КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 591518 томов
Объем библиотеки - 897 Гб.
Всего авторов - 235419
Пользователей - 108149

Впечатления

vovih1 про Бутырская: Сага о Кае Эрлингссоне. Трилогия (Самиздат, сетевая литература)

Будем ждать пока напишут 4 том, а может и более

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Кори: Падение Левиафана (Боевая фантастика)

Galina_cool, зачем заливать эти огрызки, на литрес есть полная версия. залейте ее

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Влад и мир про Шарапов: На той стороне (Приключения)

Сюжет в принципе мог быть интересным, но не раскрывается. ГГ движется по течению, ведёт себя очень глупо, особенно в бою. Автор во время остроты ситуации и когда мгновение решает всё, начинает описывать как ГГ требует оплаты, а потом автор только и пишет, там не успеваю, тут не успеваю. В общем глупость ГГ и хаос ситуаций. Например ГГ выгнали силой из города и долго преследовали, чуть не убив и после этого он на полном серьёзе собирается

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Берг: Танкистка (Попаданцы)

похоже на Поселягина произведение, почитаем продолжение про 14 год, когда автор напишет. А так, фантази оно и есть фантази...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Михайлов: Трещина (Альтернативная история)

Я такие доклады не читаю.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Гиндикин: Рассказы о физиках и математиках (Физика)

Не ставьте галочку "Добавить в список OCR" если есть слой. Галочка означает "Требуется OCR".

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
lopotun про Гиндикин: Рассказы о физиках и математиках (Физика)

Благодаря советам и помощи Stribog73 заменил кривой OCR-слой в книге на правильный. За это ему огромное спасибо.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Интересно почитать: Как использовать VPN для TikTok?

Дрожь в основании ада [Дэвид Вебер] (fb2) читать онлайн

- Дрожь в основании ада [ЛП] (пер. Николай Порфирьевич Фурзиков) (а.с. safehold -8) 3.66 Мб, 1102с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Дэвид Марк Вебер

Настройки текста:



Дэвид ВЕБЕР ДРОЖЬ В ОСНОВАНИИ АДА

МАРТ, Год Божий 897

I

Комната Мерлина Этроуза, посольство Чариса, город Сиддар, республика Сиддармарк
Ревущий, способный поднять гальку порыв ветра со снегом только сделал более полной внезапную, глубокую тишину. Легкий звук, с которым уголь оседал в камине скромной спальни, казался почти оглушительным, и Мерлин Этроуз стоял очень тихо, прислонившись плечом к двери, которую он только что закрыл за собой, сапфировые глаза пристально смотрели сквозь мерцающий полумрак на стройную женщину в единственном кресле у камина.

Женщину, которая только что назвала его «Абрейм».

Что, — размышлял он, — ставило на второе место вопрос о том, как ей удалось пройти мимо бдительных часовых, охранявших чарисийское посольство здесь, в самом сердце Сиддар-Сити.

Тяжелое, практичное пальто, висевшее на его вешалке, — как и ботинки, которые она сняла со стройных, ухоженных ног и поставила перед огнем, и даже толстые шерстяные чулки — все было пропитано тающим снегом. Свет камина отбрасывал танцующие блики и тени на ее блестящие, выразительные глаза, поблескивал на золоте и топазах, окружающих ее аристократическую шею, и падал приглушенными отсветами на почти такими же темные, как у Шарлиэн Армак, волосы, а платье, которое она носила под своим простым, удобным пальто, было скроено и пошито настолько изысканно, насколько оно было дорогим. Вполне возможно, она была самой красивой женщиной, которую он когда-либо встречал, и он чувствовал тонкий аромат ее духов, но не это заставляло его стоять так неподвижно.

— Почему, — спросил он через мгновение тоном, который звучал значительно спокойнее, чем следовало бы, — вы назвали меня «Абрейм», мадам Парсан? — Он склонил голову набок с озадаченным выражением лица. — Полагаю, это отсылка к мастеру Живонсу?

— Вы действительно очень хороши, — одобрительно сказала Эйва Парсан, которая когда-то была известна как Анжелик Фонда в ряду многих других имен. — Вы могли бы даже почти — почти, я говорю — убедить меня. Но вы не можете, поймите это. Я слишком долго наблюдала за вами, и у меня очень хорошая память на детали.

— Наблюдали за мной? — повторил он. — Наблюдая, как я делаю что? Я не прилагал никаких особых усилий, чтобы скрывать свои приезды и отъезды сюда, в Сиддар-Сити, от вас или лорда-протектора. Или от ваших агентов, если подумать.

— Что ж, — задумчиво произнесла она, откидываясь назад и элегантно скрещивая свои длинные ноги. Затем она поставила локоть на подлокотник кресла и положила подбородок на ладонь идеально ухоженной руки, глядя на него снизу вверх, как женщина, обдумывающая проблему, над которой она много размышляла. — Признаю, что виденное мной при работе вместе с вами и его величеством здесь, в столице, было, по крайней мере, частью того, что выдало вас, но на самом деле не это было решающим. Нет, окончательно убедило меня в том, что мои абсурдные подозрения на самом деле могут быть обоснованными, не столько множество интересных вещей, которые вы здесь делали, сколько время всех тех случаев, когда вас… скажем так, здесь не было.

— В каком смысле? — Высокий, широкоплечий имперский стражник скрестил руки на груди и приподнял одну бровь. — И раз уж я спрашиваю, о каких «подозрениях» — обоснованных или нет — мы говорим?

— Мир прожил почти тысячу лет без единого подтвержденного наблюдения сейджина, — ответила мадам Парсан. — Затем, внезапно, всплыли вы… почему-то в Чарисе. Во время войны с падшими ни об одном сейджине — ни об одном из них, Мерлин, — никогда не сообщалось в отдаленном, захолустном, неважном маленьком Чарисе. Пока Чарис не стал ни маленьким, ни незначительным… И вот вы там, прямо посреди Теллесберга.

Она одарила его улыбкой с ямочками на щеках.

— Теперь я понимаю, что вы всегда были осторожны, говоря всем, что вы на самом деле не сейджин — или, во всяком случае, намекали на это как можно сильнее, — но никто никогда на самом деле вам не верил. Вполне разумно, заключила я, как только до моих ушей дошли сообщения о вашей деятельности. Что бы вы ни хотели сказать, боюсь, ваши достижения ясно показали, кем вы были на самом деле. И хотя тот факт, что сейджин появился где-то так поздно, был достаточно примечателен, он стал еще более примечательным в свете того, как вы присягнули на верность Церкви Чариса, когда все знали, что сейджины всегда были защитниками Матери-Церкви. Что, подумала я, когда услышала первые сообщения о ваших… поразительных способностях, делал сейджин на службе явно еретической Церкви и империи?

— Могу я предположить, что в конце концов вы нашли ответ на этот вопрос? — вежливо осведомился он.

— Ну, учитывая разницу между еретической Церковью, о которой идет речь, и тем, что эта свинья Клинтан и его драгоценная храмовая четверка сделали с Матерью-Церковью, мне не потребовалось много времени, чтобы прийти к выводу, что вы представляли собой довольно решительное заявление о божественном неодобрении их действий. — Ее улыбка исчезла. — И, честно говоря, я поймала себя на том, что задаюсь вопросом, почему Богу потребовалось так много времени.

Он склонил голову в молчаливом кивке, признавая смысл ее последней фразы, не отвечая на нее напрямую.

— Я следила за вами и вашей деятельностью так пристально, как только могла, — продолжила она через мгновение. — Расстояние было чем-то вроде проблемы, но, как я уверена, вы уже поняли, когда я решаю присматривать за чем-то — или за кем-то — у меня это получается лучше, чем у большинства. Задолго до того, как сейджин Абрейм вошел в мое заведение в Зионе, я пришла к выводу, что, несмотря на все ваши заверения в обратном, вы были таким же настоящим сейджином, какой когда-либо ходил по лицу этого мира. И независимо от того, решили вы провозгласить свой собственный полубожественный статус или нет, вы явно были на стороне Бога.

Ее голос стал мягче на последнем предложении, и порыв ветра вслед за тишиной на мгновение усилился, когда встретились их глаза. Она позволила тишине затянуться на долгое, тихое мгновение, затем пожала плечами.

— Это одна из причин, по которой я была готова выслушать сейджина Абрейма, когда он появился в Зионе, чтобы предупредить меня об ускорении моих планов. Думаю, что он, вероятно, убедил бы меня в любом случае, но так случилось, что я в некотором роде изучаю знания о сейджинах, и у меня уже было достаточно времени, чтобы сделать свои выводы о вас. Эти выводы в целом применимы к нему как к вашему коллеге сейджину и… партнеру, и его совет в конце концов оказался на удивление хорошим. В конце концов, это привело меня сюда, — она грациозно взмахнула свободной рукой, как будто охватывая город за стенами спальни, — где я смогла добавить свои собственные скромные усилия к всем тем людям, которые открыто сражались, чтобы свергнуть Клинтана и других. — Она очень спокойно встретила взгляд голубых глаз Мерлина. — За эту привилегию, за эту возможность я буду вечно благодарна… сейджину Абрейму.

На этот раз его кивок был немного глубже, почти поклон, и он подошел к камину, открыл заслонку и щипцами подбросил в огонь еще два больших куска угля. Вспыхнул новый, более яркий свет, и он прислушался к ликующему шипящему потрескиванию, когда языки пламени исследовали поверхность угля, затем снова закрыл экран и повернулся к мадам Парсан. Он поднял левую руку, положив ее на небольшую каминную доску над камином, и выгнул обе брови в молчаливом приглашении продолжать.

— Признаю, — тихо сказала она, — мне потребовалось некоторое время, чтобы начать подозревать правду — или, по крайней мере, одну из истин — за вашей маской, Мерлин. Совершенно уверена, что даже сейчас не воспринимаю их все. Но что-то в вас показалось мне очень знакомым, когда мы впервые встретились здесь, в Сиддар-Сити. Как я уже сказала, у меня отличная память, и женщина моей профессии — или, по крайней мере, в роли Анжелик Фонда — учится замечать очень мелкие детали в других людях. Особенно, если уж откровенно, в мужчинах. Тем более симпатичных мужчинах, которые не просто вежливы, но нежны и даже внимательны к женщинам, чьи услуги они ищут у кого-то вроде Анжелик. И мы с Абреймом — ну, точнее, Абрейм и Франсин Талбат — провели довольно много времени вместе на складе перевозчиков грузов Брустейр и в поездке из Зиона.

— После встречи с вами здесь, в Сиддар-Сити, до меня постепенно дошло, что вы очень напоминаете мне его. О, — она снова взмахнула свободной рукой, — у вас волосы другого цвета, и глаза, конечно, тоже. Ваши голоса и акценты тоже очень отличаются, и Абрейм чисто выбрит, в то время как у вас эта лихая борода и усы. О, и еще эта покрытая шрамами щека. Но, знаете, вы точно такого же роста, ваши плечи такой же ширины, и когда я посмотрела на вас и мысленно убрала бороду и усы, то поняла, что подбородок почти такой же. Вам действительно следовало бы больше заботиться об этом, и, возможно, о руках тоже.

— О? — Мерлин протянул правую руку, посмотрел вниз на ее тыльную сторону, а затем повернул ее, чтобы осмотреть длинные, сильные пальцы с мозолями фехтовальщика.

— Сомневаюсь, что кто-то еще заметил что-то, — задумчиво сказала она ему. — Я имею в виду, вся эта идея нелепа, не так ли? Даже мне, изучавшей сейджинов столько лет, потребовалось много времени, чтобы признать то, что я начала подозревать. Но когда я это сделала, то начала точно отслеживать, когда и где Абрейм или любой другой сейджин или подозреваемый сейджин действительно появлялся там лично, а не ограничивался письменными отчетами. Я также начала отслеживать любую информацию, которую могла найти об их внешности, и обнаружила две интересные вещи. Во-первых, каждый из этих других сейджинов был довольно высоким, намного выше среднего роста… как и вы. И, во-вторых, всякий раз, когда мне удавалось точно установить появление другого сейджина, всегда оказывалось, что как раз в то же время вы покинули Сиддар-Сити с какой-то миссией — обычно неуказанной и тайной — для Кэйлеба. Разве это не интересные совпадения?

— Очевидно, — сказал Мерлин через мгновение, — это вовсе не совпадения. — Он задумчиво посмотрел на нее, затем пожал плечами. — Надеюсь, вы поймете, если я не буду спешить давать вам больше информации во внезапном избытке энтузиазма?

Неожиданный смех мадам Парсан был глубоким, гортанным и очень искренним, и она покачала головой.

— Мерлин, почему-то я действительно не думаю о вас как о человеке, подверженном внезапным вспышкам энтузиазма или чему-то еще!

— Человек старается не быть таким, — вежливо признал он.

— И довольно успешно, — согласилась она. — Но как только я заподозрила, что даже сейчас мы на самом деле видим не так много сейджинов, и как только установила идеальную корреляцию вашего отсутствия с каждым другим подтвержденным наблюдением, на самом деле стало понятно, что есть только один. Всего один, который мог изменить не только свою внешность, но и то, кем он был на самом деле, так же легко, как ящерица в маске меняет цвет на клумбе, и преодолевать невозможные расстояния с невероятной скоростью. И это, мой друг, было последним доказательством того, что вы действительно сейджин. Так же точно, как сейджин Коди.

Невольно Мерлин моргнул от выбранного ею сравнения. Сейджин Коди глубоко укоренился в фольклоре Сейфхолда, но в отличие от двойной горстки «засвидетельствованных» сейджинов, записанных в Свидетельствах, оставленных Адамами и Евами, пережившими восстание Шан-вей и войну против падших, о нем вообще не было исторических записей. И не только это, но в то время как все сейджины из Свидетельств» были трезвыми, сосредоточенными, дисциплинированными воинами Бога, архангелов и Церкви, сейджин Коди представал в рассказах о нем как какой-то странствующий фокусник или смеющийся бродяга. Или, может быть, Одиссей. Его времена были совсем не юмористическими, но подавляющее большинство этих историй было связано как с его ловкостью, его способностью добиваться своих целей хитростью и уловками, так и со смертоносностью Хелма Кливера, его волшебного меча… и с его юмором, слабостью к привлекательным женщинам и любовью к стаканчику хорошего виски. Действительно, в его честь даже было названо «Сейджин Коди Премиум Бленд», одно из самых популярных чисхолмских купажированных виски, и на его этикетке был изображен не просто волшебный меч, неразрывно связанный с его именем, но и изображение самого Коди, сделанное художником… и не одного, а с двумя скудно одетыми барменшами, сидящими прямо на его коленях.

Истории о нем были полны смеха и тепла, истории о ком-то, кто очень, очень отличался от официально зарегистрированных сейджинов, и Мерлин пришел к выводу, что он, на самом деле, вымышленное создание. Конструкция, созданная более поздними поколениями из легенды о «настоящих» сейджинах и приправленная более чем каплей трикстерской ДНК, которой так дорожили многие мифологии Старой Земли.

Однако, похоже, Эйва была совершенно серьезна, и это обязывало его действовать осторожно.

— Интересно, что вы упомянули сейджина Коди, — сказал он через мгновение. — Тем более, что я не помню его упоминания в официальном списке сейджинов, которые служили Церкви и архангелам.

— Да, это не так, — согласилась она, и выражение ее лица внезапно стало намного угрюмее, а тон мрачнее. — Все эти «официальные» сейджины — святые Матери-Церкви, и его там тоже нет в списке… сейчас.

— Сейчас? — глубокий голос Мерлина звучал мягче, чем раньше.

— Сейчас, — повторила она. Она скрестила ноги, села прямее, и ее ноздри раздулись, когда она глубоко вдохнула. Затем она посмотрела ему прямо в глаза.

— Кто вы на самом деле, Мерлин? — спросила она. — Откуда вы на самом деле взялись? И не говорите мне просто про «горы Света».

— Откуда еще я могу взяться, Эйва? — спросил он в ответ, протягивая руки в жесте, который охватывал не только спальню и даже столицу республики, но и весь мир за их пределами.

— Не знаю, — сказала она ему очень тихо, ее глаза были глубокими и темными в освещенном огнем полумраке, — но я начала подозревать, что откуда бы вы ни были на самом деле, это место, откуда на самом деле пришли все Адамы и Евы, которые проснулись здесь, на Сейфхолде, в День Творения.

II

Посольство Чариса, город Сиддар, республика Сиддармарк
— Что она сказала?

В Корисанде приближался рассвет — и было гораздо теплее. Небо на востоке за окнами гостевых апартаментов Шарлиэн Армак во дворце Манчира было чуть менее черным, чем раньше, и она откинулась на груду подушек в ворохе простыней и тонкой ночной рубашке из шелка стального чертополоха. На самом деле она проспала несколько часов, прежде чем срочный звонок мужа разбудил ее, но ее огромные карие глаза были какими угодно, только не сонными.

— Очевидно, Джеремайя Ноулз был не единственным человеком, который оставил письменные записи, — иронично сказал ей Мерлин. — Имейте в виду, перспектива сильно отличается, в зависимости от того, что Эйва… — Он сделал паузу, и его изображение, спроецированное на ее контактные линзы коммуникационным оборудованием Совы, фыркнуло и покачало головой. — О, черт с ним, этим именем! Отныне я буду называть ее Ниниан. Клянусь, эта женщина — единственный человек на Сейфхолде, у которого больше удостоверений личности, чем у меня!

Кто-то рассмеялся по комм-сети, несмотря на серьезность момента. Шарлиэн это показалось похожим на Доминика Стейнейра, но, возможно, это был Эдуирд Хаусмин.

— Так тебе и надо, Мерлин, — заметил Кэйлеб с того места, где он сидел с сейджином в освещенной лампами гостиной своего собственного номера в Сиддар-Сити. На нем был ворсистый халат поверх собственной пижамы — его любимая привычка спать обнаженным была противопоказана зимой в Сиддар-Сити, — но, в отличие от своей жены, он не успел заснуть, как стук Мерлина вытащил его из постели. — Какое клише ты использовал, когда эта заноза в заднице Жуэйгейр улучшил «мандрейн»? — продолжил он. — «Подорванный своей собственной петардой», не так ли?

— Будь справедлив, Кэйлеб, — запротестовал Мерлин. — Я занимаюсь этим всего семь лет. Насколько я могу понять, она занимается этим с пятнадцати лет!

— И, похоже, чертовски хорошо, — рассудительно сказала Нимуэ Чуэрио со своего стула в спальне Шарлиэн. — Я могла бы добавить, без всех ваших — ну, и наших, я полагаю, — преимуществ.

— Я всегда понимал, что она была замечательной женщиной, — тихо сказал архиепископ Мейкел Стейнейр из своей спальни во дворце архиепископа Клейрманта Гейрлинга, через площадь от дворца Манчира. — Хотя никогда не представлял себе ничего подобного.

— Никто из нас не представлял, Мейкел, — указал Кэйлеб. — В этом, скорее, и заключается смысл этой небольшой встречи. Что нам теперь с ней делать?

— Согласен, что мы должны решить это быстро, — вставил Ражир Маклин из своего кабинета в Теллесберге. Время там было позже, чем в Сиддар-Сити, хотя и не так поздно — или рано, в зависимости от точки зрения, — как в Манчире, и глава королевского колледжа обхватил кружку горячего какао обеими руками, с беспокойством глядя на столб пара. — В то же время нам нужно очень тщательно обдумать, какой частью полной правды мы делимся с ней.

— Не думаю, что сейчас подходящий момент для того, чтобы ходить вокруг да около, Ражир, — ответил верховный адмирал Рок-Пойнт.

Брат архиепископа сидел на корме своего флагманского корабля, глядя через черное зеркало гавани Теллесберга на освещенные газовым светом причалы имперской столицы. В отличие от Маклина, он предпочел стакан виски. Теперь он медленно покатал большой глоток по языку, проглотил и покачал головой.

— Мы уже знали, насколько опасна эта женщина, — продолжил он. — Или, во всяком случае, думали, что знаем. Чего мы не знали, так это того, что на самом деле существует организация, которая действует даже дольше, чем Братья, и все это время так же хорошо держит в секрете свое существование! Учитывая эту ее маленькую сенсацию, я более чем когда-либо убежден, что нам не понравится ее решение о том, что нам нельзя доверять, потому что мы скрываем то, что ей нужно — или во всяком случае, она считает, что ей нужно — знать.

— Должен согласиться с этим, — сказал Мерлин. — Как о ее способностях, так и о том, насколько опасно может быть встать с ней по разные стороны. Возможно, вы захотите спросить об этом дюжину или около того мертвых викариев в Зионе. Или, если уж на то пошло, несколько тысяч мятежников-приверженцев Храма — или еще такую мелочь, как дюжину мертвых убийц — прямо здесь, в Сиддар-Сити.

— Не говоря уже о том, что ее принципы, вероятно, немного менее гибкие, чем лучшая броня Эдуирда, — заметила Нимуэ. — Я не знаю ее так хорошо, как ты, Мерлин, или ты, Кэйлеб, но пришла к такому выводу еще до того, как она сбросила на нас эту свою ядерную бомбочку из жилетного кармана. — Стройная рыжеволосая женщина, которая делила с Мерлином воспоминания Нимуэ Албан, покачала головой, ее голубые глаза были полны удивления. — Сейчас? Это не тот человек, который, вероятно, совершит какие-либо самоубийственные попытки, но она также не собирается отступать от того, чтобы заплатить любую цену, которую сочтет необходимой. И мне было бы неприятно думать о том, какой ущерб она и ее организация могли бы нанести нам, если бы она решилась на это. Последнее, что нам нужно, это чтобы она решила, что мы тоже ее враги!

Мерлин кивнул в трезвом согласии, и то же самое сделали несколько других.

— Знаете, — сказал Мейкел Стейнейр через мгновение, — я всегда удивлялся, как ребенок из ее среды — девочка, чьи приемные родители были вынуждены отправить ее в монастырь, когда ее отец стал великим викарием, — не только выбралась из этого монастыря, но и стала самой успешной куртизанкой земель Храма! Если уж на то пошло, мне всегда было интересно, где она нашла на это средства.

— Лично я предполагал, что это была своего рода скрытая плата за то, чтобы держать ее рот на замке, — вставил Нарман Бейц из своей виртуальной реальности в компьютерах пещеры Нимуэ. — О, я был уверен, что основная причина, по которой она выбрала это… призвание, заключалась в том, чтобы ткнуть ему большим пальцем в глаз, но я также предположил, что прежде всего она с радостью закрутила ему гайки, чтобы получить деньги и устроиться как нужно. — Он с гримасой улыбнулся. — В конце концов, это то, что сделал бы я!

— Боюсь, моя логика следовала за твоей, Нарман, — признал Стейнейр.

— Все мы думали об одном и том же, — отметил Рок-Пойнт. — И почти уверен, что все мы тоже думаем, что у нее много возможностей!

— Согласен, — согласился архиепископ. — Но я все еще пытаюсь осознать, насколько мы были неправы, и чем больше думаю об этом, тем более вероятным кажется, что она хотела, чтобы любой, кто понял, кем она была рождена, думал так. Одна вещь до боли очевидна: это женщина, которая не только планирует десятилетия — даже жизни — вперед, но и прожила всю свою жизнь, как харчонгская куколка-гнездо! Неважно, сколькими людьми она была, но когда доходишь до какой-то ее личности, внутри нее всегда прячется кто-то еще.

Стейнейр, — подумал Мерлин, — иногда проявлял явную склонность к преуменьшению.

Эйве — Ниниан потребовалось несколько часов, чтобы рассказать свою историю, и он не был настолько глуп, чтобы думать, что она даже сейчас начала делиться всем. Он, конечно, не стал бы этого делать на ее месте. По крайней мере, до тех пор, пока не был бы уверен, что человек, которому он это рассказывал, на самом деле был тем, кем и чем, как она так явно надеялась, был Мерлин Этроуз.

— У Совы есть запись всего разговора, — сказал он сейчас. — Все мы можем просмотреть его на досуге, и не думаю, что Ниниан ждет немедленного ответа. Она, очевидно, понимает, что это заставит нас задуматься, и она ничего не знает о снарках или коммах, поэтому она собирается дать нам с Кэйлебом хотя бы немного времени, чтобы обсудить это и решить, что делать. Но Доминик прав насчет того, насколько опасно давать ей хоть какой-то повод не доверять нам.

Его разум вернулся к тому же разговору, и даже сейчас он почувствовал новую вспышку удивления.

* * *
— …итак, пока я была в монастыре, сестра Клейра завербовала меня, — тихо сказала Эйва, глядя вниз на огонь Мерлина, в то время как вокруг посольства ревел и бушевал ветер. — Не знаю, много ли вы слышали о монастыре святой Анжелик, но это такое место, куда родители и семьи отправляют юных леди с бунтарскими наклонностями. У нее репутация организации, которая обращает их, и значительное число из них в конечном итоге становятся сестрами ордена святой Анжелик. Конечно, в моем случае было несколько причин для того, чтобы спрятать меня именно там, но я действительно не возражала против строгости порядков. Наверное, я была молода и впечатлительна — ради бога, мне только что исполнилось пятнадцать! — Но я верила, что у меня есть истинное призвание, и сестра Клейра тоже.

— Она была осторожна в том, чтобы прощупать меня, особенно учитывая, кем был мой отец и кто воспитал меня, но именно это непокорство среди девочек, вверенных попечению святой Анжелик, сделало монастырь хорошим охотничьим угодьем для сестер святого Коди на протяжении многих лет. Не то чтобы большинство сестер святой Анжелик знали что-либо об их деятельности… или что они могли позволить себе пойти на любой риск, который мог бы разоблачить их или сообщить инквизиции об их существовании. Сестры святого Коди на самом деле никогда не были запрещены, но они, безусловно, должны были быть запрещены, когда святого Коди вымарали из Свидетельств. На самом деле, если бы мне понадобилось догадываться, единственная причина, по которой их не запретили задолго до этого, заключалась в том, что выжившие ангелы ждали смерти последнего из Адамов и Ев, прежде чем поступить так. Для них было не так уж сложно отредактировать Свидетельства, поскольку все оригиналы находились в большой библиотеке Храма, но, согласно дневникам сестричества, для выступления против сложившейся памяти о святом Коди они ждали момента, когда рядом не останется никого из людей с реальными воспоминаниями о его жизни, которые могли бы подвергнуть сомнению утвержденные версии Свидетельств.

Мерлину Этроузу не нужно было дышать, но он резко вдохнул в рефлексе мышечной памяти, когда она остановилась и посмотрела на него от огня. То, как она деловито предположила — нет, не предположила, а заявила, — что самые важные священные документы Церкви Божьей, после самого Священного Писания, были подделаны или, по крайней мере, значительно «отредактированы», было поразительно. Не столько потому, что это случилось, сколько потому, что она была так явно уверена в происшедшем. По-своему, это было едва ли не большим сюрпризом, чем откровение Мейкела Стейнейра о дневнике Сент-Жерно в Теллесберге.

Но она явно еще не закончила и криво улыбнулась, когда он махнул ей, чтобы она продолжала.

— Святой Коди тоже был сейджином, — продолжила она через мгновение. — Не думаю, что у него были все способности, которые есть у вас, Мерлин, но у него было довольно много… сверхчеловеческих способностей. И истории о Хелме Кливере правдивы. Знаю, что это так, потому что я сама с ним справлялась, используя его, чтобы срезать осколки с цельной глыбы гранита. — Она снова улыбнулась, выражение ее лица было более мягким, но каким-то горько-сладким, и покачала головой. — Когда сестра Клейра завербовала меня, я не понимала — в те дни я была гораздо более невинной и наивной, — что со мной произошел бы очень печальный несчастный случай, если бы она не смогла убедить меня, что говорит правду. — Выражение ее лица потемнело. — Некоторые кандидатки «попали в аварию», и я бы никогда не дожила до Хелма Кливера или дневника святого Коди, если бы сестра Клейра не убедила меня.

Мерлин напрягся, и она кивнула, как будто его реакция ее порадовала.

— Мы не можем прочитать некоторые страницы, — призналась она. — Они написаны не на том языке, который мы можем понять. Согласно той части дневника, которую мы можем прочитать, сейджин Коди написал эту часть на чем-то под названием «испанский». Он не сказал почему, но я прочитала остальное десятки раз, и считаю, что он начал вести свой дневник задолго до того, как у него появились какие-либо сомнения в том, на чьей он стороне. Во всяком случае, именно так читается первая половина. Части «эспаньоль» изначально краткие, перемежаются с теми, которые мы все еще можем прочитать, но последние восемь месяцев полностью записаны на «эспаньоль». Я подозреваю, что он перешел на этот язык, когда записывал вещи, которые могли бы нанести серьезный ущерб делу Чихиро и Шулера, если бы дневник попал в чьи-то другие руки. Или, возможно, это были вещи, в которых он, возможно, не был уверен в своем собственном сознании в то время, когда он их записывал. Из нескольких записей в той части, которую я смогла прочитать, я думаю, что это была комбинация того и другого. Он не был уверен, и если окажется, что он ошибался, сомневаясь, и то, что он написал, попадет в чьи-то руки, он не хотел, чтобы это втянуло в ту же ошибку других, которые могли бы доверять ему из-за того, кем и чем он был.

— Я не знаю этого наверняка, потому что он никогда не объяснял свои рассуждения в тех частях дневника, которые мы можем прочитать. Пока я не столкнулась с его «испанским», мне и в голову не приходило, что может существовать другой язык! И каким бы разумным это ни казалось ему в то время, его решение использовать это привело к тому, что даже члены сестринства разделились по крайней мере по нескольким пунктам.

— О? — Мерлин наклонил голову, и Эйва улыбнулась более чем едко.

— Некоторые из нас, включая меня, истолковали отрывок, в котором он записал свое решение начать использовать «испанский», чтобы предположить, что оно пришло из какого-то времени или места, предшествовавшего Сотворению Мира. В сочетании с несколькими другими загадочными ссылками это можно было почти прочитать как утверждение, что все Адамы и Евы были… где-то в другом месте до того, как появился Сейфхолд.

Ее темные глаза внезапно стали очень пристальными, сверля его, как два лезвия, но она продолжала спокойно, почти спокойно.

— Даже те из нас, кто читает это таким образом, разделились во мнениях о том, где могло быть это «где-то еще». Большинство из нас интерпретирует это как доказательство того, что даже архангел не мог создать душу — что Сам Бог должен быть единственным Творцом в этом смысле — и что все эти Адамы и Евы были с Ним, пока архангелы готовили мир, в котором они будут жить. Но многие из нас думают, что с таким же успехом он мог бы иметь в виду, что Адамы и Евы жили и дышали в совершенно другом мире, и что Бог и архангелы привели их сюда из этого другого мира, вместо того, чтобы сначала дать им жизнь в День Творения. Это существенное различие, и я часто думала, что мы могли бы найти ответ на него, если бы он написал «испанские» части на чем-то, что мы могли бы прочитать. Или, — добавила она, приподняв обе брови, — что, во всяком случае, могла читать община сестер.

— Я мог бы кое-что попробовать, — медленно признал он. — Не могу обещать результат. И вам придется доверить мне дневник — или, во всяком случае, его подлинную копию.

— Либо мы в конце концов будем очень доверять друг другу, Мерлин, — сказала она, — либо для кого-то это закончится очень плохо.

Она казалась необычайно спокойной для женщины, которая уже признала, что «сестры святого Коди» — кем бы они, черт возьми, ни были — убили неизвестное количество молодых женщин, чтобы сохранить свою тайну. С другой стороны, если они завербовали ее, когда ей было всего пятнадцать, она провела в этом сестринстве больше тридцати пяти лет — тридцать два стандартных года.

— В любом случае, — сказала она, — к тому времени, когда война против падших подходила к концу, святой Коди начал сомневаться во многом из того, что ему сказали архангелы. Из тех частей, которые мы можем прочитать, мы знаем, что он встретил кого-то — сражавшегося до конца на другой стороне, — кто убедил его, что случившееся с рифом Армагеддон не обязательно доказывает, что Шан-вей впала во зло. Если уж на то пошло, после разговора с ним Коди задался вопросом, действительно ли сам Лэнгхорн выпустил Ракураи на риф Армагеддон. Падшие, которые поддержали борьбу Шан-вей после разрушения рифа Армагеддон, настаивали на том, что именно Чихиро и Шулер обратились ко злу, а не Шан-вей, но Коди всегда отметал эти утверждения в сторону. В конце концов, Шан-вей была Матерью Лжи, не так ли?

— Но, согласно его дневнику, не все сейджины сражались под знаменами Чихиро и Шулера, что бы ни говорили нам сегодня Свидетельства. Вместо этого некоторые сражались за падших. Архангелы и Мать-Церковь называли их демонами, но Коди встречался с ними мечом к мечу. Он начал сомневаться в их демонической сущности еще до того, как один из них победил его, и его сомнения стали еще сильнее после того, как «демон» не только пощадил его жизнь, но и открыл ему совершенно другую правду. Не знаю точно, в чем заключалась эта правда — вскоре после этого он начал писать части своего дневника на испанском языке, — но это заставило его усомниться, на чьей он стороне. Потребовалось время, чтобы эти вопросы созрели, и к тому времени, когда они созрели, война против падших была почти завершена. Мятежные младшие ангелы почти все были выслежены и уничтожены. Сервиторы, сражавшиеся за архангелов, в основном отступили к Даун Стар, оставшиеся «демоны», сражавшиеся за падших, были отброшены в их последнюю крепость в горах Десолейшн, и архангелы, должно быть, готовили свое последнее нападение.

— И на этом дневник заканчивается.

Мерлин уставился на нее.

— И на этом все заканчивается?

— Да, — вздохнула она. — Он никогда не записывал свои намерения — если только он не делал это по-испански, — но сестры традиционно считают, что он решил задать свои вопросы непосредственно архангелу Шулеру, архангелу, которому он больше всего доверял, чтобы тот ответил на него полностью. Правда это или нет, но он совершил последнее путешествие в Зион… и умер там.

— Как он умер? — тихо спросил Мерлин, и Ниниан покачала головой.

— Мы не знаем. Орден святого Коди — родительский орден сестричества — был образован, когда его тело было возвращено его семье. Созданному ордену было поручено подготовить и поддерживать его гробницу, точно так же, как другим орденам было поручено сделать это для многих других павших сейджинов, и для этой цели ему было предоставлено пособие. Я подозреваю, что если бы Коди не сражался так славно, не был в авангарде битвы против падших так долго, сестринство вообще никогда бы не было сформировано. Как бы то ни было, сестер быстро отодвинули в сторону, в основном из-за игнорирования остальной Церковью. Вы понимаете, это было в период сразу после окончательного поражения падших, после того, как Шулер и Чихиро ушли с победой — период, в который, я думаю, оставшиеся ангелы ждали смерти последних Адамов и Ев, прежде чем очистить Свидетельства.

— В течение этого промежутка времени первоначальное пособие сестер было исчерпано, и Церковь проигнорировала или неправильно интерпретировала — уверена, намеренно — их просьбы о выделении дополнительных средств. Предоставленные таким образом самим себе, они стали собирать добровольные взносы, для начала в основном от членов своих собственных семей, и инвестировали их. К тому времени, когда Свидетельства были отредактированы, их инвестиции приносили доход, значительно превышающий тот, который требовался ордену для поддержания себя и гробницы святого Коди.

— Однако Мать-настоятельница ордена поняла, что Коди будет исключен из канона святых Матери-Церкви, задолго до того, как это произошло на самом деле. Согласно записям сестринства, ее брат был викарием, как и их отец до него, и, по-видимому, хотя она старалась не говорить об этом так многословно, связи ее семьи предупредили ее о том, что грядет.

— К тому времени она была очень стара, проживши почти сто лет, и она не была Евой. Ее здоровье было слабым, но это не было причиной ее смерти, когда орден был официально… прекращен.

Голос Ниниан стал очень низким, очень тихим, достаточно мягким, чтобы нормальному человеческому уху было бы трудно расслышать ее из-за шума метели за стенами посольства. Но у Мерлина Этроуза были уши ПИКИ. Он слишком ясно услышал древнюю скорбь — и гнев — в этих словах.

Она сидела молча в течение бесконечных секунд, снова уставившись в раскаленное сердце огня, затем встряхнулась и снова посмотрела на него.

— Не все сестры были готовы покинуть святого Коди, даже по приказу Матери-Церкви. Они могли бы выполнить приказ, если бы его отдал кто-нибудь из архангелов, но к тому времени остался только последний из меньших ангелов, и Мать-настоятельница знала Коди, так же как она знала — разговаривала — и с Шулером, и с Чихиро, когда была очень молодой женщиной, перед их отбытием. Ни один из них никогда не ставил под сомнение святость Коди, и для нее этого было достаточно. Поэтому она отвергла приказ, она и ее сестры, и это, сейджин Мерлин, является причиной того, что сегодня нет аббатства святого Коди. И почему никто так и не удосужился официально запретить этот орден. Когда сестры оказались… непримиримыми, аббатство — и все в нем — были разрушены посреди ночи во время «взрыва священной ярости», последнего Ракураи войны против падших. Взрыва, который, как ни странно, никогда не был зафиксирован ни в одном из официальных отчетов Матери-Церкви.

Мерлин стоял очень тихо, глядя на нее сверху вниз, и ее ноздри раздувались.

— Но тот факт, что нет аббатства святого Коди, не означает, что нет могилы святого Коди, — тихо сказала она. — Мать-настоятельница перенесла тело святого в тайную гробницу задолго до разрушения аббатства, точно так же, как она перенесла дубликаты записей сестринства… и дневник святого Коди. И она воспользовалась тем, что она и ее непосредственная предшественница были вынуждены искать альтернативное финансирование. Ядро сестринства было сохранено в созданном ею тайном аббатстве, и она лишила орден трети его инвестиций. Эти инвестиции — и доход от них — не были зарегистрированы Матерью-Церковью, и они предоставили оставшимся в живых сестрам необходимые им средства после того, как остальные их сестры были уничтожены без предупреждения или какой-либо возможности оспорить свою правоту.

— Они были сделаны из сурового материала, эти сестры, и то, что случилось с остальными членами их ордена, убедило их, что их Мать-настоятельница была права, установив новый путь для их ордена. Он идет по этому пути и по сей день, а его сестры по отдельности являются членами Матери-Церкви и в то же время отделены от нее. Сестринство сделало много хорошего за столетия своего существования, сейджин Мерлин, но всегда из тени, никогда не признавая своего существования.

— А сегодня? — спросил Мерлин, когда она сделала паузу, и она снова улыбнулась, еще более криво, чем раньше.

— Сестра Клейра завербовала меня не просто потому, что я хотела, чтобы Мать-Церковь была такой, какой ей поручил быть Бог, Мерлин. Многих сестер — на самом деле большинство из них — призывали на протяжении многих лет по той же причине, по которой многих моих одноклассниц отправили в школу святой Анжелик: потому что они были мятежницами. Потому что у них была не просто вера или навыки, необходимые сестринству, а потому, что у них был огонь, потребность что-то сделать с этим бунтом — это прикосновение аншинритсумей, которое дошло до нас от святого Коди. И в моем случае, — ее улыбка стала почти озорной, — этого огня было даже больше, чем, наверное, осознавала сестра Клейра. Боюсь, я никогда не была самой… послушной дочерью, будь то мой отец или Мать-Церковь. И потом, — улыбка исчезла, — у меня был пример моего собственного отца и того, что происходило внутри викариата.

— Я лучше многих других знала, что на самом деле произошло со святым Эвирахардом, и пришла к выводу, что у викариата было очень мало шансов когда-либо реформироваться. Гниль была слишком глубокой, импульс нарастал слишком неуклонно, чтобы это произошло. По крайней мере, не без небольшого… толчка. Вот почему я стала тем, кем стала. О, открыто признаю, что получала определенное удовольствие, оскорбляя своего отца и его семейные связи, тем более что он не мог публично возражать, не признав, что он мой отец. Но я также знала, что никто не мог бы быть в лучшем положении, чем куртизанка, а позже мадам, служащая самым высшим вершинам епископства, чтобы получить такого рода… рычаги воздействия, которые могли бы вдохновить худшего из викариев на лучшее поведение.

— Затем я осознала, чего пытались достичь Сэмил и Хоуэрд Уилсин. — Она печально покачала головой, ее глаза снова потемнели. — Сначала я избегала их, так как последнее, чего я хотела, — это чтобы кто-нибудь из викариев заметил мое приближение к ним, и опасалась, что может всплыть связь с семьей Уилсин. Но тогда казалось, что у Сэмила был реальный шанс стать великим инквизитором, и он был таким хорошим человеком, и Эдорей уже была частью его круга. Так что я тоже стала участницей, но только как сама по себе, никогда никому не признаваясь в существовании сестринства, даже Эдорей. Только он проиграл выборы — почти наверняка потому, что Рейно манипулировал голосованием, хотя я никогда не могла этого доказать, — и вы знаете, что произошло дальше.

Она замолчала, и Мерлин постоял несколько минут, обдумывая все, что она сказала.

— Полагаю, секретные инвестиции сестринства объясняют, где Анжелик Фонда нашла капитал, который она использовала для создания своей империи в Зионе? И тот, что здесь, в Сиддармарке, тоже? — спросил он тогда.

— Вы предполагаете верно, — признала она. — За исключением того, что первоначальные инвестиции в Сиддармарке намного старше меня. Сестричество хорошо управляло своим портфелем на протяжении веков, и до недавнего времени его основные расходы были довольно низкими. Мы активно занимаемся благотворительностью в течение долгого, долгого времени, хотя нам приходилось быть очень осторожными в том, как мы ее финансировали, чтобы нас никто не заметил. Опыт, который мы приобрели, занимаясь этим в течение нескольких сотен лет, был очень полезен, когда мы начали спонсировать более… активные начинания.

— И ваша нынешняя Мать-настоятельница не возражает против вашей более… светской деятельности, скажем так? — спросил он, и она хрипло рассмеялась.

— Боюсь, вы еще не совсем все поняли, — сказала она ему. — У сестер больше нет Матери-настоятельницы. У нас есть старшая Мать. Она та, кто определяет, что сестры в целом делают в мире, и нет, она не возражает против моей «более светской деятельности», как вы выразились. На самом деле, ей было бы довольно трудно это сделать… поскольку последние двадцать лет или около того я служу старшей Матерью.

* * *
— Доверьтесь мне, — сказал Мерлин Этроуз старшим членам внутреннего круга, когда его внимание вернулось к разговору по комму. — Доминик никогда в жизни не говорил более правдивых вещей. Что бы мы ни делали, мы не хотим превращать эту женщину в нашего врага.

III

КЕВ «Чихиро», 50, залив Горат, королевство Долар, и КЕВ «Дистройер», 54, Теллесберг, королевство Старый Чарис, империя Чарис
— Это подтверждено, милорд?

Коммандер Алвин Хапар говорил так, как будто надеялся, что это не так, и Ливис Гардинир, граф Тирск и старший командующий флотом королевства Долар, ничуть его не винил.

— Боюсь, что так и есть, — сказал он человеку, которого в чарисийской службе назвали бы начальником его штаба, и увидел, как напряглось лицо Хапара. Он оглядел свою дневную каюту и увидел почти такую же реакцию и у всех остальных.

Неудивительно.

Он отодвинул стул, встал и подошел к открытым окнам, глядя через воды залива Горат на золотые каменные стены города Горат, сцепив руки за спиной. Послеполуденное солнце едва висело над западным горизонтом, его косые лучи падали на зубчатые стены и парапеты, окрашивая их более глубоким, более блестящим золотом, и знамена королевства храбро развевались над ними.

Температура в заливе Горат редко опускалась ниже нуля, но зимой здесь может быть очень холодно, особенно для тех, кто находится в его водах. Резкие похолодания в заливе с их сырым, пронизывающим холодом могут длиться пятидневки, несмотря на его южное расположение. Это было то, что вызвало столько болезней среди полуголодных, полуголых экипажей Гвилима Мэнтира, когда они были заключены в тюремных корпусах.

О, да, — подумал Тирск. — Залив может быть жестоким, особенно когда человеческая злоба видит шанс усугубить ситуацию.

Его челюсть сжалась, когда он вспомнил ту зиму, вспомнил свой позор и то, как инквизиция отменила его приказ обеспечить своих пленных — его пленных — едой и лекарями. Эта отполированная ветром гладь безжалостной зимней воды снова заплясала перед его глазами, и он почувствовал ту же беспомощность, что и тогда. О, как он ненавидел залив Горат всю ту холодную, суровую зиму.

Но не сегодня. Он расправил плечи и глубоко вздохнул, заставляя себя отступить от знакомой ярости, и посмотрел на столицу своего королевства.

Несмотря на то, что была середина зимы, ветер, дувший сегодня с залива, был не более чем промозглым, холодным, но не пронизывающим, а темнеющее небо впервые за несколько дней было безоблачным. Люди в городе наслаждались последними минутами этого солнечного света, — подумал он, — возможно, делая небольшие покупки, спеша домой. И художники, вероятно, были на берегу реки Горат со своими мольбертами, ловя этот золотой свет через реку, которая протекала через сердце города, когда солнце золотило скипетры собора. Интересно, сколько из этих людей слышали эту новость? Если они еще не слышали, то узнают достаточно скоро, даже если герцог Салтар и епископ-исполнитель Уилсин попытаются скрыть это. По мнению Тирска, это было бы не только бесполезно, но и особенно глупо, однако он видел множество примеров того, как Уилсин Лейнир совершал такие же глупости. Салтар, вероятно, был достаточно умен, чтобы возражать против этого, но в данном случае Тирск мог рассчитывать на своего собственного начальника, герцога Торэста, который поддержит любые попытки скрыть правду так долго, как только сможет.

Хотя, конечно, не по тем же причинам, что и Лейнир.

— Мы знаем, как это произошло, милорд? — тихо спросил Стивирт Бейкет, командир «Чихиро» и флаг-капитан Тирска. — Я имею в виду, у них было более двухсот тысяч человек, а у Истшера было меньше двадцати тысяч!

— Депеши не слишком подробны, — ответил граф, не отрывая взгляда от успокаивающей панорамы гавани. — Как правило, они бывают такими, когда людям приходится отправлять их с помощью виверны, а семафорная линия была перерезана еще в начале атаки чарисийцев. Однако они ясно дают понять одну вещь: реальная угроза исходила не от форта Тейрис. Это был не Истшер; они провели совершенно отдельный отряд через восток Клифф-Пика мимо деснаирской кавалерии в Чейвейре. Достаточно большой, чтобы перекрыть — и удержать — главную дорогу через Киплинджирский лес. — Он тяжело пожал плечами. — Согласно посланию, которое я видел — он не упомянул, что не должен был его видеть… и не увидел бы, если бы не епископ Стейфан Мейк — Алверез делал все возможное, чтобы пробиться сквозь них. Его атаки, очевидно, сильно повредили чарисийцам, но в процессе они в значительной степени уничтожили нашу часть армии, поэтому Харлесс в конце концов согласился отвести большую часть своей пехоты от ущелья Охэдлин для второй попытки расчистить главную дорогу. Именно тогда Истшер атаковал из форта Тейрис и с чертовски большим числом, чем двадцать тысяч человек.

Он еще мгновение смотрел на гавань, затем повернулся на каблуках лицом к своим подчиненным.

— Мое лучшее предположение, читая между строк, состоит в том, что у чарисийцев и сиддармаркцев, должно быть, было намного ближе к семидесяти тысячам человек, возможно, больше, и слишком много деснаирцев были кавалеристами. Даже адмирал знает, что это не те войска, которые оснащены или обучены, чтобы сражаться с окопавшейся пехотой в проклятых лесах, а армия Шайло была полуголодной и страдала от болезней. Сомневаюсь, что вместе Алверез и Харлесс действительно могли бы выставить на поле больше половины своих официальных сил. И давайте посмотрим правде в глаза — битва с имперской чарисийской армией при примерно равной численности — проигрышное предложение.

Сэр Абейл Бардейлан, флаг-лейтенант Тирска, выглядел встревоженным этим замечанием. Не потому, что он был не согласен, а потому, что такая откровенность могла быть опасной. Тирск знал это, но если он не мог доверять этим людям, то на всем Сейфхолде не было никого, кому он мог бы доверять. Если один из них был готов сообщить инквизиции, что он проповедовал пораженчество, когда делился с ними правдой, не было смысла даже пытаться остановить бедствие, которое, как он видел, надвигалось на его королевство подобно огромному темному приливу.

— Есть ли у нас какое-либо представление о том, насколько серьезными были наши потери? — мрачно спросил Бейкет, и Тирск поморщился.

— Не совсем. Или, если у кого-то и есть оценка, она не была передана мне. Однако я знаю, что Хэнт нанес тяжелые потери армии Серидан, когда атаковал из Тесмара.

Глаза флаг-капитана сверкнули при этих словах, и Тирск не винил его. Официально командование сэра Фастира Рихтира было переименовано исключительно в честь, возможно, запоздалого признания важности его достижений для джихада и королевства. Но только идиот — которым Бейкет не был — мог не заметить тенденцию Матери-Церкви переименовывать армии в то, что, безусловно, выглядело как попытка укрепить их моральный дух перед лицом полной катастрофы. И это, — подумал граф, — не предвещало ничего хорошего.

— Еретики прогнали генерала Рихтира почти до самого Эвиртина, — продолжил он. — Не знаю, каковы были его потери в Черике и Тревире, но это звучит не очень хорошо. И Алверез, вероятно, потеряет многих из тех, кого ему удалось вытащить из Киплинджира. Не понимаю, как до сих пор кто-то мог передать ему сообщение, чтобы предупредить его, что Рихтир потерял Черик, не говоря уже о Тревире, так что он, вероятно, в данный момент направляется прямо к Хэнту. И мы также потеряли связь со всем, что находится к востоку от Сирка на Сент-Элике. — Он покачал головой и надул щеки. — Честно говоря, буду удивлен, если мы вернем хотя бы треть войск Алвереза, и я бы не стал рассчитывать на то, что выживет что-либо из его артиллерии.

Единственным звуком был шум ветра и волн, когда его подчиненные в смятении переглянулись. Очевидно, мельнице слухов еще предстояло осознать, насколько все было плохо на самом деле. Вероятно, — сухо подумал он, — потому что сплетники не могли поверить, что даже деснаирец действительно мог оказаться таким же неумелым, как покойный и — во всяком случае, в Доларе — очень печально известный герцог Харлесс.

— Хорошая новость — во всяком случае, настолько хорошая, насколько это возможно, — заключается в том, что около трети стрелков, отправленных на усиление Рихтира, оснащены новыми Сент-Килманами, — он задавался вопросом, нашли ли его подчиненные это название таким же ироничным, как и он, учитывая, кто на самом деле разработал «новую винтовку» — так что, по крайней мере, у них будут свои собственные винтовки с казенным заряжанием. И если он продержится еще несколько пятидневок, у него также будет по крайней мере пара батарей новых нарезных угловых орудий. В сочетании с погодой и его укреплениями он должен быть в состоянии довольно хорошо удерживать свою позицию. Конечно, против того, что может бросить на него Хэнт.

Остальные кивнули, как будто он только что сказал что-то обнадеживающее, и он прикусил язык, чтобы не поддаться недостойному искушению указать на то, что катастрофа армии Шайло показала, что в отличие от армии республики Сиддармарк или сил морской пехоты и моряков графа Хэнта, имперская чарисийская армия была полностью обеспечена такой кавалерией — и высокомобильной полевой артиллерией нового образца — необходимой для обхода укрепленной позиции и перерезания канала в ее тылу. Как только силы, без сомнения преследующие Алвереза в этот самый момент, достигнут Эвиртина, Рихтир окажется в еще более незавидном положении, чем катящаяся катастрофа, охватившая армию Шайло. Если, конечно, у него не хватит ума и мужества отступить вдоль канала Шерил-Серидан быстрее, чем они смогут перерезать его у него за спиной.

Из того, что он знал о Рихтире, он, безусловно, обладал умом, и у него вполне могло быть моральное мужество. К сожалению, у него также может его не быть. И даже если бы он это сделал, это было такое решение, которое могло иметь фатальные последствия. У Ливиса Гардинира был небольшой личный опыт в этом отношении, и за последние несколько лет инквизиция стала еще менее терпеливой к малодушию в служении Матери-Церкви.

— Сэр Рейнос всегда был немного… беспечен, милорд, — сказал Бейкет. — Можно сказать, это у него семейное.

Губы Тирска скривились в кислой улыбке, когда его флаг-капитан не слишком уклончиво упомянул двоюродного брата Рейноса Алвереза, сэра Фейдела Алвереза, покойного герцога Мэйликея. Мэйликей также был двоюродным братом Эйбрэма Зейвьера, герцога Торэста, который, как и Алверез, считал Тирска лично ответственным за катастрофическое поражение Мэйликея у рифа Армагеддон. Было нетрудно следовать логике Бейкета, и правда заключалась в том, что, как бы Тирск ни сожалел о том, что случилось с армией Шайло, он был далек от того, чтобы закрывать глаза на то, каким образом любой ущерб репутации и положению Алвереза должен был отразиться на людях, которые сделали себя его покровителями. И все, что ослабляло власть Торэста над флотом, должно было быть благом с точки зрения Ливиса Гардинира.

— Думаю, мы все можем согласиться с тем, что сэр Рейнос был… слишком самоуверен до того, как отправился в Эликсберг, — сказал он вслух. — И если я буду честен, полагаю, должен признать, что мысль о том, что он лично потерпит неудачу, не наполняет мое сердце тревогой, — добавил он с великодушным преуменьшением на тысячу процентов. — Но я читал некоторые депеши, которые он отправил домой герцогу Ферну и герцогу Салтару. Исходя из этого, я должен сказать, что каким бы самоуверенным он ни был до Эликсберга, он сделал все возможное, чтобы предотвратить большинство… сомнительных решений герцога Харлесса, скажем так.

Он решил не упоминать о письмах, которые получил от Шалмина Раджирза, барона Тимплара. Он надеялся, что его старый друг все еще жив где-то там, в грязной, кровавой пустыне Саутмарч, но, по словам Тимплара, сэр Рейнос Алверез оказался удивительно непохожим на некоторых своих сородичей. Он действительно учился на собственном опыте.

— Какую бы роль ни сыграл сэр Рейнос во всем этом, то, что случилось с его армией, слишком серьезно, чтобы я мог испытывать какое-либо удовлетворение от того, как это могло повредить его репутации, — продолжил он более трезво. — И не только из-за человеческих жертв. Под его командованием, Стивирт, находилось более половины всей полевой численности армии. Она, вероятно, полностью исчезла для всех практических целей. Даже если мы вернем некоторые полки, их придется полностью восстановить, реорганизовать и — несомненно — перевооружить, прежде чем они снова смогут стать эффективными боевыми единицами. И где, по-вашему, они собираются искать пополнение — и оружие — для этого?

Голубые глаза Бейкета потемнели, и он серьезно кивнул. Военно-морскому флоту теперь выделялась гораздо меньшая часть имеющихся ресурсов королевства, чтобы прежде всего оснастить и выставить армию, которую Храм потребовал отправить в Сиддармарк. Теперь, когда большая часть этой армии была уничтожена и угроза вражеской контратаки через восточные границы Долара стала реальной, флот, скорее всего, окажется на еще более скудном пайке.

— Мой господин, — осторожно сказал Хапар, — они не могут слишком сильно уменьшать наши приоритеты. Особенно в новых проектах.

— Они могут решить, что у них нет выбора, — мрачно возразил Тирск. — Когда ящер-резак ломает твою входную дверь, великий дракон, совершающий набег на пастбище твоего соседа, должен быть вторым приоритетом, вам так не кажется?

— Милорд, чарисийцы не разгуливают на пастбище нашего соседа; они на нашем пастбище, или, черт возьми, скоро будут там. Харчонгцев ждет достаточно сильный удар, если Чарис снова начнет посылать рейдовые силы в западный залив, но, конечно же, армия должна понимать последствия, если мы потеряем контроль над восточной частью залива!

Тирск с несчастным видом кивнул. Его сообщения о новых бронированных галеонах, которые чарисийцы использовали для отвоевания острова Кло, были далеки от полноты. Из всего гарнизона адмирала Крала избежали разгрома и плена менее дюжины человек — во главе с армейским лейтенантом, — реквизировав шестнадцатифутовую парусную шлюпку, каким-то образом обойдя чарисийские пикеты и преодолев шестьсот семьдесят миль штормовой соленой воды между островом Кло и харчонгской провинцией Кузнецов.

Зимой… в открытой лодке.

Он был поражен тем, что они выжили, и глубоко благодарен за то немногое, что они смогли сообщить, но было бы гораздо полезнее, если бы сбежал один из морских офицеров. Все, что смогли рассказать выжившие беглецы, — это то, что по крайней мере два из чарисийских галеонов были неуязвимы для артиллерии обороняющихся. Очевидно, они должны были быть бронированы, как «дымящие корабли», которые чарисийцы прошлым летом отправили бесчинствовать по каналам и рекам в тылу епископа воинствующего Барнэбея. Хорошей новостью было то, что это были галеоны, приводимые в движение мачтами и парусами, которые он понимал, а не какой-то дьявольщиной, которую использовали речные броненосцы. Но чтобы компенсировать этот проблеск солнечного света, артиллерия, которую они проигнорировали, была корабельными орудиями, оснащенными не только раскаленными ядрами, но и разрывными снарядами — тяжелыми снарядами, а не более легкими снарядами полевой артиллерии, которая не смогла остановить броненосцы вдоль каналов.

По крайней мере, их было всего два, — напомнил он себе. — По крайней мере, пока.

— Алвин не самый дипломатичный парень в мире, милорд, — сказал Бейкет, — но в его словах есть смысл. Адмирал Росейл знает свой долг, и он сделает все, что в его силах, но если батареи не смогут остановить этих ублюдков…

— Знаю. Я знаю! — Тирск раздраженно пожал плечами. Не потому, что он был зол на Бейкета, а потому, что у флаг-капитана была такая превосходная точка зрения. Все еще…

— Согласен со всем, что вы оба сказали. С другой стороны, все свидетели, которые у нас есть, согласны с тем, что в нападении участвовали только два из этих бронированных галеонов. Возможно, они ошибаются, но я так не думаю, — граф натянуто улыбнулся. — У нас был небольшой собственный опыт с тем, сколько железа требуется для брони даже относительно небольшой галеры. Понимаю, что чарисийцы, похоже, способны волшебным образом создавать железо и сталь из воздуха, но даже им требуется немного времени, чтобы изготовить достаточно брони для кораблей такого размера. Судя по описанию их вооружения, они намного больше, чем мог бы быть любой броненосец, достаточно малый для использования в реке или канале, и даже чарисийцы не смогли бы построить и вооружить что-то подобное по щелчку пальцев. Это также галеоны, а не… что бы это ни были за чертовы дымовые трубы! О чем это говорит?

— Что броненосцы, действовавшие на внутренних путях, либо слишком немореходны, либо имеют слишком малую дальность плавания, чтобы совершить путешествие, например, из Корисанды, милорд, — сказал Бейкет, задумчиво прищурив глаза. — Или, может быть, и то, и другое. — Он медленно кивнул. — Как бы ни двигались эти их речные суда, они что-то сжигают, чтобы произвести весь этот дым, и должно быть ограничение на то, сколько угля или дров они могут загрузить во что-то такого размера, особенно если они также собираются его бронировать и устанавливать в него оружие.

