КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 591884 томов
Объем библиотеки - 897 Гб.
Всего авторов - 235563
Пользователей - 108213

Впечатления

Serg55 про Минин: Камень. Книга Девятая (Городское фэнтези)

понравилось, ГГ растет... Автору респект...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Бушков: Нежный взгляд волчицы. Мир без теней. (Героическая фантастика)

непонятно, одна и та же книга, а идет под разными номерами?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Велтистов: Рэсси - неуловимый друг (Социальная фантастика)

Ох и нравилась мне серия про Электроника, когда детенышем мелким был. Несколько раз перечитывал.

Рейтинг: +5 ( 5 за, 0 против).
vovih1 про Бутырская: Сага о Кае Эрлингссоне. Трилогия (Самиздат, сетевая литература)

Будем ждать пока напишут 4 том, а может и более

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Кори: Падение Левиафана (Боевая фантастика)

Galina_cool, зачем заливать эти огрызки, на литрес есть полная версия. залейте ее

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Влад и мир про Шарапов: На той стороне (Приключения)

Сюжет в принципе мог быть интересным, но не раскрывается. ГГ движется по течению, ведёт себя очень глупо, особенно в бою. Автор во время остроты ситуации и когда мгновение решает всё, начинает описывать как ГГ требует оплаты, а потом автор только и пишет, там не успеваю, тут не успеваю. В общем глупость ГГ и хаос ситуаций. Например ГГ выгнали силой из города и долго преследовали, чуть не убив и после этого он на полном серьёзе собирается

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Берг: Танкистка (Попаданцы)

похоже на Поселягина произведение, почитаем продолжение про 14 год, когда автор напишет. А так, фантази оно и есть фантази...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Интересно почитать: Как использовать VPN для TikTok?

Сквозь испытания огнём [Дэвид Вебер] (fb2) читать онлайн

- Сквозь испытания огнём [ЛП] (пер. Николай Порфирьевич Фурзиков) (а.с. safehold -10) 3.15 Мб, 947с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Дэвид Марк Вебер

Настройки текста:



Дэвид ВЕБЕР СКВОЗЬ ИСПЫТАНИЯ ОГНЕМ

Введение в историю Сейфхолда

В 2091 году субсветовой колониальный корабль «Галилео» основал первую внесолнечную колонию в системе Альфа Центавра.

В 2123 году доктор Саманта Эйденоир и ее команда разработали первый практический гипердвигатель.

В 2350 году система Мэйлэчей с населением 436 000 человек стала пятнадцатой системой с правом решающего голоса в Земной Федерации.

В 2367 году исследовательский корабль «Эйденоир» обнаружил первые свидетельства существования высокоразвитого нечеловеческого вида. Окрещенные алфанцами, они достигли трехзвездной цивилизации, их технология была существенно ниже нынешнего уровня человечества… и они были уничтожены в масштабной межзвездной войне. Мнение большинства научного сообщества состояло в том, что алфанцы, которые явно были воинственным видом, уничтожили сами себя. Однако меньшинство, возглавляемое антропологом Энтоном Сугаварой, утверждало, что свидетельства указывают на то, что цивилизация Алфан была уничтожена внешней силой.

Пресса, которая окрестила его предполагаемых межзвездных хищников как Гбаба, пригвоздила Сугавару к позорному столбу за его паранойю. Никто в правительстве не воспринял эту нелепую идею всерьез… но Федерация начала расширять свой военно-космический флот, который до этого был немногим больше, чем полицейскими и спасательными силами, и строить настоящие военные корабли. Конечно, никто на самом деле не верил в инопланетную угрозу геноцида. Все в правительстве очень четко это понимали! Тем не менее, нужно было принять некоторые меры предосторожности, даже если это было исключительно для того, чтобы успокоить страх тех, кто мог быть напуган абсурдными теориями Сугавары.

Все в правительстве тоже очень четко понимали это.

В 2370 году Энтон Сугавара был очень тихо назначен первым министром военно-космического флота на уровне кабинета министров, и расширение флота было еще более тихим, но чрезвычайно ускоренным.

В 2378 году в системе Крестуэлл тяжелый крейсер КФЗФ «Суифтшуэр» обнаружил, что Сугавара был прав.

* * *
«Суифтшуэр» был уничтожен со всем экипажем. Аванпост в Крестуэлле был уничтожен. В течение семи месяцев все до единого люди в трех из четырнадцати основных внесолнечных звездных систем Федерации были мертвы.

Флот Сугавары упорно сопротивлялся, остановил вторжение и — в течение следующих двух лет — отвоевал потерянные звездные системы и загнал Гбаба обратно в их собственное пространство. Пока в 2381 году, в так называемой системе Звездопада, первый флот адмирала Эллен Томас, главная боевая сила ФЗФ, не обнаружил, что все, что человечество до сих пор видело, — это легкие пограничные силы Гбаба. Теперь мобилизовался настоящий флот Гбаба, и результатом стала резня.

Оборванные выжившие из первого флота донесли предупреждение домой… и прибыли на крыльях Апокалипсиса.

Федерация начала потихоньку укреплять свои звездные системы одновременно с созданием своего нового флота. С момента гибели «Суифтшуэр» этот процесс шел с бешеной скоростью, и любая звездная система превращалась в устрашающую крепость. Но никакое укрепление не могло противостоять силам, которые Гбаба были готовы использовать, потерям, которые они были готовы принять.

В 2406 году была захвачена последняя крупная внесолнечная звездная система Федерации.

В 2411 году все анклавы человеческого населения за пределами пояса астероидов Солнечной системы были отведены в «Последний редут» внутри орбиты Марса.

В 2421 году последний уцелевший флот Федерации предпринял отчаянную попытку прорвать блокаду Гбаба. За ним охотились. Его подразделения были уничтожены до последнего корабля.

В 2430 году Гбаба взломал Последний редут, и вся человеческая жизнь в Солнечной системе прекратила свое существование.

В 3249 году молодая женщина по имени Нимуэ Элбан проснулась в пещере на планете под названием Сейфхолд… и обнаружила, что она мертва уже 828 лет.

* * *
Лейтенант-коммандер Элбан не помнила, как она попала в эту пещеру, но коммодор Пей Ко-янг, ее наставник и командир, оставил запись с объяснением. Флот, погибший в 2421 году, на самом деле преуспел в своей истинной миссии, которая заключалась в прикрытии операции «Ковчег», последней отчаянной попытки Федерации основать скрытую колонию среди далеких звезд, где человечество могло бы выжить. Коммодор Пей командовал плотным эскортом кораблей колонии, когда остальная часть флота намеренно стянула на себя преследование Гбаба и сражалась до последнего мужчины и женщины, чтобы скрыть существование флота колонии.

Нимуэ Элбан вызвалась служить на флагмане этого жертвенного флота, отказавшись от возможности сопровождать своего командира и его любимую жену Пей Шан-вей, ученую, которой было поручено возглавить терраформирование обнаруженной флотом операции «Ковчег» планеты в колонию, которая стала Сейфхолдом. И она сделала это, потому что они и ядро их коллег из командного состава операции «Ковчег» пришли к выводу, что Эрик Лэнгхорн, старший администратор операции «Ковчег», намеревался нарушить план миссии операции «Ковчег».

Этот план миссии требовал, чтобы колония отказалась от передовых технологий на триста лет, достаточно долго — согласно всем прогнозам Федерации, основанным на сорока годах боевых действий и анализе оперативных схем Гбаба — для того, чтобы Гбаба завершили любые разведывательные зачистки региона, в котором могла находиться колония. Командный состав должен был сохранять знания и технологии человечества в небольших, тщательно замаскированных анклавах. Они и их ближайшие потомки должны были быть хранителями этих знаний до тех пор, пока не минует угроза обнаружения, а затем они должны были вернуть эту технологию — и, прежде всего, предупреждение о существовании Гбаба — потомкам колонистов.

Но, как и опасались Ко-янг и Шан-вей, Лэнгхорн, травмированный жестоким уничтожением всего своего вида, одержимый осознанием того, что восемь миллионов колонистов в криоанабиозе на борту его сорока гигантских транспортов представляли собой всех выживших людей, отверг этот план. Он пришел к выводу, что только постоянный отказ от передовых технологий может помешать человечеству когда-нибудь снова отправиться в космос и неизбежно снова столкнуться с Гбаба. И вот, пока Пей Шан-вей терраформировала Сейфхолд в новый дом человечества, и пока Пей Ко-янг и его горстка военных кораблей охраняли терраформирующую эскадру, Эрик Лэнгхорн и Адори Бедар, его главный психолог, скрываясь вместе с основным флотом в десяти световых годах от Сейфхолда, перепрограммировали воспоминания этих спящих колонистов. Они стерли все знания о любой предыдущей жизни. Они запрограммировали колонистов поверить, что момент, когда они впервые открыли глаза на Сейфхолде, был самым первым днем творения… и что командный состав был архангелами, посланными Богом, чтобы научить их той жизни, для которой Он их предназначил.

Многие были в ужасе от содеянного Лэнгхорном и Бедар, но не застигнуты врасплох. Шан-вей и ее товарищи в Александрийском анклаве, на самом южном континенте Сейфхолда, открыто дискутировали с Лэнгхорном, выступая против его политики, поклявшись следовать первоначальному плану миссии. Зная, что александрийцы значительно уступали численностью командному составу, который Лэнгхорн набил людьми, такими же травмированными и полными решимости уничтожить технологии, как и он сам, она и ее муж расстались после бурного общественного несогласия, в котором он якобы принял новый план Лэнгхорна. Они стали отчужденными, озлобленными противниками на следующие пятьдесят семь лет: Шан-вей отступила в Александрию, а Ко-янг остался главным военным советником Лэнгхорна.

Чтобы покончить с технологией раз и навсегда, Лэнгхорн, Бедар и Маруяма Чихиро, помощник администратора Лэнгхорна, создали Священное Писание, основополагающее писание Церкви Ожидания Господнего. Оно состояло из книг различных «архангелов», которые давали религиозные объяснения, специально разработанные для предотвращения повторного появления научного метода. Кроме того, в нем содержались Запреты — список специально запрещенных знаний и религиозное ограничение технологиями, приводимыми в действие одними только ветром, водой или мускулами.

Шан-вей и ее сторонники считали, что было бы невозможно предотвратить повторное появление технологий, какие бы ограничения ни создавали Лэнгхорн и Бедар. Хотя они отступили в Александрию и внешне признали законную власть Лэнгхорна, они продолжали спокойно работать над первоначальным планом миссии и ее целями. Однако они также опасались, что в конечном итоге их принудят принять антитехнологическую политику Лэнгхорна. Чего они не ожидали, так это того, что они и все в Александрийском анклаве будут убиты кинетическим ударом, который уничтожил анклав и превратил небольшой континент, на котором он был расположен, в Риф Армагеддон, самое пустынное и проклятое место во всем Сейфхолде. Раздавленный горем и разъяренный — и, прежде всего, решивший, что Лэнгхорну не удастся стереть всю память о Гбаба — Пей Ко-янг принес миниатюрное ядерное устройство на свою следующую встречу с Лэнгхорном и его советом… и взорвал его.

* * *
Разрушение Александрии произошло за 750 стандартных лет (824 сейфхолдских года) до того, как Нимуэ проснулась в этой пещере и обнаружила причину, по которой она добровольно согласилась умереть. Лейтенант-коммандер Элбан была единственным членом штаба коммодора Пея, который обладал ПИКА: Персональным Интегрированным Кибернетическим Аватаром. По сути, ПИКА представлял собой тело робота / андроида, во много раз более сильное, чем у любого человека, практически неразрушимое без использования обслуживаемого людьми тяжелого оружия и фактически бессмертное. Пользователь ПИКА мог загрузить в него свою личность, например, для занятий опасными экстремальными видами спорта, а затем загрузить опыт ПИКА в свою собственную память.

Полнофункциональные ПИКА, такие как у Нимуэ, были редкими и чрезвычайно дорогими; это был подарок ее отца-миллиардера дочери, которая, как он знал, умрет, не дожив до сорока лет. Оставив ПИКА на борту флагмана коммодора Пей при своем переходе в жертвующие собой силы прикрытия, она удалила его из всех списков оборудования, к которому мог получить доступ Лэнгхорн, и команда терраформирования Шан-вей соорудила под подножием горы Олимп, самой высокой горы Сейфхолда, пещерный комплекс, в котором был спрятан этот ПИКА. С самого начала он задумывался как скрытое оружие Пей. Миссия Нимуэ состояла в том, чтобы гарантировать, что Гбаба на самом деле не были забыты, несмотря на все, чего мог достичь антитехнологический план Лэнгхорна.

Сама Нимуэ не помнила, чтобы вызывалась добровольцем. Не было времени записать обновленную личность, которая бы помнила это, и поэтому в самом прямом смысле Нимуэ Элбан, которая пробудилась, не вызвалась добровольно. Однако ей никогда не приходило в голову отказаться от своей миссии… хотя проблемы, с которыми она столкнулась, были более сложными, чем все, что могла себе представить прежняя Нимуэ.

Церковь Ожидания Господнего выжила. Последняя атака Пей Ко-янга действительно убила Лэнгхорна и большинство «архангелов» его административного совета. К сожалению, она не убила их всех. Остались Маруяма Чихиро и Андроклес Шулер, и ожесточенная борьба с «меньшими ангелами», которые поддерживали Шан-вей и Ко-янга даже после их смерти, привела к редакции Священного Писания, еще более репрессивной, чем оригинал Лэнгхорна. Население Сейфхолда чрезвычайно выросло, превысив миллиард, но Мать-Церковь контролировала все эти миллионы и миллионы, и ее власть не подвергалась сомнению.

В отличие от погибшей Терры, на Сейфхолде не было атеистов, даже агностиков, во многом потому, что все восемь миллионов «Адамов» и «Ев», пробудившихся в День Творения, были грамотными. Сотни тысяч из них оставили личные записи, журналы, дневники, и каждое отдельное слово таких Свидетельств подтверждало Священное Писание во всей его полноте. Не было никаких спорных текстов, никаких перерывов в письменных исторических записях, которые охватывали все, начиная — буквально — с начала времен. И каждое слово Свидетельств было абсолютно честным — и точным — отчетом о том, что произошло, оставленным очевидцами описываемых ими событий.

Мало того, что светские исторические записи поддерживали это Писание, но Мать-Церковь контролировала все образование на планете, и инквизиция решала, чему учить. И если образование оказывалось недостаточным, всегда существовало принуждение. Книга Шулера специально требовала, чтобы инквизиция безжалостно выслеживала и наказывала ересь или отступничество в любой форме. Ужасные пытки, которые она предписывала как часть этого Наказания, были невообразимо отвратительны.

И, чтобы до конца осложнить задачу Нимуэ, система кинетической бомбардировки, которая превратила Александрийский анклав в Риф Армагеддона, оставалась активной на орбите и, по-видимому, — или, по крайней мере, возможно, — поддерживала связь с высокотехнологичным присутствием, погребенным под расположенном в самом сердце крупнейшего города Сейфхолда Храмом, эквивалентом Ватикана или Мекки для Церкви Ожидания Господнего.

В дополнение к возможностям ее ПИКА, Нимуэ обладала некоторыми ресурсами. Согласно документам, Шан-вей «потеряла» или «израсходовала» достаточно оборудования, чтобы предоставить ограниченную производственную базу, небольшое количество современного оружия и техники, ядро памяти крупной библиотеки Федерации и услуги тактического (пусть не слишком умного) ИИ по имени Сова в том пещерном комплексе, который она окрестила «пещерой Нимуэ».

Это было не так уж много по сравнению с масштабом ее миссии.

Оценив свои возможности и ознакомившись с Сейфхолдом, она пришла к выводу, что должна каким-то образом атаковать и разрушить веру Сейфхолда в архангелов и Священное Писание. У нее не было возможности узнать, что было погребено под Храмом, но если это была какая-то система мониторинга, она могла легко использовать платформы кинетической бомбардировки, чтобы уничтожить любую угрозу антитехнологическим запретам Писания, и это означало, что она не могла открыто использовать передовые технологии.

Технологические возможности Сейфхолда представляли собой странную смесь 15-го века Старой Земли и технологий гораздо более поздних периодов истории, благодаря инструкциям, которые «архангелы» записали в Священном Писании. Эти методы применялись гильдиями квалифицированных ремесленников в небольших мастерских, а не на огромных фабриках, и при их записи выхолащивалось всякое научное объяснение. Подобно удивительно способной медицинской практике Сейфхолда, они стали религиозными наставлениями, полученными непосредственно от Бога через архангелов, и восьмивековой опыт подтверждал их, потому что они всегда действовали именно так, как сказано в Писании. Это означало, что они обеспечивали строительные блоки, отправные точки, с которых она могла бы начать. Но это также означало, что она должна была действовать только в пределах этих допустимых параметров и медленно, постепенно раздвигать их границы, пока их расширение не подорвет основы Священного Писания и не поставит их на грань краха.

И это неизбежно должно было спровоцировать религиозную войну против власти Церкви. Как историк, она знала, что это влечет за собой, и ее сердце дрогнуло при этой мысли. Как единственный человек, который помнил Гбаба, она знала, что у нее не было выбора.

Ее предварительное изучение Сейфхолда сконцентрировалось на островном королевстве Чарис. Чарис был самым малым из главных королевств Сейфхолда, но он был чрезвычайно богат, это была нация моряков и торговцев, предпринимателей и искусных ремесленников. Несмотря на ограничения Запретов, Чарис стоял на самом пороге промышленной революции, приводимой в действие, как и у Терры, водяными колесами, хотя и без критической способности подвергать сомнению общепринятые авторитеты или искать научные объяснения процессов. Кроме того, Чарис, управляемый династией Армак, поддерживал традицию, в которой права и свободы личности — конечно, в пределах установленных Писанием ограничений, — были строго защищены.

И это было королевство, в котором, если Нимуэ не ошибалась, некоторые из этих запретных вопросов были на грани того, чтобы их стали задавать.

* * *
После выбора Чариса Нимуэ изменила своего ПИКА, став сейджином Мерлином Этроузом. Сейджины были легендарными личностями, «святыми воинами» войны против падших. Они были воинами, учителями, наставниками, и традиция — и Свидетельства — приписывали им сверхчеловеческие способности, которые обеспечивали прикрытие для использования «Мерлином» способностей его ПИКА.

Мерлин представился Армакам, спасая девятнадцатилетнего наследного принца Кэйлеба от заказного убийства, а затем предложив свои услуги отцу Кэйлеба, королю Хааралду.

Король возглавлял государство, которое окружали противники. Богатство Чариса и огромный торговый флот годами вызывали растущее негодование и зависть у многих других королевств Сейфхолда. Теперь казалось очевидным, что эти королевства шли к открытой войне против Чариса… при поддержке Матери-Церкви и — особенно — великого инквизитора Жэспара Клинтана, который явно не доверял чарисийской неортодоксальности. Король Хааралд воспринял прибытие Мерлина как ниспосланное небом преимущество в этом надвигающемся конфликте. Среди прочего, сейджин Мерлин наблюдал «видения», благодаря незаметным разведывательным пультам, которые он мог использовать с орбиты. И у него был огромный запас знаний, которыми он мог поделиться — ни одно из которых не нарушало Запретов — от повторного введения арабских цифр и алгебры до изобретения хлопкоочистительной машины, прядильной машины и новой конструкции парусных военных кораблей с пушечным вооружением, чтобы заменить весельные галеры Сейфхолда. До прибытия Мерлина Хааралд видел только смерть, разорение и жестокое порабощение своего народа. Теперь он видел, по крайней мере, шанс выжить, несмотря на огромные силы врагов Чариса.

Мерлин предупредил Хааралда, что у него есть своя миссия. «Я уважаю вас и во многих отношениях восхищаюсь вами», — сказал он королю. — «Но моя истинная преданность? Она принадлежит не вам или Кэйлебу, а будущему. Я воспользуюсь вами, если смогу, ваше величество. Использую вас, чтобы создать день, когда ни один человек не будет владеть другим, ни один человек не будет считать людей, рожденных менее благородно, чем он, скотом или овцой».

Хааралд Армак принял это предупреждение… и службу Мерлина Этроуза.

* * *
В течение следующих девяти сейфхолдских лет Мерлин и король Хааралд — а после смерти Хааралда в битве король Кэйлеб — сражались плечом к плечу. Хааралд погиб, защищая свой народ, прежде чем Мерлин узнал, что он и епископ Теллесберга Мейкел Стейнейр знали правду об «архангелах» с самого начала, благодаря монастырю Сент-Жерно, основанному человеком по имени Джеремайя Ноулз, одним из первых «Адамов» с доказанной преданностью Пей Шан-вей, оставившим дневник… и копии книг, которые предшествовали Сотворению Мира. Мерлин узнал об этом только после смерти Хааралда, только после того, как Кэйлеб принял корону. И только после того, как Мейкел Стейнейр — при неизменной поддержке Кэйлеба — провозгласил Церковь Чариса, основанную на вызывающем утверждении, что каждый человек имеет право — более того, ответственность — решать для себя, во что он или она верит.

Даже тогда Стейнейр не осмелился поделиться правдой о монументальной лжи, стоящей за Священным Писанием. Сейфхолд мог быть готов к расколу внутри Церкви, если этот раскол был направлен на реформирование очевидной коррупции в Храме и, особенно, против храмовой четверки, квартета викариев, которые его контролировали. Планета не была готова — не могла быть готова — принять открытую, неопровержимую ересь против непререкаемого авторитета Писания и Свидетельств. Чарис должен вести постепенную кампанию, чтобы достичь этой точки… и, прежде всего, он должен выжить.

Так и было. В течение девяти жестоких, труднейших лет войны — войны, в которой были армии численностью в миллионы человек, флоты, насчитывающие сотни вооруженных артиллерией галеонов, и невыразимые зверства и лагеря уничтожения во имя извращенного видения Бога Жэспара Клинтана — это произошло. Из единственного небольшого островного королевства Чарис вырос в самое могущественное объединенное государство в истории Сейфхолда. Он вырос из королевства, управляемого молодым, неопытным королем, в огромную империю, управляемую совместно императором Кэйлебом Армаком и его любимой женой, императрицей Шарлиэн, королевой Чисхолма, которая добровольно приняла дело Кэйлеба и сделала его своим еще до того, как они встретились. Он рос благодаря самопожертвованию, рос потому, что его защищали мужчины и женщины, готовые умереть там, где они стояли, защищая его. И он рос, потому что Церковь Чариса предлагала свободу совести, которая требовала от людей решать, во что они действительно верят, за что они готовы умереть.

Но это не разрушило Церковь Ожидания Господнего и не дискредитировало Священное Писание.

Возможно, это могло бы произойти, если бы не Робейр Дючейрн, один из храмовой четверки. Несмотря на всю ложь, всю жестокость Книги Шулера, в Писании было огромное количество хорошего, и оно учило, что Церковь — слуга Божия, пастырь и защитник благочестивых мужчин и женщин, которым поручено любить и питать их, а не оскорблять их во имя личной власти. И столкнувшись лицом к лицу с резней, опустошением, доказательством жестокости и стремления Жэспара Клинтана к абсолютной власти, Робейр Дючейрн вспомнил это. Он помнил, что он священник и слуга Божий, и в конце концов — в полном осознании того, как отвратительно он умрет, если Клинтан решит убрать его — Дючейрн и несколько его союзников организовали, а затем возглавили восстание, которое свергло Клинтана и изгнало великого инквизитора из Зиона… прямо в руки Мерлина Этроуза.

Клинтана судили и казнили за миллионы заказанных им убийств, но Робейр Дючейрн, которому суждено было войти в историю Сейфхолда как «святой Робейр» и «добрый пастырь», принял требования Церкви Чариса. Он пообещал по-настоящему реформировать Церковь Ожидания Господнего, и перед лицом этого обещания Чарис и его союзники не могли оправдать продолжение войны. Внутренний круг союзников Кэйлеба и Шарлиэн, возможно, и знал правду о Лэнгхорне и «архангелах», но они все еще не осмеливались объявить об этом, а Дючейрн пообещал все реформы, к которым они стремились.

И вот война закончилась всего несколькими… нерешенными проблемами. Например, что делать с бомбардировочной платформой, все еще находящейся на орбите. Что делать с тем, что может быть связано с присутствием высоких технологий под Храмом. Как восстановить мирные международные отношения на планете, которая разрывалась на части в ожесточенной религиозной борьбе. Как продолжить процесс индустриализации, который дал Чарису военное преимущество, необходимое для победы, не нарушая ограничений, установленных Запретами.

И, конечно же, что делать с обещанием архангелов «вернуться во славе» через тысячу лет после Дня Творения.

* * *
Мерлин Этроуз и его союзники и друзья выиграли свою войну против храмовой четверки, но не свою борьбу против фундаментальной доктрины Церкви Ожидания Господнего.

Это обещало стать немного сложнее…

Из жизни Мерлина Этроуза, Жэклин Уилсин, Теллесберг, издательство королевского университета, 4217.

НОЯБРЬ, Год Божий 890

I

Пещера Нимуэ, горы Света, епископат Сент-Эрнестин, земли Храма
— Независимо от того, сколько раз мы с Совой смотрим на него, он продолжает появляться одним и тем же, — сказал Нарман Бейц. — Очевидно, что-то пошло не так с генеральным планом Лэнгхорна и Чихиро. Мы просто не знаем, что именно, и это то, что в конце концов может убить нас всех. Ну, убить всех остальных, полагаю, учитывая твой и мой… двусмысленный статус.

Голограмма пухлого маленького князя Эмерэлда, который был мертв почти пять лет, сидела по другую сторону огромного круглого стола. Нимуэ Элбан (которая была мертва гораздо дольше, чем он) поручила Сове изготовить этот стол — и сделать его круглым — еще до того, как она впервые переделала своего ПИКА в Мерлина Этроуза. Теперь Мерлин сидел, откинувшись на спинку одного из подходящих стульев, неэлегантно поставив каблуки ботинок на полированную поверхность стола, и помахивал пивной кружкой перед голограммой.

— Если бы это было легко, любой мог бы играть в эту игру, и ты бы нам не понадобился, — заметил он, и Нарман немного кисло усмехнулся.

— Думаю, что большинство людей не стали бы возражать, если бы это было только нелегко, пока не узнали бы, каковы правила! — сказал он.

— Нарман, ты провел всю свою взрослую жизнь, играя в «великую игру». Теперь ты собираешься жаловаться на отсутствие правил?

— Прежде всего, есть разница между творческим нарушением правил и незнанием того, что это за чертовщина! — выпалил в ответ Нарман. — Первое — это пример отточенных и элегантных стратегий. Последнее — это случай блуждания в темноте.

— Верно, — признал Мерлин.

Он отхлебнул из кружки в правой руке (ПИКА не нуждался в алкоголе, но ему нравился вкус) и проверил свой внутренний хронометр. Еще четырнадцать минут до сбора «внутреннего круга», созванного по коммам для обсуждения его и Нармана рекомендаций. Найти время, когда люди в любом часовом поясе планеты могли бы координировать разговоры по комму так, чтобы никто не заметил, что они сидят в углу и разговаривают сами с собой, было нетривиальной задачей, и обычно мог «присутствовать» только относительно небольшой процент всего — и растущего — внутреннего круга. Однако сегодня их будет больше, чем обычно, и он хотел бы, чтобы они вдвоем смогли придумать что-то более… инициативное, чтобы поделиться с ними.

— Знаешь, я собираюсь назвать это «планом Нармана», — сказал он сейчас, криво улыбаясь электронному призраку своего друга.

— Эй! Почему обвиняют меня?

— Потому что ты наш признанный главный интриган. Если затевается мошенничество, твоя нога обычно оказывается в нем по колено или, по крайней мере, по щиколотку. И потому, что я верю в то, что нужно отдавать должное там, где это необходимо.

— И потому что ты думаешь, что заложенные в его основу неопределенности плохо сочетаются с твоим статусом всезнающего, всегда подготовленного сейджина Мерлина?

— Ну, конечно, если ты собираешься быть безвкусным по этому поводу.

Нарман снова усмехнулся, но покачал головой.

— Я просто хотел бы, чтобы не было так много совершенно неизвестных. Особенно учитывая то, что мы знаем. Например, мы знаем, что система бомбардировки все еще там, мы знаем, что ее системы обслуживания все еще работают, мы доказали, что между ней и чем-то под Храмом есть двусторонняя связь, и мы знаем, что ее автоматическая защита уничтожила зонды, которые Сова послал к ней сразу после того, как ты проснулся и начал барахтаться в своем невежестве.

— Эй! — запротестовал Мерлин с болезненным выражением лица.

— Ну, ты же это сделал! — Нарман снова покачал головой. — Если бы то, чего не хватает в командном цикле, не было пропущено, как, по-твоему, оно отреагировало бы на доказательства конкурирующего источника высокотехнологичных товаров? Тебе просто чертовски повезло, что система даже не заметила этого и просто отмахнулась от надоедливых мух, жужжащих вокруг ее платформ!

— Хорошо, — уступил Мерлин. — Это справедливо.

— Спасибо, — фыркнул Нарман. — Итак, как я уже говорил, мы все это знаем, но почему, во имя Бога, Чихиро оставил все таким образом? Действовать так… наполовину задницей? Почему оно ничего не делает со всеми паровыми двигателями и доменными печами, которые мы разбросали по всей планете? Они должны быть явным сигналом о том, что вновь появляется технология, так почему же нет кинетических бомбардировок? Почему Чарис и Эмерэлд не похожи на риф Армагеддон?

— Потому что он ищет электричество? — предположил Мерлин. — Я всегда думал, как важно, что Книга Джво-дженг специально предает анафеме электричество, в то время как Запреты определены в терминах того, что допустимо. Они не говорят: — Вы не можете делать A, B или C; они говорят: Вы не можете делать ничего, кроме A или B. Но не об электричестве. И в дополнение к тому, что он должен был сказать по этому поводу, Чихиро говорит: — Ты не должен осквернять и не возлагать нечестивых рук на силу, которую Господь, твой Бог, даровал своему слуге Лэнгхорну. — Его губы скривились от отвращения, когда он процитировал Книгу Чихиро. — Вот почему я всегда предполагал, что электричество должно быть почти красной чертой для любой автоматизированной системы под Храмом.

— И я склонен согласиться с тобой. Но не забывай свою собственную точку зрения — Чихиро предал ее анафеме в терминах «Ракураи», который Лэнгхорн использовал, чтобы наказать Шан-вей за ее неповиновение Божьему закону. Молния священна, в отличие от ветра, воды или силы мышц, поэтому ее использование каким-либо образом категорически запрещено.

— Но Чихиро продолжает конкретно описывать электричество, а не только молнию, — отметил Мерлин. — Люди могут называть эти проклятые штуки рыбами-ракураи, но они не сверкают, как жуки-ракураи. Они просто бьют током до чертиков все, что им угрожает! Чихиро использует их как «смертного аватара» «святого Ракураи» Лэнгхорна, помещенного на землю, чтобы напомнить людям об удивительной силе, доверенной ему Богом. Вот почему в Писании говорится, что рыба-ракураи священна в глазах Бога, но где в их случае «молния»? Он прямо говорит людям, что эти рыбы обладают той же силой, что и Ракураи, и ему не нужно было этого делать. Если уж на то пошло, в Писании даже говорится о статическом электричестве и это тоже связано с Ракураи Лэнгхорна. — Настала его очередь покачать головой. — Должна быть причина, по которой Чихиро так долго и тщательно рассказывал об этом, и наиболее вероятной из них было чертовски убедиться, что никто даже не подумал о том, чтобы дурачиться с этим.

— Я сказал, что согласен с тобой, и ни за что на свете не хочу, чтобы мы играли с электричеством, потому что ты вполне можешь быть прав. Это может стать слишком далеко зашедшим шагом, который запускает какой-то автоматический ответ. Просто говорю, что любой анализ угроз, направленный на выявление возобновившихся «опасных» технологий, уже должен был быть запущен даже без электричества. И что я не понимаю, почему такой параноик, как Лэнгхорн, или, особенно, Чихиро, не организовал этот анализ угроз.

— Если только он это сделал, но система просто сломана, — предположил Мерлин.

— Что, безусловно, похоже на происходящее. — Аватар Нармана встал и начал расхаживать по конференц-залу, очевидно, не обращая внимания на то, что его ноги были по крайней мере на дюйм выше пола. — Проблема в том, что, похоже, это единственная часть системы, которая сломана. Я хотел бы, чтобы мы могли установить матрицу датчиков внутри Храма, но все, что мы можем видеть снаружи, и все истории о рутинных «чудесах», которые происходят внутри него, похоже, подтверждают, что все остальное работает просто отлично, даже если никто понятия не имеет, как и почему. Так действительно ли система сломана? И если это так, есть ли что-то, что может вызвать ее нечаянный перезапуск? Последнее, что мы хотим сделать, это снова включить ее, если она каким-то образом отключилась!

— Нарман, мы уже обсуждали это — сколько, дюжину раз? Две дюжины? — терпеливо сказал Мерлин. — Конечно, может существовать «кнопка включения», о которой мы ничего не знаем. Но что бы это ни было, мы, очевидно, еще не достигли его. И ты прав, мы разбрасываем технологии по всему Сейфхолду уже девять или десять лет. Так что, похоже, сам масштаб не является решающим фактором. Порог должен быть чем-то качественным, а не количественным. При условии, конечно, что существует какой-то порог.

— О? — Нарман остановился, сложив руки за спиной, и поднял бровь, глядя на гораздо более высокого сейджина. — Ты думаешь, мы можем предположить, что его нет?

— Конечно, нет! — Мерлин закатил глаза. — Просто говорю, что, похоже, мы можем продолжать делать то, что делаем сейчас, не подвергаясь смертельной критике за наши старания. И есть гораздо больше инноваций, которые мы можем внедрить, не выходя за рамки воды, пара, гидравлики и пневматики.

— Согласен, что это, скорее всего, правда, — сказал Нарман через мгновение. — Так это или нет, мы должны предполагать, что это так, чем сидеть сложа руки, засунув большие пальцы в задницу, так и не сделав ни черта, пока тикают часы.

— Черт возьми, хотел бы я, чтобы мы могли попасть в Ключ, — вздохнул Мерлин, и Нарман резко фыркнул в знак согласия.

Ключ Шулера был самой сводящей с ума подсказкой, которая у них была — или, может быть, не была — о будущем Сейфхолда. Согласно семейной традиции Уилсинов, Ключ был оставлен архангелом Шулером как хранилище вдохновляющего послания его семье, которую он избрал в качестве особых хранителей Матери-Церкви, и как оружие, которое будет использовано Церковью во время наибольшей нужды. На самом деле это был модуль памяти: прочная сфера диаметром два дюйма с внутренними молекулярными схемами, которые могли бы вместить содержание всех книг, когда-либо написанных на Сейфхолде. Что в нем на самом деле содержалось, кроме записанной голограммы Андрокла Шулера, обращающегося со своим наставлением к своим потомкам, стражам Церкви, оставалось загадкой. Сова, искусственный интеллект, который обитал в компьютерах в пещере Нимуэ вместе с электронной личностью Нармана, определил, что по крайней мере один из файлов, спрятанных внутри, содержал более двенадцати петабайт данных, но никто не имел ни малейшего представления о том, что в нем было, а протоколы безопасности Ключа исключали доступ к нему без пароля, которым никто не обладал.

Вполне возможно, что ответ на каждый стоящий перед ними вопрос содержался внутри Ключа.

И они не могли до него добраться.

— Это было бы неплохо по многим причинам, — согласился Нарман. — Особенно, если эта чертова штука точно скажет нам, что, черт возьми, Шулер имел в виду под «тысячью лет»!

Мерлин хмыкнул, потому что истинной сутью их проблемы было обещание Андрокла Шулера Уилсинам, что «архангелы» вернутся «через тысячу лет». Если они не вернутся, цейтнот исчезнет, и внутреннему кругу может потребоваться столько времени, сколько потребуется, чтобы найти правильное решение. Но если бы кто-то — или что-то — действительно возвращалось, чтобы проверить ход грандиозного плана Эрика Лэнгхорна, кем бы они или что бы это ни было, несомненно, оно, как минимум, командовало бы системой кинетической бомбардировки.

Это может быть… плохо.

Конечно, не было никакого способа узнать, верна ли семейная традиция Уилсинов о том, что он обещал что-то в этом роде. Никто не удосужился записывать что-то подобное, поэтому оно передавалось исключительно устно в течение почти девяти столетий, и по пути потерялись несколько мелких деталей — например, пароль для Ключа, если предположить, что Уилсины когда-либо знали его. Никто не был уверен, имел ли Шулер в виду, что он и другие «архангелы» вернутся сами — хотя это казалось маловероятным, поскольку большинство из них были мертвы еще до того, как он записал свое сообщение, — или вернется что-то еще. Или откуда бы это ни вернулось, если уж на то пошло, хотя, учитывая все эти активные источники энергии в Храме, Мерлин знал, откуда стоит ждать такой приход.

И имел ли он в виду, что возвращение того, кто или что возвращалось, произойдет через тысячу лет после Дня Творения, когда первые Адамы и Евы пробудились здесь, на Сейфхолде? Или он имел в виду тот момент, как оставил Ключ, в конце войны против падших? Мать-Церковь начала отсчет лет с момента своей окончательной победы над падшими, но война закончилась только через семьдесят с лишним лет после Дня Творения. Итак, если Шулер имел в виду тысячу лет после Сотворения Мира, то он говорил примерно о середине июля 915 года. Если он имел в виду тысячу лет с того момента, как оставил Ключ далекому предку Уилсинов, то он говорил о 996 году или около того. Или он мог просто говорить о 1000 году, через тысячу лет с запуска церковного календаря после джихада.

Итак, у нас есть пятнадцать лет… или девяносто шесть… или сто, — подумал теперь Мерлин. — Ничто так не оживляет день, как небольшая двусмысленность.

— Вы знаете, что Доминик собирается выступить за полномасштабное наступление на церковную доктрину, потому что у нас есть только пятнадцать лет? — спросил он вслух.

— Похоже, что Алфрид поддержит его, — согласился Нарман.

— И не только потому, что он хочет, чтобы Церковь вышвырнули за задницу, — усмехнулся Мерлин. Это не был звук искреннего веселья. — Брайан был прав насчет… нетерпения Алфрида. Имейте в виду, я все еще думаю, что Шарли была права, и мы должны были сказать ему, но он хочет снести Храм вчера, хотя бы для того, чтобы начать открыто играть с технологией Федерации!

— Конечно, но правы Мейкел и Ниниэн — и, честно говоря, ты. Мы не можем сразу же напасть на Церковь так скоро после джихада. — Выражение лица Нармана потемнело. — Слишком много миллионов уже погибло, и то, что кажется началось в Северном Харчонге, вероятно, будет достаточно плохо, даже без добавления открытой религиозной войны. Видит Бог, никто на Севере не собирается быть кандидатом на индустриализацию, так что это не сильно повлияет на эту сторону вещей, но насилие будет чертовски уродливым, и я почти уверен, что для многих из этих людей разрыв между Зионом и Шэнг-ми уже поставит религию во главу угла в этих делах. Копья императора, возможно, до сих пор держат крышку более или менее завинченной, но когда Уэйсу — или, во всяком случае, его министры — решили, что могущественное воинство никогда не сможет вернуться домой, они зажгли фитиль, который никто не сможет потушить. Рано или поздно вспыхнет взрыв, и когда это произойдет, погибнет очень много людей, если Сова, Ниниэн, Кинт и я точно читаем по чайным листьям.

Голограмма задумчиво смотрела на что-то, что мог видеть только Нарман. Затем он встряхнулся.

— Это будет достаточно плохо и без того, чтобы мы снова ввели религию в беспорядок, нападая на церковную доктрину посреди всего этого, — повторил он и невесело усмехнулся. — Кроме того, единственное, чего мы абсолютно не можем себе позволить, — это снова открыть всю эту банку с червями о демоническом влиянии на инновации Чариса.

— Что оставляет только гнусный, беспринципный, коварный «план Нармана».

Мерлин улыбнулся, когда Нарман снова заметно оживился от его выбора прилагательных, но затем маленький эмерэлдец покачал головой с упреком в выражении лица.

— Это действительно несправедливо, — ответил он. — Тем более, что первоначальная идея исходила от тебя.

— Думаю, что это произошло почти одновременно с несколькими людьми, — возразил Мерлин, — но мне нравятся некоторые… усовершенствования, которые ты включил. Приятно видеть, что такая мелочь, как смерть, не уменьшила твое коварство.

— Цитируя сейджина Мерлина, «каждый старается», — сказал Нарман и поклонился в знак благодарности за комплимент.

Мерлин снова усмехнулся. Не то чтобы в их вариантах было что-то смешное. Если бы у них было десять лет или около того, чтобы открыто развернуть возможности производственных мощностей Совы здесь, в пещере Нимуэ — и для того, чтобы он клонировал себя и начал производить технологии уровня Федерации за пределами пещеры — любые вернувшиеся воинственные «архангелы» быстро превратились бы в светящиеся облака газа, а даже их самая пессимистичная оценка давала им по меньшей мере пятнадцать лет до возвращения. Существование системы бомбардировки, однако, означало, что они не могли развернуть свою собственную промышленность, почти наверняка не вызвав ту «перегрузку», которой опасался Нарман. Итак, поскольку они не могли исключить ни одного возвращения архангелов, лучшее, на что они могли надеяться, — это создать ситуацию, в которой эти архангелы признали бы, что технологический джинн безвозвратно вышел из бутылки. Если достаточно широко распространить местную техническую базу Сейфхолда по всей планете, чтобы сделать ее уничтожение бомбардировкой невозможным без убийства огромного количества сейфхолдцев, любой даже полубезумный «архангел» согласился бы на мягкую посадку, принимая неизбежное. Если же возвращенцы не были хотя бы чуточку вменяемыми, они вполне могли бы повторить бомбардировку рифа Армагеддон по всей планете и, конечно, проклинать жертвы, но, как выразился Кэйлеб с типичной лаконичностью: «Если они зайдут так далеко, нам крышка, что бы мы ни делали. Все, что мы можем сделать, это надеяться, что это не так, и планировать соответствующим образом.»

Итак, предполагая более раннюю дату возвращения, у внутреннего круга оставалось пятнадцать лет, чтобы распространить индустриализацию в стиле Чариса как можно шире по всей планете. С чисто эгоистичной точки зрения экономической мощи чарисийской империи «раздача» своих технологических инноваций была бы очень плохой бизнес-моделью. Однако с точки зрения попытки сохранить жизнь всем на планете это имело бы прекрасный смысл, хотя это было не то, что они стали бы объяснять кому-либо.

Ничто не могло помешать этому процессу, и это было причиной, даже большей, чем ошеломляющие потенциальные жертвы в результате возобновления джихада, по которой следовало избегать любого безудержного нападения на фундаментальную доктрину Церкви Ожидания Господнего… или, по крайней мере, отложить его. Нарман был прав насчет того, что выглядело как начинающийся пожар в Харчонге, независимо от того, что еще произошло бы, но он также был прав насчет необходимости исключить из уравнения любой доктринальный конфликт. Они не могли позволить себе вновь возбудить обвинение в том, что все эти нововведения были делом рук Шан-вей, распространяющей свое зло среди человечества. Если бы 915 год пришел и ушел без какого-либо повторного появления архангелов, у них было бы еще восемьдесят-восемьдесят пять лет, чтобы поработать над доктринальными революциями.

И в долгосрочной перспективе это так же важно, как и любое оборудование, — размышлял Мерлин. — «Архангелы», которые появляются и обнаруживают, что все смеются над ними или показывают им палец вместо того, чтобы поклониться им, гораздо менее склонны думать, что они могут запихнуть джинна обратно в бутылку, и это должно быть хорошо с нашей точки зрения. И мне действительно нравится идея Нармана о первом раунде, если мы решим, что пришло время, когда мы можем пойти против непогрешимости Писания.

— Это свалит большую ответственность на плечи Эдуирда, — сказал он вслух, — и ему придется придумать какую-нибудь причудливую работу ногами, чтобы убедить свой совет директоров и других инвесторов позволить ему более или менее отдать свои технологии.

— Уверен, что он справится с этой задачей, — сухо сказал Нарман. — А если его нет, всегда есть Кэйлеб и Шарлиэн. Или ты мог бы встать за его спиной на следующем заседании правления и угрожающе надвигаться.

— Я действительно хорошо выгляжу «зловещим», раз сам так говорю, — признал Мерлин. — И Ниниэн помогала мне работать над правильным изгибом губ.

— Неужели она помогала? — Нарман оглядел гораздо более высокого сейджина с ног до головы. — Восхищаюсь ее готовностью решать сложные задачи. Особенно, когда она работает с таким… невзрачным материалом.

МАРТ, Год Божий 891

I

Дворец Теллесберг, город Теллесберг, королевство Старый Чарис, империя Чарис
— Боже, надеюсь, что это сработает, — горячо пробормотала Шарлиэн Армак, стоя рядом со своим мужем и глядя из окна дворца на устойчивый теплый дождь Теллесберга.

— Милая, мы все еще можем передумать, — ответил Кайлеб Армак. Он обнял ее одной рукой, крепко прижимая к себе, и она прислонила голову к его плечу. — Если ты не согласна, просто скажи об этом.

— Я не могу. Не могу! — Нехарактерная неуверенность затуманила тон Шарлиэн, но она твердо покачала головой. — Ты прав насчет того, насколько эффективнее он мог бы быть, зная правду. Я имею в виду, Господь свидетель, он уже был чертовски «эффективен», но если бы он мог напрямую получить доступ к снаркам, подключить свой комм к сети, чтобы мы могли обсуждать вещи в режиме реального времени… — Она снова покачала головой. — Просто я уже потеряла дядю Биртрима, а они с Русилом всегда были так близки.

— Я знаю, но Русил также намного более гибок, чем был раньше, — отметил Кэйлеб. — И никогда не было никаких сомнений в его приверженности во время джихада.

— Что касается реформирования Церкви, то да. И он также искренне поддерживал Церковь Чариса. Но это ужасно большой шаг за пределы этого!

— Шарли, остановись. — Кэйлеб поцеловал ее в лоб. — Мы всегда можем сделать это в другой раз. Или не делать этого вообще. Мы можем просто пойти дальше и устроить семейный ужин, на который мы попросили его остаться, затем снова посадить его на корабль и отправить домой в Черейт. Или в Мейкелберг, во всяком случае. А потом мы сможем еще немного подумать об этом и проинформировать его, когда в июне переведем двор опять в Чисхолм, если решим, что нам все-таки нужно идти вперед.

Она на мгновение подняла на него глаза, но затем глубоко вздохнула и еще раз покачала головой.

— Нет. Я колебалась по этому поводу уже более двух лет. Если мы не стиснем зубы и не сделаем это, я буду колебаться следующие двадцать!

— Только если ты уверена, — сказал он. — Я настаивал на этом и знаю, что это так. Но я хочу, чтобы ты была уверена, что согласна с этим, потому что это правильно, а не только потому, что ты знаешь, насколько я за это.

— Разве я когда-нибудь колебалась, чтобы не согласиться с тобой, когда думала, что что-то было плохой идеей? — она бросила вызов со знакомым блеском. Он усмехнулся при одной этой мысли и покачал головой. — Ну, я колеблюсь не потому, что это плохая идея. Я колеблюсь, потому что даже хорошие идеи могут пойти не так, и потому что я так сильно его люблю. Это настоящая причина.

Он обнял ее другой рукой, заключая в круг своих объятий, и они прижались лбами друг к другу, пока дождь монотонно барабанил за окном.

* * *
— Это было восхитительно, — сказал Русил Тейрис, герцог Истшер.

Он отодвинулся от стола со своим послеобеденным бокалом бренди и улыбнулся хозяевам. Наступила темнота, и дождь лил еще сильнее, чем раньше. За окном, выходящим на дворцовые сады, газовые лампы горели под дождем, как мокрые бриллианты, а приятный ветерок — влажный, но нежный — трепал края скатерти.

— Конечно, так и должно было быть, — ответил Кэйлеб с усмешкой. — Я же достаточно ясно дал понять, что головы полетят, если это не так!

— О, образец безжалостности, если я когда-либо встречал такого! — Истшер усмехнулся. — Неудивительно, что все так боятся вас здесь, в Теллесберге.

— На самом деле, я действительно могу быть безжалостным, когда это необходимо, — сказал Кэйлеб, и брови Истшера поползли вверх, потому что тон императора стал непривычно серьезным.

— Знаю, что можете, — сказал герцог через мгновение. — Но я никогда не видел, чтобы вы относились к этому тривиально. По общему признанию, ужин — не тривиальное мероприятие, но все же…

Он пожал плечами, и Кэйлеб слегка улыбнулся. Но он также покачал головой.

— Я серьезно, Русил. И правда в том, что мы с Шарли просили вас заехать в Теллесберг по дороге домой не только потому, что хотели поужинать с вами. О, это было бы достаточной причиной! И вы видели, как Эйлана была рада вас видеть. Но правда в том, что нам нужно кое-что обсудить.

— Конечно. — Истшер поставил свой бокал с бренди на стол и перевел взгляд с императора на императрицу. — Что это?

— Это будет трудно, Русил, — сказала Шарлиэн. Она потянулась и взяла его за руку. — Боюсь, что это также будет больно. Не из-за того, что вы сделали, — быстро добавила она, когда его глаза сузились. — У нас с Кэйлебом не могло быть лучшего генерала или лучшего друга. Но есть кое-что, чем мы должны поделиться с вами, и боюсь, что это может быть трудно для вас.

— Шарли, — сказал Истшер, накрывая их сцепленные руки свободной рукой, — я не могу представить ничего, что вы могли бы мне сказать или попросить у меня, чего я не мог бы вам дать.

— Надеюсь, что вы все еще будете чувствовать то же самое примерно через час, ваша светлость, — сказал другой голос, и Истшер оглянулся через плечо на Мерлина Этроуза, только что вошедшего в комнату. Этим вечером высокий сейджин выглядел необычно серьезным, и герцог склонил голову набок.

— Должен ли я тогда предположить, что это больше касается дел сейджина, Мерлин?

— Во многих отношениях, да, — ответил Мерлин. — Но, на самом деле, это началось задолго до того, как первый сейджин ступил на землю Сейфхолда. На самом деле, это начинается еще до самого Дня Творения.

Ноздри Истшера раздулись, и он быстро оглянулся на Шарлиэн. Она только кивнула, и он снова перевел взгляд на Мерлина. Его карие глаза долго и пристально смотрели в синие сейджинские глаза Мерлина.

— Это… звучит зловеще, — сказал он тогда. — С другой стороны, я никогда не видел, чтобы ты мне лгал. Так почему бы тебе не начать?

— Конечно. — Мерлин склонил голову в странно формальном легком поклоне. Затем он выпрямился и расправил свои широкие плечи.

— Во-первых, — начал он, — вы должны знать, почему здесь, на Сейфхолде, вообще был «День Творения». Вы видите…

— Вы действительно это имеете в виду, — сказал пепельно-бледный Русил Тейрис почти девяносто минут спустя. — Вы действительно это имеете в виду.

— Да, мы это делаем, Русил, — мягко сказала Шарлиэн. — И это тоже не просто слова Мерлина. Не только «коммы» или «голограммы'. Даже не это. — Она махнула в сторону каминной кочерги, которую Мерлин скрутил в крендель в случайной демонстрации сверхчеловеческой силы своего ПИКА. — Мы были в «пещере Нимуэ». Мы видели это. И Мерлин не раз использовал свою «технологию», чтобы спасти нам обоим жизни. Доказательство налицо, Русил. Это действительно так.

— Нет, Шарли. — Он покачал головой, его голос был печален, но в его тоне не было колебаний. — Доказательства могут находиться там, но это не доказательства.

— Русил… — начал Кэйлеб, но Истшер поднял руку, гораздо более требовательно, чем когда-либо прежде, и снова покачал головой, сильнее.

— Не надо, Кэйлеб. — Его тон был жестче, резче, чем раньше. — Верю, что вы хороший человек. Верю — я всегда верил, — что вы горячо любите Шарлиэн и что вы человек чести, делающий то, что, по вашему мнению, должен делать. Но не это. Никогда такого!

— Русил, это не…

— Ни слова больше, Мерлин! Или… Нимуэ. Или кем бы — или чем бы — черт возьми, еще ты ни был! — рявкнул Истшер, свирепо глядя на человека, который был его другом много лет. — Я доверял тебе. Более того, люди, которых я люблю, доверяли тебе! Избавь меня от новой лжи, от новых извращений!

— Русил, — в глазах Шарлиэн заблестели слезы, — никто тебе не лгал, клянусь!

— Ты нет, и Кэйлеб не лгал, — проскрежетал Истшер, — но этот демон лгал точно так же, как Шан-вей! — Он сделал сильное и намеренное ударение на имени Шан-вей. — И он солгал тебе, и он солгал Мейкелу Стейнейру, и он солгал всему миру! Разве ты не видишь этого?

— Нет, не вижу, — сказала она ему. — Потому что он этого не сделал. Я говорила тебе, что это будет трудно, но это правда, Русил. Это не что иное, как правда, и мы рассказали тебе, потому что мы так устали от того, чтобы не говорить тебе. Потому что мы обязаны рассказать тебе правду.

— Верю, что именно это вы сделали, но тот факт, что эта… эта штука убедила вас поверить в ее ложь, не делает ложь правдой и не превращает богохульство во что-то другое.

— Но доказательства прямо здесь, перед вашими глазами, — умоляюще сказала Шарлиэн. Она коснулась искореженной кочерги и посмотрела ему в глаза. — Доказательство прямо здесь!

— Не вижу ничего, что не мог бы создать один из демонов Шан-вей! — возразил Истшер. — И Писание не зря назвало ее «Матерью лжи»! Должен ли я поверить, что то, что он должен сказать и показать мне здесь, превращает девять веков правды в ложь? О, это ловкая ложь, отдаю должное «Нимуэ»! Но по сравнению с Писанием, Свидетельствами, каждым написанным словом истории за девятьсот лет, с чудесами, которые происходят каждый божий день в Храме? Шарли, как вы с Кэйлебом могли на это клюнуть? Ты забыла, что Чихиро сказал о Шан-вей? Забыла, как она обманула и совратила весь наш мир во зло?

— Но…

— Нет. — Ноздри Истшера раздулись, и он поднялся со стула, глядя на Мерлина горящими глазами. — Если это то, что начал подозревать Биртрим, неудивительно, что он объединил свои силы со сторонниками Храма. — Слезы блестели на его собственных щеках. — И, помоги мне Бог, если это то, что он пытался остановить, Шарли, я молю Бога, чтобы ему это удалось. Я люблю тебя, но если это то, что он пытался остановить, тогда, по крайней мере, ты бы умерла как одна из Божьих детей.

— Я все еще принадлежу Богу. — Губы Шарлиэн дрожали, а лицо было мокрым, но она подняла голову и встретила его взгляд, не дрогнув, когда он бросил на нее еще один взгляд. — Я всегда буду принадлежать Богу, Русил. И вот почему у меня нет другого выбора, кроме как вернуть Ему этот мир и избавить его от грязной лжи, которую Эрик Лэнгхорн, Адори Бедар и Маруяма Чихиро рассказали тысячу лет назад!

— Послушай себя, Шарли! — Истшер почувствовал себя виновным.

— Я слушала, Русил, — тихо сказала она. — Я слушала не только Мерлина, не только Мейкела, не только Джеремайю Ноулза и тысячи и тысячи лет записанной истории задолго до «Сотворения мира» здесь. Даже не только для Кэйлеба. Я прислушивалась к своему собственному сердцу, к своей собственной душе. И ты прав, если я ошибаюсь, я обрекла себя на вечное проклятие и веду весь этот мир к нему вместе со мной. Но я не ошибаюсь. И Мерлин не лжец, не демон. И Пей Шан-вей была хорошей женщиной, а не архангелом; женщина, которую убили как самую первую жертву лжи, державшей весь этот мир в цепях в течение тысячи лет.

— И ты не собираешься отступать от этого ни на шаг, не так ли? — Голос Истшера был тихим, и она покачала головой. — Нет, конечно, это не так, — сказал он. — Потому что ты храбрая женщина и, как Кэйлеб, женщина чести. И веры. И это то, во что ты действительно веришь, но, о, Шарли, ты так ошибаешься. И я могу только молиться, чтобы в конце концов ты потерпела неудачу. Потому что мысль о том, во что превратится этот мир, если ты добьешься успеха, — это больше, чем я могу вынести.

Тишина повисла на фоне проливного дождя, а затем Русил Тейрис, герцог Истшер, оглянулся на Мерлина Этроуза.

— Я не буду проклинать тебя в аду, потому что именно оттуда ты пришел в первую очередь, — сказал он. — Но я скажу тебе вот что. Я никогда не склоню голову и не преклоню колена перед твоей мерзкой госпожой, и я проклинаю тот день, когда помог тебе победить Жэспара Клинтана. Знаю, что когда-нибудь мне придется заплатить за это — когда-нибудь очень скоро, — но теперь я знаю правду. Так что иди вперед и делай то, что должен, потому что, если ты позволишь мне выйти за эту дверь живым, я донесу на тебя со ступеней Теллесбергского собора!

— Конечно, сделаешь это, — печально сказал Мерлин. — Нужно быть человеком чести, чтобы знать человека чести, и не могу выразить тебе, как глубоко я сожалею о том, что вижу в твоих глазах, когда ты смотришь на меня сейчас. Я знаю, ты не хочешь этого слышать, но я всегда был — и остаюсь сейчас, несмотря на то, во что ты веришь, что ты думаешь — польщен твоей дружбой.

Губы Истшера скривились, но он ничего не сказал, только свирепо посмотрел.

— Русил, мы бы не рискнули сказать тебе это, если бы нашим единственным вариантом было убить тебя, если ты не сможешь принять это, — сказал ему Мерлин. — Шарлиэн и Кэйлеб слишком сильно любят тебя для этого. Я слишком сильно люблю тебя для этого.

— Это единственный вариант, который у тебя есть, — категорично сказал Истшер.

— Нет, это не так. — Мерлин сунул руку в поясную сумку и извлек маленький цилиндрический стержень из сверкающего хрусталя. — И когда-нибудь, когда придет время, у нас будет другой разговор между нами. До этого дня я могу только сказать, что уважаю и восхищаюсь тобой так же сильно, как я когда-либо уважал или восхищался другим человеком, и я бы отдал все во Вселенной, чтобы не делать этого.

II

Теллесбергский собор, город Теллесберг, королевство Старый Чарис, империя Чарис, и пещера Нимуэ, горы Света, епископат Сент-Эрнестин, земли Храма
— Я есмь воскресение и жизнь, говорит архангел Лэнгхорн: тот, кто верит в Меня, если бы он был мертв, все же будет жить; и всякий, кто живет и верит в Меня и соблюдает Закон, который Я дал, никогда не умрет.

— Я знаю, что архангелы живы, и что они будут стоять в последний день над миром, и хотя это тело будет уничтожено, все же я увижу Бога, которого я увижу сам, и мои глаза увидят Его, а не как чужака.

— Мы ничего не принесли в этот мир, и совершенно очевидно, что мы ничего не сможем вынести оттуда. Господь дал, и Господь отнял: да будет благословенно имя Господа и его слуг, архангелов.

Глубокий голос Мейкела Стейнейра прокатился по притихшим скамьям Теллесбергского собора в древнем кабинете мертвых. Больше не было слышно ни звука, когда жители Теллесберга собрались, чтобы поддержать свою императрицу в минуту ее горя. Каждый мужчина и женщина в этом соборе знали, как глубоко Шарлиэн Армак любила брата своей тети. И теперь, здесь, в Чарисе, она потеряла и своего дядю Биртрима, и его шурина. И потерять его так внезапно, без предупреждения, из-за сердечного приступа, когда он всегда был таким здоровым, таким подтянутым!

Неудивительно, что она сидела молчаливая и бледная в императорской ложе, одной рукой цепляясь за руку мужа, а другой комкая мокрый от слез носовой платок.

— Послушайте теперь слова Чихиро из второй книги Чихиро, в третьей главе, — продолжил Стейнейр.

— Из глубины воззвал я к тебе, Господи; услышь голос мой. О, пусть твои уши хорошо услышат голос моей жалобы. Если ты, Господь, будешь крайним, чтобы отметить то, что делается неправильно, о Господь, кто может это вынести? Ибо у тебя есть милость; поэтому тебя будут бояться. Я взираю на Господа; моя душа ожидает его; на его слово я уповаю. Моя душа устремляется к Господу до утренней стражи; я говорю, до утренней стражи. О Убежище, уповай на Господа, ибо у Господа милость, и у него обильное искупление. И он искупит Сейфхолд от всех грехов падших.

Архиепископ поднял взгляд от инкрустированного драгоценными камнями тома, лежащего перед ним, и осторожно закрыл его. Он смотрел на собор, и выражение его лица было печальным, несмотря на безмятежность его собственной веры.

— Дети мои, — сказал он, — наш брат Русил прожил свою жизнь в бесстрашной вере и благоговейном повиновении Писанию, которому нас всех учили. Он был, как я могу сказать вам из моих собственных подлинных и достоверных знаний, верным слугой Лэнгхорна и Бога. Я никогда не знал человека, в чьей честности, искренности и силе духа я был более уверен, и это было одной из глубоких и неизменных почестей в моей жизни — знать его и называть его другом, а также братом в Боге. Мы собрались сегодня не для того, чтобы оплакивать его смерть, а чтобы отпраздновать его жизнь, и поэтому я прошу вас сейчас присоединиться ко мне и к нашей любимой императрице, когда мы прощаемся со смертной оболочкой того, кто был, есть и всегда будет жив в наших сердцах и верным слугой Бога.

— Давайте помолимся.

* * *
Русил Тейрис открыл глаза.

Мгновение он просто лежал на мягкой поверхности, которая была почти невероятно удобной, уставившись в гладкий, отполированный каменный потолок, которого он никогда раньше не видел. Затем его ноздри раздулись, он глубоко и шумно вдохнул и резко сел на кровати.

— Привет, Русил, — произнес голос, которого он никогда раньше не слышал, и его голова резко повернулась, а глаза расширились, когда он увидел очень высокую женщину — по крайней мере, на шесть дюймов выше его — в черно-золотой униформе, не похожей ни на одну, которую он когда-либо видел раньше. Он уставился на нее, а затем его челюсть сжалась, когда он узнал эти сапфировые глаза.

— Знаю, ты веришь, что Мерлин — демон, — сказала женщина тем же контральто, и, прислушиваясь к нему, он услышал жуткое эхо глубокого голоса Мерлина. — Это не так. Я такая же. Но это то, кем я родилась, так что, если я собираюсь сказать тебе правду, и ты когда-нибудь поверишь мне, я подумала, что должна познакомить тебя с Нимуэ.

— Это ничего не меняет, — резко сказал он.

— Вероятно, нет. — Женщина печально улыбнулась. — Но я должна попытаться, Русил. Я должна попытаться из-за того, как сильно Шарли и Кэйлеб любят тебя, и из-за того, как много ты для меня значишь. И потому, веришь ты мне или нет, все, что я тебе сказала, правда, и я знаю, что ты человек, который верит в разницу между правдой и ложью.

— Ты права, я знаю. И вот почему ничто из того, что ты можешь мне сказать, не изменит правды, которую я уже знаю. Не знаю, почему я все еще жив или почему ты привела меня в это место. — Он взмахнул рукой в прерывистом жесте. — Полагаю, это и есть «пещера Нимуэ», о которой говорили вы трое.

— Да, это так.

— Тогда я не знаю, зачем ты привела меня сюда, потому что в конце концов это ничего не изменит.

— Может быть, и нет, но я должна попытаться.

Женщина — Нимуэ Элбан — подошла к нему ближе, и он заставил себя стоять неподвижно, не отпрянув от нее, когда она нажала кнопку, вделанную в стену. Весь конец комнаты исчез, и он обнаружил, что смотрит на огромную пещеру, заполненную формами и… вещами, подобных которым он никогда раньше не видел.

— Это инструменты, которые оставила мне Шан-вей, — твердо сказала она. — И если ты действительно думаешь, что я демон, и если я не смогу убедить тебя в обратном, то я уверена, что ты просто спишешь их на очередные ее «демонические» выдумки. Но я хотела бы показать их вам, хотел бы дать вам шанс увидеть, каковы они на самом деле. И я хотела бы открыть вам архивы, позволить вам сравнить письменные записи истории Сейфхолда с другими записями здесь, в пещере. Вы не единственный человек, которому мы рассказали об этом, которому было трудно принять это, но большинство из них в конце концов поняли, что мы сказали им только правду, и научились справляться с этим. Я искренне надеюсь — желаю — чтобы вы могли сделать то же самое.

— Нет, — решительно сказал он.

— Русил, пожалуйста. — Он понял, что в ее глазах были слезы, и, несмотря на себя, дрогнул перед мольбой в ее голосе. — Мы любим тебя. Ты нам нужен. Просто… просто приоткрой свой разум на крошечную щелочку, чтобы понять, что мы говорим тебе правду.

— И трещина превратится в утечку, а утечка превратится в поток, и прежде чем я это узнаю, моя душа утонет в потоке твоей лжи, точно так же, как у Шарлиэн и Кэйлеба. — Он решительно, яростно покачал головой. — Нет. Я скорее умру, чем сделаю это, Нимуэ, или Мерлин, или кто ты там еще. Делай все, что в твоих силах.

— Вот что делает ложь, за которую цепляешься ты, Русил, а не мы! — Впервые эти сапфировые глаза гневно сверкнули. — Мы никогда не пытали, не калечили и не убивали во имя Бога! Не похоже на ложь, в которую ты веришь!

На мгновение он заколебался, но затем выпрямил колени.

— Нет, ты этого не делал. Но опять же, каждый человек, погибший в джихаде, погиб из-за войны, которую вы начали.

— Чушь собачья! — рявкнула Нимуэ Элбан, ее глаза сверкнули. — Во что бы ты ни верил, Русил, ты чертовски хорошо знаешь, что это не так! Жэспар Клинтан начал это убийство, эти убийства, задолго до того, как кто-либо в Зионе смог что-то узнать обо мне. Все, что я сделала, это помешала ему проложить себе путь через Чарис, а затем, в конце концов, напасть на Чисхолм, потому что ты тоже не разделял его извращенного взгляда на то, чего хотел Бог!

— И откуда мне знать, как долго вы с Шан-вей работали над этим? Независимо от того, являетесь ли вы теми, кто в первую очередь направил Клинтана на эти дела?! — потребовал Истшер. В его голосе звучали оборонительные нотки — он сам это слышал, — но он сердито покачал головой. — Вы говорите, что Клинтан уже собирался воевать против Чариса. Может быть, это было потому, что Бог сказал ему что-то, чего остальные из нас не знали. Я не защищаю Жэспара Клинтана! Этот человек был чудовищем. Но даже монстров можно использовать для исполнения Божьей воли.

— И Бог выбрал кого-то вроде Жэспара Клинтана вместо кого-то вроде Мерлина Этроуза… или Шарлиэн Тейт Армак? — спросила Нимуэ мягким, убийственным тоном.

— Это не моя работа — указывать Богу, кого выбирать. Это моя работа — верить в то, чему Он и Его архангелы научили меня Своим Писанием! Тот факт, что Жэспар Клинтан и храмовая четверка превратили Мать-Церковь в то, чем она не должна была быть, не означает, что Бог дал вам свободу действий, чтобы просто уничтожить Ее навсегда! Кэйлеб и Шарлиэн только хотели исправить то, что было неправильно, злых людей, которым позволили проникнуть внутрь. Но ты! Ты пришла и превратила их преданность, их преданность очищению Матери-Церкви во что-то совершенно другое.

— Мне жаль, что вы так думаете, — тихо сказала она. — Я сожалею больше, чем могу выразить словами. Но что бы вы ни думали обо мне, что бы вы ни думали о правде, которую я пытаюсь вам сказать, я не могу и не причиню вам вреда, Русил. Мне жаль, если вы хотите умереть мучеником, но я не очень люблю создавать мучеников, и, честно говоря, не думаю, что Бог действительно хочет, чтобы их было больше. Даже Бог Жэспара Клинтана, должно быть, был сыт этим по горло здесь, на Сейфхолде. Так что будь я проклята, если подарю Ему на одну смерть больше, чем мне абсолютно необходимо, и я никогда не подарю Ему вашу.

