словно уже наложил на нее стрелу и собрался стрелять — а ведь сила-то натяжения навскидку не менее пятидесяти килограмм! Откуда знаю?! Да довелось однажды пострелять из спортивного лука с точно такой же силой натяжения — так вот, по ощущениям все очень близко.

Пытаться хоть как-то объяснить себе подобное сокровище, я не стал по двум причинам: во-первых, ответов на вопросы, кои скопились уже во множестве, у меня сейчас просто нет. И очевидно, стоит все же подождать, пока появится побольше информации, чтобы сделать первые адекватные выводы, а во-вторых… А во-вторых я получил огромный кайф от того, что стал обладателем целого арсенала дорогущего даже в мое время, и очевидно же аутентичного оружия! По сути, в реконструкцию людей прежде всего и толкает любовь к истории, желание ее хоть немного «осязать» — а еще истинно детская страсть взять в руки настоящий меч, или топор, или тот же лук, облачиться в настоящую кольчугу… Так вот, судя по первому взгляду, я стал владельцем самых шикарных образцов «инвентаря», «настоящих» в наивысшей степени!

И это вызывает просто безграничный восторг!

Между тем, старший, как я внешне определил его по возрасту, и коий сам обозначил свои руководящие функции, подстегнув меня, уже обратился к единственному всаднику, подошедшему к стоянке (очевидно, это он всех нас и разбудил), и еще одному воину:

— Завид, Мал — обойдите колок верхами, покажитесь половцам, пусть вас заметят. В драку сами не лезьте, не поверят, что вдвоем напали на целый разъезд! Но ты, Завид, можешь им что крикнуть обидное; а как за вами погонятся, выводите их к приметному дубу, чей венец молнией пополам раскололо. Давайте братцы, на вас вся надежа!

Обернувшись же к оставшимся, Кречет (вот! в голове вновь само по себе всплыло имя кряжистого, широкоплечего чернобородого мужика лет тридцати пяти с глубокой морщиной на переносице!) коротко приказал:

— За мной, дружинные. А лошади пусть покуда здесь останутся.

Старшой ведет нас за собой через колок — небольшую степную рощу, образующуюся, как правило, рядом с источником воды или там, где грунтовые воды поднимаются достаточно близко к поверхности; практически как оазисы в пустыне! И пока мы бежим, я успеваю присмотреться к окружающим меня людям — а в голове само собой всплывает информация о моих спутниках.

Скажем, бегущего от меня по правую руку парня зовут Ладом — и он весь действительно какой-то ладный, стройный, даже немного смазливый. Но горящие возбуждением и предчувствием скорой схватки глаза, добавляют его внешности необходимой мужественности и брутальности. Лад не трус, и никогда им не был, и хорошую драку уважает! А уж сколько незамужних девок по нему тоскуют и ночами грезят… Остается только завидовать!

А вот Кречета от меня скрывают тяжелые, очень широкие плечи Микулы — едва ли не богатырского телосложения бойца, легко гнущего руками подковы и одним ударом меча способного обезглавить быка! Однажды в схватке Микуле довелось ударить половецкого коня кулаком между глаз — так ведь померла бедная животинка! На вид Микулу словно топором вырубили из цельного куска дуба, особенно лицо — и внешний вид у него немного звероватый. Однако же мало кто знает столь доброго отца, столь ласкового и заботливого мужа и лучшего старшего товарища! В нашем дозоре Микула является вторым после Кречета — был бы первым, да излишняя доброта и честность мешают прямому характером и сердцем воину идти на всякие военные хитрости и уловки, на кои старшой наоборот, весьма горазд. Да и возрастом Микула не вышел — и четверти века еще землю не топчет, хотя выглядит старше своих лет…

Слева же и чуть сзади держится, стараясь не отставать, Захар. Он немного прихрамывает, недавно потянул ногу; в нашем отряде он самый молодой, даже бороду вырастить не успел! Но глаз у него остер — Захар лучший, самый меткий из всех нас лучник, способный сбить стрелой яблоко за полсотни шагов. А на саблях не уступает ни мне, ни Ладу, ни «братьям-половчанам»…

Братья-половчане — это как раз Завид, встретивший утро настоящего дня в дозоре и заметивший неприятеля, и Мал, младший брат-погодка Завида. Оба родились от полоненной их отцом, также дружинником, степнячки-куманки. Последняя столь полюбилась русичу, что он девушку не тронул, не снасильничал в степи (хотя и мог!), а привез домой, поселил в родительском доме, ласкою и заботой пленил ее сердце — а уж потом и повенчался на Марии; с этим именем полонянку и крестили. С тех пор прошло уж двадцать весен; братья-половчане выросли ничем не отличающимися внешне от сверстников, разве что волосы их чуть желтее — но лучших всадников в округе найти будет сложно!

Откуда я это все знаю?! Вопрос хороший. Но я опять-таки могу извернуться и выдать версию, что вся информация в моей голове — есть подборка заранее выученных и запомненных «легенд» персонажей игры-реконструкции. И что из-за очевидных проблем с памятью, опять-таки наверняка связанных с аварией (в версию с алкоголем уже верится крайне слабо), воспоминания приходят как-то обрывочно, кусками.

Впрочем, думаю я опять же на бегу, размышляя о метаморфозах с памятью как-то отстраненно. Основное же мое внимание приковано к земле: как бы не зацепиться ногой за какую корягу! Азарт будущей схватки захватил меня целиком, и все заумные размышления и рассуждения я просто отбросил, оставил их на потом! Ведь в любом случае, вскоре все уже наверняка решится.

Потому как если это реконструкция, нас ждет всего лишь лайтовый бой за очки, «в одно касание». Если нет…

Вот об этом лучше пока не думать!

Глава 3

К приметному дубу с раздвоенной верхушкой, пострадавшему от удара молнии, мы выскочили как-то внезапно. Впрочем, что такое колок? Простая, не очень большая роща — хотя в центре ее казалось, что настоящий лес! Видимо, стоянку разбили в глубине колока ради лучшей маскировки… Однако всего полминуты бега — и вот, мы уже на опушке! А за ней до самого горизонта простирается равнина с желто-серого цвета высокой травой, волнуемой порывами ветра… Да сквозь набежавшие тучи широкими столбами пробиваются солнечные лучи.

От представшей передо мной картины бескрайнего простора на секунду перехватило дыхание — по сравнению с ней я вдруг почувствовал себя совершенно несоизмеримой крошечной песчинкой, столь жалкой и беспомощной, что и помыслить страшно! И тут же в голове молнией промелькнула мысль о том, что против монгольской орды, саму степь олицетворяющую, я также являюсь столь же крохотной песчинкой… И да: вряд ли монголов и покоренных ими воинов разномастных племен меньше ста тысяч. А если меньше, то ненамного, несмотря на все разглагольствования скептиков: четырнадцать тумен у каждого из родственников Чингисхана, отправившихся к последнему морю с Батыем — и в каждой тумене десять тысяч. Штатно! Ведь войско «сотрясателя вселенной» было четко структурировано, разбито на десятки, сотни и тысячи, так что тумена — это что-то наподобие современной дивизии… Причем на границе Рязанского княжества орда стояла не просто так — согласно летописей, Батый ждал подхода своих родичей из степей, где они гонялись за половцами, и поволжья, где покоряли буртасов, чтобы собрать войско воедино. И пусть даже в каждой из приведенных тумен в среднем осталось процентов шестьдесят «личного состава» (потери в боях с булгарами, буртасами, западными половцами, мокшей, все еще незакрытые поставленными в строй рабами), то все равно ведь получается число, близкое к ста тысячам!

Впрочем, от тягостных размышлений я отвлекся уже в следующую секунду, услышал задорные гиканья, и тут же увидел бодро рысящих к дубу братьев-половчан.

Дружинники проскакали мимо — Кречет только утвердительно кивнул им, после чего жестом руки приказал нам прятаться за деревьями, пока половцы не разглядели. Мои соратники выполнили его приказ быстро и умело, я… Я чуток притормозил, оглядываясь по сторонам в поисках достаточно надежного укрытия — в смысле толстого в обхвате дерева, оставшегося «свободным», — не нашел, а поймав на себе злой, буквально испепеляющий взгляд Кречета, метнулся к могучему дубу, замерев рядом с вожаком. Последний лишь зло, неодобрительно мотнул головой, не проронив, впрочем, ни звука — боится, что засада не удастся.

Действительно, приближающиеся половцы могли заметить мое движение — но, по всей видимости, все же не заметили. Аккуратно высунувшись с левой стороны толстого, не менее двух обхватов, дубового ствола, я увидел одиннадцать скачущих за братьями всадников, стреляющих на ходу из луков. При этом у трех воинов лёгкие круглые щиты (возможно плетенные, из той же ивы) были одеты локтевым хватом на левую руку, одновременно с тем удерживающей лук. У остальных приторочены к седлу; на моих глазах один из степняков отчаянно вскрикнув и выпал из седла, поймав удачно пущенную в ответ стрелу в грудь — наши «половчане» огрызаются крепко! Они развернулись в седлах полубоком, обратившись к степнякам, и закинули за спины каплевидные щиты. У одного из братьев — как кажется старшего, Завида, держащегося чуть позади и словно прикрывающего собой Мала — в нем торчат уже два древка! У меньшего же пока нет ни одного… А вот мы свои щиты, кстати, оставили на стоянке!

Между тем, всадники уже практически поравнялись с засадой, и я поспешил укрыться за дубом, довольно подробно разглядев наших врагов. Успел отметить, что последние защищены лишь стегаными халатами, не имеющими никаких металлических вставок, да легкими круглыми щитами, у большинства все еще притороченными к седлам! А помимо луков со стрелами и легких сабель, только трое половцев вооружены также недлинными копьями…

Тот факт, что на моих глазах убили человека — крик боли его был явно не фальшивым, к тому же половца во время удара стрелы в грудь ощутимо дернуло и явственно толкнуло назад, после чего он буквально вылетел из седла! — меня практически не тронул. То, что это не реконструкция, в принципе, уже очевидно… Если только я вдруг не оказался участником съемок очень крутого исторического блокбастера с профессиональными каскадерами и космическим бюджетом, раз создатели позволили себе реальные клинки, а не киношную бутафорию! Но ведь помимо некоторых воспоминаний, мне начали приходить и чувства Егора. А с ними к врагу, являвшемуся на Русь пограбить, да угнать баб и детишек в полон, да побить стрелами и порубить саблями безоружных, проснулась стойкая, непримиримая ненависть. Помог и тот сон, когда я уже был Егором — проснувшиеся чувства не были мне незнакомы!

Интересно, что это?! Понятно, что не попадание в собственном теле, а значит что — переселение душ?!

Или это все еще сон?!

Впрочем, последнее вряд ли. Во сне я именно что был русским дружинником, сражающимся в Пронске и смотрел на все происходящее как бы со стороны, в то же время управляя воином. Теперь же я являюсь именно что собой, и все происходящее вижу, чувствую и осязаю именно что от первого лица…

— Как только окажутся повернуты к нам спиной — бей!

Голос Кречета продрался ко мне словно сквозь пелену — и я тут же потянулся к туго набитому колчану, закинутому за спину, в коем покоится навскидку не менее двух с половиной десятков стрел. Пальцы правой руки при этом предательски задрожали — я только сейчас прочувствовал, как бешено бьется в груди сердце и осознал, как же сильно взволнован и напряжен!

— Давай!!!

Уже даже не пытаясь выбрать подходящую стрелу из колчана, я резко выпрямился, подхватив первую попавшуюся, одновременно с тем крепко-крепко сжав лук, и рванул вперед, оббегая дерево! А когда мне открылись спины скачущих за «половчанами» всадников, тело заработало словно само по себе: я развернулся к врагу левым боком, расставив ноги на ширине плеч, и развернув носок левой вперед. Подняв лук на уровень плеч, я одновременно с тем наложил на тетиву «срезень» с ромбовидным наконечником, расширяющимся к острию, с привычным (!) усилием оттянув оперенный кончик стрелы к правому уху. При этом я будто прочертил глазами линию по ее древку и далее, соединив с корпусом скачущего впереди половца — и тут же взял «упреждение», так, чтобы наконечник оказался чуть правее и выше цели…

И на несколько невыносимо долгих мгновений я замер, не в силах разжать пальцы, и отправить в полет стрелу, что наверняка поразит врага, нанесет тому широкую и глубокую рану! Наверняка смертельную… Но вот убить я оказался просто не готов. Несмотря на сон, в котором уже убивал половцев руками Егора, несмотря на всю его ненависть к степнякам… Я просто не смог убить живого человека!

И ведь все остальные дружинники уже успели выстрелить! Микола промахнулся, громко при этом ругнувшись, Кречет и Захар попали точно, убив выбранных ими противников, а стрела Лада лишь зацепила руку одного из всадников… Мои же пальцы, удерживающие собственную стрелу, уже начали дрожать от напряжения — сила натяжения у лука ведь какая! Но при этом и опустить его я тоже не могу — бойцовские инстинкты дружинника не позволяют!

Мои метания прервал степняк, выбранный мной в качестве цели. Осознав опасность при виде погибших сородичей, он тут же резво развернулся в седле и вскинул собственный лук, целя уже в меня! И тогда, понукаемый страхом и переполненный отчаянной решимостью, я последним напряжением сил сделал еще одну поправку по наконечнику, вправо-вверх — а после, вскрикнув, отпустил, наконец, стрелу! Правую щеку при этом легонько обдало воздухом — а в следующее мгновение левую жестко пробороздил наконечник «срезня» половца! Громко закричав от резкой и неожиданной боли, я на мгновение зажмурился, но вместо того, чтобы потянуться правой рукой к ране, схватился за следующий «срезень» в колчане. А раскрыв глаза, увидел, как валится из седла мой половец с распоротым стрелой горлом, заливая халат кровью из широкой резаной раны…

Я убил человека! Я убил… Это блин точно не реконструкция!!!

И ведь как кажется, что будь мой наконечник чуть уже, враг бы отделался легким испугом! И кто знает, как бы дальше дело пошло — половец ведь сам чуть ли не убил меня, выстрелив практически без прицеливания, навскидку!

Однако поразив одного из кочевников и остро зарефлексировав после, я едва не упустил второго, развернувшего коня и поскакавшего прямо на меня! По ходу именно потому, что остальные дружинники вновь спрятались за деревьями, в то время как я остался стоять возле дуба живым памятником собственной тупости… В этот раз я отправил стрелу в полет не задумываясь, даже с легким оттенком злорадства — вот только мой противник успел уже изготовиться и умело закрылся от «срезня» щитом. А в следующую секунду он ловко перехватил висящее за правым плечом копье, нацелив его острие мне в грудь!

Я испытал легкое чувство дежавю при виде летящего ко мне во весь опор всадника — вот только во сне мне противостоял пешец с копьем, а не конный! Но замерев истуканом на месте, я все же потянулся правой рукой к сабле, уже сжав пальцами ее потертую рукоять… Впрочем, совершенно не понимая, как сумею отклонить клинком удар половца, набравшего инерцию на скаку?!

Однако враг до меня так и не доскакал: свистнула над левым плечом стрела, выпущенная из-за спины, и вонзилась скакуну в шею, заставив того жалобно, громко заржать и встать на дыбы! Сзади раздался довольный возглас Микулы — а раненая лошадь меж тем, встала на дыбы, начав бить по воздуху передними копытами, словно пытаясь ими достать древко вонзившегося в тело «срезня»… Спустя секунду животное рухнуло набок; всадник впрочем, успел выскочить из седла. Выронив при падении копье, он сохранил щит, и успел уже выхватить из ножен саблю, не сводя с меня полного ненависти взгляда!

Я даже не понял, что подтолкнуло меня навстречу половцу, что заставило побежать вперед, оголив собственный клинок и одновременно потянув левой рукой чекан из-за пояса! То ли передавшаяся от Егора ненависть к степнякам, то ли уже моя собственная ярость, рожденная страхом неминуемой смерти, что сковал тело всего несколько мгновений назад, да болью в рассеченной щеке! Так или иначе, но к противнику я подскочил, приглушенно рыча; тот решил «играть от обороны» и прикрылся щитом, готовя собственную атаку… Однако в реконструкции я в течении последнего года занимался не спустя рукава, до нее был какой-никакой опыт в единоборствах — а главное, мне похоже, передалась вся мышечная память Егора! Сблизившись с половцем, я широко ударил топором слева направо, подцепив чеканом край щита и буквально раскрыв противника. А вот дальше рубанул уже саблей, развернув кисть к себе и от души полоснув по незащищенному бедру врага снизу-вверх! Тот припал на раненую ногу, и рука с щитом рефлекторно пошла вниз, прикрыть бедро — а я меж тем, развернув кисть, обрушил лихой, секущий удар сверху-вниз по диагонали, целя в шею! В следующий миг мой клинок ощутимо дернуло — он встретился со сталью вскинутой вверх половецкой сабли. Но удар вышел слишком тяжелым, чтобы его удержал не очень жесткий блок — и мое оружие скользнуло вниз, провалив защиту половца и самым острием пробороздив плоть над его кадыком…

Расправившись со вторым врагом, я оторопело замер, только теперь осознав, что представляю из себя отличную мишень для умелых в обращении с луками всадников, и что меня легко мог зарубить (или заколоть!) подскочивший сбоку степняк! Но мне повезло: меткий, словно снайпер Захар ссадил второго ворога, попав тому точно в лицо стрелой, прошедшей над самой кромкой щита. А Лад добил свою жертву вторым удачным выстрелом… Кречет же расчетливо ссадил еще одного половца — его «срезень» по касательной пробороздил голень всадника и одновременно с тем впился в лошадиный бок! Отчаянно заржав, кобыла сбросила наездника; оставшиеся трое куманов уже поскакали прочь. Но тут же одного из них — воина, не успевшего перекинуть щит через плечо на спину, подвесив его за длинный ремешок — поразила в открытую спину стрела, пущенная кем-то из братьев-половчан.

При этом, как кажется, с нашей стороны потерь нет.

Победа?!

Я было уж успел обрадоваться, как тут же подскочивший ко мне Кречет от души влепил мне звонкую затрещину, зло прокричав:

— Ты что, Егор, жить раздумал?! Ты куда под стрелы и копья полез, дурень, ты чего сам не стрелял?! Чего на половца спешенного сам кинулся? Дал бы ему до дуба дойти, а уж там мы бы его вместе прикончили! Тебя ж чудом, дурня, остальные степняки не срубили!!! И чтоб я тогда мамке твоей сказал бы? Как сестре родной в глаза бы посмотрел?!

Оплеуха, от которой с головы слетел и шелом, и кожаная шапка-подшлемник, вкупе с яростной отповедью старшого дозора, словно активировали память «носителя»-Егора. Весь его жизненный путь от первых детских воспоминаний до настоящего дня и часа встал перед моими глазами! Целый калейдоскоп воспоминаний, эмоций, чувств и переживаний обрушился на меня настоящим шквалом — и от них тут же заболела голова, очень сильно заболела… Но все же поднапрягшись, я сумел кое-как успокоить хаос мечущихся в голове мыслеобразов и вычленил главное: я Егор, сын погибшего пять лет назад старшего дружинника князя Елецкого Никиты, павшего от рук разбойников-половцев. Теперь вот и сам состою в дружине, пока еще младшей. А Кречет не только мой командир, но еще и дядя по маме! Перед глазами тут же предстали образы-воспоминания с лицами отца Егора и его матери, но я прогнал их усилием воли — не время! Следом внутреннему взору явился также крепкий острог на Каменной горе, сегодня и являющийся Ельцом — вот же как «повезло», попал в буквальном смысле на Родину! Заодно привиделась и небольшая крепость князей Воргольских, что было крайне интересно само по себе — однако и эти образы я развеял, стараясь докопаться до самой сути.

Докопался… Год 6745 от сотворения мира, конец Сентямбря — то есть сентября, если перевести на нормальный русский язык. А год, коли счет вести от Рождества Христова — год получается 1237. До удара хана Батыя остается чуть более двух месяцев…

При этом наш разъезд отправился в степь именно с целью собрать как можно больше сведений о концентрирующей силы орде монголов (и покоренных ими народов!) в степи у верховьев реки Воронеж. Одновременно с тем, в крепости «Воронож» (как я «прочел» мыслеобразы Егора, совместив их с собственными знаниями, речь идет не о будущем областном центре, а о крепости в пределах современной мне Липецкой области) собирает силы рязанский князь Юрий Ингваревич. Он на днях пришел в Воронож с многочисленной и крепкой рязанской дружиной в две с половиной тысячи мечей, еще полторы тысячи профессиональных всадников-дружинников ведут князья Муромские. В Пронске, Переяславле Рязанском, Коломне спешно собираются довольно крупные по местным мерка дружины от пятисот до тысячи воинов в каждой! А из более маленьких Белгорода, Ростиславля, Ижеславца, Перевитска обещают прибыть отряды по двести-триста бойцов… Также в княжескую ставку уже отправились дружины малых пограничных городков типа Ельца, Ливен, Воргола — где по сотне, а где и того меньше дружинников, оставив на защиту семей едва ли пятую часть воев. Зато таких городков много, и на круг выйдет тысячи под полторы-две опытнейших порубежников, выросших на границе со степью и приученных сражаться по степному, но с русским мужеством и лихостью! А с ними пусть и медленно, но собирается ополчение земли рязанской. По крайней мере те мужи, кто живет рядом с бескрайними ковылями, и привычен уже брать в руки лук со стрелами, копье с щитом или малый боевой топор, чтобы защитить родную весь от разбойного набега! Многие идут и конно, у кого-то из ополченцев есть и крепкая кольчуга, у кого-то и верткая половецкая сабля, добытая в бою… Могучая сила у Юрия Игваревича соберется, под пятнадцать тысяч крепких, бывалых воинов, хорошо знающих воинские ухватки и ратную силу явившегося с востока врага! Ведь уже сколько приходило кочевников из степи — хазары, печенеги, торки, булгары, половцы… Словно Змей Горыныч былинный, у которого одну голову срубаешь, а две вырастают! Теперь вот монголы, чья рать едва ли не наполовину половецкая! Разве не остановим их, всей силой княжеской?!

Увы, такие мысли могли быть у бодрящегося Егора, у его дяди, старшего дружинника Кречета — да даже у князя рязанского Юрия Ингваревича, готовящегося дать битву на границе своих владений и не осознающего, что его войско едва ли не в семь раз меньше вражьей рати! Но не у меня, неплохо знающего историю Батыева нашествия… Впрочем, что у Батыя сил больше, Юрий как раз догадывается — потому-то князь и отправил гонцов с просьбой о помощи тезке, великому князю Владимирскому, Юрию Всеволодовичу, да Михаилу Всеволодовичу, князю Черниговскому.

Причем гонец, отправившийся с малой свитой в Чернигов, боярин рязанский Евпатий Коловрат, как раз на днях в Елец прибыл и дожидается ныне возвращения нашей сторожи. Перед выходом ее в степь он лично попросил Кречета доставить ему языка вражеского! То есть пленного — хочет для убедительности Михаилу Всеволодовичу показать. Чтобы со слов живого ворога узнал князь о могучей силе прибывшего к рубежам Руси Батыя…

Глава 4

К Ельцу мы подобрались к вечеру второго дня после боя. Как оказалось, чтобы встретить один из кишащих в округе половецких разъездов, окруживших могучую орду Батыя, словно москитный рой, достаточно было углубиться в степь совсем недалеко… Всю дорогу я старался отмалчиваться, редко реагируя кривой усмешкой на легкие подколки Лада или виноватой улыбкой на добродушное ворчание Микулы. И то, и другое было связано с моим очевидным косяком во время стычки, за который я кстати, уже получил нагоняй от Кречета! Последний же про меня будто и вовсе забыл — он зорко следил за пленным степняком и по всему видать, очень надеялся доставить того живым в крепость, на глаза боярину Евпатию Коловрату.

Рана половца, хоть и не представляла опасность жизни последнему сама по себе, однако могла его погубить. Ведь вполне достаточно заражения от волокон грязной одежды, попавших в довольно-таки глубокий порез! По хорошему эти волокна нужно было достать чем-то вроде пинцета (на самом деле я не знаю, чем в таком случае работают врачи, просто предположил), перебинтовать ее обрезами чистой ткани, кои по уму еще стоило и прокипятить… Ну, а пока импровизированные бинты проходят термическую обработку, довольно обильное кровотечение можно было бы остановить импровизированным жгутом из относительно тонкого кожаного пояса любого из дружинников. В общем, именно это я и предполагал сделать (за исключением чистки раны), но «дядя» мое предложение просто проигнорировал. Правда, при этом красноречиво посмотрев на меня так, будто увидел совершенно безнадежного дурака… Нет, братья-славяне поступили гораздо проще и в духе времени: разведя небольшой костерок, они быстро прокалили трофейный же нож, а после затворили порез прижиганием… Ничего не скажешь, способ эффективный! Но дальнейшую кровопотерю действительно удалось избежать, что было несомненным плюсом. Да и потом, возможен ведь и эффект обеззараживания прижиганием? Впрочем, я также слышал, что ожоги подвержены инфицированию даже сильнее, чем открытые раны. Но вот правда ли это? Так или иначе, степняк дорогу пережил нормально и резких скачков температуры (горячки по местному), потерь сознания и прочих прелестей воспаления раны нам удалось избежать.

Однако же ценность «языка» была несколько… Сомнительна, это если смягчить. Как оказалось, наш половец является представителем одной из восточных орд, что самыми первыми попали под власть монголов. И его племя приняло власть Чингисхана более «безболезненно» в силу давнего соседства — в отличие от западных куманов, живших у границ Руси, а теперь спешно покидающих степь, уходя в Венгрию… Так вот, наш пленник шел воевать на Русь вполне осознанно, с желанием, и наоборот, был совершенно не расположен с нами «сотрудничать»! Впрочем, строить из себя «стойкого партизана» он также собирался, соловьем залившись еще во время «медицинских процедур» — дурачок подумал, что его начали пытать! Но дурачком он был в прямом смысле — и, проклиная русичей на все лады, половец кричал о «великой тьме», что скоро заполонит нашу землю, сожжет все города, перебьет всех мужчин и… совершит всякие непотребства с нашими женщинами. А детей раздавит копытами неисчислимых табунов! За последнее Микула, худо-бедно разумеющий язык степняка (как оказалось, даже я понимал отдельные слова, но в качестве переводчиков неизменно выступали Завид и Мал), едва голову ему не оторвал — а дурачок все кричал, кричал, кричал… И только когда понял, что убивать его сразу не будут, ровно, как и пытать, он заткнулся, прожигая нас тяжелым взглядом исподлобья.

Впрочем, дураком я пленника назвал даже не за вызывающее поведение в тот момент, когда его жизнь вообще ничего не стоила. А потому, что он не умел считать. Тупо не умел считать. Вследствие чего «великая тьма» в его устах могла бы означать и десять тысяч, и двадцать, и тридцать, и пятьдесят — и сто, по моим прикидкам, наиболее близким к реальности. Ну ладно орда, ее можно «посчитать» по чингизидам. Но ведь он даже число вождей похода назвать не смог! Не разбирался половец и в структуре десяток-сотня-тысяча-тумена, а почему в разъезде было именно одиннадцать всадников, объяснил просто: «сородичи».

Н-да, по всей видимости, такой уж четкой структуризации в войсках покоренных у Батыя на деле не наблюдается…

Ладно, это все дело дня вчерашнего. А сейчас… Сейчас я с замиранием сердца смотрю на родные места, подсвеченные закатным солнцем — и едва могу их узнать! Река Быстрая Сосна, в водах которой я научился в детстве плавать, здесь оказалась заметно уже, чем в моих воспоминаниях. И только спустя пару минут я вспомнил, что ниже по ее течению в двадцатом веке была построена плотина, благодаря которой река и разлилась… Впадающий же в нее Ельчик (впрочем, ныне он именуется одноименно с городом, «Елец»), что я запомнил узким ручейком, в настоящем наоборот, значительно шире и полноводнее! И именно он регулярно смывает в Сосну почву и песок, что в будущем послужат основой для городских пляжей… А вот в настоящем этот самый песок создал безопасный и вполне удобный для прохода всадников наносной брод! Который, по сути и прикрывает Елецкая крепость…

Негромко заржал подо мной гнедой жеребец-Буян, приближаясь к броду. А я уже в который раз обрадовался тому, что мне передалась вся мышечная память и все умения Егора, позволив уверенно сидеть в седле и не стереть задницы в первом же конном переходе! Вот и сейчас мы впервые подобрались к водной преграде, а никакого волнения нет — наоборот, ощущение чего-то абсолютно знакомого и привычного… А вообще, удивительное дело — это попадание. Мне ведь передались не только способности «носителя», но и его воспоминания, и даже чувства! Но при всем при этом никакого чужого «присутствия» в своей голове (точнее говоря, в сознании), я не ощущаю. Будто бы нас просто поменяли местами… Точнее сказать, что Егор покинул свое тело, а я в него вошел — переселение душ или что-то наподобие того…

Собственно говоря, в дороге было время обо всем подумать, все обмозговать, поразмыслить — монотонная тряска в седле по единообразным степным просторам этому сопутствует… В общем-то, от первого осознания «переселения» и первой своей схватки я испытал невероятный восторг. Серьезно, то, что я пережил бой, да еще и справился с довольно опасными врагами из прошлого моей страны — это ведь воплощение самой сокровенной мечты реконструктора! Однако ближе к вечеру, к ночевке, после скромного ужина тушкой удачно подстреленной Захаром дрофы, я вдруг понял, что я действительно «попал». В том смысле, что попал именно в прошлое, попал в него по серьезке! И что если это действительно переселение душ, то, скорее всего, там я умер. А значит, я больше никогда не увижу ни отца, ни маму, ни младшую сестренку, никогда более не усну в постели в своем доме! Что мама больше не испечет мне торт на мой день рождения, и с отцом мы уже не постоим над готовящимся на мангале шашлыком, разговаривая обо всем и ни о чем одновременно, не вырвемся в майские на рыбалку… На самом деле воспоминаний было куда больше — целая куча воспоминаний. Сладких, добрых, счастливых — просто названные пришли на ум быстрее всех. Так вот, от одной мысли о том, что всего ЭТОГО больше никогда не будет, стало так горько и обидно, что на глазах аж навернулись слезы…

А потом я уснул — и увидел сон.

Сон.

Тихо поскрипывает еще совсем тонкий наст под копытами лошадей, да вьется легкий пар, поднимаясь вверх от ноздрей животных и наездников. Разговоров в лесу практически не слышно: ратники напряженно вглядываются вперед — туда, где по прочному, толстому льду, сковавшему воды Вороножа при первых же сильных морозах, гигантской змеей ползет масса степняков! Половцы и мокша, огузы из Хорезма и прочие покоренные монголами народы следуют впереди завоевателей, разбавленные десятниками, сотниками и тысяцкими из их числа. Следуют грабить и убивать, не щадя ни малых детей, ни их матерей, ни старых ни убогих, ни монахов, ни князей — всех ждет смерть под их стрелами и саблями! Или тяжкий, постылый полон длинною в остаток жизни, бесчестье и неволя… Много их, идущих на Русь, в глубину княжества Рязанского, очень много! Но и ратников, схоронившихся в лесу, подступающему практически впритык к пологому берегу речки, будет явно не меньше!

Рядком стоят кони елецких порубежников — а подле них также и воргольских, ливенских, пронских… Напряженно ждут вои степного пограничья, уже облачившиеся в брони, одевшие шеломы, натянувшие тетивы на луки, да оседлавшие лошадей. Справа же дожидаются своего часа княжеские гриди — у них и оружие, и брони побогаче, а над густой их массой уже возвысился красный стяг Юрия Ингваревича с ликом Спасителя. А по левую руку покуда стоит ополчение множества окрестных весей и городищ…

Давно уже прошел по речному льду половецкий дозор, не обнаружив никаких следов русской рати — с севера вступила она в лес, вдалеке от реки. А потому следует тумен сейчас совсем беспечно: кольчуги, у кого они есть, сняты, тетивы на луки не натянуты, щиты приторочены к седлам — разве что ножны с легкими клинками к поясам пристегнуты неизменно! Плотно столпились они на льду во всю ширину реки, да вытянулись «змеей» на две, а то и на три версты… А гама от иноземцев, а шума! Ржут лошади, кричат, разговаривают, смеются на разных языках степняки. Зря хранят молчание ратники, зря боятся за жеребцов — не услышит их в засаде даже самое чуткое ухо!

Но вот пока еще без сигнала зашелестело вдруг по рядам рязанцев. Быстро запрыгивают в седла всадники, крепче сжали копейные древка, рукояти топоров и перекладины щитов вои из ополчения и отборные ратники пеших дружин. Дрогнули сердца людей, когда пришло понимание — сейчас уже быть брани! Но страх вскоре сменили отчаянная решимость и страстное желание сражаться до конца за родную землю. И пусть у каждого здесь эта земля была своим собственным малым куском распаханной почвы, да небольшой избой или вовсе полуземлянкой, стоящей на ней… Да, и сродники у каждого свои! Престарелые, уже немощные отцы и матери, да детки малые, да жены любимые — те, за кого и жизнь отдать не жалко… Но все мужи в рати рязанской понимают, что защитить родных, защитить свой дом от новой напасти с востока они сумеют лишь вместе!

Двинулась понемногу вперед старшая дружина княжеская, а за ней воины городков да крепостей малых, да ополчение весей. Вначале шагом, между деревьями — а когда уже воинство русичей приблизилось к самой кромке леса, над рядами ратников, потомков вятичей и северян (от кого и ведут род вои елецкие), поплыл протяжный, гулкий звук княжеского рога! Встрепенулись воины и лошади, подобрались — словно передалась им с ревом рога отцовская боль и глухой, ищущий выхода гнев Юрия Ингваревича, потерявшего сына, послом отправленного к Батыю, да подло ханом убитого… Отказался Федор жену свою Евпраксию, горячо им любимую, монголу похотливому на ложе привести! За то его и казнили.

Теперь же пришел час возмездия!

Пришпорили всадники коней своих верных, вырываясь на простор из лесной чащи! Десятками клиньев устремились к опешившему врагу умелые дружинники, побежали за ними следом многочисленные пешцы, вышли к кромке берега лучники — и запели русские тетивы, посылая во врага оперенную смерть…

— БЕЙ!!!

— ОРУ-СУ-ТЫ!!!

Боевой клич громом гремит над рядами рязанцев, в панике вопят и пытаются бежать от них потерявшие мужество степняки! Не успели они собственные луки к брани изготовить, не успели накинуть шелома и брони! Лишь с легкими щитами, копьями и саблями встретили они облаченных в кольчуги да брони дощатые всадников на разогнавшихся жеребцах — и некуда им ныне деться, стиснутым в кучу на льду Вороножа! Ни назад поскакать, ни вперед, ни убежать им от рогатин, да мечей, да булав и секир русских, по головам татар гуляющих весело! А сзади избиваемую толпу покоренных подпирает несколько сотен отборных тургаудов — монголов из числа телохранителей чингизидов; с ними стоит и нойон Бури, внук Чагатая. Неверяще смотрит он на истребляемый тумен, на атаковавшую из засады рать орусутов! Отправил он гонца-туаджи к Субэдэю, следующему позади со своим туменом — пусть хоть его нукеры изготовятся к сечи, да поспешат на помощь! А еще поклялся себе Бури, что коли жив останется, то весь дозор, врага проворонивший, прикажет придать самой жестокой степной казни, когда четыре жеребца разрывают привязанного человека на куски!

…Рассечена татарская «змея» на куски, истребляют ее рязанцы безжалостно, гибнут степняки во множестве под топорами и клинками русичей! Но там, докуда еще не дотянулись мечи и стрелы ратников, там сбиваются покоренные в плотную толпу, понукаемые монголами-десятниками. Вот уже лучшие лучники их принялись пускать стрелы в ответ, вот уже встали в первые ряды немногие вои, имеющие броню. Но все одно вышибают их из седел и пронзают тяжелыми рогатинами дружинники-пешцы, валят они всадников вместе с лошадьми лихими ударами двуручных секир! Не отстают от них и ополченцы, также вооруженные охотничьими рогатинами с широкими наконечниками, да более легкими копьями. Рубят их саблями да чеканами, крушат булавами всадники, за одного погибшего забирая трех, четырех степняков!

Две сотни елецких и ливенских ратников составили отдельный клин, вонзившийся в подбрюшье «змеи». И вои Кречета в числе первых рубились с половцами и мокшей; до поры до времени судьба хранила их. Но затем десятник-монгол, выпустившей уже практически весь колчан в подступивших вплотную врагов, всадил очередную стрелу точно в лицо Мала… Пал один из братьев-половчан, и тогда рванулся ко врагу старший брат, в пылу сечи не сумевший прикрыть меньшого! Завид срубил двух степняков прежде, чем схватиться с убийцей Мала — но тот владеет клинком не хуже, являя опыт умелого бойца. А главное, сражается монгол с холодной головой! Пасть бы от удара чжурчжэньского палаша и старшему брату, да подскочил к десятнику могучий Микула, и одним тяжелым ударом шестопера проломил тому голову!

…Атаковавших головной тумен русичей раза в полтора больше, на их стороне внезапность удара из засады, и неготовность врага к бою. Лучшее вооружение, броня и выучка княжеских и порубежных дружинников и, наконец, внутренняя вера рязанцев в святость защиты родной земли! Но окончательно истребить татарского «змея» они так и не успели — подоспела «тьма» Субэдэя…

Субэдэй — лучший нойон Батыя, старый сподвижник великого Чингисхана, уже воевавший с орусутами на Калке и победивший их могучее войско! Он хорошо знает северного врага, и ведет за собой тумен монгольских воинов; узнав об атаке на Бури, он разделил свою рать на две части. Множество рядовых воев-лубчитен в легких стеганых халатах «хатангу дегель» спешились по приказу нойона. Лучники-хабуту, вооруженные лучшими на востоке составными луками и несущие с собой по два колчана с тридцатью стрелами, да простые нукеры с саблями, палашами или китайскими мечами — они поднялись на пологий берег Вороножа и пошли вдоль реки. А наиболее знатные и подготовленные воины-хошучи, закованные в ламеллярные панцири-хуяги, спускающиеся до колен, окружили телохранителей-тургаудов Субэдэя. У последних же защищены доспехом даже невысокие лошадки, в том числе стальными налобниками! Панцирные всадники медленно двинулись вперед по льду — так, чтобы следующие по берегу пешцы от них не отставали. Но, несмотря на сильные морозы, снега нападало не так много, и спешенные нукеры без труда идут вперед, навстречу лучникам орусутов…

Рязанцы, увлеченные расстрелом столпившихся на льду Вороножа ворогов, не сразу разглядели новую опасность. А когда разглядели, то попали уже под ливень стрел сблизившихся с ними хабуту, начавших бить по противнику с полутора сотен шагов. Многие вои пали от многочисленных монгольских срезней; попытались было ответить русичи стрелкам Субэдэя, да только не у всех дружинников имелись сильные составные луки, способные поражать врага на столь же далеком расстоянии. Что уж говорить об ополченцах? Но не стали затягивать монголы перестрелку: под прикрытием стрел хабуту до врага добежали нукеры и схватились с ними врукопашную, тесня его в лес или выгоняя на речной лед…

Между тем, добивая остатки тумена Бури, на всю глубину «змея» прорубил его клин княжеских гридей, в конце своего пути сцепившихся с тургаудами чингизида. Последний не мог бежать, не уронив чести рода и не прослыв трусом, а потому стоял за спинами верных телохранителей, с нарастающим ужасом в глазах наблюдая за прорубающимися сквозь тонкую цепочку верных нукеров орусутами! Но когда уже пришла пора самому браться за булатную саблю, нойон услышал за спиной топот множества копыт хошучи Субэдэя.

Вовремя!

Глава 5

Сон. Продолжение.

— Харрра-а-а-а!!!

Проревев боевой клич, могучая панцирная конница Субэдэя врезалась в ряды княжеских гридей, заставив тех дрогнуть. Но князь Рязанский Юрий Ингваревич, князь Пронский Всеволод Михайлович и братья-князья Муромские Юрий Давыдович и Олег Юрьевич крепко встали у своих стягов, сами схватились за мечи — а Всеволод и вовсе поднял над головой тяжелую секиру! Тревожно загудели витые рога князей над рядами сражающихся — и увидев, как стойко сражаются их вожди, сплотились, устояли дружинники под бешеным напором хошучей, схватились с ними на равных, лицом к лицу! Загудел воздух под ударами чеканов, булав и шестоперов, прямых и кривых клинков — не уступают друг другу панцирные ратники с обеих сторон, неистово рубятся они, уже с ног до головы забрызганные кровью!

Более легкие ратники крепостей порубежных все еще добивают воинов тумена Бури, но постепенно большинство их стекается к княжеским стягам. Покуда дружинники не могут вступить в сечу с врагом, а потому достали они свои луки составные, да редкие, драгоценные стрелы с долотовидными и бронебойными наконечниками! Первые хорошо колят деревянные щиты и шлемы, вторые способны пробить самую крепкую броню — и рой их взвился над головами сражающихся, раня и убивая монголов! Впрочем, вскоре и те ответили рязанцам из задних рядов своей рати… Одной из жертв ответной стрельбы врага стал совсем еще молодой елецкий ратник Захар, павший под копыта коня с рассеченной широким срезнем гортанью…

А вот пешцы, узрев монголов, бьющихся с лучниками на берегу Вороножа, да хабуту, уже начавших метать стрелы в княжеских гридей, поспешили на выручку к соратникам. И вскоре подались монголы назад под напором привычных к пешему бою русичей, не выдержали они яростной рубки, что навязали им секироносцы орусутов! Потеснив же нукеров, уже княжеские лучники принялись с большим рвением стрелять во врага, вышибая из седел панцирных всадников-хошучи! Теснят, теснят рязанцы врага и на льду реки, и на берегу ее низком, одерживают верх и твёрдо веря в свою победу!

Но уже спешит в битву мусульманский тумен Берке. Легкие тюркские всадники-стрелки и хорошо защищенные кольчугами и ламеллярной броней хасс-гулямы, да гулямы пешцы с луками, саблями и копьями. Последние по приказу нойона, сведущего о ходе битвы благодаря регулярным докладам гонцов-туаджи, поднялись на высокий берег Вороножа, свободный от орусутов, и пошли вдоль его к месту сечи. Спешилась и часть тюрков; остальные же всадники поспешили по льду на помощь сражающимся монголам!

Между тем, князья постарались вывести из лютой сечи хоть часть гридей, сменив смертельно уставших дружинников, чьи руки налились свинцовой тяжестью, на успевших хоть немного отдохнуть порубежников. А последние столкнулись со свежими хасс-гулямами и тургаудами Берке, коих пропустили вперед хошучи Бури и Субэдэя, также утомившиеся от яростной сечи! Пал пробитый насквозь копьем Завид, после смерти брата неизменно рвущийся вперед, на рожон, и нашедший скорую смерть… Пал Лад, сраженный ловким ударом вёрсткой хорезмийской сабли! Едва ли не вдвое уменьшилась Елецкая дружина — но крепко рубятся со врагами уцелевшие ратники, живой стеной преградив реку вместе с прочими воями степного приграничья…

А вот недавно вышедший из схватки и все ещё тяжело дышащий князь Юрий Ингваревич тревожно смотрит по сторонам. Слева теснят дружинники и ополченцы спешенных монголов, но вот уже на правом берегу показались вражеские лучники и копейщики, и целая тьма их! По сигналу князя часть его пеших воев устремились навстречу гулямам, но уже меньше русичей, значительно меньше врага! Да и оставившиеся на левом берегу монголы, заметив, что тают силы сражающихся с ними ратников, усилили нажим! Зачастили бить их лучники, посылая в орусутов град стрел! Видит князь Рязанский, что колеблется чаша весов боя, столь успешно начавшегося. Видит и понимает, что схватку можно выиграть последним напряжением сил — и только на льду, где сражаются отборные вои с обеих сторон и их вожди!

Зазвучал в который раз княжеский рог, вновь набирают разгон его гриди и гриди братьев Муромских, да Всеволода Пронского! Бросились они вновь в сечу, веря и надеясь, что отчаянного удара тяжелых всадников будет достаточно, чтобы опрокинуть врага и выиграть, наконец, битву! Расступились в стороны дружинники крепостей порубежных — как смогли. Ударили по хасс-гулямам два вытянутых и узких клина всадников, уже не таких многочисленных — но ударили с такой яростной силой, что дрогнули тюрки, покатились назад… Но тут же навстречу, в потерявшие уже разгон ряды русских гридей врезались отдохнувшие монголы, и с новой силой закипела сеча! А уж там вернулись в бой и гулямы…

Теперь уже вся конница рязанская сражается плечом к плечу на льду Вороножа, уже каждому вою удается вступить в бой! Рубятся елецкие дружинники рядом с гридями из Мурома! Сила ломит силу — числом сражающиеся равны, а то еще и перевес малый на стороне русичей! Да еще и убежденность в правоте собственной, да ещё и вера в победу скорую… А у монголов лишь твердое знание — еще одиннадцать тумен идут за их спинами, и скоро уже вступят в бой нукеры Кюльхана из числа кипчаков-половцев!

И правда, спешат к месту схватки куманы Кюльхана, числом давят ополченцев и пеших дружинников монголы и гулямы хорезмийские уже по обоим берегам реки. А как разглядели русичи приближающуюся «тьму» половецкую, так отправили гонцов к князю Юрию, предупредить о новой опасности! Добрался один из них до князя рязанского, поведал тому черную весть — и зашлось болью сердце княжеское, понял он, что силы вражьи многократно превосходят его заметно поредевшее войско! А тут еще тюрки спешенные сумели обойти ряды сражающихся с ними воев, да уже пытаются перегородить реку в тылу, сбив плотный строй копейщиков! Понял Юрий Ингваревич, что если еще хоть немного промедлит он, то все вои его падут в захлопнувшейся ловушке, и некому будет защитить стольный град Рязань!

Тогда с тяжелым сердцем приказал он пешцам в лес прорываться, да уходить, порубежникам же живой стеной встать и хоть ненадолго сдержать панцирных всадников монгольских и тюркских на реке! Сам же князь затрубил в рог, собирая вокруг себя горстку вырвавшихся из сечи гридей! Обратились они в сторону копейщиков вражеских, вывели вперед всадников с уцелевшими рогатинами, погнали во весь опор на врага!

Врезался в гулямов клин русичей, прорвал строй их, заплатив жизнями нескольких десятков налетевших на копья воев. Пробились, стоптали врага, прорубили широкую брешь в строю их! А следом поодиночке, группами по три, пять воев вырываются из сечи и прочие дружинники… Но большинство их так и осталось на месте, не сумев выйти из схватки. Уже окруженный, рубится вместе с полсотней уцелевших дружинников муромских князь Юрий Давыдович, рубится над телом брата, стрелой поверженного… Оттеснили от него воев елецких, коих и самих осталось менее трех десятков! Распластался на коне Егор, оглушенный и потерявший сознание от удара булавы, тяжело дышит Кречет, держащийся рядом с племянником. Рука его левая серьезно ранена палашом, щита поднять воин уже не сможет… Крикнул тогда ему отчаянно Микула:

— Уходи вслед за князем! Вытащи Егорку, мы татарву задержим! И Кречет… Позаботься о моих!!!

Сколько же отцовской боли в последних словах мужа и отца, что уже точно понял — не увидеть ему более родных лиц детей, их задорных улыбок! Ни обнять их, не услышать звонкие голоса, ни почувствовать тепло и запах любимых… Ни приласкать уже Микуле жену, ни заглянуть в ее колдовские зеленые очи — здесь останется ратник, на залитом кровью льду! Но выбор сделан — сам умирай, а товарищей раненых выручай! Вот Микула и выручает — хотя могучий дружинник наверняка бы сумел пробиться к князю, а там глядишь, и домой бы вернулся… Но выбор сделан.

Кивнул на прощанье Кречет другу и соратнику, с больно сжавшимся сердцем выкрикнул в ответ:

— Обещаю, покуда жив, позабочусь!!!

Не знает еще ратник, что вместе с племянником сгинет он в осажденном Пронске. А Елец будущим летом сравняет с землёй выходящая из-под Козельска Батыева рать, оставив на месте града лишь обугленное пепелище да изрубленные тела его жителей… И никто из близких их и даже просто знакомых не спасется… Но неведомо людям будущее.