— Думаю, что это, вероятно, правда, — кивнул Тирск. — Это не то, на что я планирую рассчитывать, но одна вещь, которой мы должны избегать, — это переоценивать возможности Чариса. Знаю, что лучше быть пессимистом, чем чрезмерно оптимистичным, но мы не можем парализовать себя рассуждениями «что, если». Если только у них на острове Кло не базируется чертовски много обычных галеонов, чем предполагают отчеты, мы можем встретиться с их флотом более чем на равных условиях, и даже бронированному галеону нужен рангоут, чтобы двигаться. С нашими собственными галеонами и винтовыми галерами лейтенанта Жуэйгейра — и этим другим его проектом — думаю, у нас были бы довольно хорошие шансы нанести им серьезное поражение, если бы они были достаточно глупы, чтобы появиться там, где мы можем их достать. И тот факт, что они, похоже, остаются недалеко от своей базы на острове Кло теперь, когда они отвоевали его, предполагает, что они могут чувствовать то же самое по этому поводу.

— По крайней мере, пока, мой лорд, — сказал Бейкет, неуверенно, но упрямо, и Тирск снова кивнул.

— Пока, — признал он. — Это всегда может измениться. Но это говорит о том, что у нас есть немного времени в запасе, чтобы продолжить продвигать проекты Жуэйгейра. И в ответ на вопрос, поднятый Алвином, уверяю вас, армия знает, что произойдет с ее снабжением, если имперский чарисийский флот появится к востоку от Харчонг-Нэрроуз. Особенно, если они проникнут так глубоко, как в залив Тэншар или к проливу Хэнки. Или, если это не так, по крайней мере, это не потому, что мы с Поэлом Халиндом не уговаривали до посинения, объясняя это Салтару и остальным! Так что, даже несмотря на то, что у этого ящера-резака у входной двери, кажется, ужасно много острых зубов, им все равно придется обратить хоть какое-то внимание на великого дракона на пастбище, и они это знают.

Он поморщился, его глаза были мрачными.

— У нас не будет такого приоритета, который нам действительно нужен, но они не могут полностью отрезать нас, и они это знают, — сказал он своим подчиненным и молился, чтобы он говорил им правду.

* * *
Нет, они, вероятно, не могут, милорд, — подумал сэр Доминик Стейнейр. — Я бы хотел, чтобы они это сделали, но они этого не сделают… Черт побери.

Верховный адмирал откинулся на спинку стула в своей дневной каюте, прислушиваясь к ночным звукам своего флагмана, и занимался тем, что набивал табаком чашечку своей любимой трубки, созерцая только что просмотренные изображения. Нарман мог быть мертв, — размышлял он, — но это не повлияло на его способность распознавать информацию, которую должны были видеть другие члены внутреннего круга.

Мысль о том, что Тирск почти наверняка сможет привести доводы против обдирания доларского флота до костей, была менее чем приемлемой по нескольким причинам. Граф, несомненно, был самым грозным морским противником Чариса, и время, которое ему пришлось потратить на обучение своего флота, сказалось на его подчиненных. Таких, как сэр Даранд Росейл, и это только один пример. Росейл, командовавший западной эскадрой КДФ, продемонстрировал удручающий уровень компетентности, несмотря на потерю своей базы на острове Кло. Поэл Халинд, человек, которого Тирск выбрал командовать винтовыми галерами Динниса Жуэйгейра, был еще одним показательным примером. И какими бы недостаточными ни казались эти винтовые галеры по сравнению с новыми паровыми броненосцами или даже с одним из парусных «Тандереров», они были более чем достойны любого из деревянных галеонов, которые все еще составляли девяносто пять процентов от общей боевой линии имперского чарисийского флота.

Уважение Рок-Пойнта — и Кэйлеба Армака — к Тирску и созданному им флоту было настоящей причиной, по которой графа Шарпфилда послали вернуть остров Кло и основать там передовую базу — и угольную станцию. Они послали его на несколько месяцев раньше, чем первоначально планировали, и не смогли выделить ему всю огневую мощь, которую предпочли бы, но он заставил их гордиться собой. Остров Кло станет важной частью их стратегии завершения игры в заливе Долар после ввода в строй кораблей класса Кинг Хааралд, но они надеялись, что он также может послужить базой поддержки для эскадры новых прибрежных броненосцев класса Сити. Эти броненосцы были слишком велики, чтобы работать на материковых каналах так, как это было предназначено кораблям класса Река и Река II, и они были более чем на четыре узла медленнее, но дополнительное водоизмещение давало им значительно более толстую броню и почти вдвое большую выносливость. Более того, несмотря на почти чудесный подвиг Хэлкома Барнса в мореходстве в проливе Таро, они были гораздо лучшими морскими судами.

К сожалению, в конце концов, они еще довольно долго не отправили бы никого из них к Шарпфилду, потому что, хотя Тирск мог быть их самым способным противником, в настоящее время он не был самым опасным. Эта честь, хотя любому чарисийцу было трудно в это поверить, принадлежала сэру Слокиму Дарнейлу, герцогу Шейрну и министру флота империи Деснаир, наименее склонной к наукам великой державы Сейфхолда.

Большинство деснаирцев страдали от морской болезни даже в ванне, но, в отличие от остальной части Деснаира, Шейрн мог похвастаться обширным рыболовецким флотом, который на протяжении поколений бороздил богатые рыбой воды у земли Сэмсона и Уипинг Систерз, несмотря на их близость к рифу Армагеддон. Его улов обеспечивал герцогство ценным экспортным товаром, и Дом Дарнейл был достаточно умен, чтобы признать его важность. Последние четыре герцога проводили политику, благоприятствовавшую как рыболовству, так и прибрежной торговле, и когда герцог Колман, предыдущий военно-морской министр Деснаира, попросил убежища в Чарисе после разрушения Итрии, император Марис назвал сэра Слокима его логичным преемником. Тот факт, что Шейрн был страстным сторонником Храма и всем сердцем ненавидел Чарис, также сделал его идеальным преемником в глазах Церкви, а эффективное уничтожение деснаирского боевого флота на Итрии позволило ему использовать все свои ресурсы для осуществления стратегии каперских рейдов против торговли Чариса.

Колман хотел сделать то же самое в течение многих лет, и он начал закладывать легкие, быстрые крейсера, как только битва в Марковском море продемонстрировала (всем, кто мог видеть), что прямая борьба с ИЧФ на море стала не чем иным, как самоубийством. Однако Церковь решительно сопротивлялась этой политике, поэтому Колман обратился к выдаче каперских грамот частным судовладельцам. Даже это было больше, чем хотела Церковь, исходя из того, что это отвлекало ресурсы от строительства флота, но, по иронии судьбы, сокрушительное поражение Деснаира при Итрии вынудило и Церковь, и корону принять предложения герцога-«предателя», и Шейрн, который не был дураком, несмотря на свою религиозность и фанатизм — с тех пор упорно реализовывал их.

Вот почему более половины военных кораблей сэра Доминика Стейнейра теперь были заняты охраной торговли и конвоированием. Была очень веская причина, по которой он послал Пейтера Шейна уничтожить базы каперов в заливе Джарас — надеясь, навсегда, хотя Рок-Пойнт был далек от уверенности, что они быстро не восстановятся, если снова как-нибудь снять с них давление — но это оставляло тысячи и тысячи миль дополнительной береговой линии, особенно вдоль участка между Трейхэсом и Шейрном. Десятки быстроходных, маневренных шхун устремлялись в море, и ситуация становилась все более серьезной. Всего шесть дней назад, хотя Рок-Пойнт еще не получил официального сообщения, более дюжины таких крейсеров — половина из них были не просто каперами, а кораблями флота, действовавшими с гораздо лучшей координацией, чем он хотел думать — напали на конвой из Теллесберга в Сиддар-Сити. Превзойденный по численности эскорт сумел предотвратить серьезные повреждения всей полудюжины находившихся под его опекой десантных кораблей и фактически потопил два рейдера, но не менее шести грузовых судов были уничтожены или захвачены, несмотря на все, что можно было сделать. Одна из сопровождающих шхун также была уничтожена, а две другие — и один из трех защищавшихся галеонов конвоя — были повреждены.

Не было выживших ни с торговых судов, ни с КЕВ «Тисл». Единственной «хорошей» новостью с этой точки зрения было то, что все раненые были убиты на месте, а не переданы в Деснаир для наказания. Захваченные грузы, однако, предоставили Деснаиру пять тысяч драгоценных винтовок М96, почти сотню трехдюймовых минометов и две целые батареи четырехдюймовых нарезных полевых орудий… среди прочего. Чарису лишь повезло, что повреждения не были еще хуже — и что перегруженный эскорт смог защитить десантные корабли. Но Рок-Пойнт не мог рассчитывать на то, что это произойдет в следующий раз, и то, что было постоянным, незначительным потоком потерь от других нападениях каперов, неуклонно становилось все более серьезным.

Рок-Пойнт скорчил гримасу вокруг мундштука своей трубки, затем чиркнул свечой Шан-вей и зажег ее. Ему потребовалось время, чтобы убедиться, что трубка раскурена, и насладиться сладким вкусом дыма, прежде чем он погасил свечу и бросил ее в пепельницу. Затем он тяжело вздохнул и признал неприятную правду.

Даже с учетом того, что флот напрягал все силы, у него просто не было эскорта, чтобы поместить каждое торговое судно в конвой. Более трети всех чарисийских торговых судов все еще были вынуждены плавать самостоятельно, и хотя почти все они теперь были вооружены, их едва ли можно было назвать обычными военными кораблями. Кроме того, у Рок-Пойнта не было достаточно кораблей, чтобы блокировать такую огромную береговую линию и помешать рейдерам выйти в море и напасть на них. Это была причина, по которой Шейн был в заливе Джарас… а также причина, по которой верховный адмирал, в конце концов, не отправил первые новые броненосцы Сити на остров Кло. Нет, он собирался найти этим кораблям лучшее применение, которое было значительно ближе к дому. Или, по крайней мере, более насущное. Шарпфилду просто придется довольствоваться имеющимися броненосцами, пока их не будет построено больше, и вполне вероятно, что к тому времени будут готовы и первые корабли класса Кинг Хааралд.

Сэру Доминику Стейнейру это не нравилось, но так оно и было. И как бы сильно он ни уважал способности Тирска, по крайней мере, когда Шарпфилд получит подкрепление, Долар ничего не сможет с этим поделать. А тем временем….

Жэзтро это тоже не понравится, — размышлял он, затягиваясь трубкой. — Представляю, как он будет кричать об этом — с уважением, конечно! — когда я тоже сообщу ему эту новость. Но он переживет это, особенно если учесть утешительный приз. И, — верховный адмирал мрачно улыбнулся, — он выполнит чертовски хорошую работу, как только сделает это.

IV

К западу от Аллинтина, провинция Нортленд, республика Сиддармарк
Холод пробирал до костей.

По крайней мере, ветра не было, но даже без его дополнительного вклада полуденная температура поднялась не выше двенадцати градусов по шкале Фаренгейта, и она уже снова резко падала. После захода солнца температура упадет до двадцати градусов ниже нуля — или еще ниже — по той же шкале, и ветер снова усилится, поскольку через некоторое время после часа Лэнгхорна начнет пробиваться другой арктический фронт. На ровной земле снег лежал коням по колено и был порошкообразным; там же, где какое-либо препятствие давало такую возможность, сугробы с резко очерченными краями поднимались в рост человека или выше. Дыхание карибу из Рэйвенсленда, тащивших тяжелые сани, поднималось, как дым, в холодном воздухе, а крепкие хай-хэлоу под всадниками выбрасывали белый пар, похожий на дым древнего земного дракона. Небо представляло собой отполированную голубую чашу, более твердую и холодную, чем сталь, без единого намека на облако. Было всего несколько часов после полудня, но солнце уже клонилось к западу, опускаясь к вершинам гор Мейрстром и обещая, что не за горами короткий северный вечер — и гораздо более длинная зимняя ночь.

Это была одна из самых холодных и мрачных перспектив, какие только можно вообразить, — одобрительно подумал Кинт Клэрик, барон Грин-Вэлли. — Он не сомневался, что солдаты 1-го корпуса очень скучали по уютным казармам, которыми они наслаждались в Аллинтине, но его это устраивало. И их тоже, если знать правду. Им так же не терпелось приступить к выполнению поставленной перед ними задачи, как и ему.

Он посмотрел на северо-восток, где группа сиддармаркских инженеров копошилась вокруг обугленного остова семафорной станции. Невозможно было сказать, была ли она разрушена сторонниками Храма во время первоначального натиска «Меча Шулера» или верными своему лорду-протектору сиддармаркцами, когда восстание изгнало их из Нортленда, но тот, кто устроил пожар, проделал не очень тщательную работу по фактическому разрушению станции. Тросы, шкивы и крыша казармы станционной команды были разрушены, но высокие мачты и каменные стены казармы остались, и инженеры вернут их в эксплуатацию к завтрашнему полудню. На унылой холмистой равнине плато Мидхолд станции располагались ближе друг к другу из-за плохой видимости зимой. Даже после того, как они будут восстановлены, связь Грин-Вэлли с Аллинтином, вероятно, будет спорадической, учитывая ту же ограниченную видимость, но она должна быть достаточно хорошей. Его связь с остальной частью внутреннего круга могла меньше заботиться о погодных условиях, но поскольку он оставил около двух третей армии Мидхолд в Аллинтине под командованием генерала Димитрио Брокэмпа, который командовал его 2-м корпусом, ему следовало поддерживать самый тесный контакт с Брокэмпом, какой только возможно.

Была причина, по которой он вывел 3-ю бригаду бригадного генерала Уилсина Трейгейра из состава 1-го корпуса, временно передал ее 2-му корпусу и оставил Брокэмпа позади. Без Трейгейра 1-й корпус генерала Антана Макрори состоял только из двух батальонов 1-го разведывательно-снайперского полка, 3-й конной бригады и 4-й горной дивизии генерала Эйставьо Гардинира. С другой стороны, сам Макрори вырос среди красивых, суровых вершин гор Сноу-Крест северного Чисхолма, и все его подразделения прошли тщательную подготовку к зимней войне в Рейлзберге, расположенном высоко в самом западном отроге гор Лоунли над озером Стонуотер в Хай-Хэлоу. Королевская чисхолмская армия взяла за правило приучать все свои подразделения к зимним маршам, но только около трети всей армии были обучены реальным боевым действиям в зимней войне, что было гораздо более требовательным режимом.

Даже с их подготовкой новой имперской чарисийской армии было бы трудно или невозможно без мануфактур Старого Чариса отправить такое количество людей в это время года в поле так далеко на север. Чисхолмские эксперты разработали необходимое оборудование и экипировку, но их проекты, кое-где подправленные без их ведома искусственным интеллектом по имени Сова, были реализованы текстильными мануфактурами Рейяна Мичейла и литейными заводами Эдуирда Хаусмина. Грин-Вэлли подозревал, что многие из этих литейщиков и фабрикантов в субтропическом Чарисе не совсем могли поверить в достаточно суровые погодные условия, чтобы потребовались заказанные им предметы, но это не помешало им производить их в количествах, которые никто в Церкви Ожидания Господнего не мог себе позволить.

Колонна марширующей пехоты двигалась вперед на снегоступах отработанной походкой людей, которые провели последние несколько пятидневок, восстанавливая и оттачивая свои навыки. Маловероятно, что по снегу и холоду будет бродить много патрулей армии Бога (на самом деле, Грин-Вэлли знал от снарков, что ни один из них этого не делал), но батальоны снайперов-разведчиков шли далеко впереди основной колонны на беговых лыжах. Он не мог точно сказать им, что поблизости никого нет, и не стал бы этого делать, даже если бы мог. Были пределы тому, сколько «вдохновенных догадок» он мог сделать, и как бы легко он ни мог разговаривать с другими членами внутреннего круга, его общение со своими командирами подразделений было ограничено более приземленными методами… потому что ни у кого из них не было имевшегося у него доступа к снаркам. Даже когда снарки точно говорили ему, во что они могут ввязаться, это не принесло бы никакой пользы, если бы у него не было какого-то правдоподобного способа донести информацию подчиненным, чего он слишком часто не делал. Им нужна была такая разведка, которая была специальностью снайперов-разведчиков, и было бы лучше, если бы они сохранили привычку убеждаться, что она у них есть.

Позади пехоты карибу и снежные ящеры тащили тяжелые грузовые сани, нагруженные едой, топливом, фуражом и боеприпасами. Каждое отделение поддержки пехоты сопровождал назначенный ему карибу, который тащил его минометы и боеприпасы на специальных санях, а каждое отделение пехоты из двенадцати человек буксировало двое собственных саней. Одни обычно везли рюкзаки мужчин, избавляя их, по меньшей мере, от шестидесятифунтового груза, в то время как другие были загружены арктической палаткой, предназначенной для этого отделения. Наружным слоем палатки служил шелк стального чертополоха — легкий, прочный и настолько плотно сотканный, что был практически непроницаем для ветра. Внутренний слой был соткан из хлопка, простеган пухом гагары, и когда палатка была установлена, между слоями оставался двухдюймовый изолирующий воздушный зазор. На тех же санях также был установлен легкий стальной дымоход и относительно небольшая, но высокоэффективная печь, работающая на жидком масле. В худшем случае у основания дымохода можно было бы установить вытяжной колпак, позволяющий использовать другие виды топлива в открытой яме для костра, хотя это было бы вторым или третьим выбором для обитателей палатки. Это также создало бы небольшую проблему для плотно свернутых и привязанных к саням спальных ковриков из шкуры карибу, обеспечивающих изолирующие полы внутри палаток.

Всем также предоставлялись спальные мешки, изготовленные из трех слоев — внутренний съемный вкладыш, опять же из шелка стального чертополоха, затем толстый стеганый изолирующий слой из гагачьего пуха, покрытый снаружи дополнительным слоем того же ветронепроницаемого шелка стального чертополоха. Широкое использование такого шелка было недешевым даже для текстильной промышленности Чариса, но он больше не был непомерно дорогим, и это также означало, что мешки были достаточно легкими, чтобы носить их свернутыми и привязанными к верхней части рюкзака стрелка. Однако они, несомненно, были громоздкими, и поскольку создавали неудобную нагрузку, их обычно укладывали на сани вместе с палатками.

Сами мужчины были одеты в белые снежные комбинезоны поверх верхних курток с подкладкой с начесом и брюк из мягкой, хорошо выделанной шкуры карибу. Под ними были внутренние парки из шелка стального чертополоха с подкладкой из шерсти тройной вязки поверх шерстяных рубашек и вельветовых брюк, и еще больше шелка стального чертополоха было потрачено на нижнее белье каждого мужчины с длинными рукавами и штанинами. Этот «многослойный» эффект был необходим для арктической одежды, а шелк служил барьером для паров воды. Арктический воздух мог содержать меньше воды в виде пара, поэтому из него быстро конденсировалась такая влага, как пот. Паронепроницаемый шелк стального чертополоха не позволял поту пропитывать наружные слои одежды, что быстро нарушило бы их теплоизоляционную способность.

Чтобы защитить руки, каждый мужчина носил тяжелые многослойные варежки или толстые перчатки на подкладке с начесом поверх внутренней перчатки из вязаной шерсти и отделяемой подкладки из шелка стального чертополоха. Варежки были теплее перчаток, потому что они собирали и удерживали тепло всей руки, а не отдельных пальцев, но они были, мягко говоря, неуклюжими, а перчатки позволяли проявлять большую ловкость рук, когда это требовалось.

Ботинки были так же тщательно продуманы, как и остальная экипировка солдат. Сшитые из тюленьей шкуры и подбитые тканью с начесом, они имели двойную подошву и похожие на мокасины тонкие внутренние вкладыши, которые можно было вынуть для просушки или носить как домашнюю обувь внутри одной из палаток.

Масса всей этой одежды была значительным бременем, но позволяла им двигаться и работать при температурах намного ниже нуля. Природа снабдила карибу и снежных ящеров их собственной надежной изоляцией, а хай-хэлоу столетиями выводились чисхолмскими селекционерами для условий, очень похожих на эти. Тем не менее, для лошадей были предусмотрены арктические попоны в качестве дополнительной защиты, если температура упадет еще ниже.

Снег затруднял марш даже в снегоступах, но он обеспечивал легкость движения саней, которые следовали по широким, утоптанным тропам, проложенным снегоступами пехотинцев. Во многих отношениях условия на самом деле были менее сложными, чем могли бы быть для драконов, тащивших обычные повозки по пересеченной местности в середине лета.

И что лучше всего, — подумал Грин-Вэлли, — никто на другой стороне понятия не имеет, насколько мы мобильны зимой.

Если бы у него когда-либо были какие-то сомнения на этот счет, то яркие образы аванпостов армии Бога развеяли бы их. Очень немногие из этих полузамерзших людей, дрожащих в неподходящей одежде, когда они сидели на корточках вокруг костров в любых постройках, которые они нашли, или в любых хижинах, которые они смогли собрать из подручных материалов, были заинтересованы в том, чтобы идти куда-то еще. Они также не выживут, если их убежища будут разрушены, — размышлял Грин-Вэлли, его выражение лица было мрачным под двумя слоями снежной маски — той, что на Старой Земле называлась бы балаклавой — и лыжными очками, которые носили он и все остальные мужчины в колонне. — Замерзнуть до смерти было очень неприятным способом умереть, и барону не доставляла удовольствия мысль о том, чтобы обречь на такую смерть даже своих врагов.

Что ни на мгновение не помешало бы ему сделать это.

V

Два разведывательных скиммера, над Ист-Хейвеном и пещера Нимуэ, горы Света, земли Храма
— Никогда не думала, что облака могут выглядеть так красиво сверху, — тихо сказала Эйва Парсан. Она сидела на заднем сиденье разведывательного скиммера, повернувшись влево, чтобы посмотреть вниз из заднего козырька над концом крыла, когда он накренился, и луна, сияющая сквозь разреженную холодную атмосферу, превратила вершины облаков в сияющее серебро, а их пропасти — в бездонные эбеновые каньоны далеко внизу. — Я всегда знала, что Бог — художник, но это…

Она покачала головой, и Мерлин улыбнулся, глядя сквозь свой собственный фонарь. Они преодолели две тысячи миль от Сиддар-Сити чуть более чем за три часа и должны были достичь своей цели в горах Света еще через полтора часа. Он был немного удивлен тем, как спокойно Эйва восприняла материализацию не одного, а двух разведывательных скиммеров из снежной темноты, но, какой бы спокойной она ни была, ее чувство удивления было очевидным. Если она и испытывала какой-то трепет, поднимаясь по приставной лестнице в скиммер со стреловидным крылом, она превосходно скрывала это, и до сих пор ее удовольствие от поездки неотразимо напоминало Мерлину первый полет Кэйлеба Армака.

Завершая разворот, он выровнял скиммер и посмотрел через правое крыло туда, где за ним, соблюдая дистанцию, следовал точно такой же скиммер. Изначально он не предполагал, что им понадобятся оба, но каждый мог перевозить только одного дополнительного пассажира, и Эйва настояла на том, чтобы ее сопровождала Сандария Гэтфрид, которая была ее личной горничной последние два десятилетия. Сначала он был удивлен такой видимой настойчивостью, но удивление исчезло всего через несколько минут после того, как две женщины присоединились к нему в служебном переулке позади роскошного особняка мадам Парсан.

Сандария была на добрых два дюйма ниже Эйвы, с мышино-каштановыми волосами, смуглым цветом лица и еще более выраженной складкой эпикантуса, чем у большинства сейфхолдцев, из-за ее матери-харчонгки. Мерлин знал, что она была с Эйвой по меньшей мере двадцать лет; чего он не знал (пока Эйва не объяснила там, в переулке), так это того, что она на самом деле была с ней еще со времен пребывания Ниниан Рихтейр в монастыре. На самом деле, в то время Сандария Гэтфрид была послушницей, и сегодня она была старшим членом сестер святого Коди, не говоря уже о роли заместителя Эйвы… и ближайшей наперсницы.

Сандария, в отличие от Эйвы, проявила небольшую нервозность, когда они выехали из города по одному из незаметных маршрутов Эйвы, и она обнаружила, что они с Эйвой будут находиться на разных скиммерах. Она отнеслась к бесшумному появлению корабля на удивление спокойно; очевидно, ее беспокоило разделение. К сожалению, за исключением бронетранспортеров — и полноразмерных штурмовых шаттлов — в пещере Нимуэ, они были единственными доступными пассажирскими транспортными средствами. Штурмовые шаттлы были размером со старый докосмический реактивный самолет, и спрятать что-то такого размера в непосредственной близости от Сиддар-Сити было бы… нетривиальной задачей даже с технологиями Федерации. БТРы были меньше и легче маскировались, чем штурмовые шаттлы, но они также были намного медленнее. Даже на антигравитации они были однозначно дозвуковыми средствами, способными развивать скорость всего около пятисот миль в час, а Мерлин на всякий случай предпочитал иметь под рукой возможность сверхзвукового рывка. И хотя гораздо меньшие воздушные грузовики было легче спрятать, они были спроектированы для перевозки грузов. Никому и в голову не приходило, что они потребуются для перевозки людей туда и обратно между пещерой Нимуэ и их местами работы. Теперь, когда перед ними встала такая задача, управляемые Совой пульты в этот самый момент были заняты переделкой пары таких грузовиков в воздушные автобусы, но процесс потребовал бы еще одного дня или около того, и никто не хотел ждать дополнительное время.

Кроме того, второй разведывательный скиммер позволил ему взять с собой второго пилота.

— Сколько еще это займет, Мерлин? — спросила Эйва, и он посмотрел вниз на маленький дисплей, который соединял его с задней кабиной скиммера.

Эйва глядела на него так, словно всю свою жизнь была привычна к коммуникатору. Она пользовалась элементами управления, которые он продемонстрировал ей, с такой же легкостью и уверенностью, и улыбка тронула уголки его губ, когда он размышлял о том, почему ей понадобилась только одна демонстрация.

Еще одна разгаданная тайна, — сухо подумал он. — Неудивительно, что мы со снарками так и не застали ее за расшифровкой чего-либо. Ей это никогда не было нужно! И я действительно чувствую себя немного лучше из-за того, что она помнит подробности об Абрейме и Мерлине, чтобы сопоставить их друг с другом. — Вот уж точно, «у меня очень хорошая память»!

Редкая группа генов, которая обеспечивает истинную эйдетическую память, была обнаружена (многие скептики утверждали, что «изобретена» — более подходящий глагол) в середине двадцать первого века, и генная инженерия ее у детей стала чем-то вроде увлечения в течение следующих пятидесяти лет. Это было гораздо менее опасно, чем показали некоторые из этих причуд, прежде чем вся область генетического дизайна человека была взята под строгий контроль, но с развитием прямого нейронного взаимодействия и облачного хранилища воспоминаний у каждого появилась эффективная замена эйдетической памяти. Интерес к этой способности угас, и намного меньше родителей решало привить ее своим отпрыскам. Тем не менее, она оставалась гораздо более распространенным явлением, чем среди предыдущих поколений, и все еще проявлялась время от времени на Сейфхолде — не часто, но чаще, чем на докосмической Старой Земле.

У Ниниан Рихтейр она была. Ей никогда не нужно было сверяться со своими кодовыми книгами, когда она писала или читала сообщение, потому что она носила их — все — в своей голове. Мерлин и Сова всегда знали, что она контрабандой пересылала объемистую корреспонденцию туда и обратно через Пограничные штаты, несмотря на войну, но, насколько они могли судить, все это было довольно безобидно: переписка с бизнес-менеджерами, которых она оставила, письма некоторым молодым женщинам, которые так долго работали на Анжелик Фонда, или, например, сообщения от беженцев семьям и друзьям, оставленным позади. Они были не в состоянии отслеживать всю эту переписку, как только она поступала в Зион или другие крупные города земель Храма, и поскольку они «знали», что ничто из этого не было закодировано — и что Эйва была на их стороне, по крайней мере, на данный момент — они на самом деле не очень старались, учитывая все другие требования к способности Совы вести наблюдение.

— Мы должны быть там примерно через девяносто минут, — сказал он сейчас. — Мы доберемся туда задолго до рассвета, не то чтобы я ожидал, что кто-нибудь сможет увидеть нас даже в полдень. Не посреди гор Света в марте.

— Полагаю, что это было бы… несколько маловероятно, — признала она, и он фыркнул.

— Думаю, вы можете в значительной степени принять это как должное. Это настоящая причина, по которой пещера Нимуэ была расположена именно здесь.

— «Пещера Нимуэ»? — повторила она, изогнув бровь. — Это странное название, даже для тренировочного лагеря сейджинов. Имеет ли имя капитана Чуэрио какое-либо отношение к человеку, в честь которого оно названо?

— На самом деле, имеет. И даже довольно прямое. Не могу точно объяснить, в чем заключается связь — пока нет, — но думаю, вы поймете, как только мы начнем объяснять вам все остальное.

— Я с нетерпением жду этого… думаю. — Глаза Эйвы заблестели от предвкушения, но его косвенное упоминание о том, как мало она все еще знала, сколько веры потребовалось, чтобы зайти так далеко на основе столь немногих неопровержимых фактов, бесспорно пробудило тьму под ожиданием. — Должна признать, что с вашей стороны, вероятно, было мудро не говорить мне, как далеко нам придется лететь для этого объяснения, пока мы не были в воздухе. Не гарантирую, что я бы не отступила и не сбежала, спасая свою жизнь, несмотря на дневник святого Коди и его описание своего хикоусена, если бы вы сказали мне об этом раньше!

Он заметил, что она не упомянула, насколько облегчила бы изоляция их пункта назначения, если бы внутренний круг в конечном счете постановил, что она должна исчезнуть.

— О, думаю, вы сделаны из более прочного материала, чем считаете, — сказал он вслух. — Тем не менее, честность заставляет меня признать, что время было выбрано не совсем случайно.

— Нет, правда? Я бы никогда не подумала ничего подобного!

— Конечно, вы бы этого не сделали, — серьезно согласился он. — С другой стороны, я был уверен, что кто-то с вашими… достижениями поймет мои мысли, не принимая их на свой счет.

— Думаю, это комплимент.

— На самом деле, очень глубокий. Во многих отношениях вы очень напоминаете мне князя Нармана.

— Ах, — она улыбнулась. — Я никогда не встречалась с князем Нарманом. Если уж на то пошло, я также никогда не скрещивала с ним шпаги в профессиональном плане. Тем не менее, все, что я когда-либо узнала о нем, говорит о том, что он был одним из лучших в Великой Игре. Я глубоко сожалела о его смерти. Это правда, что он погиб, защищая свою жену от одного из ракураи Клинтана своим собственным телом?

— Да. Да, это так.

— Тогда я сожалею о его смерти еще больше. — Эйва вздохнула и повернулась, чтобы снова выглянуть из-за своего колпака. — Я видела достаточно цинизма, нарциссизма и эгоцентризма, чтобы мне хватило на две или три жизни. Вот что происходит, когда растешь слишком близко к викарию. Иногда трудно вспомнить, что на самом деле есть люди, готовые рискнуть всем, что у них есть, ради тех, кого они любят.

— Странно, — сказал Мерлин. Она снова повернулась к нему с экрана, и на этот раз его улыбка была почти нежной. — Насколько могу судить, вы провели всю свою жизнь, рискуя всем ради людей, которых любишь, даже если никогда их не встречали.

Она открыла рот, как будто собиралась возразить, затем остановилась. Их глаза снова встретились, а затем она медленно кивнула.

— Возможно, вы правы, — сказала она ему. — Не буду говорить, что я всегда так думала о себе, и не буду притворяться, что моя мотивация, особенно в начале, была связана не столько с гневом и местью, сколько с любовью. Но, по крайней мере, я уже знала, что в мире действительно есть люди, которые любят меня — любят меня, каким бы ни было мое жалкое подобие отца, — потому что у меня были Эдорей и ее родители. И с тех пор у меня была сестра Клейра в монастыре, и Сандария, и остальные сестры.

— Да, вы это сделали. Ни на минуту не сомневаюсь, что жажда мести — возмездия — была огромной частью того, что толкнуло вас на этот путь. Но я довольно тесно работал с вами в течение последнего года или около того и разговаривал с Эдорей. Думаю, что именно та любовь, о которой вы говорите, превратила то, чего вы хотели, в правосудие, а не в личную месть.

— Почему-то я не думаю о себе как о новом святом законодателе, — сухо сказала она.

— Я помню кое-что, что однажды сказал Нарман, — возразил он. — Мы говорили о святых, и он сказал о своем подозрении, что большинство из них были занозами в заднице. — Эйва хихикнула, и он ухмыльнулся. Затем он посерьезнел. — По многим причинам — причинам, которые, я думаю, скоро станут вам ясны, — последнее, чем я хотел бы быть, — это «святым» кем бы то ни было. Это не то, кем или чем я являюсь, и я видел, к чему может привести такая вера в собственную непогрешимость.

— Я тоже, Мерлин. Я тоже. И думаю, что вы, Кэйлеб и Мейкел Стейнейр правы. Даже если нам удастся уничтожить храмовую четверку, которая у нас есть, единственный способ предотвратить повторное появление чего-то подобного — это разрушить монополию Церкви на собственную власть Бога. — Она покачала головой, ее глаза снова стали печальными. — Мне не нравится признавать это, потому что есть так много хорошего в том, что Церковь могла бы сделать — так много хороших вещей, которые Церковь совершила, — и даже как сестре святого Коди трудно отвергнуть авторитет викария. Чтобы решить, что великий викарий не говорит голосом самого Бога. Но если дети Божьи собираются жить вместе так, как Он хочет, чтобы они жили, то, во что превратилась Его Церковь, должно быть разрушено. Не думаю, что Сэмил Уилсин мог когда-либо принять это в глубине души, но я также думаю, что еще глубже он все равно знал, что это правда. И уверена, что Хоуэрд так и сделал.

Мерлин кивнул, его собственные глаза потемнели, когда он задался вопросом, как она отреагирует на полную правду. Несмотря на все, что она сказала о дневнике Коди, даже на ее веру в то, что настоящие Адамы и Евы были «где-то в другом месте», в то время как архангелы создавали Сейфхолд, глубина ее веры — ее веры в то, какой «должна была быть Церковь» — поддерживала ее, как железный столб. Как бы она отреагировала, узнав, что на самом деле представляет собой основание этого железного столба? И как он справится с тем, что ему придется делать, если она отреагирует… плохо? Решение отвезти ее и Сандарию в пещеру дало бы ему варианты, которых у него было не слишком много в других случаях, но даже в этом случае… — Что ж, пройдет не так много времени, прежде чем вы с Сандарией сможете точно понять, почему мы так думаем. — сказал он ей.

* * *
Разведывательные скиммеры приземлились бок о бок в огромной главной пещере комплекса, который Мерлин много лет назад окрестил «пещерой Нимуэ». Фонари скиммеров убрались, и Эйва и Сандария сидели очень тихо, глядя на возвышающийся над ними гладкий, как стекло, свод. В некотором смысле, как подозревал Мерлин, они находили сам размер и размах этого явно искусственного помещения даже более впечатляющими, чем скиммеры, которые доставили их сюда.

Он выбрался из своего летного кресла и легко спрыгнул на пол пещеры, не прибегая к посадочному трапу. Когда его ботинки ударились о камень, он услышал еще одну пару каблуков, когда Нимуэ Чуэрио спрыгнула со второго скиммера, и он ухмыльнулся, несмотря на свое беспокойство. Нимуэ была почти на фут ниже его ростом, с темно-рыжими волосами. Эти волосы хорошо сочетались с их общими голубыми глазами, но как отреагировала бы Эйва, обнаружив, что глаза — не единственное их объединяющее?

— Добро пожаловать в пещеру Нимуэ, дамы, — сказал он, глядя на своих пассажирок, когда из бортов фюзеляжей выдвинулись трапы скиммеров. — Если вы спуститесь и присоединитесь к нам, мы устроим вам короткую экскурсию с гидами. Начать лучше всего отсюда.

* * *
Несмотря на всю ее внушающую страх личную стойкость и спокойствие, глаза Эйвы были затуманены удивлением, когда она и Сандария последовали за Мерлином и Нимуэ вверх по длинному широкому лестничному пролету с пола главной пещеры. Мерлин не пытался объяснить все, что они видели во время их короткой «экскурсии», но того, что он объяснил, было более чем достаточно, чтобы ошеломить любого жителя Сейфхолда. Даже того, кто читал дневник святого Коди. То, что они видели в этот момент, было подлинной реальностью кесей хи архангелов в Священном Писании и всех других «слуг», разбросанных по Свидетельствам и Книге Чихиро. Дневник Коди подготовил их к тому факту, что сами сервиторы в действительности не были живыми, но между знанием этого — верой в это — и реальным видением и прикосновением к истине была огромная пропасть.

По крайней мере, тур дал ей и Сандарии время немного приспособиться. От них все еще исходило напряжение, как дым, особенно в случае Сандарии, но худшая, самая острая грань была снята. Это означало, что пришло время показать им святая святых Нимуэ и рассказать остальную правду, и руки Мерлина, точно имитирующие реакцию человека из плоти и крови на его эмоции, похолодели при мысли о том, чтобы провести своих гостей через этот Рубикон.

По крайней мере, на этот раз это не должно превратиться в Стикс, если они не могут принять правду, — напомнил он себе. — Теперь у меня есть выбор.

Они вошли в просторную — но все же намного меньшую, чем главная пещера, — камеру, в которой Нимуэ Албан впервые дважды проснулась на Сейфхолде. Готовясь к их визиту, Сова изготовил овальный стол для совещаний из полированного мрамора — или, во всяком случае, из продвинутого синтетического материала, который выглядел и ощущался точно так же, как полированный мрамор, — достаточно большой, чтобы с комфортом разместить дюжину человек. Кресла вокруг него были сделаны из сверкающих местных твердых пород дерева, с глубокими удобными сиденьями, а под рукой стояли несколько бутылок вина и дымящийся кувшин с горячим какао.

— Пожалуйста, садитесь, — пригласил Мерлин, и сейфхолдки повиновались. Он подождал, пока они сядут, затем кивнул Нимуэ, чтобы она тоже села. — Вино? Или предпочитаете какао?

— Какао, — сказала ему Эйва и криво улыбнулась. — Не думаю, что мне сейчас нужны все сложности алкоголя.

— Конечно. — Он взял кувшин и налил в чашку. — Сандария?

— Мне тоже подойдет какао, майор.

Он кивнул, передал первую чашку Эйве и налил вторую «служанке», затем взглянул на Нимуэ, которая покачала головой со слабой улыбкой.

Он поставил кувшин обратно на стол, поправив крышку более тщательно, чем обычно, затем тихо фыркнул, поняв, что намеренно оттягивает момент. Он сделал один из тех глубоких вдохов, которые больше не требовались для ПИКИ, и устроился в своем кресле во главе стола.

— Как вы наверняка обе уже поняли, — сказал он, — «пещера Нимуэ» — это не тренировочный лагерь сейджинов, в который, как ты думала, мы тебя везем, Эйва. — Их глаза встретились. — И, как я уже говорил вам во время полета сюда, имя капитана Чуэрио на самом деле имеет довольно много общего с причиной, по которой мы называем все это, — он махнул рукой в жесте, охватывающем весь комплекс, — «пещера Нимуэ». Но это не потому, что ее так назвали. На самом деле, пещера была названа в честь Нимуэ. В действительности, она была создана для ее аватара более тысячи ваших лет назад.

Глаза Эйвы расширились, и он услышал, как Сандария резко вдохнула.

— Эта комната, эти пещеры были здесь до Дня Творения, — уверенно продолжал он. — Они предшествовали Церкви, предшествовали рифу Армагеддон и войне против падших, даже предшествовали тому, как «архангел Лэнгхорн» впервые ступил на Сейфхолд. Однажды вы спросили меня, пришел ли я из того же места, откуда пришли все Адамы и Евы при Сотворении Мира, и ответ таков: да. Так же, как и капитан Чуэрио. И сами архангелы тоже, потому что они не были архангелами. Это были смертные мужчины и женщины, притворявшиеся архангелами.

Эйва и Сандария теперь обе смотрели на него, их лица были очень бледными.

— Знаю, это не то, чего вы ожидали, несмотря на все, что написано в дневнике святого Коди, но это правда. На самом деле, это почти наверняка то, что Коди начал подозревать — или, во всяком случае, задаваться вопросом, — когда он перешел на испанский. И я уверен, что именно по этой причине он умер, когда рассказал о своих подозрениях Шулеру.

— Это… это неправда! — прошептала Сандария. — Это не может быть правдой!

— Да, может. — Мерлин улыбнулся сочувственно, даже с сожалением, когда увидел шок в ее глазах. — Архангелы, Сандария, были такими же смертными, как вы или Эйва. Такими же смертными, какими раньше были мы с Нимуэ.

— Что? — На этот раз это была Эйва, ее глаза были такими же огромными, такими же затуманенными от шока и чего-то слишком похожего на страх. — Что значит «раньше были»?

— Знаю, в это трудно поверить, — мягко сказал Мерлин. — Но это правда. Нет, мы не демоны, но, видите ли, мы с Нимуэ были одним и тем же человеком. И этот человек умер более тысячи лет назад.

* * *
— Я все еще не уверена, что смогу осознать это, — сказала Эйва Парсан несколько часов спустя.

К вину и какао добавились миски горячего супа, салаты и толстые ломти горячего, только что намазанного маслом хлеба. К тому времени, как дистанционно управляемые пульты Совы доставили еду, у Эйвы и Сандарии прошел первый ошеломляющий шок, и они зачарованно наблюдали, как супница и миски плыли к столу на сервировочном устройстве с антигравитацией. Возможно, в этом очаровании было больше, чем немного, страха, но густой, вкусный суп стал прочным, к счастью, знакомым и совершенно обыденным якорем для реальности, которую, как они думали, они знали.

— Это действительно требует некоторой утряски в голове, — сказал ей Нарман Бейц. — Но попробуйте взглянуть на это с моей стороны!

Голограмма дородного маленького князя во весь рост «сидела» в кресле недалеко от стола, глядя на Мерлина. Из уважения к чувствам их гостей он вошел в дверь, а не просто появился, и слева от него сидела голограмма черноволосого голубоглазого аватара Совы. Чтобы составить им компанию, Нармана снабдили его собственной такой же голографической бутылкой вина, и теперь он поднял свой бокал в ироническом приветствии.

— Сандария? — тихо сказала Нимуэ со своего места за столом напротив служанки Эйвы. — Я надеюсь, теперь ты чувствуешь себя немного более… комфортно?

— Это не то слово, которое я бы выбрала, — ответила Сандария. Ее голос был резким, выражение лица глубоко обеспокоенным. — Это слишком много для меня на данный момент, чтобы даже начать понимать. Из дневника святого Коди мы знали, что там было гораздо больше, чем когда-либо появлялось в Писании, и мы знали, что Свидетельства были отредактированы. Но что все это было ложью? Что в Писании вообще нет правды? — Она покачала головой, ее темные глаза блестели от мучительных, непролитых слез. — Не знаю, могу ли я действительно в это поверить. Даже не знаю, хочу ли я в это верить!

— Сандария… — начала Эйва, ее тон был полон тревоги, но Мерлин поднял руку ладонью вперед и покачал головой.

— Не все это было ложью, Сандария. И не все это было злом. Многие из его последствий были «злыми», как бы вы ни хотели определить этот термин, даже если судить исключительно по собственным внутренним заповедям и обязательствам Священного Писания. Но в нем также есть огромное количество хорошего.

— Я прочитал все это, от конца до конца, и, честно говоря, одна из вещей, которые я больше всего ненавидел в этом, зная, что случилось с Пей Шан-вей и всеми моими друзьями в Александрийском анклаве, заключалась в том, что в нем было столь много такого, с чем я полностью и целиком согласен. Когда кто-то вроде Шарлиэн ссылается сегодня на заповеди Писания, когда она говорит, что Бог должен плакать, видя, как мы убиваем друг друга во имя Его, она не лукавит и не обманывает.

— Не буду притворяться, что все, кто узнал правду, просто весело шли вперед, все еще веря в Бога, потому что некоторые из них этого не сделали. — Сандария посмотрела на него, и по ее лицу было видно, как трудно ей было поверить, что кто-то может так думать. — Но последнее, чего я — или любой другой член внутреннего круга — хотел бы, чтобы вы перестали верить в Бога просто потому, что Лэнгхорн и другие лгали о Нем. Если вы решите — если решите — что Бога не существует, это ваше право, но делайте это на основе чего-то, кроме того факта, что Лэнгхорн и Чихиро сфабриковали историю о том, что произошло, когда люди впервые пришли на Сейфхолд. Примите свое решение, основываясь на ваших собственных рассуждениях, вашей собственной интерпретации доказательств и вселенной, но не позволяйте вашей вере в Него быть разрушенной действиями мужчин и женщин, которые были в ужасе от того, что угроза, которой они избежали, может когда-нибудь снова угрожать уничтожением всей человеческой расы… и добиться успеха.

— Мерлин прав, Сандария, — сказала Нимуэ. — И я говорю это не только потому, что мы с ним были одним и тем же человеком! — Она озорно ухмыльнулась, затем посерьезнела. — Но мы с ним оба считаем себя христианами. Это религия, Бог, о котором вы никогда не слышали, но огромная часть Писания заимствована непосредственно из центрального, самого священного учения христианства, и есть другие его части, заимствованные из религии, называемой ислам, и религии, называемой иудаизм. На самом деле, в нем есть фрагменты почти всех способов, которыми человечество когда-либо пыталось познать Бога.

— Как он и я видим это, Бог, в которого мы верим, все еще там, Сандария, все еще ждет, когда мы вернемся к Нему, если захотим. Это то, что Мейкел Стейнейр говорил с самого начала. Как и он, я верю, что Бог никогда ни от кого не уходит, но у нас есть свобода воли. Это означает, что любой может выбрать уход от Него… и что любой имеет право решить для себя, что Он даже не существует. На мой взгляд, они были бы неправы, но это из-за того, во что я верю, и я не имею права требовать, чтобы они разделяли мою веру, или осуждать их, если они этого не делают. Вот в чем на самом деле суть этой войны с точки зрения внутреннего круга: вернуть людям право выбора.

— Но… но если все это было выдумкой, посмотрите на все ужасные вещи, которых требует Книга Шулера. Как мог Бог позволить им так сильно искажать события только для того, чтобы поддержать ложь?!

— Когда у людей есть свобода выбора, некоторые из них делают неправильный выбор, — тихо сказала голограмма Нармана. — Говорю, исходя из определенного личного опыта. Есть вещи, которые я сделал до того, как Кэйлеб и Шарлиэн с достаточно любезностью завоевали Эмерэлд, и о которых я вспоминаю с огромным сожалением. И чувствую это сожаление сейчас, госпожа Гэтфрид, спустя долгое время после того, как узнал правду о Лэнгхорне и других «архангелах». Правда в том, что я чувствую это, потому что, узнав правду о них, я пересмотрел то, во что действительно верил. То, во что я верил, а не то, что беспрекословно принимал с детства через поучения Матери-Церкви.

— Мейкел считает, что то, что мы видим сейчас здесь, на Сейфхолде, — это то, что Бог движется в мире, чтобы восстановить истинное знание о Нем, которое было утрачено, когда была уничтожена вся остальная человеческая раса, и, возможно, он прав. Думаю, что его брат, барон Рок-Пойнт, менее уверен в существовании Бога, а тем более в том, что Он проявляет личный интерес ко всему, что происходит здесь, на Сейфхолде. Если двое из них — братья, которые выросли вместе, которые глубоко любят друг друга, которые готовы умереть, чтобы защитить друг друга, — могут не сходиться во взглядах на каждый аспект веры, Бога и Божьей воли, конечно, у остальных из нас есть много возможностей для стремитесь к нашему собственному лучшему пониманию. Некоторые из нас будут совершать ошибки, а некоторые из нас умышленно отвернутся от того, что, как мы втайне подозреваем, является правильным поступком, и это тоже наше право. Наше Богом данное право. Как говорит Мейкел, либо Его вообще не существует, и в этом случае вопрос о том, верим мы в Него или нет, остается спорным, либо Он достаточно велик, чтобы понять нас во всей нашей подверженности ошибкам. Но если Он действительно существует и Он не хотел, чтобы мы проявляли свободную волю, Он бы в первую очередь никогда не дал ее нам.

— Правда в том, — медленно произнес Мерлин, — как бы мне ни было неприятно признавать, что Лэнгхорн, возможно, не был целиком и полностью мерзким человеком. Никто не может читать это Писание непредвзято и не видеть всего хорошего, чего оно также пыталось достичь.

Сандария посмотрела на него с явным удивлением, и он поморщился.

— Не думайте, что мне было легко принять это. Я знал людей — большинство людей, — которых демонизирует Писание. Знаю, что с ними случилось, и вижу всю ложь, заложенную в это. И, несмотря на это, в Книге Бедар и даже в Книге Лэнгхорна есть целые главы, с которыми я полностью согласен. Не только потому, что в них есть внутренний смысл, но и потому, что они представляют именно то, во что я всегда верил, что Бог хочет от Своих детей. Лэнгхорн хотел создать систему, структуру, которая помешала бы человечеству когда-либо разработать технологию, способную привести ко второй встрече с Гбаба. Он был готов на все, чтобы достичь этого, и в процессе он крал у поколения за поколением знания, которые могли бы предотвратить болезни, предотвратить голод или избавить миллионы харчонгских и деснаирских крепостных от худшего вида рабства. Я даже не могу начать описывать все вещи, которые он украл у каждого человека, когда-либо родившегося на Сейфхолде. Разведывательные скиммеры, которые доставили вас сюда, все то, что вы видели в пещере, — все это лишь малая часть того, в чем было отказано вам, вашим родителям, вашим бабушкам и дедушкам, прадедушкам и прабабушкам. Каждому поколению, когда-либо родившемуся на этой планете.

— И все же, даже делая это, он пытался построить общество, в котором мужчины и женщины любили бы других мужчин и женщин. В котором они должны были относиться друг к другу как настоящие братья и сестры. В которой сильные должны были защищать слабых, а не охотиться на них. Общества, выросшие в таких местах, как Харчонг и Деснаир, развивались вопреки учениям Писания, а не благодаря им. Когда я впервые встретился с королем Хааралдом, я спросил его, почему его прадед отменил крепостное право в Чарисе, и он ответил: «Потому что, по его мнению, этого хотел от нас Бог». Я указал на то, что крепостное право и даже рабство существовали в других сферах и что Церковь терпела это, и спросил, как он может верить, что Бог не согласен с крепостным правом, если некоторые мужчины и женщины были прикреплены к земле даже на Землях Храма, и он сказал: «Писание учит, что Бог создал каждого Адама и каждую Еву в одно и то же мгновение одним и тем же проявлением Его воли через архангела Лэнгхорна. Он не создавал сначала королей, или дворян, или богатых торговцев. Он вдохнул дыхание жизни в ноздри всех мужчин и всех женщин. Конечно, это означает, что все мужчины и все женщины — братья и сестры».

Мерлин сделал паузу, на его лице отразилось горе, которое он все еще испытывал из-за смерти Хааралда. Затем его сапфировые глаза вновь сфокусировались на лице Сандарии.

— Тогда я не знал, что он уже прочитал «дневник Сент-Жерно». Но дело было в том, что, несмотря на это, все, что он сказал о том, чему учило Писание, было абсолютно точным. Вот чему оно учило.

— Во многих отношениях в Писании есть то, что бедарист назвал бы раздвоением личности. У меня есть его копия, сделанная до того, как Ракураи нанес удар по рифу Армагеддон, и вы можете изучить ее, если хотите. Но одна вещь, которую вы обнаружите, — это то, что в ней вообще нет Книги Шулера. На самом деле, как бы мне ни было неприятно это признавать, когда Мейкел указал мне на это некоторое время назад, если вы читаете Писание без Книги Шулера и Книги Чихиро, Бог, о котором там говорится, действительно бог любви и сострадания. Бог, Чей план для жителей Сейфхолда призывает их любить друг друга, жить в мире, расти в опыте и духовности, чтобы в момент своей смертной смерти они были готовы встретиться с Ним лицом к лицу и сами занять свои места ангелов и архангелов. Предполагается, что они должны следовать правилам, изложенным в Книге Лэнгхорна и Книге Джво-дженг, потому что эти правила существуют для их же блага и потому, что они хотят делать то, что Бог желает, чтобы они делали, хотят жить той жизнью, которую Он предназначил для них.

— Есть ли в этом массовый обман? Да, конечно, есть. И есть ли принуждение, встроенное даже в первоначальное Писание? Да, есть, и оно явно устанавливает авторитарную церковь, чтобы сохранить и навязать свое учение на все времена. Но жестокость, железный ужас Книги Шулера входят в церковный канон только после рифа Армагеддон. Это было написано не Лэнгхорном, и поэтому, как бы сильно я ни ненавидел его за моих друзей, которых он убил, за то, что он взял на себя ответственность и создал ситуацию, породившую это чудовище, я был вынужден признать, что то, с чем мы сталкиваемся сегодня, — это не то, с чем он когда-либо сталкивался или предназначал для воплощения в жизнь.

— Поверьте мне, я очень далек от того, чтобы быть апологетом Эрика Лэнгхорна. Закон непреднамеренных последствий не освобождает кого-либо от ответственности за результаты, которые он приносит, независимо от его намерений, и у меня есть свои собственные подозрения относительно того, где оказался Лэнгхорн. Но Церковь, убеждения, которым вы с Эйвой — вы и Ниниан — отдали свои жизни? Это хорошие вещи, Сандария. Никто не просит вас поворачиваться к ним спиной. Никто не хочет становиться между вами и Богом. Мы хотим — нам нужна — ваша помощь в уничтожении извращения, которое Жаспар Клинтан сотворил не просто из учения Бога, с верой в которого выросли мы с Нимуэ, но и из того, во что должны были верить все на Сейфхолде по мысли Лэнгхорна.

— Я ни на секунду не сомневаюсь, что Лэнгхорн одобрил бы усилия инквизиции по искоренению «еретических» знаний и технологий, растущих в Чарисе. Но делать это таким образом? Пытать и убивать во имя Бога? Чтобы заморить голодом миллионы ни в чем не повинных сиддармаркцев? Может быть, человек, который был готов украсть жизни восьми миллионов людей, перепрограммировать не просто их воспоминания, но и всю их структуру убеждений без их ведома или согласия, нанести кинетический удар по анклаву Александрии за то, что они посмели не согласиться с тем, что, по его мнению, необходимо было сделать, — может быть, он согласился бы, что никакие действия не были бы слишком экстремальными если это был единственный способ предотвратить появление технологии, которой он так боялся. Но человек, который мог бы одобрить Священное Писание до рифа Армагеддон, рассматривал бы это как последнее, а не как первое средство. Сделал бы он это в любом случае, в конце концов? Честно говоря, я не могу сказать вам, что он мог бы сделать сегодня, через тысячу лет после уничтожения Федерации. Но как бы мне ни было неприятно это признавать, я должен верить, что он перепробовал бы все остальное, что мог придумать, прежде чем прибегнуть к тактике, которую Клинтан выбрал в качестве своего самого первого варианта.

Он замолчал, и в резных каменных залах пещеры Нимуэ воцарилась тишина. Сандария Гэтфрид переводила взгляд с Нимуэ на Мерлина и обратно, словно изучая сходство между этими двумя очень разными лицами, заглядывала глубоко в эти одинаковые сапфировые глаза, как будто искала душу — или, возможно, просто душу — женщины, которая умерла за тысячу лет до ее рождения. Было очень тихо, и затем, наконец, она сделала глубокий, прерывистый вдох.

— Не знаю, смогу ли я жить с этим, — сказала она очень, очень тихо. — Просто не знаю. Всю свою жизнь, начиная с монастыря, я посвятила себя сохранению правды, а теперь вы хотите, чтобы я поверила, что все, что считала правдой, на самом деле всего лишь еще один слой обмана. О, — она махнула отстраняющим жестом руки, — я понимаю, что вы говорите о доброте, скрытой в Писании. Но правда остается правдой: вы просите меня поверить, что все это, каждое слово — хорошее или плохое — основано на лжи. Не знаю, смогу ли я это сделать. Даже не знаю, хочу ли я это делать.

Она спокойно встретила взгляд ПИКИ, полностью осознавая последствия, если она станет угрозой для внутреннего круга, и в ее собственных глазах был страх. Но не было ни колебаний, ни готовности солгать, и Мерлин ответил таким же твердым взглядом. Затем он слегка улыбнулся.

— Люди, которые слишком легко отказываются от всего, во что верили, становятся хрупкими союзниками, сестра Сандария. Тот, кто прямо говорит вам, что он с вами не согласен, — это тот, кому вы можете доверять, когда он говорит вам что-то еще. Может наступить время, когда они представляют опасность, которую вам придется нейтрализовать, но они всегда люди, которых нужно уважать.

— Мерлин, — сказала Эйва, — не делай ничего поспешно.

Ее глаза вспыхнули тревогой при словах «опасность, которую вы должны нейтрализовать», и она потянулась, чтобы крепко сжать руку Сандарии.

— Я… — продолжила она, но Мерлин мягко покачал головой.

— Ни Нимуэ, ни я не собираемся делать ничего поспешного, Ниниан. — Его тон был таким же мягким, как и его покачивание головой. — Для этого нет причин и нет необходимости. — Он снова перевел взгляд на Сандарию. — Никто не будет пытаться заставить вас верить или делать что-либо, что противоречит вашим собственным внутренним убеждениям. Есть причина, по которой Кэйлеб и Шарлиэн гарантировали свободу вероисповедания даже сторонникам Храма в империи, и если они могут сделать это там, как они — или я — можем оправдать неуважение к вашей религиозной свободе?

— Очевидно, мы не можем позволить кому-то поделиться тем, что мы только что открыли вам, с храмовой четверкой, — сказал он более мрачно, — но в данный момент вы не смогли бы этого сделать, даже если бы захотели. Вы здесь, в пещере, и у вас нет возможности общаться с кем-либо за ее пределами. В этих обстоятельствах мы готовы предоставить вам все необходимое время, чтобы решить, во что вы верите. На самом деле, это в первую очередь главная причина, по которой мы привели вас и Ниниан сюда; чтобы наши руки не были принуждены к неоправданной жестокости, если кто-то из вас решит, что не может принять то, что мы должны были вам сказать.

— Мы готовы оставить вас здесь, где вы можете обсудить истинную историю Сейфхолда с Совой и Нарманом, если пожелаете. Чтобы предоставить вам беспрепятственный доступ к библиотекам Совы и возможность обсуждать их содержимое с любым другим членом внутреннего круга, включая Ниниан, так долго, как вам заблагорассудится. И если, в конце концов, вы решите, что не можете стать частью внутреннего круга, мы дадим вам выбор между тем, чтобы оставаться тем, кого вы могли бы считать государственным узником здесь, в пещере Нимуэ, в комфорте и физической безопасности, со всем, что мы можем предоставить, или будучи помещенным в тот же вид криосна, в котором колонисты первоначально отправились в Сейфхолд. Для вас не пройдет никакого субъективного времени с момента, когда вы заснете, до момента, когда вы снова проснетесь. Единственное, что мы хотели бы у вас отнять, — это возможность активно противостоять нам, и, боюсь, это позиция, в которой, как выразился Кэйлеб, «мы не можем поступить иначе».

Снова воцарилась тишина, и он позволил ей затянуться, пока полдюжины медленных, сочащихся минут тикали в вечность. Затем, все еще глядя на нее с той же нежной улыбкой, он сказал: — Выбор за вами, Сандария. Мы отказываемся быть хоть на йоту более безжалостными, чем должны, и на этот раз у нас есть выбор, как и у вас.