— У тебя нет выбора. — Его голос был железным. — Я никогда не передумаю, никогда не отрекусь от Бога и архангелов. И не буду притворяться, что это не так. Я буду сражаться с тобой, Мерлин. Нимуэ. Я буду бороться с тобой каждым вздохом своей жизни. Так что рано или поздно тебе придется убить меня.

— Нет, — сказала она. — Не буду. Я никогда больше не отпущу вас домой — по крайней мере, до тех пор, пока мы так или иначе не сведем счеты с Лэнгхорном и Бедар и их ложью. Я ненавижу это, потому что знаю, как сильно Жилян, Зозет, Зозеф и Эйлана будут скучать по вам. Но я не могу. Однако это не значит, что я должна вас убить, и я этого не сделаю. Даже если бы Кэйлеб и Шарлиэн согласились — а в глубине души вы знаете, что они не согласились бы на это и через миллион лет, если бы существовал хоть один жизнеспособный вариант, — я не буду. Я, та, кого вы считаете собственным демоном Шан-вей. Я не могу. — Она покачала головой. — Я убила так много людей, Русил. И многие из них были хорошими людьми, людьми, которые верили именно в то, во что верите вы, но если бы я не убила их, погибли бы другие хорошие люди… и правда умерла бы вместе с ними. Нимуэ Элбан умерла тысячу лет назад, чтобы убедиться, что этого никогда не случится, и я этого не допущу. Но я плачу внутри за каждого из этих людей, и я не буду — не буду — плакать из-за вас, Русил Тейрис. Не таким образом.

Он посмотрел на нее и, несмотря на себя, несмотря на свою твердую веру, почувствовал искренность в ее голосе. Еще…

— Может быть, ты действительно так думаешь. И, возможно, мне следует призвать тебя к этому. Но если ты это сделаешь, это будет худшая ошибка, которую ты когда-либо совершала.

— Посмотрим. — Она грустно улыбнулась. — В конечном счете, решение за вами, но я предпочла бы сделать вас… государственным узником. Мы можем держать вас взаперти здесь, в пещере, бесконечно, Тейрис, а не в какой-нибудь грязной камере где-нибудь в подвале. Вы сможете свободно общаться с Кэйлебом и Шарлиэн — на самом деле с любым членом внутреннего круга — и у вас будет полная свобода доступа к библиотечным файлам Совы. Единственное, чего вы не сможете сделать, — это вернуться домой, и если мы не скажем Жилян правду, вы не сможете поговорить ни с ней, ни со своими детьми. И, честно говоря, мы никому не рассказываем, если не считаем нужным, потому что каждый раз, когда мы это делаем, мы ставим этого человека в то же положение, в которое только что поставили вас. Поэтому мы думаем об этом — усердно — каждый раз.

— Нет. — Он покачал головой. — Я верю, что это то, что ты хочешь сделать, и не собираюсь принимать твое предложение. Все, что мне нужно сделать, это оглядеться вокруг, чтобы увидеть, насколько чертовски убедительным можешь быть ты и вся эта твоя «пещера». Черт возьми, насколько я знаю, ты абсолютно искренна! Может быть, ты не всезнающий слуга Шан-вей, а ее обманутая жертва. Я этого не знаю. Если слушать тебя, вслушиваться в твои слова, ты либо величайший когда-либо рождавшийся актер, либо говоришь правду такой, какой ты ее знаешь. Но это неправда, Мерлин, и я не даю тебе шанса обмануть и меня тоже. Никаких государственных заключенных, никаких библиотек, больше никаких «убеждений». Так что тебе придется сделать со мной что-то еще, и, по крайней мере, я знаю, что кем бы ты ни был, ты не Жэспар Клинтан. Так что я почти уверен, что это хотя бы будет быстро.

Он бесстрашно встретил ее взгляд, и ее ноздри раздулись.

— И это твое последнее слово, не так ли? — грустно спросила она. — Будь ты проклят, Русил! Почему ты не мог уступить хотя бы каплю в своей честности? Ты хоть представляешь, как сильно я буду по тебе скучать?

— Я тот, кто я есть, и, в конце концов, я сын Матери-Церкви, — сказал он. — Я не могу — я не буду — быть кем-то или чем-то еще. Не для тебя. Даже ради Шарли… или Жилян и детей. Так что покончи с этим.

— Если ты настаиваешь. Но я все равно не собираюсь вас убивать. Я не уверена, что это не было бы добрее в долгосрочной перспективе, но не могу этого сделать.

— Тогда делай то, что ты собираешься делать, — резко сказал он. Но затем его голос смягчился. — И передай Шарли, что я ее люблю.

* * *
— Он даже не стал слушать?

— Нет, Шарлиэн, — ответил Мерлин Этроуз по комму. Он слышал слезы в ее голосе, но в них не было никакого удивления. Не совсем. — Ты знаешь Русила. Он принял решение.

— О, лучше бы он этого не делал, — прошептала она.

— Но тогда он не был бы тем человеком, какой он есть, не так ли?

— Да.

Мерлин стоял, положив одну руку на отливающую бронзой криоустановку в форме гроба. Он был безликим, если не считать небольшой панели с ярко горящими светодиодами.

— Процедура прошла гладко? — спросил Кэйлеб.

— Да. — Мерлин похлопал по криоустановке. — И он никогда не колебался. Я не знаю, действительно ли он верил, что я не собираюсь его убивать, но он посмотрел мне прямо в глаза и попрощался перед первой инъекцией. И он попросил меня передать вам обоим, что он любит вас.

— О, Русил. — На этот раз слезы вырвались из ее глаз и потекли по щекам, пока Кэйлеб обнимал ее. — О, Русил, мне так жаль.

Наступила тишина на очень долгое время, а затем Кэйлеб прочистил горло.

— Ты успеешь домой к завтрашнему заседанию совета, Мерлин?

— Нет, — сказал Мерлин и знал, что они могли слышать непролитые слезы в его голосе. — Нет. Я останусь здесь, чтобы попрощаться со своим другом еще немного, Кэйлеб.

АВГУСТ, Год Божий 903

I

Холмы Шоу-ван, провинция Тигелкэмп, Северный Харчонг.
Выстрел раздался без предупреждения.

От него также никто не пострадал.

Капитан мечников Дожи Пожо резко выпрямился в седле, его голова дернулась в сторону внезапного, взрывного треска звука. Ему потребовалась секунда, чтобы понять, что это было, но потом он расслабился. Совсем немного, конечно. Поскольку это был выстрел, он должен был исходить от кого-то в колонне, и он чертовски хорошо намеревался выяснить, как один из его солдат мог быть настолько неосторожен — или глуп — чтобы случайно разрядить свой карабин. Если уж на то пошло, зачем этот идиот вообще играл с ним? Капитан конницы Ньянгжи собирался надрать за это чью-то задницу, и Пожо был полностью за то, чтобы это был кто-то другой!

Но потом его глаза сузились. Порох производил собственный дым Шан-вей — достаточно, чтобы гарантировать легкое выявление виновника. Но где это было? Пожо был во главе колонны. Со своего места он мог видеть почти половину ее длины, несмотря на извилистый путь главной дороги через холмы Шоу-ван. И во всем этом поле зрения не было ни единого облачка дыма.

Может быть, это все-таки был не выстрел?

Он нахмурил брови. Именно так это и звучало. Но…

Его глаза оторвались от проезжей части, окидывая взглядом заросли кустарника на крутых склонах над дорожным полотном, и он напрягся. В конце концов, облако дыма было, но оно находилось далеко на склоне холма, по крайней мере, в восьмидесяти ярдах за каменными стенами высотой по грудь, построенными для удержания рыхлой осыпи, которая часто соскальзывала с этих склонов во время весенних оттепелей. Что, во имя Чихиро, делал один из их людей, карабкаясь туда и случайно разрядив свое оружие? Будет адская расплата, когда Ньянгжи узнает об этом! И когда он это сделает, Пожо останется надеяться на Шан-вей, что…

Дожи Пожо так и не закончил эту мысль. Краем глаза он уловил какое-то движение и снова перевел взгляд со склона холма как раз вовремя, чтобы увидеть, как первый крепостной вышел из укрытия менее чем в шестидесяти ярдах от него. Праща с посохом щелкнула один раз, затем отпустила, и острие яйцевидной пули весом в три унции поразило его чуть выше левого глаза со скоростью на сорок пять процентов большей, чем у арбалетного болта.

Его голова откинулась назад в ужасных брызгах красного и серого, а его лошадь встала на дыбы, когда ее всадника резко выбросило из седла.

Он был мертв к тому времени, как упал на землю, поэтому он никогда не видел остальных пращников — их было более сотни, — которые поднялись на ноги в ответ на сигнал этого единственного выстрела. Он никогда не слышал криков, поскольку смертоносные, свистящие пули крестьян и крепостных не должны были врезаться в людей колонны капитана конницы Рувана Ньянгжи. Он так и не увидел, как волна других грубо вооруженных крепостных и крестьян вырвалась из укрытия подпорных стен, перепрыгнула через них и обрушилась на колонну. У большинства из них не было ничего лучше переделанных сельскохозяйственных орудий, но каким бы неуклюжим оно ни было, выпрямленное лезвие косы на конце восьмифутового древка было столь же смертоносным, как и любой когда-либо выкованный меч.

Пращники сосредоточились на офицерах колонны, хотя, в конце концов, это не имело особого значения. Изумление было полным. Первым предупреждением, которое получили люди на флангах, было внезапное появление грубо одетых безумцев, кричащих во всю глотку, размахивающих дубинками и молотящими цепами, наносящих удары этими ужасными выпрямленными косами, колющих вилами, покрытыми навозом. Крепостные набросились на них, выкрикивая свою ненависть, стаскивали их с седел, избивали до смерти, перерезали им глотки.

Всадники были профессиональными солдатами, членами императорских Копий, элитного подразделения имперской харчонгской армии, специально предназначенного для поддержания внутреннего мира. Это означало подавление любых претензий крепостных на то, чтобы значить что-то большее, чем трудящиеся для своих хозяев двуногие животные, и они годами выполняли эту работу с жестокой эффективностью. На самом деле, их держали дома подальше от могущественного воинства Божьего и архангелов во время джихада именно потому, что император — или, скорее, его министры — поняли, как сильно они будут нуждаться в надежной опоре Копий.

Но они привыкли к спорадическим, спонтанным взрывам, отчаянным приступам насилия мужчин и женщин, которые были доведены до предела того, что они могли вынести. Мужчин и женщин, которые знали, что их сопротивление будет бесполезным, что они и их семьи будут жестоко наказаны за это, но которым просто было уже все равно. Копья знали, как безжалостно бороться с подобными нескоординированными, изолированными вспышками.

Они понятия не имели, как справиться сейчас… и никто из людей капитана конницы Ньянгжи не прожил достаточно долго, чтобы научиться.

* * *
— Неужели никто из этих тупых ублюдков никогда даже не слышал о том, чтобы следить за своими флангами? — зарычал Чжоухэн Хусэн.

— Вряд ли кто-нибудь заметил, — ответил Тэнгвин Сингпу, вскидывая на плечо винтовку Сент-Килман, давшую сигнальный выстрел о начале атаки, когда они вдвоем спустились со своего насеста над дорогой, где только что были убиты девятьсот два копья императора. Судя по звукам криков, оставшимся сорока трем солдатам предстояло долгое, мучительное присоединение к своим товарищам, и Сингпу поморщился, слушая крики.

— Не продержались бы и пяти минут на линии Тарика, — продолжил Хусэн. Бывший капрал, казалось, не мог решить, чего в нем больше: удовлетворения, презрения или просто отвращения.

— Мне не показалось, что здесь они продержались намного дольше, — заметил бывший сержант Сингпу. — Тем не менее, признаю, что они не отличали свою задницу от локтя. Ровно так, как предсказывал капитан пехоты, что они этого не сделают.

Хусэн хмыкнул в знак согласия, когда они с бывшим сержантом перелезли через подпорную стену. Ни один из них не был настоящим крепостным — технически они были свободными крестьянами, не то чтобы здесь, в Харчонге, между ними была большая разница — и они были более сосредоточены на своих командных обязанностях, чем большинство их последователей. С другой стороны, эти последователи были гораздо более дисциплинированными и хорошо обученными, чем все, с кем когда-либо сталкивались Копья, в немалой степени благодаря опыту Хусэна и Сингпу в могущественном воинстве Бога и архангелов.

Отчасти эта дисциплина проявилась, когда шестиногие тягловые драконы, запряженные в четыре массивных грузовых фургона, топали и мотали головами. Они были явно встревожены запахом крови и криками умирающих людей, но опытные погонщики, которых Сингпу приставил к фургонам, уже подбежали к ним и начали что-то успокаивающе бормотать. Они быстро пришли в себя, хотя их глаза продолжали закатываться, и Сингпу кивнул с одобрением и облегчением. Им нужны были эти фургоны, а это означало, что им нужны были драконы, по крайней мере, достаточно долго, чтобы добраться до перекрестка на пять миль ближе к Шэнг-ми, где ждали остальные сельскохозяйственные фургоны и вьючные драконы.

— Думаешь, мы должны остановить их? — спросил Хусэн, когда двух офицеров, переживших первоначальную резню и теперь извивавшихся и отчаянно сопротивлявшихся, тащили к кучке крепостных, собравшихся вокруг восьми нервных лошадей.

Один из этих офицеров носил знаки различия капитана конницы, и Сингпу задался вопросом, был ли командир колонны настолько глуп, чтобы позволить взять себя живым.

— Я помню кое-что, что Аллейн — Аллейн Талбат — сказал мне, когда Храм назначил своих сержантов в воинство, — ответил Сингпу, не отрывая безжалостного взгляда от отчаянно сопротивляющихся офицеров, когда их швырнули на землю, чтобы привязать веревки к их запястьям и лодыжкам. — Он сказал, что действительно умный офицер делает две вещи. Он всегда слушает своих сержантов… и никогда не отдает приказов, которые, как он знает, не будут выполнены. — Он сглотнул комок мокроты и сплюнул в придорожную дренажную канаву. — Сдается мне, что сейчас самое подходящее время для нас с тобой притвориться офицерами.

— Я могу с этим смириться, — мрачно сказал Хусэн. Затем он положил одну руку на плечо Сингпу и коротко сжал его.

Жена и двое детей Хусэна выжили после того, как его призвали в могущественное воинство. Семье Сингпу повезло меньше. Его жена, их сын и младшая дочь умерли от недоедания две зимы назад, во время последнего голода, охватившего провинцию Томас. Не было никакого способа доказать, что они пережили бы зиму, которая практически уничтожила всю их деревню, если бы Сингпу был там, но сержант никогда бы этого не узнал. И он действительно знал, что его семнадцатилетняя дочь выжила только потому, что ее там больше не было. И это было потому, что взгляд графа Кримсэн-Скай упал на нее сразу после ее пятнадцатилетия. После того, как он закончил насиловать ее в течение месяца или двух, он передал ее одному из своих доверенных баронов, который насиловал ее с тех пор.

Сингпу не знал об этом — как и об остальных членах его семьи — более пяти месяцев после смерти жены. В конце концов, кого волнуют письма крестьянскому пастуху, которому все равно запретили когда-либо возвращаться домой? Когда он все-таки узнал, ему потребовалось еще три с половиной месяца, чтобы пройти пешком полторы тысячи миль до дома, уклоняясь от патрулей Копий, которым было поручено удерживать таких отчаявшихся людей, как он, от совершения именно этого.

К тому времени, когда он добрался туда, его дочь перенесла свой второй принудительный аборт. В конце концов, какому харчонгскому дворянину понадобится незаконнорожденный ребенок-полукрестьянин, чтобы усложнить процесс наследования? Или беременность, чтобы помешать его удовольствию?

Однако она была полна решимости сохранить своего третьего ребенка, кем бы ни был его отец, и помешать этому не могли ни барон Уайт-Три, ни монах-паскуалат, который делал аборты при первых двух беременностях Пойин Сингпу.

Ее отец позаботился об этом.

Чжоухэн Хусэн был знаком с Сингпу уже почти восемь лет. Большой сержант был таким же крутым, как и он, и только дурак пытался уладить с ним дела физически, но если в его теле и была злобная кость, Хусэн никогда ее не видел. Но он точно понимал, почему Тэнгвин Сингпу не испытывал желания вмешиваться, хотя другие концы этих веревок были привязаны к седельным лукам захваченных лошадей. Если уж на то пошло, то и Хусэн тоже. В конце концов, это был один из любимых «уроков» Копий для крепостных, которые вышли из-под контроля. Если разрывать тела родителей на части на глазах у их детей, чтобы поощрить их к лучшему поведению, было достаточно хорошо для них, тогда он действительно мог бы смириться с этим, когда придет очередь самих Копий.

Щелкали кнуты, лошади фыркали, вставали на дыбы и рвались вперед, а распростертые люди визжали, когда их буквально растягивали — медленно и ужасно — на части, в то время как их ликующие палачи глумились над их агонией.

— Это будет ужасно, — тихо сказал он Сингпу, когда они вдвоем забрались в один из грузовых фургонов, и оба мужчины знали, что он говорит о гораздо большем, чем просто об этом кровавом дне.

— Много чего происходит, — ответил Сингпу, используя штык, чтобы снять крышку с одного из сотен длинных, тяжелых ящиков, сложенных в тридцатитонном фургоне. До него донесся запах смазочного масла, и он мрачно улыбнулся.

— Много чего происходит вокруг, — повторил он, глядя вниз на ящик, — и эти красавицы собираются убедиться, что этого будет намного больше.

II

Императорский дворец, город Шэнг-ми, провинция Тигелкэмп, Северный Харчонг.
— Это все вина этого ублюдка Рейнбоу-Уотерса!

Повелитель пехоты Ранчжэн Чжоу, барон Стар-Райзинг, подавил мертворожденный вздох еще до того, как он коснулся его лица. Он сделал достаточно долгую паузу, чтобы убедиться, что реакция остается подавленной, затем оторвался от своего разговора с бароном Блю-Ривер. Контролировать подобные проявления было второй натурой для любого, кто хотел долго прожить при императорском дворе. Однако на этот раз это было немного сложнее, чем обычно.

— Мы должны были отозвать гребаного предателя домой и сделать из него и всей его семьи пример! — Граф Уайт-Фаунтин продолжал рычать. — И он должен был сказать Мейгвейру, чтобы тот пошел к черту!

Графство Уайт-Фаунтина находилось на юго-востоке Тигелкэмпа, и он бушевал против Рейнбоу-Уотерса уже почти три года, с тех пор как три его поместья были уничтожены восстанием крепостных. Эта конкретная вспышка была чисто локальной, и Копья быстро подавили ее со всей своей обычной жестокой утонченностью, но один из двоюродных братьев Уайт-Фаунтина и его жена были пойманы крепостными до того, как смогли вмешаться Копья. Двоюродный брат, по крайней мере, умер относительно быстро; его жене повезло меньше, поскольку крепостные вымещали свою ненависть за все поколения своих жен и дочерей, которые были случайно изнасилованы их хозяевами.

Стар-Райзинг понимал ярость Уайт-Фаунтина. Он просто не чувствовал никакой симпатии к этому человеку. На самом деле он испытывал определенную степень сострадания к двоюродному брату Уайт-Фаунтина, но именно идиотизм самого графа гарантировал спорадические вспышки гнева, которые с тех пор испещряли карту Северного Харчонга. Были моменты — их было много, и они становились все более частыми задолго до джихада, — когда Стар-Райзинг не испытывал ничего, кроме отчаяния, когда он размышлял об отношении своих коллег-аристократов.

— Он бы не вернулся, — указал Уайт-Фаунтину кто-то еще. — Кем бы он ни был, он не был настолько глуп! Он чертовски хорошо знал, что с ним могло случиться.

— Тогда это, черт возьми, должно случиться с ним там, где он сейчас! — взорвался Уайт-Фаунтин. — Ты хочешь сказать, что у нас нет убийц, которые могли бы добраться до него даже в Сент-Канире?

Почти уверен, что это уже пытались сделать, — язвительно подумал Стар-Райзинг. — Тем не менее, убийце немного сложно подобраться к человеку, у которого за спиной несколько сотен фанатично преданных ветеранов. И много больше власти!

— Понимаю, почему вы расстроены, милорд, — сказал третий придворный. Стар-Райзинг не мог вспомнить его имени, но этот парень каким-то образом имел отношение к штату великого герцога Норт-Уинд-Блоуинг. — И глубоко сочувствую вашим потерям. Но империя огромна, и всегда были какие-то… неудачные случаи восстания, даже без каких-либо внешних подстрекателей. Это просто факт жизни, и мы все научились с ним справляться. Согласен, что давно пора что-то предпринять в отношении Рейнбоу-Уотерса, но не похоже, чтобы эти разрозненные инциденты представляли какую-то серьезную угрозу.

Несколько других голосов пробормотали в знак согласия. Как отметил Стар-Райзинг, в них чувствовалась определенная неуверенность.

— Ну, мне не нравится то, что только что случилось с капитаном конницы Ньянгжи, — пробормотал кто-то еще. — Это было менее чем в пятидесяти милях от столицы, ради Чихиро!

— Я знаю, что это было, — сказал человек Норт-Уинд-Блоуинга, и Стар-Райзинг нахмурился, снова пытаясь вспомнить имя идиота. — Но городская стража хорошо контролирует ситуацию здесь, в Шэнг-ми; за последние пятидневки не было никаких других инцидентов; и если чернь не бросится наутек и не найдет глубокие темные норы, чтобы спрятаться к тому времени, как в следующую пятидневку сюда прибудет колонна графа Уинтер-Глори, они получат урок, который не смогут забыть!

Бормотание согласия было более громким и пылким, чем раньше, и Стар-Райзинг слегка покачал головой.

— Ты думаешь, Уайт-Фаунтин говорит со смыслом? — Блю-Ривер спросил его очень, очень тихо, и Стар-Райзинг задумчиво изогнул бровь.

Его семья была давно знакома с семьей другого мужчины, и они всегда поддерживали достаточно дружеские отношения. Однако это значило не так много, как могло бы когда-то, и он пожалел о своем покачивании головы, что, вероятно, вызвало вопрос Блю-Ривера.

— О Рейнбоу-Уотерсе? — спросил он через мгновение.

— У Уайт-Фаунтина уже много лет в заднице жучок из-за Рейнбоу-Уотерса, — фыркнул Блю-Ривер. — Почти уверен, что он думает, что Рейнбоу-Уотерс — причина того, что проход Син-ву замерзает каждую зиму! — Глаза Стар-Райзинга слегка расширились от жгучего презрения в тихом голосе другого барона. — Нет, о чем я беспокоюсь, так это о том, прав ли он, что так напуган до смерти из-за другого ботинка.

Вот это интересное озарение, — подумал Стар-Райзинг. — И он подумал, что я единственный парень при дворе, достаточно умный, чтобы понять, насколько на самом деле напуган Уайт-Фаунтин.

— Не знаю, — сказал он вслух, так же тихо, но более откровенно, чем намеревался. — Почти уверен, что Рейнбоу-Уотерс не имеет прямого отношения ни к чему из этого.

Блю-Ривер склонил голову набок с видом вежливого скептицизма, а Стар-Райзинг пожал плечами.

— О, у него достаточно причин злиться на Норт-Уинд-Блоуинга и остальных министров его величества. Это, конечно, правда! Но я встречал этого человека. Думаю, что он, вероятно, больше сочувствует крепостным, чем кто-либо здесь, в Шэнг-ми. Если уж на то пошло, после того, как он командовал могущественным воинством, я почти уверен, что он гораздо больше сочувствует им, чем когда-либо до того, как сам покинул империю. Но как бы это ни было верно, он знает так же хорошо, как и любой другой — возможно, даже лучше, учитывая то, что он видел в Сиддармарке и на землях Храма после «Меча Шулера», — насколько отвратительным может стать любое всеобщее восстание. — Стар-Райзинг покачал головой. — Он ни за что не стал бы сознательно способствовать чему-то подобному.

— Хорошо, — сказал Блю-Ривер через мгновение. — Понимаю вашу точку зрения. Но тот факт, что Уайт-Фаунтин не может найти свою задницу обеими руками, когда дело доходит до выяснения того, кто за этим стоит, на самом деле не отвечает на мой первоначальный вопрос. Вы думаете, мы все должны быть напуганы до смерти?

Стар-Райзинг спокойно посмотрел на него, очень внимательно обдумывая. Затем он мысленно пожал плечами. Он и Блю-Ривер знали друг друга очень давно, поэтому он кивнул в сторону одной из многочисленных незаметных ниш, которые всегда были востребованы на любом собрании при дворе.

Они вдвоем вошли в нее, и Стар-Райзинг встал там, где он мог следить за любыми любопытными ушами, которые могли оказаться поблизости.

— Не знаю, насколько мы должны быть напуганы, — тихо сказал он затем, прикрываясь своим рифленым бокалом, — но мы, черт возьми, должны быть напуганы больше, чем готовы признать Норт-Уинд-Блоуинг или любой из советников его величества.

— Это то, чего я боялся, — так же тихо сказал Блю-Ривер, — но у меня нет никакого военного опыта. Насколько все плохо?

— Не то чтобы у меня был собственный десятилетний «военный опыт», — фыркнул Стар-Райзинг, слегка приподнимая левую руку. Она заканчивалась чуть выше локтя. — Я потерял ее и вернулся домой инвалидом менее чем через шесть месяцев после того, как Рейнбоу-Уотерс принял могущественное воинство. — Его губы скривились в невеселой улыбке. — Наверное, это лучшее, что когда-либо случалось со мной, даже если в то время я так не думал! Но я скажу вам вот что: Копья понятия не имеют, как изменилась война. И они далеко не так хорошо оснащены, как следовало бы.

Блю-Ривер был опытным придворным. Выражение его лица не изменилось, но глаза были темными и обеспокоенными, и Стар-Райзинг пожал плечами.

— Все винтовки, которые нам удалось изготовить во время джихада — как дульнозарядные, так и Сент-Килманы — достались могущественному воинству. Похоже, советникам его величества удалось упустить из виду этот незначительный момент, когда они убедили его издать указ против возвращения могущественного воинства.

Блю-Ривер кивнул. Они оба точно знали, почему Норт-Уинд-Блоуинг, первый советник Уэйсу VI, издал этот указ за подписью императора, но Стар-Райзинг задавался вопросом, полностью ли Блю-Ривер осознал, насколько глупо и недальновидно это было. Судя по выражению его глаз, он, вероятно, так и сделал.

— Практически ни одна из них, особенно Сент-Килманы, не была выдана Копьям или другим оставшимся дома армейским подразделениям, — продолжил Стар-Райзинг. — И, честно говоря, программы вооружения герцога Силвер-Медоу со времен джихада увенчались лишь… ограниченным успехом.

На этот раз рот Блю-Ривер скривился в горьком понимании, и Стар-Райзинг едва заметно кивнул. Мэнгчивэн Чжюнг, герцог Силвер-Медоу, министр финансов Уэйсу VI, якобы отвечал за расходы империи. На самом деле эти расходы не только контролировал, но и формулировал для них политику Цзыинфу Юан, который мог претендовать лишь на скромный титул первого постоянного младшего клерка. Он был новичком в своей работе — он заменил Ян Чжянчи в конце 899 года, когда Чжянчи был уволен как козел отпущения своего номинального начальства за плачевное состояние императорской казны, — но наверстывал упущенное. Его алчность была почти такой же, как у аристократии, к которой он никогда не был допущен, и огромные суммы, которые должны были пойти на перевооружение харчонгской армии, за последние четыре года перешли в его собственные карманы — и карманы его аристократических покровителей.

— Должен сказать, это то, что беспокоит меня больше всего, — сказал Стар-Райзинг, хотя, строго говоря, это было неправдой. Что беспокоило его больше всего, так это причина, по которой армии, вероятно, понадобится все то оружие, которого у нее не было. — И это то, что делает эти последние слухи особенно… надоедливыми.

— Что? — глаза Блю-Ривер сузились. — Почему?

Брови Стар-Райзинг поползли вверх, затем он бросил еще один предупредительный взгляд из ниши. Судя по выражению лица его товарища барона, он действительно ничего не слышал.

— Я не знаю, точно ли это, — тихо сказал он, — но если это так, я чертовски уверен, что «спонтанная атака» на колонну капитана конницы Ньянгжи была какой угодно, только не спонтанной.

Блю-Ривер заметно сглотнул. Последние семь дней столица гудела от слухов об уничтожении всего отряда Ньянгжи — почти тысяча Копий императора, убитых до единого, — и слухи о том, что случилось с Ньянгжи и его старшими офицерами, были особенно тревожными. Но это, очевидно, было не то, о чем говорил Стар-Райзинг.

— Из всего, что я смог выяснить, у крепостных было много причин желать смерти Ньянгжи, — продолжил Стар-Райзинг, — но то, что он делал, когда они поймали его — согласно моим источникам — сопровождал в столицу конвой с мануфактуры Джей-ху. С грузом винтовок.

Челюсть Блю-Ривер сжалась. В городе Джей-ху, расположенном на западном склоне гор Чьен-ву, находился один из относительно небольшого числа литейных заводов, которые были созданы в Северном Харчонге во время джихада. Реки и пересеченная местность Северного Харчонга никогда не были пригодны для такого рода каналов, которые обслуживали большую часть Ховарда и обеих частей Хейвена. Вот почему подавляющая часть литейных цехов и мануфактур джихада была построена в Южном Харчонге, где можно было доставлять по воде огромное количество кокса и железной руды, в которых они нуждались, а производимое ими оружие можно было вывозить таким же способом. Аргумент в пользу транспортировки был неопровержим, по крайней мере, до тех пор, пока имперский чарисийский флот не перекрыл все судоходные пути через залив Долар, и даже у имперской бюрократии не было иного выбора, кроме как подчиниться настояниям тогдашнего казначея Робейра Дючейрна и генерал-капитана Мейгвейра о том, чтобы литейные заводы были построены там, где они будут наиболее эффективными.

К сожалению, бюрократы его величества смогли получить всего небольшой кусок взяточничества от контрактов, заключенных в Южном Харчонге, но, как тогда заметил великий инквизитор, иногда служение Богу требует жертв. В случае с карманами имперской бюрократии эта жертва, вероятно, составила несколько миллионов марок. Что, конечно, не имело никакого отношения к тому, почему все текущие заказы армии размещались на гораздо меньших, гораздо менее эффективных и гораздо более коррумпированных мануфактурах в Северном Харчонге.

— Сколько винтовок? — Голос Блю-Ривер был едва громче шепота, и Стар-Райзинг пожал плечами.

— Этого я не знаю, — признал он. — Но, отдавая должное Норт-Уинд-Блоуингу и Юаню, им удалось существенно увеличить мощность Джей-ху. Я был бы удивлен, если бы это было меньше нескольких тысяч.

Блю-Ривер побледнел, и Стар-Райзинг ни капельки не винил его, если все это было воспринято им холодно. Мысль о «нескольких тысячах» современных винтовок в руках крепостных должна была «до смерти» напугать любого аристократа, — размышлял он.

— Лэнгхорн, — пробормотал другой барон, затем переместился так, чтобы он тоже мог смотреть на переполненный зал со стороны Стар-Райзинга.

— Я этого не слышал, — пробормотал он, — но это придает смысл тому, что я подслушал вчера.

— Что? — так же тихо спросил Стар-Райзинг.

— У одного из придворных его величества была очень тихая, но… жаркая дискуссия с одним из людей Норт-Уинд-Блоуинга. Конечно, я не мог задерживаться, чтобы услышать все это. Но, по-видимому, его величество считает, что сейчас самое подходящее время для него и всей императорской семьи нанести давно назревший государственный визит в Ю-кво.

Их взгляды встретились, и Стар-Райзинг поморщился. Ю-кво находился почти в трех тысячах миль от Шэнг-ми для полета виверны. Он также был в Южном Харчонге, где не было никаких беспорядков, которые начали вспыхивать в северной части империи.

— Человек Норт-Уинд-Блоуинга заверил его, что нет причин для беспокойства, поскольку Уинтер-Глори уже в пути. Хотя, судя по тому, что ты говоришь…

— Насколько я знаю, он был абсолютно прав насчет этого, — сказал Стар-Райзинг. — С другой стороны, он тоже может ошибаться.

— Моя семья навещает родителей моей жены, — сказал Блю-Ривер. — В Чжоулине.

Их взгляды встретились. Чжоулин был одним из городов-спутников Шэнг-ми для летнего отдыха, в тридцати милях к юго-востоку от столицы на главной дороге Шэнг-ми-Сувэн. Его городская стена была рудиментарной, не более чем декоративной, и она была окружена как богатыми, так и скромно зажиточными поместьями… у которых вообще не было стен.

— Если у вас есть родственники в Буассо, возможно, вы захотите отправить их туда в гости, — мягко сказал Стар-Райзинг. — Если, конечно, у вас нет родственников на юге.

III

Главная дорога Шэнг-ми-Джей-ху, лес Мей-сун, провинция Тигелкэмп, Северный Харчонг
— Ты можешь поверить в эту чушь, — прорычал Лянгбо Сейянг. Граф Уинтер-Глори и в лучшие времена не отличался уравновешенным нравом, но выражение его лица было свирепым, когда он сунул послание повелителю пехоты Чьянгу, своему заместителю.

Чьянг воспринял это немного осторожно. В отличие от Уинтер-Глори, рождение Чьянга едва ли давало ему право на включение в иерархию харчонгских сквайров. Его семья была мелкими землевладельцами в провинции Стен, и были времена, когда он остро осознавал свое скромное происхождение. Как в те времена, когда граф разражался одной из своих тирад против их начальства. Не соглашаться с Уинтер-Глори всегда было плохой идеей, но в зависимости от того, кто слушал, согласиться с одной из его обличительных речей могло быть еще хуже.

Повелитель пехоты развернул скомканное послание и быстро просмотрел его, не обращая внимания на совершенно пустое выражение лица доставившего его конного курьера. Затем его ноздри раздулись, и он покачал головой.

На этот раз граф был прав.

— Они собрались сообщить нам об этом только сейчас, милорд? — спросил Чьянг, глядя вверх с недоверчивым выражением лица.

— Ты сам видел, как я вскрывал депешу! — Уинтер-Глори наполовину огрызнулся, и Чьянг быстро кивнул. Когда граф был в таком настроении, риторические вопросы могли пройти мимо него.

— Мне жаль, милорд. Я хотел сказать, что они, черт возьми, должны были сказать нам раньше.

— Хм. — Уинтер-Глори нахмурился, но, по крайней мере, часть раздражения исчезла с его лица. Он выхватил сообщение обратно и перечитал его снова, как будто надеялся, что во второй раз его содержание каким-то образом станет более приемлемым.

Оно не стало.

— Это, наверное, проклятые повстанцы, — прорычал он. — Полагаю, ублюдки сожгли семафорные вышки. Если уж на то пошло, мы все равно не контактировали с сетью последние пару дней. Ни хрена не видно из-за всех этих деревьев.

Он раздраженно махнул рукой в сторону густого, неосвященного леса, простиравшегося по обе стороны. Помимо относительно узкой полосы движения на главной дороге, они были окружены густо растущим, почти непроходимым морем шишковидных деревьев и северных масличных деревьев. На самом деле, сама полоса отвода была намного уже и гораздо более сильно заросла — во многих случаях, даже не только молодыми деревьями, — чем это должно было быть. Поддержание дорожного полотна в чистоте, особенно от быстрорастущих вечнозеленых конусообразных деревьев, было непростой задачей, и, по мнению Чьянга, на всем этом участке давно назрела необходимость в очередной периодической вырубке леса. Если уж на то пошло, освящение его было еще более запоздалым. К сожалению, местность вокруг предлагала очень мало возможностей для стимулирования усилий. Если не считать случайных хостелов, обслуживающих путешественников в столицу и обратно, здесь не было даже деревень, поскольку не было сельскохозяйственных угодий, чтобы прокормить их. Если уж на то пошло, сельхозугодий уже было больше, чем у кого-либо было крепостных для работы — особенно после того, как призывы джихада унесли так много этих крепостных, чтобы они никогда не вернулись, — и ни у кого не хватало доступной рабочей силы, чтобы начать вырубку неосвященных деревьев. Местная знать была не слишком богата деньгами, поэтому она ограничивалась минимальным обслуживанием, которого требовало Священное Писание, — и экономила даже на нем, если местное духовенство позволяло ей это, — в то же время направляя свои средства на другие цели.

— Не думаю, что в любом случае задержка будет иметь большое значение, — продолжил Уинтер-Глори. — Не в краткосрочной перспективе. Сейчас мы всего в трех днях пути от столицы, и это ничего не меняет в нашей ситуации. Но когда мы доберемся туда, нас не будет ждать Ньянгжи… Это будет настоящей занозой в заднице.

— Если вы простите меня, милорд, я бы назвал это небольшим преуменьшением, — сказал Чьянг, все еще сам борясь с новостями. — Но это случилось целую пятидневку назад. Это то, с чем я не могу смириться. Они могли бы отправить к нам почтового гонца три дня назад, даже если бы все вышки в цепочке семафоров были выведены из строя!

— Единственное, что меня удивило бы, так это то, что в столице действительно есть кто-то, у кого голова не в заднице. — Уинтер-Глори передал сообщение одному из своих помощников. — Запиши куда-нибудь этот кусок дерьма.

— Да, мой господин! Немедленно!

Чьянг с некоторым удивлением наблюдал, как помощник воспользовался возможностью удалиться от графа.

— Все это часть того же мышления, которое испортило все остальное за последние шесть или семь лет, — продолжал Уинтер-Глори, сердито глядя на глубоко затененную главную дорогу, по которой они ехали. — Сначала отправив каждую чертову винтовку, артиллерийское орудие и штык этому идиоту Рейнбоу-Уотерсу, чтобы он мог отдать их проклятым еретикам Шан-вей. Затем не тащить его домой, чтобы он ответил за то, как он провалил джихад. Так что теперь все играют в догонялки, пытаясь наверстать упущенное время. И чем мы вооружены? Арбалетами и фитильными ружьями — вот чем мы вооружены. За исключением, конечно, пятнадцати тысяч винтовок, которые должны были ждать нас в Шэнг-ми. Только Лэнгхорн знает, сколько времени потребуется, чтобы собрать еще одну партию такого размера!

— Согласен, мой господин, — сказал Чьянг. Он на мгновение заколебался, затем откашлялся. — Я также не могу сказать, что очень рад возможности того, что крепостные получат в свои руки столько Сент-Килманов, — сказал он тщательно нейтральным тоном.

— Я сам не испытываю никакой радости по этому поводу, — прорычал Уинтер-Глори. — С другой стороны, они крепостные, Джангнэн. Тупые ублюдки, наверное, еще даже не поняли, с какого конца вылетает пуля! Даже если поняли, им потребуется некоторое время, чтобы придумать что-нибудь еще о том, как их использовать. — Он покачал головой. — Как я уже сказал, мы всего в трех днях пути от столицы, и, по крайней мере, этим идиотам еще не удалось отдать им артиллерию! У нас достаточно времени, чтобы добраться туда, и с винтовками или без винтовок, наши люди прекрасно справятся из-за стен с арбалетами.

Чьянг кивнул, сохраняя выражение лица просто задумчивым, и чертовски надеялся, что граф был прав насчет этого.

* * *
— Чувствуете запах, сэр? — внезапно сказал сержант Мэнгжин По.

— Запах чего? — спросил капитан копий Сивэнгвэн Чжу-чи, опуская сосиску, которую он грыз, пока они ехали в прохладной тени леса по обе стороны большой дороги.

— Не знаю, сэр, — нахмурился сержант По. — Пахнет почти как… дым?

Чжу-чи внезапно выпрямился в седле. Его взвод был ориентиром для всей колонны, и если сержант чувствовал запах дыма, значит, он дул к ним с западным ветром… прямо им в лицо.

Он огляделся, и прохладная тень внезапно показалась ему гораздо менее желанной, чем раньше.

— Пошли вперед разведчика, — сказал он.

* * *
Капрал Хэнгдо Янгдэн быстрым галопом мчался по большой дороге. В двадцать восемь лет он считал, что ему повезло избежать назначения в могущественное воинство. Ему было всего двадцать, когда была спешно мобилизована первая волна этого воинства, и Копья императора были вынуждены отдать ему почти треть своей общей численности. Копьям это не понравилось, и они решили держать своих более старших и опытных сотрудников поближе к дому. Это означало, что большинство солдат возраста Янгдэна оказались в республике Сиддармарк, и очень немногие из них вернулись домой.

В данный момент его удача в этом отношении была скорее второстепенной по сравнению с его мышлением, потому что он пришел к выводу, что сержант По был прав. Сначала он мог убедить себя, что сержанту все это мерещится, хотя и не мог вспомнить, когда сержант По в последний раз позволял своему воображению ускользать от него. И все же он не почувствовал никакого запаха дыма. Не сразу.

Но по мере того, как он продвигался впереди колонны, он начал улавливать запах чего-то, что определенно могло быть дымом, и теперь эта тонкая дымка дрейфовала на восток, прямо ему в лицо на медленно, но неуклонно усиливающемся ветру. Его лошадь тоже это знала. Она фыркала и мотала головой, явно испытывая беспокойство, и Янгдэн наклонился, чтобы ободряюще похлопать ее по плечу.

Он чувствовал бы себя лучше, если бы кто-нибудь его успокаивал.

А затем он завернул за поворот и резко остановил своего коня.

Он посидел мгновение, уставившись в внезапно ставшую плотнее и гуще стену дыма, и страх внезапно ледяным камнем лег у него в животе. Он посмотрел на эту дугу пламени, все еще достаточно далекую, чтобы он мог видеть ее, как недра ада, сквозь частокол зеленых верхушек деревьев и ветвей, и тяжело сглотнул. Оно простиралось, насколько он мог видеть, по обе стороны большой дороги… и оно приближалось к нему.

* * *
— Милый Лэнгхорн.

Граф Уинтер-Глори уставился на торопливо нацарапанную записку, которую только что вручил ему всадник на взмыленной от пота лошади. Затем он опустил ее, передал повелителю пехоты Чьянгу и повернулся в седле, оглядывая вверх и вниз всю колонну, которую мог видеть. В этой колонне было пятнадцать тысяч солдат. Вместе с транспортными фургонами она была более шести миль в длину.

Чьянг закончил читать депешу и поднял глаза, его лицо было пепельно-серым.

— Отправь курьера к капитану конницы Тагпэнгу! — огрызнулся Уинтер-Глори. — Он должен остановиться, развернуться и немедленно начать двигаться на восток с максимально возможной скоростью. Он уполномочен отказаться от любого своего обоза, если это замедлит его движение, при условии, что при этом он будет держать дорожное полотно чистым. Затем я хочу, чтобы к каждому командиру полка в колонне были направлены дополнительные курьеры. Они должны немедленно остановиться на месте и повернуть обратно на восток, как только строй к востоку от них остановится и начнет двигаться в этом направлении!

— Да, мой господин! Немедленно! — ответил Чьянг и начал отдавать собственные приказы.

Уинтер-Глори оставил его наедине с ними. Он кивнул своему непосредственному телохранителю и сам пустился галопом на восток. Ему нужно было приблизиться к тому, что должно было стать главой его колонны, если он собирался контролировать ее.

По крайней мере, часть его первоначальной паники — а это была именно она, по его признанию, — начала ослабевать, когда он обдумал свою ситуацию. Нельзя было терять времени, это было несомненно, и пламя вполне могло настигнуть то, что было его авангардом. Это было бы некрасиво. Сам Уинтер-Глори вырос на высоких северных равнинах Мэддокса. На самом деле он никогда не видел лесного пожара, но видел много костров. Он знал, как быстро загорается выдержанная древесина шишковидных деревьев и масличные деревья, и сильно сомневался, что древесина зеленых шишковидных деревьев со всеми их находящимися на месте восковыми, смолистыми иглами загоралась бы намного медленнее… или горела с меньшей яростью. Если уж на то пошло, стручки масличных деревьев созрели и набухли от их чрезвычайно горючего масла.

Время еще есть, — твердо сказал он себе. — Должно быть время. Возможно, ты потеряешь кого-то из людей, и многое будет зависеть от того, насколько хорошо это выдержат лошади, когда мы действительно начнем бежать. Вероятно, придется отказаться от драконов, если уж на то пошло. Но если вы сможете заставить их двигаться, то наверняка сможете спасти большинство из них!

Гонец к Тагпэнгу пронесся мимо него смертельным галопом, грохоча по краю большой дороги, и граф пришпорил своего скакуна до более быстрого темпа.

* * *
— Думаю, самое время, — сказал Тэнгвин Сингпу, защелкивая карманные часы, которые ему подарил капитан пехоты Джопэн, когда понял, что не сможет удержать старшего сержанта своего полка от возвращения домой, несмотря на запрет императора. Сингпу знал, что сам Джопэн разрывался, что часть его хотела пойти с сержантом, с которым он так много делил. Но капитан пехоты поклялся соблюдать запрет… что не помешало ему дать Сингпу много очень дельных советов. Включая необходимость тщательно координировать действия… и делать даже сложные операции настолько простыми, насколько это возможно.

Теперь бывший сержант стоял в приятной прохладе густой тени леса. Небо прямо над главной дорогой представляло собой сверкающий голубой купол, покрытый далекими белыми облаками, и дождя не было уже несколько пятидневок. Деревья были сухими, как трут, — подумал он, — и где-то глубоко внутри задрожал от собственного выбора сравнения.

Он еще не чувствовал запаха дыма, но знал, что произошло в двенадцати милях к западу, где единственные другие часы, которые у них были, показывали то же время, что и его. И теперь настала его очередь.

— Зажигай их, — резко сказал он, и Чжоухэн Хусэн чиркнул одной из свечей Шан-вей о пряжку своего пояса и зажег факел. В двадцати ярдах от него другой крепостной сделал то же самое. А в двадцати ярдах за ним еще один — и еще. Цепочка пылающих факелов растянулась, убегая от большой дороги в обоих направлениях, а затем Хусэн вонзил свой факел в лес конусообразных деревьев к северу от большой дороги, в то время как Сингпу сделал то же самое на юге.

Менее чем через десять минут стена огня длиной в четыре мили полыхнула прямо поперек главной дороги. Ветер гнал ее на восток, но недостаточно сильно, чтобы помешать ему также ползти на запад, и мстительные крепостные, которые устроили этот холокост, бросились наутек, мчась к лошадям, которых они захватили у капитана конницы Ньянгжи.

Река Шоукэн была слишком мелкой на большей части своей длины, чтобы быть судоходной для чего-либо гораздо большего, чем каноэ или гребные лодки, но она была широкой, особенно там, где пересекала главную дорогу в середине Мей-сун. Это должно обеспечить достаточную защиту от огня, как только они пересекут ее, — подумал Сингпу.

И в отличие от колонны графа Уинтер-Глори, на их пути не было бы огня, когда они попытались бы это сделать.

IV

Шоссе Жинко-Ти-Шэн, провинция Буассо, Северный Харчонг.
Правая рука Кэнчжена Гвэнжи взлетела вверх во внезапном повелительном жесте.

Барон Стар-Райзинг ехал, погруженный в свои мысли, но движение руки старшего оруженосца вырвало его из задумчивости. Он напрягся в седле, больше, чем обычно, осознавая отсутствие левой руки, когда натягивал поводья. К счастью, его лошадь была хорошо обучена. Когда он отпустил поводья и позволил им упасть на шею лошади, она мгновенно остановилась и навострила уши, ожидая, что он направит ее, действуя коленями и пятками.

Большинство харчонгских боевых коней прошли подобную подготовку, но была причина, по которой Саут-Уинд был обучен особенно хорошо. Это оставляло сохранившуюся руку барона свободной для двуствольных пистолетов в седельных кобурах.

Гвэнжи взглянул на гораздо более молодого человека, ехавшего справа от Стар-Райзинга, который был очень похож на оруженосца. Теперь Гвэнжи сделал жест, который отправил его сына Кэнчжена еще дальше вправо и на двадцать ярдов позади Стар-Райзинга. Третий член личной охраны барона отступил назад и влево, а Гвэнжи тронул пяткой своего собственного коня и двинулся в сторону Стар-Райзинга.

— Что? — тихо спросил барон.

— Не уверен, милорд, — ответил Гвэнжи без тени выражения. Оруженосец особенно гордился своим невозмутимым поведением. Это не означало, что в его мыслительных процессах было что-то медленное, поскольку Стар-Райзинг знал это лучше, чем большинство. — Но я что-то услышал сзади, — добавил он.

Брови Стар-Райзинга начали подниматься, но затем они опустились, когда он тоже услышал топот копыт. Мгновение спустя из-за поворота позади них с грохотом выехал одинокий всадник, изо всех сил скакавший верхом с опущенной головой.

Барон и его слуги находились далеко в стороне от широкой дороги, а всадник находился на шедшей параллельно главной дороге широкой полосе дерна, которая предназначалась для имперских почтовых всадников. Стар-Райзинг почувствовал, что немного расслабился, узнав отличительную униформу всадника, но затем всадник поднял глаза, увидел его и остановил своего взмыленного и потного коня.

— Милорд Стар-Райзинг! — выдохнул он. — Слава Лэнгхорну, что я нашел вас!

Стар-Райзинг напрягся и быстро взглянул на Гвэнжи. Оруженосец оглянулся со своим обычным безразличием, но внезапная темнота в его глазах противоречила его спокойствию. Он слегка пожал своими закованными в кольчугу плечами, и барон снова повернулся к курьеру.

— Почему? — спросил он.

— У меня для вас депеши, — сказал мужчина, и впервые Стар-Райзинг по-настоящему осознал, насколько тот устал. Он не мог быть намного старше собственного старшего сына Стар-Райзинга, Лейужина, но напряжение и усталость на его лице заставляли его выглядеть намного ближе к сорока с лишним годам Гвэнжи, когда он расстегивал свой кейс для почты.

Он извлек три конверта и передал их через седло, и Стар-Райзинг взглянул на них. Самое большое — и наименее смазанное — было адресовано ему от капитана конницы Хожво Жэнма, командира городской стражи Жинко. Второе было просто адресовано ему, без указания отправителя, но с восковой печатью императорской депеши. На третьем было только его наспех нацарапанное имя над почти неразборчивой подписью, которая выглядела неуловимо знакомой. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это был почерк барона Блю-Ривер.

Он долго смотрел на все три из них, а затем, движимый импульсом, который он не мог объяснить даже самому себе, передал два других Гвэнжи, в то время как оставшейся рукой сам открыл письмо Блю-Ривер.

Это была очень короткая записка.

— Я обязан вам жизнями моей семьи.

Это было все, что в нем говорилось, но ледяной холод пробежал по Стар-Райзингу, когда эти слова дошли до него. Затем он поднял глаза на измученного курьера.

— Уверен, что в ваших донесениях много информации, капитан лучников, и я прочитаю их все, — сказал он. — Но я также уверен, что капитан конницы Жэнма сказал тебе, почему он хотел, чтобы ты до полусмерти скакал на своей лошади, догоняя меня. Так что теперь скажи мне, почему он это сделал.

— Милорд, депеши…

— Говорю, скажи мне, — решительно сказал Стар-Райзинг, и молодой человек с трудом сглотнул.

— Милорд, я не уверен насчет имперской депеши. Однако из того, что сказал капитан конницы Жэнма, полагаю, что это приказ отправиться домой и начать вооружать и организовывать гарнизон Ти-Шэн.

Что-то в его тоне заставило желудок Стар-Райзинга сжаться.

— Почему? — спросил он, и молодой офицер снова сглотнул.

— Милорд, — сказал он, как человек, который только что услышал, что ему ампутировали руку, — крепостные… крепостные штурмовали Шэнг-ми. Большая часть города была охвачена пламенем, когда отчалила галера, доставившая сообщение в Жинко.

Барон услышал, как невозмутимый Гвэнжи внезапно, очень резко вдохнул. Он был удивлен, что сам так мало удивился. Возможно, это была просто анестезия от шока.

— Как? — спросил он.

— Я не уверен, милорд. Депеша может рассказать вам больше. Все, что команда галеры могла нам сказать, это то, что каким-то образом группа вооруженных винтовками крепостных штурмовала западные ворота. Они проникли внутрь — никто точно не знает, как — и начались уличные бои. Капитан галеры говорит, что, по его мнению, охрана могла бы сдержать нападение, если бы не взбунтовались рабочие отряды в порту. Оттуда бунт распространился. Это звучит как… похоже, к ним присоединились многие другие рабочие отряды, а затем уличный сброд начал поджигать и грабить.

Выражение лица Стар-Райзинга напряглось. Трудовые отряды были крепостными — в некоторых случаях прямыми рабами, — чьи владельцы сдавали их в аренду предприятиям и частным лицам в Шэнг-ми, которые нуждались в дешевой рабочей силе. В большинстве случаев они были «нарушителями спокойствия», чьи владельцы с облегчением выгнали их, услали подальше от поместий, где они могли способствовать беспорядкам. Это означало, что на самом деле они не хотели их возвращать, поэтому не собирались громко жаловаться на то, что могут с ними сделать их арендаторы.

И это также означает, что слишком много самых ожесточенных, безнадежных «нарушителей спокойствия» во всей империи сосредоточено в одном месте, — мрачно подумал он. — Неудивительно, что они взбунтовались, как только у них появилась такая возможность!

Что касается «уличного сброда» капитана лучников, то это, вероятно, описывало больше половины всего населения Шэнг-ми. Жалкие, нищие обитатели столичных многоквартирных домов, спрятанных во всем своем убожестве за великолепными фасадами аристократических дворцов и особняков, выходящих окнами на широкие проспекты города. Люди, которые никогда не знали, переживут ли они следующую зиму, как они оденут своих детей. Которые вкалывали до изнеможения за те жалкие гроши, которые могли заработать, потому что это было либо так, либо голод.

И которые, во всяком случае, слишком часто голодали.

— Капитан не смог сказать нам, кто на самом деле устроил пожары, милорд, — продолжил почтовый курьер. — Он думает, что они начались на складах вокруг южных доков, но он не уверен. В чем он уверен, — он заметно напрягся, — так это в том, что они быстро распространяются. И что дворец сильно загорелся еще до того, как его галера покинула гавань.

— Шан-вей, — пробормотал Гвэнжи у локтя Стар-Райзинга. Барон сомневался, что он вообще осознал, что сказал.

— А его величество? — он услышал, как кто-то другой спросил его собственным голосом.

— Мы… не знаем, — с несчастным видом признался капитан лучников, но что-то в его тоне заставило Стар-Райзинга очень пристально посмотреть на него. Молодой человек отвел взгляд.

— Скажи мне, — приказал барон.

— Милорд, — капитан лучников оглянулся на него, и его глаза заблестели от того, что могло быть непролитыми слезами, — мы не знаем. Но… но капитан галеры говорит, что слышал это… что карета его величества и ее эскорт так и не добрались до ожидавшего его галеона.

Стар-Райзинг почувствовал себя так, словно кто-то только что ударил его кулаком в живот.

— А как насчет графа Уинтер-Глори? Где он был, пока все это происходило?!

— Милорд, мы не знаем. Он так и не добрался до Шэнг-ми.

— Что?! — Стар-Райзинг уставился на него. — У него было пятнадцать тысяч человек! Что ты имеешь в виду под «он так и не добрался до Шэнг-ми»?!

— Ни один из его людей не добрался до города, милорд. Мы… не знаем почему.

Настала очередь Стар-Райзинга сделать шокированный, недоверчивый глоток воздуха. Несколько секунд он сидел, уставившись на побледневшего молодого всадника, затем встряхнулся.

— Понимаю, почему капитан конницы Жэнма послал вас за мной, — сказал он. — Какие у вас будут инструкции теперь, когда вы нашли меня?

— Милорд, я к вашим услугам в ближайшем будущем. Я должен сопровождать вас до Ти-Шэн, дождаться, пока вы прочтете все свои депеши и проконсультируетесь с мэром и командиром гарнизона, а затем отвезти ваш письменный ответ обратно в Жинко. Если… если от его величества по-прежнему не будет никаких известий, капитан конницы Жэнма и мэр Чжэнту отправят свои собственные сообщения… в Ю-кво.

Стар-Райзинг кивнул в знак признания того, чего не сказал капитан лучников. Император Уэйсу, возможно, все еще находился в столице, но наследный принц Чжью-Чжво и остальная императорская семья все-таки отправились в ту «отпускную поездку» на юг. И если случилось худшее, он больше не был наследным принцем Чжью-Чжво.

— Понимаю, капитан лучников, — сказал он. — В таком случае, думаю, вам лучше присоединиться к нам. Мы достанем вам новую лошадь на следующей почтовой станции. Если уж на то пошло, — он посмотрел на Гвэнжи, — мы можем запросить свежих лошадей для всех нас.

V

Храм, город Зион, земли Храма.
— Как много из этого подтверждено? — спросил великий викарий Робейр II, оглядывая стол в тихом уютном зале совета, который был гораздо менее роскошным, чем когда-то.

— Боюсь, почти все, — тяжело ответил викарий Аллейн Мейгвейр. Капитан-генерал Матери-Церкви был на шесть лет моложе великого викария. Однако он выглядел старше. Последние тринадцать лет были к нему не слишком добры.

— Во всяком случае, мы знаем, что случилось с Уинтер-Глори, — продолжил Мейгвейр с мрачным выражением лица человека, который видел — и был ответственен за — гораздо большую бойню, чем он когда-либо хотел. — Это было… некрасиво, ваше святейшество.

В частном порядке это оставалось «Робейр» и «Аллейн». В официальной обстановке или в присутствии других людей Мейгвейр всегда тщательно соблюдал все пункты официального этикета. Как он сказал человеку, который был Робейром Дючейрном, в день его официального возведения в сан великого викария: — Последнее, что нам нужно, это чтобы кто-то задавался вопросом, ты или нет главный, и ты чертовски хорош… хвала Богу и всем архангелам!

Были времена — и их было много, — когда Робейр II всем сердцем желал, чтобы это было не так. Похоже, это будет еще один из них.

— Скажи мне, — настоял он, и ноздри Мейгвейра раздулись.

— Они поймали всю его колонну посреди леса Мей-сун, ваше святейшество. Если мне нужно было догадаться, у него не было разведчиков на флангах. Местность невероятно узкая, и это замедлило бы его, когда ему было приказано добраться до Шэнг-ми как можно быстрее. Кроме того, он был из Копий, а не из регулярной армии. Сомневаюсь, что ему даже пришло бы в голову беспокоиться о том, что на него нападет кучка «сброда», какой бы ни была местность.

— В любом случае, они, должно быть, застали его врасплох. Они подожгли лес перед ним, и ветер дул ему в лицо. Затем они также подожгли лес позади него. — Лицо Робейра напряглось, и Мейгвейр продолжил тем же ровным тоном: — Им некуда было идти. Пятнадцать тысяч человек, не считая эшелона снабжения, застряли на большой дороге посреди бушующего лесного пожара. Никто из них не вышел.

— Ни одного, Аллейн? — спросил викарий Жироми Остин. Остин был молод — на десять лет моложе Мейгвейра. С другой стороны, многие викарии Робейра были молоды.

— Если бы они это сделали, их бы прикончили повстанцы, — мрачно сказал Мейгвейр. — Хотя, честно говоря, сомневаюсь, что кто-то из них это сделал. — Он покачал головой. — Нет, они все сгорели заживо, Жироми. Если только им не посчастливилось сначала задохнуться в дыму. Или застрелиться, или перерезать себе горло.

Его голос был резким, глаза затравленными. Каждый человек, сидящий за этим столом, видел слишком много людей, сожженных заживо Жэспаром Клинтаном и его инквизиторами. Когда Робейр оглядел их лица, его собственная вина за то, что он позволил этому продолжаться так долго, тоже взглянула на него из-за их глаз.

— Мы знаем, как им это удалось? — спросил викарий Тимити Симкин, человек, который стал канцлером Робейра. Мейгвейр посмотрел на него, и канцлер пожал плечами. — Я имею в виду время. Как получилось, что крепостные, разделенные таким большим расстоянием, — что? Пять миль? Десять миль? Как они… так хорошо координировали свои действия, полагаю. — Он покачал головой. — Это выглядит намного более утонченно, за неимением лучшего слова, чем все, что мы видели в Харчонге со времен джихада.

Он говорил, исходя из определенного личного опыта, приобретенного не одним способом, — подумал Мейгвейр. Он служил представителем Робейра в Шэнг-ми в течение двух лет, прежде чем был отозван, чтобы занять должность канцлера после смерти старого викария Рейина. И, как и сам великий викарий, Тимити Симкин был чихиритом. Но в то время как Робейр Дючейрн был братом Пера, Симкин был братом Меча. Как и Мейгвейр, он был солдатом, а не клерком. На самом деле, он служил под командованием архиепископа воинствующего Густива Уолкира во время самых отчаянных боев последней кампании джихада. Это означало, что у него был шанс не просто увидеть коррупцию и высокомерие нынешнего двора, но и результаты решения графа Рейнбоу-Уотерса превратить крепостных под своим командованием в эффективных солдат. И это означало…

— Понимаю, к чему вы клоните, Тимити, — сказал капитан-генерал. — И вы правы, «утонченный» — это совершенно правильное слово, по крайней мере, когда речь идет о сроках. Думаю, что сжечь пятнадцать тысяч человек до смерти — это примерно так же бесхитростно, как и тактика, но для того, чтобы зажечь оба костра в нужное время, потребовалась некоторая предусмотрительность. Они, конечно, не поддерживали прямой связи друг с другом через столько миль леса. Сам я там никогда не был, но некоторые офицеры, с которыми я разговаривал, сказали мне, что Мей-сун еще хуже, чем Киплинджир или Тарика, и там гораздо больше масличных деревьев. Вот что сделало проклятый огонь таким эффективным — и таким горячим. Это было все равно, что вымочить весь лес в ламповом масле, а затем бросить в него одну из чарисийских свечей. Но если вы предполагаете, что в этом был замешан Рейнбоу-Уотерс, уверен, что это не так. Это последнее, что он пытался бы сделать.

— Что не означает, что не были вовлечены некоторые из его бывших офицеров и людей, — отметил Остин. Мейгвейр посмотрел на него, и он пожал плечами. — Я был в тесном контакте с графом, Аллейн, и уверен, что вы правы насчет него. Но как бы ни уважали его все ветераны, никто не мог ожидать, что они не будут искать пути домой. Или, по крайней мере, пытаться спасти свои семьи, ради Лэнгхорна!

Робейр кивнул. Остин был одним из старших заместителей Симкина, его включили в эту встречу, потому что он был викарием, ответственным за контакты Матери-Церкви с двумя миллионами — двумя миллионами — харчонгцев, которым было безжалостно отказано в праве вернуться в свои дома, в свои семьи. Люди, которые сражались всем сердцем за Мать-Церковь, а потом им сказали, что они никогда не смогут вернуться домой, чтобы не заразить своих собратьев-крестьян и крепостных всеми теми опасными, радикальными идеями, которые они впитали, когда на чужбине с ними обращались как с людьми.

Из всех многочисленных злодеяний, ставших результатом джихада, всех преступлений, которые ему еще предстояло искупить, это давило на него даже сильнее, чем большинство остальных, потому что он и Аллейн Мейгвейр были непосредственно ответственны за подготовку, которая превратила могущественное воинство Бога и архангелов в самую эффективную военную силу. Мать-Церковь так и сделала. Именно они убедили Жэспара Клинтана поддержать те самые меры, которые сделали могущественное воинство слишком опасным для министров Уэйсу VI, чтобы когда-либо позволить ему вернуться домой. И, несмотря на всю его собственную власть как великого викария Матери-Церкви, Бога и наместника Лэнгхорна в Сейфхолде, он не смог сдвинуть эту непреклонность ни на дюйм.

Не то чтобы ты этого не предвидел, Робейр, — мрачно сказал он себе. Идиоты — идиоты! — не могут даже подумать о каком-либо ответе, кроме как удвоить ставку. На самом деле усиливать свою жестокость каждый раз, когда крепостные хотя бы выглядят так, будто они становятся «наглыми», и Церковь их поддерживает! Боже мой, эти бедные люди думают, что я поддерживаю то, что с ними происходит!

Его глаза горели, и он снова подумал о решении, которое принял, когда Уэйсу издал свой указ. Мейгвейр возражал против этого, и, возможно, ему следовало прислушаться. Если бы Мать-Церковь поддержала Рейнбоу-Уотерса, отправила его и это великолепно обученное могучее воинство в Харчонг в качестве мстительной, освободительной армии, ничто в Империи не смогло бы противостоять ему. Было просто невозможно представить, что Копья императора продержатся одно лето против ветеранов Рейнбоу-Уотерса, особенно при поддержке уменьшенной, но все еще мощной армии Бога.

Но если бы он сделал это, это испортило бы его усилия по перевязке всех других ран джихада. Он бы прекратил джихад против Церкви Чариса и собственных реформистов Матери-Церкви только для того, чтобы развязать новую гражданскую войну против непокорной харчонгской церкви. Он сказал себе, что не может этого сделать, не тогда, когда уже погибло так много миллионов. И, сказавши себе это, он точно знал, что подобная война, даже с таким командующим, как Рейнбоу-Уотерс, должна породить миллион новых зверств, поскольку крепостные, которых оскорбляли, мучили и жестоко угнетали на протяжении стольких поколений, мстили тем, кто поступал так с ними. Не было смысла притворяться, что человеческая природа могла допустить любой другой исход.

И будет ли так хоть немного лучше, Робейр? — с горечью спросил он себя. — Пятнадцать тысяч человек сгорели заживо за один день. И если сообщения, поступающие из Шэнг-ми, хоть сколько-нибудь точны, две трети столицы сами по себе охвачены пламенем! И посреди всего этого, ты действительно думаешь, что бунтовщики и крепостная «армия», захватившие город, не утолили свою жажду крови и изнасилований так же ужасно, как все, что ты мог себе представить?

— Ты был прав, Аллейн, — сказал он. — Четыре года назад ты был прав.

— Может быть, так оно и было, — сказал Мейгвейр, но тоже покачал головой. — С другой стороны, вы тоже, ваше святейшество. Я бы не хотел ничего говорить о непогрешимости великого викария, когда он говорит с Трона Лэнгхорна, — капитан-генерал действительно сумел улыбнуться, — но если бы мы вооружили и поддержали Рейнбоу-Уотерса и отправили его домой — и это при условии, что он был бы готов вторгнуться на свою собственную родину, чего он, вероятно, не сделал бы — это именно то, что произошло бы в любом случае. О, не там, где это касалось его собственных войск или наших, — быстро сказал он, махнув рукой, когда Робейр открыл рот. — Он бы никогда этого не допустил, и наши люди тоже! Но вы действительно думаете, что крепостные, которые слышали бы о его приближении, не сделали бы именно то, что делают эти люди? Лэнгхорн, ваше святейшество! Кто не стал бы поступать так после того, как с ними так обошлись?

— Викарий Аллейн прав, ваше святейшество, — сказал Симкин, и в его голосе прозвучала нотка личного опыта. Опыта епископа воинствующего Тимити, а не викария Тимити.

— И я почти уверен, что Жироми прав насчет того, откуда берется «искушенность» этих людей, — продолжил он. — В могущественном воинстве было более двух миллионов человек. Нет никакого способа под Божьим солнцем, чтобы Рейнбоу-Уотерс смог уследить за ними всеми, даже если бы он попытался. И если бы только пара тысяч — даже всего пара сотен — из них одолели Копья, нашли мужчин и женщин, достаточно отчаявшихся, чтобы прислушаться к ним, это могло бы объяснить все, что мы слышали до сих пор.

— Совершенно верно, ваше святейшество, — сказал Остин. Его голос звучал твердо, но выражение лица было странно мягким. — Знаю, вы все еще вините себя за это, — продолжил он, — но у вас не было никаких хороших вариантов. Все, что у вас было, было плохо и еще хуже.

— Я знаю, — вздохнул Робейр, — знаю.

И он действительно знал. Вот почему, несмотря на опустошенную казну Матери-Церкви, он настаивал на том, что она несет моральную и религиозную ответственность за то, чтобы позаботиться о своих двух миллионах брошенных защитников. Каким-то образом он платил им жалованье больше полугода, а затем поселил их на практически пустой земле в западных епископатах. Им пришлось очистить и освятить большую часть этой земли, но подавляющее большинство ветеранов Рейнбоу-Уотерса родились крепостными. Они никогда ничем не владели, даже самими собой, и свирепость, с которой они атаковали задачу, которая позволила бы им стать землевладельцами, пусть и в небольших масштабах, была ошеломляющей.