И Слава Богу.

…Уходили по льду Вороножа пара сотен вырвавшихся из сечи гридей рязанских, да пронских, да муромских и коломенских, уходили вместе с князем Юрием. Теперь знали русичи реальную силу несметной Батыевой орды! Спешил Юрий Ингваревич в стольный град свой, надеясь хоть немного укрепить оставшийся малый гарнизон и городское ополчение уцелевшими сотнями лучших из лучших воев! Пусть хотя бы десятниками поставить их над крестьянами и ремесленниками — и то ведь польза большая! Сплотят, собственным примером за собой поведут, в сечи усилят… А там дай Бог, продержатся рязанцы до подхода большого войска Владимирского, князем Юрием Всеволодовичем обещанного!

Неведомо князю, что Рязань падет гораздо быстрее, чем на помощь осажденной столице княжества поспела бы помощь соседей. Нет, могучая, не менее двадцати тысяч воев Владимирская рать даст бой под Коломной, где и погибнет Кюльхан, сын Чингисхана! Погибнет и русское войско, целиком погибнет, уничтожив при том два тумена покоренных, да монголов покрошив будь здоров… Но к этому времени и Рязань, и Пронск обратятся уже в безлюдные, обугленные пустоши…

Князь Всеволод Пронский сумел вывести из боя еще полторы сотни гридей. Не видно уже ему муромского стяга, погребен он под множеством изрубленных тел монгольских хошучи и дружинников Юрия Давыдовича, сложил голову и сам князь… Далеко уже ускакал Юрий Ингваревич, спасая горстку ратников — и спасаясь сам… Уже вновь в тылу их построились в плотную линию гулямы-копейщики, уже бежали в леса, спасаясь, уцелевшие русы-пешцы! И кишат теперь оба берега врагами, стреляющими в его людей да насмерть вставших порубежников…

Недолго колебался князь Всеволод, как ему поступить. Доскакали свежие половцы нойона Кюльхана, сына Чингисхана до тонкой цепочки русских ратников. В последний раз успел выкрикнуть Микула яростный клич ельчан «Севе-е-е-ррр!», обрушив шестопер на голову очередного степняка! Подняли кипчаки на копья пронзенное тело воина-мученика, отдавшего живот свой за други своя… В последний раз затрубил над полем битвы рог русского князя — и устремились воины пронские в последнюю атаку навстречу врагу давнему! И еще раз взметнулась секира Всеволода Михайловича над головами куманов, разрубив одного половца до пояса! А второму отсекла руку с сабелькой, а третьему раздробила череп, прорубившись сквозь сталь шелома…. А после не стало уже и князя, не стало и дружины его.

Не стало вовсе и рязанской рати — и земля княжества теперь уже совсем беззащитна перед врагом…

Тяжелый был сон, жесткий. Даже жестокий. И что интересно, в этот раз я не управлял Егором, а словно видел его со стороны — да и не только его. Я видел всех участников битвы! И что удивительно, но лицо «носителя» в отличие от прочих воев мне разглядеть не удалось — а так я будто парил над сечей, то высоко, то опускаясь совсем низко и находясь словно среди сражающихся.

Да, сон был тяжелый, безрадостный — хотя отчасти столь подробная панорама так называемой «Воронежской битвы» рязанского войска с Батыем меня, конечно, восхитила! Но главное — явленная гибель ельчан меня, во-первых, всерьез зацепила, а во-вторых, заставила еще сильнее уважать Завида, Кречета, Микулу, еще сильнее проникнуться к ним, да и к прочим дружинникам… Как ни крути, но в первые же минуты моего попадания они приняли бой плечом к плечу вместе со мной, стали мне настоящими соратниками. А после увиденного едва ли не на яву, пришло понимание, что «сторожа» Кречета является этаким боевым братством, где каждый может рискнуть собой ради товарища. А ведь о подобном братстве я всегда мечтал в будущем, мечтал в душе — но не находил… Да и признаться честно, я и сам бы никогда не пошел бы на смертельный риск ради друзей! По крайней мере, думаю, что не пошел бы. А там, конечно, кто знает…

Так вот главное, что проснулся я уже не с мыслями «я никогда больше не увижу семью!», а с мыслью «мне дана возможность изменить историю своей Родины!». Ведь русская земля никогда еще не знала столь страшной катастрофы, как Батыево нашествие. И хотя сравниться с чудовищными потерями Великой Отечественной она, конечно, не сможет, но так ведь и численность русского населения в тринадцатом веке была значительно меньше! А если все же пропорционально сравнить потери к общему числу мирных жителей и воинов, так еще и неизвестно, где они были страшнее… И потом, именно после Батыя Русь практически на две с половиной сотни лет потеряла независимость. И пусть после Дмитрия Донского власть Золотой Орды становилась все слабее, и зависимость от нее превратилась в уже чисто номинальную, но сколько разорений родина претерпит в ближайшие полторы сотни лет?! Нападение Неврюевой рати в 1252 году, карательные походы 1281–1293 годов, страшное разорение Дедюневой ратью в 1293 году! После нее ранее густонаселенная северо-восточная Русь превратилась едва ли не в пустыню… Разорение и фактическая гибель Тверского княжества и самой Твери в 1327 году — разве этого мало?! А сколько было зла от ордынских сборщиков дани, баскаков?! Не случайно ведь русичи так часто убивали их — и тем самым провоцировали врага на очередные набеги…

Конечно, задача на первый взгляд неподъемная. По-хорошему, чтобы остановить орду монголов и покоренных ими народов, русская земля должна была объединиться — вся! И выставить единое войско под единым началом — а уж последнее в реалиях феодальной раздробленности и едва ли не двух столетий княжеских усобиц, и вовсе звучит фантастично! Вон, даже на Калке, куда двинулась объединенная рать юго-западной Руси, Галицкий, Черниговский и Киевские князья вступали в бой поодиночке, и, имея численное превосходство над врагом, позволили себя разгромить поочередно! Так что с одной стороны, задача неподъемная и без какого-либо «чудо оружия» из моего будущего (пусть даже советского образца времен ВОВ, скажем роты Т-34 или эскадрильи штурмовиков Ил-2, ну, или на худой конец, батареи тяжелых гаубиц!) я сейчас ничего не смогу сделать. В лучшем случае спасусь сам — но и только…

Однако же с другой стороны… А с другой стороны именно мысли о советском оружии натолкнули меня на определенную схожесть тактик наступления немцев в 1941-м и монголов в 1237-м. И те, и другие активно использовали лучшие дороги для быстрого продвижения вглубь территории противника. Но если германцы располагали относительно современными советскими шоссе или же хорошо накатанными грунтовыми дорогами, то монголы… Монголы использовали лед рек.

И вот тут любовь предков к расселению у водоемов, что давало дополнительную защиту городищам и крепостям, а также возделывание крестьянами прежде всего приречных лугов, сыграла с ними злую шутку. Потому как все без исключения поселения русичей так или иначе оказывались на пути ордынской рати. Не было укрытых от глаз кочевников весей и острогов в глубине лесов, путь к которым преградили бы непроходимые засеки! А ведь на засеке в лесу даже десяток метких охотников-лучников способен нанести врагу серьезный урон и надолго остановить его продвижение…

Так вот где прошли монголы по речному льду княжества, там и оставили они за спиной разоренные, сожженные жилища, да тела убитых… И ведь бежать жителям весей было некуда, разве что в крупные города, вскоре также ставшие добычей завоевателей! Зимой спрятаться в заснеженном лесу невозможно при всем желании, разве что переждать пару дней под открытым небом с малым запасом еды, что удалось унести за один раз. На морозе, спасаясь лишь кострами… А после вернуться на разоренное пепелище. Но так и в этом случае спасшихся от татарских сабель и стрел ждет гарантированная смерть от голода или холода! Почему же тогда крестьяне из малых весей не подготовили заранее базы в лесах, не нарыли землянок, не перевели в чащу большую часть домашнего скота и собранный по осени урожай? Почему одним словом, они не пошли путем партизан Великой Отечественной?!

Да думаю потому, что никто на Руси не осознавал масштаба нависшей над их головами опасности. Потому что простые люди надеялись на крепкое войско рязанского княжества — а ведь сам Юрий Ингваревич, коль сон мой правдив (в чем я совершенно не сомневаюсь!), не знал доподлинно численности орды. Он лишь понимал, что врага больше, и много больше — но понадеялся на силу закаленной в боях рати и грамотную засаду. И ведь рязанцы действительно на равных бились считай с тремя туменами Бури, Субэдэя и Берке! И будь степняков пусть даже вдвое больше, у Юрия Ингваревича имелся реальный шанс если не разбить их на льду Вороножа, то, по крайней мере, ослабить настолько, что монголы бы уже не сумели взять Рязань. Судя по сну, до подхода тумена Кюльхана схватка действительно шла на равных, а по итогам боя дружинники и ополченцы-русичи накрошили не менее двадцати тысяч монголов, хорезмийцев, кипчаков и мокши!

Но если мои логические выводы верны, то повлиять на ситуацию действительно возможно. Сейчас конец сентября, зима еще далека от вступления в свои права, нарыть землянок и даже сложить в них печи, да укрепить их деревом вполне реально! А кроме того, перекрыть путь к лесным базам русичей засеками. И тогда следующая к столице княжества орда уже никак не сумеет разорить множество расположенных по берегам той же Прони весей!

Это удачная мысль, со всех сторон удачная. Но увиденный мной сон, воспоминания о дипломной работе, благодаря которой я и сравнил продвижение немцев и монголов, наконец, мысли о засеках натолкнули меня на еще одно очень интересное решение. Решение, благодаря которому относительно малыми силами возможно если не остановить, то заметно затормозить продвижение орды по льду рек. И тогда, быть может, Рязанская рать успеет объединиться с идущей ей на помощь Владимирской!

А уж там видно будет, что делать дальше…

Глава 6

Приближаясь к воде, Буян вновь всхрапнул — теперь уже чуть тревожно. В первое мгновение я растерянно замер в седле, уловив настроение коня, но не совсем понимая, что делать! Однако уже в следующий миг все получилось само собой: рефлекторно подавшись вперед, я заботливо погладил жеребца по шее, после чего максимально дружелюбно попросил животное, наклонившись к самому его уху:

— Не бойся, Буян, не бойся. Это всего лишь брод! Ты здесь ходил сотни раз, пройдешь и в этот. Ну же, иди, иди вперед! А то ведь кобылы в стойле засмеют!

Не знаю, помогло ли коню, отлично чувствующему настроение (и неуверенность!) наездника, ласковые поглаживания или же мой спокойный, дружелюбный голос. А может, действительно, помог аргумент о кобылах — что предполагает наличие у непарнокопытного разума, стыда, и понимания человеческой речи! Кстати, не сомневаюсь ни в одном из пунктов, разве что стыд… Но так или иначе, в реку жеребец вошел уже вполне спокойно и бодро пошлепал, легонько разбрызгивая воду при каждом шаге — впрочем, практически все долетевшие до меня капли попали на сапоги.

Я же, убедившись, что животное спокойно следует вперед, едва ли не шаг в шаг за жеребцами моих соратников, заметно приободрился, а после случайно посмотрел вниз — и на мгновение опешил. В воде отразилось мое лицо — всего на мгновение, пока от очередного движения конского копыта по водной глади не пошла сильная рябь — но мне хватило, чтобы увидеть себя! Свое лицо, настоящего себя, из будущего!

Я ведь еще ни в одном сне не видел Егора, а теперь… Теперь градом посыпались вопросы, догадки, предположения. Как это возможно?! Я что, все-таки физически сюда перенесся?! Да нет же, бред. Мой предок гораздо крепче физически, ловчее, тренированнее — и потом, видит он хорошо, на сто процентов!

Предок… А ведь это мысль! Это что получается, я физически, в буквальном смысле потомок Егора? Причем, несмотря на огромную разницу во времени, все равно являюсь носителем каких-то определяющих генов?! Ни фига ведь в этом не смыслю… Но если подобное допустить — это ведь многое объясняет. Может, гибель или тяжелая травма в ДТП каким-то образом запустила мое сознание в прошлое, по генетической цепочке?!

Что за бред я несу…

Чтобы хоть как-то упорядочить развернувшийся в голове хаос, я постарался отвлечься и принялся оглядываться по сторонам. И, конечно, мое внимание привлекли «Печуры» — известняковый скальный комплекс, возвышающийся с «русской» стороны реки, словно огромная крепость! Серьезно, навскидку он вытянулся вдоль берега примерно на километр, может чуть меньше, имеет высоту… На глаз метров пятнадцать-двадцать. И что самое необычное, сверху Печуры словно стесаны под линейку, что и создает впечатление именно крепостной стены. Впрочем, скорее это огромный «стол» — способный, кстати, послужить отличной основой для крепости!

Правда, сейчас крепости там никакой нет, только дозорный пост. Причин, думаю, несколько — неудобство возведения острога на каменной основе и любых деревянных построек внутри его, недоступность источников воды… Соответственно, невозможно вырыть подземный ход. Хотя в известняке, чисто теоретически, его можно и вырубить — правда и усилий подобный труд займет немалых… Но, в конце концов, ведь не могли же знать предки, строя здесь пограничное укрепление, что когда-нибудь придут под стены Ельца монголы с осадными машинами! Вот тогда высота самих «Печур» сослужила бы горожанам добрую службу, сделав обстрел невозможным… А с другой стороны, есть же в описании штурма Ельца Тамерланом упоминание и Печурского острога. Значит, как-то справились с задачей, как-то смогли ее решить?

Впрочем, со всех сторон более удобным для размещения крепости является возвышающаяся прямо над бродом Кошкина гора. Почему именно «Кошкина» никто в двадцать первом веке не знал, но во времена Куликовской битвы и разорения Тамерланом град стоял именно на этой высоте. А позже, в конце шестнадцатого столетия, на ней же возведут гораздо более мощное укрепление, долгое время бывшее самым сильным в системе южной засечной черты… Ну, а с девятнадцатого века на вершине горы будет возвышаться уже Вознесенский собор, этакая визитная карточка города! Ныне же здесь также дежурит дозорный пост, а за бродом начинается хорошо протоптанная грунтовая дорога от реки к Каменной горе.

Блин, можно подумать, что мы не на границе лесостепной зоны живет, а где-нибудь в предгорьях Кавказа! А уж если вспомнить еще и о находящихся совсем рядом Воргольских скалах…

Еще пятнадцать минут равномерного, спокойного лошадиного шага, и мы оказываемся, наконец, у стен древнего Ельца, построенного выходцами из Черниговского княжества — то бишь северянами, а не вятичами. М-да… Ожидал я, конечно, большего. И ожидания мои не оправдались от слова совсем!

Самое главное, в воспоминаниях Егора вся доступная информация о детинце имелась, вот только пользоваться ими как своими я, видно, еще не научился. В итоге она всплыла только тогда, когда я уже воочию узрел маленькую и плохо защищенную крепостцу.

Впрочем, ведь очевидно, что главной причиной моего разочарования стал сон, в коем я увидел рубленные тарасами стены Пронска. Да и по археологическим данным в тринадцатом веке русские крепости были защищены именно венчатыми стенами уже в подавляющем большинстве. А потому как-то само собой разумеющимся ожидал увидеть подобное укрепление и здесь, однако… Однако моему взору открылся лишь небольшой деревянный острог формой вытянутого овала, возвышающийся на вершине горы. С солидным земным покровом, кстати, эта гора — прозвище «каменная», как я понимаю, она получила за эпизодически пробивающиеся наружу все те же известняковые плиты.

Место для обороны, на мой взгляд, опять-таки выбрано не очень удачно. Водная преграда — река Ельчик (тьфу ты, Елец!), огибает гору лишь с запада, и протекает на некотором удалении от высоты. Правда, сам частокол вкопан в землю считай, у самого обрыва — и хоть Каменная гора имеет высоту всего-то метров пятнадцать навскидку, все же подняться по довольно крутым склонам с востока и запада довольно сложно. Дорога же вьется именно по западному склону, вдоль стены, так что следующий по ней враг гарантированно окажется под обстрелом лучников… Да и не развернуться с запада большой массе людей все из-за той же речки. Это хорошая новость.

Плохая заключается в том, что небольшой детинец имеет всего две башни — дозорную на юго-западной оконечности стены, откуда открывается неплохой вид на брод и прилегающую степь в целом, да воротную башню с севера. Короче говоря, укреплений минимум. А покопавшись в воспоминаниях Егора, я вычленил для себя тот факт, что тын у Ельца однорядный. То есть второго, внутреннего ряда бревен, пространство между которым и внешним частоколом обычно засыпается землей или камнем, здесь нет. Ну, хорошо хоть, боевую площадку для стрелков поверху срубили, и то хлеб…

Впрочем, о чем я? Что такое сотня елецких дружинников против монгольской орды?! Ну, пусть хотя бы и тысячи степняков? Числом враг задавит, даже если защитники проявят чудеса храбрости и стойкости! И это опять же, «оптимистичный» вариант. Ведь судя по моему сну, в Ельце к моменту выхода Батыя в степь и вовсе не останется опытных ратников — все сгинут в сечи на льду Вороножа. Лишь редкие везунчики протянут до штурма Пронска или, в крайнем случае, Рязани…

— Микула, ты со мной и половцем в детинец, боярину полоняника покажем. А все остальные по домам, к семье. До утра вряд ли будут нам какие поручения.

Голос Кречета оторвал меня от размышлений и заставил внутренне напрячься — я-то вознамерился с боярином поговорить, да по-хорошему бы с глазу на глаз! А тут, выходит, меня могут даже в детинец не пустить! Бросив случайный взгляд на Микулу, на лице которого прям вот крупными буквами написано желание повидаться с семьей и совершенно определенное нежелание видеться с боярином, я чуть поддал пятками в лошадиные бока, посылая Буяна вперед и одновременно с тем быстро воскликнув:

— Позволь мне с тобой пойти, дядя! Микула-то жену приласкать желает, с детишками понянчиться, а я…

Продолжить, однако, мне не удалось — абсолютно ледяной, прямо-таки обжигающий недовольством (если не сказать сильнее!) взгляд Кречета к разговору совершенно не располагает. И только сейчас предательская память Егора дала подсказку: «дядя» совсем не любит, когда к нему так обращаются! Мол, хоть я и кровный родич, однако же в стороже его все вои равны и выделяются по заслугам! Напряженно замер и быстро покрасневший Микула: пусть он действительно успел соскучиться по семье, но говорить вслух, что взрослый мужик, воин, княжеский дружинник (!) собирается нянчиться с детьми — то есть заниматься совершенно не мужским делом! — здесь как-то не принято…

Однако же и отступать мне некуда — разговор с боярином Евпатием Коловратом мой единственный шанс хоть что-то изменить, хоть на что-то повлиять. Ибо нет здесь и сейчас никого более титулованного и наделенного полномочиями: воргольский князь отправился с дружиной к Юрию Ингваревичу, равно, как и елецкий воевода. А именно елецкий удельный князь в настоящее время отсутствует как подвид — город вошел в вотчину одного из многочисленных Рюриковичей, так или иначе родственного правителю Рязани. Были у нас ранее собственные удельные князья вроде Андрея Ростиславича Елецкого, да все вышли… Но мы, дружинники, состоим именно что на княжеской службе!

Так вот, понимая, что выбора у меня нет, я лишь скрипнул зубами, после чего упрямо повторил:

— Позволь Кречет, мне с боярином переговорить! Это важно!

Окинув меня еще одним холодным взглядом, впрочем, уже чуть теплее предыдущего, родственничек неожиданно спокойно ответил вопросом на вопрос:

— Что, хочешь к Коловрату в дружину его ближнюю попроситься? В Чернигов с ним поехать в посольство, а после и в Рязань отправиться, град стольный?

Я промедлил мгновение, потому как встречный вопрос меня явственно озадачил — а когда открыл рот, чтобы начать возмущенно все отрицать, «дядя» уже отвернулся, бросив напоследок:

— Коли желаешь с боярином пойти, да тот с собой возьмет, держать силком не стану. Завтра половиной сторожи отправимся вместе с его людьми, проводим до границы княжества. Возьму тебя с собой — вот в пути с ним все и обговоришь. Коли слушать станет…

Я только удивленно качнул головой — а отвернувшись от удаляющихся командиров, поймал на себе не особо-то и одобрительные, а скорее даже недовольные (если не сказать обвиняющие!) взгляды оставшихся рядом соратников.

И ведь есть у них веская причина меня обвинять и осуждать! Покопавшись в памяти Егора, я со стремительно заливающимися краской щеками узнал, что наша сторожа также должна была направиться в Воронож. Да задержали ее из-за боярина — и для того, чтобы совершить поиск в степи, и для того, чтобы сопроводить его до рубежей Черниговского княжества.

Однако, как только наше почетное «сопровождение» завершится, мы без замедления отправимся к точке сбора рязанской рати. В свете чего мое желание уйти вместе с боярином в Чернигов может рассматривается именно как желание покинуть соратников перед самой битвой! И тот факт, что Коловрат будет просить Михаила Всеволодовича, князя Черниговского, о помощи в грядущем сражение, не меняет сути — сторожа уйдет навстречу врагу, я же последую в противоположную от Батыя сторону!

Впрочем, никто при этом ничего вслух не сказал (может, меня осудили просто за непослушание старшим!) — и я, открывши было рот, чтобы объяснить ситуацию, благополучно его захлопнул. Что я смогу сказать, что смогу объяснить? Что собираюсь убедить боярина оказать мне посильную помощь в спасении Руси?! Что я «попаданец» из двадцать первого века, что мне известно будущее и даже то, как все они умрут?! Да за такие откровения могут и в бесноватые определить… А иных адекватных объяснений моего стремления переговорить с Коловратом, кроме как попроситься в боярский отряд, выходит, что и нет вовсе.

Потому я молча развернул коня к раскинувшемуся у северного подножия Каменной горы посаду и так же молча послал Буяна вперед, в сторону своего дома. Хоть тут, Слава Богу, память «носителя» меня не подвела!

Вскоре я уже входил в ворота дома, где Егор жил со своей мамой. Двух его старших сестер она успела отдать замуж еще при живом отце, а старшие братья и того раньше покинули отчий дом, обзаведясь семьями. Один уже успел сложить голову, второй с елецкой дружиной ушел в Воронож. Вот я и остался один у мамы помощник…

Хозяйство у нас крепкое, хоть и неказистое. Конюшня, сенник, козлятник, свинарник, курятник — скотины много и за ней нужен постоянный уход! Впрочем, от необходимости возделывания земли дружинники освобождены, и воинов, и семьи обеспечивают простые крестьяне. Их не так и мало — не менее пятиста семей, и население посада в среднем достигает что-то около трех тысяч человек. Для Европы тринадцатого века цифра весьма серьезная! Ну так и Елец, чай, непросто ведь центром удельного княжества становился… Причем в случае осады все население укрывается в детинце — сам посад защищен лишь слабеньким частоколом, уже без всяких боевых площадок. Внутри же «замка» располагается княжеский терем, церковь, кузница, «мобилизационный» арсенал, амбары с зерном и ледники для убоины, дом воеводы и жилища отдельных дружинников. Как разместить за стенами детинца всех до единого жителей той же зимой — лично для меня загадка. Ну, мужчины понятно, дежурят на стенах, там нередко и спят — но как же детишки, женщины, старики? Их куда? Ведь зимой банально же померзнут без крыши над головой!

Между прочим, за все время изучения истории впервые поднял этот вопрос — и пока ответа на него не нашел. И что обидно, в памяти Егора никакой информации также нет — вот не было на его веку серьезных вражеских нападений!

…Неспешно расседлав Буяна, немного поводив его по двору и дав попить, я отвел жеребца в стойло, после чего повесил сушиться промокший от пота «потник» (ничего удивительного, все по конкретике), да чепрак. А затем, охваченный непривычным волнением, вошел, наконец, в дом. Все-таки мама, пусть и Егора — а его чувства, повторюсь, так или иначе находят свой отклик в моей душе… А вдруг она похожа на мою так же, как и я на предка?!

Однако в избе меня ждет легкое разочарование: никого нет. Вновь обратившись к памяти носителя, я прикинул, что по времени родительница все еще может гулять с козами на окрестных лугах или даже ближе к лесу. Ну что же, пускай…

Дом не заперт, равно, как и ворота подворья. Правда, на самом деле ключи и замки на Руси известны, но в здешних местах они не получили широкого распространения. От кого хорониться-то? Хоть и немалый посад, а ведь в сущности все свои, считай, что друг друга едва ли не с детства в лицо знают! И при случае за воровство у своих накажут жестко — равнодушных здесь нет, увидят какое зло, так, считай, всем миром на обидчика и навалятся. Зато и в помощи никогда не откажут, и гостя приютят запросто. Поэтому-то запираться здесь и непринято…

Неспешно пройдясь по единственному в срубе помещению, небольшой светлице, я с легкой грустью отметил ее малые размеры — у меня дома собственная комната была совсем чуть-чуть меньше! Нехитрой мебели совсем немного: стол, пара деревянных лавок, сундук из-под одежды, «черная» печка и полка над ней. И утварь самая простая — ухват, кадка с водой, деревянная и глиняная посуда. Из убранств в общем-то только образ Пресвятой Богородицы в «красном» углу, завешанный белыми ризами. Рефлекторно перекрестившись на него — сработали старые привычки Егора, я дождался очередной порции воспоминаний «носителя», после чего уверенно шагнул к печке. Отодвинув заглушку, с легкой улыбкой воззрился на еще теплый глиняный горшок с упревшей в печи пшенной каше, сваренной с козьим молоком и медом, и заправленной маслом, пару печеных яиц и добрую краю ароматного хлеба, отдающего дымком.

Мама меня ждала…

Странно, что от этой мысли я почуял вначале этакое щемящее томление в груди, а после — сильную неловкость. Будто беру что-то, предназначенное точно не мне! Да, в общем-то, так оно и есть — вот только и повлиять на ситуацию я никак не могу. А тут еще вновь нахлынула тоска по моим родным…

Сердито усевшись за стол, я наложил себе немного каши, взял одно яйцо, а хлеб разломил пополам, после чего начал быстро есть. Вкус у еды вполне себе приличный, причем и хлеб, и яйцо показались необычно вкусными благодаря аромату дыма, а наваристая молочная, пшенная каша… От нее и вовсе нахлынули воспоминания о доме — столь сильные, что тоска тут же заполонила душу.

Закончив трапезу и быстро осмотревшись, я подхватил с одной из лавок медвежью шкуру (отцов трофей!), служащую Егору чем-то вроде и одеяла, и матраса, после чего поспешил на сенник. Мой «донор» не раз уходил спать туда летом. И хотя сейчас погода не располагает к ночевкам вне дома, и давно уже скошенное сено подрастеряло любимый моим предком душистый аромат, все же отдохнуть можно и там. Всяко лучше, чем если бы чужая мать примется обнимать тебя, целовать и причитать, и расспрашивать обо всем, думая что ты — ее сын… Я и в своем настоящем чувствовал определенную неловкость в подобных ситуациях, а уж здесь и сейчас!

Успел я вовремя: только зарылся в сено и закрылся шкурой, как тут же заскрипели ворота, послышалось козье блеяние и усталый женский голос, заметно повеселевший, когда мама разглядела сушащиеся чепрак и потник, да Буяна в стойле. Она тут же поспешила в избу — а спустя всего пару мгновений вышла из нее и растерянно позвала:

— Егор! Егорка!!!

Сердце бешено забилось при звуках маминого голоса, произносящих мое имя, и я чудом сдержался, чтобы ничего не ответить! Впрочем, женщина вскоре поняла, где я нахожусь — а подступив к сеннику, увидела спящего сына, завернувшегося в шкуру в укромной «пещерке» в глубине стога сена. Несколько секунд постояв, она тихо отошла — решила, что я сплю, благо, что сам я изобразил глубокое, мерное дыхание спящего человека.

При этом тот миг, когда моя «игра» переросла в действительно настоящий, крепкий и глубокий сон, я и сам уловить не смог…

Глава 7

Тихо было в вечернем лесу, спокойно. Лишь где-то вдалеке дятел долбил тонким острым клювом мерзлую кору, рассчитывая найти под ней укрывшихся от холода букашек, да показался на опушке пугливый заяц в роскошной белой шкурке, чтобы тут же скрыться среди деревьев.

Но даже короткое появление животного, замеченного мельком, краем глаза, заставило сердце болезненно сжаться. Очередное воспоминание — одно из сотни, что посетили его за последние дни, на секунду встало перед глазами: озорно хохочущие, еще совсем малые девчонки, Руся и Дана, играющие с отцом в снежки. Вдруг старшенькая, златовласая Руся, заметила выбравшегося на опушку зайца и громко воскликнула: «Косой!», «Косой»! Младшенькая же зеленоглазка Данка, его любимица, всегда повторяла за старшей, и в тот раз оглушительно завизжала ей в тон так, что заболели уши: «КОСОЙ!!!». Заяц тут же сбежал, но дочки все равно шустро бросились к опушке, буквально по пояс проваливаясь в глубокие сугробы — и тогда он со смехом побежал за ними. А когда догнал и подхватил обеих подмышки — не удержался, и сам рухнул спиной в снег, в падении прижав девчонок в груди и наслаждаясь их отчаянным, но довольным визгом…

Как же тогда было хорошо!

Но тут же это воспоминание заслонило другое, рвущие душу на куски: вид покрытых снегом черных, обугленных бревен на месте их дома в Рязани. На месте домов их соседей… На месте всего города, куда не глянь — всюду из снега торчали лишь останки сожженных страшным пожаром срубов. Да иногда в углях можно было разглядеть желтые, обугленные кости жителей и защитников стольного града…

Он не смог заставить себя пойти туда, где ранее высился его украшенный резьбой двухэтажный, добротный и просторный терем. Просто не смог. Он знал, что найдет там — а потому страшился увидеть среди головешек и пепла кости тех, кого когда-то носил на руках и с кем играл в снежки, во весь голос смеясь от счастья. Кого убаюкивал во младенчестве, любуясь чистыми ликами маленьких ангелочков… Увидеть их маму… Давным-давно, еще при первом взгляде на Злату, сердце его вдруг замерло в груди. И отмерло, только когда она первой заговорила с ним, уже бывшим в сечи дружинником, неожиданно ставшим робким и несмелым… Взгляд ее очей на протяжении всей их жизни был для него как восход солнца, а звуки ее ласкового голоса неизменно согревали душу! И он никогда не мог представить рядом с собой другой женщины…

Нет, он не пошел туда, потому что уже успел насмотреться, как обезображивает смерть и огонь тех, кого непогребенными оставили за собой нелюди татарские… Так пусть лучше он запомнит любимых живыми и счастливыми, запомнит, как каждый день, проведенный вместе, они говорили друг друга что любят… Любят маму и папу, жену и мужа, дочек и сестренок… Любят.

Лучше так, чем если перед его глазами навеки застынут их обгоревших кости…

Вихрь мягко ткнулся носом в щеку хозяина, словно подбадривая его — мол, не кручинься, еще прорвемся! Но от этой неуклюжей ласки настоящего друга, верного боевого коня, навеяло лишь новые воспоминания… Словно наяву привиделось, как в первый раз он сажает в седло еще молодого жеребчика старшенькую дочку, как заботливо придерживает ее в нем, как снимает обратно — а Вихрь тогда также, как и сейчас, мягко ткнулся носом в спинку Руси… Нет ее больше дружище, нет! И Данки нет, и мамы их, Златы… Нет.

Не смогла любимая подарить мужу мальчика, потому-то он и воспитывал дочек немного… по-своему. Например, учил сидеть их верхом, по-мужски, стрелять из лука, иногда даже брал на охоту… А теперь осталась лишь только память о тех светлых днях, проведенных в родных краях Златы — небольшой веси под Рязанью, затерянной в лесах. Эх, с какой отчаянной надеждой он спешил еще из Чернигова к дому ее родителей, как страстно желал узнать, что она покинула Рязань прежде, чем к городу подступили татары! Но на месте веси его ждала все та же картина погрома и пожарищ — и страшное видение обнаженных тел нескольких женщин и девушек, сваленных в стороне. К его приходу их уже крепко погрызли, обезобразили волки — но никого похожего на своих родных он так или иначе не нашел. Зато на горле одной из несчастных разглядел широкий, глубокий порез — видать, татары вначале снасильничали девок, а уж потом и погубили…

— Ну что, Евпатий, когда начнем?!

Не терпится Ратмиру, верному соратнику, вступить уже в бой. И ему, боярину Евпатию Коловрату, также не терпится… Ибо когда он увидел пожарище на месте родного города и отчего, а теперь уже его дома, пал он наземь, да до ночи метался по земле в беспамятстве, воя от боли, горечи… гнева. Когда же вновь он пришел в себя, боль как будто бы и утихла. Притупилась — слишком много ее было, чтобы все чувствовать. Иного бы она и вовсе убила бы, но… Но татары, разрушившие прежний мир Коловрата и его воинов-рязанцев, одновременно с тем подарили им новый смысл для жизни — короткой, полной горечи, гнева, жажды возмездия… жизни. Жизни без страха смерти, без надежд, без будущего — жизни здесь и сейчас, на острие меча или сабли, лезвии топора, навершии палицы или дубины, неважно! Важно, что каждый из чуть менее двух тысяч воев, собравшихся вокруг Евпатия за последние седьмицы — и настоящих дружинников, и простых мужей-крестьян — каждый из них подобен ему: с выжженной душой, потерявшие детей, жен, сестер, братьев, родителей… Потерявших все и всех, забывших о страх смерти — и живущих только ради мига грядущей сечи. Когда всю боль за потери можно будет наконец-то вернуть татарам!

А потому Коловрат не стал спешить давать команду на атаку, когда его рать, следуя конно или на лыжах неизвестными врагу охотничьими тропами, настигла, наконец, орду Батыя! Нет, боярин равномерно распределил свое воинство вдоль лесной опушки, рассчитывая атаковать на как можно более широком участке. И приказал ждать — ждать, пока враг, следуя по дороге, бывшей летом волоком, не углубиться в его засаду.

И вот теперь с недобрым прищуром смотрел Евпатий на медленно ползущий обоз с пороками. Он слышал о подобных устройствах и своими глазами видел широкие проломы в крепкой стене Рязани, оставленные крупными булыжниками и глыбами льда — а потому не сомневался, что город взяли именно с их помощью. Но вот уже и голова обоза поравнялась с его гридями-ближниками, замершими у вершины засады — а значит, настал час расплаты!

— Труби!!!

Поплыл над лесом гулкий рев боевого рога, встревожились ордынцы, заслышав его! Заметалась испуганно обслуга метательных машин, родом из далекой восточной страны, покоренной еще Чингисханом, всполошились сопровождающие обоз монголы! Думали, что оставили позади себя лишь пожарища и мертвецов, что истребили почитай, все живое — но видно в землях орусутов даже мертвецы встают, чтобы мстить!

— ОРУ-СУ-ТЫ!!!

Бросился отряд всадников навстречу гридям Коловрата, иные же татары поспешили наложить тетиву на луки, желая обстрелять стремительно приближающихся на лыжах пешцев рязанских. Полетели стремглав туаджи вперед, к тумену Батыя просить помощи у самого хана…

— БЕ-Е-Е-ЕЙ!!!

— Ха-а-а-ррра-а-а-а!!!

Крепкие, хорошо обученные монгольские всадники-хошучи, закованные в прочную броню-хуяги, склонили копья и ударили навстречу русским всадникам, не хуже европейский рыцарей. Но выдержали в большинстве своем их удары прочные червленые щиты, врезались в монгол широкие и тяжелые наконечники русских рогатин! Если не пробивая их панцири, то выбивая врагов из седел… Полетели под копыта лошадей раненые да убитые всадники с обеих сторон, схватились вои за мечи и булавы, за сабли — началась сеча лютая!

Коловрат отбросил в сторону обломок древка копья — опытный, искушенный воин, он сумел в последний миг направить его вниз, под кромку вражеского щита. И наконечник врезался в ламеллярный панцирь под углом, и узкое, граненое острие его рогатины все же пробило два ряда стальных пластин, застряв в них — отчего дерево просто не выдержало, лопнуло посередине… Перехватив же рукоять висящей на темляке булавы, Евпатий подскочил к очередному противнику с правого бока — и сокрушительный удар стального навершия буквально вмял сталь шлема в лопнувший череп!

— За Злату!!!

…Покуда в голове обозной колонны закипела схватка всадников, еще два клина орусутов доскакали уже до пороков, смяв тонкую цепочку боевого охранения метательных машин, и принявшись яростно рубить обслугу. А стремительно сближающиеся с обозом пешцы попали под град вражеских стрел! Многие попадали — но большинство орусутов продолжило свой бег, ибо в атаку бросились они не плотным строем, а цепью лыжников. И собрать в ней кровавую дань оперенной смерти оказалось не столь и просто… Когда же добрались рязанцы до татар, то бросились на них яростно завывая и ревя, пугая лошадей монгольских звериным рыком! Без всякого строя и порядка, пешцы-ополченцы, вооруженные порой даже просто обструганными и закаленными в огне кольями и дубинами, в большинстве своем не имеющие никакой защиты, атаковали не думая сохранить своей жизни, нет! Но каждый из них, порой уже поймав в грудь или в живот стрелу (а то и две!), с тяжелыми рубленными ранами, оставленными саблями на руках или плечах, все равно тянулся к врагу последним напряжением сил, последним усилием воли… Рязанцев вела свирепая ярость и справедливая жажда мщения. Вои будто запретили себе умирать, покуда не выбьет их копье или кол хоть одного всадника из седла! Покуда топор или дубина в недрогнувшей руке не размозжит тому череп! Иные же бросались к копытам лошадей, рискуя быть поверженными ими — и резали жилы животных, заставляя тех пасть вместе со всадниками! А после набрасывались на последних, словно лютые волки, силясь ножом или даже зубами дотянуть до незащищенного лица или горла врага…

Это была даже не сеча, это был кровавый хаос. И вскоре то в одном, то в другом месте не выдержали нукеры, защищавшие пороки, отступили под бешеным натиском озверевших орусутов, презревших страх смерти! Суеверный ужас поселился в монгольских сердцах при виде неукротимой ярости врага, ведомых лишь одной страстью — убить их! И тогда налетели рязанцы на китайскую обслугу метательных машин, в панике разбегающуюся от свирепого врага, и уже запылали первые пороки… И уже скакали гриди Коловрата, перебившие хошучей в яростной, дикой сечи, от головы обоза назад, гоня перед собой потерявших всякое мужество монголов и безжалостно убивая всех, кто осмелится встать на их пути!

Знал ли Евпатий, что с неполными двумя тысячами атаковал десять? Что многочисленная охрана обоза с хвоста его спешит к голове? Что сам хан Батый, следовавший впереди с туменом отборных монгольских воинов, развернул их назад, обеспокоенный возможной потерей катапульт, баллист, стрелометов? Ведь без них — а особенно, без инженеров-китайцев, способных их построить — чем брать города орусутов?! Вперед же себя Батый отправил сильнейшего и любимого багатура Хостоврула с тысячей отборных гвардейцев-тургаудов с приказом: «принеси мне голову их вожака!». И ответил тот, что приведет орусута живым, на аркане…

Нет, не знал о том Коловрат. Да и чтобы это изменило? Боярин понимал, что врага больше, много больше, и что сил одолеть его у рязанцев не хватит — это все русичи понимали. Но ведь они и не думали победить, нет! Они твердо жаждали умереть и избавиться наконец, от боли, рвущей на куски душу — но не руки на себя наложив, совершив грех самоубийства, а принять конец в сече, воздав татарам за все принесенное ими зло!!! И обрести Царствие Небесное, совершив высший христианский подвиг — отдав жизни за други своя! Ведь сгубленные рязанцами Коловрата монголы и китайцы уже не дойдут ни до Коломны, ни до Москвы, ни до Владимира — вот за своих и умирали, истребляя общего для всех русичей врага…

— БЕ-Е-Е-Е-Й!!!

Евпатий неудержимо скакал вперед, круша булавой всех, кто пытался преградить ему путь. Посечен, уж болтается на локтевом ремне широкий и длинный червленный щит, гудит голова в шеломе, принявшем уж столько сабельных ударов! Приходится смахивать с бровей кровь, густо текущую из широкого пореза на лбу, оставленного татарским клинком — но какую же легкость при этом испытывает Коловрат! Как же свободно он чувствует себя в бою, с каждым удачным ударом выкрикивая имена потерянных близких! Словно при этом боль, стиснувшая его сердце и заполонившая душу, понемногу убывает…

И вновь тяжелейший удар, проломивший монгольский щит и вмявший хуяг прямо в тело закричавшего от страшной боли врага! Но такова была сила его, что не выдержало железо еще дедовской палицы, и откололось навершие… Что же, пришлось Коловрату выхватить из ножен меч!

…Уже едва ли не половина обоза осадного горит, уже не менее трех тысяч монгол и китайцев лежат вперемешку с тысячей русичей на залитом кровью снегу! Но далее уже не пробиться: вся оставшаяся охрана обоза встала на дороге, перекрыв ее от края до края, и врага больше. Уже в несколько раз больше его людей… И стоят монголы крепко — знают ведь, что спросит с них хан, если и дальше побегут!

Но давят покуда спешенные рязанцы татар, давят, несмотря ни на что! Подобрали ополченцы копья вражеские и щиты, взяли вместо дубин прямые и кривые клинки — есть чем сражать! А без разгона и таранного удара, без возможности маневра — подскочить, ткнуть копьем, да снова отскочить! — татарский всадник слабее русского пешца! Евпатий же приказал собираться оставшимся своим конным дружинникам да строиться подле него клином — решил, что прикажет разойтись пешцам, чтобы дали дорогу его гридям, а после протаранит он массу монгольских всадников, как есть, протаранит!

Но еще не успел боярин построить своих людей, как сзади раздался рев рогов монгольских — тургауды Батыя, ведомые самим Хостоврулом, явились на поле боя! Улыбнулся тогда Коловрат, поняв, что конец его уже близок, что уже скоро он вновь увидит своих любимых — в новой, вечной жизни, где состоится встреча в вершинах горних… Но покуда еще было рано уходить, слишком рано!

Перестроил Евпатий клин своих всадников, неспешно двинулись русичи навстречу гвардейцам монгольским… Но когда сблизились они настолько, что полетевшие в сторону гридей стрелы стали впиваться в землю у самых копыт коней, то послали всадники их в галоп в последний раз! А впереди русичей, словно ветром несомый, летел Коловрат — неспроста же жеребца его верного Вихрем прозвали!

Торчат в щите уже пяток стрел — но ни одна еще не ранила верного друга, закрытого наездником собственной защитой! Между тем, вырвался навстречу витязю всадник с копьем, нацелив острие тому в грудь. Но Евпатий широким ударом меча отклонил древко в сторону! А после на скаку развернул клинок плашмя, лезвием к шее монгола — и уже мгновением спустя покатилась вниз отсеченная голова врага…

— За Русь!!!

И вновь широкий удар с замахом, наискосок — теперь уже по скачущему татарину справа! Тот успел закрыться щитом, но клинок прорубил его, врезался в броню, выбив всадника из седла, и самым острием распластал тому горло… Но заметно полегчал вдруг отцовский меч — только одна рукоять и осталась в руке Коловрата! Налетел на боярина третий всадник, сам ударил булавой — лопнул верный щит, в последний раз защитив хозяина… Но успел выхватить Евпатий чекан из-за пояса, рубанул навстречу по руке врага в миг новой атаки! Узкое лезвие топора врезалось в «броню дощатую», смяла пластины хуяга, вошло в плоть вместе с ними, заставив противника отчаянно завопить от жуткой боли…

— За Данку!!!

И вновь ударил Коловрат, прорубив шлем и заставив монгола навеки замолчать… А увидев же, как сражается слева верный Ратмир, да как обходит со спины его тататрин, так метнул боярин чекан практически без замаха — и врезался тот в спину монгола, вознамерившегося убить друга подлым ударом… Остался без оружия Евпатий! Но быстро нашелся, вырвав из притороченных к седлу ножен сраженного им тургауда настоящий булатный клинок! Лишь слегка искривленный — но так даже и лучше: сподручней будет рубить!

В неистовой сечи сошлись гриди боярина с гвардейцами Батыя — всего полторы сотни было их против тысячи, но не только выстояли, но и потеснили покуда они врага! Дико взвыв от ярости, вырвался тогда вперед Хостоврул, желая своим примером вернуть мужество верным нукерам, доказать, что с его воинской удалью не потягается ни один орусут! Вырвался он вперед — да оказался лицом к лицу с Коловратом! Тогда лихо закричал шурин хана, пугая противника, с оттягом рубанул, желая смахнуть с плеч боярских буйную головушку! Но умело закрылся тот саблей булатною, развернув трофей плашмя — а приняв удар, коротко рубанул в ответ, приподнявшись в стременах, да вложив в атаку всю оставшуюся в душе боль!

— За меня!!!

Не успел закрыться щитом опешивший Хостоврул, не ожидавший, что и у врага окажется клинок из черной стали — иная ведь не выдержала бы его удара! Но удивление стало последним чувством в жизни багатура — до самого седла разрубил его Евпатий с силой, ранее им самим же неведанной… Подались тогда назад устрашившиеся тургауды, узрев столь скорую смерть лучшего среди них багатура, подались назад в суеверном ужасе перед страшным орусутом! И с новой силой обрушились на них русичи, заставив и вовсе показать спину!

Кипела сеча, гибли татары, гибли рязанцы… Уж нет сил у пешцев давить врага, уж меньше трети их осталось, уже сами попятились, едва сдерживая натиск воспаривших духом всадников! Тогда Коловрат, отогнав тургаудов, вернулся к соратникам с оставшейся в живых полусотней гридей — хватило русичам сил на последний удар, вновь потеснили дружинники врага! Но расступились монголы в стороны, словно ожидая эту атаку, открыли уже изготовленные к бою пороки-стрелометы, снаряженные стальными дротиками… Ударил град их в горсту всадников, явивших сегодня беспримерное мужество!

И тогда померк свет в глазах Коловрата, придавленного погибшим Вихрем, перед самым концом успевшим встать на дыбы и закрыть хозяина от первого дротика… Но не от второго. Евпатий же, обняв верного друга за шею, последним усилием воли сумел воскресить перед внутренним взором миг, когда играл с дочками в снежки, сумел увидеть наяву их смеющиеся лица, залитые солнечным светом… И самым краешком затухающего сознания — ласковый взгляд несоизмеримо теплых очей Златы…

Потеряв вождя, сплотили ряды свои пешцы, ощетинившись копьями по кругу — явилась на поле боя уже вся тумена Батыя! Но не дрогнули рязанцы, никто не дрогнул, желая и дальше сражаться, покуда есть силы! Последовали они древней традиции русских воинов, что сохранится в веках: лучше смерть, чем полон!

Однако же сам хан остановил нукеров, уже готовых атаковать орусутов. Ибо Батый был столь восхищен их отчаянной храбростью и мужеством, столь поражен великой силой богатыря, сразившего его лучшего воина, что решил явить милосердие — возможно в первый и в последний раз за весь поход. Уцелевшим двум сотням счастливчиков разрешили уйти, забрав с собой тело вождя и предать его земле по христианским обычаям…

На свою беду отпустили их монголы — похоронят рязанцы павших, а после вновь будут биться с ними, пока рука еще держит топор иль меч! И каждый из них заберёт по одной, а то и по две, а то и по три жизни ворогов, землю Русскую попирающих… Быль же о подвиге Коловрата переживёт века, навечно отпечатавшись в памяти народной!