VI

Река Серидан, Саутмарч, республика Сиддармарк
— Что это за фигня?

Лейтенант Арналд Брянсин перестал потирать руки в тщетной попытке убедить себя, что они теплые, и поднял голову со злобным выражением лица, пытаясь идентифицировать анонимный голос. Он прозвучал как голос капрала Кейлита, который, черт возьми, должен был бы знать лучше, чем говорить что-то подобное, не определяя, кто говорит.

Это была его первая мысль. Вторая мысль заключалась в том, что, судя по сообщениям, это было довольно жалкое оправдание.

— Кто это сказал? — рявкнул Брянсин. — И о чем, черт возьми, ты говоришь? Что такое это «что» и где ты это видел?

— Э-э, извините, сэр. — Да, это был Кейлит. — Это был я. И я не знаю, что это было. Что-то двигалось там, внизу, в воде — двигалось вверх по течению, а не вниз.

— Что?

Брянсин поднялся на ноги, осторожно ступая в ледяной темноте, и направился к позиции Кейлита. Капрал сидел на илистом берегу реки над затонувшей речной баржей, ближайшей к западному берегу реки Серидан, и сползти по скользкому склону в воду не входило в список приоритетов Брянсина. Зимы в Саутмарче были значительно мягче, чем на севере, но температура колебалась едва выше нуля, и это придавало сырой ночи пробирающий до костей холод. Течение вокруг наполовину погруженного корпуса издавало тихие хихикающие и булькающие звуки, которые казались неуместно веселыми и жизнерадостными в данных обстоятельствах. Там было еще более дюжины барж, протянувшихся поперек реки более или менее прямой линией, большинство из них находились в более глубокой воде, где их затопили, чтобы перекрыть судоходный канал по причинам, о которых Брянсин действительно не хотел слишком подробно задумываться. Последнее, в чем нуждалась армия Серидан, так это в том, чтобы порожденный демонами бронированный корабль, о котором сообщалось в Тесмаре, поднялся вверх по реке, чтобы поддержать атаку пехоты еретиков на ее новые позиции, как это было прошлым летом, когда он разорил тылы армии Силман.

— Покажи мне, — прошипел он, присев на корточки рядом с Кайлитом.

— Не вижу этого сейчас, сэр, — извиняющимся тоном сказал капрал. — Это было прямо там, что бы это ни было.

Капрала было трудно разглядеть в темноте. Убывающая луна, которая была видна ранее сквозь набегающие тучи, почти зашла, но все еще давала достаточно света, чтобы окрасить серебром низко лежащий речной туман, и Брянсин кружил позади Кейлита, пока не смог различить указывающую руку капрала на фоне тусклого мерцания. Это, по крайней мере, позволило ему сориентироваться, и он, напрягая зрение, всмотрелся в указанном направлении.

— Там, у третьей баржи? — спросил он.

— Да, сэр. Ну, может быть, скорее между ней и номером два. Немного ближе.

— Опиши, что ты видел.

— Я ничего толком не видел, сэр. Непонятно, если вы понимаете, что я имею в виду. Там было что-то черное, и я подумал, что это палка или кусок плавника. Но потом понял, что это движется в неправильном направлении. Оно шло против течения.

Брянсин сердито уставился на безобидную реку, вглядываясь, пока у него не заболели глаза, но он не увидел никаких признаков того, что Кейлит мог видеть, или думал, что видел, или вообразил, или что-то еще. Он никогда не думал о капрале как об особи с богатым воображением, но тусклого света, движущейся реки, сгущающегося тумана, напряжения глаз и гложущей неуверенности было более чем достаточно, чтобы заставить любого начать видеть вещи, если он смотрел достаточно долго.

— Там было только одно такое? — спросил он через минуту.

— Да, сэр, видел только одно. Наверное, их могло быть и больше. Если, конечно, одно из них действительно существовало с самого начала.

По крайней мере, Кейлит был честен, — подумал Брянсин. — И было лучше, чтобы кто-то сообщал о том, что, как ему казалось, он видел, когда он этого не делал, чем держать рот на замке, когда он действительно видел.

— Что ж, смотри в оба, — сказал он наконец.

— Да, сэр.

Капрал проследил, как лейтенант снова исчез в тени, затем снова присел на корточки, вглядываясь в реку. Видел ли он что-нибудь? Он действительно не знал, но поймал себя на том, что надеется, что не знал. Чем дольше все оставалось тихим и ничем не примечательным, тем больше ему это нравилось.

В прошлом месяце еретики вывели колонну из «осажденного» порта Тесмар и двинулись на юго-запад, чтобы захватить Сомир, перерезав все сухопутные связи между Деснаирской империей и Ист-Хейвеном. Почти одновременно другая колонна штурмовала Черик, даже не сбавив скорости. Правда, гарнизон Черика был значительно сокращен, когда основная линия снабжения армии Шайло переместилась к реке Сент-Элик, но оборонительные сооружения были внушительными, и ходили отвратительные слухи, что гарнизон запаниковал, когда началась внезапная атака, поддержанная ураганным обстрелом из небольших мобильных угловых орудий, о наличии которых у Хэнта никто не подозревал.

Потеряв Черик, генерал Рихтир приказал вывести батареи в Йердин на Серидане и отвел все, кроме символических сил, задерживающих продвижение, со своей основной позиции в Тревире. Командир гарнизона Йердина не смог перекрыть всю реку, но потопил несколько барж в самом глубоком месте судоходного канала, чего было достаточно, чтобы хотя бы ненадолго помешать прохождению еретического броненосца. В двадцати милях к северу от Йердина также была другая, более мощная баррикада, но местность в этом месте была плоской, как стол, совершенно непригодной для серьезной обороны, даже если бы был какой-то способ вовремя доставить туда достаточно людей и орудий. Гарнизон Йердина продолжал отступать мимо нее, используя ее, чтобы задержать любое преследование с реки, и, похоже, это сработало.

Но теперь войска Хэнта двинулись вверх по западному берегу Серидана с юга, приближаясь к новой позиции генерала Рихтира, и поступили сообщения, что они перебросили свою артиллерию вверх по реке. Если баржи могли забраться так далеко вверх по реке, мог ли броненосец остаться далеко позади?

В сочетании с тем, что произошло в Черике, и катастрофой, которая обрушилась на армию Шайло, этой возможности было более чем достаточно, чтобы навести любого на несколько тревожных мыслей.

* * *
— Пересчитали людей? — резко прошептал лейтенант Климинт Харлис.

— Все вернулись, кроме Эдуирдса, сэр, — прошипел в ответ взводный сержант Джиффри Тиллитсин.

— Черт возьми. — Харлис пробормотал это достаточно тихо, чтобы его не услышал никто, кроме сержанта взвода. Затем он глубоко вздохнул и хлопнул своего старшего сержанта по плечу. — Молодец. Все ребята справились хорошо. А теперь тащи свою задницу обратно в теплую палатку.

— Если вам все равно, сэр, думаю, я немного подожду. Не стоило бы позволять Эдуирдсу думать, что мне все равно, не так ли?

Небрежный тон взводного сержанта не обманул Харлиса, но он почувствовал ледяную влагу, когда коснулся плеча другого человека. Тиллитсин не был одним из пловцов, но, очевидно, его собственные приключения прошли не совсем так, как планировалось, и Харлис услышал, как стучат его зубы. Он также сильно дрожал, и пронизывающий ветер ничуть не улучшал ситуацию.

— Поверь мне, он знает, что тебе не все равно. А теперь иди туда и согрейся, черт возьми! Последнее, что мне нужно, это чтобы ты заболел из-за меня.

На мгновение воцарилась тишина, как будто взводный сержант взвешивал дополнительное упрямство. Затем он глубоко вздохнул.

— Возможно, вы правы насчет этого, сэр. Я буду вон там, если понадоблюсь вам.

— Отлично. А теперь иди погрейся!

Тиллитсин коснулся груди в наполовину видимом, наполовину угаданном отдании чести, повернулся и направился сквозь плотные, похожие на ленты листья огненной ивы, которые скрывали согревающую палатку. Харлис посмотрел ему вслед, затем стукнул кулаками в перчатках и поглубже спрятал подбородок в шарф, дрожа от пронзительного ветра над рекой. Он дул с востока, необычно для этого времени года в Саутмарче, и был не очень сильным. Он был благодарен за то, что это помогало уносить звуки подальше от храмовых мальчиков на дальнем берегу; он не был благодарен за то, как даже легкий холодный ветер подействовал на его людей, и почувствовал новый укол вины. Он знал, что это было иррационально — он был командиром взвода, и он плавал как скала, две очень веские причины для того, чтобы остаться там, где он был, — но эта безупречная логика сделала очень мало, чтобы успокоить его упрямое убеждение, что он должен был быть там, на реке, ведя своих людей.

О, не будь глупее, чем ты должен быть, Климинт! — он оборвал себя. — Все, что тебе удалось бы, — это утонуть. Предполагая, что ты не выдал всю операцию, крутясь во все стороны, прежде чем пойти ко дну. Ты всегда мог бы добавить это к своим достижениям. И разве граф не был бы просто в восторге, если бы ты это сделал?

Он быстро повернул вдоль берега, сделав дюжину шагов туда и сюда, задевая локтями листья огненной ивы, напряженно всматриваясь через черную воду в поднимающийся туман, беспокоясь о своем сержанте. Матиу Эдуирдс был хорошим человеком, одним из лучших. Он вызвался добровольно выполнить свою часть сегодняшней миссии, и, несмотря на нынешнее беспокойство, Харлис был рад, что он поступил так. Во всем батальоне не было другого человека, столь же подходящего для этого.

Большинство зарядов были установлены командами из четырех человек, действовавшими на складных брезентовых лодках имперской чарисийской армии. Устанавливать сами заряды в темноте — не говоря уже о холоде и опасности — было сложно, но их опыт расчистки канала в Йердине очень помог, и лодки были фактически невидимы.

Однако никогда не было никакой возможности использовать лодку — особенно такую большую — для атаки, которую вызвался подготовить Эдуирдс. Аванпост, который Харлис заметил накануне, находился в тридцати ярдах от того места, где должен был находиться Эдуирдс, и пикеты, несомненно, были начеку, поскольку линия затопленных речных барж имела решающее значение для оборонительных планов сэра Фастира Рихтира, а Рихтир не собирался позволять кому-либо застать его врасплох.

Особенно сейчас.

Он продемонстрировал свои способности как одного из лучших генералов Церкви еще до того, как герцог Харлесс отправился на встречу с катастрофой, и ему явно сообщили о прибытии КЕВ «Делтак» в Тесмар. Это почти наверняка было причиной, по которой он не захотел удерживать Тревир. Там, где Серидан протекал через этот город, он был намного уже, но зато был глубже, со слишком сильным течением, чтобы его можно было легко перекрыть. Это раскололо бы его оборонительную позицию, и если бы «Делтак» зашел ему в тыл, было бы невозможно под огнем вывести свои войска с восточного берега Серидана. Кроме того, расположение города при слиянии Серидана с рекой Сент-Элик потеряло свое стратегическое значение с падением Бранселика.

Вот почему он отвел свои основные силы еще на двадцать миль вверх по реке, к месту, где Серидан расширялся примерно до мили. Течение было медленнее, вода мельче, а судоходные каналы сужены. Все это облегчило затопление блокирующих барж там, где они были ему нужны, почти сразу после очередного сужения реки между крутыми утесами. Он возвел массивную двадцатичетырехпушечную батарею на вершине западных утесов, защищенную изогнутым земляным валом и расположенную так, чтобы прикрывать баррикаду огнем. Ее высота давала ему хороший обстрел, а более узкая река означала, что ее орудия могли поражать все, что проходило мимо линии барж, с расстояния всего сто ярдов.

На таком расстоянии было бы трудно промахнуться мимо чего-нибудь размером с броненосец.

Граф Хэнт, однако, не собирался позволять Рихтиру блокировать реку, и именно поэтому здесь были Климинт Харлис и его инженеры. Именно поэтому Матиу Эдуирдс взял на себя самую рискованную часть всей миссии, потому что, в отличие от любого другого члена взвода Харлиса, он был опытным водолазом-спасателем. Мало того, он был опытным чисхолмским водолазом-спасателем, а вода вокруг Чисхолма была по крайней мере такой же холодной, как река Серидан в марте. Эдуирдсу было приказано взять с собой свое снаряжение, когда он отправился в республику, без сомнения, для таких моментов, как этот, и он, казалось, был уверен, что справится с сегодняшней миссией.

Конечно, он это сделал, — с горечью подумал Харлис. — Если бы он не был уверен в себе, то никогда бы в этом не признался. Кроме того, он так же хорошо, как и ты, знал, что лучше всех подходит для этой работы. Точно так же, как он знал, насколько ты рассчитываешь на то, что он будет достаточно глуп, чтобы вызваться и стать добровольцем.

Так всегда было с хорошими людьми. Они сделали шаг вперед, рискнули, и чертовски многие из них погибли, делая это.

Лейтенант заставил себя перестать расхаживать и поднял руку, прикрывая глаза, как будто это могло помочь ему видеть в темноте.

Эдуирдс спокойно занимался своими приготовлениями. В дополнение к своей подготовке дайвера, он, как и многие чисхолмцы, был опытным каякером и позаимствовал для этой миссии одно из легких одноместных судов у снайперов-разведчиков майора Маклимора. Байдарки снайперов-разведчиков были предназначены для скрытных вторжений и сделаны из черного брезента, который был почти невидим в темноте. После этого он привлек двух членов своей команды, чтобы они намазали густой изолирующий жир морского дракона на его облегающий брезентовый водолазный комбинезон с подкладкой из корисандской резины, дважды и трижды проверили герметичность его водолазных очков и терпеливо стоял, пока его помощники также смазывали его лицо. Затем он пристегнул к спине воздушный баллон из термообработанной резины, проверил загубник — «регулятор», как он его назвал, — поправил пояс для утяжеления, брезентовые и резиновые перчатки, забрался в каяк и поплыл прочь в ночь.

Он не мог пройти на байдарке весь путь, не будучи замеченным доларскими часовыми, поэтому план состоял в том, чтобы он пришвартовал ее в тени одного из полузатопленных корпусов дальше от берега, перелез через борт и проплыл остаток пути. Это должно, по крайней мере, подвести его достаточно близко, чтобы уменьшить общее время плавания и риск переохлаждения. Но, должно быть, что-то пошло не так. Он должен был вернуться двадцать минут назад, и…

Харлис застыл, когда что-то плеснуло. Он напряг зрение, вглядываясь в темноту, и снова услышал всплеск. Он постоял еще мгновение, затем бросился вниз по берегу, переходя вброд ледяную воду. Глубина была больше, чем по пояс, и он чувствовал себя наполовину плывущим, наполовину переходящим вброд, чувствовал опасное притяжение течения, но отказывался останавливаться. Еще один шаг. Еще один, а потом…

Рука в перчатке слабо поднялась из воды, и он крепко ухватился за нее обеими руками. Его правая рука поскользнулась на толстом слое жира морского дракона, но его левая рука зацепилась за перчатку другого человека, и он отшатнулся назад. Ил предательски зашевелился под ногами, и течение подхватило тело Эдуирдса, пытаясь вытащить их обоих в объятия реки. Оно было намного сильнее, чем усилия Харлиса, и он чувствовал, как его затягивает все глубже и глубже. Вода уже доходила ему до плеч и даже до подбородка, но это был один из его людей. Если река забрала одного из них, значит, она забрала…

— Подождите, сэр!

Он резко повернул голову, пораженный интенсивностью сражения с рекой, когда взводный сержант Тиллитсин схватил его за пояс с пистолетом сзади.

— Не отпускайте, сэр! Еще рано!

Что-то прошлось вокруг тела Харлиса. От холода у него уже онемели конечности, но он почувствовал, как веревка туго натянулась. Затем…

— Еще одна секунда, сэр!

Тиллитсин протиснулся мимо лейтенанта. Он был ниже ростом. В то время как ноги Харлиса все еще были на дне, сержант взвода плыл, но он сильно греб, и лейтенант почувствовал внезапное ослабление давления течения, когда Тиллитсин крепко ухватился за пояс Эдуирдса.

— Попался! — выдохнул взводный сержант. — А теперь отпустите и позвольте им затащить вас внутрь, сэр!

— Нет. — Харлис не узнал собственного голоса. Было ли это потому, что это звучало так хрипло и задыхаясь, или потому, что его онемевший от холода мозг работал не очень хорошо? — Тебе понадобится помощь, чтобы вытащить его из…

— Отпустите, — повторил Тиллитсин, его речь была твердой и непреклонной. — Случилось так, что я умею плавать, сэр. И я также был достаточно умен, чтобы привязаться к веревке, прежде чем пойти купаться. А теперь отпустите!

Харлис уставился на него еще мгновение, его мозг вяло работал, затем кивнул.

— Как скажешь, Джиффри, — пробормотал он и ослабил хватку. Веревка вокруг его талии настойчиво дергала его, таща обратно тем же путем, которым он пришел, и ему удалось ухватиться за веревку и повернуться в том же направлении, держась за нее и позволяя своим ногам и телу плыть позади нее.

К тому времени, как двое его людей вытащили его на берег, еще трое держали Тиллитсина и Эдуирдса в нескольких футах от берега. Кто-то еще, барахтаясь, бросился в воду, чтобы помочь вытащить Эдуирдса, и Харлису удалось подползти к ним. Вероятно, он был скорее помехой, чем помощью, — подумал он позже, но в то время он не беспокоился об этом. Он крепко ухватился за Эдуирдса и добавил свои собственные слабые усилия к борьбе, чтобы вытащить сержанта из воды.

Они опустили его на илистый берег, и Тиллитсин снял с другого сержанта плавательные очки. Он вытащил мундштук с загубником из плотно сжатых зубов Эдуирдса и приложил ухо прямо ко рту.

— Он все еще дышит! — объявил он. — Вы трое, отнесите его в теплую палатку. Брейшейр, вы с Уилтаном поможете лейтенанту.

— И еще двое также помогите сержанту взвода, — сказал Харлис. Или, во всяком случае, это было то, что он пытался сказать. Позже он был почти уверен, что все, что на самом деле получилось, было невнятным бормотанием, но все было в порядке.

Это было просто замечательно.

* * *
— Да, Поэл? — Хэлком Барнс оторвал взгляд от остатков яичницы, когда Тринт Сивирс, его стюард, впустил лейтенанта Бладиснберга в его дневную каюту. Масляная лампа над головой отбрасывала тени на лицо лейтенанта, покрывая темнотой сморщенный шрам на его щеке, полученный из-за рикошета винтовочной пули во время рейда на канал.

— Сторожевой катер только что принес сообщение, сэр. Инженеры говорят, что они установили заряды.

— Неужели сделали? — Барнс отложил вилку, потянулся за горячим чаем и сделал большой глоток. Затем он опустил кружку. — Сколько они потеряли? — спросил он гораздо более спокойным тоном.

— По-видимому, никого.

— Ни одного?

Барнс моргнул. Он не смог опровергнуть логику адмирала Хивита, и преимущества в случае успеха миссии стоили риска, но он никогда не верил, что инженеры смогут справиться с этим, не потеряв кого-то.

— По словам рулевого, который передал сообщение, они были довольно близки к тому, чтобы потерять по меньшей мере одного человека, сэр, — признал Бладиснберг. — Но в конце концов они вернули его обратно, и, похоже, с ним все будет в порядке.

— И они установили все заряды?

— Так они говорят, сэр. И я готов поверить на слово любому, у кого достаточно большие яйца, чтобы хотя бы попытаться установить их самостоятельно. И командующий ими лейтенант — он взглянул на записку в своей руке, поворачивая ее, чтобы поймать свет лампы, — Брянсин [несколькими страницами выше лейтенант Брянсин командует пикетом возле затопленных барж, но на другой стороне, в армии Серидан сэра Фастира Рихтира], как сообщается, — поджег все взрыватели точно в пять тридцать.

— Не могу сказать, что не согласен с вами по поводу размера их яиц, — признал Барнс. Затем он вытащил свои карманные часы. — Если он поджег их в половине шестого, я подожду еще минут сорок или около того, при условии, что взрыватели сработают так, как им положено. — Он со щелчком закрыл часы. — Раз так, полагаю, нам пора готовиться к действиям.

* * *
Было еще темно, когда Барнс вышел на левое крыло мостика КЕВ «Делтак» и попал под ледяной ветер. Надстройка броненосца была похожа на остров, поднимающийся из густого речного тумана, и столб дыма из трубы тянулся вниз через умирающую ночь, чтобы поприветствовать его. Черная банда кочегаров успела набраться сил, и в кои-то веки он позавидовал горячей, маслянистой пещере, в которой они трудились.

Он мог видеть очень мало, но, по крайней мере, течение реки было постоянным, не таким, как коварный и капризный прилив. Он знал, где находится его корабль, куда он должен плыть, как течение попытается помешать ему добраться туда, и что он должен был сделать, когда все равно доберется туда. И время Брянсин выбрал удачно. Небо на востоке уже было немного бледнее — если только это не было его воображением, — и он смотрел вверх по реке, ожидая сигнала к началу.

Он полюбил свой приземистый, некрасивый корабль. Были времена — на самом деле их было много, — когда вонь от дыма из трубы была далеко не приятной, или когда тонкая, как тальк, черная пыль покрывала каждую поверхность после погрузки угля, и он тосковал по тем дням, когда все, что было нужно его команде, — это давление чистого ветра на холст. Но те времена приходили и уходили, и даже в худшие времена они были второстепенными соображениями по сравнению со скоростью, маневренностью и мощью «Делтака».

И его насосов и винтов, когда море становится стервозным, Хэлком, — напомнил он себе. — Давай также не будем забывать об этих маленьких преимуществах!

Он сожалел о том факте, что был вынужден отказаться от четырех орудий на каждом борту, когда они перевооружили его корабль перед отправкой в Тесмар, но выбора не было. Новые орудия с их затворами были в два раза тяжелее тридцатифунтовых и более двадцати футов длиной.

В отличие от тридцатифунтовых пушек, которые они заменили, новые орудия были оснащены маховиком подъема ствола, а зубчатые шестерни, которые зацеплялись с новыми, модифицированными палубными направляющими, давали его артиллеристам гораздо более точный контроль над своими орудиями. Пустые порты постоянно закрывались бронированными ставнями на болтах, а стыки между ставнями и броней каземата были тщательно заделаны, чтобы предотвратить протечки. Это доказало свою ценность во время штормового путешествия из Сиддар-Сити в Тесмар. Но завод Делтак также оснастил каждое из новых орудий закругленным орудийным щитом, который при наведении поворачивался вместе с орудием.

Во многих отношениях Барнс был так же доволен этими щитами, как и самими пушками. Большинство потерь «Делтака» во время рейда на каналы — как и шрам на щеке Бладинсберга — были понесены, когда огонь из стрелкового оружия пробивался через открытые порты во время откатывания орудий. Сейчас этого не должно было случиться. На самом деле, он действительно хотел, чтобы можно было просто оставить орудия постоянно выкаченными, как это было задумано на броненосцах новой постройки. Выкатить их до упора было непростой задачей, даже со вспомогательным паровым «осликом». К сожалению, щиты, несмотря на все их достоинства, не могли как следует закрыть орудийные порты. Между ними оставались большие зазоры, а нижние края портов «Делтака» находились слишком близко к воде. Вот почему орудия должны были быть целиком установлены внутри, чтобы можно было закрыть и закрепить оригинальные ставни портов, прежде чем он рискнет вывести судно в море в условиях, заметно отличающихся от мертвого штиля.

Но эти длинные стволы, особенно в сочетании с медленно горящим «коричневым порохом», придавали им огромную мощность. Стандартный шестидюймовый снаряд был почти в четыре раза тяжелее снаряда тридцатифунтового гладкоствольного орудия, и, по данным заводов Делтак, нес более чем в семь с половиной раз большую энергию поражения. Теоретически новая пушка имела дальность стрельбы пятнадцать тысяч ярдов при максимальном угле возвышения пятнадцать градусов, хотя ни один стрелок не мог надеяться поразить другой корабль на дистанциях, намного превышающих четыре тысячи. Движение его собственного корабля сделало бы это невозможным. Однако стрельба с плавного течения реки Серидан, похожего на мельничный пруд, должна была быть совсем другим занятием, и ему не терпелось впервые попробовать их в действии.

Конечно, сначала он должен был занять позицию, и это, вероятно, окажется… интересным.

Он снова открыл часы, держа их циферблат так, чтобы на него падал свет из смотровой щели боевой рубки. Небо на востоке определенно стало светлее. На самом деле, согласно расписанию, празднества должны были уже начаться, но он не был удивлен, что они немного запаздывали. Если бы он отвечал за срабатывание этих взрывателей, он бы предоставил себе гораздо большую погрешность, чем требовалось по номинальному графику, и…

* * *
— Хорошо, вы свободны, — прорычал лейтенант Сэндкаран.

Что касается военных формальностей, то их, к сожалению, не хватало, — размышлял лейтенант Брянсин. — С другой стороны, Эрейк Сэндкаран и в лучшие времена был угрюмым парнем, и ему не больше, чем кому-либо другому, нравилось вставать ни свет ни заря. Если уж на то пошло, Брянсин ни за что на свете не мог себе представить, зачем вообще понадобилось, чтобы заставой из шестнадцати человек командовал офицер. По его мнению, это было то, для чего нужны взводные сержанты, и Сэндкаран, очевидно, разделял это мнение.

Не то чтобы ему или Сэндкарану понравилось бы обсудить этот вопрос с полковником Шелдином. Обычно это было плохо…

* * *
Командование графа Хэнта было переименовано в армию Тесмар в знак признания его заслуг в обороне этого города. Однако, несмотря на свое великолепное новое название, приоритет поставок у него оставался ниже, чем у его собратьев. Армия Шайло была разбита; Деснаирская империя потеряла восемьдесят процентов своих винтовок и артиллерии новой модели; и хотя королевская армия Долара обладала большим потенциалом для восстановления, в ближайшее время она этого не сделает. Поэтому было разумно отдать приоритет армиям дальше на севере, где не позднее мая или июня можно было ожидать тяжелых и решительных боев.

Из-за этого Хэнт не получил ни одной из новых винтовок с затвором и только несколько револьверов Малдин.45. 4-я пехотная бригада привезла с собой свои собственные минометы и полевую артиллерию; ту же волну подкреплений сопровождали две дополнительные батареи четырехдюймовых дульнозарядных пушек; и у Хэнта было много — действительно, избыток — тридцатифунтовых орудий на полевых лафетах. Они стали его гордостью в атаке на Черик, и в то время как морские угловые орудия, которые адмирал Хивит выгрузил для защиты Тесмара, были слишком малоподвижны, чтобы использовать их в кампании на суше, заводы Делтак компенсировали это, поставив ему достаточно новых минометов, чтобы оснастить пять дополнительных взводов поддержки.

И в качестве утешительного приза за не полученные им винтовки М96, Эдуирд Хаусмин прислал восемьсот дополнительных шестидюймовых снарядов, а за ними еще больше в цепочке поставок… и чуть менее ста тонн новейшего детища Сандры Ливис. В пересчете на фунт ливизит был примерно в два с половиной раза мощнее черного пороха, потому что ударная волна от его детонации распространялась со скоростью более двадцати трех тысяч футов в секунду, в то время как скорость детонации черного пороха составляла менее двух тысяч. Это придавало ливизиту гораздо больший разрушающий эффект, а поскольку его удельная плотность была в два раза выше, заряд той же массы можно было поместить в половину объема. И это означало, что его можно было сформировать в аккуратные палочки длиной десять дюймов и диаметром один с четвертью дюйма, каждая из которых весила чуть меньше двадцати унций… и упаковать эффективность более трех фунтов черного пороха всего в пятнадцать процентов от объема этого пороха.

* * *
Взрывы не были одновременными. Это означало бы ожидать невозможного. Но их было более дюжины, разбросанных в интервале менее чем три минуты, что было очень приличным временем… и огромным облегчением для всех заинтересованных сторон. Особенно для инженеров, которые установили заряды. Они почувствовали определенный трепет, узнав, что взрыватели внутри этих зарядов были зажжены еще до того, как зловещие, запечатанные смолой пакеты были переданы людям, ответственным за то, чтобы поместить их туда, где они должны были находиться, прежде чем они взорвались к чертовой матери.

Эдуирд Хаусмин и его приспешники снабдили инженеров взрывателем — вариантом улучшенных металлических взрывателей замедленного действия, которые он представил для гладкоствольных артиллерийских снарядов годом ранее, — для тех моментов, когда было нецелесообразно просто зажечь короткую спичку и бежать в укрытие. По сути, это была цельная бронзовая отливка в форме диска, на верхней поверхности которой шла спиральная канавка или канал, заполненный очень медленно горящим составом, который полз по каналу со скоростью всего один фут в час. Он был запечатан специальным лаком, затем накрыт защитной жестяной крышкой, размеченной вдоль линии канала с шагом, равным двум минутам времени горения. Когда приходило время закладывать заряд, в соответствующее время — максимум до двух часов — крышку протыкали шилом и поджигали пламенем через прокол.

Теоретически это обеспечивало достаточно точное — и достаточно безопасное — устройство синхронизации. Единственная проблема заключалась в том, что ни один из инженеров, о которых шла речь, никогда раньше не работал с этими вещами, и никто не мог бы обвинить их в том, что они подходили к своей задаче немного осторожно. Теперь они стояли на берегу реки, причем сержант Эдуирдс все еще был завернут в толстый кокон из одеял и опирался на взводного сержанта Тиллитсина, и приветствовали каждый бело-коричневый, испачканный грязью столб воды, когда он извергался в предрассветном сумраке.

* * *
— Я действительно верю, что это наш сигнал, Краминд, — сказал Хэлком Барнс, наклоняясь через дверь боевой рубки, когда прогремел последний взрыв. — Думаю, мы можем действовать по плану, предполагая, что это удобно.

— Есть, сэр! — вспышка белозубой улыбки едва виднелась в пышной каштановой бороде главстаршины Краминда Фирджирсина.

— Пожалуйста, наполовину вперед, — продолжил Барнс, взглянув на телеграфиста, когда Фирджирсин повернул руль, медленно разворачивая «Делтак», чтобы направить его вверх по течению.

— Наполовину вперед, есть, сэр!

Телеграфист взмахнул полированными латунными ручками, и броненосец задрожал, когда его двойные винты завертелись быстрее.

Барнс отступил на крыло мостика, пока он набирал скорость, и скрестил руки на перилах крыла мостика, когда белая вода начала пениться от его тупого носа. Он мог видеть немного лучше в медленно усиливающемся свете — достаточно хорошо, чтобы различить ориентиры на обоих берегах над туманом, — и удовлетворенно хмыкнул, когда понял, что «Делтак» был почти точно на курсе. Не то чтобы точная навигация сильно помогла бы, если бы адмирал Хивит ошибся в своих расчетах. Вполне возможно, что он собирался серьезно повредить свое судно, возможно, даже потопить его, хотя это было маловероятно. Даже если бы он это сделал, река была достаточно мелкой, чтобы довольно просто поднять его из воды, и гораздо вероятнее было, что эти близко расположенные взрывы разрушили затонувшие речные баржи, как и планировалось. На самом деле, он уже мог видеть сломанные секции корпусов, крутившиеся течением и плывущие вниз ему навстречу. Учитывая, что «Делтак» имеет водоизмещение тысячу двести тонн и будет двигаться со скоростью примерно шесть узлов, когда достигнет барьера, он без особых проблем должен пробиться через то, что осталось. На самом деле наибольший риск заключался в том, что одна из лопастей его винта могла задеть что-то достаточно большое, чтобы повредить его, и починить его было бы гораздо сложнее, чем просто снова поднять винт вверх. С другой стороны, если бы он преодолел барьер, армия Серидан внезапно оказалась бы в том, что император Кэйлеб любил называть «миром боли».

* * *
Арналд Брянсин поднялся на ноги после того, как поток воды, грязи, обломков речной баржи и дохлой рыбы с глухим стуком обрушился на него. Он не помнил, как бросился лицом вниз, хотя это, безусловно, было правильным поступком. Лейтенант Сэндкаран этого не сделал и сейчас лежал без сознания, и из рваной раны на его голове сильно текла кровь.

Брянсин почувствовал отдаленную жалость к своему товарищу-лейтенанту, но она была похоронена под явным шоком от этой раскатистой серии взрывов. По крайней мере, теперь он знал, что Кейлит, должно быть, видел прошлой ночью, хотя только Шан-вей знала, как еретикам удалось переправить лодки или пловцов через это пространство ледяной речной воды.

Он все еще был в процессе выяснения, почему им это удалось, когда новый удар грома — на этот раз взрыв сотен минометных мин и снарядов из угловых орудий — обрушился на оборону армии Серидан, как каблук военного сапога Чихиро. Он присел, поворачиваясь на звук выстрелов, затем дернулся обратно к реке, когда услышал какой-то невероятный крик.

Пылающий луч солнца поднялся над горизонтом, окрасив низменный речной туман, клубящийся розовым и золотым в муках от силы взрывов. Это было все, что он увидел на мгновение, но затем что-то двинулось над туманом, как остров, надменно катящийся вверх по реке, презирая течение, которое пыталось остановить его движение.

Броненосец устремился к расчищенному проходу, огромный и черный, с невероятно длинными пушками, торчащими с его бортов и поперек передней части широкого каземата, выкрикивая свою ярость в густом белом шлейфе свистящего пара. Человек в бушлате часового стоял на одном крыле мостика, вглядываясь вверх по течению через одну из двуствольных подзорных труб еретиков, и из высоких труб струился дым. Растущие белые усы обвились вокруг форштевня броненосца, и, пока он наблюдал, его носовая часть отбросила в сторону расколотый кусок обломков.

Он пронесся мимо, и он и его люди зажали уши руками, когда ужасный пронзительный свист обрушился на них.

* * *
Пронзительно и настойчиво зазвучали горны, загремели барабаны, и майор Фейликс Силвстир выскочил из своей хижины в рубашке с короткими рукавами, без шляпы, все еще сжимая в руке салфетку. Его голова резко повернулась на юго-запад, где рев вражеской артиллерии обрушил огненный прибой взрывов, шрапнели и осколков снарядов на глубоко окопавшийся фронт армии Серидан, и его челюсти сжались.

Эта бомбардировка была слишком жестокой, чтобы быть чем-то иным, кроме прелюдии к серьезной атаке, и он задавался вопросом, насколько хорошо блиндажи и окопы выдержат ее. Они были значительно сильнее тех, что защищали Черик, но были ли они достаточно сильны? Нарезные орудия еретиков — которых, к счастью, у них, похоже, было относительно немного — обладали гораздо большей проникающей способностью и более тяжелыми разрывными зарядами, чем все, что могли произвести его собственные двенадцатифунтовые орудия. Инженеры сделали все возможное, чтобы вкопаться достаточно глубоко и насыпать достаточно земли и мешков с песком, чтобы дать пехоте приличные шансы на выживание, но только время покажет, удалось им это или нет.

Как один из старших артиллерийских командиров армии Серидан, Силвстир был проинформирован о новых «пушках Фалтина», которые должны были появиться «со дня на день». Он поверил бы, что они появятся, когда он действительно увидел одну, но он отчаянно надеялся, что они действительно существуют и даже могут работать, как и было обещано. Он гордился своими артиллеристами, их эффективностью и решимостью, но эта гордость только заставляла его с еще большей горечью осознавать, насколько уступающим было их оружие. И если рассказы о Гуарнаке были правдой, ничто из того, что в настоящее время было у королевской доларской артиллерии, не могло надеяться остановить еретический броненосец, если он вырвется на свободу в верховья реки. Это было очень важно для Фейликса Силвстира, потому что сэр Фастир Рихтир отвел именно его полку место на вершине речного утеса, чтобы этого не произошло.

Силвстир не знал, как ему удалось вытянуть короткую соломинку, но он сделал единственное, что мог: отдал честь, а затем разместил свои пушки за самыми толстыми земляными брустверами, какие только смог поднять. Кроме того, он построил между орудиями стены из мешков с песком толщиной в четыре фута, поместив каждое из них в отдельный защищенный отсек, и покрыл всю позицию тяжелыми бревнами и еще четырьмя футами земли поверх них. Строительство этих сооружений в разгар холодной, дождливой зимы Саутмарча было нелегкой задачей, но, по крайней мере…

Что-то завизжало, достаточно пронзительно, чтобы быть услышанным даже сквозь еретические пушки, барабаны и горны. Фейликс Силвстир никогда в жизни не слышал ничего подобного, но он сразу понял, что это должно быть.

Он снова повернулся к реке, и его рот превратился в тонкую бескровную линию, когда уродливый черный панцирь еретического броненосца прорвался сквозь золотое сияние речного тумана, оставляя за собой двойные знамена дыма.

— Стоять! Стоять!

Он услышал, как другие голоса повторили приказ. Затем снова зазвучали трубы, призывая его полк на войну, и он бросился на командный пункт батареи, обложенной мешками с песком, с безмолвной молитвой Лэнгхорну и Чихиро.

* * *
— Вот батарея, сэр. Примерно в шести пунктах по левому борту.

Капитан Барнс повернул свою двойную трубу в указанном направлении и хмыкнул.

— Понял. Хорошие глаза.

— Спасибо, сэр!

Удовольствие наблюдателя от комплимента было очевидным, но большая часть внимания Барнса была сосредоточена на самой батарее. Если их шпионские донесения были такими же точными, как обычно, это, вероятно, казалось непростой задачей. С другой стороны, его казнозарядные устройства были сконструированы так, чтобы с тем же успехом раскалывать орехи.

— Очистить мостик! — скомандовал он, все еще вглядываясь в сырую земляную поверхность огромной батареи. Она находилась достаточно высоко, чтобы ее орудия могли просто пробить более тонкую броню палубы и крыши каземата, но угол был бы небольшим, если бы они это сделали. — Сообщите мастеру Бладиснбергу, что нам скоро понадобятся его стрелки, — продолжил он. — И, пожалуйста, поверните на правый борт!

Пришло подтверждение, и он почувствовал, как впередсмотрящие проходят мимо него через дверь боевой рубки. Он постоял там, где был, еще мгновение, пока «Делтак» слегка отклонялся в сторону, более полно открывая батарею своим бортовым орудиям. Затем настала его очередь, и он перешагнул через поднятый комингс и захлопнул бронированную дверь. Один из дозорных проверил защелки, и он кивнул в знак благодарности и подошел к передней смотровой щели по левому борту.

Первые яростные клубы порохового дыма вырвались из глубоко вкопанных полевых орудий, и он поднял бровь в нескрываемом уважении. Они быстро нашли дистанцию, эти артиллеристы, и броня «Делтака» зазвенела, как наковальня, когда двенадцатифунтовый снаряд срикошетил от его корпуса.

— Сбавить скорость до одной четверти, — сказал он. Уворачиваться не было смысла, а более низкая скорость повысит точность его собственных наводчиков.

— Одна четверть скорости, есть, сэр! — пропел телеграфист, и Барнс подошел к голосовой трубке, снял колпачок и подул в нее, чтобы на другом конце раздался свисток.

— Первый лейтенант! — подтвердил голос Поэла Бладиснберга.

— Полагаю, вам пора заслужить свое королевское жалованье, мастер Бладиснберг. Вы можете открыть огонь, когда будете готовы.

— Есть, есть, сэр!

Барнс позволил крышке голосовой трубки захлопнуться и отступил к смотровой щели как раз в тот момент, когда шестидюймовые нарезные орудия КЕВ «Делтак» впервые заговорили в гневе.

* * *
Майор Силвстир почувствовал новый, неистовый прилив гордости. Даже удивленные появлением броненосца, его артиллеристы дали свой первый залп прежде, чем еретики смогли открыть огонь. Столпившиеся вокруг броненосца водяные смерчи также были доказательством того, что им потребовалось время, чтобы прицелиться, но по крайней мере девять или десять нанесли прямые попадания.

Которые, по-видимому, были столь же неэффективны, как и попадания, зафиксированные артиллеристами епископа воинствующего Барнэбея в Гуарнаке.

Он прикусил нижнюю губу зубами, выглядывая в смотровую щель через подзорную трубу, и его сердце упало, как камень, когда он впервые по-настоящему хорошо рассмотрел своего противника.

Какими бы ни были эти установленные орудия, они не были тридцатифунтовыми пушками, которые броненосец использовал против Гуарнака. Эти стволы были длиннее, чем у любого оружия, о котором он когда-либо слышал, что говорило о том, что они были даже более мощными, чем он опасался. Но как, во имя Шан-вей, что-то такое длинное вернулось, чтобы перезарядиться? Он не мог себе представить, как это можно было бы сделать, но как бы они ни делали, скорострельность должна быть невероятно низкой. Если уж на то пошло, как они вычистили и погасили искры от последнего ядра, прежде чем зарядить в дуло заряд для следующего? И…

Броненосец выстрелил.

Дульная вспышка была невероятной, огненный пузырь бушевал над поверхностью реки, выжигая туман, оставляя рябь ударных волн на воде. Вулканическое извержение дыма было огромным, и оно было коричневым — темный, густой, густой коричневый дым!

Эта мысль только начала оформляться, когда шесть шестидюймовых снарядов поразили свои цели почти одновременно, и Силвстир, пошатываясь, добрался до места их прибытия.

Милый Лэнгхорн! Сколько, черт возьми, пороха в этих штуках?!

Снаряды проникали глубоко, прежде чем взорваться, и даже черный порох мог образовать огромную воронку, когда в каждом снаряде его было по одиннадцать с половиной фунтов. На расстоянии шести тысяч ярдов бронебойные снаряды «Делтака» пробили бы четыре дюйма прочной, закаленной стальной брони. Он не стрелял бронебойными… но дальность стрельбы была меньше двухсот ярдов, и он, конечно, стрелял не по закаленной броне.

Один из его шести снарядов просверлил поверхность утеса под батареей и проделал дыру, не причинив вреда безобидной грязи и глине. Но остальные пять ударили в бруствер, и Фейликс Силвстир обнаружил, что, в конце концов, он сделал его недостаточно толстым.

* * *
Вдоль берега прогремели разрывы снарядов, и Барнс оскалил зубы, когда земляной вал между двумя орудийными амбразурами взметнулся ввысь в вихре огня, дыма и грязи. Амбразура справа от места попадания разрушилась, и ему показалось, что он видит дуло этого полевого орудия, погребенное в россыпи земли и разорванных мешков с песком. Он не был уверен насчет второго орудия; оно могло бы уцелеть, если бы его расчету невероятно повезло. Но не было никаких сомнений ни в одном из других разрывных снарядов «Делтака». Один приземлился почти прямо под стволом третьего двенадцатифунтового орудия, и взрыв разорвал его огневую точку и подбросил разбитое орудие высоко в воздух.

Внизу, на палубе, большие стволы отскочили, а затем плавно скользнули обратно на место под давлением гидропневматической системы отдачи. Артиллеристы повернули тяжелые затворы и распахнули их, и ожидающие банники с шипением вошли в казенники, чтобы погасить любые тлеющие угли, за которыми последовали свежие шестидесятивосьмифунтовые снаряды и двадцатифунтовые мешки с порохом.

Двадцать секунд спустя они выстрелили снова.

* * *
Это невозможно. Это невозможно, черт возьми!

Фейликс Силвстир уставился на него с недоверием. Эти нелепо длинные пушки вообще не возвращались назад! Они просто отскочили назад на несколько футов, а затем вернулись на огневую позицию. А затем, невероятно быстро, они снова открыли огонь. Максимальная скорострельность его двенадцатифунтовых орудий составляла не более четырех выстрелов в минуту — по одному каждые пятнадцать секунд — даже с великолепно обученными расчетами. Не было никакого способа, чтобы оружие с такой огромной разрушительной силой, которую показали еретики, могло стрелять так же быстро! Это просто невозможно было сделать!

Но еретики делали это. Каким-то образом они, должно быть, заряжают эти проклятые штуки с казенной части, как их проклятые пехотные винтовки!

Еще один ураган опустошения пронесся по позициям его полка, разрывая и кромсая, взрывая подготовленные заряды каскадом вторичных взрывов, и желудок майора Силвстира превратился в ледяной железный шар, когда он понял, как быстро этот порожденный демонами броненосец собирается разорвать его команду на части.

И они даже не смогли поцарапать его краску.

К горлу подступила желчь. Его люди умирали из-за него, и они умирали ни за что. Конечно, чего бы Бог ни требовал от них, это не означало бесполезно жертвовать своими жизнями, когда их оружие не могло даже надеяться причинить вред врагам, которые их убивали!

— Уберите их! — взревел он, шатаясь, покидая свой командный пункт и направляясь вдоль земляного вала, на ощупь пробираясь сквозь дым, вонь взрывов и разорванные тела своих людей. — Уведите людей отсюда, черт возьми!

В дыму и хаосе он столкнулся с капитаном Хилмином, одним из своих командиров батарей, и схватил его за оба плеча.

— Выводите своих людей, Хенрей! — крикнул он, его голос дрожал в суматохе и безумии, пока он тряс Хилмина. — Вытащите их — и передайте сообщение! Мы не можем бороться с этим своими двенадцатифунтовыми пушками!

— Но… но, сэр!..

— Не спорь, черт бы тебя побрал! — Силвстир зарычал. — Убери их отсюда — сейчас же!

Новые раскаты грома вызвали новые взрывы, и крики истерзанных и сломленных людей раздирали их уши. Хилмин смотрел на него еще на один удар сердца, затем отрывисто кивнул и развернулся, выкрикивая собственные приказы.

Силвстир оставил его наедине с этим, пробиваясь по всей длине земляного вала сквозь неразбериху и умирающих, снова и снова выкрикивая приказ отступать. Некоторые из его людей услышали его и отказались повиноваться. Другие никогда больше ничего не услышат, но большинство его стрелков — во всяком случае, те, кто еще был жив, — услышали и повиновались.

Майору стало стыдно за то, что он бежал. Он знал — он знал — что это был правильный приказ, но все равно ему было стыдно. И он знал, что его люди тоже это сделают. Он не знал, что могут сказать о сегодняшней работе инквизиторы, но генерал Рихтир поймет. Он бы знал, что у него не было другого выбора, кроме как…

Еще один шестидюймовый снаряд вонзился в развалины полка Фейликса Силвстира. Этот нашел погреб, и майор почувствовал, что летит по воздуху. Затем он почувствовал сокрушительный удар… и больше ничего.

* * *
— Закрепите орудия, мастер Бладиснберг, — сказал Хэлком Барнс, и его голос был ровным, а глаза темными. — Передайте расчетам, что я сказал «молодцы».

— Есть, есть, сэр! — в трубке снова раздался ликующий голос Поэла Бладиснберга. — Спасибо вам!

— Не за что, — ответил Барнс. — Вы это заслужили.

Он закрыл переговорную трубку, открыл дверь боевой рубки и вышел обратно на крыло мостика. Длинная полоса коричневого тумана от порохового дыма «Делтака» унеслась прочь с холодным, усиливающимся бризом. Еще больше дыма поднялось густым удушливым столбом над развороченными обломками, которые когда-то были батареей из двадцати четырех двенадцатифунтовых орудий. — В этих развалинах может быть зарыто целых пять неповрежденных орудий, — мрачно подумал он. — Их не могло быть больше.

Интересно, как Поэл отнесется к моим комплиментам, когда у него будет время подняться на палубу и действительно увидеть, что мы сделали? Знаю, что барон Грин-Вэлли прав. Вы не выиграете войну, умирая за свое дело; вы выиграете ее, заставив другого бедного проклятого ублюдка умереть за свое. И Лэнгхорн знает, что идеальная битва с точки зрения любого командира — это та, в которой никто из его людей не погибнет. Но это..! Все равно как… бить дубинкой цыплят. Они никак не могли причинить нам вреда, а мы….

Он уставился на дело рук своего корабля, слушая, как раскатывается и ревет гром армейской артиллерии, а затем глубоко вздохнул и повернулся обратно к боевой рубке.

— Подойдите на четверть пункта к левому борту и увеличьте скорость до половины вперед, — тихо сказал он.

— Четверть румба по левому борту и половина вперед, есть, сэр! — ответил главстаршина Фирджирсин, и если в его голосе и было какое-то сомнение, Барнс его не услышал. В данный момент это имело значение. И даже большое, потому что Фирджирсин имел значение.

Капитан Хэлком Барнс расправил плечи и снова поднял свою двойную трубу, высматривая буксирную дорогу вдоль западного берега реки. Того, который он должен был взять под обстрел, чтобы помешать врагу и прикрыть высадку батальона морской пехоты, который граф Хэнт отправлял вверх по реке вслед за «Делтаком». Маловероятно, что они смогут полностью отрезать отступление Рихтира. Доларский генерал был слишком умен, чтобы окопаться на восточном берегу реки. Вероятно, он верил — по крайней мере, надеялся, — что его баррикада из речных барж защитит его тыл, но было очевидно, что он не был готов рисковать существованием своей армии из-за этой веры. И их шпионы сообщили о другой баррикаде через реку в пяти милях дальше к северу. Как бы ни старались инженеры, они не смогли бы пробить брешь в этом препятствии до того, как большинство бегущих доларцев уже минуют его на пути к Эвиртину. Так что нет, они не собирались удерживать Рихтира от отступления вверх по линии Серидан, но они, черт возьми, вполне могли сделать это дорогостоящим занятием.

И это, — напомнил он себе, оглядываясь на разрушенную оборонительную батарею, — было тем, ради чего велась война, не так ли?

VII

В пятидесяти милях к востоку от Мэлиса, земли Саутмарч, республика Сиддармарк
— У нас осталось еще восемнадцать тягловых лошадей, сэр, — устало сказал полковник Алфрид Мэйкинтир. — И еще у одной двенадцатифунтовой пушки сегодня днем тоже сломалась ось. Думаю, что смогу распределить оставшихся лошадей, чтобы остальные орудия двигались — по крайней мере, на некоторое время, — но я также потерял еще двух драконов.

Выражение лица сэра Рейноса Алвереза было мрачным, когда он слушал доклад своего старшего артиллериста. Мэйкинтир не сказал ему ничего такого, чего он не ожидал. Или что-нибудь, чего он уже не слышал слишком много раз во время кошмарного отступления после разгрома в Киплинджирском лесу. Генерал, командующий тем, что осталось от армии, которая когда-то насчитывала почти четверть миллиона человек, не должен был беспокоиться о потере одного двенадцатифунтового орудия, но у него больше не было почти четверти миллиона человек. По лучшим доступным ему оценкам, его численность составляла менее сорока тысяч человек, включая более десяти тысяч деснаирцев.

И, учитывая последние потери Мэйкинтира, девятнадцать артиллерийских орудий.

— Делайте, что можете, Алфрид, — сказал он. Было время, когда его отношения с Мэйкинтиром носили ледяной формальный характер, но это время давно прошло. Одна вещь о явных катастрофах, — язвительно подумал он, — они ставят более мелкие проблемы и конфликты в перспективу. — Давайте пойдем дальше и снимем оставшихся драконов с тележек с боеприпасами. На самом деле орудия важнее, и мы ограничимся боеприпасами на передках. Как только вы наберете необходимую тягу для всех них, передайте оставшихся драконов Шалмину и установите взрыватели на тележки. — Он горько усмехнулся. — Нет смысла оставлять весь этот порох валяться где попало для еретиков.

— Да, сэр.

Недовольство Мэйкинтира было очевидным, но он даже не пытался спорить. Ни один артиллерист не любил, когда ему говорили, что его резервные боеприпасы стали бесполезными. Однако не было смысла притворяться, что это не так, и оставшиеся фургоны с припасами сэра Шалмина Раджирза были гораздо важнее для разбитой армии, неуклюже пробивающейся к тому, что, как она надеялась, когда-нибудь станет безопасностью и выживанием.

Изможденная голодом лошадь рысью подъехала к Алверезу, и капитан в ее седле коснулся груди в приветствии своему начальству.

— Только что прибыл курьер от полковника Окарлина, сэр, — сказал сэр Линкин Лэттимир. — Полковник добрался до Мэлиса. Он говорит, что там пусто, но он выдвигает часть в сторону Костира, и одна из его рот установила блокирующую позицию на дороге в Тиссик.

— Есть какие-нибудь новости от полковника Тируэйта?

— Никаких с сегодняшнего утра, сэр.

Алверез хмыкнул в знак согласия и развернул свое жалкое подобие карты, в десятитысячный раз желая, чтобы у него была карта получше. Если уж на то пошло, чтобы у него были какие-либо карты этого забытого архангелами участка Саутмарча. Лучшее, что у него было, — этот грубый набросок с ненадежным масштабом и так называемыми деталями, которым он не осмеливался доверять. Хуже того, он должен был предположить, что у любых еретиков, охотящихся за его командой, чтобы прикончить то, что от нее осталось, были гораздо лучшие карты, чем у него.

Что он действительно знал, так это то, что жалкие, узкие, грязные тропы, соединяющие крошечные деревушки, разбросанные почти на трехстах милях по прямой между деревней Сигмар к югу от Киплинджира и более крупным городом Мэликтин на большой дороге между Роймарком и Чериком, были ближе всего к дороге в мире. Остатки армии Шайло были уничтожены. Единственная надежда на то, что кто-нибудь из людей Алвереза когда-нибудь увидит дом, лежала на дальней стороне Мэликтина, и у них было очень мало шансов добраться туда.

Фермерские дороги никогда не предназначались для движения, необходимого даже для разгромленной армии, особенно зимой. Они существовали главным образом для того, чтобы перевозить грузы на рынок после сбора урожая, когда погода была сухой, и грунтовые дороги обеспечивали надежные пути для фермерских фургонов. Зимой, промокшая от слишком частых дождей и подмороженная ночами, когда температура опускалась ниже нуля, дорога была совсем не твердой еще до того, как сотни тысяч ног и копыт превратили ее в грязь. Даже по мере того, как их силы неуклонно уменьшались, полуголодным тягловым животным приходилось работать вдвое усерднее, чтобы тащить повозки и орудия по этой коварной поверхности, а люди, которые сами были полуголодны, изо всех сил пытались ставить поочередно одну усталую ногу перед другой в грязи, которая часто была по колено.

Сэр Рейнос Алверез был дворянином, привыкшим смотреть свысока на простолюдинов, которые давали солдат королевской армии Долара, и все же каждый из его оставшихся в живых людей — даже несчастные деснаирцы, которые присоединились к его команде — стали ему дороги. И не просто потому, что они представляли собой уменьшающуюся боевую мощь (такую, какой она была) под его командованием. Нет. Он знал, что сделали эти люди, что они выстрадали и отдали за Бога и короля, сколько других уже погибло. Это была его обязанность вернуть их домой; он задолжал им это за ту цену, которую они заплатили. И он знал, что это была ответственность, с которой он вряд ли справится.

Но это было бы не потому, что он не пытался, — напомнил он себе, глубоко вдыхая. Он был так же счастлив, что ни один из старших деснаирских офицеров армии Шайло не зашел так далеко. Хотя было бы очень приятно иметь возможность расстрелять их самому, у него был, по крайней мере, шанс вернуть некоторых из их людей домой без того, чтобы они ему мешали.

Он нахмурился, глядя на замусоленную карту-эскиз. Мэлис лежал к юго-западу от Киплинджира, на пересечении не менее пяти доступных ему жалких, грязных оправданий дорог. Тот факт, что Окарлин, командовавший одним из двух его последних полукомплектных кавалерийских полков, обеспечил безопасность дорожного узла, был хорошей новостью. Но, в качестве ее компенсации, он все еще ничего не слышал от Тируэйта, который командовал другим из этих полков. Тируэйт делал все возможное, чтобы прикрыть западный фланг основной колонны, и предполагалось, что он ведет разведку в направлении деревни Жонстин, в восьмидесяти милях к юго-юго-западу от Мэлиса. Надеюсь, он также нашел место, по крайней мере, для временной блокирующей позиции на фермерской дороге, которая вела из Мэлиса через Жонстин в Тесмар, хотя Алверез надеялся, что Лэнгхорну это не потребуется. Если бы это было так…

Его местоположение в данный момент было более чем в трехстах милях для полета виверны от Тесмара в устье реки Серидан. Учитывая все остальное, что произошло, он был уверен, что еретик Хэнт получил значительное подкрепление после кровавой неудачи герцога Харлесса при штурме укреплений Тесмара в самом начале кампании в форте Тейрис.

Было очевидно, что армию Шайло не просто перехитрили, но и переиграли. Ее втянули в то, чтобы делать именно то, чего хотели еретики. Не было смысла притворяться, что это не так, и еретики, устроившие ловушку, вряд ли упустили бы из виду потенциальную угрозу, которую Тесмар представлял для тыла этой армии. И, как спокойно указал ему Мэйкинтир, чарисийский флот мог легко высадить еще десять или двадцать тысяч человек в Тесмарском заливе.

Алверез все еще не мог понять, как еретикам удалось сделать это так гладко, но стало до боли очевидно, что Брайан Кирбиш погиб в той же бойне, что и остальной гарнизон форта Тейрис. Все его депеши с подробным описанием голода и деморализации малочисленной армии еретика Истшера явно исходили от кого-то другого, и Алверез снова заскрежетал зубами, представив себе ухмыляющегося герцога-еретика, диктующего эти лживые послания.

Насколько неточными были сообщения «Кирбиша», стало очевидно, когда «голодающая, уступающая численностью» армия Истшера атаковала из форта Тейрис, чтобы захлопнуть армию Шайло в ловушку между своими здоровыми, сытыми, многочисленными войсками и второй армией еретиков, которая прошла незамеченной через Клифф-Пик.

Тот факт, что еретики смогли собрать такое количество войск — столько чарисийских регулярных войск — пугал во многих отношениях. Побежденная армия всегда склонна переоценивать численность своего противника. Алверез знал это, но, по его самым скромным подсчетам, в создании этой ловушки участвовало, должно быть, более ста тысяч человек. Мать-Церковь заверила его, что у чарисийцев и близко нет такого количества людей, доступных для службы в Сиддармарке, и если информация инквизиции была настолько ошибочной на этот счет, в чем еще она ошибалась?

Не было никакого способа ответить на этот вопрос — по крайней мере, пока — и это действительно не имело значения, насколько это касалось его нынешней ситуации. Имело значение то, что он понятия не имел, сколько из этих ста с лишним тысяч человек маршировали изо всех сил, чтобы догнать его. У него не было лучшего представления о том, что мог замышлять граф Хэнт, но на месте еретиков Алверез сделал бы все возможное, чтобы сокрушить то, что осталось от армии Шайло, между гарнизоном Тесмара и преследованием герцога Истшера.

Конечно, ты бы так и сделал, Рейнос, — сказал он себе, сердито глядя на скучную, неинформативную карту-эскиз. — Но насколько это связано с тем, что ты понимаешь, насколько измотаны твои люди? Для тебя очевидно, что логичным шагом было бы прикончить тебя, но ты не знаешь, какие другие проблемы могут показаться им более неотложными. Например, в Чейвейре все еще есть кавалерия этого засранца Хеннета. И, по правде говоря, армия Шайло уже «добита».

Его желудок скрутило, когда он признал это, но правда была правдой, и единственной роскошью, которую он абсолютно не мог себе позволить, было самоутешительное заблуждение. У трети его людей больше даже не было оружия. Его артиллерийский обоз — то немногое, что избежало первоначальной ловушки еретиков и уничтожения арьергарда, который он оставил, чтобы задержать преследование, — был смехотворен. Его люди были больны, голодали, в изношенных, дырявых ботинках и униформе, неотличимой от нищенских лохмотьев, и их боевой дух практически отсутствовал. Правда заключалась в том, — мрачно признал он, — что на самом деле еретикам было бы выгодно отпустить то, что осталось от армии Шайло. Люди, избежавшие кошмара в Киплинджирском лесу, были жестоко травмированы. Позволить им вернуться домой, чтобы рассказать своим сослуживцам о том, что они пережили, было, вероятно, самым верным способом подорвать моральный дух любой новой армии, которую королевство Долар могло бы выставить на поле боя.