Однако кое-чего он все же добивался. Если Уэйсу и его министры — и его архиепископы — отказались разрешить возвращение могущественного воинства, то семьям офицеров воинства, которые хотели присоединиться к ним на землях Храма, должно быть разрешено это сделать. Он послал Мейгвейра лично разъяснить это, и капитан-генерал вызвал посла Уэйсу к себе в кабинет и категорически сообщил ему, что, если семьям этих офицеров не разрешат присоединиться к ним, Мать-Церковь вооружит, снабдит и поддержит могущественное воинство, когда оно придет за ними.

Робейр имел это в виду. На самом деле, он очень хотел сделать это всеобщим требованием для унтер-офицеров и рядовых, но знал, что не сможет зайти так далеко. Нет, если только он действительно не хотел вторгнуться. Уэйсу отпустил бы семьи офицеров, если бы они этого хотели. Ведь тогда он мог бы экспроприировать их земли для короны или раздать их новым, более надежным фаворитам. Но это было все, на что он был способен. Позволение миллионам и миллионам крепостных покинуть землю, чтобы присоединиться к своим мужьям, братьям, отцам и сыновьям на свободе земель Храма, уничтожило бы его рабочую силу… и сделало бы еще большее число крепостных, которые не могли бежать, еще более озлобленными и беспокойными. Уэйсу позволил бы ему забрать семьи офицеров; но если бы он хотел большего, у него не было бы другого выбора, кроме как выпустить на волю могущественное воинство, и он согласился на лучшее, что мог получить.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Думаю, очевидно, что наши худшие опасения вот-вот сбудутся. Итак, что мы можем с этим поделать?

— К сожалению, ваше святейшество, не думаю, что мы многое можем сделать, — сказал Симкин. — Мы всегда могли бы послать деньги и припасы архиепископам, но мы с вами оба знаем, куда в конечном итоге попадут эти деньги и припасы.

Робейр скорчил несчастную гримасу. Харчонгское духовенство официально признало его законным преемником великого викария Эрика после «спонтанного» отречения Эрика, но они упорно сопротивлялись всем его попыткам исправить злоупотребления Матери-Церкви. Они старались избегать заявлений о прямом неповиновении, но харчонгские бюрократы — и, похоже, прелаты — не имели себе равных, когда дело доходило до обструкционизма. Каждая из его реформаторских инициатив была загнана в тупик, остановлена и проигнорирована на фоне нарастающей напряженности между Храмом и Церковью в Харчонге. Вместо этого высшее харчонгское духовенство, почти без исключения, поддержало репрессивную политику министров Уэйсу. В конце концов, Мать-Церковь делала именно это в Харчонге с незапамятных времен! Любая «гуманитарная помощь», которую Мать-Церковь могла бы направить в Харчонг, была бы направлена на поддержку той же политики… или в карманы коррумпированных клерикальных и светских бюрократов.

— А как насчет Чариса? — спросил он и увидел, как Симкин и Остин напряглись, хотя, как он подозревал, по совершенно разным причинам.

— Полагаю, вы имеете в виду, что насчет Церкви Чариса, ваше святейшество? — уточнил канцлер через мгновение. Робейр кивнул, и Симкин поднял обе руки перед собой. — Как бы вы подошли к ним, ваше святейшество?

— Я не знаю, — честно признался Робейр. — Знаю, что мы не можем доверять нашим собственным архиепископам и епископам — даже нашим приходским священникам — делать то, что, как мы знаем, должно быть сделано в Харчонге. — Его голос был таким же горьким, как и его глаза. — Я пришел к выводу, что мне следовало быть более… активным в увольнении некоторых из этих архиепископов и епископов с их кафедр. Я знаю все аргументы о провоцировании нового раскола, и вы, вероятно, были правы, Тимити. Это создало бы официальную «Церковь Харчонга» прямо рядом с церковью Чариса. Но это то, что мы получили в любом случае, независимо от того, как они это называют!

Симкин с несчастным видом кивнул, а Робейр сердито пожал плечами. Не на Симкина, а на проблему — новую проблему, с которой он столкнулся.

— Тот факт, что мы не можем использовать наше собственное духовенство, не освобождает нас от нашей ответственности заботиться о детях Божьих, где бы они ни находились, — продолжил он, — но я не вижу очень много возможностей для нас. Честно говоря, думаю, что даже если бы мы попытались обойти «наше» духовенство и вступить в прямой контакт с повстанцами — предполагая, что мы сможем найти способ сделать это, — они бы нам не доверяли. Почему они должны это делать? Единственная Церковь, которую они когда-либо знали, поддерживает тех самых людей, против которых они восстают! Они, вероятно, убили бы любого, кого мы послали связаться с ними!

— Вы думаете об использовании Стейнейра и его людей? — сказал Мейгвейр.

— Ну, учитывая, что у повстанцев есть все основания — с их точки зрения — ненавидеть Мать-Церковь и не доверять ей, думаю, разумно предположить, что они, по крайней мере, с большей вероятностью дадут шанс чарисийцам. В конце концов, на кого мы только что потратили семь или восемь лет, пытаясь уничтожить их? — Он покачал головой. — Как говорится, враг моего врага — мой друг.

— Ваше святейшество, с глубочайшим уважением, думаю, что это было бы ошибкой, — сказал Остин после долгого молчания. Робейр поднял бровь, приглашая молодого викария продолжать.

— Ваше святейшество, не могу опровергнуть вашу логику, но есть и другие следствия. Пожалуйста, не думайте, что я предлагаю лучшее решение, потому что это не так. Не думаю, что таковое существует. Но если мы… не знаю, делегируем нашу ответственность как пастырей Харчонга Чарису, то мы отдаем Харчонг Церкви Чариса. Не понимаю, как это может работать по-другому. Знаю, как аргумент о том, что души имеют большее значение, чем тела, способствовал безумию Клинтана, но это было потому, что, как бы он его ни искажал, в конечном счете это правда. Это не может быть оправданием для убийств и пыток, но и просто игнорировать это тоже нельзя. Оправдает ли количество добра, которое Церковь Чариса могла бы совершить против такой огромной нужды, отправку стольких Божьих детей на другую сторону раскола?

Карие глаза Остина были глубоко и искренне встревожены, и Робейр посочувствовал. Викарий Жироми был человеком теплоты и глубокого сострадания, но в то же время он был одним из консервативных голосов нового викариата. Робейр стремился включить как консервативные, так и реформистские точки зрения в бюрократическую иерархию Церкви, и Остин был одним из этих консерваторов. Он согласился с решением Робейра о том, что Церкви Чариса должно быть позволено уйти с миром, но ему было труднее принять мнение великого викария о том, что любая церковь, которая принимает основы Священного Писания, не может быть действительно еретической. Его причина для этого была проста — и неоспорима: по своей сути «основы» были опасно эластичным термином. Он поддержал подавляющее большинство внутренних реформ Робейра, однако отказ чарисийцев признать верховную власть великого викария, как прямого и единственного преемника Лэнгхорна на Сейфхолде, в определении правильной доктрины зашел дальше, чем он мог принять. Он мог уважать их искренность, их благочестие, силу их веры; он не мог согласиться с тем, что они могут быть правы.

— Жироми, я понимаю, о чем ты говоришь, — сказал теперь великий викарий. — Возможно, ты даже прав. Но я не могу не помочь людям, детям Божьим, я должен помогать им как Божий управляющий и пастырь в этом смертном мире. Священное Писание подчеркивает эту ответственность в каждой главе Книги Бедар и Книги Лэнгхорна. У нас нет выбора — нам не дана возможность ничего не делать для наших братьев и сестер в Боге, пока они и их дети голодают. — Его глаза загорелись, когда он вспомнил, сколько миллионов других родителей и детей уже голодали, в то время как Мать-Церковь стояла рядом. — Если единственный способ, которым мы можем это сделать, — это… координировать свои действия с Церковью Чариса, тогда я думаю, что это то, что Бог и Лэнгхорн говорят нам делать.

Внутренняя борьба Остина отразилась в его глазах, и Симкин протянул руку и положил ее на его предплечье.

— Я разделяю многие твои опасения, Жироми, — тихо сказал он. — Честно говоря, если бы я действительно понимал, с какими решениями мы столкнемся, когда нас призовут к оранжевым, я бы остался простым солдатом и побежал в другую сторону! Но мы здесь, и его святейшество прав. У нас нет другого выбора, кроме как делать все, что в наших силах.

Остин посмотрел на канцлера. Затем он медленно кивнул. Не в согласии, а в принятии.

— В то же время, — продолжил Симкин, снова поворачиваясь к Робейру, — я должен сказать, что, думаю, архиепископ Мейкел также поймет наши опасения, ваше святейшество. Я могу не сходиться с ним во взглядах по каждому вопросу, но вы не можете читать проповеди этого человека или переписываться с ним так часто, как я, и не почувствовать глубину и искренность его личной веры. Он был бы более чем человеком, если бы не видел возможности вторгнуться Церковью Чариса, но я верю, что он был бы более чем готов публично, твердо и искренне признать, что это совместная экуменическая инициатива Матери-Церкви и Церкви Чариса. Что мы вместе реагируем на гуманитарный кризис, а не ищем новообращенных… или чтобы помешать кому-либо обратиться в другую веру.

— Уверен, что он так и сделает, — сказал Робейр и грустно улыбнулся Остину. — И я в равной степени уверен, что независимо от того, что мы провозглашаем, что делаем, Церковь Чариса утвердится в Харчонге, Жироми. Нам просто нужно будет сделать все возможное, чтобы в свое время вернуть некоторые из этих душ.

— Конечно, ваше святейшество, — сказал Остин.

— Тем временем, ваше святейшество, — сказал Мейгвейр, — думаю, нам также нужно подумать о более светской тетиве для нашего лука.

— Почему-то я не удивлен, — сказал Робейр, немного криво улыбаясь своему старому союзнику. — Должен ли я предположить, что это как-то связано с графом Рейнбоу-Уотерсом?

— Конечно, вы должны. — Мейгвейр улыбнулся в ответ, затем выражение его лица стало серьезным. — Думаю, что нам с Густивом нужно с ним поговорить. С вашего разрешения, я предлагаю сказать ему, что Мать-Церковь готова предоставить ему средства и оружие, чтобы он организовал отряд из ветеранов могущественного воинства. Если то, что происходит в Харчонге, продолжит распространяться, это только вопрос времени, когда это коснется их восточных провинций, и это прямо по другую сторону нашей границы. Одному Богу известно, как это может перекинуться на западные епископаты, особенно с учетом того, что там обосновалось так много ветеранов воинства. По крайней мере, нам нужно организовать достаточно мощное «местное ополчение», чтобы иметь дело со всем, что пересекает границу. И, если ситуация продолжит ухудшаться, думаю, мы также должны очень тщательно рассмотреть возможность фактического использования его и его ветеранов для обеспечения максимально возможной безопасности в Лэнгхорне, Мэддоксе и Стене. Он никак не сможет найти людей, чтобы «усмирить» остальную часть Северного Харчонга, но, может быть — может быть — нам удастся, по крайней мере, свести к минимуму резню в этих провинциях. И думаю, что было бы гораздо разумнее использовать харчонгцев Рейнбоу-Уотерса вместо того, чтобы добавлять в эту смесь армию Бога. Только Шан-вей знает, чем закончилась бы отправка армии Матери-Церкви в вооруженный конфликт с собственными, «истинными» епископами Матери-Церкви — именно так эти ублюдки представят себя, если мы пошлем наши собственные войска.

Робейр посмотрел на него, размышляя об этом. Затем, наконец, он кивнул.

— Вы правы, — сказал он. — Я бы хотел, чтобы это было не так, но это так. И вы с Густивом определенно лучшие люди, чтобы обсудить это с ним.

VI

Императорский дворец, город Черейт, империя Чарис, и Северный Харчонг
— Мне действительно следовало приехать в Мэнчир, — сказала глубоко беременная Шарлиэн Армак, когда сержант Эдуирд Сихэмпер открыл дверь комнаты для частных аудиенций и с поклоном пропустил через нее жилистого молодого человека. За ним последовала молодая женщина, выше его ростом, с карими глазами, но с таким же решительным подбородком, хотя и в несколько более изящной версии.

— О нет, вам не стоит этого делать, императрица Шарли, — сказал молодой человек с широкой улыбкой, махая ей в ответ, когда она начала подниматься. — Не в таком состоянии!

Он пересек комнату быстрыми, пружинистыми шагами, склонился над ее удобным мягким креслом, обнял ее и поцеловал в щеку. Она протянула руку и погладила его по щеке в ответ, затем вздохнула и откинулась на подушки.

— Не буду притворяться, что мне не стало легче, когда ты настоял, чтобы я осталась здесь, — призналась она. — И, по крайней мере, Кэйлеб лично приехал, чтобы доставить тебя на «Алфрид». Может быть, ваши подданные простят нас за то, что мы вынесли ваше официальное посвящение из Мэнчирского собора. Я действительно хотела, чтобы мы приехали для этого в Мэнчир. Действительно, я так и сделала бы, Дейвин, но на этот раз….

Она покачала головой.

— Все дома понимают, — сказал ей князь Дейвин Дейкин, устраиваясь на оттоманке рядом с ее креслом. — Думаю, что они просто в порядке.

— Уверена, что так и есть, — сказала его сестра, княжна Айрис Эплин-Армак, герцогиня Даркос. — В Корисанде нет ни одной души, которая хотела бы, чтобы ты рисковала своим здоровьем, Шарли. С другой стороны, нет смысла притворяться, что Дейвин не стал бы настаивать, даже если бы они так не чувствовали, — добавила она, подходя к креслу Шарлиэн.

Она двигалась более степенно, чем обычный стремительный бег ее брата, и Шарлиэн покачала головой.

— Он знает, что я не единственная, кто беременна, не так ли? — спросила она, довольно многозначительно взглянув на удивительно плоский живот Айрис, прежде чем раскрыть объятия своей невестке.

— Верно, но мне всего два месяца, мама, — скромно ответила Айрис. — В отличие от некоторых людей, которые выглядят готовыми взорваться в любую минуту.

— Я уже не такая большая, какой была с мальчиками! — Шарлиэн запротестовала. — И это была ваша вина, юная леди!

— Моя вина? — Айрис коротко обняла ее, затем выпрямилась. — Если не ошибаюсь, сложно поверить, что я вообще имею отношение к этому деторождению.

— Нет, но именно твои близнецы вдохновили Кэйлеба подражать тебе и Гектору, — строго сказала императрица. — В моей семье нет близнецов, а в его семье их очень мало. Но после того, как вы с Гектором так увлеклись первой парой и опередили по количеству нашу Эйлану, он был полон решимости вернуть лидерство.

— И вы не имели никакого отношения ко всему процессу? Могу ли я спросить об этом? — спросила Айрис с насмешливым выражением лица.

— Он делает предварительную работу, я делаю тяжелую работу. Если кого-то и обвинят в этом, так это его. Кроме того, я беременна. Мне не нужно быть логичной.

— Чудесно, не правда ли? — Айрис ухмыльнулась. — Имейте в виду, все остальное — досадная помеха. О, «предварительная работа» — это очень весело, и конечный продукт замечательный! — но я могла бы обойтись без «тяжелой работы».

— Вот почему мы становимся иррациональными, эмоциональными, плаксивыми, раздражительными и темпераментными. О, и начинаем жаждать всевозможных безумных продуктов в нелепые часы дня и ночи, пока не доведем наших любимых супругов до безумия. Это просто справедливое устройство природы, выравнивающее чашу весов после того, как грубияны сделали это с нами.

— Вы двое понимаете, что выдаете все свои секреты, не так ли? — Дейвин переводил взгляд с одной на другую. — Я имею в виду, Филип и дядя Райсел продолжают говорить мне: «Предупрежден — значит вооружен». Если моя жена — при условии, что мы когда-нибудь найдем ту, которая сможет меня терпеть, — узнает, что вы двое «предупредили» меня о том, чего ожидать, когда она забеременеет, не думаю, что она будет очень счастлива с вами.

— Это имело бы значение только в том случае, если бы знание принесло тебе хоть каплю пользы, Дейви. — Айрис ласково провела рукой по его волосам, как делала, когда он был намного моложе. — Этого не произойдет. Она сделает тебя таким же несчастным, каким я когда-либо делала Гектора, или императрица Шарли когда-либо делала Кэйлеба.

— На самом деле, — сказал герцог Даркос, вошедший в комнату по пятам за Айрис вместе со светловолосым, безукоризненно одетым пожилым мужчиной, — не помню, чтобы ты когда-нибудь действительно делала меня несчастным, любимая. Немного… нетерпеливым, может быть, раз или два. Но если бы ты действительно сделала меня несчастным, уверен, что смог бы уговорить Доминика или Данкина отправить меня обратно в море, пока ты занималась всей этой «тяжелой работой».

— И это тоже сделала бы, — Айрис мрачно покачала головой. — Но у Дейви не будет этого несправедливого защитного оружия. Он князь. Он должен оставаться дома.

— Она тебя поймала, Гектор, — заметил Филип Азгуд, граф Корис и первый советник князя Дейвина. Он одобрительно улыбнулся старшей сестре своего князя. — Она всегда знала, как попасть в яремную вену!

— Что ж, если я не встала с этого кресла ради правящего князя, то не встану с него ради простого графа или герцога, — заявила Шарлиэн, раскрывая объятия Гектору. Ее приемный сын склонился над ней, обнимая ее своей здоровой рукой. Затем настала очередь Кориса, и она покачала головой, когда он выпрямился.

— Что? — спросил граф.

— Просто думаю о том, насколько невозможно было бы представить всю эту сцену когда-то, — ответила она. — Это все еще иногда подкрадывается ко мне.

— Не думаю, что кто-то из нас когда-нибудь будет доволен ценой, которую мы заплатили, чтобы попасть сюда, Шарли, — сказала Айрис. — Но и не думаю, что кто-то из нас тоже хотел бы быть где-то еще.

— Знаю, что не стал бы. — Выражение лица Дейвина стало непривычно серьезным. — Я скучаю по отцу и Гектору. На самом деле, я иногда очень скучаю по ним, и думаю, меня беспокоит ощущение, что воспоминания о них начинают… пропадать. — Он покачал головой, его карие глаза потемнели, затем глубоко вздохнул. — Я скучаю по ним, но у меня все еще есть ты — и Гектор, и императрица Шарли, и Кэйлеб, Мерлин и Нимуэ. У кого еще есть такая семья? И мои политические наставники тоже были не так уж плохи. Даже считая Филипа.

Он внезапно улыбнулся, и Корис усмехнулся, глядя на молодого человека, которому через одиннадцать дней исполнится восемнадцать. А в свой день рождения князь Дейвин из Корисанды подтвердит свою клятву верности Кайлебу и Шарлиэн Армак и примет корону Корисанды с полным объемом прав и обязанностей. Временами Корис с трудом мог поверить, что они дошли до этого, но юный Дейвин был прав насчет своих наставников. Сам Корис не был неопытным, но он знал, что даже он многому научился, наблюдая за Кэйлебом и Шарлиэн в действии. Он не мог придумать двух более прекрасных примеров для любого молодого правителя, который серьезно относился к своим обязанностям, и Дейвин так и сделал.

Он будет одним из хороших, — подумал граф, — улыбаясь мальчику — нет, теперь молодому человеку, — который был ему ближе всего к сыну. У него есть политические инстинкты своего отца, сострадание его сестры, чувство долга и честности его шурина, а также пример Кэйлеба и Шарлиэн. Боже, как бы я хотел, чтобы его отец видел его! Он такой, каким мог бы быть Гектор — должен был быть, если бы он так рано не потерял Рейчинду, — и я думаю, он бы это понял. Уверен, что он все еще был бы зол из-за проигрыша им, — губы графа на мгновение дрогнули, — но он безумно любил своих детей. Он должен был бы одобрить то, как хорошо Кэйлеб и Шарлиэн справились с Дейвином и Айрис. И с Корисандой в целом, если уж на то пошло.

— Хорошо, что вы так мягко относитесь к моим недостаткам, ваше высочество, — сказал он вслух, и Дейвин усмехнулся.

— Однако это превращается в довольно большую семью, не так ли? — Гектор Эплин-Армак отполировал ногти на правой руке — единственной, которая функционировала должным образом, — о свой камзол, затем самодовольно подул на них. — Я бы не хотел ничего говорить о мужественности старых чарисийцев, но все же..!

Он скромно пожал плечами, затем «охнул», когда Айрис ударила его в живот.

Шарлиэн усмехнулась, но ей пришлось признать, что он был прав. Единственное, в чем у кронпринцессы Эйланы определенно не было недостатка, так это в братьях и сестрах и двоюродных братьях, чтобы поддержать ее будущее правление. Ее братьям-близнецам, Гвилиму и Брайану, исполнилось три года в апреле, примерно в то же время, когда ей исполнилось девять. Ее двоюродным сестре и брату — наполовину корисандцам, княжне Рейчинде и княжичу Гектору (широко известному как Гектор Мерлин, чтобы избежать путаницы с его отцом, его покойным дядей и покойным дедом по материнской линии) исполнится шесть лет еще через четыре месяца. А ее дядя Жан и тетя Мария подарили еще двух двоюродных братьев — принца Хааралда Кэйлеба, крепкого мальчика двух с половиной лет, и принца Нармана Мерлина, которому едва исполнилось два месяца, в то время как Сова уже подтвердил, что Айрис снова ждет близнецов, даже если акушеры-паскуалаты еще не слышали сердцебиения.

И это даже не считая всех Брейгартов, особенно теперь, когда Мейра начала рожать собственных детей! — задумалась она.

Хоуэрд Брейгарт, граф Хант, а ныне герцог Тесмар, и его первая жена произвели на свет пятерых детей. Его вторая жена, Мейра, была на семь лет старше Шарлиэн. Она начала поздно и задержалась из-за того незначительного факта, что первые три года их брака он был на войне, но с тех пор она наверстывала упущенное. У нее уже были собственные сын и дочь, и в октябре она должна была родить третьего ребенка.

В целом, Эйлана могла рассчитывать на настоящую фалангу поддержки, когда придет время, включая ее новую младшую сестру. Принцесса Ниниэн Жоржет должна была появиться со дня на день, что объясняло, почему отец Омар Артмин в этот раз отправился с ними в Чисхолм. Артмин безоговорочно доверял сестре Франсис Сойер, которая приняла близнецов Шарлиэн, и, возможно, от Теллесберга до Порт-Ройяла было всего одиннадцать дней пути на борту КЕВ «Алфрид Хиндрик», двадцатитрехузловой яхты императорской семьи, но эта беременность действительно была тяжелее, чем другие. Именно по этой причине Артмин не собирался выпускать ее слишком далеко из вида любой должным образом оборудованной больницы в течение двух полных пятидневок. Это также было причиной, по которой Шарлиэн втайне была так благодарна Дейвину за то, что он настоял на том, чтобы она оставалась на месте, и за то, что он настоял на том, чтобы приехать в Черейт, а не подвергать ее поездке в Мэнчир, даже на борту «Алфрида Хиндрика».

— Да, это превращается в большую семью, — сказала она сейчас с мягкой улыбкой принцессы — единственного ребенка, потерявшей собственного отца, когда ей едва исполнилось двенадцать. — И я рада. Но, говоря о больших семьях, Гектор, что ты сделал с патриархом?

— Патриарх! — заулыбался Гектор. — О, подожди, пока я не скажу твоему древнему и дряхлому мужу, что ты пришибла его этим прозвищем! Особенно, когда ты на два года старше — или надо говорить, древнее? — чем он!

Губы Шарлиэн дрогнули. Это правда, что в тридцать три года (всего тридцать по годам давно умершей Терры) Кэйлеб едва ли был антиквариатом. С другой стороны, он приближался к статусу патриарха, учитывая энтузиазм, с которым его семья и ее союзники восприняли призыв плодиться и размножаться.

— Не пытайся сменить тему! — Она сурово погрозила ему пальцем. — Просто будь послушным сыном и скажи мне, что ты сделал со своим отцом!

— Он скоро появится, — сказал Гектор, не указывая на то, что все в комнате — кроме Дейвина — уже точно знали, где находится Кэйлеб, благодаря самонаводящимся автономным разведывательно-коммуникационным платформам искусственного интеллекта по имени Сова. — У него, Данкина и адмирала Тартариэна был вопрос, который им срочно нужно было обсудить. Полагаю, что это как-то связано с Глинфичем или Сейджин Коди Премиум Бленд.

— Что ж, — философски заметила Шарлиэн, — по крайней мере, он достаточно тактичен, чтобы теперь не пить эту вкуснятину при мне, когда я снова беременна.

— Думаю, что вам нужно слово «благоразумный», а не «тактичный», — задумчиво сказала Айрис. — Гектору потребовалось некоторое время, чтобы обрести такую же степень благоразумия.

— Я не удивлена. — Шарлиэн покачала головой. Затем она расправила плечи, вцепилась в подлокотники кресла и уверенно, хотя и немного неуклюже, поднялась на ноги.

Дейвин вскочил на ноги, предлагая ей руку, и она с благодарностью приняла ее. Эта беременность действительно отнимала у нее больше сил, чем предыдущие, и она была благодарна, что последние три месяца они провели в Чисхолме с его более прохладным климатом. Ее чисхолмцы тоже были благодарными. По их мнению, настало время, чтобы один из детей их императрицы для разнообразия родился на их земле.

Она улыбнулась при этой мысли, но затем улыбка исчезла, когда она подумала обо всех других причинах, по которым ей повезло, что они с Кэйлебом вернулись в королевство, где она родилась, на полгода, предусмотренные имперской конституцией.

— Думаю, пришло время нам пойти и побеспокоить тех негодяев, которые в настоящее время наслаждаются некоторыми прекрасными вещами в жизни, в которых отказано беременным матерям их детей. Ну, может быть, не детей Данкина, но все же. А теперь, когда вы все наконец прибыли из Мэнчира, повара наконец могут не ждать и подавать на стол. — Она тепло улыбнулась им всем. — Рада вас видеть, — сказала она с простой искренностью, — и нам нужно многое наверстать.

* * *
Гораздо позже тем же вечером Шарлиэн откинулась на спинку огромного кресла рядом со своей кроватью, положив босые ноги на колени мужа, и потянулась, как беременная ящерокошка, пока его сильные пальцы обрабатывали ее ноющие лодыжки и уставшие икры.

— Ты действительно делаешь это очень хорошо, — вздохнула она. — Думаю, что задержу тебя при себе.

— Я польщен, — ответил он, — но считаю, что ты немного отклоняешься от цели этого собрания, дорогая.

— И если ты думаешь, что кто-то из нас собирается с ней спорить, тебе стоит подумать еще раз, — сказал низкий голос через невидимую вилку в его ухе. — Некоторые вещи важнее других.

— Или, по крайней мере, скорее всего, нас ударят, если мы скажем, что это не так, — добавил голос, подозрительно похожий на голос Гектора Эплин-Армака.

— Не понимаю, почему все так беспокоятся о моем характере, — немного жалобно сказала Шарлиэн.

— «Все» не беспокоятся о твоем характере. — Кайлеб Армак наклонился вперед, чтобы поцеловать ее в лоб. — Только те из нас, кто находится в пределах досягаемости.

— А я нет, — вставил Травис Олсин из далекого Теллесберга. Граф Пайн-Холлоу сидел, глядя из окна своего кабинета в Теллесбергском дворце на залитые солнцем крыши столицы Старого Чариса. — И боюсь, что Кэйлеб прав насчет того, чтобы я оставался сосредоточенным, Шарлиэн. Мне действительно жаль это говорить, но примерно через два часа у меня заседание совета.

— Знаю, — согласилась Шарлиэн. — Думаю, что пытаюсь потратить время впустую, потому что на самом деле я не хочу думать ни о чем таком прямо сейчас. — Она глубоко вздохнула и посмотрела на Кэйлеба почти извиняющимся взглядом. — Ты знаешь, что я становлюсь отвратительно плаксивой в последний месяц или около того.

— Любовь моя, этого достаточно, чтобы заставить кого угодно плакать, — ответил Кэйлеб. — Не то чтобы у Трависа не было мнения о том, что время идет дальше. Итак, у кого-нибудь есть что добавить к наблюдениям Нармана?

В тщательно скрытой коммуникационной сети, соединяющей членов внутреннего круга, воцарилась тишина. Это длилось несколько мгновений, а затем глубокий голос заговорил снова.

— Не думаю, что мне есть что добавить к наблюдениям Нармана, — сказал Мерлин Этроуз. — Он и Сова называли это с самого начала, и благодаря пультам дистанционного управления мы даже знаем, кто главные игроки… по крайней мере, на данный момент. Но должен сказать, что мне совсем не нравятся последствия, которые я вижу. — Контакты Кэйлеба и Шарлиэн показали его изображение, когда он покачал головой с мрачным выражением лица. — Я все время боялся, что джихад сделает неизбежным нечто подобное, но потом эти идиоты в Шэнг-ми сделали все, что могли, чтобы убедиться, что это произошло! И теперь, когда это наконец произошло, все будет еще хуже, чем могло бы быть, потому что им удавалось более или менее долго скрывать это. — Он снова покачал головой. — Если бы все участники были так же организованы, как Сингпу и Хусэн, я мог бы быть менее обеспокоен, но они разожгли пожар, который будет намного хуже, чем тот, который убил Уинтер-Глори и всех его людей. Как только начнется настоящее «массовое» восстание, я буду удивлен, если Нарман не прав насчет того, что оно принесет по меньшей мере столько же жертв, сколько убил «Меч Шулера».

Стройная женщина, удобно устроившаяся рядом с ним на диване в их каюте, поджав под себя ноги, подняла голову с его плеча, чтобы посмотреть на него.

— Ты не собираешься добавлять это в свой список «вещей, за которые я несу ответственность», — строго сказала она ему. — Харчонг — особенно Северный Харчонг — был катастрофой, которая должна была произойти еще до того, как на этой планете когда-либо родился кто-то еще, кроме тебя и Нимуэ,! Да, джихад, наконец, подтолкнул его к краю, но это все равно должно было произойти — позже, если не раньше, — и ты это знаешь.

— Ты права, любимая. — Он криво улыбнулся. — И обещаю не корить себя из-за этого. Во всяком случае, не так сильно. Однако это не меняет того, насколько все будет плохо.

— Не меняет, — признала Ниниэн Этроуз, и ее великолепные глаза потемнели. Очень немногие люди в истории когда-либо были более жесткими, чем Ниниэн Рихтейр Этроуз, но она не смогла заставить себя наблюдать за невыразимыми зверствами, творимыми в Харчонге.

— Я тоже не могу не согласиться, — сказал Мейкел Стейнейр из Теллесберга. Голос архиепископа Чариса был таким же сильным, как всегда, его взгляд таким же ясным, но скорбь на его лице была глубокой. — Знаю, что это глупо с моей стороны, но не могу не пожелать, чтобы любой, кто страдал так же сильно, как харчонгские крепостные, проявил хотя бы немного сострадания!

— Некоторые из них — горстка из них — проявили сострадание, ваше преосвященство, — тяжело произнес сэр Корин Гарвей. — Ожидать большего, чем это?

Его изображение пожало плечами на контактных линзах других, и стройная рыжеволосая женщина, сидевшая по другую сторону его стола, мрачно кивнула.

— Хотела бы я, чтобы у нас была волшебная палочка, которая могла бы все это остановить, но у нас ее нет. — Ее глаза — такие же темно-сапфировые, как у Мерлина, — были темными. — И знаю, что многие люди, с которыми это происходит, особенно дети, не заслуживают этого. Но некоторые из них заслуживают, Мейкел. — Ее лицо напряглось. — Некоторые из них заслуживают каждую чертову секунду этого.

— Конечно, заслуживают, но дело не в «воздаянии по заслугам», Нимуэ. — Стейнейр печально покачал головой. — Тот факт, что некоторые из них этого не заслуживают, ужасен, но я молюсь за людей, пытающих и убивающих их, так же сильно, как и за невинных жертв. Ничто другое в этом мире не может проклинать и уничтожать души так эффективно, как наша потребность отомстить и назвать это справедливостью.

— Возможно, ты прав, — признал граф Корис, — но я не вижу никакого способа изменить человеческую природу, Мейкел. Так что, полагаю, вопрос в том, можем ли мы что-нибудь сделать, чтобы минимизировать его последствия. Если мы не можем остановить это, есть ли какой-то способ, которым мы можем хотя бы ограничить резню?

— Я пока не вижу ни одного. — Кэйлеб приподнял бровь, глядя на Шарлиэн, но его жена только печально покачала головой в знак согласия.

— Официально у нас все еще есть только слухи о том, что происходит, — продолжил император, переключая свое внимание на остальную часть группы. — Знаю, что подтверждение уже в пути, и нам придется сформулировать какую-то официальную политику, когда оно поступит, но пока этого не произойдет, мы ничего не могли бы сделать, даже если бы мы могли что-то придумать.

— На самом деле, думаю, у меня может быть какая-то надежда на инициативу барона Стар-Райзинга, — сказал князь Нарман из компьютера, в котором находились он и его виртуальная реальность.

— Ты действительно думаешь, что он сможет это провернуть? — В голосе Пайн-Холлоу звучал скептицизм, и созданное компьютером изображение Нармана пожало плечами.

— Я действительно думаю, что он может… если ему повезет больше, чем аду, простите за выражение, Мейкел. — Губы Стейнейра дрогнули, и Нарман ухмыльнулся. Затем его собственное выражение лица стало серьезным. — Травис, Сова и я не могли предсказать, что появится кто-то вроде него, или, скорее, мы намеренно отказались принимать желаемое за действительное и надеяться, что появится кто-то такой. Но я думаю, что он действительно собирается попробовать, а не бросать все и бежать со своей семьей, и доктор Джонсон был прав. Видит бог, у Стар-Райзинга достаточно ужасных примеров по соседству в Тигелкэмпе, чтобы сосредоточить чье-либо мышление! Мало того, крепостное право в западном Харчонге никогда не было таким жестоким, как в остальной части Северного Харчонга.

— Главным образом потому, что именно там сосредоточено так много ремесленников и мастеров Северного Харчонга, — отметила Ниниэн. — Особенно в Буассо и южном Чешире. Конечно, в Омаре и Паскуале их столько нет. А в провинции Бедар почти нет населения, если не считать нескольких рыбаков на побережье.

— Но в западном Харчонге гильдии были в такой же степени связаны с аристократией, как и где-либо еще, — возразил Эдуирд Хаусмин, герцог Делтак. — Они так же заинтересованы в старой системе, как и все остальные.

— Не совсем, — не согласился Нарман. — О, они замешаны, не думаю, что кто-то мог бы поспорить с этим, Эдуирд. Если уж на то пошло, знаю, что они не хотят видеть, как на их территорию вторгаются мануфактуры вашего стиля. Но сомневаюсь, что они также хотят видеть, как убивают их семьи. И учитывая, сколько еще мелких землевладельцев остается в Буассо и Чешире, даже интересы местной аристократии не так связаны с землей, как интересы крупных держателей власти, скажем, в Тигелкэмпе или Чьен-ву.

Делтак кивнул, хотя и с сомнением на лице. Некоторые из этих «мелких землевладельцев», такие как сам барон Стар-Райзинг, были одними из самых древних аристократических семей Харчонга, учитывая первоначальную модель человеческой колонизации, переселившейся в эти провинции из первоначальных анклавов вокруг Пекинского залива и бухты Ялу. Тем не менее, они также переехали туда до того, как знатным вельможам удалось монополизировать власть. Фактически, эти древние семьи были в значительной степени вытеснены с верхних мест харчонгской структуры власти более недавно облагороженными семьями, распространившимися на восток от их новой столицы в Шэнг-ми в Тигелкэмп и Чьен-ву.

Это, вероятно, помогло объяснить, почему в Буассо и Чешире крепостное право было менее репрессивным. Некоторые из крестьянских владений в этих двух провинциях были почти такими же древними, как титул Стар-Райзинга, а огромные поместья с сотнями, даже тысячами привязанных к земле крепостных были редкостью.

Это также было причиной того, что богатые семьи там вкладывали больше средств в торговлю, чем где-либо еще в Северном Харчонге. Южный Харчонг, конечно, был совсем другим делом, с меньшим количеством знати любого рода и гораздо более открытым взглядом на то, что касалось торговли. Но мало того, что Стар-Райзинг и его товарищи были лишены выгодных должностных привилегий более могущественными аристократами, которые монополизировали имперское правительство и бюрократию, они не могли получать достаточный доход от ведения сельского хозяйства в своих небольших поместьях, особенно учитывая его неэффективность в Северном Харчонге. Так что у них не было другого выбора, кроме как искать другие пути… что, конечно, позволяло знатным, богатым землями представителям аристократии презирать их как простых торговцев.

— Я не говорю, что шансы на стороне Стар-Райзинга, — продолжил Нарман. — Я только говорю, что он может это провернуть. И если он это сделает, уверен, что он последует совету обратиться за помощью к чарисийцам.

— Какую «помощь» мы могли бы им на самом деле оказать? — скептически спросил Делтак.

— Правильный вопрос, — сказал Кэйлеб. — Не хочешь попробовать, Кинт?

— Если мы говорим о военной помощи, — ответил Кинт Клэрик, барон Грин-Вэлли и герцог Сирэйбор, — мне придется серьезно подумать, прежде чем я смогу дать вам какой-либо окончательный ответ. Но уже могу сказать вам, что у нас нет достаточных военных возможностей для широкомасштабного вмешательства в Харчонге. Такого рода катящаяся катастрофа высасывает войска, как губка, а мы все еще сокращаемся от уровней джихада.

— Никто из нас не думает, что мы сможем это сделать, — сказал Мерлин. — Но как насчет только западных провинций? Предполагая, что Стар-Райзинг и его друзья смогут держать ситуацию «под крышкой»?

— Если только «крышка» не включает в себя что-то помимо подавления, думаю, что подходящая фраза — «ни единого шанса в аду», — прямо сказал Сирэйбор. — Если он сможет привести свободных крестьян и тот небольшой средний класс, который у него есть, к каким-то подлинному разделению власти с аристократией, и если многим из них удастся убедить большинство крепостных, что они действительно хотят провести реальные реформы, мы, вероятно, могли бы найти в себе силы обеспечить по крайней мере, какие-то островки стабильности. Но это слишком много «если», Мерлин!

— Это правда, — сказал Стейнейр. — Но у них может быть больше шансов справиться со всем этим, чем ты думаешь, Кинт, учитывая, насколько менее жестко местная Церковь сопротивлялась реформам Дючейрна. На самом деле, как в Буассо, так и в Чешире есть сильный реформистский элемент — особенно в Буассо. Вы знаете, как сильно епископу Йопэнгу доставалось как от Шэнг-ми, так и от Жинко из-за его поддержки реформизма.

— И именно поэтому я думаю, что они могли бы это провернуть, — согласился Нарман. — Стар-Райзинг старается привлечь епископа на свою сторону, и теперь, когда Жинчи отсутствует, я думаю, что у Ляйэна найдутся последователи внутри в Церкви, по крайней мере, в Буассо.

Сирэйбор обдумывал это несколько секунд, затем кивнул.

Бодэн Жинчи, архиепископ Буассо, был церковным аппаратчиком старой школы, яростно выступавшим против реформ Робейра II. Но ему также было больше восьмидесяти лет, и он становился все более слабым. На самом деле, он ушел бы в отставку по крайней мере два или три года назад, если бы иерархия харчонгской церкви была хоть на йоту менее решительно настроена помешать Робейру заменить еще кого-либо из своих членов. Как бы то ни было, Жинчи не собирался просить о замене, и никто из его коллег-архиепископов не был бы счастлив, если бы он это сделал. В то же время возраст, слабое здоровье и растущая потеря умственной сосредоточенности помешали ему сохранить твердую власть над реформистами в его собственном архиепископстве.

И когда в собор Жинчи в Жинко дошли первые сообщения о разграблении Шэнг-ми, он запаниковал, Вероятно, было несправедливо обвинять человека его возраста, чей разум был все более затуманен, даже когда дело касалось рутинных дел, но он находился на первой галере, уплывшей на юг, и его бесцеремонный отъезд создал внезапный вакуум на самой вершине религиозной иерархии провинции. Более того, его трусость — а это было единственное подходящее слово, какие бы оправдания ему ни придумывали, — еще больше подорвала позиции сторонников жесткой линии в Церкви.

Йопэнг Ляйэн, епископ Потона, был совсем другим прелатом. Ему было всего сорок семь, на тридцать с лишним лет моложе Жинчи, и он был одним из тех реформистов, которых Жинчи не смог должным образом подавить. Его епархия не была богатой, но Потон был третьей по старшинству епархией провинции после епархий Жинко и Киджэнга. Это давало ему больше старшинства, чем можно было предположить по его молодости, и он был не только моложе любого из этих двух других епископов, но и гораздо более харизматичным. На самом деле, в отличие от них, ему действительно доверяли крестьяне и крепостные его епархии. Если бы Стар-Райзинг мог привлечь его в зарождающееся временное правительство, которое он пытался создать…

— Я все еще думаю, что это было бы сомнительно, — сказал герцог, — но вы с Мейкелом правы насчет Ляйэна.

— И штыки — не единственный способ сохранить мир, — заметил голос сопрано.

Леди Илейн Клэрик, герцогиня Сирэйбор, была на десять лет моложе своего мужа, с экзотическими — по стандартам Старого Чариса — золотистыми волосами, зелеными глазами и ярко выраженным сиддармаркским акцентом. Они с мужем встретились после кампании в Тарике, которая положила конец джихаду, и за этими зелеными глазами были темные места, оставленные тем, что ей пришлось сделать, чтобы сохранить жизнь себе и своей младшей сестре Лизбит после того, как «Меч Шулера» уничтожил всех остальных членов их семьи.

Лизбит приняла постриг у бедаристов Церкви Чариса как сестра Лизбит и становилась блестящим молодым психологом. Внутри Илейн все еще было слишком много гнева для такого рода сближения с Церковью, даже в Чарисе, но она была членом внутреннего круга почти со дня своего замужества, и она поняла как проблему, с которой столкнулся круг, так и его возможности — с почти пугающей ясностью.

— Что ты имеешь в виду, Илейн? — спросила Шарлиэн.

— Наверное, я единственный участник беседы, который видел подобное безумие изнутри. — Голос леди Илейн был таким же темным, как и ее глаза. — Когда это началось в Харчонге, я молилась Богу, чтобы все было не так плохо, как в Сиддармарке. Теперь, похоже, на самом деле все будет еще хуже. И это означает, что мы должны сделать все, что в наших силах — все, что угодно, ваше величество, — чтобы… смягчить это. Я точно знаю, почему ты не хочешь посылать войска в самую гущу событий, Кинт. Если уж на то пошло, не думаю, что какое-либо чисто военное решение сработало бы. Думаю, вы правы в том, что они могли бы помочь обеспечить, по крайней мере, ваши «островки стабильности», но нам нужно больше, чем островки. Мы должны дать надежду Стар-Райзингу и остальным, а не только солдатам. Мы должны дать им такую надежду, которую они могут распространить на других людей — на этих ремесленников и мастеров гильдий, на крестьян. Даже для крепостных.

— Думаю, что все мы согласны с этим, — серьезно сказал Кэйлеб, и остальные кивнули. Может быть, по меркам других людей Илейн и была юной, но она была всего на год моложе самого Кэйлеба, и обладала трудно доставшейся мудростью, далеко не по годам. — Проблема в том, как мы это делаем.

— Мы делаем то, что чарисийцы делают лучше всего, ваше величество. — Она одарила его странной улыбкой. — Мы инвестируем. Мы берем эти островки стабильности и превращаем их в острова процветания.

— С кем мы будем работать по инвестициям? — спросил Делтак. — Ты права, Илейн. Если бы мы могли это сделать — если бы мы могли найти кого-то в партнеры, и Кинт мог бы купить нам достаточно большое окно стабильности — это бы очень помогло! Некоторые семьи, занимающиеся торговлей, особенно в Буассо, сразу же увидели бы эту возможность, но не думаю, что у них достаточно капитала или времени, чтобы воспользоваться ею.

Несколько голов кивнули в знак согласия с этим. — План Нармана — для него действительно прижилось поддразнивающее название Мерлина — казалось, был успешным, но в некоторых местах он работал гораздо лучше, чем в других. Собственные темпы промышленной экспансии Чариса продолжали ускоряться, движимые бурным потоком инноваций, совершенно чуждых традиционному мышлению Сейфхолда, и инвесторы Чариса нашли множество партнеров в королевстве Долар под эгидой первого советника Тирска. Великое герцогство Силкия стало еще одной историей успеха, когда инвесторы Силкии чуть ли не топтали друг друга, чтобы купить акции новой компании Канал Силкия и импортировать технологии чарисийских мануфактур. Южный Харчонг, в отличие от северной половины империи, также воспользовался новыми возможностями, хотя харчонгцы до сих пор предпочитали идти в основном своим путем, с минимальным участием чарисийцев. В конце концов, все знали, как император и его наследник относились к Чарису, и никто там не хотел приклеивать какие-либо мишени к своим собственным спинам. На юге было несколько тихих партнерских отношений, но ничего подобного масштабам Долара и Силкии.

И все же, если в этих местах усилия увенчались успехом, в остальной части Сейфхолда дела шли не так хорошо, включая Северный Харчонг и, к сожалению, республику Сиддармарк.

— Я не претендую на то, что понимаю экономику так же хорошо, как вы и барон Айронхилл, ваша светлость, — сказала Илейн, глядя на изображение герцога Делтака. — Понимаю, что содействие стабильному экономическому и промышленному росту требует местных инвесторов и верховенства местного закона, особенно если мы хотим, чтобы этот рост был устойчивым. И я понимаю, что Делтак Энтерпрайсиз — это только один инвестор. По общему признанию, вы самый крупный во всем мире, но только один, и не все чарисийские инвесторы такие… альтруистичные, как Делтак. Я тоже это знаю. Но наверняка должен быть какой-то способ!

— Альтруизм — не лучшее слово, чтобы описать даже мои инвестиционные стратегии, Илейн, — сказал Делтак. — У меня действительно есть партнеры и инвесторы, и мне действительно нужно приносить им хорошую прибыль, если я рассчитываю удержать их. И особенно, если я хочу привлечь их больше!

— Ты действительно сказал это с серьезным лицом, Эдуирд, — сказал Кэйлеб восхищенным тоном, и Шарлиэн подавила смешок, а затем предостерегающе ткнула его носком туфли.

— Хорошо, это справедливо, — признал герцог. — Но я же не говорил своим акционерам о нашей реальной цели. И не могу сказать, не так ли? И никто из остальных — те, на кого указывает Илейн, не такие благородные и альтруистичные, как ваш покорный слуга, — ни черта не заботится о распространении нашей технической инфраструктуры. На самом деле, большинство из них были бы просто рады сохранить полную монополию на это так долго, как они, черт возьми, могут,! Они смотрят исключительно на фактор прибыли, когда рассматривают любые зарубежные инвестиции, и если они не смогут найти местных партнеров или какой-то другой чертовски убедительный стимул, они не смогут — или не захотят — вложить достаточно рискового капитала, чтобы принести какую-либо пользу. Особенно там, где они не знают, смогут ли местные власти остаться местными властями. Илейн абсолютно права в том, насколько важно стабильное, законопослушное местное управление, если мы ожидаем, что кто-то еще присоединится к нам. Черт возьми, это большая часть проблемы — по-другому, конечно, — в Сиддармарке!

— Справедливо, — сказал в ответ Кэйлеб.

Они очень рассчитывали на участие Сиддармарка в их усилиях по расширению индустриализации. Тот факт, что это казалось маловероятным, и что хаос и катастрофа в Северном Харчонге, вероятно, повлияют на Южный Харчонг, заставил всех их неприятно ощутить холодное, зловонное дыхание апокалипсиса на затылках, и…

— Подождите минутку, — внезапно сказал Мерлин. — Подождите всего одну минуту.

Его жена пристально посмотрела на него. Он, казалось, ничего не заметил. Он просто сидел там, очевидно, напряженно размышляя, а затем, когда выражение его лица начало меняться, она улыбнулась.

— Я знаю этот взгляд, — сказала она. Он моргнул, затем встряхнулся и одарил ее своей собственной кривой улыбкой. — Покончи с этим! — скомандовала она.

— Ну, — сказал он, — мне только что пришло в голову, что все, что мы сейчас видим в Харчонге, — это разрушения и массовые убийства. По крайней мере, это все, на что мы смотрим, потому что это так ужасно, и, похоже, мы ничего не можем сделать, чтобы остановить это. Что, к сожалению, пожалуй, верно для большей части Северного Харчонга. Но вы с Нарманом правы насчет социальной матрицы Буассо и Чешира. И это означает, что то, что мы имеем в этих провинциях, на самом деле является возможностью.

— Возможность? — Выражение лица Кэйлеба ясно дало понять, что только его уважение к прошлым достижениям Мерлина удержало недоверие в его тоне, и Мерлин снова улыбнулся.

— Мы все согласны с тем, что нам необходимо активно вовлекать всех, кого мы можем, в эти усилия по индустриализации, и именно поэтому мы позволяем «частному сектору» нести основное бремя. Никому из нас не нравится, как это делают некоторые из наших наиболее беспринципных чарисийцев, но Эдуирд прав в том, что полагаться на мотив прибыли — и элементарную жадность — означает, что кто-то будет использовать каждую имеющуюся возможность. Он также прав насчет ситуации в Харчонге. Судя по тому, как это происходит, ни один частный инвестор не собирается рисковать капиталом, чтобы сделать что-то вовремя и поддержать Стар-Райзинга в его усилиях отойти от пропасти. Но у нас есть месторождение Мориа.

Кэйлеб нахмурился, затем его брови изогнулись, и Мерлин кивнул.

Когда Нарман нашел в заметках, которые исследовательские группы Пей Шан-вей оставили в памяти Совы, описание огромных богатств под горами Мориа на острове Силверлоуд, они стали настоящим шоком. Они затмевали Комстокскую жилу Старой Земли. До сих пор поисковые бригады, по понятным причинам не пользующиеся записями Шан-вей, обнаружили значительно меньше трети основных рудных тел под горами, но те же самые записи указывали, что одно только найденное в конечном итоге даст более десяти миллионов тонн серебра и шесть с половиной миллионов тонн золота.

И это была лишь верхушка айсберга, который принадлежал — целиком — не Чарисийской империи, а конкретно Дому Армак. С точки зрения реальной покупательной способности Кэйлеб и Шарлиэн Армак, несомненно, были самыми богатыми людьми в истории человечества.

За все время.

Очевидно, что они не могли просто выбросить такое количество золота и серебра в свою собственную экономику, не вызвав ее фатального перегрева. Но….

— Ты предлагаешь именно то, о чем я думаю? — спросил Кэйлеб через мгновение.

— Я предлагаю вариант того, что когда-то на Старой Земле называлось «Планом Маршалла». Если у нас нет харчонгских инвесторов, мы их создаем. Мы предоставляем гарантированные короной кредиты квалифицированным харчонгцам — и мы определяем «квалифицированных» настолько свободно, насколько это нам сходит с рук, — по нулевой процентной ставке или чертовски близко к ней. Признайтесь, рудник Мориа дает нам деньги, которые можно сжечь. Даже если половина инвесторов объявит дефолт, мы можем списать это со счетов и продолжать в том же духе. Но, в первую очередь, предоставляя кредиты, мы прокладываем путь к тому процветанию, о котором только что говорила Илейн. Кроме того, мы получаем все доброе отношение и репутацию за то, что пришли на помощь и были очень щедры, когда это сделали. И это дает нам возможность создать огромные возможности для промышленной экспансии именно в Северном Харчонге!

— Мне это нравится, — сказал Делтак через мгновение, а затем внезапно ухмыльнулся. — Мы можем назвать это планом Армака!

— Мне это тоже нравится, — сказал архиепископ Мейкел. — Но если мы собираемся это сделать, нам нужно очень тщательно настроить механизм, чтобы убедиться, что он не превратится во что-то, полностью находящееся во власти местной знати. Для внешних инвесторов будет иметь важное значение отмеченная Эдуирдом и Илейн необходимость стабильности и обеспечения верховенства закона. И если мы хотим убедить крестьян и крепостных, что это также принесет им процветание, мы не можем создать ситуацию, которая просто укрепит контроль существующих элит!

— Согласен. — Мерлин твердо кивнул. — Уверен, что мы можем разработать условия, определяющие условия — как управления, так и широкого участия, — при которых мы делаем их доступными. И поскольку именно мы гарантируем кредиты, думаю, было бы разумно назначить им администраторов из Чариса, чтобы убедиться, что склонность харчонгцев к взяточничеству не получит поддержки. Предложение предоставить чарисийских промышленных консультантов — таких, как Брад Стилмин, если вы можете выделить его, Эдуирд, — для любого проекта, который мы финансируем, вероятно, тоже было бы хорошей идеей. По крайней мере, до тех пор, пока мы даем понять, что этим советникам платит корона, а не люди, которых они консультируют.

— Отличная идея, — одобрил Нарман. — Если им заплатим мы, харчонгцы будут знать, что их «советники» ничего не снимают с их денежного потока. — Мертвый маленький эмерэлдец внезапно хихикнул. — Администрация без взяток! Интересно, сколько харчонгцев упадут замертво от шока, когда услышат об этом!

VII

Дворец Мэнчир, город Мэнчир, княжество Корисанда, империя Чарис
— Вам нужно что-нибудь еще, милорд?

— Нет, Сейлис. Спасибо, я думаю, у нас есть все, что нам нужно… как всегда, — сказал Корин Гарвей с улыбкой.

— Что ж, в любом случае, хорошо, что вы так сказали, сэр, — сказал Сейлис Килмор. Он снова оглядел залитую солнцем столовую, проверяя порядок, в последний раз осматривая стол, затем поклонился. — Если вы обнаружите, что вам нужно что-то еще, просто позвоните, — сказал он.

— Обещаю, мы сделаем это, — сказал ему Гарвей.

Килмор кивнул и удалился, а Гарвей посмотрел через стол.

— Может быть, нам следует найти что-то, на что можно пожаловаться — или потребовать, во всяком случае, — сказал он. — Видимо, когда нет Дейвина, Айрис и детей, он чувствует себя… недостаточно задействованным.

Нимуэ Чуэрио усмехнулась. За последние два или три года она обнаружила, что ей действительно нравится Корин Гарвей, и отчасти это было связано с их общим чувством юмора. И абсурда, признала она, думая о том, как… маловероятно, что они вдвоем должны сидеть здесь, в этой солнечной комнате, более чем через девятьсот лет после ее собственной смерти.

— Не знаю, чувствует ли он себя «недостаточно задействованным», — сказала она вслух. — Но, судя по этому изобилию, повара, безусловно, ощущают. Посмотрите на всю эту еду! Что? Они не знают, как готовить меньше чем на два десятка персон?

Гарвей рассмеялся, но в ее словах был смысл. Стол для завтрака был уставлен дынными шариками, нарезанными фруктами, тостами и печеньем, гарниром из нарезанного сыра и копченой рыбы, полудюжиной различных соусов и заправок, огромной сковородой с яичницей-болтуньей, в другой было достаточно бекона, по крайней мере, для шести человек, и две дымящиеся кастрюли — одна с какао для него и одна с вишневым напитком для Нимуэ.

— Если ты не хочешь разбить им сердца, тебе придется помочь мне съесть хотя бы часть этого, — указал он.

— Знаю. И это не значит, что я не могу наслаждаться вкусом, — сказала она, наливая себе чашку вишневого напитка и добавляя скупую ложку сливок. — Хотя иногда мне хочется, чтобы я действительно чувствовала голод, — продолжила она немного задумчиво, глядя в чашку и помешивая напиток. — На самом деле, верно, что голод — лучшая приправа.

— Ты не можешь запрограммировать себя на это? — с любопытством спросил он, и она пожала плечами.

— Могу, но это почему-то не одно и то же. Как будто я обманываю себя, и мой мозг знает это. — Она нахмурилась, все еще шевеля ложечкой, но больше для того, чтобы что-то сделать, чем потому, что вишневый боб нуждался в этом. — Полагаю, это не настоящее ощущение. Не то что мое осязание или обоняние, когда я воспринимаю реальные раздражители. — Она закончила помешивать и отложила ложечку в сторону. — Просто в конце дня все по-другому. Я никогда не играла со своим ПИКА так много, как это делали многие люди, у которых они были, поэтому я никогда по-настоящему не осознавала, что существует особая разница… раньше.

— Полагаю, что есть много различий, — заметил он, и она быстро подняла глаза, выгнув бровь. — Просто ты не очень много говоришь о том, что, я думаю, ты могла бы назвать «до и после», — сказал он, слегка пожав плечами.

— Людей, с которыми я могла бы поговорить об этом, не так много.

— Во всяком случае, не за пределами круга, — ответил он, но она поняла, что это было подтверждением того, что она сказала. Не простым согласием.

Айрис и Гектор, при сильной поддержке Нимуэ, выдвинули его во внутренний круг вскоре после казни Жэспара Клинтана, и он воспринял правду спокойно и лучше, чем многие другие кандидаты. И он также отдал решающий голос против вербовки своего отца. Как бы сильно он ни любил сэра Райсела, он боялся, что истинная природа войны внутреннего круга против Церкви Ожидания Господнего подтолкнула бы слишком далеко, более чем на один шаг, гибкость графа Энвил-Рока так же, как это произошло с Русилом Тейрисом. Он также оказался даже более проницательным, чем думала Нимуэ.

— Считаю, ты прав, — сказала она через мгновение. — Я не могу говорить об этом ни с кем за пределами круга. Я просто… не говорю об этом с остальными из круга. На самом деле даже с Мерлином.

— Почему нет? — спросил он, откидываясь на спинку стула, и ее глаза расширились от… мягкости этого простого вопроса из двух слов.

Гарвей завтракал с Дейвином, Айрис, Гектором и их детьми два или три раза в пятидневку, и майор Чуэрио стала частью княжеской семьи Корисанды, а не просто ее самым смертоносным телохранителем. Таким образом, она обычно присоединялась к ним за столом, по крайней мере, за завтраком, и у взрослых вошло в привычку превращать эти мероприятия из простых приемов пищи в рабочие встречи, хотя близнецы становились достаточно взрослыми, чтобы улавливать смысл разговоров вокруг них, и это означало, что скоро им придется изменить такой порядок. Но она была немного удивлена, когда поняла, что Гарвей стал ее близким другом, а не просто коллегой. Действительно, до недавнего времени она не осознавала, с каким нетерпением ждала тех дней, когда он тоже присоединится к ним.

Обычно она путешествовала бы с Дейвином и Айрис, хотя она полностью доверяла Тобису Реймейру и Хейраму Банистиру, которые официально возглавляли их службы безопасности. На этот раз, однако, она осталась дома, якобы для того, чтобы помочь Гарвею в расширении княжеской стражи перед лицом растущей княжеской семьи, так что для них двоих имело смысл продолжать завтракать вместе. Технически, она была офицером имперской стражи, а не княжеской стражи Корисанды, но она была прикомандирована к Мэнчиру уже более шести лет. За это время она стала одной из собственных княжеских стражников по факту, и как сейджину, для нее было разумно оставаться в Мэнчире, доступной Гарвею, если он в ней нуждался, особенно когда все ее княжеские подопечные были бы в безопасности в руках Мерлина с того момента, как они сошли с корабля в Черейте. Конечно, настоящая причина, по которой ее оставили дома, заключалась в том, что Айрис, Гектор и Филип Азгуд отправились в Чисхолм, а внутренний круг хотел, чтобы по крайней мере двое из его членов были в Корисанде на случай, если что-то случится.

Что-то вроде бойни в Харчонге, например, — мрачно подумала она. — Но, несмотря на всю свою мрачность, эта мысль была мимолетной, изгнанной чем-то другим, когда она услышала мягкость в этом вопросе.

— В основном, наверное, потому что в этом нет особого смысла, — сказала она наконец. — Единственный человек, который действительно понял бы, — это Мерлин, и я не обязана обсуждать это с ним. — Она криво усмехнулась. — В конце концов, я — это он.

— Нет, это не так, — не согласился Гарвей, накладывая ложкой порцию яичницы-болтуньи на ее тарелку, прежде чем подать себе. — Вы начинали как один и тот же человек. Понимаю это — по крайней мере, интеллектуально; мой мозг все еще испытывает небольшие проблемы с обработкой этого. Но теперь вы совсем разные люди, Нимуэ. — Сильно изуродованная щека, которую он приобрел в день свадьбы Гектора и Айрис, заставила его быстро ухмыльнуться. — Например, я действительно не могу представить Мерлина как женщину.

— Это не так. — Нимуэ пожала плечами. — По крайней мере, сейчас. Даже в его собственном сознании, я почти уверена. Имею в виду, я не могу быть уверена в этом, и в Федерации не было ничего необычного в том, что люди, у которых были ПИКА последнего поколения, экспериментировали со сменой пола. Однако я никогда не испытывала искушения. Предполагаю, что я довольно твердо гетеросексуальна. И поскольку раньше мы были одним и тем же человеком, я знаю, что Мерлин тоже никогда не был склонен к подобным экспериментам, пока не настало его время проснуться в пещере Нимуэ. Но рост его ПИКА означал, что у него не было другого выбора, кроме как перестроить себя в мужчину… и, похоже, он все еще такой же гетеросексуал, как и я, хотя и несколько по-другому. — Она с улыбкой покачала головой. — Я рада за него — рада, что он так хорошо приспособился, имею в виду. Он слишком высок, чтобы когда-либо сойти за женщину на Сейфхолде, даже если бы захотел. Чего, теперь, когда он нашел Ниниэн, я не могу даже представить!

Она взяла ломтик тоста и передала ему корзинку с хлебом.

— Должно быть, странно осознавать, что есть кто-то еще — в данном случае мужчина, — у которого есть все твои воспоминания и жизненный опыт вплоть до того момента, как ты открыла глаза здесь, на Сейфхолде, — сказал Гарвей, намазывая мармелад на свой тост.

— Признаю, это не то, чего я когда-либо ожидала, — согласилась она. — Это… успокаивает, хотя, во многих отношениях, Федерация — все и всё, что когда-либо знала Нимуэ Элбан, — мертва. — Ее глаза затуманились. — Приятно знать, что есть кто-то еще, кто помнит их так же, как я. Как будто на самом деле они не все исчезли, пока кто-то их помнит.

— Понимаю, как это может сработать, — задумчиво сказал он. — Я не проходил через что-то отдаленно похожее — не в таком масштабе. Но мы все потеряли много людей прямо здесь, на Сейфхолде, с начала джихада. И ты права. Пока мы их помним, они не исчезли полностью, не так ли?

— А еще есть Нарман, — сухо сказала Нимуэ, намеренно привнося юмор в разговор, и улыбнулась, наблюдая, как он смеется.

— Нарман… уникален во многих отношениях! — согласился он. — Полагаю, что в Федерации было довольно много людей — я имею в виду электронных личностей — но почему-то сомневаюсь, что кто-то из них был очень похож на него.

— Думаю, что это довольно безопасное предположение.

— Но, опять же, я также не думаю, что когда-либо был кто-то совсем такой, как ты, — сказал он. — В прежней ли Федерации или здесь, на Сейфхолде.

Она напряглась, потому что в его тоне снова появилась мягкость.

— Что заставляет тебя так говорить? — медленно спросила она.

— Я думал об этом довольно долго, — ответил он немного уклончиво. — На самом деле, с того самого первого дня, как встретил тебя, стоящую за дверью Айрис и Гектора! — Он фыркнул. — Я не мог решить, был ли я более взбешен тем, что никто не сказал мне, что ты появишься, или потому, что тебе удалось проскользнуть сквозь все мои меры безопасности, и ни одна душа даже не заметила тебя. — Он покачал головой. — Я и не подозревал, что ты еще больше сейджин, чем сейджины!

— Ну, я же говорила тебе, что у нас с Мерлином были определенные несправедливые преимущества. Но почему ты поднял этот вопрос сегодня утром, Корин?

Его улыбка исчезла, как будто он понял, что она не позволит ему уклониться от ответа. Или, возможно, как будто он не хотел уклоняться от этого.

— Потому что мне понадобилось сегодняшнее утро, чтобы набраться смелости и поднять этот вопрос, — сказал он, глядя через стол ей в глаза.

— Неужели я настолько страшна? — Она попыталась обратить это в шутку, но у нее не совсем получилось, потому что выражение его глаз… напугало ее.

— Одна из самых страшных людей, которых я знаю, — сказал он ей. — И не только потому, что я знаю, что ты можешь нарезать и положить кубиками свой путь через всю княжескую стражу в любое время, когда захочешь. Я имею в виду, что это немного… отрезвляет. Но на самом деле это не часть того, что я думаю о тебе. Больше нет.

— Тогда что ты обо мне думаешь?

— Как о самой красивой женщине, которую я когда-либо встречал, — сказал он, и в его тоне не было никакого подтрунивания.

Она уставилась на него через стол, и сердце, которого у нее больше не было, забилось быстрее, когда она почувствовала, что падает в этот темный, пристальный взгляд карих глаз. Затем она покачала головой.

— Я не такая, — сказала она. — Я могу вспомнить дюжину женщин прямо здесь, в Мэнчире, которые намного красивее меня, Корин.

— Я далек от того, чтобы говорить сейджину, что она ошибается, но ты ошибаешься. Неправа, я имею в виду, а также самая красивая женщина, которую я когда-либо встречал.

— Корин, я даже на самом деле не женщина, — сказала она и удивилась, почему она так выразилась, даже когда сказала это.

— Как сказал бы лейтенант Реймейр, это драконье дерьмо, Нимуэ. — Его голос был тверд. — Ты только что сказала, что Мерлин — мужчина, и это так. На самом деле, один из самых мужественных мужчин, которых я когда-либо встречал. Иногда я думаю, что это потому, что когда-то он был женщиной, и это дает ему перспективу, которую большинство простых мужчин никогда не смогут иметь. Но ты, моя дорогая, несомненно, женщина.

Это давно исчезнувшее сердце, казалось, подпрыгнуло в ее искусственной груди при словах «моя дорогая», но за этим прыжком также стояла огромная боль, и она снова покачала головой, сильнее, чем раньше.

— Не ходи дальше, Корин, — тихо сказала она.

— Почему нет? — Его голос был таким же мягким, но его глаза удерживали ее.

— Потому что ты разговариваешь с машиной, внутри которой живет призрак, — резко сказала она ему. Горечь в собственном тоне потрясла ее, но она непоколебимо продолжала: — Это не женщина, это машина. Та, которую я могу настроить так, чтобы она притворялась тем, кем я хочу. Я была мужчиной, таким же, как Мерлин, когда мне это было нужно. Я не могу сделать себя выше или ниже, но что еще ты хотел бы увидеть, Корин? Брюнетку? Блондинку? Старуху? — Она рассмеялась. — О, я могу притворяться на многих уровнях, Корин. В конце концов, ПИКА последнего поколения полностью функциональна. Но как бы это ни выглядело в любой данный момент, это всего лишь машина, притворяющаяся женщиной!

— Я не говорил о чисто физическом, — спокойно сказал он, — но хорошо осведомлен о твоих… способностях хамелеона. Я видел, как ты была теми другими людьми, помнишь? И признаю, что в некотором смысле это делает тебя еще более очаровательным для простого мальчика из Сейфхолда. Но я также видел файл с изображением Нимуэ Элбан. Кроме цвета волос — и роста — ты идентична ей, и мне больше ничего не нужно. Имей в виду, я бы чувствовал к тебе то же самое, как бы ты ни выглядела в данный момент — ну, может быть, за исключением мужского вида. И причина, по которой я бы это сделал, заключается в том, что я разговариваю не с машиной, внутри которой живет призрак, каким бы… настраиваемым ты ни была. Я разговариваю с искусственным телом, внутри которого находится человек. С душой внутри него, точно так же, как внутри меня есть человек или душа.

— Действительно? — Она посмотрела на кусочек тоста в своей руке, затем почти сердито отмахнулась от него и снова посмотрела на него. — Это даже не топливо для меня, Корин. У меня внутри термоядерный реактор с многолетним запасом реакторной массы. Я могла бы месяцами ходить по дну проклятого океана, не дыша, не говоря уже о еде! Это всего лишь сырье, которое будет доступно в следующий раз, когда я полностью превращусь в кого-то другого.