Но все же интересно, а как бы поступил Евпатий, узнав, что семья его спаслась в дремучем рязанском лесу? Что верная и разумная супруга отправилась к отцу с детьми сразу после страшной вести о гибели русской рати на льду Вороножа? И что престарелый отец Златы, Любомир, ведомый сильной тревогой, в самую ночь перед нападением татар поднял родных, и увел их на лыжах в свою старую охотничью заимку? Детей погрузили на санки, и с дочкой вытянули их по снегу вдвоем… Заимка хоть уже и обветшалая, но печка в ней уцелела. А еду старый охотник намеревался добыть с помощью силков, да и стрелять из лука он еще не разучился…

Места, правда, в заимке было немного, всего на одну семью. Да и запаса еды нет. Но все же, отдохнув остаток ночи и полдня, Любомир вернулся к селение, желая забрать хоть немного зерна на санях, да поговорить с соседями. Может, кто захочет хоть какой шалаш соорудить рядом с ними в лесу, чтобы переждать в нем, коль степняки нагрянут? Однако же увидел он лишь страшное разорение… И упал на колени, принявшись истово креститься и благодарить Бога за то, что спас его семью, не дал сгинуть, послал томление сердечное, коему старик внемлил, а соседи, видимо, нет… После чего ушел старик в лес — и строго настрого наказал дочери и внучкам не выходить из чащи: незачем им видеть то, что татарва поганая с людьми русскими сотворила! Да и кто знает, вдруг вернутся в разоренную весь степняки?!

…Ведал бы о спасении семьи Коловрат, остался бы он с родными в лесу мирно доживать свой век? Или все ж не дала бы честь его воинская, да долг уже перед погибшим князем остаток жизни провести в мире и спокойствии?! Особенно после того, как не сумел он исполнить поручение Юрия Ингваревича, не сумел уговорить Михаила Всеволодовича Черниговского помочь рязанцам, как бы ни старался!

Да кто уж теперь узнает…

Глава 8

Дорогие друзья, в рамках антикризисной кампании я открыл книгу до 11 главы, но как оказалось, я имею право открыть в качестве ознакомительного фрагмента не более 40 % текста, о чем только сегодня узнал. Прошу извинить моих новых читателей за неудобства, но я вынужден ограничить доступ к роману до 8 (текущей) главы. Надеюсь на ваше понимание 🤝

Легонько вздохнув, я в очередной раз погладил шею скакуна — Буян как раз топнул копытом и негромко всхрапнул, намекая, что неплохо было бы уже и отправиться в дорогу! А то застоялись, заждались мы неизвестно чего… Тем самым верный жеребец в очередной раз доказал, что лошадям передается настроение их наездников — я и сам внутри сгораю от нетерпения и одновременно волнения перед встречей с Коловратом!

Скоро ведь уже должен появиться…

Сон о последней битве Евпатия, прославившей его в веках, был даже более ярким и реалистичным, чем предыдущие — проснулся я весь в поту, тяжело и хрипло дыша. Причем после пробуждения какое-то время не мог понять, где я нахожусь и что со мной происходит — серьезно, в первые мгновения показалось, что я дома, у себя, в своей постели… А пришедшее некоторое время спустя осознание того, что моя бренная тушка прибывает в стогу сена в начале тринадцатого века во времена, можно сказать, еще былинной Руси, заставило меня тихо взвыть от отчаяния!

Впрочем, в себя пришел я относительно быстро, обретя вскоре способность трезво мыслить и верно оценивать ситуацию. После чего принялся скрупулезно повторять в памяти отдельные фрагменты сна, стараясь запечатлеть в сознании и обмозговать каждый конкретный эпизод боя… И рассвет я встретил уже с легкой улыбкой на губах и полным пониманием того, что именно я скажу боярину и каков точный план действий!

Дождавшись первых лучей солнца, я с некоторым смятением вошел в дом. Так или иначе, но мама Егора должна была увидеть сына, хотя бы в последний раз — несмотря на все мое нежелании участвовать в чужих для меня семейных сценах. Чужих буквально… Но если вечером мне не хватило мужества и воли переселить себя, то после ночных дум появилось стойкое ощущение того, что сегодня у меня наверняка все получится!

И предчувствия меня не подвели.

Во-первых, мама уже не спала, а готовила мне еду. Причем пшенная каша со свининой у нее получилась невероятно наваристой, с густым мясным привкусом, от одной ложки которой у меня тут же обильно потекли слюни и заметно поднялось настроение! А свежезаваренный, горячий, но не обжигающий сбитень просто поразил насыщенным медово-ягодным-травяным вкусом…

С нетерпением приступив к предложенной трапезе и мельком присмотревшись к Велене (так зовут маму моего предка), я с неожиданной для себя грустью отметил, что немолодая уже на вид женщина (первенец у родителей, в то время как Кречет был последним), выглядит заметно старше своих сорока пяти — я бы сказал даже, что значительно старше пятидесяти. Сероглазая, с заметной сединой в волосах и уже испещренным многочисленными морщинами удивительно добрым лицом, она рано состарилась из-за выпавших на ее долю потерь и тяжелого физического труда — попробуй-ка вести крестьянское хозяйство в одиночку! На мгновение мне стало ее просто по-человечески жаль…

Н-да… Зато во-вторых, Велена оказалась немногословна и нетребовательна — за что я был отдельно ей очень благодарен, внутренне приготовившись к череде расспросов, причитаний и увещеваний. Но маме оказалось достаточно посидеть напротив, подперев щеку рукой и с довольной, нежной и одновременно с тем немного грустной улыбкой наблюдать, как быстро и с удовольствием я поглощаю завтрак — обжигаясь, дуя на варево и даже иногда чавкая! Это было и смешно, и мило, и немного неловко… Причем какой-то частью себя я действительно стал воспринимать совершенно незнакомую мне женщину своей мамой. Видать не вся личность Егора покинула его тело…

Вот сборы, правда, проходили уже в тягостном молчании — и улыбка на лице Велены таяла с каждым мгновением, пока я облачался в броню (перед Коловратом стоило появиться при полном параде!), пока седлал Буяна, пока собирал переметные сумки да цеплял к седлу бурдюк со свежей колодезной водой… Впрочем, торбу с овсом для коня я чуть позже отдал Захару — у нас с ним одна заводная лошадь на двоих, и он увел ее на ночь к себе. Итак вес поклажи вышел весьма внушительным!

А тогда, уже перед самым расставанием, мама принесла мне снедь в дорогу: пшенную крупу, вяленое мясо и несколько рыбин в отдельном холщовом мешке, увесистый шмат копченого сала, два добрых каравая хлеба, печеные яйца и репу, а также несколько луковиц. Я был сильно тронут ее заботой — хотя вроде бы все само собой разумеющееся, сын же… Коим я себя все-таки не ощущал. И уж совсем неловко стало, когда я, принимая из теплых, натруженных рук Велены провизию на ближайшие несколько дней, разглядел в глазах женщины готовые побежать уже бурным потоком слезы, едва удерживаемые видать, последним волевым усилием… Это было так… так горько и одновременно столь мило и по-доброму сердечно, что я уже без всякого внутреннего сопротивления обнял ее и вполне искренне произнес:

— Не кручинься, мама, я вернусь! Обязательно вернусь. Вот только татар прогоним… И ты помолись за меня, мама, обязательно помолись!

— Конечно, сыночка, конечно помолюсь!!!

Не удержавшись, женщина чуть всплакнула на моем плече — а я же с некоторым удивлением задумался о том, почему попросил помолиться за себя… В своем прошлом я не то, чтобы был воинствующим атеистом, вовсе нет — к Богу и церкви я относился в целом положительно. Верил — как-то отдаленно и отстраненно, но все же верил, что вначале всего был Создатель, и что по завершению жизненного пути нас всех что-то ждет… Например, встреча с Ним, да сравнение совершенного нами добра и зла на «страшном суде». И даже, бывало, сам заходил в храм свечку поставить — особенно во время сессии там, ну или уж каких крупных жизненных неурядиц. Но так, вот чтобы регулярно молиться или поститься, или целиком службы выстаивать… Такого никогда и не было.

Впрочем, все произошедшее со мной в последние дни, безусловно, так или иначе подразумевает Божественное провидение! С одной стороны… А с другой, я ведь о переносе сознания (или души!) в прошлое всерьез ни разу не задумывался именно с точки зрения свершившейся Божьей воли… Как минимум потому, что подобные размышления порождали кучу вопросов из разряда: почему именно я? А не кто-то более подготовленный? Почему сейчас? Изменится ли настоящее, если мне удастся остановить Батыя — и если да, то как? И вообще, я там буду в случае успеха миссии здесь? Это прошлое моей Родины, или иная, параллельная вселенная? Или действительно тринадцатый век, но внесенные мной изменения заставят пойти историю по иному руслу и создадут параллельную реальность?!

Короче, риторических вопросов были десятки — и быстренько прокрутив в голове несколько первых, я понял, что лучше ими голову не забивать! А тут вдруг эта не совсем обычная для меня просьба… Опять проявления сущности бывшего владельца тела? Его передавшиеся мне привычки, из разряда дежурных фраз при прощании с мамой? Скорее всего, хотя…

Впрочем, особенно рефлексировать и растекаться мыслью по этому поводу я все же не стал. Вместо этого крепко-крепко сжал маму в объятьях, и насколько смог нежно поцеловал ее в морщинистую щеку… После чего мягко отстранил женщину и тут же лихо запрыгнул в седло Буяна, без промедления направив жеребца к уже открытым воротам. Поравнявшись же со створками, я на секунду остановил скакуна, обратился назад и насколько смог бодро выкрикнул, вскинув руку:

— Я люблю тебя! И я вернусь!

Женщина энергично замахала платочком в ответ, до меня донесся ее чуть надтреснутый голос: «я тоже тебя люблю!» — причем сложилось полное впечатление, что Велена сдерживается из последних сил, чтобы не разреветься. У самого, блин, в горле запершило и в глазах замутнело… Чуть раздраженно пришпорив Буяна, я направил его к воротам детинца, отвернувшись от провожающей сына женщины с мыслью, что долг перед Егором в отношении его мамы я выполнил до конца!

И что теперь же мне предстоит исполнить долг перед моей Родиной, перед древней Русью и ее народом — десятками, даже сотнями тысяч мужчин, женщин и детей, кому суждено сгинуть под ордынскими саблями и стрелами, копытами степных коней… И у кого с моим «провалом» в прошлое появился пусть крошечный, но шанс избежать гибели — однако и реализовать его смогу столько я!

Какая жуткая ответственность, если вдуматься…

От воспоминаний о прошедшем утре и прочих размышлений меня отвлек скрип открываемых ворот Троицкого храма — небольшой деревянной церкви, единственной в детинце. Места в ней немного, так что на молебен по случаю отбытия Коловрата наша сторожа не попала — за исключением Кречета. Как впрочем, и большая часть людей боярина, также успевших собраться на небольшой площади у храма.

Из ворот его показалось несколько мужчин в ламеллярных панцирях — по какой-то причине дружинники все как один облачились в брони: толи придать торжественности моменту отбытия, толи продемонстрировать ельчанам, как влиятелен боярин, раз с ним путешествуют столь славные мужи! А может, и традиция у них какая, вроде как «присесть на дорожку» в моем настоящем…

Вои все крепкие, статные — и вычленить взглядом Евпатия мне среди них не удалось. Ведь во сне он уже был облачен в доспех и шлем с полумаской, да кольчужной бармицей! На несколько секунд я напряженно замер, пытаясь по поведению остальных дружинников боярина понять, кто же есть их вожак. Однако вскоре заметил, что Кречет замер во вратах церкви, обратившись лицом к алтарю и кого-то дожидаясь. А после разглядел, что в глубине храма по-прежнему стоит воин в доспехе, берущий благословение у местного батюшки, отца Николая. Когда же воин, наконец, разогнулся и двинулся к выходу, и на лицо его попали первые лучи солнечного света, я тут же понял — это и есть Коловрат.

При виде показавшегося в проходе боярина я испытал удивительную смесь разочарования и благоговения одновременно. Разочарования потому, что никакой выдающейся статью Евпатий не обладает: рост повыше среднего у местных, но и не великан (среди его дружинников есть парни рослее). Сложения также не богатырского — тому же Микуле он уступает, хотя все же довольно коренаст и широк в плечах. Но вот во сне казалось, будто бы богатырь и повыше, и покрепче, а тут… Внимательный, спокойный и уверенный взгляд умных голубых глаз, правильные черты лица с чуть выпирающей вперед крепкой челюстью, окладистая русая борода… Крепкий муж, ничего не скажешь — но ведь кажется, что подобных ему на Руси немало! Однако же, как показала практика, Коловрат на всю Русь был как раз один. Ну пусть не один, свой подвиг, по своему даже более самоотверженный, совершил Меркурий Смоленский, но все-таки… Все-таки именно этот человек сумел собрать настоящую рать, имея изначально лишь горстку людей — и бросился мстить, дав такой бой Батыевой орде, что память о нем пережила столетия!

Очевидно, боль от потери семьи и гибели Родины (в привычном для него понимании) преобразила Евпатии, вдохнув в него такие силы на праведную месть, коих он сам в себе ранее не находил и даже не подозревал… И вот именно от понимания того, что я оказался рядом с живой легендой, я и испытал сильнейшее благоговение!

Коловрат стремительно преодолел ступени, ловко впрыгнул в седло — и лишь скользнул по мне взглядом, тут же переведя его на остальных воев сторожи. Очевидно решил посмотреть на выделенное его отряду сопровождение… Впрочем, в момент встречи глаз мое сердце отчаянно забилось, я напрягся, открыв рот — вот только слова тут же застряли в мгновенно пересохшем горле! Зараза, как некстати-то я проникся моментом, отчего столь сильно заволновался — а тут еще наложилось понимание разницы наших статусов и одновременно с тем безмолвное почтение, с каким боярина встретили остальные дружинники!

Ну же, решайся!

Я было вновь нерешительно открыл рот, но тут же поймал на себя сердитый взгляд недобро прищуренных глаз Кречета, вышедшего следом за Евпатием — мол, молчи дурак, после подойдешь с просьбой, коли момент представится! Но вот именно этот тяжелый взгляд, напор, с каким дядя пытался меня ментально подавить да заставить молчать, придали мне вдруг той решимости, чтобы громко и четко воскликнуть, обращаясь к Коловрату, уже повернувшемуся ко мне спиной:

— Боярин! Ты зря едешь в Чернигов. Михаил Всеволодович не даст помощи, только время потеряешь!

Евпатий ожидаемо развернулся в седле, смерив меня одновременно удивленным и сердитым взглядом. Но уже мгновением спустя он саркастично усмехнулся, не проронив при этом ни слова, а ко мне уже подскочил Кречет, страшно зашипев:

— Не твоего ума дела, дурак! Молчи, коль умного сказать нечего!

Однако, уже заговорив, я вновь обрел уверенность — и остановить меня дяде не удалось:

— Дело, конечно, твое, боярин. Но коли ты не хочешь, чтобы воспоминания о том, как Руся и Данкой по сугробу к зайцу бежали, да ты следом… Да как ты старшенькую в первый раз в седло Вихря посадил, не будили в твоем сердце боль лютую — лучше бы тебе меня послушать.

В этот раз на лице Евпатия написано изумление пополам с ужасом и одновременно недоверием. Несколько секунд он молчит, после чего отвечает вопросом на вопрос с нескрываемой угрозой в голосе:

— Это почему же я буду боль чувствовать?! И откуда ты про то знаешь?!

Победно и недобро усмехнувшись, я ответил, чеканя каждое слово:

— Да потому, что вернувшись в Рязань из Чернигова, ты найдешь только угли, да желтые кости вперемешку с пеплом по всему городу. Ты к терему своему даже не пойдешь — сил не хватит! Итак будешь знать, что увидишь, а потому и не пойдешь… Не захочешь, чтобы это скорбное зрелище стало твоим последним воспоминанием о дочерях, да о Злате…

В этот раз Коловрат едва ли не зарычал под общий изумленный и одновременно возмущенный ропот дружинников, мгновенно преобразившись из простого мужа в грозного, смертельно опасного воина, готового убивать сию секунду! Метаморфоза была пугающей — даже приблизившийся ко мне было Кречет предпочел сместиться в сторону; вокруг меня само собой образовалась пустое пространство:

— Отвечай! Отвечай быстро, откуда тебе о семье моей ведомо! Откуда знаешь!

Понимая, что козыри уже брошены на стол, я ответил в тон воителю, хотя кисти рук и бедра уже начало ощутимо трясти:

— Видение мне было! И про то, как князь Юрий Ингваревич бой принял на Вороноже и рать всю погубил! И про то, как ты, боярин, вернулся в разоренную, сожженную Рязань… И про то, как набрал подобных себе воев, потерявших родных, да Батыю мстить пошел. То был славный бой! Но ты сложил в нем голову — как и, почитай, все твои дружинники…

На мгновение замолчав, я заговорил чуть спокойнее и проникновеннее в повисшей над площадью абсолютной тишине, стараясь достучаться до Евпатия и при этом не оттолкнуть его от себя:

— Вот тебе крест, боярин, говорю тебе правду. Были мне эти видения, во сне пришли. И про себя тоже, и про сторожу мою… Мне суждено пасть на стене Пронска, большинству елецких дружинников — в сечи на Вороноже… А Михаил Всеволодович откажет тебе в помощи, несмотря на все твои увещевания. Скажет, что раз вы не пришли вместе с черниговцами на Калку биться с монголами, то так нечего черниговцам и вам ныне помогать! На деле же князю интереснее за Киевский престол подраться, он опасность Батыева нашествия сильно недооценивает… А когда поймет ее, так уже поздно будет…

Взяв короткую паузу, я продолжил говорить с абсолютной убежденность в голосе — кстати, конечности уже перестали дрожать:

— Но еще мне было открыто, как землю русскую от ворога степного защитить, как хана Батыя остановить, да вспять его орду обратить… Что боярин, готов ли ты теперь меня послушать? Вот храм, вот святые образа — пред ними тебе душу открою и все как на духу выложу! Что скажешь?

Глава 9

— Отче, дозволь поговорить нам! Имею что сказать боярину, да пока только ему.

Священник, невысокий, но крепенький дядька с аккуратной бородой, пристально посмотрел мне в глаза, словно пытаясь что-то прочесть в них или разглядеть… После чего твердо произнес сильным, чуть хрипловатым голосом:

— Ты прежде отведай-ка водицы святой, да к кресту приложись… А уж потом говори в храме Божьем, коль приспичило.

Я с некоторым удивлением воззрился на протянутую мне кружку — а после в голове будто щелкнуло: вспомнилось, как в документальной программе говорилось, что будто до революции в психбольницах вполне серьезно практиковали прием святой воды пациентами. Мол, если бесноватый, то на воду обязательно среагирует! Ну и далее про экзорцизм — мол, контакт со святой водой стопроцентно выявит одержимого… Дремучее средневековье, блин! Но вспомнив, что я действительно нахожусь в том самом дремучем средневековье, я с легкой улыбкой взял кружку и в два глотка ее осушил, после чего послушно ткнулся губами в протянутый деревянный крест. Батюшка, отметив, что никаких «потусторонних» реакций нет, кивнул уже чуть более благосклонно, но при этом очень строго, серьезно меня напутствовал:

— Слышал я о твоих видениях. И скажу тебе, что будущее могло быть открыто тебе как Божьей волей, так и являться подложным искушением лукавым! Потому ты, боярин — тут отец Николай обратился уже к вошедшему вслед за мной Евпатию — выслушай молодца, да помни о княжьей воле и взятом уже благословении!

Коловрат благоговейно поклонился в ответ, после чего батюшка неспешно вышел из храма — а я, твердо посмотрев в глаза богатырю, начал кратко, по существу излагать самую суть дела:

— У Батыя четырнадцать тумен. И тумена — это не просто одна кочевая орда, число воев которой неизвестно. Нет, рать монголов четко организована и разбита строго на десятки, сотни и тысячи. В одной же тумене десять тысяч воев — и ведут каждую из них царевичи-чингизиды, родственники великого хана Чингисхана! А также наиболее могущественные князья-нойоны. Например, Субэдэй — тот самый, кто победил князей Черниговского, Киевского и Галицкого в битве на Калке.

Евпатий недоверчиво прищурил глаза:

— Это что же выходит, в орде сто сорок тысяч воинов? Да как же прокормить такую прорву народа?!

Я с удовлетворением кивнул в ответ — что боярин умеет неплохо считать, это просто отлично! — после чего поспешил развеять его сомнения:

— Меньше. Может сотня тысяч, может еще чуть меньше — или же чуть больше. Монголы понесли большие потери, покоряя мокшу, булгар и буртасов, воюя в степи с половцами. Но они же и восполнили их, включив в орду воинов покоренных народов. Причем последним они пообещали равную долю добычи при дележе захваченного, а потому большинство покоренных явится на Русь, служа Батыя не за страх, а на совесть…

После секундной паузы я продолжил:

— Что же касается прокорма, то всю осень они добывали себе пропитание большой загонной охотой в степи, а кроме того, монголы и покоренные ими ведут с собой многочисленные отары скота. Лошади же их выносливы и неприхотливы, привычны к морозам, и способны вырыть траву даже в снегу под настом! И наконец, целиком орда еще даже не собралась — Батый до поры ьудет ждет тумены в степи, собирая войско в кулак… Когда же хан начнет вторжение на Русь, то разгромив княжескую рать, он позволит туменам разойтись — и каждая пойдет к своей цели, редко объединяясь друг с другом…

И вновь я прервался на короткое мгновение, а затем вновь заговорил:

— Причем монголы хорошо разведали о рязанской земле. Они уже знают, что леса наши труднопроходимы и что дорог наезженных у нас немного. А потому они собираются атаковать зимой — ведь именно в это время лед рек станет лучшей дорогой из всех возможных, позволив врагу идти от одного города к другому самым коротким путем, захватывая их и добывая пропитание для своих воев.

Взгляд Коловрата из недоверчивого стал задумчивым, и я продолжил, что называется, ковать железо, покуда горячо:

— Потому-то приняв бой на границе, князь Юрий лишь потеряет рать — как бы ни были храбры рязанские витязи, против каждого нашего ратника выйдет семеро врагов, самое малое! А без дружины ему уже не отстоять ни Рязань, ни иных городов… Правда, владимирский князь не откажет нам в помощи — в отличие от черниговского — и соберет всех, кого сможет, отправив на помощь двадцать тысяч воев. Однако те успеют дойти лишь до Коломны, встретив орду уже под ее стенами! И как бы ни было сильно войско владимирцев, оно также окажется разбито после тяжкой сечи. Нельзя нам принимать битву в поле, просто нельзя…

Впервые Евпатий ответил на мои слова:

— А что же тогда с простыми людьми? Кто живет на границе княжества, кто в городах на пути орды останется? С ними как быть?! Как простой народ бросить и дружину отвести?! не можем мы людей на растерзание волкам степным оставить, просто не можем!

Вопросы боярина не были для меня неожиданностью — уверенно кивнув, я быстро выложил заранее готовый план:

— Все, кто в весях и погостах живет по берегам Прони, тем уже сейчас нужно в леса уходить, землянки копать, печи складывать. А зерно, что с осени заготовлено, рыбу вяленую, мясо копченое и убоину в лабазы переносить. Если вот прямо сейчас взяться, то можно успеть подготовиться к зиме и спрятаться в дебрях понадежнее, дорогу половцам ордынским преградив засеками! Батый ведь поначалу именно по льду Прони пойдет к Рязани и Пронску, причем всей ордой… Да боярин, это мне доподлинно известно! Ну, а кто в городах живет, Белгороде, Ижеславле, да в том же Пронске — тем одна дорога, дома покинуть да на север уходить. За Рязань. Да и стольный град также требуется покинуть женщинам и деткам, да старикам немощным!

Евпатий криво усмехнулся, после чего спросил, даже не пытаясь скрыть сарказм в голосе:

— И как же ты себе это представляешь, а? Куда они пойдут накануне зимы, где им всем найти кров?! Это же многие тысячи людей! Нет, города наши крепки, и взять их…

Однако продолжить Коловрат не успел — я резко перебил богатыря, заговорив с неприкрытым вызовом в голосе:

— Ты что же, боярин, совсем не ведаешь о том, как пали год назад Булгар, Биляр и прочие города итильские?! И разве слабее они были укреплены, чем Рязань?! Я наяву видел, как огромный пожар истребляет Пронск! Как гибнет в огне все его население, как в проломы в стенах крепостных полезли покоренные монголами половцы! Хочешь, подробно тебе поведаю, как Батыева рать крепости берет?!

Евпатий вновь криков усмехнулся, после чего коротко ответил:

— Ну, говори.

Я же ответствовал ему в тон:

— Ну, так слушай же, боярин! У Батыя орда собрана со всего востока. И входят в нее в том числе и китайские умельцы, очень умные и толковые — они способные строить настоящие пороки. Причем сейчас в обозе у них сложены лишь отдельные их части — все остальное вырезается или вырубается из дерева на месте, перед штурмом. И ведь всю черную работу делают невольники, захваченные монголами по пути — их называют хашар… Так вот, хашар также возводит частокол вокруг осаждаемой крепости — чтобы не дать местным дружинникам конным стремительно атаковать пороки и их обслугу во время вылазки. Также хашар строят специальные переносные навесы-щиты, за которыми ордынцы укрываются при стрельбе из луков и подступая к стенам, или подтягивая тараны к воротам… А лестницы они делают со специальными крючьями, чтобы нельзя их было оттолкнуть! И, наконец, хашар самый бесполезный — женщин, детишек, стариков — монголы гонят к стенам во время штурма живым щитом, прячась за их спинами от лучников врага. У кого ведь поднимется рука стрелы пускать в баб и деток?! Особенно если среди них, может и родные воев идут, понукаемые монгольскою плетью?!

При последних словах лицо боярина почернело, а я между тем, продолжил:

— Что же касается пороков, то они у Батыя будут трех видов: тяжелые стрелометы, способные пускать разом по четыре сулицы — они бьют за шестьсот шагов и особенно хороши против лучников. Ну или конников, кто попытается до них доскакать, да порубить обслугу… Малые камнеметные машины — эти заборолы разбивают, чтобы бреши в городнях образовались, к коим можно и лестницу приставить. Те уже гораздо ближе ставят, шагов на двести пятьдесят от стен, самое дальнее триста. И, наконец, большие и могучие камнеметы, кои на западе называются требушеты, а на востоке — манжаники. Эти могут огромные, тяжелые валуны метать на то же расстояние, что и небольшие камнеметы свои малые снаряды. И ведь валуны эти пробьют любую деревянную стену! Поставят монголы несколько подобных манжаников в ряд, продолбят в тарасах брешь широкую, так тут уж и в ворота тараном бить не надо — через пролом в град войдут! Ну, а коли крепость повыше стоит, на холме, вроде Пронского детинца, то тогда манжиники метают не валуны — те уже не долетят — а горшки с «живым огнем» из земляного масла. Они вызывает пожары, что ширятся и отвлекают силы защитников на тушение пламени! И когда число воев на стенах уменьшается, вот тогда монголы-то и идут на штурм — прикрываясь живым щитом из полонянников-хашар… Потому-то я и говорю — пусть жители уходят, пусть покидают города, пусть даже накануне зимы. Ибо в этот раз к нам пришла не кочевая половецкая рать изгоном — деревянные стены от пороков не защитят! И пусть даже половина тех, кто бежит, погибнет от болезней, голода или холода — так ведь вторая же половина выживет! Причем ведь как раз самые жизнеспособные, самые сильные и уцелеют… Все равно лучше, чем если бы погибли ВСЕ. Кто во время штурма и разорения крепостей, кто в рядах хашар — также от голода, холода, или русских же стрел. Обесчещенные, поруганные погаными, ограбленные и униженные… Нет, уж лучше им города покинуть сейчас!

Коловрат окончательно сник — на некоторое время в храме повисла тягостная тишина. Наконец, он с трудом прочистил горло, после чего прямо спросил:

— Что ты предлагаешь?

Обрадовавшись тому, что пошел самый конструктив, я начал быстро перечислять:

— Во-первых, отвести рать к столице. Во-вторых, все население по берегам Прони спрятать в лесах или увести на север. В-третьих, врага нужно будет задержать на реке, чтобы владимирская рать успела прийти на помощь Рязани. В-четвертых, хорошо подготовить град стольный к обороне…

Тут Коловрат довольно резко меня оборвал:

— Не части! Говори толком, что имеешь в виду?! Если рать Батыева столь сильна, а дружины княжеские нужно отвести в Рязань, то как же ты хочешь остановить степняков?!

Улыбнувшись краешком губ — пригодился мне диплом, очень даже пригодился! — я охотно все разъяснил:

— Дорога к Рязани у Батыя одна — по льду Прони. Но ведь реку же можно перегородить! Вот теми же рогатками, водой облитыми так, чтобы льдом плотно покрылись, в ряд и перегородить! А когда татарва до них дойдет, то даже небольшому отряду наших лучников в сотни две-три воев, подобраться к ним на лыжах с высокого берега, да стрелять по врагу, покуда стрелы есть! Или же пока ордынцы сами наверх не полезут. Да и то, на лошадях ведь уже не смогут, а пешими за нашими лыжниками они не угонятся. Впрочем, и конно по насту вряд ли нагонят… За день можно и четыре, и пять раз Батыя стопорить — да хоть бы и через каждую версту рогатки такие ставить ледовые! Малый отряд сквозь них не прорубится — лучники наши помешают. А попробуют вперед сильный дозор бросить, чтобы наверняка дорогу расчистил — пусть даже в тысячу воев — так ведь на него можно и вовсе засаду устроить в месте каком удобном… А еще можно рогульки железные на лед вывалить, да снегом припорошить. Или же растопить за ночь лед кострами, дать утром схватить тонкой коркой, да также снежком прикрыть… Каждый раз будет враг вынужден сквозь преграду пробиваться! И ведь главное, чтобы так монголов замедлить, и войска сильного не нужно! Разве что для засады на крепкий головной отряд, коли Батый додумается такой вперед войска отправить… Замедлим мы степняков, вдвое замедлим!

Немного подумав, Коловрат согласно кивнул:

— Допустим. Допустим нам удалось отвести рать к Рязани, увести жителей Ижеславля, Белгорода и Пронска на север, даже рать владимирскую дождемся. Пусть будет у нас не семь степняков на одного нашего воя, а примерно по трое. Дальше что?

Я немного недоуменно развел руками:

— Дальше? Дальше у нас есть сильнейшая русская рать, укрывшаяся за стенами крепости — только не целиком. Часть воев потребно спрятать в лесах окрестных — тысячи две-три, а то и четыре. И когда татарва пороки срубит и расставит их за защитным частоколом, то эти самые вои с тыла по лагерю вражескому и ударят, прорвутся к камнеметам, да сожгут их! Или же разведают, где китайцы встали, да вырежут их ночью! Шум поднимется? Да пускай, даже лучше: враг ведь от Рязани отвлечется! Тогда можно будет сильным отрядом и из крепости на вылазку выйти, к порокам извне прорубиться, да спалить их! А без пороков, одной лишь ратью идти на штурм города, где встало тридцать с лишним тысяч русских воев — только потери несметные нести! Выдохнется Батый, да и уйдет восвояси, точно тебе говорю, боярин!

В этот раз уже совершенно безмолвно выслушав меня, Коловрат задумчиво покачал головой, после чего неспешно заговорил:

— Складно речешь, дружинный. Толково… Да вот беда — тут Евпатий выпрямился, расправил плечи, словно стряхнув с них какой невидимый груз — все это лишь твои слова. И о числе рати Батыевой несметной, и о том, как берут ордынцы крепости деревянные. У тебя есть, чем подтвердить их?

Я в недоумение пожал плечами, после чего ответил, не скрывая досады:

— Да разве я должен их подтверждать? Разве не прошла орда Батыева через земли булгар волжских, соседей наших?! Разве беженцы из земель их не рассказывали о том, какова сила рати монгольской, да сколь искушены они в осадном деле?

Евпатий неспешно кивнул, после чего ответил:

— Ходили слухи… Но ведь ты выходит, предлагаешь мне ослушаться наказа Юрия Ингваревича? И вместо того, чтобы отправиться послом к Михаилу Черниговскому, да помощи ратной у него попросить, хочешь, чтобы я вернулся к князю, да начал убеждать его бросить землю свою, города и веси, и к столице отходить? А как же мне его убедить?! Или может, тебе и о князе что сокровенное ведано?

С трудом сглотнув — в горле внезапно пересохло — я отрицательно мотнул головой:

— Покуда видений у меня не было. Но ведь могут еще прийти!

Евпатий утвердительно кивнул — словно даже не мне, а собственным мыслям, после чего продолжил:

— Одного твоего слова будет недостаточно. Юрий Ингваревич и так знает, что у Батыя сил больше, но вывел рать на границу, чтобы защитить свою землю и свой народ. Поступить иначе — это я сейчас его слова повторяю — он просто не смог. Но, допустим, князь все же решится отступить — а что же тогда скажут князья Белгородский и Ижеславский, что скажет князь Пронский?! Ты ведь предлагаешь им бросить их вотчины! Согласятся ли они с тем? А согласятся ли бросить свои дома тысячи жителей, да еще и накануне зимы? Ой ли. И даже если сами князья дадут согласие, то ведь ополчение может разойтись по домам, семьи выручать. Да и дружинники разве близких оставят? У всех семьи. Опять же, отступив к самой Рязани, разве не откроем мы татарам дорогу на Муром? Что тогда уже муромские ратники скажут? Захотят ли остаться, когда уже их земля под ударом окажется?!

Я возмущенно воскликнул:

— Да не пойдут сейчас татары к Мурому!

Но Евпатий на мое возмущение лишь покачал головой:

— А кто про то доподлинно знает? Юрий Ингваревич тем и сумел силы княжества в единый кулак стянуть, потому как все ратники живо откликнулись на призыв его встретить врага на самом рубеже земли нашей… Опять же, князь время как может тянет, к Батыю послом своего сына Федора отправил с наказом принять любые требования хана. Хочет дань — так заплатим, все лучше, чем воев терять в битве!

Тяжело вздохнув, я с неподдельной горечью в голосе вымолвил:

— Не на все требования княжич Федор сможет согласиться. Батый, прознав о красоте супруги его, княжны Евпраксии, потребует ее к себе на ложе. Хотя думаю, что это просто хитрость — выдвинуть такие условия, какие послы рязанские точно принять не сумеют и примут как тяжелое оскорбление… Федор откажется с вызовом, мол «когда одолеешь нас, тогда и женами овладеешь!» — так вот за эти слова его дерзкие и убьют.

Коловрат стремительно почернел лицом:

— Коли это правда, то жаль княжича, крепко жаль… Однако же, в этом случае Юрий Ингваревич тем более не станет отклоняться от боя.

— Он погубит рать!

— Так то ведь доподлинно неизвестно. Ты ж ведь слышал батюшку — видение могли быть и ложными, посланными во искушение… А у меня прямой княжий наказ — отправиться в Чернигов и просить Михаила Всеволодовича о помощи. Его я и исполню.

С этими словами Евпатий отвернулся от меня и двинулся на выход из храма, однако я рванулся следом и ухватил его за плечо! Однако терпеть подобную наглость Коловрат не стал — резко развернувшись и скинув с плеча мою кисть, он грозно сверкнул очами и положил ладонь на рукоять клинка… Упреждающе выставив руки перед собой руки с раскрытыми ладонями, я быстро заговорил:

— Боярин, когда ты прибудешь в Чернигов и Михаил Всеволодович откажет тебе в помощи, скажи ему, что рать Батыя в разы сильнее рати Субэдэя на Калке, и что у него есть осадные пороки. Скажи, что беда пришла на всю землю русскую, и что монголы просто разобьют князей поодиночке, если сейчас же не выставить на бой единую рать! Скажи ему, что если он не желает помочь сейчас рязанцам, то придется ему вспомнить о твоем призыве, когда хан Батый заставит его кланяться идолам поганым, и воспоминание то ляжет на сердце его тяжким грузом — перед самым концом! Наконец, если не проймет его и это, обратиться к черниговцам напрямую — ведь князь у них сегодня один, а завтра уж и другой может будет! Зато народ свой выбор сделать может! И не жди ты в Чернигове больше положенного — получишь отказ, так поспеши скорее назад, может, и поспеешь еще к штурму Рязани!

Евпатий нехотя кивнул и попытался было вновь отвернуться, но я вновь его остановил:

— Обожди, боярин! Еще одна у меня просьба! Поставь меня старшим над сторожей, да отправь нас на Пронь под моим началом! Да от своего имени! Глядишь, сумеем убедить жителей попрятаться в лесах, да соберем какой-никакой отряд, может и своими силами сумеем Батыя задержать…

Осмотрев меня с ног да головы, Коловрат только хмыкнул:

— Настырный же ты! Над людьми пронскими я власти никакой не имею — на то у них свой князь есть. Или хотя бы княжич, что в граде остался, Михаил Всеволодович… Но впрочем, мысль твоя не глупа. И пожалуй, с ней я смогу тебе помочь — напишу грамоту княжичу, он меня ведь знает… И коли будет на то его воля, позволит осуществить задуманное. Над сторожей… Ну что ж, коли хочешь быть старшим — поставлю старшим. Тебя как звать-то, дружинный?

К собственному удивлению, я сильно засмущался, судорожно сжав протянутую для рукопожатия кисть богатыря:

— Егор я! Сын Никиты!

Неожиданно по-доброму, искренне улыбнувшись, отчего лицо его словно разгладилось и помолодело, Коловрат ответил:

— А я Евпатий, сын Льва! Ну, будь здоров дружинный… Даст Бог, еще свидимся!

Глава 10

Напряженное молчание повисло в воздухе сразу после речи Коловрата. Боярин обратился к стороже, упредив, что мы немедленно отправляемся в Пронск с его посланием к княжичу Михаилу Всеволодовичу, да что старшим на время пути назначаюсь я. Соратники Егора ожидаемо удивились и напряглись — и собственно, я ждал начала выяснения отношений сразу, как только мы покинем посад. Однако же никто из дружинников не попытался вслух возмутиться, или даже просто заговорить со мной за весь отрезок пути примерно часов в пять. Этакий молчаливый бойкот — причем, судя по откровенно осуждающим взглядам Микулы, каменному лицу Кречета, избегающего даже взглядом со мной встречаться, какому-то обиженному разочарованию, нет да нет, мелькающему в глазах братьев-половчан, да брезгливой насмешке Лада, это был именно что дружный игнор. Только Захар оказался словно бы в стороне от всеобщего порицания — случайно встретившись с ним взглядами, я к своему удивлению разглядел в них легкий налет сочувствия.

Ну, хоть кто-то не спешит упрекать, пусть и про себя!

Впрочем, иной реакции от дружного и давно спаянного воинского коллектива, доверяющего своему вожаку, не раз это доверие оправдавшего, я и не ожидал. Точнее ждал гораздо более худших вариантов, а бойкот соратников… Так себе проблема по сравнению с монгольским нашествием! Впрочем, все равно мне было не по себе — да и объясниться с соратниками так или иначе необходимо. Мне ведь с этими людьми еще в бой придется идти!

А потому короткий привал на лесной опушке у старой вырубки показался мне лучшим временем для «разбора полетов».

Расседлав Буяна и стреножив его рядом с жеребцами соратников, мирно пасущихся на лужку с уже пожухлой, но еще не до конца растерявшей насыщенную летнюю зелень травой, я принялся лично кашеварить. В буквальном смысле — взял свой походный котелок и молча придвинулся к костру, оперативно сложенному братьями, после чего быстро нарезал здоровый кусок сала средними, не очень толстыми шматами и бросил их на дно котелка. Последний же поставил на огонь — в смысле подвесил на сложенной над костром треноге из толстых сучьев, перехваченных сверху веревкой. Сало вскоре зашипело, растапливаясь и распространяя по округе дивный аромат копченостей, а я, меж тем, быстро нашинковал две головки луку полукольцами засапожным ножом (в качестве доски мне послужил подходящих пенек), и бросил к салу. Подождав совсем немного — пока лук приобретет благородный золотой оттенок (и с удовлетворением ловя на себе заинтересованные взгляды соратников!) — я щедро бахнул в котелок крупы и пригоршню вяленого мяса. Недолго помешал их так, чтобы крупа чуть обжарилась в сале и целиком пропиталась растопленным жиром (заодно смешавшись с луком), после чего залил пшено уже принесенной Захаром водой. Рядом с нашей стоянкой в роще протекает ручеек, потому-то сторожа здесь и остановилась, так что воду мы раздобыли без проблем — и сейчас она скрыла крупу… ну где-то примерно на два пальца. Щедро сыпанув в варево драгоценной соли из собственного кулька — чем вызвал пусть пока еще безмолвное, но искреннее одобрение на лицах соратников — я довольно улыбнувшись, прикрыл котелок крышкой. После чего поймал глазами лицо Кречета, усевшегося на потник чуть поодаль, и негромко предложил:

— Ну что, други, пора бы и поговорить?

Молчание, повисшее над поляной, уже не было нейтральным или равнодушным — взгляды всех воев скрестились на Кречете и последний, наконец-то подняв на меня свои глаза, после недолгой паузы неспешно ответил:

— Ну, говори, коли есть что.

Ответил дядька неприязненно, но иного я и не ожидал. Пробежав глазами по лицам соратников, я, чуть волнуясь, торопливо заговорил — впрочем, коротко и по существу:

— Ночью перед самой схваткой, мне было явлено видение моей смерти. На стенах Пронска, этой зимой… Во время штурма монголами. Они сожгли город, пороками перебрасывая через стены горшки с горючим "земляным маслом". И пороками же разбили городни, приставив лестницы к проломам, а затем пойдя на штурм. Последнее что я увидел — этот как лечу к земле, раненый стрелой… Потому во время боя с половецким разъездом я и был словно не в себе — дп вы и сами это помните! А затем, после допроса половца, следующей же ночью мне было еще одно видение — как рязанская рать схватилась с ратью Батыя и целиком погибла на льду Вороножа. Тогда я увидел гибель практически каждого из вас.

Вновь я перевожу взгляд по кругу, буквально на короткое мгновение останавливаясь на лицах погибших в сече ратников. И дружинники поняли это — Лад с Микулой явственно побледнели, а братья-половчане наоборот, нахмурились.

— Наконец, третье видение посетило меня уже прошедшей ночью. Там я увидел не только последний бой боярина Евпатия, но и часть его воспоминаний о семье — потому-то я и решился заговорить с ним, тогда, у храма. Заодно и проверил, правду вижу ли в своих снах, иль нет. Выходит, что правду… А если так, то вскоре княжество погибнет под ударами татар. При этом единственный наш шанс изменить ход войны боярин отринул — он решил не доверять моим снам, не будучи уверенным в том, что это есть не лживые лукавые искушения. Конечно, может он и прав — но лично я в увиденное во снах верю. И хочу изменить хоть что-то — с вашей помощью и помощью княжича Михаила.

Вновь над опушкой повисла тишина — только в этот раз напряженная, тягостная. Решив дать обдумать соратникам услышанное, я поднял крышку и тщательно перемешал закипающее варево, после чего услышал первый вопрос, озвученный Ладом:

— Как готовить кашу, ты тоже в своих снах увидел?

Вопрос был задан в шутливой форме — и это меня спасло. Ибо объяснять снами кулинарное ноу-хау (очевидно, привычный мне способ готовки "солдатской каши" здесь неизвестен!) было бы глупо — да, мол, помимо Батыева нашествия мне еще и рецептура кулеша привиделась! Так, в нагрузку! Но на шутку, прозвучавшую лишь для того, чтобы сбросить напряжение, можно и не отвечать прямо — чем я и воспользовался, улыбнувшись и неопределенно пожав плечами. Секунду спустя раздался вопрос уже Кречета:

— Ну, допустим, ты наяву увидел то, чему действительно суждено случиться. Но что мы можем сделать? Если уж боярин отказался тебе помочь? И о чем, собственно, ты его просил?

А вот это уже конкретика! Посмотрев прямо в глаза дяде, я подробно ему ответствовал:

— Просил я убедить князя отвести рать к Рязани и дождаться владимирцев у ее стен. Также просил, чтобы князь обратился к жителям городов, весей и погостов, расположенных на берегах Прони, призвав их уходить на север или прятаться в лесах: приготовить землянки, перенести запасы в лабазы, срубить засеки — пока не поздно. Объяснил, как можно замедлить движения татарской орды, покуда князь дожидается помощи.

— Ну, так и нам поведай, если не секрет.

— Так отчего же секрет? Поведаю…

Следующие минут двадцать я подробно излагал уже предложенный Коловрату план действий, не забывая при этом попутно помешивать быстро разваривающуюся крупу. Один раз мне пришлось долить воды — а к концу моего рассказа наваристая, жирная каша с мясом и салом была уже готова.

— Ну что, братцы, налетай!

Мой рассказ довольно сильно впечатлил дружинников, так что свои деревянные миски они протягивают мне с несколько пришибленным видом. Но как только вои начали есть, напряжение и легкий налет обреченности на их лицах сменился настоящим восхищением и восторгом! Отчего я буквально расплылся в довольной, можно сказать даже счастливой улыбке удачливого повара. И тут же поймал ответную улыбку Кречета — пусть несколько снисходительную, но все же улыбку! А ведь как кажется, я сейчас в первый раз за все время пребывания в прошлом увидел его улыбающимся — успех, как-никак!

Какое-то время над стоянкой раздается только стук деревянных ложек и редкое чавканье кого-то из увлекшихся трапезой воинов. Первым заговорил Микула, как кажется, озвучившего мысли всех собравшихся:

— Я такой добрый кулеш в походе ем впервые! Не знаю какой из Егора выйдет «голова», но кашевар получился отменный!

— Хахахаха!

Дружный смех воев, оценивших шутку (и толстый такой намек!) старшего соратника окончательно развеял остатки охватившей сторожу неприязни, и я постарался тут же закрепить успех, отметив про себя, что кулеш моим соратникам все же известен:

— Да я и не рвусь «головой» быть. Вон Кречет и опытнее, и заслуженнее, и сторожу в дозор не раз вел, и в бой! Пусть и дальше старшим над нами будет… Но мне нужно, чтобы вы поступали так, как скажу я — имею в виду, что если я говорю, что нам нужно в Пронск, то мы едем в Пронск. Если я говорю, что нам следует задержаться в какой-то из весей, значит, задерживаемся. Если говорю: «здесь перекроем реку рогатками» — значит, перекрываем. Иными словами…

— Иными словами, я по-прежнему «голова», а ты при нас, словно боярин. Так выходит?!

Вопрос задал дядька — вопрос принципиальный, и прозвучал он довольно строго. На мгновение я даже стушевался, опустив голову — но поставив на землю уже пустую миску, неспешно поднял взгляд на Кречета и твердо, веско ответил:

— Выходит так. Возражаешь?

И вновь напряженная тишина, прерываемая лишь фырканьем пасущихся лошадей. Лица дружинников обратились к дядьке — а тот, помолчав секунд двадцать, и спокойно выдержав мой взгляд, неожиданно кивнул:

— Нет. Не возражаю. То, что ты говоришь, было толково, сам бы я до такого не додумался. Да никто бы не додумался… Ну а что ты теперь думаешь сказать княжичу? Поведаешь ему о видениях?

Я энергично мотнул головой из стороны в сторону:

— Ни в коем случае. Во-первых, у меня не было видений о Михаиле Всеволодовиче Пронском, а значит, и нет того, что могло бы убедить его в правдивости моих снов. Во-вторых, с Коловратом мне воспоминания о его семье не помогли. И даже если после я что-то такое о княжиче и увижу этой ночью или следующей, то что помешает ему или владыке Пронскому сказать, что сны мои есть ни что иное, как искушения лукавские?

— Тем более, может, так оно и есть…

Ага, а это Микула уже свои пять копеек вставил. Коротко усмехнувшись, я ответствовал товарищам:

— Может и так. Но ведь батюшка в храме меня и святой водой окропил, и крест дал поцеловать — все хорошо было… Не знаю, братья, что еще вам сказать и как подтвердить то, что я верю в эти сны. Но в любом случае, самый короткий зимний путь к Рязани — по льду Прони. И если хотя бы жители весей и погостов спрячутся в лесах, покуда не случится битва на Вороноже, у монгол будет уже вполовину меньше хашара при штурме наших городов, вполовину меньше захваченного зерна. А если мы с вами, и набранными охотниками сумеем еще и приостановить орду, прикрыв отступление князя и уцелевших ратников, да дав время жителям Ижеславля и Белгорода бежать, да владимирцам поспеть на помощь — так ведь великое дело свершим!