Прекрати это! — резко сказал он себе. — Да, тебя раскрутили. Они были на три хода впереди тебя — на дюжину ходов впереди этого идиота Харлесса — на каждом шагу, но это не оправдание, чтобы просто поднять руки и сдаться! Ты должен Матери-Церкви и королевству больше, чем это. И как бы сильно они ни перехитрили тебя на этот раз, всегда есть следующая попытка. Есть такая старая пословица про обожженную руку, не так ли? Что ж, Рейнос, у тебя обожжена рука до самой кости. Важно то, что ты понял из этого.

Он еще мгновение смотрел на рисунок, затем снова перевел взгляд на Лэттимира.

— Хорошо, Линкин, — сказал он ровным голосом, — мы будем продолжать двигаться вперед, чтобы соединиться с полковником Окарлином в Мэлисе. После этого, если только полковник Тируэйт не доложит, что что-то направляется в нашу сторону из Тесмара, думаю, нам придется предположить, что у нашего хорошего друга Хэнта есть другие дела. Боюсь, вероятно, генерал Рихтир. — Он поморщился. — Однако, если это так, они собираются продвигаться к Эвиртину, а затем вверх по каналу Шерил-Серидан к Торэсту и Рескару.

Он сделал паузу, и оба, Лэттимир и Мэйкинтир, кивнули с мрачным пониманием. От Эвиртина до границы с Доларом было всего триста сорок миль.

— Не вижу, что мы можем с этим поделать, — признался Алверез. — С другой стороны, если это то, что задумал Хэнт, он не будет смотреть в нашу сторону. В таком случае, наше самое большое беспокойство — это проклятые чарисийцы, движущиеся по большой дороге от Киплинджира к Черику. И, конечно, возможность того, что за нами действительно кто-то охотится из Сигмара. Мы тоже мало что можем с этим поделать, кроме как продолжать двигаться в этой грязи так быстро, как только можем, и быть уверенными, что у нас есть самое близкое к эффективному арьергарду, что мы можем придумать.

Мэйкинтир кивал более решительно, и Алверез пожал плечами.

— На мой взгляд, наш лучший выбор — пробиться на северо-запад от Мэлиса, через Тиссик, через большую дорогу, а затем через Фирнист и далее до форта Шелдин. Как только мы пересечем главную дорогу, мы свернем почти прямо на север, к Эликсбергу.

— Это долгий путь, сэр, — указал Лэттимир болезненно нейтральным тоном, и Алверез разразился лающим смехом.

— «Долгий путь» — это мягко сказано, Линкин. Или, может быть, мне следует сказать, тактично! — Он покачал головой и начал сворачивать потрепанную карту. — Либо мы выясним, что я ошибаюсь, и те же ублюдки, которые отбили Бранселик и Роймарк, будут ждать нас на линии главной дороги впереди нас, либо нам придется пройти еще двести миль или около того, а отставшие будут падать всю дорогу. Но, по крайней мере, так у нас есть шанс вернуть некоторых людей домой. Если мы двинемся в сторону Тревира или Эвиртина, то попадем прямо в объятия Хэнта. Если бы эта армия была пригодна для сражения, подойти к нему сзади было бы лучшим, что мы могли бы сделать, но это не так. И неужели кто-нибудь из нас действительно думает, что после того, как они свели воедино то, что сделали с нами в форте Тейрис и Киплинджире, Кэйлеб не снабдил бы Хэнта теми же чертовыми портативными угловыми орудиями, которые они использовали против нас? Мне неприятно это говорить, но на месте Хэнта я бы больше всего на свете хотел, чтобы мы были достаточно глупы, чтобы напасть на него в открытом поле.

Двое его подчиненных выглядели мрачными и более чем встревоженными. Не просто из-за дополнительных миль, которые он предлагал пройти своей измученной армии, а потому, что марш на Эликсберг вместо того, чтобы двигаться под звуки пушек, вполне может быть воспринят инквизицией как пораженчество.

Алверез прекрасно понимал, о чем они думают, и, возможно, они были правы. Последнее, что ему было нужно как старшему выжившему офицеру армии Шайло и тому, кто передал Харлессу первоначальное сообщение от «полковника Кирбиша», — это дать Жаспару Клинтану дополнительный повод, когда придет время служить примером. С другой стороны, если великий инквизитор думал именно так, то к его спине уже была приклеена огромная мишень. Ничто из того, что он делал, вряд ли могло это изменить, и если инквизиция собиралась сделать из него пример, то он, клянусь Богом и всеми архангелами, сначала спасет как можно больше людей под его командованием.

— Я поговорю об этом с отцом Суливином сегодня вечером, — продолжил он, засовывая свернутую карту обратно в седельную сумку. — Уверен, что он согласится, что это наш лучший вариант, так что продолжайте и начинайте отдавать приказы прямо сейчас.

— Да, сэр. Конечно. — Лэттимир снова отдал честь, повернул коня и, хлюпая, поскакал обратно тем же путем, которым пришел.

— Сэр, — начал Мэйкинтир, — думаю…

— Почти уверен, что точно знаю, что ты думаешь, Алфрид, — перебил Алверез с кривой улыбкой. — К сожалению, важно то, что думаю я, не так ли?

Мэйкинтир мгновение пристально смотрел на него.

— Да, сэр. Полагаю, так оно и есть. — Он еще мгновение смотрел Алверезу в глаза, затем глубоко вздохнул. — Просто пойду посмотрю, как распределить этих драконов, сэр.

Его тон говорил что-то совсем иное, нежели его слова, и Алверез почувствовал легкое удивление, когда понял, как много значило для него услышать это одобрение от бывшего морского офицера и союзника графа Тирска.

— Сделайте это, Алфрид, — сказал он, снова забираясь в свое седло. — Увидимся за ужином.

VIII

Разведывательный скиммер, над горами Света и Слезами Лэнгхорна, горы Света, земли Храма
— Как вы думаете, Эйва, Сандария собирается внести коррективы?

— Не знаю. — На маленьком экране кабины выражение лица Эйвы Парсан было обеспокоенным. — До того, как вы с Нимуэ отвезли нас в свою пещеру, я бы поспорила почти на что угодно, что она сможет. Но это было до того, как я узнала, во что вы собираетесь попросить нас поверить. Сандария — одна из сестер, которые интерпретировали дневник святого Коди так, чтобы указать, что души Адамов и Ев были где-то еще — с Богом — до того, как они пробудились здесь, на Сейфхолде, а не то, что их физические тела существовали до самого Сотворения Мира! То, во что вы просите нас обоих поверить вместо этого, настолько выходит за рамки всего, что мы когда-либо представляли, что я просто не знаю, поверит ли она. Если уж на то пошло, уверена, что первоначальная реакция некоторых других сестер была бы такой же плохой, как у Сандарии, или даже хуже, если бы мы рассказали им всю правду.

Мерлин кивнул, его собственное выражение лица было серьезным.

Проблема, с точки зрения того, кто пытается развенчать ложь, которую так тщательно создавали Лэнгхорн и его команда, заключалась в том, что буквально ничто в мировоззрении Сейфхолда не предлагало ниточки, за которую он мог бы потянуть, чтобы распутать ее. Сейфхолд обладал полной, непрерывной, цельной исторической записью с самого Дня Сотворения, без перерывов, без точки, в которой любой исследователь или ученый мог бы найти фундаментальное несоответствие. В отличие от исторических записей, доступных теологам Старой Земли, не было никаких белых пятен, никаких доисторических эпох, никаких священных книг, авторство которых можно было бы оспаривать, и никаких цивилизаций, которые предшествовали письменности, использовали другой алфавит или даже говорили на другом языке. Не было периодов, которые нужно было бы реконструировать без современных письменных источников — первоисточников — безупречной подлинности. Светские истории и даже Свидетельства могут расходиться во мнениях по незначительным фактам или интерпретациям, но это только укрепляет основу лжи, потому что люди всегда видели или помнили события по-разному. Тот факт, что эти различия были признаны в тексте Писания и во всех других церковных историях, только подтвердил их целостность. И когда он дошел до этого, эти истории и рассказы из первых рук были абсолютно честными. Люди, написавшие их, действительно видели, слышали и пережили события, которые они описали.

Точно так же созданная Лэнгхорном космология, объяснение природных сил и причин происходящих событий, была полностью внутренне последовательной. Хуже того, с точки зрения Мерлина, «законы», установленные в Писании — законы здоровья и медицины Паскуале, принципы психологии Бедар, правила агрономии Сондхейма, инструкции Траскотта по животноводству — работали в реальной жизни, и неповиновение им приводило именно к тем последствиям, которые предсказывало Писание. Не было никаких несоответствий между религиозной доктриной и наблюдениями и опытом сорока поколений людей.

Учитывая это отсутствие несоответствий, подтвержденное снова и снова на протяжении всей этой огромной истории, само понятие «атеизм» никогда даже не существовало на Сейфхолде. Никто на всей планете — по крайней мере, за пределами внутреннего круга — никогда не сомневался в существовании Бога и архангелов или в том, что эти архангелы сделали все, что сказано в Священном Писании. Некоторые могли быть немного небрежны в соблюдении предписаний Священного Писания, некоторые могли посещать службы Матери-Церкви лишь нерегулярно, и все же каждый из них верил с единодушием, которое было бы едва ли не более чуждым, чем Гбаба, любому гражданину Земной Федерации.

И, как только что указала Эйва, даже сестры святого Коди верили в целостность и истинность Священного Писания. В этом смысле они принципиально отличались от Братьев Сент-Жерно, потому что им не хватало столь же древнего, столь же рассказанного от первого лица и сторонней документации из прошлого Земной Федерации, которую Джеремайя Ноулз оставил Братьям. В этих обстоятельствах было гораздо более примечательно, что Эйва — Ниниан — смогла принять правду, чем то, что Сандария не смогла. И Эйва была права насчет того, насколько опасным это может оказаться, если — когда — другие сестры отреагируют так же, как Сандария.

— Так вы уверены, что хотите поступить именно так? — тихо спросил он. Эйва усмехнулась, и в этом была, по крайней мере, доля искреннего юмора.

— В данный момент я ни в чем не уверена! Если вы имеете в виду, уверена ли я, что это лучший способ сделать это, учитывая то, что вы мне сказали, и насколько сильно это отличается от того, во что всегда верили сестры, то ответ — да. Если вы имеете в виду, уверена ли я, что это сработает только потому, что это «лучший способ», то ответ таков: будь я проклята, если знаю.

Судя по ответам, это был не самый обнадеживающий ответ, который Мерлин когда-либо слышал. Но, по крайней мере, в этом было достоинство откровенности. И суть заключалась в том, что если Эйва должна была стать полноправным партнером внутреннего круга, внутренний круг должен был доверять ее суждению о наилучшем способе сближения с другими членами ее круга.

— Что ж, — сказал он, проверяя навигационный дисплей, — мы будем на земле через пятнадцать-двадцать минут. Надеюсь, вы укутаны как следует.

* * *
Солнце сияло с безупречного, ледяного синего неба. Оно было недалеко от горных вершин — зимой в этих высоких северных широтах оно никогда не поднималось надолго над горизонтом, — но короткий день был ярким.

Это не означало, что он был особенно теплым. На самом деле температура колебалась около пяти градусов ниже нуля, и яркие солнечные блики на глубоком, нанесенном ветром снегу резко (и ослепительно) контрастировали с голубым полумраком в глубине узких альпийских долин. Этот снег был глубиной в несколько футов — местами глубже, чем рост Мерлина, — и он не собирался таять раньше июня. Это было бы тяжело для любого человека из плоти и крови, хотя, глядя на то, как по нему двигались двое путешественников, можно было бы простить иной вывод.

Мерлин бодро тащился вперед отработанным размашистым шагом опытного лыжника. На самом деле, у него не было многолетнего опыта, который он демонстрировал, но способность ПИКА программировать мышечную память компенсировала многое. В отличие от вышеупомянутого человека из плоти и крови, ему нужно было правильно выполнить действие только один раз, чтобы иметь возможность безупречно выполнить его снова, в любое время, когда потребуется. Он уже не мог сосчитать, сколько раз находил полезной эту способность здесь, на Сейфхолде, но если бы на него надавили, то был бы вынужден признать, что никогда не предполагал, чем будет заниматься именно в данный момент.

— Вы действительно очень хороши в этом, Мерлин! — заметила Эйва. Он повернул голову и посмотрел через плечо, и она улыбнулась ему. — Я сама довольно хорошая лыжница, но со снегоступами никогда не ладила. Даже если бы мы это сделали, я так сильно не в форме, что уже задыхалась бы, как кузнечные мехи.

— Что даже не учитывает, насколько вы наслаждаетесь собой в данный момент, не так ли?

— Это довольно роскошно, — признала она с собственным весельем. — Помню, как отец — я имею в виду отец Эдорей, а не то жалкое подобие человека, от которого забеременела моя мать, — по очереди носил нас обоих на спине, когда я была маленькой девочкой. — Ее тон смягчился. — Когда он это сделал, я поняла, что такое настоящий отец. Никак не смогу отблагодарить его и маму за то, что они дали мне возможность — дар — понять, что в мире действительно есть любовь. Иногда, когда решения особенно трудны, это все, что заставляет меня идти вперед.

— Знаю. — Голос Мерлина был таким же мягким, как и у нее. — Я был… травмирован многими вещами, Ниниан, начиная с того факта, что я вырос, зная, что умру до того, как мне исполнится сорок, и что вся человеческая раса умрет вместе со мной. То… оставило след, и выяснение того, что случилось с Шан-вей и коммодором, и все, что произошло здесь, на Сейфхолде, с тех пор, как я проснулся, точно не сделало все лучше. Но вы правы насчет того, как много значит такая простая — и глубокая — вещь, как любовь. Это то, что заставляет меня стараться и быть настолько близким к здравомыслию, насколько я все еще ощущаю себя.

— Вы кажетесь мне почти безумно вменяемым, учитывая все, через что вы прошли, — возразила Эйва.

— Внешность может быть обманчивой. — Он легко пожал плечами, несмотря на ее вес на его спине. — Хотя я, вероятно, немного ближе к здравомыслию с тех пор, как Нарман пожевал меня с одной стороны и с другой за то, что я барахтался в жалости к себе после рейда на каналы. Но, боюсь, я все еще немного больше сомневаюсь в своем коэффициенте здравомыслия, чем мои друзья. — Его улыбка была немного кривой.

— Как бы то ни было, я на их стороне. — Эйва легонько прикоснулась ладонью в варежке к его щеке. — И не завидую вам. Я всегда думала, что задача, которую мы с сестрами взяли на себя, была достаточно трудной, и мы хотели только реформировать Церковь, а не разрушать ее! Это не идет ни в какое сравнение с тем, что свалилось на ваши плечи.

— Может быть. Но, знаете, это не совсем «свалили» на меня. Или, по крайней мере, не на Нимуэ Албан.

— Но это важное различие, — отметила она, когда они вдвоем переместились из яркого солнечного света в глубокие тени долины перед ними. — Вы не вызвались добровольно, что бы ни сделала Нимуэ Албан. Вы приняли ответственность, не помня о том, что согласились взять ее на себя, и тот, кем вы являетесь сегодня, Мерлин Этроуз, стал результатом этого принятия. Вы не Нимуэ Албан; вы — это вы, и, судя по всему, что я видела, вы довольно замечательный человек, который просто случайно живет внутри машины.

— В любом случае, мило с вашей стороны так сказать.

Легкий тон Мерлина не обманул ни одного из них, и она снова похлопала его по щеке, прежде чем положить руку ему на плечо и поправить равновесие. Не столько для того, чтобы помочь ему, сколько для того, чтобы как можно удобнее расположиться у него на спине.

Несмотря на свою стройность и тот факт, что она была на фут ниже его, она знала, что не была пушинкой. Какие бы пренебрежительные замечания она ни высказывала в адрес своего собственного физического состояния, энергичные физические упражнения всегда были частью ее жизни. Она ходила пешком, бегала и ездила верхом, когда могла, и ее особняк в Зионе, как и ее городской особняк в Сиддар-Сити, мог похвастаться хорошо оборудованным спортивным залом, чтобы поддерживать ее форму в течение зимних месяцев. Отчасти это было потому, что ей нравились тренировки, а отчасти из-за потребности куртизанки совершенствовать — и сохранять — свою физическую привлекательность. Но по обеим этим причинам у нее была удивительно хорошая мускулатура, даже больше, чем у Шарлиэн Армак, и это делало ее солидной, значительной массой, которую ни одно человеческое существо из плоти и крови, даже размером с Мерлина Этроуза, не смогло бы нести так легко.

Или так долго. Мерлин посадил разведывательный скиммер в пещере на склоне горы над самым северным из альпийских озер, которые географы Сейфхолда назвали Слезами Лэнгхорна. Оттуда было немалое расстояние в восемь миль по прямой от их цели, а пешком выходило даже в два раза больше, но выбранное им место посадки имело то преимущество, что пещера была достаточно большой, чтобы вместить скиммер. И, как он демонстрировал в течение последних двух часов, ни ее масса, ни высота, ни снег, ни крутизна склонов не имели для него никакого значения. По-своему, это было более впечатляюще, чем все другие чудеса, которые он и Нимуэ Чуэрио продемонстрировали ей и Сандарии.

И, похоже, ему никогда не приходит в голову, что он на самом деле лучше, чем человек из плоти и крови, — подумала она. — Он родом из места и… технологии, — она осторожно попробовала на вкус все еще незнакомое слово, произнося его, — которых никто из нас не мог себе вообразить; у него есть знания, которые большинство из нас даже сейчас не могут себе представить; и он потенциально бессмертен. И все же, несмотря на все это, он относится к нам как к равным — в уединении своего собственного разума, а не только для общественного потребления, — даже, кажется, не осознавая, что он это делает. Интересно, начинает ли он хотя бы понимать, насколько это делает его замечательным?

Она нашла Абрейма Живонса очаровательным, когда они впервые встретились в Зионе. Она не знала источника понимания и сострадания, которые видела в его карих глазах, но даже тогда они были очень притягательными качествами. Теперь, когда ей позволили заглянуть в жизнь и душу Мерлина Этроуза, она нашла их гораздо больше, чем просто привлекательными. Как кто-то выжил в безнадежной борьбе всей своей расы против вымирания, а затем вытерпел все, что пережил человек внутри ПИКИ Нимуэ Албан здесь, на Сейфхолде, и все еще чувствует так глубоко, не отгородившись стеной?

Ее собственная жизнь слишком многому научила ее о барьерах и цене выживания, и она задавалась вопросом, возможно, это было причиной того, что она чувствовала такое сильное родство с Мерлином. Несмотря на все столетия, в течение которых его ПИКА покоилась в своей скрытой пещере, по жизненному опыту он был на пятнадцать лет моложе ее. И все же его жизнь требовала еще больших жертв, самоотверженности и секретности, чем ее собственная. Больше, чем кто-либо другой, кого она когда-либо знала, даже среди сестер, он понимал, что она сделала со своей собственной жизнью… и чего это ей стоило.

Она обнаружила, что теснее прижимается к его спине — по крайней мере, настолько тесно, насколько позволяла ее парка, — и положила подбородок на его правое плечо, прижавшись щекой к его шее, пока он плавно нес ее вниз по долине.

* * *
В горе над ними не было ничего особенно примечательного.

Она была крутой — местами отвесной, — но не круче многих других. Ее вершина возвышалась много выше линии деревьев, ее постоянный снежный покров ярко блестел на солнце, но так же, как и на большинстве других, тянувшихся вверх вокруг нее. Мерлин вернулся к картографическим снимкам, которые Сова собрал с орбиты, как только Эйва сказала ему, где находится их пункт назначения, и узкая тропа, поднимающаяся со дна долины, виднелась на снимках с разгара лета. Как и сады, за которыми сестры ухаживали во время этого краткого тепла, но теперь все эти признаки были скрыты под невыразительным снегом, простирающимся вверх по склону горы.

Какая ирония, — подумал он, — что скрытая гробница святого Коди находится всего в пятистах милях по воздуху от пещеры, в которой его собственная ПИКА проспала столько веков. И что она тоже была спрятана в пещере. Отсутствие в Церкви снарков, вероятно, делало такую степень прикрытия сверху излишней — по крайней мере, в наши дни, — но, возможно, этого не было, когда гробница была установлена впервые, поскольку он понятия не имел, на что могли быть способны «младшие ангелы», которые вычеркнули сейджина Коди из церковных анналов, и кем они были. Тот факт, что даже после смерти «архангелов» они располагали достаточным количеством оружия с кинетической энергией, чтобы уничтожить первоначальное аббатство ордена святого Коди, не был приятной мыслью, особенно когда он поймал себя на мысли, кому еще могло быть оставлено что-то похожее на Камень Шулера семьи Уилсин.

По крайней мере, у Мерлина было достаточно доказательств того, что храмовая четверка не располагала средствами воздушной разведки. Если бы они у нее были, великий рейд на каналы никогда бы не увенчался успехом, и ловушка, которую герцог Истшер расставил армии Шайло, никогда бы не сработала. Так что, по-видимому, единственный способ, которым современная Церковь могла бы обнаружить могилу святого Коди, — это если бы кто-то буквально споткнулся о нее на земле, и это сделало аббатство Сноу, расположенное в шестидесяти с лишним милях к западу от реки Стоун-Шэдоу, настоящей защитой гробницы.

Как и теллесбергский монастырь Сент-Жерно, аббатство Сноу, возвышающееся над самым большим озером из Слез Лэнгхорна, существовало со времен войны с падшими. Снимки и радиолокационные карты, которые снарки Совы собрали с тех пор, как Эйва рассказала им о нем, подтвердили, что аббатство было построено на месте еще более раннего сооружения, хотя в аббатстве не сохранилось никакой технологии, которую Сейфхолду было запрещено разрабатывать. Свидетельства прежней технологии были достаточно очевидны из прямой, как стрела, подъездной дороги, проложенной к нему по крутым склонам узкой долины Стоун-Шэдоу, и из керамокрита, из которого был возведен его первый этаж. Это также хорошо согласовалось с тем, что, по собственным традициям аббатства, оно было построено на остатках того, что когда-то было земным жилищем самого архангела Лэнгхорна. Озера получили свое название из-за традиционной ассоциации с ними как с местом, куда он убывал, когда нуждался в уединении и суровом спокойствии их красоты, чтобы освежить свою душу. До Падения они назывались «Радость Лэнгхорна»; они были переименованы в «Слезы» после того, как его смертное тело было уничтожено предательством Кау-юнга.

Несмотря на всплеск гнева, который Мерлин всегда испытывал, когда сталкивался с очередной очаровательной легендой о Лэнгхорне, он точно понимал, почему строгий, созерцательный орден счел бы это идеальным местом для строительства аббатства, а монахини-чихиритки, которые жили здесь и поддерживали аббатство с любовью и преданностью, находили глубокую, искреннюю радость в том, чтобы делиться этим с другими.

В летние месяцы не было ничего необычного в том, что паломники поднимались по извилистой, узкой, круто поднимающейся долине Стоун-Шэдоу, чтобы провести несколько пятидневок уединений и самоанализа в гостевых покоях аббатства. Конечно, на этой высоте в горах Света к сентябрю уже устанавливался снег, в честь которого было названо аббатство. К середине октября единственный маршрут перекрывался снегом и льдом, и так продолжалось до июня. Монахини аббатства проводили эти зимние месяцы в учебе, молитвах и каллиграфии красивых рукописных копий Священного Писания, которыми славился их скрипторий.

Чего никто за пределами аббатства не знал, так это того, что, несмотря на всю свою долгую связь с орденом Чихиро, аббатство Сноу было полностью пронизано сестрами святого Коди более шестисот лет назад. Действительно, процесс начался еще до этого… Примерно в то время, когда предусмотрительная Мать-настоятельница ордена святого Коди заручилась помощью настоятельницы сестер Сноу, которая оказалась ее троюродной сестрой. Сестры Сноу сыграли важную роль в тайном строительстве первой простой гробницы святого Коди в горах к востоку от Слез Лэнгхорна. Лишь горстка из них знала, что там на самом деле спрятано, но постепенно, с годами, это изменилось. К настоящему времени весь орден сестер Сноу был поглощен сестрами святого Коди. Или, возможно, было бы столь же точно сказать, что сестры Сноу распространили свое членство — и свою защиту — на сестер святого Коди.

Мерлин признал, что это была удивительно эффективная глубокая оборона, но аббатство Сноу было слишком удаленным и неудобно расположенным, чтобы служить оперативным штабом сестер. Вот почему нынешняя старшая Мать обосновалась в Зионе — до своего переезда в Сиддар-Сити, — хотя Мерлин сомневался, что так поступало большинство ее предшественниц. Все, что он узнал от Эйвы до сих пор, казалось, подтверждало его подозрения, что юная Ниниан Рихтейр видела роль ордена несколько иначе, чем те, кто был до нее.

Сестры были стойкой, тихой силой добра в Матери-Церкви с самого начала, но Ниниан… радикализировала их. Он полагал, что это был лучший способ выразить это. Возможно, некоторые из ее предшественниц приняли бы те же решения, что и она, если бы они дожили до того, чтобы увидеть коррупцию викариата, которую видела Ниниан, но он сильно сомневался, что кто-либо из этих предыдущих матерей-настоятельниц потратил бы тридцать лет на подготовку кадров убийц и диверсантов во имя их святого покровителя. Огромный размер сети ордена и его глубоко укоренившиеся традиции секретности и анонимности обеспечили превосходное прикрытие, сокрытие и структуру поддержки для более… активных приготовлений Ниниан, хотя он должен был задаться вопросом, действительно ли она когда-либо верила, что сможет использовать этих убийц и диверсантов.

Теперь он поставил ее на ноги — или, скорее, на вторую пару снегоступов, которые он тащил за собой всю дорогу сюда, — и посмотрел на этот унылый, голый горный склон.

— Раньше, на Старой Земле, говорили, что стоимость недвижимости зависит от местоположения, местоположения, местоположения, — заметил он.

— Сестры, безусловно, согласились бы с этим, сейджин Мерлин. — Глаза Эйвы блеснули, но тон ее был серьезен. — Когда сами ангелы объявляют о вашем уничтожении, нет такого понятия, как слишком удаленное место.

— Понимаю, как это может быть.

— Уверена, что можете, учитывая сказанное вами о платформе кинетической бомбардировки и возможностях ваших собственных снарков. Конечно, наша истинная первая линия обороны не пряталась от инквизиции; она мешала инквизиции понять, что мы существуем. — Она слабо улыбнулась. — Люди не ищут то, о существовании чего они не знают, и мы были осторожны, чтобы сохранить это таким образом, когда дело касается инквизиции.

— Для меня это имеет смысл, — признал Мерлин и взял ее за локоть, когда они начали подниматься по крутому склону. — Полагаю, это причина для часовни бедаристов в той же пещере?

— Конечно, это так, — ответила Эйва, хотя от сочетания разреженного воздуха и напряжения у нее перехватило дыхание.

Он выгнул бровь, глядя на нее, и она усмехнулась.

— Как я уже сказала, нет такой вещи, как быть слишком отдаленным, Мерлин, но у нас должно быть какое-то движение в гробницу и из нее. И обычно у нас здесь есть дюжина или около того сестер, чья официальная работа заключается в том, чтобы ухаживать за часовней святой Бедар и жить в глубокой медитации и молитве. Мы называем их Хранительницами, и вы, возможно, не поверите, насколько востребована эта обязанность. Наше почитание святого Коди никогда не мешало разделить его могилу с архангелами, и сестры всегда чувствовали сильное родство с бедаристами, так что в нашей преданности ее часовне нет ничего мошеннического. И немногие другие религиозные дома, включая аббатство Сноу, предлагают такую прекрасную возможность для созерцания и молитвы. Все мы дорожим этим, и это самое сердце того, для чего был создан наш орден, место, где мы можем быть теми, кто мы есть на самом деле, не боясь выдать секрет нашего существования. Это убежище, в которое мы можем вернуться, место, где мы можем быть с нашими сестрами и восстановить нашу цель и нашу веру.

— Братья Сент-Жерно чувствуют то же самое по отношению к своему монастырю в Теллесберге, — сказал он ей, и она кивнула.

— Полагаю, мы похожи на них во многих отношениях, хотя я должна сказать, что то, как они так много сделали… по подготовке в Чарисе до вашего прибытия, впечатляет больше, чем все, чего мы достигли. И я завидую их способности принять правду о тебе гораздо охотнее, чем это смогут сделать многие из моих сестер.

— Не продавайте себя дешево! — Мерлин покачал головой, а затем наполовину приподнял ее над особенно трудным участком воображаемой тропы, по которой они шли. — Вы были по крайней мере так же активны на четыреста лет дольше, чем они, и вы сделали это, так сказать, в животе зверя. Ради Бога, прямо здесь, на материке, даже в самом сердце Зиона!

— О, я знаю это. — Она улыбнулась ему и похлопала по его нагруднику, покрытому паркой, в знак благодарности, когда он поставил ее на ноги. — Я имела в виду, что им не только удалось выжить, узнав правду — полную правду об архангелах и Церкви, чего мы никогда не делали, — но и сохранить свою собственную веру в Бога, несмотря на всю ложь, которую, как они знали, говорили от Его имени. Это впечатляет, Мерлин. — Настала ее очередь покачать головой. — Надеюсь, что сестры смогут сделать то же самое.

— Действительно? — Он посмотрел на нее сверху вниз, сапфировые глаза потемнели.

— Конечно, я хочу этого, — она спокойно встретила эти глаза. — Думаю, что архиепископ Мейкел совершенно прав. Ваше пробуждение здесь, коррупция викариата, действия храмовой четверки, подъем реформистов, готовность короля Хааралда принять вашу помощь и бросить вызов Клинтану, а также создание империи Чарис — если уж на то пошло, существование двух таких замечательных людей, как Кэйлеб и Шарлиэн, чтобы возглавить эту империю… Искренне верю, что все это действительно Бог, работающий над тем, чтобы снова открыть истину Своим детям, Мерлин. Не притворяюсь, что понимаю все Его цели или почему Он так долго ждал, прежде чем действовать, и в качестве интеллектуального упражнения готова признать и поверить, что все это часть Его плана, потому что я недостаточно храбра, чтобы отказаться от своей веры в Него. Но здесь, — она прижала левую руку к своей груди, — нет никаких сомнений ни в Нем, ни в Его любви к Своим детям.

Она вдруг ухмыльнулась.

— Я была готова свергнуть викариат, если представится такая возможность, Мерлин, потому что знала, что он не может быть исполнением Его воли, что бы там ни утверждалось. Если я верила, что Сам Бог призывает меня к этому, когда я также верила, что каждое предложение Писания было Его собственным безошибочным словом, как я могу подвергать сомнению это новое и гораздо более великое откровение, которым вы поделились со мной?

— Вы замечательная женщина, Ниниан Рихтейр, — сказал он ей. — Не думаю, что я единственный, кто когда-либо говорил вам это, но надеюсь, вы признаете, что у меня довольно ясный взгляд на это, чем у большинства других.

— Мерлин, ваш взгляд — не просто на ситуацию здесь, на Сейфхолде, но и на то, что значит быть человеком — должен быть самым близким к действительно уникальному, что когда-либо существовало. — Ее улыбка превратилась в напряженное, серьезное выражение, и она покачала головой. — Я пыталась представить, на что может быть похожа такая перспектива, но не думаю, что смогу. Не думаю, что кто-то другой смог бы.

Он пристально посмотрел на нее еще мгновение, затем снова перевел взгляд на скользкую тропу, обдумывая то, что она сказала. Вероятно, она была права, но ее собственный жизненный опыт, несомненно, ставил ее в лучшее положение для понимания его собственной точки зрения, чем у кого-либо другого на Сейфхолде — во всяком случае, за пределами Нимуэ Чуэрио.

— Я… — начал он, но остановился на полуслове.

— Что? — спросила она.

Он секунду смотрел вверх по склону, затем криво улыбнулся ей.

— Я следил за дистанционно управляемыми пультами, размещенными вокруг гробницы. Кажется, одна из ваших сестер только что выглянула в окно. Похоже, впереди бушует лишь небольшое смятение.

— Могу себе представить, — сухо сказала Эйва. — Полагаю, что в сложившихся обстоятельствах нам, вероятно, следует ускорить темп — на самом деле ускорить мой темп, — чтобы мы могли немного раньше успокоить их.

* * *
Сестра Эмили, старшая Хранительница, сидела на простом, но удобном деревянном стуле напротив трапезного стола и наблюдала, как Эйва и Мерлин потягивают горячий чай. Ей было за пятьдесят, на два или три года больше Эйвы, в темных волосах начинали пробиваться широкие серебряные пряди, а глаза были цвета ясного зимнего неба. В данный момент эти серо-голубые глаза были темными, полными теней и затаенных вопросов.

Она отправила других Хранительниц — на данный момент их было всего девять — обратно к их обязанностям. То, что они ушли без возражений, многое говорило о дисциплине сестринства, хотя даже их послушания было недостаточно, чтобы предотвратить затяжные взгляды через плечо. Только четверо из них когда-либо по-настоящему встречались со своей старшей Матерью, и немало потрясений было вызвано тем, что Эйва появилась в разгар зимы, пешком, с Мерлином в придачу.

Сестра Эмили, — подумал Мерлин, — очевидно, полностью разделяла этот ужас.

— Я рада видеть вас, Мать, — сказала она через несколько минут, — но уверена, вы можете понять, насколько… удивительным нахожу ваше прибытие сюда. И ваше, конечно, сейджин Мерлин.

— Как вы, наверное, уже поняли, сестра Эмили, сейджин имеет довольно много общего с моим прибытием, — ответила Эйва. — В конце концов, вы же читали дневник святого Коди.

Глаза Хранительницы вспыхнули, когда Эйва упомянула о дневнике в присутствии Мерлина, но она только склонила голову в знак признательности. Эйва отхлебнула еще чаю, затем поставила тяжелую кружку на стол и спокойно встретилась взглядом с сестрой Эмили.

— Сейджин Мерлин действительно сейджин в старом смысле этого слова, — тихо сказала она. — Я могу рассказать вам по своему личному наблюдению, что он обладает всеми способностями, которыми обладал святой Коди, и другими, которыми, сомневаюсь, обладал даже святой. И, — она слабо улыбнулась, — теперь могу честно сказать, что понимаю упоминания в дневнике о переносе хикоусеном архангелов. Это… не совсем то, что мы думали, но сам опыт, безусловно, достаточно чудесен.

— Кесей хи коснулся сейджина? — Глаза сестры Эмили расширились, и Мерлин покачал головой.

— Я бы никогда не стал делать таких заявлений, сестра, — сказал он ей. — И, поверьте мне, вокруг меня не горит священный огонь! — Он криво улыбнулся ей. — Мадам Парсан — ну, на самом деле, полагаю, Мать Ниниан — обладает несколько сомнительным чувством юмора. Уверен, что вы сами это заметили.

Эйва бросила на него насмешливый взгляд, и монахиня усмехнулась. Эта игра, казалось, расслабила ее, и она откинулась на спинку стула.

— Правда в том, Эмили, — сказала тогда Эйва, — что, когда святой Коди писал о своем хикоусене, он на самом деле не имел в виду кесей хи, как мы думали. Хикоусен на самом деле был… сосудом, наделенным силой тайн архангелов, полагаю, это, вероятно, лучший способ описать это. Сейджин Мерлин может призвать такой же сосуд к себе на службу, когда ему это потребуется, но кесей хи, который окутывал хикоусены самих архангелов, был виден смертным только потому, что они были собственными транспортными средствами архангелов.

Глаза сестры Эмили снова расширились, на этот раз скорее от удивления, чем от шока, и Мерлин серьезно кивнул. Это противоречило здравому смыслу, придавая даже мимолетное правдоподобие лжи об «архангелах», но едва ли это был первый раз, когда ему приходилось осторожно подходить к мерам веры Сейфхолда. И, как продемонстрировала Сандария Гэтфрид, даже сестра святого Коди, вероятно, была плохо подготовлена к одновременному разрушению всего, на чем ее воспитывали, чтобы поверить. Если Сандарии было трудно принять правду, даже имея доказательства пещеры Нимуэ вокруг нее, как кто-то мог ожидать, что сестра Эмили примет ее без этих доказательств?

Эйва была права… снова, — признал он. — Возможно, мне это не нравится, но явно пришло время для варианта гамбита «сейджин видит видения».

И, как и в случае с королем Хааралдом и его советниками, это объяснение было полностью правдивым… насколько это было возможно. Это было важно для него, и Эйва согласилась, что очень важно, чтобы они никогда не лгали сестрам. Потенциальные последствия, если те, кто им доверял, обнаружат, что им солгали, были достаточно плохими, чтобы задумываться над ними, но, несмотря на все маски, которые Эйва была вынуждена надевать, все время, когда у нее не было выбора, кроме как притворяться, ее позиция была продиктована как моральными соображениями, так и прагматизмом. Она обязана рассказать сестрам правду; если она не могла дать им это полностью, она, по крайней мере, не дала бы им никакой лжи вместо этого.

— Несмотря на то, что у сейджина Мерлина есть доступ к его собственному хикоусену, он не может просто носиться в нем по миру, — продолжила она сейчас. — По крайней мере, не открыто. Уверена, вы можете себе представить, как Клинтан и инквизиция осудили бы это как доказательство его демонического происхождения, особенно если бы кесей хи не прикасался к нему всякий раз, когда его видели!

Она закатила глаза, и сестра Эмили выразительно кивнула.

— Ну, по тем же причинам я тоже не могу внезапно появиться в Зионе — или где-либо еще, если уж на то пошло. — На этот раз Эйва тихо рассмеялась. — Реакция ваших Хранительниц, когда мы с сейджином поднялись по склону горы, достаточно ясно показывает это, не так ли?

Сестра Эмили снова кивнула, сверкнув зимне-голубыми глазами, и Эйва улыбнулась ей в ответ, затем позволила своему лицу снова стать серьезным.

— Настоящая причина, по которой сейджин привел меня сюда, заключалась в том, чтобы позволить ему изучить дневник, Эмили. Как записал сам святой Коди, к сейджинам прикасается только аншинритсумей. Несмотря на все их другие способности, они не ангелы и не архангелы, и он хочет проконсультироваться с сообщением святого Коди о войне против падших, чтобы получить какое-либо понимание, которое оно может дать. И, — она спокойно встретилась взглядом с сестрой Эмили, — прочитать разделы дневника, которые мы никогда не могли сами.

* * *
Гробница святого Коди была прекрасна.

Часовня, посвященная Бедар, была достаточно красивой, хотя и маленькой. Простые покои Хранительниц были наполовину построены и наполовину вырезаны в камне стен пещеры по обе стороны от входа. Сам этот вход был закрыт каменной стеной, пронизанной четырьмя прекрасными витражами, на которых были изображены знаменитые эпизоды из «Деяний архангела Бедар на Сейфхолде». Зимой через них проникало мало света, но летом они, должно быть, превращали интерьер пещеры в витрину с богато окрашенной подсветкой. Этот свет также был направлен внутрь, туда, где часовня архангела, над которой возвышалась ее статуя, держащая лампу, ее символ, закрывала конец пещеры.

Или, во всяком случае, то, что казалось его концом.

На самом деле пещера простиралась более чем на милю вглубь горы, и это была лишь часть еще большей серии пещер, которые тянулись гораздо дальше, хотя сестры святого Коди отгородили его гробницу от остальной части пещерной системы каменной стеной. Здесь не было витражей, но природный камень естественной пещеры был сглажен и отполирован, чтобы образовать идеально круглую ротонду, а затем украшен резьбой со сценами из жизни святого Коди. Чередующиеся, постоянно горящие лампы из серебра и золота, наполненные ароматическими маслами, были установлены в этих стенах через равные промежутки. Столетия дыма от ламп и благовоний затемнили грубую каменную крышу пещеры, и их свет пролился на резные панели и наполнил тихое благоговение этой комнаты медовым освещением.

Саркофаг в центре ротонды был вырезан из цельного массивного блока мрамора де-Кастро. Этот розовый камень, отмеченный узорами плотных завитков и добытый в горах де-Кастро в Северном Харчонге, был любимым материалом скульпторов и архитекторов Церкви. То, как именно камень для саркофага — более десяти футов в длину и четыре фута в высоту — был доставлен на его нынешнее место, несомненно, было историей, заслуживающей внимания, но Мерлин уже знал, чьи руки создали большую, чем в натуральную величину, лежащую статую святого, которая украшала его. Детали этого невероятно реалистичного изображения захватывали дух, а боковые стороны саркофага были украшены прекрасным изображением того, что казалось бесконечно повторяющимися узорами горных лилий, цветка, ассоциирующегося с мученичеством и сейджинами, которые сражались с силами тьмы в войне против падших.

Как и рельефы, украшающие стены пещеры, создание этого саркофага было нелегкой задачей. И это не было сделано быстро, и каждый квадратный дюйм был делом рук сестер святого Коди, потому что до самого Мерлина ни один посторонний никогда не ступал сюда.

Среди сестер, которые впервые спрятали здесь тело Коди, не было ни каменщиков, ни скульпторов. Это произошло позже, по мере того, как численность тайного ордена постепенно увеличивалась, и некоторые из его сестер, обладающие талантом к выполнению этой задачи, проходили подготовку в великой академии Жьянгду в южном Тигелкампе. Жьянгду создавала скульпторов Церкви Ожидания Господнего почти девятьсот лет, и было очевидно, что сестры, чьи руки создавали красоту вокруг него, легко могли быть одними из самых известных из всех художников Сейфхолда. Но они решили не делиться своим талантом с остальной частью Сейфхолда; все это было потрачено на этот скрытый, отполированный драгоценный камень, который, как они знали, остальной мир никогда не увидит, даже не узнает о его существовании.

Он стоял долгое, безмолвное мгновение с уважением, которого заслуживали вера и благочестие создателей и смотрителей гробницы. Человек, похороненный здесь, был не более божественен, чем «архангелы», создавшие Церковь, которой он служил. Но это ничего не отняло у его служения, точно так же, как ничто никогда не могло уменьшить верность, веру и преданность тех, кто чтил его память, и ноздри Мерлина раздулись, когда он вдохнул аромат ламп, которые вечно горели в память о Коди.

Затем, наконец, он отвернулся от саркофага к не менее красивому золотому реликварию, в котором хранился дневник святого Коди. Он лежал на пьедестале из инкрустированного золотом мрамора в нише, вырезанной в северной стене пещеры, между стоящими доспехами с антикварной кирасой и шлемом, а также безликой глыбой мрамора де-Кастро, пронзенной длинным мечом с прямым лезвием. Доспехи выглядели бронзовыми, а меч — дамасской сталью, но на самом деле оба были сделаны из боевой стали, и этот меч мог быть извлечен из его каменных ножен кем угодно. Если уж на то пошло, им можно было бы проткнуть эту каменную глыбу насквозь, потому что его лезвие было таким же острым, как у вакадзаси, сидящего на бедре Мерлина.

Эйва и сестра Эмили стояли и смотрели, как он подошел к реликварию и открыл его. Том, лежавший в нем, казался переплетенным в кожу, но это тоже было обманчиво. Он осторожно вынул его из бархатного гнезда, открыл обложку и посмотрел на четкий, резко наклоненный почерк на первой странице. Как и доспехи и меч, дневник был сделан из передовой синтетики своего времени, и его страницы были такими же гибкими, как в тот день, когда их выдавливали.

— Меня зовут Коди Кортасар, — начинался он, — и я Адам, удостоенный чести, гораздо большей, чем мог бы заслужить любой смертный, стоять рядом с самими ангелами и архангелами против сил Тьмы.

— Моя служба началась в мрачные дни первых сражений того, что стало войной против падших. Большая часть моих воспоминаний о моей ранней жизни стала неясной, почти как если бы это было не более чем сном, но я помню, как добровольно пошел служить против падших. И помню, как проснулся в священном лазарете, окруженный слугами архангелов, и мой разум был наполнен знаниями и навыками, далеко превосходящими возможности простого смертного, наделенного самим прикосновением Бога.

— Борьба с последователями Кау-юнга шла не очень хорошо, и….

IX

Завод Делтак, баронство Хай-Рок, королевство Старый Чарис, Чарисийская империя
— Что ж, это, безусловно, впечатляет, Брад.

Эдуирд Хаусмин, сложив руки за спиной, шел вдоль громадного «парового автомобиля», который молча стоял на сверкающих стальных рельсах. Брад Стилмин, вдохновитель проекта, шел рядом с ним, за ним следовал Сталман Прейджир.

— Вопрос, конечно, — продолжил Хаусмин, — в том, действительно ли эта проклятая штука сработает.

— Все модели работали так, как предсказывали доктор Вирнир и доктор Маклин, сэр, — почтительно заметил Стилмин. — И Сталман здесь клянется, что полномасштабный проект будет работать так же хорошо.

— И это тоже очень обнадеживает, я уверен, — сухо сказал Хаусмин, оглядываясь через плечо на маленького, крепкого на вид мужчину позади них. — Так я должен понимать, что вы достаточно уверены в себе, чтобы победить его с первого раза, мастер Прейджир?

— Да, сэр. Уверен, — широкая ухмылка Прейджира обнажила отсутствие двух его зубов. — Те ранние модели мастера Стилмина были насквозь забавными, но я действительно с нетерпением жду, когда увижу в действии это!

Хаусмин покачал головой, но при этом улыбнулся. Наблюдение за тем, как Прейджир пыхтит по кольцевой траектории испытательного трека на миниатюрных моделях экспериментальных локомотивов, было источником немалого развлечения для персонала заводов Делтак. На самом деле, многие зрители проводили время, смеясь, но едва ли это был первый раз, когда детские шаги одного из отпрысков Делтака вызывали веселье даже у людей, наиболее преданных тому, чтобы заставить работать хитроумное устройство.

Промышленник сделал паузу, глядя на высокую дымовую трубу автомобиля, затем намеренно отступил назад, пока не смог увидеть весь автомобиль, не поворачивая головы.

Несмотря на все свои размеры, он имел странно незавершенный — или, возможно, слово, которое он искал, было «грубым», — внешний вид по сравнению с изображениями паровозов последнего поколения со Старой Земли, которыми его снабдил Сова. Тем не менее, по той же причине он выглядел гораздо более изящным и утонченным, чем его предшественники начала девятнадцатого века. Он был построен в конфигурации, которую на Старой Земле назвали бы конфигурацией 2-4-0, с двойными передними колесами, за которыми следовали два спаренных ведущих колеса, приводимые в действие двумя приводными цилиндрами диаметром двадцать один дюйм с тридцатидюймовым ходом поршня. В отличие от судовых двигателей, которые были первой настоящей любовью Прейджира, в автомобилестроении использовалась система жаровых труб, при этом горячие газы из топки проходили через заполненный водой котел. Тем не менее, он был спроектирован для работы при более высоком давлении и температуре, чем большинство локомотивов Старой Земли до двадцатого века, и включал в себя как пароперегреватель (трубы, в которых пар из котла проходил через горячие газы печи перед собственно котлом, который дополнительно нагревал его для получения «сухого пара» для цилиндров) и дутьевую трубу, использующую отработанный пар для увеличения тяги топки с целью повышения ее эффективности. Пароперегреватель был одной из идей Прейджира, основанной на его работе с судовыми двигателями, но дутьевая труба была предложением Хаусмина, основанном на предложениях Совы и доктора Данель Вирнир. Существовали огромные возможности для повышения эффективности обоих, поскольку разработка Вирнир динамики давления все еще находилась на очень ранней стадии, и все еще было несколько проблем с тарельчатыми клапанами, которые пропускали пар в цилиндры. Несмотря на это, по расчетам Совы, текущая конструкция будет производить около шестидесяти одной драконьей силы (более полутора тысяч лошадиных сил Старой Земли) и, вероятно, уже находится на одном уровне с таковыми в последние два десятилетия или около того девятнадцатого века.

Прототип перед ним стоил огромных денег с точки зрения квалифицированной рабочей силы и ресурсов в то время, когда и то, и другое было в критическом дефиците, но, как и во многих других проектах заводов Делтак, мужчины (и женщины), ответственные за его разработку, внимательно следили за тем, как производить его потомство настолько эффективно, насколько это возможно. В то время как прототип был, по сути, изготовлен вручную, он был спроектирован таким образом, чтобы его преемники могли быть сконструированы из серии узлов, все размеры и планировка которых облегчали быстрое изготовление.

Это очень помогло бы, если бы Хаусмин взял на себя обязательство запустить их в производство, но это все равно потребовало бы еще одного расширения его возможностей по производству необходимых крупномасштабных — очень крупномасштабных — стальных отливок. Фактически, ему пришлось бы добавить специализированный автомобильный завод к своему и без того огромному заводу, не говоря уже о еще более крупном, предназначенном исключительно для прокатки рельсов для будущих путей. С другой стороны, такого рода расширение было тем, к чему Хаусмин научился относиться спокойно, и работа, проделанная Делтаком по проектированию и строительству паровых энергостанций, брони и новых тяжелых орудий для флота, чрезвычайно помогла бы, если бы он это сделал. И он был почти уверен, что так и будет, учитывая личный интерес Кэйлеба и (особенно) Шарлиэн к проекту.

Конечно, интересный вопрос — это как я собираюсь производить достаточно стали, чтобы держать все мои шары в воздухе одновременно, — сухо размышлял он. — Слава Богу, наконец-то заработали заводы на озере Лайман! Но даже с этим дополнительным производством…

Ему удалось подавить дрожь, когда он подумал об избыточной нагрузке, которую это обещало создать для его сталелитейного завода. Чего бы ни хотели Стилмин и Прейджир — или Шарлиэн, если уж на то пошло, — железным дорогам просто придется занять второе или даже третье место в ближайшем будущем. Ему нужно было достроить броненосцы, достроить корабли Кинг Хааралд (и изготовить их орудия), а также сначала произвести всю артиллерию и стрелковое оружие, необходимые имперской чарисийской армии. После того, как эти мелкие вопросы будут решены, он сможет уделить автомобилестроению то внимание, которого, по мнению Стилмина, оно явно заслуживало.

И в этом Брад тоже не так уж сильно ошибается, — напомнил он себе. — Именно железные дороги больше, чем что-либо другое, действительно стимулировали развитие сталелитейной промышленности Старой Земли. И, честно говоря, железные дороги пойдут еще дальше к тому, чтобы ослабить хватку Запретов, чем артиллерия. Это то, что просто должен иметь любой — особенно любая наземная держава, — кто хочет конкурировать в плане промышленности. Во всяком случае, как только они об этом узнают.

— Хорошо, — сказал он наконец, отворачиваясь от автомобиля и встречаясь взглядом со Стилмином. — Отец Пейтир будет завтра или послезавтра, чтобы ты продемонстрировал ему свое новое чудовище. Пока что ему, похоже, нравится эта идея, поэтому, пожалуйста, постарайтесь не взорвать его у него на глазах.

— Мы постараемся, сэр, — заверил его Стилмин с усмешкой, и Хаусмин фыркнул.

— Сейчас достаточно легко сказать, — мрачно заметил он. — Если он все-таки взорвется, ты тоже взорвешься вместе с ним. А это значит, что именно мне придется объяснять ему все это постфактум!

— Мы со Сталманом сделаем все возможное, чтобы не причинять вам подобных неудобств, сэр, — пообещал Стилмин.

— Смотри, чтобы ты это сделал, — строго сказал Хаусмин, затем вздохнул. — А теперь я должен пойти и перекинуться парой слов с мастером Малдином о новых стрелковых линиях.

— Удачи, сэр, — сказал Стилмин, и Хаусмин снова фыркнул и направился к ожидавшему его велосипеду.

Персонал Эдуирда Хаусмина был самым большим, какой когда-либо видел Сейфхолд. Только на заводах Делтак работало более сорока тысяч рабочих, и это не считая его армии шахтеров или газовых заводов — или строителей каналов, барж и рабочих верфи, если уж на то пошло. В него также не входили какие-либо другие его литейные и мануфактурные цеха. В целом у него работало более ста тысяч рабочих, и их число продолжало неуклонно расти. Однако Делтак был, безусловно, его крупнейшим предприятием, и начинающий автомобильный цех отделяло более двух миль от оружейной мастерской имени Урвина Мандрейна, где производились револьверы и новые винтовки имперской чарисийской армии. Постоянная пелена дыма, создаваемая коксовыми и доменными печами, придавала воздуху едкий, режущий нос запах, а уровень шума и стремительный уровень энергии пугали непосвященных и были более чем достаточны, чтобы заставить любого велосипедиста быть осторожным, пытаясь пробраться сквозь него.

Он миновал множество других велосипедов — они становились все более распространенными, особенно вокруг различных мануфактур Хаусмина, — и слышал звон установленных на руле нажимных колокольчиков, когда их водители предупреждали людей о своем приближении. Этого предупреждения было недостаточно, чтобы предотвратить случайное столкновение и падение, но большинство его рабочих приобрели привычку убегать с дороги, прежде чем их задавят новые хитроумные приспособления. Они, безусловно, сделали движение более быстрым и эффективным, и если предложение Нармана Тайдуотера по производству пневматических шин из корисандского каучука сработает….

Он посмотрел на облако дыма со своими обычными смешанными чувствами. С одной стороны, он ненавидел то, что это делало с легкими его рабочих. С другой стороны, это было неизбежным следствием производства количества стали, необходимого Чарису для его выживания. И какие бы сомнения у него ни были по этому поводу, эти коксовые и доменные печи производили побочные продукты — от угольного газа, освещающего его производственные цеха и здания, а также набережную Теллесберга, до креозота, сохраняющего деревянные шпалы, которые в конечном итоге понадобятся железным дорогам Стилмина, — продукты, которые имели почти неисчислимую ценность. И еще через несколько месяцев некоторые из тех побочных продуктов найдут свое применение в производстве первого бездымного пороха Сейфхолда и артиллерийских разрывных снарядов.

Тем временем ливизитовая мануфактура к западу от главного завода Делтака перешла к массовому производству. По настоянию Мерлина продукция первоначального пилотного производства была передана графу Хэнту, который, безусловно, использовал ее с хорошим эффектом, но то производство едва ли было эффективным процессом. С другой стороны, новая мануфактура учла десятки уроков, извлеченных в процессе создания прототипов, и, похоже, она должна была превзойти первоначальные прогнозы Сандры Ливис по выпуску продукции минимум на десять процентов. Хаусмин надеялся, что это компенсирует ее недовольство тем, как Кэйлеб и Шарлиэн настояли на названии нового взрывчатого вещества.

Она хотела назвать его оригинальным именем Альфреда Нобеля, поскольку большая часть ее работы была просто дублированием его производственных процессов на Старой Земле. К сожалению, никто не смог придумать разумного объяснения такому странному слову, как «динамит», и она была не в восторге, когда ее монархи настояли на том, чтобы вместо этого назвать его в ее честь. Продукция новой мануфактуры фактически превосходила ранние достижения Нобеля, но оставалась непригодной в качестве наполнителя для снарядов по всем причинам, присущим большинству взрывчатых веществ на основе нитроглицерина: выделение жидкости, чувствительность и склонность к разложению при хранении.

Нитроцеллюлозная взрывчатка почти наверняка станет доступной раньше подходящего наполнителя для осколочно-фугасных снарядов, но Ливис шла по горячим следам тротила военного назначения. У нее были все ингредиенты (включая толуол, извлеченный из сосны с голубыми иглами, дерева, которое было обычным в Чарисе и Эмерэлде); вопрос главным образом заключался в том, чтобы производить их в достаточном количестве с необходимыми гарантиями от токсичности. И, как с сожалением признал Хаусмин, с прицелом на ограничение долгосрочного объема загрязнения, которое могло бы создать производство. Как и во многих других аспектах чарисийской версии промышленной революции, они сделали бы все возможное, чтобы смягчить последствия, но у них не было другого выбора, кроме как продолжать процессы создания оружия, необходимого им для выживания.

Во многих отношениях пикриновая кислота была проще в производстве. Она также была более мощной, чем тротил, но имела серьезные проблемы со стабильностью и коррозией. При всех своих других недостатках тротил был чрезвычайно стабилен и гораздо безопаснее в хранении или обращении, а его более низкая температура плавления значительно облегчала заполнение им снарядов.

Линии по производству и сборке патронов для стрелкового оружия на заводе Делтак также работали на полную мощность, хотя, как и на фабрике ливизита, пороховой завод был расположен далеко от основного объекта. В конечном счете, однако, основная часть мощностей Хаусмина по заправке патронов Чариса будет расположена на заводе Канир, заводе-спутнике в заливе Галл, недалеко от залива Эрейстор в графстве Бейшор Эмерэлда.

Все больше и больше порохового производства империи уже было перенесено в Эмерэлд. Отчасти это было сделано для того, чтобы рассредоточить производство и уменьшить зависимость империи от существующих пороховых заводов Чариса, особенно после ужасающего взрыва на пороховой фабрике Хейрата. Однако большая часть этого была простой рационализацией в свете близости Эмерэлда к Вивернарию. Этот скалистый мыс на северо-западной оконечности острова Силверлоуд, через пролив Долфин от Эрейстора, мог похвастаться огромными, похожими на скалы залежами гуано виверн, которые в первую очередь были главной причиной заселения Силверлоуда (если даже сейчас можно назвать так его редкую плотность населения). Они также были причиной того, что дальновидная династия Армак претендовала на весь остров задолго до того, как кто-либо из ее представителей когда-либо слышал о ком-то по имени Джеремайя Ноулз, из-за их ценности для индустрии удобрений. Эмбарго Жаспара Клинтана серьезно подорвало прибыльную торговлю нитратами с материком, но те же самые нитраты были столь же важны для растущей военной промышленности.

Учитывая количество пороха, которое уже производил Эмерэлд, и тот факт, что текущее производство гильз заводами Делтак было выше, чем их можно было заполнить на месте, имело смысл отправить дополнительные гильзы в Эмерэлд. В конце концов, когда собственные линии по производству гильз завода Канир выйдут на запланированную мощность, Эмерэлд также будет обеспечивать по меньшей мере пятьдесят процентов всех гильз империи, и Кэйлеб и Шарлиэн намеревались разместить на острове также большую часть производства бездымного пороха. Если уж на то пошло, они также начали устанавливать оборудование для вытяжки гильз на заводе в Мейкелберге, где уже действовала первая из новых чисхолмских линий по производству винтовок и револьверов. Это было частью их плана по распространению занятости — и еретических концепций индустриализации — как можно шире среди своих подданных.

И было бы хорошо, если бы работы в Канире пошли полным ходом, — размышлял Хаусмин, — уверенно крутя педали, потому что 1-й корпус Кинта Клэрика полностью перевооружался новым оружием, стреляющим патронами. Каждому из его снайперов-разведчиков и каждому бойцу 3-й конной бригады должны быть выданы один из новых револьверов (официально «револьвер М96, калибр.45, Mod 0», но уже известный войскам как «Малдин.45», к немалому смущению Тейджиса Малдина), и одна из еще более новых винтовок M96 с магазином. Четырем тысячам стрелков 4-й пехотной дивизии также предназначались M96, в то время как для всех остальных были переделанные казнозарядные автоматы Мандрейна. Официально они были обозначены как «винтовка Мандрейна, калибр.50, Марк II, модель 2», но войска, с их обычным пренебрежением к официальной терминологии, приняли собственное обозначение Мандрейна и назвали их просто «люками» из-за конструкции их откидных казенных частей. Прежние револьверы конной пехоты передавались артиллеристам 1-го корпуса, а минометным расчетам подразделений поддержки и солдатам групп артиллерийской поддержки также выдавались «люки».