— И ты ешь это, потому что тебе нравится вкус, — возразил он. — Это очень человеческая мотивация, и, возможно, это означает, что она действительно нужна тебе не только для сырья. Но это также совершенно не относится к делу. И дело в том, что я всегда восхищался и уважал тебя, даже когда ты была «просто» сейджин Нимуэ. Когда я узнал, кто ты на самом деле, чем пожертвовала Нимуэ Элбан, чтобы ты была здесь в этот момент и делала то, что ты делаешь, то, что я почувствовал, было гораздо больше похоже на благоговейный трепет. Однако за последние несколько месяцев я обнаружил, что чувствую и кое-что еще.

Она смотрела на него, отказываясь говорить, сама не понимая, почему ей так страшно, и он позволил тишине продлиться две или три секунды, прежде чем протянул руку через стол и нежно коснулся ее запястья.

— Я обнаружил, что чувствую то, чего никогда не ожидал почувствовать, — сказал он ей. — Я обнаружил, что ты не просто мой коллега, не просто аватар Нимуэ Элбан, не просто сейджин и, черт возьми, не просто мой друг.

— Не надо, Корин, — сказала она мягко, почти умоляюще. — Не надо.

— Не делать что? Говорить тебе, что я люблю тебя? — Она вздрогнула, но он только покачал головой. — Мне неприятно это признавать, но иногда я могу быть немного медлительным, поэтому я тоже удивился, когда понял. Тем не менее, это правда. Я действительно люблю тебя, Нимуэ Чуэрио. Мне жаль, если это тебя расстраивает, но я мало что могу с этим поделать.

Его улыбка была странной, но его глаза были темными, темными, когда они сверлили ее взглядом.

— Корин, ты не знаешь, что говоришь. Ты не знаешь, кому ты это говоришь!

— Да, я знаю. Может быть, лучше, чем ты.

— Ты так думаешь? — резко спросила она.

Она активировала функцию ПИКА, которой не пользовалась с того момента, как впервые очнулась в пещере Нимуэ, затем протянула свободную руку и сняла все свое лицо. На него смотрел череп, плоскости его структуры мерцали бронзовым оттенком синтетики Федерации, а не белизной человеческой кости, и ее сверкающие сапфировые глаза делали его еще более нечеловеческим, когда они смотрели на него в ответ.

— Вот кто я, Корин! — сказал безгубый рот под этими глазами.

— И ты хочешь сказать… что? — спросил он, не отводя взгляда, не дрогнув.

Она пристально посмотрела на него, и он спокойно встретил этот взгляд.

— Ты действительно думаешь, что я мог бы провести последние три года, изучая Федерацию и ее технологии, не понимая, что женщина за столом напротив меня — женщина, которую я понял, что люблю, — не существовала бы без этого? Что, если бы Сова не смог создать тело, в котором ты живешь, я бы никогда тебя не встретил? Конечно, я понимаю это, Нимуэ! И как я мог подумать, что чего бы мне ни стоило встретиться с тобой, это что угодно, кроме чуда? Что ты совсем не чудо? Боже милостивый, женщина! Я что, похож на идиота?!

Она уставилась на него, все еще держа лицо в ладонях, затем покачала головой. Слеза блеснула в уголке одного из этих глаз, когда автономное программирование ее ПИКА отреагировало на ее эмоции.

— Корин, — сказала она, — есть много женщин — настоящих женщин, женщин из плоти и крови, — которые хотели бы любить тебя. Но я не они.

— Ты хочешь сказать, что ничего не чувствуешь ко мне? — спокойно спросил он. — Потому что я думаю, что, возможно, я был не единственным медлительным учеником в этой комнате, и думаю, что ты тоже такая. Возможно, ты не позволяла себе думать об этом, но похоже, все же делаешь это.

Она сидела неподвижно, с идеальной электронной памятью ПИКА, прокручивающейся через пятидневки, месяцы, годы разговоров за этим самым столом. О планировании занятий для княжеской стражи еще до того, как он узнал правду о том, кем она была. О шутках и смехе. О том, как она обнаружила, что поворачивается к двери, когда ее более чем человеческий слух распознавал его шаги, приближающиеся по коридору. О… счастье, в котором она расслаблялась, когда была с ним.

— Я… — начала она, затем остановилась. Покачала головой.

— Ты мой друг, — сказала она наконец, и ее голос прозвучал как-то неуверенно, почти неуверенно, даже для нее самой.

— Среди прочего, — сказал он. Затем он одарил ее улыбкой, которая была более кривой, чем могла бы объяснить его покрытая шрамами щека. — Как думаешь, ты могла бы снова надеть свое лицо? Его улыбка стала немного шире. — Трудно прочитать выражение твоего лица, когда у тебя его нет.

— Чего именно? — Она удивила саму себя взрывом смеха. — Выражения? Или лица?

— И то, и другое. Довольно сложно иметь первое без второго, — заметил он, и она поняла, что он действительно был полностью расслаблен, ему было комфортно с блестящим синтетическим черепом, который она только что ему показала.

— Хорошо, — сказала она и обеими руками поставила искусственную кожу и мышцы, которые она сняла. Она разгладила шов кончиками пальцев, запустила другую команду, и соединение волос исчезло, когда нанотех снова соединил «кожу» и «мышцы». Затем она скрестила руки на груди и посмотрела на него через стол.

— Корин, может быть, я действительно чувствую что-то большее, чем просто дружбу. Но это не то, что тебе нужно. Я не могу дать тебе то, что тебе нужно.

— Значит, Мерлин не может дать Ниниэн то, что ей нужно? — Он откинулся назад, скрестив руки на груди. — Странно. Они кажутся очень счастливыми вместе!

— Но…

Она снова остановилась, понятия не имея, что начала говорить, и его глаза были теплыми и нежными. Она почувствовала, что падает в них, и уперлась изо всех сил. Он не понимал. Не совсем. Он не мог, и…

— Нимуэ, — сказал он, — перестань бояться.

— Бояться?! — резко спросила она.

— Бояться, — повторил он.

— Чего? — Теперь она чувствовала себя почти злой. — Тебя?

— Гбаба, — сказал он, и она дернулась, полностью выпрямившись в своем кресле в полном удивлении.

— Какое отношение Гбаба имеют к этому разговору? — потребовала она.

— Они во многом связаны с причинами, по которым Нимуэ Элбан никогда не позволяла себе любить кого-то, — непоколебимо сказал он. — Не так, как я люблю тебя. Не так, как я думаю, ты, возможно, позволила себе любить меня, не осознавая этого.

Она уставилась на него и поняла, что ее губы начали дрожать.

— Нимуэ Элбан собиралась умереть, — сказал он ей. — Она собиралась умереть, как и весь ее мир, и все, кого она позволила себе любить, поэтому она не позволила себе. Не так, как она могла бы. Так, как и должен был поступить такой особенный человек, как она. Неужели ты думаешь, я бы не понял, что так и должно было быть? Я не могу по-настоящему понять, насколько ужасным, должно быть, было это знание, это решение, какие эмоциональные и духовные шрамы они должны были оставить, но знаю, что это было ужасно, и знаю, что шрамы остались. Мне нужно только понаблюдать за тобой и Мерлином, увидеть, как глубоко вы чувствуете, как невероятно, яростно защищаете, чтобы понять это. Ты знала, что умрешь еще до того, как тебе исполнится сорок, и так же поступит любой, кого ты позволишь себе полюбить. Скажи мне, что ты не строила барьеров. Скажи мне, что ты не отгородила часть себя стеной только для того, чтобы продолжать функционировать, убить еще нескольких Гбаба, прежде чем они уничтожат весь твой вид!

Еще одна одинокая слеза скатилась по ее искусственной щеке, и он потянулся через стол, чтобы вытереть ее безупречно чистой льняной салфеткой.

— Я даже представить себе не могу, на что это было похоже. Может быть, я вижу тень этого в возможности возвращения «архангелов», но не в реальности. Но даже при том, что ты все еще Нимуэ Элбан во всех отношениях, которые имеют значение, ты не живешь в ее мире. Ты живешь в моем — в нашем. Этому миру не обязательно наступит конец. Насколько мы обеспокоены, это может произойти, если «архангелы» вернутся и отменят все, чего мы достигли, но это не обязательно. Это не та угроза, которую мы не можем победить, и мы чертовски уверены, что не знаем, что мы обречены! И даже если бы это было так, это не имело бы значения. Я люблю тебя, и это самое главное. Не то, сколько у нас времени, не то, синтетическое твое тело или нет. И не о том, заслуживаешь ли ты любви или нет, когда ты все еще жива, а все люди, которых любила Нимуэ Элбан, мертвы.

Она дернулась, как будто он ударил ее. И, в некотором смысле, так оно и было, потому что она никогда не думала об этом с такой точки зрения.

Никогда не понимала, что он был прав.

— Я разговаривал с Нарманом несколько недель назад, — сказал ей Корин. — Мы говорили о первой кампании Сиддармарка, когда Мерлин придумал свой безумный, блестящий план отправить броненосцы на полторы тысячи миль вглубь страны по каналам. Это было настолько нестандартно, что храмовые мальчики этого даже не предвидели. Как они могли это сделать?! Но Мерлин когда-нибудь обсуждал с тобой ту зиму?

— Нет…, - медленно произнесла она. — Он дал мне скачать краткое изложение этого. Хотя мы никогда по-настоящему это не обсуждали. — Она наклонила голову. — Почему?

— Потому что мы чуть не потеряли его, — тихо сказал Корин. Ее глаза расширились, и он пожал плечами. — Не знаю, понимает ли это даже Мерлин, но это правда. Он винил себя за это — за все это — и ненавидел себя из-за всех людей, которых он лично убил. Люди, у которых никогда не было шанса выжить против него. Он не говорил об этом, не признавался в этом никому другому, но чувство вины и боль внутри поглощали его, Нимуэ.

Ее ноздри раздулись, когда она вспомнила все те времена, когда Мерлин оттеснял ее плечом в сторону, то, как он так часто забирал бремя кровопролития из ее рук. Она с самого начала поняла, что он защищал ее от чувства вины за кровь, которое он испытывал, но она не понимала, что чувство вины горело так глубоко и с такой силой, как описывал Корин.

— Он просто… отключился, — продолжил Корин. — Он не стал бы говорить об этом ни с Кэйлебом, ни с Шарлиэн, ни даже с Мейкелом. Он ни с кем не разговаривал… кроме Нармана. И, судя по паре вещей, которые не сказал Нарман, я почти уверен, что он тоже не стал бы разговаривать с Нарманом, если бы Нарман в значительной степени не снял с него этот груз. Но ты совершаешь ту же ошибку, что и он, Нимуэ. Наверное, потому, что раньше вы были одним и тем же человеком. Ты не в таком темном месте, но это все та же ошибка.

— Он чувствовал ответственность за всех нас, и поскольку он хороший человек, нравственный человек, его работа заключалась в том, чтобы защищать нас, а не в том, чтобы мы брали на себя часть его ответственности за то, что произошло. Но разве это не еще один способ сказать, что он считал нас всех детьми? Что мы не были взрослыми? Но мы взрослые люди, ты же знаешь. Мы сделали свой выбор, каждый из нас, и мы точно знаем, с чем сталкиваемся, потому что вы и он объясняли нам это на каждом шагу. Вы не обманули нас, вы не ввели нас в заблуждение, вы не обманули нас, и вы чертовски уверены, что не заставляли нас! Мы стоим рядом с вами, потому что хотим этого. Потому что вы дали нам шанс, а также выбор. Потому что мы гордимся тем, что находимся здесь. И если в конце концов нам всем суждено умереть, то мы тоже сделаем это рядом с тобой и никогда не оглянемся назад. Не потому, что какая-то экзистенциальная, непреодолимая сила вроде Гбаба не оставила нам выбора, а потому, что у нас был выбор. Потому что, в отличие от Федерации, у нас есть шанс победить, и ты, и Мерлин, и Пей Шан-вей, и Пей Ко-янг, и все другие мужчины и женщины, которые погибли, чтобы доставить вас сюда, дали нам этот шанс.

Его собственные глаза заблестели от непролитых слез, и он покачал головой, глядя на нее.

— Может быть, никогда не было никаких настоящих сейджинов, не так, как учит о них Церковь. Но ты и Мерлин — это то, чем должны были быть сейджины. Какими на самом деле могли быть сейджины, подобные Коди, несмотря на Церковь. И если ты собираешься маршировать по моей жизни, как какая-то мифическая героиня, вызванная к жизни волшебством, притворяющаяся технологией, тогда не смей не позволять мне пройти через это рядом с тобой! Ты можешь быть на тысячу лет старше меня, если смотреть с одной стороны, но я на тринадцать лет — стандартных лет, а не сейфхолдских — старше, чем была ты, когда тебя перевели на «Экскалибур», и я, черт возьми, уже не ребенок. Я имею право стоять рядом с тобой и смотреть в будущее так же, как и ты. У меня есть право умереть за то, во что я верю, за правду, которой вы с Мерлином научили меня, если это произойдет, как это сделала Нимуэ Элбан. Но самое главное, я знаю, что говорю, и у меня есть право сказать это, и чтобы ты посмотрела мне в глаза и сказала, что не любишь меня, если это окажется правдой.

Их взгляды встретились через стол для завтрака, и она почувствовала, как ее губы задрожали, когда интенсивность этого требования обожгла ее.

— Так скажи мне, — мягко сказал он. — Скажи мне, что ты можешь посмотреть мне в глаза и сказать мне это.

Дворец, казалось, затаил дыхание вокруг них, когда его лицо расплылось за пеленой слез, вызванных ее искусственными глазами. А потом медленно покачала головой.

— Нет, — услышала она свой голос, и слезы были в ее голосе, а не только в глазах, когда она протянула руку через стол. — Нет, я не могу.

VIII

Дворец протектора, город Сиддар, республика Сиддармарк
— Значит, мы можем считать это окончательно подтвержденным?

Лорд-протектор Грейгор Стонар посмотрел через свой стол на Сэмила Гадарда, хранителя печати республики Сиддармарк, и Гадард пожал плечами.

— Это еще долго не будет подтверждено по-настоящему, — сказал он. — Не сейчас, когда вся проклятая империя, по-видимому, охвачена пламенем. Но, сказав это, я думаю, что это должно быть правдой. Если бы он выбрался, Ю-кво уже трубил бы об этом трону Лэнгхорна.

— И если он не вышел, учитывая то, что, как мы знаем, произошло в Шэнг-ми, это, вероятно, было так же отвратительно, как говорится в сообщениях, — прямо сказал Дариус Паркейр, сенешаль республики, с мрачным выражением лица. — Если они добрались до него, лучшее, на что он мог надеяться, это то, что это было быстро… и я сомневаюсь, что для Шан-вей это было так.

Стонар медленно кивнул и провел рукой по волосам. Ему был всего пятьдесят один год, но его волосы совершенно поседели, а пальцы рук начали раздражающе, почти непрерывно дрожать.

В этот момент его карие глаза потемнели, когда он попытался представить, на что это должно было быть похоже. Как и Паркейр, но в отличие от Гадарда или Хенрея Мейдина, канцлера казначейства, Стонар в свое время был военным. Он видел уродство боя. И, несмотря на это, он был мрачно уверен, что ничто из того, что он видел, не могло сравниться с улицами Шэнг-ми, когда кричащие бунтовщики окружили стражников императора Уэйсу и штурмовали карету. Самая мягкая версия, которую они слышали, гласила, что Уэйсу был избит до смерти. В более уродливой версии говорилось, что его буквально разорвали на части заживо, используя его собственных лошадей, чтобы подвергнуть такому же наказанию, какому его Копья подвергали стольких крепостных за эти годы.

Стонар подозревал, что уродливая версия была также точной.

— Мне на самом деле не очень нравится признавать это, — сказал он, — но во мне есть часть, которая не может не испытывать определенного удовлетворения от того, что случилось с ним. — Он покачал головой. — Что это говорит обо мне, если я могу пожелать, чтобы кто-то умер таким образом?

— Это говорит о том, что вы человек, который видел, как миллионы ваших собственных граждан были убиты во время вторжения, в котором активно участвовала армия Уэйсу, милорд, — мягко ответил Данилд Фардим, архиепископ Сиддармарка. — И тот факт, что вам не нравится это чувствовать, говорит о том, что вы человек, чей моральный компас все еще работает.

— Хотел бы я думать, что вы правы, Данилд, — сказал Стонар. — Мне хотелось бы думать, что вы правы.

Он повернулся, чтобы посмотреть из окна своего офиса на верхнем этаже через стену дворца протектора на крыши Сиддар-Сити. Он смотрел на них несколько секунд, затем снова повернулся к мужчинам, собравшимся в его кабинете.

— Не вижу, что мы можем сделать с тем, что происходит в Харчонге, — сказал он тогда. — И, честно говоря, у нас и своих проблем хватает. Кстати говоря, насколько все плохо, Дариус?

— Это нехорошо, — откровенно ответил Паркейр. — Тем не менее, это не полная катастрофа. По крайней мере, пока. И мы чертовски далеки от уровня «Меча Шулера».

— Во всяком случае, пока, — кислым тоном поправил Гадард. Паркейр приподнял бровь, глядя на него, и он покачал головой.

— О, твоя оценка точна, насколько это возможно, Дариус. Проблема в том, что я не уверен, что так и останется. И, честно говоря, это в основном потому, что мы потеряли архиепископа Жэйсина. Если у кого и было моральное право сидеть на этих идиотах, так это у него. Но он просто… израсходовал себя во время джихада. Он и архиепископ Артин организовали суды примирения, но нам нужно было больше времени, и мы его не получили.

Стонар тяжело кивнул. Артин Зэйджирск, архиепископ Тарики, и Жэйсин Канир, архиепископ Гласьер-Харт, действительно создали суды примирения, соглашение о которых подписали и Стонар, и Робейр II. Это обеспечило, по крайней мере, правовую основу для возвращения некоторых из миллионов сторонников Храма Сиддармарка, которые бежали на земли Храма во время и после джихада. Суды предложили способы для рассмотрения судебных исков и права собственности в качестве важнейшей части восстановления стабильного общества. Чего они не обеспечили, так это моральных рамок, основы для подлинного примирения между бывшими соседями, которые ненавидели друг друга с ожесточенной, жгучей страстью из-за зверств и кровопролития, превративших западные провинции республики в усеянную трупами пустошь, уставленную братскими могилами смерти в результате действий инквизиции в ее лагерях.

Может быть, Гадард был прав. Возможно, моральный авторитет Жэйсина Канира как бесстрашного военного архиепископа Гласьер-Харт мог бы что-то изменить. К сожалению, они никогда не узнают. И не только потому, что он «израсходовал себя во время джихада». О, в этом было много правды, но в справедливом мире ему были бы дарованы последние годы мира, которые он так заслужил. Вместо этого он буквально работал до смерти, будучи страстным выразителем сострадания, благочестивой благотворительности и примирения.

И в этой последней монументальной задаче своей жизни он потерпел неудачу.

— Не думаю, что все будет так плохо, как было во время «Меча», Сэмил, — не согласился Паркейр. — В чем я думаю, что вы, вероятно, правы, так это в том, что это будет с нами еще очень, очень долго. И, честно говоря, все спекулянты, вливающиеся в рынок, делают ситуацию чертовски хуже. Они бесят обе стороны, потому что обе видят их такими, какие они есть: пожирателями падали.

Стонар поморщился, но Паркейр, как всегда, перешел к сути дела со всем тактом, присущим атаке пикинера.

— К сожалению, мы не можем удержать их, — сказал Мейдин. — Нет, если только мы не захотим издать указ или принять закон, который запрещает нашим собственным гражданам переезжать из одной провинции в другую. Или запрещает предложения о скупке земли, которая лежит под паром и не используется. Даже если цена, которую они предлагают, составляет, возможно, целых пятнадцать процентов от ее стоимости до джихада.

На его лице отразилось отвращение, и Стонар фыркнул.

— Я бы с удовольствием ограничил миграцию. Если уж на то пошло, я бы с удовольствием объявил военное положение и запретил любую продажу земли, если это то, что нужно, чтобы справиться со всей этой спекуляцией! Но у меня нет конституционных полномочий. Палата также не делает этого в соответствии с существующим законодательством, и благородные и высокочтимые делегаты от Тарики и Уэстмарча будут сражаться с нами зубами и ногтями, если мы попытаемся изменить принятый закон.

— Старый Тиминс, возможно, и нет, — сказал Паркейр.

— Даю вам слово, что Тиминс, по крайней мере, распознал бы честную мысль, если бы она пришла ему в голову. — Тон Стонара был едким. — Но Олсин и Жоэлсин убедили его, что они честны. И не заставляйте меня начинать с Трумина или Орейли! И все они остальные тоже находятся прямо в кошельке спекулянтов. Кроме того, если я возьмусь за них из-за этого, я оттолкну многих других делегатов, а мы не можем себе этого позволить. Не тогда, когда мы приближаемся к голосованию по Тесмару или вашим предложениям, Хенрей. По Тесмару мы, вероятно, могли бы пройти в любом случае, но не с вашим банком. Итак, вы, люди, скажите мне — где я должен сражаться? В попытках контролировать спекулянтов или в попытках застраховать свой банк?

— Лэнгхорн, я бы хотел, чтобы Тиман был еще жив, — вздохнул Мейдин. — Даже я не уверен, что «мой» банк — правильный ответ, Грейгор, но мы должны что-то сделать! А Брейсин хуже, чем бесполезен.

Стонар провел рукой по волосам. В последнее время он часто так делал.

Тиман Квентин бросил все ресурсы банковской династии своей семьи на поддержку республики в ее борьбе за выживание. Республика выжила, а Дом Квентин — нет. Это могло бы быть. Так и должно было быть, и это только сделало его крах еще более болезненным. Мейдин и Стонар оба знали, что герцог Делтак был готов оказать поддержку Дому Квентин. Но потом Тиман умер — и, по крайней мере, он сделал это мирно, в своей постели, — а его старший сын Мартин, очевидный наследник, был убит другим банкиром, который обвинил Квентинов в разорении его собственной семьи. И это оставило Брейсина, младшего брата, который никогда не ожидал унаследовать контроль над домом и который был гораздо больше заинтересован в том, чтобы отстранить своего племянника Оуэйна, сына Мартина, чем в чем-либо еще. В тот момент, когда Оуэйн порекомендовал принять предложение Делтака о покупке Дома Квентин, чтобы спасти его, Брейсин оказал полноценное сопротивление и сорвал всю сделку.

Это было то, что действительно уничтожило банкирский дом. И в процессе уничтожило то, что фактически было центральным банком всей республики Сиддармарк. Стонар не думал об этом в таких терминах — концепция «центрального банка» не была четко сформулирована в Сейфхолде, — но именно таким был Дом Квентин. Это была организация, которая оказывала сдерживающее воздействие на необеспеченные кредитные линии или недостаточно капитализированные предприятия, чей собственный кредитный портфель был настолько обширен, что эффективно контролировал процентные ставки республики. Это была организация, сотрудники и агенты которой управляли денежным потоком. Он не делал ничего из этого в качестве официального агента республики, но потому, что кто-то должен был регулировать банковскую систему, если она хотела оставаться стабильной, Дом Квентин постепенно взял на себя эту роль из-за того, что поначалу составляло просвещенный личный интерес.

Теперь он исчез. Оуэйн Квентин, его жена и дети покинули республику, иммигрировав в Чарис, где Стонар не сомневался, что он вскоре окажется в новом партнерстве с герцогом Делтаком, учитывая, что у Делтака наметанный глаз виверны на таланты. Остальная часть Дома лежала в руинах, а Брейсин и дюжина его кузенов ссорились из-за скелета. А в его отсутствие экономика, которая в любом случае столкнулась бы с серьезными проблемами после джихада и гибели стольких миллионов своих граждан, оказалась на грани полного, катастрофического краха.

Казначейство уже погрязло в долгах из-за разорительных расходов на джихад, но, по крайней мере, оно знало, насколько велик этот долг. Никто — и меньше всего Хенрей Мейдин и казначейство — понятия не имели, сколько совершенно необеспеченных займов и аккредитивов было выдано для подпитки спекуляций землей. Многие из них были выпущены для поддержки импорта чарисийских методов производства или для финансирования приватизации литейных заводов республики после джихада. Что они действительно знали, так это то, что эти банкноты и займы торговались по цене менее половины их номинальной стоимости и что стоимость сиддармаркской марки резко падала, и не только по сравнению с чарисийской маркой.

— Мы должны создать банк — или что-то в этом роде — и запустить его, — сказал сейчас Мейдин. — Настойчивое намерение Церкви погасить все те обязательства, которые выдал великий викарий Робейр, когда был казначеем, и выплатить их номинальную стоимость только ухудшает нашу ситуацию. У Церкви было гораздо больше облигаций, чем у нас, но, несмотря ни на что, у нее все еще есть достаточные запасы — и денежный поток, благодаря десятине, — чтобы в конечном итоге погасить все свои долги. Более того, все поняли, что Робейр намеревается сделать именно это, а это значит, что церковная валюта все еще годится для чего-то, кроме разжигания костров и подтирания задниц. И все знают, что чарисийские облигации — в буквальном смысле — так же хороши, как золото. По сути, и чарисийцы, и Церковь сейчас используют то, что равносильно бумажным деньгам, и люди готовы принять это от них обоих, потому что они знают, что и чарисийцы, и Церковь могут выкупить свои бумажки наличными, если потребуется.

— С исчезновением Тимана и Мартина одна Шан-вей знает, сколько ценных бумаг было выпущено — или кем — здесь, в республике. Вот почему никто не хочет принимать наши «бумажные деньги». Именно поэтому, по оценкам моих людей, почти треть всех наших мануфактур — включая новые — вот-вот рухнет. И это приведет к тому, что тысячи или сотни тысяч рабочих этих мануфактур останутся без работы. И это вызовет волновые эффекты по всей остальной республике. Поэтому мы должны, по крайней мере, сделать то, что сделал Чарис, и установить контроль над будущими кредитными выпусками. Если мы сможем понять, как это сделать, нам действительно нужно сделать то же, что и Церковь, и погасить все займы, которые мы выпустили во время джихада, по их номинальной стоимости. Даже если мы сможем сделать все это, мы все еще смотрим на все обязательства, выпущенные другими людьми здесь, в республике, так что мы все еще приближаемся к серьезной… назовем это рецессией. Если мы не сможем этого сделать, мы, вероятно, столкнемся с общим коллапсом, и я понятия не имею, как долго это продлится и насколько это будет плохо. Разве что сказать, что это, вероятно, будет хуже, чем все, что кто-либо из нас когда-либо видел раньше.

— Однако нам все еще нужно как-то разобраться с тем, что происходит в западных провинциях, Хенрей, — сказал Паркейр. — Должен быть какой-то способ, которым мы можем налить немного воды на угли, прежде чем они снова вспыхнут!

— Дариус, если это выбор между одобрением банка и тем, чтобы увидеть, как все от Гласьер-Харт до Саутмарча сгорает в огне, я должен проголосовать за банк, — категорично сказал Мейдин. — Гражданские беспорядки, восстания — черт возьми, даже открытая гражданская война! — с этим вы и армия можете сражаться. Если у нашей экономики упадет дно, с этим не сможет бороться ни одна армия. Возможно, из-за этого сразу погибнет не так много людей, но это нанесет еще больший ущерб республике в целом. А если все станет достаточно плохо?

Канцлер оглядел другие лица с мрачным выражением лица.

— Если станет достаточно плохо, вы могли бы увидеть, как армия сражается прямо здесь, на улицах Сиддар-Сити.

Его тон был ровным, и когда он закончил говорить, в кабинете лорда-протектора стало очень, очень тихо.

IX

Город Ю-кво, провинция Кузнецов, Южный Харчонг.
— Я хочу, чтобы этот дурак умер.

Голос его небесного и посвященного высочества Чжью-Чжво Хэнтея был тверд, как железо, и холоднее, чем лед Бедар, когда он свирепо смотрел вслед удаляющемуся прелату.

— Ваше небесное высочество, — начал великий герцог Норт-Уинд-Блоуинг, — я понимаю ваши чувства, но архиепископ Бо…

— Я хочу, чтобы он умер, — повторил Чжью-Чжво еще более категорично, свирепо глядя на первого советника своего отца. — Проследите за этим. Если только вы не хотите присоединиться к нему, ваша светлость.

Норт-Уинг-Блоуинг был придворным более пятидесяти лет. Несмотря на это, его лицо напряглось, когда он услышал полную искренность в голосе наследного принца.

— Если это то, чего желает ваше небесное высочество, то, конечно, это будет сделано, — сказал он, заставляя свой голос оставаться ровным, несмотря на то, что ледяная вода внезапно потекла по его венам. — Однако я бы пренебрег своей ответственностью перед вашим небесным высочеством, если бы не указал, что он является архиепископом Матери-Церкви. Казнь того, кто носит оранжевое, вероятно, приведет к конфликту с Церковью — с Церковью, а не просто с Храмом — в то время, когда ваше небесное высочество вряд ли может позволить себе… сражаться на дополнительных фронтах.

Он твердо встретил разъяренный взгляд Чжью-Чжво.

— Я указываю на это, — продолжил он, — потому что хочу знать, может ли ваше небесное высочество удовлетвориться его убийством, а не официальной казнью.

Выражение лица кронпринца слегка расслабилось. Несколько секунд он смотрел на великого герцога, затаившего дыхание. Затем он кивнул.

— Неважно, как он умрет, главное, чтобы он умер скоро, — сказал он. — Он и ему подобные, которые покинули свои посты при первых признаках опасности — которые в первую очередь позволили этому произойти — заплатят. И как бы он ни умер, думаю, те, кого мы хотим вразумить, узнают, чья рука нанесла удар.

— Как прикажет ваше небесное высочество, — пробормотал Норт-Уинд-Блоуинг и низко поклонился, когда Чжью-Чжво поднялся с трона и вышел из зала для аудиенций. Первый советник продолжал кланяться, пока каблуки сапог личной охраны наследного принца не сопроводили его, и дверь за ними не закрылась. Затем он медленно выпрямился, чувствуя, как напрягается его позвоночник, и глубоко вздохнул.

Чжью-Чжво был сорок один год, и он никогда не отличался мягким характером. В Шэнг-ми не было большим секретом и то, что он с нетерпением ждал своего времени на троне. Но теперь…

Норт-Уинд-Блоуинг покачал головой, глубоко благодарный, что больше никого не было рядом. К сожалению, Чжью-Чжво, вероятно, был прав в том, что все поймут, кто заказал убийство Бодэна Жинчи, но никто не сможет это доказать, если только убийцы великого герцога не окажутся намного более неуклюжими, чем обычно. И, по крайней мере, Жинчи был, вероятно, самым бесполезным из харчонгских прелатов. Если уж на то пошло, было, по крайней мере, возможно, что его смерть могла бы поощрить еще большую преданность нуждам короны среди архиепископов империи, что вряд ли могло быть плохо. В конце концов, это была одна из причин, по которой герцог Норт-Уинд-Блоуинг побудил сосредоточить ярость наследного принца в первую очередь на Жинчи. Тот факт, что сосредоточение его там помогло отвлечь его от самого герцога, был, конечно, еще более важным фактором.

Первый советник подошел к окну зала аудиенций, откуда открывался вид на тропические цвета Ю-кво и сверкающую воду залива Алексов. Им действительно давно следовало перенести сюда столицу империи, — подумал он, — и не только из-за климата. На Юге было меньше крепостных, а те, что существовали, были менее… упрямыми. Было мало шансов — по крайней мере, пока — увидеть то безумие, которое распространялось от Шэнг-ми по всему Тигелкэмпу.

Тем не менее, эти южане были высокомерными и самонадеянными людьми, слишком заботящимися о своем собственном богатстве и недостаточно осведомленными об уважении, которым они были обязаны своим хозяевам. Это может оказаться… прискорбным в будущем, если Норт-Уинд-Блоуинг не сможет сдержать свое влияние при дворе Чжью-Чжво. К счастью, мало кто понимал эту игру лучше, чем он.

И они пробудут здесь какое-то время, — мрачно признал он, следя глазами за белыми парусами шхуны, направлявшейся к открытой бухте. — Наследный принц до сих пор отказывался официально признать смерть своего отца. Это было только вопросом времени, когда ему придется это сделать, и Норт-Уинд-Блоуинг не был до конца уверен, почему он так долго сопротивлялся. Несмотря на свою ярость и страх — как бы яростно он ни отказывался это признавать — перед распространяющимся насилием на Севере, первый советник никогда не сомневался, что Чжью-Чжво хотел корону так же яростно, как и всегда. Может быть, он просто не хотел казаться чересчур нетерпеливым? Не хотел создавать впечатление, что он едва мог дождаться смерти императора Уэйсу? Это может быть особенно неудачным выводом для людей, учитывая, сколько правды в нем содержится.

Его причины едва ли имели значение. Было достаточно подтверждений того, что Уэйсу мертв, хотя точные детали этой смерти могут остаться неясными. В течение следующих нескольких дней — самое позднее, следующих нескольких пятидневок — Чжью-Чжво будет вынужден «принять» корону, хотя бы для того, чтобы сохранить преемственность императорской власти. Если он продолжит скромничать по этому поводу, Норт-Уинд-Блоуингу придется самому настоять на этом. Что, теперь, когда первый советник подумал об этом, может быть именно поэтому сам Чжью-Чжво отказался выдвинуть это предложение. Если бы он мог поставить первого советника в роль просителя, а не наставника и проводника…

Это была мысль, и не обязательно счастливая.

Если это было то, что происходило, это указывало на то, что наследный принц был способен на большую политическую хитрость, чем предполагал Норт-Уинд-Блоуинг. Первые несколько лет правления любого нового императора всегда были самыми… проблемными. Слишком много императоров пришли к короне с ошибочным намерением осуществлять личное правление. Иногда профессиональным министрам и имперской бюрократии требовалось больше времени, чем в других случаях, чтобы восстановить надлежащий ход дел короны. В нынешних обстоятельствах, когда столь многим из этих бюрократов не удалось избежать «увольнения» в Шэнг-ми, этот процесс может затянуться еще больше, чем обычно, и империя вряд ли могла позволить себе борьбу за власть между короной и ее министрами.

Нет, лучше всего следить за ситуацией глазами королевской виверны. А пока было бы разумно следить и за его собственными флангами. Если уж на то пошло, было бы столь же разумно перенаправить гнев и ненависть Чжью-Чжво на кого-то или что-то внешнее по отношению к империи.

Все, что направило гнев его небесного и посвященного высочества на врагов, не являющихся харчонгцами, одновременно отвело бы его от имперских министров, которые не смогли предотвратить падение Шэнг-ми.

X

Императорский дворец, Деснейр-Сити, земли короны, Деснейрская империя
— Боюсь, вот в чем дело, сир, — сказал Симин Гарнет. — Если мы не улучшим канал Осэлк-Шеркал и не продлим его до Хэнки, что также потребует значительных улучшений на реке Шеркал, у нас просто не будет необходимого нам транспортного доступа. Мне жаль. Знаю, это не то, что вы хотели услышать, но…

Гарнет поднял руки до плеч, ладонями вверх, и Марис Алдарм, император Марис IV Деснейрский, нахмурился.

Однако это было все, что он сделал, чему во многом был обязан тому факту, что Гарнет был его двоюродным братом. Это могло бы также указывать на осознание прагматической реальности, подумал герцог Трейхэс, что было бы хорошо. В пятьдесят девять лет Марис был в расцвете сил. При разумном везении он мог рассчитывать на по крайней мере еще два десятилетия пребывания на троне, и в молодости во время джихада он получил несколько тяжелых уроков.

— Симин прав, сир, — сказал теперь Трейхэс, и император перевел недовольное выражение лица на своего первого советника… который также был его дядей. В Деснейре, даже в большей степени, чем в большинстве материковых королевств, управление было в значительной степени семейным делом.

— Мы не учли в достаточной степени, сколько тяжелого транспорта для этого потребуется, — продолжил Трейхэс. Он пожал плечами. — Мы должны были это сделать, хотя бы исходя из нашего опыта во время джихада, но на самом деле Симин не виноват, что мы этого не сделали. Никто из нас лучше не справился. — Настала его очередь хмуриться. — Это не те вещи, на размышления о которых джентльмен тратит много времени.

— Тогда нам, черт возьми, лучше начать думать об этом, — прорычал Марис.

Он обвел взглядом сидевших за столом совета своих самых доверенных советников — Трейхэса; Энжило Стивинса, герцога Перлман и канцлера казначейства Деснейра; Жулеса Эстейбена, герцога Ширэч, министра армии (в чьи обязанности снова входил флот); сэра Робейра Гарнета, герцога Харлесс и старшего брата Симина, который стал имперским министром иностранных дел; и самого Симина, который не занимал официальной должности в совете, но, тем не менее, был одним из его наиболее влиятельных членов. Они смотрели на него с поразительным апломбом, учитывая то, что случилось с некоторыми из их предшественников. Кто-то мог подумать, что это из-за неопытности и самоуверенности молодежи — в свои шестьдесят Трейхэс был самым старым из присутствующих советников с отрывом почти на двадцать лет, — но Марис знал, что причина не в этом.

— Я бы хотел, чтобы мы никогда не совершали ошибок, — продолжил император, — но мы все знаем, что этого не произойдет. Так что вместо этого нам просто придется учиться у них и в следующий раз действовать лучше. Поэтому спрошу, есть ли у вас какие-либо предложения о том, как сделать лучше? Симин?

— Улучшение каналов было бы самым простым решением, — ответил Гарнет после минутного раздумья. — Это было бы не самым быстрым, мы не можем строить их везде, где мне бы очень хотелось, и не уверен, что это был бы самый дешевый подход, но это то, что наши инженеры уже понимают, как делать. Сказав это, должен отметить, что могут быть… другие варианты.

Марис склонил голову набок, слегка сдвинув брови при словах «другие варианты». Он явно подозревал, что знает, куда клонит его кузен, и столь же очевидно, что эта мысль не приводила его в восторг.

Гарнет твердо контролировал выражение своего лица. Не то чтобы он был не согласен с тем, чем, как он знал, недоволен император, но, несмотря на их близкие отношения и несмотря на уроки, которые они оба извлекли из джихада, Марис IV оставался человеком страстей даже больше, чем человеком суждений.

Хотя он и не собирался этого говорить, Гарнет знал, что он значительно умнее императора. Если уж на то пошло, он также был значительно умнее своего старшего брата. С другой стороны, как бы он ни любил Робейра, он признал, что это была более низкая планка, которую нужно было преодолеть, чем у многих. И какими бы ни были их относительные интеллектуальные достижения, все трое — да и каждый человек в этом зале совета — были едины в своей непоколебимой ненависти к империи Чарис и всему чарисийскому.

Что было настоящей проблемой с тем, что он должен был предложить.

— Как я уже сказал, каналы — это то, что мы понимаем, как делать. — Он тщательно подбирал слова. — Однако не думаю, что это лучшее решение с точки зрения эффективности и, возможно, экономической эффективности. Как бы мы все ни ненавидели Чарис, ни один из доступных в настоящее время видов наземного транспорта не может конкурировать с эффективностью и масштабами водного транспорта. Или, по крайней мере, так было до самого недавнего времени.

— Ты думаешь об этих… «паровых автомотивах», не так ли? — кисло заметил Трейхэс.

— Конечно, — признал Гарнет. Что он действительно хотел бы предложить, так это то, что им нужно было нанять кого-нибудь из чарисийских экспертов, которые действительно разбирались в новых производственных процессах. Это, к сожалению, зашло бы слишком далеко. Как заметил Трейхэс, это было не то, о чем думал джентльмен. Подразумеваемый вывод, однако, заключался в том, что любой, кто действительно думал об этом, не был джентльменом, и последнее, что в мире был готов созерцать Марис IV, — это своего рода анархия, столь отвратительно демонстрируемая в Чарисе.

Что оставило автомотивы своего рода промежуточным шагом.

Возможно.

— Мне не нравится эта мысль. — Тон императора был намного более кислым, чем у его первого советника, но, по крайней мере, он не соответствовал взрыву возмущения, который вызвала бы идея вербовки чарисийских советников. — Это открывает дверь для Кэйлеба, Шарлиэн и всех этих других проклятых Шан-вей чарисийских идей!

— Понимаю это, сир, — сказал Гарнет, — и не делаю это предложение легкомысленно. Но вы поручили мне приобрести возможности, соответствующие производственным возможностям Сиддармарка и Чариса, и боюсь, что это означает принятие по крайней мере некоторых их инноваций.

— Гильдии будут кричать о кровавом убийстве, — вставил Перлман.

— Они уже кричат о кровавом убийстве, — отметил Трейхэс, неохотно поддерживая своего племянника.

— Да, это так, — согласился Гарнет, — и неудивительно! Если бы мы приняли чарисийскую модель в ее нынешнем виде, это уничтожило бы их. Вот почему я подчеркнул, насколько важно вовлечь их в этот процесс. Очевидно, мы должны найти свой собственный путь, и я бы никогда не предложил просто прыгнуть в выгребную яму вместе с Кэйлебом и Шарлиэн, сир. Но что бы мы ни думали об их методах, нам нужны хотя бы некоторые из их инструментов.

Марис нахмурился еще немного, но затем кивнул, хотя и неохотно.

Его дядя Алвин, отец Гарнета и Харлесса, умер во время катастрофы в Киплинджирском лесу, уничтожившей цвет имперской деснейрской армии. Если во всей империи и было два человека, которые ненавидели и Сиддармарк, и Чарис больше, чем они, Марис никогда их не встречал, и он знал, как сильно они оба ненавидели все, что имело привкус Церкви Чариса или чарисийских взглядов в целом.

Несмотря на смерть своего отца, оба сына сэра Алвина Гарнета были частью фракции, призывавшей деснейрцев… отказаться от джихада после Киплинджира, но не потому, что они не хотели мести. Они настаивали на такой политике, потому что понимали — как и сам Марис, — что, как только Церковь будет побеждена, Сиддармарк сможет свободно направить свою армию нового образца против своих традиционных врагов-деснейрцев. Только вмешательство Матери-Церкви спасло Деснейр после предпоследней войны между ним и республикой. С поражением Церкви действия Сиддармарка было бы невозможно остановить, и последствия вторжения новой модели были бы, по меньшей мере, ужасными. Так что, очевидно, пришло время использовать ресурсы Деснейра и восстановить как можно более мощную оборонительную армию в надежде, что лорд-протектор Грейгор решит, что он потерял достаточно жизней, и откажется тратить их еще больше на войну мести.

Стратегия сработала. Или, по крайней мере, Сиддармарк не вторгся в Деснейр после военного краха Церкви, хотя причины этого были спорными. Что не вызывало сомнений, так это то, что Деснейр и его бедный сосед Делфирак даже не были приглашены за стол переговоров, где был прекращен джихад. Технически, оба они все еще находились в состоянии войны с Чарисийской империей, хотя никто с обеих сторон не был достаточно груб, чтобы заявлять об этом. Признание великого герцогства Силкия суверенным королевством, никому не платящим дань, было еще одной рыбьей костью, которую упиралась в зобу Мариса, но то, что победители просто игнорировали его, приводило в гораздо большее бешенство.

И это поставило Деснейр — и Делфирак — в незавидное положение с точки зрения новых производственных технологий. Они находились за пределами опрятной, удобной системы Чарис-Сиддармарк, и никто внутри нее не был заинтересован в том, чтобы пригласить их в компанию. Мать-Церковь тоже не особо стремилась прийти на помощь империи. В свои лучшие моменты, которых у него было не так много, Марис признавал, что эффективное дезертирство Деснейра из джихада в момент наибольшей нужды Матери-Церкви сделало это практически неизбежным. У Робейра II было более чем достаточно ящеров, преследующих его собственные сани, и он явно испытывал большее чувство долга перед теми, кто не отказался от джихада, такими как два миллиона человек из могущественного воинства Божьего и архангелов, брошенных на землях Храма, чем перед кем-либо в Деснейре.

Однако понимание причин не сделало Мариса ни на йоту счастливее от их последствий. И он не собирался забывать о своем долге перед Чарисом. Но если он намеревался взыскать этот долг, ему нужны были военные средства, чтобы противостоять Чарису и его союзникам, а это означало, что ему нужно было значительно увеличить мощность своих собственных заводов и приобрести такое же оружие новой модели.

И он должен был сделать это, не подрывая авторитета короны и не позволяя людям низкого происхождения заменить людей крови, которые сделали Деснейр тем, чем он был.

— Симин прав, сир, — сказал Харлесс, наконец заговорив. Марис взглянул на него, и герцог пожал плечами. — Мы не единственные, кто пытается улучшить наши производственные возможности, сир, — отметил он. — Хорошая новость в том, что у Сиддармарка большие неприятности. Их валюта сейчас практически обесценилась, и, согласно моим источникам, текущая ситуация в их западных провинциях ухудшается.

Марис кивнул. В дополнение к своей ответственности за дипломатию империи, Харлесс руководил ее шпионскими сетями. Они понесли ужасающие потери во время джихада. Это было почти так, как если бы чарисийцы или, по крайней мере, этот проклятый сейджин, Этроуз, действительно могли заглядывать в умы людей и знать, когда они шпионят для кого-то другого. Но Харлесс неуклонно восстанавливал их в течение последних пяти-шести лет.

— Судя по тому, что мы видим до сих пор, усилия Сиддармарка по «индустриализации», — Харлесс с выражением отвращения употребил придуманное Чарисом слово, — наткнулись на серьезное препятствие. Является ли это долгосрочной неудачей или только временной, на данный момент сказать невозможно, но это дает нам возможность, по крайней мере, немного наверстать упущенное.

— Как я уже сказал, это хорошая новость. Плохая новость — это Долар.

Выражение лица Мариса стало грозным. Королевство Долар было самым эффективным защитником Матери-Церкви во время джихада, по крайней мере, до тех пор, пока могущественное воинство полностью не вступило в бой с объединенными силами Сиддармарка и Чариса. Можно было бы ожидать, что это будет иметь последствия после джихада для предателя графа Тирска и еще более презренного сэра Рейноса Алвереза, который предал армию справедливости в южном походе. К сожалению, этого не произошло. На самом деле Долар с энтузиазмом поддерживал чарисийский способ «индустриализации», несмотря на социальные волнения, которые он должен был спровоцировать. И Чарис в лице невыносимого герцога Делтака тоже не знал о тех возможностях, которые открывало это решение. Железная дорога Горэт-Бей, совместное предприятие Долара и Чариса, запустила свой первый автомотивный завод всего два месяца назад.

— Я не могу говорить об экономических последствиях поцелуя Тирска в задницу Чариса, — продолжил Харлесс. — Дипломатически, однако, они сближаются все теснее и теснее друг к другу, и Силкия тоже активно лижет руку Чариса. Думаю, они предпочли бы быть обязанными кому-то, кто находится за сотни миль по морю, чем Сиддармарку, который находится всего лишь по другую сторону их северной границы. А у Чариса есть большая миска с соусом, в которую можно обмакнуть ложку, по крайней мере, на данный момент. Таким образом, мы рискуем оказаться замороженными, и если мы не сможем построить наши собственные производства, мы окажемся зависимыми от наших потенциальных врагов. На самом деле нам придется покупать наше оружие у Чариса или одного из его лакеев, и только дураки — которыми, к сожалению, не являются ни Кэйлеб, ни Шарлиэн — будут продавать нам оружие, которое действительно может угрожать им.

— Я знаю об этом, — сказал Марис, его тон был более ледяным, чем тот, которым он обычно обращался к своему кузену.

— Мы знаем это, сир, — сказал Гарнет, отводя потенциальный гнев императора от своего брата. — Думаю, что точка зрения Робейра — и моя тоже — заключается в том, что время работает не на нас, за исключением, возможно, случая с Сиддармарком. Нам нужно переосмыслить наш подход к этому, и мы должны быть готовы принять инструменты Чариса. Нам совсем чертовски не нужен образ мышления, который приходит с ними, но нам нужны сами инструменты.

— Как бы вы хотели действовать дальше? — спросил Марис, откидываясь на спинку стула.

— Думаю, нам нужно лучше организоваться, сир, — сказал ему Гарнет. — Вам нужно сесть со своим советом или, по крайней мере, с нами и точно определить, чего вы хотите достичь. Знаю, что мы обсуждали это много раз, но эти обсуждения были немного… аморфными. Думаю, нам нужно поставить конкретные цели и конкретные ориентиры для достижения этих целей. Полагаю, то, о чем я говорю, — это своего рода непрерывный, скоординированный процесс. Что я действительно хотел бы видеть, так это план, который охватывает, скажем, следующие пять лет и будет периодически пересматриваться и изменяться по мере необходимости. В конце каждого года мы бы продлевали наш период планирования еще на один год, что-то вроде… скользящего горизонта.

Марис задумчиво кивнул, и Гарнет скрыл свое удовлетворение. Он был верным слугой короны, но он не был слеп к возможностям, которые могли бы выпасть на его долю, если бы его сделали официальным хранителем любого такого плана. Одни только финансовые возможности были огромны. Хотя что было еще более важно, — сказал он себе добродетельно, — так это то, что такой централизованный контроль поставил бы его в гораздо лучшее положение для проведения необходимой Деснейру «индустриализации».

— В краткосрочной перспективе, — продолжил он более уверенно, — считаю, что нам нужно очень внимательно присмотреться к принятию концепции этих «железных дорог» чарисийцев, сир. Насколько я понимаю, ни один отдельный железнодорожный вагон не может перевозить столько груза, сколько большая баржа, но каждый автомотив может тянуть десятки вагонов, и мы можем строить эти чертовы штуки где угодно. Нам не нужны реки, и если бы мы сделали их монополией короны, полагаю, они приносили бы огромные доходы, чтобы помочь подпитывать другие наши усилия.

Марис снова кивнул, с гораздо большим энтузиазмом. Священное Писание запрещало светским правителям взимать плату за пользование каналами, строительство и содержание которых было обязанностью благочестивых людей. Это не означало, что этого не происходило. Служба каналов пересекала все национальные границы, по крайней мере теоретически, и отвечала за взимание платы за обслуживание, которая помогала оплачивать содержание каналов. Предположительно, эти сборы предназначались исключительно для обслуживания канала, но они постоянно просачивались в казну местных властей. Однако все это было очень тонко, и осмотрительность требовала, чтобы хищения были достаточно скромными, чтобы аудиторы Матери-Церкви не были вынуждены обратить на это внимание.

Но Священное Писание не распространялось на «железные дороги». Их доходы принадлежали тому, кто ими владел, и если бы каждая деснейрская железная дорога принадлежала короне…

— На данный момент, — сказал Гарнет, — нам придется покупать наши локомотивы и, возможно, рельсы непосредственно у Чариса. Хорошая новость заключается в том, что эти жадные до денег ублюдки с радостью продали бы нам веревку, чтобы повесить своих собственных бабушек, если бы цена была подходящей, так что с самой покупкой не вижу никаких проблем. Как только у нас появится один или два собственных локомотива, мы сможем разобрать их на части и посмотреть, смогут ли наши механики придумать, как построить больше наших собственных. Не понимаю, почему это должно быть невозможно, сир, особенно если мы настоим на том, чтобы наши механики проходили обучение в Чарисе, чтобы поддерживать их в рабочем состоянии, как только мы доставим их домой.

— Это будет стоить много марок, — отметил Перлман. Его тон был скорее тоном человека, делающего замечание, чем возражающего, и Гарнет кивнул.

— Так и будет, но у нас все еще есть золотые прииски. И, — он повернулся к императору более прямо, — как только мы начнем строить наши собственные железные дороги и продемонстрируем, насколько они полезны — для фермеров, а не только для владельцев мануфактур, — и начнем взимать плату за перевозку грузов и пассажиров, я ожидаю, что это быстро превратится в источник чистой прибыли, а не в постоянные расходы в казначействе.

— Энжило? — Марис посмотрел на канцлера, приподняв одну бровь.

— Я не могу этого гарантировать, сир, — сказал Перлман, — но был бы чрезвычайно удивлен, если бы Симин не был прав. Это одна из причин, по которой эти чертовы чарисийцы, такие как Делтак, гребут марки обеими руками! — Он нахмурился при этой мысли. — Честно говоря, самое время, чтобы кто-то другой вторгся в их кормушку.

— В этом что-то есть, — согласился Марис. — С другой стороны…

Император замолчал, нахмурившись, когда дверь в зал совета открылась.

— Прошу прощения, ваше величество, — сказал лакей в униформе, низко кланяясь. — Только что прибыл гонец для герцога Харлесса. Он говорит, что дело срочное.

— Достаточно срочное, чтобы прервать эту встречу? — холодно спросил Марис.

— Так он говорит, ваше величество, — ответил лакей, все еще кланяясь.

Император поднял довольно грозную бровь, глядя на Харлесса, затем поморщился.

— Очень хорошо, — сказал он. — Впустите его.

— Конечно, ваше величество!

Лакей исчез, и мгновение спустя его сменил высокий темноволосый мужчина в дорогом, но строгом костюме высокопоставленного правительственного чиновника.

— Тысяча извинений, ваше величество, — начал он, — но…

— Да, да! — Марис нетерпеливо махнул рукой. — Знаю — это срочно. И, — он слегка смягчился, — обычно вы не тратите наше время впустую, сэр Хирмин. Но приступайте к делу, пожалуйста.

— Благодарю вас, ваше величество, — сэр Хирмин Халдуил, который фактически был старшим заместителем Харлесса, поклонился почти так же низко, как и лакей. Затем он сунул руку в карман туники, достал большой конверт и передал его герцогу.

— Это только что прибыло из нашего посольства в Ю-кво, ваша светлость, — сказал он. — Я взял на себя смелость прочитать его, как только оно было доставлено.

— Ю-кво? — резко повторил император, и Халдуил кивнул.

— Да, ваше величество. — Выражение его лица было серьезным. — Боюсь, это подтвердилось. Император Уэйсу мертв.

Кто-то резко вдохнул. Не от удивления, а от испуга, и челюсть Мариса сжалась. Он никогда особо не заботился об Уэйсу, да и вообще о харчонгцах, если уж на то пошло. Но он всегда признавал определенную общность интересов между его собственной короной и короной Харчонга, потому что обе были бастионами стабильности против неуклонно наступающего безумия Чариса, Сиддармарка и реформистов. Фактически, Марис и Харлесс последние пару лет безуспешно пытались вовлечь Уэйсу в альянс после джихада или, по крайней мере, в соглашение о координации политики с Деснейром.

Но если события в Северном Харчонге были так плохи, как предполагали предварительные отчеты — и как, похоже, подтвердил этот отчет, — ситуация была даже хуже, чем предполагал Марис. Если падет Харчонг, Деснейр действительно останется один против всех «прогрессивных» сил, стремящихся разрушить порядок и стабильность, которые Бог и сами архангелы установили здесь, на Сейфхолде.

Уэйсу никогда не слушал нас, — мрачно подумал император, — и посмотрите, к чему это его привело!

На самом деле, Марис знал, что это были министры Уэйсу, такие как великий герцог Норт-Уинд-Блоуинг, которые отказались слушать со всем традиционным — и непобедимым — высокомерием, из-за которого харчонгцы так ненавидели всех. Хотя, честно говоря, Норт-Уинд-Блоуинг, вероятно, больше беспокоился о том, чтобы слишком сблизиться с кем-то, чья социальная политика была такой же «либеральной», как у Деснейра. Теперь, однако…

— Чжью-Чжво уже получил корону? — спросил он.

— До вчерашнего дня нет, сир, — ответил Харлесс, отрываясь от депеши, которую он быстро просматривал. — И хотя Хирмин прав в том, что смерть императора подтверждена, официально об этом еще не объявлено. Подтверждение убедительное, сир, но оно было сделано неофициально нашему послу. Вероятно, кем-то из Ю-кво, но не из ближайшего окружения наследного принца, если вы понимаете, что я имею в виду.

Марис понимающе хмыкнул. Без сомнения, многие южные харчонгцы были менее чем в восторге от того, что внезапный приезд императорской семьи повлек за собой для местных силовых структур, особенно если исход семьи Хэнтей оказался более продолжительным, чем кто-либо первоначально предсказывал.

— Интересно, чего он ждет? — пробормотал Перлман, и Трейхэс пожал плечами.

— Понятия не имею, но он не может ждать слишком долго. Не без риска создать серьезную угрозу непрерывности власти короны. Они не могут позволить себе ничего отдаленно похожего на междуцарствие, когда дела на Севере идут так плохо, как кажется.

— Согласен, — сказал Марис, откидываясь на спинку стула и задумчиво поглаживая усы. Он оставался в таком положении несколько секунд, затем наклонился вперед и положил руки на стол для совещаний.

— Согласен, и, учитывая то, что происходит на Севере, он может быть более восприимчив к нашей дипломатической точке зрения, чем его отец.

— Простите меня, сир, — сухо сказал Гарнет, — но может ли Чжью-Чжво более свободен в игнорировании своих министров, чем его отец?

— Это интересный вопрос, — признал Марис с мрачной улыбкой. — С другой стороны, наши более ранние сообщения показывают, что довольно многие из этих министров также не выбрались из Шэнг-ми.

— Да, им это не удалось, — согласился Харлесс. — Они, должно быть, проводят большую… реорганизацию, и, по словам моих агентов в Шэнг-ми, Чжью-Чжво долгое время возмущался влиянием бюрократов.

— Таким образом, он может рассматривать это как возможность «реорганизовать» ситуацию на основе, которая ему больше нравится. — Марис кивнул. — И даже если он этого не сделает, даже харчонгские бюрократы должны быть потрясены тем, что случилось с ними и их семьями. И кого они собираются обвинить в этом? — Император холодно улыбнулся. — Я скажу вам, кого они собираются обвинить. Они собираются обвинить Чарис и реформистов в провоцировании джихада, и они собираются обвинить великого викария в прекращении джихада. И они особенно собираются обвинить его — и Мейгвейра — в том, что случилось с могущественным воинством.

Его улыбка стала еще тоньше и холоднее, когда он встретился взглядом со своими советниками.

— Полагаю, что, возможно, настало время для личного послания соболезнования от одного императора другому, — сказал он.

МАРТ, Год Божий 904

I

Лес Шэн-Чжи и собор Потон, город Потон, провинция Буассо, империя Харчонг
Бейран Маджинис заглянул в окуляр и с придирчивой точностью повернул регулировочный винт. Маркер четко сфокусировался на градуированной рейке, и он удовлетворенно кивнул. Он выпрямился, проверяя цифры на градуированном базовом кольце обзорного теодолита, затем тщательно записал их в свой рабочий журнал.

Он убрал журнал в рюкзак и поднял голову, прислушиваясь к тому, как рабочие бригады расширяют грязную просеку на краю неосвященного леса Шэн-Чжи. Резкие, четкие звуки топоров и равномерный скрежет длинных двуручных поперечных пил перекрывались криками, свистом драконов, случайным щелчком кнута погонщика и треском падающих на землю деревьев. Это было очень, очень далеко от того, чему Маджинис стал свидетелем по прибытии сюда, в Буассо, чуть больше месяца назад.

— Время двигаться, — сказал он. — Как продвигаются дела с бригадами по расчистке путей?

— Ты догоняешь их, — сказал ему Хожу Шоузу с кривой усмешкой. — Ты отстал всего на пару миль. Твоя часть, похоже, проходит намного быстрее, чем их часть.

— Поэтому его светлость платит им так много, — ответил Маджинис с широкой улыбкой.

— Он действительно платит, — сказал Шоузу более трезво, и это было правдой. О, по меркам кого-то вроде Маджиниса — обученного и высококвалифицированного профессионала — крестьянам и беглым крепостным, размахивающим этими топорами и пилами, платили совсем немного. Однако по меркам империи Харчонг жалованье у герцога Делтака было возмутительно высоким. Менее чем за два месяца каждый человек в одной из этих бригад заработал бы больше, чем он когда-либо зарабатывал раньше за полтора года. Вот почему за последние шесть пятидневок отношение так сильно изменилось. То, что было угрюмой, наполовину невольной настороженностью — настороженностью, которую крепостные и крестьяне всегда проявляли к тем, кто обещал что-то хорошее в их жизни, — превратилось в энтузиазм. Мысль о деньгах в кармане человека, об обещании, что их — крестьян, даже крепостных — будут обучать управлению и обслуживанию паровых автомотивов, которые когда-нибудь будут с фырканьем прокладывать себе путь через лес по дороге, которую они расчищали…

Шоузу мысленно покачал головой, все еще не в состоянии полностью осознать это сам.

— Мы завершаем этот проект, — продолжал Маджинис, складывая ножки треноги инструмента, в то время как один из помощников Шоузу начал сворачивать цепь геодезиста, — и оплата повсюду становится лучше. — Он пристально посмотрел на Шоузу. — Конечно, завершение этого будет зависеть от многих вещей, которые герцог не может контролировать.

— Мы делаем все, что в наших силах. — Шоузу пожал плечами скорее философски, чем на самом деле чувствовал. — Помогает то, что так много людей доверяют епископу Йопэнгу. И барон Стар-Райзинг всегда был справедливее с простыми людьми, чем многие дворяне. Однако я бы солгал, если бы высказал свою уверенность в том, что они смогут заставить это сработать.

— Будет во многом зависеть от таких людей, как ты, — тихо сказал Маджинис, и Шоузу кивнул.

В отличие от двух третей харчонгцев, которых герцог Делтак нанял для своих первых бригад, Шоузу был свободным крестьянином. На самом деле, по меркам харчонгского простолюдья, он был крупным землевладельцем, у которого под плугом было более тысячи двухсот акров. Его семье потребовалось больше двух столетий, чтобы собрать участок такого размера путем браков, покупок и обмена землей, но это сделало Хожу Шоузу влиятельным человеком в сообществе вокруг Руанжи. Он также был полностью грамотным и удивительно хорошо образованным для харчонгского крестьянина… и его третий по возрасту сын действительно был принят в одну из небольших светских академий в Шэнг-ми.

Вот почему он понятия не имел, жив ли еще Жикво.

— Как я уже сказал, мы делаем все, что в наших силах. И, честно говоря, то, что вы, люди, здесь осматриваете полосу отвода, — это лучший аргумент в пользу этого, который я мог бы привести любому из моих соседей!

Настала очередь Маджиниса кивнуть и надеяться, что выражение его лица скрывает его собственные сомнения. Не в том, была ли это хорошая идея или нет, а в том, сработает она или нет. Это было так похоже на герцога Делтака — в любом случае вмешаться раньше, чем кто-либо еще мог догадаться об этом. В целом, у герцога был довольно неплохой послужной список правильных догадок, но было несколько катастроф, таких как холодный душ, который получили его инвестиции в Сиддармарке после краха Дома Квентин. Маджинис не имел доступа к фактическим цифрам по этому поводу, но если бы те, о которых он слышал, были хоть сколько-нибудь точными, они уничтожили бы состояние многих людей победнее. Конечно, никто на Сейфхолде, кроме императора и императрицы, никогда не сколачивал состояние, хотя бы отдаленно сравнимое с состоянием герцога. Если кто-то и мог позволить себе поддержать догадку, то это должен был быть он, и его инвестиционные партнеры, как правило, были готовы последовать его примеру. Возможно, на этот раз потребовалось бы немного больше аргументов, чтобы привести их в чувство. С другой стороны, этого могло и не быть. Когда их величества вежливо намекнули одному из своих самых преданных друзей, что его инвестиции будут приветствоваться, потребовался бы член совета директоров со стальными яйцами, чтобы оспорить решение герцога сделать такие инвестиции.

Просто в данный момент присяжные были очень далеки от решения о том, справится ли барон Стар-Райзинг и его ветхая коалиция аристократов, жуликоватых священнослужителей, горожан, крестьян и — да поможет им всем Бог — крепостных. Анафемы, которые были произнесены из Ю-кво в адрес епископа Йопэнга и церковников, осмелившихся поддержать его, и кровожадные угрозы массовых казней для любых следующих за ними светских «предателей», не сулили ничего хорошего.

С другой стороны, — напомнил он себе, — их величества — и герцог — имеют привычку добиваться успеха, какими бы плохими ни казались шансы, не так ли? Просто от одного взгляда на это место у меня внутри все съеживается.

Он пожал плечами, взвалил треногу на плечо и пошел по грязному желобу, прорубленному в лесу. Когда-нибудь вскоре — если нынешняя авантюра герцога Делтака окупится так, как обычно окупались его авантюры, — эта впадина станет дорожным полотном для железной дороги Руанжи-Жинко, соединяющей залив Потон с заливом Ялу. Это было более четырехсот миль полета виверны, и это не считая других линий, которые свяжут крупные города Буассо вместе способом, который никогда раньше не был возможен.

Он задавался вопросом, начал ли даже Шоузу понимать, что это будет означать для экономики и народа Западного Харчонга.

Предполагая, что они, по крайней мере, смогут удержать пальцы не тех людей подальше от пирога.

* * *
— Милорд, милорд епископ, понимаю, насколько это важно, — сказал мэр Йинчо, переводя взгляд с барона Стар-Райзинга на епископа Йопэнга Ляйэна и обратно. — И я знаю, насколько важно предложение чарисийцев. Не думайте, что я этого не делаю, и не думайте, что я не поддерживаю. Но мы все должны знать, как отреагирует его величество, когда услышит об этом.

Мэр был прав, — размышлял барон Стар-Райзинг. — На самом деле, у него была очень хорошая идея. Проблема заключалась в том, что это был классический случай «будь они прокляты, если сделали» и «будь они прокляты, если не сделали». И давление ничуть не ослабевало.

— Вы правы, Фейзвэн, — сказал он, отворачиваясь, чтобы посмотреть из окна офиса через площадь на дворец епископа Йопэнга Ляйэна на другой стороне Соборной площади. Это был очень скромный дворец для одной из старейших епархий Сейфхолда. Если уж на то пошло, даже собор был явно «скромным» по стандартам харчонгской церкви.

— Нам действительно нужно знать об этом, — продолжил он, — особенно потому, что лучшим словом для описания его реакции будет «плохо».

— Вы всегда мастер преуменьшать, сын мой, — сухо заметил Ляйэн. Епископ был на шесть лет моложе Стар-Райзинга, но барон не почувствовал покровительства в выборе обращения молодого человека. Йопэнг Ляйэн был одним из, к сожалению, немногих харчонгских священнослужителей, у которых личное благочестие всегда преобладало над политическими соображениями. На самом деле он относился к политике, и особенно к политической целесообразности, светской или мирской, с неприкрытым отвращением. Что его волновало, так это люди и души… Именно так он оказался по уши в самой ожесточенной политической борьбе за уничтожение Харчонга со времен Сотворения Мира.

— Ну, именно так он и его двор отреагировали на все остальное, что мы сделали, милорд, — указал Стар-Райзинг, — и ничто из остального не приближается к этому.

— Это акт открытого восстания, — сказал Таншвун Чжэн-чи, барон Кристл-Фаунтин. Остальные трое посмотрели на него, и он пожал плечами. — Не говорю, что против этого. Я только сказал, что это акт открытого бунта, и давайте будем честными — так оно и есть.

— Попытка предотвратить полный крах центральной власти в западных провинциях его верховного и могущественнейшего величества едва ли является актом восстания, милорд, — парировал епископ Йопэнг. — Только самые недалекие и близорукие люди могли так думать!

— Простите меня, милорд, — сказал Кристл-Фаунтин, склонив голову набок, — но вам не кажется, что это скорее описывает людей, окружающих в этот момент его величество?

— Конечно, же, — ответил епископ, хотя все они прекрасно понимали, что на самом деле это было более точное описание самого императора Чжью-Чжво, чем большинства его советников. Были некоторые вещи, которые они еще не были готовы сказать даже друг другу. Однако это не помешало им думать об этих вещах довольно громко.

— Мы объяснили так ясно, как только могли, почему мы предприняли те действия, которые мы предприняли, — мягко сказал Стар-Райзинг.

Кристл-Фаунтин кивнул, но он также откинулся на спинку стула за длинным полированным столом с обеспокоенным выражением лица. Его баронство лежало между Жинко и Ти-Шэн, всего в нескольких десятках миль от Стар-Райзинга, и они со Стар-Райзингом хорошо знали друг друга. Если уж на то пошло, они были связаны кровным родством. Жена Стар-Райзинга, Фенчжоу, была двоюродной сестрой Кристл-Фаунтина, и Стар-Райзинг не сомневался в преданности другого барона. Кристл-Фаунтин, однако, по понятным причинам был встревожен не столь завуалированными угрозами, исходящими от Ю-кво.