Чуть слышно выдохнув после того, как едва не назвал «охотников» современным мне термином «добровольцы», я закончил речь, пытливо вглядываясь в лица явно загоревшихся моей идеей соратников. А Кречет, между тем, задумчиво произнес:

— Ижеславль — крепкая крепость с внутренним детинцем и тремя валами. И мимо нее не пройдешь, следуя по Прони… Скажи-ка, Егор, а что боярин в грамоте написал княжичу?

Невольно заинтригованный дядькой, я поспешно ответил:

— Что наша сторожа взяла пленника, а тот назвал войско Батыя сильно большим — то есть и не соврал вовсе. Также написал, что советует подготовить местное население к тому, чтобы в лесах укрылось на случай нашествия орды, и что я на словах передам задумку боярина, как замедлить орду.

Чуть замявшись, я продолжил:

— То, что задумка именно боярская, мы решили вместе. Так все ж солиднее звучит, чем предложения простого дружинника.

Немного помолчав, глядя на затухающие угли, Кречет уточнил:

— А сколько говоришь, воев у Батыя?

— Четырнадцать тумен. Порядка ста тысяч воев.

Напряжённые лица соратников чуть побледнели, а вот "голова" лишь удовлетворённо кивнул:

— Я тебе верю Егор, верю, что говоришь правда… А раз так — то что нам мешает попросить княжича отправиться к отцу и упредить его об опасности брани с ордой в чистом поле? Боярин Коловрат может и не смог бы уговорить Юрия Ингваревича отступить, а вот князь Пронский Всеволод Михайлович точно сможет. Коли сам нам поверит. И если не к Рязани, то хотя бы к Ижеславлю, где крепость сильная. Пехоту в поле выставить, а конную дружину до поры в лесах окрестных спрятать. И ударить — как время придёт.

Я с удивлением покачал головой:

— Мысль отличная! Но как тогда объяснить, что Коловрат отправил нас не сразу к Юрию Ингваревичу в Воронож, а к Пронску?

— Так и объяснить: взяли полонянника, а он кричал, что орда Батыева из четырнадцати тумен состоит, да в каждой тумене едва ли не по десять тысяч воев будет. Коловрат в его слова не особо поверил, мол, пугал нас половец числом орды изрядным, однако же решил на всякий случай предупредить княжича. А вот мы, когда с боя степняка взяли, да по первости его допросили, глаза в глаза ему смотря — мы ему поверили. Как и в то, что у татарвы много пороков… Ну а заодно уж проговорим, что было бы выгоднее встретить ворога у Ижеславля. Пешцами реку перегородить, за рогатками спрятав, затем, как татарва их всерьёз потеснит, отступить к крепости — а вокруг её заранее надолбы поставить. Чтобы при отступлении пешцев конники татарские не смогли бы наших воев быстро догнать, да в спину порубить у ворот. А вот когда вороги пороки срубят, да у стен их поставят, вот тогда конной ратью по лагерю вражескому внезапно и ударить извне — на рассвете, когда самый крепкий сон. Пешцам же помочь гридям из детинца — а когда уж вместе пороки порубят да пожгут, то после уже всей ратью по льду уходить! Пока Батый очухается, пока орду к бою изготовит, хоть недалеко, но рать рязанская отступит. А там Пронь вновь можно рогатками перекрыть, как ты предлагал — хоть несколько раз подряд! А у Пронска вновь встать, ожидая помощи владимирской. Что скажешь, родич, дядька хорошо придумал?

Мне осталось только восхищённо воскликнуть:

— Как по мне, так дядька Кречет мог бы и воеводой стать с такой смекалкой и разумностью!

"Голова" в притворном смущении вскинул руки:

— Так я лишь твою придумку только и развил!

Дружинники одобряюще засмеялись, Микула дружески хлопнул меня по плечу, а "голова" пружинисто вскочил на ноги:

— Ну, коли условились, то после у княжича вразнобой не говорите — чтобы нам поверили, нужно отвечать в один голос. Полонянник сказал — четырнадцать тумен у Батыя, сто тысяч воев, пороки. Коловрат не поверил — мы поверили. Все понятно?

— Чего непонятного "голова"? В один голос и скажем, правильно я молвлю, братцы?!

— Правильно, Микула!

Старший дружинник как видно действительно озвучил мысли остальных воев — их поддержка была столь искренней и дружной, что заставила меня вновь широко улыбнуться и на мгновение поверить в то, что у нас все получится. А Кречет меж тем, громко воскликнул:

— Ну, тогда и нечего рассиживаться, коль время наше столь дорого! Поспешим же в Пронск, к княжичу Михаилу!

Сторожа принялась быстро, впрочем, без излишней суеты собираться. А вот я, озадаченный вдруг пришедшим в голову сомнениями, выбрал удобный момент и подошел к дядьке:

— Кречет, я тут подумал… А если во время вылазки под Ижеславлем наша рать не сумеет уже по льду отступить?

"Голова", поправляя седло на своем коне, ответил после недолгой паузы:

— Все может быть. Так и на все Божья воля… Вон, видения же Господь послал тебе — не просто так! Да и потом, не сумеют прорваться наши на лед и уйти — значит, отступят в крепость. А вернее так — конные гриди верхами все же уйдут, а пешцы вновь в крепости укроются. Попробуй Ижеславль тогда взять без пороков, коли там сильная дружина встанет!

Мне осталось лишь пожать плечами — многое неопределенно, но план "головы" действительно имеет определенные шансы на успех…

Глава 11

Кружной путь от Ельца до Пронска показался мне довольно сложным — более-менее наезженные грунтовые дороги сменяются узкими лесными тропами, петляющими порой, словно серпантин. Пока что в день мы проходим километров по пятьдесят — и на текущий момент преодолели примерно половину пути, если верить Кречету, оценившему его в две с половиной сотни верст. Не так и плохо! Но если сегодня-завтра начнутся дожди — вчера под вечер небо заволокла пасмурная серая хмарь, нынче нависшая прямо над головой — маршрут станет совершенно непроходимым!

Батый поступает очень мудро, решив напасть на Русь зимой. А вот сколько времени будет в запасе у нас, если с небесной тверди потоком хлынет вода? В таких условиях, зараза, землянок уже не нароешь…

Сейчас мы вновь следуем по лесной дорожке — местами сужающейся так, что вдвоем уже не разойдешься. Лошади идут друг за другом вслед, шаг в шаг, так, что править Буяном не требуется, и от мерного покачивания в седле глаза буквально слипаются… От сна меня отвлекает покуда не приевшаяся, первозданная красота осеннего леса. Деревья еще не целиком сбросили желто-красную листву и теперь радуют глаз переливами многоцветья, да обоняние ласкает сладко-пряный аромат прелой листвы… На рассвете здесь хорошо — когда мы впервые заночевали на опушке леса, то утром сторожу разбудил многоголосный птичий концерт, звучащий для меня, насквозь городского жителя, крайне необычно и одновременно с тем буквально сказочно! Пение птиц было всеобъемлющим, оглушающим, оно заполнило все пространство вокруг — словно это был спаянный, слаженный концерт с гениальным дирижером, в роли которого, впрочем, выступила сама природа.

А ведь многие птицы уже улетели на юг! Каково же тогда будет здесь весною, когда они вернутся?!

Впрочем, до весны ведь нужно еще дожить. В буквальном смысле…

От невеселых дум меня отвлекла целая стая пернатых — как кажется, синиц, но могу и ошибаться — резко воспаривших в небо метрах в двухстах впереди нас и чуть правее от дороги. И практически сразу куцая колонна из семи всадников, ведомая Кречетом, встала, повинуясь «голове», предупредительно вскинувшему руку. А в следующий миг память Егора подсказала мне, что птицы просто так над деревьями не взлетают! Даже если видят крупного зверя, типа медведя. Хотя человек на простых пернатых особо не охотиться, но именно при его появлении они предпочитают взлететь. Кстати, уже не раз наблюдал подобное во время путешествия, когда птицы встревоженно взлетали при виде нас самих…

В подтверждении моей догадки, Кречет резко скомандовал:

— Спешились! Брони шеломы надеть, натянуть тетивы на луки!

Сердце резко забилось чаще и сильнее, быстрее разгоняя по венам кровь, насыщенную адреналином. Благодаря памяти предка, натянуть кольчугу на стеганку, служащую и верхней одеждой, и дополнительной защитой, оказалось совсем просто; так же быстро на шапку-подшлемник был воздет и шелом. К тому же моменту, когда тетива заняла законное место, связав роговые вставки на концах лука, дядька принялся раздавать команды:

— Захар, Завид, Мал — сейчас же заходите в лес, делаете крюк шагов в четыреста, и постарайтесь зайти с тыла тех, кто птиц спугнул. Ежели и над вами птицы взлетят — ну тогда переждите, деваться некуда… Коли столкнетесь с кем раньше нас, и вас заметят, коли это будут тати или еще какой ворог, и числом больше нашего, быстрее отходите к дороге. Коли заметите засаду — Завид пусть крикнет пустыльгой один раз, если татей мало, и дважды, если много. Коли много их — деваться некуда, уйдем по добру, хоть и время потеряем… А коли мало, то мы первыми бой начнем — а вы тогда в спину ворогу и бейте! Но сами на рожон не лезьте, вы мне живыми нужны. Понятно?

Братья-половчане и наш лучший лучник серьезно кивнули в ответ, после чего мягко, едва слышно пошли вперед и вскоре скрылись между деревьев. А Кречет меж тем, обратился к оставшимся:

— Микула, Лад — щиты вперед, сулицы держите в руках. Пойдем вперед неспешным шагом, коней братьев и Захара поведем с собой. А ты, Егор, останешься здесь, с заводными.

— Чего?! Кречет, да я с вами…

«Голова» оборвал меня взмахом руки, грозно сверкнув глазами:

— Ты, кажется, согласился с тем, что я среди нас старший? Тогда слушайся и делай, что тебе говорят!

Отвернувшись от меня, дядька резко скомандовал:

— Все братцы, по коням!

Соратники быстро запрыгнули на лошадей, тут же послав их вперед размеренным шагом — а я, физически ощущая, как горит лицо от стыда и негодования, был вынужден подчиниться приказу…

Впрочем, Кречет совершенно прав в том, что я признал его старшинство. И если в походе, в простых бытовых вопросах я еще могу проявить определенное своеволие — то в бою приказ командира есть закон!

…По крайней мере, именно этим я объяснил себе то, что остался в тылу отряда, тогда как оставшиеся соратники вскоре собираются принять бой…

Секунды ожидания, как это обычно и бывает в подобных ситуациях, потекли столь медленно, что захотелось просто взвыть от тоски! От нечего делать я несколько раз энергично взмахнул саблей, потом принялся тупо считать про себя, одновременно с тем смотря в небо над деревьями и ожидая, когда же взметнуться вверх птицы на пути Захара и половчан.

Но птицы не взметнулись — а спустя шесть минут и тридцать четыре секунды впереди вдруг послышались отчаянные крики сражающихся! До боли в пальцах стиснув рукоять сабли, я замер, метущийся между приказом Кречета и искренним желанием прийти на помощь своим, о чем буквально завопило все естество Егора! Но я продолжил стоять, пока в голову не пришла простая, счастливая мысль, звучащая примерно так: «а ведь если ребята погибнут, то я один до Пронска просто не доберусь, не зная дороги»!

И эта мысль позволила мне отринуть сомнения!

Я легко вскочил в седло Буяна, бросив в ножны клинок и перехватив в правую руку короткое копье-сулицу, служащую порубежным дружинникам прежде всего метательным оружием (половцы редко принимают бой в рыцарской сшибке грудь в грудь). После чего с силой пришпорил верного жеребца, послав его с места в карьер!

Извини друже, но время дорого!!!

Скачка по узкой лесной тропе была стремительной, но недолгой: вскоре я увидел остановившихся впереди дружинников, бешено отбивающихся саблями от наседающих на них сзади пеших мужиков с дрекольем. Впрочем, из шести татей, плотно вставших в два ряда, двое вооружены копьями, причем один — крепкой рогатиной с массивным наконечником. Я успел разглядеть, что на земле валяется еще четверо нападавших, с тревогой отметив, что и в седлах держатся только Микула и Кречет… И что сейчас вороги успешно теснят их за счет относительно длинных кольев!

На топот копыт стремительно приближающегося к татям Буяна обернулся невысокий, но очень кряжистый мужик с рогатиной. Он успел было раскрыть рот, чтобы предупредить соратников о новой опасности, и уже начал разворачивать в мою сторону рогатину. Но в этот же миг я со всей возможной силой метнул в него короткое копье! Подобные броски неплохо выходили у меня в реконструкции (пусть и пешим) — а с опытом Егора я сумел попасть точно в грудь ворога и с седла! Наконечник сулицы вошел глубоко в тело татя, отбросив того на спину… Правда, в этот же миг что-то стремительно свистнуло в воздухе, пролетев в вершке справа от корпуса, обдав легким ветерком!

От напряжения перехватило дыхание — но уже в следующее мгновение разогнавшийся Буян грудью врезался в спины теснящих дружинников ворогов… От тяжелого удара двух разбойников подбросило в воздух, словно кегли! А на голову третьего, неудачно для него обернувшегося, обрушилась выхваченная за секунду до того сабля, прочертив на лице татя широкую кровавую полосу…

«Фаланга» из шести пешцев, ранее столь успешно теснящая двух всадников, была уничтожена в один миг. На ошеломленных татей, еще оставшихся на ногах, тут же налетели дружинники — а я двумя точными, экономными ударами добил тех, кого ранее сбил жеребец… Без всякого сожаления рубя оглушенных разбойников, я краем глаза заметил, что дорогу за крутым поворотом перекрыл толстый ствол поваленного дерева. И что прислонившись к нему спиной, на тропе сидит бледный от боли Лад, из правого плеча которого торчит глубоко застрявший в плоти арбалетный болт.

Так вот что промелькнуло в воздухе мне навстречу!

Пораженный страшной догадкой, я быстрее развернулся к лесу левым, защищенным щитом боком, закрывшись им примерно с той стороны, откуда ранее прилетел болт. Однако уже в следующий миг из-за деревьев вышел Захар, сжимающей в правой руке трофейный арбалет:

— Все!

Облегченно выдохнув, я обернулся к Кречету, внутренне напрягшись — но поймав мой взгляд, дядька лишь устало кивнул, скупо благодаря за помощь.

…Как оказалось, всадники и лучники-пешцы все же немного не рассчитали время своего выхода к засаде. «Голова» и Микула с Ладом подошли к бревну, преградившему тропинку в самом узком ее месте (да за крутым поворотом!) чуть раньше, чем старающиеся осторожно приблизиться к засаде стрелки успели бы предупредить соратников о многочисленности врага. В общем-то, рисковать и лезть в подготовленную ловушку не стоило изначально — но тут сказался фактор времени: возвращение назад и путь в Пронск еще более кружной дорогой стоили бы нам трех дополнительных дней… А так вышло как вышло: вырвавшийся вперед Лад, первым оказавшийся у «шлагбаума», первым же и поймал арбалетный болт. Причем стрелок сумел удачно попасть в неприкрытое щитом правое плечо… Микула же и Кречет успели полностью закрыться щитами от полетевших в них стрел, в то время как пешие разбойники начали выскакивать на дорогу позади их, отрезая путь к отступлению. Двое были сражены сулицами дружинников, еще двое пали под клинками елецких ратников прежде, чем оставшиеся тати сбили «фалангу». Но затем вороги принялись успешно теснить отмахивающихся саблями от кольев всадников к бревну, подставляя их незащищенные спины под стрелы и арбалетные болты…

Тут бы и погибнуть дружинным! Однако в схватку уже вступили половчане и Захар, первым же удачным, дружным «залпом» сняв трех из пяти вражеских стрелков. Оставшиеся тати, один из которых имел арбалет, именуемый на Руси самострелом, приняли неравный бой — неравный не только из-за численного превосходства ратников, но и потому, что арбалет заметно проигрывает составному луку в скорострельности. Да еще и разбойник, им вооруженный, по какой-то причине отправил последний болт не в лучников, а в скачущего по дороге дружинника! Возможно, в тот миг он счел меня более легкой целью, ибо Захар с братьями умело укрывались за деревьями — а может, отчаянно хотел выручить соратников… Так или иначе, арбалетчик промахнулся, а Захар вскоре свалил его метко пущенной стрелой, поставив жирную точку в схватке. Семеро против пятнадцати, мы убедительно победили вдвое превосходящего нас по силе врага! И получили на руки одного тяжелораненого, коему срочно требуется помощь…

— Говори, далеко ваше стойбище?! Говори, коли жить хочешь!!!

Кречет, чьи глаза горят бешеным огнем, прижал окровавленный клинок, парящий от еще не остывшей крови к горлу раненого срезнем лучника, побледневшего от страха. Последний, отчетливо понимая, что его грохнут без всяких затей в случае, если он захочет поиграть в молчанку, торопливо запричитал:

— Недалеко, недалеко боярин! Всего версты полторы в чашу углубиться, даже конным пройти можно! Только не лишай живота боярин, на кресте обещай, что живот сохранишь — доведу!

Не дождавшись ответа дядьки, тать взмолился еще сильнее:

— Добра у нас целые закрома, правду говорю! Озолотишься, боярин! А мне… Мне ничего не надо, только жизнь сохрани!

«Голова», прожигающий пленника тяжелым, ненавидящим взглядом, чуть нажал на клинок так, что из тонкого (пока что!) пореза на горле заросшего, грязного мужика побежала по коже кровь. После чего жестко, требовательно спросил:

— Из ваших еще кто остался? Крыша над головой имеется?

Лучник, от лица которого как кажется, отхлынула вся кровь, скороговоркой ответил:

— Нет, из наших нет никого! Только полонянники! Полуземлянки у нас, с печками!

Кречет, чуть помедлив, согласно кивнул:

— Хорошо. Коли говоришь правду и выведешь к стойбищу, коли там никого из ваших не осталось, сохраню жизнь. Слово даю. Но коли заведешь нас не туда — в болото, например, или на «волчьи ямы» — или же там еще десяток ваших наберется, то я…

Тут дядька наклонился к самому лицу буквально обмершего пленника, после чего зашипел так страшно, что даже у меня по спине побежали мурашки:

— То я вспорю тебе брюхо, вытащу твои кишки и ими же тебя и удавлю. Понял?!

— Да боярин… Понял… Не губи!!!

Разбойник натурально заплакал, а я, не выдержав этой нелицеприятной сцены, отвернулся к стоящему позади Микуле и глухо пробормотал:

— И зачем нам лагерь татей? Что, богатства понадобились Кречету награбленные?! Так наше главное сейчас богатство — это время! Вон, и Ладу помощь нужна…

Однако Микула, обычно меня поддерживающий с искренней простотой абсолютно прямого человека, сейчас так же негромко ответил, не стесняясь, впрочем, в выражениях:

— Егор, ты дурак?! Мы с Ладом дай Бог, эти полторы версты пройти и сумеем! Ты думаешь, легко ему сейчас, с этакой-то раной?! Ближайшая весь в дне пути отсюда, столько он не протянет. Так что нам или хоронить соратника завтра же утром, ибо к концу этого дня он сомлеет в пути, или же оставить его на стойбище татей с кем-то из наших. Думаю с братьями. Стрелу вытащим, прижжем — но так-то ему и уход будет нужен, и крыша над головой!

Мне осталось лишь сокрушенно покачать головой, удивляясь собственной глупости…

Пленный тать, шедший по лесу кривясь от боли в раненом срезнем, наспех перевязанном плече, не обманул: стоянка разбойников показалась даже менее, чем за полторы версты от дороги. А сходившие на разведку половчане вскоре донесли: лагерь действительно пуст от разбойников. Но в одной полуземлянке нашлось сразу четыре сильно изможденных, связанных женщины, а в другой едва ли не целиком спелёнатый веревками мужик.

Мы неспешно вошли в лагерь, состоящих из нескольких полуземлянок и открытой, огражденной площадки для скота, где помимо нескольких коз и овец пасутся также три на диво крепких, стройных жеребца! Но пока я с восхищением наблюдал за красивыми и сильными животными (как хоть разбойники рискнули их здесь оставить одних — а вдруг волки?), одновременно с тем помогая сложить костер, братья вывели из землянки пленниц.

Две из них на поверку оказались совсем еще молоденькими девушками, две постарше — причем одной заметно за тридцать пять, что по местным меркам считается совсем уж перестарком. Однако учитывая число голодных до бабской ласки мужиков, одинаковую «порцию любви» пленницы, захваченные на тропе, получали в равной степени. И выглядят освобожденные нами женщины ровесницами — столь замученный вид у покрытых крупными черными синяками, ссадинами и незажившими порезами баб, что и не отличишь с первого взгляда, кому из них шестнадцать, а кому под сорок… Но самое страшное — это их равнодушные пустые взгляды, в которых нет намека даже на слабые людские эмоции.

Взгляды живых мертвецов.

— Ну-ка, дружинные, дайте мне этого выродка!

Сильный, незнакомый голос раздался от дальней справа землянки — ужасно хромая, переваливаясь из стороны в сторону так, будто у него были поломаны все кости, а после неправильно срослись, к татю целеустремленно приближается освобожденный мужик-пленник. И судя по застарелому шраму-рубцу, спускающемуся от левого глаза к густой, черной бороде, да цепкому взгляду горящих бешеным огнем глаз, мужик этот бывалый, не из простых крестьян…

— Ты кто таков будешь, молодец?

Кречет обратился к полоняннику с этакой легкой ленцой в голосе, одновременно с тем демонстрируя, кто здесь главный — на что последний угрюмо хохотнул:

— Ждан я, «голова», из бродников буду. На Русь шел, к князю Пронскому, в дружину проситься… Да на тропке сей меня тати и прихватили. Лишили бы живота, только смекнул я, чем дело кончится — а покуда конь у меня был справный… Вон кстати, в загоне стоит, Ворон, потому как вороной — с этими словами мужик действительно показал на крепкого, самого рослого и красивого черного жеребца, радостно заржавшего в ответ на голос хозяин — то я сказался родственником богатого купца Твердило из Рязани, мол, то мой родной брат. И добавил, что братец отдаст за меня живого цену трех Воронов! Подумали тати, да решили до поры не трогать, проверить, что да как — благо, что когда брали меня, я за сабелькой не полез, понял сразу, не отбиться… Ну а как в поруб определили, так я и начал смекать, как бежать отсель, покуда не узнали за обман.

Кречет только усмехнулся — как мне показалось, чуть презрительно:

— И что же, бежал?

Бродник, с трудом потянувшись — видать, мышцы-то затекли, пока связанным лежал! — угрюмо ответил:

— Бежал. Две ночи назад. Одного татя заманил в землянку, сказав, что нутро болит сильно, кровь изо рта идет — да задушил, голыми руками его задушил. Второму голову срубил, уже когда Ворона из загона выводил. И все бы у меня получилось, да вот этого — далее последовало не совсем понятное мне бранное слово, очевидно незнакомое Егору, да красноречивый жест в сторону уцелевшего татя — понесло по малой нужде… Он лагерь и всполошил, покуда я еще Ворона оседлать не успел… Думал все, живота лишат, ан нет — только побили крепко, да связали так, что не шелохнешься… Видеть, дюже хотели выкуп за живого получить, вот и поберегли! Такой вот мой сказ… Ну, так что, «голова», отдашь татя мне?!

Забавно было наблюдать за лицом разбойника, когда тот услышал, что история о братце-купце есть наглая выдумка отчаявшегося человека — сколько на нем было написано разочарования в людях и праведного возмущения! А вот когда последовала просьба о выдаче, тут уж лучник вновь мертвенно побледнел — да только Кречет отрицательно мотнул головой:

— Не могу я его тебе отдать. Слово дал, что живот сохраню, коли к стойбищу выведет.

Разбойник аж едва не заплакал от радости, громко возопив:

— Правильно «голова», слово ты дал! На кресте!

Однако бродник лишь презрительно цокнул языком:

— Ну, коли мне не отдашь, отдай бабам. Их ведь тати едва ли не каждый вечер по кругу пускали, начавши бражничать… А какие молоденькие — они ведь сюда попали позже меня. Так я таких криков наслушался в первые две ночи… И их трое было-то. Девчушек. Но самую маленькую замучили насмерть.

Тут Ждан презрительно сплюнул на землю, а я меж тем заметил на лицах молодых пленниц первые признаки просыпающихся эмоций. Кажется, до них только сейчас стало доходить, что ныне никого насиловать не собираются…

— Так что нелюдь это, «голова». Настоящая нелюдь. А для нелюди слово на кресте ничего не значит — он и сам через него переступит, не задумываясь…

Увидев сомнения на лице дядьки, бродник постарался его дожать:

— И потом, ты ведь за своих воев обещал. Я же человек пришлый, за меня уговора не было.

— Как не было, как не было?! «Голова», ты слово свое дал!

Возмущенный вопль разбойника вдруг прервали какие-то странные, утробные звуки, от которых у меня по коже обдало холодком. Только пяток секунду спустя я понял, что это толи плачет, толи смеется одна из девушек, половину лица которой скрыл огромный, багровый синяк. И от этого на душе стало совсем тошно… Неожиданно вперед шагнул Микула:

— Ничего, Кречет, я на себя грех возьму.

И прежде, чем кто-либо успел среагировать, рухнувший на голову татя шестопер (тот самый, из сна!) буквально вмял его череп внутрь — только брызги крови, осколки костей и ошметки мозгов брызнули во все стороны… Я едва удержался, чтобы не вырвать — а удержал меня случайно пойманный, полный лютой ненависти и одновременно с тем мрачного торжества взгляд Ждана, от которого мне вновь стало не по себе.

Н-да, очень колоритный нам попался персонаж…

Глава 12

…- Так что выходит, северяне мы в большинстве своем. Из числа тех, кого округ крепости Белая Вежа еще при Владимире Красное Солнышко расселили. Да кто с тех пор с Дона кормился, да в поймах его землю степную, рекой напитанную, распахивал — плодородная она, дюже плодородная!

Ждан, с сердечным поклоном принявший из моих рук «фирменную» кашу (копченое сало и даже лук нашлись в запасах татей, наши-то давно уже поиздержались) на мгновение прервал свой рассказ о малой родине, но я тут же задал наводящий вопрос:

— А что теперь с Белой Вежей? Стоят ли в ней ныне ваши воины?

Мой собеседник отрицательно мотнул головой:

— Нет, не стоят. Еще при Святославе Ярославиче в Вежу посадили торков, кто вызвался князю служить — да только степняки крепости не шибко любят, и защищать их не умеют. Как пошла княжеская усобица после смерти Святослава, при сыне его Олеге — так примерно в то же время случилась последняя большая брань между торками и печенегами, кто в степи еще остался с одной стороны, и половцами с другой. Сеча была жаркая, много воев легло с обеих сторон, но половцы взяли в ней верх — и Белую Вежу взяли, потому как защитников в ней уже не осталось. Что смогли разрушить — разрушили, что смогли сжечь — сожгли. А у наших не хватает ни сил, ни людей ее восстановить.

Сочувствующе покачав головой, я немного подождал, пока Ждан насладится кашей, после чего задал следующий, интересующий меня вопрос:

— Так почему же вас все-таки бродниками величают?

Освобожденный пленник только успел открыть рот, как его тут же перебил Кречет, с нарастающей неприязнью поглядывающий на нашего нового знакомца:

— Да потому что бродят они везде, неприкаянные, где только могут, да мечи свои предлагают тем, кто больше заплатят. То болгарам, то нашим князьям, друг с другом в усобице брань ведущим, да землю родную разоряющим!

— А вот и неправда! Прозвание наше пошло от бродов и волоков, кои мы хорошо на Дону знаем, и провести за плату можем! У бродов в плавнях или лесах наши селения стоят, да остроги, потому бродниками нас и кличут! А нанимались к князьям и болгарам «новые бродники», кто в низовья Днепра перебрался!

Быстро расходящийся Кречет аж миску свою отложил, после чего жарко сверкнул глазами:

— А разве Плоскиня, кто на Калке князя Киевского на лести извел, обманом выманив дружину его под сабли татарские, не старых ли бродников воеводой был?! И разве бродники тогда не с татарами заодно в поле вышли?! А? Что молчишь?! И сейчас что же, против поганых пойдете, когда они столь большой ратью в степи явились?! Темнишь ты, Ждан, ой темнишь! Ну-ка говори правду живо, ты зачем к князю Пронскому в дружину проситься собрался? Не на догляд ли тебя татары отправили в земли русские? Не открыть ли ворота ночью ворогу, коли подступит к Пронску?

Ждан стремительно побледнел и, бросив на землю миску с кашей, резко вскочил на ноги и бешено заорал:

— Ложь! То ложь!!! Верните мне саблю мою, дружинные! Устроим Божий суд с «головой», Бог все ведает и рассудит нас!!!

Дядька действительно схватился было за рукоять сабли, очевидно готовый принять вызов! Но прежде, чем конфликт перерос бы в поединок, где один из участников отправился бы к праотцам, я резко схватил стоящего рядом бродника под коленный сустав правой рукой, а левой цепко вцепился в ногу чуть выше подъема стопы, крепко ее фиксируя. После чего резко дернул колено к себе, и тут же вывернул его влево от себя! Бродник, не ожидавший ничего подобного, потерял равновесие и рухнул на спину — в то время как сам я уже вскочил на ноги, в одно движение выхватив саблю и прижав ее острие к горлу Ждана:

— Обвинения Кречета справедливы и уместны! И за то, что тебя освободили и живот твой спасли, ты должен быть благодарен, а не на Божий суд вызывать! Рассказывай, как бродники встретили Батыя?

Немного помолчав, меряя меня неприязненным взглядом, Ждан раздраженно сплюнул:

— Как-как… Как еще их можно встретить, если у татарвы сила огромная?! Если войску их несть числа?

Бродник попытался было встать, но острие моей сабли больно кольнуло плоть, из ранки побежала кровь — и тогда он со вздохом продолжил говорить, лежа на земле:

— Наши люди издревле враждовали с половцами, с тех самых пор, как пришли они к Дону и Днепру, прогнав торков и добив печенегов. Ополчение бродников сражалось бок о бок с княжескими дружинниками-торками в сече у Белой Вежи и едва ли не все там в земле осталось. А кто из князей Черниговских пришел защитить свой народ от степняков, городища наши и веси разоряющих?! Кто из Великих князей Киевских вспомнил о людях, отрезанных от Руси степью?! Никто… Наши бы и рады были вернуться, да разве можно степь, полную разбойников половецких малой силой пройти? С женками и детьми? Вот и вынуждены были предки мои хорониться в плавнях, да лесах по берегам Дона, прячась от врага.

Прошло время, выросли дети, ставшие мужами. Уцелевшие вои, среди которых были и принятые нами черные клобуки, обучили их ратному искусству — искусству сражаться по степному. Еще в ту пору в земли наши бежали, спасаясь от ворога, русичи из Тмутаракани — после того, как княжество, отданное грекам, взяли на меч касоги. Усилились бродники, начали отвечать половцам, строить остроги, кои с наскока степянкам взять не удавалось… С тех пор и враждовали мы с ними, бранились, Русью забытые, но о Руси помня.

После короткой паузы Ждан продолжил:

— Когда в наши земли пришел нойон Субэдэй, бродники помогли монголам, потому как они сражались с нашим давним врагом. Кто же знал, что за степняков, так много зла на Русь принесших, вступятся самые могучие князья юга и запада? Но Плоскиня на Калке никого не предавал, и крестного целования не нарушал: Субэдэй и ему обещал, что кровь княжеская не прольется… Вот только нойон нашел способ казнить русичей крови не проливая. Бродники изумились такому вероломству и жестокости, но что они могли сделать?!

— А скажи, Ждан, теперь-то что бродники будут делать? Зачем ты явился на Русь?!

Лицо бывшего (а возможно уже и не бывшего) пленника понурилось, и тот ответил, как кажется, совершенно искренне:

— Бродники сделают то, что поганые им прикажут. И если они направят наших воев на Русь, значит те пойдут. Ибо никто и ничто не может устоять против их великой рати! Правда, и наши не хотят воевать против своих… И потом, бродники уже помогли татарам, не дав бегущим от них половцам хана Котяна уйти нашими бродами! Точнее попытавшись не дать — ибо половцы прорывались через броды с бешеной яростью — они ведь не только себя спасали, но и женок своих, и детей… Мы потеряли многих воев в этой брани и все же не сумели остановить половцев — впрочем, татары оценили это, и подтвердили мир между нами. Бродники же просили не отправлять наших воев на Русь, ибо число их теперь мало и драться с единоверцами, сородичами сердце претит. Взамен мы обещали им помощь против другого нашего давнего врага — касогов. Но когда я покидал Дон, монголы еще не дали свой ответ.

Мне показалось, что Ждан говорит правду — и я, наконец, отвел саблю от его горла, позволив броднику встать. Ждан действительно поднялся на ноги, распрямившись неспешно, с достоинством расправив плечи. Посмотрев мне прямо в глаза, он продолжил ответствовать:

— На Русь я отправился один. Я ведь бывал и в Чернигове, и в Рязани, и в Пронске с купеческими ладьями, в охрану нанимался. У меня здесь и знакомцы есть добрые, и друзья… И верите или нет, но я чувствую, что Русь — это моя родная земля, такая же, как и Дон. Ведь именно отсюда пришли мои предки, здесь живут мои сородичи, единоверцы… И я не желаю зла родной земле. И не желаю служить поганым монголам-клятвопреступникам, в их рати супротив своих же идти! А ежели суждено Руси пасть под татарскими саблями — так я хочу разделить ее участь, защищая ее. На Дону у меня нет семьи, татарам некому будет мстить — а ведь многие семейные бродники пошли бы со мной, коли бы не опасались за близких… Мне же терять нечего и не за кого бояться. Так что, дружинные, возьмете меня с собой, в Пронск?

Я замер, по-хорошему пораженный жарким, искренним признанием бродника, не имея, впрочем, права разрешить ему с нами пойти или же наоборот — запретить. А Кречет же просто не успел ответить — к нему обратился Микула, только что вышедший из соседней полуземлянки:

— Стрелу еле вытащили, Лад много крови потерял, сейчас спит. Рану прижгли, но ему теперь долгий уход нужен. Скажи, Ждан — татей здесь сколько было? Может, в лесу еще кто остался?

Бродник отрицательно покачал головой:

— Нет, они если уходили на дорогу разбоем промышлять, то всем скопом. А после того, как я двоих упокоил, оставалось полтора десятка — они ведь и до того потери несли на деле лихом. Так что коли от вас в сече никто не ушел, то знать всех вы живота лишили.

После недолгой паузы Кречет огласил свое решение:

— Захар останется с Ладом… А Ждан пойдет с нами.

Я облегченно выдохнул, с радостью приняв тот факт, что бродник присоединяется к отряду. Жаль, конечно, расставаться с Захаром — немногословный парняга мне понравился, можно сказать даже, что мы с ним сдружились в дороге. А с другой стороны, не разлучать же братьев? Оставлять же Завида и Мала на стойбище вдвоем — значит, ослабить сторожу еще на одного ратника…

Между тем, Кречет обратился к женщинам, уже немного пришедшим в себя, и сейчас усевшихся особнячком у специально разведенного для них костра:

— Лошади у нас заводные есть, до ближайшей веси довезем. Но дальше взять не сможем — спешим в Пронск, и время очень дорого! Кто хочет отправиться с нами, после еды пусть собирается. Можете взять какое добро из запасов татей, нам не жалко, но много не тащите — верхом ведь поедем. А ежели кому из вас дорога домой с нами не по пути — есть два коня татей, можем отдать.

Чуть помявшись, дядька продолжил уже на полтона тише, словно немного стыдясь своих слов:

— И еще есть просьба от меня… Один из наших ратников был в бою ранен, ему уход нужен и помощь. Мы оставим с ним дружинника — вы уже сами слышали — но женская рука моим ребятам бы пригодилась. А кто поможет им, ратники после доставят уже до самого дома… Ну, так что, есть желающие остаться, помочь Захару и Ладу?

Женщины, настороженно смотрящие в сторону «головы», пока тот говорил, переглянулись и быстро обмолвились парой фраз, после чего ответила самая взрослая из них:

— Всеми останемся, покуда ратника, кровь за нас пролившего, не выходим.

Кречет благодарно кивнул:

— Пусть так. Спасибо вам!

…Меньше, чем через час мы уже были на дороге, оставив позади трупы разбойников, коих «похоронят» теперь лесные хищники, стойбище татей с нашими соратниками и освобожденных женщин. И чуется мне, что молодые девки остались не только из чувства благодарности — обесчещенных, дома их никто ведь замуж не возьмет, ясное дело! Даже с богатым приданным, из схрона разбойного прихваченным — разве что совсем уж падкие на богатства, да разве с такими будет счастливая жизнь?! Вряд ли. Ну, а покуда они рядом с ребятами молодыми, кровью горячими, глядишь, может и понравиться сумеют, помогая всем, чем можно — а уж там дело-то молодое… Хотя с другой стороны, после всего пережитого девкам ведь в сторону мужиков и смотреть небось противно? А может, это именно старшие бабы их и подговорили остаться, желая подругам по несчастью хоть как-то помочь устроить личную жизнь, если сумеют со временем оттаять душой и сердцем…

Тяжелая тема, страшная. Насилие мужиков над женщинами — это низость, и подлость, и мерзость, и… Не знаю, как это еще назвать. Но слышал, что на Руси раньше для насильников была особая казнь — когда в задний проход вставляют палку с крюками, проворачивают, наматывая кишки на крючья, а потом вырывают… Справедливая, как по мне, казнь! Хорошо, что Микула убил последнего татя — после всего зла, этой нелюдью совершенного, землю топтать твари было бы совсем нехорошо…

С тяжелых дум я переключился, мимоходом бросив взгляд на поравнявшегося со мной Ждана. Последний, очевидно специально меня догнав, заговорщицки мне подмигнул, после чего с располагающей улыбкой спросил:

— Лихой ты молодец, Егорка! Как хитро меня на землю свалил — откуда ж такая ухватка?

Заслышав вопрос бродника, ко мне обернулся Кречет и довольно остро так, пытливо посмотрел. Но ответить я не успел, ибо тут же раздался гулкий бас Микулы:

— Это еще что, наземь повалил! Ты бы видел, как Егор на шестерых разбойников разом налетел с тыла, одного сулицей свалил, да троих порубал! Да если бы не он, еще неизвестно, сдюжили бы мы вовсе с татями, или нет!

Дядька отвернулся, кажется, чуть рассерженно — видать напоминание о моем подвиге и одновременно об ослушании его задело, и он отвлекся от темы использованного мной приема. А вот во взгляде Ждана промелькнуло теперь искреннее уважение пополам с легкой ревностью. Покачав головой, он только и произнес:

— Силен!

После чего поддал пятками в бока Ворона, да выехал чуть вперед. А я, гладя в спину бродника, задумался о непростой судьбе русичей, во времена половецкого нашествия оказавшихся отрезанными от Родины на Дону…

Какое-то время бродники действительно выживали в пойменных лесах и плавнях могучей реки, в буквальном смысле прячась от любящих налететь изгоном половцев. Но когда численность мужского населения бродников более-менее восстановилась, они научились уже и сдачи давать, переняв тактику и вооружение степняков. К тому же русичи Тмутаракани после того, как Олег Святославич отдал княжество ромеям в 1094 году, действительно оставили окрестности города под натиском касогов и усилили бродников. В их же ряды вступила и часть разбитых и рассеянных половцами торков и печенегов… А затем подпитка пошла уже с Руси — в виде беглых холопов, и татей, спасающихся от справедливого возмездия, и должников, коих ожидало преследование, и тех, кто потерял все в княжеских усобицах. Все они находили на Дону надежное укрытие! Как и будут его находить такие же беглецы пять веков спустя…

В какой-то момент бродники усилились настолько, что стали уже довольно грозной силой, способной не только тягаться с половцами, но и продавать мечи в наем. Но это уже были «новые бродники», ушедшие на Днепр и на Днестр, где пролегали более оживленные торговые маршруты в Царьград, к ромеям, и в Болгарию. Там они жили отдельными, независимыми отрядами, этакой «запорожской вольницей» с собственными воеводами во главе! Контролируя волоки, переправы, броды — и сражаясь за тех, кто больше заплатит. И кстати, упоминание о запорожской вольнице ведь вполне уместно — по сути, бродники основали свои поселения там же, где несколько веков спустя образуются два первых, самых ранних центра казачества — Донского и Запорожского.

Впрочем, что касается донских казаков, то связь их с бродниками прослеживается напрямую. Поддержав Субэдэя в борьбе монголов с половцами, собственным извечным врагом, бродники сделали свой выбор в пользу служения губителям Руси. Впрочем, до Калки этот выбор был неосознанным — а с приходом Батыя в донские степи у них и выбора-то не осталось… Служи татарам — или умри. Тем не менее, упоминаний о бродниках в составе монгольской орды, пришедшей воевать на Русь, нет. Что говорит в пользу версии Ждана.

Так вот, покорность старых бродников позволила им уцелеть в составе Золотой Орды Батыя — однако с конца тринадцатого века термин «бродник» исчезает из летописей. Приняли донские русичи свое участие в войне татар с касогами, или нет, доподлинно неизвестно. Однако же то, что разгромленные касоги позже влились в общность бродников, подтверждается частичной миграцией племени «чигов» («зихов», коих указывают в составе племенного союза касогов, а иногда и вовсе отождествляют с ними) на Верхний Дон и Хопер. А само слово «казак», коим татары стали именовать русичей Дона, имеет не тюркское происхождение, а сарматское. И немного видоизмененный корень слова «Ас» — это самоназвание сарматского племени алан (современных осетин) во времена древней Руси (в наших летописях упоминаются как «ясы»). Но одновременно с тем оно является и определением: «вольный, свободный»! Да и касоги — они в наших летописях касоги. А Константин Багрядоносный сообщал в десятом веке о «стране Касакии» говоря о землях Приазовья, Кубани и Западного Кавказа…

Влившись в состав бродников, касоги (касаки) подарили им свое самоназвание, кое монголы трактовали буквально: «вольный, свободный». И казаки в составе Золотой Орды стали своего рода служивым сословием, подчиняющимся ханам и оторванным от Руси… Однако в 1380 году они сделают очередной выбор — выбор, коий сейчас смог сделать лишь болящий душой Ждан… Казаки встанут под знамена Дмитрия Донского на поле Куликовом, о чем гласит предание о подарке князю иконы Божьей Матери Донской. А в 1395 году, во время похода Тамерлана на Русь, когда он сжег лишь мой родной, многострадальный Елец после недельной осады, а после неожиданно повернул назад, одной из причин, обнаруженных в исторических документах, является факт поджога степи в тылу Тамерлана. Ответ «Железного хромца» последует незамедлительно — часть его рати спуститься вниз по Дону, разоряя казачьи городки и поселения, взяв большую добычу и множество рабов… И уцелевшие казаки «ордынские» бежали — кто на Яик (предание о первом атамане Василии Гугня), кто в Поднепровье, владения Литвы, где в то время еще была сильна именно русская культура и где до поры утвердилось Православие. В это же время появляются казаки рязанские, мещерские, севрюки, а на южном порубежье, «украине» Руси образуется такое сословие, как «городовые казаки». И много лет пройдет прежде, чем бежавших на историческую Родину потомков бродников вновь потянет на вольный Дон! Но это случится уже в эпоху окончательного ослабления Золотой Орды…

Глава 13

…- Что ты сказал?!

Княжич Михаил Всеволодович, молодой статный мужчина с аккуратно подровненной бородой, крепким, выступающим вперед подбородком и умным взглядом проницательных серых глаз, сейчас в изумлении и недоумении направил на меня свой взгляд, будто бы увидев впервые. Но я даже не посмотрел в его сторону, как и в сторону очумело вытаращившегося на меня Кречета. Свои глаза я обратил на нее — и повторил для нее, уверенно, с легким вызовом в голосе:

— Если вы сейчас же не отправитесь к отцу и не убедите его поговорить с князем Юрием Ингваревичем, то через несколько седьмиц превратитесь в пепел вместе со своим градом.

…То, что мы приближаемся к явному центру местной «цивилизации», стало понятно на пятый день пути — концентрация весей и погостов выросла в разы. Причем, чтобы было понятно, погост в тринадцатом веке — это вам не заброшенное кладбище с покосившейся церковкой! Вообще, изначально, погосты появились как центры сбора княжеской дани, и после принятия христианства при них стали строить первые храмы. А вот в дальнейшем, понятие «погост» перекочевало на небольшие поселения, имеющие, однако, собственную церковь. Ну, как села в наше время, в то время как деревни — это древнерусские веси.

В середине же шестого дня сторожа добралась до Пронска.

Город, меня можно сказать, немного разочаровал. Крепость, возведенная на холме, возвышающимся высоко над рекой, окружена также и глубокими оврагами, но имеет при этом совершенно небольшие размеры. Побольше, конечно, Елецкого детинца — раза в два с половиной, а то и три больше, и состоит из двух разделенных рвом укреплений, одно из которых служит княжьей резиденцией и расположено на дальнем, вытянутом к Прони мысу. Да и стены тут прочные, рубленные тарасами, что внутри забиты землей и камнями, несколько башен, глухих-угловых и проезжих-надвратных… Но на мой взгляд, в крепости не сумеет укрыться даже население обширного посада, раскинувшегося у холма. А посад, кстати, вообще не имеет полноценной стены, разве что кое-где прикрыт слабеньким однодревным частоколом…

Заметно одичав за несколько дней пути по слабозаселенной лесостепной глуши и привыкнув к компании немногословных соратников, да сопутствующей нашей дороге тишине, оказавшись на улицах Пронска я был буквально оглушен его многолюдством! Крики играющих детей, женский смех, смущенные, но в тоже время заинтересованные взгляды, что украдкой бросали на нас встреченные по пути девушки… В какой-то момент мы оказались рядом с торговыми рядами — и на нас буквально обрушился гвалт громко торгующихся людей и крики ярморочных зазывал! А уж от игры балалаек, да гуслей, да чего-то еще незнакомого у меня и вовсе случился культурный шок! Я ведь не слышал музыки с тех самых пор, как оказался в средневековье, и за время пребывания здесь о ее существовании и вовсе забыл (как о чем-то совершенно незначительном и неважном). Теперь же пришла пора мне изумляться — а с изумлением пришло вдруг понимание и того, что даже вот такой вот простой, незамысловатой музыки, мне прежде очень не хватало…

Стража на входе в детинец нас долго не мариновала — достаточно было сказать, что мы от боярина Евпатия Коловрата к княжичу, по его поручению, да что сами мы ратники из Елецкой крепости, так нас сразу и пропустили. Правда, Ждана дружинники провожали напряженными, оценивающими взглядами, явно с желанием познакомиться поподробнее, да поговорить на предмет разбоя на дорогах. Уж больно у бродника вид лихой, звероватый! Такого действительно представишь прежде всего с дубиной на перекрытой бревном дороге, особливо в вечернюю пору… Но «вольный воин» следовал с нами — а потому пропустили его без всяких придирок.

Внутри кольца стен меня ждал сюрприз, на который я, по совести сказать, не думал и рассчитывать — плановая, радиальная застройка детинца! Во сне я этого не увидел — да собственно, во сне вся цитадель была целиком охвачена пламенем… Так вот, для меня это было крайне необычно, так как при всей своей любви к истории я знал только тот факт, что до Петра Первого плановой застройки русских городов не было, улочки могли быть кривыми и петлять в самых замысловатых изгибах. Однако вот же оно! Ровные прямые улицы, тянущиеся к возвышающемуся в середине храму, словно лучи солнца, пересекаются кольцевыми улицами, делящими внутреннюю застройку на кварталы и сужающиеся в центре — очень неожиданное решение! И очень грамотное с точки зрения обороны в случае, если у защитников есть мобильный резерв — он может быстро поспеть от относительно безопасной (от случайной стрелы или дротика) площади у церкви к любому участку стены, где возникла критическая ситуация.

Впрочем, в моем прошлом Пронск это оригинальное решение застройщиков крепости не спасло — монголы просто сожгли цитадель. Хотя любопытный момент — катапульты можно подвести только с западной стороны, куда и ведет главная дорога к детинцу и где есть естественное понижение мыса. А дальность стрельбы катапульт при любых раскладах не превышает двухсот пятидесяти метров… Тут нужно подумать!