Это означало, что двадцать семь тысяч или около того солдат 1-го корпуса могли выставить внушительную огневую мощь, но это также означало, что Хаусмин был вынужден отправить новое оружие не позднее начала февраля, если он хотел передать его в руки Грин-Вэлли вовремя для его запланированного наступления, а производство патронов отставало от первоначальных оценок. Они смогли отправить двести патронов на револьвер, триста патронов на «люк» и триста пятьдесят на винтовку М96, но это был не очень щедрый запас, учитывая необходимость солдат ознакомиться с новым оружием и взять с собой в бой достаточный запас боеприпасов. Еще больше боеприпасов изготовлялось и уже было отправлено в Сиддармарк, и их ожидали дополнительные винтовки и револьверы. Создать достаточный запас новых боеприпасов оказалось сложнее, чем предполагалось, и он сильно подозревал, что спрос на местах также будет выше прогнозов, когда начнется сезон весенней кампании. Все это объясняло пот и беспокойство, которые он тратил на новые мануфактуры боеприпасов Эмерэлда.

Он поморщился при этой мысли, но если Грин-Вэлли придется быть осторожным с расходами на боеприпасы в течение следующего месяца или около того, его люди все равно будут в гораздо лучшем положении, чем их противники. Новые минометы M97 также помогут компенсировать нехватку боеприпасов к стрелковому оружию, и, хотя ливизит был не очень подходящим наполнителем для снарядов, Хэнт уже продемонстрировал, насколько полезным он окажется для боевых инженеров имперской чарисийской армии. В общем, армия Бога не собиралась наслаждаться свежими плодами чарисийской изобретательности.

Что чертовски хорошо, — сказал он себе с еще более мрачным выражением лица, когда наконец добрался до места назначения и слез с велосипеда. — Брат Линкин на заводе Сент-Килман вызывает еще большее раздражение, чем Жуэйгейр в Горате. И Дючейрн превращается в еще большую занозу в заднице, чем был раньше. Надеюсь, что тот, кто убил Жоржа Трумина и украл его портфель, найдет особенно горячий плевок в аду. Более того, надеюсь, что агенты Эйвы поймают его и сбросят в залив Бедар с камнем, привязанным к лодыжкам.

Любопытство, воображение и подвижный ум Линкина Фалтина, как и у Динниса Жуэйгейра, делали именно то, что требовалось для выполнения первоначальной миссии Нимуэ Албан… что было неудачно с точки зрения того, что нужно было Чарису. Фалтин был достаточно умен, чтобы понять, что высота и форма затвора новой винтовки, разработанной Жуэйгейром и модифицированной им самим, вероятно, будут иметь решающее значение. Поэтому он изготовил сразу не менее двух дюжин прототипов, каждый с немного разными винтами, и выбрал тот, который показал наилучшие результаты.

Не довольствуясь остановкой на достигнутом, он пошел на шаг дальше, чем Жуэйгейр, и придумал еще лучшую конструкцию казенной части, и производил новые винтовки в большем количестве — и дешевле — чем прогнозировалось. Он даже собирался добиться большей степени стандартизации, хотя это только начиналось. Хуже того, он ухватился за заметки о мартеновском производстве стали из портфеля Трумина, как утопающий за спасательный плот с приближением кракенов.

При поддержке Дючейрна он перевел схемы и инструкции, которые Трумин должен был передать совету мануфактур Грейгэра Стонара, в подробные планы строительства и инструкции по их эксплуатации и распространил их по всем литейным заводам в землях Храма, Харчонге, Деснаире и Доларе.

Деснаир (как и следовало ожидать) был гораздо менее восприимчив к новым концепциям, и даже доларским литейным мастерам потребовалось бы некоторое время, чтобы запустить и отладить новые печи. Зимняя погода тоже не способствовала строительству. Если уж на то пошло, Чарис, в немалой степени благодаря вкладу Мерлина (и Совы), имел огромную фору в искусстве изготовления хорошей стали и сплавов, на дублирование которых церковным литейным заводам потребовались бы годы (или даже десятилетия) методом проб и ошибок. Однако даже несовершенная сталь была намного лучше чугуна, и производство Церкви должно было значительно возрасти, а самый первый из новых сталелитейных заводов будет запущен в эксплуатацию в районе залива Долар в ближайшие месяц или два.

Это не могло занять намного больше времени, учитывая, что сам Хаусмин создал большинство новых техник как немногим большее, чем систематические усовершенствования уже существующих практик. И, к сожалению, инструкции, которые он отправил Сиддармарку для применения этих усовершенствований, были очень четкими, краткими и полными. Им просто повезло, что другая информация в украденном портфеле Трумина была задумана как широкое введение в концепцию паровых двигателей, а не как инструкции по сборке со схемами и четкими указаниями о материалах, размерах и методах, которые были предоставлены для печей. Последнее, что им было нужно, — это доставить Матери-Церкви то, что представляло собой настоящую рабочую модель одного из любимых паровых двигателей Прейджира!

Даже брат Линкин находил перевод общих принципов в реальное оборудование трудным делом, но Хаусмин был мрачно уверен, что, если у него будет достаточно времени, он сам создаст грубые паровые двигатели. Без сомнения, они были бы недостаточно мощными и подверженными поломкам, не говоря уже о том, что предлагали бы множество возможностей для катастроф, таких как взрывающиеся котлы, но они все равно представляли бы собой огромное увеличение возможностей Церкви. Это было бы достаточно плохо только с точки зрения паровых двигателей на одних доменных печах и мануфактурах, но мысль о столкновении даже с относительно медленными военными кораблями с паровым двигателем была непривлекательной.

Что ж, даже брат Линкин и лейтенант Жуэйгейр не собираются за одну ночь перестраивать все промышленное производство Церкви, — напомнил он себе, вкатывая велосипед на стойку перед заводом винтовок номер один имени Урвина Мандрейна. — И не думаю, что армии Божьей осталось очень много месяцев. Все, что они захотят сделать после того, как мы надерем задницу их армии между ушей и убедим храмовую четверку, что они никогда-никогда-больше не захотят связываться с чарисийцами, меня устраивает.

— Мастер Хаусмин! — Тейджис Малдин поприветствовал его широкой улыбкой, пожав ему руку. — Вижу, вы ближе по времени, чем обычно!

— Не очень хорошо указывать на то, что я всегда отстаю от графика, мастер Малдин, — нахмурившись, сказал ему Хаусмин, и Малдин усмехнулся. Он прошел долгий путь от встревоженного, но решительного мастера, который искал аудиенции у самого богатого человека на Сейфхолде, чтобы показать ему свою концепцию нового револьвера. И так и должно было быть, поскольку он сам был на пути к тому, чтобы стать одним из самых богатых людей на Сейфхолде. Однако едва ли не более важной для Эдуирда Хаусмина была уверенность Малдина в собственной самооценке — и в собственных изобретательных суждениях, — которая пришла вместе с последним безумно напряженным годом или около того его жизни.

— Мне кажется, нет никаких причин, по которым вы должны отличаться от тех из нас, кто работает на вас, сэр, — отметил Малдин. — Каждый из нас пытается выполнить двухчасовую работу за один час каждый благословенный день Лэнгхорна, не так ли?

— Я действительно верю, что вы правы, — признал Хаусмин, отпустив руку другого мужчины и мотнув головой в сторону двери оружейного завода. — Так почему бы нам с тобой не пойти и не взглянуть на твою последнюю попытку растянуть доступные тебе часы?

— Честно говоря, сэр, думаю, что это то, что вы могли бы найти немного интересным, — сказал Малдин, идя рядом с ним. — Я немного подумал о том, что вы сказали на днях об одном преимуществе гладкоствольных ружей перед винтовками. Особенно винтовками, заряжающимися с казенной части.

— А? — Хаусмин спрятал улыбку за озадаченным выражением лица. Он с нетерпением ждал этого разговора. — О! — Он позволил своему выражению проясниться. — Ты имеешь в виду их способность стрелять не просто единственной пулей, а сразу «пулей и картечью», когда дистанция достаточно мала, как в битве при Киплинджире?»

— Да, сэр, это так. — Малдин нетерпеливо кивнул. — Видите ли, я подумал об этом, и нет никакой причины, по которой мы не могли бы стрелять картечью из патрона, кроме повышенного расхода меди для столь большого патрона. Но потом до меня дошло. Патроннику все равно, из чего сделан патрон; его задача — удерживать заряд, во что бы мы его ни упаковали. И мне пришло в голову, что вместо того, чтобы использовать латунь, мы могли бы посмотреть на другие материалы. Типа бумаги. Теперь берем картон нужной формы и прикрепляем один конец к латунной чашке, чтобы она удерживала запал, и все, что нужно будет сделать, это…

X

Пещера Нимуэ, горы Света, земли Храма
— Сова и я завершили наш анализ.

Голографические глаза Нармана Бейца скользили по лицам других членов небольшой группы, собравшихся — физически или электронно — за столом в пещере Нимуэ. На самом деле, физически присутствовали только Мерлин, Эйва и Сандария Гэтфрид, но на этот раз Сова сгенерировала полные голографические изображения всех присутствующих, а не просто проецировала их на контактные линзы тех, кто был разбросан по всей планете.

— Как предположили сестры святого Коди, — продолжил Нарман, на этот раз глядя на Эйву и Сандарию, — причиной, по которой он решил писать по-испански — на испанском языке, было его беспокойство по поводу того, насколько далеко за рамки общепринятой доктрины и теологии могут выйти его рассуждения. Однако даже те фрагменты, которые он записал на английском языке, дали нам значительное дополнительное представление о том, что на самом деле произошло после удара Ракураи по анклаву Александрия.

— Озарение, которого еще нет в дневнике Сент-Жерно? — спросил Мейкел Стейнейр, сложив свои жилистые руки на столе перед собой. На самом деле они были сложены на его столе в далеком Манчире, где была почти полночь.

— На самом деле, нового довольно много. — Нарман пожал плечами. — Джеремайя Ноулз и его друзья были спрятаны в Теллесберге, Мейкел. У них был доступ только к той информации, которая доходила до того, что по сути было очень маленьким городком на далеких задворках. Это ограничивало то, что они действительно могли знать о том, что происходило в других местах, и их приказы от Шан-вей не высовываться также сыграли свою роль. Вчетвером они не смогли бы многого добиться, отрезанные от Александрии и изолированные на полмира от всех остальных колонистов, даже если бы у них не было инструкций Шан-вей затаиться, выжить и планировать будущее. Так что во многих отношениях взгляд Сент-Жерно на войну против падших был таким же взглядом постороннего, как и у любого другого жителя Сейфхолда. Коди Кортасар, с другой стороны, был в самом разгаре этой войны. Он видел гораздо больше ее, и с совершенно другой точки зрения.

Стейнейр медленно и задумчиво кивнул.

— Спасибо, — сказал он. — Я не оспаривал вашу интерпретацию, только хотел убедиться, что понял контекст.

— При всем моем уважении, ваше преосвященство, — выражение лица Сандарии было таким же сухим, как и ее тон, — думаю, что «контекст» — это то, что мы все могли бы использовать на данный момент.

Несколько других хихикнули, и Мерлин улыбнулся. Сандария могла продолжать питать сомнения по поводу версии внутреннего круга об архангелах, но ее пребывание здесь, в пещере Нимуэ, смягчило самые острые углы этих сомнений. И она, очевидно, преодолела свой первоначальный дискомфорт от долгих бесед с людьми, которые физически не присутствовали… или оказались мертвыми.

Она испугалась Совы, когда Мерлин и Нимуэ объяснили, что его голограмма была голограммой человека, который никогда физически не существовал за пределами фактически «магических» границ компьютера. Тем не менее, ей было легче переварить это, чем мысль о том, что люди, которых она знала как Мерлина и Нимуэ, на самом деле были парой машин, обе из которых содержали воспоминания молодой женщины — той же самой молодой женщины, — которая умерла почти за тысячу лет до ее собственного рождения. Однако она знала — или, по крайней мере, была представлена — и Мерлину, и Нимуэ до того, как ей рассказали эту правду, и она относилась к ним как к отдельным и самостоятельным личностям, которыми они стали таким образом, что факт физической смерти Нимуэ Албан отодвинулся ниже уровня осознания разума.

Она не могла сделать этого с Нарманом Бейцем. Она знала, что он умер, и у него было не больше физического тела, чем у Совы. Ей потребовалось много дней, чтобы избавиться от мысли, что она разговаривает с призраком всякий раз, когда беседовала с Нарманом. На самом деле, в течение первых пятидневок после ее прибытия в пещеру она избегала разговоров с ним, когда это было возможно. Она предпочла бы адресовать любые комментарии или запросы Сове и позволить ИИ направить их к Нарману, только если это окажется необходимым.

Может быть, тот факт, что сейчас ей с ним намного комфортнее, — это хороший знак, — подумал Мерлин. — Думаю, что ее разум и ее мировоззрение были… расширены таким образом, что она до сих пор этого не осознала. Во всяком случае, я чертовски на это надеюсь.

— Контекст, безусловно, имеет решающее значение для понимания того, что на самом деле было сказано, сестра, — согласился Мейкел. — И подозреваю, что у святого Коди была… уникальная перспектива, мягко говоря.

— Думаю, мы все могли бы согласиться с этим, — сказал Нарман. — На самом деле, я нашел кое-что из того, что он сказал, еще более интересным из-за того, что это приоткрывает способ перепрограммирования воспоминаний колонистов.

— Что ты имеешь в виду? — Глаза Кэйлеба пристально сузились.

— Ну, из английских частей его дневника было очевидно, что по крайней мере некоторые из его воспоминаний были… перестроены во второй раз, когда он стал сейджином. Ссылки на его пробуждение в «священном лазарете» и отсутствие ясности в его ранних воспоминаниях сделали это довольно понятным. Сначала мы предположили, что они были неясны, потому что это были новые воспоминания, подобные тем, которые Бедар имплантировала всем колонистам. Но после тщательного чтения и анализа мы с Совой пришли к выводу, что на самом деле это не так. Вместо новых, сфабрикованных воспоминаний, похоже, воспоминания, которые, как мы думали, Бедар полностью уничтожила, на самом деле не были уничтожены. Есть несколько отрывков, которые, по-видимому, содержат ссылки, по крайней мере, на частичные воспоминания о Старой Земле. Я подозреваю, — Нарман снова посмотрел на Сандарию, — что эти ссылки являются одной из причин, по которой сестры интерпретировали его более поздние комментарии как указание на то, что души колонистов были где-то в другом месте, прежде чем они пробудились здесь, на Сейфхолде. Во всяком случае, они описывают мир, очень, очень отличающийся от Сейфхолда. Например, есть один на девяностой странице, который, безусловно, кажется воспоминанием о видеозвонке. На самом деле он никогда не называет это коммуникатором или коммом — он использует термин кейтей, который, по-видимому, является словом, которое орден Чихиро использовал, когда выдавал коммы недавно созданным сейджинам, — но Сова и я согласны, что это должно быть то, о чем он говорил. Его память просто не была достаточно ясной, чтобы описать это полностью.

— Я помню отрывок, о котором вы говорите, — сказала Сандария. — Вы имеете в виду то, где он пишет о призраке своей жены, не так ли?

— Вот именно, — кивнул Нарман. — Из того, как он описывает, что видел ее «как будто в зеркале, которое жило и говорило», очевидно, что он не разговаривал с ней лицом к лицу, и единственное, что мы могли придумать, чтобы объяснить это, была своего рода видеосвязь. Мы также проверили первоначальные списки пассажиров и обнаружили, что Коди Кортасар и его жена Сандра числятся колонистами в анклаве Зион. Однако, согласно документам Шан-вей, Сандра была убита менее чем через три года после пробуждения колонистов.

— Убита? Как? — спросила голограмма Нимуэ.

— Ящером-резаком, но Коди, по-видимому, не помнил никаких подробностей ее смерти. На самом деле, есть несколько мест, где он комментирует пробелы в своих собственных воспоминаниях о Сейфхолде, и у него не было личных воспоминаний о событиях, непосредственно связанных с ударом по Александрии.

— Вы думаете, что эти воспоминания были намеренно подавлены? — спросил Доминик Стейнейр.

— Нет. — Нарман пожал плечами. — Полагаю, что это возможно, но не вижу никаких причин для того, чтобы они сделали это нарочно. Думаю — и Сова согласен, — что это, вероятно, был непреднамеренный побочный эффект их попытки выборочно отменить часть подавления памяти, которую они сделали, когда превратили его в Адама.

— Я заметил его ранние упоминания о том, как легко он научился управлять «хикоусеном», которым они его снабдили, — сказал Мерлин, — но не помню ни одного места, где он действительно называл это «аэромобилем».

Нарман фыркнул, поскольку Мерлин (или любой другой ПИКА) — как и Ниниан Рихтейр — обладал идеальной памятью.

— Вы не помните этого, потому что он этого не делал, — сказал пухлый маленький эмерэлдец. — Он всегда называл его либо хикоусен, либо просто «мой сосуд». Вы правы насчет того, как быстро он научился с ним обращаться, и то же самое можно было сказать о многих небольших высокотехнологичных предметах, которые ему поставляли «архангелы». Например, аптечка, коммуникатор, прибор ночного видения при слабом освещении и многое другое. Нам кажется, что командный состав решил, что было бы проще и быстрее — и, вероятно, более впечатляюще «чудесно» — чтобы их сейджины просто «обладали» любыми необходимыми навыками без необходимости обучения. Могло быть несколько способов сделать это — у всех Адамов и Ев все еще были их широкополосные импланты для скоростного обмена информацией — но, похоже, тот, который они выбрали, состоял в том, чтобы вернуться к воспоминаниям своих кандидатов в сейджины и… активировать эти навыки без каких-либо сознательных воспоминаний о том, откуда они пришли или как они впервые были приобретены.

— Что ж, это было высокомерно с их стороны, — пробормотала Нимуэ. Все взгляды обратились к ней, и она пожала плечами и посмотрела через стол на Мерлина. — Помнишь, что сказала тетя Аэронвен о намеренно подавленных воспоминаниях?

Мерлин на мгновение нахмурился, затем кивнул.

— Ты имеешь в виду, когда они с папой ввязались в эту затяжную драку из-за моральности подавления травмирующих воспоминаний?

— Да. — Нимуэ вернула свое внимание к остальным. — Тетя Аэронвен была моей… нашей, я полагаю, — ее губы изогнулись в улыбке, — старшей сестрой отца. Она была психиатром, и, как и многие психиатры, большую часть своей практики имела дело с пациентами, страдающими от посттравматического шока и сокрушительного депрессивного эффекта от того, насколько плохо шла война. Технология, которую операция «Ковчег» использовала для подавления воспоминаний колонистов о Старой Земле, опиралась в основном на методы лечения, доступные практикующим психиатрам, и я помню, что тетя Аэронвен была очень непреклонна в том, что правильным глаголом было «подавлять», а не «стирать», когда они с папой поссорились. Папа считал аморальным красть чьи-то воспоминания, даже если сами пациенты просили об этом. Тетя Аэронвен думала, что он был полон дерьма, но в ходе… обсуждения указала, что по-настоящему стереть память невозможно. Все, что она могла сделать, это подавить ее и, в особо серьезных случаях, заменить другим, менее травмирующим воспоминанием.

— Она была готова признать, что вытеснение может привести к злоупотреблениям, но она была непреклонна в том, что само подавление было полностью моральным, если врач считал, что это будет наиболее эффективным способом справиться с травмой, и если пациент согласился на процедуру после ее тщательного объяснения. И она также указала, что первоначальная память всегда была где-то там. Терапевт мог бы извлечь ее, если бы была какая-то причина сделать это позже, так что, по ее мнению, это вряд ли можно было назвать «воровством». Если уж на то пошло, для большинства психиатров было стандартной практикой составлять полную запись личности, которую можно было постоянно хранить и вызывать при необходимости так же легко, как загружать воспоминания о переживаниях ПИКА в его органический оригинал.

— Однако сейчас я думаю о том, как она указала, что одной из причин замены подавленных воспоминаний искусственными было то, чтобы помешать пациенту нащупать «пустое место» в его воспоминаниях. И причина для этого заключалась в том, что, если бы он тыкал в это слишком долго и усердно, он вполне мог бы отменить первоначальное подавление. Тетя Аэронвен была бы в таком же ужасе, как Шан-вей и коммодор, от того, что Лэнгхорн и Бедар сделали с колонистами, но если бы она была частью команды, которая подписала это, она никогда бы не пошла и не стала тыкать в эти подавленные воспоминания достаточно сильно, чтобы вытащить их на поверхность. Во всяком случае, если только она не намеревалась восстановить первоначальные воспоминания пациента во всей их полноте.

— Помню этот разговор, — сказал Мерлин через мгновение, его глаза были сосредоточены на чем-то, что могли видеть только он и Нимуэ, и он слабо улыбнулся. — Жаль, что тетя Аэронвен не была частью команды; она бы всадила нож в ребра Лэнгхорну в тот момент, когда он придумал свой мозговой штурм! Но я понимаю эту точку зрения.

Он полностью открыл глаза и сосредоточился на настоящем.

— Нимуэ имеет в виду, что если они начнут повторно активировать выбранные воспоминания — или, по крайней мере, воспоминания о выбранных навыках — они рискуют снова включить и другие воспоминания. А если так, то «сейджин Коди» вполне мог быть не единственным сейджином, в чьем дневнике содержались упоминания о вещах, которые ни Адам, ни Ева не должны были помнить.

— Это может объяснить, почему мы с Совой не смогли найти ни одной оригинальной копии дневника или журнала, написанного сейджином, ни в одном из библиотечных каталогов, которые мы смогли проверить, — задумчиво сказал Нарман. — Если бы Церковь — или, во всяком случае, выжившие члены команды — поняли, что у сейджинов были необъяснимые вспышки «ложной памяти», цензура их постфактум имела бы большой смысл.

— И одному Богу известно, что могла бы сделать возня со всеми этими имплантированными и подавленными воспоминаниями, — сказала Нимуэ, медленно кивая. — Особенно с воспоминаниями о реальных событиях, которые произошли относительно вскоре после того, как колонисты очнулись здесь, на Сейфхолде. Вполне возможно, именно поэтому он не помнил подробностей смерти своей жены.

— Если подавленные воспоминания на самом деле не стираются навсегда, почему Шан-вей не могла вернуть воспоминания Джеремайи Ноулза, которые были до Сейфхолда? — спросил Ражир Маклин.

— У нее не было доступа к сохраненным воспоминаниям — если предположить, что Бедар когда-либо удосужилась их записать, — указала Нимуэ, прежде чем Мерлин смог заговорить. — И по записям, оставленных коммодором, не думаю, что среди заговорщиков был квалифицированный психиатр.

— Это имело бы решающее значение для проблемы?

— Да, довольно критичное, — сказал Мерлин. — Без надлежащего оборудования или, по крайней мере, квалифицированного психиатра, который потратил бы годы на работу с регрессивным гипнозом, вы получили бы мешанину из новых, искусственных воспоминаний и старых, подлинных, без возможности отличить их. Это было бы равносильно тому, чтобы вызвать у пациента особенно неприятное диссоциативное расстройство памяти. Из дневника Коди кажется довольно очевидным, что он испытал, по крайней мере, умеренную версию этого, несмотря на то, что у «архангелов» был кто-то, по крайней мере, способный вернуть воспоминания и навыки, которые они хотели снова включить. Это одна из причин, по которой Нимуэ сказала, что с их стороны это было чертовски самонадеянно.

— Все это очень интересно, — сказал Шарлиэн, — но действительно ли это имеет отношение к содержанию его дневника?

— В некотором смысле, — сказал Нарман. — Видите ли, мы нашли его в первоначальных списках пассажиров вместе с описанием того, что он делал до операции «Ковчег». Похоже, что до того, как он стал сейджином Коди, и еще до того, как он стал простым Адамом по имени Коди Кортасар, он был старшим сержантом Коди Кортасаром корпуса морской пехоты Земной Федерации, и он провел почти пятнадцать лет в качестве инструктора по боевым единоборствам и рукопашному бою. Он дважды занимал второе место на флотских соревнованиях по моарте сибита и был чемпионом по фехтованию. — Он криво улыбнулся, когда Нимуэ и Мерлин оба выпрямились, подняв брови в унисон. — Думаю, что они, возможно, искали нечто большее, чем его способность управлять аэромобилем, когда начали копаться в «потерянных» воспоминаниях старшего сержанта Кортасара.

— Полагаю, вы могли бы с уверенностью предположить, что это было так, — сухо сказал Мерлин.

— Мы тоже так думали. — Нарман кивнул. — Но в одном мы совершенно уверены, прочитав испанские части его дневника, так это в том, что никто не хотел, чтобы он помнил свой родной язык. Похоже, язык постепенно возвращался к нему, и он комментирует свое решение держать это в секрете.

— Потому что он уже рассматривал возможность того, что «архангелы» солгали ему? — спросил Ражир Маклин.

— Нет, это было больше похоже на то, как если бы он боялся, что этот странный, неестественный язык мог быть каким-то образом внедрен в его разум Шан-вей и падшими. Или, по крайней мере, что во всяком случае его собратья сейджины и архангелы подумают, что именно это и произошло.

— А как насчет «демонов»? — спросила Шарлиэн с напряженным выражением лица. — Откуда они взялись?

— Дневник сейджина Коди представляет историю войны против павших совсем по-другому, — сказал ей Нарман. — Вы можете видеть одни и те же основные события в обоих отчетах, но он заполняет много предыстории, которая сильно отличается от той, что содержится в Писании или Свидетельствах.

— Во-первых, «падших» было намного больше, чем предполагает Писание. По словам Коди, они были не столько фракцией командного состава, сколько персоналом флота и морской пехоты, которые служили в качестве планетарной полиции под командованием коммодора Пея после того, как были уничтожены их военные корабли. Он специально называет их, по крайней мере, «ангелами, которые смотрели на Кау-юнга перед его падением». Мы не можем сказать, сколько их было, но мы с Совой оба считаем, что их было больше, чем когда-либо признавалось в Писании.

— Во-вторых, у них было больше технологических ресурсов, чем мы думали. В Писании и Свидетельствах есть все эти упоминания о «слугах», но только когда мы начали читать дневник, мы поняли, что падшие на самом деле создавали дополнительных «слуг» на протяжении большей части войны. Очевидно, это означало, что у них была более глубокая производственная база, чем мы предполагали; они, должно быть, какое-то время прятались в горах, очень похоже на то, как коммодор и Шан-вей спрятали пещеру Нимуэ.

— Почему коммодор не упомянул об этом на моем — нашем — брифинге? — спросила Нимуэ.

— Вероятно, потому, что он не знал об этом, — сказал Нарман. — Писание подразумевает, что война против падших началась сразу после Александрийского удара — что падшие были обнаружены Шулером и Чихиро в то же время, когда Кау-юнг убил Лэнгхорна и других. Другими словами, война против падших представляется, по сути, непрерывным продолжением конфликта, который начался с разрушения Александрии. Но, по словам Коди, это началось по меньшей мере через два года после рифа Армагеддон.

— Сестры всегда знали это. — Глаза Сандарии были пристальными, выражение ее лица было глубоко заинтересованным. — Святой Коди сказал нам это задолго до того, как перешел на испанский.

— Да, он это сделал. — Нарман кивнул. — Но, по словам «демона», который надрал задницу Коди, не убив его, кто-то внутри командного состава — кто-то, кому доверяли Шулер и Чихиро, — перенаправил эту способность на «падших» либо из анклава Зион, либо с «Гамилкара» только после удара по Александрии.

Губы Кэйлеба сжались в беззвучном свисте, а голограмма Пейтира Уилсина наклонилась вперед в его кресле.

— У Коди было какое-нибудь представление о том, кто был этим кем-то, ваше высочество?

— Нет. На самом деле, это мог быть почти кто угодно. Из его дневника ясно, что единственное, что в Писании не преувеличивалось, — это степень авторитета Чихиро после смерти Лэнгхорна и Бедар, и он, очевидно, наложил бы железный запрет на любые передовые технологии. Но к тому времени, когда разгорелась война против падших, люди, выступавшие против него, имели доступ к достаточному количеству возможностей, чтобы создать своих слуг и продолжать сражаться более шести лет. Это говорит о том, что, по крайней мере, некоторые из них, должно быть, получили в свои руки промышленные модули, почти такие же мощные, как отправленные с Нимуэ коммодором Пей и Шан-вей, и они могли быть получены только из одного источника.

— Это стало неприятным сюрпризом для Чихиро и его коллег. На самом деле, как бы читая между строк дневника Коди, звучит так, как будто падшие, вероятно, победили бы, если бы один из сторонников Чихиро не наткнулся на какие-то доказательства того, что надвигается буря, прежде чем они были готовы нанести удар. Коди, — Нарман спокойно встретился взглядом с Пейтиром, — чертовски ясно дает понять, что это был Шулер.

Челюсть отца Пейтира сжалась. Несколько секунд никто больше ничего не говорил, затем Нарман прочистил свое несуществующее горло.

— В любом случае, ссылки в Писании — и в дневнике Коди — на «крепости в горах Десолейшн» предполагают, что падшие готовились в течение некоторого времени. Однако, как только начались боевые действия, любые небольшие промышленные модули, которые им удалось спрятать в горах, были значительно превзойдены, потому что «Гамилкар» еще не был уничтожен. Согласно английской части дневника Коди, это произошло потому, что Чихиро был достаточно мудр, чтобы высматривать любого из сторонников Шан-вей, которому, возможно, удалось спрятаться среди своих непогрешимых собратьев. Однако, согласно испанской части, Коди начал подозревать, что Чихиро и его ближайшие сторонники сохранили «Гамилкар» — хотя Коди не знал, чем на самом деле был «Гамилкар»; он повсюду называет его «Даун стар» — из-за его собственных амбиций полностью заменить и вытеснить Лэнгхорна.

— Прошу прощения? — Пейтир откинулся на спинку стула с озадаченным выражением лица.

— Мы уже знали от Эйвы и Сандарии, что «демон», который победил Коди, предположил, что Лэнгхорн, возможно, не был тем, кто в первую очередь приказал нанести удар по Александрии. Невозможно сказать, было ли это правдой, и дневник Коди не рассказывает нам всего, что происходило в его собственном сознании. Он явно не хотел записывать некоторые из своих мыслей и сомнений даже на испанском языке, так что, возможно, он действительно так или иначе нашел доказательства и просто не записал их. Но из нескольких его комментариев, часть которых была достаточно уклончивой, потребовался анализ Совы, чтобы вытащить их из подтекста, он пришел — медленно и неохотно — к убеждению, что Чихиро… значительно модифицирует первоначальный план Лэнгхорна. Вот почему он пошел к Шулеру.

— Чего он ожидал от Шулера по этому поводу? — Голос Пейтира Уилсина был спокоен, но в его глазах было что-то почти отчаянное. Нарман Бейц что-то понял в этом и печально покачал головой.

— Он этого не записывал, Пейтир. Все, что он сказал, было: «Я должен пойти к единственному архангелу, чье рвение никогда не ослабевало, который всегда был в первых рядах сейджинов, сражающихся с падшими. У него железная воля, и я служил ему верой и правдой с самого начала. Он не дрогнет ни перед каким испытанием, и если я не могу доверять ему, чтобы он сказал мне правду, тогда я не могу доверять никому».

— И он вернулся домой с той встречи мертвым. — На этот раз голос Пейтира был резким и ровным. — Вот тебе и то, что ты можешь ему доверять!

— Мы не знаем, что случилось, Пейтир, — тихо сказала Нимуэ. Он посмотрел на нее с мрачным выражением лица, и она пожала плечами. — Все, что мы знаем, это то, что он был убит. Мы не знаем, как и кем. Все, что мы действительно знаем на данный момент, думаю, это почему. И причина в том, что он стал угрозой для Чихиро, независимо от того, был ли он прав насчет отклонения Чихиро от первоначальных намерений Лэнгхорна или нет.

— Это определенно похоже на правду, — согласился Нарман, снова привлекая к себе внимание Пейтира. — Еще одна вещь, которую делает дневник, — это объясняет, почему борьба длилась так долго. Например, в Писании всегда признавалось, что многие Адамы и Евы перешли на сторону падших. Из того, что говорит Коди, к восстанию активно присоединился меньший процент из них, чем предполагает Писание, но это все равно было значительное число, и даже больше их, похоже, были готовы оказать ему свою пассивную поддержку. Это одно из объяснений Писания, почему война длилась так долго… а также одно из оправданий того, как впоследствии была усилена власть инквизиции.

— Кроме того, падшие, по-видимому, сделали сокрытие от сенсоров Чихиро первоочередной задачей, и, судя по некоторым действиям, которые описывает Коди, у них, очевидно, были собственные возможности снарков. У них, должно быть, был какой-то способ блокировать или глушить — или, по крайней мере, уклоняться — от снарков другой стороны. Они были очень хорошо спрятаны и выходили из укрытия только для того, чтобы нанести партизанские удары по «архангелам». Очевидно, Адамы и Евы, которые поддерживали их, прятали их в городах и деревнях между ударами, и их собственные промышленные узлы было чертовски трудно найти.

— Люди Чихиро знали, кто из членов команды исчез и перешел на другую сторону, но просто найти их было чрезвычайно сложно, и именно здесь в значительной степени вмешались сейджины. Они были смертным связующим звеном между архангелами и остальной частью Сейфхолда, оснащенные особыми способностями и возможностями — такими как меч Коди и прибор ночного видения, который позволял сейджину видеть в полной темноте, — и во многих отношениях они верно служили сообществам колонистов. Это были лесничие, организаторы ополчения, учителя, исследователи, поисково-спасательный персонал, полицейские… Это был длинный список, и они выполняли свою работу так хорошо, что их служба завоевала доверие и лояльность этих сообществ. Это также поставило их в лучшее положение, чтобы выполнять свою настоящую работу — обнаруживать падших, прячущихся среди жителей деревни и горожан, и формировать ударные силы, как только группа падших или их сторонников будет обнаружена.

— Это то, что делал Коди, когда «демон» захватил его, а затем отпустил, и этот опыт сильно потряс его. «Демон», о котором идет речь, на самом деле был мэром города, в котором он жил, и он привел Коди в порядок. Более того, Коди знал его уже более двух лет. Они были друзьями, и когда его друг сказал ему, что он не на той стороне, и предоставил доказательства в поддержку обвинения, это поколебало веру Коди. Сильно.

— Достаточно сильно, чтобы послать его к Шулеру за ответом или заверением, — пробормотал Мерлин.

— Вот именно. — Нарман тяжело кивнул. — Здесь гораздо больше деталей, чем я суммировал. Я хотел бы, чтобы он был немного более конкретен в отношении некоторых доказательств, которые убедили его, что его друг мэр, возможно, сказал ему правду, но это основная суть. Сова перевел весь испанский раздел на английский, и у нас есть полные печатные копии для тех бедняг среди нас, кто не может напрямую прочитать электронную версию.

Мерлин удивился сам себе, усмехнувшись, когда Нарман поднял нос с громким фырканьем, и атмосфера вокруг стола заметно разрядилась. Затем Нарман посмотрел прямо на Сандарию.

— Думаю, вам следует прочитать это, — сказал он тихо, почти нежно. — Коди никогда не знал всей правды, но это дневник хорошего человека, того, кто действительно верил в то, что он делал, и хотел только помогать другим людям. Возможно, вы увидите в нем часть своего собственного путешествия, и думаю, что вы должны ему, а также себе, шанс целиком встретиться с человеком, стоящим за этими историями.

Сандария на мгновение оглянулась на него, затем глубоко вздохнула.

— Думаю, вы правы, ваше высочество, — сказала она так же тихо.

XI

Аббатство Эстир, ущелье Нортленд, провинция Нортленд, республика Сиддармарк
Было теплее, чем за последние пару дней. На самом деле температура была едва ли на десять градусов ниже нуля.

— Не вижу особых признаков движения, — прокомментировал капрал Пейер. Он лежал ничком в глубоком снегу рядом с сержантом Тадом Эколсом на небольшом, но крутом холме, глядя вниз на городок аббатства Эстир — в раннем — для зимнего северного Ист-Хейвена — утреннем свете. Их холм возвышался между рекой, снабжавшей город водой, и тонкой полосой второсортного леса, которому до сих пор каким-то образом удавалось избежать топора лесника. Вероятно, потому, что рассматриваемый лесной участок находился так далеко от города и на противоположной стороне реки. Однако истинным объектом их внимания был не столько город, сколько мост через ту же самую реку.

— Это потому, что нет никаких признаков движения.

В тоне сержанта Эколса смешалось удовлетворение с кислым неодобрением некомпетентности, и он снова поднял подзорную трубу. Похожий на ледяную паутину легкий налет инея намерз вдоль одного края объектива, несмотря на то, что он был осторожен, чтобы не подвергать его воздействию температурных перепадов, которые вызывали конденсацию даже в самых герметичных подзорных трубах. Он понимал, что в этом отношении новые двойные трубы лучше, но он привык к старому стилю и для устойчивости положил ствол на предплечье, изучая место, где должен был находиться пикет для охраны моста.

Будь справедлив, Тад, — напомнил он себе. — Похоже, что вся проклятая река достаточно замерзла, чтобы по ней могли пройти драконы! Никому на самом деле не нужен мост, чтобы перебраться через реку, и, черт возьми, до весны так и будет. И бедные чертовы храмовые мальчики быстро замерзнут до смерти, если попытаются пикетировать эту штуку. Вот и все…

Он опустил трубу и посмотрел на младшего капрала сзади Пейера.

— Возвращайся и скажи лейтенанту, что на мосту нет пикета, и не видно никакого движения в радиусе двухсот ярдов от дальнего берега. Вероятно, по крайней мере, некоторые бедняги отмораживают свои задницы, играя в часовых на ближайшем земляном валу, но я не вижу их, если они там. Дым идет из многих труб в городе и, по крайней мере, из пары дюжин мест прямо за земляными валами — держу пари, это те блиндажи, о которых сейджины рассказали барону Грин-Вэлли, — но прямо сейчас, похоже, они держатся поближе к своим кострам.

— Верно, — лаконично ответил младший капрал Фрейд Томис, один из гонцов 3-го взвода.

Шансы на то, что кто-нибудь в городе может смотреть в их сторону в этот конкретный момент, или что они могут увидеть что-нибудь на таком расстоянии, даже если бы они это сделали, были ничтожны, но Томис был снайпером-разведчиком. Он оттолкнулся назад по снегу, не поднимаясь на корточки, пока не убедился, что его голова и плечи будут не видны из-за гребня холма, затем спустился по дальнему склону к лыжам, которые он оставил стоять вертикально в удобном сугробе. Он вытащил их, засунул носки ботинок в петли и оттянул пружинные тросы, чтобы зафиксировать их за пятками. Эффективность беговых лыж имперской чарисийской армии значительно возросла благодаря широкому распространению тросового крепления, ранее доступного только богатым любителям лыжного спорта, которые могли позволить себе высокую цену. Однако, это изменила способность чарисийских сталелитейщиков производить в большом количестве прочные, мощные пружины, выдерживающие эксплуатацию в тяжелых полевых условиях при минусовой температуре, и капрал быстро двинулся по снегу, направляясь обратно тем путем, которым пришло отделение Пейера.

— Хорошо, Зэкрия, — сказал Эколс, поворачиваясь обратно к Пейеру. — Давайте спустим кого-нибудь в русло реки. Мне нужны две пары глаз на дальнем берегу.

* * *
Барон Грин-Вэлли бросил взгляд на запрягаемую карибу полевую кухню, когда проходил мимо нее. Установленная на широких полозьях кухня была оборудована центральным островом кухонных плит и обрамлена массивными деревянными коробчатыми стенками. На две трети каждой стороны верхняя половина внешней стены образовывала длинную откидную панель, которую можно было поднимать с помощью тросов, проходящих через шкивы на вершине крутой крыши кухни. В горизонтальном положении эти панели находились примерно в десяти футах от земли и обеспечивали, по крайней мере, некоторую защиту от дождя или снега для того, кто стоял под ними. Прилавки, встроенные во внутренние поверхности стен, давали поварам рабочее пространство, а над топками были установлены металлические плиты, которые можно было использовать в качестве варочных поверхностей или отодвигать в сторону, создавая углубления, в которые можно было вставлять специально сконструированные котлы, чтобы на кухнях можно было готовить суп или тушеное мясо — или поддерживать его горячим — даже во время движения. Полозья превратили кухни в сани с отличной зимней проходимостью по пересеченной местности, но их также можно было оснастить колесами для мобильности, которая была почти такой же хорошей летом.

Дизайн кухни был еще одним примером предусмотрительности и тщательного планирования старой королевской чисхолмской армии, хотя появившиеся в Чарисе новые технологии производства сделали их намного дешевле и проще для массового изготовления. Теперь, на глазах у Грин-Вэлли, ряды солдат роты А, 3-го батальона, 13-го полка, 7-й бригады, 4-й горной дивизии генерала Эйставьо Гардинира, плавно проходили по бокам полевой кухни. Повара — в рубашках с короткими рукавами, несмотря на ледяную температуру, благодаря теплу, выделяемому их печами, — наливали дымящийся чай в протянутые им жестяные кружки, а горячий суп, густой с говядиной и овощами, в соответствующие жестяные миски.

Каждому солдату ИЧА выдавался его собственный столовый набор, который содержал сковороду со складной ручкой, кастрюлю, индивидуальные крышки для обоих (изогнутые так, чтобы их можно было использовать как тарелки или миски), а также стальной нож, ложку и вилку. Вся удивительно компактная упаковка была нанизана на кожаный ремешок, который можно было привязать к холщовому мешку для хлеба с сухим пайком, который, в свою очередь, прикреплялся к его брезентовому снаряжению, когда боец переодевался в боевое обмундирование.

Даже до появления новых комплектов столовых в армии Чисхолма порядок питания своих солдат в полевых условиях был лучше, чем все, что было доступно армии Бога. Как только один пример, огромные чугунные котлы церковных снабженцев были тяжелее, громоздче и требовали гораздо больше топлива, чем их более легкие чарисийские аналоги. Они были неэффективны и в лучшие времена, и если снабженческие отряды отставали во время передвижения войск (или просто терялись на несколько дней), войска армии Бога были плохо оснащены, чтобы готовить свои собственные пайки. У армии Бога также не было эквивалента передвижным полевым кухням, которые обеспечивали войска Грин-Вэлли горячей и питательной едой, несмотря на арктические условия.

И который следил за тем, чтобы люди были хорошо накормлены перед тем, как идти в бой. Это была традиция, которую ИЧА разделяла с имперским чарисийским флотом, но в нынешних условиях это было даже важнее, чем обычно. В арктических условиях человеческий метаболизм сжигал энергию, как печь. Когда наступали холода, хорошее питание могло стать буквально разницей между жизнью и смертью, и это даже не учитывало фактор морального духа, присущий тому, чтобы быть накормленным горячей, укрепляющей едой, прежде чем погрузиться в хаос боя.

Грин-Вэлли отвел взгляд от полевой кухни, вернув свое внимание снаркам, наблюдающим за аббатством святого Эстира и фермерским городком, которому оно дало свое название. Снарки обеспечили ему даже лучшую перспективу, чем наблюдение сержанту Эколсу, и их отчеты были источником глубокого удовлетворения и еще одним углем в топку его гнева против «Меча Шулера» Жаспара Клинтана.

Расположенное на главной дороге восток-запад, где та проходила по центру Нортлендского ущелья, между горами Мейрстром на севере и горами Калгаран на юге, аббатство Эстир находилось почти в трехстах шестидесяти милях от ближайшей судоходной реки Калгаран, к югу от развилки там, где она соединялась с Айс-Эш. Оно было окружено широким поясом сельскохозяйственных угодий, которые перемежались редкими участками лесных массивов, по большей части второсортных импортированных земных видов. Больше деревьев — в основном смешанных земных и вечнозеленых растений Сейфхолда — было посажено в качестве защиты от ветра вокруг фермерских домов и амбаров, по краям фермерских дорог и в качестве защиты пастбищ и откормочных площадок, а сами поля были разделены стенками из сухих камней, которые столетия вспашки вывели на поверхность.

Должно быть, когда-то давным-давно это был приятный вид, но «давным-давно» давно исчезло.

Хотя аббатство Эстир служило естественным центром земледелия, из-за его удаленности от водного транспорта оно никогда не было таким большим, как многие другие крупные региональные города Сиддармарка. Его население до «Меча Шулера», никогда не превышавшее трех тысяч человек, сократилось до немногим более тысячи, поскольку верные республике были убиты или отправились в изгнание — многие из них умерли от холода и голода на дорогах. Не то чтобы у сторонников Храма все было по их желанию. Недавнее скопление могил на городском кладбище свидетельствовало о том, как упорно сражались республиканцы до своего поражения. Тем не менее, прошлой весной здесь все еще проживало почти тысяча триста человек, и оставшиеся в живых с энтузиазмом встретили прибытие армии Бога. Но затем Великий рейд на каналы разрушил логистику епископа воинствующего Барнэбея. Ни один из броненосцев Хэлкома Барнса не подошел ближе чем на триста миль к аббатству Эстир, и все же этот налет нанес городу смертельный удар.

Сейчас от его первоначальных жителей осталось менее двухсот человек; остальные уехали добровольно или были насильственно эвакуированы по приказу Барнэбея Уиршима прошлой осенью. Воинствующему епископу не нравилось отдавать этот приказ — или другие приказы, которые фактически оставили пустой всю территорию к востоку от гор Калгаран и Мейрстром, — но у него не было выбора.

Во-первых, состояние линий снабжения заставило его реквизировать все доступные транспортные средства, чтобы накормить свои собственные голодающие, замерзающие войска. Эта горькая правда также вынудила его приказать эвакуировать не только аббатство Эстира, но и все остальные города между ним и рекой Калгаран. Не осталось ничего, что могло бы накормить мирных жителей в этих городах, и, надо отдать должное, эвакуированные находились в большей безопасности и питались лучше в лагерях беженцев, которые Робейр Дючейрн основал на землях Храма.

Во-вторых, было до боли ясно, что армии Бога потребуется значительное численное превосходство, чтобы победить войска Грин-Вэлли. Уиршим пришел к такому выводу на основе своего опыта в Силманском ущелье, но его первоначальная оценка того, насколько большое превосходство ему потребуется, все еще была слишком низкой. Разгром армии Гласьер-Харт герцогом Истшером и — что еще более важно — катастрофическое уничтожение армии Шайло сделали это совершенно очевидным, и в результате его первоначальная стратегия изменилась.

Его намерение состояло в том, чтобы усилить две дивизии в Аллинтине еще тремя дивизиями, прежде чем Грин-Вэлли двинется в этом направлении. К сожалению, когда армия Мидхолд действительно двинулась прошлой осенью, она продвигалась быстрее, чем ожидал даже Уиршим. Она пронеслась через центральный Мидхолд, вытесняя тех, кто был верен Матери-Церкви, и ее 3-я конная бригада приблизилась к Аллинтину до того, как прибыло какое-либо подкрепление.

В некотором смысле, с точки зрения Уиршима, это было даже к лучшему, поскольку его катастрофическая логистика не позволяла ему поддерживать достаточно большие силы, чтобы противостоять Грин-Вэлли к востоку от Нортлендского ущелья. По мере продвижения конной пехоты бригадного генерала Муртина Брейсина она уничтожила все кавалерийские полки, первоначально приписанные к епископу Квентину Прескиту, но прежде чем эти полки были разбиты, им удалось предупредить Прескита о приближении 3-й конной бригады. Он, в свою очередь, передал эту новость Уиршиму, и епископ воинствующий сразу понял, что не подкрепленные дополнительными силами подразделения Прескита никогда не смогут удержать Аллинтин. Каким бы горьким ни был выбор — и рискованным, перед лицом гнева Жаспара Клинтана, — Уиршим приказал оставить Аллинтин наступающим чарисийцам.

Решительность епископа воинствующего лишила Грин-Вэлли одного из призов, которых он добивался, поскольку быстрое исполнение Прескитом этого приказа эффективно спасло большую часть его сил от окружения, которое Грин-Вэлли планировал в Аллинтине. Однако это почти случилось, и его арьергардный полк попал в ловушку и был уничтожен при захвате города.

Решение Уиршима покинуть Аллинтин превратило аббатство Эстир в самую передовую позицию армии Силман. Там окопались дивизия «Сент-Фрейдир» Прескита и дивизия «Порт-Харбор» епископа Жэксина Макхала, а Уиршиму удалось заменить потерянный в Аллинтине полк, и найти еще три кавалерийских полка — все малочисленные — чтобы обеспечить немного большую мобильность и охват патрулями.

Три дивизии, которые Уиршим первоначально выделил для Аллинтина, вместо этого были отправлены в город Фейркин на разрушенном канале Гуарнак-Айс-Эш, и он собрал еще две дивизии, чтобы поддержать их там, все под командованием епископа Гортика Нибара. Прескиту было поручено полностью информировать Нибара о его ситуации, но он также докладывал непосредственно Уиршиму в Гуарнак. Это было неловкое соглашение, но Грин-Вэлли понимал, почему оно было принято, и он должен был уважать доводы Уиршима. Епископ воинствующий договорился о том, чтобы держать Нибара вне цепочки командования между ним и Прескитом, чтобы защитить Нибара от великого инквизитора, если дела в аббатстве Эстир пойдут плохо.

Нибар будет полностью информирован о том, что происходит с командой Прескита, но свободен от какой-либо прямой ответственности за это… и свободен принимать свои собственные решения, не оглядываясь через плечо на своих собственных инквизиторов и интендантов.

У Армии Бога не было эквивалента чарисийской концепции организации корпусов в армиях, но, по сути, это было то, что сделал Уиршим, и для административных целей командование Нибара было названо армией Фейркин. Это было не очень большое количество войск: пять пехотных дивизий и восемь кавалерийских полков при поддержке одного артиллерийского полка. Если бы все его подразделения были в полном составе, он командовал бы тринадцатью тысячами человек, включая всех своих артиллеристов, при поддержке всего двадцати четырех двенадцатифунтовых орудий; на самом деле, он фактически развернул менее одиннадцати тысяч, и поддерживать в надлежащем состоянии снабжение даже такого небольшого войска было трудно, хотя за последние три или четыре пятидневки его положение резко улучшилось.

У епископа Квентина Прескита, к сожалению, этого не было. Аббатство Эстир находилось в два раза дальше от Гуарнака, и хотя у него оставалось всего сорок пять сотен человек, немногим более семидесяти пяти процентов номинального личного состава, кормить их по зимней линии снабжения протяженностью в тысячу миль все равно было кошмаром.

Хуже того, с точки зрения Уиршима, вся армия Силман, включая все отряды, насчитывала едва шестьдесят тысяч человек, что составляло менее восьмидесяти процентов живой силы армии Мидхолд, и ее люди были плохо вооружены еще до того, как рейд на каналы добавил к этому голод. Правда, ее логистическая ситуация улучшалась по мере того, как Дючейрн восстанавливал разрушенную сеть каналов с помощью одного временного средства за другим. Вся линия от озера Ист-Уинг до Эялтина, крошечного городка на реке Хилдермосс к югу от озера Кэт-Лизард, технически была восстановлена, но Эялтин все еще находился почти в восьмистах милях от основного передового центра снабжения Уиршима в Гуарнаке, и к тому времени, когда замерзавшие инженеры Дючейрна добрались до города, каналы уже покрылись льдом… К настоящему времени они — и все реки и озера к северу от Гуарнака — превратились в сплошные ледяные щиты.

Это положило конец ремонту каналов до весны, но лед на самом деле облегчил передвижение саней с припасами, и Дючейрн отправил Уиршиму дополнительных снежных ящеров и горстку зимостойких горных драконов. Неровное состояние материально-технического обеспечения Уиршима не позволяло ему поддерживать большие силы в аббатстве Эстир, но он начал накапливать припасы в Фейркине, чтобы снабжать Нибара и более крупные силы, которые он выделил для его поддержки, если Грин-Вэлли пройдет мимо аббатства Эстир. Как только зима ослабит свою хватку и дальнейшие улучшения линий снабжения позволят викарию Робейру перебросить обещанные подкрепления, он намеревался значительно усилить Нибара. Действительно, ему было обещано минимум сто тысяч свежих солдат, многие из которых были оснащены новыми винтовками и улучшенной артиллерией, которую лихорадочно выпускали литейные заводы Церкви, что дало бы ему вдвое больше сил Грин-Вэлли и позволило бы возобновить наступление к началу мая.

В то же время аббатство Эстир было заброшенным и одиноким местом. При его погибших или бежавших гражданских жителях Прескит, вероятно, мог бы разместить вдвое большую численность своих войск в опустевших домах и общественных зданиях или в домах, сараях и других хозяйственных постройках на окружающих фермах, если бы только было возможно их накормить. Как бы то ни было, последний брошенный скот был забит несколько месяцев назад, а большая часть лесных участков аббатства Эстир была вырублена на дрова. Если уж на то пошло, ради топлива рабочие группы также систематически сносили здания неуклонно растущего числа близлежащих ферм, и тем же путем пошли более чем несколько незанятых строений в самом городе.

Отсутствие одежды, подходящей для жестоких зим Северного Хейвена, было еще одной проблемой для всех людей Уиршима, а не только для сил Прескита, и в ближайшее время никакое улучшение его транспортных возможностей не изменит этого. Все, что оставили жители аббатства Эстир, было прочесано в поисках любой дополнительной теплой одежды, которую могли найти продрогшие войска Прескита, но самый оптимистичный наблюдатель не смог бы назвать их должным образом одетыми. Погода все чаще загоняла их под городские крыши, особенно из-за метелей, которые пронеслись через ущелье за последние две пятидневки. Нынешняя тенденция к потеплению приведет к тому, что через несколько дней температура поднимется до тридцати градусов, что приведет к довольно заметному таянию снега. Но менее чем через два дня за «потеплением» последует еще одна жестокая волна арктического холода, и защитники аббатства Эстир окажутся гораздо менее приспособленными для борьбы с ним, чем сейчас.

Грин-Вэлли слегка улыбнулся при этой мысли и направил своего крепкого «хай-хэлоу» вдоль вытоптанной тропы, где снайперы-разведчики и большая часть 8-й пехотной бригады бригадного генерала Жоржа Сутилса продвигались к своим целям.

Было трудно разобрать детали дислокации его людей. Для этого их снежные комбинезоны слишком хорошо сливались с бесконечной белизной вокруг них. На самом деле было легче определить, где они были раньше, чем где они находились сейчас, благодаря следам, которые они оставили позади, и маленьким островкам, где отделения разместили свои сани с палатками и багажом, пока они переодевались до боевого снаряжения. Погода была достаточно теплой (хотя для кого-то с чувствами Грин-Вэлли из Старого Чариса называть двадцать два градуса по Фаренгейту «теплыми» было опасно близко к богохульству), так что они смогли отказаться от своих тяжелых рукавиц в стиле перчаток в пользу более легких перчаток, которые значительно облегчали обращение с оружием, и каждое отделение взводов, выдвигавшихся на свои позиции для атаки, оставляло по одному человеку присматривать за своими санями. Поскольку мужчины снимали свои громоздкие верхние парки из шкур карибу, когда они раздевались для боя, обеспечение того, чтобы эти сани и их ноша были под рукой, станет критически важным, как только короткий зимний день перейдет в сумерки.

Другие сани были окружены другим набором помощников. Это были те, кто обслуживал приземистые, угрожающие орудия минометов 1-го корпуса. Наряду с притоком M96 и «люков Мандрейна», Грин-Вэлли получил последнее обновление смертоносности армии Мидхолд от заводов Делтак в виде нового миномета калибром четыре с половиной дюйма, технически известного как миномет модели 97, 4,5». Стандартный разрывной снаряд нового оружия имел дальность стрельбы на четыре тысячи ярдов больше, чем у более старого трехдюймового М95. Увеличение дальности для его довольно тяжелого противопехотного снаряда было немного меньше, но эти снаряды были в три раза тяжелее, чем у M95, с пропорциональным увеличением разрывного заряда и осколков, что давало им более чем в два раза больший смертельный радиус. Фактически, он был значительно более эффективным оружием против скрытых или полускрытых целей, чем артиллерийские четырехдюймовые дульнозарядные орудия, хотя против незащищенных врагов такие полевые орудия давали гораздо большую дальность поражения.

M97 было не так много, как хотелось бы Грин-Вэлли, но их было достаточно, чтобы сформировать из них дополнительные взводы поддержки, и он выделил по одному из этих взводов в каждый из полков 1-го корпуса. На данный момент 7-я бригада передала свои тяжелые минометы 8-й бригаде, и их артиллеристы открывали ящики с бомбами и метательными зарядами, в то время как более легкие М95 продолжали продвигаться ближе к городу. Группы артиллерийской поддержки уже подошли вплотную к развертывающейся пехоте, неся с собой сигнальные зеркала, сигнальные ракеты и семафорные флажки. Для ретрансляции сообщений к тяжелым минометам выделялись дополнительные группы поддержки.

Грин-Вэлли добрался до командного пункта бригады и спешился, передав поводья лейтенанту Слокиму, пока пробирался по снегу туда, где генерал Сутилс был погружен в беседу с полковником Алфридом Мейирсом, командиром 16-го полка.

— Итак, полк полковника Гейруила огибает северную часть города, — говорил Сутилс, постукивая по карте между ними. — С той стороны больше деревьев, которые могут мешать лошадям, но почти все они вечнозеленые. Это фактически очистило землю от снега, а это значит, что конная пехота может довольно хорошо передвигаться между деревьями, и это должно помешать кому-либо в городе заметить их.

Бригадный генерал поднял глаза при появлении Грин-Вэлли. Он и Мейирс начали вытягиваться по стойке смирно, но барон только покачал головой и указал на карту.

Сутилс кивнул, подтверждая невысказанную команду, и снова склонился над картой, прослеживая позиции указательным пальцем, продолжая беседу с Мейирсом.

— Полковник Хиндрикс подтягивает сюда свой первый и четвертый батальоны, — генерал указал на дугу вокруг южных подступов к городу. Полковник Симор Хиндрикс командовал 15-м пехотным полком, составляющим с 16-м полком 8-ю бригаду. — Он использует эту линию холмов для прикрытия, а рота снайперов-разведчиков майора Харина разместила аванпосты на этих заброшенных фермах здесь. — Палец снова постучал. — Это должно позволить Хиндриксу незаметно подойти на расстояние нескольких сотен ярдов к их внешним земляным укреплениям, а остальные снайперы-разведчики Харина переместились на западную сторону с полковником Яритом и его шестым конным полком. На южном фланге дела обстоят не так хорошо, так что Ярит еще не на позиции, но его люди выехали рано, и он поддерживает гелиографическую связь с полковником Хиндриксом. Хиндрикс передаст сообщение, когда Ярит выйдет на большую дорогу на дальней стороне города. В этот момент чертовы храмовники окажутся в затруднительном положении, и им некуда будет деваться, когда твои парни вышибут их входную дверь. По лучшим текущим оценкам, Хиндрикс и шестой должны быть на месте примерно через час.