— Я знаю, с чем мы сталкиваемся, Ранчжен, — сказал Кристл-Фаунтин, — и знаю, что у нас нет выбора в том, что мы делаем. Я только предполагаю, что мы, возможно, захотим очень тщательно продумать, как мы описываем то, что мы делаем.

— Прости меня, сын мой, — тон Ляйэна был почти сочувственным, — но я очень сомневаюсь, что в конце концов это будет иметь значение. Во всяком случае, не там, где это касается кого-либо в Ю-кво. И действительно ли это так или нет, не имеет значения, когда речь идет о выполнении нашего долга перед Богом и нашей собственной совестью. Что важно, так это сохранение жизней наших людей, и когда дело доходит до достижения этой цели, то, что думают наши люди здесь, в Буассо и Чешире, гораздо важнее, чем то, что думает император. Они должны верить в нас, если мы собираемся ожидать от них — просить их — рисковать своей собственной безопасностью и безопасностью своих семей, веря нам на слово в том, что произойдет. И если они этого не сделают…

Он пожал плечами, и выражение лица Кристл-Фаунтина стало еще более напряженным.

— Епископ прав, милорд, — сказал Сей-хван Цейю, впервые вступая в разговор. В социальном плане он стоял ниже всех присутствующих, и поначалу не решался высказать свое мнение. Но он становился все более уверенным в себе по мере того, как кризис и его понимание углублялись, и в процессе он продемонстрировал, что у него есть здравый смысл драконьего груза. Теперь все остальные посмотрели на него, и он поморщился.

— Не буду притворяться, что рад всему этому, милорды, — сказал он, — и все вы знаете почему. Но мы положили руки на молот, потому что барон Стар-Райзинг и епископ правы. Никто из нас не знает, чем это закончится, но мы все знаем, к чему это приведет, если никто чертовски быстро не возьмет ситуацию под уздцы. Простите мой язык, милорд, — добавил он, кивнув в сторону епископа.

Как обычно, когда Цейю открыл рот, он был прав, — подумал Стар-Райзинг. — Кузнец по профессии, с широкими плечами и массивными руками своего ремесла, он был старшим членом гильдии кузнецов в Буассо. Таким образом, по меньшей мере четверть, а, скорее всего, треть его товарищей по гильдии сочли его готовность служить в чрезвычайном совете актом государственной измены, хотя, вероятно, не по тем же причинам, что и император Чжью-Чжво. Ни у кого из них, включая Цейю, не было особых сомнений в том, что произойдет с привилегированным положением их гильдии, если в Харчонг переместятся мануфактуры в стиле Чариса. Разница между этими другими членами гильдии и Сей-хваном Цейю заключалась в том, что он мог смотреть дальше личных издержек, признавать неизбежное, когда видел его, и, по крайней мере, пытаться смягчить надвигающееся кораблекрушение.

— Я никогда не забивал себе голову политикой за пределами гильдии прямо здесь, в Буассо, — продолжил он. — Во всяком случае, до тех пор, пока весь мир не превратился в дерьмо. Но только вера крестьян в епископа и, честно говоря, в барона Стар-Райзинга до сих пор сдерживала события. Мы менее чем в шестистах милях от Шэнг-ми для полета виверны, и нет никаких признаков того, что армия — или кто-либо еще — может что-то сделать, чтобы остановить кровопролитие в Тигелкэмпе и Чьен-ву. Мне также не кажется, что волшебным образом прекратятся боевые действия на границе. Так что, если мы хотим, чтобы это не попало в Буассо, если мы хотим сохранить жизнь нашим семьям — моей семье, а не только вашей и барона, милорд, — тогда мы должны убедить людей прямо здесь, что мы знаем, что делаем, и наш ответ предлагает им нечто чертовски намного лучше, чем просто сжечь все дотла и вернуть себе свое. Потому что правда в том, что многие из них предпочли бы сжечь все дотла, чтобы вернуть свое, и их трудно винить. Соедините это с тем, как часто им лгали в прошлом, и нам предстоит взобраться на довольно крутой холм, если мы ожидаем, что они поверят нам на слово в чем-либо.

Цейю не был большим поклонником крестьян или крепостных. Стар-Райзинг знал, что он смотрел на них свысока большую часть своей жизни со своего положения хорошо оплачиваемого ремесленника. Однако он был едва ли одинок в этом. Стар-Райзинг смотрел на них свысока, несмотря на то, что он знал, что это было необычное чувство долга причинять им как можно меньше страданий. На самом деле, единственным человеком в этой комнате, который, вероятно, не смотрел на них свысока, был епископ. Но независимо от того, нравились ему крестьяне и крепостные или нет, Сей-хван Цейю понимал негодование и понимал ненависть. Точно так же, как он понимал, что, хотя в Буассо и Чешире этих эмоций может быть меньше, чем в таких провинциях, как Тигелкэмп, это не то же самое, что сказать, что их тут не было.

— Согласен, — сказал Кристл-Фаунтин после долгого молчания. — Согласен. Я проголосую «за». Я просто надеюсь, что, если случится худшее, твои друзья в Чарисе вытащат нас из империи до того, как его величество придет за нашими головами, Ранчжен!

— Уверен, что они, по крайней мере, попытаются, — сказал ему Стар-Райзинг с кривой улыбкой. Затем он еще раз оглядел кабинет епископа. Пятеро присутствующих составляли чуть менее четверти от общего числа членов чрезвычайного совета, но они были его признанными лидерами. Если бы они выступили единым фронтом, предложение было бы принято. Вероятно, не обошлось бы без большого шума и криков, и по крайней мере еще четверо членов совета наверняка проголосовали бы против этого, хотя бы для того, чтобы прикрыть свои задницы перед императором. Не то чтобы это конкретное прикрытие принесло бы им какую-то пользу в конце концов, если, как сказал Кристл-Фаунтин, «худшее приходит к худшему».

Несмотря на это, у него не было никаких сомнений в том, что они должны были сделать. Епископ — и Цейю — были правы. Они должны были заручиться поддержкой своего собственного народа — поддержкой, достаточно благосклонной и достаточно сильной, чтобы бросить вызов даже императору, по крайней мере пассивно, — и полумеры просто не могли этого сделать. Смелость, с другой стороны, может быть, и он был более чем немного удивлен, осознав, что впервые за пять месяцев, прошедших после разграбления Шэнг-ми, то, что он действительно чувствовал, было оптимизмом или чем-то очень похожим на это.

Он был ошеломлен, когда поступило предложение от Кэйлеба и Шарлиэн Армак. Он надеялся, что в лучшем случае войска помогут поддерживать что-то вроде порядка на побережье Буассо и, возможно, что-то вроде тех же усилий по оказанию помощи, которые чарисийская корона направила в Сиддармарк в ту ужасную первую зиму после «Меча Шулера». И, по его признанию, он и Ляйэн оба обладали гораздо большей верой в благочестивую благотворительность Церкви Чариса, чем кто-либо из них в Церковь Харчонга.

То, что они получили взамен, настолько превзошло их ожидания — их надежды, — что ему было трудно принять это, по крайней мере, поначалу. На самом деле, если бы не посланник, которого они выбрали для подтверждения предложения, он, вероятно, не поверил бы в это. Но когда Мерлин Этроуз сказал, что говорит от имени императора и императрицы Чариса, это было в значительной степени так.

Предложение все еще не было обнародовано по многим причинам, в том числе из-за неизбежной реакции императора Чжью-Чжво и его двора, как только станет известно о любом открытом предоставлении чарисийской помощи. Учитывая жгучую ненависть династии Хэнтей ко всему чарисийскому, не было никакого мыслимого способа, которым император принял бы или даже потерпел помощь чарисийца. В конце концов, именно они были ответственны за этот беспорядок в первую очередь, не так ли? И единственная причина их «щедрости» заключалась в продолжающейся кампании Чариса по полному уничтожению порядка, установленного Богом и архангелами. И заполучить в свои руки еще больше марок, которым чарисийцы поклонялись с гораздо большим рвением, чем они когда-либо оказывали Богу! Чего еще можно было ожидать от целой империи сумасшедших, жадных до денег реформистов?

И правда заключалась в том, что если бы то, что Этроуз назвал «планом Армака», сработало, долгосрочные преимущества для Чариса были бы неисчислимы. Если это удастся, жители Буассо и Чешира никогда не забудут, как Чарис пришел им на помощь. А владельцы чарисийских мануфактур и их новомодные «корпорации» в конце концов заработали бы кучу марок. На самом деле, часть Стар-Райзинга испытывала искушение увидеть во всем этом циничный акт добра ради добра, но он знал лучше. Никто не мог смотреть в синие, как сейджин, глаза Мерлина Этроуза и сомневаться в искренности, стоящей за ними.

Но прежде чем Армаки были готовы гарантировать такие огромные суммы из своего личного кошелька, им нужны были хотя бы какие-то гарантии возврата. По крайней мере, им нужно было знать, что чрезвычайный совет способен поддерживать порядок, и пока совет не сбросит оковы своего подчинения императорскому двору, он не мог этого сделать. Именно то, что заставляло крестьян — и даже крепостных — доверять совету, заключалось в том, что он был местным. Горький опыт научил этих крестьян и крепостных истине древней максимы о том, что «только две вещи выходят из Шэнг-ми: смерть и налоги». Возможно, они не слишком любили некоторых из своих собственных землевладельцев, но у них было достаточно веры в местных аристократов, таких как Кристл-Фаунтин или сам Стар-Райзинг, и, особенно, в священнослужителей, таких как епископ Йопэнг, чтобы рискнуть довериться им.

Они никогда не стали бы доверять императорской короне — не совсем, — и деревенские газеты опубликовали тирады, исходящие от Ю-кво. В некотором смысле яростные поношения короны только заставили крестьян и крепостных еще больше доверять совету, но это не могло продолжаться долго. Нет, если совет будет упорствовать в попытках пройти по натянутому канату между выполнением того, что было необходимо для выживания людей, которые доверяли ему, и открытым вызовом Чжью-Чжво. Они сделали все возможное, чтобы убедить Ю-кво, что у них не было выбора, кроме как предпринять каждый шаг, который они предприняли, если они хотели поддерживать порядок в Буассо и Чешире, а императору было все равно. Либо он им не верил, либо действительно предпочел бы видеть, как западные провинции его империи утопают в крови и разорении, чем принять серьезные реформы, а тем более прямую помощь чарисийцев. Все, что могло бы предположительно убедить его в том, что чрезвычайный совет не собирался бросать вызов его власти, могло только убедить крестьян и крепостных в том, что совет не собирался проводить эти реформы.

Было много членов совета, которые не хотели их принимать. Сей-хван Цейю был тому примером. Но лишь горстка из них верила, что они или их семьи смогут выжить, если не сделают этого. И вот они пришли к этому.

— Как мы хотим себя называть? — спросил Кристл-Фаунтин через мгновение. — Мятежники, объединенные безумием?

— Вероятно, это не лучший выбор, сын мой, — сказал епископ с глубоким смешком.

— Ну, мы должны как-то называть себя, если мы собираемся сделать это постоянным, милорд, — указал барон. — Во всяком случае, что-то более… весомое, чем «Чрезвычайный совет».

— Согласен, — сказал Стар-Райзинг. — И не знаю как вы, но я искренне не хочу пытаться выставить себя каким-то военачальником, как некоторые из тех кровожадных ублюдков в Тигелкэмпе! Если это сработает, нам нужно что-то с настоящим, функционирующим парламентом — вроде тех, что есть в Чарисе.

Глаза Кристл-Фаунтина расширились, и Стар-Райзинг фыркнул.

— Я не предлагаю завтра провести выборы и передать все крепостным, Таншвун! Однако в конце концов нам понадобится такой уровень реформ, и вы это знаете. Поэтому, полагаю, я предлагаю перейти к нему как можно быстрее. Искушение будет заключаться в том, чтобы удержать контроль, потому что мы, очевидно, знаем лучше, и это искушение будет еще сильнее, потому что я подозреваю, что мы знаем, по крайней мере, сейчас. Но, как говорит епископ, мы должны убедить палату общин, что у них будет подлинный голос в будущем, если мы ожидаем, что они рискнут прислушаться к нам.

— Согласен… я полагаю, — сказал Кристл-Фаунтин с явной неохотой.

— А пока, как насчет того, чтобы назвать себя «самоуправляющимся регионом»? — предложил Йинчо. Остальные посмотрели на мэра, и он пожал плечами. — Таким образом, мы по-прежнему не предлагаем открытого, преднамеренного неповиновения императору, но мы ясно даем понять, что собираемся принимать собственные решения.

— Вы же не ожидаете, что его величество так на это посмотрит, не так ли, ваша честь? — почти мягко спросил Цейю, и Йинчо разразился лающим смехом.

— Я выгляжу так, как будто прибыл на утреннем фургоне с репой? — Он снова рассмеялся. — Нет, но подозреваю, что по крайней мере несколько наших коллег — членов совета успокоят себя надеждой, что он может это сделать.

— Мне неприятно думать, что кто-то в совете настолько глуп, — вздохнул Стар-Райзинг, — но ты, вероятно, прав, Фейзван. Итак, как звучит «Западный самоуправляющийся регион»?

— Я бы проголосовал за это в мгновение ока, — сказал Кристл-Фаунтин, — если бы Рейнбоу-Уотерс уже не придумал это для себя.

Стар-Райзинг поморщился, но его коллега барон был прав. Если император был в ярости из-за чрезвычайного совета, то его поразило решение графа Рейнбоу-Уотерса «вторгнуться» в восточный Харчонг с земель Храма. Граф был скрупулезен в том, чтобы заявить, что его единственной целью было обеспечение общественного порядка и защита имперской власти, но Стар-Райзинг сомневался, что он ожидал, что Чжью-Чжво поверит в это хоть на мгновение. Если уж на то пошло, Стар-Райзинг тоже в это не верил. Он не мог, когда оказался в таком аналогичном положении на западе. Но Рейнбоу-Уотерс провозгласил провинции Лэнгхорн, Мэддокс и Стен «самоуправляющимся регионом» от имени императора. Сможет ли он в конце концов выстоять, даже при поддержке двухсот или трехсот тысяч ветеранов могущественного воинства Божьего и архангелов, еще предстоит выяснить, но его усилия, похоже, увенчались успехом, по крайней мере, в восточных частях этих трех провинций. Его имя было одним из тех, кто всплывал в воображении, когда дело касалось крестьянства, и лояльности его войск до сих пор было достаточно, чтобы предотвратить или, по крайней мере, серьезно ограничить виды безжалостных зверств, сотрясающих провинции Тигелкэмп, Томас и де-Кастро.

Тем не менее, Кристл-Фаунтин высказал свое мнение о том, как Чжью-Чжво отреагирует на второй «самоуправляющийся регион»! С другой стороны, они не могли позволить себе загнать себя в тупик беспокойством по поводу возможной реакции императора, поскольку знали, что он осудит их и заочно приговорит к смертной казни, как бы они себя ни называли. Однако продажа идеи более деликатным цветкам в его совете предполагала проявить в этот момент хоть каплю такта.

— Итак, как насчет того, чтобы просто называть себя «Провинциальным советом»? — спросил он. — Таким образом, мы полностью избегаем таких терминов, как «самоуправление». Но мы также избавляемся от «Чрезвычайной ситуации», чтобы предположить, что мы нечто более постоянное.

— Я не знаю, будет ли это иметь достаточный оттенок постоянства, сын мой, — размышлял Ляйэн. — В конце концов, это то, что нам нужно, чтобы убедить всех, о чем мы говорим. Если это выбор между этим и… дальнейшим раздражением его величества, боюсь, что мой голос будет за то, чтобы продолжать и раздражать его.

— Тогда предположим, что мы назовем себя «Временный совет Соединенных провинций Буассо и Чешир»? — сказал Стар-Райзинг. Все они посмотрели на него, и епископ усмехнулся.

— Ну, в нем действительно есть многословность, которую мы, харчонгцы, ценим, но в нем недостаточно прилагательных, сын мой! Почему не «Невыразимый и Небесный Временный совет Соединенных провинций Буассо и Чешир»?

Барон усмехнулся в ответ, но тоже покачал головой.

— Я серьезно, милорд, — сказал он. «Временная» часть — это наш покров респектабельности и верности короне, но все это так длинно, что вы знаете, что все его сократят. Это то, что делают харчонгцы. И то, что они сократят до «Соединенных провинций». — Его улыбка исчезла. — Это важный момент, друзья мои. Это то, что все наши люди здесь, в самих провинциях, будут помнить, о чем они будут думать. Дело в том, что Таншвун прав, когда называет это актом открытого восстания. Это должно быть так, если мы собираемся выжить, учитывая, что его величество не собирается позволить нам делать то, что нужно для нашего выживания. Я не знаю, видит ли это Рейнбоу-Уотерс так же, но давайте будем честны между собой. Чтобы мы и люди, которых мы знаем и о которых заботимся, пережили это, мы должны разорвать цепь между нами и Ю-кво. Мне это не нравится, и мысль о том, чтобы стать настоящими повстанцами, пугает меня до чертиков, но это то, где мы находимся, и правда в том, что сам император и его советники довели нас до этого момента. Кто-нибудь в этом офисе действительно готов оспаривать это?

Он обвел взглядом комнату. Никто не произнес ни слова, но и не отвел взгляда, и он медленно кивнул.

— Так что, если это измена, пусть они извлекут из этого максимум пользы! Мы только что стали Соединенными провинциями Буассо и Чешир, хотели мы того или нет. Если уж на то пошло, я бы сказал, что есть чертовски хороший шанс, что мы в конечном итоге добавим Омар и Бедар — может быть, даже полдюжины оленеводов карибу в Паскуале! — прежде чем мы закончим. Нам почти придется это сделать, если мы вообще выживем. И когда мы начнем этот переход к нашему собственному подлинному парламенту и откажемся от «временного», никто в Соединенных провинциях даже не заметит, потому что они уже будут думать о себе как о независимом государстве.

Он снова оглядел кабинет епископа, и на этот раз — одна за другой — все головы кивнули в ответ.

II

Главная дорога Сей-ко-Джей-ху, провинция Тигелкэмп, и дворец императора Чжью-Чжво, город Ю-кво, и литейный завод Сент-Лирис, провинция Кузнецов, империя Харчонг.
— Нет! Пожалуйста, нет! — закричала богато одетая молодая женщина, когда дверь вырвали из ее обезумевших рук и рычащая толпа протащила ее через нее. — Папа! Папа!

— Сювэй! — Мать вцепилась в нее, отчаянно пытаясь затащить обратно в карету. — Сювэй! Сделай что-нибудь, Мэнжво!

Глаза ее мужа были широко раскрыты, в них читалось отчаяние. Его голова закрутилась, когда ему каким-то образом удалось закрыть противоположную дверь кареты, но было ясно, что это был только вопрос времени — и не очень большого, — прежде чем эта дверь тоже будет сорвана с петель.

— Папа! — Крик его дочери наполнил его уши, когда ее вырвали из рук матери и она исчезла в бурлящем потоке тел, бьющихся о карету. Он услышал соответствующие крики из кареты слуг позади них, но они ничего не значили по сравнению с этим любимым голосом. Он проклинал трусливых кучеров и всадников, которые бросили их и пустились наутек в тот момент, когда воющая толпа выскочила из кустарника с обеих сторон. Если бы эти ублюдки стояли и сражались вместо того, чтобы бежать..! Не то чтобы в конце концов это принесло им какую-то пользу.

Он бросил последний взгляд назад в окно со своей стороны, затем выхватил кинжал из-за пояса.

— Мэнжво! — закричала его жена, глядя вслед дочери, прижимаясь к дверному косяку, когда мимо него к ней потянулось еще больше рук.

Она не видела, как он приближался, не понимала, что происходит, пока его кинжал не полоснул ее по горлу, перерезав яремную вену. Ее кровь забрызгала нападавших, пропитав их. Один или двое остановились, прижимая руки к глазам — чтобы прояснить зрение, а не от ужаса, — и ее муж выбросил ее умирающее тело за дверь. Она упала на мощеную дорогу, булькая и задыхаясь, когда умирала, и он бросился в короткий проход, который ее дергающийся труп проделал в толпе воющих дикарей. Он приземлился ей на спину и рванулся вперед, не позволяя себе думать об ужасной мягкости под ногами, не позволяя себе думать ни о чем, кроме своей потребности добраться до дочери. Не для того, чтобы спасти ее, потому что он не мог — не больше, чем смог спасти свою жену. Но если бы он только мог добраться до нее до того, как они повалили его на землю…

— Папа! — закричала семнадцатилетняя девушка, когда с нее сорвали зимний плащ, а платье разорвали в клочья. Ее сорочка последовала за ней, и ее похитители торжествующе взревели, когда извивалось и билось ее обнаженное тело.

Единственным оружием ее отца был его кинжал. Ему удалось ранить двоих нападавших, но затем кто-то набросился на него сзади, и он рухнул на проезжую часть. Он отчаянно сопротивлялся, а они смеялись над ним. Он кое-как поднялся на ноги, но кто-то вырвал кинжал у него из руки. Грубый крестьянский сапог пнул его в живот. Он упал, кашляя и давясь, и они снова подняли его.

— Папа!

Жесткие мозолистые руки заломили его руки за спину, выгибая спину, а другая рука запуталась в его элегантно ухоженных волосах. Это откинуло его голову назад, и они повернули его лицом к дочери, когда ее швырнули на ледяную землю, придавив конечности и широко раздвинув ноги.

— Пожалуйста! — взмолился он. — Милый Лэнгхорн, пожалуйста! Делайте со мной, что хочешь, но, пожалуйста..!

Кулак врезался ему в рот с такой силой, что выбил зубы.

— Заткнись и наслаждайся шоу, — прорычал уродливый голос. — Мы чертовски уверены, что так и сделаем!

И они смеялись над ним, в то время как крики его дочери наполняли его уши.

* * *
— Черт, — тихо сказал Чжоухэн Хусэн, когда он и Тэнгвин Сингпу натянули поводья. Он посмотрел вниз на обнаженное, изуродованное тело. Судя по всему, ей потребовалось много времени, чтобы умереть, но, по крайней мере, кто-то просто перерезал ей горло, когда они закончили насиловать ее. Мужчине, насаженному на оглоблю повозки — мужу или отцу, невозможно было судить о его возрасте по состоянию его зверски изуродованного тела, — повезло меньше. Почти дюжина других окоченевших, изломанных тел, две трети из которых были женщинами, лежали скрюченные и уже замерзшие вокруг второго фургона.

— Тупой ублюдок, — прорычал Сингпу, свирепо глядя горящими глазами на мертвеца. — Ты тупой, тупой ублюдок! Пытаешься убежать от них в проклятой карете Шан-вей?

Хусэн признал, что в его словах был смысл. Два пассажирских фургона были — или были, пока их не разграбили, не перевернули и не сожгли — огромными, неуклюжими транспортными средствами. Главный экипаж был особенно вычурным транспортным средством, предназначенным для комфорта и роскоши, а не для скорости, и в третьем фургоне они везли с собой мебель и что-то похожее на гобелены! В упряжке у них были лошади, а не драконы, вероятно, в попытке добиться хотя бы немного большей скорости от этих тварей, но какой идиот?..

У них было бы гораздо больше шансов спастись, если бы они надели на проклятых лошадей седла вместо сбруи. Не очень хороший шанс, но лучший. Даже дворянин должен был бы это понять!

Хусэн искоса взглянул на своего друга. Он знал, на кого Сингпу был действительно зол, и это был не убитый дворянин и его семья. Это были даже не обезумевшие от мести крепостные и крестьяне, которые опустились до жестокости, худшей, чем у любого бешеного животного.

Не совсем.

— Это не наша вина, — тихо сказал он. — Это не твоя вина.

— Нет? — Сингпу посмотрел на него. — Это кто-то другой поджег те леса? Собрал всех их, — он ткнул большим пальцем через плечо в длинную колонну вооруженных винтовками людей, марширующих по главной дороге позади них, — вместе?

— Это должно было случиться, — сказал Хусэн. — Это был только вопрос времени. И если бы ты не… если бы мы не начали это тогда, когда мы это сделали, все эти винтовки и все остальное, что они успели изготовить, были бы на другой стороне. И тогда погибло бы еще больше наших людей, и это ничего бы не изменило.

— Кто бы это ни сделал, это не «наши люди», Чжоухэн! — огрызнулся Сингпу. — И если я догоню их, я проясню этот момент, который ты мог бы назвать ясным.

Хусэн только кивнул. Шансы на то, что они догонят мародеров, ответственных за кровавую бойню, по которой они шли последние сутки или около того, были не более чем равны. Они должны были попытаться, но даже если бы они поймали их, даже если бы они расстреляли или повесили каждого из них, на самом деле это ничего бы не изменило. Во всяком случае, не в центральной части Северного Харчонга.

Хотя, черт возьми, это могло бы заставить нас чувствовать себя немного лучше, — признал он и потянулся, чтобы сжать плечо Сингпу. — Он не мог быть уверен, но сомневался, что зарезанная молодая женщина, распростертая, как куча выброшенного мяса, на обочине большой дороги, была более чем на год старше — если это так — дочери Сингпу Пойин. И некоторые из оскверненных тел, мимо которых они проходили, были еще моложе.

— Сержант Цо! — сказал он, все еще глядя на нее сверху вниз, его рука все еще лежала на плече Сингпу.

— Да, сэр?

Ему все еще казалось неестественным, что к нему обращаются как к офицеру, но Хусэн предположил, что теперь он был именно таким.

— Похоронная служба, — сказал он. — Знаю, что земля замерзла. Посмотри, достаточно ли осталось от фургонов, чтобы сжечь их. Если нет…

Он махнул рукой в сторону низкорослых вечнозеленых деревьев, окаймлявших полосу движения, и Цо кивнул.

— И если кто-нибудь захочет сказать несколько слов, вероятно, это не повредит, — тихо добавил Хусэн.

* * *
В зале совета было очень тихо. Не успокаивающая тишина, а напряженная, поющая тишина, в которой глаза старались не соприкасаться друг с другом. Она затянулась, становясь все более интенсивной… Затем разбилась вдребезги, когда ладонь императора Чжью-Чжво ударила по полированной столешнице.

— Неужели никому из вас нечего сказать, милорды? — прорычал император. В отличие от любой другой пары глаз, его глаза скользнули по столу, пылая гневом, и не один из его советников отвел взгляд от этого огненного взгляда.

— Вижу, что вы этого не делаете. — Император откинулся на спинку своего богато украшенного кресла, похожего на трон, и вцепился в подлокотники так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Империя — наша империя — распадается, и ни один из наших «советников» не может предложить никакого «совета»!

Челюсть великого герцога Норт-Уинд-Блоуинг сжалась, когда он услышал императорское «наш» в этой презрительной фразе. Наследный принц «неохотно принял» смерть своего отца и «неохотно согласился» на «искреннюю просьбу» совета о том, чтобы он принял корону самостоятельно, чтобы преодолеть естественное сопротивление скорбящего сына, и его восхождение на трон обещало быть самым бурным за последние поколения, и не только из-за насилия, охватившего северную половину его империи. Слишком много членов императорского совета погибло в Шэнг-ми, и теперь Норт-Уинд-Блоуинг понял истинную причину, по которой Чжью-Чжво отложил свою коронацию. Это было не просто для того, чтобы заставить совет умолять его занять трон. Это было частью того, что он согласился на его возведение в императоры лишь неохотно… и подчеркнул, что они должны были прийти к нему, если хотели сохранить свои позиции.

Но была и другая причина. Это дало ему время прощупать доступный пул дворян, прежде чем он должен был официально заполнить вакантные места в совете. Время убедиться, что поставленные на эти места люди знают, что они обязаны ему, а не своим коллегам.

— Высочайший, — наконец сказал Мэнгжин Тянь, граф Сноу-Пик, — нам нечего посоветовать, потому что мы — как и вы — знаем, что на такое неповиновение имперской власти может быть только один ответ. К сожалению, в настоящее время этот ответ временно остается за пределами наших возможностей. Однако это не будет верно вечно. В этом я клянусь!

Чжью-Чжво сердито посмотрел на него, но, по крайней мере, часть горячности ушла из этих темных глаз, и Норт-Уинд-Блоуинг попытался почувствовать благодарность. Это было трудно. Как указывал выбор почетных званий Сноу-Пика, он говорил не просто как член совета, а как новый старший офицер имперской армии, и он никогда не был членом фракции Норт-Уинд-Блоуинг, даже до своего недавнего повышения.

— Граф Сноу-Пик прав, ваше верховное величество, — немного осторожно добавил Жуанжин Руан, граф Голден-Санрайз. — Со временем власть вашей короны неизбежно должна быть восстановлена во всех северных провинциях, но в данный момент наши возможности сделать это, к сожалению, ограничены.

По крайней мере, Голден-Санрайз был одним из самых верных союзников Норт-Уинд-Блоуинг, а не одним из подхалимов, которых Чжью-Чжво назначил на место тех, кто умер. Старой гвардии едва хватило, чтобы сформировать скудное большинство, и первый советник позволил себе кивнуть в знак мудрого согласия со своим коллегой.

— Возможно, в настоящее время мы не в состоянии предпринять эффективные действия, — сказал Чжью-Чжво через мгновение. — Но мы все равно должны отреагировать на это позорное заявление. — Он сердито постучал кончиком пальца по листу пергамента на столе. — Если мы позволим этому оставаться неоспоримым, то мы создадим опасный прецедент. По крайней мере, мы должны предельно ясно дать понять, что Мы не приемлем и никогда не примем такого рода посягательства на Наши законные прерогативы!

Голден-Санрайз краем глаза взглянул на Норт-Уинд-Блоуинга, затем снова посмотрел на императора.

— В конечном счете, вы, конечно, правы, ваше верховное величество, — сказал он. — Однако в данный момент не могли бы мы рассмотреть целесообразность просто не отвечать вообще? — Лицо императора напряглось, и граф быстро продолжил: — Если мы ничего не скажем — если совет ничего не скажет от вашего имени — тогда вы лично, как император, ничего не уступите. В рамках ваших прерогатив всегда возможно предельно ясно заявлять о восстановлении вашей власти в этих провинциях. В то же время мы избегаем любых проявлений неэффективности и можем сосредоточиться на более серьезных и непосредственных угрозах власти короны.

— В самом деле? — Тон Чжью-Чжво был ледяным, но без прежней ярости, и Норт-Уинг-Блоуинг позволил себе осторожную струйку надежды.

За последние месяцы ситуация в центральном Харчонге переходила от одного ужаса к другому. Согласно доходящим до них слухам и контрслухам, Шэнг-ми был в значительной степени разрушен после оргии поджогов и грабежей. Практически весь Тигелкэмп и большая часть провинции Чьен-ву были охвачены пламенем, и бойня продолжала распространяться, несмотря на жестокие зимние холода. Едва ли в этом зале совета был человек, который не потерял семью, и каждый из присутствующих северных дворян также потерял огромное количество своего личного состояния, и конца этому не видно.

— Вы действительно считаете, что это наш лучший курс, милорд? — спросил другой голос, на этот раз с южным акцентом. Зангджу Бинджи, герцог Саммер-Флауэрс, был еще одним новичком. Он также был одним из очень немногих дворян Южного Харчонга, чья родословная выгодно отличалась от большинства северян в восстановленном совете Чжью-Чжво, и выражение его лица было сосредоточенным, задумчивым, когда он склонил голову набок, глядя на Голден-Санрайза.

— В отсутствие хорошего варианта, милорд, нужно выбрать наименее плохой из доступных, — ответил Голден-Санрайз. — Я бы никогда не предположил, что его верховное величество должен молча терпеть такое оскорбление своих прерогатив, если бы верил, что в настоящее время мы можем эффективно наказать этих высокомерных выскочек.

— И все же не будет ли длительное молчание рассматриваться как согласие? — спросил Сноу-Пик тоном человека, который просто размышлял вслух.

— Возможно, — признал Голден-Санрайз, краем глаза следя за выражением лица императора. — Я боюсь, однако, что мы должны посоветовать его верховному величеству… выбрать свои сражения в этот опасный момент в истории его империи. Какими бы дерзкими ни были Стар-Райзинг и другие, они всегда старались быть скрупулезными, заявляя о своей преданности его верховному величеству и короне.

Лицо Чжью-Чжво слегка напряглось, и Голден-Санрайз плавно продолжил.

— В конечном счете, конечно, такие претензии, как у них, должны быть подавлены, но, несомненно, в данный момент ситуация в восточных провинциях представляет гораздо большую непосредственную угрозу как прерогативам его верховного величества, так и территориальной целостности его империи!

О, проницательно сделано, Жуанжин! — Норт-Уинг-Блоуинг мысленно поздравил своего союзника, когда глаза Чжью-Чжво вспыхнули.

Первый советник наблюдал за выражением лица Сноу-Пик. Командующий армией был опытным придворным, так что это выражение почти ничего не выражало, но оно было для глаз, которые знали, что искать, и Норт-Уинд-Блоуинг точно знал почему.

Двумя месяцами ранее граф Рейнбоу-Уотерс пересек границу с Мэддоксом из епископата Сент-Барнэбей во главе почти четверти миллиона человек. Подобно Стар-Райзингу и его товарищам, опальный граф был очень осторожен, заявляя, что его единственной целью было восстановление общественного порядка. И он был удивительно успешен в этом. Двести пятьдесят тысяч человек — не такое уж большое число, когда оно разбросано по такой обширной территории, но имя графа имело огромный вес среди крепостных и крестьян-фермеров. Несмотря на все усилия Копий, слухи о могущественном воинстве и рассказы о том, как Рейнбоу-Уотерс боролся за возвращение своих войск и, по крайней мере, кормил и одевал их в их вынужденном изгнании, просачивались в восточные провинции в течение многих лет. В процессе граф превратился в своего рода икону, комбинацию Лэнгхорна и старых сейджинов, вернувшихся в мир! Он, несомненно, был единственным великим дворянином Харчонга — и таким он и остался, несмотря на конфискацию его земель — даже мятежные крепостные были готовы последовать за ним.

Многие восточные города, похоже, также поддались его репутации, и один городской совет за другим обращались к нему с петициями о том, чтобы он взял их граждан под свою защиту. И ходили упорные слухи — слухи, которые подтвердили агенты Норт-Уинд-Блоуинг, хотя он еще не передал информацию императору или остальным членам совета, — что еще четверть миллиона ветеранов могущественного воинства стекаются в восточный Лэнгхорн и Стен под командованием племянника Рейнбоу-Уотерса, барона Уинд-Сонг, с аналогичными результатами.

Даже репутации Рейнбоу-Уотерса — или его хорошо дисциплинированных войск — было недостаточно, чтобы предотвратить вспышки грабежей и всего того отвратительного насилия, которое сопровождало их, но по сравнению с районами, находящимися вне его контроля, их было невероятно мало и далеко друг от друга. Что, конечно, означало, что даже местные представители мелкой аристократии, несомненно, были благодарны ему за присутствие, хотя по большей части держали рот на замке.

Сноу-Пик знал об этом так же хорошо, как и все остальные. Действительно, причиной, по которой он был назначен на свой нынешний пост после смерти своего предшественника в Шэнг-ми, было его ожесточенное неприятие требований Церкви, касающихся оснащения и — особенно — обучения могущественного воинства Божьего и архангелов. Он подал в отставку с поста одного из старших командиров могущественного воинства в тот день, когда Рейнбоу-Уотерс уступил этим возмутительным условиям, и его ненависть к изгнанному графу была почти такой же сильной, как у самого императора. Возможно, она была даже больше, поскольку территория под властью Рейнбоу-Уотерс продолжала расширяться, потому что «армия» под его собственным командованием никогда не смогла бы сравниться с этим достижением, даже если бы крестьяне и крепостные были готовы принять его. У него было больше людей, чем у Рейнбоу-Уотерса, но очень немногие из них были вооружены оружием нового образца.

Однако все это меркло по сравнению с истинной угрозой успеха Рейнбоу-Уотерса. В отличие от Стар-Райзинга или любого из мелких дворян, которые поддерживали этот его «временный совет», Рейнбоу-Уотерс происходил из одной из величайших аристократических династий империи. Он был великим дворянином, который командовал армией, фанатично преданной ему, а не императору Чжью-Чжво.

Многие независимые королевства выросли на менее многообещающей почве, чем эта. Чжью-Чжво знал это, и Сноу-Пик был человеком, который должен был создавать армию, способную доказать, что на этот раз такого не произойдет.

— Как я уже сказал, ваше верховное величество, — продолжил Голден-Санрайз, — когда наши ресурсы так ограничены, несомненно, путь мудрости заключается в том, чтобы использовать их там, где мы можем, и расходовать их только там, где это наиболее полезно… и жизненно важно.

Чжью-Чжво едва заметно кивнул, но выражение его лица было явно несчастным.

— Ваше верховное величество, мы все должны признать большую личную близость графа Голден-Санрайз с теми, кто стремится создать этот «временный совет», — сказал герцог Саммер-Флауэрс, и челюсть Норт-Уинд-Блоуинг сжалась от его рассудительного, разумного тона. — И очевидно, что ситуация на Востоке является невыносимой. Однако, я полагаю, есть существенная разница между действиями барона Стар-Райзинга и действиями графа Рейнбоу-Уотерса.

Выражение лица Чжью-Чжво потемнело еще больше от не слишком уклончивого напоминания южанина о том, что графство Голден-Санрайз находится в западном Тигелкэмпе. Что оно фактически находится в пределах или непосредственно граничит с районом, на который «временный совет» стремился распространить свою власть. Однако это было ничто по сравнению с убийственным огнем в его глазах, когда кто-то осмелился упомянуть имя объявленного вне закона графа в его присутствии.

— И в чем же заключается эта разница, милорд? — В тоне Норт-Уинд-Блоуинг слышалась тщательно отмеренная холодность.

— Только в одном, милорд великий герцог, — мягко ответил Саммер-Флауэрс. — Граф Рейнбоу-Уотерс явно находится в состоянии бунта, что бы он ни заявлял. Простое пересечение нашей границы в одиночку было бы актом глубокого неповиновения воле и указу его верховного величества, и все же он осмелился привести вооруженных крепостных за собой по пятам! Это создает ясную и безошибочную — безупречную — основу для того, чтобы силы его верховного величества сокрушили его и его сторонников на поле боя, что они неизбежно сделают под умелым командованием милорда Сноу-Пик, как только мануфактуры здесь, на Юге, соответствующим образом оснастят его войска. Угроза этого «временного совета» гораздо более тонкая. У него нет армий на поле боя, он не пересекал границ его верховного величества и тщательно создает видимость лояльности короне. Если его притязания и амбиции не подвергаются открытому и решительному осуждению, разве его верховное величество не рискует создать видимость одобрения его действий и, следовательно, предоставить ему власть, которой он не обладает и не может обладать?

К счастью, Норт-Уинд-Блоуинг смотрел на Саммер-Флауэрcа, а не на императора, так как глаза первого советника расширились, несмотря на его многолетний политический опыт. Саммер-Флауэрс был южанином, а южные провинции веками страдали от политического господства северной знати. Последнее, чего ожидал Норт-Уинд-Блоуинг, так это того, что Саммер-Флауэрc сформулирует довод в терминах, которые подорвут стремление южан к большей автономии!

— То, что вы говорите, верно и правильно понято, милорд, — сказал Голден-Санрайз. — Действительно, как я сам утверждал, в конечном счете необходимо разобраться с такого рода недопустимой узурпацией прерогатив его верховного величества. Я просто стремлюсь наиболее эффективно… расставить приоритеты в отношении угроз, с которыми он и мы, как его советники, должны иметь дело. И, как вы говорите, «временный совет» не имеет войск и не пересекал никаких границ. Я не советую и никогда не советовал, чтобы это каким-либо образом было признано его верховным величеством, или чтобы был даже намек на предположение, что в конце концов это будет терпимо. На данный момент, однако, мне кажется, что…

— Простите меня, милорд граф, — прервал его Саммер-Флауэрс, — но на харчонгской земле действуют армии, которые, несомненно, пересекли наши границы. Я имею в виду чарисийских морских пехотинцев, которые высадились в заливе Потон и заливе Буассо.

Рот Голден-Санрайза захлопнулся. Его взгляд метнулся к лицу Чжью-Чжво, и Норт-Уинд-Блоуинг тихо выругался. Если раньше Саммер-Флауэрс удивлял его, то это было ничто по сравнению с этим! Южный Харчонг долго и упорно пытался привлечь чарисийские инвестиции в свои собственные мануфактуры, не столько ради финансовой поддержки, какой бы желанной она ни была, сколько как средство приобретения чарисийских технологий. Последнее, чего должен был желать Саммер-Флауэрc, — это наступить на мгновенную, инстинктивную, неистребимую ненависть императора к Чарису и всему чарисийскому!

— Милорд герцог, — сказал Голден-Санрайз через секунду, — присутствие чарисийцев в Буассо и Чешире полностью запрещено его верховным величеством! И это не упоминается ни в одном пункте провозглашения «временного совета»! Если…

— Верно, — снова перебил Саммер-Флауэрс, — это так. Но все знают об этом, милорд. И независимо от того, есть ли это намерение Стар-Райзинга или нет — я, конечно, не в том положении, чтобы комментировать это, — этот предлагаемый совет неизбежно будет воспринят врагами его верховного величества как потрепанная маска для проникновения чарисийцев на его территорию. Особенно, если верны эти слухи о так называемом «плане Армака».

Норт-Уинд-Блоуинг краем глаза наблюдал за выражением лица и языком тела Чжью-Чжво и увидел, как последняя фраза Саммер-Флауэрc достигла цели со смертельным эффектом. Лицо императора потемнело, казалось, раздулось, и он наклонился вперед в своем кресле.

— Возможно, вы правы, милорд герцог, — сказал Голден-Санрайз, стараясь, чтобы его тон был мягким и уважительным, — но…

— Этого будет достаточно, милорд, — резко сказал Норт-Уинд-Блоуинг. Голден-Санрайз удивленно посмотрел на него, и первый советник впился в него взглядом. — Милорд Саммер-Флауэрс высказал отличную мысль. Которую, признаюсь, я недостаточно глубоко обдумал. — Он заставил себя вежливо и благодарно кивнуть южанину. — Если бы я сделал это, я, без сомнения, высказал бы то же самое его верховному величеству, потому что это обоснованное замечание.

Голден-Санрайз откинулся на спинку стула, глаза превратились в ставни, когда он понял, что Норт-Уинд-Блоуинг только что бросил его на съедение кракенам.

— И хорошо, что вы должны были это сделать, милорд! — рявкнул Чжью-Чжво, свирепо глядя на Норт-Уинд-Блоуинга, прежде чем обратить еще более пламенные глаза на Голден-Санрайз. — Это чарисийский яд, который мы должны винить во всех несчастьях, постигших весь наш мир за последние двадцать лет! И теперь эти предатели, эти изменники, эти… эти лакеи Шан-вей, хотят впустить этого ублюдка Кэйлеба и его шлюху в наше королевство?!

Голден-Санрайз, казалось, погрузился в себя, и Норт-Уинд-Блоуинг уставился на него так же яростно, как и император, задаваясь вопросом, достаточно ли быстро он отдалился.

— Мы благодарим вас, милорд Саммер-Флауэрс, — сказал Чжью-Чжво более сдержанным тоном, переводя взгляд с несчастного Голден-Санрайза на южного герцога. — Ваш голос действительно желанный голос разума в этом зале совета!

— Если я могу чем-то служить, это для меня величайшая честь, ваше верховное величество, — сказал Саммер-Флауэрc, приподнимаясь со стула, чтобы низко поклониться императору через стол. — И, справедливости ради, милорд Норт-Уинд-Блоуинг, если бы у него не было хотя бы несколько меньших кризисов, отягощающих его сердце и разум, я уверен, что то же самое пришло бы ему в голову.

— Это очень любезно с вашей стороны, милорд, — сказал Норт-Уинд-Блоуинг, когда южанин снова сел.

— Действительно, это так, — подтвердил император довольно холодным тоном. — И я думаю, возможно, было бы также хорошо, милорд Норт-Уинд-Блоуинг, если бы вы подготовили надлежащее осуждение этого воззвания для нашего ознакомления к завтрашнему полудню.

— Конечно, ваше верховное величество. — Норт-Уинд-Блоуинг наклонил голову, выражение его лица скрывало тревогу.

— И это подводит нас к другому вопросу, который мы хотели бы рассмотреть, — продолжил Чжью-Чжво. — Состояние нашего вооружения крайне неудовлетворительное. — Его взгляд переместился на Сноу-Пика. — Мы понимаем, что пройдет некоторое время, прежде чем наша армия сможет выступить против мятежника Рейнбоу-Уотерса и других наших врагов, как внутренних, так и внешних. Однако мы желаем, чтобы недостаток в вооружении и снаряжении наших войск был восполнен как можно быстрее.

Что было бы гораздо проще сделать, если бы у нас был больший доступ к технологиям производства Чариса. Что, конечно, последнее, чего ты хочешь, — подумал Норт-Уинд-Блоуинг с неприятным ощущением.

— В то же время, — продолжил Чжью-Чжво, как будто прочитал мысли своего первого советника, — очевидно, необходимо свести к минимуму загрязнение нашего королевства чарисийцами. И мы не потерпим никакого обогащения наших врагов! Мы верим, что наш друг и брат император в Деснейре может дать нам много хороших советов в этом отношении, и поэтому мы рекомендуем совету для изучения его письма на этот счет. Мы желаем, чтобы наши лорды Сноу-Пик и Саммер-Флауэрс уделили этому вопросу особое внимание и представили нам варианты реализации стратегии, подобной той, которую император Марис избрал в своем собственном королевстве.

— Конечно, ваше верховное величество, — пробормотал Норт-Уинд-Блоуинг.

Он снова склонил голову, злобно ругаясь за безмятежным выражением лица, в то же время задаваясь вопросом, не подстроили ли Сноу-Пик и Саммер-Флауэрс такой исход заранее. Так это было или нет, но момент должен был сделать их близкими союзниками… и грозными врагами.

И тот факт, что это значительно усложнило бы достижение целей императора, был совершенно неуместен.

* * *
— После того, как убедитесь, что все наши станки учтены, начните думать о наилучшем способе их упаковки для отправки. — Выражение лица Жэспара Маклина было несчастным, но его тон был спокойным.

— Да, сэр. — Тимити Хэсгрейв выглядел не намного счастливее, чем чувствовал себя Маклин. — Однако люди Ненгквэна будут не очень довольны этим, — добавил он.

— Это не наша проблема. — На этот раз голос Маклина звучал ровно. — Это не наш император не может вылить мочу из…

Кто-то постучал в дверь кабинета Маклина, и он поднял голову.

— Да?

— Мастер Ненгквэн здесь, сэр. — Это был один из харчонгских контролеров литейного завода Сент-Лирис, и выражение его лица было значительно менее счастливым, чем у Маклина или Хэсгрейва.

— Понимаю. — Маклин взглянул на Хэсгрейва, затем снова на харчонгца. — Попросите его присоединиться к нам, пожалуйста, Жингчи.

— Да, сэр. — Харчонгец исчез, и Хэсгрейв покачал головой.

— Говорите о Шан-вей, и вы услышите шелест ее крыльев, сэр, — сказал он тоном, который не мог решить, было ли это иронией или отвращением.

— Это не его вина, Тим, — сказал Маклин. — На самом деле, если бы у него был выбор…

— Мастер Ненгквэн, сэр, — прервал его харчонгский надзиратель, и оба чарисийца встали, чтобы поприветствовать вновь прибывшего.

Жвифенгу Ненгквэну было пятьдесят два года, на девять лет старше Маклина и на двадцать два года старше Хэсгрейва. Он также был очень богато одет, дороден и темноволос. Эти волосы поседели на висках, и такие же белые пряди были в его бородке, похожей на кинжал, что всегда чем-то напоминало Маклину тучного темноглазого Мерлина Этроуза, хотя сейджин был на добрых восемь дюймов выше Ненгквэна.

— Мастер Ненгквэн, — сказал он, потянувшись через стол, чтобы пожать предплечье. Хватка харчонгца была твердой, но в его глазах читалась тревога.

— Мастер Маклин, — ответил он и также вежливо кивнул Хэсгрейву. — Я приношу извинения за то, что прибыл не так быстро.

— Я в вашем распоряжении, сэр, — ответил Маклин, воздержавшись от упоминания о том, что вообще не было никакого уведомления, даже столь короткого, как «краткое уведомление».

— Боюсь, я принес печальные вести, — сказал ему Ненгквэн, переходя к делу с нехарчонгской краткостью. — Совет императора собрался во дворце сегодня утром.

— Понимаю. — Маклин взглянул на Хэсгрейва, затем снова на Ненгквэна. — Должен ли я предположить из вашего присутствия и того, что вы только что сказали, что встреча касалась Сент-Лириса?

— Не конкретно. — Ненгквэн покачал головой. — Однако это будет иметь то, чего я очень боюсь… значительные последствия не только для Сент-Лириса, но и для всех наших других совместных предприятий с герцогом Делтаком.

— Понимаю, — повторил Маклин более медленно, затем жестом пригласил своего посетителя занять стул перед его столом. После того, как Ненгквэн сел, Маклин и Хэсгрейв вернулись на свои места.

— Пожалуйста, продолжайте, мастер Ненгквэн, — пригласил Маклин.

— Чтобы изложить дело как можно короче, его верховное величество поручил великому герцогу Норт-Уинд-Блоуингу подготовить прокламацию, осуждающую инициативу барона Стар-Райзинг в Буассо, — сказал Ненгквэн, и Маклин кивнул. Шансы на то, что Чжью-Чжво примет что-либо, что хотя бы намекало на местную автономию, всегда были ничтожны. Глупо с его стороны, но, похоже, именно на этом специализировались харчонгские императоры — и аристократы в целом, если уж на то пошло.

— На той же встрече, — продолжил Ненгквэн, — император обсудил свои намерения и планы по перевооружению императорской армии. Что привело к обсуждению наших усилий по «индустриализации» в целом.

Маклин действительно мог слышать кавычки вокруг новомодного слова, и он действительно не винил харчонгца. Маклин не понимал — по крайней мере, поначалу, — почему герцог Делтак начал использовать этот термин вместо первоначального «мануфактуризация», который казался большинству людей гораздо более естественным, но он пришел к пониманию, что это имело смысл. Это была очевидная игра с прилагательным «трудолюбивый» как описанием того, кто много и эффективно работал, но настоящая причина, по которой герцог начал ссылаться на «промышленность» и «индустриализацию», заключалась в том, что в его великом видении — ну, его и их величеств — конечной целью было то, что будет распространяться далеко за пределы простых мануфактур.

— И эта дискуссия была источником «последствий», о которых вы упоминали ранее? — спросил он, и Ненгквэн кивнул.

— Его верховное величество желает, чтобы индустриализация империи была более… органичной. Он совершенно ясно выразил свои чувства по этому поводу.

— Понимаю, — снова сказал Маклин. Он откинулся на спинку стула, положил локти на подлокотники и сцепил пальцы под подбородком. Без сомнения, Чжью-Чжво использовал довольно сильные термины, чтобы описать свою античарисийскую повестку дня.

— Его верховное величество не сказал об этом так много слов, — продолжил Ненгквэн, и Маклин услышал невысказанное «пока» в тоне дородного банкира, — но мои источники настоятельно предполагают, что он вскоре начнет отменять чарисийские уставы.

Он твердо встретился взглядом с Маклином, и чарисиец кивнул. Он должен был уважать принципиальную честность Ненгквэна, предупредившего его, дав ему дополнительное время для составления собственных планов. Конечно, он все равно делал их, даже до того, как поступили последние указания герцога Делтака, потому что было неприятно очевидно, в какую сторону дует ветер Ю-кво.

— Надеюсь, что его советники укажут на возможные… печальные последствия любого такого шага, — сказал он через мгновение.

— Я тоже, хотя и менее уверен в этом, чем был раньше.

Маклин отметил, что в ответе Ненгквэна прозвучала горькая нотка. Интересно. Одним из молчаливых партнеров Ненгквэна в его обширных партнерских отношениях с Делтаком и двумя или тремя другими чарисийскими предприятиями был герцог Саммер-Флауэрс, который случайно заседал в воссозданном имперском совете. Имперские советники не слишком чурались такого поведения, и Саммер-Флауэрс мог сильно потерять — по общему признанию, больше с точки зрения будущей прибыли, чем с точки зрения собственных расходов, — если предприятия Ненгквэна потерпят неудачу. Итак, если банкир больше не был уверен в поддержке Саммер-Флауэрса, означало ли это, что герцог потерял расположение императора? Или это может означать, что Саммер-Флауэрс почуял политические возможности, которые перевесили простые деньги?

Никогда не знаешь, что может случиться в харчонгской политике, — напомнил он себе, — так что вполне может быть и то, и другое!

— Его величество, конечно, лучше знает, что у него на уме, — сказал он после очередной задумчивой паузы. — Но этот шаг было бы очень трудно отменить. Вы понимаете, чарисийские инвесторы очень серьезно относятся к святости уставов и статей партнерства — и к верховенству закона, — добавил он про себя, — очень серьезно. Если его величество и его советники решат в одностороннем порядке расторгнуть эти договоренности, харчонгским инвесторам будет трудно привлечь будущие инвестиции и участие чарисийцев здесь, в империи.

— Поверьте мне, мастер Маклин, — горечь в голосе Ненгквэна была намного сильнее, — я хорошо это понимаю. И я также осознаю, что…

Он оборвал себя, и Маклин спрятал тонкую, горько-насмешливую улыбку. Конечно, Ненгквэн знал, что финансовые инвестиции Чариса были наименьшей из потребностей Харчонга.

В кабинете повисла тишина. Затем Ненгквэн пошевелился в своем кресле.

— Как я уже сказал, на данный момент официально ничего не решено и не объявлено, но очень боюсь, что это только вопрос времени, и не очень большого. Однако мои источники в совете остаются достаточно эффективными, чтобы дать мне хотя бы какое-то предупреждение до того, как оно будет объявлено. И я счел своим долгом… немедленно предупредить вас об этих событиях. Уверен, что есть кое-какие приготовления, которые вы хотели бы сделать.

— Глубоко благодарен, мастер Ненгквэн, — сказал Маклин с полной искренностью.

Если слух о предупреждении Ненгквэна своим чарисийским партнерам дойдет до императора, последствия для банкира могут быть серьезными. Даже без рассмотрения финансовой стороны дела. Если бы чарисийцы вытащили свое оборудование и свои технические руководства — если бы у них было время вытащить эти вещи — в дополнение к своему персоналу, последствия были бы разрушительными. И потери Ненгквэна как одного из самых крупных инвесторов консорциума были бы тяжелыми.

Жаль, что я не могу сказать бедному ублюдку, что мы уже планировали нечто подобное, — подумал Маклин. — С другой стороны, возможно, он уже знал. Может быть, он знает, что на самом деле не говорит нам ничего такого, о чем мы уже не догадались, так что он мог бы также сохранить как можно больше доброй воли чарисийцев на будущее.

Он посмотрел на выражение лица Ненгквэна и решил, что последняя мысль была несправедливой. Нет, Ненгквэн был редчайшим из созданий: честным человеком. Тем, кто был несчастен не просто из-за своих потенциальных потерь и даже не из-за последствий для своей империи, которые он предвидел, а потому, что он тоже понимал важность верховенства закона. И моральную ответственность за то, чтобы держать свое собственное слово.

— Вы, герцог Делтак и все другие ваши инвесторы из Чариса всегда были честны и откровенны в наших отношениях, несмотря на затянувшуюся вражду, которую джихад порождает в слишком многих сердцах и душах, — сказал Ненгквэн, все еще пристально глядя Маклину в глаза. — Я не могу ответить меньшим.

И вот доказательство этого, — подумал Маклин, — потому что он имеет в виду каждое свое слово.

— Если позволите, я скажу то же самое о вас вместо герцога, — сказал он вслух, встал, чтобы снова протянуть руку через стол, и криво улыбнулся.

— В сложившихся обстоятельствах, сэр, — сказал он, — думаю, мы согласны с тем, что у нас троих есть дела поважнее, чем сидеть и болтать. — Особенно там, где слухи об этом могут дойти до Чжью-Чжво и его подхалимов.

— Уверен, что так, — ответил Ненгквэн, крепко сжимая его предплечье. — Пусть Лэнгхорн благословит вас, пока мы снова не встретимся.

— И вас.

Маклин вежливо склонил голову и подождал, пока Ненгквэн покинет кабинет, затем повернулся к Хэсгрейву.

— Добавляет немного смысла к нашему предыдущему разговору, не так ли, сэр? — Хэсгрейв высказал наблюдение. — Но если Чжью-Чжво серьезно относится к одностороннему аннулированию наших уставов, он, вероятно, позволит нам вытащить наши станки?

— Трудно сказать. — Маклин пожал плечами. — В уставе очень конкретно говорится о том факте, что Делтак Энтерпрайсиз владеет станками — всем тяжелым оборудованием, которое мы использовали для модернизации и расширения существующих мощностей — по крайней мере, до тех пор, пока не будет запущен новый литейный цех. Но если он собирается обгадить весь консорциум, кто знает? Я бы подумал, что даже он два или три раза подумает о том, чтобы слишком откровенно оскорбить их величества на данный момент, учитывая то, что у него уже есть на тарелке, но он харчонгец. Так что он вполне может отрезать себе нос и одно ухо назло своему лицу! Однако мы будем исходить из теории, что это не так, и перейдем этот мост, когда доберемся до него, если окажется, что это так.

— Да, сэр. В таком случае, мне, наверное, лучше заняться этим, не так ли?

— Думаю, это была бы отличная идея, — согласился Маклин и откинулся на спинку стула с задумчивым выражением лица, когда Хэсгрейв закрыл за собой дверь кабинета.

В краткосрочной перспективе потеря станков и другого тяжелого оборудования станет серьезным ударом по харчонгским партнерам герцога Делтака. В долгосрочной перспективе, однако, эта потеря будет бледнеть по сравнению с потерей технических руководств и планов, которые привезли с собой Маклин и его корпус экспертов-чарисийцев, а руководства и планы, которые нельзя было увезти, всегда можно было сжечь. Особенно в литейном цехе, где под рукой так удобно находятся все эти плавильные печи.

Кроме…

Интересно, как отреагирует Ненгквэн, когда узнает, что я оставляю все это позади? — задумался Жэспар Маклин. — Если уж на то пошло, интересно, почему я оставляю это позади?

Для него это не имело большого смысла, но инструкции герцога Делтака на случай непредвиденных обстоятельств были предельно ясны, и правда заключалась в том, что это не разбило сердце Маклина.

Ненгквэн пытался поступить с нами правильно. Самое меньшее, что мы можем сделать, — это отплатить ему тем же, — решил он, и этого ему было достаточно.

III

Силик, провинция Уэстмарч, республика Сиддармарк
— Что за..?!

Шормин Макласки резко выпрямился на кучерском сиденье грузового фургона, когда дракон перед ним завизжал, подпрыгнул, полностью оторвав четыре из своих шести ног от земли, и бросился вбок.

Он понятия не имел, что могло так сильно напугать это существо. Тягловые драконы отличались спокойствием, а не летучестью, и они с Григори часто совершали это путешествие с тех пор, как он вернулся из земель Храма. Конечно, дракон привык к обычным шумам и отвлекающим факторам уличного движения! Кроме того, Силик не был огромным мегаполисом. Он сильно пострадал в боях джихада — если уж на то пошло, большая часть его населения рассеялась. Некоторые, как и сам Макласки, нашли убежище у Матери-Церкви в Пограничных штатах и землях Храма, в то время как другие бежали на восток, спасаясь от резни, устроенной «Мечом Шулера». Многие из этих беженцев снова вернулись домой, и с тех пор они обустраивались, но население Силика по-прежнему составляло лишь половину от его численности до джихада. Уличного движения было не так уж много, особенно поздним зимним утром.

В конце концов, что напугало дракона, не имело значения,

* * *
— И напомни мне сказать твоему отцу, когда он вернется сюда — если он вернется сюда, — что Орсину Хилмину нужен еще один фургон зерна, — сказала Мэдлин Томпсин, и ее сын Шелтин ухмыльнулся ее тону.

Томпсины через многое прошли во время джихада, но его мать никогда не теряла чувства юмора. Возможно, оно было напряженным не один раз, и в некоторые из худших дней оно полностью исчезало, но всегда появлялось снова. Это и ее любовь к его отцу были спасательным кругом, который удерживал их вместе во время кошмарного похода после того, как «Меч Шулера» Жэспара Клинтана пронесся по их родному городу, как огонь и мор. Его младший брат, Томис, умер от пневмонии во время этого похода, и они чуть не потеряли его сестру Эллин, самую младшую в семье. Они потеряли невесту Шелтина, Морейю, из-за той же пневмонии, которая убила Томиса. Она умерла у него на руках, звук ее затихающего дыхания был влажным и затрудненным в его ухе, и часть его умерла вместе с ней. Но они выжили как семья, они вернулись в свой дом после победы республики, и его мать — его неукротимая, несокрушимая, великолепная мать — была причиной, по которой они смогли это сделать.

— Уверен, что папа заключает всевозможные сделки, мама, — сказал он теперь успокаивающим тоном, и она фыркнула.

— И скрепляет сделки пивом, полагаю? — язвительно спросила она.

— Вот как это делается, — отметил Шелтин и посмотрел на своего выжившего брата в поисках поддержки. — Не так ли, Стивин?

— Не впутывай меня в это! — сказал Стивин. — Не имею ни малейшего представления, как это работает. И уверен, что не признаюсь в этом при свидетелях!

— Трус!

— Благоразумен, — ответил Стивин, наклоняясь, чтобы подбросить свежего угля в примитивный камин.

В отличие от городов с более мягким климатом, рыночная площадь Силика могла похвастаться постоянными киосками для своих лицензированных продавцов. Они были примерно такими же голыми, как и другие строения, но у них были крутые крыши, с которых осыпался снег, непроницаемые для непогоды стены и дымоходы. У них также были окна в трех из четырех стен, хотя в данный момент свет проникал только через те, которые выходили на площадь. Остальные были плотно закрыты ставнями, учитывая дующий с юга пронизывающий ветер.

— Последнее, что я собираюсь сделать, это встать на пути у мамы, — продолжил Стивин, выпрямляясь. — Ты же знаешь, чем это всегда заканчивается!

* * *
— Знаешь, папочка, мама почувствует это в твоем дыхании, — заметила Эллин Томпсин, положив руку на локоть отца.

— Запах чего? — невинно спросил Тобис Томпсин.

— Пива, папочка. Пива. — Эллин покачала головой. — До нашего киоска всего десять минут ходу, так что не думаю, что запах исчезнет до того, как мы туда доберемся. И когда она это почувствует, у нее будут твои уши.

— Чепуха. — Тобис высвободил руку, чтобы обнять ее, когда они вышли из киоска кондитера и направились по проходу к своему. Другой рукой он поднял коробку, за которую только что заплатил. — У меня есть мое секретное оружие.

— О, папочка, — сказала Эллин тоном глубокого разочарования. — Ты действительно используешь мамино пристрастие к сладкому против нее? — Она покачала головой. — Не могу поверить, что ты опустился так низко.

— За тощую секунду Сиддар-Сити, — самодовольно ответил Тобис, и Эллин рассмеялась.

На самом деле, сегодня утром ее отец заключил несколько прибыльных сделок, при этом выпил всего две кружки пива, и ее мать точно знала, что он делал. Так же, как она знала, что Тобис не притронулся ни к капле ничего крепче пива с момента их возвращения в Силик. Это было хорошо, и острая печаль, которая каким-то образом сделала ее нынешнее счастье только больше, прошла через Эллин, когда она вспомнила более темные, мрачные дни. Ей было всего восемь, когда «Меч Шулера» обрушился на Силик, и люди, которые всю ее жизнь были друзьями семьи, внезапно захотели их убить. Ее воспоминания об их бегстве были ужасными, но гораздо менее отчетливыми, чем у старших членов ее семьи. Однако она помнила, как горько оплакивала своего брата, когда он умер, и она помнила своего отца после того, как он доставил свою жену и оставшихся в живых детей в нечто, приближающееся к безопасности. Вспомнил, как его железная сила подвела его, и, как он сам выразился, он «заполз в бутылку» и оставался там почти пять месяцев.

Потребовалась вся любовь и сила ее матери, чтобы вытащить его из этого, но она это сделала. И он остался там, даже когда армия сказала ему, что он слишком стар, чтобы записываться воевать.

Это было восемь лет назад, и Эллин иногда думала, что это чудо — ее звали Мэдлин, — что ее отец не стал одним из «сторонников Сиддара». Это был самоидентифицирующий ярлык для изгнанников, которые вернулись домой из восточной республики, полные жгучей ненависти к «предательству» сторонников Храма. Но он этого не сделал, и темные дни, которые могли превратить его в это, были уже достаточно давно, чтобы ее мать могла снова дразнить его из-за его пива. На самом деле, это стало еще более заветной шуткой между ними, подтверждением того, что они оба знали, что он никогда больше не вернется в это темное место. Именно это делало их ссоры по этому поводу такими утешительными.

— Я не знаю, папа, — сказала она теперь задумчиво. — Думаю, благословенная Бедар могла бы сказать, что это был мой долг как любящей дочери — защищать тебя от твоих низменных инстинктов.

— Ты не получишь пироги с рябиной от своей мамы, молодая женщина! — Тобис покачал головой в глубоком разочаровании. — И ты обвинила меня в том, что я уклонялся?

— Я никогда не говорила, что я тоже не люблю сладкое, — с достоинством заметила Эллин, и он рассмеялся в облаке пара от дыхания, мерцающего в ледяном солнечном свете, и крепче обнял ее.

— Нет, — признал он. — Нет, ты этого не делала.

— Конечно, я этого не делала, и это не меняет.. — Эллин замолчала, наклонив голову. — Что это за шум?

* * *
— Успокойся! — крикнул Макласки, наполовину поднимаясь на ноги и наваливаясь всем весом на поводья. — Успокойся, Григори!

Голова дракона взлетела вверх, когда кольцо в его чувствительных ноздрях натянулось. Но на этот раз даже этого было недостаточно. Он дернулся и снова рванулся вперед, отчаянно визжа, и двадцатитонный грузовой фургон подпрыгнул на обочине и, раскачиваясь, покатился по рынку. Пешеходы разбежались, чтобы уйти от него. Голоса кричали в тревоге и предупреждении, и крики только усиливали волнение дракона. Его визг превратился в свистящий крик паники, и он еще сильнее бросился вперед.

* * *
— Что в мире?..

Мэдлин Томпсин покачала головой от внезапного шума и направилась к незакрытым ставнями передним окнам киоска.

— Я не знаю. — Стивин был ближе к передней части киоска, чем его брат или его мать, и он добрался до нее первым. — Это звучит как — Боже мой!

* * *
— Папа! — Эллин плакала, когда они с отцом поспешили за угол и свернули в проход между их киосками, и сердце Тобиса Томпсина замерло.

Упаковка горячих пирогов с рябиной упала на тротуар и расползлась под его ботинком, когда он и его дочь побежали к обломкам.

* * *
Шормин Макласки выполз из остатков своего разбитого грузового фургона. Пара опытных погонщиков подскочила, чтобы помочь, схватила кольцо в носу дракона и заставила его стоять, дрожа от страха. Макласки был глубоко благодарен, но у него не было времени уделять внимание Григори, так как его наполнил ужас от несчастного случая.

Он споткнулся, едва не упав, когда ударился о землю, смутно осознавая, что с его левой рукой что-то не так, но он заставил себя выпрямиться и, пошатываясь, направился к киоску, который снесла падающая повозка.

* * *
— Мэдлин! — крикнул Тобис. — Шелтин — Стивин!

Брейсин Климинт, чья семья владела соседним киоском рядом с Томпсинами, обернулся на звук его голоса. Он отбрасывал обломки в сторону. Теперь он увидел Тобиса и Эллин, бегущих к нему, и его лицо напряглось. Тобис бросился прямо к киоску, затем пошатнулся, развернулся, когда Брейсин схватил его.

— Мэдлин! — почти закричал он, и Климинт покачал головой.

— Не надо… — Он остановился и с трудом сглотнул, слезы текли по его обветренному лицу. — Не ходи туда, Тобис, — сказал он прерывисто. — Позволь… позволь нам вытащить их.

Тобис посмотрел на него. На мгновение из его глаз на друга выглянуло только непонимание. Затем что-то дрогнуло у него внутри.

— Мэдлин, — прошептал он.

— Я не… я не думаю, что она что-то почувствовала, — сказал Климинт. — Даже не предвидела, что это произойдет. С… ней или мальчиками.