Миновав основной кром, мы оказались у перекидного (!) моста, соединяющего оба укрепления и опущенного в текущий момент, где нас ожидал второй короткий досмотр. Удивительно, но немногочисленная стража из личной дружины княжича, состоящая из двух сотен гридей и оставленная князем Всеволодом Михайловичем в Пронске, и здесь особых препятствий чинить нам не пыталась, ровно, как и разоружать нас. Удивляясь и втайне радуясь подобной удаче, мы, наконец, оказались и в самом сердце детинца — княжеской резиденции.

Трехэтажный, с пристроенной башней-смотрильней, украшенный наличниками и опоясанный балконами-гульбищами на уровне второго этажа, княжий терем меня, признаться, впечатлил. Впрочем, рассмотреть его долго и в подробностях у меня не вышло: нас уже ждали, упрежденные стражей. Холопы с почтением приняли лошадей, в то время как княжий тиун пригласил сторожу отобедать с дороги. К князю же в гридницу он позвал только старшего среди нас воина, но Кречет настоял на том, чтобы на переговоры отправился и я.

С часто бьющимся сердцем я переступил порог гридницы с удовольствием отметив, что попал в действительно воинскую залу! Просторное, светлое помещение с возвышающимся в центре дубовыми, резными колоннами, украшенное медвежьими, волчьими и лисьими шкурами, а также развешенным на стенах оружием и щитами — оно показалось мне красивым этакой суровой, ратной красотой, в коей нет ничего лишнего, но от вида которой сердце начинает стучать сильнее, а руки сами тянуться к рукояти клинка! Посередине ее расположился длинный массивный стол с лавками для избранных ратников, а у дальней от входа стены я разглядел княжий помост с украшенным резным орнаментом «троном». В момент, когда мы вошли в гридницу, он пустовал — но буквально через минуту в залу стремительно вошел молодой широкоплечий воин, в сопровождение тиуна и двух матерых дружинников, толи телохранителей, толи воевод… Это был княжич, Михаил Всеволодович; легонько опустив подбородок, он ответил на наши поясные поклоны, после чего принялся не слишком внимательно слушать заранее отрепетированную и обговоренную в самых мелких деталях речь Кречета, демонстрируя при том легкое нетерпение.

…А потом в гридницу вошла она, затмив собой все происходящее, для меня затмив собой все вокруг… Вдруг сразу вспомнилось, как когда-то давно, еще в школе, моя тетя спросила: «а было такое, чтобы ты увидел девушку, а у тебя при виде ее сердце замерло, екнуло?». Я тогда посмеялся над ее словами — мол, да глупости это все, я в подобную фигню не верю! Но вот теперь оно не просто екнуло — оно замерло в груди, словно и вовсе остановилось… А потом начало биться так, будто хочет сломать клетку из ребер и вырваться наружу! Я замер столбом на месте, не слыша и не видя происходящего, и смотрел только на нее — на среднего роста девушку в облегающем стройную фигуру синем платье, перепоясанном у тонкого стана… Смотрел на благородное, чистое лицо девицы с легким изгибом сужающихся к уголкам глаз бровей, кои ранее было принято называть «соболиными», смотрел в большие, выразительные зеленые глаза, обрамленные пушистыми ресницами… Она поймала мой взгляд, и в очах ее отразилось недоумение, неудовольствие, возмущение и… немой интерес, даже этакий вызов! Что, в свою очередь, подогрело меня до состояния «море по колено»! Тонкий, изящный носик, лицо, сужающееся к идеальному подбородку, пухленькие, красиво обрамленные губки — чуть приоткрытые, благодаря чему я смог разглядеть передний ряд ровных зубок девушки… Да высокий, чистый лоб, открытый благодаря убранной назад копне чуть вьющихся, черных как смоль волос, сплетенных в спускающуюся к самой талии тяжелую косу… И украшенный богато инкрустированным золотом очельем, невероятно идущим незванной красавице!

Я замер, неверяще и одновременно с тем с восторгом рассматривая вошедшую в гридницу незнакомку, даже не подумав о том, что этом может быть жена княжича — а за столь дерзкие взгляды муж может с меня и спросить! Но нет же, не жена — иначе была бы в платке, точнее гораздо более богатом и изысканном головном уборе типа кокошника, скрывающем волосы и подчеркивающем статус замужней женщины… В какой-то момент я ясно ощутил, что испытываю острое, буквально непреодолимое желание заговорить с ней — вот только что я мог сказать?! Но испытав подобную потребность, я в тоже время словно бы «включился» в происходящее — как раз чтобы услышать вердикт княжича на явно оборванную речь растерянного и смущенного Кречета:

— Я подумаю, что можно сделать. Но если князь Юрий Ингваревич решился принять бой на Вороноже, не пуская ворога в земли княжеские, то так тому и быть!

И вот в этот самый миг я впервые разлепил рот, заговорив резко и решительно:

— Если рязанская рать вместе с пронскими, муромскими и прочими витязями примет битву, она погибнет целиком — а после погибнете и все вы.

— Что ты сказал?!

Княжич Михаил Всеволодович в изумление и недоумение направил на меня свой взгляд, будто бы увидев впервые. Но я даже не посмотрел в его сторону, как и в сторону очумело вытаращившегося на меня Кречета. Свои глаза я обратил на нее — и повторил для нее, уверенно, с легким вызовом в голосе:

— Если вы сейчас же не отправитесь к отцу и не убедите его поговорить с князем Юрием Ингваревичем, то через несколько седьмиц обратитесь в пепел вместе со своим градом.

Михаил Всеволодович смерил меня с ног до головы неприязненным взглядом, но прежде, чем он открыл рот, заговорил один из дружинников — с этакой насмешкой человека, едва ли не физически ощущающего свое превосходство:

— Это кто же у нас такой дерзкий? Ты как с княжичем разговариваешь, а?! Уж не хочешь ли быть поротым, стервец?!

С едкой усмешкой посмотрев на говорящего, с явным неудовольствием оторвавшись от созерцания княжны (ну а кто еще мог так запросто войти в гридницу из незамужних дев?!), я подождал, пока ближник Михаила начнет наливаться дурной яростью под моей ухмылкой, после чего ответствовал, буквально на мгновение опередив вспышку гнева последнего:

— Говорит тот, кто уже был в степи и скрестил саблю с татарами. Говорит тот, кто был при первом разговоре с полонянником. Четырнадцать тумен. Четырнадцать! И в каждой тумене изначально было десять тысяч воев. В орде Батыя сейчас не менее семи рязанских ратей — вы, вообще, слушали Кречета? А не верите нашим словам — так спросите бродника, примкнувшего к стороже, он как раз с Дона на Русь шел. Он сказанное подтвердит — слово в слово… Так вот, если рать княжеская погибнет, ни один из городов наших не устоит перед ворогом, и ни отсидеться вам за стенами крепкими. У Батыя множество хитроумных китайцев на службе — те строят пороки, и им тарасы рубленные проломить не проблема. Как и перебросить через них горшки с зажигательной смесью, чтобы зажечь город… Боярин Коловрат нам поверил и передал грамоту с посланием для князя Михаила Всеволодовича — и только в ваших руках сейчас судьба рязанской рати. Да и всего княжества!

Я сделал шаг навстречу к княжичу, протянув тому берестяную грамоту, написанную для него Евпатием (до того как-то не нашлось момента ее отдать). Последний, однако, продолжил стоять на месте, прожигая меня подозрительным, строгим взглядом, но тут вдруг гридницу огласил громкий и одновременно с тем мелодичный девичий возглас:

— Михаил, нам нужно ехать к отцу! Посмотри на них — порубежники правду говорят, такого не выдумаешь! Да и боярина Коловрата многие знают, не стали бы они о нем врать!

Последний правитель Пронска (в моей истории) с неудовольствием сделал шаг навстречу, взяв бересту в руки, при этом обернувшись к сестре и с раздражением заметив:

— Тебе, Ростислава, нечего лезть в разговоры ратные!

— Однако же именно она услышала меня! А вот вы к словам Кречета были глухи.

Да что я делаю! Тут не просто «язык мой — враг мой», тут пахнет серьезным наказанием — вон, дружинные уже за рукояти мечей взялись, а дядька мой и вовсе мертвенно побледнел! Да еще княжна Ростислава (м-м-м, а имя-то какое звучное…) не вовремя прыснула со смеху! Однако, когда Михаил Всеволодович вновь обратил на меня свои глаза, я разглядел в них искорки смеха:

— Тебе красота моей сестры видать весь разум затмила, ратник! В иное другое время за столь дерзостные речи можно было бы и языка лишиться!

Усмехнувшись впрочем, без всякой злобы, Михаил продолжил:

— Но за смелость тебя хвалю, за нее и прощаю… на первый раз. Про то же, что Батый-хан пришел с ордою сильною в наши земли, слышу я не впервые. Беглецы из Булгара, да и ищущие у нас спасения половцы — все кричат о «Великой Тьме». Князь Юрий Ингваревич также про то слышал, но все равно рать вывел к Вороножскому острогу… И отец мой, князь Пронский, отправился с ним, строго наказав мне беречь град и защищать его!

— Однако теперь вы знаете не о «Великой Тьме», а о настоящем числе татарской рати. И что, даже не попытаетесь отца упредить, да попробовать дружину рязанскую спасти от неминуемой гибели?

Княжич словно бы в раздумье качнул головой, после чего ответил просто:

— Попытаюсь. Как же иначе. Но послушает ли меня отец, да захочет ли говорить с князем Юрием Ингваревичем…

— Меня послушает.

Княжна произнесла эти слова с откровенным вызовом — а когда старший брат обернулся к ней, вскинула подбородок вверх, словно вступив с Михаилом Всеволодовичем в немое противоборство! Однако же прежде, чем последний огласил бы свое решение, наверняка бы послав на все стороны и строптивую сестрицу, и дерзкого ратника, я быстро проговорил:

— Я знаю, как подготовить город к осаде так, чтобы монголы не сразу взяли крепость.

Правитель Пронска вновь обернулся ко мне, вновь смерил с ног до головы взглядом — теперь, правда, оценивающим, после чего разлепил губы и с едкой насмешкой в голосе ответил:

— Ну, говори.

Не отпускаю взглядом его глаза, я быстро, возможно излишне волнуясь, начал перечислять необходимые мероприятия для защиты крепости:

— Прежде всего нужно знать, что пороки татарские бьют на триста шагов. Свыше этого расстояния только самые большие и мощные из них, манжаники, могут метать уже не валуны или ледяные глыбы, а легкие горшки с зажигательной смесью — к примеру, за стены. А чтобы они не смогли на это расстояние к детинцу приблизиться, достаточно выкопать еще один ров как раз за триста шагов от его западной стены. А ещё от него и до самой крепости нарыть глубоких волчьих ям, да врыть в землю надолбы. Пока татарва все это засыпать будет, да по морозу, когда почва уже затвердеет, время пройдет немало.

Михаил Всеволодович согласно кивнул головой, коротко заметив:

— Неглупо. Можно постараться успеть ров выкопать до первых холодов… Еще что-то?

— Да, княже! Коли вы все постройки за полторы сотни шагов от стены крепостной внутри детинца разберете, уже ни один горшок с «земляным маслом» ничего зажечь не сможет. А из полученного дерева можно возвести двойной частокол шагах в двадцати за гроднями крома! Да вырыв хоть небольшой ров у основания тына, землю из него набить внутрь новой стены. И ворота расположить в ней ближе к одной из глухих башен — тогда монголы, коли даже и прорвутся за внешний обвод детинца, будут вынуждены идти к ним по дну рва, под обстрелом защитников и с частокола, и с башни. Причем то, что тын окажется ниже прясел рубленной стены, для вас хорошо вдвойне — татары до последнего не будут знать, что есть внутренняя преграда, да и горшки с зажигательной смесью, перелетая через тарасы, не сумеют зажечь частокол. И с лестницами внутри ведь развернуться будет ой как непросто! У ромеев подобное устройство крепости называется "периболом" и в Корсуни внешняя стена с суши защищена именно так.

В гриднице ненадолго повисло изумленное молчание, и нарушил его, как ни странно, второй, уже в годах, дружинник, обратившись к Михаилу Всеволодовичу:

— Зело грамотный это муж, княже. То о чем он говорит — правда, я этот "перибол" в Корсуни своими глазами видел по молодости лет… Я воевода Мирослав, дружинный — а вот ты свое имя еще не назвал.

Внутренне подобравшись, я быстро ответил:

— Егор.

Кивнув мне, воевода ответил, вновь обратившись к властителю Пронска:

— Дозволь Михаил Всеволодович, мы и дальше послушаем молодца, коли ему есть что сказать.

Дождавшись согласного кивка княжича, я быстро ответил:

— Есть, еще как есть. Татарва осаждает города с великими хитростями — например, чтобы избежать вылазок защитников, они возводят частокол, или хотя бы ставят рогатки перед своими пороками, чтобы всадники не вылетели вдруг из врат детинца, да не порубили бы охрану их и обслугу. Но если заранее озаботиться возведением подземного хода, чтобы вел за внешний обвод стен, то можно даже небольшой отряд ночью направить к камнеметам. Уж если не обслугу побить, то хотя бы пожечь их — особенно, если монголы ров внешний не землей засыплют, а просто набьют в него сушняка вязанками, да сверху их манжаники и поставят. Тогда уж и вовсе грех будет их не сжечь!

Последнее мое замечание впрочем, вызвало лишь усмешку на лицах присутствующих, после чего воевода с удовлетворением ответил:

— Ход подземный у нас есть. Еще что предложишь?

Я чуть разочарованно пожал плечами:

— Иное вы и сами наверняка знаете, да понимаете. Запас еды приготовить, хотя бы часть жителей посада в лесах укрыть, а у кого есть родственники на севере — тех к родным направить. И при приближении татар посад лучше и вовсе разобрать или спалить, чем если поганым достанется хорошее дерево под частокол или даже теплые дома, где зимовать можно… Подошву рва, а то и саму стену водой залить, сколько получится — чтобы ледяной панцирь покрыл ее с внешней стороны, скрепил бы. Так и пробить ее сложнее будет, и поджечь сразу точно не получится!

Мирослав согласно кивнул в ответ на мои слова:

— Тут прав ты — подобное мы и сами разумеем.

— Тогда последнее: попробуйте сделать станковые самострелы — большие такие, что во Владимире стоят и цельные сулицы на триста шагов пускают. Чем больше их у вас к зиме будет, тем лучше для защиты града. Ведь такими самострелами со стены можно и пороки вражеские достать…

И вновь в гриднице повисла непродолжительная тишина, прерванная по-доброму усмехнувшимся княжичем:

— Вот ведь… Задачу ты задал нам, Егор! Тут только до самой зимы и управиться… Но слова твои зело разумны и грамотны, и для защиты града мы постараемся сделать все, что ты нам сказал. А подобное нельзя оставлять без награды!

Осмотревшись по стенам гридницы, Михаил Всеволодович довольно улыбнулся, после чего обратился к дружиннику, с коим у нас до того вышел спор:

— Принеси-ка, Еруслан, вон ту саблю булатную, да подай ее гостю нашему зело разумному. Пусть послужит она в руках его делу защиты земли Русской!

Дружинник едва не оскалился от злости, но перечить княжичу не посмел — а последний меж тем, обратился к красавице-сестре:

— А ты, Ростислава, коли сама рвешься к отцу — так я то не возбраняю. Ты его любимица, тебя может, он действительно послушает… Отправишься к Вороножу с Елецкой сторожей, да два десятка ратников тебе выделю под началом Еруслана — большего числа дружинников дать просто не могу!

К моей вящей радости княжна легко, согласно поклонилась брату, с довольной улыбкой на губах, после чего развернулась… и даже не посмотрев в мою сторону, удалилась из гридницы. Зато Михаил Всеволодович, заметно посуровев, вновь обратился ко мне:

— А вот в сторону княжны, дружинный, столь дерзостно смотреть остерегись. Иначе тебя живо на голову укоротят — Еруслан о том лично позаботится. Понял?

В этот раз жесткий, требовательный взгляд владетеля Пронска я уже не выдержал, опустив глаза, а ответил за меня Кречет — очень веско и грозно:

— Не беспокойся, княже, я его за дерзость сам проучу — как надо проучу. На княжну даже смотреть поостережется!

— А коли не поостережется — так я рядом буду и твой наказ, княже, с радостью исполню!

Это уже добавил свои пять копеек Еруслан, протянувший мне булатную саблю с драгоценной рукоятью, инкрустированной самоцветами, оскалившись при этом так, будто хочет вцепиться зубами в мою шею! Впрочем, я с почтительным поклоном принял княжий дар — а мой ответ, произнесенный едва слышно, дружинный вряд ли различил:

— Это мы еще посмотрим, кто на голову короче станет в случае чего…

Глава 14

…- Слушайте все! Слушайте! Татарская орда уже близко, сейчас она стоит на самой границе княжества! Племя поганых столь многочисленно, что на одного рязанского ратника приходится семь степняков. И остановить врага возможно разве что с помощью владимирской рати, да под стенами Рязани! Князь же Юрий Ингваревич разве что задержит Батыя на время. А потому не ждите, когда враг окажется на пороге домов ваших! Уходите прямо сейчас, сегодня, уходите в леса и начинайте копать землянки, пока земля вовсе не раскисла от дождей, и не задубела от морозов! Складывайте печи для обогрева, берите с собой запас зерна, уводите скот, кого удастся увести в лес. Кого же не удастся, лучше сразу забейте на мясо с первыми морозами!

Собранный священником да старостой по моей просьбе люд, замерший у врат небольшой церковки, с изумлением, недоумением и даже ужасом вытаращился на меня. Да и как иначе, коли большинство собравшихся — это оставшиеся дома бабы да детки малые, да подростки и старики числом совсем незначительные. Мужиков же в силе и вовсе раз-два и обчелся… Большинство мужей, отцов и сыновей, достигших совершеннолетия, ушли в ополчение, ушли защищать отчую землю на дальнем рубеже. И вот теперь приехал я, да заявил, что ничего у них не получится! Причем слова о многолюдстве монголов и покоренных ими можно ведь расценить по-разному. Например, так, что родные оставшихся в погосте жителей уже никогда не переступят пороги своих домов… Да, вести тяжелые, ничего не скажешь! Но если не предупредить людей вовсе, то ведь через несколько недель они все примут лютую смерть от татар! Потому я вновь раскрыл рот, чтобы продолжить говорить о необходимых мерах для спасения, невзирая на безмолвное напряжение собравшихся — как тут с противоположного конца малой площади раздался вдруг возмущенный и, увы, до боли знакомый голос:

— Это что же ты такое говоришь, ратник, а? Ты чего людей стращаешь, ты чего напраслину на князя возводишь? Не ослышался ли я, или ты в правду сказал, что Юрий Ингваревич татарву не остановит?!

— Вот ведь выродок…

Ждан, замерший от меня справа, раздраженно сплюнул под копыта коня. Вставшие же по левую руку Микула и Мал промолчали — но судя по выражению их лиц, выходкой явившегося на площадь Еруслана в сопровождение десятка воев, они остались также недовольны.

Зараза… Старший дружинник вставил свои «пять копеек» при первой же моей попытке обратиться к людям на привале! Мы организовали его в небольшом погосте всего в паре часов пути конным от Пронска. Собственно, это я настоял, чтобы мы следовали максимально возможно близко к реке, заходя во все поселения, кои удастся объехать по дороге… И хотя изначально я ждал чего-то подобного, но ведь мое предложение зайти в погост и предупредить народ о нависшей опасности, княжий ближник принял без возражения, просто промолчав! А выходит, затаился он, аспид (вот зараза, я даже ругаться начал по местному)! Дождался, когда я возмущу народ своими речами, да подарю ему шанс поймать меня на слове, и уж тут стал докапываться! И ведь «предъява» его пала на благодатную почву: бабы да старики вылупились на меня уже с откровенной неприязнью и быстро зарождающимся гневом! Со всех сторон небольшой площади послышались гневные и даже истеричные возгласы:

— Ты что шельмец, нас обманываешь?! Что такое ты говоришь?!

— Какие леса, дожди уже влили, скоро земля вся развязнет!

— Как скот в глушь уводить? Как же я корову, кормилицу, в дубраву поведу, ее ж там волки али медведь задерут!

— Не дам резать мою скотину!

— Да что вы дурака слушаете, гоните болезного отсюда, чего народ смущает?!

Еруслан словно ждал этой фразы — его губы исказила кривая, победная улыбка, после чего он громко воскликнул:

— Мыслю я, что не дурак это никакой, а бродник переодетый! Да что пришел он сюда не просто так, а татарвой был заслан — народ бередить, да люд из домов в леса выгнать накануне морозов, чтобы бабы и детки в чаще сгинули от зверья или голодной смерти!

— Да!!!

— Гнать его отсюда надо!

— Бей бродника!!!

При последних словах почерневший лицом Ждан схватился за рукоять сабли, в то время как я ошарашенно замер, изумленный подобной подлостью. Это ж надо! Я допускал, что невзлюбивший меня старший дружинник попытается устроить какую подляну. Но чтобы вот так вот, прямо обвинить меня в шпионаже да предательстве?! Чересчур круто! И ведь после подобных заявлений всю сторожу в буквальном смысле живота лишить могут… Вот ведь тварь!

Не дожидаясь, когда подогретые Ерусланом люди кинутся на нас с палками да кулаками, на что бродник наверняка ответит — пусть не саблей, а плетью (дав повод нахмурившимся Пронским дружинникам атаковать сторожу!) — я энергично поддал пятками бока Буяна, посылая его вперед. Одновременно с тем ножны покинула подаренная Михаилом Всеволодовичем булатная сабля, и люди испуганно подались назад — а я дико закричал:

— Вот! Вот дар княжича мне за советы разумные по укреплению Пронска! То было при дружиннике меня оклеветавшем, и зависть его взяла черная! Потому-то он меня и оболгал — сгубить хочет, а саблю булатную с самоцветами себе забрать! Кликайте же сюда княжну Ростиславу, пусть она свое слово скажет — ибо княжна все своими глазами видела, все слышала! Нет обмана в моих словах — правду говорю я про татар!

Люди, удивленные моими словами, заозирались, с любопытством и неподдельным интересом рассматривая теперь уже Еруслана. А что, моя версия вполне логична и обыденна, и понятна всем окружающим! Зависть — чувство древнее, знакомое людям по всей земле. Разыгравшаяся же на глазах жителей погоста сцена им точно интересна — бабы ведь собрались в основном, а какие у них тут развлечения? Песни, танцы, да сплетни! А тут вдруг целое представление в лицах!

Дружинник, побагровевший от гнева и возмущения (кстати, какого-то неестественного, с сабелькой-то видать в точку попал!), дико возопил:

— То ложь! Лжет бродник подлый!!! Да я тебя за поклеп…

Но на последних его словах я, и так уже заведенный до предела, буквально взорвался:

— Что?! Что ты сделаешь, пес паршивый?! Крови моей хочешь?! Так возьми — в схватке честной, один на один! И пусть Господь рассудит, кто правду речет, а кто лжет! Божий суд!!!

С этими словами я соскочил с коня, сняв с седла среднего размера овальный щит. При этом все собравшиеся у церковки люди как кажется, затаили дыхание от изумления и предвкушения — началось самое интересное! Вперед, правда, подался молчавший до того батюшка — видно, ранее сказать ему было нечего, да и разборки между ратниками духовенства вроде не касаются. Но, очевидно, не касаются до момента смертоубийства, да еще и с отсылкой на Бога — притом, что Господь никогда о подобных «судах» ничего не говорил! Однако прежде, чем священник сумел бы вмешаться, Еруслан громогласно заявил:

— Принимаю! Пусть Бог нас рассудит! Разве что честно ли нам биться, когда в твоих руках булатный клинок?

Смерив с ног до головы презрительным взглядом старшего дружинника, я едко заметил:

— А разве честно было лгать обо мне?! Впрочем, пусть будет по-твоему!

С этими словами я убрал подаренную саблю и вытащил из притороченных к седлу ножен свой старый, привычный клинок. Вернув мне усмешку, Еруслан также обнажил оружие и несколько грузно слез с коня, создав полное впечатление неуклюжести и медлительности, что вызвало у меня довольную улыбку. Может, ты и был хорош лет так пять назад, но сейчас зажрался, дружинный, оброс жирком, замедлился и наверняка утратил былую сноровку…

С этими мыслями я двинулся навстречу к противнику, также шагнувшему вперед. Народ быстро сориентировался, образуя вокруг нас круг-«ристалище», что-то ободряюще закричали ратники с обеих сторон, только один батюшка попытался несмело вмешаться:

— Да вы чего? Вы чего удумали, охальники, кровь друг другу пускать?! Да разве ж это по-христиански?! Разве можно…

Но никто на батюшку внимания не обратил, а его не слишком громкие возражения прервал зычный оклик Ждана:

— Егор, пусти борову кровь!

— Да, бей его!

— Не подведи, дружинный, упокой бродника!

М-да… Слишком велика оказалась наша взаимная ненависть и желание скрестить клинки — так велика, что передалась собравшимся на площади людям, возжелавшим во что бы то ни стало увидеть кровь, и потому не услышавшим увещеваний священника… Правда, бабы с малыми детками поспешили удалиться — зато остальные сплотились вокруг нас неразрывным кольцом.

Всего за пару ударов сердца мы с дружинником сблизились настолько, чтобы я мог разглядеть цвет его глаз — серый, кстати. Злобно скривив губы, Еруслан с ненавистью прошептал:

— Ну что, бродник, готов смерть принять?!

— А ты что, дурак, выходит в свою ложь сам поверил?!

Ничего не ответив, противник резко скакнул вперед, умело рубанув сверху-вниз, с правого бока. Но я успеваю перекрыться плоскостью клинка, направленного острием вниз — и тут же на обратном замахе рублю с оттягом в ответ, целя в основание шеи! Однако поединщик умело перекрывается щитом — и неожиданно резко бьет ногой в мой живот, оттолкнув назад и заставив на мгновение потерять равновесие. Всего на мгновение — но в этот самый миг на мою голову обрушилась вражеская сабля!

В голове шумит, в глазах на секунду темнеет… Зараза! Еруслан, видимо, только прикинулся грузным и неповоротливым! А теперь вот подловил… Клинок дружинника хоть и не прорубил шелома, но явно оглушил меня, отправив в состояние «грогги». И тут пригодился мой спортивный опыт: в полубессознательном состоянии я инстинктивно развернулся на пятках, резко выбросив правую руку, описавшую стремительный полукруг! Этакий «бэкфист» с саблей, обрушившейся на изумленного противника, готовившего добивающую атаку — а теперь вынужденного защищаться! Причем удар получился столь сильным и быстрым, что мой клинок провалил поставленный противником блок, и самым острием зацепил тому щеку! Ближник княжича невольно вскрикнул, отступив на шаг назад — и тут же я резко бросился вперед, ударом щит в щит свалив поединщика на колени!

Еще не полностью придя в себя, я спешу добить противника — и допускаю совершенно глупую, дурацкую ошибку, от души рубанув по умело подставленному под удар умбону! С громким лязгом моя сабля раскололась, оставив в руке обломок клинка, на коий я оторопело, с ужасом уставился, еще не веря в произошедшее…

— Еруслан, стой!!!

Отчаянный и одновременно с тем грозный девичий окрик заставил вскочившего на ноги дружинника задержать уже занесенную для удара саблю! А меня он наоборот подстегнул: отбросив бесполезный обломок и одновременно с тем разжав пальцы на ручке-перекладине щита, я резво ныряю под вооруженную руку противника, и, чуть присев, крепко обхватываю его корпус сбоку. Наваливаю поединщика на себя — и тут же резко распрямляю колени, спружинив на них, и одновременно с тем изогнув спину, словно пытаясь встать на мостик! Лихо ругнувшись — тяжелый ведь, зараза! — и уже падая на спину, я разворачиваюсь в полете лицом к земле, в то время как Еруслан смачно впечатывается спиной в утоптанную площадь…

Не знаю, как смотрелся прогиб со стороны, получился ли он чистым, или нет, но жахнулся об землю грузный дружинник крепко, охнув от удара! Более увесистый щит он выпустил, а вот саблю удержал — но клинок оказался зажат моим телом…

Обвив предплечьем левой все еще вооруженную руку дружинника и зафиксировав ее под локтем, я резво разворачиваюсь на пятой точке, заправив правую ногу под лопатку поединщика, а левую закинув сверху, фиксируя узел. И тут же встаю на мостик, ломая локтевой сустав противника! «Рычаг», конечно, получился не особо чистым — но не успевший никак сконтрить Еруслан (еще бы, без опыта в единоборствах, это тебе не сабелькой махать!) вскрикнул от резкой боли, выпустив рукоять клинка! Одурев от выброса адреналина в кровь, я тут же выхватил из поясных ножен нож, желая добить поверженного врага, но тут вновь раздался резкий окрик княжны:

— Не смей!!!

Девичий голос стегнул по ушам, словно кнут, заставив меня замереть — а уже секундой спустя глядя в расширившиеся от страха глаза Еруслана, я словно бы прозрел, ужаснувшись собственной кровожадности! Неуклюже поднявшись на ноги, я убрал нож и низко поклонился Ростиславе, появившейся на площади в сопровождении и пронских дружинников, и оставшихся воев елецкой сторожи. При этом Кречет подарил мне очередной гневный взгляд, после чего недоуменно и одновременно с тем осуждающе посмотрел на виновато понурившегося Микулу: «мол, как допустил»?! Не понравились мне и хитрые глаза Ждана, смотрящего вроде бы и с одобрением, но одновременно с тем как-то чересчур лукаво, мол — «знаю я твой секрет»… А-а-а, это он небось про «ухватки» борцовские вновь пытать меня вздумал… Нет, брат, то будет после:

— Прости, княжна, меня за безобразие, но как иначе мне было поступать? Ведь Еруслан меня оклеветал при людях, обозвав бродником в дружинника ряженым, да татарами посланным народ извести! Кто же после таких обвинений мне поверит, да в лес уйдет готовить землянки и лабазы, где пересидеть татар будет возможно?! Нет, после этих слов мне только и оставалось или голову на плаху класть, или же на Божий суд за клевету его вызвать!

Подъехавшая ко мне девушка, холодно смотрящая вниз с высоты седла, от негодования сжала губы столь плотно, что они вытянулись в тонкую линию. Но выслушав мою версию, она тут же обернулась к тяжело поднявшемуся с земли Еруслану:

— То правда? То, что он речет — правда?!

Дружинник понуро кивнул, признавая свою вину, но тут же распрямился, да с жаром заговорил:

— Не верю я ему, Ростислава Всеволодовна, не верю! Врет он все, не могли татары такую рать собрать, чтобы на одного нашего ратника было семеро поганых! Народ пугает, на зиму в лес гонит…

— Дурак!!!

На последних словах своего противника я не выдержал, дав волю чувствам:

— Не могли рать собрать?! Не могли?! А как же рать монгольская, что дружины князей Киевского, Черниговского да Галицкого, да половцев им союзных на Калке разметала, а?! А как же Булгар, павший под саблями воев Батыевых?! Что, слабый противник был? Что, никогда булгары русскую рать в поле не били, Муром не брали?! Иль половцы степь покидают, в землю угорскую просто так бегут?! Разве не столетия жили куманы на рубежах наших?! Да ведь только союзная рать Мономаха и прочих князей сумела их отогнать, и то на время!

Ближник княжича примолк, не смея ничего ответить, а я, меж тем, обратился к по-прежнему окружающему нас люду:

— Не хотите в лесу землянки готовить, да запас в лабаз перенести?! Ну, ждите! Ждите, когда Батый по реке пойдет с первыми крепкими морозами, когда лед прочный встанет! Это вам не половцы, что летом через дебри лесные до погоста еще не сразу дорогу найдут, а вы в любой момент в чаще спрячетесь, и в ней же прокормитесь. Ждите! Пока морозы ударят такие, что в лесу без крыши над головой остаться, да без печи теплой будет смерти подобно! Когда из еды у вас останется только то, что с собой впопыхах схватить успеете! Ждите, когда придет татарва, да всех баб, от мала до велика, по кругу пустит, а деток малых и стариков под нож поганые отправят… Ждите! Когда оставшихся в живых, словно скот плетьми в отару сгонят, да после впереди своих воев, живым щитом на стену того же Пронска погонят саблями да копьями! Заместо степняков в груди белые стрелы русские примите, дурачье лапотное…

Смачно сплюнув и вдруг осознав, что уже немного отпустило, я продолжил более-менее спокойно:

— Вы поймите, люди добрые, что я не гоню вас жить в лес сейчас! Может, не так сперва объяснил, не так меня поняли… Но я призываю заранее землянки к жилью годные вырыть, печи в них сложить с запасом дров, лабазы приготовить, да часть зерна туда перенести. Да ледники будущие уже обустроить, чтобы лед туда кинуть с первыми морозами, да сверху убоины наложить. И коль действительно враг подойдет, чтобы было вам куда бежать, на лыжах да санях… И не по льду речному от конных спасаться, а в лесу схорониться, засекой перекрыв путь за собой. Тогда ведь точно сумеете ворога переждать, да в полон позорный не попадете! Ну, разве не разумно я говорю?!

Блин, наконец-то прониклись, судя по лицам… Из толпы селян вперед выдвинулся староста — мужик уже явно пожилой и седой как лунь, но еще довольно крепкий, широкий в плечах. И заговорил он пока еще без старческого дребезжания в голосе:

— Дело говоришь, дружинный. Все как ты нам сказал, так и устроим!

— Ну, наконец-то… И вот что, отец: нам ведь и от вас помощь сгодится. Перво-наперво нужно рогаток между собой скрепленных изготовить — столько, чтобы в ряд их выставить с малым промежутком, да реку во всю ширину ими прикрыть. Понимаешь, о чем я?

Староста хитро улыбнулся:

— Да уж понимаю! Случилось и мне по молодости в княжьей дружине погулевать… Может, еще и рогулек железных, да острых кузнецу наковать, чтобы на лед высыпать перед конниками?

Я удивленно и одновременно с тем довольно улыбнулся:

— Да еще бы! А что, кузнец в погосте есть, в ополчение не ушел?

Старик ответил мне в тон:

— Да кто ж кузнеца-то отпустит? Вот он, Вышата, среди баб возвышается!

Проследив за рукой старосты, я разглядел действительно возвышающегося над женщинами рослого, крепкого мужчину, молча поклонившегося мне в пояс.

— То добре! А ты, Вышата, ежели железо у тебя останется, выкуй запас наконечников для стрел. Да не только срезней, но и узких, граненых, чтобы могли взять крепкую броню ворогов! А древок на стрелы, да перьев прошу всех вас, люди добрые, запас заготовить! И также для всех говорю — вам бы из юнцов, кто уже может из лука стрелять, да стариков, чья рука еще крепка, чтобы удержать топор, хорошо бы собрать хоть малое, но ополчение. Да на лыжи его поставить! Ведь ежели что, засеку в лесу от поганых может даже малый отряд прикрыть. И если бежать вдруг впопыхах придется, тут ополченцы бы и сгодились… Кузнецу еще бы хорошо перековать часть топоров широких, плотницких, на узкие боевые. Вот и железо лишнее на наконечники появится! А заодно и косы перековать — так, чтобы острие вверх смотрело, да заточить его с двух сторон. Такой приспособой можно и легкого всадника с седла ссадить, уколов крепко, снизу-вверх! А можно и рубануть ей поверху, у наконечника-то острие получается широким…

— Дело говоришь, дружинный! Не зря Божий суд ты выиграл!

— Да, молодец парень!

— Сам Господь его к нам послал!

— Ох, девки, я когда он гаркнул на нас, едва ли на землю не грохнулась! А когда посмотрел на меня, то аж в жар бросило! Любый он мне, ой любый!

Услышав последнюю фразу, оброненную разбитной, довольно миловидной бабой (не иначе как соломенной вдовушкой, с которой не столь и грешно неженатым плоть потешить), княжна, подарившая мне до того вполне благосклонный взгляд и даже чуть улыбнувшаяся, теперь же сердито нахмурилась. Хах, да это никак ревность! И ведь от Еруслана она меня спасла — не иначе как заметила в гриднице мои взгляды жаркие, не иначе как зацепил я красавицу высокого полета!

Впрочем, глупой улыбки, самой по себе появившейся на моих губах, Ростислава уже не увидела — гордо вскинув голову, она тронула коня пятками, посылая его прочь с площади. А ведь по-мужски в седле сидит, в портках, да еще и саадак с луком, и колчан со стрелами к седлу ее приторочены! Эх, огонь девка, настоящая амазонка! Точнее поляница — ну, согласно местным понятиям. А последние в свою очередь — наследие саровматов (сарматов), в воинских традициях которых было принято, чтобы женщины дрались наравне с мужчинами… Ведь часть разбитых гуннами сарматов слились со славянами, подарив нам такие вот исключения в лице дев-воинов! Хотя одно из самых могучих и многочисленных сарматских племен, уцелело в античной степной войне и здравствует по сей день, по-прежнему имея немалую силу! Это я об аланах, создавших свое царство на севере Кавказских гор, и пока еще не сокрушенных монголами…

Задумался я, а княжны уж и след простыл! Зато Еруслан остался на месте, стоит вот, смотрит… Немного раздраженный его ослиным упрямством — ведь проиграл же, что тебе еще нужно! — я посмотрел ему прямо в глаза, и с удивлением прочел в них молчаливое раскаяние и вину. Меня подобная перемена ошеломила — а дружинник дождавшись, когда я посмотрю на него, молча кивнул. Мол, извини, брат, ошибся! Изумленный, я примирительно кивнул в ответ — и только тогда ближник княжича развернулся ко мне спиной и последовал к своему скакуну…

Глава 15

Жарко, душно из-за многолюдства собравшихся в просторном шатре Батыя, украшенном шелками, парчей да позолотой. Темники-чингизиды и нойоны, прислуживающие за гостями хана рабы и развлекающие их рабыни, да не менее двух десятков избранных багатуров-телохранителей, именуемых тургаудами… Тяжело дышится княжичу из-за благовоний, коими обильно натерты полуобнаженные тела танцующих с вымученными улыбками хорезмийских, булгарских и мордуканских наложниц, удушливой вони пота, исходящей от немытых и жирных поганых, приближенных хана (а от него самого в особенности!), от одуряюще густого запаха вареной баранины, стоящей в мисках перед каждым из присутствующих. Вырваться бы с пира хоть на мгновение, вдохнуть чистого степного воздуха, напоминающего о родной земле! Но нет, нельзя: приходиться сидеть на подушке и подобострастно улыбаться при каждом взгляде постылого хана, да тут же поднимать чашку с кислым кумысом: мол, спасибо за угощения, о Великий!

Может духота, может шум от плясок блудных, может истошные визги шаманов поганых, не иначе, как бесами одержимых, так сильно утомили в этот раз княжича Федора, но сегодня вечером сильнее всего сжала сердце его тоска беспробудная! Тоска по дому, по матери, да по жене, красавице-гречанке Евпраксии, да по сыну их новорожденному, Ивану… Словно наяву представилось ему вдруг чистое лицо любимой супруги, объятия ее жаркие, голос воркующий, ласковый — особливо когда жена в любви ему признается… Вспомнился маленький, урчащий да пищащий изредка комочек, укрытый одеялком да пеленками, из-под которых изредка показывалась крохотная ручка с тоненькими пальчиками, да столь же крохотное личико с полузакрытыми глазками… Когда прощался с сыном Федор, как же сильно расплакался малыш! Горько так, жалостливо… Горько было и на сердце княжича — но не пустил он тогда тоску в него, понимал, что нужно к Батыю ехать, что должен он наказ отцовский исполнить, беду от княжества отвести!

А вот теперь тоска в сердце пробилась, сколько бы он не пытался ее в душу не пускать. Но ведь и как иначе? Уже несколько седьмиц посольство рязанское в ставку Батыеву прибыло, да что оно здесь увидело? Великое море людей, войско, коему нет на Руси равных. Поначалу, правда, оно было вполовину меньше — но и тогда казалось огромным, раза в три, а то и в четыре большим, чем рать отцовская, собранная со всех концов княжества! Но и хан тогда принял посланников Юрия Ингваревича благосклонно, ласково, дар им ответный преподнес в ответ на дары русичей — низкорослого монгольского коня да тугой составной лук достались княжичу в обмен на меха богатые, на серебряные да на золотые украшения и посуду… Богаты были дары рязанцев, да еще больше обещал отдать отец Федора, согласившись принять власть хана да отдавать в орду «выход» — десятую часть богатств всей земли ежегодно! Иными словами признавал он себя данником Батыя — и последний милостиво принял это, но послов оставил покуда при себе: мол, потешить да забавами порадовать монгольскими желал он своих новых данников!

И ведь, действительно, тешил — едва ли не каждый день справлялись «пиры» в шатре хана, где прежде всего шаманы сердца добрых христиан смущали, а после забавы блудные с красавицами-наложницами со всех концов земли, чингизидам подвластных, послов развращали. Последние их правда, избегали, зато поганые в радость с девами забавлялись, ни единожды по кругу пуская… Необычно это было в первые дни, стыдно и тягостно даже просто смотреть — но потом вроде привыкли. Да и со своим уставом в чужой монастырь ведь не ходят…

Но в последние дни княжич вдруг словно прозрел: понял он, что Батый не просто так их держит при себе да развлекает, нет! Он время тянет! Точнее сказать, тянул… Верные люди успели выведать, что татары ждут прихода тумен, воюющих в степи с половцами — а вскоре тумены эти и прибыли, и стала рать поганых уже едва ли не в семь раз больше рязанской! Недолгий дал хан отдых новоприбывшим, но вскоре и последние начали готовиться к продолжению похода — латать брони, ковать новые наконечники стрел, править клинки, починять повозки…

От того и тревожно стало на сердце княжича, оттого и не находил он себе места, понимая, что орда не остановится на рубежах Руси, что продолжит свой тяжелый бег сквозь разоренные земли покоряемых… И все же теплилась в его душе надежда, что Батый не станет терять воинов там, где его власть уже приняли, где объявили себя данниками. Иначе, зачем вообще было принимать у себя рязанское посольство? Зачем соглашаться на десятину от князя Юрия Ингваревича?!

Неужели только потому Батый их и принимал, что тянул время, собирая в кулак орду, да разведывая все о Руси? Ведь не только же послы княжеские явились в ханскую ставку, посольство самих монголов отправилось во Владимир, да Новгород! Но ежели хан раньше не спешил атаковать, потому как не знал точно, каковы силы русских дружин и ополчения, да дожидался, когда вся рать его воссоединиться, то чего же он ждет теперь?! Вчера ведь вернулись посланные им послы из Владимира, богато одаренные старым князем Юрием Всеволодовичем, набивающимся Батыю в союзники… Нет здесь у монгол врагов соизмеримо сильных, никто не нанесет удар ему в спину, не приютит, не вступится за половцев!

Так что выходит, скоро начнут поганые поход вглубь земель русских?! Или все же хан отпустит, наконец, посланников в Рязань, согласившись на предложенную дань?!

Эх, знать бы наперед, что у царя нечестивого на уме…

От тяжелых раздумий, да от съедающей душу тоски княжича отвлек голос ханского толмача, неожиданного обратившегося к старшему рязанского посольства:

— Отчего же наш дорогой гость лицо воротит от столь юных и красивых дев? Великий хан из раза в раз предлагает княжичу свои дары, и каждый раз он отказывается! Неужели тем самым желая обидеть хозяина, явив презрение к юным прелестницам?! Или же русский муж предпочитает чистым ликом мальчиков?

Федор Юрьевич мгновенно залился краской, услышав подобное из уст половца, стоящего позади Батыя, и всем своим видом кричащего о любви и почтению к хану! Последний же, уже немолодой, толстый монгол взирал с горы подушек на княжича сквозь крохотные уголки глаз, едва заметные из-за заплывших жиром щек. Сейчас их смеющийся взгляд был направлен на рязанского посла, и тот поспешил вскочить и чуть резковато ответить:

— Содомский грех в наших землях неведом, а коли где когда что и случается, так участников его жестко карают! Что же касается предложенных ханом дев — тут княжич заговорил уже чуть спокойнее, — то красота их затмевает мой взгляд! Однако не в наших обычаях изменять женам, хан, лишив супружество благодати венчания. Потому я просто не могу принять предложенный дар…

Толмач подобострастно склонился к левому уху Батыя и начал что-то быстро шептать, вызвав на лице последнего нехорошую, глумливую улыбку. Хан негромко что-то ответил, и половец тут же перевел его слова, сознательно добавив в голос торжествующего ехидства:

— Видимо, жена княжича Рязани столь прекрасна, что он не желает и смотреть на других дев! Что же, пусть наш новый данник отправит верных нукеров за красавицей-гречанкой в стольный град, пусть привезут ее с собой, чтобы хан Батый мог насладиться красотой ее лика и нежностью белого тела! Он оказывает тебе великую честь, посол, призвав твою супругу на ложе! А взамен ты можешь взять три любые наложницы, хоть разом…

Ох, как заскрипел зубами Федор Юрьевич, давя в горле жесткий, гневливый ответ! Это ж надо — его жену, в светлом таинстве венчания обретенную и только-только подарившую ему сына, отдать этому жирному борову?! Да при одной мысли о том, что грязные, измазанные бараньим жиром руки воняющего застарелым потом поганого коснутся Евпраксии, у русича в груди зародился звериный рык! Но как можно ответить грубостью, если он посол, и от его слов во многом зависит быть брани, или нет?!

— Ну же, чего посол молчит? Рад ли оказанной ему чести?!

Дыхание княжича перехватило от ненависти, а руки непроизвольно сжались в кулаки — этот выродок сказал «честь»?! Но лицо толмача оставалось бесстрастным (в отличие от голоса), а вот Батый… Хан не скрывал мрачного торжества в своем взгляде, взирая на Федора, словно довольный кот, загнавший в угол мышь. Он наслаждался смятением рязанского посла, той бурей чувств, что его охватила, но пока еще сдерживалась им…

А потом княжич вдруг все понял.

Понял, что Батый сделал свой выбор!

И сразу стало как-то легче. С плеч молодого воина упала тяжесть ответственности посла, от одного неосторожного слова которого зависело будущее его родной земли — теперь стало кристально прозрачно то, что ничего от него уже не зависело… Хан давно уже сделал свой выбор, воевать с Русью или нет — но на всякий случай он разведал обстановку на северо-востоке, да собрал свои тумены воедино прежде, чем пойти в поход! И теперь ему был нужен лишь повод.

Повод начать войну.

И все-то он понимает, поганый, что не честь оказывает Федору, а наносит страшную, смертельную обиду! Понимает, что согласиться с предложением хана он никак не сможет — ибо это против всей сущности православного мужа, воина, и наконец, князя… Ведь как он в будущем станет править отчей землей, коли народ узнает, что молодой княжич даже любимой жены сберечь не сумел, честь ее не защитил?! Конечно, можно пообещать хану все, что угодно, попросить отпустить его в Рязань, привезти супругу — а уж там встретить врага вместе с отцом… Но ведь не отпустит же его Батый, не дурак хан! Затребует от имени Федора призвать Евпраксию в ставку, а там еще гляди, заставит смотреть мужа, как насилует любимую жену…

Ну, уж нет!!!

Просто отказаться?! Так на то Батый, очевидно, и сделал расчет. Ведь если назвавшийся данником отказывается подчиниться и привезти на ложе какую-то бабу (а может, по меркам поганых оно и нормально, жен позорить!), так нет ему веры и с честным «выходом», что рязанцы ежегодно обещают платить!

Н-да, по всему видать, не столь и жалко хану тратить жизни его многочисленных воев… Да и действительно, чего жалеть-то, когда их целая орда, тьма великая, грозная? Ну, пусть потеряет он часть ее — треть, или даже половину. Так все одно соплеменников-монголов в пекло никто не погонит, ядро войска уцелеет — а при случае обрастет новыми покоренными! Так что Батыю, по всему видать, важнее сломать русичам хребет, заставить подчиниться их на деле, а не словах. Важнее, чем жизни нескольких тысяч воев из числа покоренных мордуканов или половцев, или хорезмийцев, кто погибнет в схватках с орусутами в поле чистом, да при штурме их крепостей…

Нет у княжича никакого выбора по своей сути.