Грин-Вэлли взглянул на небо. До местного полудня оставалось еще часа полтора или около того, но дни так далеко на севере были короткими. У них оставалось не более четырех часов — максимум пять, — прежде чем снова сгустится тьма. С другой стороны, быстрая проверка через снарки согласилась — по большей части — с оценкой времени Сутилса. Фактически, половина 15-го пехотного полка полковника Симора Хиндрикса уже была на месте, рядом со снайперами-разведчиками Фумиро Харина, проводя последнюю проверку оружия, в то время как два других батальона оставались далеко позади, чтобы сформировать резерв на тот маловероятный случай, если они понадобятся.

Однако конная пехота сэра Улстина Ярита и сопровождавшие ее снайперы-разведчики на лыжах немного отставали от графика Сутилса. Это была тяжелая пробежка по глубокому снегу даже для чистокровных хай-хэлоу, выведенных в Чисхолме, и запряженных оленями саней их подразделения поддержки, но худшее уже позади. Дневного света оставалось более чем достаточно, когда они доберутся до своих позиций, а подразделение поддержки уже заняло свои позиции и начало устанавливать первую из палаток для их предполагаемого бивуака после боя.

— Майор Макилхин и майор Таливир уже перешли на этот берег речки, сэр, — сказал Мейирс Сутилсу, проводя свою линию на карте. — Я поставлю майора Хилмина слева от Таливира через тридцать минут, и тогда мы просто посмотрим, как выбить эту дверь для вас.

Сутилс удовлетворенно хмыкнул. Трем батальонам 16-й пехотной дивизии — 1-му батальону Томиса Макилхина, 2-му батальону Бригэма Таливира и 4-му батальону Сэмила Хилмина — была поставлена задача как основным штурмовым подразделениям, в то время как 3-й батальон майора Ранилда Гадарда сформировал полковой резерв, а пехота полковника Хиндрикса и два конных полка предотвращали любой прорыв гарнизона армии Бога на запад. Кроме них, в качестве резерва или для развития успеха была доступна вся 7-я бригада генерала Адрина Кристифира, но Грин-Вэлли не ожидал, что его люди понадобятся. Бригада Сутилса была почти полностью укомплектована, в ней присутствовало почти девять тысяч человек, по сравнению с едва ли сорока пятью сотнями всех родов войск недоукомплектованных подразделений Квентина Прескита, и попытка втиснуть людей Кристифира в операцию только затруднила бы атаку. Это не означало, что солдаты и офицеры 7-й бригады не были сильно раздражены тем, что им придется ждать, но Грин-Вэлли уже пообещал Кристифиру, что его бригаде будет позволено возглавить следующий этап того, что барон назвал операцией «Зимняя месть».

Он улыбнулся с холодной признательностью решимости своих солдат соответствовать этому имени, но улыбка исчезла, когда он подумал об одной вещи, которую ни он, ни его люди не смогли бы выполнить. Ближайший из концентрационных лагерей инквизиции находился в Хирдмине на канале Нью-Нортленд, все еще в семистах безнадежных милях по прямой от аббатства Эстир. Вероятно, у него были логистические возможности добраться до Хирдмина, но он не смог бы ни накормить заключенных лагеря после того, как добрался туда, ни эвакуировать их через это огромное расстояние. Эти заключенные умирали в ужасных количествах, поскольку холод и голод — не говоря уже о безнадежности и жестокости инквизиции — съедали их хрупкие запасы сил и выносливости. И все же, без возможности эвакуировать их, они погибли бы еще быстрее, если бы он попытался организовать спасательную операцию.

Кинт Клэрик не был трусом, но он больше не мог смотреть на изображения лагерей. Он оставил эту душераздирающую задачу Сове и Нарману Бейцу, потому что не мог — буквально не мог — позволить своей личной ненависти и чувству беспомощности поставить под угрозу его способность думать о задачах, которые он мог бы выполнить. Он знал, что происходит в Хирдмине и в других лагерях в таких местах, как Грей-Хилл, Треймос, Лейксайд, Сейрмит, Блаффтин и Лейк-Сити, и день расплаты, которой республика потребует от инквизиции — и всей Церкви Ожидания Господнего — в полноте времени будет достаточно ужасен, чтобы соответствовать преступлению. На данный момент все, что он мог сделать, это попытаться ускорить этот день.

— Снайперы-разведчики и группы поддержки говорят, что лед более чем достаточно толстый, чтобы выдержать отдачу от M95, - продолжил Мейирс, — поэтому я собираюсь разместить их на речке. Они будут ближе к нашим передовым подразделениям, если нам понадобится подать сигнал об огневых заданиях, и они должны быть в состоянии подняться на берег прямо на санях, чтобы держаться поближе, когда мы двинемся.

— Хорошо, — сказал Сутилс. — Хорошо!

Грин-Вэлли кивнул в знак согласия. Более легкие трехдюймовые минометы обладали меньшей пробивной способностью, чем новые M97, но они также весили почти на треть меньше, что означало, что их — и их боеприпасы — было легче держать ближе к наступающей пехоте. И, что, возможно, более важно, M97 прекрасно справлялись со своей частью операции со своего текущего местоположения.

— Хорошо, — сказал бригадный генерал. — Мне кажется, что мы почти готовы. У вас есть что-нибудь, что вы хотели бы добавить, милорд?

Он посмотрел на Грин-Вэлли, который покачал головой.

— Это твоя бригада, Жорж, и, на мой взгляд, все выглядит хорошо. Кроме того, ты знаешь мой девиз. — Если не сломано…

Он сделал паузу, и оба его подчиненных широко улыбнулись ему.

— Не исправляй это, — закончили они в унисон.

— Вот именно. — Грин-Вэлли улыбнулся им в ответ, и это была голодная, хищная улыбка. — С другой стороны, я полностью за то, чтобы ты сломал что-нибудь еще.

* * *
— …примерно такого размера, сэр, — завершил свой доклад майор Хал. Каким-то образом майору удавалось выглядеть удивительно подтянутым и чисто выбритым, несмотря на его обветренное лицо и заострившиеся от голода скулы.

— Спасибо, Лоринк, — сказал полковник Бастик Сандирс, принимая во внимание еще один четко и кратко представленный отчет о состоянии его 4-го пехотного полка. Едва ли Хал был виноват в том, что отчет был таким неприятным.

Полковник отвернулся от карты, прикрепленной к стене, и посмотрел в окно на заснеженные, неопрятные улицы аббатства Эстир. Офис, в котором он стоял, был столовой в доме одного из самых богатых фермеров города, и сквозь его окна виднелись окаймлявшие нависающую крышу сверкающие сосульки толщиной с запястье Сандирса, и дальше метко названная площадь Сноу-Дрэгон. Когда-то давно, до появления «Меча Шулера», жилой квартал вокруг Сноу-Дрэгон был одним из аккуратно ухоженных районов аббатства Эстир. Теперь его дома были захвачены для укрытия пехоты Матери-Церкви, и у этих полузамерзших солдат были более насущные заботы, чем поддержание чистоты и порядка.

Единственная хорошая вещь в отчете майора Хала, — размышлял Сандирс, — заключалась в том, что, какими бы плохими ни были дела, они были лучше, чем раньше. Только пускающий слюни идиот мог бы утверждать, что ситуация была хорошей, и все же улучшение было заметным. Он знал, что аббатство Эстир отняло гораздо больше драгоценных снежных ящеров епископа воинствующего Барнэбея, чем предпочел бы епископ, и он сочувствовал командующему армией Силман. Но это не помешало ему быть благодарным за то, что, по крайней мере, в город наконец-то были доставлены почти достаточные запасы продовольствия, и еще более благодарным за тот факт, что они получили почти шестьсот новых винтовок Сент-Килман на четыре пятидневки раньше, чем прогнозировалось. Конечно, винтовки были разделены между дивизиями «Сент-Фрейдир» и «Порт-Харбор» епископа Жэксина, но в том, чтобы быть старшим полковником дивизии, были некоторые преимущества, и епископ Квентин счел нужным передать всю долю «Сент-Фрейдира» полку Сандирса. Хорошей новостью было то, что этого было достаточно, чтобы полностью перевооружить 4-й пехотный полк Сандирса; плохая новость заключалась в том, что единственной причиной этого было то, что численность полка составляла едва шестьдесят процентов.

С того места, где он стоял, глядя через площадь, полковник мог видеть зелено-золотое знамя Церкви, развевающееся на крыше дома, который был отведен под апартаменты епископа Квентина. Из обеих труб дома валил дым, и пока он смотрел, дверь открылась, и из нее вышел отец Винсит Жэйкиби — святой интендант дивизии «Сент-Фрейдир». Верховный священник-шулерит постоял мгновение, от дневного холода хлопая руками в перчатках, пока обменивался несколькими словами с дрожащим часовым и выдыхал клубы пара.

Сандирс довольно хорошо знал дивизионного интенданта, и, честно говоря, он ему не очень нравился, потому что отец Винсит имел склонность вмешиваться в управление полками дивизии. Тем не менее, шулерит обладал как сильной верой, так и огромной энергией, и, как бы сильно он ни вмешивался в чисто военные решения, он также был готов разделить любые лишения, которые приходилось терпеть находящимся под его опекой войскам. Он ограничивал себя той же строгой диетой и той же единственной сумкой с зимней одеждой, но при этом выдерживал темп своих визитов, инспекций, увещеваний и проповедей на уровне, с которым священнику мирного времени было бы трудно сравниться. И в отличие от слишком многих интендантов и капелланов, которых мог бы назвать Сандирс, он нашел время, чтобы действительно поговорить с людьми, выслушать их вопросы и опасения и объяснить им все, а не просто прочитать им лекцию. Сандирс был готов не обращать внимания на довольно большое вмешательство, пока это было правдой.

Он отвернулся от окна и улыбнулся своему подчиненному.

— Еще один захватывающий день в аббатстве Эстира, — сухо сказал он, проходя к своему столу и наслаждаясь теплом камина, согревающим его спину, когда он усаживался. — Должен ли я предположить, что при вашей обычной деловитости у вас есть отчет о мужской обуви?

— Да, сэр. — Гораздо более молодой Хал глубоко вдохнул и провел указательным пальцем по усам. — Хотя не думаю, что вам понравится это слушать.

— Лоринк, мне не нравится слышать большую часть того, что я слышал, с тех пор, как чертовы еретики взорвали каналы. Однако из вашего предисловия я понимаю, что у квартирмейстеров епископа воинствующего нет сапог, которые можно было бы прислать?

Обморожение стало смертельно серьезной проблемой, причинив более половины общих потерь дивизии за последние два месяца, и хуже всего это было для ног солдат. Лишь горстке людей была выдана настоящая зимняя обувь, потому что ее просто не хватало на всех. Большинство остальных завернули те ботинки, которые у них были, в солому из множества заброшенных сараев и конюшен, перевязав мешковиной или чем-нибудь еще, что смогли найти. Чтобы достать своим замерзающим людям лучшие ботинки, Сандирс переворачивал небо и землю больше пятидневок, чем он любил считать, но это было все равно, что пытаться опорожнить озеро Пей ведром.

— Они нашли нам несколько пар, сэр. — Хал открыл папку и посмотрел на верхний лист с заметками внутри нее. — К сожалению, думаю, что единственной причиной, по которой они были у них под рукой, вероятно, был тот факт, что они слишком малы, чтобы прийтись по ноге большинству наших мужчин. По словам лейтенанта Холдуила, нам повезет, если…

* * *
— Гелиограф только что доставил сообщение от полковника Хиндрикса, сэр, — объявил лейтенант Сейт Зорила.

Генерал Сутилс и барон Грин-Вэлли быстро оторвались от карты и продолжили тихое обсуждение местности между аббатством Эстир и Сент-Жана, следующей целью 1-го корпуса.

— Он говорит, что полковник Ярит на позиции, — сказал им помощник Сутилса, и выражение лица Сутилса прояснилось. Как и ожидал Грин-Вэлли, Яриту потребовалось больше времени, чтобы добраться до своей позиции, чем предполагал бригадный генерал, и Сутилс пытался скрыть свое недовольство, чувствуя, как ускользает драгоценный зимний дневной свет. — Полковник Ярит также сообщает, что он столкнулся с аванпостом храмовников там, где его не должно было быть, — продолжил Зорила. — Он считает, что его люди убили или захватили в плен весь пикет.

Губы Сутилса снова сжались при слове «считает», но Грин-Вэлли только кивнул. Снарки уже рассказали ему о столкновении между людьми Ярита и «аванпостом». Фактически, неполный взвод армии Бога был отправлен в западную часть города для инвентаризации содержимого полудюжины заброшенных амбаров и бункеров, которые предназначались на дрова. Никто не мог предсказать, что он будет отправлен на задание, даже с помощью снарков, но разведчики Ярита вовремя заметили его и уничтожили незадачливую пехоту, прежде чем кто-либо из них смог выстрелить или убежать, чтобы подать сигнал тревоги.

Бригадный генерал Сутилс не был посвящен в информацию, которую снарки сообщили его начальнику, и было очевидно, что он был не слишком доволен возможностью такого предупреждения людей Прескита о том, что поблизости есть враги. С другой стороны, было похоже на то, что вот-вот они все равно узнают об этом.

— Очень хорошо, Сейт, — сказал он через мгновение. — Пожалуйста, передайте полковнику Мейирсу приказ о выполнении.

— Да, сэр!

Лейтенант Зорила коснулся груди, отдавая честь, и целеустремленно зашагал к группе сигнальщиков, подзывая одного из гонцов. Мгновение спустя гонец быстро уехал на лыжах, а Сутилс повернул обратно к Грин-Вэлли.

— Знаю, что так эффективнее, милорд, — сказал он с кривой улыбкой, — но иногда я как бы скучаю по тем дням, когда стоял на вершине холма с подзорной трубой и лично организовывал подобную атаку!

— Если вы думаете, что это плохо для бригадного генерала, вам следует попробовать это в качестве командира корпуса, — с чувством согласился Грин-Вэлли. — Но, похоже, до сих пор все шло довольно хорошо.

— Лэнгхорн это продолжает делать таким образом, сэр.

— Не буду жаловаться, если он это сделает, — сказал Грин-Вэлли с полной искренностью, несмотря на его чувства к Эрику Лэнгхорну. — Ни капельки.

* * *
— Хорошо.

Полковник Мейирс сложил записку от бригадного генерала Сутилса и сунул ее во внешний карман своей парки, затем медленно надел перчатки. Как только он справился с ними, тут же повернулся к своей собственной сигнальной группе.

— Подайте сигнал, — сказал он.

* * *
Лейтенант Биртрим Азхат был командиром недавно сформированного 23-го тяжелого взвода поддержки, который в настоящее время был приписан к 1-му батальону 16-й пехотной дивизии. Теперь он поднял глаза на крик одного из своих сержантов и увидел, как сигнальная ракета взмыла вверх, оставляя за собой дымный след. Вспышка, когда она взорвалась, была бледной при дневном свете, но она была достаточно яркой, особенно когда Азхат с таким нетерпением ждал, чтобы увидеть ее.

— Давай! — рявкнул он.

* * *
Новые минометы М97 были большими, уродливыми зверями с длиной ствола более пяти футов. Их разрывные снаряды весили тридцать три фунта без метательного заряда, и артиллеристы Азхата с полной искренностью проклинали их на тренировках. М97 было немного, и чувства лейтенанта Азхата были, мягко говоря, смешанными, когда его взводу было приказано сдать свои трехдюймовые минометы и перевооружиться ими.

Однако дальность их действия составляла четыре мили, и в данный момент они находились чуть более чем в двух милях от центра аббатства Эстир. У людей Азхата было достаточно времени, чтобы снять оружие со своих саней и подготовить прочные, правильно выровненные основания на восточной стороне длинной линии гребня, а лейтенант и Канир Линкин, старший сержант его взвода, с особой точностью выставили опорные плиты и стойки стволов.

Гребень скрывающего их холма мог похвастаться россыпью северных шипастых деревьев. Ветви этих вечнозеленых деревьев были покрыты острыми неприятными шипами в форме копий, которые и дали им свое название, но они также были крепкими, и Азхат послал капрала Шоуина Портира подняться на самое высокое из них. Оттуда у него был отличный вид на город и само аббатство за ним, и он соорудил насест для себя и карты, на которую была наложена сетка. Он уже давно определил местоположение их первоначальных целей по карте, и остальная часть собственной группы артиллерийской поддержки Азхата была готова передать его поправки минометам. Позиция корректировщиков также была идеальной — или почти идеальной — для приема и передачи запросов на огонь от других подразделений.

Сами минометы были выставлены настолько близко к правильным координатам и высотам, насколько это было возможно без их собственной прямой видимости. Теперь сержант Имилано Фария, командующий 3-м отделением, резко кивнул в ответ на односложную команду Азхата и рубанул рукой капралу Матиу Халпипэру, командиру миномета номер один 3-го отделения.

— Огонь! — рявкнул Халпипэр, и рядовой Радрик Накэйдан, который ждал, не сводя глаз с Халпипэра, сбросил первую бомбу в нарезную трубу. M97 обходился без бокового замка, который был отличительной чертой первоначального M95. ИЧА обнаружила, что M95 имеет неприятную привычку «поджариваться», когда свежезаряженный метательный заряд попадает в уголек, оставшийся от предыдущего выстрела, поэтому заводы Делтак изменили его конструкцию, чтобы объединить заряжание и стрельбу в одно быстрое движение. Теперь запальный колпачок, вставленный в простой фиксирующий зажим на конце стержня, выступающего из основания бомбы, попадал в шип в нижней части трубки. От удара капсюль детонировал, вспышка воспламеняла наполненные порохом войлочные «пончики», закрепленные вокруг стержня, и миномет выбросил бомбу в небо со скоростью более восьмисот футов в секунду.

* * *
— …значит, Устис проверяет другие полки. — Майор Хал слегка пожал плечами. — Маловероятно, что мы найдем много людей с такими небольшими ногами, но Устис, возможно, найдет по крайней мере несколько. — Майор внезапно улыбнулся, хотя в выражении его лица было больше, чем намек на гримасу. — Уверен, что он заключит для них выгодную сделку!

Полковник Сандирс усмехнулся в знак согласия. Технически, лейтенант Устис Холдуил был приписан к корпусу квартирмейстеров Робейра Дючейрна, но Сандирс и Хал более или менее похитили его и заставили работать в 4-м полку почти два месяца назад. Из него получился гораздо лучший офицер снабжения, чем у них был раньше, и хотя они знали, что в конце концов будут вынуждены признать его местонахождение и расстаться с ним, тем временем он был подарком архангелов. Он не только знал, как работать с официальной системой логистики, но и был вдохновенным вором, и коллеги-полковники Сандирса начали мрачно бормотать о его грабежах.

— Уверен, что мы будем гордиться лейтенантом, — сказал полковник. — И, раз уж с этим покончено, полагаю, пришло время обедать. Кто у нас сегодня на очереди?

— Капитан Мирджин, сэр, — ответил Хал, и Сандирс кивнул. Он взял за правило есть по крайней мере один раз в день с каждым из своих командиров рот по очереди. Практика держала его в курсе готовности и морального духа их команд, а также состояния их пайков.

— В таком случае, нам, вероятно, следует двигаться, — вздохнул он, поднимаясь со стула с видом смирения. На улице было холодно, а 3-я рота капитана Антини Мирджина находилась не так уж близко, как можно было бы пожелать, к его собственному штабу. — По крайней мере…

* * *
Примерно через три с половиной секунды после того, как рядовой Накэйдан опустил его в дуло миномета, шипящий тридцатитрехфунтовый снаряд прилетел из ясного зимнего неба с пронзительной трелью, которая закончилась раскатом грома.

* * *
Полковник Сандирс метнулся обратно к окну, когда что-то взорвалось, похожее на собственный Ракураи Лэнгхорна. Столб огненного дыма вырвался из крыши на дальней стороне от штаб-квартиры епископа Квентина, и глаза Сандирса расширились от ужаса, когда он попытался понять, что только что произошло.

* * *
Шоуин Портир вглядывался в свою двойную трубу, ожидая… ожидая….

Странно, как медленно могут тянуться секунды в такое время, — размышлял уголок его мозга, глаза были прикованы к зелено-золотому флагу, который служил таким удобным ориентиром. Ожидание действительно было не таким уж долгим, но казалось намного дольше. — Всегда было время задаться вопросом, правильно ли они все сделали, сколько это будет стоить, независимо от того, правильно это или нет…

Молния приземлилась, и Портир оскалил зубы. Ответы, казалось, были утвердительными, и не намного.

— Пятьдесят вправо и сто ближе! — крикнул он, не опуская своей двойной трубы, и услышал, как его связисты в подтверждение прокричали поправку.

* * *
— Пятьдесят вправо и сто ближе, — крикнул сержант Фария, и команда капрала Халпипэра слегка двинула орудие, используя стойки, в то время как сам капрал повернул ручку, регулирующую угол возвышения.

— Пятьдесят вправо, сто ближе и… готово! — крикнул он в подтверждение, и Фария кивнул.

— Огонь!

* * *
Это был разрывной снаряд? Нет. Это просто смешно! Как это могло быть?

Вокруг площади Сноу-Дрэгон начали открываться двери. Даже через оконное стекло полковник Сандирс слышал, как часовые кричали тревогу, а на ступеньках дома напротив Сандирса внезапно появился епископ Квентин. Должно быть, он собирался покинуть свою штаб-квартиру для инспекции, — подумал Сандирс, — потому что на нем уже были его тяжелая шинель и перчатки, и у него не могло быть время надеть их в ответ на взрыв. Но…

Вторая молния ударила сверху. Она приземлилась на дальней стороне небольшого, заснеженного круга декоративных деревьев и замерзших клумб в центре площади, почти на вершине одной из каменных скамеек, на которых жители площади привыкли сидеть в теплую погоду… и менее чем в пятидесяти футах от епископа Квентина Прескита.

Окно столовой разлетелось вдребезги от ударной волны взрыва, сосульки и ромбовидные стекла разлетелись, как лезвия стеклянного топора. Одно из этих лезвий, как бритва, рассекло правую щеку Бастика Сандирса, но он этого почти не заметил. Его уши были наполнены громом и сдавленным криком боли Лоринка Хала… И его разум был наполнен осознанием того, что он только что стал командиром дивизии «Сент-Фрейдир».

* * *
— Да! — крикнул капрал Портир. На самом деле он не мог глядеть вниз, на площадь Сноу-Дрэгон, даже со своего насеста, но он мог видеть достаточно хорошо, чтобы знать, что второй снаряд приземлился внутри нее. Он посмотрел вниз на рядового у подножия своего дерева. — Идеально. Скажи лейтенанту, что это было прекрасно!

Еще одиннадцать минометов М97 дублировали настройки прицела капрала Халпипэра. Были вызваны подтверждения. И затем…

— Огонь! — рявкнул лейтенант Азхат.

* * *
Кинт Клэрик стоял, склонив голову набок, прислушиваясь к глубокому горловому кашлю минометов. Его глаза были полузакрыты, выражение лица сосредоточено, но он не просто слушал минометы, что бы ни думали его офицеры. Нет, он наблюдал через снарки, как их бомбы падали по всему аббатству Эстир, и, в отличие от капрала Портира, он мог видеть городские площади и переулки.

Он лично выбрал площадь Сноу-Дрэгон в качестве цели для тяжелого взвода поддержки Азхата. Официально он выбрал это место, потому что оно было близко к центру города и представляло собой легко идентифицируемую цель. Обе эти причины были верны, но он также выбрал это место, потому что знал, где находится штаб-квартира Прескита. Хаос и неразбериха в рядах врага были двумя самыми смертоносными видами оружия в арсенале любого солдата, и если бы он мог обезглавить весь гарнизон….

Дюжина тридцатитрехфунтовых снарядов пронеслась по небу, окутывая площадь Сноу-Дрэгон взрывами, срывая крыши с домов, вызывая пожары. Они были начинены только порохом, а не разрывающими плоть осколочными зарядами противопехотных снарядов, но они обрушились на город огнем и взрывами, и войска гарнизона — совершенно застигнутые врасплох, без предупреждения о том, что враг находится в радиусе ста миль — отреагировали со всей неразберихой, о которой только мог мечтать Клэрик.

Взрывы разрушали крыши и стены, и люди, которые сгрудились вокруг каминов, или чинили изношенное оборудование, или спали в своих одеялах под кучами соломы, спотыкаясь, поднялись на ноги, когда арктический холод пронесся по пятам за разрушениями. И не только на площади Сноу-Дрэгон. Еще больше минометов было установлено по всему восточному и южному периметру города. Большинство из них были М95, но их более легкие бомбы были вполне подходящими, и их было гораздо больше. Они были нацелены на самые дальние дома и сараи, которые были превращены в казармы, под руководством корректировщиков, размещенных среди снайперов-разведчиков и передовых рот 8-й бригады. Крыши разрушались, стекла и ставни вылетали наружу, когда бомбы взрывались внутри домов, загорелось сено, которое в самом сердце зимы в Норт-Хейвене было дороже золота, и повсюду раздавались крики шока и боли. Люди, пошатываясь, выбирались из внезапного ада на пронизывающий холод, многие были полуодеты, а треть М95 стреляла противопехотными бомбами, рассчитанными на взрывы в воздухе, которые посылали циклоны шрапнели по их истекающим кровью рядам.

У каждого взвода поддержки были свои заранее определенные цели, и минометные расчеты прокладывали себе путь к окраинам города, методично разрушая его здания. Несмотря на кровавую бойню, офицерам и сержантам гарнизона удалось восстановить какое-то подобие дисциплины и порядка. Сержанты в кожаных доспехах выкрикивали приказы, отправляя людей на назначенные им позиции в окопах, вырубленных в ледяной земле. Другие сержанты и офицеры — те, у кого был самый быстрый ум, те, кто понял, что даже если они переживут атаку, им все равно придется столкнуться с зимой, — отправили часть своих людей обратно тушить пожары и спасать любую зимнюю одежду и припасы, которые они могли захватить из огня.

На восточной стороне пехота, мчавшаяся к передовым траншеям — в основном из 3-го полка дивизии «Сент-Фрейдир», — внезапно попала под точный шквальный ружейный огонь. Две разведывательно-снайперские роты майора Дайэсейила проникли на расстояние тридцати ярдов от траншей под прикрытием русла речки и маскировочного эффекта их белых снежных комбинезонов. Они терпеливо пролежали в снегу несколько часов, беззвучно ожидая, пока не прозвучали первые минометные выстрелы. Затем они поднялись на ноги с градом ручных гранат, примкнув штыки к своим выбеленным винтовкам М96.

Укрепления были более примитивными, чем что-либо допустимое для ИЧА. Во-первых, потому, что было так трудно вырубать их в мерзлой земле, а во-вторых — и это еще хуже — потому, что никто на самом деле не ожидал, что они понадобятся до весны. Было бы достаточно времени, чтобы углубить траншеи, построить повыше мелкие брустверы, прежде чем еретики смогли бы продвинуться так далеко. Больше усилий было затрачено на блиндажи, расположенные вдоль траншей, но это было главным образом потому, что они также служили более уютными, лучше изолированными казармами для пехотных рот, назначенных для их укомплектования. И уж точно не потому, что кто-то ожидал настоящего нападения, а у испуганных часовых, чьи умы были отуплены как рутиной, так и холодом и голодом, не было ни единого шанса. Они были сметены в первом порыве, прежде чем большинство из них даже осознали, что подверглись нападению, и пехотные взводы, укрывшиеся в этих блиндажах для тепла, получили лишь небольшое дополнительное предупреждение. Они только начали выбегать из них, когда снайперы-разведчики прибыли к ним с градом пуль и штыков. Люди, которые обычно стояли бы на своем перед лицом самого яростного нападения, уступили, поддавшись панике, порожденной неожиданностью, а не трусостью. Десятки людей пали под огнем снайперов-разведчиков, другие с криками падали, когда в них вонзались штыки, и даже когда они умирали, ужасный дождь минометных снарядов удваивался и умножался в ярости позади них.

Защитники отступили. Они не просто «отступили», они были разбиты. Многие выбрасывали оружие, которое могло помешать их бегству. Другие бежали обратно в блиндажи, из которых они вышли, только для того, чтобы обнаружить ужасающую глубину своей ошибки, когда снайперы-разведчики забросали их гранатами и превратили их защиту в склепы. И пока один взвод в каждой разведывательно-снайперской роте решал эту проблему, три других рассредоточились по захваченным траншеям. Они нашли огневые позиции среди тел защитников, и большинство из них сняли внешние перчатки со своих правых рук, оставив только трикотажные перчаточные вкладыши, чтобы было удобнее управлять рукоятками затворов и спусковыми крючками.

У каждого человека было семьдесят патронов — один магазин на десять патронов уже был вставлен в его винтовку и шесть дополнительных снаряженных магазинов в подсумках для боеприпасов, прикрепленных к его снаряжению, — и по всей захваченной линии траншей снайперы-разведчики расстегивали свои подсумки с боеприпасами и проверяли, готовы ли эти дополнительные магазины. Позади них двинулись вперед, чтобы усилить их, четыре пехотные роты 2-го батальона майора Сетри Адимса 16-й пехотной дивизии. А позади 2-го батальона еще несколько отделений артиллерийской поддержки бросились вперед с берега речки, выдвигая свое оружие, установленное на санях, к дальней стороне окопов, где бруствер скрывал их от защитников, чтобы с близкого расстояния обеспечить огневую поддержку, которая была столь важной частью чарисийской тактики.

К тому времени, когда первые контратакующие роты 4-го полка полковника Сандирса появились из дыма, пыли и летящего снега бомбардировки, снайперы-разведчики были готовы. Впервые в истории Сейфхолда магазинные винтовки с затвором вступили в бой с двух сторон, и результат был ужасающим. Первые яростные залпы достигли успеха прежде, чем цели снайперов-разведчиков поняли, что происходит, в то время как они все еще двигались вперед в колонне по приказу своих офицеров. Им потребовалась минута, чтобы понять, что происходит — осознать, что их убивают винтовочные пули, летящие прямо перед ними, а не шрапнель и взрывы сверху, — и они продолжали рваться вперед, к иллюзорной защите окопов, не зная, что они были заняты их врагами.

По меньшей мере десятая часть из них была убита или ранена, прежде чем они поняли, что происходит на самом деле. Хуже того, потери были непропорционально велики среди их сержантов и младших офицеров. Несмотря на это, большинство отреагировало тем, что легло ничком и рассредоточилось, чтобы стать более слабыми мишенями, а не просто развернулись и бросились назад тем путем, которым они пришли, в ужасе отступая. Многие из них действительно начали пробиваться назад, ползя на животах к внутренней из двух линий городских окопов, но 4-й полк был перевооружен Сент-Килманами. Две его роты нашли укрытие в складках земли или за тротуарами, клумбами, стенами, деревьями — всем, чем могли, — и открыли ответный огонь, отчаянно пытаясь прикрыть отступление своих товарищей.

Однозарядное казнозарядное оружие было далеко не таким, как М96 чарисийцев, но оно также было намного эффективнее, чем дульнозарядные ружья, и снайперы-разведчики начали сами нести потери, несмотря на свои защищенные позиции. Тем не менее, они несли гораздо меньше потерь, даже пропорционально, и минометы, которые подошли так близко позади них, начали осыпать защитников дождем шрапнели.

— Отступаем! Отступайте!

Никто никогда не узнает, кто первым выкрикнул эту команду, но это был правильный приказ. Разбитые церковные стрелки, пошатываясь, двинулись в тыл, передвигаясь короткими перебежками между неподходящими укрытиями. Их никогда не обучали тактике передвижения и ведения огня, которую обычно применяла ИЧА, но чистое, упорное упрямство не позволило их отступлению превратиться в бегство, несмотря на неразбериху, хаос и потери. Люди останавливались, чтобы снова и снова отстреливаться, эффективно прикрывая движение своих товарищей, даже если никто никогда не обучал их этому. Процент потерь был однозначно в пользу снайперов-разведчиков, но разница была ниже, чем могла бы быть. Почти половина из двухсот стрелков 4-го полка добралась живыми до второй линии траншей.

Они бросились на позиции, оглядываясь по сторонам, понимая, скольких товарищей они уже потеряли, слыша взрывы и резню, разрывающие город на части вокруг них, и их глаза были дикими. Среди них было мало трусов, но уверенность в конечном поражении глубоко вонзила свои клыки в их кости, и они могли видеть это на лицах друг друга.

— Перезарядить! — кричал выживший лейтенант. — Не высовывайтесь, перезаряжайте оружие и примкните штыки! На этот раз настанет их очередь выйти в открытую!

Люди четвертого полка повиновались; они больше ничего не могли сделать.

Прошло пять минут, потом десять. Пятнадцать.

Холод вгрызался в плохо одетые тела. Стоны, всхлипы и рыдания раненых быстро стихли в условиях ледяной температуры. Оглушительный минометный обстрел продолжался — прерываемый несколькими гораздо более мощными взрывами, когда падающие бомбы попадали на склады боеприпасов гарнизона, — затем прекратился. Трескучий рев, когда пламя пожирало убежище, которое говорило о выживании, был подобен дюжине доменных печей, а крики людей, запертых в аду, были голосами душ, приговоренных к собственному аду Шан-вей.

Двадцать минут. Тридцать… Затем в небеса взмыла еще одна сигнальная ракета чарисийцев, и, что было еще более ужасно из-за мучительного ожидания, на них с визгом обрушился ураган противопехотных бомб.

Клубящийся дым и пылающие обломки мешали видеть чарисийским корректировщикам, но они примерно знали, где была вырыта вторая линия окопов, и каждая бомба взрывалась в воздухе, разлетаясь шрапнелью по кругу диаметром в пятьдесят ярдов. Единственной защитой сверху были блиндажи, расположенные вдоль траншей через равные промежутки времени, и многие защитники отступили в них… что было именно тем, чего хотели их враги.

Возможности имперской чарисийской армии по передаче сигналов были лучше, чем у любой другой армии Сейфхолда, но она оставалась почти полностью зависимой от визуальных сигналов. Свистки и горны можно было использовать для подкрепления гонцов — как и новые ракетницы, только что поступающие на вооружение, — на относительно небольшом расстоянии. Но звуковые сигналы слишком легко заглушались фоновым ревом битвы, и гонцы могли слишком легко заблудиться. Хотя поддерживающий огонь чарисийцев можно было координировать и контролировать с изощренностью, с которой никто другой не мог сравниться, сигналы с большей вероятностью сбивались с пути, чем достигали своих предполагаемых получателей, как только дым начинал скрывать поле боя. Первоначальные огневые задачи можно было спланировать заранее, но огонь «по вызову» был гораздо более сложным и гораздо более опасным, учитывая высокую вероятность инцидентов с дружественным огнем.

Никто не знал об этом лучше, чем Кинт Клэрик, который потратил месяцы на разработку артиллерийской доктрины ИЧА. Он подчеркнул необходимость концентрации огня, осуществления максимально жесткого контроля, но при этом признал, что по-настоящему «жесткий» контроль будет невозможен, и артиллеристы предложили несколько подходов к этой проблеме. Насколько это было возможно, они распределили минометы по конкретным стрелковым ротам или даже взводам, готовые открыть огонь там, где этого требовали подразделения, которые было поручено поддерживать, но никогда не стреляли в поддержку других. Это может означать, что они проводили много времени в бездействии, но это также уменьшало вероятность попадания снарядов в дружественные войска, о существовании которых они не знали.

Однако они также допускали огневую поддержку на уровне батальона или полка и разработали стандартные огневые задачи, подобные той, к которой только что призвал 2-й батальон майора Сетри Адимса. И для такого рода миссий все минометы подразделений могут быть сосредоточены, а управление временно перейдет от передовых рот к вышестоящему начальству. Было трудно донести информацию, когда требовалась такая миссия, и она в большей степени зависела от сигнальных ракет, чем от гонцов, семафоров и зеркал. Также было признано, что некоторые из взводов поддержки, которые не получили известия, не смогут внести свой вклад в миссию, но это можно было простить.

Огонь обрушился на защитников, предназначенный не только для того, чтобы убить их, но и для того, чтобы прижать их к земле — или загнать в блиндажи — в целях самосохранения. И пока минометы обстреливали их, роты, которым было поручено возглавить атаку чарисийцев, отошли от первоначальной линии траншей. Они держались низко, близко к земле, продвигаясь вперед, в то время как огонь поддержки сдерживал обороняющихся.

Это была рассчитанная по времени концентрация огня. Было слишком много шансов, что сигнал о прекращении огня от штурмовых отрядов может быть пропущен некоторыми или всеми артиллеристами, поддерживающими их, поэтому минометы вели непрерывный огонь в течение пятнадцати минут. Ответственность пехоты заключалась в том, чтобы быть на позиции, ожидая и готовясь, когда огневая операция закончится так же внезапно, как хлопнувшая дверь, ровно через пятнадцать минут после ее начала.

Так, как ждал 2-й батальон.

Горстка ошеломленных, слишком часто раненых церковных стрелков в изрытых и разрушенных траншеях не понимала, почему прекратился огонь. На секунду или две они даже не осознали, что это произошло.

Но затем протрубил горн, и внезапно пехотинцы в белых комбинезонах вскочили на ноги, вырываясь из туманных полос дыма, как собственные демоны Шан-вей, за зарослями штыков и высоким, пронзительным воем, который ИЧА переняла у королевских морских пехотинцев Чариса.

XII

Литейный завод Сент-Килман, город Зион, земли Храма
— Спасибо, брат Линкин, — сказал Робейр Дючейрн, с благодарностью обхватив тяжелую кружку с горячим чаем своими замерзшими ладонями.

Был ранний полдень, но мрачный зимний день уже переходил в темноту, и за окнами офиса Линкина Фалтина… снова шел снег. Противный ветер набирал силу, он также стонал в карнизах. Казначей церкви подумал, что вполне возможно, что в конечном итоге он проведет ночь в одной из гостевых комнат Сент-Килман. Это было бы не в первый раз, и хотя они были далеки от его роскошных апартаментов в Храме, по крайней мере, они были сухими и теплыми. В марте в Зионе это имело значение. На самом деле, учитывая погоду, майор Фандис, недавно повышенный в должности командир его личной охраны (и шпион инквизиции, которому Жаспар Клинтан лично поручил докладывать о его приходах и уходах), вероятно, уже принял предварительные меры, чтобы расквартировать своих стражников на ночь.

— Всегда пожалуйста, ваша светлость. — Бородатый брат-мирянин, чихирит, поставил чайник на маленькую спиртовку рядом со своим столом, взял свою собственную кружку с чаем и откинулся на спинку стула.

— Насколько я знаю, так и будет. — Дючейрн с благодарностью отхлебнул горячего чая, обильно подслащенного медом. — По крайней мере, таково было его намерение сегодня утром. Однако, учитывая то, что погода, похоже, намерена сделать с нами, думаю, нам, вероятно, следует смириться с тем, что он все-таки может не появиться.

Фалтин кивнул. Зимы в Зионе были не похожи ни на какие другие зимы в цивилизованном мире. О, зимы в северном Харчонге были еще хуже, но Северный Харчонг вряд ли можно было назвать «цивилизованным миром», не так ли? Не было ничего необычного в том, что в это время года снег, лед и ветер нарушали расписание собраний в Зионе. Что было необычным, так это то, что член викариата выходил за пределы мистически нагретых помещений Храма, чтобы присутствовать на этих собраниях, вместо того, чтобы призывать в Храм более скромных существ. Вряд ли можно было ожидать, что такие высокопоставленные слуги Божьи будут подвергать себя испытанию жестоким холодом, снегом и льдом, когда у них было так много более важных и неотложных дел, которые нужно было решить.

Конечно, размышлял брат-мирянин, были одни викарии, а потом были другие викарии. Едва перевалило за полдень, но он знал, что литейный завод Сент-Килман был второй остановкой викария Робейра за день, а не первой. Нет, его первая встреча с отцом Зитаном Квиллом, который управлял приютами для бездомных святого города, началась на другом конце города и не более чем через час после того, что считалось рассветом в Зионе, в офисе отца Зитана на берегу озера, где ветер был еще более ледяным, чем здесь. И, зная викария Робейра, она, вероятно, закончилась не более часа назад или около того.

— Извините меня, ваша светлость, — сказал он, когда эта мысль осенила его, — но вы уже обедали?

— Обед? — Дючейрн поднял глаза и приподнял брови. — Почему, нет, я не обедал. — Он криво пожал плечами. — Моя встреча с отцом Зитаном закончилась поздно, и боюсь, что мы не могли остановиться по пути, если я хотел попасть сюда вовремя.

— Я бы с радостью подождал достаточно долго, пока вы поели, ваша светлость! — Фалтин бросил на викария суровый взгляд, затем покачал головой, протянул руку и дернул за шнур, свисающий с потолка. На дальней стороне двери его кабинета звякнул колокольчик, и мгновение спустя эта дверь распахнулась, впуская его секретаря, еще одного брата-мирянина из чихиритов. Вновь прибывший склонил голову в почтительном поклоне перед Дючейрном, затем посмотрел на Фалтина.

— Да, брат Линкин?

— Его светлость не ел с самого завтрака, Жоэл. Какое сегодня меню на обед?

— Боюсь, это всего лишь похлебка из моллюсков, — извиняющимся тоном (и, возможно, немного встревоженно) ответил брат Жоэл, искоса взглянув на Дючейрна.

— Суп из моллюсков был бы идеальным в такой день, как этот, брат, — сказал викарий и улыбнулся. — Особенно, если бы я мог получить по-настоящему большую миску.

— Уверен, что мы могли бы справиться с этим, ваша светлость! — заверил его брат Жоэл.

— И немного свежего хлеба? — Дючейрн вложил в свой тон нотку щемящей тоски, и секретарь улыбнулся.

— Они только что закончили печь, ваша светлость. На самом деле, если хотите, я могу принести его вам в хлебнице?

— Это было бы чудесно, брат. И если бы вы могли добавить к этому кружку превосходного пива брата Линкина, я был бы у вас в вечном долгу.

— Конечно, ваша светлость! — Брат Жоэл снова поклонился ему, затем посмотрел на своего собственного начальника. — А для тебя, брат?

— Мне тоже кажется, что меню викария Робейра просто великолепно, Жоэл.

— Очень хорошо.

Секретарь склонил голову перед Фалтином, затем исчез, и Дючейрн повернулся к директору литейного цеха.

— Теперь, когда мы занялись этой насущной проблемой — и, кстати, спасибо, что спросили, — я полагаю, нам следует заняться кое-какими делами. Поскольку викарий Аллейн, возможно, все-таки не присоединится к нам, почему бы нам с вами не пойти дальше? Если он все же доберется сюда, мы сможем ввести его в курс всего, что мы уже рассмотрели. В то же время, уверен, что есть вещи, которые нам с вами в любом случае нужно обсудить с точки зрения казначейства.

— Конечно, ваша светлость. — Фалтин склонил голову в подобии полупоклона через стол.

Дело было не в том, что литейный цех был настолько занят, что найти время для встреч было трудно. Зимой темп работы мануфактур Зиона всегда замедлялся, как и во всем остальном городе, но в этом году он замедлился гораздо больше, чем год назад. Запасы угля и железной руды, которые столица Матери-Церкви и ее литейные заводы регулярно накапливали каждую осень для нужд предстоящей зимы, особенно после начала джихада, в прошлом году были сильно сокращены из-за хаоса в Сиддармарке. Как следствие, у Фалтина оказалось слишком много времени, а дел слишком мало, поэтому составление отчетов, даже зная, что ему придется делать это снова и снова, когда приедет викарий Аллейн, было чем-то вроде избавления от скуки. Кроме того, викарий Робейр был пугающе умным человеком. Он не был механиком или ремесленником, но многие из его вопросов заставили Фалтина искать очень плодотворные пути, которые иначе никогда бы не пришли ему в голову.

— Понимаю, что может показаться, что в данный момент здесь, на заводе Сент-Килман, мы многого не достигли, ваша светлость, — начал он, махнув рукой на лед, вмерзший в углы оконных стекол его офиса. — Но мы сделали довольно много, прежде чем замерзли, и наши мастерские все еще выпускают узлы и приспособления для новых моделей. Конечно, на наших менее обледеневших фабриках дела идут более оживленно, но брат Талбат пользуется нашим собственным сниженным темпом, чтобы подправить организацию своих производственных кругов. Замедление позволяет ему перемещать своих работников в поисках способов еще больше повысить их эффективность, и мы отправляем его предложения по семафору, когда позволяет погода. Насколько знаю, они увеличили производительность еще на три или четыре процента на заводах, которые пока работают не на максимальном уровне.

— Поверьте мне, я полностью осознаю это, брат. — Дючейрн коротко улыбнулся. — Счета, поступающие в казначейство, подтвердили бы это, даже если бы этого не делали приходящие с фронта письма. Похвалы епископа воинствующего Барнэбея были особенно громкими, и уверяю вас, что я в равной степени хорошо осведомлен — возможно, даже более осведомлен — о том, насколько вся Церковь обязана вам и лейтенанту Жуэйгейру.

Фалтин улыбнулся в ответ на искренность последней фразы викария. Он читал много таких же писем от фронтовых офицеров армии Бога, но одобрение такого человека, как викарий Робейр, всегда приветствовалось.

— Что ж, — сказал он, — я должен признать, что сам был приятно удивлен производственными показателями. Честно говоря, они намного выше, чем я ожидал. И комплекты для переоборудования также работают лучше, чем ожидалось.

Губы Дючейрна дрогнули в еще одной, более широкой улыбке. У них с Фалтином раньше не было этого разговора, но Аллейн Мейгвейр был почти поэтичен, высказывая ему те же соображения, и всегда о модификациях, которые Линкин внес в оригинальную конструкцию винтовки Жуэйгейра.

Чистый блеск обманчиво простой концепции доларца положил начало процессу, но окончательный дизайн был в такой же степени детищем Линкина, как и Жуэйгейра. Лейтенант разработал совершенно новую ствольную коробку в виде отдельного блока, который крепился к казенной части ствола винтовки. Ствольная коробка была значительно шире, чем остальная часть ствола, и не только для размещения новой казенной части и многозаходного винта, который открывал и закрывал ее. Дополнительная ширина позволила создать боевую камеру, немного большую по диаметру, чем остальная часть канала ствола винтовки, которая плавно сужалась, чтобы соответствовать нарезной части ствола. Это также означало, что отверстие, в котором проходила пробка, было достаточно широким, чтобы в него мог поместиться кончик большого пальца. Идея состояла в том, чтобы загрузить бумажный картридж через отверстие под углом, используя сужающуюся камеру для его направления, а затем толкнуть его полностью до упора большим пальцем. Это позволяло стрелять из оригинальной конструкции лейтенанта намного быстрее, чем из любого дульнозарядного ружья, но движение заряжания все равно было немного неуклюжим, и ожоги больших пальцев были неизбежны, учитывая, насколько сильно нагревалась казенная часть при стрельбе. Первые эксперименты с оригинальной конструкцией показали, что после обучения стрелка можно поддерживать очень высокую скорострельность, но сам Жуэйгейр был бы первым, кто предположил, что есть возможности для улучшения.

Линкин обеспечил это улучшение, и его модификация была такой же блестящей — и почти такой же простой — как первоначальная концепция Жуэйгейра. Он просто заметил, что винт герметизировал затвор, когда резьба на передней и боковой сторонах винта соприкасалась с резьбой, врезанной в лицевую и боковую части затвора… и что с обеих сторон было более чем достаточно металла — и выше и ниже оси канала ствола — чтобы надежно удерживать винт, когда она была закрыта. Это означало, что металл за винтом можно было отрезать. Или, другими словами, канал ствола может быть расширен полностью через ствольную коробку, и, опустив затвор в положение заряжания, патрон может быть вставлен сзади по прямой, естественной траектории, точно так же, как еретики заряжали свои винтовки. Новая ствольная коробка представляла собой прочный металлический блок, который содержал затвор и спусковую группу, с замком, установленным на его правой стороне. Он также образовывал перемычку, соединяющую упирающийся в плечо приклад с цевьем и хватом для руки, не ослабляя запястье приклада, как того опасался Жуэйгейр. На самом деле, новая винтовка была даже прочнее, чем старая.

— Хотелось бы, чтобы у нас было больше комплектов, чем сейчас, — продолжил Фалтин, и его собственная улыбка исчезла, когда его мозг вернулся к знакомому разочарованию. — Они работают лучше, чем отправка винтовок обратно на заводы для переоборудования, но все же работают недостаточно хорошо.

— Никто, возможно, не смог бы достичь большего, чем вы, брат Линкин. Викарий Аллейн и я знаем это, даже если вы этого не знаете. — Дючейрн позволил себе намек на суровость в своем собственном тоне. — И, судя по его переписке, епископ воинствующий Барнэбей явно разделяет наше мнение в этом отношении!

Фалтин выглядел непокорным, но потом вздохнул и кивнул в знак согласия.

Полевые переделки были менее сложными, как из-за ограниченных возможностей оружейников, так и из-за того, что каждый затвор Сент-Килмана направлялся прямо в винтовку новой сборки или на переделку дульнозарядной винтовки, которая еще не была отправлена на фронт. Просто не доставало литейных мощностей, чтобы произвести их в достаточном количестве для переоборудования оружия, которое уже было выпущено ранее. Лучшее, что смог сделать Фалтин, — это отправить полевым оружейникам казнозарядные винты, метчики и режущие головки. Оружейник использовал режущую головку — по сути, полудюймовое сверло — чтобы просверлить вертикальное отверстие в существующем стволе винтовки, затем использовал метчики, чтобы нарезать внутреннюю резьбу внутри отверстия в соответствии с резьбой готовых винтов.

Из-за того, что отверстие было таким узким, было невозможно зарядить надлежащий патрон, как первоначально предполагал Жуэйгейр. Вместо этого стрелку приходилось вставлять пулю и загружать за ней сыпучий порох, что сильно замедляло его скорострельность. С другой стороны, он все еще мог стрелять в два раза быстрее, чем с дульнозарядным ружьем. Что еще более важно, он мог перезаряжать оружие в положении лежа, что оказалось одним из величайших тактических преимуществ еретиков.

— Рад, что епископ воинствующий так думает, ваша светлость, — сказал Фалтин через мгновение. — Однако это не значит, что доволен кто-то здесь, на заводе Сент-Килман.

— Конечно, это не так, но викарий Аллейн сказал мне, что от четверти до трети старых винтовок епископа воинствующего Барнэбея должны быть переоборудованы к тому времени, когда погода снова сделает возможным проведение кампании.

— Это правда, ваша светлость. Но епископ воинствующий Канир не сможет сказать то же самое. — Фалтин вздохнул. — Мы получили для него немного новых серийных винтовок, но только пять или шесть тысяч, и все комплекты для переоборудования идут в армию Силман. Нам нужно было как-то расставить приоритеты, и викарий Аллейн поручил нам отдать предпочтение епископу воинствующему Барнэбею.

— Знаю.

Дючейрн понимал логику, стоящую за этим решением. Он не был уверен, что согласен с этим — и он чертовски хорошо знал, что Аллейн Мейгвейр этого не делал! — но логика, о которой идет речь, к сожалению, принадлежала Жаспару Клинтану.

По всем обычным правилам ведения войны армия Гласьер-Харт Канира Кейтсуирта, скорее всего, подверглась бы нападению раньше, чем армия Силман, просто потому, что снег в Клифф-Пике растает намного раньше. Однако, несмотря на все, что случилось с армией Силман, до самого Сиддар-Сити ей оставалось немногим более девятисот миль, а проход Силман был единственным прямым путем вторжения к столице Сиддармарка. Если бы Уиршим смог удержать свои позиции против еретиков — если бы он смог удержаться, — армия Бога была бы в хорошем положении, чтобы возобновить неумолимое наступление Матери-Церкви. Конечно, было вполне возможно, даже вероятно, что Уиршим не удержится на своем месте. То, что произошло в аббатстве Эстир за последнюю пятидневку, показало, что зимой чарисийцы оказались гораздо более мобильными, чем кто-либо ожидал. Хуже того, у Церкви не было сообщений о битве из первых рук, потому что ни один защитник не избежал смерти или плена, что должно было поставить под сомнение способность Уиршима удерживать свои другие позиции. Но никто не мог ожидать, что Клинтан признает это, и он потребовал, чтобы для поддержки армии Силман были использованы все возможные ресурсы, независимо от того, насколько проблематичны ее шансы удержаться или насколько сильно эти ресурсы могут понадобиться где-то еще.

С другой стороны, даже Жаспар иногда может быть прав, не так ли? — напомнил себе Дючейрн. — Возможно, это скорее вопрос хандры и желчи, чем логики, но это не обязательно делает его неправым.

Даже разумный человек мог бы оправдать серьезный риск поддержания армии Уиршима. Стратегические преимущества были очевидны, и огромное количество людей под его командованием было еще одним аргументом в пользу того, чтобы напрячь все силы для их сохранения. Хотя армия Силман сократилась до чуть более чем половина своей первоначальной численности, шестьдесят тысяч человек все еще оставались шестьюдесятью тысячами человек, и если Уиршим не сможет удержать свои позиции, его потери при отступлении, вероятно, сравняются с потерями герцога Харлесса в южном походе.

Если уж на то пошло, мы могли позволить себе потерять Клифф-Пик с гораздо лучшим выходом, чем мы могли позволить себе потерять Хилдермосс. И линии снабжения Кейтсуирта находятся в лучшем состоянии. Мы могли бы быстрее перебросить свежие войска, чтобы отреагировать на нападение там, чем где-либо еще. Так что, если нам придется где-то рисковать — что, очевидно, мы и делаем, — рисковать Кейтсуиртом, вероятно, имеет больше смысла. Хотелось бы только больше верить в его способность стоять на своем. Однако после того, что Истшер сделал с ним прошлым летом…

Казначей мысленно встряхнул себя. Мейгвейр, как он знал, разделял его сомнения по поводу психического состояния Кейтсуирта. Прежняя дерзкая уверенность епископа воинствующего сменилась ворчливой тревогой, которая видела прячущегося еретика под каждым листом и камнем. Было достаточно плохо, когда солдаты армии чувствовали себя наполовину побежденными еще до того, как прозвучал первый выстрел; было гораздо хуже, когда командующий армией чувствовал то же самое, и Мейгвейр неоднократно пытался отстранить Кейтсуирта от командования. К сожалению, Кейтсуирт продолжал пользоваться доверием Седрика Зэйвира, интенданта армии Гласьер-Харт, и инквизиции из-за его пламенной преданности очищению республики от всякой ереси. Замена его кем-то другим потребовала бы нокдауна, затяжного боя с Клинтаном, который ценил пыл даже больше, чем компетентность.

— Одно из преимуществ преобразования винтовок епископа воинствующего Барнэбея заключается в том, что это дает ему степень стандартизации, которой на самом деле еще нет у винтовок, поставляемых нами могущественному воинству, — продолжил Фалтин через мгновение. Вероятно, в этом была некоторая горечь, — подумал Дючейрн, — учитывая, какой огромный процент производства новых винтовок был направлен на перевооружение огромной харчонгской армии, зимовавшей вдоль канала Холи-Лэнгхорн. — Могущественному воинству поступают винтовки с каждой мануфактуры, где есть оружейный цех, в то время как все винты, все метчики и штампы, идущие в армию Силман, поступают прямо отсюда, с Сент-Килмана или с Сент-Грейгэра. Так что, если потребуется заменить один из винтов, оружейники епископа воинствующего должны счесть это довольно простой задачей. Если уж на то пошло, у них будут штампы, чтобы самостоятельно вырезать новые запасные винты, если потребуется.

— Это приятно знать, — сказал Дючейрн с такой степенью понимания, которая никогда бы не пришла ему в голову до последних пяти или шести месяцев.

Конечно, это было до того, как брат Линкин объяснил огромное преимущество, которым пользовались еретики из-за взаимозаменяемости их частей. Он и лейтенант Жуэйгейр независимо друг от друга пришли во многом к одним и тем же выводам об этих преимуществах, и с тех пор, как Фалтин объяснил их Дючейрну и Мейгвейру, он и Талбат Брайерс, его помощник, сосредоточились на способах компенсации некоторых преимуществ противника.

По крайней мере, у них было несколько собственных плюсов, чтобы помочь. Самым крупным и самым непосредственным было значительное увеличение персонала — и в том числе женского — благодаря непререкаемой директиве Дючейрна о том, что великие ордена высвобождают по крайней мере двадцать пять процентов своих посвященных членов, мирян и служащих для нужд джихада. Эти ордена были, безусловно, крупнейшими работодателями во всем Сейфхолде, но даже казначей был поражен огромным количеством людей, призванных орденами. И, честно говоря, ордена почти в каждом случае посылали своих самых приспособленных и здоровых людей. Он действительно не рассчитывал, что они сделают это без небольшого… подталкивания со стороны него самого и инквизиции, и численность высвобожденной рабочей силы, была одним из самых приятных сюрпризов джихада.

Значительная часть этой рабочей силы — к большому ее неудовольствию — оказалась назначенной на поля, в корпус квартирмейстеров Дючейрна или даже в бригады по ремонту каналов, но еще больше было назначено на мануфактуры. Руки, которые были мягкими от многолетней офисной работы (или в слишком многих случаях вообще не работали), стали жесткими от реального тяжелого труда на службе Матери-Церкви, и Дючейрн подозревал, что это благотворно сказалось на духовном здоровье их владельцев. Не то чтобы все эти владельцы согласились бы с ним.

Однако это, безусловно, пошло на пользу мануфактурам Матери-Церкви. Приток рабочих оказался вовлеченным во все больше «производственных кругов» Брайерса, которые быстро распространялись за пределы литейных цехов, таких как Сент-Килман, и на другие области производства. Не без сопротивления. Гильдия оружейников продолжала протестовать (несмотря на все доказательства обратного), что так много «новых и неопробованных методов производства неизбежно уменьшат нашу способность вооружать защитников Матери Церкви в полевых условиях», и некоторые другие гильдии присоединились к ним, поскольку осознали угрозу престижу своих членов и доходов. К несчастью для членов гильдии, Жаспар Клинтан оказался в редком положении, когда фактически согласился с казначеем и генерал-капитаном.

Никто из новых рабочих не мог считаться мастером своего нового ремесла — например, новые «оружейники» знали, как изготовить только одну деталь, используя предоставленные им калибры и приспособления, — но Брайерса это устраивало. Он построил свои «круги» вокруг числа рабочих, рассчитанных на производство каждой детали винтовки в количествах, необходимых для того, чтобы другие рабочие круга могли собрать законченное оружие как можно быстрее. Никто из них не смог бы изготовить целую винтовку так, как это могли бы сделать опытные оружейники, но каждый круг мог изготовить в несколько раз больше винтовок, чем такое же количество отдельных оружейников могло бы изготовить с использованием традиционных методов.

Не удовлетворившись этим достижением, Фалтин и Брайерс теперь стремились снабдить каждый круг, где бы он ни находился, одинаковыми калибрами и приспособлениями для как можно большего количества деталей. Первоначально все они были изготовлены исключительно на Сент-Килмане и Сент-Грейгэре, но каждую отправку на одну из других мануфактур сопровождал сотрудник Фалтина, который наблюдал за изготовлением на месте еще большего их количества по образцам мастера. Это займет время, но как только процесс будет завершен, детали, изготовленные с использованием этих шаблонов, должны быть взаимозаменяемы с деталями из любого другого источника. К сожалению, не в такой степени и не с такой точностью, как это удалось еретикам. Слишком часто они все равно требовали для подгонки некоторой корректировки, некоторого подпиливания и придания формы. Однако в целом улучшение было огромным.