Тобис пошатнулся, его колени подогнулись. Он бы упал, если бы Эллин не прижалась к нему, зарывшись в его теплое, крепкое тело, уткнувшись лицом ему в грудь. Она нуждалась в нем. Его дочь нуждалась в нем, и каким-то образом он обнял ее, крепко прижимая к себе, в то время как рыночная площадь исчезла за мерцающим занавесом.

— Как? — тупо спросил он.

Его киоск был не единственным, который был разрушен. Киоск Климинта был разрушен наполовину, два других получили серьезные повреждения, и по меньшей мере полдюжины других людей были ранены, многие со сломанными костями.

— Этот идиот потерял контроль над своим драконом! — вставил кто-то еще, и Тобис повернул голову. Ему потребовалось мгновение, чтобы найти говорившего, затем проследить за его указательным жестом и увидеть потрепанного мужчину, стоящего там с ошеломленным выражением лица. В нем было что-то знакомое, но Тобис не мог до конца…

— Гребаный приверженец Храма не смог справиться даже со своим собственным проклятым Шан-вей драконом! — прорычал человек, который указал на него, и вселенная Тобиса Томпсина исчезла в ужасной, сводящей с ума ярости.

IV

Город Сиддар, Старая провинция, республика Сиддармарк
— Лэнгхорн, Дариус! Что, черт возьми, произошло? — спросил Грейгор Стонар.

— Мы все еще пытаемся собрать это воедино. — Голос сенешаля был резок. — Пока… пока… это звучит так, как будто что-то… только что произошло. — Он резко покачал головой, явно недовольный собственным выбором слов. — Имею в виду, не похоже, что это было спланировано заранее, не в результате того, что кто-то предвидел. Похоже, это был чисто несчастный случай, и реакция просто вышла из-под контроля.

— Вышла из-под контроля, — повторил Сэмил Гадард. — Думаю, это один из способов описать это.

— Я не пытаюсь преуменьшить это, Сэмил! — рявкнул Дариус Паркейр. — Я только пытаюсь объяснить, как это началось, не говоря ни слова о том, как это закончилось!

— Я знаю это. — Стонар положил руку на руку Паркейра. — Мы все это знаем. Но от этого лучше не становится.

— Я знаю. — Паркейр снова покачал головой. — И мои люди пытаются докопаться до сути этого. Как только они узнают что-нибудь еще, узнаешь и ты. Как и все мы.

— Грейгор прав, — сказал Гадард извиняющимся тоном. — Я просто все еще пытаюсь разобраться в этом сам, я полагаю. Мои люди тоже этого не предвидели. Во всяком случае, не в таком масштабе. И не в Силике.

— Никто этого не делал, — отметил Стонар, — но это не первый подобный инцидент. Я также сомневаюсь, что он будет последним. — Настала очередь лорда-протектора покачать головой. — Знаю, что в зимние месяцы напряженность возрастает, когда ко всему прочему добавляется «хижинная лихорадка», но я не знаю, станет ли это лучше после оттепели.

— По крайней мере, у Дариуса были войска, чтобы восстановить спокойствие, — отметил Хенрей Мейдин.

— На этот раз. И после того, как четверть города сгорела в огне, — прорычал Паркейр.

— Конечно, все не так плохо, как предполагают ранние сообщения, — возразил Мейдин. — Этого никогда не бывает, Дариус!

— Вероятно, вы правы, — сказал Стонар, прежде чем Паркейр успел ответить. — Но это не значит, что это хорошо. И мне особенно не нравится то, что мы слышим о линчеваниях.

— Будет еще хуже, прежде чем станет лучше, — предупредил Гадард. Остальные посмотрели на него, и он пожал плечами. — Я не пытаюсь создать никаких проблем, но правда в том, что мы, вероятно, увидим больше подобных инцидентов, особенно по мере распространения новостей. Если уж на то пошло, ситуация в Силике и близко не была такой нестабильной, как в некоторых крупных городах Уэстмарча и Клифф-Пика. Напряженность высока во всех западных провинциях, но особенно в таких местах, как Эйликсберг и Эйванстин.

— Догадываюсь, что ты собираешься сказать, Сэмил, — прервал его Стонар. — И мы все еще не можем. Пока нет.

— Грейгор, моим парням, возможно, и удалось успокоить Силик — по крайней мере, на данный момент, — но Сэмил прав, — сказал Паркейр. — Возможно, они и потушили настоящие пожары в домах, но на самом деле они не смогли потушить тот, из-за которого все это началось. Понимаю, почему мы должны были позволить ублюдкам вернуться домой, но обиду — ненависть — которую наши люди, оставшиеся верными республике, испытывают к сторонникам Храма, было бы ужасно трудно переоценить.

— И мои агенты говорят мне, что некоторые спекулянты намеренно нагнетают обстановку, — сказал Гадард. — Чем больше ненависти они порождают, тем больше сторонников Храма они могут заставить согласиться на выгодные цены при попытках уйти с тем, что они могут спасти.

— Знаю. Я знаю! — Выражение лица Стонара было мрачным. — И надеюсь, что весной мы, наконец, сможем что-то с этим сделать. Но пока мы все равно не можем. Пока нет, — повторил он. — Нет, пока Файгера не организует Тесмар и не начнет работать.

Его самые доверенные подчиненные переглянулись, затем снова посмотрели на него и кивнули, хотя кивок Гадарда был довольно неохотным.

Стонар не винил хранителя печати, но он не мог позволить себе сражаться во всех битвах, в которых хотел бы участвовать. Число погибших в Силике будет тревожить его сны, и он знал, что Гадард и Паркейр были правы; инцидентов будет больше, и некоторые из них вполне могут быть еще хуже.

Но, по крайней мере, мы заворачиваем за угол, — сказал он себе. — Или, во всяком случае, приближается к этому. Если мы сможем продержаться еще немного…

Недавно организованная провинция Тесмар, созданная из южной половины старых земель Саутмарч, в прошлом месяце получила официальную провинциальную хартию. Его первые делегаты палаты уже были на пути в Сиддар-Сити, и чрезвычайно популярный Кидрик Файгера, который удерживал город Тесмар от всего, что мог бросить в него «Меч Шулера», был избран его первым губернатором. Этим была достигнута одна из главных целей Стонара после джихада, и он ожидал, что это окажет успокаивающий эффект — в конечном счете — на растущую враждебность западных провинций. И, если уж на то пошло, на провинцию Шайло, дальше на восток. Это не излечит волшебным образом все болезни, но должно стать значительным шагом в правильном направлении, и он знал, что новые делегаты Тесмара станут желанным подкреплением для его сторонников в палате. К сожалению, для обеспечения его создания и одобрения центрального банка Мейдина потребовалось так много переговоров с политическими представителями земельных спекулянтов. Однако другого выхода не было, и он все еще не подошел к созданию центрального банка.

Спекулянтам не нравилась мысль о том, что их будут сдерживать официальные законы о кредитах. Как и владельцы мануфактур, которые боялись, что их закроют, если новые законы вступят в силу, или банкиры, которые боялись последствий вмешательства правительства в их традиционные способы ведения бизнеса… или которые преуспевали — по крайней мере, лично — используя текущую ситуацию. Если уж на то пошло, было бы невозможно оценить количество людей, включая тех, кто все еще пытается восстановить разрушенные фермы и малые предприятия, которые опасались ужесточения кредитования, часто не без оснований. А еще были старшие члены гильдий, которые ненавидели саму идею мануфактур в стиле Чариса. Можно было бы ожидать, что они будут благосклонны ко всему, что иссушит деньги и помешает «индустриализации» Сиддармарка. Вместо этого они настолько увлеклись сопротивлением всему, что предлагали Стонар и его кабинет, что их громогласное несогласие с банком не стало неожиданностью. К счастью, у них, по крайней мере, было гораздо меньше влияния, чем когда-то. Однако это было далеко не то же самое, что отсутствие влияния, и, возможно, их сопротивление этому было не таким слепым, как предпочитал предполагать Стонар. Возможно, они активно надеялись на экономический коллапс, потому что думали, что это позволит им восстановить модель, существовавшую до джихада, которая так сильно им благоприятствовала.

Если они верили, что возможно что-то подобное, они были еще большими идиотами, чем он думал, какими бы невероятными это ни казалось.

— Мне нужно еще пять или шесть месяцев, — сказал он сейчас, глядя на остальных, но сосредоточившись на Паркейре. — По крайней мере, еще пять или шесть месяцев. Ты можешь дать их мне?

— Возможно, — сказал сенешаль после долгого молчания. — Тем не менее, это может привести к беспорядку. И я буду честен, не все мои мальчики так беспристрастны, как нам всем хотелось бы думать. У некоторых из них будет довольно большой палец на весах, когда придет время решать, чья голова будет проломлена.

— Я знаю и окажу вам всю возможную поддержку через гражданское правительство, но мне нужно держать в кармане как можно больше западных делегатов в палате представителей, пока они не отдадут мне банк Хенрея. После этого вы можете разбить все головы, какие вам нужно, и мы с Сэмилом сможем действительно закрутить гайки губернаторам провинций и их палатам. Но до тех пор…

Он пожал плечами, и Паркейр поморщился.

— Я понимаю, — сенешаль слегка вздохнул, — и сделаю все, что в моих силах. Но — я надеюсь, ты не поймешь это неправильно, Хенрей — я предлагаю тебе сделать это как можно скорее, потому что не вижу, чтобы в ближайшее время ситуация стала намного лучше.

V

Дворец Теллесберг, город Теллесберг, королевство Старый Чарис, империя Чарис
— Стифини! — восторженно закричала ее высочество Эйлана Жанейт Нейму Армак, наследная принцесса Чариса.

— И вам доброе утро, ваше высочество, — мягко заметила Ниниэн Этроуз, когда кронпринцесса пронеслась мимо нее, чтобы на ходу ухватиться за темноволосую сероглазую молодую женщину, которая сопровождала ее.

— О, привет, тетя Ниниэн! — сказала Эйлана через плечо, не прерывая своего счастливого танца со Стифини.

— Вижу, ваши приоритеты хорошо продуманы, — сухо сказала Ниниэн.

— Она унаследовала это от своего отца, — предположила императрица Шарлиэн.

— Без какого-либо участия с материнской стороны ее семьи? — Ниниэн кивнула. — Понимаю. Спасибо, что объяснили мне это.

Шарлиэн рассмеялась и раскрыла объятия, чтобы обнять пожилую женщину.

— Рады тебя видеть. Мы скучали по тебе.

— Некоторые, по-видимому, больше, чем другие, — сказала Ниниэн, поворачиваясь, чтобы улыбнуться Эйлане и Стифини.

— Кроме ее ближайших родственников — и детей Брейгарта, конечно, — у нее на самом деле нет близких друзей, — немного задумчиво сказала Шарлиэн. — Во всяком случае, не так, как у нас с Мейрой. Понимаю, что «тетя Стифини» — это тоже семья, но ты понимаешь, что я имею в виду.

— Да, знаю, — сказала Ниниэн более мягко, хотя она знала, что Стифини втайне забавлялась тем, что была «тетей Стифини» для кого-то на целых семь лет моложе ее. Тем не менее, это начало немного исчезать. В эти дни она была гораздо ближе к кузине Стифини, и временами она, должно быть, все еще задавалась вопросом, не последовала ли она за белой ящеролисой в зазеркалье. Или «белым кроликом», если уж на то пошло, поскольку, в отличие от всех ее сверстников в Сейфхолде, Стифини читала оригинальную версию «Алисы в стране чудес».

Ниниэн почувствовала, как ее улыбка исчезла при этой мысли, когда она смотрела, как ее дочь обнимает наследную принцессу Чариса, и думала о том, чего стоило Стифини стать той, кем она была. Она вспомнила беспризорницу, чье железное мужество — и любовь — бросили вызов верной смерти, перейдя «черту смерти» в церковном концентрационном лагере, чтобы найти еду для своего больного отца. Который выжил и избежал еще более ужасного Наказания только благодаря прямому вмешательству Мерлина Этроуза. Она вспомнила маленькую девочку, которая проснулась в пещере Нимуэ, и задалась вопросом, была ли Ниниэн Рихтейр ангелом. Она вспомнила ту маленькую девочку, ее брата и их отца, узнавших правду о том, как они были спасены от «Матери-Церкви». И она вспомнила тот день, когда держала на руках ту же самую рыдающую девочку. День, когда даже неукротимая сила Стифини едва не сломилась навсегда.

В тот день Грейгор Малард, который стал добровольцем-помощником в пожарной команде Теллесберга, не вернулся из горящего жилого дома, пытаясь спасти еще одну жизнь.

Ниниэн удочерила эту маленькую девочку и ее брата Сибастиэна еще до того, как вышла замуж за Мерлина Этроуза на той очень тихой церемонии в личной часовне Мейкела Стейнейра. Она усыновила их, потому что они нуждались в ней, и потому что она нуждалась в них. Они были ее шансом заполнить неизбежную бездетную пустоту, оставленную ее призванием в качестве настоятельницы сестер святого Коди и лидера Хелм Кливер. И они были ее шансом помочь восстановить жизни двух молодых людей, которые заплатили слишком высокую цену.

Она знала, что это был шанс, который, возможно, был даже более важен для Мерлина, чем для нее.

И это не повредило тому, что вы были — что вы оба были — членами внутреннего круга, не так ли? — спросила она себя, чувствуя, как ее улыбка возвращается и искривляется от веселья. Они оба «слишком много знали», чтобы бегать с родителями, которые не были членами круга! И, Боже, разве ты не благодарна Ему за то, что он дал тебе их обоих? И Мерлина! Мейкел прав. Иногда Он действительно вознаграждает нас сильнее, чем кто-либо мог бы заслужить, не так ли?

— Могу я пойти показать Стифини нового жеребенка, мама? — спросила теперь Эйлана, и Шарлиэн покачала головой.

— После того, как ты обнимешь тетю Ниниэн, полагаю, это можно будет устроить, — сказала она, и Эйлана рассмеялась.

— Извините, тетя Ниниэн! — сказала она, в знак извинения обнимая крепче, чем обычно. — Я просто не видела Стифини целую вечность!

Вечность, — размышляла Ниниэн, — имела несколько иное значение для того, кому в следующем месяце исполнится десять лет — земной эквивалент девяти.

Эйлана вернулась в Теллесберг со своими родителями, в то время как Ниниэн, Стифини и Сибастиэн ждали возвращения Мерлина из Буассо, прежде чем последовать за ним. Во многих отношениях никто из них не хотел втягивать Мерлина в такую деликатную ситуацию, как в новых «Объединенных провинциях», но Кэйлебу и Шарлиэн нужен был кто-то, чьи полномочия говорить от их имени не подвергались сомнению. Это сделало Мерлина неизбежным представителем, который представил «План Армака» барону Стар-Райзинг и епископу Йопэнгу. Он держался очень незаметно во время своего пребывания в Потоне, и до сих пор казалось, что они не давали никому в Ю-кво понять, что он там был. Не то чтобы это выглядело так, как будто в конце концов это имело большое значение для Чжью-Чжво и его совета.

— Вполне понимаю, что два месяца — это невыносимый срок разлуки, — сказала она теперь очень серьезно, склонив голову набок, глядя на крестницу Мерлина. Эйлана снова посмотрела на нее, так же серьезно… только для того, чтобы рассмеяться, когда Ниниэн медленно выгнула бровь в выражении, которому она научилась у Мерлина.

— Ну, мне так показалось, — сказала принцесса.

— И я действительно понимаю, — заверила ее Ниниэн. — С другой стороны, ни Стифини, ни я тоже не видели твою сестру уже два месяца.

— Пока на нее особо нечего смотреть, — сказала Эйлана. Ее мать прищелкнула языком, и Эйлана улыбнулась. — По крайней мере, она больше не плачет все время. Так оно лучше.

— Вы действительно хотите пойти туда, юная леди? — спросила Шарлиэн. — Я всегда могу начать вспоминать с тетей Ниниэн о ком-то другом и путешествиях. А теперь дай мне посмотреть. О ком я могла думать?

— Уверена, что не знаю. — Огромное достоинство Эйланы было, к сожалению, подорвано огоньком в ее глазах, но затем она схватила Ниниэн за руку и начала тянуть в направлении детской.

— Давай! Мама держит ее в моей старой колыбели — той, которую сделали для меня на «Даун стар». Мальчики не смогли ею воспользоваться!

Она подняла нос, громко шмыгнув им, и ее мать покачала головой.

— Только потому, что они были близнецами и не могли поместиться туда, и ты это знаешь, — сказала она.

— Это не то, что сказал папа, — самодовольно сказала Эйлана. — Он сказал, что ты приберегаешь это для своей следующей дочери.

— О, он это сделал, не так ли? — Шарлиэн искоса взглянула на Ниниэн, затем снова на свою старшую дочь. — Ну, думаю, нам с ним нужно немного поговорить, не так ли?

— Действительно? — Эйлана оглянулась через плечо с белозубой ухмылкой. — Может, принести картофельные ломтики дяде Мерлину?

* * *
— Она — шельма, не так ли? — Мерлин заметил глубоким, веселым голосом, стоя на балконе дворца и наблюдая, как Эйлана наполовину ведет, наполовину тащит Стифини к королевским конюшням.

— Унаследовала это от своей матери, — ответил Кэйлеб с затаенной улыбкой. Затем он повернулся к сейджину и ухмыльнулся гораздо шире. — Я ожидаю услышать об этом от Шарли в ближайшее время, но она сама напросилась.

— Не пытайся втянуть меня в это, — мягко сказал Мерлин. — Я здесь всего лишь крестный отец и неофициальный дядя.

— Чушь. Ты, по любым меркам, старший член внутреннего круга и, если уж на то пошло, всей человеческой расы. Так что, очевидно, ты должен быть на моей стороне.

— Тебе не стоит туда двигаться, — сказал ему Мерлин. — Помни, до того, как я стал Мерлином, я был Нимуэ. Скрытая гендерная привязанность и все такое.

Он улыбнулся, говоря это, и его явно искреннее веселье согрело сердце Кэйлеба. За этими сапфировыми глазами было слишком много темных мест — на самом деле, все еще было, — но благодаря Ниниэн, Стифини и Сибастиэну, а также Эйлане и другим его крестникам Мерлин Этроуз наконец научился прощать себя. И становиться тем, кем он стал, как бы он туда ни попал.

— Уверен, что ваша неотъемлемая непредубежденность и честность в конечном итоге приведут вас на сторону истины и справедливости — то есть на мою сторону — несмотря на любые сохраняющиеся предубеждения, которые вы можете лелеять, — сказал император, и Мерлин рассмеялся.

— Думаю, что чувствую приближение приступа нейтралитета.

— В таком случае я проглочу свою досаду и печаль разочарования и предложу нам начать, — сказал он. — Раньше не становится.

— Нет, это не так, — заметил женский голос в наушнике Кэйлеба. — На самом деле, у некоторых из нас ужин через пару часов, — добавила Нимуэ Чуэрио.

— Что вы получаете за то, что живете в неудобных часовых поясах, — парировал Кэйлеб, когда они с Мерлином покинули балкон и вошли в большую библиотеку. У каждого из них с Шарлиэн были отдельные рабочие кабинеты, которые соединялись с этой библиотекой, и он провел Мерлина в свой и указал на одно из удобных кресел.

Мерлин, кивнув, устроился поудобнее, а Кэйлеб занял свое место за столом.

— Хорошо, Нимуэ, — сказал он гораздо более серьезным голосом. — Вы сказали, что хотите сообщить нам что-то важное, прежде чем мы соберем всех на трассе.

— Да, это так, — сказала молодая женщина, которая также когда-то была Нимуэ Элбан, из своей комнаты в далеком Мэнчире. Ее голос был… странным, — подумал Кэйлеб и посмотрел через весь кабинет на своего гостя. Мерлин, очевидно, тоже это слышал, но только пожал плечами.

— Мы здесь, — сказал Кэйлеб, и остальные поняли, что он имел в виду. Единственными людьми, которые в настоящее время находились на коммах, были Нимуэ, Мерлин, Кэйлеб, Шарлиэн, Ниниэн и Мейкел Стейнейр. В самом прямом смысле это был внутренний круг внутреннего круга.

Он подождал, но она несколько секунд ничего не говорила. Такое молчание было очень не похоже на нее, и Кэйлеб задался вопросом, что происходит. Затем Ниниэн, сидевшая в детской с Ниниэн Жоржет Армак на коленях, мягко откашлялась.

— Есть ли причина, по которой Корин не участвует в этом разговоре, Нимуэ?

Снова повисло молчание, а затем…

— Да. — Странность в голосе Нимуэ была более заметна. Это звучало почти как… слезы, подумал Кэйлеб и увидел, как Мерлин внезапно выпрямился в своем кресле.

— Почему он этого не делает? — спросила Ниниэн с той же мягкостью.

Гарвей стал членом внутреннего круга вскоре после казни Жэспара Клинтана. С тех пор он внес весьма ценный вклад, но это не объясняло странную нотку в голосе Нимуэ.

Или, — внезапно подумал Кэйлеб, — почему Сова не представил ее визуального изображения. Это могло быть только по ее просьбе.

— Потому что… потому что он попросил меня выйти за него замуж, — наконец сказала Нимуэ.

— Что? — Кэйлеб резко выпрямился. — Это замечательно! — Затем он посмотрел на Мерлина и увидел внезапную задумчивость на его лице. — Не так ли? — он закончил немного неуклюже.

— Говоря как человек, который имел прискорбную ошибку влюбиться в другого ПИКА — еще одну твою версию, когда я задумываюсь об этом, — могу я спросить, почему это заставляет тебя сидеть в одиночестве в своей комнате и плакать вместо того, чтобы танцевать на крепостных стенах? — спросила Ниниэн. — Конечно, ты должна знать, что ничто в мире не может сделать Корина счастливее!

— Конечно, я знаю это… по крайней мере, сейчас, — наполовину огрызнулась Нимуэ. — Но как насчет десяти лет спустя? Пятнадцать?

— Если ты думаешь о его смертности, неужели ты думаешь, что это то, что не приходило мне в голову? — Ниниэн сделала ответный выпад. — Не забывай, я на двадцать лет старше его!

— И даже если это так, — мягко сказал Стейнейр, — Сова почти готов начать установку новых имплантов.

Кэйлеб кивнул. Помимо Мерлина и Нимуэ — и Нармана Бейца, который был особым случаем во всех мыслимых отношениях, — все члены внутреннего круга полагались на контактные линзы и внутренние наушники для доступа к снаркам, сети тщательно скрываемых орбитальных платформ, которые соединяли их друг с другом и с пещерой Нимуэ. ПИКА имели встроенные средства связи, хотя высокоскоростной интерфейс Мерлина был нефункциональным из-за взломанного программного обеспечения, которое позволяло оригинальному ПИКА Нимуэ Элбан оставаться в действии на неопределенный срок. Нимуэ Чуэрио была построена с использованием другого программного обеспечения, разработанного Совой, и ее высокоскоростной интерфейс работал просто отлично.

Ни один из органических членов круга не мог сравниться с этой способностью, потому что ни у кого из них не было широкополосных имплантов, которые были стандартными для граждан Земной Федерации. Они могли бы быть у них, но любой целитель из Сейфхолда, увидевший их, мгновенно распознал бы их как неестественные и необъяснимые. Несомненно, они были бы признаны делом рук не только смертных, и это было то, чем никто из них не мог рисковать, когда вопрос о том, действительно ли они поклонялись Шан-вей, а не Богу, все еще не был решен в умах многих сейфхолдцев.

Но Нарману Бейцу пришло в голову, что, возможно, есть способ обойти это. Он обсуждал это с Совой, искусственным интеллектом, с которым он делил свою виртуальную реальность. И, как обычно случалось, когда в дело вмешивался Нарман, реальность всех остальных внезапно изменилась.

Импланты Федерации было бы невозможно замаскировать, но только потому, что Федерация никогда не видела никаких причин, по которым она должна была бы «замаскировать» их, так же как в предыдущие века человечество не видело никаких причин для маскировки очков или пломб в зубах. Возможно, скрыть импланты косметически, но они были у всех, все знали, что это такое, и никто не беспокоился об этом.

Возможно ли, спросил Нарман, разработать набор имплантов, которые можно было бы скрыть даже от осмотра квалифицированного целителя или вскрытия?

Ответ Совы был отрицательным. С другой стороны, возможно, удастся разработать импланты, которые целителю было бы трудно обнаружить… и которые не были бы доступны для вскрытия. Это заняло у него больше времени, чем он первоначально предполагал, но ему удалось сконструировать имплант на органической основе. Тот, компоненты которого были бы полностью внутренними, вплетенными в нервную систему получателя и скрытыми кожей и мышцами, и полностью растворились бы в течение двадцати минут после биологической смерти получателя. Было отдаленно возможно, что бдительный целитель мог обнаружить их у кого-то, кто получил травму, достаточно серьезную, чтобы фактически обнажить его или ее центральную нервную систему, и хирурги Сейфхолда иногда делали операции на головном мозге. Таким образом, риск обнаружения в экстремальных условиях сохранялся бы. Но если не считать небольшого количества «ганглиев», они были бы почти микроскопическими. Маловероятно, что у врача, имеющего дело с такой серьезной травмой, будет свободное время, чтобы заметить их, и никому получившему самовосстанавливающуюся нанотехнологию Федерации никогда не понадобится операция на головном мозге.

Сова завершил свою окончательную имитационную оценку новой системы две пятидневки назад, и она прошла с честью. Не совсем к радости Мерлина, Ниниэн вызвалась стать первой человеческой морской свинкой, и через несколько дней они вдвоем полетят в пещеру Нимуэ.

— Я знаю об имплантах, Мейкел, — ответила теперь Нимуэ. — На самом деле, я думаю, что это главная причина, по которой Корин спросил меня именно сейчас. Я была… я отталкивала его, напоминая ему о Нармане и Оливии, Мерлине и Ниниэн. Но если новые импланты работают так же хорошо, как и все остальное, что придумал Сова, нет никаких причин, по которым он не может также записать свою личность, что означает, что он может быть таким же «бессмертным», как и я.

— Тогда в чем проблема? — мягко спросила Ниниэн.

— Ему нужен наследник, — сказала Нимуэ, ее голос внезапно стал резким и горьким. — И я не могу дать ему ни одного.

Новая тишина была напряженной, и Мерлин поймал себя на мысли, что задается вопросом, слышал ли кто-нибудь еще — кроме, возможно, Ниниэн — настоящую, скрежещущую печаль в этом голосе. Нимуэ Элбан прожила всю свою жизнь — и умерла — зная, что никогда не станет матерью. Что она никогда не забеременеет и не родит ребенка, которого Гбаба может убить еще до того, как он выйдет из подросткового возраста. Что ни один ответственный человек никогда больше так не поступит.

Теперь Нимуэ Чуэрио, человек, который был истинным наследником Нимуэ Элбан, даже больше, чем Мерлин Этроуз, оказалась в мире, где младенцы, дети, были самым радостным сокровищем, какое только можно вообразить… и жила в теле, которое не могло зачать.

— Нимуэ, он это знает, — наконец сказал Шарлиэн. — Если он все равно тебя спросил….

— Он единственный ребенок в семье, Шарли, — сказала Нимуэ. — Он единственный наследник своего отца. Он говорит, что для него это не важно, но я знаю, что это важно для Райсела. И не только потому, что Корин — его сын. Граф презирает большинство альтернативных наследников. И даже если Корин говорит, что для него это не важно, даже если он говорит это серьезно, что он будет чувствовать через двадцать или тридцать лет?

— Честно говоря, я думаю, что он будет чувствовать себя точно так же, как сейчас, — сказал Шарлиэн. — Он не непостоянный человек, Нимуэ. Он знает свой собственный разум… и свое собственное сердце. И он не собирается лгать тебе о том, что он думает и чувствует.

— Нет, это не так, — признала Нимуэ, и Кэйлеб услышал почти безнадежную гордость в ее голосе. — Но я не буду… закрывать этот аспект. Может, он и не заботится о наследниках, но я видела его с детьми, Шарли. Это мужчина, который хочет, нуждается в том, чтобы быть отцом, и который был бы чертовски хорошим отцом. Я буду его любовницей, но я никогда не смогу выйти за него замуж, отнять это у него. Я просто… не могу.

— О, не говори глупостей!

Кое-кто из слышавших дернулся от пузырька — веселья — в голосе Ниниэн Этроуз.

— Я не веду себя глупо! — рявкнула Нимуэ. — Это важно для меня!

— Да, это так, — ответила Ниниэн. — На самом деле, в некотором смысле, думаю, что для тебя это может быть даже более важно, чем для него. Если уж на то пошло, здесь есть некоторые… проблемы и для тебя, независимо от того, сталкивалась ты со всеми ними или нет. И прежде чем ты откусишь мне голову, позволь мне указать тебе на две или три вещи, если можно?

— Продолжай, — сказала Нимуэ после нескольких молниеносных секунд.

— Спасибо, — сказала Ниниэн более мягко. — Первый пункт. Я замужем за другой твоей версией. Я знаю, почему Нимуэ Элбан знала, что никогда не станет матерью, и знаю, какой шрам это оставляет. Поверь мне, когда я это говорю, потому что я действительно так думаю.

— Второй момент. Что бы ни думали невежественные люди, которые этого не пробовали, нет никакой разницы между любовью родителей к биологическому ребенку и ее любовью к приемному ребенку. У меня тоже никогда не было собственного ребенка, но у меня есть дочь, и у меня есть сын, и никто не может любить кого-то больше, чем Мерлин, и я люблю их. Я всегда знала, что у меня не будет детей, как и у Нимуэ Элбан, Нимуэ, и на самом деле по многим тем же причинам. Я не беспокоилась о Гбаба, но я не собиралась предлагать их в качестве заложников инквизиции Жэспара Клинтана. Теперь вы с Мерлином дали мне возможность изменить свое мнение об этом, и я не собираюсь сидеть здесь и смотреть, как ты упускаешь ту же возможность, что и я. Я не могу. Мне жаль, если это выводит тебя из себя, но тебе понадобится причина получше, чтобы сказать мужчине, который тебя любит, что ты не выйдешь за него замуж.

В отличие от Нимуэ, все они могли видеть лицо Ниниэн, и Мерлин почувствовал, как его глаза смягчились, когда он посмотрел в глаза своей жены и вспомнил давний разговор с Оливией Бейц. Разговор, в котором Ниниэн Рихтейр заставила его противостоять так, как он никогда бы не подумал, что это возможно.

И теперь она делала это снова и снова для другой версии Нимуэ Элбан.

— Я… не подумала об этом, — сказала Нимуэ после долгого молчания, ее голос был мягким.

— Конечно, ты этого не сделала, — просто сказала ей Ниниэн. — Нимуэ, у тебя было много причин держать эту дверь закрытой, включая факт его смертности. Но ты зашла достаточно далеко, чтобы признать, что любишь его, и разделить с ним постель, милая. Так как насчет того, чтобы открыть дверь немного шире? Делиться всей его жизнью — открыто, рядом с ним — тоже?

— Я все еще не знаю, как это повлияет на преемственность титулов, — сказала Нимуэ.

— Вероятно, не очень хорошо, — сказал Кэйлеб немного неохотно. — Закон о наследовании в Корисанде не так плох, как это было с Гектором, когда я его усыновил, но я совсем не уверен, что пэры Корисанды примут приемного наследника, когда есть законные наследники по крови. И это один из вопросов, по которому Дейвин не мог их отменить. Он мог бы придумать новые титулы для вашего ребенка — и я уверен, что он настоял бы на том, чтобы сделать именно это, учитывая, как он относится к вам обоим! — но если «законный наследник» не обвинен в государственной измене, он не может произвольно передать существующий титул кому-то другому. С другой стороны, думаю, что вы, возможно, немного обижаете Райсела. Считаю, он гораздо больше заботился бы о том, чтобы его сын был счастлив, чем о том, кто унаследует какие-либо титулы после того, как они оба умрут.

— Думаю, что Кэйлеб прав, Нимуэ, — сказала Ниниэн, — но на самом деле это не имеет значения, потому что это подводит меня к моему третьему пункту. А это значит, что этот вопрос вообще не должен возникать.

— Прошу прощения? — немного скептически спросила Нимуэ.

— Ты ПИКА! — Ниниэн рассмеялась. — Я замужем за ПИКА, так что я, как вы могли бы назвать, близко — в более чем одном смысле этого слова — знакома с его способностью перестраивать себя физически. Если ты можешь превратиться в такого мужчину, как Дэйджир Кадд, неужели ты думаешь, что я поверю, что ты не смогла бы идеально имитировать беременную сейджин? Я имею в виду, без таких незначительных недостатков, как утренняя тошнота.

— Незначительных? — Шарлиэн фыркнула. — Это говорит приемная мать!

— Подробности, подробности! — Ниниэн грациозно махнула рукой в знак отказа, затем наклонилась и поцеловала свою тезку в макушку. — Не отвлекай ее.

— Ну, да, — сказала Нимуэ. — Я могла бы имитировать беременность, но конечной точкой процесса должен быть ребенок, Ниниэн, и имитировать роды было бы немного сложнее!

— Подробнее, — сказала ей Ниниэн, но ее тон был гораздо менее беззаботным. Она выпрямилась, обхватив обеими руками ребенка у себя на коленях, и выражение ее лица было внимательным и сосредоточенным.

— Послушай меня, Нимуэ. Сейчас в нашем ближайшем окружении довольно много женщин, большинство из них детородного возраста. Боюсь, я больше к ним не отношусь, но любая из этих других женщин с радостью — с любовью — пожертвовала бы яйцеклетки тебе и Корину. Конечно, вы в этом не сомневаетесь! И ты действительно забыла, что «доктор Сова» уже сделал для Жейн Хаусмин? Поверь мне, в пещере у него есть все необходимое, чтобы оплодотворить эти яйцеклетки спермой Корина и выносить ребенка в искусственной матке. Так что у вас двоих могут быть дети, и этот ребенок будет биологическим внуком и наследником Райсела… и каждым дюймом такой же твой, как и Корина. Нимуэ, любимая, у вас двоих может быть столько детей, сколько ты захочешь!

— Мы… мы могли бы, не так ли? — Голос Нимуэ был тихим, в нем плескались слезы. — Это… это даже не приходило мне в голову!

— Это потому, что Нимуэ Элбан никогда не была бы настолько жестокой, чтобы зачать ребенка только потому, что она так сильно этого хотела, — сказал ей Мейкел Стейнейр, его голос был таким же нежным, как у Ниниэн. — Но это также потому, что ты была так сосредоточена на защите Корина и Райсела. Это всегда твой первый инстинкт, точно так же, как и у Мерлина — защищать других, а не себя. Ты слишком занята созданием возможностей для нас, чтобы думать о том, как отчаянно мы хотели бы создать их для тебя. Но Ниниэн права. Я в этом уверен.

— Конечно, так оно и есть! — На щеках Шарлиэн тоже были слезы, и она потянулась, чтобы схватить одну из рук Ниниэн. — Конечно, она такая! На самом деле, я добровольно отдам свою яйцеклетку прямо сейчас, Нимуэ. И уверена, что Илейн или Айрис — или любая из нас — сделают то же самое.

— Ты бы сделала это? — В голосе Нимуэ звучало удивление, и Шарлиэн рассмеялась сквозь слезы.

— О, Мейкел так прав насчет тебя и Мерлина! — сказала она. — После всего, что вы двое сделали для нас, для нашего мира, для всех и всего, что для нас важно, у нас наконец-то есть возможность сделать что-то для вас! Как ты могла хоть на мгновение подумать, что мы не согласимся на это?

АПРЕЛЬ, Год Божий 904

I

Пещера Нимуэ, горы Света, епископат Сент-Эрнестин, земли Храма.
<Проснись, любимая.>

Ниниэн Этроуз открыла глаза, когда любимый голос проник сквозь нее.

<С возвращением, соня!> — сказал тот же голос.

Гладкий каменный потолок над ней с годами стал привычным, почти успокаивающим зрелищем, но не таким успокаивающим, как лицо, улыбающееся ей сверху вниз. Она улыбнулась в ответ, затем напряглась, когда поняла, что губы Мерлина не двигались.

— Это…? — начала она, но остановилась, когда рядом с лицом Мерлина появилось еще одно лицо.

— Минутку, — произнес второй голос где-то в глубине ее сознания, и воздух над ней внезапно покрылся серией светящихся значков. Их было двадцать, расположенных в пять аккуратных рядов по четыре.

— Так-то лучше, — сказал второй голос, и бестелесная голова Совы улыбнулась ей. <Вам потребуется некоторое время, чтобы полностью освоить интерактивный интерфейс, Ниниэн. Когда вы будете готовы, я проведу с вами учебный курс, но пока вы не ознакомитесь с ним, более интуитивные его аспекты будут недоступны. На данный момент вы можете визуализировать соответствующий значок, чтобы дать сигнал процессору вашего импланта вызвать соответствующую функцию. Позже, после того, как вы полностью ознакомитесь с интерфейсом, все, что потребуется, — это решение с вашей стороны активировать желаемую функцию.>

— Я… я понимаю, — сказала она ИИ, затем снова посмотрела на Мерлина. — К этому нужно немного привыкнуть, — сказала она. — Особенно для такой старой женщины, как я!

<Старой!> его голос фыркнул в ее мозгу. <Вы уверены, что хотите бросаться со мной подобными прилагательными, юная леди?>

Ниниэн рассмеялась, успокоенная знакомой резкостью обмена репликами. Это правда, что ей было шестьдесят четыре года, в ее темных волосах слегка пробивались первые серебряные пряди, но шестьдесят четыре — это всего лишь пятьдесят восемь лет на давно умершей Терре, и она получила улучшенную базовую медицинскую нанотехнологию, которую Мерлин и Сова сделали доступной для всего внутреннего круга. Это было даже отдаленно не похоже на антигероновую терапию, которая позволила оригинальным «Адамам» и «Евам» прожить целых два или два с половиной столетия, даже без усилительных методов лечения, все еще доступных «архангелам» команды Эрика Лэнгхорна. Однако это гарантировало, что у нее не будет болезней, иммунитет к болезни Альцгеймера или любой форме рака, что любые травмы заживут с почти чудесной скоростью и что она может рассчитывать прожить по крайней мере до ста пятидесяти лет. Если бы к тому времени им не удалось свергнуть Церковь Господа Ожидающего, ее долголетие, несомненно, вызвало бы у некоторых удивление. С другой стороны, если бы они к тому времени не свергли Церковь, поднятые брови были бы наименьшей из их проблем.

Кроме того, всегда оставался тот незначительный факт, что, хотя Нимуэ Элбан, возможно, родилась более тысячелетия назад, Мерлин существовал менее пятнадцати лет. Так кого же из них это сделало грабителем колыбелей?

— Так как мне ответить тебе? — спросила она.

<Так же, как ты всегда делаешь, я уверен!> Сапфировые глаза Мерлина смеялись над ней. <Ты никогда раньше не стеснялась причинять мне огорчения!>

— Раньше ты только воображал, что я причиняю тебе боль, — предупредила она его, затем посмотрела мимо него на голову Совы. — Сова? Как это работает?

<Как я уже сказал, вам нужно только визуализировать соответствующий значок.> Одна из плавающих иконок, пара стилизованных губ, светилась ярче других и медленно мигала.

Ниниэн нахмурилась, сосредоточив свое внимание на мигающем изображении. Это было немного странно, потому что она обнаружила, что на самом деле вообще не «видела» это своими глазами. Изображение проецировалось в ее поле зрения, подобно тому, как Сова годами проецировал данные и видео на их контактные линзы, но все же была небольшая разница, хотя ей потребовалось мгновение, чтобы понять, в чем эта разница заключалась. Это изображение было спроецировано прямо в ее разум с четкостью и ясностью, которые обходили зрительный нерв. В нем была… твердость, хотя на самом деле это было не то слово, больше, чем все, что она когда-либо «видела».

И все же, каким бы острым оно ни было, оно стало еще более четким, когда она сосредоточилась на нем.

<Визуализировать, это так?> спросила она, и ее собственные глаза расширились, когда она поняла, что мысленные команды, которые должны были поступать к ее голосовым связкам, языку и губам, ушли куда-то совсем в другое место.

<Именно так, любимая!> — сказал ей Мерлин, наклоняясь, чтобы положить одну сильную руку с длинными пальцами на ее щеку. <Я всегда знал, что ты умница!>

<Знаю, мы все уже слишком много раз говорили об этом, но это действительно похоже на волшебство,> — сказала она. <Как телепатия в тех старых докосмических романах, которые нашел Нарман.>

<Полагаю, что так оно и есть, во многих отношениях.> Мерлин протянул руку и поднял ее в сидячее положение. Он был очень нежен с ней, и она почувствовала лишь легкий укол дискомфорта как напоминание о том, что она только что перенесла самую серьезную нейрохирургическую операцию, которую когда-либо испытывал коренной житель Сейфхолда. <Я, конечно, не могу с уверенностью сказать, что имели в виду авторы,> его голос продолжал звучать где-то в ее мозгу, полностью минуя ее барабанные перепонки и все же «звуча» точно так же, как раньше, <но ожидаю, что это близко к тому, к чему они стремились. И Сове пришлось немного модифицировать твое программное обеспечение. В Федерации с планетарными сетями данных, доступными повсюду по беспроводной сети, к таким вещам, как дальность действия и безопасность, подходили несколько иначе. Никому не требовалась большая дальность передачи или приема, потому что узлы передачи данных были настолько частыми и распространенными, что они всегда были подключены к сети практически где угодно. А «безопасность» заключалась в шифровании и других способах защиты потоков данных и предотвращения взломов. Никто никогда не беспокоился о том, может ли сигнал импланта быть обнаружен или нет, потому что никто не видел никаких причин скрывать это.

<Однако наша ситуация немного отличается, так что твои импланты имеют большую дальность передачи и приема — не намного больше: есть ограничение на мощность любого электромагнитного передатчика, который можно использовать в любом месте рядом с твоей корой головного мозга, но достаточно, чтобы мы могли разговаривать друг с другом, скажем, с одной стороны бейсбольного поля к другой, даже без снарков. И хотя у тебя есть все стандартные средства защиты от взлома, наша главная забота о безопасности заключается в том, чтобы любые передачи между нами оставались скрытыми, что является еще одной причиной, по которой они должны быть достаточно маломощными, поэтому их дальность действия довольно сильно ограничена. Ты сможешь подключить свои импланты к снаркам, но чтобы получить необходимую дальность, тебе придется направить их через твой существующий внешний комм, и его функции скрытности будут продолжать прикрывать тебя, когда ты это сделаешь.>

Она медленно кивнула, ее глаза были полны решимости.

<Но я смогу разговаривать с тобой вот так, когда захочу? Где бы ты ни был?> Настала его очередь кивнуть, и она весело фыркнула. <Ну, для меня это определенно звучит как «телепатия»!>

<Я не согласен, хотя есть некоторые большие различия. Например, мы не можем обмениваться эмоциями так, как это делают «телепаты» в книгах. Информационный поток — это нечто другое, но даже там существуют жесткие ограничения на то, чем мы можем обмениваться в режиме реального времени. Это скорее вопрос пропускной способности, но как только ты полностью привыкнешь к своему процессору, ты сможешь передавать файлы напрямую любому другому, кто получил импланты. И не только файлы данных. Эмпирические файлы тоже. Не просто рассказы о вещах, которые вы видели или пережили, а реальные воспоминания о них. И теперь, когда я думаю об этом, там происходит некоторый эмоциональный обмен. Это просто не прямой обмен между отдельными лицами, и это не может быть сделано в режиме реального времени, только загруженными файлами. «Двое не могут стать одним целым», но это не значит, что ты не сможешь обмениваться файлами, которые позволят тебе… понимать друг друга так, как ты никогда раньше не могла. Хотя я не смогу сделать так много, как ты и другие.>

<Почему бы и нет?> спросила она, услышав горько-сладкую нотку в его мысленном тоне.

— Снова пропускная способность, — просто сказал он. Она подняла бровь, и он покачал головой. <Мой высокоскоростной порт все еще не работает, Ниниэн, а в таком обмене много байт данных. Слишком много, чтобы человеческая нервная система могла передавать их другой человеческой нервной системе в режиме реального времени. Это одна из главных причин, по которой я нанес так много вреда мозгу Нармана, когда записывал его расширенную память с помощью гарнитуры. При обмене тебе нужно «заархивировать» память в твоем процессоре, а затем отправить ее предполагаемому получателю. Но даже в сжатом виде это все равно будет огромный файл, и, в отличие от твоего нового импланта, я все еще не могу обрабатывать высокоскоростную передачу данных в таком масштабе. Вот почему Нарману приходится замедлять внутренние часы своей виртуальной реальности, чтобы они соответствовали реальному миру всякий раз, когда я посещаю его. Я не могу обработать — нет, не так, я не могу получить доступ к потоку данных с достаточно высокой скоростью передачи данных. У тебя гораздо более высокая скорость, чем у меня, так что он сможет поддерживать с тобой более высокую степень сжатия и обмена. Я просто не смогу сделать то же самое.>

Разочарование омрачило ее глаза, и он наклонился, чтобы нежно поцеловать ее.

— Я не говорил, что это никогда не исправить, — сказал он ей. <На самом деле, Сова и Нарман уже довольно давно спокойно работают над созданием для меня совершенно нового «мозга». Того, у которого есть высокоскоростной порт.>

<О? И почему я впервые слышу об этом?>

<Потому что никто из нас не был уверен, что это будет возможно, и не было смысла упоминать об этом, если это было не так,> разумно сказал он. <На самом деле это была более сложная задача, чем та, с которой они столкнулись, когда строили Нимуэ, потому что с ней они начали с нуля. Они должны были выяснить, как ее построить, и они сделали все это с помощью своего собственного «оригинального» оборудования и программного обеспечения. Моя проблема — «всего лишь» программный сбой, но это программное обеспечение также является аппаратным, потому что оно встроено в мой существующий мозг. ПИКА Нимуэ так и не была свободна полностью; она всегда использовала его как дистанционно управляемый пульт, вот почему система была спроектирована так, чтобы сбрасывать данные каждые десять дней, хотела она этого или нет. Вся идея состояла в том, чтобы создать ПИКА с функциями, которые означали, что он не мог «выйти из строя», что бы ни случилось, и люди, которые меня создали, хотели быть чертовски уверенными, что никто не облажается с этими гарантиями. Доктор Проктор все равно сделал это, но даже он не смог обойти все средства защиты без нескольких… побочных эффектов, и Сова решил, что попытка исправить меня таким, какой я есть, только рискует создать дополнительные, непредвиденные проблемы дальше по ходу дела. Поэтому ему пришлось выяснить, как построить молицирконный мозг — используя его и Нармана «запатентованную» конструкцию, — которая обеспечит постоянную, долгосрочную независимую работу. По сути, они должны создать мозг эмансипированного ПИКА, который они могут поместить в шасси ПИКА, специально разработанное для того, чтобы больше не вмешался никто другой. Он говорит мне, что они приближаются к концу, и мы уже некоторое время работаем над записью моих воспоминаний после Нимуэ. Мы все еще отстаем от графика на пару лет, но мы приближаемся к этому. Так что к тому времени, когда они подготовят мой новый мозг, у нас должна быть полная запись обо мне для загрузки в него. Надеюсь.>

<До тех пор, пока никто не начнет морочить тебе голову, пока мы не будем уверены, что у нас есть полная запись,> сказала она, положив голову ему на плечо.

<Поверь мне,> он поцеловал ее в макушку, <Я не собираюсь рисковать памятью о тебе.>

<Хорошо.> Она подняла лицо, чтобы поцеловать его, затем вздохнула и откинулась на его плечо. <А теперь, предположим, ты расскажешь мне, что делают остальные иконки Совы? Чем скорее я справлюсь с этим, тем скорее мы сможем освободить его для других!>

II

Императорский двор, город Ю-кво, провинция Кузнецов, империя Харчонг
— Я хочу, чтобы каждый член их семей здесь, на юге, был арестован! — император Чжью-Чжво зарычал. — Каждый из них, слышите?!

— Конечно, ваше верховное величество! — быстро сказал великий герцог Норт-Уинд-Блоуинг, склонив голову в отчаянном, вызывающем отвращение подобострастии. — Вот что вышло из императора, пытающегося осуществлять прямое правление, — яростно подумал он. — Столь же глупая политика, как «коллективная безопасность» Жэспара Клинтана! Она могли бы сработать — против некоторых вовлеченных семей, — но большинство из них с самого начала предвидели бы такую возможность и предприняли бы все возможные шаги против нее. Как должен был понять с самого начала любой, кроме дурака. Не то чтобы он не понимал в совершенстве причину ярости Чжью-Чжво. Но если бы император просто захотел позволить профессионалам делать свою работу..!

— Прошу прощения, ваше верховное величество, — сказал герцог Саммер-Флауэрс, — но что вы хотите, чтобы мы сделали с ними после того, как они будут взяты под стражу?

Очень хороший вопрос, — подумал Норт-Уинд-Блоуинг. И еще один признак растущего авторитета южного герцога в имперском совете, что он осмелился задать этот вопрос. Первый советник пытался чувствовать себя более благодарным за то, что кто-то спросил, чем обиженным тем, что этим кем-то был Саммер-Флауэрс.

Это было трудно.

— Отличный вопрос, милорд герцог, — сказал Чжью-Чжво. Он колебался минуту или две, прежде чем ответить, и не предложил немедленного рецепта, когда он это сделал. Норт-Уинд-Блоуинг спрятал свое кислое веселье за внимательным выражением лица. Конечно, он не подумал об этом до того, как выдвинул свое требование!

— Если я могу предположить, ваше верховное величество, — пробормотал Саммер-Флауэрс после неловкой паузы, — никто из этих людей лично не оскорбил ваши прерогативы или власть. Тем не менее, их родственники в этих «Объединенных провинциях», безусловно, это сделали. Я бы предложил обращаться с ними как с государственными узниками и содержать в разумных условиях — по крайней мере, на данный момент — в качестве наглядного напоминания их предательски настроенным родственникам о том, что ваше терпение не безгранично. Вашему верховному величеству нет необходимости перечислять какие-либо конкретные обвинения против них, чтобы они могли содержаться под стражей неопределенный срок по вашему усмотрению. Никто из их семей не сможет пропустить ваше послание, но ваше терпение в том, что вы не предъявили им обвинения в это время, может вдохновить этих настроенных на предательство родственников признать ваше милосердие и терпение и отказаться от своей измены.

— Отличная формулировка того, что я имел в виду, мой господин, — тепло сказал Чжью-Чжво. — На самом деле, я считаю, что было бы уместно, поскольку вы так хорошо меня поняли, чтобы вы взяли на себя ответственность за то, чтобы это было сделано от нашего имени.

— Вы оказываете мне честь такой ответственностью, ваше верховное величество, — сказал Саммер-Флауэрс, склонив голову в грациозном поклоне, и Норт-Уинд-Блоуинг замаскировал тихое проклятие за одобрительной улыбкой.

Император тоже улыбнулся. Но затем он позволил своей улыбке исчезнуть, и его лицо снова посуровело.

— Мы хотим, чтобы наш совет в целом подробно рассмотрел этот вопрос теперь, когда у нас есть подтверждение этого «плана Армака», — сказал он, и его тон превратил последние два слова в непристойность. — Мы хорошо понимаем, что эта… эта взятка сделает чрезвычайно трудным даже для наших верных подданных противостоять грязным уговорам Кэйлеба. Мы боимся, что не сможем помешать тем, кто менее лоялен к Нам, пить из корыта, которое Кэйлеб и его шлюха разложили перед ними. Однако мы считаем, что важно разоблачить эту «щедрость» такой, какой она есть на самом деле — приманкой, предложенной от имени и на службе Шан-вей!

Сердце Норт-Уинд-Блоуинг упало. Последнее, что им было нужно, — это вновь разжечь джихад в разгар такого широкомасштабного восстания. Тем более, что крепостные всегда считали Мать-Церковь служанкой своих помещиков, соучастницей всего того, в чем они обвиняли аристократию, как саму аристократию! Если они…

— Более правдивых слов никогда не произносили, ваше верховное величество, — решительно произнес другой голос, и Норт-Уинд-Блоуинг прикусил язык, когда перевел взгляд на самого молодого — и одного из самых новых — членов имперского совета.

Епископ Кэнгся Тан-чжи, бывший епископ Мей-ко, крупнейшего и богатого епископства провинции Чьен-ву, был возведен в сан архиепископа Буассо вместо Бодэна Чжинчи по личному настоянию императора. Во многих отношениях это не имело значения, поскольку Тан-чжи мог быть только архиепископом в изгнании до тех пор, пока в беспокойных провинциях не будет восстановлена власть короны и Церкви. Если уж на то пошло, он был епископом в изгнании с тех пор, как Мей-ко был захвачен вскоре после падения Шэнг-ми! Но Норт-Уинд-Блоуинг не доверял амбициозному стороннику жесткой линии настолько, насколько он мог плюнуть.

Тан-чжи, который был моложе Чжинчи менее чем в два раза, приходился двоюродным братом бывшему архиепископу Чьен-ву Уиллиму Рейно. Он также был членом ордена Шулера, яростно отвергавшим официальную историю о смерти Рейно, как чарисийскую ложь, которую Робейр Дючейрн принял как часть своей кампании по уничтожению авторитета Жэспара Клинтана как великого инквизитора. Первый советник так и не смог этого доказать, но отчеты его агентов убедительно свидетельствовали о том, что Тан-чжи тайно поддерживал полную репрессивную строгость инквизиции в своем бывшем епископстве с помощью тайных трибуналов, приговоры которых приводились в исполнение в такой же тайне.

И, конечно же, молодой идиот был совершенно слеп к тому, как его собственная политика могла способствовать нынешней катастрофе. Норт-Уинд-Блоуинг не пролил бы слез по неграмотным крепостным или оппортунистам, которые теперь пытались извлечь выгоду из их ярости, но, по крайней мере, он понимал, что это была ярость… и что она откуда-то взялась.

— Этот яд должен быть уничтожен, ваше верховное величество, — продолжил Тан-чжи. — С этим не может быть никакого компромисса. Действительно, наши нынешние обстоятельства — состояние империи вашего верховного величества — напрямую связаны с теми… опрометчивыми церковными лидерами, которые поступили именно так и искали компромисса со слугами Шан-вей в мире. Конечно, теперь все мы можем видеть, к чему неизбежно должно привести такое приспособление!

Сердце Норт-Уинд-Блоуинга упало еще сильнее, когда император кивнул в серьезном согласии.

— Как сын Матери-Церкви, я благодарю вас за эти мудрые слова, ваше высокопреосвященство, — сказал он человеку, чьего предшественника он убил. — И как император, мы намерены действовать в соответствии с этим. Доказательство вашего мудрого совета доступно всем в наших северных провинциях, и это еще раз подтверждает нашу решимость позаботиться о том, чтобы наши южные провинции больше не подвергались подобному загрязнению. Кэйлеб и Шарлиэн надели маску частной благотворительности на западе, но действительно ли кто-нибудь, сидящий в этом зале совета, верит в это?

На самом деле, все агенты Норт-Уинд-Блоуинг предположили, что это было именно то, что сделали Кэйлеб и Шарлиэн, и он испытал момент чистой и горькой зависти, когда подумал о якобы бездонных золотых и серебряных рудниках, которые они обнаружили на острове Силверлоуд, чтобы сделать это возможным. Одной мысли о том, что у кого-то есть столько денег в личных кошельках, было достаточно, чтобы вызвать у него тошноту, но все свидетельства свидетельствовали о том, что это действительно был акт частной благотворительности, который они оба провозгласили, без каких-либо формальных обязательств перед короной Чариса со стороны его получателей.

Конечно, это не означало, что их не было. Норт-Уинд-Блоуинг сомневался, что кто-нибудь пропустит чарисийский крючок, спрятанный внутри этого щедрого подарка. Что делало подарок не менее щедрым… или менее политически взрывоопасным.

— Нет, ваше верховное величество, — сказал он. — Очевидно, что их истинные планы лежат гораздо глубже, чем это.

Это был единственный ответ, который он мог дать.

— Тогда сейчас самое время очистить юг по крайней мере от одного из ядов, пожирающих север, — сказал император. — Мы желаем, чтобы все эти пагубные коммерческие соглашения между нашими подданными и любым чарисийским образованием были немедленно расторгнуты. Мы постановляем наложить арест на все активы и имущество Чариса, где бы они ни находились в пределах нашей империи. И мы хотим, чтобы это было сделано в течение следующей пятидневки и без предупреждения наших врагов о наших намерениях до того, как это будет сделано.

Желудок Норт-Уинд-Блоуинга скрутился в узел, когда император Чжью-Чжво оглядел свой зал совета холодными, стальными глазами.

— Мы надеемся, что достаточно ясно высказались по этому поводу, — сказал он.

III

Дворец протектора, город Сиддар, Старая провинция, республика Сиддармарк
— Вы знаете, что это не поможет нашей ситуации, не так ли, милорд? — кисло сказал Хенрей Мейдин. — Ни капельки. Я уже слышу много недовольных комментариев по этому поводу, даже от тех, кто понимает, зачем нам нужен банк.

— Почему я не удивлен?

Грейгор Стонар отвернулся от канцлера казначейства, скрестил руки на груди и посмотрел на снежный рассвет. Свежий снег на крышах Сиддар-Сити уже был покрыт дымовой сажей, и холод, проникающий сквозь стекло, казалось, пробирал его до костей. Дрожь в его руках тоже стала более заметной в эти дни. Ему хотелось бы списать это на холод, но он не мог. Что было одной из причин, по которой он проводил так много времени, скрестив руки на груди, чтобы скрыть это, — подумал он.

— Я предполагаю, что их несчастье проистекает не только из досады? — сказал он.

— В слишком многих случаях это проистекает из чего-то более похожего на отчаяние, — ответил Мейдин. Он подошел и встал за плечом лорда-протектора, глядя вместе с ним в окно. — И их трудно винить. У нас пока нет всех подробностей о том, как именно Кэйлеб и Шарлиэн справляются с этим, но то, что мы знаем, говорит о том, что они практически раздают деньги. И это делают они, а не империя.

— Это их деньги, — мягко сказал Стонар, хотя даже его личная дружба с Армаками подверглась испытанию, когда он впервые услышал о «Плане Армака». Ему не нравилось признаваться в этом самому себе, но это было правдой. — Они могут одолжить их — или отдать — кому захотят, и мы на самом деле не в лучшем положении, чтобы жаловаться на это. — Он повернул голову и посмотрел вниз на более низкорослого Мейдина. — Если бы они не были так великодушны, когда «Меч Шулера» поразил нас, Бог знает, сколько еще наших людей умерло бы от голода.

— Я понимаю это, милорд. Я действительно так думаю. — Мейдин спокойно ответил на его взгляд, затем снова посмотрел в окно. — Но, как заметила святая Бедар, «Благодарность — это одежда, которая натирает». Боюсь, что многие из наших финансовых интересов сейчас сильно расстроены. Они знают, в какую беду мы попали, но вместо того, чтобы выручить нас, Кэйлеб и Шарлиэн вкладывают миллионы в Харчонг. С точки зрения многих наших людей, это почти экономическая измена!

— Почти? — Стонар сардонически изогнул бровь. — Почему-то я сомневаюсь, что люди, которые так думают, прилагают какие-либо квалифицированные требования.

— Нет, это не так, — признал Мейдин. — И бывают моменты, когда мне трудно с ними не согласиться. К сожалению, я также понимаю, что делают Кэйлеб и Шарлиэн… и почему они не могут сделать это и для нас.

— Действительно? — Стонар повернулся спиной к окну и склонил голову набок. — Интересно, видим ли мы одни и те же причины?

— Я могу сразу вспомнить по крайней мере четыре из них, — ответил Мейдин.

— Во-первых, ситуация в Западном Харчонге чертовски хуже, чем все, на что мы здесь смотрим, и, как вы сказали, мы оба знаем, как Кэйлеб и Шарлиэн реагируют на голод и зверства. Но их инструменты для того, чтобы что-то с этим сделать, мягко говоря, ограничены. Они не могут вмешаться военным путем, потому что у них не так много войск, как у Рейнбоу-Уотерса на востоке. Даже если бы они это сделали, в ту минуту, когда они высадили больше, чем горстка морских пехотинцев, которых они держат в Буассо и Чешире, или «гражданские добровольцы», помогающие Стейнейру и великому викарию поддерживать порядок в этих прибрежных анклавах на юге Тигелкэмпа и Стена, все закричали бы о «чарисийском вторжении». Если уж на то пошло, несмотря на хорошую работу, которую Рейнбоу-Уотерс делает на востоке, у него также недостаточно людей, чтобы усмирить что-либо дальше на запад, чем Мэддокс. Так что, если они хотят удержать Западный Харчонг от погружения в хаос и анархию, которые превращают Центральный Харчонг в пустошь, им нужно найти другой инструмент. Это и есть «План Армака».

— Во-вторых, даже у Кэйлеба и Шарлиэн нет бездонного кошелька. Честно говоря, я поражен, что они так глубоко погружаются в это, и совсем не уверен, как долго они смогут продолжать в том же духе, прежде чем люди начнут размышлять о надежности чарисийской марки. Но если у них ограниченные ресурсы — а они есть, — они должны направлять их туда, где в этом больше всего нуждаются. К счастью, это не мы. Пока, по крайней мере.

— В-третьих, это звучит так, как будто эти Объединенные провинции проводят всесторонние реформы по модели Чариса. Реформы на самом деле гораздо более масштабные, чем все, что мы планируем. Вероятно, это потому, что положение харчонгцев настолько тяжелое, что у них нет никакого выбора, но это все равно правда. И когда они будут закончены, эти провинции будут напрямую связаны с экономической системой Чариса. Честно говоря, я не знаю, смогли бы мы провести реформы такого уровня, даже если бы все наши люди были готовы попробовать. Если уж на то пошло, некоторые из людей, которые готовы попробовать — некоторые из наших самых сильных сторонников в палате — будут бояться, что «План Армака» превратит нас в — или, в их глазах, сохранит нас в качестве — еще одного придатка Чариса, вместо того, чтобы позволить нам развивать наши собственные производства и контролировать нашу собственную экономику. Я не уверен, что этого не произошло бы и само по себе; разница в том, что я совершенно уверен, что в конце концов это было бы лучше, чем то, к чему мы движемся «в одиночку'. Но что бы я ни думал, факт остается фактом: мы все еще далеки от ситуации в Соединенных провинциях. Какими бы серьезными ни были наши проблемы, у нас есть существующая инфраструктура, которую мы не можем просто разрушить и сжечь дотла. Вероятно, мы сможем добиться существенных успехов в направлении этих реформ, как только заработает центральный банк, но до тех пор..? — Он пожал плечами. — Не так уж и много.

— И, наконец, насколько щедрыми бы они ни были, они делают это не только из филантропических побуждений. — Он махнул рукой. — Не говорю, что у них нет таких мотивов, потому что мы с вами оба их знаем, и мы видели, что они есть. Но они всегда были откровенны с нами о политических и военных преимуществах для них, помогая накормить и наших людей. Это помогло поддержать нас, удержало армию на поле боя и предоставило им союзника с материка, в котором они так отчаянно нуждались. И это тоже создало им чертовски хорошую репутацию. Никто столь умный, как они двое, не мог не увидеть возможности сделать то же самое в Западном Харчонге. Если План Армака увенчается успехом, Соединенные провинции будут настолько полностью интегрированы в систему Чариса, что Чарис станет не просто их естественным торговым партнером, но и неизбежным торговым партнером. Предполагая, что им действительно удастся предотвратить полный крах — а я думаю, что у них есть хорошие шансы на это, судя по всему, — чарисийцы будут зарабатывать хорошие деньги, как только внутренняя экономика Соединенных Провинций взлетит на самом деле. Не говорю, что это единственная — или даже главная — причина, по которой Кэйлеб и Шарлиэн делают это, заметьте, но они не могут быть слепы к такому результату. Уверен, что они потеряют по крайней мере часть кредитов, которые они делают. На самом деле, не удивлюсь, если в конце концов им придется списать целых пятнадцать или даже двадцать процентов из них. Но если у них есть деньги, чтобы тратить, а похоже, что так и есть, то лучшей долгосрочной инвестиции не может быть нигде в мире.

— Ясно, — сказал Стонар с легкой усталой улыбкой. — Вопрос в том, как мы сделаем себя одинаково привлекательными для них.

— Знаю, что это звучит как застрявшее эхо, но то, что мы должны сделать, — это привести в порядок банк и наши собственные финансы. Знаю — мы действительно знаем — Кэйлеба и Шарлиэн Армак. Если уж на то пошло, мы оба знаем Эдуирда Хаусмина! Они хотели бы инвестировать в наш успех, но они не собираются вливать еще больше денег в экономику, которая уже… перегрета, хаотична и вышла из-под контроля. Они не могут этого сделать, не сделав все еще хуже! Если нам удастся взять все эти факторы под какой-то контроль, то я знаю, что часть денег из Плана Армака потечет в нашу сторону. Есть ли даже у них достаточно глубокие карманы, чтобы что-то изменить в чем-то размером с республику — в конце концов, у нас в десять или одиннадцать раз больше населения Соединенных провинций — может быть, это другой вопрос, но если мы сможем просто уладить наш беспорядок, они оба наверняка справятся — мы попробуем!

IV

Деснейр-Сити, империя Деснейр
— Ублюдки, — прорычал Симин Гарнет, бросая отчет обратно на стол герцога Харлесса. — Чертовы ублюдки.

Харлесс криво улыбнулся своему младшему брату и откинулся на спинку стула.

— Примерно то же самое сказал сэр Хирмин, выражаясь более дипломатичным языком, — сказал он, и Симин фыркнул. Сэр Хирмин Халдуил был не особенно знатного происхождения, но и не совсем простолюдином, к тому же он был высокопоставленным кадровым дипломатом. Официально он был еще одним из советников Харлесса; фактически он был главным наставником герцога, склонным задавать «обучающие вопросы».

— Действительно? — теперь спросил Симин, и Харлесс пожал плечами.

— Блестящий ход с их стороны, действительно, если предположить, что у них действительно есть золото и серебро. Как часто кому-то выпадает возможность купить полконтинента? А кто еще мог это сделать?

Второй вопрос прозвучал более чем горько, и на то были веские причины, — кисло подумал Симин. Сколько кто-либо мог помнить, «бездонные золотые прииски Деснейра» были одним из самых эффективных политических и дипломатических инструментов империи. Конечно, на самом деле они не были бездонными, но они предоставляли следующим друг за другом императорам рычаги влияния, чтобы купить поддержку Церкви и других королевств, когда это было наиболее необходимо.

Тот факт, когда казалось, что золотые прииски Кэйлеба и Шарлиэн Армак — их личные золотые прииски — были на самом деле бездонными, был особенно горьким ударом для человека, ответственного за нынешнюю дипломатию Деснейра.

— Раздражает, не так ли? — спросил Симин вслух, затем усмехнулся с оттенком извинения, когда его брат бросил на него злобный взгляд.

— Извини! — Он поднял обе руки в успокаивающем жесте. — Имею в виду, я знаю, что это действительно так, и не сомневаюсь, что императору чертовски неприятно из-за этого. Но думаю, что смогу его немного успокоить.

— Действительно? — скептически спросил Харлесс.

— Действительно. — Симин кивнул. — Послушай, я знаю, что его величество должен быть по-настоящему взбешен идеей о том, что Чарис ловит рыбу в неспокойных водах и высаживает рокового кита, подобного этим «Объединенным провинциям». Ему не понравится их дополнительное влияние на материке, и ему действительно не понравится тот факт, что в конечном итоге они собираются втянуть в свои лапы фактически независимый Западный Харчонг… и заработать кучу денег в процессе. Черт возьми, они собираются заработать целую кучу денег в будущем. Так что, да, понимаю, почему он сейчас немного, гм, холерик.

— Я мог бы придумать несколько более сильных слов, — заметил Харлесс.

— Уверен, что мог бы. Но на что мы должны указать ему, так это на то, как это еще глубже загонит Чжью-Чжво в наши объятия. И время тоже может быть в нашу пользу. Мы начинаем твердо стоять на ногах, и это дает нам то, что этот ублюдок Делтак называет «демонстратором технологий», чтобы похвастаться перед Харчонгом.

Харлесс нахмурился, задумчиво потирая верхнюю губу. Его брат был склонен к излишнему оптимизму, но на этот раз он, вероятно, был прав. На самом деле, очень прав.