Не считая разве что выбора между честью и вечным позором…

Улыбнулся вдруг Федор Юрьевич нахмурившемуся Батыю, улыбнулся неожиданно побледневшему толмачу — искренне так, открыто! Развел руки, будто желая хана обнять, да всего на мгновение обернулся к пяти ближникам — всем, как и он, безоружным. Последние сидят неподвижно, словно боясь вздохнуть — скованны верные гриди невероятным напряжением, что испытывает человек всякий раз, когда решается жить ему, или умереть:

— Ну что, братцы, на миру и смерть красна, правда?!

Вмиг помертвели вои лицами, поняли, к чему дело идет…

А княжич, меж тем, встал с подушек, да двинулся неспешно к хану, к центру шатра, сжимая в руках лишь чашу с давно опротивевшим ему кислым кумысом. Один шаг сделал, два, три… На четвертом же двинулись вперед, навстречу Федору Юрьевичу, верные нукеры Батыя, телохранители-тургауды, да на пятом встали пред ним непреодолимой стеной. Облачены батыры в брони дощатые, отблески пламени факелов отражающие, да руки возложили на рукояти булатных сабель! Тут и толмач уж пришел в себя:

— Что же ответит посол?!

— Что ответит посол…

Княжич повторил вопрос, словно смакуя его на вкус, встав между тем, вплотную к тургаудам, да поднеся левой рукой чашу с кумысом ко рту, словно желая отпить из нее…

А после плеснул он ее содержимое в лицо ближнего воина, на мгновение затмив тому глаза, да тут же вырвал из ножен его поясных короткий, кривой кинжал!

— Когда нас одолеешь, тогда и женами нашими владеть будешь!

Описал короткий полукруг кинжал в руках княжича, вскрыв горло неуспевшего выхватить саблю батыра, вставшего слева! А на обратном движение русич всадил клинок в шею ослепленного им поганого! И сам уже схватился за рукоять сабли вражьей, потянув ее из ножен…

Яростно взревели за спиной княжича ближники, с голыми руками накинувшись на сидящих рядом татар! Побледнел Батый, поняв вдруг, что от озверевшего орусута разделяет его всего несколько шагов, и что нет сейчас между ними верных нукеров! Но уже свистнули в воздухе стрелы тургаудов, замерших у дальнего конца шатра и заранее готовых к схватке. Вонзились срезни в беззащитную спину посла, заставив того изогнуться, да рухнуть на колени от острой и резкой боли …

— А-а-а-а-а-а!!!

Закричал отчаянно Федор Юрьевич, поняв, что силы его стремительно покидают, и жизни ему осталось — всего глоток! Закричал — и последним отчаянным рывком вскочил с колен, вознеся саблю над головой! Один удар, всего один — и смерть его точно не станет напрасной!

Исказилось в суеверном ужасе лицо Батыя, в первый миг не поверившего, что орусут сумел встать живым! Но страх придал когда-то крепкому и умелому степному воину сил: схватил он толмача за ворот халата, да с силой толкнул вперед заверещавшего от страха кумана! Тут же рухнул тот, от шеи до пояса разваленный лихим молодецким ударом булатной сабли… Но второго уже не последовало: княжич вложил в атаку всю силу, и, считай, весь остаток жизни. Да он уж и замахнуться во второй раз не успел! Подбежали сзади двое верных нукеров — остальных же до поры задержала схватка с бешено кинувшимися на них гридями! — да двумя точными уколами в спину пронзили насквозь русича копьями… Да подняли поганые вверх обвисшее на древках тело княжича, будто распятое на Кресте!

Раскинулись руки его, повисли ноги… И лишь голова Федора Юрьевича не опустилась до того мгновения, покуда не оказалась она напротив отверстия в потолке шатра, да покуда не почуял он дуновения прохладного, свежего ветра… Сквозь него княжий сын в последний миг своей жизни успел увидеть чистое, звездное небо — словно у себя дома, в Рязани…

А после глаза его навеки сомкнулись.

…Я открыл глаза, в очередной раз проснувшись в поту, дыша лихорадочно и вслушиваясь в удары собственного сердца в ушах. Зараза, да я ведь все смерти, что мне привиделись наяву, пережил, как свою собственную!

Вот только в этой было что-то не так, точно не так… Не сразу я понял, в чем дело — но когда вгляделся в звездное небо над головой, все встало на свои места: оно было один в один, как в видении! Расстояние-то сейчас между нашей стоянкой и ставкой Батыя по меркам двадцать первого века считай ничтожное: километров двести самое большое, так что вид небесной тверди вряд ли сильно разнится…

Выходит, княжич только что умер?!

Зараза!!!

Мы идем вот уже полторы недели, заходя во все встречные погосты и веси, побывав и в городах — в Ижеславце да Белгороде. Везде мы обращались к людям, говоря одно и то же: враг могуч, так что приготовьте зимовку, перенесите туда часть продуктов, да нарубите рогаток… Никто из дружинников теперь не пытался мне мешать, тот же Еруслан был подчеркнуто вежлив и уважителен. А бродник Ждан, в конце-концов узнав от сторожи, что мне начали сниться «особые» сны, с чего и началось наше путешествие, отстал с вопросами о бойцовских ухватках. Хотя как он мог объяснить борцовские приемы типа «скрута колена», «прогиба» и «рычага локтя» моими снами, мне самому интересно! Впрочем, возможно по извечному принципу «странный человек странен во всем».

Вот с Ростиславой увы, сблизиться не удалось — более того, после «Божьего суда» мы обменялись с ней разве что парой фраз. И единственные моменты, когда мы оказывались рядом — это когда я обращался к людям, а Кречет, Еруслан и сама княжна при необходимости подтверждали мои слова. Но этого было мало… Впрочем, с каждым днем пути, с каждой пройденной на юг верстой, с первыми холодами, резко пришедшими на смену дождям и первыми закружившими в воздухе снежинками романтический мотив все вернее и вернее пропадал из моей души. И вот, мы практически достигли острога на Вороноже, где расположилась княжья ставка — нам остался до нее всего один дневной переход…

Однако ныне свершилось убийство княжича, о котором я хоть и не забывал, но при этом старался не думать — как о чем-то неприятном, но и неизбежном. Ведь вряд ли бы мне удалось спасти его, даже если я сразу бы отправился к Юрию Ингваревичу, да стал стращать того смертью сына, отправленного в столь важное посольство… Скорее самого бы укоротили на голову! Однако если мне привиделось то, что случилось наяву, это ведь очень важно… Возможно, именно смерть сына заставит князя принять решение о скоротечной пограничной битве прежде, чем он получит ответ от Черниговского и Владимирского князей!

А значит, завтра нам нужно очень спешить, чтобы как можно быстрее изложить Всеволоду Михайловичу задумку Кречета, да чтобы он успел убедить Юрия Ингваревича принять наш план битвы…

Успел убедить до того, как последний узнает о предательском и подлом убийстве сына погаными!

Глава 16

… Выслушав дочку и изредка вступающего в разговор дядьку, князь Всеволод Михайлович Пронский, высокий, начавший полнеть, а от того выглядящий без брони довольно грузным (но уж точно не столь отвратительно жирным, как Батый!), внимательно посмотрел на нас с Кречетом и Ростиславой, и на губах его заиграла легкая полуулыбка. В сочетании с довольно пышной бородой и одновременно с тем практически гладко выбритой головой… Показалось на мгновение, что перед нами сидит какой-то абрек — и стало как-то не по себе.

— Слушаю вас, и дивлюсь. Четырнадцать тумен татар, отступление к Ижеславцу, владимирская помощь…

В шатре отца Ростиславы повисла нехорошая тишина, которую первым решился прервать я, обратив внимание на выделенный особо насмешливой интонацией конец фразы:

— А что не так-то с владимирской помощью?

Князь презрительно-насмешливо посмотрел на меня, и во взгляде его прямо-таки читался вопрос: «а ты кто таков будешь?». Ну, или: «тебе кто дал слово, смерд?!». Однако же вслух он произнес иное:

— Да послы монгольские тут недавно возвращались из Владимира. Говорили, что великий князь желает мира с Батыем и называет его своим союзником!

Произнесено это было с показной издевкой, за которой читалась, однако, тщательно скрываемая досада. Я же пожал плечами и с налетом легкого удивления в голосе ответил:

— Так и рязанцы отправили посольство к хану с богатыми дарами, передав на словах, что готовы платить дать татарам. Что не помешало князю Юрию Ингваревичу начать спешно собирать дружины на границе княжества, да отправить послов за помощью. Тем более, монголы могли и приврать, увидев, что у Вороножа готовится к бою русская рать… Дождитесь ответа князя Юрия Всеволодовича, а после принимайте решения! Но повторюсь: принять битву на самой границе княжества — это погубить войско без всякой пользы!

Выслушав, не перебивая, Всеволод Михайлович на секунду задержал на мне острый взгляд, после чего обратился к дочери с легким недоумением:

— Славка, а это вообще, кто с тобой?

Хм, прозвучало это примерно как: «что за клоунов ты сюда привела, дочка, и почему я вынужден тратить на них свое время?». Княжна же, коротко, с легкой досадой на меня посмотрев, развернулась к отцу и быстро ответила:

— Это дружинники Елецкой сторожи, батюшка. Они взяли полонянника для боярина Коловрата, следующего с посольством в Чернигов — он хотел показать татарина Михаилу Черниговскому для убедительности. Полонянник и сказал им про четырнадцать тумен, а слова его после подтвердил бродник, вызволенный дружинниками у татей. Они прибыли в Пронск с посланием для княжича от боярина, вот оно — тут Ростислава подала берестяную грамоту, и тот ненадолго углубился в чтение.

— Ну, бродникам после Калки веры никакой нет… А интересно, кем же таким был этот полонянник, взятый с боя, что назвал численность Батыевой рати?

И вновь я заговорил первым, упредив ответ Кречета и солгав, ни секунды не колеблясь:

— Десятником, княже. Он был десятником. И пояснил, что войско хана строго поделено на десятки, сотни, и тысячи. А десять тысяч есть тумена, и ведут тумены чингизиды, потомки великого Чингисхана — тот же Батый, например, его внук. Также отдельные тумены возглавляют избранные князья-нойоны — такие, как Субэдэй, воевавший с русичами еще на Калке. Также тот десятник сказал, что их войско ожидает скорого прихода нескольких тумен из степи, и что Батый собирается атаковать зимой — когда реки скует лед и ими можно будет идти, разоряя одно поселение русичей за другим…А у нас ведь и вправду все городки, веси да погосты вдоль рек стоят. Вот что сказал тот полонянник.

Князь посмотрел на меня сощурившись, какое-то время помолчал… А после вновь обратился к дочери:

— А отчего же сам Михаил не приехал ко мне? Почему старший брат послал тебя?

Ростислава, молодец, ответила без всяких колебаний:

— Он укрепляет Пронск, готовя его к обороне.

Всеволод Михайлович удивленно исказил брови:

— Надо же? И что именно он делает?

Княжна подробно, хоть и несколько сбивчиво пересказала все предложенные мной мероприятия по укреплению Пронского детинца (надо же, ведь запомнила!). На что ее отец обратил на нас тяжелый, уже без всякой улыбки взгляд (как оказалось, с ней все же было лучше!), и какое-то время помолчав, уточнил:

— Про пороки выходит, вам тоже полонянник поведал?

Я уверенно кивнул:

— Да, княже. И от булгар-беженцев мы также о них не раз слышали…

Всеволод неожиданно отвернулся от нас и истово перекрестился на висящей на шатровой опоре образ Божий, пробормотав короткую молитву… После чего уже с совершенно иными, даже радушными интонациями в голосе жестом пригласил сесть за стол:

— С дороги-то небось устали? Поди, есть хотите?! А я, дурак старый, голодом морю… Ну-ка, Прошка!

На зов в шатер тут же вошел стоящий, как видимо, у самого входа слуга:

— Принеси мяса вяленого, да меда сладкого, да распорядись о горячем!

Благодарно склонив головы, мы с Кречетом осторожно сели на лавку, в то время как княжна с легкой улыбкой обошла стол, приблизившись к отцу, и нежно так обняв его, поцеловала в щеку. Последний же, приняв нас поначалу довольно строго, неожиданно быстро оттаял, крепко обняв Ростиславу и поцеловав ее в щеку в ответ. Тут же стало понятно, что дела княжеские Всеволод ведет со всей строгостью — но дочь действительно очень любит и, наверняка, балует.

Когда Прошка принес сладкий хмельной мед и вяленого мяса на закуску, и мы с дядькой неспешно пригубили напиток, Всеволод продолжил расспрос — но уже без издевок и недоверия, а вполне себе деловым тоном:

— Значит, мыслите, что Батый пойдет по льду Прони?

Кречет степенно ответил:

— Да княже, самый короткий путь до Рязани будет поганым по реке.

— И вы думаете на их пути рогатки ставить, водой залитые и ледовой коркой покрывшиеся, а тех, кто попытается преграду порубить, стрелами выбивать?

Я вставил свои пять копеек:

— С берега, да чтобы вои были на лыжах — так можно и от конных в лес уйти. А чем выше станут сугробы, тем лыжникам будет проще татарву бить и уходить от врага.

Князь, сделав щедрый глоток из инкрустированного золотом рога, выполняющего роль кубка, согласно кивнул. После чего уточнил:

— Значит, вы уже и людей упредили, чтобы от поганых могли в лесу спрятаться, да чтобы никто их не полонил, верно?

Мы с дядей согласно кивнули, а Всеволод Михайлович, коротко усмехнувшись, уточнил:

— И чья была задумка людей спрятать, да бой у Ижеславца принять?

Переглянувшись с Кречетом, я ободряюще ему кивнул, и старшой Елецкой сторожи выложил чистую правду:

— Принять бой у крепости предложил я. Там удобное место для обороны, а посадив в детинце сильную дружину, оставшуюся рать можно в окрестных лесах укрыть. Дождаться, где и когда поганые начнут рубить пороки, да истребить и мастеров их, и сами камнеметы. А после уж можно и к Пронску отойти, стопоря татарву засадами на льду речном… Но изначально про отступление по руслу Прони, да чтобы Батыю путь преграждать рогатками, поставив дружинных на лыжи, да народ в лесах спрятать, придумал племянник мой, Егор.

Князь Пронский важно кивнул, после чего посмотрел в мою сторону. И тут в разговор неожиданно вмешалась княжна, пусть всего на мгновение, но обратив на меня неожиданно горящий, светящийся гордостью взгляд:

— И как укрепить град наш, предложил именно Егор!

В глазах Всеволодовича Михайловича загорелся нешуточный интерес:

— Н-да? Необычно, когда молодой дружинник учит воевод, как град оборонять от пороков, да измышляет, коим образом врага на льду реки замедлить… Откуда же ты такой грамотный и разумный взялся?

Нисколько не покривив душой, я коротко ответил:

— Читал. Как в старину греки да ромеи свои крепости защищали. А про рогатины на льду сам измыслил.

В этот раз во взгляде княжьем (ровно, как и его дочери) промелькнуло искреннее удивление. Но сам факт того, что я назвался умеющим читать, не является каким-то уж невероятным, фантастическим допущением: на Руси люди владеют грамотой. Пусть не поголовно, но священники могут научить наиболее способную окрестную детвору читать, писать, и немного считать. Понятно, что у крестьянских детей времени познавать науки крайне мало — в их среде с самого раннего детства ребенок включается в работы по хозяйству. Хотя везде есть свои исключения… Да и зимой времени свободного побольше будет. Но дети дружинных — иное дело. У них также имеются свои обязанности по хозяйству, но их не так много, а само по себе владение тем же счетом для воев просто необходимо! Хоть тот же разъезд степной сосчитать, хоть определить, сколько стрел в колчане осталось… Да и умение написать послание на той же бересте или, наоборот, прочитать — для ратников весьма полезно.

Другое дело, что выучившись письму, счету да чтению, мало кто из тех же воев интересуется чтением и может похвастаться, что прочитал за жизнь хотя бы одну книгу! Да и книг тут в привычном понимании нет — в основном тексты духовного содержание вроде Библии или жития святых. Все художественные, образные произведения народного творчества вроде былин или сказок запоминают на память, их рассказывают или сказители, или же просто родители своим деткам (хотя ведь наверняка также имеются свои исключения вроде «Слова о полку Игореве»)… Но возможно встретить и различные исторические труды-хроники, в основном переводы с греческого — и вот знакомством с подобной рукописью (в буквальном смысле!), что чисто теоретически могла оказаться в храмовой «библиотеке», я и объяснил свою разумность. И тем самым изумил благородных собеседников…

Всеволод Михайлович удивленно покачал головой:

— Это же надо, какой муж молодой, да уже ученый!

И вновь в разговор вступила княжна, коротко стрельнув в меня глазками с этаким ехидным прищуром, и одновременно с тем звонко воскликнув:

— Он и в ратном искусстве ловок да умел, батюшка. Одолел Еруслана в схватке!

Однако же теперь князь, изменившись в лице, отвернулся от меня, обратившись уже к Ростиславе:

— А я смотрю, тебе добрый молодец глянулся, а, дочка?

Девушки стремительно и неожиданно мило залилась краской, что не укрылось ни от меня, ни от отца. На что Всеволод Михайлович мгновенно посуровел и резко произнес:

— Ты эту дурь брось! Он простой ратник, а ты княжна! Найдем тебе в мужья ровню, а то удумала…

И тут бы мне промолчать, засунув язык себе в задницу! Но неожиданная реакция княжны на, казалось бы, детскую провокацию отца, реакция, твердо означающая то, что я действительно ей понравился, в одно мгновение погрузила меня в состояние «море по колено»! Стараясь сохранить голос спокойным, я все же с легким вызовом заметил:

— Но разве Господь не создал людей равными? И разве мы все — не потомки Адама и Евы?

Мой вроде бы и невинный вопрос заставил князя стремительно вспыхнуть, а Кречета подавиться медом. Выждав немного, отец Ростиславы сурово заметил:

— Ты, Егор, поосторожней с речами своими вольными, а то ведь и язык укоротить могут.

Ну, сказал «а», говори и «б». Вон, с каким неприкрытым восхищением на меня Ростислава смотрит!

— А чего мне бояться, княже? Наша с вами жизнь и так на одной чаше весов стоит. В следующие несколько седьмиц все решится — и коли поганых не остановим, так все одну участь и примем. А в посмертии нет князя или смерда, для Бога ведь все равны…

Князь пару секунд помолчал, промолчали, замерев от ужаса, и дядька с княжной — и больно нехорошим, тяжелым показалось мне это молчание… Наконец, Всеволод Михайлович вдруг зычно кликнул:

— Эй, Прошка! Зови сюда Любомира с воями, тут одного наглеца проучить надо!

В этот раз Кречет не стерпел, а тут же вскочив, быстро выпалил:

— Не губи, княже! Молод еще и горяч племянник, глупость говорит и того не ведает! Позволь самому проучить за дерзость!

Однако Всеволод Михайлович остался непреклонен:

— Поздно уму-разуму учить, нужно было в стороже твоей озорника наставлять да воспитывать. А теперь пусть вкусит батогов!

— Батюшка!

Это уже воскликнула княжна, чудо как хорошенькая от волнения: глаза горят, тонкие ноздри трепещут, полные губки приоткрылись… В любое другое время я бы ею залюбовался, но вот сейчас оно как раз максимально неподходящее для созерцания! Неспешно распрямившись, и одновременно с тем явственно ощутив, как тяжело бьется сердце в груди, как тело немеет от дикого выброса адреналина в кровь, я взялся за рукоять дареной сабли и, заслышав уже за спиной топот ног, спокойно вымолвил очередную дерзость:

— Пороть себя не дам. Живым не…

Но закончить фразу словами «живым не дамся» я уже не успел: голова вдруг взорвалась слева резкой болью, в глазах неожиданно потемнело, и последним, что я увидел, была стремительно приближающаяся земля…

…Оглушивший тяжелым, крепким кулаком будто бы сбрендившего из-за княжны племянника, Кречет, в последнее время старавшийся Егора не цеплять, потому как смущали его разительные в нем перемены (словно подменили юнца!), теперь чувствовал за собой острую вину. Недоглядел, не поставил вовремя на место за дерзость! А ведь уже после Пронска стоило… Да все не шла из памяти его схватка с татями на дороге, когда племяш его ослушался, но в итоге жизни их с Ладом и Микулой спас… Вот и думалось с тех пор голове сторожи, что не иначе как рука Божья ведет юнца! И в Пронске себя Егор проявил с лучшей стороны, заставив княжича себя выслушать да согласиться с ним, и в погосте гридя сам одолел, начавшего было народ смущать… Да вот только что ныне из того вышло?! Самому князю Пронскому дерзить осмелился, дурак! Рухнув на колени перед Всеволодом Михайловичем, Кречет истово взмолился:

— Не губи, не губи дурака несчастного, княже! Батьку его половцы срубили, без отца один матерью воспитывался, вот и дерзит чрезмерно! Но пощади, не лишай живота!

В шатер уже вбежали дружинники, обнажив клинки и разом шагнув к елецкому ратнику, но князь остановил их жестом руки:

— Быть по сему, живота не лишу. И батогами пороть не прикажу, помилую — хотя бы пошло ведь щенку на пользу! Но только на первый раз — а коли дурь из головы не выветрится, да речи дерзкие снова вспомнит, иль на княжну нескромно воззрится, так уж точно несдобровать наглецу! А вот сабельку мне его отдай — не иначе, как в Булгаре с боя взята моими гридями, признаю ее! Что же, сын мой подарил? Так, а я обратно заберу, пущай теперь урок дураку будет…

— Спасибо княже, спасибо!

Кречет опустил голову в земном поклоне, а Всеволод Михайлович меж тем, приказал воям:

— Берите бездыханного, да у коновязи его свяжите. Потолкую с ним к вечеру, когда в себя придет… А ты, ратник Елецкий, покуда к стороже своей возвращайся — да не бойся за племянника, худа ему не причиню. Поговорить по душам с ним только и желаю!

Смертельно побледневшему голове только и осталось, как вновь поклониться, да с тревогой глядя на Егора, чье бездыханное тело подняли дружинники княжьи на руки, выйти из шатра. Дождавшись же, когда и гриди верные покинут его, к отцу обратилась встревоженная и явно огорченная Ростислава:

— Батюшка, разве можно так? Он ведь столько добра нам сделал, все поведал и все рассказал! Да разве…

— Вот за добро его покуда и пощажу. Покуда! Но вечером сам с ним поговорю — и коли дерзить вновь станет, то быть ему поротому, да не батогами, а кнутом!!!

На самом деле Всеволод Михайлович не собирался нарушать данное уже дружиннику слово, да и поговорить с юнцом ему больше хотелось именно о татарах — вдруг, еще какую мысль дельную изложит? Но дочку, слишком много балованную, да ничем с детства не ограниченную (все что хотелось — все ей, от самых дорогих украшений до портков мужских, да стрельбы из лука!), стоило проучить. А то не дай Бог, действительно когда-нибудь удумает глупость какую совершить! К примеру, сбежит из отцовского терема с каким-нибудь безродным Егоркой, да повенчается с ним втайне — или вовсе греху блудному предастся! Нет, ее стоило проучить — а потому на последних словах князь гаркнул столь резко и грозно, как никогда еще на Ростиславу не кричал! Да та возьми, и выскочи из шатра в слезах, следом за дружинниками…

— Вот дура-то, тьфу! Я же ей ведь добра желаю…

Тяжело сел на лавку князь, устало покачав головой. Это же надо, а? Простой ратник, да целая княжна, Рюриковна! И ведь нашли друг друга, одного поля ягоды — на двоих дерзости столько, сколько и во всей земле Пронской не сыщешь!

Однако же каков молодец-то, а? На этой мысли Всеволод Михайлович осуждающе покачал головой, но после вдруг улыбнулся: это ж надо, «пороть себя не дам, живым не дамся»! Виданное ли дело?!

А потом вдруг подумалось князю: так может, отец мальчишки вовсе и не от руки половецкой-то пал? Может, согрешила матушка когда с самим князем Елецким? Да теперь, с годами, и раскрыла сыну правду? Хм…

Тут владетель Пронска резко махнул рукой: пусть даже и байстрюк княжьего рода, да все равно Ростиславе он не пара, и никогда ему парой ей не стать!

В раздражении Всеволод Михайлович целиком осушил кубок с медом, после чего мысли его приняли совсем иное русло: ладно с дерзостью, но ведь дружинный дело говорил. Стоит потянуть время до прихода Владимирских да Черниговских дружин, ой стоит! И коли доведется принимать бой, так на границе и в одиночку против всей орды хана Батыя драться — совсем глупо выходит… Решено — нужно говорить с Юрием Ингваревичем, глядишь, удастся убедить его отступить к Ижеславцу!

— Прошка! Прикажи коня седлать, да Любомир пусть воев скликает — к князю Рязанскому отправляемся!

Глава 17

…Войдя в шатер Рязанского князя, Всеволод Михайлович с удивлением обнаружил того понуро сидящим за столом в гордом одиночестве. Перед ним лежала тонко выделанная шкурка, на которой, если приглядеться, можно было прочитать не слишком аккуратно нацарапанные слова. И судя по сгорбленной фигуре немолодого уже мужчины, да опущенным вниз плечам, содержимое этих слов было далеко не радостным…

— Что, Юрий Ингваревич, дурные вести?

Свой вопрос Всеволод Михайлович задал очень осторожно, со всем возможным сочувствием и участием. Но когда государь Рязани поднял на него глаза, владетель Пронский вздрогнул: такой черной тоски редко когда прочтешь в человеческом взгляде! Было очевидно, что случилась беда.

— Сын мой… Федор Юрьевич… Мертв… Убил его Батый!

На последних словах Юрий Ингваревич едва не вскричал, кулаки его сжались от бессильного гнева — но тут же голова его рухнула на грудь, а плечи затряслись. Князь Рязанский сдавленно, по-мужски тяжело зарыдал от раздирающей на части душу боли — а Всеволод Пронский замер, словно громом пораженный. Он и сам безмерно любил своего сына и наследника Михаила, названного им в честь подло убитого на съезде в Исадах отца. И также он понимал, хотя и не мог прочувствовать (и не желал никогда испытать!), какую душевную боль испытывает в сей миг Юрий… Выждав немного, он все же решил уточнить:

— От кого весть черная пришла? И что случилось у Батыя в ставке?!

Князь Рязанский с трудом поднял голову и направил на союзника исполненный болью взгляд покрасневших от слез глаз. Не сразу справившись с собой, он все же сумел вымолвить:

— Человек верный, что с сыном был, успел голубя отправить с посланием… Только и написал, что Батый сына убил — а что, как, неизвестно… Видать татары все посольство истребили — слова царапаны явно в спешке.

Юрий Ингваревич подал Всеволоду шкурку, на которой действительно было криво выцарапано: «Батый Федора живота лишил». Помолчав немного и дождавшись, когда сраженный страшным горем отец чуть успокоится, князь Пронский уточнил:

— Что же теперь делать собираешься?

В глазах союзника промелькнула пока еще не вырвавшаяся целиком ярость, и он жестко ответил:

— Что-что! Землю свою защищать от врага! Устроим засаду на дороге, да ударим всей ратью! А уж там я за сына с поганых спрошу самолично, своей рукой! Ой, спрошу…

От лютой ненависти, что напитала слова Юрия Ингваревича, у Всеволода Михайловича по спине побежали мурашки. Однако он нашел в себе мужество решительно возразить:

— Ты не княжество защищать собрался, а мстить! Горе твое отцовское велико, не спорю — но ты по первому не отец, а князь! За тобой не только семья твоя, в том числе и внук новорожденный — за тобой целый народ, земля огромная! Пятнадцать тысяч воев собралось под твоим началом — и ведь каждый из них чей-то сын!

Горько усмехнувшись, государь Рязани с издевкой в голосе ответил:

— И что же хочешь тем сказать? Что вместо брани с погаными, мне воев отвести вглубь земель своих? Тех самых воев, что пришли сюда по моему зову, чтобы защитить Отчизну от ворога?! Подумай сам, Всеволод Михайлович — могу ли я отступить хоть до той же Рязани и в осаду сесть со всем войском, покуда враг княжество разоряет беззащитное?

Однако князь Пронский не смутился речами Юрия Ингваревича и веско произнес:

— Ежели ты положишь всю рать на границе, то княжество так или иначе падет. И никто уже не сможет защитить людей! Нам хотя бы помощи владимирской дождаться…

— Да неужто?! Но это мы еще посмотрим, падет моя рать, али нет! А помощи от Юрия Всеволодовича не жди — голубь от верного человека так и не прилетел с известием о согласии князя Владимирского нам на помощь прийти. Послы же татарские и вовсе заявили, что Юрий Всеволодович теперь их союзник!

Храбрится потерявший сына отец, ярится, жаждет силой помериться ратной с погаными — то понятно Всеволоду Михайловичу, понятно как отцу. Но не как князю, за людей своих перед Богом ответственному!

— Татары много чего могли сказать — да и мы разве сами данниками Батыя не назвались? А голубь — тварь Божья, мог и не долететь, мало ли в лесах наших птиц хищних?! Глупо, Юрий Ингваревич, принимать бой в одиночку! Ведь на одного нашего ратника приходится семеро татар! Погибнет рать без толку, даже если вдвое больше поганых истребим, даже втрое! И тогда уже вся земля Рязанская, да Пронская, да Муромская запылает, некому будет Батыя остановить!

Впервые за все время разговора в глазах Юрия Ингваревича проявился интерес:

— Откуда же тебе известно про семерых на одного?

Всеволод Михайлович ответил прямо, не таясь:

— Прибыли сегодня ко мне вои Елецкой сторожи. Они боярину твоему, Евпатию Коловрату в степи полонянника добыли, да про число орды вражьей все выведали. О том и сам Коловрат написал в грамоте!

Однако же князь Рязанский последним словам всерьез удивился — нехорошо так удивился:

— Это ж надо, а?! Мы значит, сколько разъездов татарских тайком перехватили, с посольством сына моего дружинников верных отправили, чтобы выведали они число поганых, да так его никто точно и не разузнал. А тут вдруг вои сторожи Елецкой взяли языка, да он им все выложил! И боярин Коловрат вместо того, чтобы мне тут же послание написать, да воев с ним отправить, отправил его тебе?! С каких пор ты, Всеволод Михайлович, Елец в вотчину получил, да воями его распоряжаешься, что они тебя за старшего чтят?!

Князь Пронский несколько смутился, после чего ответил:

— Не мне. Сыну моему, Михаилу, Евпатий грамотку послал.

Юрий Ингваревич тут и вовсе рассмеялся — правда, невесело как-то, а жестко, зло:

— Хахахаха! Вот значит даже как! Ну-ка, приведи ко мне воев сторожи, грамотку от Коловрата принеси, а я воеводу Елецкого покличу. Очень уж интересно мне потолковать с ними, лицом к лицу!

…Пришел я в себя от ушата ледяной воды, вылитого на лицо. И еще не успел даже осознать, что происходит, как меня тут же отвязали от коновязи (и как я успел сюда попасть-то?!), да закинув на спину коня, перед седлом всадника, повезли в неизвестном направлении.

А все мои попытки заговорить с наездником из числа дружинников Пронских, обернулись прахом, столкнувшись со стеной презрительного равнодушия!

Однако чем дольше мы находились в пути, тем богаче были палатки и шатры воинские, встречающиеся нам на пути — а когда конь подо мной, наконец, остановился, я увидел роскошный, расшитый позолотой шатер, стоящей на возвышении отдельно от прочих. Покруче будет, чем у Всеволода Михайловича! И тут сердце мое кольнула тревога — кажись, что к самому князю Рязанскому мы явились! А вот то, что меня от пут на руках при этом не освободили, знак совсем нехороший…

Спихнув меня словно куль с зерном на землю — ударился я пребольно! — молчаливый дружинник грубо поднял меня на ноги и едва ли не волоком потащил к шатру. Но тут уж я, здорово раздраженный событиями последних часов, рванулся из крепких рук воина и едва не прорычал:

— Пусти!!! Сам пойду!

Рослый, крепкий парень смерил меня с ног до головы презрительным взглядом — однако, посмотрев мне в глаза, недовольно скривился, но все же кивнул, позволив самому дойти до шатра, охраняемого едва ли не десятком гридей в начищенных бронях. А миновав полог, я оказался в просторном помещении — впрочем, даже вполовину не таким просторном, как шатер Батыя… Так вот, стоило мне сделать шаг вперед, как на меня тут же выжидательно и как-то недобро уставились несколько незнакомых воинов! А помимо их усталый, какой-то надломленный Кречет — не связанный, но и без оружия, — да рыжий крепыш уже с сединой в бороде, в котором я неожиданно «узнал» (спасибо памяти Егора!) Елецкого воеводу… Еще пристально и одновременно с тем недовольно, неприязненно смотрит в мою сторону Всеволод Пронский! И, наконец, в центре шатра восседает на неком аналоге трона высокий, жилистый мужчина лет сорока-сорока пяти на вид с аккуратно подстриженной русой бородой и дорогих одеждах. Его серые глаза жестко, требовательно впились в меня взглядом — и мне показалось довольно странным сочетание сквозившей в них решительности и одновременно с тем какой-то подавленности… Ну вот и познакомился я с князем Рязанским!

— А чего это он в путах, а, Всеволод Михайлович?

Юрий Ингваревич обратился к князю Пронскому, на что тот коротко бросил в ответ:

— Дерзил.

Государь Рязани невесело усмехнулся, после чего обратился к воеводе:

— Ну, признаешь своих воев?

Твердислав Михайлович — так зовут нашего воеводу — спокойно ответил:

— Конечно, признаю. Справные, ладные вои. Кречет — голова лучшей в Ельце сторожи, Егор — его племянник. Никогда ничего злого за ними не водилось.

Князь кивнул — словно бы чуть разочарованно, после чего уточнил:

— А что, действительно их сторожа ходила за полонянником для боярина моего, Евпатия Коловрата?

И вновь воевода утвердительно склонил голову:

— Было такое, я Кречета потому и оставил в граде со сторожей, чтобы языка в степи взяли, да боярину доставили. Тот хотел взять полонянника с собой, в Чернигов, чтобы князь Михаил Всеволодович о рати супостата узнал от поганого.

Юрий Ингваревич крепко задумался и заговорил примерно после минутного молчания, обратившись к Кречету:

— Ну, а чего ж тогда боярин написал не мне, а княжичу в Пронск?

Дядька, не раз обговоривший со мной все детали, легонько пожал плечами:

— Да потому как веры полоняннику особой не было, княже. Великая рать выходит, эти четырнадцать тумен… Правда, он сказал, что не все силы хана в кулак собрались, что ждет Батый прихода тумен из степи со дня на день. Также толковал, будто есть у хана мастера, что умеют пороки строить — и потому в обозе вражеском следуют они под крепкой охраной. С мастерами умелыми, грамотными, поганым стены наши деревянные на один удар! Наконец, молвил полонянник, что зимой рать вражья собирается идти войной на Русь, замерзшими реками продвигаясь, потому как это лучшая дорога до наших городов да весей!

Уже на словах о приходе подкрепления хану из степи, князь Рязанский весь будто подобрался, что не укрылось от Всеволода Михайловича. Когда Кречет закончил говорить, последний негромко уточнил:

— Слышал о таком?

Юрий Ингваревич односложно ответил:

— Слышал.

После чего задал вопрос мне:

— А имена вождей полонянник ваш не называл?

Быстро бросив на дядьку короткий, упреждающий взгляд и чуть мотнув головой, я поспешил ответить:

— Некоторые. Помимо Батыя, Кюльхан — сын самого Чингисхана. Мунке, Бури, Берке, Байдар — все они внуки Чингисхана. Наконец Субэдэй и Бурундай — это князья-нойоны. Еще я слышал о Пуреше, князе мокшан…

— Достаточно.

Владыка Рязанский надолго задумался, внимательно рассматривая нас с Кречетом, переводя взгляд с одной на другого. Наконец, он тяжело, с какой-то глубокой, потаенной болью спросил:

— Что же вы сразу-то ко мне с такими вестями важными не явились?

В этот раз ответил уже дядька:

— Да говорили же, княже. Не поверил полоняннику Коловрат, решил, что привирает он о числе поганых, нас запугивает.

Беспробудная тоска в словах Юрия Ингваревича на мгновение сдавила сердце даже мне:

— Дорого же мне встали сомнения Евпатия…

Неужели князь уже знает о смерти Федора?!

Вновь короткое молчание, после чего следует очевидный вопрос, заданный, однако, с каким-то надрывом:

— Но чего же тогда в Пронск отправились?!

В этот раз слово взял я:

— Потому княже, что хоть боярин и не поверил словам поганого о семерых татарах на одного нашего ратника, но предположил, что ворог может действительно оказаться сильнее. И что победа в брани может достаться Батыю… Впрочем, с его слов и ты, государь, о том знал — или хотя бы догадывался.

После секундной паузы я продолжил:

— В Пронске же остался княжич — и, отправляясь к Михаилу Всеволодовичу с посланием Коловрата, мы хотели убедить его подготовиться к штурму с использованием пороков. Да призвать от его имени всех русичей, живущих на Прони, заготовить лесные убежища-зимовки на случай, если пойдут поганые по льду реки, побив Рязанскую рать… А по пути мы вызволили из полона татей лесных бродника, что с Дона шел — и тот слова татарина, с боя нами взятого, подтвердил во всем.

Князь помолчал некоторое время, а затем уточнил:

— Ну, а коли бы все так и вышло, и побили бы нас поганые прежде, чем упредили бы вы Всеволода Михайловича, то что дальше-то? Чтобы делали?

Мы с Кречетом переглянулись — дядька, судя по чуть побледневшему лицу и несколько растерянному виду, не нашелся, что сказать. Тогда я просто озвучил свои планы «на самый худший вариант»:

— Мы бы делали то же, что предлагаем сейчас. Собрали бы, сколько смогли ратников, уцелевших в сече да ополченцев местных, и везде, где возможно, преграждали бы поганым путь по реке рогатками. Да встав на лыжах, обстреливали бы с высокого берега Прони всех, кто преграду рубит. Да лед на пути татар топили бы, рогульки железные рассыпали… Ведь каждый выигранный нами день — это время владимирской рати прийти Рязани на помощь! А коли дошли бы до Пронска живыми — укрылись бы в лесах окрестных, да дождались, как начнут нехристи пороки свои рубить. Тут-то бы на них и напали, постаравшись мастеров их перебить, да камнеметы сжечь.

Откинулся на кресло свое Юрий Ингваревич, вновь меряя нас с дядькой взглядами, в которых сквозит и легкое недоверие, и неожиданное одобрение, и непреходящая, терзающая душу боль…

— Вот смотрю на вас, ратники Елецкие, и дивлюсь: молодой отчего-то чаще слово берет, да вещи разумные речет, в то время как старший отмалчивается. Это от чего же так?

Кречет, однако, спокойно среагировал на подковырку, с достоинством и честно ответив:

— Так придумки по большей части племянника. Я лишь предложил первый бой дать не у Рязани, а у Ижеславца, где крепость сильная, и леса обширные, и потому крепкий отряд можно спрятать. Все остальное Егор измыслил.

С удивлением качнул Юрий Ингваревич головой, а после резко встал и неожиданно громко, зычно заговорил:

— Выслушал я вас, вои, да вот что теперь скажу: отныне вы — старшие дружинники, мои верные гриди. И за служение ваше жалую обоих сотенными головами! Вот ваш воевода Елецкий, Твердислав Михайлович, под его началом даю вам поручение важное исполнить — то, что вы и задумали! Перекрывайте реку рогатками, замедляйте поганых сколько возможно, изматывая боями да обстрелами… Под свое начало получите по полсотни ратников Ижеславльских, Белгородских, Пронских да Рязанских! Хватит ли вам трех сотен опытных воев осуществить задуманное?

Мое сердце радостно застучало в груди, и я, в один голос с приободрившимся Кречетом, восторженно воскликнул:

— Да, княже!!! Грудью встанем, как спартанцы царя Леонида в Фермопилах!

Государь Рязани улыбнулся впервые за время разговора:

— Вот как? И про Леонида знаешь и его спартанцев? Больше их было, чем три сотни, но отход рати прикрывал именно этот отряд… Ну, видно сам Бог вас ко мне направил, вои…

После чего Юрий Ингваревич обратился уже к своим людям:

— А вы чего стоите? Освободите от пут моего старшего дружинника! Невместно моему гридю верному пред лицом князя стоять связанным, словно татю какому! А ты, Всеволод Михайлович, не серчай — придется простить тебе Егора за дерзость его. Сотенный голова большое дело исполнить должен, опасное — с малой дружиной воев ему придется сдерживать орду великую хана Батыя! Ну, а мы ее у Ижеславца дожидаться станем… Верно говорю, князь Пронский?

Отцу Ростиславы осталось лишь глухо, с явной, но как мне подумалось, показной неохотой прогудеть:

— Прощу, куда уж деваться.

Но после добавил уже чуть более грозно:

— На первый раз прощу!

Глава 18

Выдохнув облачко белого пара, я совсем по-мальчишески встряхнул снег ногой так, чтобы в воздух поднялись сотни искрящихся на солнце крохотных снежинок. Красота!

— Ну что братцы, готовы пролить кровь поганым?

Десяток — всего десяток! — Ижеславских витязей, судя по бледным, напряженным лицам, не шибко разделяет мой энтузиазм. Впрочем, нерешительности в их глазах я тоже не разглядел — лишь сосредоточенность и легкая отрешенность воинов, что с минуты на минуту рискнут жизнями, вступив в бой.

— Вот и хорошо! Значит так, мужи севера: тетивы натянуть, стрелы из колчанов достать, воткнуть в снег перед собой. Поначалу не высовываемся, коли дозор развернется и отправится назад, в бой не вступаем. А если нет — атакуем по моему приказу!

Дружинники — одни из лучших стрелков в своей полусотне — согласно закивали в ответ. А я вновь улыбнулся, осознавая, что бесконечное ожидание кончилось, и мы наконец-то встретимся с врагом — на моих условиях! Подумать только — мне удалось невозможное: Юрий Ингваревич отвел рать к Пронску, где дожидается владимирское войско! А в Ижеславце остался сильный гарнизон из трех тысяч ополченцев, что наверняка затормозит продвижение хотя бы части Батыевой рати. В окрестных же лесах у града спряталось пять сотен дружинников Ижеславских, Белгородских, да Пронских, с коими мы должны будем объединиться, отступив после арьергардных боев — и напасть на китайских осадных инженеров, когда те начнут строить пороки.

Кинув быстрый взгляд направо, где минут примерно десять назад в паре верст впереди поднялся в небо дым сигнального костра, я с удовлетворением посмотрел вниз, на двойной ряд вмороженных в лед рогаток — кстати, верхние их концы, обращенные на восток, мы еще и заострили! А всего в трех верстах выше по реке врага ждет точно такая же преграда — причем, прямо сейчас, завидев дымный сигнал, там должны начать топить лед до тонкой корки, после чего его присыпят снегом. Будет сюрпризец татарам, сунувшимся к преграде! За третьей же линией рогаток лед усеют «чесноком», у местных известным как железные рогульки — да польют его водой из проруби, вмораживая в реку… Еще один сюрпризец для Батыя! Посмотрим, насколько ворогам хватит этих препятствий — думаю, как минимум на день мы их выбьем в пределах этих десяти верст!

— Голова, смотри! Показался разъезд!

Благодарно кивнув внимательному дружиннику, я вгляделся в тонкую цепочку следующих по льду Прони всадников — скорее всего, половцев. Навскидку десятка два их — и минут еще примерно через десять они доберутся до нас…

— Ждем, братцы, скоро будут…

Когда половецкий разъезд (именно половецкий, судя по соломенному цвету волос и вполне себе европеоидным чертам лиц всадников) поравнялся с преградой, один из куманов спешился, и, настороженно озираясь по сторонам, подошел к преграде. Напряженными взглядами меряют оба берега и остальные степняки, достав луки и наложив стрелы на тетивы. Но нас они не видят — залегли мы в снегу, предварительно насыпав перед собой невысокий гребень, так, чтобы было непонятно, что он рукотворный. Да пробурили в нем несколько совсем крохотных смотровых окошек, чтобы следить за рекой…

Между тем, половец толкнул одну из рогаток, потом еще раз — уже сильнее. После навалился на нее всем весом — не помогло, надежно мы вморозили ее в лед Прони! Отойдя от преграды, степняк сказал что-то сотоварищам, после быстрым шагом вернулся к лошади, и тут же запрыгнул в седло. Еще парой секунд спустя разъезд развернулся в обратную сторону и быстро порысил назад.

— Что, отпустим?

Я кивнул в ответ на вопрос Петра, бывшего в десятке старшим.

— Пускай уходят. Два десятка — не столь и великая сила. Главное, что нас не заметили… Тетивы снимаем. И ты это, Петр — возвращайся к сотне и скажи Микуле, что пора выходить к реке. Пока не вернулись татары, да не заметили ратников на снегу…

Следующий час прошел в напряженном ожидании — я даже успел уже пожалеть, что не отдал приказ обстрелять разъезд! Но нет, пускай лучше так — наверняка ведь явится сюда не вся тумена разом, а отправят монголы вперед отряд сделать проходы в преграде, а лучше и вовсе ее убрать с реки. Вот тогда-то мы и приголубим поганых — а когда в передовой тумене узнают, что впереди идет бой, то наверняка изготовятся к сече, на что еще время потеряют…

Покуда ждали и своих, и татар, мы с воями успели плотно перекусить копченым салом и сухарями. Хоть и одет весь десяток в овчинные тулупы, подбитые шкурами, поверх кольчуг (не только от мороза спасают, но и дополнительная защита от стрел!), да все же продрогли крепко, огонь ведь не разведешь! А плотная еда в мороз — не самый худший способ согреться…

Пока же мы снедали, к реке под предводительством Микулы вышла из близлежащего леса на лыжах вся моя сотня. Заранее обговорив все с Кречетом да воеводой Твердиславом, мы решили покуда не концентрировать силы на одном участке, а каждый из отрядов расположить у «своей» преграды на реке. Но при этом после поэтапных столкновений, первые две сотни как раз и отойдут к третьей — пусть татарва гадает, сколько нас на самом деле!

Вои по предварительной договоренности не кучкуются в одном месте, а занимают позицию за гребнем высокого берега Прони, в три ряда на значительном удалении друг от друга — не менее пяти шагов. Также, как и мой десяток, ратники втыкают стрелы в снег — привычные русичам срезни, равно хорошие и на охоте, и против бездоспешных врагов. Небольшой запас граненых «бронебойных» стрел хранится отдельно — они предназначены или монгольским тургаудам, или хорезмийским гулямам…

— Ну что, сотенный голова, готов?!

Ко мне подобрался Микула, крепко хлопнув по плечу. Десятником в сотне я его так и не назначил — Ижеславские и Белгородские дружинники лучше знают своих, и когда я приказал воям поделиться на десятки, да выбрать среди своих «десятских голов», они сами довольно быстро определились, кого двинуть в «младший командирский состав». Но если в моем подчинении оказалась целая рота (если переложить на современный мне манер), то ротному обязательно нужен заместитель! Вот им как раз и стал надежный, как автомат Калашникова, елецкий дружинник. К слову, сам Микула остался вполне доволен своим назначением — и наоборот, я не увидел у соратника внешних признаков зависти или неудовольствия моим быстрым «взлетом»…

— Да вроде готов, друже. А там посмотрим, как дело пойдет… Вон уже, идут поганые.

Я действительно заметил впереди колонну бодро рысящих по льду всадников — видать крепко спешат расчистить проход, получив наказ темника! Микула, переведя взгляд на реку, быстро поменялся в лице — легкая улыбка сползла с его губ, а взгляд сверкнул сталью.

— Я на правое крыло.

— Добре, друже… Вои! Тетивы натянуть, да залечь! Стреляем за мной, команду передаем по цепочке!