Они уже достигли беспрецедентной степени стандартизации на трех центральных оружейных мануфактурах вокруг Зиона: Сент-Килман, Сент-Грейгэр и Сент-Мэри. Все камеры, затворные винты, спусковые крючки и затворы, произведенные этими тремя заводами, были полностью взаимозаменяемыми. Большая часть винтовок, производимых за пределами Зиона — что, к сожалению, означало, что на данный момент большинство всех винтовок — по-прежнему использовала винты и затворы местного производства, но новые калибры, приспособления и штампы распространялись быстрее, чем Дючейрн позволял себе надеяться. Мануфактуры Матери-Церкви никоим образом не могли сравниться со способностью еретиков менять любые детали между винтовками, где бы они ни были сделаны, но если бы они могли соответствовать этой способности для наиболее важных компонентов, этого могло бы быть достаточно.

А тем временем они внедрили еще одно еретическое новшество, и каждая мануфактура начала штамповать каждую изготовленную деталь своим собственным идентифицирующим картушем. По крайней мере, оружейник на переднем крае смог бы с первого взгляда определить источник оригинальной детали, что значительно ускорило бы ремонт, сообщив ему, где искать замену, которая подходила бы с наименьшей возможной регулировкой.

— Думаю… — начал викарий, затем замолчал, когда дверь кабинета снова открылась, и опять появился брат Жоэл.

Секретаря Фалтина сопровождал другой брат-мирянин, толкающий тележку на колесах, накрытую белоснежной льняной тканью, с двумя высокими кружками пива, двумя большими накрытыми тарелками, буханкой черного хлеба с корочкой, салфетками и столовым серебром. Братья-миряне суетились вокруг, срывая покрывала, чтобы показать еще две буханки хлеба, а в тарелках виднелись щедрые порции похлебки из моллюсков, сдобренной свежими сливками, картофелем и кукурузой и посыпанной тертым сыром. К этому времени года моллюски были консервированными, а кукуруза сушеной, но все равно пахло божественно. Одна миска была поставлена на стол брата Линкина, в то время как сама тележка была пододвинута и удобно расположена перед викарием. Брат Жоэл сорвал еще одну салфетку с масленки, еще раз критически взглянул на еду, затем поклонился Дючейрну и Фалтину, прежде чем он и его товарищ удалились так же молча, как и пришли.

— Полагаю, что после джихада у некоторых ваших сотрудников может быть будущее в ресторанной карьере, брат Линкин, — заметил Дючейрн, и Фалтин усмехнулся.

— До тех пор, пока ресторан не попытается украсть брата Халвина или сестру Табиту с наших кухонь, ваша светлость. Я думаю, вы найдете суп вкусным.

Дючейрн на мгновение склонил голову в молчаливом благословении, затем подписал себя скипетром Лэнгхорна и взял свою ложку. Он осторожно попробовал похлебку, затем радостно улыбнулся.

— Вам не нужно беспокоиться о том, что какие-нибудь рестораны совершат набег на ваши кухни, брат, — сказал он. — Я с радостью предам анафеме любого, кто попытается! Потому что теперь это и моя кухня, с другой стороны…

Фалтин улыбнулся в ответ, довольный комплиментом, который, по его признанию, был вполне заслуженным, и с удовольствием принялся за еду. Он и Дючейрн ели в дружеской тишине, которая становилась все более мирной и интимной из-за все более сердитого завывания ветра за окнами офиса. К тому времени, как они закончили, остались только корочки, и они откинулись на спинки стульев, потягивая пиво из кружек, возвращаясь к делам, которые привели викария на завод святого Килмана.

— Если я могу спросить, ваша светлость, — сказал Фалтин через мгновение, — насколько хорошо литейные заводы за пределами Зиона переходят на новые процессы выплавки стали?

Его тон был задумчивым, и, несмотря на серьезность ситуации, Дючейрн улыбнулся. Зима наступила слишком быстро, чтобы какой-либо из литейных цехов в северных землях Храма успел построить новые «мартеновские» печи до того, как все замерзнет.

— Работа продвигается хорошо, брат, во многом благодаря вашим усилиям. Было некоторое сопротивление, но большинство наших железных мастеров ругают себя за то, что сами не придумали те же концепции. Как вы мне указали, многие из них являются усовершенствованиями вещей, которые мы уже знали, — очень умными, но не радикально новыми изобретениями, — которые еретики придумали до того, как они пришли в голову кому-либо еще. И там, где было сопротивление, викарий Жаспар легко преодолел его. Пять новых печей будут запущены в производство в епископате Сент-Гровейр, в заливе Фейрсток в Хейзоре и в Мэйлэнторе в герцогстве Мэйлэнсат в начале следующего месяца, а еще около дюжины начнут работу через несколько пятидневок после этого в Кузнецове и Швее. К маю у нас будет несколько производственных центров в Кейросе и даже несколько в Тигелкампе и Стене. И, конечно, как только наступит оттепель, мы сможем начать расширять и переоборудовать Сент-Килман и другие северные литейные заводы. К концу мая, согласно отчетам моих инспекторов, мы должны производить почти столько же стали каждый месяц только в новых очагах, сколько мы производили каждый месяц во всех тиглях на землях Храма, вместе взятых, в прошлом году. На самом деле, это в дополнение к продукции тиглей, поскольку они остаются в полной эксплуатации до тех пор, пока мы не сможем полностью перейти на новые поды, и производительность будет неуклонно увеличиваться по мере ввода в эксплуатацию дополнительных печей.

Ноздри Фалтина раздулись, когда он глубоко вздохнул от удовлетворения. И, вполне вероятно, от облегчения, когда Дючейрн задумался об этом. Именно ему было приказано предоставить планы и указания из захваченных еретических документов, и Линкин Фалтин был полностью осведомлен о двойственном отношении, с которым Жаспар Клинтан и инквизиция относились к таким, как он. Матери-Церкви, возможно, и нужна была его способность мыслить вне рамок традиции, но это не означало, что хранителям Запретов это должно было нравиться. Если бы эти планы не сработали….

— Это, вероятно, означает, что нам не нужно будет продолжать разработку ленточной артиллерии, — сказал чихирит через секунду или две. — На самом деле, если мы сможем производить сталь в достаточных количествах, мы, возможно, сможем полностью отказаться от чугунных пушек, как это сделали еретики. Это хорошо.

— Возможно, но мы должны посмотреть, как это сработает, — предупредил Дючейрн. — Тем временем викарий Аллейн сообщает мне, что отчеты артиллеристов, которым выдали новые орудия, весьма благоприятны.

— Большинство из них такими и были, — согласился Фалтин. — Хотя и не все. — Он сделал глоток пива и нахмурился, сосредоточив взгляд на чем-то, что мог видеть только он. — Некоторые орудия сбрасывают укрепляющие ленты, так что, очевидно, наша нынешняя техника прикрепляет их не так надежно, как я надеялся. У нас с братом Силвестреем было несколько мыслей о том, как это улучшить, но без возможности отливать больше орудий и работать над ними здесь, на заводе святого Килмана, мы не сможем протестировать их должным образом.

— Какого рода мысли? — с любопытством спросил Дючейрн.

— Брат Силвестрей предложил, чтобы вместо охлаждения усиливающей ленты из кованого железа снаружи после того, как она установлена на ствол, мы должны закачать холодную воду в канал ствола и охладить его изнутри, пока лента надевается на казенную часть, — ответил Фалтин. — Идея состоит в том, чтобы предотвратить чрезмерное нагревание самой трубы при наложении ленты, и он также предложил покрыть усиление песком, чтобы изолировать его, как только внутренние слои приварятся к трубе. Это должно помешать внешним слоям ленты охлаждаться быстрее, чем ее средние слои, что, вероятно, и является причиной трещин, которые мы наблюдали. Думаю, что он совершенно прав в этом, и пока я обдумывал его предложения, мне пришло в голову, что если ствол вращается вокруг своей оси — с лентой на месте, но не поворачивающейся вместе с ней, вы понимаете, — мы могли бы предотвратить начальное связывание ленты в одном месте. Вращательное движение предотвратит любое сцепление до тех пор, пока вся лента не сожмется достаточно, чтобы «схватиться», и не приварится по всей своей окружности одновременно. Я думаю, что это должно обеспечить гораздо лучший сварной шов и более прочное усиление, и я отправил эти рекомендации в литейные цеха, где на самом деле производятся орудия.

Дючейрн мудро кивнул. Он сомневался, что брат Линкин хоть на минуту заподозрил его в действительном понимании всего, о чем ему говорилось, и в этом случае был совершенно прав. Но это было прекрасно, потому что того, что викарий действительно понимал, было более чем достаточно. Что имело значение для него — и, он был почти уверен, для Аллейна Мейгвейра, — так это то, что новые орудия (уже названные артиллеристами, которые их получили, пушками Фалтина, хотя Жаспар Клинтан, казалось, был не в восторге от этого) стреляли более тяжелыми снарядами на гораздо большие расстояния. Первоначальные модели были построены на измененных двенадцатифунтовых орудиях с теми же размерами канала ствола, но примерно на фут длиннее, чем у гладкоствольного оружия. При стрельбе тридцатифунтовым снарядом с углом возвышения пятнадцать градусов дальность стрельбы составляла почти тридцать пять сотен ярдов, что в два раза превышало дальность стрельбы стандартного двенадцатифунтового снаряда, и до четырех тысяч пятисот ярдов с более легким двадцатифунтовым снарядом, несущим два с половиной фунта пороха. Также разрабатывались более крупные полевые орудия со стволами до шести дюймов и стреляющие снарядами весом до двухсот фунтов на еще больших высотах, с дальностью стрельбы, которая могла достигать восьми тысяч или даже десяти тысяч ярдов. Опасения по поводу орудий, которые сбрасывали свои усиливающие ленты, раскалывались или даже иногда взрывались, были второстепенными в умах артиллеристов, когда они внезапно получили эти повышенные возможности после того, как были так безжалостно обстреляны орудиями еретиков с большей дальностью стрельбы. И еще более крупное и мощное оружие разрабатывалось для береговой обороны, причем срочность была обусловлена очевидной неуязвимостью броненосцев «еретиков» для существующей артиллерии.

— Мы также работаем над повышением надежности снарядов, — немного раздраженно продолжил Фалтин, очевидно, не подозревая о мыслях викария. — Новые взрыватели обеспечивают более стабильное время детонации, но простое покрытие снарядов свинцом работает не так хорошо, как я надеялся. Довольно многие, похоже, теряют свинцовые оболочки по пути внутри ствола, и они делают это неравномерно. Часть свинца остается прикрепленной с одной или другой стороны, что сильно выводит их из равновесия, и в этот момент они фактически становятся менее точными, чем ядро из гладкоствольного оружия. Я придумал возможное решение — ну, вообще-то, я и брат Силвестрей, — но боюсь, что это сделает их более дорогими.

— Почему?

Дючейрн старался, чтобы его голос не звучал настороженно, но он понял, что потерпел неудачу, когда расфокусированные глаза Фалтина сузились и заострились. Казначей подумал, что в их карих глубинах, возможно, даже мелькнул слабый огонек.

— Увеличение расходов не будет огромным, ваша светлость, — успокоил чихирит. — На самом деле, это будет стоить дешевле, чем усовершенствование, первоначально предложенное мне братом Силвестреем, хотя это добавит дополнительный этап в производство оболочки.

— Думаю, нам придется отказаться от предложенных мной свинцовых жилетов и вернуться к варианту практики еретиков. Я надеялся, что жилеты позволят нам избежать этих их «газовых заглушек», но очевидно, что был слишком оптимистичен. В конце концов, нам придется отливать наши снаряды с одинаковыми рифлеными основаниями и снабжать их уплотнением, но брат Силвестрей предположил, что мы все равно могли бы обойтись без нарезных шипов, на которые полагаются еретики, если бы мы использовали кованую юбку или башмак того же диаметра, что и снаряд, но с штамповкой по краю, чтобы зацепиться за нарезку. Полагаю, вы бы назвали это «предварительной нарезкой», и его идея состояла в том, чтобы объединить уплотнение и нарезку в одном башмаке. Думаю, что он на правильном пути, но дополнительное кованое железо — хотя я полагаю, что мы могли бы использовать сталь, как только она станет доступной в большом количестве, — значительно увеличит как стоимость, так и время изготовления. Поэтому я хочу попробовать использовать более эластичный материал — вероятно, бронзу, — который расширяется при детонации метательного заряда. Думаю, что бронза достаточно прочна, она не деформируется и не разрушается, как свинец, особенно если она принимает общую начальную силу порохового заряда и передает ее снаряду, а не наоборот. С другой стороны, она достаточно мягче кованого железа, чтобы расширяться в более мелкие нарезные канавки, которые мы используем, без необходимости предварительной нарезки, предложенной братом Сильвестреем, или корпусов с шипованными оболочками еретиков. На самом деле это также должно обеспечить более герметичное уплотнение, что должно увеличить начальную скорость и дать нам несколько лучшую дальность стрельбы. В любом случае, это должно быть проще, чем производство шипованных оболочек, и значительно дешевле, чем использование кованого железа.

— Понятно. — Дючейрн хмуро уставился в свою кружку, затем пожал плечами. — Не могу сказать, что мне нравится тратить больше, чем мы должны, но я заметил, что большинство ваших инноваций работают даже лучше, чем ожидалось. Я хочу поговорить об этом с викарием Аллейном, но если он согласится, казначейству просто придется найти нужные вам марки. И по странному совпадению, — викарий внезапно улыбнулся, — вы с братом Талбатом достаточно экономите на новых винтовках, так что у меня просто оказался целый запас непредвиденных марок на балансе.

— Рад это слышать, ваша светлость, — медленно произнес Фалтин, — потому что, боюсь, я, возможно, придумал еще один способ потратить некоторые из них.

— О?

Глаза Дючейрна сузились — скорее задумчиво, чем осуждающе, — и Фалтин кивнул.

— Некоторые из альтернатив, предложенных моими мастерами в качестве ответов на портативные угловые орудия еретиков, работают, но ни одна из них не действует так хорошо, как угловые орудия. Подпружиненная катапульта работает лучше всего, но, честно говоря, это мало о чем говорит. Она сильно уступает оружию еретиков и, вдобавок, стреляет медленнее. С другой стороны, она почти бесшумна, и нет дыма, который мог бы выдать ее местоположение при стрельбе. Викарий Аллейн уверяет меня, что это важные преимущества, но я должен признать, что ни один из наших первоначальных ответов и близко не соответствует характеристикам оружия еретиков.

— Оценки производства стали, которые вы мне только что дали, заставляют меня более оптимистично смотреть на нашу способность производить такие же виды угловых орудий, по крайней мере, в конечном итоге. С другой стороны, за последние пятидневки мне пришла в голову одна мысль. Возможно, есть способ обеспечить еще большую возможность для такого рода… непрямого огня, за неимением лучшего термина, который еретики используют против наших собственных людей. Что-то более близкое к возможностям тяжелых угловых орудий их обычной артиллерии, но гораздо более портативное.

— Насколько портативнее?

— Подозреваю, что не настолько, как портативные угловые пушки пехоты еретиков, ваша светлость, но гораздо, гораздо более портативные, чем большинство обычных артиллерийских орудий.

Дючейрн снова нахмурился, жалея, что Мейгвейр все-таки не присутствовал при этом. В последний раз, когда он разговаривал с капитан-генералом, Мейгвейр был красноречив в своем энтузиазме по поводу полноразмерных нарезных угловых пушек, которые Фалтин разработал для армии Бога. Честно говоря, Дючейрн сомневался, что первоначальные усилия Фалтина будут соответствовать эффективности оружия еретиков, но Мейгвейр, очевидно, ожидал, что они компенсируют большую часть нынешней неполноценности Церкви. В то же время было маловероятно, что до весенней оттепели армии в полевых условиях смогут получить более нескольких десятков единиц нового оружия, и даже если бы они могли, еретики и их пехотные угловые орудия преподали наглядный урок преимуществ мобильности.

— Что ты имеешь в виду, брат Линкин? — спросил он наконец, и чихирит открыл ящик стола и извлек круглый диск из чего-то похожего на бронзу. Он был около четырех дюймов в диаметре, по оценкам Дючейрна, и, возможно, полдюйма толщиной, и пронизан рядом угловых прорезей или отверстий.

— Это часть одной из ракет еретиков, ваша светлость. — Фалтин положил его на свой рабочий стол и подвинул к Дючейрну. — Одному из агентов инквизиции удалось… приобрести образцы двух или трех их новых устройств, включая сигнальную ракету и ту, которую, вероятно, они использовали для освещения войск епископа воинствующего Канира на реке Дейвин. Я не уверен в этом, но верхняя часть его была заполнена каким-то составом, который я не узнал, и снабжена чем-то вроде сложенного зонтика. Я немного поэкспериментировал с этим, и думаю, что зонтик — это то, что удерживает горящий состав в подвешенном состоянии, когда он падает на землю, вроде как семя одуванчика.

— Есть несколько других интересных аспектов их дизайна, — продолжил он очень осторожным тоном — который, как подозревал Дючейрн, был призван дать понять, что, хотя эти аспекты могут быть «интересными», они не были «захватывающими» Последнее было тем словом, которое инквизиция сочла неприемлемым применительно к демонически вдохновленным уловкам еретиков.

— Какого рода аспекты? — спросил викарий почти таким же осторожным тоном.

— Ну, я задавался вопросом с тех пор, как впервые услышал о ракетах еретиков, как они добились такой равномерной скорости. Наши собственные попытки воспроизвести их были гораздо более непредсказуемыми и неустойчивыми в полете. Некоторые из них на самом деле описали полный круг, чтобы приземлиться прямо там, откуда они были запущены, на самом деле! Первоначально я предположил, что это связано с тем, что наш порох горит менее последовательно, чем у них, а это значит, что он обеспечивает более неравномерную толкающую силу, и я все еще считаю, что это, вероятно, часть проблемы. Но когда я начал смотреть на это, — чихирит постучал по диску на своем столе, — я понял, что то, что он делает, это… фокусирует и направляет газы, вылетающие из задней части ракеты. Он формирует и регулирует их, и подозреваю, что цель состоит в том, чтобы придать вращение всей ракете, подобно тому, как нарезные канавки вращаются и стабилизируют пулю или артиллерийский снаряд. Я практически уверен, что это главная причина, по которой их ракеты летят намного дальше и намного прямее, чем наши.

— И что именно это значит, брат? — Дючейрн поднял диск и взвесил его в руке. Он был тяжелым, хотя все еще казался нелепо легким для чего-то, что могло делать то, что только что описал Фалтин.

— Что это значит, ваша светлость, так это то, что если я прав, и если мы сможем повторить это, мы сможем производить собственные ракеты… и не только для целей сигнализации. Понимаю, насколько важны сигнализация и освещение, но то, о чем я думаю, было бы настоящим оружием само по себе. Я набросал проект ракеты диаметром пять дюймов. Конечно, все мои расчеты очень приблизительны, потому что у меня не было возможности испытать их на самом деле, но если я прав, мы могли бы засыпать в ее головку до десяти фунтов пороха и выстрелить на расстояние до пяти или шести тысяч ярдов. Возможно, даже дальше. Они были бы длиной два или три фута и, вероятно, весили бы где-то около двадцати пяти или тридцати фунтов каждая, так что отдельный солдат не мог нести больше трех или четырех из них, и каждая из них могла быть использован только один раз. Но думаю, что корпуса ракет можно было бы сделать из дерева, что сделало бы их намного дешевле любого артиллерийского снаряда. Могу ошибаться на этот счет, но даже если бы нам нужно было сделать их из железа, они все равно потребляли бы меньше железа и требовали бы гораздо меньше труда, чем любое другое имеющееся у нас артиллерийское оружие.

— Понимаю, — пробормотал Дючейрн. — И насколько точными они будут?

— Даже если я прав насчет того, что делают отверстия в этом, — ответил Фалтин, указывая на диск в руке Дючейрна, — и мы сможем производить ракеты, такие же устойчивые в полете, как у еретиков, они не будут тем, что кто-то может назвать высокоточным оружием, ваша светлость. Как отдельные снаряды, они были бы значительно менее точны, чем, например, снаряды новых угловых пушек. Но они также были бы гораздо более разрушительными, и мы могли бы произвести их очень много по цене одного углового орудия. Это позволило бы нам использовать их в большем количестве, и если бы они были выпущены по цели группами — скажем, по двадцать или тридцать за раз, — они могли бы охватить ее позицию, даже если ни один из них по отдельности не был настолько точным. На самом деле, небольшая неточность может действительно помочь, дав нам больше рассеивания, чтобы охватить более широкую область. И если бы их головные части были заряжены шрапнелью и снабжены достаточно надежными взрывателями, они могли бы производить те же воздушные залпы, что и угловые пушки еретиков, но на еще больших площадях. Так что, если бы несколько сотен из них были выпущены одновременно и застали армию еретиков на открытом месте….

Голос брата-мирянина затих, и Дючейрн попытался не вздрогнуть от реакции, которая не имела никакого отношения к снегу за окном кабинета Фалтина, когда он попытался представить себе то, что только что описал чихирит. Его воображение не справлялось с этой задачей, и он обнаружил, что был так же счастлив, как и она.

— Думаю, что сегодня вечером я определенно воспользуюсь гостеприимством Сент-Килмана, брат Линкин, — сказал он через мгновение, кладя бронзовый диск обратно на стол. — Это явно то, что нам с викарием Аллейном нужно будет обсудить, и, очевидно, нам нужно, чтобы вы приняли участие в разговоре.

— Конечно, ваша светлость, — пробормотал Фалтин, убирая диск обратно в ящик и закрывая его. В его голосе было что-то немного странное, и когда он поднял голову и его глаза встретились с глазами Дючейрна, викарий понял, в чем заключалась эта странность.

Он думал об этом дольше, чем я. Это означает, что он, вероятно, подошел намного ближе к тому, чтобы представить, на что могут быть способны его ракеты… и ему это нравится ничуть не больше, чем мне.

Это было странно, — подумал казначей. — У инквизиции, несомненно, были бы всевозможные оговорки по поводу предложения Фалтина, поскольку его самая важная конструктивная особенность была скопирована непосредственно с еще одного еретического устройства, но это не имело бы значения. И причина, по которой это не имело бы значения, заключалась в том, что единственный человек в Зионе, который определенно не дрогнул бы от того, что предлагал чихирит, — единственный человек, который положительно ликовал бы от резни, которую это могло бы вызвать, каким бы еретическим ни было его происхождение, — был главой этой инквизиции.

О, да. У нас с Аллейном не будет никаких проблем с тем, чтобы убедить Жаспара одобрить это… независимо от того, сколько разрешений ему придется выдать.

XIII

Река Дейвин, в двенадцати милях к востоку от Стэнтина, провинция Клифф-Пик, республика Сиддармарк
Порывы ветра проносились по длинной замерзшей поверхности реки Дейвин с угрюмым ревом голых ветвей, достаточно резким, чтобы у статуи перехватило дыхание.

Что ж, возможно, это слишком сильно сказано, — признал Жэйсин Канир. — В конце концов, температура была всего на четыре или пять градусов ниже нуля, что было приятно после последних нескольких пятидневок. Но это было, безусловно, более чем достаточно холодно, чтобы обжечь, как ледяной клинок, древние легкие архиепископа, который видел более семидесяти пяти зим.

Канир ехал в центре конной охраны, гораздо большей, чем ему казалось необходимым. Не то чтобы кто-то особенно интересовался его мнением. Не после того, как прошлой зимой он был близок к тому, чтобы его убили. Все это очень хорошо для него, чтобы указать, как изменилась ситуация, насколько более безопасными стали Гласьер-Харт и соседние районы провинции Клифф-Пик, и как партизаны-лоялисты Храма были вынуждены скрываться или убиты. Никто не собирался позволять ему даже на мгновение забыть о своей предыдущей ошибке в суждениях, и его хранители — «верные подчиненные», он, конечно, имел в виду — не стеснялись указывать на то, с каким энтузиазмом ракураи инквизиции прибегали к убийствам. Это было все, что он мог сделать, чтобы проявить свою высшую власть в качестве Божьего наместника в Гласьер-Харт и отказаться от поездки по льду реки в запряженных снежными ящерами санях, закутанным до носа в меха, одеяла и шали и полностью окруженным полком или двумя телохранителей.

Что, как он признавал очень конфиденциально, возможно, было не такой уж ужасной идеей, в конце концов, были смертоносные убийцы или их не было. Не могу решить, примерзла ли моя задница к седлу или просто замерзла.

Он поморщился при этой мысли, хотя выражение лица было случайно скрыто толстым шарфом тройной вязки из шерсти ангорской ящерицы, который закрывал его лицо до самых глаз. Саманта Горджа связала для него этот шарф, и она лично обернула его вокруг его шеи и заправила концы под его парку, прежде чем выпустить его из Тейриса, с сопровождением или без сопровождения. По крайней мере, на этот раз он смог убедить ее остаться самой… даже если для этого ему пришлось беспринципно воспользоваться тем фактом, что все четверо ее детей летом присоединились к своим родителям. Он указал, что при таких обстоятельствах с ее стороны было бы верхом неблагоразумия подвергать себя потенциальным тяготам такой поездки.

По общему признанию, это было бессовестно, но бессовестность его вполне устраивала, учитывая тот коварный способ, которым все они настаивали на том, чтобы управлять им. И в любом случае, он оказался не совсем без присмотра. Ее муж Гарт ехал слева от него, а брат Леймьюил Азхат, весьма опытный целитель-паскуалат, ехал прямо за ним. Брат Леймьюил был более чем на тридцать лет моложе Канира, но возраст был не большей защитой от тирании целителя, чем тот факт, что он был простым братом-мирянином, в то время как Канир был рукоположенным архиепископом, который стал вторым по рангу членом реформистского сиддармаркского епископата.

Лично Канир придерживался несколько сварливого мнения, что рубиновое кольцо на его левой руке и широкая оранжевая лента в виде голубиного хвоста сзади на его шапочке священника должны были дать ему хотя бы каплю контроля над его собственными приходами и уходами.

О, перестань жаловаться! — он ругал себя. — Могло быть намного хуже, и ты это знаешь, сварливый старый… джентльмен.

Его губы скривились под шарфом, когда он вспомнил, как Бирк Рейман применил к нему это существительное в апреле прошлого года. Дополнительные прилагательные Сейлиса Трасхата после почти смертельной засады на тропе Грин-Коув были гораздо более красочными… и, как он признал, не более чем вполне заслуженными им. Так что, возможно, его подчиненные вели себя не так уж неразумно, как казалось. И даже если бы это было так, это было не большее наказание, чем он заслуживал.

Он напомнил себе об этом довольно твердо, пока нелепая кавалькада бодро трусила по заснеженной буксирной дороге на берегу реки, сопровождаемая грузовыми санями по речному льду под ними.

* * *
— Вам не нужно было проделывать весь этот путь лично, ваше преосвященство. Я мог бы передать вам по семафору или даже посыльной виверной любое сообщение, которое вам было нужно.

Почему-то архиепископа Жэйсина не удивила первая фраза Алина Симкина. Он составил предварительное мнение об этом коренастом седовласом генерале после того, как тот был освобожден от должности командира 3-й чарисийской дивизии и проехал через Тейрис, направляясь принять командование армией Дейвин. Теперь это суждение подтвердилось, поскольку чисхолмец смотрел на него точно таким же взглядом, которым Фрейдмин Томис, его камердинер, проработавший слишком много лет, одарил его, когда он объявил о своем намерении посетить фронт.

— Да, сын мой, — спокойно ответил он. — Уверен, что вы могли бы. К сожалению, мне всегда было немного трудно навещать больных и благословлять умирающих с помощью семафора или посыльной виверны.

Щеки Симкина слегка порозовели, и он склонил голову в знак признательности. Однако Канир не заблуждался, полагая, что раскаяние генерала продлится долго. Лучше всего воспользоваться как можно большим преимуществом, пока оно не рассеялось.

— Пока я здесь, — продолжил он, — я, конечно, хотел бы осмотреть позиции армии и встретиться с как можно большим количеством ваших храбрых солдат. — Он коснулся своего нагрудного скипетра и встретился взглядом с Симкином. — Кажется, это самое меньшее, что я могу сделать для воинов, которые здесь, во льдах и снегах, защищают людей моего архиепископства. Поверьте мне, генерал Симкин. После только что прошедших зимы и лета мои жители Гласьер-Харт точно знают, насколько это важно.

— Конечно, ваше преосвященство. Но я буду рад предоставить проводников — и подходящий эскорт — чтобы отвезти вас куда угодно. В разумных пределах, конечно.

Что ж, это окно оставалось открытым недолго, — язвительно подумал Канир.

Он подумал о том, чтобы поспорить, но не очень сильно. Он проехал более трехсот миль, чтобы нанести этот визит, и преодолел больше половины из них, прежде чем предупредил генерала о своем приезде. Задержка тоже не была случайностью. Что бы сейчас ни сказал Симкин, архиепископ был уверен, что если бы он был настолько неосмотрителен, чтобы сообщить командующему армией о своем приезде раньше, генерал нашел бы всевозможные неопровержимые причины для того, чтобы он развернулся и вернулся в Тейрис. По тому, что он видел в чарисийцах и чисхолмцах, Симкин был бы вполне способен послать вооруженный эскорт, чтобы вежливо — но твердо — навязать свою точку зрения на этот вопрос. В сложившихся обстоятельствах, вероятно, было разумнее довольствоваться любыми победами, которые он мог одержать.

Кроме того, как только он выйдет из-под контроля Симкина, он должен быть в состоянии запугать любого подчиненного офицера, которому было поручено командовать его эскортом, чтобы тот отвез его туда, куда он действительно хотел пойти. В том, чтобы быть хрупким, седовласым, выглядящим святым, хитрым старым священнослужителем, были определенные преимущества.

Как бы ни сопротивлялись им генералы.

— Спасибо, сын мой, — кротко сказал он. — Уверен, что вы лучший судья в этих вопросах.

Симкин скептически посмотрел на него, и Каниру не нужно было смотреть на отца Гарта, чтобы понять, что его секретарь и помощник закатил глаза к небу.

— Тем временем, однако, — сказал Симкин, — лучше всего нам устроить вас где-нибудь в теплом месте и накормить горячей едой. Как только вы поедите и отдохнете несколько часов, я буду рад проинформировать вас о нашей ситуации здесь.

— Это звучит как отличная идея, сын мой. Спасибо вам.

* * *
Горячий суп, свежий хлеб и типичный для горцев крепкий чай оказались даже более желанными, чем ожидал Канир. Они также были далеки от того скудного рациона, который он и все его стадо пережили прошлой зимой и весной. Его глаза потемнели при воспоминании о том, сколько людей из этого стада погибло от холода и лишений… и о том, сколько из них были так молоды. Они заплатили горькую цену за свою верность республике и протектору — и Жэйсину Каниру — его жители Гласьер-Харт. Цену, достаточно горькую, чтобы любой архиепископ почувствовал себя неполноценным.

Но этой зимой ситуация была намного лучше. Лорд-протектор Грейгэр и его союзники-чарисийцы перевернули небо и землю, чтобы доставить еду по каналам и рекам из Сиддар-Сити. И хотя слишком многие фермеры и шахтеры Гласьер-Харт либо погибли, либо были призваны на военную службу, они были жесткими и жизнерадостными людьми, слишком упрямыми для их же блага и хорошо привыкшими встречать жизненные трудности лицом к лицу. Несмотря ни на что, им удалось собрать урожай и добыть уголь, и, по крайней мере, в этом году они были избавлены от жестоких нападений партизан и угрозы прямого вторжения. Их каменистые поля ответили на их преданность более высокими урожаями, чем обычно. Изможденные, худые лица — даже впалые от голода щеки Канира — снова наполнились, и он больше не чувствовал горькой вины, когда садился за плотную, сытную еду.

Он доел остатки супа, отодвинулся от простого деревянного стола, бережно держа в ладонях кружку с чаем, и огляделся. Он был уверен, что его собственное августейшее присутствие сместило какого-то майора или полковника, и он сожалел об этом, но не было смысла думать, что он мог убедить Симкина и его подчиненных заключить какое-либо другое соглашение. Что, вероятно, было и к лучшему, поскольку Гарт и брат Леймьюил устроили бы три вида истерик, если бы он стал утверждать, что они должны разместить его в предоставленных чарисийцами зимних палатках, которые они использовали во время своего путешествия сюда. На самом деле они были теплее, чем домик, из которого он и Фрейдмин сбежали от инквизиции, но он сомневался, что кому-то было бы интересно, если бы он указал им на это.

Его нынешнее жилище, однако, было намного теплее и уютнее, чем тот домик, и, по правде говоря, он был более чем доволен таким положением дел. Комната была частью крепкой казармы, построенной из ошкуренных, отесанных, расколотых — и, к счастью, защищенных от сквозняка — бревен, с толстой крышей из черепицы, вырезанной из коры бревен. Хребет сооружения образовывала сложенная из речных камней каменная стена, поглощавшая тепло огня ряда встроенных в нее спина к спине каминов и излучавшая его обратно. Деревянные доски пола были напилены водяными лесопилками чарисийских инженеров, и он почувствовал, как его веки пытаются закрыться, когда он сидел в теплом комфорте и слушал, как ветер стонет за стенами.

Кто-то легонько постучал в его закрытую дверь, и он вздрогнул от неожиданности, затем выпрямился в кресле, поставив кружку с чаем обратно на стол.

— Войдите! — позвал он.

Дверь открылась достаточно широко, чтобы Гарт Горджа мог просунуть в нее голову.

— Генерал Симкин здесь, если вы готовы принять его, ваше преосвященство.

— Конечно, я здесь, Гарт! — Канир встал. — Пожалуйста, проводите генерала.

Горджа склонил голову в знак признательности и исчез. Мгновение спустя он появился снова, вводя Симкина в комнату в сопровождении молодого капитана с чем-то похожим на свернутую карту, зажатую под мышкой, и гражданского, который, вероятно, был на полпути между капитаном и генералом по возрасту. Канир протянул руку, и Симкин наклонился, чтобы поцеловать его служебный перстень, затем выпрямился.

— Спасибо, что согласились встретиться со мной, ваше преосвященство.

— Нет, спасибо вам, что пришли повидаться со мной, генерал, — слабо улыбнулся Канир. — Я уверен, что у вас есть гораздо более неотложные задачи.

— Не так много, как вы могли бы подумать, ваше преосвященство, — настала очередь Симкина улыбнуться. — Как только армия переходит на зимние квартиры, ее генералу остается не так уж много дел. Если, конечно, он не барон Грин-Вэлли.

Улыбка генерала стала немного кислой с его последней фразой, и Канир понимающе кивнул. Он точно знал, что имел в виду Симкин, и обнаружил, что вполне согласен с нынешними, несомненно, безжалостными мыслями чисхолмца о Грин-Вэлли. Не то чтобы он имел что-то против барона, и было хорошо известно, что Симкин и Грин-Вэлли были близкими друзьями. К сожалению, поставки и возможности должны были быть каким-то образом расставлены по приоритетам.

Канир едва ли был опытным военным, но, к несчастью, он был знаком с суровыми реалиями кампаний, логистики и зимней погоды. Он был откровенно поражен способностью имперской чарисийской армии перебрасывать припасы и людей в разгар зимы на материке, но он пришел к выводу, что даже они не могли должным образом поддержать два зимних наступления одновременно, и поэтому армия Дейвин Симкина ушла на зимние квартиры, в то время как Грин-Вэлли двинулся против армия Силман.

Это, должно быть, особенно раздражает Симкина, учитывая то, как герцог Истшер, имея менее четверти нынешней армии Дейвин, отбросил армию Гласьер-Харт более чем на двести миль при ее отступлении. К тому времени, когда Симкин выдвинулся на подкрепление двум одиноким бригадам — одной чарисийской и одной из вооруженных винтовками сиддармаркских регулярных войск, которые вместе с ополченцами Истшера остались присматривать за деморализованным войском Канира Кейтсуирта, погода исключила любое новое наступление. Согласно донесениям их шпионов, люди Кейтсуирта пережили гораздо более суровую зиму, чем Симкин, но они были в гораздо лучшем положении, чем армия Силман епископа воинствующего Барнэбея, и у них были месяцы, чтобы улучшить свои нынешние позиции, прежде чем наступили заморозки.

— Пожалуйста, садитесь, все, — пригласил Канир.

Он махнул на три других раскладных стула вокруг стола, но не удивился, когда только Симкин принял его приглашение. Молодой золотоволосый капитан стоял за правым плечом своего генерала, в то время как штатский — ниже ростом, чем любой из офицеров, родившихся в Чисхолме, — стоял слева от генерала со слабой улыбкой. Он был темноволосым и смуглым, что резко контрастировало с чарисийцами, но его глаза были голубыми и даже темнее, чем у капитана.

— Позвольте мне представить вам моего помощника, капитана Уитикейра, ваше преосвященство. — Симкин указал на капитана, который наклонился и поцеловал кольцо Канира. — А это сейджин Гэйнайида Сисгодол, еще один из товарищей сейджина Мерлина и сейджина Абрейма.

— Ваше преосвященство, — пробормотал Сисгодол, наклоняясь, чтобы в свою очередь поцеловать кольцо. — Для меня большая честь познакомиться с вами.

— Это честь для меня, сейджин, — серьезно ответил Канир.

Он слишком хорошо понимал, насколько его собственное выживание — и выживание Эйвы Парсан — было обязано вмешательству других сейджинов, хотя этот казался довольно незначительным по сравнению с описаниями Мерлина Этроуза и Абрейма Живонса. Действительно, он казался почти миниатюрным рядом с двумя чарисийцами, хотя в нем не было ничего даже отдаленно хрупкого.

— Похоже, вы выбрали удачное время по крайней мере в одном отношении, ваше преосвященство, — сказал Симкин. — Я понятия не имел, что сейджин Гэйнайида был в этом районе. Как вы знаете, — генерал тонко улыбнулся, — сейджины приходят и уходят, когда им заблагорассудится. Или, может быть, я должен сказать, что они приходят и уходят по мере необходимости. В любом случае, сейджин Гэйнайида только что принес нам свежую оценку войск Кейтсуирта и их позиций.

— В самом деле? — Канир склонил голову набок, приподняв одну бровь, глядя на сейджина.

— Да, ваше преосвященство. — Сисгодол (чье имя, подумал Канир, было таким же диковинным, как и большинство имен сейджинов) обладал приятным тенором с ярко выраженным западным акцентом. — Никаких особых изменений сообщить не могу, но нам нравится следить за епископом воинствующим. — Он обнажил зубы в улыбке, еще более тонкой, чем у генерала. — Герцог Истшер преподал ему наглядный урок хороших манер в июле прошлого года, и мы хотим быть уверены, что он принял это наставление близко к сердцу.

— Я так и понял, что он это сделал, — ответил Канир. — Однако из сообщений, дошедших до Тейриса, мне показалось, что с июля он восстановил хотя бы часть своей уверенности.

— Да, это так, — признал Симкин. — Но некоторая уверенность немного отличается от полной уверенности, как вы могли бы сказать, ваше преосвященство. И люди под его командованием, даже лучше, чем он, знают, как сильно герцог изувечил их. — Он покачал головой. — Герцог «вселил в них страх», как любит выражаться барон Грин-Вэлли, и этот «страх» глубоко проник в их кости. Может быть, они почувствуют это снова, когда в следующий раз увидят, как на них надвигаются чарисийцы и сиддармаркцы.

— Генерал прав, ваше преосвященство, — голос Сисгодола был тверд. — О, Кейтсуирт почти закончил реорганизацию своих сил. Он расформировал целых три дивизии и использовал их оставшуюся живую силу, чтобы восстановить силы других полков, и, несмотря на погоду, его материально-техническое обеспечение намного лучше, чем у Уиршима. Он получил довольно много замен и, по крайней мере, некоторое подкрепление, даже если наши отчеты показывают, что он не получил и близко такого количества новых винтовок Церкви. И хотя его ситуация со снабжением далеко не так хороша, как у генерала Симкина, ему удается достаточно хорошо кормить своих людей.

— Да, это достаточно верно, — прорычал Симкин. — И эти его окопы сделают его заряжающиеся с казенной части винтовки намного более полезными, чем они были бы на открытом месте, где мы могли бы добраться до них. К тому же у него было время обустроить приличное зимнее жилье. По словам здешнего сейджина, он все еще теряет людей из-за обморожения, но, похоже, не так много, как теряет армия Силман. — Он поморщился. — Так вот, я бы не пожелал отмороженных пальцев рук и ног ни одному человеку — по крайней мере, обычно, — но у меня есть разногласия с храмовыми мальчиками, и мне становится немного сложнее испытывать сочувствие к ним, чем это предписывает Писание.

— Боюсь, я разделяю с вами этот недостаток, генерал.

В тоне Канира слышалась нотка искреннего сожаления, но только нотка. В Писании говорилось, что архангелы презирали лицемерие, и он познакомился с Мартином Тейсином еще до того, как чарисийский генерал пошел на смерть, защищая Гласьер-Харт. Он был преданным и отважным человеком, который отдал свою жизнь и жизни людей, которыми командовал, защищая невинных, как того требовало само Писание, и Канир распорядился проводить ежедневную мессу в соборе Тейриса за души всех его людей. Архиепископа потрясло, но на самом деле не удивило, когда он обнаружил, какое мстительное удовлетворение он получил, узнав, сколько инквизиторов, наблюдавших за резней людей Тейсина, понесли наказание, назначенное для них Кэйлебом и Шарлиэн из Чариса. И с тех пор он обнаружил, что Симкин также хорошо знал Тейсина, если не так хорошо, как он знал Грин-Вэлли… Что со временем обернется очень плохо для армии Гласьер-Харт.

— Самая большая проблема, ваше преосвященство, — продолжал генерал, загибая два первых пальца правой руки в сторону капитана Уитикейра, — заключается в том, что есть чертовски веская причина — простите за откровенность — почему Кейтсуирт остановился там, где находится.

Уитикейр развернул карту под мышкой в ответ на жест своего командира. На ней было показано значительно больше деталей расположения двух армий, чем все, что Канир видел ранее. Кроме того, она была слишком велика, чтобы молодой человек мог справиться с ней самостоятельно, когда ее развернули, поэтому Сисгодол помог ему разложить ее так, чтобы она была видна как Симкину, так и архиепископу.

— Как вы можете видеть, ваше преосвященство, — продолжил Симкин, — я уверен, что общий фронт Кейтсвирта шире, чем ему хотелось бы. Это около шестидесяти миль с севера на юг, но его левая часть стоит на якоре в болотах между Стилмином и Джирданом, а правая — на Тирате, здесь, на юге. — Генерал поморщился. — Эти болота недоступны даже для наших колонн снабжения, и они прикрывают его слева более чем на тридцать миль. А что касается Тирата, то это небольшая деревня, но она находится прямо на единственной второстепенной дороге, соединяющей шоссе Хейдерберг-Сэнджир с шоссе Сэнджир-Эйванстин. Как только снег растает — или, может быть, даже раньше, если я буду сильно давить, — я смогу сделать крюк, чтобы обойти его правый фланг. Но, по правде говоря, не так уж велик шанс, что я действительно смогу прорвать его передовые позиции, как это сделал герцог. И даже если бы я обошел его с фланга, у него все равно была бы внутренняя линия, чтобы отступить к Эйванстину. Это было бы намного лучше, чем оставить его там, где он есть, но чего мы действительно хотим, так это покончить с этим ублюдком раз и навсегда.

— По-моему, это отличная идея, генерал, — пробормотал Канир, и Симкин одарил его хищной ухмылкой.

— Ну, я действительно верю, что мы могли бы сделать это маленькое дело еще через пару месяцев, ваше преосвященство. — Он постучал по символам карты, обозначающим его собственные передовые позиции. — На данный момент у меня есть только мой первый корпус на всем пути вперед. Это две пехотные дивизии и седьмая конная. Ну, и один батальон снайперов-разведчиков, плюс артиллерия. Более чем достаточно, чтобы заставить этих жалких ублюдков любой дорогой забиться в свои норы после того, что герцог сделал с ними прошлым летом.

Канир отметил, что на этот раз он не извинился за свои высказывания. Что вполне устраивало архиепископа.

— Конечно, технически он все еще превосходит нас численностью примерно в три раза, может быть, немного лучше, и, согласно сейджинам здесь, — Симкин мотнул головой в сторону Сисгодола, — у них есть еще тридцать тысяч или около того, чтобы усилить его из резерва, который они наращивали и вооружали в Тэншаре, как только они решат, что его линия снабжения поддержит их. Тем временем он окапывается еще глубже, и еще тридцать, может быть, сорок тысяч ополченцев и регулярных войск собираются в Уэстмарче и Пограничных штатах — особенно в Ашере и Джурланке — чтобы поддержать его. Имейте в виду, ваше преосвященство, это обычные бандиты с дерьмовым оружием. Ну, по крайней мере, кроме джурланкцев и ашеритов.

— На самом деле, вероятно, лучше, чем те подразделения, которые Кейтсуирт собрал из кусочков других, ваше преосвященство, — с гримасой вставил Сисгодол. — В любом случае, их боевой дух намного выше! И оба они сумели сохранить больше своих собственных винтовок, чем другие Пограничные штаты. — Гримаса превратилась в улыбку. — Отчасти потому, что Ашер имеет больше мануфактур, чем почти в любом другом Пограничном штате, и производит винтовки для Джурланка, а также для своей собственной армии, но в основном потому, что громко указывает, насколько близко генерал Симкин находится к их границам. Конечно, другой стороной этой медали является настойчивость храмовой четверки в том, как они поддерживают Кейтсуирта весной.

— Это верно, ваше преосвященство, — согласился Симкин. — И если мы будем сидеть и позволять им делать все это, к тому времени, когда они закончат, численность Кейтсуирта снова превысит двести пятьдесят тысяч человек. Что было бы почти в три раза больше моей силы, даже с полными двумя корпусами.

— Понятно.

Канир надеялся, что его тон не прозвучал так… задумчиво, как он боялся. Это был первый раз, когда он услышал о том, что силы каких-либо Пограничных государств были переданы под командование армии Бога. Также он впервые услышал о том, что армия Дейвин численно превосходила их с таким большим отрывом. Судя по блеску в глазах Симкина, он был вполне уверен, что генерал заметил определенное беспокойство с его стороны.

— Так получилось, ваше преосвященство, что это одна из главных причин, по которой я не планирую нападать на епископа воинствующего до весны. Мы хотим, чтобы эти дополнительные ополченцы и вся эта пехота Пограничных штатов были на передовой.

— Прошу прощения? — Канир моргнул, и на этот раз Симкин действительно усмехнулся.

— Ваше преосвященство, есть причина, по которой я сижу прямо здесь, и почему я держал половину своих сил достаточно далеко, чтобы Кейтсуирт не мог этого увидеть, даже если бы он пытался переправить патрули через линию фронта. На самом деле, это та же самая причина, по которой герцог Истшер прямо сейчас направляется на север из Саутмарча вместо того, чтобы двигаться на запад вслед за графом Хэнтом.

— Это так? — Канир подумал, не звучит ли его голос как у деревенского идиота, но удивление вырвало у него этот вопрос.

— Да, это так, ваше преосвященство. Возможно, ему понадобится перевооружить свои войска в течение следующего месяца или двух — они совершили несколько тяжелых маршей и сражений под дождем и по колено в грязи — и мы будем использовать оставшуюся часть сильных морозов, чтобы доставить больше припасов с побережья вверх по рекам и каналам, прежде чем к северу от Бранат тоже установится распутица. У нас будет не так много новых винтовок М96, как у барона Грин-Вэлли, но, как говорит сейджин, Кейтсуирт тоже не получил чертовски много новых винтовок для своих храмовых мальчиков. Более важно, однако, то, что, сколько бы винтовок он ни получил к тому времени, вместе армия Дейвин, армия Клифф-Пик графа Хай-Маунта и армия Бранат будут иметь в три раза больше его нынешней живой силы — может быть, больше, если лорд-протектор сможет послать столько дивизий, на сколько надеется лорд Дариус. Между нами, у нас также будет четыре бригады конной пехоты. Это означает, что у нас на самом деле будет больше войск, чем у него, может быть, в два раза больше, даже после того, как прибудет его подкрепление, с поддержкой чарисийской артиллерии и эквивалентом двух полных дивизий конной пехоты, чтобы обойти его с флангов и перерезать дороги и каналы в его тылу.

Улыбка генерала теперь была явно неприятной, и Канир почувствовал, что улыбается в ответ.

— Дайте нам эти цифры под командованием герцога, и этот ублюдок Кейтсуирт никогда не узнает, что его ударило, ваше преосвященство. Граф Хай-Маунт отправится на север, обогнет болота, пошлет колонну за Мэйрилис и поведет свои основные силы прямо на Эйванстин. В то же время герцог Истшер пойдет на юг и обойдет Тират с фланга достаточно сильно, чтобы прижать Кейтсуирта справа. И пока они будут это делать, ваше преосвященство, случится так, что армия Дейвин прорвется прямо через фронт ублюдков, и мы втроем сделаем с армией Гласьер-Харт то, что герцог Истшер и граф Хай-Маунт сделали с армией Шайло.

Чисхолмец откинулся на спинку стула, его глаза были жесткими и яркими.

— Может случиться так, что даже этот крысиный ублюдок Клинтан начнет понимать смысл, как только мы порубим на сосиски еще четверть миллиона храмовых мальчиков. И если так случится, что он этого не сделает, что ж, — он пожал плечами, — всегда есть то, что должно случиться с Уиршимом, чтобы это стало достаточно ясно даже для него!

XIV

Прекрасные модистки госпожи Маржо, город Зион, земли Храма
Колокольчик, установленный над застекленной дверью во внутреннем конце вестибюля, зазвенел, и по магазину закружился холодный вихрь.

Жоржет Стивинсин сделала паузу в разговоре с Эланой Барнс и очень постаралась не хмуриться. Часы работы магазина были четко указаны, и покупатели, которые ледяным апрельским вечером приходили за десять минут до закрытия, не были ее любимыми людьми. В любом случае, каждый серьезный покупатель должен был бы знать лучше, чем приходить так поздно в конце дня. Когда наступала темнота, даже первоклассного кракенового масла, за которое Прекрасные модистки госпожи Маржо платили непомерную цену, было недостаточно, чтобы должным образом осветить товары магазина, а в апреле темнота в Зионе наступала рано. Кроме того, Жоржет с нетерпением ждала возможности вернуться в уютную квартирку над магазином, которую она снимала у своего работодателя, и свернуться калачиком перед своим скромным камином с хорошей книгой и кружкой горячего какао.

По крайней мере, мне не придется идти пешком три или четыре квартала, чтобы добраться домой, как Элане, — напомнила она себе, послушно превращая зарождающуюся хмурость в улыбку.

Судя по выражению глаз молодой женщины, Элана сама думала об этой прогулке, и Жоржет легонько тронула ее за плечо.

— Я позабочусь об этом, — сказала она. — Иди, найди свое пальто и отправляйся домой.

— О, спасибо тебе, Жоржет! — горячо воскликнула Элана.

Она послушно убежала, а Жоржет обошла стойку с дорогим шелком из стального чертополоха и направилась к двери.

Мужчина, который терпеливо ждал ее, не был одним из их постоянных клиентов. Неудивительно; завсегдатаи знали, что лучше не звонить так поздно! Однако он был очень высоким мужчиной — по ее прикидкам, более шести футов, — с серыми глазами и окладистой бородой. Он снял свою шапку из меха ящера-резака, обнажив голову с ухоженными светлыми волосами, хотя линия роста волос заметно поредела. Он был хорошо одет, хотя и не совсем по стандартам более высокопоставленной клиентуры госпожи Маржо, и она улыбнулась так приятно, как только могла.

— Добро пожаловать к госпоже Маржо, сэр, — сказала она, протягивая в знак приветствия ухоженную руку. — Чем мы можем вам помочь?

Клиент взял ее за руку и, к ее удивлению — и веселью — провел губами по ее тыльной стороне. Затем он выпрямился и улыбнулся ей.

— Вы, должно быть, Жоржет. — Его голос был глубоким, акцент хорошо образованного человека, и она почувствовала, что ее улыбка становится более искренней, когда его левая рука похлопала по руке, которую он только что поцеловал. — На самом деле, — продолжил он, — моя подруга попросила меня зайти и забрать одну из ее покупок для нее.

— Я буду рада помочь вам в этом, сэр, — сказала Жоржет. — Однако вы понимаете, что я не могу просто передать вам одну из покупок нашего клиента, если мы не получили на это разрешения.

— Конечно — конечно! — Он улыбнулся еще шире и снова похлопал ее по руке. — Меня зовут Мерфей, Жозуа Мерфей. Уверен, вы обнаружите, что моя двоюродная сестра внесла меня в информацию о своем счете вместе со мной.

— Уверена, что она это сделала, — согласилась Жоржет. — Не могли бы вы назвать мне ее имя, пожалуйста?

— Конечно, — повторил он. — Это Банита Томпсин.

Улыбка Жоржет застыла. Она начала вырывать свою руку из его хватки чисто рефлекторно, но не смогла. Это было так, как будто ее пальцы были заключены в нежный, но неизбежный стальной капкан, и он снова погладил их, более нежно, почти успокаивающе.

— Я… должна посоветоваться с госпожой Маржо, — услышала она свой голос, и он кивнул.

— Думаю, это было бы очень хорошей идеей, — сказал он ей, и мягкий стальной капкан отпустил ее. — Я буду ждать прямо здесь.

* * *
Маржо Элисин, владелице Прекрасных модисток госпожи Маржо, было за пятьдесят. Она была темноволосой, кареглазой, очень высокой — в пределах дюйма или двух от шести футов, по крайней мере, — и худой. Она была не в самом первом эшелоне модисток Зиона, но близка к этому. Ее изысканно сшитые и выполненные шляпы на протяжении многих лет украшали головы жен десятков епископов, архиепископов и даже нескольких викариев, а также она была одной из ведущих портних города. Она держалась с гордостью и уверенностью, подобающими человеку с ее достижениями, и ее безмятежная, царственная улыбка выглядела почти — почти — естественной, когда она протянула руку мужчине, стоящему в ее магазине.

— Жоржет сказала мне, что вы здесь, чтобы забрать посылку для Баниты Томпсин, мастер… Мерфей?

— Действительно. — Мерфей склонился над ее рукой, как когда-то над рукой Жоржет, но не сделал попытки удержать ее, когда она мягко убрала ее. — Она очень хочет, чтобы я забрал ее.

— Понятно. — Она мгновение смотрела на него, затем слегка пожала плечами. — Я проверила наши файлы, и вижу, что на счете госпожи Томпсин должен быть ноль, — сказала она извиняющимся тоном.

— Она сказала мне, что так и будет. — Мерфей сунул руку во вместительный карман своего тяжелого мехового пальто и вытащил стеклянный предмет, который булькал. — Она попросила меня передать вам это, — сказал он, глядя прямо в глаза Маржо.

Он протянул его, и ноздри Маржо раздулись, когда она узнала бутылку «Сейджин Коди Премиум Бленд».

* * *
— Уверена, вы можете понять, почему все это заставляет меня более чем немного… нервничать, — сказала Маржо Элисин двадцать минут спустя.

Жозуа Мерфей сидел за полированным деревянным столом в скромной столовой квартиры Маржо над магазином. Она и Жоржет Стивинсин сидели с другой стороны, наблюдая за ним обеспокоенными глазами, пока на кухонной плите грелся чайник, и Мерфей серьезно кивнул.

— Не могу придумать ни одной причины в мире, почему это не должно заставлять вас нервничать, — откровенно сказал он. Он протянул руку и провел указательным пальцем по бутылке виски, стоящей в центре стола, и его бородатые губы дрогнули в легкой улыбке. — Тем не менее, я должен признать, что это гениальный знак распознавания.

— Я всегда так думала, — согласилась Маржо. — Конечно, в действительности не ожидала этого увидеть.

Эти обеспокоенные глаза изучали его лицо, и его деревянный стул заскрипел, когда он откинулся на спинку.

— Вполне могу это понять. Честно говоря, Арбэлист совершенно ясно дала мне понять, что на самом деле она тоже никогда не ожидала, что кто-то другой будет им пользоваться. Однако она верит в планы на случай непредвиденных обстоятельств, не так ли?

А этот был очень умен, — подумал он.

Сейджин Коди, согласно его дневнику, называл свой хикоусен «Бонита», который за восемь столетий эволюции диалектов превратился в «Баниту», а его ближайшим смертным спутником был Кинит Томпсин. Банита не было неслыханным именем в землях Храма, но оно было редким — оно было гораздо более распространено в Доларе или северном Деснаире, чем где-либо еще на планете, — что помогло уменьшить вероятность того, что кто-то с таким полным именем появится в магазине Маржо в качестве реального покупателя. И хотя Сейджин Коди Премиум Бленд имел скромных поклонников в Зионе, это был не очень широко известный или любимый бренд.

Маржо решительно кивнула, соглашаясь с его комментарием, и выражение ее лица стало немного менее настороженным, хотя выражение лица Жоржет не изменилось. Неудивительно, подумал Мерфей. Обе они принадлежали к «Хелм Кливер», организации тайных действий, созданной Эйвой Парсан десятилетиями ранее, но Маржо — точнее, сестра Маржо также была сестрой святого Коди, тогда как Жоржет ею не была. На самом деле Жоржет никогда не слышала о сестрах святого Коди. Однако она признала, что любой член Хелм Кливер, чье кодовое имя начиналось с буквы «А», стоял на вершине организации или очень близко к ней. Кодовое имя Маржо было «Брейслит», а собственное кодовое имя Жоржет — «Драм». Ее способность определить источник знаний и полномочий Мерфея, вероятно, отчасти помогла, но она, казалось, чувствовала, что в нем было еще больше уровней сложности, чем она ожидала. В некотором смысле он предпочел бы, чтобы она не присутствовала, но она уже встречалась с Мерфеем и уже знала, что он здесь по делу Хелм Кливер. Она также была старшим членом ячейки сестры Маржо, и если бы его визит привел к каким-либо действиям со стороны этой ячейки, она все равно должна была бы знать об этом в конце концов.

— Значит, Арбэлист послала тебя лично? — спросила Маржо через мгновение.

— Да, — подтвердил Мерфей. — На самом деле я не являюсь членом вашей… организации, но я представляю группу, которая разделяет ваши цели.

— У этой «группы» есть название, которое нам разрешено знать?

— Я бы предпочел просто сказать, что мы желаем вам всяческих успехов и не намерены подвергать кого-либо из членов Хелм Кливер риску, которого можно избежать, — сказал он. Затем он на мгновение замолчал, словно размышляя, прежде чем пожать плечами. — С другой стороны, Арбэлист сказала мне, что она полностью доверяет вам и госпоже Стивинсин. Поскольку это так, я могу, по крайней мере, объявить вам, что разделяю определенные способности с кем-то, о ком вы, вероятно, слышали, по имени Мерлин.

Обе женщины выпрямились на своих стульях, широко раскрыв глаза.

— Ты… ты сейджин?! — спросила Маржо через мгновение.

— По словам Арбэлист, я такой же сейджин, как и сам святой Коди, — сказал ей Мерфей. — Как и Мерлин, я менее склонен претендовать на этот титул для себя, но Арбэлист говорит мне, что обычно это происходит с сейджинами в течение их собственной жизни, и учитывая, как долго, интенсивно и… интимно, — он снова встретился взглядом с Маржо, — она изучала предмет, я готов поверить ей на слово.