Империя только что получила три паровых локомотива, построенных в Чарисе. Их доставили в Деснейр-Сити на огромном чарисийском пароходе, чьи паровые краны с легкостью и эффективностью выгрузили их в док. Однако, возможно, что еще более важно, их сопровождала пара построенных там же пароходов, которые были куплены короной одновременно с локомотивами. И эти другие пароходы были загружены оборудованием, необходимым для создания современного литейного цеха в стиле Чариса, который, помимо прочего, производил бы рельсы, необходимые для этих локомотивов.

Все это стоило целое состояние, но император потратил это состояние только за счет своих почти бездонных золотых приисков, и это означало, что ни в чем из этого не было доли собственности Чариса. Каждая частица принадлежала короне, и должна была быть дарована там, где пожелает император Марис, и на тех условиях, которые он продиктует. Более того, эти идиоты согласились предоставить экспертов для настройки этих новых приобретений Деснейра, чтобы убедиться, что все работает, и они, похоже, действительно верили, что его величество считает себя связанным их дурацкими законами о «патентах» и «лицензировании». Они, похоже, даже не осознавали, что, по сути, отдавали свою хваленую «индустриализацию» бесплатно.

— Знаешь, ты прав, Симин, — сказал он через мгновение. — О, время не идеальное, но если я укажу его величеству, что он может предложить харчонгцам доступ к нашим новым мануфактурам…

— Вот именно. — Симин кивнул. — Никто в здравом уме не думает, что мы будем такими же продуктивными, как чарисийцы. Во всяком случае, не сразу. Это займет время. Но как только мы закрепимся, как только мы начнем процесс, мы построим наши собственные производства на наших собственных условиях, и это даст нам наш собственный пряник. Возможно, мы не сможем соответствовать «Плану Армака», но дайте мне десять или пятнадцать лет на строительство, и я гарантирую, что Чжью-Чжво будет не единственным правителем, который предпочтет иметь дело с нами, чем оказаться привязанным к передникам Кайлеба и Шарлиэн!

МАЙ, Год Божий 905

I

Провинция Буассо, Соединенные провинции, Западный Харчонг
— Итак, Всемогущий Бог, мы благодарим Тебя и всех твоих благословенных архангелов и просим Твоих дальнейших благословений на это, на наши усилия по обеспечению Твоих детей, как мы знаем, Ты хотел бы, чтобы мы это делали. Аминь.

Епископ Йопэнг опустил руки и отступил на слегка приподнятую платформу с доброжелательной улыбкой, а Ранчжэн Чжоу, мятежный барон Стар-Райзинг, официально объявленный предателем, краем глаза наблюдал за своими гостями. Он боялся, что они могут обидеться, несмотря на их заявления об отказе от ответственности, но если они и обиделись, ни в выражении их лиц, ни в языке тела не было никаких признаков этого. Он слегка вздохнул с облегчением, а затем замер, когда один из этих гостей повернулся и поднял на него бровь.

— Вы чем-то обеспокоены, милорд? — мягко спросил Мерлин Этроуз.

— Ах, нет. Не совсем, — сказал Стар-Райзинг, хотя это было не совсем правдой. Вторая бровь Этроуза приподнялась, и барон слегка пожал плечами.

— Хорошо, я немного обеспокоен тем, что архиепископ может обидеться, когда его не попросили… сказать несколько слов.

— Милорд, сомневаюсь, что Мейкел Стейнейр ограничился несколькими словами по официальному поводу с тех пор, как он был впервые рукоположен, — со смешком ответил Этроуз. — Имейте в виду, обычно это хорошие слова, но они имеют тенденцию течь дальше. И так далее. И, когда я задумываюсь об этом, еще дальше.

— Для тех, кто издевается над старшими, предусмотрена особая епитимья, — безмятежно сказал Мейкел Стейнейр с другой стороны сейджина. Стар-Райзинг был немного удивлен, что седовласый архиепископ смог услышать его из-за резкого, колышущегося на ветру хлопанья флагов, натянутых вокруг платформы, но карие глаза старика блеснули, когда он посмотрел на него.

— Простите меня, сын мой, — сказал он, — но столько десятилетий прослушивания исповедей сделали мой слух исключительно острым. И нет, я нисколько не обиделся. — Выражение его лица стало серьезным. — На самом деле, думаю, что с вашей стороны и епископа Йопэнга было мудро не подбрасывать еще одно полено в огонь. Мы все знаем, как отреагировал бы на это император Чжью-Чжво в лучшие времена. Я бы действительно предпочел не усугублять ситуацию, добавляя к ней дополнительный религиозный компонент. Особенно, когда епископ Йопэнг так очевидно является добрым и сострадательным слугой Божьим. — Он покачал головой. — Я не мог бы сказать это лучше, и это его стадо, а не мое. Пусть они услышат голос своего пастыря, а не меня, особенно в такой день, как этот.

Стар-Райзинг кивнул в трезвом согласии… и благодарности. До этой пятидневки он никогда не встречался со Стейнейром, и было огромным облегчением обнаружить, что Мерлин Этроуз был точен в описании духовной целостности и — да — смирения архиепископа. Для него было невозможно представить себе харчонгского архиепископа Церкви Ожидания Господнего, который позволил бы кому-либо «превзойти» его на публичном выступлении.

И Бог свидетель, Стейнейр был прав. Стар-Райзингу повезло в том смысле, что у него было очень мало родственников в Южном Харчонге, а тех, кто у него был, там больше не было. Или, во всяком случае, не большинства из них. Один из его двоюродных братьев был слишком упрям — и слишком зол на него — чтобы прислушаться к его совету и убрать себя и свою ближайшую семью из досягаемости Чжью-Чжво. Без сомнения, кузен Энбо был занят тем, что обвинял Стар-Райзинга в том, что случилось с ним с тех пор, но барону было немного трудно проявить к нему сочувствие.

К сожалению, он был не единственным человеком, чьи родственники были взяты под стражу Копьями императора. До сих пор лишь горстка дворян отказалась от своего участия в Объединенных провинциях, но другие, без сомнения, поддались бы искушению, если бы император и его приспешники начали выдвигать конкретные угрозы в адрес членов семьи. В конце концов, это не имело бы значения — если бы у него было время полностью вовлечь в это дело городских бюргеров, свободных крестьян, членов гильдий и крепостных, прежде чем это произойдет.

И вполне возможно, что визит Стейнейра подтолкнет этот процесс вперед. В его присутствии Стар-Райзингу не потребовалось и пяти минут, чтобы почувствовать ауру сострадания, которую архиепископ носил с собой, куда бы он ни шел. Более красноречивого представителя Церкви Чариса невозможно было себе представить, и ни один из харчонгцев в Соединенных провинциях, вероятно, не упустил бы из виду тот факт, что он был архиепископом Церкви Чариса, эквивалентом ее великого викария. Ни один великий викарий — и чертовски мало архиепископов — никогда не посещали Западный Харчонг. Конечно, не за пределами Шэнг-ми или других больших городов. Мейкел Стейнейр намеревался совершить турне по всему Буассо и Чеширу. Он не мог посетить каждый город и деревню, но его маршрут был спланирован таким образом, чтобы по крайней мере две трети, а скорее всего, и три четверти жителей Соединенных провинций смогли добраться хотя бы до одной из его остановок, услышать хотя бы одну из его проповедей. Некоторые из них могли потратить несколько дней на дорогу, чтобы добраться туда, но Стар-Райзинг не сомневался, что тысячи — сотни тысяч — из них сделают именно это.

И даже несколько минут одной из проповедей Мейкела Стейнейра выбили бы любой затаенный страх перед поклонением Шан-вей из любого, кроме самого фанатичного. Во многих отношениях барон жалел, что они не смогли начать этот процесс прямо здесь, сегодня, но это был тот день из всех дней, о котором будет подробно доложено Чжью-Чжво. Лучше всего сделать так, чтобы это не приводило в ярость, насколько это возможно.

Не то чтобы это принесло много пользы.

Он кисло фыркнул при этой мысли, затем повернул голову, когда второй по значимости чарисиец, присутствующий в этот день, спустился с платформы к огромному продолговатому пространству, отмеченному деревянными кольями и веревками.

Герцог Делтак был, по любым меркам, самым богатым человеком в мире, не считая Кэйлеба и Шарлиэн Армак, и их богатство превышало его состояние исключительно из-за их личной собственности на Силверлоуд-Айленд. Делтак построил свое состояние с нуля, и он становился богаче — намного богаче — с каждым днем. Однако он не очень походил на харчонгский идеал великого дворянина, что, вероятно, было и к лучшему. Он был немного полноват, волосы его только начинали седеть, и он носил одежду, подобную одежде любого преуспевающего бизнесмена, а не пышные наряды, которые харчонгцы привыкли видеть на своих великих дворянах на публичных мероприятиях. И уму непостижимо при мысли о каком-нибудь харчонгском герцоге, несущем лопату через плечо.

Конечно, это была не просто лопата, и Стар-Райзинг прищурился, когда яркий солнечный свет отразился от ее посеребренного лезвия.

— Признаюсь, я никогда бы не подумал о чем-то подобном, — сказал он Этроузу и Стейнейру. — Тем не менее, я вижу символизм, и мне это нравится. Интересно, почему никто другой никогда этого не делал?

— На самом деле, процесс начался с императрицы Шарлиэн, — ответил Этроуз. — Она и император поняли, что им нужно нечто большее, чем просто закулисное финансирование и политические решения, чтобы убедить своих подданных в том, что корона действительно поддерживает усовершенствованные технологии производства Чариса. В то время это было тем, что вы могли бы назвать… рискованной ситуацией. Клинтан уже предавал всех анафеме, но нам нужны были эти мануфактуры, если мы хотели выжить. Поэтому ее величество решила безошибочно прояснить позицию короны, перевернув первые несколько лопат земли для стольких новых мануфактур, до которых она смогла добраться. — Он улыбнулся. — Трудно не заметить символизм — как вы говорите — того, что коронованный глава государства роет первую яму.

— Или символизм в том, что в данном случае коронованный глава государства не копает первую яму, — вставил Стейнейр. — Это еще один способ подчеркнуть тот факт, что это не чарисийская мануфактура, сколько бы частных чарисийских подданных ни вложили в нее.

— Признаю, что это было бы хорошим сообщением для общения, — сказал Стар-Райзинг. — Сомневаюсь, что кто-нибудь в Ю-кво обратит много внимания на эту часть.

— Никогда не помешает попробовать, сын мой, — безмятежно сказал Стейнейр, и Стар-Райзинг усмехнулся.

— Вы действительно человек веры, не так ли, ваше преосвященство?

— Это требование для работы, сын мой. По крайней мере, в Чарисе.

— Ой! — Стар-Райзинг покачал головой с более громким смешком. — Полагаю, я это предвидел.

— О, его преосвященство никогда не стесняется подставить нам локоть, когда нам это нужно, — криво усмехнулся Этроуз.

— Это тоже требование для работы, — мягко заметил Стейнейр.

— Если вы простите меня за то, что я указываю на это, ваше преосвященство, я бы подумал, что остаться в живых — это также важная часть выполнения вашей «работы», — сказал Стар-Райзинг гораздо более серьезным тоном. — И в этом отношении я чувствовал бы себя более комфортно, если бы…

— Боюсь, о том, чтобы держаться за Мерлина, не может быть и речи, — вежливо прервал его Стейнейр. — Но меня вполне устраивают меры, которые были приняты для моей безопасности в его отсутствие.

— Ваше преосвященство, я надеюсь, что это не прозвучит слишком корыстно с моей стороны, но я действительно рад, что наши отношения с Чарисом, похоже, складываются так хорошо, как сейчас. Подозреваю, что, вероятно, будут… печальные последствия, если мы позволим чему-то неприятному случиться с вами на харчонгской земле.

— Именно поэтому с ним ничего не случится, милорд. — Этроуз ободряюще улыбнулся. — Не думаю, что это был тот медовый месяц, который она предпочла бы, но сейджин Нимуэ прекрасно справится, прикрывая спину архиепископа.

— Прошу прощения? — Стар-Райзинг почувствовал, как обе его брови приподнялись.

— Ну, правда в том, что решение их величеств попросить генерала Гарвея взять на себя руководство нашими подразделениями безопасности здесь, в Соединенных провинциях, имело к этому некоторое отношение, — согласился Этроуз с другой, более явной улыбкой. — Нимуэ действительно не нравилась мысль о том, что ее нового мужа отправят так далеко от нее, поэтому князь Дейвин настоял, чтобы она поехала с ним. И поскольку она просто случайно оказалась поблизости…

Он пожал плечами, и Стар-Райзинг медленно кивнул, хотя он сильно подозревал, что обстоятельства, которые сделали сейджина Нимуэ доступной, были менее случайными, чем предпочел изложить Этроуз. Но, может быть, — подумал он, — это была еще одна часть «незаметного» подхода к визиту Стейнейра? Сейджин Нимуэ была менее известна за пределами самой Чарисийской империи, чем печально известный, ужасный — и наводящий страх — сейджин Мерлин. Если уж на то пошло, Мерлин был настолько неразрывно связан с Кэйлебом и Шарлиэн в общественном сознании, что никто не мог рассматривать его присутствие иначе, как пример участия империи Чарис. Нимуэ Гарвей была известным сейджином, но она была гораздо менее печально известна, чем Мерлин, и в сознании людей гораздо больше ассоциировалась с князем Дейвином и княжной Айрис. Маловероятно, что враги Соединенных провинций истолкуют визит Стейнейра как что-то иное, кроме доказательства «вмешательства» Чарисийской империи в Харчонг, но, по крайней мере, возможно, что некоторые, кто все еще сомневался в поддержке Стар-Райзинга и его коллег, могли бы. Особенно, если Этроуз демонстративно развернется и отправится домой после церемонии закладки первого современного литейного и мануфактурного комплекса Соединенных провинций.

Шансы, может быть, и невелики, но, как сказал Стейнейр, попробовать никогда не помешает.

— Считайте, что любые опасения с моей стороны сняты, — сказал он теперь, глядя мимо других высокопоставленных лиц на рыжеволосую молодую женщину в форме чарисийской имперской стражи, стоящую рядом с сэром Корином Гарвеем. — Из всего, что я когда-либо слышал, сейджин Нимуэ должна быть более чем способна сохранить вам жизнь, ваше преосвященство.

— Действительно. — Стейнейр улыбнулся и протянул руку, чтобы на мгновение положить одну руку на защищенное кольчугой плечо Этроуза. — Сейджин Нимуэ так же способна, как и сейджин Мерлин. На самом деле, я всегда говорил, что она единственный человек на Сейфхолде, который полностью равен ему во всех отношениях.

— За исключением, конечно, — его улыбка стала откровенно лукавой, — того факта, что она намного красивее, чем он.

II

Буровая скважина N 1 Саутленда, Сейрастон, долина Ойл-Спрингс, баронство Саутленд, княжество Эмерэлд, империя Чарис
— Надеюсь, что ты прав насчет этого, Амброс, — сказал Эдуирд Хаусмин по связи из своей каюты на борту парохода, который быстро нес его домой из Соединенных провинций. — Имею в виду, что фонтан был бы более захватывающим, но я действительно предпочел бы не терять буровую установку или кого-либо из наших людей.

— Не говоря уже о плохом пиаре, — сухо добавил Мерлин Этроуз из Буассо. — Особенно, если мы действительно потеряем людей, а также оборудование. — Экстра, экстра! Архангел Хастингс наказывает нечестивых последователей Шан-вей! — Он покачал головой. — Согласен, что это, вероятно, было бы впечатляюще, но последнее, что нам нужно, — это еще один фонтан с видом на озеро на нашей самой первой скважине.

— Если бы я продолжал верить в покровителя моего ордена, — ответил отец Амброс Мэкфэйдин слегка суровым тоном, — я бы, вероятно, обиделся на твое легкомыслие, Мерлин. Как бы то ни было, я могу только согласиться. Но все, включая отбор проб Совы, говорит о том, что это должно быть… достаточно спокойно.

— «Спокойно», — повторил герцог Делтак. — Почему, о, почему, разве это не наполняет меня безграничной уверенностью?

— При всем уважении, ваша светлость — и ваше превосходительство — не могли бы вы, пожалуйста, перестать придираться к моему геологу? — произнес четвертый голос, и Мэкфэйдин повернулся, чтобы ободряюще улыбнуться молодому, более высокому мужчине, стоящему рядом с ним.

Доктор Жэнсин Уиллис, сотрудник королевского колледжа и участник внутреннего круга в течение последних трех лет, был черноволосым, с глубоко посаженными карими глазами. В данный момент эти глаза были прикованы к порталу из дерева и стали в четырехстах ярдах от их текущего положения. Они были гораздо более встревожены, чем у Мэкфэйдина, но это было простительно для президента Саутленд Дриллинг энд Рифайнмент.

— Я не «придираюсь» к нему, Жэнсин. — Мерлин почти слышал искорки в голосе Делтака. — Я просто говорю, что как один из инвесторов вашего проекта, я надеюсь, что Амброс правильно сказал, когда предложил бурить здесь.

— О, так теперь это мое предложение? Я вижу! — Улыбка Мэкфэйдина стала шире. — Я бы поклялся, что в процессе отбора было что-то об опросах команд терраформирования, не так ли? Дай мне посмотреть, дай мне посмотреть…

— Официально, это твое предложение, — сказал Мерлин. — И по чертовски веским причинам!

— Знаю. Я знаю! — ответил Мэкфэйдин, выражение его лица, по крайней мере, немного посерьезнело.

Архангел Хастингс, как покровитель географии, был также покровителем геологии. И геология была еще одной из тех областей, в которых Священное Писание давало Сейфхолду гораздо больше информации, чем можно было подумать, судя по уровню технологий планеты до Мерлина. Очевидно, Эрику Лэнгхорну и Адоре Бедар пришло в голову, что люди собираются копать ямы, некоторые из них довольно глубокие, даже на Сейфхолде. Таким образом, они воспользовались возможностью, чтобы как еще больше укрепить продемонстрированный авторитет Писания, так и пресечь любые потенциальные конфликты в зародыше. Мэкфэйдин — ярый реформатор еще до джихада — был самым близким человеком к опытному геологу, которым мог похвастаться Сейфхолд. Это сочетание привело его к тесному контакту с королевским колледжем задолго до того, как он узнал о существовании внутреннего круга, и с тех пор, как ему стали доступны Сова и библиотека в пещере Нимуэ, он тихо переписывал понимание геологии Сейфхолда.

По правде говоря, однако, это был скорее вопрос расширения Книги Хастингса, чем ее переписывания. Лэнгхорн и Бедар не слишком беспокоились о расплавленных металлических ядрах планет или о чем-либо, что происходило глубже мантии планеты, поскольку только цивилизация, которая уже освободилась от Запретов, могла копать достаточно глубоко, чтобы многое узнать об этих областях. Но они были осторожны, чтобы избежать всего, что противоречило бы данным наблюдений, а это означало, что большая часть Хастингса была абсолютно точной… как бы далеко это ни зашло.

Для приповерхностной геологии и с учетом слоев, которые были обнаружены такими мелочами, как глубокие горные разрезы канала Холи-Лэнгхорн, было много информации. Эта информация оказалась очень полезной для угольщиков, железных рудников, бурения скважин на воду и т. д. И она предлагала даже элементарную теорию тектоники, но в ней странным образом ничего не говорилось о таких вещах, как нефтеносные пески и горючие сланцы. Ничто в Писании не говорило, что эти вещи не могут существовать; в нем они просто не обсуждались, так же, как водоносные горизонты и виды метановых карманов, которые могут появиться в угольных шахтах.

На самом деле, в нем действительно мимоходом обсуждались нефтеносные пески, по крайней мере, как путь, по которому нефть просачивалась на поверхность, что открыло окно в ограничения, в которых нуждалась Саутленд Дриллинг энд Рифайнмент, как только доктор Уиллис раскрыл секрет перегонки нефти. Жители Сейфхолда знали о нефти — только на их планете ее называли черной камедью — с момента Сотворения Мира. Благодаря Книге Паскуале нефть фигурировала в местных препаратах в сейфхолдской фармакологии, и сейфхолдцы ограниченно использовали ее для таких вещей, как натуральный асфальт. Однако ее потенциал в качестве топлива был затушеван масличным деревом, огненной лозой и маслом кракена. Несмотря на ядовитую природу продуктов огненной лозы, как она, так и стручки масличного дерева росли почти повсюду на Сейфхолде, в то время как черная камедь была доступна только в тех местах, где она просачивалась на поверхность. Масло масличного дерева также горело гораздо чище, чем черная камедь, хотя даже оно производило больше дыма и горело тусклее, чем масло кракена… которое на самом деле в наши дни исходит от морских драконов, а не от кракенов.

Однако задолго до того, как его завербовали во внутренний круг, Жэнсин Виллис был заинтригован нефтью. Первоначально потому, что состояние его семьи было нажито на промысле морских драконов, и он пришел к выводу, что индустрия их промысла никогда не сможет обеспечить то огромное количество масла, которое особенно потребуется чарисийским мануфактурам. Отчасти потому, что спрос на масло рос так резко, по постоянно заостряющейся кривой, а отчасти потому, что и масличное дерево, и огненная лоза были более редкими в Старом Чарисе, чем на материке, что снижало способность этих вариантов удовлетворить этот спрос. А будучи студентом королевского колледжа, он познакомился с методами дистилляции и рафинирования и был очарован ими. Что произойдет, спрашивал он себя, если он применит эти методы к черной камеди?

В Старом Чарисе было не так уж много черной камеди. Ее было более чем достаточно для его экспериментов, но все же слишком мало для какого-либо массового производства. Но баронство Саутленд в княжестве Эмерэлд было совсем другой историей. В Саутленде просачивания черной камеди были довольно распространенными, хотя они были сосредоточены лишь в нескольких районах, в основном у подножия холмов Сливкил, которые составляли сердце баронства. Наиболее продуктивные из них в западной части Саутленда были обнаружены за пределами города Блэк-Сэнд, одного из самых крупных городов Саутленда, где холмы переходили в прибрежную равнину в двадцати милях от берега. Но самые впечатляющие просачивания были расположены в долине Ойл-Спрингс. В долине, которая уходила глубоко в холмы с востока, от порта Ширилс, главной гавани баронства, были буквально десятки просачиваний. На самом деле они дали свое название одной из двух скромных рек — Черной Камеди, которая впадала в залив Ширил через порт.

Несмотря на книгу архангела Хастингса, никто никогда не понимал, что причина, по которой просачивания в долине Ойл-Спрингс были такими впечатляющими и широко распространенными, заключалась в том, что долина располагалась прямо поверх глубоких слоев нефтеносных песков, зажатых между двумя слоями сланца. В нескольких местах верхний слой был разрушен, и давления верхних слоев было достаточно, чтобы вытеснить нефть на поверхность.

Уиллис нашел свой путь в долину Ойл-Спрингс задолго до того, как его завербовал внутренний круг, и к большому раздражению своего отца. Стивин Уиллис придерживался мнения, что его сыну следовало сосредоточиться на более эффективных способах переработки и использования масла кракена, а не искать новые подходы, которые неизбежно поставили бы под угрозу процветающие и прибыльные продажи Уиллис энд Санз.

Он остался глух к мольбам Жэнсина о том, что это была возможность для Уиллис энд Санз выйти на совершенно новый рынок, и последовавший за этим яростный скандал, в ходе которого Стивин уволил своего заблудшего сына без сотой доли марки выходного пособия за его «нелояльность», был главной причиной, по которой Жэнсина больше не приглашали праздновать Божий День благодарения с остальными членами семьи Уиллис.

Его успех в перегонке «черной камеди» в ряд более полезных соединений, особенно то, которое он назвал «белым маслом» и которое на планете под названием Земля называлось «керосин», в значительной степени положил конец этим отношениям. Ярость его отца только усилилась, когда «белое масло» начало вгрызаться в рынок масла кракена, особенно в Старом Чарисе, где традиционное отвращение сейфхолдцев к инновациям превратилось в восхищение всем новым. И, к несчастью для Стивина Уиллиса, он смог убедить себя, что, хотя белое масло может отнять часть его продаж, просачивания черной камеди слишком ограничены, чтобы представлять серьезную проблему. Он не мог видеть надпись на стене и отверг последнюю отчаянную попытку своего сына восстановить их отношения предложением ему партнерства в разработке нефтяных месторождений.

Из-за этого Саутленд Дриллинг энд Рифайнинг — Стивин, очевидно, пропустил значение этого слова «бурение» — была капитализирована консорциумом Делтак Энтерпрайсиз, династии Армак и князя Нармана Гарейта из Эмерэлда. Уиллис сохранил пятьдесят один процент голосующих акций. Он был немного удивлен такой щедростью со стороны герцога Делтака в то время, когда регистрировалась новая компания, но это было потому, что он еще не знал о внутреннем круге, Земной Федерации или истине о Церкви Ожидания Господнего. Архиепископ Мейкел также проявил интерес к проекту и официально поручил Мэкфэйдину помогать усилиям доктора Уиллиса.

Получив финансирование, в течение следующих двух лет Уиллис расширил свой первоначальный нефтеперерабатывающий завод до чего-то гораздо большего, способного перерабатывать гораздо больше сырой нефти, чем он мог собирать и транспортировать с просачиваний на поверхность. Без сомнения, его отец воспринял это как еще одно доказательство того, что его сумасшедший сын гонялся за белой ящеролисой, но Жэнсин не возражал. Он положил глаз на более крупную добычу, и Саутленд начал бурение чуть более двух пятидневок назад, используя новую и значительно улучшенную буровую установку, разработанную Делтак Энтерпрайсиз на основе существующей технологии бурения на воду.

Буровая промышленность уже начала внедрять паровые двигатели вместо драконов, которые раньше использовались для приведения в действие буровых установок, но Делтак внес много других улучшений, в том числе значительно более прочное и долговечное оборудование и гораздо более сложную систему для обсадки бурового ствола по мере углубления скважины. Сейчас…

— Извините меня, отец.

Мэкфэйдин и Уиллис обернулись, когда к ним подошел высокий мужчина с каштановыми волосами. На его лице была странная смесь опасения и предвкушения.

— Да, Жоэлсин?

— Отец, в кернах гораздо больше черной смолы, и труба начинает трястись.

— Превосходно! — сказал Мэкфэйдин.

— Меня немного беспокоит эта вибрация, отец.

Жоэлсин Эйбикрамби был главным инженером компании Уиллиса. У него был довольно большой опыт бурения скважин на воду, и за свою карьеру он пробурил не одну артезианскую скважину. Одна или две из них были впечатляющими.

— Я уверен, что мы в хороших руках, сын мой, — добродушно сказал Мэкфэйдин. Он подписал скипетр Лэнгхорна и улыбнулся инженеру. — И в дополнение к вере в Бога, я полностью уверен в ваших приготовлениях.

— Спасибо, отец. — В голосе Эйбикрамби звучало более чем сомнение, но он кивнул и направился обратно к своей буровой бригаде, а Уиллис покачал головой священнику.

— Думаю, он хотел просто немного больше уверенности, чем это, Амброс, — сказал он.

— Я действительно доверяю ему, — мягко ответил Мэкфэйдин. — Или столько, сколько я могу получить на нынешнем этапе развития нашей технологии.

И это, — подумал Мерлин, — было хорошим доводом. Сейфхолдцы давно добывали воду из глубин, хотя при использовании бурения только с приводом от дракона их энергетический бюджет был, мягко говоря, ограничен. Они разработали несколько довольно сложных методов еще до того, как в дело вмешались паровые машины и Делтак Энтерпрайсиз. Как обычно случалось, когда Эдуирд Хаусмин был где-то поблизости, эти существующие возможности были адаптированы и улучшены некоторыми действительно новыми способами, а это означало, что начальная точка Саутленд Дриллинг энд Рифайнмент была на десятилетия впереди всего, чем обладали Джеймс Миллер Уильямс или Эдвин Дрейк на Старой Земле.

С другой стороны, им явно не хватало таких вещей, как средства предотвращения выброса и другие эзотерические технологии безопасности, разработанные нефтяной промышленностью на планете, где родилось человечество. Тем не менее, ранее в разговоре Мэкфэйдин поднял еще один важный вопрос. Сова и его помощники действительно тайно исследовали геологию долины Ойл-Спрингс, и было мало шансов, что буровая установка Эйбикрамби попадет в один из газовых карманов, которые обычно приводили в движение нефтяные фонтаны… и обеспечивали смертоносный взрывной компонент, который часто сопровождал их. Так…

— Да!

С устья скважины донесся одиночный крик, мгновение спустя ему вторила вся буровая бригада, когда из обсадной колонны вокруг центральной буровой трубы хлынул густой поток того, что старый земной нефтяник назвал бы «легкой малосернистой нефтью». Жидкость поднялась на несколько футов над кромкой обсадной колонны приземистым коричнево-черным фонтаном, который пролился внутрь защитной дамбы, построенную вокруг портала, чтобы направить ее подальше от устья скважины и не допустить попадания в близлежащую реку.

— Вытащи бур! — крикнул Эйбикрамби, и привод сразу же перестал вращаться.

Одной из многих причин, по которой долина Ойл-Спрингс была выбрана для первой пробуренной нефтяной скважины в истории Сейфхолда, было то, что целевой слой песка находился на глубине всего шестисот футов. Тем не менее, это все еще была глубокая буровая скважина, и нефть продолжала пузыриться, высотой по пояс или выше для высокого человека, по мере того, как секция за секцией извлекались трубы. Это заняло довольно много времени, но, наконец, поднялась сама буровая головка, и теперь, когда путь потока больше не был перекрыт, нефтяной фонтан заплясал еще сильнее.

Но даже когда буровая головка была отведена в сторону, другой фыркающий паровой кран опустил на место узел клапана. Он был достаточно большим и достаточно тяжелым, чтобы осесть на ожидающий хомут в верхней части корпуса, несмотря на медленный, мощный восходящий поток нефти, и мускулистые рабочие с огромными гаечными ключами начали затягивать болты, чтобы удержать его на месте. Узел был почти восьми футов высотой, и все клапаны были открыты, обеспечивая путь для нефти, когда узел опускался на место. Однако внутренний трубопровод был уже, чем бурильная труба, что значительно увеличило давление потока. Гейзер нефти вырвался из его верхней части, обрушиваясь сверху, даже когда еще больше нефти пробивалось круговым потоком через зазор между клапаном и корпусом, ударяя их по ногам и нижним частям туловища, пока они работали. Но по мере затягивания болтов горизонтальный поток постепенно ослабевал, пока, наконец, не прекратился. Нефть продолжала вытекать из верхней части клапанного узла еще несколько минут, прежде чем клапаны были осторожно затянуты и поток полностью прекратился.

На мгновение воцарилась тишина, пока запыхавшаяся, потрепанная, покрытая нефтью рабочая бригада стояла по колено в широком пруду с сырой нефтью вокруг клапана, наблюдая, как последние струйки стекают по внешней стороне узла.

Затем раздались радостные возгласы.

— Я же говорил тебе, что это не будет фонтаном! — Мэкфэйдин сказал Уиллису… и всем их далеким слушателям. — Видишь? В следующий раз, может быть, ты мне поверишь!

— И, возможно, мы бы доверяли тебе больше на этот раз, если бы у тебя был длиннее послужной список, — ответил герцог Делтак сдавленным тоном. — Кажется, я припоминаю кого-то, кто на всякий случай постоянно оставлял разбросанные пробы.

— Понятия не имею, о ком ты можешь говорить, — строго сказал Мэкфэйдин. — На самом деле, я уверен…

Он замолчал, когда Жоэлсин Эйбикрамби бросился обратно к своему работодателю. Уиллис всегда знал, что инженер верит в практический подход, а Эйбикрамби был покрыт нефтью с головы до ног, его зубы почти шокирующе сверкнули белизной, когда он торжествующе просиял.

— Я же сказал тебе, что уверен в твоих приготовлениях! — Мэкфэйдин поприветствовал его, и улыбка Эйбикрамби стала еще шире.

— Да, отец, ты это говорил! — сказал он. Затем он посмотрел на Уиллиса. — Я также рассчитал поток через центральный клапан, прежде чем мы закрыли его, сэр. Если предположить, что скорость потока останется неизменной, то, похоже, от четырехсот до четырехсот пятидесяти баррелей в день!

— Превосходно! — сказал Уиллис, ударив инженера по пропитанному нефтью плечу, и Мерлин кивнул.

Официальная «бочка», используемая нефтяной промышленностью на Старой Земле, составляла чуть менее ста шестидесяти литров, благодаря любезности английского короля Ричарда III, который установил размер бочки вина в сорок два галлона. Никто никогда не менял ее, и когда ранней нефтяной промышленности Старой Терры понадобилась стандартная мера — не говоря уже о герметичных бочках для транспортировки продукта — они обратились к наиболее легко поставляемому размеру винной бочки. Кроме того, оказалось, что она весила около ста сорока килограммов, когда была заполнена, что было примерно самым большим размером, с которым рабочий мог бороться без посторонней помощи.

Эквивалентный сейфхолдский винный бочонок составлял всего сорок галлонов, и производители сейфхолдского масла приняли его в качестве стандартной меры по той же причине, по которой он был принят на Старой Земле. Так что, если цифры Эйбикрамби были точны, скважина должна была давать где-то от шестнадцати до семнадцати тысяч галлонов в день. По мере падения давления падала и производительность, но это был очень приличный начальный приток. Действительно, это было в семь раз больше, чем Уильямс добыл из своей первой канадской скважины полторы тысячи стандартных лет назад. Конечно, они начали с множества преимуществ, которых у того не было… включая тщательные геологические изыскания Пей Шан-вей.

— Послезавтра мы подключим скважину к трубопроводу, — продолжил Эйбикрамби, и Уиллис кивнул.

Он построил свой нефтеперерабатывающий завод недалеко от порта Ширилс, чтобы воспользоваться преимуществами гавани. Это было достаточно близко к просачиваниям черной камеди, которые обеспечивали его первоначальную добычу нефти, хотя и со скоростью всего около ста баррелей в день, чтобы он мог перевозить ее в порт на фургонах, запряженных драконами. Однако доставка ее, бочка за бочкой, по дорогам между просачивающимися водами и его заводом была занозой в заднице, учитывая природу эмерэлдских дорог в целом. Вот почему новая Саутлендская железная дорога должна была закончить прокладку пути между портом и долиной в ближайшие месяц или два. Но Уиллис сделал еще один шаг вперед, ожидая, что скважина будет успешной. Сейрастон находился менее чем в двадцати милях от порта Ширилс, и он построил трубопровод, чтобы соединить новые нефтяные месторождения непосредственно с нефтеперерабатывающим заводом. В настоящее время, даже при весьма удовлетворительном дебите скважины номер один, этот трубопровод будет крайне недоиспользуем. Но…

— Это замечательная новость, Жоэлсин, — сказал он сейчас. — И поскольку вы, кажется, неплохо справились с номером один, — широко ухмыльнулся он, — полагаю, вам следует пойти дальше и приступить к остальным прямо сейчас, не так ли?

— Как только люди герцога Делтака смогут доставить нам буровые установки, сэр! — пообещал Эйбикрамби, все еще широко улыбаясь. — Если мы добьемся успеха на той же глубине и предположим, что не будет сухих скважин, я запущу для вас еще четыре скважины к середине следующего месяца!

АВГУСТ, Год Божий 905

I

Лейк-Сити, провинция Тарика, республика Сиддармарк
— Будь осторожен там, Ричирд.

Ричирд Томис остановился, поднимая свою последнюю покупку, и поднял глаза с явным удивлением.

— Осторожнее, мастер Харейман? — Молодой человек оглянулся через плечо на витрину магазина. Солнце село, и небо было затянуто тучами, обещавшими дождь, но, хотя уличных фонарей было мало и они были далеко друг от друга, это было не совсем по-стигийски. — Это всего в четырех кварталах, а дождь еще даже не начался. Если это произойдет, — он внезапно ухмыльнулся, — я обещаю, что сохраню их в чистоте и сухости внутри моей туники!

— Я говорю не о книгах, мальчик. — Тон Стивирта Хареймана был резче, чем раньше, и улыбка Ричирда исчезла. — Знаю, что ты из тех, кто заботится о своих книгах, — продолжил книготорговец, — но настроение там сейчас не то, что я бы назвал теплым и нежным.

Ричирд оглянулся на тускло освещенную улицу, затем снова повернулся к Харейману.

— Вы действительно думаете, что что-то может… случиться? — Эта мысль явно беспокоила его. Харейман только хотел бы быть уверенным, что это беспокоит юношу по правильной причине.

— Думаю, что уже произошло много «чего-то», — мрачно сказал он. — И думаю, что ваша семья — известные приверженцы Храма. Как считаешь, то, что произошло за последние пятидневки, не разозлило этих идиотов?

Ричирд нахмурился. Он не мог притворяться, что не знает, о чем говорил Харейман, и инцидент был ужасным. Но все же…

— Не говорю, что Фелдирмин не был полностью прав, — сказал владелец магазина. — Скорее всего, так оно и было, и не имеет значения, в чьей армии он служил. Только Лэнгхорн знает, что случилось бы с его женой и его дочерью, если бы он этого не сделал! Но двое из них все еще в больнице, и их гордость тоже плохо это восприняла. Такие головорезы, как они, скорее всего, думают, что им нужно «свести счеты», и им будет наплевать, кого они используют для этого. Так что будь осторожен!

— Я так и сделаю, — пообещал Ричирд. — Но, как я уже сказал, это всего в четырех кварталах.

— Четыре длинных квартала, — указал Харейман.

— Я буду осторожен, — сказал Ричирд более трезво. — Я обещаю.

— Хорошо. Я бы с таким же успехом не стал соскребать тебя с тротуара. Для этого ты тратишь здесь слишком много денег!

Ричирд усмехнулся шутке, взял завернутый в бумагу сверток и направился к двери. Колокольчик над дверью мелодично звякнул, когда она закрылась за ним, и Стивирт Харейман покачал головой, выражение его лица было более обеспокоенным, чем он позволил увидеть Ричирду.

Парню было значительно меньше половины возраста Хареймана, и, несмотря на типографские чернила, которые текли в его собственных венах, лавочнику иногда казалось, что парень слишком глубоко погрузился в свои книги и недостаточно глубоко погрузился в реальность. В теле юного Ричирда не было ни одной злой косточки, и он, похоже, не мог по-настоящему вбить себе в голову, что у других людей много злых костей.

Или почему кто-то мог захотеть использовать эту злобу против него.

Его отец, Клинтан Томис, перевез всю свою семью через границу в баронство Чарлз в Пограничных штатах, когда по Тарике пронесся «Меч Шулера». Он сбежал не из-за какой-то бешеной преданности Храму. Хотя у него не было симпатии к реформистам, и он довольно сильно верил античарисийской пропаганде инквизиции Жэспара Клинтана, причина, по которой он бежал, заключалась в том, что он был человеком мира. Он был верен республике, но он также был верен Матери-Церкви, и он ненавидел насилие. Поэтому, когда «Меч» принес огонь и смерть в Тарику, он увез свою семью в место стабильности, переехав к дальним родственникам своей жены, чтобы переждать джихад.

Как лояльный гражданин Сиддармарка, он был одним из первых, кто вернулся из добровольного изгнания, когда были объявлены суды примирения. Он взял семейный сейф с собой в Чарлз, так что восстановить право собственности на его обширную ферму за пределами Лейк-Сити было относительно просто. Но на самом деле он не учел, насколько глубока и непримирима ненависть, оставшаяся после джихада.

Слишком много его соседей погибло во время вторжения Церкви, и слишком много других были убиты «Мечом» или подвергнуты Наказанию в лагерях инквизиции. Осталось немного друзей его семьи, существовавших до джихада, а сторонники Сиддара, вернувшиеся из своего изгнания в восточных провинциях республики, были слишком полны темных и ненавистных воспоминаний.

Харейману не понравилось то, что он предвидел, но он знал, что Клинтан видел это так же ясно, как и он. Здесь, в Тарике, у семьи Томис не осталось дома. Уже нет. Клинтан перевез свою семью в город после того, как в третий раз в качестве предупреждения был сожжен один из его амбаров, и как только он сможет договориться о продаже своей фермы за что-то отдаленно похожее на ее реальную стоимость, он с сожалением вернется в Чарлз или даже на сами земли Храма. Это была печальная, печальная история, которую Харейман уже видел слишком много раз.

И именно поэтому он беспокоился о Ричирде. Мальчик любил книги и поэзию и жил больше в своей голове, чем в мире за ее пределами. Возможно, что еще хуже, он провел годы пребывания своей семьи в Чарлзе, слушая, как его родители с тоскливой ностальгией говорят о доме и друзьях, которых они оставили позади. Его видение республики сформировалось из этих разговоров — основанное на хороших воспоминаниях его родителей, а не на плохих, — и он не был таким прагматичным, как его старший брат Арин.

Держи ухо востро, парень, — подумал книготорговец, когда первые капли дождя застучали по окнам магазина. — Не все такие добросердечные, как ты.

* * *
— Дерьмо, — пробормотал Ричирд Томис, когда первая холодная капля упала ему на макушку. Он действительно не ожидал, что дождь начнется до того, как он вернется домой, но его отец всегда подшучивал над ним по поводу его склонности советоваться со своими надеждами, а не с опытом.

Он поднял глаза как раз вовремя, чтобы поймать еще три или четыре капли прямо в лицо. Несмотря на темноту, уличного движения было достаточно, чтобы скрежет окованных железом колесных дисков по каменной мостовой заглушал любой звук, который мог издавать дождь, но поднялся ветер, трепеща пламенем в уличных масляных фонарях, раскачивая висящие вывески.

Дождь собирался пойти не только раньше, чем он ожидал, но и гораздо сильнее, чем он ожидал.

Он остановился, оглядываясь по сторонам, держа драгоценный сверток в руках. Он был тяжелым, но гораздо легче того, что в нем находилось: Мир. Печатная продукция. Поэзия, история, четыре самые известные пьесы драматурга Антана Шропски. Он запасался месяцами, с тех пор как понял, что его отец серьезно относится к возвращению в баронство Чарлз. В Лейк-Сити было много сельского колорита, но он все еще оставался столицей провинции республики Сиддармарк, и со времен джихада он быстро восстанавливался. По сравнению с холмами Чарлза его книжные магазины были сокровищницей для любого читателя. На самом деле они были единственной вещью в возвращении семьи Томис в Сиддармарк, которая действительно превзошла мечты Ричирда.

И он был близок к тому, чтобы потерять их. Его мать и отец собирались отвезти его обратно в Симберг, крошечный городок в девяноста милях от ниоткуда (иначе известный как Мартинсберг), где четвероюродный брат его матери приветствовал бы их возвращение со смешанными чувствами. Уиллим Стирджес принял их с распростертыми объятиями, когда они бежали из хаоса западного Сиддармарка. Он был послушным сыном Матери-Церкви и нашел место на своей ферме для всех них. Его посетители отплатили ему за щедрость, приняв участие в бесконечной работе преуспевающего фермера и почти удвоив его производство до джихада. Но ему было всего за сорок, у него быстро росла собственная семья, а ферма просто не была такой уж огромной. Его облегчение, когда Клинтан Томис забрал свою семью обратно в Сиддармарк, было ощутимым, и трудно было винить его за то, что он хотел, чтобы Томисы остались там.

Ричирд желал того же.

Дождь начал барабанить по его плечам, оставляя темные пятна на коричневой оберточной бумаге его книг, и он распахнул тунику, запихивая в нее три тома и наклоняясь вперед, чтобы защитить их своим телом. Ему оставалось пройти больше трех кварталов, если он пойдет по главным улицам, и он обещал матери, что сделает это. Но он не понимал, как он мог сохранить свои книги сухими во время такой долгой прогулки, особенно при таком плохом освещении. Тротуары Лейк-Сити были в хорошем состоянии, но так далеко на севере всегда были каменные плиты, которые вздымались из-за чередующихся зимних заморозков и оттепелей. Если бы он попытался ускорить шаг, то в полутьме обязательно зацепился бы носком за одну из них.

Но был и другой путь…

Ричирд поколебался еще мгновение, затем повернулся и направился к ближайшему входу в переулок. Здания по обе стороны стояли так близко друг к другу, что балконы верхних этажей нависали над переулком, превращая его в своего рода туннель. В его «крыше» было много щелей, но между промежутками он действительно был бы вне дождя, и это позволило бы ему сократить путь на целый квартал.

К сожалению, освещение было еще более проблематичным. Случайные пятна света там, где чьи-то окна выходили на аллею, перемежались гораздо более широкими пропастями чернильной черноты, где не было окон, а балконы над головой перекрывали любой свет, который мог просочиться внутрь.

Эти участки темноты были излюблены жителями Лейк-Сити, которые предпочитали не беспокоить городскую стражу своими деловыми операциями. Ричирд был молод и мал для своего возраста, но не настолько молод, чтобы помешать нескольким из этих граждан выкрикивать знойные приглашения, когда он спешил мимо, и он с улыбкой покачал головой. Его реальный опыт общения с «прекрасным полом», как всегда выражался его отец, отсутствовал, если не считать нескольких неуклюжих поцелуев. Однако, учитывая некоторые книги, которые он прочитал, у него было очень проницательное представление о том, что предлагали эти приглашающие голоса, и часть его — не самая умная — испытывала искушение принять приглашения. Они, вероятно, захотят больше, чем он мог себе позволить, но не похоже, чтобы он мог бы намного дольше тратить свои марки на книги. А его старший брат Арин всегда настаивал на том, что реальный жизненный опыт важнее всего, что он может почерпнуть из книги!

Улыбка Ричирда превратилась при этой мысли в смешок. Арин был всего на пять лет старше его, но иногда эти годы казались целой вечностью. Арин никогда не хотел возвращаться в республику; на самом деле, он боролся с решением своих родителей. Разница в их возрасте означала, что ему было двенадцать, когда семья Томис сбежала в Чарлз. Ричирду было всего семь лет — восемь ему исполнилось в том же году, в Чарлзе, — и его воспоминания о республике и о хаосе, охватившем Тарику еще до их отъезда, сильно отличались от воспоминаний Арина. Если уж на то пошло, он пришел к пониманию, что «его» воспоминания на самом деле были отголосками рассказов его родителей о республике, которая никогда не знала «Меча Шулера». О республике, которая умерла навсегда, когда реформисты и безумие инквизиции разорвали мир на части. Он построил свое собственное видение Сиддармарка на основе этих рассказов… только для того, чтобы обнаружить, насколько далека от видения его реальность во многих отношениях.

Он перестал хихикать и наклонил голову, когда дождь усилился. Вдали от главных улиц практически не было шума уличного движения — гул, доносившийся из-за массивных блоков зданий, окружавших переулок, был больше похож на шум далекого моря, недостаточно громкий, чтобы заглушить стук дождя, хлеставшего по балконам над ним. Он обнаружил, что петляет от темного пятна к темному пятну, прячась под островными крышами, чтобы как можно дольше держаться подальше от ливня.

Это были сторонники Сиддара, — подумал он. — Их не волновало, что Клинтан Томис всегда считал себя верным Сиддармарку, что он отказался записываться в ополчение или армию баронства Чарлз даже в разгар джихада. Их не волновало, что он сбежал с огромной фермы, на которой его семья работала более двух столетий, только потому, что у него была жена и двое маленьких сыновей, и он был полон решимости уберечь их от окружающего его безумия. Он вернулся из одного из Пограничных штатов, даже не из земель Храма, но это не имело значения. Он ушел «в час нужды республики», и это сделало его предателем.

Поначалу все было не так уж плохо, по крайней мере, пока был жив архиепископ Жэйсин. Но после его смерти не нашлось никого, кто мог бы свысока взглянуть на сторонников Сиддара. Архиепископ Артин делал все, что мог, а архиепископ Оливир, реформистски настроенный архиепископ Клифф-Пика, который заменил архиепископа Жэйсина в судах примирения, был порядочным, справедливым человеком. Но эти двое были похожи на древнего епископа, который стоял на берегу моря залива Ветров и запрещал приливу приходить.

Старый мастер Харейман был не так уж неправ, называя сторонников Сиддара «головорезами». На самом деле, Ричирд вовсе не думал, что был неправ, хотя его отец — с упрямой справедливостью — настаивал на том, что не все сторонники Сиддара были уличными бандитами, которым нечем было заняться, кроме как преследовать порядочных людей. Однако это был пункт, по которому он и его жена не были согласны, и Ричирд — и Арин — оба встали на сторону Даниэль Томис в этом деле.

Но…

— Ну, что у нас тут? — внезапно произнес чей-то голос.

Это сильно отличалось от голосов, которые предлагали Ричирду «хорошо провести время». Он был резким, глубоким, мужским, и исходил из самого сердца темного пятна перед ним.

Молодой человек замер, стоя в луче тусклого света, льющегося от фонаря на балконе перед ним. Затем он с трудом сглотнул и сделал шаг назад, когда четыре или пять фигур с важным видом вышли из темноты.

— Это тот книголюбивый ублюдок, вот кто это, — сказал другой голос, и желудок Ричирда сжался, когда он узнал его. До джихада семья Бирта Тиздейла работала бок о бок с Томисами. Их фермы располагались рядом друг с другом, и на протяжении поколений Тиздейлы и Томисы помогали пахать и засевать поля друг друга, собирать урожай друг друга, строить амбары друг друга, бурить колодцы друг друга.

Но теперь Тиздейлов не было. Один Бирт. Его родители и двое его братьев погибли в ту первую ужасную зиму «Меча». Его старшая сестра, ее муж и трое их детей исчезли в одном из лагерей инквизиции… и больше их никто не видел. Его младший брат вступил в армию республики Сиддармарк… и погиб где-то в Клифф-Пике.

Остался только Бирт, и, возможно, было неизбежно, что его ненависть к сторонникам Храма вспыхнет раскаленным добела, обжигающим жаром. Но сильнее всего это разгоралось там, где речь шла о тех, кто когда-то был друзьями — друзьями, чьи действия предали его собственную погибшую семью.

Друзья, такие как Клинтан Томис и его семья.

— Ой! Это книголюбивый ублюдок, — насмешливо сказал первый голос. «Это значит, что мы должны относиться к нему иначе, чем ко всем остальным ублюдкам?

— Конечно, должны, — решительно сказал Тиздейл. — Мы отпустили некоторых из них.

Ричирд попятился, на лбу у него выступили капельки пота. Вероятно, он был моложе любого из сторонников Сиддара — например, он был на добрых десять лет моложе Бирта, — и это означало, что он, вероятно, был быстрее. Пробежка по переулку с его редкими кучами мусора, прячущимися в темноте, была бы отличным способом упасть и переломать кости. Но не убежать…

— Куда-то собрался, говнюк? — произнес другой голос позади него, и он замер. Он бросил взгляд через плечо, и его сердце упало, когда из темноты появились еще двое мужчин.

— О, смотрите! — насмешливо произнес первый голос. — Уиттл уоббиту теперь негде спрятаться. О, бу-ху!

— Послушайте, — сказал Ричирд, хотя и знал, что это вряд ли приведет к чему-то хорошему, — я просто хочу вернуться домой. И вся моя семья собирается уехать, как только мой отец сможет продать ферму. Мы уйдем и больше никогда никого из вас не побеспокоим.

— Но мы не хотим, чтобы ты уходил и оставлял нас, — сказал Тиздейл. — Мы хотим, чтобы вы были прямо там, где мы можем связаться с вами, в любое удобное для нас время.

— Бирт, я никогда не причинял тебе вреда. Как и моя семья, — сказал Ричирд, поворачиваясь и умудряясь прижаться спиной к стене переулка. — Нас здесь даже не было!

— Нет, но твои гребаные друзья были, — проскрежетал первый голос. — Уже имел дело со многими из них, но когда ты выбираешь своих друзей, ты выбираешь сторону. И ты выбрал не ту, друг.

— Мне было семь лет! — запротестовал Ричирд. — Никто не просил меня что-то выбирать!

— Тогда, я думаю, ты просто застрял с выбором своего старика, — сказал Тиздейл. — Может быть, он получит сообщение. — Смех взрослого мужчины был уродливым. — Будь уверен, как и Шан-вей!

Их было семеро, — с ужасом осознал Ричирд. — Семеро — каждый из них старше, и большинство из них намного крупнее его. Он попытался вжаться в стену позади себя, чувствуя, как начинают дрожать колени, горько пристыженный ледяным потоком страха, пронизывающим его.

Затем один из головорезов поднял руку, открыл затвор фонаря, и тусклый луч света, ослепляющий в темноте переулка, ударил ему в глаза. Он не понимал. Они уже опознали его, так почему…

Луч света переместился, отклоняясь от него, и он сделал глубокий вдох. Они открыли фонарь не для того, чтобы получше рассмотреть его; они открыли его, потому что хотели, чтобы он получше рассмотрел готовые дубинки и кастеты. Они хотели, чтобы он увидел, что будет дальше.

Он открыл рот для последней мольбы, которая, как он знал, была бы бесполезна.

* * *
Арин Томис выругался себе под нос, когда хлынул дождь. По крайней мере, он предвидел это и захватил свое клеенчатое пончо и отцовский хаммер-айлендер, прежде чем отправиться в путь, но пончо протекало, и дождь превратился в ливень, перемежающийся раскатами грома. Он еще не видел никакой молнии, но она приближалась, и Арин уже собирался с мыслями, когда наконец увидел ее.

У него нет никакого права так беспокоить маму, — злобно подумал он. — Он и его книги! Знаю, что он не хочет оставлять их позади, и Лэнгхорн знает, что он усердно работает, чтобы их купить. Но он должен приходить домой раньше. Если он этого не сделает…

Он проглотил эту мысль. Работа Ричирда помощником повара — повара, который тратил больше времени на мытье посуды, чем на приготовление пищи, — в ресторане в центре города требовала долгих часов. Он всегда заканчивал поздно и еще позже возвращался домой после того, как заходил в свои любимые книжные магазины. Но это был новый рекорд. Он должен был быть дома по крайней мере за полтора часа до того, как Арин отправился его искать. Лично Арин подозревал, что он нашел какое-то место по пути, где мог укрыться от дождя и защитить свои драгоценные книги. Но его мать была так обеспокоена, что Арин вызвался пойти отыскать негодяя и притащить его домой за ухо.

До сих пор он ничего не нашел.

Он шагнул с открытого тротуара под навес магазина и открыл дверь. Он стянул с головы хаммер-айлендер, осторожно, чтобы с него — или с его пончо — не капало на товары, и шагнул в мягкий свет ламп.

— Арин! — Стивирт Харейман казался удивленным. — Что ты здесь делаешь? Я как раз собираюсь закрыть на ночь.

— Ищу Ричирда, — вздохнул Арин. — Мама скоро станет виверной, потому что его еще нет дома. Вы, случайно, не видели его, не так ли?

— Да, я его видел. — Харейман пересек магазин и подошел к Арину, выражение его лица внезапно стало напряженным. — Он пришел, чтобы забрать те книги, которые он отложил. Но это было три часа назад! Ты хочешь сказать, что его еще нет дома?!

Арин почувствовал внезапный озноб, который не имел ничего общего с промокшим пончо. Три часа? Пройти пешком четыре квартала? И он прошел те же самые кварталы, чтобы добраться сюда, не увидев по пути ни единого признака Ричирда.

— Нет, его нет. Или, во всяком случае, не было, когда я уходил. — Арин провел правой рукой по своим непослушным волосам. — Теперь я начинаю беспокоиться!

— Я посоветовал ему быть осторожным. — Голос Хареймана разрывался между беспокойством за молодого человека, которого он глубоко любил, и раздражением — на самом деле страхом — при мысли о том, что его могли не выслушать. — Я сказал ему, что после того, что случилось с Фелдирмином, там были действительно глупые, действительно злые люди.

— Да. — Арин снова провел рукой по волосам.

Хейрклис Фелдирмин был еще одним уроженцем Тарики, который вернулся домой после джихада. Однако в его случае он вернулся домой из епископата Сент-Хейлин на землях Храма, потому что действительно был сторонником Храма. На самом деле, он завербовался в армию Бога и видел некоторые из самых жестоких боев джихада. Этот опыт также не сделал его более привязанным к реформистам, и хотя он вернулся домой со своей женой и дочерью после подписания мирных договоров, это не было направлено на то, чтобы остаться. Все, чего он хотел, — это вернуть свою семейную ферму и продать ее, чтобы обеспечить себе место для новой жизни на землях Храма. Он не делал секрета из своих планов — или из своего презрения к «предателям Матери-Церкви», которые сделали возможным поражение Храма, если уж на то пошло, — и семь или восемь сторонников Сиддара решили сделать из него и его семьи пример.

К несчастью для них, упрямый, сварливый ветеран был вооружен кинжалом и знал, как им пользоваться. Головорезы были уличными драчунами, а не солдатами, и из всего, что слышал Арин, он намеренно никого не убил, когда мог бы. Но если он их и не убил, то пятерых из них отправил в местную больницу Паскуале, двоих из них в критическом состоянии.

— Хорошо, — сказал он через мгновение. — Я понял, что он был здесь, что он ушел, и знаю, что не встречал его по дороге.

— Так где же?.. — начал Харейман, затем остановился. — Нет, — сказал он.

— Это то, чего я боюсь, — сказал Арин. — Особенно, если уже начался дождь? — Он поднял бровь, глядя на книготорговца, и Харейман печально кивнул. — Вы же знаете, как он относится к своим книгам. Держу пари, он действительно выбрал короткий путь.

— Позволь мне взять пальто и фонарь, — мрачно сказал Харейман. — Я иду с тобой.

* * *
— О, Ричирд!

Ричирд Томис выплыл из глубин, когда узнал этот голос. Это был Арин, но почему у него такой голос? Такой… сломленный? Он начал протягивать руку, затем дернулся от боли, когда его рука попыталась пошевелиться.

— Лежи спокойно! — огрызнулся Арин. — Мастер Харейман отправился на поиски стражника… и… и целителя.

Целитель? Для кого? Ричирд озадаченно моргнул. Или, скорее, он попытался моргнуть. Его правый глаз казался приклеенным — веко вообще отказывалось двигаться, — и приступ паники пробежал по его затуманенному взору, когда он понял, что тоже ничего не видит левым глазом.

Это всего лишь темнота, — сказал он себе, чувствуя, как дождь хлещет по нему. — Это просто потому, что темно. Это все.

— Я… — начал он, затем замолчал, кашлянув, чтобы прочистить горло. Он понял, что выплевывает кровь, но это было ничто по сравнению с разрывающей болью в ребрах, когда он кашлял. Он попытался свернуться калачиком от боли, но не смог. Отчасти потому, что руки брата лежали у него на плечах, удерживая его, но в основном потому, что это было слишком больно.

А потом воспоминание о фонаре с окошечком, дубинках и железных кастетах снова нахлынуло на него, и он застонал от боли.

— Как… насколько плохо? — он выдохнул.

— Не знаю, — сказал ему Арин. — Здесь недостаточно света. Нам придется подождать целителя. Но я знаю, что у тебя сломана правая рука, и нос тоже.

— Не… не я, — прошептал Ричирд. — Книги. Как… насколько плохи… мои книги?

Арин стиснул зубы. Он солгал, когда сказал, что света недостаточно. Харейман оставил свой фонарь, и тот факт, что Ричирд даже не знал об этом, был ужасающим. Но его глаза горели — от слез, а также от ярости, — когда он увидел разорванные, смятые страницы, разбросанные по грязному, мокрому переулку. Знал, что тот, кто это сделал, испытывал особое, садистское наслаждение, уничтожая самое ценное, что было у его младшего брата.

— С ними все в порядке, Ричирд, — сказал он безмятежным голосом, нежно положив руки на плечи брата. — С ними все в порядке.

II

Офис великого викария Робейра, Храм, город Зион, земли Храма
— Уверен, что лорд-протектор хотел бы, чтобы ему не приходилось так много торговать драконами, ваше святейшество, — сказал викарий Брайан Оканир, — но из наших первоначальных сообщений похоже, что он и канцлер Мейдин получили почти все, что просили.

— Потребовали, ты имеешь в виду, Брайан, — криво поправил великий викарий Робейр, улыбаясь через свой огромный стол казначею Церкви Ожидания Господнего. Эта работа принадлежала Робейру гораздо дольше, чем он действительно хотел помнить, и высокий, светловолосый и кареглазый Оканир был одним из его старших подчиненных во время джихада.

— Не думаю, что что-то столь нежное, как «просьба», могло вызвать это, — продолжил великий викарий, выражение его лица стало более мрачным. — Не с учетом того, как быстро начнет падать такое доверие.

— Верно, — согласился Оканир. — Но мы оба знаем, что это именно то, что нужно сделать республике, ваше святейшество. — Казначей пожал плечами. — Паскуалаты могут сделать некоторые лекарства вкуснее, чем другие, но по моему опыту, чем сильнее лекарство, тем хуже оно на вкус.

— И тем больше оно необходимо, — добавил Тимоти Симкин. Великий викарий взглянул на него, и канцлер мотнул головой в сторону Оканира. — Вы с Брайаном правы насчет того, насколько это будет неприятно на вкус, но, возможно, это, наконец, оттащит Сиддармарк от края пропасти. И есть предел тому, как долго они могут шататься, прежде чем упадут с обрыва, если это хотя бы немного не оттянет их назад.

Робейр серьезно кивнул, потому что его подчиненные были правы. Как человек, который был казначеем Матери-Церкви, он был далек от того, чтобы закрывать глаза на размер и силу источника доходов, доступного даже для сильно сократившейся Церкви Ожидания Господнего, или на то, как надежность этих доходов помогла Церкви оправиться от ее катастрофического, чрезмерно напряженного положения в конце джихада. Доходы республики были менее надежными и устойчивыми при любых обстоятельствах. Учитывая обстоятельства, с которыми на самом деле столкнулись Грейгор Стонар и Хенрей Мейдин, было не таким уж незначительным чудом, что вся банковская система Сиддармарка просто не рухнула.

— Они еще не вышли из леса, — сказал он, откидываясь на спинку стула и сцепляя пальцы рук за головой.

Он уставился на мистическую, постоянно меняющуюся стену своего офиса с панорамным видом на набережную Зиона. В отличие от многих подобных стен здесь, в Храме, эта показывала, что на самом деле происходило на набережных и пристанях у озера. На самом деле, если бы он прикоснулся к одному из божественных светильников на своем столе, он действительно мог бы услышать, что там происходит. Другой из божественных огней заставил бы панораму регулярно меняться, охватывая более двух десятков других живых, дышащих фресок, но набережная была его любимой. Постоянно меняющаяся панорама кораблей и малых судов, грузы, переваливающиеся через борта кораблей, живая, дышащая, бесконечно волнующаяся вода…. Все это было частью того, что неоднократно привлекало его к этой конкретной точке зрения. Но настоящей причиной, которая приводила его сюда всякий раз, когда его душа остро нуждалась в отдыхе, был огромный новый комплекс приютов и больниц, который он построил и назвал в память о любящем отце Зитане Квилле.

Через месяц или два, когда в Зионе наступят осень и зима, эти приюты протянут руки защиты Матери-Церкви к сотням, даже тысячам ее самых уязвимых детей. Прошлой зимой от холода и лишений погибло менее двухсот зионитов, несмотря на суровый северный климат. Это все еще было на двести больше, чем нужно, но все же это было намного лучше, чем тысячи, которыми когда-то исчислялись эти смерти. Он многого добился с тех пор, как взошел на трон Лэнгхорна, включая прекращение джихада, в результате которого погибло так много миллионов детей Божьих. И все же Центр Зитана Квилла и другие, более мелкие приюты, стратегически расположенные по всему городу, были единственным достижением, которое доставляло ему самое простое удовольствие и радость.

Мне жаль, что вы не дожили до этого, отец Зитан, — размышлял он сейчас. — С другой стороны, я ожидаю, что это имя вызвало у вас хороший смех на Небесах.

Его губы дрогнули в приятном воспоминании при этой мысли, и он повернул свое кресло лицом к Оканиру и Симкину, не поднимая его вертикально.

— Они еще не вышли из леса, — повторил он, — и я не собираюсь делать никаких поспешных прогнозов. Но я действительно думаю, что при небольшом везении они действительно завернут за угол. И слава Богу и Лэнгхорну! Последнее, что нам было нужно, — это чтобы Сиддармарк превратился в свою собственную версию Харчонга.

— Более правдивых слов никогда не было сказано, ваше святейшество, — ответил Оканир. — Хотя этот «План Армака» в Западном Харчонге, похоже, действительно работает.

— Несмотря на все усилия Чжью-Чжво утопить его при рождении, — мрачно согласился Симкин. — Не знаю, что этот человек использует вместо мозга, и не хочу знать, что он использует вместо души!

— Как великий викарий, я не должен этого говорить, но я тоже не знаю. — Робейр поморщился. — И мне не нравится античарисийская нить в его оскорблении. — Он покачал головой и позволил спинке стула полностью встать вертикально. — Как будто никто никогда не говорил ему, что джихад закончился.

— Потому что для некоторых людей это не так, ваше святейшество. — Голос Симкина был мягким, и он поднял одну успокаивающую руку, когда Робейр взглянул на него. — Я вижу больше обычной дипломатической переписки, чем вы, ваше святейшество. Моя работа — разобраться с этим, а не просто свалить все на ваш стол. И я не говорю, что кто-то хочет возобновить джихад завтра. Но есть слишком много людей, занимающих руководящие посты, которые Шан-вей возмущены тем, как он закончился. — Он покачал головой. — Я мог бы пожелать, чтобы они больше были, по крайней мере, похожи на наших менее счастливых коллег здесь, в Зионе, которые искренне обеспокоены состоянием человеческих душ. Хотя для большинства из них…? — Он пожал плечами. — Большинство из них похожи на Чжью-Чжво или императора Мариса. Им не нравится политический и — особенно — экономический мир после джихада, и они гораздо больше стремятся использовать Церковь Чариса в качестве предлога, чем ими движет глубокая и жгучая преданность восстановлению Матери-Церкви.

— Ты имеешь в виду, что они просто выжидают своего часа. — Тон Робейра был несчастным; он не был удивлен.

— Ваше святейшество, — сказал Оканир, — есть определенный тип правителей, которые всегда «просто выжидают своего часа». Признаю, что Тимити приходится иметь с ними дело более непосредственно, чем мне, но вы не хуже нас знаете, что этот конкретный вид всегда может найти предлог, когда решит, что время пришло. — Он одарил великого викария почти нежной улыбкой. — Это не ваша вина, это не наша вина, и Бог и архангелы ожидают от нас только того, чтобы мы делали все возможное, что можем, бедные смертные, а не творили чудеса.

— Ты прав, конечно, — вздохнул Робейр, затем его лицо просветлело. — И, несмотря на ситуацию в Центральном Харчонге, в целом дела идут на лад. И не только в «Соединенных провинциях». Похоже, Рейнбоу-Уотерс собирается укрепить свой протекторат и в Восточном Харчонге.

— Я мог бы пожелать, чтобы у него было немного лучше со здоровьем, но да, это так, ваше святейшество, — согласился Симкин. — И хотя я надеюсь, что граф пробудет с нами еще много лет, я должен сказать, что барон Уинд-Сонг кажется таким же способным. Не думаю, что он такой же умный, как его дядя, но тогда кто же он такой? — Он быстро, мимолетно улыбнулся. — И каждый человек, который когда-либо служил в могущественном воинстве, кажется, так же предан барону, как и графу. А барон, благослови его Лэнгхорн, еще больше предан ему.

— Цитируя Брайана, «более правдивых слов никогда не произносили», — сказал Робейр, а затем весело фыркнул. Симкин вопросительно посмотрел на него, и он пожал плечами. — Я просто подумал, что женитьба Уинд-Сонга на дочери Густива Уолкира была бы мастерским ходом с моей стороны во время джихада. Даже сейчас я хотел бы приписать себе такую заслугу, но мне бы это даже в голову не пришло!

— Вы не одиноки, ваше святейшество, — заверил его Симкин. — Для большинства из нас это было бы слишком похоже на ограбление колыбели, даже в организованном династическом браке. Она — что? На шестнадцать лет моложе его?

— Скорее, пятнадцать лет и один месяц, — сказал Оканир с точностью человека, который всю жизнь работал с числами. — Думаю, что это несоответствие беспокоило ее мать больше, чем отца, но с тех пор мадам Уолкир пришла в себя. Насколько понимаю, это как-то связано с внуками.