Ну вот, понеслись теперь томительные минуты безмолвного ожидания — пожалуй, одно из самых неприятных ощущений, что вообще есть в жизни! Сказать, что я волнуюсь — ничего не сказать: от страха аж пальцы немеют, да тело деревенеет… И хоть обговорено все заранее, и вои пристрелялись уже к реке, и готовы ременные крепления на щиты, чтобы стрелять, навесив защиту на левую руку локтевым хватом… И хорошо смазанные жиром «беговые» лыжи сложены уже у ног каждого ратника! Не «фишеры», конечно, но ступательная площадка у них поднята над верхней плоскостью, в ней же находится паз для креплений, а вдоль нижней плоскости идет продольный направляющий желобок. Да и примитивные «палки» по моему настоянию вырублены — а все одно страшно. И даже не поганых и предстоящего участия в схватке — за сотню страшно, что должна принять первый бой под моим началом. Как я его проведу, сумею ли избежать лишних, напрасных потерь? Сумеем ли вообще остановить передовой отряд татар?!

Одному Богу известно…

На ум приходят молитвы, знакомые еще Егору. Я-то в своем настоящем был не особо верующим — но после событий, связанных с переносом, в высшие силы кто угодно поверит! Потому против того, что с губ «носителя» сами собой срываются слова простейшей молитвы, я ничего не имею:

— Господи, помилуй! Господи, спаси! Господи, сохрани…

Но вот, наконец, враг подобрался к преграде. Навскидку, не менее двух сотен всадников — причем многие облачены в кольчуги и остроконечные шлемы, столь похожие на шеломы русских дружинников, что на мгновение становится жутко… Неужели русичи-наемники идут?! А ведь вооружены бойцы противника прямыми мечами да привычными на той же Рязанщине топорами! Да и одежда у них на нашу похожа, разве что украшена у некоторых мужей непривычными мне узорами… Даже лицами вроде схожи — и щиты нам привычные, деревянные и круглые, с металлическим умбоном в центре!

Неужто бродники?!

И словно в ответ на мой немой вопрос, вернувшийся с сотней Петр негромко произнес вслух:

— Мокшане.

А-а-а, вот оно что… Воины князя Пуреша значит… Обидно.

Обидно за мокшан. Одно из двух мордовских племен (эрзи и мокшан), последние жили в сравнительно открытой и доступной лесостепной зоне. И если эрзя во главе с инязором (царем) Пургасом долго отбивалась от татар в укрытых дремучими лесами крепостях, устраивая частые засады и беспокоящие налеты на коммуникации завоевателей, то каназор Пуреш сразу принял власть Батыя. В последующей войне с Русью мокшане верой и правдой служили завоевателям с востока, но неся бесконечные потери, решились на очередное предательство уже в 1241 году, накануне битвы при Легнице в Польше (первый раз они предали союзников-владимирцев, отправившись воевать Русь). Пуреш попросил Субэдэя дать его воям отдых, притом тайно сговорившись с князем Генрихом Благочестивым. Во время решающей битвы польских и тевтонских рыцарей (а также некоторого числа моравских воинов и французских тамплиеров) с ордой Батыя, мокшане должны были ударить татарам в спину! Однако хитрый Субэдэй или разгадал предательство, или сумел узнать о том от доносчиков — а то и вовсе решил проучить «прогульщиков»-мокшан и преподнести урок прочим покоренным! Воев Пуреша разоружили под предлогом, что оружие потребуется ордынским ратникам, участвующем в битве — а ночью монголы окружили лагерь мокшан и истребили спящих… Узнав о вероломстве татар и убийстве отца и брата, наследница Пуреша царевна Нарчатка подняла восстание против завоевателей — что было подавлено татарами с особой жестокостью…

Вот такую вот горькую чашу испили мокшане во главе со своим царем, возжелавшим спасти народ путем бесчестия, да потерявший воев в боях с теми, кто честно дрался за родную землю — и принявший гибель, не имея даже оружия защитить себя, дать ворогу последний, отчаянный бой!

Впрочем, чего говорить о временном союзнике Юрия Всеволодовича (до того воевавшем с русичами), коли на самой Руси только Муромский, Рязанский да Владимирский князья (считаю крупных) оказали друг другу военную помощь! Черниговский князь не только отказал рязанцам выйти с ними в поле — после чудовищного разорения северо-восточной Руси Батыем, на западе и юге никто даже не почесался создать военную коалицию и после выступить против врага единым фронтом! Нет! Князья до последнего продолжали грызться за Киев, пока под его стены уже не явилась татарская орда — а после среди них не нашлось ни одного действительно мужественного бойца, кто принял бы смерть, защищая древнюю столицу… Да и Ярослав Всеволодович, Великий князь Киевский в 1237/1238 годах — разве привел он Киевскую да Новгородскую рати на Сить, на помощь брату?!

Чего уж тогда говорить о мокшанах, на кого им было рассчитывать, когда орда монгольская явилась в их земли? Русские князья не помогли даже друг другу, за редким исключением…

Впрочем, в сторону лирику! Мордовские воины уже приблизились к преграде, и полсотни их сразу спешились, перехватив покрепче топоры, да двинулись к рогаткам… Остальные же не спешат покидать коней — и многие из них, как и половцы недавно, уже наложили стрелы на тетивы, опасливо и напряженно оглядываясь по сторонам…

— Приготовились.

— Приготовились…

— Приготовились…

Негромко отдав команду, что тут же пошла «гулять» по цепочке, я аккуратно приподнялся, наложив первый срезень на тетиву, да обратил ищущий взгляд на правое крыло сотни. И вскоре увидел быстро поднятую вверх руку Микулы — дошла моя команда до всех воев! А значит, все они смотрят сейчас на меня, ожидая, когда я первым спущу стрелу во врага!

— Ну, с Богом…

Несмотря на онемевшие, затекшие от продолжительной лежки на снегу конечности, я довольно быстро встаю на одно колено, одновременно с тем натянув тетиву и вскинув лук. А после пальцы сами собой отпускают хвостовик стрелы — и следом за ней, всего с секундной задержкой в воздух взмыла еще сотня «оперенных смертей»!

Мы пристрелялись к ледовой площадке у рогаток заранее. И потому первый залп, у половины воев прошедший «вслепую» (все ради того, чтобы противник не заметил нас и не успел вскинуть щиты!) густо врезался в приблизившуюся к преграде полусотню «лесорубов»! Дикий крик раненых ударил по ушам так, что я вздрогнул… А на лед, щедро орошенный парящей на морозе кровью, рухнуло не менее трех десятков топорщиков!

— Бей!

Воины выпрямились целиком — и второй залп ударил по ледовой площадке уже более прицельно, добивая раненых и разя тех, кто замедлился, перекидывая щит со спины… Да и сбиться в «черепаху» мокшане не успели, так что «оперенная смерть» вновь собрала богатую жатву! Но тут же в воздух взмыл ответный град стрел…

— Щиты!

Я быстро перекрываюсь левой рукой, присев и практически полностью скрыв корпус деревянной защитой. Но ни одна из мокшанских стрел не ударила в нее — а большинство их и вовсе не перелетело гребень высокого берега. Спешат вороги, частят, не пристрелявшись!

— Бей!

И вновь в воздух взмывают русские срезни, ударив в плотную группу всадников! Бешено ржут подраненные животные, кричат покалеченные люди, получившие широкие, резаные раны… Как минимум два десятка мокшан распластались на холках лошадей или вовсе рухнули под копыта коней — и еще один залп «оперенной смерти» отправляем мы во врага! Не зря я приказал воткнуть «боеприпас» наконечниками в снег, получили мы преимущество в скорострельности… Но уже и в ответ полетели стрелы покоренных! В этот раз одна из них впилась в снег всего в полуметре от меня — а справа, чуть позади, я услышал отчетливые крики боли, раздавшиеся уже со стороны моих ратников…

— Гранеными — бей!!!

Слишком много среди мокшан воев, облаченных в кольчуги, да теплую одежду под них одетую. Их срезнями не взять — потому приходиться уже сейчас расходовать «неприкосновенный запас» особо убойных…

Пока я потянулся к колчану да достал «снаряд» с бронебойным наконечником, изготовился к залпу и враг. Взлетели в воздух стрелы одновременно — и только отпустив хвостовик своей, я тут же закрылся щитом. Вовремя! Один и сразу второй тяжелый, крепкий удар в защиту потряс меня, заставив целый заряд адреналина бешено выплеснуться в кровь! А рядом на снег упал с пробитым горлом дружинник из десятка Петра… Бьет толчками из раны кровь, тянет ко мне руки молодой мужчина, у кого в Ижеславце осталась жена и двое малых деток, смотрит молящим взглядом — мол, помоги, брат! Не хочу умирать! Это в глазах я его читаю отчетливо — а вот произнести ратник уже ничего не может, только хрипит, да бешено вращает глазами, еще не веря в скорую смерть…

Но вот затрясло воя на снегу — и потух взгляд очередного русича, отдавшего живот за други своя. Стали детки его сиротами — а сколько еще жизней заберет эта война?! Сколько сыновей и дочерей не дождутся отцов своих этой зимой?!

И все же, пусть лучше гибнут мужчины, чем женщины и дети…

— Бей!!!

…Всего полсотни всадников закружило на льду, посылая в сторону берега стрелы — уже давно бы ушли они, да гонит мокшанских ратников в бой Яса Чингисхана! Не могут они бежать без приказа — иначе казнят их, с охотой казнят монголы в назидание остальным покоренным! А еще столько же воев спешились, уже ползут вверх по берегу, проваливаясь в сугробы…

— Десятки Белгородских ратников — бейте по тем, кто поднимается наверх! Остальные — добиваем всадников!

И вновь летят стрелы в обе стороны… А указательные и большой палец правой руки уже онемели от напряжения; все сильнее болят при каждом натяжении тетивы мышцы… Пот заливает и раздражает глаза, и каждый раз хватаясь за стрелу, я в ярости скалюсь от боли — и ненависти к пришедшему на Русь врагу, что все никак не желает умереть или же бежать… Сражаюсь словно заведенный, будто какой автомат: достал стрелу, наложил на тетиву, натянул — спустил хвостовик. И снова достал стрелу…

В грудь что-то тяжело ударило — и осознал я себя лежащим на снегу. Всего мгновение не понимаю, что произошло — но потом приходит осознание случившегося… В ужасе скосив глаза вниз, я замечаю торчащее из тулупа древко стрелы — и онемев от ужаса, бешено хватаюсь за него руками, ожидая, что овчина под ними окажется мокрой от крови… Однако с удивлением и одновременно радостью осознаю, что вражеский срезень лишь рассек одежду, однако кольчуги взять не смог, инерцией удара опрокинув меня на снег…

А всего секундой спустя бросившийся ко мне десятник Петр, увидев, что я не ранен, помог встать и радостно произнес:

— Бегут, бегут вороги!

И действительно, потеряв еще десяток конных стрелков и не менее двух десятков тех, кто пытался подняться на высокий берег, да так и остался лежать в сугробах, мокша, наконец, не выдержала обстрела! Оставшиеся пешцы принялись спешно скатываться вниз, в то время как всадники подвели соратникам лошадей, продолжая стрелять для острастки, обернувшись назад. Я же зычно воскликнул, стараясь, чтобы меня услышала вся сотня:

— Бросьте их! Пусть бегут к своим!

И уже тише, себе под нос:

— Оправдываясь за бегство, наверняка ведь станут клясться, что нас было не меньше тысячи…

Глава 19

Хрипло дышат вои, бегущие на лыжах, да поочередно тянущие за собой волокуши с ранеными. Из двенадцати человек, правда, только семеро получили ранения в ноги или потеряли слишком много крови, чтобы перестать двигаться самостоятельно. Но и этих семерых тащить ой как тяжело! Ведь чтобы не терять в скорости движения, каждого «подранка» тянут сразу четверо дружинников, неминуемо быстро устающих. И хоть мы и тренировались бежать на лыжах с палками с первого же дня устоявшегося снега, да все одно тяжко после боя, с волокушами, да поминутно оглядываясь назад, ожидая преследования!

Ох, и надолго же я запомню эти три версты…

Лишь когда вдалеке показалась пока еще смутно различимая преграда из рогаток, я облегченно выдохнул. Успели! Хоть и не верилось, что мокша вернется как только мы покинем свою позицию, или, что темник, получив известие о засаде, тут же бросит нам в погоню сильный отряд — и все же гнали мы изо всех сил, будто поганые действительно на плечах висят! Но обошлось. Все-таки и рогатки мы старались делать из прочных, крепких стволов молодых деревьев, что не разрубишь с двух ударов, и татары наверняка ведь должны были переполошиться, получив известия о «многочисленном» противнике… Глупо на их месте было бросаться в драку без подготовки и разведки, очертя голову.

Кречет, выехавший навстречу к нам вместе с бродником, напряженно спросил, тревожно поглядывая на волокуши с ранеными и тянущих их упревших, залитых потом воев:

— Сколько?

Затормозив возле дядьки и пару раз глубоко вдохнув, восстанавливая дыхание, я отрывисто произнес:

— Девять человек погибло. Еще дюжина раненых, из них семеро тяжелых.

Ждан огорченно мотнул головой:

— Это ж надо, а? Пятая часть сотни выбыла с первым же боем! Татар хоть сколько-то побили?

Кречет раздраженно осадил «вольного воина»:

— Ты в разговоры сотников не встревай, умник. Вон, с ранеными помоги!

Бродник возмущенно цокнул, но отъехал от нас, а дядька меж тем, повторил его вопрос — только в менее осуждающей форме:

— Тяжелый бой был? Сколько поганых явилось? И скольких удалось положить?

Я последовательно ответил на все вопросы:

— Вначале был разъезд половецкий, два десятка. Их не тронули, дали вернуться к своим, себя не обозначая. Затем пришло две сотни мокшан, у многих были топоры — мокше, видать, сподручнее рогатки рубить… Вот их мы и обстреляли — да и положили многих. Из двух сотен всего десятков семь ушло, самое большое! Однако же и они били по нам в ответ. Так что…

Кречет сумрачно кивнул, после чего заметил:

— Одного к шести, значит, разменяли.

— Ну почему к шести? У нас раненые, глядишь, еще восстановятся. Пятеро задеты несильно, остальных местные заберут. А мокша своих бросила на льду кровью истекать, да на морозе! Мы луки их лучшие, клинки да стрелы сколько успели, собрали — вот и насмотрелись, как «подранки» их отходят… Местные-то пришли?

— Да.

Дядька односложно ответил, при этом обратив свой взгляд на пологий берег. А я принялся искать глазами «ополченцев» — стариков и подростков из местной веси, чьи жители уже целиком перебрались в лесные схроны, и по уговору с нами должны были приютить, да выходить раненых. И вскоре я действительно разглядел нескольких лыжников, двинувшихся к волокушам — явно не из числа дружинных. А Кречет меж тем уточнил:

— Ну что думаешь, отправят они вперед сильный отряд?

Я пожал плечами:

— А как еще? Не сунутся же всей туменой — вдруг тут целиком рать рязанская встала? Но и пары сотен воев уже недостаточно, чтобы пробиться вперед — они это сейчас хорошо понимают. Думаю, пошлют не менее тысячи всадников, тех же мокшан да половцев — ну, а коли те встретят большую рать, то гонцов в тумену с запросом о помощи отправят.

Дядька сумрачно кивнул, после чего глухо, с легким напряжением в голосе спросил:

— Встречаем, как и задумали?

— А почему нет? У меня в сотне более восьми десятков на ногах, им только отдышатся дать — да костры разжечь, можно уже и не таясь. Вспотели на бегу, а сейчас встанут — тут-то мороз и придавит. У самого ведь спина уже холодеет нещадно!

…Преградить реку рогатками — отличная идея. Только работает она не всегда — в том смысле, что низкий берег зачастую вполне проходим для всадников, и преграду при желании вполне реально обойти. Естественно, мы учли это и постарались разместить рогатки там, где даже низкий берег имеет возвышенность или резкий, отрывистый спуск к воде, протянув до него преграду. Но так получается не везде… Позиция Кречета — «неудобная» как раз для нас: низкий берег Прони имеет здесь пологий, длинный покатый спуск, да еще и ветер сметает снег на реку — чем, кстати, наши и воспользовались, растопив полыньи с расчетом прикрыть их снеговой шапкой. Вроде ведь все естественно выглядит! А чтобы побыстрее схватились, накидали туда сухой травы по совету старожилов — лед в таком варианте не держит!

Да только вот сами рогатки на триста метров не протянешь…

Так что решили мы сделать иначе, а именно — накопали десять волчьих ям, прикрыв их снегом по стометровой линии от речной преграды, да под острым углом к реке. И щедро усеяли сей относительно небольшой участок чесноком, который хоть и слегка прикрыт снегом, но в тоже время не проваливается глубоко — сам снежный покров из-за ветра здесь не слишком толстый. Угол же нужен для того, чтобы стрелки левого фланга могли достать противника на реке…

А чтобы заманить поганых на «минное поле» да отбить им всякое желание обходить в будущем рогатки по ровному бережку, придумали мы совместно с Кречетом небольшую хитрость…

— Идут!!!

Заполошный крик часового заставляет меня подскочить — также, как и практически две сотни крепких, здоровых мужиков, греющихся у костров и наворачивающих наваристый, сытный мясной кулеш. Конечно, не такой вкусный, как когда-то приготовленный мной для сторожи, времени нарезать и пассировать лучок в растопленном сале не было, но… Пережитый бой, нервное и физическое напряжения, связанное как с «перестрелкой», так и последующим спешным уходом требовали восстановления сил едой и одновременно с тем отбросили на второй план желание покушать «изысканно». Горячо? Со свежим мясом? Посолено? Крупа разварилась? Ешь и радуйся!

Правда, закончить трапезу нам не дали… И все же татары появились примерно часа через три после отступления моей сотни. За это время мы успели отдохнуть, обсохнуть, перекусить «сухпаем» (сухари, насушенные по моему же настоянию, копченое сало или вяленое мясо), соскучиться (шутка!), захотеть горячего, плюнуть на все и начать готовить — а после приступить к приему нормальной пищи… Но как только прозвучал крик, все принялись дружно собираться (попробуй, оставь котелок на стоянке, из чего будешь жрать после?!), а затем бегом кинулись к притоптанной и визуально различимой с нашей стороны линии-границе участка с чесноком и скрытыми волчьими ямами. Поспели как раз к моменту, когда выехавший вперед разъезд (вроде бы куманы), приблизившийся к преграде на две сотни шагов, спешно развернулся и поскакал к плотной и многочисленной колонне всадников.

Признаться честно, при виде такой толпы народа с их стороны, сердце мое принялось стучать где-то в районе поясницы… На вид определить невозможно — но есть ощущение, что со стороны татар пришло значительно больше тысячи воев.

Неужто вся тумена?!

Оглянувшись назад, в сторону леса, находящегося за нашими спинами на расстоянии примерно метров в четыреста, я с легким холодком в душе в очередной раз задался вопросом: а добежим ли? Успеем?! Кречет в свое время уверенно сказал "Да", и причин не доверять дядьке у меня нет, но… А вдруг ошибся?!

Отгоняя от себя дурные мысли, я повернулся к спешно выстраивающимся в четыре ряда дружинникам. Скользнув взглядом по красным, чуть взопревшим после еды и быстрого бега лицам воев, уловив общее напряжение и тот же легкий страх, что охватил меня при виде многочисленного отряда врага, уже разгоняющего лошадей на пути к нам, я зычно закричал:

— Не робей, братцы, отобьемся! Главное — щиты! Про щиты не забывайте! И по команде — сразу бежим!!!

Заняв свое место в строю на левой оконечности отряда, легонько морщусь от пахнувшего на меня вдруг амбре крепкого мужского пота и чеснока, съеденного кем-то из воев за обедом. Так-то конечно здесь никто не благоухает, и баньку даже двум сотням воев не столь и просто организовать — но и за чистотой «личного состава» нужно следить… Ладно, всему свое время.

Живыми бы остаться…

Разгоняющиеся степняки в конном строю в лоб атаковать не станут — это не панцирная кавалерия, а легкие стрелки, доставшие уже тугие составные луки из притороченных к седлам саадаков. Возьмут разбег, подскачут поближе к нам, выстрелят — и тут же направят лошадей в стороны, уступая место соратникам и раскручивая стреляющую «карусель», известную также как скифский круг! Благо, что места на льду и пологой части берега у них хватит… Но и у нас второй и четвертый ряды вооружены исключено биокомпозитами (я по такому делу даже собственный лук уступил!), так что…

— Бей!

Кричу не только я — кричит и Кречет на правом фланге, и Микула в центре строя. Всадники поравнялись с заранее выставленными на берегу метками, отстоящими от нас на сто метров — и в воздух срывается первый рой стрел, парой секунд спустя врезавшись в приближающуюся к нам густую массу конников…

— А-а-а-а-а!!!

Бодро рысящие лошади падают на скаку, подгребая под собой всадников, иные же наездники вылетают из седел, валясь под копыта скакунов. Но, поскольку степняки атакуют неорганизованной толпой и одновременно с тем разреженным строем, большинству удается обойти павших — хотя некоторые не успевают остановить коней и свернуть, и врезаются в повалившихся наземь животных, также приземляясь на снег… А я, меж тем, уже во весь голос кричу:

— Бей!!!

Второй залп врезается в подступающую волну степняков, вновь вырвав несколько десятков жизней прежде, чем враг начал ответный обстрел. Тут, к слову, все просто: стрела биокомпозита в среднем эффективна на ста метрах. Лететь она может и дольше, только на большей дистанции ее убойная мощь снижается в геометрической прогрессии — и потому мы выбрали сто метров именно как дистанцию максимального поражения. Между тем, степняки, при всей мощи их составных луков, начинают обстрел, как правило, с полусотни метров — не в силу ограничения оружия, а в силу их тактики… Потому-то у нас и была фора — хотя поганые, попав под обстрел, тут же смекнули, что к чему, и мгновенно ускорились.

— Бей!!!

Третий, последний залп, что удалось дать дружинникам за время стремительного приближения врага на собственный выстрел — и даже не глядя на результаты, я бешено кричу:

— Щиты!

— Щиты!!!

Мой крик подхватывают десятники — а я, меж тем, уже подаюсь вправо, вскинув защиту над головой и чуть приседая в коленях. В течение всего нескольких секунд (сказалась недельная муштра — время подготовить дружину было!) края моего щита смыкаются с краями щитов стоящих справа и прямо передо мной воинов… Первый и второй ряды ратников успевают построить «черепаху» над головами мгновенно укрывшихся стрелков — и тут же по доскам защиты дробно забарабанили выпущенные половцами срезни!

Мой щит ощутимо дернуло трижды, но руку я удержал — после чего крикнул:

— Приготовились!!!

Воткнуть стрелы перед собой в землю в лучших традициях английских йоменов в этот раз не представлялось возможным из-за плотности построения и нехватки времени. Потому сейчас нашим лучникам требуется некоторое время прежде, чем они успевают достать из колчана стрелу, наложить на тетиву и начать ее растягивать. Собственно, последняя команда — она как раз для того, чтобы все без исключения вои изготовились к выстрелу.

— Бей!!!

«Щитоносцы» по команде резко размыкают щиты и приседают еще немного, в то время как лучники стремительно распрямляются и тут же спускают тетивы. И вновь над строем рязанских ратников раздается разноголосая команда:

— Щиты!!!

Без потерь не обходится: есть раненые, есть уже и убитые — я отчетливо слышу крики боли, отчаянные мольбы о помощи и отборную ругань подраненных мужиков! А ведь на тренировках казалось, что миг пересменки стрелков и щитоносцев будет столь коротким, что потерь удастся избежать… Глухо ругнувшись на собственную самонадеянность, я аккуратно высовываюсь из-за щита — и ругаюсь уже крепче: всадники принялись охватывать нас с левого фланга, намереваясь отрезать путь к лесу, прижимая к реке — и практически поравнявшись с усеянным чесноком отрезком «минного поля», изгибающегося к полю… Еще чуть-чуть, и половецкие срезни полетят в наши открытые, ничем незащищенные бока!

— Приготовились! А после выстрела — щиты за спины и сразу бежим!

Проходит всего пара секунд, прежде чем лучники окончательно изготовились к стрельбе — и я, с отчаянно бьющимся сердцем, закричал во всю мощь глотки:

— Бей!!!

В этот раз, сломав «черепаху» над головами соратников, мы закидываем щиты за спину, на ременные петли; у лучников защита пребывала там изначально. Резкий разворот на сто восемьдесят градусов — и я тут же срываюсь на тяжелый бег, отчаянно молясь, чтобы шальная стрела, выпущенная уже обошедшими нас слева всадниками, не поразила на бегу… Враг действительно стреляет — но пока врезавшийся сзади в мой щит срезень лишь придает мне ускорение!

Между тем обе сотни, моментально сломав строй, начинают бежать к месту стоянки (где остались наши лыжи) столь поспешно, что со стороны наше отступление наверняка (и вполне справедливо!) выглядит как беспорядочное, хаотичное бегство… Собственно, оно им практически и является — мы действительно улепетываем, стараясь избежать обстрела, и куманы это понимают. А еще они понимают, что бегущие без всякого строя пешцы есть очень легкая и удобная добыча для всадников — и что, чуть ускорившись, они наверняка достигнут нас на полпути до границы леса!

Поведясь на обманку, половцы ломанулись за нами следом, не распознав, не увидев ловушки «ложного отступления» — их собственного излюбленного приема…

— Стой!!!

Мой крик перебивает отчаянное лошадиное ржание — степняцкие кобылки и жеребцы наконец-то напоролись на чеснок! А ведь те же монголы своих скакунов не подковывают… И если живущие на границе с Русью половцы может и поступают иначе, то восточные куманские орды, первыми попавшие под монгольское влияние и влившиеся в их орду, вполне возможно, разделяют и их традиции… В любом случае, подкованные или нет, но, напоровшись на железные рогульки, животные с оглушительными криками встают на дыбы, сбрасывая с себя седоков! Другие же и вовсе падают, заваливаются набок — и тогда уже отчаянно визжат пробитые длинными и острыми шипами люди…

А кто-то и вовсе провалился в волчьи ямы с установленными на дне заостренными кольями!

— Бей!!!

В этот раз стрелы летят в плотное месиво людей и животных, намертво вставших на «минном поле». И уже русские срезни собирают богатые дары смерти, добивая раненых и выбивая тех, кому посчастливилось избежать ран на чесноке и остаться в седле…

Мы успели сделать пять залпов, истребляя попавших в ловушку поганых и отпугивая тех, кто попытался было подобраться к валу из намешанных вперемешку тел куманов и их коней. После чего спешно, но без всякого хаоса дружинники отступили к лыжам, забрав с собой шестнадцать раненых, и оставив на поле боя тела четырнадцати погибших — простите нас, братья… Благо хоть, что два десятка волокуш подготовили заранее! Увы, павших соратников по святой традиции русского спецназа забрать было уже невозможно…

К лесу мы ушли также беспрепятственно — куманы обходили «минное поле» очень осторожно, по широкой дуге, забравшись уже в полосу глубокого снега в месте, где берег идет на подъем. В итоге время они безнадежно потеряли — а мы, меж тем, углубились в чащу по заранее накатанной лыжне… Да свалив за собой несколько так же заранее подрубленных деревьев, до поры удерживаемых от падения страховочными канатами! Засека получилась знатной!

И я, несмотря на скорбь по погибшим, смог с чистой совестью признаться самому себе, что и этот «раунд» остался за нами — противник потерял не менее сотни человек в полосе чеснока, да наверняка не меньше унесли наши залпы во время перестрелки. Как-никак, едва ли не седьмая часть «кампфгруппы» в минус — Кречет позже сказал, что увидел хвост колонны всадников, и оценил ее примерно в полторы тысячи поганых… И день этот, как мне думается, мы уже выиграли — ведь пока вороги выберут весь чеснок из снега, расчищая проход тумене, да уберут тела павших и лошадиные туши… А уж когда куманы сунутся к рогаткам на льду — ведь не могут же не сунуться, посчитав, что проход там можно сделать быстрее! Эх, жаль, что я этого не увижу — тот еще ждет половцев сюрпризец!

Глава 20

…- Идут поганые… Идут. Не вся тьма. Но передовой отряд пополнили.

Кивнув Микуле, аккуратно наблюдающему за рекой, я окинул взглядом залегших на, увы, невысокой круче дружинников, уцелевших после вчерашних схваток. Полторы сотни воев осталось в строю, пятьдесят человек потеряли ранеными да убитыми… Слава Богу, хоть раненых удалось укрыть в лесных схронах, да жители там же попрятались. Татары, правда, в отместку сожгли брошенные поселения, полночи зарево их рассеивало окружающую нас тьму… Зато, как и я предполагал, до заката вчерашнего дня к третьей речной преграде они не явились.

Но сегодня, уже вскоре после рассвета показалась впереди большая татарская рать. Как по мне, еще большая, чем вчера — а судя по длине следующей по льду Прони колонны всадников, их тут не меньше двух тысяч… Правда, к двойному ряду рогаток, перегородивших проход между отрывистым высоким берегом и столь же отрывистой кручей низкого, подступившего к реке едва ли не вплотную, двинулась вперед всего сотня всадников.

И судя по вполне узнаваемому внешнему облику, это мои «старые» знакомцы мокшане…

— Ну что, друже, давай — как и вчера. Упреди Кречета, сам становись в середине отряда — а обстрел начнем, как подойдут к рогаткам.

Микула, ободряюще улыбнувшись и слегка хлопнув меня по плечу, принялся аккуратно переползать вправо, в то время как я отдал тихую команду, уже привычно передаваемую по цепочке:

— Тетивы натянуть!

Сегодня стрелять будут все — и у кого имеются мощные биокомпозиты (свой я вчера вечером забрал!), и кто располагает лишь простыми монолуками. До ледовой площадки у преграды достанут — и потому тех, кто сунется рубить ее, мы атакуем всей дружиной! А вот если придется вступить в перестрелку с многочисленными конными лучниками — тогда да, тогда половина отряда автоматически перейдет в разряд щитоносцев, прикрывающих стрелков с лучшим оружием…

Медленно приближаются мокшане к преграде, с опаской поглядывая по сторонам. Внимательно, с явно читающимся напряжением и страхом в глазах осматривают они оба берега… Вдруг отряд замер (примерно за две сотни метров до засады) — следующий впереди воев сотник, судя по более богатому облачению и ламеллярному панцирю, одетому поверх кольчуги, резко вскинул руку. Затем сказал что-то отрывистое своим ратникам — и несколько всадников быстро спешились, после чего, опасливо подняв щиты над головами, двинулись в сторону обеих круч.

На разведку значит, отправил…

Зараза! Нехорошо будет, если Елецкую дружину на высоком берегу обнаружат сходу!

Легонько хмыкнув, недобрым словом помянув свою самонадеянность — враг-то, оказывается, быстро учится на ошибках, недооценил! — я было принялся ждать, когда четверо мокшан, следующих к нам, приблизятся на сотню метров. Но кинув быстрый взгляд на высокий берег, передумал: Елецким дружинникам мы ведь передали все пятьдесят выпрошенных мной у князя Рязанского самострелов. А даже у простых арбалетов, взводимых руками (между тем, у наших воев теперь есть и помощнее, взводимые поясными крюками!) дальность эффективной стрельбы составляет примерно полторы сотни метров. Поскольку ситуацию с одновременной разведкой обоих берегов заранее с Твердилой Михайловичем мы не обговорили, воевода может сгоряча приказать ударить по дозору мокшан!

Рано раскрывать всю засаду…

Уже не таясь, с легкой улыбкой на губах я выпрямляюсь, поднявшись над берегом во весь рост. После чего отдаю команду в полный голос:

— Моя сотня — встать! Вои Кречета пока ждут!!!

Еще один сюрпризец для татар — глядишь, когда начнется бой, подивятся, что нас вдвое больше…

Ратники царя Пуреша не стали испытывать судьбу — вернулся дозор к своим, с обоих берегов вернулся. Но конные вои по приказу сотника принялись спешиваться — и не только они. Пошла вперед многочисленная колонна всадников, и, поравнявшись с мокшей, также стали покидать седла сотни покоренных! Куманы, мокша… Иных вроде бы не наблюдаю.

— Слушай, братцы, а они ведь пехом на нас попрут. Всей толпой… Кречета кликните, обговорить мне нужно все с сотенным головой!

Сам я поспешил дядьке навстречу — и вскоре уже увидел крепкого витязя, спешно бегущего в мою сторону. Практически поравнявшись с ним, я не таясь, взволнованно спросил:

— Ну что думаешь, может, сразу уйдем? Такую толпу нам ведь не удержать! Все одно им не только рогатки рубить, но еще и с рогульками вмороженными возиться на льду реки. И не обойдешь здесь никак, разве что крюк делать в пару верст, да по глубокому снегу!

Однако Кречет отрицательно мотнул головой на мое предложение:

— Пешцы из половцев слабые, мокша покрепче будет, но атакуют поганые без строя. По круче им подниматься по узкому подъему, там не разбежишься — а поверху подъем можно перекрыть даже полусотней воев. Обидно уходить, не задержав ворога, да и для брани здесь место больно удобное! Пятьдесят ратников, самых крепких в сече, выставим наперед, еще полсотни в прикрытие лучникам, ну а из числа последних выберем лучших стрелков, самых быстрых да умелых. Когда же совсем припрет, в рог протрубим, чтобы наши помогли — из самострелов до берега достанут. Ударят поганым в спину, а пока те разберутся, в чем дело, мы успеем уже отступить… Или ты убоялся?

Я отрицательно мотнул головой, в тоже время понимающе улыбнувшись:

— Экий ты! На слабо берешь! Нечего так, дядька, делать… Но задумка твоя хороша — будь по твоему. Только надо человечка незаметно, пока еще есть возможность, Твердиле отправить, да все воеводе разъяснить!

Кречет согласно кивнул:

— Это верно. Ждана пошлем!

…Прошло совсем немного времени, прежде чем самые опытные наши лучники отправили первый залп «оперенной смерти» во врага, подошедшего уже на сотню метров. Дружинникам разрешили сразу использовать «боеприпас» с долотовидными и даже гранеными наконечниками — среди атакующих много воинов мокши, защищенных кольчугами, и в ближнем бою они слывут гораздо более жестким противником, чем куманы! А потому и нечего жалеть стрелы с редкими наконечниками — мертвым они уже не пригодятся…

Лучники работают весьма эффективно: рой из полусотни стрел срывается в воздух каждые десять секунд, врезаясь в густую массу толкающихся, мешающих друг другу людей. Да, большинство покоренных держат щиты над головой, но говорить о монолитной «черепахе» не приходится — разрывов между защитой, также, как и порядках бегущих вперед поганых хватает. И отвесно летящие вниз стрелы, набравшие ускорения при падении находят эти бреши, сбивая с ног воинов и множа разрывы среди атакующих…

— Щиты!

— Щиты!!!

Первым среди пешцев-дружинников подает команду Микула, за ним ее подхватывают десятники и я сам. Одновременно с нами ее отрывисто выкрикнул Кречет, оставшийся командовать лучниками — хотел меня дядька в тылу оставить, да я уперся, и ничего он поделать не смог: равны ведь в званиях! Однако ж стыдно признаться — проглядел я миг, когда замершая метров примерно за семьдесят от кручи плотная группа вражеских стрелков начала натягивать тетивы… Теперь только и осталось, что присесть на колени, да поднять свой щит так, чтобы он закрыл лицо, корпус и ноги до голеней — сверху же края защиты сомкнулись со щитом позади стоящего воя. Ну и по бокам соответственно…

Сильный толчок от врезавшегося в доску у самого умбона срезня меня пошатнул, но выбить из строя не смог. И как кажется, на этот раз в нашей «черепахе» потерь нет — на что я тут же обратил внимание ратников:

— Щиты не размыкаем, покуда враг не поднимется наверх, хоронимся от срезней! А там уж лучники поганых поостерегутся в нас бить!

…Проходит еще минут пять, показавшихся мне совершенно бесконечными, прежде чем пыхтящие от напряжения куманы и мокша приблизились к нам метров на десять, карабкаясь вверх по круче. И в этот миг раздался отрывистый рев Микулы:

— Сулицами — бей!!!

Изготовившись к рукопашному бою, мы взяли с собой по два дротика, более напоминающих мне короткие копья. Сейчас настал их черед!

Подаюсь вперед и стремительно распрямляюсь, одновременно с тем ругнувшись от боли в затекших коленях. Но на боль здесь не принято обращать внимания — и наравне со всеми воями я делаю шаг вперед, замерев над гребнем кручи. А мгновением спустя тренированное, закаленное тело «носителя» срабатывает само по себе: скрутившись и перенеся вес тела на левую ногу, одновременно с тем я резко выбрасываю правую руку вперед и вниз, словно нанося боксерский кросс… Но нет, я не бью кулаком, а наоборот, разжимаю пальцы, отправляя в короткий полет набравший инерцию и скорость дротик! И все это происходит столь стремительно — рывок дружинников к обрыву и последующий бросок — что я успеваю даже разглядеть испуганное лицо молодого половца, поднявшего голову в момент атаки… Мы встретились с ним взглядами. И прежде, чем моя сулица с силой вонзилась в плечо кумана над левой ключицей, буквально швырнув того вниз, я прочитал в его глазах такую страстную жажду жизни и нежелание умирать, что стало буквально не по себе… Эх, браток — не звали тебя сюда, на пир бранный — а теперь уж не взыщи…

— Щиты! Отходим на четыре шага!

Зараза! Опять я «торможу» вместо того, чтобы вести бой! Хорошо хоть, Микула страхует…

Мы успеваем поднять щиты над головами и даже сомкнуть их прежде, чем град стрел в очередной раз по ним забарабанил. И, о чудо! — пока что по-прежнему обходимся без потерь! Впрочем, над гребнем уже показались головы поганых — еще пара секунд, и они бросятся вперед…

— Ждем!!!

Сказано — сделано. Сцепив у кого-то средних размеров каплевидные, у кого-то просто круглые щиты краями, вои обоих рядов дружно подняли сулицы над кромкой защиты, взяв их обратным хватом. Вся полусотня замерла на месте — а на ум пришло сравнение с волнорезами в шторм. Ибо сейчас на нас действительно обрушится что-то подобное штормовой волне…

— Хар-р-р-раагхх!!!

— Се-е-ве-е-ер!

В ответ на рев кинувшихся в атаку поганых, Микула громогласно проревел клич северян — основателей и первых ратников Ельца… Я рефлекторно поддержал его — спасибо «носителю»! — а секундой спустя резко ударил сверху-вниз второй сулицей, целя в голову набегающего на меня половца! Последний, однако, умело перекрывается щитом, подбив им наконечник короткого копья вверх так, что он лишь проскользнул по обтянувшей доски коже… А спустя удар сердца враг уже сам врезается в меня, тараня щитом в щит!

Предугадав удар, я переношу вес тела вперед, на левую ногу, присев в коленях — и потому в момент тяжелого толчка мне удается удержать равновесие, лишь сильно пошатнувшись… Однако противник, воспользовавшись тем, что эффективный на дистанции, но совершенно бесполезный сейчас дротик в моих руках ему не опасен, уже вскинул руку с зажатой в ней саблей для удара!

— Шаг!!!

Кричу, одновременно с тем выпустив из пальцев древко сулицы, и, уперевшись обеими руками в щит, всем весом наваливаюсь на него, толкая от себя половца — синхронно со всей полусотней широко шагнув вперед правой ногой! Клинок потерявшего равновесие степняка лишь вскользь задевает мой шелом, чуть оглушив, но не причинив особого вреда… А инерции толчка второго ряда хватает, чтобы свалить моего врага наземь — и не только его! Падают практически все подступившие к линии щитов русичей поганые! Ободренный успехом, я в один миг выхватываю из-за пояса чекан и что есть силы рублю по голове пытающегося подняться противника. Узкое лезвие боевого топора врезается в незащищенный череп кумана за мгновение до того, как он успел бы закрыться от удара…

— Шаг… Еще один… Толкай!!!

И вновь синхронное движение всей полусотни вперед, следом второе — и мощный удар щитов в щиты противника! Тонкая цепочка покоренных, что успели подняться наверх, разрывается — и в этот раз сбитые с ног поганые падают вниз, скользя по склону и сбивая своих соратников…

— На четыре шага назад!

Быстро оглядываюсь по сторонам — за время короткой схватки выбыло едва ли двое, максимум трое ратников. Неплохой результат, учитывая, что землю перед нами устлало не менее двух десятков тел поганых! Причем практически все бойцы первого ряда русичей остались без дротиков, взяв в руки топоры, мечи или сабли — а вот вторая шеренга сулицы как раз сохранила. Ну, им-то колоть врага через наши головы или добивать лежащих гораздо сподручнее, никто ведь не навяжет ближнюю схватку!

…В этот раз над гребнем показались остроконечные, стальные шлемы мокшанских ратников, многие из которых защищены также кольчугами. Я замер, ожидая, что противник и сейчас бросится в атаку, очертя голову. Но вооруженная мечами и топорами мокша не спешит опрометчиво кидаться вперед! А всего за несколько секунд накапливает группу из дюжины воев у самого гребня, выстраивая некоторое подобие «клина» в двух шагах от нас! Осознав опасность происходящего, я бешено кричу, всего на мгновение отстав от Микулы:

— Сулицами — бей!

Одновременно с криком я резко распрямляю руку, с силой отправляя чекан в полет — а следом ратники запускают в клин мокшан два с половиной десятка дротиков! Они врезаются в щиты ворогов как раз в тот миг, когда они бросились в атаку — и находят свои цели, сбив с ног и ранив нескольких воев. Остальные, впрочем, успевают врезаться в центр полусотни! Да только расстояния для разгона оказывается совершенно недостаточно, а уцелевших людей слишком мало, чтобы проломить даже два ряда пронских и рязанских пеших дружинников, обученных сражаться строем…

— Шаг!

…Не знаю, сколько раз нам удалось очистить небольшую площадку у самого гребня кручи от поганых — может пять, а может и все шесть… В какой-то момент просто сбиваешься со счета, пока вокруг тебя кипит схватка и гибнут люди — враги, и собственные соратники. Наша «полусотня» недосчитывает уже дюжины воев — я и сам едва не сгинул, в последний миг успев вскинуть щит и закрыться от летящего точно в голову топора… И то ведь тяжелый удар в верхнюю часть щита обернулся для меня разбитым носом и ртом — кромкой защиты их и разбил, не сумев ее удержать…

А потом сзади вдруг раздался рев рога Кречета, заставив меня отвлечься от схватки и начать испуганно озираться. Впрочем, я быстро осознал опасность ситуации и своевременность сигнала дядьки, адресованного сотне Елецких дружинников. Ибо во-первых, поганые начали забираться на высокий берег Прони, очевидно решив, что там проще и легче обойти рогатки и зайти нам в тыл. К самой преграде, у которой мы, имитируя замаскированные проруби, накидали кучками снег, наученные горьким опытом татары не сунулись… Во-вторых, противник полез в глубокие сугробы, пытаясь обогнуть нас и слева. И хотя скорость у поганых там невысокая, энтузиазма у последних хоть отбавляй: все лучше, чем карабкаться вверх по круче, где уже их ждут наши топоры и клинки!

Короче, еще чуть-чуть, и ведь окружили бы, гады…

Но засада сработала как надо: вслед за сигналом Кречета над гребнем высокого берега показалась полусотня арбалетчиков. И прежде, чем кто-либо из поганых успел что-либо предпринять, в спину карабкающихся по нашей круче татар ударил залп из полусотни болтов! Я не смог увидеть результата стрельбы, зато услышал дикий вой тяжелораненых, да отчаянные крики срывающихся вниз ворогов!

— Назад! Уходим назад! Лучники — прикрывайте!!!

Ратники Кречета не подвели: все это время ведя «дуэль» со стрелками противника, сейчас они отправили десятка три с половиной срезней в тех поганых, кто уже успел миновать гребень и теперь было с энтузиазмом бросился бежать следом за нами. Однако же бег тот был столь стремителен, столь и короток: стрелы, ударившие в груду половцев и мокшан, не имеющих даже отдаленного подобия строя, свалили не меньше половины их воев, заставив уцелевших сбиться в плотную кучу и перекрыться щитами… Между тем, ельчане-арбалетчики успели перезарядиться и дали уже второй залп из самострелов! Молодцы, грамотно пользуются моментом, пока лучники поганых еще не успели приблизиться к новому врагу и вступить с ним в перестрелку…

Подбежав к лыжам, я с болью в сердце уставился на раненых, коих весь бой оттаскивали к заранее заготовленным волокушам. Не менее полутора десятков ратников, а ведь есть еще и убитые… И это ведь всего три боя! Да мы до Ижеславца с такими темпами просто «кончимся»…

От тяжелых дум меня отвлек подскочивший бегом Кречет, взволнованно уставившийся на мое окровавленное лицо:

— Цел?

— Да цел, цел… А вот как ельчане уходить будут? Нужно прикрыть их лучниками?

Дядька, однако, отрицательно мотнул головой, посмотрев на противоположный берег Прони:

— Не к чему. До них стрелки поганых пока еще не достают, да и карабкаться им на высокий берег едва ли не вдвое больше. А наши гриди и вовсе еще не навоевались, поди сами в бой рвутся! Нет, воевода не дурак, он даст нам уйти с ранеными — а когда отступим, тогда и Твердислав Михайлович сотню отведет, дав дружинникам хоть немного душу отвести!

— Понял. Тогда не будем медлить!

Глава 21

…Тяжело вздохнув, я переворачиваюсь на другой бок, пытаясь поудобнее устроиться на подложке из еловых лап, поверх которых постелен тканный шерстяной плащ. Но сон как не шел, так и не идет — хотя до того несколько ночей подряд я отрубался тут же, как только принимал горизонтальное положение… Однако сегодня вышло иначе. Очевидно, виной всему эмоциональный «откат» после нескольких дней стремительных марш-бросков и многочисленных стычек — а еще потерянных соратников и ежедневного риска. И «догнал» откат меня именно сегодня — как раз после того, как мы достигли Ижеславца, объединившись с ожидающей нас дружиной. Тем самым получили пусть недолгую, но передышку, завершавшую первый этап противостояния — вот эмоции и проявились…

А ведь стоит-таки отметить, что с первоначальной задачей триста рязанских «спартанцев», на мой взгляд, справились стопроцентно! До крепости, основанной, к слову, берендеями, переселенными на север Руси еще при Андрее Боголюбском, орда добиралась девять (!) дней. А ведь при нормальном движении конными по руслу Прони ордынцы достигли бы крепости примерно за пять суток! Выходит, время их нахождения в пути мы практически удвоили, заставив поганых платить кровью за каждые десять верст, пройденных по русской земле! Впрочем, и наши вои щедро полили ее собственной кровушкой…

События последних дней пронеслись перед глазами цветастым калейдоскопом. Спешно отступление от третьей по счету преграды, в которую временно уперся передовой отряд татар, соединение с ельчанами — и новое разделение у ближайшего же поселения. Название его я не запомнил — небольшой погост, покинутый жителями, где мы оставили очередную партию раненых да пополнили запас стрел и железных рогулек. К слову, запас был невелик — вот мы и решили с ельчанами разделиться. Последние остались у очередной преграды, перекрывшей реку чуть впереди погоста — а мы последовали на лыжах по лесной дороге назад, навстречу неумолимо наступающей орде.