— Это точно не из-за титула! — со смешком возразил Робейр. — Поместья Уинд-Сонга к тому времени уже были конфискованы. — Он снова несколько секунд смотрел на гавань, затем снова на своих викариев. — И самое замечательное, как мало это беспокоило его по сравнению с уверенностью, что он и его дядя поступали правильно. Думаю, что это во многом связано с решением леди Саманты выйти за него замуж, несмотря на возражения ее матери.

— Возможно, — согласился Симкин. — Но именно из-за такого отношения я уверен, что он не только сможет, но и захочет продолжить работу своего дяди, если что-то случится с Рейнбоу-Уотерсом.

Робейр кивнул. Рейнбоу-Уотерс всегда был физически крепким, активным человеком, но ответственность за борьбу с джихадом против объединенных сил Чариса и Сиддармарка взяла свое еще до того, как он был официально выслан из империи, а его земли конфискованы. Его волосы теперь были полностью серебристыми, он двигался более осторожно, чем раньше, и выглядел, несомненно, хрупким, когда в последний раз они с Робейром разговаривали лицом к лицу.

Ну, конечно же, он был таким! Ты и сам сейчас не весенняя виверна, особенно после джихада, а он на восемь лет старше тебя. Этот человек имеет право выглядеть немного измученным, и что бы ни было правдой физически, умственно он такой же острый, как и всегда. Надеюсь, по крайней мере, некоторые из ваших подчиненных думают о вас то же самое!

Он снова усмехнулся при этой мысли, и оба викария посмотрели на него.

— Просто подумал о том, как сильно люди изнашиваются… или нет, — сказал он им, отмахиваясь от этого.

Затем он поднялся со стула. Оба его гостя встали, и он обошел стол, чтобы проводить их до двери.

— Ваше святейшество… — начал Симкин полуупрекающим тоном, затем остановился, когда Робейр склонил голову набок. — Неважно, — сказал он вместо этого, и Робейр улыбнулся с мягким торжеством.

Ему не нужно было напоминать Симкину, что никому из его последних полудюжины или около того предшественников и в голову не пришло бы сопровождать посетителей из своих офисов. Это был еще один прецедент — на самом деле один из многих — которым Робейр Дючейрн отказался следовать. Великий викарий был Божьим слугой и, в самом прямом смысле, слугой своих собратьев-викариев. Они забыли об этом, и это была одна из многих вещей, которыми Бог использовал джихад, чтобы напомнить ему.

— Вы знаете, ваше святейшество, — сказал Оканир, когда они пересекали огромный офис, — граф Рейнбоу-Уотерс спас много жизней, но он никогда не смог бы этого сделать без военной и политической поддержки, которую вы и викарий Аллейн оказали ему. Рискую показаться, что я подлизываюсь к вам, — он улыбнулся невольному приступу смеха Робейра, но выражение его лица быстро посерьезнело, — единственная причина, по которой эти люди все еще живы, это то, что вы настояли на том, чтобы мы поддержали могущественное воинство в изгнании, а затем действовали так быстро, чтобы обеспечить поддержку, в которой граф нуждался.

— Мать-Церковь сделала это — ну, она и Бог. Не я, — возразил Робейр. — И все, что я мог сделать, было возможно только благодаря той поддержке, которую вы и Тимити оказали мне. Ничего из этого не произошло бы и даже не было бы возможно без тебя в казначействе, Аллейна, управляющего армией, и Тимити, держащего меня как можно дальше от дипломатической переписки.

— Все это достаточно верно, ваше святейшество, — сказал Оканир, — но я думаю, будет справедливо сказать, что вы действительно имели к этому небольшое отношение.

— Ну, может быть, совсем немного, — с улыбкой согласился Робейр.

— Я должен согласиться с Брайаном, ваше святейшество, — сказал Симкин. — О, и я только что вспомнил кое-что еще, что хотел вам сказать. И надеюсь, вы не подумаете, что еще одно «подлизывание» к вам.

— Что? — спросил Робейр, подозрительно приподняв бровь.

— Тифни просила меня сказать тебе, что это официально. Мы назовем малыша Робейр. Вообще-то, — он закатил глаза, — мы называем его Робейр Тимити Антан Жак Симкин.

— Лэнгхорн! — сказал Робейр с гораздо более громким взрывом смеха. — Бедному мальчику меньше месяца, Тимити! Это имя длиннее, чем он есть на самом деле!

— Но он дорастет до него, ваше святейшество, — сказал Симкин, когда они подошли к двери кабинета и вышли в просторную прихожую. Епископ, который служил секретарем у Робейра, встал, почтительно склонив голову, но без глубокого поклона, который получили бы — и требовали — предыдущие великие викарии. — Во всяком случае, большинство этих имен принадлежат семье Тифни.

— Кроме того, которое ты выбрал, чтобы польстить мне, ты имеешь в виду? — сказал Робейр.

— Ну, конечно, ваше святейшество! — сказал Симкин, и Робейр потянулся, чтобы положить правую руку ему на плечо, смеясь еще сильнее.

— Ну, считай, что это дел…

Он замолчал на полуслове. Его рука сжалась на плече Симкина, как клешня. Его левая рука поднялась к груди, схватившись за сутану, а глаза расширились от шока. Затем эти глаза закатились, его колени подогнулись, и рука на плече Симкина внезапно расслабилась, ее пальцы полностью опустились, когда викарий закричал в знак отрицания и потянулся, чтобы поймать его.

III

Офис викария Тимити Симкина, Храм, город Зион, земли Храма
— И поэтому мы призываем вас, братья в Боге, собраться здесь, в Зионе…

Симкину пришлось остановиться и откашляться. За последний час он делал это не первый раз. Он также не ожидал, что этот будет последним, прежде чем он покончит с тяжелыми обязанностями этого дня, и отец Жон Фирднэнд, его секретарь, открыто плакал, почти сердито вытирая слезы левой рукой, в то время как его ручка послушно царапала, когда он записывал продиктованную повестку.

Симкин хотел сказать отцу Жону, что все в порядке. Что это может подождать. Но все было не так хорошо, и это не могло ждать. В обязанности Симкина, как канцлера Церкви Ожидания Господнего, входило выполнять обязанности от имени великого викария до тех пор, пока совет викариев не соберется, чтобы избрать и назначить преемника Робейра II.

И кого мы могли бы избрать его истинным преемником? — Симкин на мгновение закрыл глаза. — Ради Лэнгхорна, ему был всего шестьдесят один год! Он должен был быть у нас по крайней мере еще двадцать лет — может быть, даже достаточно долго, чтобы пережить Харчонг и все, что происходит в Сиддармарке. И если уж на то пошло, что происходит прямо здесь, в викариате! Боже, он был связующим звеном, скреплявшим вместе реформистов, умеренных и консерваторов. Где Вы собираетесь найти нам кого-то другого, кто мог бы это сделать? Кого-то, кто может завершить примирение — даже прямо здесь, в Матери-Церкви, не говоря уже о Вашем мире, — к которому Вы его призвали?

Бог не ответил, и Симкин глубоко вздохнул. В Писании говорилось, что Бог всегда найдет подходящего человека, но бывали времена, когда ему было труднее поверить в это, чем другим. В конце концов, Бог позволил Жэспару Клинтану стать великим инквизитором.

Но он не позволил этому продолжаться вечно, — яростно напомнил себе викарий. — Он нашел Робейра Дючейрна, тронул его сердце, превратил человека, который был такой же частью системы, как и все остальные, и даже больше, чем большинство, в настоящего доброго пастыря, в котором нуждалась Мать-Церковь. Конечно, он мог бы сделать это снова! А тем временем…

— Наш брат Робейр будет лежать в Храме целых пять дней, — продолжил он через мгновение хриплым голосом. — Мы заклинаем вас от его имени и от имени Матери-Церкви присоединиться к нам здесь со всей поспешностью на его заупокойной мессе и на собрании, чтобы выбрать его преемника. С этой целью…

ОКТЯБРЬ, Год Божий 905

I

Пароход «Си виверн», храмовая пристань, и Храм, город Зион, земли Храма
— Хотел бы я быть более уверенным, что это была одна из ваших хороших идей, ваше преосвященство.

Голос епископа Брайана Ашира со времен семинарии был натренирован так, чтобы доноситься до дальних уголков даже большого собора, но он был достаточно низким, чтобы никто другой не смог его услышать сквозь шум и шум толпы, когда пароход с высокими бортами уткнулся носом в массивные крылья причала. «Си виверн», над которым развевался штандарт империи Чарис под золотым скипетром Лэнгхорна, что означало его нынешнее служение Церкви Чариса, был гордостью торгового флота Чариса: шестьсот футов в длину и сорок пять футов от ватерлинии до шлюпочной палубы. Это сделало его самым большим паровым судном, когда-либо построенным на Сейфхолде, по крайней мере, на данный момент, и он возвышался над любым другим кораблем поблизости. Само его присутствие почти скрывало полудюжину паровых буксиров, на которых развевалось золотое на зеленом знамя со скипетром земель Храма.

Свистящий рев пара, выпускаемого «Си виверн» белой, поразительно драматичной струей, когда он прорывался сквозь угольный дым из его труб, немало способствовал этому смятению, но это было лишь дополнением, почти запоздалой мыслью по сравнению с шумом толпы, которая собралась, чтобы ожидать его прибытия. Городская набережная привыкла к дышащим огнем и дымом буксирам и судам поменьше, которые становились все более распространенными даже здесь, в Зионе, но огромные размеры левиафанов, которых Чарис ввел в моря Сейфхолда, каждый из которых казался больше предыдущего, были другим делом. Большие океанские грузовые суда обычно пришвартовывались в Порт-Харборе в заливе Темпл, почти в ста сорока милях от территории Храма, а пассажирские пароходы оставались редкостью почти везде. Один только размер «Си виверн» превратил бы его прибытие в событие, но в этом было гораздо больше. Это было первое пассажирское судно Чариса — если уж на то пошло, первое судно под чарисийским флагом любого типа — пришвартовавшееся к храмовой пристани почти за пятнадцать лет… и на нем был первый прелат отколовшейся Церкви Чариса, когда-либо посетивший Храм.

Было невозможно разобрать звук, исходящий из глоток этой огромной толпы с какой-либо степенью точности, но в данный момент казалось, что в нем было меньше насмешек, чем приветствий, и для сдерживания толпы были задействованы храмовая стража и армия Бога.

— Чушь! Конечно, это хорошая идея, Брайан, — безмятежно сказал Мейкел Стейнейр своему самому доверенному помощнику, махая толпе. — И даже если это не так, — выражение его лица на мгновение посерьезнело, когда он искоса взглянул на Ашира, — Робейр Дючейрн заслуживает этого от нас.

Ашир выглядел так, как будто хотел бы поспорить по этому поводу, но у него было даже больше опыта, чем у большинства, в обращении с железом под мягкой поверхностью архиепископа. Мягкость была неподдельной, упрямство — стихийным.

— Не унывай, — сказал ему Стейнейр, поворачиваясь обратно к причалу. — Капитан Карстейрс не позволил бы мне прийти, если бы считал это плохой идеей.

Епископ бросил на своего настоятеля умеренно тлеющий взгляд, затем оглянулся через плечо на удивительно высокого светловолосого капитана в оранжево-белой форме архиепископской стражи. Помимо его роста, внешность капитана Карстейрса не имела ничего общего с Мерлином Этроузом, что показалось епископу Брайану хорошим знаком. Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что привезти сейджина Мерлина или сейджина Нимуэ — или любого известного сейджина — в Зион было бы очень плохой идеей. Он также весьма сомневался, что Карстейрс был хотя бы отдаленно так равнодушен ко всему этому, как можно было предположить по поведению архиепископа. Капитан осматривал толпу на причале прищуренными глазами, но, казалось, он почувствовал взгляд Ашира, и эти карие глаза на мгновение отвели взгляд от причала, чтобы встретиться со взглядом епископа.

— Ты мог бы с таким же успехом сдаться, Брайан, — произнес глубокий, звучный и покорный голос через штеккер в его правом ухе. — Он закусил удила, и он единственный известный мне человек, который еще более упрям, чем Шарлиэн. Все, что мы можем сделать, это продержаться до конца поездки.

Стейнейр неэлегантно фыркнул, но не отвел взгляда от потока людей, толпящихся у кордона храмовых стражников и пехоты армии Бога. По крайней мере, на данный момент толпа казалась хорошо воспитанной, несмотря на то, что в ее шуме слышались нотки протеста, а по-настоящему резких было явное меньшинство. В воздухе витало возбуждение и любопытство, но преобладающими эмоциями, казалось, были торжественность… и печаль.

Архиепископ кивнул сам себе. Кончина великого викария всегда была травмой для всей Церкви, но Робейр II был по-настоящему любим гражданами Зиона. Большая часть остальных земель Храма, возможно, испытывала смешанные или, по крайней мере, противоречивые чувства по поводу решения Робейра искать сближения с Церковью Чариса. Народ Зиона этого не сделал. Они знали ценность человека, которого они называли добрым пастырем, они были готовы последовать его примеру и принять его страстное стремление к примирению, и их скорбь по поводу его смерти была глубокой и выраженной.

Это не означало, что в Зионе не было много людей, которые сочли бы своим высшим долгом перед Богом и архангелами положить мертвого еретика, архиепископа чарисийского, на мостовую Божьего града. И если бы они действительно верили в божественность архангелов и слова Священного Писания, они были бы правы.

Его бородатые губы скривились при этой мысли, и он взглянул на молодого епископа рядом с собой со знакомой болью. Он так и не дал Брайану Аширу прихода, в котором тот нуждался. Во всяком случае, не надолго. Епископу было всего сорок, едва исполнилось тридцать шесть по годам давно умершей Терры, и он был священником своей собственной общины не более двух лет, прежде чем его возвели в епископат. Стейнейр пожалел об этом. В некотором смысле, предположил он, это действительно не имело значения, потому что Брайан был завербован внутренним кругом еще до окончания джихада. Он знал, каким извращением на самом деле было Священное Писание, и, с одной стороны, все, чего ему действительно не хватало, — это еще пяти или шести лет жизни во лжи.

Однако Стейнейр все еще жалел, что у него не было этих лет, потому что архиепископ смотрел на это совсем не так. У него не было никаких сомнений в том, что священническое призвание Ашира было таким же искренним, как и его собственное, — что они оба действительно слышали голос Божий, несмотря на Церковь Ожидания Господнего. И, как и сам Стейнейр, Ашир провел годы, изучая всю религиозную историю и тексты, хранящиеся в компьютерах в пещере Нимуэ. Оба они атаковали эти файлы, эти документы со свирепостью людей, наконец-то свободных искать Бога за пределами лжи, и поскольку оба они узнали, как много из великих религий человечества украли Эрик Лэнгхорн и Адори Бедар, чтобы создать свои Писания, Ашир пришел к выводу, что его архиепископ был прав. Вера сейфхолдцев была не менее сильной, не менее искренней, несмотря на ложь, и Бог знал бы Своих, где бы они ни были и как бы они ни знали Его. И Он мог вернуть их себе, сорвав маску Церкви Ожидания Господнего, используя руки того, кого Он выбрал… даже руки женщины, которая была мертва уже тысячу лет. Не все, кто узнал правду, смогли сохранить свою веру в какого-либо Бога. На самом деле, не все из них даже хотели этого. Но Ашир это сделал, и поэтому Стейнейр не беспокоился о состоянии души своего помощника. Нет, его беспокоило то, что его протеже был лишен возможности — чистой радости — служить душам, находящимся под его опекой, на индивидуальной основе.

И причина, по которой он это сделал, заключалась в том, что Стейнейр никогда не мог расстаться с ним. Сначала как его секретарь, затем как его помощник, а теперь как глава его значительно увеличившегося штата, Ашир был просто слишком бесценен для чего-либо другого.

Архиепископ улыбнулся этой мысли, затем поднял руку в жесте благословения и благодарения, когда швартовые тросы опустились на кнехты, ожидающие на берегу.

* * *
— Теперь ведите себя прилично, ваша светлость, — тихо сказал высокий мужчина в форме храмовой стражи, когда огромный пароход закончил швартовку. Викарий Жироми Остин посмотрел на него, выражение его лица было далеко не веселым, но епископ воинствующий Ханстанзо Фэндис только посмотрел в ответ, приподняв одну бровь.

— Я полностью намерен «вести себя прилично», Ханстанзо, — тон Остина был ледяным. — Я точно не подросток, которому нужно напоминать почистить ногти, прежде чем появиться на публике!

На самом деле, он был на девять лет моложе Фэндиса, что делало его одним из самых молодых членов викариата, который Робейр Дючейрн был вынужден восстанавливать практически с нуля, и недавно его повысили до должности в штате нового великого викария. Фэндис, с другой стороны, был командиром храмовой стражи, подчинялся только викарию Аллейну и великому викарию, и он был самым доверенным и самым преданным доверенным лицом Робейра II более десяти лет. Его затянувшаяся скорбь по поводу кончины Робейра была видна в его глазах, но в них также была искра юмора.

— Я знаю это, ваша светлость, — сказал он сейчас. — И полагаю, что с моей стороны нехорошо дразнить вас из-за этого. С другой стороны, напоминать вам — одна из моих обязанностей, поскольку я отвечаю за всю церемониальную шумиху, а также за безопасность. Кроме того, — он легонько коснулся локтя викария, — вы выглядели так, как будто могли бы использовать шанс, чтобы дать кому-нибудь небольшую оплеуху, и помочь вам избавиться от этого, — это тоже одна из моих обязанностей.

Несмотря на себя, Остин фыркнул от удовольствия.

— Вероятно, ты был прав насчет этого, — признал он. — Я буду вести себя хорошо — я обещал это его светлости, — но не могу притворяться, что я не в раздумьях по этому поводу.

— Конечно, это так, — сказал Фэндис. — Вы человек веры, и это одна из причин, по которой великий викарий Робейр поддержал ваше возведение в сан викария. И вы не боитесь высказывать свое мнение, что является одной из причин, по которой он так дорожил вами после того, как вы туда попали. И именно поэтому викарий Тимити послал вас поприветствовать наших гостей, потому что он знал, насколько хорошо вы будете представлять его и Мать-Церковь, какие бы личные сомнения у вас ни были.

— Рад, что ты так думаешь, — сказал Остин, более чем немного тронутый проницательностью епископа воинствующего. Затем он глубоко вздохнул, когда покрытый ярким лаком трап с безупречно белыми веревочными поручнями для рук был выдвинут и поднят к входному люку парохода.

— А теперь, — сказал он с кривой улыбкой, — полагаю, мне пора начать вести себя прилично.

* * *
— Я викарий Жироми Остин, и исполняющий обязанности великого викария поручил мне приветствовать вас в Зионе от своего имени, от имени викариата и Матери-Церкви, ваше высокопреосвященство.

Рыжеволосый молодой человек в оранжевой сутане — ну, Мейкелу Стейнейру он во всяком случае показался молодым, хотя они с Аширом были одного возраста — низко, но не слишком низко поклонился, когда архиепископ ступил с конца трапа на облицованный мрамором причал. Архиепископ заметил, что, несмотря на огромную толпу, храмовая стража фактически создала островок полууединения, где можно было слышать обычные разговорные голоса, но их не могли подслушать другие.

— Благодарю вас за прием, ваша светлость, — ответил он, отвечая на поклон своим собственным, который был не глубже… но и не мельче. Они оба выпрямились, и архиепископ улыбнулся. — Позвольте мне представить епископа Брайана Ашира, главу моего штаба, и капитана Сэмила Карстейрса из охраны архиепископа. Уверен, что ему и епископу воинствующему Ханстанзо есть что обсудить, и я прошу прощения, — его улыбка стала шире, почти озорной, — за то, что создал для них так много сложностей. И для вас, конечно.

Его улыбка исчезла, а глаза внезапно потемнели.

— И я глубоко сожалею о том, что привело меня в Зион. — Он печально покачал головой. — Я всегда буду дорожить возможностью встретиться с великим викарием Робейром на мирной конференции, как бы сильно все мы ни сожалели о кровопролитии, которое привело нас к этой встрече. Не могу передать вам, как я был опечален, узнав о его смерти, когда так много великих задач, к которым он приложил руку и сердце, еще не были выполнены. Но мне было грустно за нас, а не за него. Если и был когда-нибудь во всем этом мире человек, чья душа заслуживала награды больше, чем душа Робейра Дючейрна, я его никогда не встречал. Он действительно был добрым пастырем, как называл его Зион.

Остин на мгновение замер, глядя в глаза Стейнейру, затем глубоко вздохнул.

— Ваше высокопреосвященство, мне недавно напомнили, что сегодня я должен вести себя прилично, — сказал он. — Уверен, что тот, кто так хорошо информирован, каким вы всегда себя зарекомендовали, должен знать из ваших источников здесь, в Зионе, что я, однако, один из викариев, которые продолжают иметь… сомнения в отношении Церкви Чариса.

Он сделал паузу, приподняв одну бровь, и Стейнейр усмехнулся.

— Полагаю, вы могли бы принять это как данность, ваша светлость, — ответил он. — С другой стороны, я бы добавил, что те же самые источники всегда подчеркивали вашу честность и сострадание, — добавил он более серьезно. — Уверен, что напряженность между нашими церквями должна быть трудной для вас.

— Это так, — признал Остин, — но это никогда не было потому, что я сомневался в искренности или глубине вашей собственной веры и веры вашей паствы, ваше высокопреосвященство. И теперь, встретивши вас, понимаю, что это даже глубже, чем я думал. И какими бы ни были наши другие разногласия, я согласен с каждым словом, которое вы только что сказали о великом викарии Робейре. Для меня было честью — и глубоким благословением — познакомиться с ним, и сегодня мир стал беднее.

— В таком случае, ваша светлость, — Стейнейр легонько положил руку на предплечье Остина, — почему бы нам с вами не присоединиться к остальным членам викариата, чтобы посмотреть, что мы можем сделать для того, чтобы этот визит и это празднование доставили ему удовольствие?

— Думаю, что это была бы очень хорошая идея, ваше преосвященство. — Остин улыбнулся ему. — И, имея это в виду, позвольте мне сопроводить вас в Храм. Исполняющий обязанности великого викария поручил мне передать вам, что ему не терпится наконец встретиться с вами лицом к лицу.

* * *
Капитан Карстейрс старался не чувствовать себя раздетым, следуя за Мейкелом Стейнейром к ложе, которая была отведена для чарисийских посетителей Храма. Это было трудно по многим причинам.

Тот факт, что он был безоружен, был одним из них. Страж архиепископа никогда не носил катану, которая оставалась частью различных персонажей сейджина Мерлина Этроуза, поэтому Карстейрс тоже никогда не носил ее за время своего пока недолгого существования. На самом деле он не скучал по лезвию, но остро ощущал пустоту там, где должна была быть его пистолетная кобура. Не то чтобы он не доверял компетентности Ханстанзо Фэндиса или людям, которых тот лично отобрал для этого задания. Просто это была его работа, а не Фэндиса, следить за тем, чтобы Мейкел Стейнейр вернулся в Чарис целым и невредимым.

Но отсутствие револьвера на самом деле было второстепенной составляющей его беспокойства. Во-первых, поблизости от него находилось по меньшей мере полдюжины револьверов храмовой стражи. Если ему вдруг понадобится оружие, он был уверен, что сможет… приобрести одно из них, что бы его нынешний владелец ни думал о сделке. Затем был тот факт, что Стейнейр и Ашир оба носили то, что Кэйлеб упорно называл их «антибаллистическими трусами». Они не могли предотвратить ушибы или даже переломы костей, как обнаружила Шарлиэн в Корисанде, но были непробиваемы для чего-либо менее мощного, чем пуля из винтовки новой модели с близкого расстояния, и они со смехотворной легкостью остановили бы любой клинок, кроме его собственной катаны из боевой стали.

Нет, настоящая причина, по которой он чувствовал себя раздетым, заключалась в том, что он был вынужден отключить все активные датчики своего ПИКА, а также его комм.

Мейкел Стейнейр и его группа были размещены за пределами территории Храма в роскошном особняке в трех кварталах от площади Мучеников. Без сомнения, решение разместить их там было непростым. Технически, Стейнейр был простым архиепископом — и притом раскольнической церкви, — что означало, что он должен был быть сослан на окраины особняков и многоквартирных домов, доступных Матери-Церкви, учитывая, что в городе столпились все викарии и старшие архиепископы. С другой стороны, он также был главой этой раскольнической церкви, паства которой была намного больше, чем у любого отдельного прелата Церкви Ожидания Господнего, за исключением самого великого викария, поэтому ему должно было быть отведено почетное место в самой Пристройке.

Церковь нашла выход, который лично Карстейрс посчитал превосходным суждением. Отряд Стейнейра получил в свое распоряжение целый особняк, он был ближе к Храму, чем любое другое жилье, отведенное любому другому архиепископу, и его не просто пригласили, но и призвали взять с собой своих собственных стражников, чтобы обеспечить его безопасность. Храмовая стража также была скрупулезна в том, что касалось связей с Карстейрсом. Действительно, епископ воинствующий Ханстанзо лично обсудил с ним все его потребности, хотя Карстейрс задавался вопросом, как бы он отреагировал, если бы знал, с кем он на самом деле их обсуждает! Но лучше всего, с точки зрения Карстейрса, было то, что особняк находился сразу за пределами жесткого предела, который они с Нимуэ очертили вокруг Храма. Он мог бы использовать системы своего ПИКА, включая активные датчики и внутреннюю связь, с территории особняка, если бы они ему понадобились… и до сих пор он делал это с мучительной осторожностью.

В данный момент он не мог так делать, и это его беспокоило. Это очень беспокоило его, и не только потому, что без них он чувствовал себя полуслепым.

Он знал, что истинная причина сомнений Брайана Ашира в разумности этого визита была связана не столько с опасениями за физическую безопасность Мейкела Стейнейра, сколько с мыслью о введении ПИКА в сам Храм. О, безопасность Стейнейра была определенным фактором в мышлении Ашира, но возможность… пробудить что-то, что лучше оставить нетронутым, была еще большей. Карстейрс разделял эту точку зрения, и именно поэтому Мерлин Этроуз категорически отказался позволить Нимуэ Гарвей или одному из ее персонажей отправиться с ними в путешествие. Если случится что-то неприятное, внутреннему кругу понадобится по крайней мере один выживший ПИКА, чтобы справиться с последствиями.

Искушение просто послать самую скрытную из возможных пассивных систем вместе со Стейнейром было почти непреодолимым. На самом деле, это было именно то, что они должны были сделать по первоначальному плану Кэйлеба, Шарлиэн, Нармана Бейца и Совы. И они были правы. Но Мерлин Этроуз не собирался доверять безопасность Стейнейра кому-либо еще, и когда дело касалось этого, все сенсоры ПИКА настораживались за доли секунды. Были некоторые люди, чьими жизнями Мерлин не был готов рискнуть, служа великой задаче Нимуэ Элбан. Мейкел Стейнейр был одним из них, и хотя он отказался от попыток заставить Стейнейра смотреть на вещи подобным образом, но был бы полностью активен внутри самого Храма, если бы это понадобилось, чтобы вытащить оттуда Стейнейра живым.

Он был осторожен, чтобы не упоминать об этом конкретном решении там, где его мог услышать архиепископ.

Защита Стейнейра была контраргументом, который он бессовестно использовал, чтобы заставить Шарлиэн активно поддержать его решение, но он признал — хотя бы перед самим собой и Ниниэн — что это была лишь часть его собственных причин. Безусловно, это была самая весомая часть, но только часть. Потому что, хотя это могло быть и не совсем рационально, возможность попасть на территорию самого Храма, проникнуть в самое сердце мерзости, которую Эрик Лэнгхорн сотворил здесь, на Сейфхолде, была слишком важна для него, чтобы сопротивляться искушению. Он должен был прийти, должен был быть здесь, должен был увидеть это и почувствовать это сам.

И, вероятно, было хорошо, что у него была такая возможность, потому что никакой пульт, достаточно малый, чтобы его можно было незаметно пристроить на чью-то одежду или замаскировать под украшение, не смог бы собрать все, что уже собрали скрытые внутри него гораздо более чувствительные сенсоры. И все еще собирали, если уж на то пошло. И этот меньший, менее мощный датчик не обладал бы достаточной гибкостью, чтобы смотреть во всех направлениях, в которых он смотрел, когда отслеживал отдельные линии электропитания и помещал их — и устройства, которые они обслуживали — на карту, которую он создавал. Когда он закончит ее, эта карта будет неполной и прискорбно неполной, но она будет несравнимо лучше, чем все, что у них было раньше.

И об этом тоже стоило бы серьезно подумать, как только он вернется домой, потому что то, что он уже обнаружил, только подчеркивало, насколько прав был Нарман, беспокоясь о возможности того, что что-то пошло не так с генеральным самокорректирующимся планом Чихиро.

Храм был пронизан еще большим количеством — гораздо большим количеством — источников энергии, чем они смогли обнаружить и отследить из-за пределов его стен. Они вспыхнули на его пассивных сенсорах в тот момент, когда его и остальную часть группы Стейнейра провели через площадь Мучеников в собственно Храм.

Он всегда думал, что решение Чихиро покрыть серебристый купол Храма восьмисантиметровым слоем бронепласта было нелепым даже для такого сумасшедшего, как он. Были гораздо менее… непомерные способы сохранить этот купол мистически зеркально ярким на протяжении столетий подряд. Это, конечно, не требовалось по какой-либо мыслимой структурной причине! Действительно, когда Нимуэ Элбан впервые увидела Храм, она подумала, что видела более хрупкие командные бункеры планетарной обороны.

Ей не приходило в голову — а, черт возьми, должно было прийти, — что причина, по которой она так подумала, заключалась в том, что она видела более хрупкие подобные бункеры. Потому что, хотя люди, живущие и работающие в Храме и его «построенной архангелами» пристройке, не знали об этом, бункер планетарной обороны был именно тем, что намеревались построить Чихиро и выжившие «архангелы».

Внешние стены Храма могли выглядеть так, как будто они были облицованы семидесятипятисантиметровой толщины мрамором де-Кастро, но этот «мрамор» на самом деле был цельным керамокритом, тщательно замаскированным под мрамор, и внутри него проходили переборки из боевой стали, которые сами были толщиной двадцать сантиметров. Центральный купол представлял собой полусферу из «облицованной мрамором» боевой стали почти такой же толщины, как переборки стен, а световые люки, которые пронизывали его, были десятисантиметровыми плитами из бронепласта, и все это под восьмисантиметровым таким же внешним слоем. «Витражное стекло» его впечатляющих окон было столь же грозным, и, хотя его внутренние стены были гораздо менее прочными, даже они посмеялись бы над любым мыслимым нападением с применением мускулов — или, если уж на то пошло, пороха. Они также были пронизаны молекулярными схемами, управляющими питанием, освещением, кондиционированием воздуха и теплом, дверями с электроприводом, системами пожаротушения, информационными терминалами, системами наблюдения, которые, очевидно, сообщали о чем-то, и умными стенами в бесконечных офисах и жилых помещениях. Он обнаружил более двух дюжин отдельных беспроводных сетей, распространяющихся даже за пределы окружности стен, связывающих воедино буквально сотни или даже тысячи высокотехнологичных устройств и артефактов, о существовании которых Церковь и ее служители либо никогда не знали, либо принимали как должную часть всеобъемлющего доказательства божественной природы существования Храма.

Даже сейчас он понятия не имел, насколько глубоко залегал комплекс, но пришел к выводу, что он, должно быть, глубже, чем они думали. Пещера Нимуэ, в которой он проснулся, на самом деле представляла собой комплекс искусственных пещер, каждая из которых была больше, чем большинство ангаров шаттлов Флота Земной Федерации, и которые были созданы для размещения и сокрытия технической базы, оставленной для нее Пей Шан-вей и ее командами терраформирования. Она была достаточно велика, чтобы вместить мощную базу поддержки и производственные мощности, которые могли бы легко развернуть в планетарном масштабе современные Нимуэ технологии, если бы только они могли действовать открыто. Но эта пещера не могла развертывать и поддерживать что-либо в таком масштабе, как Храм, и он уже обнаружил полдюжины скрытых дверей — скрытых, как он подозревал, от нынешней церковной иерархии, а не только от незваных гостей, таких как он. Две из них, в том числе одна, которая открывалась прямо на площадь Мучеников, были достаточно большими, чтобы в открытом состоянии через них могли легко пройти полномасштабные штурмовые шаттлы. За этими потайными дверями явно были пандусы, уходящие глубоко в землю, и он поймал себя на том, что задается вопросом, насколько большую нору вырыл Чихиро, когда строил это место… и к чему эти пандусы могут привести. Поскольку на планете не было другого высокотехнологичного присутствия, они всегда знали, что любая вспомогательная база Храма должна находиться под ним, но они никогда не подозревали, насколько она должна быть большой или насколько глубоко она может уходить.

Что было глупо с нашей стороны, — подумал он сейчас. — Чихиро построил это место после того, как коммодор Пей превратил Лэнгхорна и Бедар в плазму, но не как упражнение в мании величия, как я думал. Или, по крайней мере, не просто как упражнение в мании величия. Это была его штаб-квартира, командный центр, который они с Шулером использовали в своей борьбе против «падших». Конечно, он построил его как чертов бункер! И, конечно же, снарки не могли уловить все это извне. Просто толщина и демпфирующий эффект защитных слоев сделали бы это трудным, и было ли это до или после войны с падшими, он, очевидно, предпринял много дополнительных шагов, чтобы защитить это место как от активных, так и от пассивных датчиков. Было бы интересно узнать, было ли это потому, что он больше беспокоился о падших или о том, чтобы спрятаться от любого исследования Гбаба, которое проходило мимо.

Он никогда не узнает ответа на этот вопрос, но, по крайней мере, теперь он понял, почему так мало мог видеть снаружи. Чего он все еще не знал — и чего даже этот визит не мог ему сказать, — так это то, что Чихиро мог спрятать в своем подвале.

Они добрались до назначенной ложи. Она располагалась на почетном месте, сбоку от ложи, отведенной для самого великого викария, в тех случаях, когда он посещал мессу, отслуженную кем-то другим здесь, в том, что, в конце концов, было его церковью. На данный момент ложа великого викария была пуста, и это означало, что Стейнейру было отведено самое престижное место во всем Храме, и Карстейрс задался вопросом, как это решение понравилось более консервативным викариям.

Теперь отец Жон, верховный священник-лэнгхорнит, назначенный гидом Мейкела Стейнейра и личным связным с исполняющим обязанности великого викария, вежливо махнул Стейнейру и Аширу, чтобы они сели на одну из роскошных скамей ложи. Как и любой другой аспект Храма, эти скамьи и ложа вокруг них были построены в то же время, когда впервые был построен огромный круглый собор. Никому и в голову не пришло бы изменить дело рук архангелов, и обитатели Храма воспринимали случайного «святого слугу», появлявшегося всякий раз, когда требовался ремонт, как должное, как еще одно из повседневных чудес, «доказывающих» божественность Храма.

Карстейрс покачал головой, вежливо отказавшись от своего места, и принял положение «парадный отдых» сразу за дверью ложи. Отец Жон вопросительно взглянул на него, затем улыбнулся, слегка поклонился и исчез.

Как только он это сделал, голоса великолепно обученного хора, который постоянно наполнял Храм священной музыкой, чтобы дом Божий всегда мог быть наполнен Его хвалой, погрузились в тишину.

* * *
Будучи епископом воинствующим, Тимити Симкин повидал немало сражений. Многое из этого было уродливым. Он был уверен, что умрет, по меньшей мере, три раза в кампании 897 года. Тогда он думал, что знает, что такое ужас.

Он был неправ.

Приветствия гремели вокруг него, громче и сильнее, чем когда-либо, когда он приближался к концу традиционного пятимильного маршрута процессии от церкви Святого Лэнгхорна в районе Лэнгхорн к подножию Темпл-Хилл, и перед ним выросли сияющие серебряные и бронзовые ворота площади Мучеников. Эти радостные возгласы сопровождали его с того момента, как он вышел из дверей церкви, чтобы начать свой последний путь в качестве викария. Каждый ярд тротуара, каждая поперечная улица и перекресток были забиты детьми Божьими, и каждый ликующий голос, каждое выкрикиваемое благословение, каждое знамя и каждая драпировка с флагами только говорили ему, насколько он недостоин из всех людей идти в этот день по стопам гигантов.

Он глубоко втянул свежий воздух в легкие и попытался замедлить пульс. Его пульс не слушался его, и голос, который звучал удивительно похоже на голос Робейра II, напомнил ему, что он всего лишь смертный, а не ангел или архангел, обладающий властью приказывать физической вселенной повиноваться ему.

Его губы дрогнули при напоминании… и при воспоминании о великом викарии, которому он служил, и наставнике, которого он научился любить. Если бы кто-нибудь во всем Творении мог понять его нервозность, его чувство глубокой недостойности и его решимость быть достойным в любом случае, это был бы Робейр Дючейрн.

Он расправил плечи… снова. По личному опыту он знал, что его церемониальное облачение действительно весило больше, чем старомодная кольчуга, что не должно было его удивлять, учитывая его густо инкрустированную золотую вышивку и количество драгоценных камней и жемчуга, которые его украшали. И это должно было стать еще хуже, когда он был наделен всеми официальными регалиями своей новой должности.

По крайней мере, они защищали его от холода.

На самом деле, — подумал он, глядя вверх, когда плотная фаланга викариев торжественно сопровождала его на площадь Мучеников и через нее к парящему величественному Храму, — Бог и архангелы обеспечили прекрасный день для его посвящения. Он вспомнил погоду в день посвящения Робейра II. Он тоже выпал в октябре, но небеса были тяжелыми, серые тучи клубились низко над городом Бога, лил дождь, добавляя сырой, влажный край к пронизывающему до костей ветру. Сегодняшняя температура была просто прохладной, даже не бодрой для Зиона в октябре, порывистый ветерок был веселым, игривым, а небо представляло собой сверкающий голубой свод, только отполированный по краям тонкими белыми облаками. Ветерок разметал по площади перед ним россыпь сухих разноцветных листьев — в это время года даже садовники Храма не могли собрать их все, — а утреннее солнце превратило серебристый купол Храма в сверкающее зеркало.

Это показалось ему неправильным, когда он встал с рассветом и понял, какую погоду принес этот день. Неправильно, что у него должен быть солнечный свет и ветер, который смеялся от радости Творения, в то время как Робейр, человек, который так много сделал, так многим рисковал, чтобы сломить железную тиранию Жэспара Клинтана, шел на свое посвящение сквозь проливные волны ледяного дождя. Он поймал себя на том, что ругает Бога за это, когда преклонял колени во время своей обычной утренней медитации… А потом был потрясен, осознав, что ругает Бога именно в этот день! Ему повезло, что Тот, кто создал людей, так хорошо понимал их слабости, — подумал он — не в первый раз. Это была еще одна вещь, которую Робейр Дючейрн помог ему осознать. Этот Бог понимал. Что Он был не просто суровым Законодателем или безжалостно справедливым Судьей из Книги Шулера. Что Он также был сострадательным Отцом Книги Бедар, Который принимал людей такими, какие они есть, включая их слабости, и хотел, чтобы они приносили Ему свои проблемы, свои сомнения и, да, даже свой гнев. Если они не приносили Ему эти вещи, как они могли позволить Ему помочь им справиться с ними?

И когда он думал об этом уроке, когда он склонил голову в извинении перед Богом, и его разум и сердце услышали не громоподобные проклятия Бога Жэспара Клинтана, а скорее смеющееся сочувствие Бога Робейра Дючейрна, он понял, что доброму пастырю не нужно было чистое небо. Что ему каким-то образом подобало пройти посвящение под Божьим дождем и ветром, смывая грязь, которой подверженное ошибкам человечество позволило покрыть Его мир и Его Церковь. Несмотря на холод и сырость, площадь Мучеников и каждая улица и бульвар, ведущие к высокому зеленому холму Храма, были заполнены народом Зиона, каждым Божьим ребенком, который мог добраться до города, стоя плечом к плечу, держа детей, чтобы они могли видеть человека, который сверг инквизицию, когда шел под дождем с непокрытой головой, чтобы получить корону Лэнгхорна, а им было все равно. Им было все равно, что они замерзли и промокли, потому что они поняли, что видели, поняли, частью чего они стали, наблюдая за проходящей процессией.

Так что нет, Робейр II не нуждался в солнечном свете и голубом небе. У него было нечто гораздо более важное, чем это.

Не то чтобы Тимити Симкин не ценил их в полной мере, и он подозревал, что наблюдающие толпы тоже ни капельки не возражали против них.

Он даже усмехнулся при этой мысли, благодарный за это. А затем он сделал еще один, еще более глубокий вдох и почувствовал, как присутствие Бога излилось в его душу, когда он вошел через эти серебряные и бронзовые ворота на огромную площадь Мучеников.

Широкие, величественные ступени вели от площади к самому Храму, где изящные колонны возвышались более чем на шестьдесят футов, поддерживая сверкающий купол и восемнадцатифутовую золотую икону архангела Лэнгхорна, которая венчала его. Площадь в шесть акров была достаточно большой, чтобы десятки тысяч верующих могли собраться в Божий день, чтобы послушать ежегодную проповедь великого викария, и, как и улицы, ведущие к ней, сегодня это был сплошной океан людей по обе стороны оцепленного храмовой стражей центрального проспекта, через который должна пройти процессия. Их радостные возгласы сменились внезапной благоговейной тишиной, когда процессия пересекла широкую золотую полосу, инкрустированную в мрамор площади у подножия лестницы Храма и защищенную от многовекового пешеходного движения так же, как и пол Храма. Эта полоса обозначала формальную границу между площадью и собственно Храмом, и он пробормотал короткую, знакомую, сердечную молитву благодарности за то, что площади вернули ее красоту и святость до джихада. Его воспоминания об обугленных кольях, мрачных кострах, поглотивших так много жертв инквизиции, были слишком ясны, и он точно понимал, почему Робейр Дючейрн сделал очистку и восстановление площади одним из своих самых неотложных приоритетов. Симкин был здесь, стоя менее чем в пятидесяти ярдах от того места, где он находился в этот момент, вместе с шестьюдесятью тысячами других верующих, когда новопосвященный великий викарий Робейр II проводил покаянную мессу под открытым небом, официально признавая вину Матери-Церкви за совершенные здесь зверства. И он был здесь, когда мемориальная доска, признающая эти зверства, увековечивающая память их жертв и молящая Бога о прощении за то, как они умерли, была установлена на фасаде центрального фонтана Лэнгхорна… и когда Робейр заново освятил и восстановил площадь по ее первоначальному назначению.

Но теперь Робейр ушел, и Тимити Симкин почувствовал себя очень маленьким, очень хрупким и более смертным, чем он чувствовал в свои годы, когда процессия начала подниматься по широким ступеням сквозь звенящую, благоговейную тишину — отполированную и отточенную, не нарушаемую смехом ветра и хлопаньем знамен — и в его уме с ревом приближался решающий момент.

* * *
Могучие двери Храма распахнулись. Не маленькие двери, вставленные в эти огромные бронзовые — только на самом деле они не были бронзовыми, — размышлял капитан Карстейрс, — порталы. Это были сами Двери Лэнгхорна, высотой в сорок футов, сверху донизу покрытые барельефными изображениями архангелов во славе, которые открывались только один раз в год, в Божий день, когда открытый воздух Божьего мира проникал в каждый уголок огромного собора, посвященного Его поклонению.

Но они были открыты и по другому случаю — посвящению и интронизации нового великого викария. Они были открыты, чтобы Бог мог войти в Свой дом и засвидетельствовать, как новейший наследник архангела Лэнгхорна взял свой скипетр во имя Бога.

Ни один простой смертный не смог бы открыть эти огромные плиты боевой стали. Вместо этого они разошлись с тяжелой, величественной грацией, когда стражи дверей прижали руки к сияющим божественным огням, и безмолвный вздох нового удивления и благоговения пронесся по переполненному собору при виде новых свидетельств того, что Божий перст движется в мире.

Лицо Сэмила Карстейрса было бесстрастным, но его встроенные датчики зафиксировали активацию дополнительной электроники, скрытой в сводчатом потолке Храма. А затем, прямо под этим потолком, сам воздух начал светиться мягким золотистым сиянием, ореол парил, как корона, в восьмидесяти футах над полом из кристаллопласта. Затем также засветились печати «архангелов», вставленные в лазурит на три дюйма ниже поверхности кристаллопласта. Световые люки в куполе, возвышающиеся почти на сто шестьдесят футов над полом, были спроектированы таким образом, чтобы лучи солнечного света освещали эти уплотнения, а приводимые в действие зеркала обеспечивали постоянство этих столбов света там, где они должны были быть, когда солнце находилось в небесах, несмотря на его движение. Но сегодня они были освещены не простым солнечным светом, а внутренним освещением, которое сияло всеми цветами самих печатей.

Те, кто сидел на скамьях ближе всего к печатям, склонили головы, подписываясь скипетром Лэнгхорна, и Карстейрсу было все труднее сохранять невозмутимость, когда он наблюдал за ними. Неудивительно, что эти люди никогда не сомневались в истинности Священного Писания! И неудивительно, что это Писание предписывало каждому истинному чаду Божьему совершить паломничество в Храм хотя бы раз в своей жизни. Как еще можно было бы должным образом внушить им физическое доказательство того, что Мать-Церковь действительно провозглашала волю Божью?

Во многих отношениях это доказательство делало еще более примечательным тот факт, что сердце Робейра Дючейрна восстало против безумия Жэспара Клинтана. Даже в разгар джихада сам Храм — божественные огни, мистические стены, постоянно поддерживаемая внутренняя температура — никогда не отвергал Клинтана. Они продолжали функционировать без малейшего колебания, и, конечно же, это доказывало, что Бог одобрил войну Клинтана!

И все же Дючейрн отверг это, потому что решил, что правда в его сердце важнее, более достоверна, чем любое внешнее подтверждение. Возможно, он был членом храмовой четверки. Возможно, он сыграл свою собственную роль в организации джихада, в результате которого погибло так много миллионов человек. И, возможно, он отдал всю свою преданность и веру религии, единственной, построенной на величайшей лжи в истории человечества. Но Мерлин Этроуз был вынужден признать, что, несмотря на всю ее ложь, всю непристойность ее целей, мужчины и женщины, принявшие эту религию, действительно приняли Бога, как бы его волю ни извратили ее создатели. А Нимуэ Элбан была воспитана в вере, гораздо более древней, чем вера Сейфхолда. Той, что верила в истинное раскаяние, в искупление. Той, которая подтверждала Робейра Дючейрна гораздо ярче, чем когда-либо мог иметь любой отраженный солнечный свет или светящиеся «архангельские» печати.

И, Боже, нам будет его не хватать сейчас, — подумал Карстейрс, — когда эта фаланга викариев медленно, благоговейно прошла через эти огромные открытые двери. В этой колонне было более трехсот викариев и вдвое меньше архиепископов, а открытые двери Храма были настолько широки, что с легкостью пропускали процессию. Процессия двинулась по центральному нефу к алтарю в центре круглого собора, сопровождаемая скипетроносцами и свечниками, кадильницами с благовонными благовониями и сотней певчих, чьи голоса звучали величественно и гармонично, как только они переступали порог.

И в центре этой процессии, двигавшейся по пустому открытому пространству, был одинокий человек в великолепно расшитом облачении. Каждый викарий, каждый архиепископ и епископ в этой процессии носил корону и венец своего священнического сана… кроме него. Короны епископов представляли собой простые золотые кольца. Короны архиепископов были более сложными, украшенные ограненными рубинами, чьи грани отражали золотое сияние, покрывавшее потолок над ними. Короны викариев были еще более искусными, украшенными сапфирами, как и служебные кольца на их пальцах. Но на голове этого человека не было даже простого священнического колпака, и когда он переступил порог, вокруг него упал единственный сверкающий круг чистого белого света, превратив вышивку и драгоценные камни его облачения в сверкающую славу и двигаясь вместе с ним, сопровождая его по проходу.

Интересно, что бы произошло, если бы они отклонились от предписанной хореографии? — Этот вопрос промелькнул в голове Карстейрса. — Церемония посвящения в сан великого викария никогда не менялась с того дня, как Чихиро сам учредил ее. Насколько полностью компьютеры Храма подключены к наблюдению за ней? Смог бы этот прожектор вообще найти нового великого викария, если бы он не был точно там, где его ставит церемония, установленная Чихиро?

Это была интригующая мысль. И если бы это произошло, как бы отреагировали жители Сейфхолда? Если бы те самые вещи, которые сделали это настолько эффективным для поддержания их веры и их осознания святости Матери-Церкви и великого викария, внезапно вышли из последовательности — если бы этот круг света последовал за кем-то другим, а не за избранным советом викариев преемником Лэнгхорна — как бы это отразилось на Сейфхолде?

Жаль, что у нас не будет возможности это выяснить, — подумал он. — Поговорим о плане Нармана! Если бы я думал, что Сова сможет взломать Храм, проникнуть в систему и перепрограммировать все это… зрелище и обратить его против них…

Он оставил искушение позади и сосредоточился на церемонии, разворачивающейся вокруг него.

II

Квартира великого викария, Храм, город Зион, земли Храма
— Спасибо, отец, — сказал широкоплечий рыжеволосый мужчина в простой сутане, вставая, когда его гостей проводили в просторный кабинет. Его сутана была темно-сапфирово-синего цвета, почти цвета глаз Мерлина Этроуза, и он был единственным человеком в рядах священнослужителей Матери-Церкви, которому было разрешено носить ее. Сам офис был лишь одним из нескольких, которые только что официально перешли к нему, и он был обставлен гораздо удобнее, чем некоторые другие, более официальные офисы.

— Это все, — продолжил он, и верховный священник, который служил проводником, остановился, выпрямляясь из поклона. Он был очень похож на человека, чьи брови хотели приподняться, но он контролировал их с легкостью долгой практики, несмотря на любое несчастье, которое он, возможно, испытывал.

— Конечно, ваше святейшество, — сказал он вместо этого, наклоняясь, чтобы поцеловать протянутое ему кольцо. В оправе был не единственный рубин епископа или архиепископа, либо единственный сапфир викария. Это был массивный сапфир, окруженный полосой крошечных рубинов, на котором был выгравирован скипетр Лэнгхорна. Только одному человеку во всем мире было разрешено носить это кольцо, и оно было изготовлено и освящено специально для него, прежде чем его накануне надели на палец. В день его физической смерти оно будет торжественно уничтожено, чтобы никто другой никогда не смог его носить.

Верховный священник удалился, вежливо кивнув гостям, которых он проводил в кабинет великого викария, и рыжеволосый мужчина за столом улыбнулся ему вслед, затем покачал головой.

— Боюсь, у отца Винсита есть некоторые сомнения по поводу того, стоит ли оставлять меня одного в вашем присутствии, ваше преосвященство, — сказал великий викарий Тимити Робейр, и Мейкел Стейнейр улыбнулся ему в ответ.

— Надеюсь, вы не думаете, что я удивлен этим, ваше святейшество?

— Нет. Нет, было совершенно очевидно, что это не так. Пожалуйста, садитесь!

Тимити Робейр махнул рукой, на которой было это сверкающее кольцо — кольцо, которое он не протянул Мейкелу Стейнейру или Брайану Аширу, чтобы поцеловать, — в сторону стульев, стоящих перед его столом. Чарисийцы повиновались приглашению, и Ашир дернулся, когда поверхность его кресла сдвинулась, чтобы идеально соответствовать контурам его тела.

Стейнейр воспринял это движение спокойно, без каких-либо внешних признаков удивления, как и подобает человеку вдвое старше любого другого в офисе. Он также подавил вспышку веселья, наблюдая за Аширом. Реакция епископа была заметной, несмотря на то, что он не раз сидел на точно таких же стульях в пещере Нимуэ.

— Простите меня, епископ Брайан, — сказал великий викарий с искренним извинением. — Это был… напряженный день или даже два, и, боюсь, я забыл, что это ваш первый визит в Храм. Обычно мы стараемся предупреждать людей о подобных вещах.

— Все в порядке, ваше святейшество, — ответил Ашир. — На самом деле, это не первый мой визит, хотя я впервые посещаю Зион с момента моего рукоположения. И боюсь, что я один из тех священников, которые учились в одной из самых провинциальных, скажем так, семинарий. — Он коротко улыбнулся. — Итак, если не считать моей паломнической мессы, это первый раз, когда я был внутри самого Храма. Это, конечно, первый раз, когда я ожидал, что буду сидеть на одном из стульев Храма! Конечно, меня предупредили. Однако, похоже, есть небольшая разница между предупреждением и реальным переживанием этого.

— Действительно, есть, милорд, — сухо сказал Тимити Робейр. — Я очень хорошо помню, как впервые испытал это на себе. — Он улыбнулся в ответ, но затем уселся в свое кресло, и улыбка исчезла. — На самом деле, одна из причин, по которой я пригласил вас — пригласил вас обоих — на эту встречу, заключалась в том, чтобы извиниться за тот факт, что вы не были размещены в «самом Храме».

— Заверяю вас, ваше святейшество, что мы не почувствовали никакого оскорбления, — сказал Стейнейр. — В конце концов, мы раскольники. Уверен, что было бы очень огорчительно для многих верующих мирян — и довольно многих ваших викариев, если на то пошло, — если бы нам выделили жилье внутри Храма, к тому же мы не могли чувствовать себя более комфортно, чем в помещениях, которые вы нам предоставили.

— Ценю ваше понимание, ваше преосвященство, — сказал Тимити Робейр. — И это не что иное, как то, чего я ожидал от вас, учитывая вашу репутацию и переписку, которую я имел честь поддерживать с вами как канцлер Матери-Церкви. Несмотря на это, извинения были уместны. Первоначальные назначения жилья были сделаны епископом Ражиром в протокольном управлении. Он хороший человек, и я искренне верю, что в своем собственном сердце и разуме он полностью разделяет веру в то, что все Божьи дети просто должны снова научиться ладить друг с другом. Но ему пришлось столкнуться с некоторыми… интересными ограничениями, и как простой исполняющий обязанности великого викария, я не осмелился отменить его решение. Все это правда, но без учета того незначительного факта, как я думаю, что мои нервы немного сдали. Знаю, что сделал бы великий викарий — я имею в виду великого викария Робейра, и сожалею, что начал свое собственное великое викариатство с момента слабости.

— Вы можете назвать это моментом слабости, если хотите, ваше святейшество, но думаю, что этот термин слишком суров. — Тон Стейнейра был безмятежным, когда он мягко поправил главу Церкви Лэнгхорна на земле. — В Писании может быть сказано, что великий викарий говорит с непогрешимым словом Божьим с трона Лэнгхорна, но любое прочтение Комментариев убеждает нас в том, что в других обстоятельствах ему позволено совершать ошибки или даже, как в этом случае, соглашаться с прагматическими аспектами нашей беспрецедентной ситуации. Честно говоря, я думаю, что епископ Ражир поступил мудро. Уверен, что вы вызвали достаточно шума в викариате, когда вообще пригласили меня присутствовать на вашем возвышении!

— Без сомнения, вызвал. — Тимити Робейр откинулся на спинку стула, его голубые глаза были полны решимости. — С другой стороны, великий викарий Робейр несколько раз говорил мне, что одним из его сожалений было то, что он не смог пригласить вас на свое возвышение. Я решил, что это было единственное сожаление, которое я не собирался принимать во внимание. И что еще более важно, я действительно думал об этих прагматических аспектах нашей беспрецедентной ситуации. Боюсь, я воспользовался вашим приглашением, чтобы отправить сообщение.

— Конечно, вы это сделали. — Стейнейр мягко усмехнулся. — Ваше святейшество, я столько лет переписывался с вами, чтобы понять, почему Робейр Дючейрн выбрал «простого солдата» своим канцлером. И хотя уверен, что вы испытывали более чем некоторые угрызения совести, когда ваше имя было выдвинуто в качестве его преемника, я искренне не могу представить никого, кого он был бы более доволен видеть сидящим в вашем кресле.

— Надеюсь, что вы правы насчет этого, — серьезно сказал Тимити Робейр. — И надеюсь, что Бог будет говорить со мной так же ясно и недвусмысленно, как Он говорил с великим викарием Робейром. И что я буду слушать так же хорошо, как и он, если уж на то пошло. Его смерть оставила огромную дыру. Пытаться заполнить ее — это… непростая задача.

— Уверен. — Стейнейр кивнул. Он также воздержался от указания на то, что выбор Тимити Робейром имен после принятия им скипетра сам по себе был посланием. Он был всего лишь третьим великим викарием в истории Церкви Ожидания Господнего, занявшим трон Лэнгхорна с более чем одним именем, и, как и оба других великих викария, он сделал это, чтобы подчеркнуть свою решимость продолжать политику своего непосредственного предшественника.

— Не буду лгать вам, ваше преосвященство, — продолжил Тимити Робейр. — Есть много викариев, которые продолжают питать сомнения по поводу статуса Церкви Чариса и ее отношений с Матерью-Церковью. Викарий Жироми, один из моих самых ценных помощников, является одним из них, хотя его оговорки значительно слабее, чем у некоторых других викариев. Если уж на то пошло, даже у меня есть некоторые сомнения. Уверен, вы поймете, когда я скажу, что раскол среди детей Божьих никогда не может быть хорошим, какими бы искренними ни были те, кто находится по обе стороны этого раскола.

— Раскол может вызывать сожаление, ваше святейшество, — спокойно ответил Стейнейр, — но иногда он также может быть необходим. Без раскола между Чарисом и Зионом извращение Жэспаром Клинтаном всего, для чего была создана Мать-Церковь, продолжалось бы безостановочно. — Он спокойно встретил взгляд Тимити Робейра. — И жестокость джихада и особенно… эксцессы инквизиции Клинтана сделали невозможным исцеление этого раскола к тому времени, когда орудия наконец снова замолчали. Мы можем пожалеть об этом. Мы можем плакать из-за этого, и иногда я именно так и поступаю. И все же, несмотря на любое сожаление, которое мы все можем испытывать, я не вижу никакого способа исцелить это в настоящее время, независимо от того, насколько искренней может быть вера с обеих сторон.

— Я тоже, — признался Тимити Робейр. — После переписки с вами, а теперь и личной встречи мне стало легче понять степень морального авторитета, которым вы обладаете в Церкви Чариса. Если бы кто-нибудь мог исцелить раскол, то, вероятно, это были бы вы, но это превысило бы даже вашу власть в Чарисе. И очень боюсь, что если бы я провозгласил с трона Лэнгхорна раскол исцеленным, это подтвердило бы точку зрения, которую вы высказывали не раз. Писание говорит нам, что великий викарий говорит безошибочно только тогда, когда он говорит в соответствии со словом Писания и когда его касается дух Божий. До сих пор я не нашел в Писании ничего, что оправдывало бы раскол, но я не нахожу в духе Божьем ничего, что оправдывало бы любые усилия с моей стороны заставить Чарис вернуться в лоно церкви. Конечно, исход джихада, похоже, указывает на то, что это было не то, что Он имел в виду, и кто я такой, чтобы спорить с Ним?

Тон великого викария был капризным, но эти голубые глаза смотрели очень твердо.

— Похоже, Он действительно задал нам интересную головоломку, не так ли? — Стейнейр насмешливо улыбнулся.

— Уверен, что со временем Он найдет время, чтобы разгадать наши загадки, — сказал Тимити Робейр. — В то же время, я также уверен, что Он не хочет, чтобы мы убивали друг друга от Его имени. Думаю, что это одна из вещей, которые джихад также достаточно ясно дал понять. И, говоря о том, чтобы не убивать друг друга, я хотел бы воспользоваться этой возможностью, чтобы лично поблагодарить вас за усилия Церкви Чариса в Харчонге. — Выражение его лица потемнело. — Я не могу выразить вам, как сильно я ненавижу и сожалею о причинах, по которым Мать-Церковь нуждалась в вашей помощи, но вы лично и все ваши священники и миряне-миссионеры сделали гораздо больше, чем мы могли от вас ожидать. И я знаю из отчетов духовенства и мирян Матери-Церкви, которые работали с вами, что ваши люди воздерживались от активного обращения в свою веру. Знаю, что это, должно быть, было очень трудно, и что единственный способ, которым это могло произойти, — это сделать это частью ваших инструкций. Конечно, — его губы дрогнули в короткой улыбке, — я также знаю, что пример — самая сильная форма обращения в свою веру. Лэнгхорн знает, что ордена Матери-Церкви веками использовали это друг против друга, и ни у кого из них никогда не было такой ужасной возможности. Если уж на то пошло, — выражение его лица снова стало очень серьезным, — сама Мать-Церковь или, по крайней мере, Церковь Харчонга сыграла важную роль в создании этой «возможности». Я буду благодарить Бога за каждую спасенную вами жизнь, за каждую душу, которую вы убедили поверить, что Бог действительно заботится даже о самых бедных из Своих детей, какую бы Церковь они ни исповедовали. Предпочел бы я, чтобы Мать-Церковь сделала это? Бесконечно! Но я могу только радоваться, если вы смогли сделать это там, где она не может.

— Ваше святейшество, вы правы, называя эту возможность «ужасной», и я знаю, что Церковь Робейра Дючейрна — или великого викария Тимити Робейра — не играла никакой роли в ее создании. Это отголосок — молю Бога, последний отголосок — ядов, которые создали Жэспара Клинтана и позволили ему нанести так много вреда. Великий викарий Робейр сделал обезвреживание этих ядов величайшей задачей своей жизни, и мне кажется, он нашел достойного преемника, по крайней мере, в этом отношении. Я думал так с того момента, как услышал о вашем выдвижении. Не могу выразить вам, как глубоко и искренне я благодарен за то, что вижу и слышу это подтверждение.

— Не знаю, окажусь ли я в конце концов достойным преемником, ваше преосвященство, но я намерен попытаться. У меня было слишком много примеров, чтобы довольствоваться чем-то меньшим. И не только великий викарий Робейр. Я имел честь отслужить свои первые два года в храмовой страже под командованием Хоуэрда Уилсина. Мне выпала еще большая честь называть его своим другом в течение многих лет после этого. — Тимити Робейр покачал головой. — Когда Жэспар Клинтан уничтожил его, викария Сэмила и всех их друзей, я был одним из многих, кто действительно осознал — кто больше не мог отрицать перед самим собой — что у Бога Клинтана гораздо больше общего с Шан-вей, чем с Лэнгхорном. Как и многие из нас, я ничего не мог с этим поделать. Если уж на то пошло, и если быть до конца честным, я понятия не имел, что с этим делать. Я был слишком глубоко зажат между моей верой в Бога и архангелов, моей преданностью Матери-Церкви, искажением инквизицией того, что Церковь Чариса говорила на самом деле, и моим собственным физическим и моральным страхом, чтобы найти способ противостоять Клинтану. Я не мог видеть так ясно, как великий викарий Робейр.

— Очень немногие люди могли бы, — сказал Стейнейр. — И еще меньше людей были в состоянии действовать. Я никогда не знал Робейра Дючейрна до джихада, но глубина и размах духовного пути этого человека захватывают дух.

— Суждение, которое исходит от вас, означает еще больше, — ответил Тимити Робейр. — Однако, даже если мое путешествие не было таким захватывающим, как у него, работа попала в мои руки. Викарий Хааралд занимает мою прежнюю должность канцлера, по крайней мере, на данный момент. У него самого достаточно оговорок по поводу раскола, чтобы я сомневался, что он сочтет это удобной позицией, но он понимает, что Бог никогда не обещал сделать нас удобными, и я верю, что его оговорки только сделают его еще более внимательным к своим обязанностям. И среди этих обязанностей будет облегчение общения между вами и мной. То, чего мы совместно достигли в Харчонге, вселяет в меня надежду, что мы сможем найти другие возможности для общей работы, чтобы укрепить доверие и признание. В краткосрочной перспективе это, вероятно, только… укрепит раскол, боюсь, сделав его более приемлемым с обеих сторон. К сожалению, я считаю, что прежде чем мы снова сможем стать братьями, мы должны, по крайней мере, перестать видеть друг в друге врагов и соперников, и совместное служение Богу — лучший способ, который я могу придумать для достижения этой цели.

— Более правдивых слов никогда не было сказано, ваше святейшество, — искренне сказал Стейнейр. — И я считаю, что мы сделали существенный шаг в этом направлении. Не только в Харчонге, но и здесь, в этом офисе. В любезности, которая была проявлена ко мне, епископу Брайану, каждому члену моего персонала здесь, в Зионе, в ситуации, которая, как я знаю, была чрезвычайно трудной для очень многих сыновей и дочерей Матери-Церкви.

— Так и есть. Однако я сомневаюсь, что для Церкви Чариса это было менее сложно. И в этой связи, могу я задать личный вопрос?

— Конечно.

— Как поживает епископ Пейтир? Я надеялся, что он может сопровождать вас в Зион, но не могу сказать, что был искренне удивлен, когда он этого не сделал.

— Епископ Пейтир здоров, — ответил Стейнейр. — То, что случилось с его отцом, дядей и многими его друзьями и родственниками в землях Храма, конечно, оставило шрамы. Тот факт, что его мачеха, его братья и сестры сбежали в Чарис, помогает в этом отношении, но что помогло еще больше, так это возможности, данные ему Богом, чтобы служить Ему в Чарисе. Я могу сказать вам из своих собственных достоверных знаний, что его вера непоколебима и что он вышел из этого испытания даже более сильным, чем до него. И, как я уверен, вы знаете лучше, чем большинство, что его сила и честность всегда были выше, чем у большинства.

— Я рад, очень рад, — сказал ему Тимити Робейр. — Передайте ему это от меня, пожалуйста. Жаль, что у меня не было возможности сказать ему это лично.

— Ваше Святейшество, он не совсем готов вернуться в Зион, но это связано не столько с незаживающими ранами — хотя, честно говоря, еще не все эти раны зажили, — сколько с его страхом перед реакцией, которую может вызвать возвращение Уилсина в Зион. Особенно возвращение Уилсина, который так долго и так хорошо служил Церкви Чариса. Есть некоторые ситуации, которые, по его мнению, пока не нуждаются в проверке, и я с ним согласен. — Архиепископ внезапно улыбнулся. — Вы и так достаточно рисковали, приглашая жителя чужих островов, которые порвали с Матерью-Церковью. Одному Богу известно, как отреагировало бы ваше духовенство, если бы вы пригласили отпрыска одной из «великих» династий храмовых земель, который сделал то же самое!

— Наверное, вы правы. Вероятно, он был прав. — Тимити Робейр кивнул. — Но, пожалуйста, передайте ему от меня, что если когда-нибудь наступит день, когда он действительно почувствует себя готовым вернуться в Зион, у него есть постоянное приглашение. Он остается моим братом в Боге, сыном и племянником двух людей, которых я всегда буду глубоко уважать. Скажите ему это.

— Я так и сделаю, — заверил его Стейнейр. — Точно так же, как я скажу ему, что верю, что Бог благословил нас кем-то, кто, я уверен, — какими бы ни были его сомнения, — действительно окажется достойным преемником доброго пастыря Зиона.

III

Сочэл, провинция Тигелкэмп, Северный Харчонг.
— не нравится, как это звучит, ваша светлость. Мне это совсем не нравится. И еще одна вещь, которая меня беспокоит, это то, что…

Повелитель пехоты Лоран замолчал и поднял глаза, когда Хвэдей Пянчжоу вошла в кабинет своего мужа. Хвэдей хотелось бы думать, что это проявление вежливости с его стороны. Этого не произошло. Чжейло Лоран был способен на вежливость, хотя это и не было для него естественным, но его остановил именно быстрый жест Кейхвея Пянчжоу.

— Да, моя дорогая? Что я могу для вас сделать? Боюсь, мы с повелителем пехоты сейчас довольно заняты.

— Да, я вижу это, — ответила она. — На самом деле, я искала Пожи. Нам нужно просмотреть эти счета на складе. Я проверила его кабинет, но его там не было.

— Ну, здесь его тоже нет, — сказал ее муж. — Если его нет в офисе, поищи в зимнем магазине. Если его там нет, он, вероятно, где-то с владельцами урожая. Если это так, пошли одного из конюхов с запиской, чтобы сказать им, что вам нужно его увидеть.

Он посмотрел на нее, приподняв одну бровь, очевидно, ему не терпелось вернуться к своему разговору с Лораном, и она прикусила губу, чтобы не ответить резко.

— Конечно, — холодно сказала она, затем грациозно кивнула повелителю пехоты и вышла, закрыв за собой дверь.

Мгновение она стояла, положив руку на щеколду, затем выпрямила спину, вытянувшись во все св