Поредевшую сотни на три татарскую «кампфгруппу» мы пропустили вперед, затаившись в лесу, примыкающем практически вплотную к реке. После чего раскидали на льду чеснок, постаравшись углубить несколько десятков рогулек в и так уже размятый сотнями копыт снег, прикрывший лед… И когда лошади следующих в голове тумены всадников напоролись на чеснок, отчаянно заржав от боли, брыкаясь и изредка сбрасывая наездников, мы их срезнями и обстреляли-то с бережка! Выпустили сотни две стрел — считай, весь запас, переданный нам селянами, а после спешно отступили на лыжах в чащу, не дожидаясь ответа поганых…

Ельчане же, затаившись в засаде на высоком берегу у очередной линии рогаток, дождались передового отряда половцев и мокши. Те вновь отправили вперед пеший дозор — и ратники Твердислава Михайловича хладнокровно подпустили его к себе, а после изрубили несчастных. Затем ратники в два залпа выпустили в сгрудившихся на реке всадников сотню арбалетных болтов — с недостижимой для ворога дистанции в полтораста метров. Когда же татары попытались подобраться ближе к берегу, чтобы поквитаться, дружинники отступили, избегая потерь в ненужной для нас перестрелке…

Собственно, после первых трех схваток, сокративших дружину на семь десятков воев (потери ордынцев по нашим прикидкам исчисляются в не менее, чем шесть сотен!), мы приняли совместное решение перейти к тактике частых и внезапных, беспокоящих ударов, после которых следует незамедлительное отступление. Этому сопутствовали три фактора: несмотря на удачно проведенные бои и гораздо меньшие по сравнению с ворогом потери, наши было просто некем восполнить — и для дружины они были гораздо более чувствительными, чем для следующей в голове ордынцев тумены. Это во-первых. Во-вторых, банально подошел к концу запас стрел, заготовленных заранее, даже с учетом «боезопаса» выбывших воев и трофеев, собранных после первой схватки с мокшей. То, что нам заготавливали местные жители, хватало как раз на два-три, максимум четыре быстрых залпа — после чего в колчанах оставался лишь «неприкосновенный запас» из десятка «бронебойных». С болтами для самострелов ситуация была несколько иной — их запас тратился значительно медленнее, но и восполнить его по пути было в принципе негде. А потому тактика ельчан была неизменной — дождаться появления «камфгруппы» у очередной линии рогаток, да выпустить во врага строго два залпа с безопасного для себя расстояния.

И ходу.

Ну и наконец, в-третьих — это лесостепная местность, удобная для организации засад на реке и скрывающая наши передвижения на лыжах. Чем мы регулярно пользовались, пропуская вперед вражеские дозоры и ударные отряды, а после атакуя передовую тумену на марше. Кроме того, на пути врага за спиной ушедшей по реке камфгруппы мы рассыпали небольшое количество рогулек, что не добавляло врагу комфорта на марше — а за линиями рогаток и перед ними мы повадились регулярно топить лед. Фланги же заграждений, на наиболее удобных для прохода всадников участках прикрывали теперь не волчьими ямами (уже не успевали их выкопать), и не чесноком — его запас также обновлялся совершенно незначительными поступлениями. Нет, Кречет предложил гораздо более удобный вариант (вроде бы с подачи Ждана): ельчане копали множество небольших, узких ямок глубиной не более полуметра, заливали туда немного воды, чтобы края их заледенели — а после присыпали сверху мягким, пушистым снегом. В итоге противник поначалу такие ямки всерьез не воспринимал и не замечал — пока несколько лошадей не сломали в них ноги! Правда, вскоре поганые научились гораздо более внимательно смотреть под копыта своих скакунов, да щупами проверять снег над возможными полыньями — но и это ведь также их замедляло!

А в ответ на частые удары из лесных засад, поганые принялись прочесывать раскинувшиеся по берегам рек дубравы. Правда, пешие дозоры из мокши шли без лыж, и разведка у них выходила слабой — ворогу просто не удавалось углубиться в чащу и своевременно обнаружить нас.

Но все же в первые четыре раза мы отступали, стараясь не связываться с врагом, хотя число «разведчиков»-мокшан никогда не было особо велико — учитывая, сколько лесных массивов встречалось головной тумене на марше! Десятков пять, не больше, считай на каждые две-три версты пути — после чего мокшане покидали лес и, выйдя на лед, уже конными догоняли своих. Приняв к сведению этот факт, я предложил план, как заставить ордынцев двигаться еще медленнее — по такому делу мы даже вновь объединились с сотней елецких дружинников…

— Поторапливайтесь вои, поторапливайтесь! Надо успеть обойти их на лыжах, чтобы никто к своим не ушел и не смог предупредить…

Я подгоняю небольшую, мобильную группу лыжников из двадцати ратников, обходящую мокшу на лыжах по широкой дуге на правом крыле их отряда (чтобы не заметили, потому и столь малое число ратников). А у самого меж тем мышцы аж трясутся от напряжения, пот заливает глаза! Ну, еще бы — приходится пробиваться через наносы девственного, глубокого снега, на некоторых участках глубиной по колено! Тут широкие лыжи хоть и дают небольшое преимущество над пешими погаными, кто вынужден грести по сугробам исключительно ножками (так им, поганым, и надо!) — и все же ведущий отряда, пробивающий лыжню в снегу, вынужден регулярно меняться с соратниками, выбиваясь из сил. Сейчас эта «почетная» роль перешла мне по «эстафете» — минут пять назад следующий впереди воин сошел с лыжни и замер, ожидая прохода всей группы. И хотя я и стараюсь держаться на морально-волевых (Егор молодец, парень весьма тренированный!), да только на самом деле уже практически выдохся!

А между тем, нам нужно очень поспешить, чтобы осуществить задуманное…

— Вон они, меж деревьев!

Голос подал Ждан, напросившийся в десяток и сейчас тихо окликнувший меня, первым заметив ворога. Вглядываясь в глубину чащи по направлению, указанному бродником, я действительно различаю несколько рослых мужских фигур, с трудом пробирающихся вперед по снегу примерно в ста метрах от нас… Кажется, не засекли обход — и Слава Богу! В противном случае ведь подали бы сигнал — и тогда успех моей дерзкой задумки стал бы весьма сомнителен…

Впрочем, еще ничего не решено.

— Братцы, давай за ними, только осторожно! Нельзя, чтобы нас заметили раньше времени!

Начинается самое напряженное — «тайное» преследование противника, когда предательский хруст ветки, крик встревоженной птицы или даже обостренное восприятие кого-то из мокшан, кто просто оглянется, почуяв опасность со спины, может сорвать весь замысел! И только сейчас приходит понимание того, в какую же авантюру я втравил, считай, всю дружину со своим «убойным» планом.

Блин…

Впрочем, мы только и успеваем, что растянуться в цепочку и начать двигаться вслед также цепью пробивающимся сквозь снег поганым, как впереди раздается встревоженный возглас — и тут же чей-то предупредительный крик. Меж тем, расстояние между нами и врагом составляет все еще под сто метров, разве что чуть-чуть меньше… Я взвыл от отчаяния — заметили, гады! — но в этот же миг лес огласил звонкий, и такой родной крик пустельги! А мгновение спустя на противника обрушился залп стрел лучников Кречета, все это время дожидавшихся врага, укрывшись за высокими сугробами и наиболее толстыми древесными стволами…

Все-таки не ошибся я ни с выбором места засады, ни с началом движения группы — вовремя мы зашли им в тыл!

Но, несмотря на первый успех, несколько секунд я напряженно вслушиваюсь в крики раненых и проклятия поганых, при этом случайно заметив на удалении справа движение лыжников Микулы. Сейчас самый важный вопрос — зацепили наши старшего вражеской полусотни, или нет?!

Проходит примерно минута изматывающего ожидания, за время которого сотня Кречета успела дать не менее четырех залпов по принявшимся отчаянно улепетывать ворогам — но предательский рев рога, способный предупредить тумену о грозящей опасности, так и не раздался. Молодцы наши ребята, внемлили моим предупреждениям, сумели вычленить наиболее плотную группу противника, держащуюся подле вожака, и ударили по ней первым залпом!

А значит, все идет по плану… Слава Богу!

Вскоре дело доходит и до нас: замерев на месте, оба десятка начинают расстреливать слишком медленно прыгающих (бегом это никак не назовешь!) по снегу мокшан. Я стараюсь наравне со всеми, справа помогают вои Микулы, а сзади врага догоняют на лыжах лучники Кречета! Обстрел не прекращается ни на мгновение — и очевидно, что столь быстрый расход стрел будет стоить нам очередной партии срезней…

Так оно и вышло — срезни считай, все подчистую остались в снегу и телах истребленной мокши, однако оно того стоило: прежде, чем разведчики поганых успели бы достигнуть цепочки моих воев или даже просто поравняться с ней, враг просто… кончился.

— Скорее, к реке! Надо постараться успеть!!!

…Несмотря на то, что большинство татарских тумен представляют собой целый конгломерат покоренных из половцев, хорезмийцев, туркменов, той же мокши, в каждом «дивизии» татар есть определенное число именно монголов. Прежде всего, это сотники и часть десятников, но помимо их — личная охрана чингизидов или нойонов, колеблющаяся от пятисот до тысячи гвардейцев-тургаудов! Есть они и в передовой тумене, в самом хвосте держатся плотной компактной группой — да собственно, вот они, как на ладони на льду реки, голубчики… Даже на марше облачались в свои приметные ламеллярные брони «худесуту хуяг» (что означает «прошитый панцирь») — кстати, возможно, именно из-за наших нападений. Иначе зачем им ходить в металле-то на морозе… Да и по лицам монголов довольно легко отличить от европеоидных половцев да мокшан! А при виде просторного, богато украшенного шатра, перевозимого на широкой повозке, что тянет десятка два быков, у меня прям сердце забилось радостно-радостно, часто-часто! Ведь не иначе, как ханский шатер — потому и посреди тургаудов следует!

— Стрелы перед собой в снег воткните. Но пока повозка с нами не поравняется, молчим, не высовываемся!

Минуты волнительного ожидания в очередной раз изматывают — но вместе с ним я испытываю и мрачное удовлетворение. Со слов единственного взятого с боя разведчика, головной тумен ведет чингизид Бури — даже не внук, а правнук Чингисхана. Не иначе, как на погибель себе ведет — а коли сегодня и уцелеет, Пронские леса запомнятся ему надолго…

— Приготовились.

Моя негромкая команда разносится по рядам воев, следуя к Кречету, в этот раз уступившему мне старшинство. Дождавшись, когда в центре отряда, укрывающегося за деревьями, упреждающе вскинет руку Микула, я легко встряхнул плечами, словно сбрасывая с себя лишнюю тяжесть — и неспешно выпрямившись, развернулся к реке левым боком, привычно расставив ноги на ширине плеч. Вскинув лук, одновременно с тем натягиваю тетиву с наложенной на нее стрелой с граненым наконечником… И прицеливаюсь к неспешно ползущему по льду Прони ханскому шатру, интуитивно выбрав нужное упреждение — чуть ниже и правее его остроконечной маковки.

— Давай!

Срывается в воздух моя стрела, полетев в сторону реки — а следом за ней из чащи, раскинувшейся на высоком берегу, вылетает смертоносный рой еще из полутора сотен «бронебойных»! Спустя всего секунду убийственный град врезался в плотную массу всадников, окруживших шатер — а стрелы моего десятка пробивают его полог!

Испуганные крики — и крики боли, зов о помощи и призывы защитить темника, рев и ржание лошадей… Все это в одно мгновение сливается в какой-то чудовищный гвалт, повисший над рекой! И только монголы принялись спешно перехватывать щиты из-за спин, стремясь защитить грудь, и только бросились верные нукеры к шатру, надеясь даже собственными телами закрыть чингизида — как в спину им ударил запл из полсотни арбалетных болтов, вылетевших из леса уже с противоположного берега!

А спустя всего удар сердца сверху на тургаудов обрушился уже второй заряд «оперенной смерти»…

Каждый из нас успел отправить в полет по три стрелы прежде, чем монголы успели закрыться щитами и ворваться в шатер. Но последовавший за ним страшный, испуганный вопль, в котором слилось и отчаяние, и гнев, и страх известил меня об успехе главной нашей миссии! Тратить остаток стрел, большинство которых вопьется уже в щиты, я признал нецелесообразным. И так на лед Прони пало уж точно не менее полутора сотен тургаудов! Правда, это считая потери и от обоих залпов арбалетчиков, но все же…

— Уходим! Уходим, быстрее!

Я прижал к губам собственный рог — и над рекой раздался его резкий звук, упреждающий ельчан, чтобы они отступали. Но думаю, его надолго запомнят и монголы — ибо голос рога был словно боевой клич! Клич, известивший врага, что ему не будет покоя на русской земле, и что справедливое воздаяние, смерть придет за любым из них — и в любой миг!

…При воспоминаниях о нападении на ханских телохранителей мои губы сами собой сложились в самодовольную улыбки. Да, ловко у нас получилось с убийством Бури и более полутора сотен отборных тургаудов! А уж какой резонанс это вызвало у поганых, ух! Да они теперь каждый кустик проверяют по пути, не то, что лесные массивы! В последних же на время движения тумены выставляется теперь полноценное оцепление вдоль реки — и это, безусловно, также тормозит врага. Причем проверяют уже оба берега Прони! Между тем, как позже выяснилось, в роковой для темника Бури день со стороны низкого берега, откуда вышли на позицию ельчане, враг даже не пытался провести разведку! Привыкли поганые, что ранее мы били по следующей по льду тумене именно с высокого…

Глава 22

Рядом на точно таком же еловом «ложе» заворочался Микула, вызвав невольную улыбку на моих губах. Северянин, дружище… Мы крепко сблизились с Микулой — сильным, смелым и одновременно с тем очень добрым, надежным и отзывчивым русичем, настоящим богатырем из былин. На него можно положиться как на самого себя — да нет, как кажется, даже на себя так не положишься! Ратник с лучшей стороны проявил себя в схватках, перехватывая управление боем в нужный момент и сражаясь с татарами с беспримерной отвагой — а в быту добродушный и улыбчивый ельчанин поддерживал меня даже тогда, когда я «косячил» по меркам других. Такое ощущение, что в этом мире я обрел родного старшего брата, коего у меня не было в настоящем — там-то я был единственным ребенком в семье…

К слову, родного брата Егора я так и не встретил — Ратмира забрали в дружину Юрия Ингваревича, и в начавшейся круговерти формирования отряда «прикрытия» он не попал в рязанскую полусотню. А я просто «забыл» о нем — точнее, так и не вспомнил, покуда основная рать уже не ушла… Соратники же промолчали, поняв мое поведение как нежелание брать брата на предстоящее нам рисковое, можно сказать, даже гибельное дело.

Немного подумав, я согласился с этой точкой зрения — пусть у матери Егора уцелеет хотя бы один ее «настоящий» сын… Ну, или получит лишний шанс уцелеть.

Соратники… Как человек, до самых университетских времен не встретивший НАСТОЯЩИХ друзей, кому можно довериться в любой ситуации — и на кого можно положиться пусть даже в самом рисковом деле! — в душе я не устаю поражаться и восхищаться окружающими меня людьми. Я долгое время не мог подобрать определения, точно характеризующего современников Егора — пока, наконец, не понял простую вещь: они настоящие. Настоящие во всем — в дружбе, в ненависти, в сече и на привале, где каждый готов уступить товарищу лучший кусок в общем котле. Или же поделиться собственным плащом с тем, чей плащ (служащий нам верхней одеждой и одеялом) пришел в негодность… В окружающих меня людях практически не осталось места лукавству, мелкой зависти или жадности, безвольной трусости перед опасностью — они не пройдут мимо, когда обижают слабого, даже если обидчики сильнее или их много, не останутся равнодушны к чужой беде, к чужому горю… Им можно доверять, можно делиться самым сокровенным, будучи уверенным в том, что никто ничего и никому не расскажет… Конечно, есть свои исключения — вроде Еруслана. Но подобные исключения, как известно, лишь подтверждают правило!

И я не раз задумывался, почему мои предки другие. Почему не похожи на моих современников, почему я сам был не похож на них — и часто желая поступить правильно, в итоге делал выбор в пользу невмешательства (к примеру), или боялся произнести свои мысли вслух, признаться в чувствах… Как только я попал в этот мир, события тут же закрутились так лишь, что я в один миг оказался в настоящем бою, где пришлось рискнуть жизнью — и это здорово меня изменило! Но вот раньше я был все же другим: не столь смелым, не столь решительным, откровенно боялся ответственности и нередко перекладывал принятие решения на других… Но это я — а соратники мои иные даже по своей сути.

И вот я думал, что именно отличает русичей от нас, будущих россиян — жизнь с земли и на земле, когда без взаимопомощи и взаимовыручки можно просто погибнуть? Или же постоянный риск набегов кочевников, что вынуждают людей держаться друг друга и осознавать: в одиночку не выстоять? И вот, пришел я к выводу, что важно и то, и другое — но при этом определяющую роль в отличие предков от нас, потомков, играет их мировоззрение, основанное на вере в Бога. Бога, внимательно следящего за поступками людей с Небес. Бога, призвавшего любить ближнего и не чинить ему обид. Бога взошедшего на Крест, чтобы собственной кровью омыть и попалить людские грехи… Вера русичей является их духовным стержнем и во многом определяет их поступки — если угодно, она мотивирует их делать правильный выбор даже тогда, когда это невыгодно, страшно или опасно…

Поневоле пересмотришь собственное, привычно пренебрежительное для моих современников отношение к Церкви и к вере…

Но это не значит, что окружающие меня люди одинаковые, словно под копирку, конечно нет! Перед внутренним взором сразу предстает задумчивый и немногословный, харизматичный Кречет — отличный тактик с гибким умом, не боящийся импровизировать и уходить от принятого плана во время боя, если этого требует обстановка. Настоящий боевой вождь, кто не задумывается о том, выполнят его приказ в сече или нет — воины за ним идут с охоткой и верят в него, это чувствуется… Или Ждан — наглый, не особо следящий за языком, ехидный и насмешливый бродник, коему порой хочется морду набить за его подколки! Но в то же время он один из немногих, кто покинул Дон, зная, какая идет на Русь силища, кто не отвернулся от кровного родства, от единоверцев, не прикрылся тем, что русское население на Дону князья в свое время просто бросили… И кто самоотверженно сражается с погаными, вместе с нами защищая свою далекую Родину! Столь же легко поставив на кон собственную жизнь, как легко срывается с его губ очередная шутка… Или же замкнутые, держащиеся прежде всего друг друга братья-половчане, Завид и Мал, словно ощущающие некое отличие от прочих русичей из-за крови пришедших на Русь степняков, текущей в их венах… Что не помешало братьям во втором бою недвижимо встать на месте, обернувшись к летящим на них во весь опор половецким всадникам и продолжить стрелять во врага, пока их соратники с трудом тащили на плечах раненого товарища…

Да что говорить — все люди как люди. То есть разные, со своими мечтаниями, желаниями, устремлениями — но при это столь разительно отличающиеся от будущих, знакомых мне русских, многих из которых жаба душила скинуться на гумманитарку для своих же беженцев (даже по пятьсот рублей!), что есть ощущение, будто я попал в иную вселенную…

Воспоминание об удачно подготовленной засаде и успехе атаки на цельного чингизида закономерно взбудоражило меня, заставив сердце бухать сильно и часто. Вот зараза-то, а! Единственная ночь, когда я могу спокойно выспаться за последние десять дней — и кто его знает, когда доведется поспать вдоволь в будущем… Но не идет сон, и все тут!

Перевернувшись на другой бок, я постарался отвлечься, подумав о «прекрасном». И мысли мои устремились в кажущееся таким далеким прошлое — на целых три с лишним недели назад! К мгновению, когда я в последний раз виделся с Ростиславой…

Когда я, наконец, нашел пронских дружинников, собирающихся отправиться домой, то увидел, что дочка Всеволода Михайловича плотно окружена дружинниками Еруслана, спешно седлающими лошадей. И удивительное дело — цельная княжна сама расправляет потник на спине животного, не поручив это дело никому из ратников! Впрочем, судя по ее чересчур резким движениям и плотно сжатым губам, Слава крепко рассержена — психует девка! Интересно, это из-за меня или из-за того, что отец дал ей крепкую отповедь?

Или же все вместе?

— Ты куда прешь?! Мало тебе было в путах на коновязи висеть, словно татю, еще захотел?!

Старший гридень преградил мне дорогу, меряя с ног до головы гневливым взглядом. Кто бы сомневался… Все время «затишья» в наших отношениях я был уверен, что невзлюбивший меня с первого взгляда дружинник затаился, скрыл свои настоящие чувства — и как видно, был прав!

Ответил я, впрочем, без всякой злобы, а с легкой усмешкой:

— Если ты не слеп, Еруслан, то должен разглядеть — я не в путах и с оружием. А если ты не глух, то наверняка должен был слышать, что сам князь Рязанский Юрий Ингваревич назначил меня сотенным головой — и твой господин, князь Пронский Всеволод Михайлович, прилюдно простил мне все обиды… Так что выходит, я теперь старше тебя, простого гридя. А потому отойди в сторону… По добру, по здорову!

Все же в конце я не удержался от плохо замаскированного вызова. И, видимо, зря: ратник лишь выше вскинул подбородок.

— Велено не пущать тебя к княжне — значит, не пущу!

Тут уж я начал заводиться:

— Слышишь, дурень, я ведь с дружиной малой остаюсь в прикрытие ухода всей княжеской рати, да против целой орды поганых! Считай смертник — думаешь, мне есть что терять?!

Старший над телохранителями княжны вместо ответа потянулся к рукояти меча, но тут его остановил гневный окрик Ростиславы:

— Достаточно, Еруслан! Пусть он пройдет ко мне, я желаю говорить с сотенным головой!

«Сотенную голову» девушка особенно выделила интонациями — как бы демонстрируя мой далеко уже не самый низкий статус, что в какой-то степени оправдывает снисхождение до моей скромной персоны цельной княжны. И дружинник, недовольно поиграв желваками, отступил в сторону, открыв дорогу к девушке.

Взглянув же на нее, я не смог не восхититься неукротимым огнем, вспыхнувшим в глазах непокорной красавицы, мило зарумянившимся щекам — и высоко поднимающейся груди при каждом частом, взволнованном вздохе. Невольно, но искренне улыбнувшись Ростиславе, я почтительно поклонился ей — впрочем, не в пояс — после чего прямо спросил:

— Княжна, дозволь мне поговорить с тобой наедине, в стороне от воев твоих верных. Не хочу, чтобы после слова мои кто-то донес до ушей отца твоего, князя Пронского, попутно меня оболгав!

Девушка замялась, не зная, что ответить, и невольно бросила на воинов встревоженный взгляд. Однако я картинно поднял пустые руки вверх, как бы демонстрируя мирные намерения, после чего мягко, успокаивающе произнес:

— Гриди могут нас видеть. Отойдем буквально на два десятка шагов в сторону.

В этот раз княжна твердо кивнула мне, после чего решительно шагнула вперед:

— Идем!

Под недовольным, прямо таки пышущим злобой взглядом Еруслана (обозначенного в моей речи как «кто-то») и явно читающимся неодобрением в глазах прочих дружинников мы отошли в сторону. При этом невольно возникла неловкая пауза, прерванная Ростиславой, требовательно спросившей:

— Ну, что хотел сказать-то?

М-да, не так я представлял себе начало нашего единственного разговора тет-а-тет — первого, и вполне возможно, последнего… Едва не выпалил сдуру все, о чем думаю и что чувствую — но в последний миг сдержался, осознав, что любые признания сейчас лишь оттолкнут от меня девушку, вынужденную объясняться на людях с каким-то младшим дружинником… Ну пусть даже сотенным головой.

Вместо этого я аккуратно достал из-за пазухи небольшую резную фигурку-свистульку в виде лошади. Ее подарила мне милая, светловолосая девчушка годов этак четырех в одном из поселений, где мы встали на привал, и где я в очередной раз предупреждал людей о скором приходе Батыя. Девочка эта вышла к нашему костру, когда мы трапезничали — и, посмотрев в ее любопытные, озорные зеленые глазки, разглядев лукавую, блуждающую на губах улыбку, я, не удержавшись, рассмеялся. А после пригласил ребенка поесть кулеша, протянув ей свою тарелку. Девочка же, немного помявшись, приглашение приняла и начала есть — а когда ее нашла встревоженная мама, потерявшая дитя, и с извинениями ее забрала, ребенок успел быстро протянуть мне лошадку, а после долго-долго махал мне на прощание маленькой ручкой…

И вот, эту самую игрушку — кстати, искусно, красиво ведь вырезанную — я протянул Ростиславе:

— Прими этот дар, княжна, на добрую память обо мне. Безделушка конечно, но… Все что есть. Сама слышала — нам прежде всех придется встречать боями орду Батыя. И голову сложить в той брани будет проще простого… А так хоть какая-то память останется у тебя обо мне — простом ратнике, по глупости своей возомнившем не пойми что…

Честно сказать, я вполне серьезно предполагал, что дочь Всеволода Михайловича обидно рассмеется над детской игрушкой и моей неуклюжей попыткой ее подарить. И тогда мне стало бы много легче — ведь тем самым девушка прочертила бы между нами непреодолимую черту, явно продемонстрировав, что она целиком и полностью разделяет позицию отца в отношении меня… Однако вместо этого Ростислава нерешительно протянула руку к деревянной лошадке — и в этот миг коснулась своими тонкими, теплыми и нежными на ощупь пальчиками моей кисти, отчего как кажется, мы оба вздрогнули… А после княжна подняла на меня свои глаза — два бездонных зеленых омута, в коих я успел разглядеть и волнение, и смятение, и жалость, и что-то еще, что царапнуло прям по сердцу! Разглядеть прежде, чем я буквально утонул в них, без всяких шансов выбраться из изумрудного плена очей самой красивой девушки на свете…

В себя же я пришел, когда Ростислава вдруг озорно улыбнулась, после чего с легким вызовом и насмешкой произнесла:

— У моего отца ты был смелее, рискнув головой — как и с Ерусланом. А перед девой, выходит, заробел?!

Наконец сумев отвести глаза (причем разрыв визуального контакта сопровождался едва ли не физической болью!), я честно и серьезно ответил, не пытаясь что-либо умолчать:

— В очи твои дивные заглянул — вот и заробел. Не знал, как подарок примешь… Слишком прост он. Ты достойна злата да самоцветов — и есть они, да далеко, правда…

Княжна неожиданно грустно ответила:

— Злата и самоцветов мне хватает. А вот игрушки такой никогда и не было… Сохраню ее, как память о тебе, смелый воин, пуще всех богатств сохраню!

Этот ответ был сродни признанию в ответных чувствах — и вновь посмотрев прямо в глаза Ростиславе, я разглядел в них такую бурю эмоций, что забывшись, едва не сделал шаг вперед, желая поцеловать! Однако, как только я начал движение, в очах красавицы промелькнул откровенный испуг — и она тут же быстро зашептала:

— Стой, дурак! Головы тебе не сносить, коли даже притронешься!

Она была права — а ее резкая отповедь подействовала как ушат холодной воды. Но тут же княжна вновь меня удивила, едва слышно произнеся:

— Мы уходим в Пронск, остановимся в погосте в двадцати верстах отсюда — я настою. Ночью, ближе к полуночи — тайком выйду к церковной ограде. Коли действительно люба, будешь ждать меня там…

После чего девушка резко отступила в сторону, ни разу не оглянувшись в мою сторону. Я на мгновение замер, ошарашенный услышанным — после чего не удержался от испуганного взгляда на дружинников, тяжело смотрящих в мою сторону. Вдруг что услышали?! Но вроде бы открытого возмущения или обещания скорой смерти в их глазах не читается — а княжна, молодец, тут же переключила на себя внимание гридей:

— Ну, чего замерли! Седлайте коней, нас ждут в Пронске!

…До самого вечера в моей груди буквально буря бушевала — хотя я старался не подавать вида и даже пытался сосредоточиться на вопросах подготовки дружины. А вопросов было много, вопросов важных — подбор людей, заготовка провизии и оружия, запаса стрел… Я обратился лично к Юрию Ингваревичу с просьбой выделить моей рати имеющиеся в войске немногочисленные самострелы — все же ведь первыми поганых встречать будем! В итоге организационные вопросы меня захватили так, что я действительно сумел отвлечься — но как только пришла пора снедать вечером, я предупредил дядьку, что хочу покататься на Вихре, взбодриться, отвлечься… А сам поскакал вслед ушедшему отряду Еруслана и Ростиславы.

Как же я боялся, что не успею, что собьюсь с пути по ночной дороге… Что княжна не сумела уговорить дружинников встать в погосте на ночлег… Что она просто проспит! Или передумает выходить мне на встречу… Охваченный лихорадочным возбуждением и одновременно окрыленный будущей встречей, я то подгонял верного жеребца, заставляя его лишний раз сорваться на рысь, то вновь тормозил, понимая, что могу загнать верного боевого товарища…

Но в итоге к погосту я вышел как раз ближе к полуночи — по внутренним ощущениям. Постаравшись провести Вихря по околице так, чтобы собаки поменьше лаяли, да чтобы кони дружинников не заржали громко, почуяв моего скакуна, я подступил едва ли не к самой ограде стоящей на отшибе церкви. И только-только успел привязать жеребца к крепкому молодому деревцу, насыпать в торбу ему овса да скинуть с себя пропотевшую одежду, быстро обмывшись из бурдюка и накинув свежую рубаху — как различил одиноко приближающуюся к храму тонкую девичью фигуру, облаченную в уже знакомое мне синее платье!

Сердце мое забилось так часто и сильно, как, наверное, еще никогда в жизни! Даже не пытаясь таиться, я выскочил из зарослей, где привязал жеребца, и поспешил навстречу едва различимой при свете луны девушке, испуганно шарахнувшейся назад.

— Это я — Егор!

Вовремя я предупредил — как кажется, княжна была готова побежать назад от испуга! Все ж таки ночь на дворе, неспокойное, мистическое и одновременно с тем страшное время… Но услышав мой голос, девушка облегченно выдохнула, и тут же с недовольством, негромко прикрикнула:

— Дурень, напугал!

«Дурень» в ее устах прозвучало так обидно, что я аж замер на месте от негодования! Не на такой прием я рассчитывал — а потому в сердцах бросил:

— Ты позвала меня, чтобы обзываться?!

И Ростислава не нашла ничего лучшего, кроме как с ехидством заметить:

— А что, обиделся?! Может, и назад тогда поедешь?

Это было еще неприятнее — потому ответил я максимально резко:

— Может, и поеду! Напридумывал себе, а тут меня никто и не ждет!

— Ты совсем дурак, Егор? Ты хоть понимаешь, что я сейчас делаю, выйдя ночью на встречу с простым дружинником — в одиночку?! Да ведь позора же не оберусь, коли кто узнает!!!

Вот в этот раз в голосе княжны сквозит откровенное недоумение и уже ее собственная, глухая обида — настолько искренняя, что «с простым дружинником» я уже не принял на свой счет, а с наигранной лихостью ответил:

— Ну положим, уже сотенным головой… А после нашествия Батыя — кто знает, кем я стану?! Может и ровней тебе, красавица…

Девушка в этот раз даже не шелохнулась, а глаза ее странно сверкнули при свете луны:

— Наконец-то дерзишь… А я уж думала, что ошиблась в тебе.

Я подступил к Ростиславе практически вплотную, после чего с усмешкой и одновременно легким вызовом спросил:

— Что же, я только дерзостью своей тебе глянулся?

И вновь княжна меня удивила, ответив не с подколкой — мол, с чего взял, что глянулся? — а честно и искренне, при этом как-то неожиданно мягко и в тоже время проникновенно:

— Никто и никогда из мужей на меня так не смотрел… Никто! Ни дружинники, ни тем более холопы или смерды — даже иные князья не позволяли себе подобной дерзости! Как будто и не княжна я вовсе, а ты не простой ратник… Срамно так смотреть на девушку!

Речь она свою скомкала, словно не решившись договорить что-то сокровенное, а последние слова прозвучали с неподдельным укором и едва ли не обидой. Но они явно скрыли собой что-то другое… И я ответил ей так же проникновенно:

— Когда ты только вошла в гридницу в Пронске — для меня словно солнце взошло, да засияло так ярко, как никогда в жизни. Нет более любой моему сердцу девы — вот что я понял, как только впервые тебя увидел… И с тех пор я не стал думать иначе.

Я сделал еще один шажок, оказавшись уже вплотную с девушкой, словно бы хотевшей отступить от меня — но после передумавшей. Ответила она, однако, с неподдельной болью и горечью в голосе:

— Егор… Какой же ты… Княжна я — вот мое проклятие! Не могу я выбрать суженого по сердцу, не властна я над собой! Кого батюшка в мужья выберет, за того и…

Однако я резко прервал ее речь:

— Батюшка твой скоро в землю ляжет! И брат твой, и Пронск в огне погибнет — и ты вместе с градом!

Девушка испуганно шарахнулась назад, но я продолжил, словно не замечая ее реакции:

— Так будет, слово даю — если мы Батыя не остановим! Но если все же победим мы поганых, если удастся нам моя задумка, и выдержим мы осаду татар, да пожжем их пороки — быть мне воеводой, коли голову не сложу! Точно тебе говорю, быть мне воеводой! А за воеводу да боярина, славой себя ратной покрывшего, батька тебя отдаст. Мне отдаст!

Княжна посмотрела в мои глаза неожиданно робко, с отчаянной надеждой — однако быстро померкшей в ее взгляде:

— Не отдаст. Во мне кровь Рюриковичей, а ты…

— Еще раз услышу про простого ратника, уйду! Честное слово — уйду! Бог нас равными создал, и кровь у каждого из нас одинаковая, красная!

Мы оба ненадолго смолкли — а после я неожиданно для самого себя заметил:

— За боярина и воеводу точно отдаст — коли ты девство мне свое подаришь. Чтобы уберечь дочь от поругания чести девичьей, да скрыть тем самым наш грех…

Глаза девушки округлились, словно два блюдца:

— Ты чего такое говоришь?!

Ростислава уже хотела было отступить назад — но я стремительно сблизился с ней и крепко-крепко схватил за талию, прижав к себе за тонкий стан столь плотно, что даже через рубаху и платье с накидкой меня обожгло жаром крепких, упругих девичьих грудей:

— Пусти! Пусти, а не то закричу!

— Ну, кричи!

Однако девушка не закричала — а спустя секунду я сжал ее в объятьях столь крепко, что она просто не смогла бы вырваться… И приник к ее устам жадным поцелуем — настойчиво, требовательно лаская ее губы своими, пытаясь проникнуть сквозь них языком…

Спустя всего мгновение Ростислава принялась бешено вырываться — но это привело лишь к тому, что мы оба упали наземь, причем я оказался сверху, а она на спине. И тут же я потащил края подола ее платья вверх, заголяя стройные белые ножки, все еще жадно целуя сопротивляющуюся красавицу… Однако отчаянным усилием она сумела отстраниться — и бешено воскликнула:

— Не так! Не так!!! Силой возьмешь — никогда не прощу! Никогда!!!

Я замер, огорошенный, оглушенный ее окриком — и одновременно с тем с ужасом осознав, что в порыве страсти чуть ли не изнасиловал девушку, в которую успел влюбиться… И которая наверняка ведь при этом является девственницей.

Мудак блин, иначе не скажешь!

Хотя почему нет — скажешь, и еще как!

Опустошенный, я отстранился от княжны и сел прямо на землю, с неподдельной горечью в голосе произнеся:

— Слава, прости меня… Словно помутнее какое было… Прости, не хотел тебя обидеть…

Однако в ответ я услышал лишь сдавленные, приглушенные девичьи рыдания — и мое сердце зашлось такой болью, что наплевав на все, я просто лег рядом с девушкой и порывисто, крепко-крепко прижал ее к себе… В очередной раз. Однако вместо поцелуев принялся очень нежно гладить ее по шелковистым волосам, успокаивающе и одновременно с тем виновато приговаривая:

— Дурак я, дурак… Какой же дурак… Прости меня, прости… Просто я подумал, что так действительно будет лучше… Ведь тогда отцу твоему пришлось бы смириться с нашей волей — коли выживем… А коли нет, коли суждено сгинуть — так успел бы перед концом познать сладость любви самой прекрасной на свете девы…

Что характерно — Ростислава не пыталась вырываться, когда я принялся ее гладить, а после последних слов остановились и ее слезы. Наконец, я услышал ее чрезвычайно сердитый голос — однако в нем нет ненависти или обиды. Лишь упрек — и одновременно с тем словно бы восхищение:

— Лис… Какой же ты хитрый лис…

Неожиданно девушка порывисто встала и принялась шагать от меня прочь. Я не совсем понял, что происходит, оставшись лежать на земле и с отчаянным сожалением смотря в спину княжне — но та вскоре остановилась, и, обернувшись, вновь сердито подметила:

— Мне тебя что, еще и ждать?!

Я тут же вскочил на ноги, одновременно с тем с легким недоумением ответив:

— Куда мы?

Девушка раздраженно фыркнула:

— Куда-куда… На сенник! Или ты хочешь взять меня прямо на холодной земле?

У меня от восторга перехватило дыхание — так, что я едва сумел вымолвить:

— Ты что же, решилась?!

Ростислава с неожиданным вызовом в голосе, раскованно и одновременно с тем счастливо ответила:

— Не только ты будешь жалеть, коли перед гибелью не познаешь любовь! И да — любый ты мне Егор, очень любый! Ты умный, ученый да храбрый, ты удалой и ничего не боишься! И может, действительно сумеешь поганых остановить… И тогда у батюшки моего действительно не останется выбора — придется замуж за тебя отдавать порченную тобою же девку!

…Все что произошло дальше, я помню лишь отдельными фрагментами — ибо тогда меня с головой буквально захлестнул штормовой шквал чувств и эмоций, да пьянящий восторг…

Но я никогда уже не забуду горящих неукротимым огнем, шалых глаз возлюбленной в тот самый миг, когда она распустила завязки — и платье, тихо шурша, заструилась по ее бархатистой коже вниз… Обнажая изящную шею, невысокую, крепкую грудь с заострившимися от холода сосками, плоский, едва ли не впалый живот — и резко контрастирующий с белой кожей черный треугольник пышных волос чуть ниже… Да еще длинные, по девичьи тонкие ножки…

А от вибрирующих интонаций ее горячего шепота у меня словно шерсть дыбом встала!

— Что же ты не идешь, не обнимешь меня… Не поцелуешь…

Я порывисто шагнул вперед и крепко-крепко обнял красавицу, найдя ее губы своими — и словно обжегшись от жара ее нагого тела! Ростислава же в этот раз ответила на мои поцелуи, ответила неожиданно горячо — и в тоже время очень нежно… Конечно чувствовалось, что девушка целуется впервые — но осознание этого лишь сильнее завело меня, заставляя дрожать одновременно от нежности и страсти… Мы очень долго целовались — просто целовались, пока я гладил ее бархатистую кожу, стараясь ласкать ее и щекотать своим дыханием, пока я дышал пьянящим ароматом ее волос… Я безумно желал ее — покрывая поцелуями едва ли не каждый сантиметр ее тела, растягивая удовольствия и одновременно с тем стараясь вобрать в себя все до единого мгновения внезапной для обоих близости… Лишь когда уже Ростислава принялась очень часто, порывисто дышать и тихонько постанывать от желания и нетерпения — только тогда я подался вперед, столь нежно и аккуратно, чтобы почувствовать миг, когда девушке станет больно, чтобы тут же остановиться…

И в это же мгновение я произнес то сокровенное, что никогда еще не говорил в жизни ни одной девушке, при этом совершенно точно осознавая, что не лукавлю и не лгу:

— Я люблю тебя…

А спустя всего секундную паузу мне в ответ раздалось неожиданно серьезное и осознанное:

— И я люблю тебя, милый…

…Это было настоящее волшебство — и оно повторялось в ту ночь не один раз, покуда уже не настали предрассветные часы. Только тогда мы едва сумели оторваться друг от друга, жадно, сладко, нетерпеливо целуясь на прощание — увы, возможно на вечное… А когда я уходил, Ростислава плакала навзрыд — но не по утраченному девичеству, нет. Она искренне, не стесняясь, рыдала из-за того, что, быть может, мы уже никогда не увидимся — и от этих искренних слез внезапно охватившей нас любви у меня самого душу рвало на части! Но одновременно с тем я испытал к девушке такую трепетную нежность и признательность, на какую, как кажется, вообще способно мое сердце…

Ни одна другая женщина в моей жизни не сумела дать мне понять, насколько сильно я для нее дорог — так, как сумела дать мне это почувствовать в те мгновения Ростислава…

Покидая любимую, я уже точно знал, кого именно буду защищать от Батыя! И эта мысль, и это чувство не отпускали меня ни на одно мгновение в те самые дни, когда мы изо всех сил сдерживали продвижение татарских тумен на льду Прони…

Но теперь пришел черед нашего короткого отдыха — теперь свое слово должны сказать ополченцы и дружинники, занявшие Ижеславец. В небольшой, но хорошо защищенной крепости встало целых три тысячи воев — и чтобы татары принялись рубить пороки, защитники града должны выдержать первый, яростный натиск поганых, что попытаются овладеть детинцем сходу…

А учитывая, что в атаку пойдут ордынцы из тумена убитого нами Бури, на коих наверняка обрушилось суровое наказание (за погибшего чингизида могли лишить жизни каждого десятого воина, как минимум из числа тургаудов, да и разведчиков-мокшан!), то штурм их будет действительно бешеным…

Эпилог

Воевода Ратибор внимательно осматривал пустое пространство перед стенами крепости, покрытое черным пеплом и сажей после сожжения посада. Сердце уже немолодого, но еще крепкого витязя болезненно сжалось при виде разрушенных жилищ простых жителей, коих едва ли не силком заставили их покинуть — но поступить иначе было просто нельзя! В противном случае враг бы имел возможность укрываться за деревянными избами и хозяйственными постройками, приближаясь со штурмовыми лестницами к детинцу…

Впрочем, поганых ждет очищенный от снега ров с вбитыми на дне кольями, высокий крепостной вал с крутым подъемом, целиком покрытый ледовой коркой — и рубленные тарасами стены на его вершине. Невольно улыбнувшись, воевода мысленно поставил себя на место тех, кто будет стараться хоть как-то приставить к ним лестницы, располагая лишь узкой земляной подошвой у самых гродней. А ведь по большей части крепостного обвода нет и ее! И уже открытая насмешка исказила его губы, когда он представил, как кто-то из поганых попытается пролезть в узкие стрелковые бойницы! Конечно, можно еще взобраться на двухскатную крышу, венчающую стены — да только как слезть с нее во двор крепости?! Даже из лука вниз не постреляешь — иначе вмиг сверху слетишь, коли даже на мгновение равновесие потеряешь!

Впрочем, вскоре улыбка сползла с губ Ратибора, а в глазах его появилось озабоченное выражение. Так-то все так, но к крепости ведет целых трое ворот. И пусть мостки перед ними были разобраны загодя, но закидать ров у проходов вязанками сушняка, да начать долбать в створки хотя бы срубленным древесным стволом вполне возможно. Конечно, изнутри ворота усилят подпорками — а еще воевода придумал следующую хитрость: если враг все-таки сломает их (или же когда!), то навстречу атакующим скатят телеги, груженые камнем и с закрепленными спереди копьями! Глядишь, кого задавят да побьют в проходе — а там телеги можно просто перевернуть, и получится вполне серьезная преграда…

Но если враг и прорвется, то Ижеславская крепость имеет внутренний детинец, окруженный собственным валом и рвом. Коли совсем туго станет, можно укрыться в ней — впрочем, о последнем Ратибор пока не задумывался. Ему оставили целых три тысячи воев — три тысячи в небольшом граде, для защиты которого требуется не более тысячи человек! И пусть три четвертых поступивших в его распоряжение ратников есть лишь ополченцы, все они неплохо вооружены — копьями (или сулицами), боевыми топорами и луками со стрелами; у каждого воя есть щит. Разбив людей на сотни, воевода за каждой закрепил участок стены — причем не только на внешнем обводе, но и в детинце! И опять же, чтобы занять выделенный участок, требуется только полусотня воев — остальные будет ожидать, когда потребуется их помощь! Или того момента, когда станет необходимо сменить на стене уставших соратников… Для защиты же ворот Ратибор выделил отдельные отряды подготовленных доспешных воев с ростовыми червлеными щитами и тяжелыми копьями-рогатинами. Если что, сумеют перегородить проход в Ижеславец стеной щитов, ощетинившейся рогатинами — хоть в десять рядов! Сквозь такую с наскока не сможет пробиться даже тяжелая конница — говорят, у татар есть и такая… Подле себя же воевода оставил триста конных дружинников — на случай, если потребуется срочная помощь на одном из участков стен. Ну, или если придется пойти на вылазку!

…Да, людей воеводе хватает — под его начало выделили целую рать! Еще и в окрестных чащах, куда из крепости можно добраться сквозь тайный подземный ход, ведущий к пойменному лесу у самой Прони, укрылось несколько сотен дружинников — в том числе из самого Ижеславца! Правда, у гридей свои задачи — но в любом случае, знание о том, что есть, откуда ждать помощи, вселяло в сердце воеводы твердую надежду…

Да и во всем остальном Ратибор неплохо подготовился: помимо жителей сожженного посада, большую часть населения града удалось отправить на север вместе с уходящей к Пронску княжьей ратью. Одновременно с тем собран двухнедельный запас еды, обновлены ворота, обшитые свежими досками… Кузнецы подлатали брони, наковали наконечников для стрел и сулиц, заготовив и тех и других в достатке. А в самой крепости, на расстояние полета стрелы со стен детинца также разобраны все строения! Опять же, в гродни мужи заранее натаскали камней — сбрасывать на головы штурмующих. А в надвратных башнях ждут своего часа здоровенные котлы, в коих защитники станут греть льняное масло, что прольется на головы штурмующих ворота!

К тому же это масло очень легко воспламеняется — достаточно отправить вниз одну единственную зажженную стрелу…

В итоге воевода просто не верил, что враг сумеет взять град на меч. На месте поганых, коль у них действительно великая орда — много больше, чем княжье войско (ходят такие слухи), Ратибор бы оставил у Ижеславца сильный отряд, чтобы не дать русичам выйти из крепости. И пошел бы дальше, вслед за Рязанской ратью! Но если нет — что же, детинец под рукой старого, опытного вояки выдержит атаку и десяти тысяч воев!

…Несколько часов спустя, уже ближе к закату, воевода вновь стоял на стене и смотрел в сторону реки — только на губах его теперь не было даже отдаленной тени улыбки. Еще днем к крепости вышел сильный отряд поганых не менее, чем две тысячи всадников — и принялся разбивать стоянку на достаточном удалении от стен детинца. Вдруг последует вылазка? Однако же Ратибор глупцом не был и понимал, что вылазка, пусть даже всей дружины, пусть даже и закончится она победой — обернется при этом большой кровью. А с кем потом град защищать?!

Некоторое время спустя на льду реки показалась гораздо более многочисленная колонна степняков, чей хвост долго не удавалось разглядеть — она была раза в три больше первого отряда! Ну вот, настоящая орда… С этими мыслями Ратибор приказал готовиться к бою — громко забил набатный колокол, к своим участкам на стенах спешно выдвинулись сотни ополченцев, разбавленных опытными дружинниками, а в надвратных башнях под чашами с льняным маслом развели огонь.

Но явившаяся орда успела лишь окружить крепость — и то наполовину, со стороны реки — да в близлежащий лес отправились вои с топорами. Видать заготавливать лестницы, вязанки с хворостом и бревна-тараны… Что займет не один час, и воевода даже позволил себе облегченно выдохнуть — сегодня штурма точно не последует!

Но все это было днем. А сейчас Ратибор с потаенным ужасом наблюдал за тем, как вслед рязанской рати по реке неспешно двигается огромное войско поганых. Вот уже более часа следует! И нет у огромной, извивающейся на льду Прони людской змее конца и края…

Только теперь он осознал, какой страшной силы враг явился на Русскую землю!

И какой тяжкий груз ответственности на самом деле лег на его плечи — плечи воеводы, чья крепость должна первой принять удар несметной орды татар, собранной со всего востока…

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.

Продолжение — "Зима 1238"!

Дорогие читатели, стартовала публикация продолжения серии "Злая Русь" — роман "Злая Русь. Зима 1238"!) https://author.today/work/190878/edit/content

По графику выхода глав на сегодня:

1 глава — 7 утра.

2 глава — 7:30.

3 глава — 8:00!))

4 глава — уже закрытая — в 12:00.

Прода на пятницу есть.

Прода на субботу — будет, в работе!

И просто прошу, ОЧЕНЬ, НАСТОЯТЕЛЬНО прошу — не стесняйтесь комментировать, ОСОБЕННО В ПЕРВЫЙ день продаж! Ибо я старался. Ибо мне бывает обидно, что многие люди, кто прочитал книгу, купил её и даже подарил награду, не скажут ни-че-го. Ровным счётом. А ведь в том числе и от комментариев зависит рейтинг книги и попадание её в виджеты! Наконец, лайки — ох уж эти лайки😂

Nota bene

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?
Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://author.today/work/165740


Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Эпилог
  • Продолжение — "Зима 1238"!
  • Nota bene