— Могу понять, почему вы можете быть им. — Глаза Маржо снова сузились, когда она восстановила равновесие. — Но полагаю, вы не удивитесь, если это вызовет у меня почти столько же вопросов, сколько и ответов.

— Похоже, я оказываю такое влияние на людей, — сухо сказал Мерфей.

— Не сомневаюсь в этом. — Тон Маржо был почти таким же сухим, как и его собственный, затем она передернула плечами. — Ваши добросовестные действия настолько хорошо зарекомендовали себя, насколько это возможно, сейджин Жозуа. Даже если бы это было не так, я склонна сомневаться, что инквизиция придумала бы что-то такое… странное в качестве средства проникновения к нам. Если уж на то пошло, если они знают достаточно, чтобы снабдить вас опознавательными знаками, они уже узнали более чем достаточно, чтобы арестовать всех нас без всяких фальшивок. Итак, с этим покончено, что Арбэлист хочет, чтобы мы сделали для вас?

— Мне нужно, чтобы вы связали меня с Баркором, — сказал он.

Тревога Жоржет усилилась, возможно, на полпути, но Маржо только кивнула, как будто ожидала его ответа. И она, вероятно, так и сделала, подумал он. Ниниан Рихтейр не случайно выбрала главу своей организации «Зион», а Маржо Элисин была очень, очень умной женщиной.

Арло Макбит, кодовое имя «Баркор», был бывшим храмовым стражником. Он служил преданно и с гордостью почти пятнадцать лет, прежде чем уйти в отставку с полной и щедрой пенсией после ужасной личной трагедии. Его девятилетний сын и нерожденная дочь погибли в том же дорожно-транспортном происшествии в Зионе, в результате которого пострадала его жена, и стража полностью понимала его необходимость посвятить себя заботе о ней.

Однако чего сержант Макбит в то время не знал, так это того, что спортивным экипажем, который уничтожил его семью, управлял дальний родственник викария Стонтина Уэймяна. Молодой человек не смог остановиться отчасти потому, что был так пьян, что не понял, что на самом деле убил мальчика, а отчасти потому, что ему было все равно. Его единственной заботой было, как избежать ответственности, и его кучер, который никогда не должен был позволять ему браться за вожжи в его состоянии, быстро замял скандал. Он благополучно доставил экипаж в семейный каретный сарай и немедленно связался с викарием… который сразу же обратился к другу из ордена Шулера.

Очень высокопоставленному другу по имени Уиллим Рейно.

Поскольку в этом была замешана семья храмового стражника, расследование, как и предполагал викарий Стонтин, проходило под эгидой управления инквизиции… чьи агенты-инквизиторы быстро определили, что произошло на самом деле. Но недавно назначенный великий инквизитор скрыл это сообщение. Жаспар Клинтан уже начал собирать свои секретные файлы, и вряд ли Стонтин Уэймян даже начал подозревать — тогда — во сколько за эти годы ему обойдется «незначительная услуга», которую он попросил у Клинтана.

К несчастью для «храмовой четверки», смерть семьи Макбита была одним из многих случаев коррупции в викариате, которые привлекли внимание круга реформистов Сэмила Уилсина. К тому времени надежды на возобновление расследования не было, но Анжелик Фонда в образе Арбэлист использовала эту информацию, чтобы завербовать сержанта Макбита для Хелм Кливер через шесть месяцев с момента последовавшей смерти его жены.

— Я могу это сделать, — сказала Маржо через мгновение. — Однако мне потребуется день или два, чтобы это устроить.

— В таком случае, — сказал Мерфей с улыбкой, — полагаю, мне лучше заказать шляпу, чтобы вернуться и забрать ее, когда она будет готова.

XV

Лагерь Чихиро, Треймос, провинция Тарика, и посольство Чариса, город Сиддар, республика Сиддармарк
Ей было холодно.

Ей всегда было холодно. На самом деле, она пришла к убеждению, что ее воспоминания о чем угодно, кроме холода, были всего лишь снами. С другой стороны, мечты — это все, что у нее было на самом деле.

Ее звали Стифини Малард, и ей было десять лет. На планете, которая когда-то была известна как Земля, ей было бы всего девять, и в глубине души она знала, что никогда не увидит другого дня рождения. Ее старший брат Регнилд и ее мать Роуз уже умерли; Роуз в кошмарном походе из Сэркина, а Регнилд погиб, когда был достаточно глуп, чтобы напасть на лагерного охранника, который отправил Стифини на землю жестоким ударом наотмашь, стоившим ей трех зубов и сломавшим нос.

Она помнила тот день. Вспомнила тот день, когда ее отец Грейгэр сделал самую трудную вещь, которую только мог сделать отец, и наблюдал, как его руки обнимали рыдающую дочь и младшего сына, когда его старший ребенок был убит на его глазах. Он повернул окровавленное, разбитое лицо Стифини к своему грязному пальто, удерживая ее с неумолимой силой, чтобы она не смотрела, и его лицо было высечено из тейронского гранита.

Стифини ничего не понимала ни в ересях, ни в богохульстве, ни в джихадах. Она только знала, что ее мир был разрушен, что ей всегда было холодно, что она всегда была голодна, и что ее отец худел с каждым днем, передавая половину своей недостаточной еды двум своим оставшимся в живых детям. Нет, она знала еще одну вещь: Церковь, в которой она выросла, которая научила ее любить Бога и архангелов, любить свою семью, решила, что она и все, кого она когда-либо знала, были нечистыми и злыми.

И что она умрет.

Это было не то, что десятилетний ребенок должен был знать, но последние несколько месяцев научили ее многим вещам, которые десятилетний ребенок не должен был знать. Они научили ее бояться любого в пурпурной сутане, любого в пурпурных туниках и красных штанах армии Божьей. Они научили ее прятаться за большими телами взрослых, зажимая рот руками, с огромными глазами, когда лагерная охрана выгоняла заключенных из их жалких бараков дубинками, кулаками и кнутами и выбирала кого-то, кого больше никогда не видели.

Теперь она тащилась по снегу, дрожа под множеством слоев слишком тонкой одежды, обернутой вокруг ее маленького, истощенного тела, волоча ведро обеими руками, и пыталась игнорировать свой пустой, ноющий голод. Никто никогда не объяснял ей, что дети более уязвимы к переохлаждению, чем взрослые, но взрослые, дрожащие вокруг нее, знали это. И поэтому всякий раз, когда кто-то умирал в одном из бараков — а Бог свидетель, это случалось слишком часто, — и тела раздевали до того, как уведомляли охрану, их одежда сначала раздавалась детям. Этого было достаточно мало, но среди ужаса, в который превратилась их жизнь, заключенные лагеря Чихиро цеплялись за свою человечность. Они будут дрожать, они замерзнут, они потеряют пальцы рук и ног из-за обморожения, но любая дополнительная одежда, любые остатки пищи, которые они смогут найти, пойдут сначала детям, затем слабым и только в последнюю очередь сильным.

Грейгэра Маларда больше не было среди сильных, и поэтому он лежал на своем тюфяке в казарме под присмотром восьмилетнего Сибастиэна с его измученным, испуганным лицом и ввалившимися глазами, в то время как Стифини собрала все свое мужество и пошла прямо к линии поражения.

Она знала, что это было такое. Им всем сказали, когда они впервые прибыли, и любой, кто, возможно, не обратил внимания, видел, как это демонстрировалось с тех пор. Он был обозначен побеленными деревянными столбами, хотя там не было ни перил, ни забора. Заборы были не нужны, когда вооруженные винтовками солдаты на сторожевых вышках получили приказ стрелять в любого, кто переступит через линии. Они сделали это только позавчера. Стифини понятия не имела, что думал человек, который пытался пересечь линию смерти, о том, что он делает, и никто не спрашивал. После этого они просто оттащили его тело и бросили в одну из длинных траншей, ожидающих среди других безымянных могил за пределами периметра лагеря.

Стифини знала, что те же самые стрелки наблюдают за ней сейчас, но это не имело значения. Что имело значение, так это то, что ее отец был болен, возможно, умирал, и что десятилетняя девочка слишком много узнала о том, что плохое питание делает с больным человеком.

* * *
— Дерьмо. Она не остановится.

Голос рядового Антана Русейла был таким же горьким, как ледяной ветер, когда он увидел темноволосую девочку, уверенно бредущую к аккуратной линии столбов. Внешние слои тряпок, обернутых вокруг нее, развевались на том же ветру, и хотя он не мог видеть этого со своего места на дорожке для охраны, которая окружала закрытую вершину башни, он знал, что ткань, обернутая вокруг ее лица, была покрыта льдом там, где замерзло ее дыхание. Это было совсем не похоже на его собственную теплую шинель, перчатки на подкладке с начесом и толстый вязаный шарф, который прислала ему мать. Она была маленьким, худым ребенком, как и все остальные в лагере Чихиро — она не могла весить намного больше сорока фунтов, максимум пятидесяти, — и ведро, которое она тащила с собой, было всего вдвое меньше ее собственного роста. Одному богу известно, где она его раздобыла. Оно было похоже на одно из помойных ведер, используемых заключенными, назначенными для уборки и обслуживания казарм охранников.

— Что, во имя Лэнгхорна, она думает, что делает? — зарычал рядом с ним рядовой Стадмейр.

— Откуда, во имя Бедар, я должен знать? — выпалил в ответ Русейл. Его глаза были мрачными, когда он смотрел на девочку сверху вниз, видя решимость в этих тонких плечах. — Что бы она ни делала, она не останавливается.

— О, черт.

Русейл знал, что было время, когда Стадмейр чувствовал бы себя совсем по-другому. Время, когда пыл и страстная вера другого рядового — та же страсть, которая побудила его добровольно приступить к своим нынешним обязанностям, — безмолвно подталкивали бы девочку вперед. Когда старое клише о том, что гниды порождают вшей, было бы единственным оправданием, в котором он нуждался. На самом деле, он сказал то же самое, когда вернулся из Сэркина.

С другой стороны, это было до того, как сержанту Матьюсу и сержанту Лиаму перерезали горло в их собственных казармах, и ни одна душа ничего не видела и не слышала. Энтузиазм Стадмейра по поводу уничтожения еретиков, казалось, с тех пор немного остыл. Было много других охранников и много инквизиторов, чей пыл, однако, не остыл. Которые с радостью приняли бы на себя обязанность вот-вот встать на место Стадмейра. Когда-то давно одного из них, возможно, даже звали Антан Русейл, но его пыл остыл еще до очищения Сэркина. Сокрушать ересь, сражаться с отродьем Шан-вей за душу собственной Церкви Бога, отдавать все, что у него было, чтобы служить архангелам — это было одно. То, что происходило здесь, в лагере Чихиро, было чем-то совершенно другим, и он обнаружил, что его душе не хватает железа, чтобы принять это что-то еще.

Но это не изменило распорядка дня, и Русейл почувствовал себя виноватым и несказанно благодарным за то, что на этот день дежурным стрелком их башни был назначен Стадмейр. Конечно, если Стадмейр облажается, долгом Русейла будет прикончить девочку. Он молился, чтобы этого не случилось, но даже когда он молился, он пообещал себе и архангелам, что если это произойдет, он сделает это так быстро и чисто, как только сможет.

Стадмейр проверил, заряжена ли его винтовка, затем положил ее на перила высотой по грудь, специально предназначенные для того, чтобы дать охранникам возможность спокойно стрелять, и взвел курок. Приказы были достаточно ясны. Не должно было быть никаких выкрикиваемых угроз, никаких приказов возвращаться тем путем, которым пришел заключенный. Линия смерти была именно тем, что провозглашало ее название, и если кто-то нарушал ее, последствия должны были обрушиться на него без предупреждения, без попыток вернуть его назад в качестве полезного урока для его товарищей. Итак, рядовой устроился за винтовкой, его прицел следил за маленькой девочкой, которая уверенно, непоколебимо шла к месту встречи с его пулей.

Еще три шага, подумал Русейл, его лицо было каменным, а сердце — железным. Еще три шага и…

— Какого хрена ты, по-твоему, делаешь, Стадмейр?!

Оба рядовых подскочили так резко, что Стадмейр чуть не выстрелил. Затем они развернулись, когда капрал Шейн Фабиэн выбежал из теплого караульного помещения позади них. Его смуглое лицо было подобно грозовой туче, а глаза пригвоздили Стадмейра, как пара арбалетных стрел.

— Я задал тебе вопрос! — рявкнул он.

— Н-но… но… — запинаясь, начал Стадмейр, затем остановился, умоляюще глядя на Русейла уголком глаза.

— Один из заключенных вот-вот перейдет линию поражения, корп, — сказал Русейл. На самом деле, — отметил он, не отводя взгляда от Фабиэна, — она уже это сделала.

— И что? — потребовал Фабиэн.

— Постоянно действующий приказ. — Гнев и отвращение Русейла к тем же приказам сделали его ответ резким, почти прерывистым, и челюсть Фабиэна сжалась.

Капрал упер руки в перчатках в бока и переводил взгляд с одного рядового на другого.

— Это ребенок. — Его голос был ровным. — Это не тот, кто пытается форсировать события. Это не попытка побега. Даже не кто-то достаточно взрослый, чтобы знать, какого черта он делает. Это чертов ребенок.

Русейл и Стадмейр посмотрели друг на друга. Русейл прекрасно понимал, о чем говорит Фабиэн, но все трое знали, что это не имеет никакого значения. Приказ есть приказ, и если его не выполнять….

— Отпусти ее, — продолжил Фабиэн тем же ровным голосом. — Пусть с ней разбираются отцы.

— Э-э, как скажешь, корп, — сказал Русейл.

Капрал бросил на них обоих еще один свирепый взгляд, затем вернулся в караульное помещение и захлопнул за собой дверь. Рядовые снова посмотрели друг на друга, затем глубоко вздохнули, почти в унисон. Они повернулись обратно к лагерю внизу, где маленькая дрожащая девочка только что пересекла линию поражения, не получив ни единого выстрела, и когда они это сделали, Антан Русейл почувствовал глубокий, сложный укол облегчения и вины. Облегчение от того, что ее не застрелили, облегчение от того, что она не стала еще одной невинной кровью на его собственных руках, и облегчение от того, что он и Стадмейр были прикрыты приказом Фабиэна.

И чувство вины за то, что не он принимал это решение.

* * *
— Отец.

Голова Кунимичу Рустада резко повернулась при этом единственном слове. Брат Лазрис Охэдлин остановился на полпути и посмотрел налево от них. Отец Кунимичу проследил за направлением взгляда брата-мирянина и почувствовал, как у него сжалась челюсть.

Оборванный ребенок, очевидно, тоже их видел. Она на мгновение остановилась, и отец Кунимичу почти физически ощутил исходящий от нее страх, как другой, еще более ледяной ветер. Но затем ее спина напряглась, она повернулась и пошла прямо к ним.

Отец Кунимичу смотрел, как она приближается, и удивлялся, почему никто из охранников не выстрелил. Но только на мгновение, потому что глубоко внутри он точно знал, почему они этого не сделали.

Ее обмотанные тряпками ноги хрустели по покрытому коркой снегу, окаймлявшему тропинку между зданиями лагеря. Она остановилась в нескольких футах от них и сняла с лица застывшую на морозе ткань, и ее серые глаза казались огромными на изможденном, худом лице. Ее нос был деформирован, бескровные губы потрескались, обветрели и покрылись коркой струпьев, и в этих десятилетних глазах был век горького опыта, когда она молча смотрела на них.

— Ну что, дитя? — огрызнулся он.

Отец Кунимичу не собирался говорить, но эти безмолвные глаза вытягивали из него слова, как клещи. Он содрогнулся глубоко внутри, когда эта мысль пронеслась в глубине его мозга, потому что за прошедший год он слишком часто видел, как со смертельной серьезностью применялись настоящие клещи.

— Мой отец болен.

Сопрано было таким же тонким, как и его обладательница, но в его сердце была сталь. Был страх — отец Кунимичу мог это слышать, — но не было никаких колебаний. Этот ребенок точно знал, что она делает, чем рискует, и она все равно решила это сделать. Не имело значения, было ли это мужеством, отчаянием или любовью, и была ли какая-то разница между этими качествами. Она знала, и стальная решимость в этом худом, дрожащем теле тронула Кунимичу Рустада стыдом… и чем-то очень похожим на зависть.

— И почему ты мне это говоришь? — услышал он свой собственный голос.

— Потому что ему нужна еда, — решительно сказала она. — Горячая еда. Хорошая еда.

* * *
Стифини уставилась на высокого темноглазого младшего священника. Она могла сказать, что он был священником или младшим священником, потому что на его шапке священника была коричневая кокарда его ранга, и старалась не показывать своего ужаса, потому что эта кокарда была окантована пурпуром ордена Шулера. Его лицо было таким же непреклонным, как зимний холод, когда он посмотрел на нее сверху вниз, и что-то еще более холодное пробежало по ее спине. Она не знала, почему ее не застрелили, когда она пересекала линию смерти, но ее сморщенный желудок сжался внутри нее, когда она почувствовала полузабытый запах горячей еды, доносящийся из столовой позади двух тепло одетых, сытых мужчин.

Они собираются убить меня. — Эта мысль пронзила ее, но она так и не отвела взгляда. — Они собираются убить меня за то, что я пыталась спасти папину жизнь. Но мне все равно. Не больше.

* * *
Гнев всколыхнулся под стыдом отца Кунимичу. Он был Божьим священником, посвященным в инквизиторы, поклявшимся искоренить ересь и поразить еретиков всей мощью «Меча Шулера». Его вера и решимость, его мужество, его преданность Божьей воле наполнили его священным огнем, способным встретить любой вызов, который могли послать ему архангелы! Как посмел этот оборванный ребенок — само порождение ереси, иначе ее бы здесь вообще не было — бросить ему такой вызов? Потому что это было то, что она сделала. Всего в нескольких словах она бросила вызов всем действиям инквизиции — и ему — и он почувствовал, как его правая рука сжалась в кулак и начала подниматься.

«Не пренебрегайте мудростью детства». — Слова из Книги Бедар непрошено промелькнули у него в голове. «Детство — это холст, чистый в своей невинности, ожидающий прикосновения кисти опыта. Со временем это полотно станет портретом жизни и роста живой души. Но этот портрет может быть насыщенным цветом, наполненным текстурой радости, или серым и уродливым, окутанным мрачностью отчаяния. Вы несете ответственность за то, чтобы направлять эту кисть так, как этого хотел бы Бог. И руководство не оставит вашу жизнь, вашу веру неизменными, потому что глаза ребенка видят то, чего не видят взрослые. Взгляд ребенка не затуманен предвзятыми представлениями, и дети не научились умышленно отводить взгляд от истины. Не обманывайтесь! Этот испытующий взгляд, эти бесстрашные вопросы — Божий дар вам. Вопросы ребенка требуют ответа; ответ требует объяснения; объяснение требует размышления; а размышление требует понимания, и поэтому, даже задавая вопросы, они учат. Учитесь у них, цените возможность, данную вам Богом, и всегда помните, что всякий раз, когда один учит, двое учатся, и нет большей радости, чем учиться вместе».

Его рука упала обратно на бок, и холодный воздух был ножом в его легких, когда он глубоко вдохнул. Он чувствовал, что брат Лазрис стоит позади него, чувствовал взгляд брата-мирянина на своей спине.

Это было странно. Он был священником. Это было все, чем он когда-либо хотел быть, и в этот момент он вспомнил яркий, жгучий день, когда впервые обнаружил, что у него есть настоящее призвание. Это казалось гораздо более далеким и давним, чем было на самом деле, и он задавался вопросом, что случилось с этим молодым человеком, таким наполненным радостью и рвением. Ересь должна быть искоренена среди детей Божьих со всей строгостью, предписанной Книгой Шулера, точно так же, как рак должен быть вырезан из живого тела, чтобы спасти жизнь пациента. Епископ Уилбир был прав в этом, и отец Кунимичу не мог спорить с логикой убеждения генерал-инквизитора в том, что все, что происходит с еретиком в этой жизни, является лишь предвкушением того, что ожидает его в вечности.

Он никогда не сомневался, что в лагере Чихиро были заключены невинные люди. Он сожалел об этом, но это была вина Шан-вей и еретиков, таких как Мейкел Стейнейр и Кэйлеб Армак, таких как Грейгэр Стонар и Жэйсин Канир, которые привели так много других к развращению. Грех и отступничество могут прятаться в самом крошечном уголке, и они будут гноиться там, как язвы, распространяя свой яд даже на самых стойких и верных, если их оставить нечистыми. У Матери-Церкви не было другого выбора, кроме как прочесать каждый уголок, отсеять каждый намек на ересь, если она хотела снова очистить республику Сиддармарк. Ее слуги должны были прорубаться сквозь душащие деревья и вырывать проволочную лозу, удушающую вверенный их заботе сад, но они были всего лишь смертными. Они были подвержены ошибкам. Даже под руководством самого Бога они вполне могут пожать некоторые из Его цветов, сражаясь с вредными сорняками, стремящимися заглушить жизнь во всем Творении. Генерал-инквизитор был прав и в этом, и если инквизиция ошиблась, если в результате борьбы с продажными и мерзкими погибли невинные, тогда Бог и архангелы соберут эти невинные души в объятиях любви и успокоят память об их страданиях в радостной славе собственного Божьего милосердия. Кунимичу Рустад верил в это всем своим сердцем. И все же было трудно держаться за броню своей веры и меч своего долга, когда он смотрел вниз на это худое, отчаявшееся лицо.

— Как тебя зовут, дитя?

Даже задавая этот вопрос, он знал, что не должен был этого делать. Он не должен очеловечивать этого ребенка, не должен позволять своим естественным чувствам подрывать твердую сталь его призвания и цели. Шан-вей слишком хорошо знала, как искушать и обманывать, взывая к доброте внутри любого мужчины или женщины, и самый гнусный из грехов мог носить маску невинности.

— Стифини, — сказала она. — Стифини Малард.

— Откуда ты родом?

— Сэркин.

Его ноздри раздулись, и он услышал дополнительный страх в ее голосе, когда она призналась, что приехала из города, который был очищен от отвратительного акта саботажа. Епископ Уилбир выделил Сэркин как из-за наказания, которого он заслуживал, так и в качестве примера для других, которые могли поддаться искушению Шан-вей подорвать джихад. Этот ребенок, возможно, не понимал, почему генерал-инквизитор принял такое решение, но она ясно понимала, что Сэркин и его люди были выбраны для особого внимания инквизиции.

Конечно, она, вероятно, не знала, что случилось с Хаскиллом Сигейрсом, Виктиром Тарлсаном, их помощниками-мирянами и армейским эскортом после того, как был очищен город, в котором она родилась…

Он почувствовал, как напрягся брат Лазрис, и задался вопросом, о чем думает брат-мирянин. Брат Лазрис был простым и прямым слугой Бога и Шулера, с непоколебимой готовностью делать все, что требовал джихад. Он знал множество способов, которыми Шан-вей и ее слуги искажали и извращали правду, но даже брат Лазрис не мог не знать о листовках, появившихся в городах и поселках земель Храма. Которые появились — каким-то образом; никто не мог объяснить, как — даже на стенах казарм в таких местах, как лагерь Чихиро. Он также знал о слухах, которые распространяли эти листовки, о том, что произошло на борту баржи в канале Холи-Лэнгхорн… и почему.

Это не имеет значения, — сказал себе Кунимичу Рустад. — Даже если каждый из этих слухов правдив, это все равно не имеет значения! Мы — Божьи воины. Если слуги Шан-вей уничтожат нас, на нашем месте появится еще тысяча, и какой страх таит смерть для тех, кто умирает, повинуясь воле Бога?

И все же, даже когда он думал об этом, маленький, предательский уголок его души знал, что это была не та смерть, которой угрожал ложный сейджин Дайэлидд Мэб, которая грызла его духовную броню. Нет, эта кислота была дистиллирована в обвинениях, которые Мэб бросил в самого великого инквизитора, потому что, если человек, который говорил от имени Матери-Церкви, действительно был…

Он безжалостно оборвал эту мысль. Сейчас было не время и не место для этого… предполагая, что когда-нибудь может быть время или место для рассмотрения такой разрушающей веру мысли. Но было легче приказать себе отложить это в сторону, притвориться, что он никогда об этом не думал, чем на самом деле выполнить эту задачу, и он заставил себя снова сосредоточиться на ребенке перед ним.

* * *
Страх Стифини усилился, когда лицо высокого священника посуровело, а глаза превратились в кремень.

Я пыталась, папочка, — подумала она. — Я действительно, очень старалась. Мне жаль.

Одинокая слеза скатилась по ее щеке на ледяном холоде, но она никак не отводила взгляда и не опускала глаз. Зима, казалось, затаила дыхание, а затем, неожиданно, шулерит протянул ей руку.

— Пойдем со мной, дитя, — сказал он.

* * *
В двух тысячах миль от лагеря Чихиро Мерлин Этроуз сидел в своей спальне в далеком Сиддар-Сити, наблюдая за записанными снарком изображениями, и жалел, что не может прочитать мысли Кунимичу Рустада.

Мерлин редко наблюдал за тем, что видели снарки в церковных концентрационных лагерях. Его чувство долга настаивало, что он должен это сделать, но он не мог. Эта неспособность пристыдила его, но он буквально не мог. Умом он понимал, что Нарман, Кэйлеб и Шарлиэн были правы, что было несправедливо и нелогично — даже высокомерно — обвинять себя во всей бойне и жестокости джихада Церкви Ожидания Господнего. Он понимал это. Просто… иногда это не помогало. И, возможно, что еще важнее, он не мог позволить себе горькую, разъедающую ярость, которую эти лагеря вызывали в его душе каждый раз, когда он хотя бы думал о них. Если бы он прошел через них, как того требовала его ярость, пройдя сквозь их охрану в вихре стали, продемонстрировав им то же правосудие, которое он совершил над Тарлсаном и Хаскиллом Сигейрсом, это могло бы только придать силу обвинениям инквизиции в поклонении демонам. Вот почему он был так осторожен, заявляя о смертности сейджинов в письме Дайэлидд Мэб к Жаспару Клинтану. Он не мог — не мог — выйти за пределы возможностей, которые Свидетельства и легенды приписывали сейджинам прошлого, и то, чего «Мэб» и его товарищи уже достигли, слишком опасно давило на эти пределы.

И все же Нарман был прав, попросив его просмотреть эти снимки.

Он наблюдал, как младший священник-шулерит взял маленькую девочку за руку и повел ее в столовую охраны. Наблюдал, как Рустад лично до краев наполнил ведро Стифини горячей едой, не обращая внимания на ошеломленных и слишком часто возмущенных рядовых и сержантов армии Бога. Наблюдал, как тот же самый младший священник проводил ее из столовой в лазарет, наблюдал, как он отправил одного из паскуалатов, братьев-мирян обратно в барак Стифини вместе с ней.

Это было немыслимо. Этого не могло случиться. Одной мысли о том, что отец Кунимичу уготовил для себя, когда его начальство услышит об этом, должно быть достаточно, чтобы потрясти самое смелое сердце, и его потенциальные последствия для инквизиции в Сиддармарке были ошеломляющими.

И эти ублюдки все равно сделают пример из этой маленькой девочки и всего, что осталось от ее семьи, — мрачно подумал он. — Они отправят всех троих в карцер. Если не…

* * *
В бараках никогда не было по-настоящему тихо. Для этого было слишком много больных, слишком много напуганных, слишком много ужасных воспоминаний и кошмаров, которые терзали заключенных. Но так далеко на севере темнота наступала рано, и люди, которые хронически недоедали, нуждались в любом сне, который они могли получить.

Конечно, было ужасно холодно, потому что скудный запас угля не позволял создать ничего, даже отдаленно похожего на настоящее тепло, и Стифини Малард лежала, плотно свернувшись калачиком вокруг Сибастиэна, прижавшись к его спине, когда он зарылся в грудь их отца, а руки Грейгэра Маларда баюкали их обоих. Внешние слои тряпок, в которые они завернулись днем, были накинуты на всех троих, бережно храня общее тепло своих тел, как золото скупца. Дыхание ее отца стало немного легче, но она видела страх — отчаяние — в его глазах, когда вернулась с паскуалатом и ведром с едой. Он настоял на том, чтобы разделить эту еду с другими обитателями барака, хотя паскуалат заставил его сначала съесть большую порцию. А потом он сидел, обняв ее, яростно обнимая, шепча ее имя в ее грязные, немытые волосы, в то время как Сибастиэн прижимался к ней, чтобы разделить его объятия. Он похвалил ее храбрость, поблагодарил за все, что она сделала, сказал ей, как он гордится ею — как гордилась бы ее мать, — и под словами и любовью она почувствовала его ужас. Не для себя, а для нее.

Она была уже не так мала, чтобы неправильно понимать этот ужас, но ей было все равно. Она яростно твердила себе это, лежа без сна, согревая худое тело своего брата своим собственным, слыша хриплый кашель, стоны, редкие крики потери во сне или всхлипы страха в ледяной темноте. Оно того стоило. Может быть, другие священники и стражники придут за ней утром. Несмотря на весь горький опыт своей юной жизни, она не до конца понимала концепцию «подавать пример», но слишком часто видела ее последствия, и она больше не верила, что у всех сказок счастливый конец. Может быть, это случится и с ней тоже. Но если бы это произошло, тогда она была бы с мамой, Регнилдом и Богом, и это было бы намного лучше, чем быть здесь. И в то же время она помогла своему отцу, даже если это было всего на один день. Он заботился о ней всю ее жизнь, растил ее, кормил, учил, одевал, всегда был рядом с ней. Он сделал все это не только потому, что был вынужден; он сделал это, потому что любил ее, и она давно поняла, как ужасно ранила его эта любовь теперь, когда он больше не мог ее защищать. Но она тоже любила его, и наконец-то полностью и безраздельно смогла разделить с ним эту любовь. Он научил ее, что нужно заботиться о тех, кого любишь, и на этот раз, может быть, только один раз, она смогла сделать это для него, как он так часто делал это для нее.

Это сделало стоящим того все, что произошло после сегодняшнего дня.

Она задавалась вопросом, что будет со священником, который помог ей. Она не знала его имени, но видела, как на него смотрели солдаты — даже то, как на него смотрел брат-мирянин, выражение лица паскуалата, которого он отправил с ней обратно в казармы. Он был инквизитором, означавшим ужас, который эта должность приобрела с начала джихада. Он был одним из тех, кто делал ужасные вещи с такими людьми, как Стифини и ее семья. Но на этот раз он помог ей, и как на это отреагируют другие инквизиторы? Часть ее, та часть, которая никогда не смогла бы простить инквизицию, даже если бы ей позволили дожить до старости, надеялась, что они сделают с ним что-нибудь ужасное. Надеялась, что хотя бы один из людей, которые помогли разрушить весь ее мир, пострадает за это, даже если он помог ей в самом конце. Но другая часть ее могла быть только благодарна ему, и эта часть была больше, чем другая, и она надеялась, что другие вспомнят, что сам Лэнгхорн сказал: «Я был голоден, и ты дал мне еду; Я был болен, и ты заботился обо мне».

Но они этого не сделали. Это было не то, что делали инквизиторы, и…

Стифини так и не почувствовала крошечного пульта с дистанционным управлением, который пробрался под кучей изодранных одеял. Она никогда не чувствовала, как он мягко, бесшумно скользит по ее волосам к шее. Она действительно почувствовала крошечный укол — ничего достаточно сильного, чтобы быть болью или даже дискомфортом, — когда пульт нашел вену сбоку на ее шее, сделал инъекцию, и забвение забрало ее.

* * *
Одеяние из мешковины было колючим и не защищало от сильного холода. По крайней мере, погода была немного теплее — на самом деле для разнообразия было выше нуля, — и ему слишком скоро станет намного теплее.

Кунимичу Рустад — больше не отец Кунимичу, а просто отступник Кунимичу — брел по снегу босыми ногами и задавался вопросом, что было большим ужасом: то, что должно было случиться с ним, или вечность, ожидающая по ту сторону?

Он уже перенес большую часть Наказания и обнаружил, что агония была даже хуже, чем он когда-либо думал. Он полагал, что в этом есть своего рода справедливость.

Инквизиция всегда учила, что шулерит, нарушивший свои обеты, не заслуживает снисхождения, хотя правда заключалась в том, что он не думал, что предал их. Ребенок и ее отец еще не были осуждены за ересь, и в данных им клятвах не было ничего, что запрещало бы ему служить обвиняемым до того, как они будут осуждены. И все же, нарушил он свои клятвы или нет, не было никаких сомнений в том, что он бросил вызов генерал-инквизитору. Это он должен был признать — признал добровольно, еще до Вопроса. И это вполне может быть правдой, даже как заявил отец Жиром, когда его лишили сана и передали инквизиторам, которые были его братьями, что его действия укрепили власть Шан-вей в мире. В конце концов, если один из сотрудников инквизиции нарушил правила, установленные для управления лагерями содержания — допустил неуместную снисходительность, чтобы побудить еретиков продолжать игнорировать Божий план и простые заповеди архангелов, вместо того, чтобы просить прощения и покаяния — это могло только побудить других сделать ту же самую вещь, которая неизбежно должна подорвать все усилия Матери-Церкви по сокрушению ереси.

Когда-то Кунимичу без колебаний согласился бы с этим обвинительным заключением. Теперь он был… не уверен, и новый страх наполнил его, когда перед ним замаячил столб. Неужели он подвел Бога в момент своего величайшего испытания? Или это действительно была святая Бедар, которая двигала его сердцем и руководила его действиями? Так или иначе, он был близок к тому, чтобы узнать правду, и его губы шевелились в безмолвной молитве — единственной форме молитвы, которая у него оставалась, потому что ему отрезали язык, чтобы он не воспользовался этой последней возможностью нанести удар по работе Матери-Церкви в мире, — пока его обматывали цепями.

К его удивлению, слеза медленно поползла по щеке, и он понял, что плачет не о себе, а о маленькой девочке, которую видел всего один раз. Маленькая девочка, чья храбрость и любовь пробили его броню уверенности и разрушили крепость веры в его сердце. Без сомнения, она была обречена с того момента, как отправилась за помощью для своего отца, так же, как и он был обречен, когда оказывал ее, и только по милости Бога она была избавлена от того, что должно было случиться с ним. И все же, несмотря на то, что все это было правдой, он хотел, чтобы она осталась в живых.

Бог пожелал иного, — подумал он. — Он заставил себя поднять голову и снова открыть глаза, вспомнив три неподвижных тела, которые вынесли из тюремного барака на следующее утро. Заключенные вынесли их и положили бок о бок, дети по бокам от отца, на взбитом снегу. Они не пытались скрыть смерти, как обычно делали, в надежде, что живые будут продолжать получать их паек, пока охранники не обнаружат, что они умерли. И они также не отняли одежду жалкой семьи, как обычно. Они выложили их так прилично и с таким уважением, как только могли. Это был их собственный акт неповиновения, и они молча наблюдали, как рабочая партия других заключенных, впечатленных своим долгом, несла их на огромное безымянное кладбище, куда уже отправилось так много других.

Их похоронили не сразу. Для этого каждый день умирало слишком много других людей. Вместо этого их уложили бок о бок в открытой траншее. Затем их бросили, бросили на произвол короткого северного дня, долгой северной ночи и падающего снега, ожидая, когда к ним присоединятся более запоздалые из мертвых, пока на следующий день их всех не засыплют замерзшими комьями земли.

Никто не произнес за них ни слова, если только это не была рабочая бригада, молящаяся так же тихо, как сейчас молился Кунимичу. Он надеялся, что они это сделали, и даже когда он стоял среди сложенного хвороста и смотрел на пылающий факел, бледный в солнечном свете, странное чувство радости охватило его, когда он понял, что молится за них так же сильно, как и за себя.

— Вы слышали суд и приговор святой Матери-Церкви, Кунимичу Рустад, — произнес глубокий голос. — Вы хотите что-нибудь сказать, прежде чем приговор будет приведен в исполнение?

Он отвел взгляд от факелов и внезапно понял, что больше не задавался вопросом, почему пытался помочь Стифини. Он знал, чей голос слышал в этот момент. Знал это теперь, вне всякой возможности сомнения или ошибки. Он слышал слухи о казни еретика Гвилима Мэнтира, даже видел одну из иллюстрированных листовок, хотя ему и не полагалось этого делать. Он не поверил в историю, которую рассказала листовка… тогда. Теперь, когда отец Жиром Климинс задал ему этот вопрос, он знал, что в нем была правда.

И это означало, что Жаспар Клинтан, и инквизиция, и сама Мать-Церковь солгали. Гвилима Мэнтира заставили замолчать перед смертью, и по той же причине, что и его самого: из страха. Страх, что так же, как это сделал Эрейк Диннис на самой Площади Мучеников, он сказал бы правду из самой тени смерти. И инквизиция, которой он служил, как теперь знал Кунимичу Рустад, не осмеливалась взглянуть правде в лицо.

Он пристально посмотрел на Климинса, его глаза были суровыми над ртом, который больше не мог говорить, и он знал, зачем пришел Климинс. Верховный священник был старшим помощником Уилбира Эдуирдса, принимая на свои плечи все больше и больше ответственности и полномочий. Он был мозгом и душой инквизиции в Сиддармарке, самим голосом генерал-инквизитора, и он стал этим голосом здесь, сегодня, в сопровождении отца Фрэнсиса Остиэна и брата Жоржа Мизуно. Оба они также были членами личного штаба Эдуирдса, и, несмотря на относительно невысокий ранг Мизуно, все трое были членами ближайшего окружения генерал-инквизитора. Они были здесь, чтобы преподать урок судьбы Рустада любому другому шулериту, чей пыл может ослабнуть или иссякнуть.

Он больше не мог говорить, но когда глаза Климинса встретились с его глазами, полными презрения и осознания того, что он не мог, он снова вспомнил ту газету о дерзкой смерти Гвилима Мэнтира. Это может показаться не так уж много, здесь, в самом конце всего земного, но это было все, что у него было, и были гораздо худшие примеры, которым он мог бы последовать.

Он вызывающе плюнул под ноги Климинсу и сравнил вызов в своих собственных глазах с негодующим презрением верховного священника.

* * *
Дайэлидд Мэб лежал на склоне холма в своем белом снежном комбинезоне и терпеливо ждал в тысяче двухстах ярдах от места казни. Более половины этого расстояния было покрыто глубоким девственным снегом, который никто не мог пересечь в спешке, даже после того, как они выяснят, где он должен был быть. Беговые лыжи рядом с ним унесли бы его далеко к тому времени, как они это сделают, и ни один простой смертный преследователь не собирался догонять ПИКУ на лыжах.

Это было важно, потому что это означало, что он смог прийти сам, вместо того, чтобы посылать один из пультов Совы. И это означало, что преследователи должны были найти лыжню и следовать по ней — следы, которые докажут, что там был человек, и уведут неизбежное преследование далеко от любого города или деревни, поскольку они направлялись прямо к горам Сэмюэл и скрывались там.

Он поймал себя на том, что тоже жалеет, что не было способа увезти Рустада, но его не было. Это была еще одна причина, по которой он был здесь. Он не мог спасти этого человека, но был один последний подарок, который он мог ему сделать.

Ну, на самом деле, два, — предположил он, прижимаясь щекой к прикладу своей винтовки и готовясь нанести первый удар.

Винтовка выглядела как стандартная M96, но внешность может быть обманчивой. Сова построил ее специально для Дайэлидда Мэба. Нарезы были более точными, чем могли бы нарезать даже станки Тейджиса Малдина, поверхность ствола была хромирована, приклад был точно подогнан под его рост и строение тела, а патроны в магазине — заряженные бездымным порохом, изобретенным на столетия раньше, чем что-либо, что могло быть произведено Сейфхолдом до Мерлина — приводили в движение мощные пули со скоростью более двух тысяч футов в секунду и начальной энергией более пяти тысяч футо-фунтов. Предварительно выстреленные гильзы, которые он принес и собирался оставить после себя, были наполнены черным порохом, чтобы оставить надлежащий след для любого, кто их осматривал, хотя эта предосторожность почти наверняка была излишней. Он также захватил с собой полдюжины заряженных черным порохом патронов, чтобы создать подходящее облако дыма и убедиться, что охрана лагеря обнаружила его местоположение, следы, уводящие их в сторону, и письмо Уилбиру Эдуирдсу, которое он намеревался оставить. Но в этот момент, в этот день, ему нужен был самый точный инструмент, который Сова мог ему дать.

Ему не нужна была какая-либо специальная система прицеливания, чтобы воспользоваться этой точностью. Не тогда, когда у него была одна из его собственных встроенных. Теперь безжалостные сапфировые глаза, гораздо более холодные, чем можно было бы объяснить их искусственным происхождением, смотрели поверх открытого прицела винтовки, а его указательный палец поглаживал спусковой крючок.

* * *
— Очень хорошо, — решительно сказал Жиром Климинс, его жесткий взгляд сверкал торжеством, когда он кивнул инквизитору с факелом, — если вам нечего сказать, тогда…

Его голова взорвалась.

Энергия удара дернула тело вперед, заставила его споткнуться и растянуться на животе. Явное неверие вынудило собравшихся замереть в попытке понять, что произошло, пока почти две секунды спустя их не достиг треск винтовки, которая свершила над ним правосудие, — крошечный с расстояния, но резкий и четкий в ледяном воздухе.

Второй раунд объявил о своем прибытии через две с половиной секунды после начала первого. Пуля попала Фрэнсису Остиэну между лопаток, когда он повернулся к Климинсу, разорвала его сердце и легкие, брызнув алым, и ранила еще одного шулерита.

Когда пришло понимание, по оставшимся прокатилась первая волна паники. Они начали поворачиваться, отыскивая источник этого смертоносного огня, и Жорж Мизуно рухнул с хриплым, пронзительным криком, когда третья пуля пробила ему печень и вышла со спины.

Тогда паника стала тотальной. Вера была хрупким щитом против этих еретических молний, и воины инквизиции Матери-Церкви дико бежали под защиту зданий лагеря Чихиро. К их чести, горстка офицеров армии Бога, назначенных в охрану лагеря, сохранила голову, лежа ничком и осматривая холмы, пока не обнаружила предательские клубы дыма.

Кунимичу Рустад все это видел, и каким-то образом он знал, кто стоит за этой винтовкой. Он знал, что это была та же самая винтовка, которая говорила с берега канала Холи-Лэнгхорн, и он тоже уставился на этот далекий пороховой дым, потому что знал и кое-что еще. Он знал, что сейджин, стоящий за этой винтовкой, — истинный сейджин, призванный Богом так же верно, как и любой сейджин древности, что бы ни утверждал Жаспар Клинтан, — приготовил ему последний подарок. Он смотрел на этот склон холма, его глаза сияли и внезапно перестали бояться, пока он ждал этого подарка, и так и не услышал четвертого и последнего выстрела, который мгновенно убил его.

XVI

Сент-Тилдин, провинция Нортленд, республика Сиддармарк
Пуля просвистела мимо, не совсем близко, чтобы по-настоящему поразить его, но и не так сильно промахнувшись, и Трэвелер шарахнулся в знак протеста.

— Милорд, пожалуйста, не высовывайтесь! — рявкнул лейтенант Слоким с гораздо большей резкостью, чем полагалось простому лейтенанту при обращении к старшему офицеру. — Нам действительно, действительно не нужно, чтобы с вами случилось что-то… неприятное!

— Я не хочу, чтобы со мной что-то случилось, к чему бы это ни привело, Брайан, — мягко сказал барон Грин-Вэлли и тронул Трэвелера пяткой, чтобы побудить его двигаться быстрее. Было бы, мягко говоря, неловко, если бы его убил один из фанатиков из арьергарда Храма.

Нетерпение и разочарование — жалкие причины для того, чтобы кто-то убил тебя, Кинт, — напомнил он себе гораздо более резко, чем говорил со своим помощником. — И даже рычание не удержит тебя от этого, если ты будешь настаивать на том, чтобы быть глупым. Точно так же, как твои нанниты ничего не сделают, чтобы сохранить тебе жизнь, если ты получишь пулю куда-нибудь вроде… о, может быть, в сердце или в мозг?

Внезапный треск огня, явно из M96 5-го конного полка, ответил на одиночный выстрел, который просвистел мимо его головы, и с чердака конюшни, где стрелок занял свою позицию, полетели щепки. Из конюшни выстрелили еще три винтовки, из наспех прорубленных бойниц в стенах повалил дым, а затем с того же места, что и первый, прогремел еще один выстрел, слишком быстрый, чтобы быть произведенным из дульнозарядного оружия.

— Эти их новомодные винтовки начинают немного утомлять, — заметил он, не обращаясь ни к кому конкретно, когда спрыгнул с седла под прикрытием красивой, прочной каменной стены. Она выглядела так, как будто когда-то была частью кузницы. Конечно, это было до того, как отступающие храмовники до основания сожгли три четверти города Сент-Тилдин.

— Я тоже не могу сказать, что они делают меня очень счастливым, милорд, — кисло сказал Слоким.

Еще несколько стрелков полковника Гейруила вели огонь по конюшне, но их первоначальная скорострельность снизилась, и Грин-Вэлли одобрительно кивнул. Поступили дополнительные боеприпасы, и они израсходовали их на взятие аббатства Эстир меньше, чем он предполагал, но новых патронов оставалось не так уж много. Он внушил своих подчиненным необходимость не тратить их впустую и был рад видеть, что Гейруил принял его предостережение близко к сердцу. Конная пехота все еще посылала достаточно пуль сорок пятого калибра в сторону конюшни, чтобы побудить храмовников внутри нее не высовываться, но они не просто стреляли, когда у них не было четкой цели.

Грин-Вэлли выглянул из-за стены на внезапную перестрелку, затем взглянул на своего помощника, и его губы дрогнули от выражения лица лейтенанта. Было очевидно, что на самом деле молодой человек хотел схватить своего идиота-начальника за шиворот и оттащить его обратно за стену.

— Простите меня, милорд, — продолжил Слоким через мгновение, — но разве наши шпионы не говорили, что у них не должно было быть ни одной из этих проклятых винтовок до середины апреля?

Выражение его лица, как отметил Грин-Вэлли, не выражало одобрения.

— На самом деле, — рассудительно ответил барон, все еще поглядывая одним глазом на конюшню, — наши шпионы сказали, что до апреля у них будет не так уж много «этих проклятых винтовок». А шпионы, увы, как известно, ошибаются, Брайан.

Слоким нахмурился, и Грин-Вэлли на самом деле не винил его. Империя Чарис и ее союзники были довольно избалованы качеством своих разведывательных донесений. Получение этих сообщений там, где они должны были быть достаточно быстро, иногда было проблемой, но привычкой стало знать, что получаемые отчеты были точными. И так оно обычно и было. Однако не всегда. Даже их союзники могли бы заподозрить неладное, если бы «шпионы» Чариса никогда не ошибались. Хуже того, были случаи, когда никто не мог придумать достоверного объяснения того, как определенная информация могла стать известной получателю, которому она могла принести какую-нибудь пользу только при ее быстрой доставке. Когда это происходило, она просто не доходила до того получателя, и в данный момент для армии Мидхолд такого рода проблемы были особенно остро актуальны. Мерлин Этроуз, даже с помощью Нимуэ Чуэрио, мог дать лица только малому количеству сейджинов, и никто, кроме сейджина, не был способен действовать в суровых зимних пустошах провинции Нортленд.

И мы как бы загнали себя в угол с нашей первоначальной оценкой того, когда, вероятно, прибудут игрушки Жуэйгейра и Фалтина, — ворчливо напомнил он себе. — Хотя не думаю, что это действительно вина Совы или Нармана. Настоящая проблема заключалась в том, что их информация была чертовски хороша!

Одним из недостатков проникновения, которое обычно осуществляли снарки и их дистанционно управляемые пульты — за пределами самого Храма и района Зиона непосредственно вокруг него, — было то, что электронные шпионы сообщали о том, что говорилось на самом деле. Союзники не раз прокалывались на этом, когда храмовая четверка (чья паранойя по поводу шпионов-еретиков стала навязчивой… справедливо, если честно) использовала ложные приказы своим собственным командирам в качестве метода дезинформации. Однако в данном случае никто намеренно не пытался их обмануть. У них просто был доступ к собственным оценкам производства брата Линкина, а брат Линкин был чрезмерно консервативен.

Из конюшни вырвалось еще больше порохового дыма. Очевидно, что внутри него должны находиться почти два кавалерийских взвода армии Бога. И так же очевидно, что все они были вооружены преобразованными винтовками Сент-Килман.

Ну, ты же знал, что там будет арьергард, Кинт. И, вероятно, имело смысл снабдить их лучшим оружием, какое у них было.

Он нахмурился, когда снарк, специально назначенный парить над головой всякий раз, когда он был в поле, подвел пару пультов в конюшню и подтвердил свою оценку. Защитники действительно были кавалеристами — подразделениями 42-го кавалерийского полка полковника Хиндирсина, которые избежали ловушки в аббатстве Эстир, — хотя на самом деле это были остатки даже трех из шестнадцати кавалерийских взводов армии Бога, а не двух. Они были на тридцать процентов недоукомплектованы, всего их было тридцать три человека, но не было никаких признаков того, что они намеревались легко сдаться. Что не было большим сюрпризом; если бы они были из тех, кто сдается, они бы никогда не остались в конюшне. Они должны были знать, что побег из их нынешнего положения фактически невозможен, когда они решили занять свою позицию. Если уж на то пошло, у них даже не было лошадей. Но никто никогда не говорил, что союзники обладают монополией на мужество. Он предпочел бы, чтобы эти спешившиеся солдаты были менее полны решимости умереть там, где они находились, задерживая его продвижение, но что беспокоило его больше, так это то, что они были вооруженными винтовками кавалеристами.

Нам действительно не нужно, чтобы храмовники начали разрабатывать собственную концепцию конной пехоты. Но, возможно, это больше похоже на импровизацию. Разовая попытка, потому что они так сосредоточены на том, чтобы замедлить нас.

И, может быть, — насвистывая в темноте, кисло сказал он себе, — потому что армии Сейфхолда веками использовали драгун, вооруженных луком и арбалетом; не должно было быть слишком сложно сделать скачок к применению огнестрельного оружия вместо этого. Но винтовок в армии Бога было гораздо меньше, чем в имперской чарисийской армии, и до недавнего времени они предназначались для пехоты. Каждое королевство на материке знало, что задачей драгун было вести разведку и участвовать в стычках, а не вступать в ожесточенные перестрелки с вражеской пехотой, и он был бы гораздо счастливее, если бы в церковной книге все оставалось так.

Однако Барнэбей Уиршим уже продемонстрировал, что Книга ему нравится меньше, чем хотелось бы Грин-Вэлли. Епископ воинствующий отреагировал на угрозу своему флангу со своей обычной твердостью. Еще до падения аббатства Эстир он отправил к Гортику Нибару в Фейркин конвой оружейников вместе со всеми наборами для переоборудования в Сент-Килманы, которые у него были под рукой. Хотя было верно, что переделанные казнозарядные устройства не могли сравниться со скорострельностью M96 или даже стрелять так же быстро, как оригинальный мандрейн, также верно, что они стреляли намного быстрее, чем любое когда-либо созданное дульнозарядное ружье. И в некотором смысле грубый подход действительно сработал в пользу армии Бога, поскольку они все еще были кремневыми ружьями. Они не зависели от капсюлей новой конструкции Сент-Килмана, что упрощало проблемы снабжения боеприпасами. Но действительно плохая новость заключалась в том, что эти оружейники в Фейркине выполняли где-то около двухсот конверсий в день. Такими темпами к четвертой пятидневке апреля они снабдят Нибара еще почти семью тысячами единиц нового оружия.

В этот момент у них закончились бы комплекты для переоборудования, и их, несомненно, отозвали бы в Гуарнак. Но к концу апреля к Уиршиму в Гуарнаке должны были прибыть первые партии нового оружия с мануфактур земель Храма… а также, по крайней мере, два дополнительных артиллерийских полка с новыми орудиями Фалтина.

Хорошая новость в том, что мы снова наблюдаем позднюю оттепель, — подумал он. — Согласно метеорологическим данным Совы, они могут увидеть скопления свежего снега к северу от гор Калгаран уже во второй декаде мая. Если немного повезет, дополнительная плохая погода может привести к тому, что их поставки оружия окажутся ниже текущих пересмотренных оценок Совы. И мы все еще чертовски более мобильны в снегу, чем они. Но это будет ближе, чем я рассчитывал.

Один из капитанов Гейруила был занят организацией нападения на конюшню. Грин-Вэлли подумывал о том, чтобы предложить юноше лучше оценить противника внутри, но не очень усердно. Во-первых, добраться до него, не получив пулю, было бы нетривиальной задачей, и немного раньше у него промелькнула мысль о том, чтобы не погибнуть, совершив какую-нибудь глупость. Во-вторых, в то время как его офицеры и солдаты были готовы принять его наблюдения и оценки как что-то почти равное самому Священному Писанию, возможно, было бы немного неловко объяснять, как он мог сделать лучшую оценку, чем капитан Манро, чьи люди уже сражались с защитниками конюшни. И, в-третьих, Джьермо Манро не был дураком и, казалось, хорошо держал дело в руках.

Один из взводов капитана обошел конюшню с западной стороны, где обугленные руины гостиницы, для которой предназначалась конюшня, представляли собой защищенные огневые позиции в пятидесяти или шестидесяти ярдах от защитников. Стрелки этого взвода вели энергичную перестрелку с близкого расстояния со своими противниками из армии Бога, и в нее втягивалось все больше храмовников. Они не оставляли без присмотра другие стены конюшни, но количество защищающих их винтовок определенно уменьшалось.

Другой взвод Манро осторожно, без единого выстрела, прокрался в занесенный снегом загон к югу от конюшни, а огонь его третьего взвода, расположенного к северу от конюшни, начал усиливаться. Защитники, которые соорудили толстые брустверы из тюков сена вдоль внутренних сторон стен конюшни, переместились, чтобы ответить на нарастающий огонь, что еще больше сократило количество винтовок в их западной и южной обороне. И пока Грин-Вэлли одобрительно наблюдал, одно отделение из последнего взвода Манро заняло скрытую позицию за стогом сена в пятидесяти ярдах к востоку от конюшни и закрепило странного вида чашеобразные трубки на штыковых креплениях своих винтовок.

Это будет неприятным сюрпризом, — подумал барон.

Республики достигли только несколько сотен недавно разработанных «винтовочных гранатометов M97, модель Один» — официально сокращенных как «ВГ», но уже известных войскам как «рогатка Шан-вей», что было справедливо сокращено до «пращи», и их бросили вперед, к армии Мидхолд. Они прибыли слишком поздно для нападения на аббатство Эстир, так что это был бы первый раз, когда их использовали в действии, а это означало, что никто внутри конюшни не мог иметь ни малейшего представления о том, что должно было произойти.

Еще одна пуля полетела в его сторону. Он был почти уверен, что это была шальная пуля, не нацеленная конкретно на него, но она противно заскулила, срикошетив от защитной каменной стены.

— Милорд… — начал Слоким, но Грин-Вэлли.

— Прости, Брайан. Мне нужно это увидеть.

Слоким выглядел менее чем убежденным, но он сжал челюсти, пресекая любые дальнейшие протесты. На самом деле, он протиснулся вперед и присоединился к своему генералу, выглядывая из-за угла стены рядом с Грин-Вэлли, и барон усмехнулся, освобождая место для молодого человека.

Отряд, вооруженный ВГ, прикрепил пусковые установки к дулам своих винтовок. Теперь они вставили гранаты в стаканчики. Оружие, начиненное черным порохом, было больше и неуклюже, чем гранаты с фугасными наполнителями, и прицеливание из него все еще было чем-то вроде черной магии. Однако Хаусмин позаимствовал фундаментальную концепцию из библиотек Совы и сразу перешел к «сквозной» конструкции, которая позволяла гренадеру использовать стандартный винтовочный патрон вместо того, чтобы заряжать специальный холостой патрон. Сама пуля прошла через отверстие в центре гранаты, воспламенив запал гранаты за мгновение до того, как расширяющиеся дульные газы запустили ее в путь. Максимальная дальность стрельбы составляла всего около ста восьмидесяти ярдов, что значительно меньше того, что стало бы возможным с введением бездымного пороха, но гораздо дальше, чем кто-либо мог бы бросить гранату рукой.

Члены отделения закончили заряжать пусковые установки, опустились на одно колено, уперев приклады винтовок в землю, и наблюдали за своим капралом. Он в последний раз быстро осмотрел их и высоко поднял правую руку. Он задержал ее там на мгновение, затем резко опустил, и гренадеры выстрелили.

Гранаты полетели по дуге в сторону конюшни со значительно большей скоростью, чем могла бы развить человеческая рука, но все же они были намного медленнее пули. Как и винтовочные гранаты на протяжении всей истории Старой Земли, эта относительно низкая скорость приводила к высокой траектории и проблематичной точности, особенно для начинающих пользователей, которым еще не были выданы соответствующие прицелы для них. От их зажженных фитилей шел дым, и треть из них разлетелась в воздухе. Еще две отскочили от крепких стен здания, три зарылись в соломенную крышу конюшни, а две отскочили от закрытой двери конюшни. Но одна из них пролетела через сеновальную дверь на втором этаже на чердак конюшни, прямо в лицо солдату армии Бога, а последняя — более меткая или необычайно удачливая (или и то, и другое) — просверлила вентиляционное пространство под карнизом конюшни.

Взрывы разбрызгивали шрапнель во все стороны. Брустверы защитников из тюков сена поглотили большую часть смертоносных пуль, но трое были ранены, а двое убиты на месте. Моральный эффект был значительно хуже; даже люди, решившие умереть за Бога, могли быть потрясены, когда собственная злоба Шань-вей взорвалась среди них взрывом серы. Они не запаниковали, но шок и ужас парализовали их, по крайней мере на короткое время, и к серым клубам порохового дыма присоединился белый дым горящего сена.

Гренадеры вставили новые патроны в чаши пусковых установок, и второй залп полетел в сторону конюшни. Из горящей соломенной крыши повалил дым, по крайней мере, еще две или три гранаты попали внутрь здания, и в ответ раздались крики раненых.

Взвод, проникший в загон, ждал второй волны гранат. Теперь он вскочил на ноги и бросился в атаку. Одно из его отделений атаковало с винтовками со штыками; у трех других были наготове пистолеты Малдин.45. Ни один из солдат армии Бога не видел их мгновение или два. Затем из конюшни выстрелили три винтовки. Один чарисиец упал, но его товарищи прорвались к закрытой двойной двери в середине южной стены конюшни. Она была заперта изнутри, но в середине каждой дверной панели было маленькое квадратное окошко. Раздвижные ставни, которые закрывали их, были намного тоньше, чем остальные прочные доски двери, и приклады винтовок пробивали их насквозь. Взведенные ручные гранаты полетели в проемы, прогремели новые взрывы, и два вооруженных револьверами чарисийца заняли каждое окно, стреляя в задымленный интерьер, чтобы держать головы защитников опущенными, в то время как еще двое нападавших атаковали дверную перекладину с топорами. Дверь сопротивлялась — недолго, — но затем засов сломался, и дверные панели распахнулись. Еще один конный пехотинец упал, но остальные пронеслись мимо него, стреляя из револьверов и нанося удары штыками.

После этого все было кончено за считанные минуты.

Грин-Вэлли медленно выпрямился, затем снова забрался в седло Трэвелера. Слоким сел рядом с ним, и они вдвоем осторожно поехали вперед, чтобы присоединиться к людям капитана Манро.

* * *
К полудню то, что осталось от города Сент-Тилдин, было в руках чарисийцев.

На самом деле сражений было не так уж много, — подумал Грин-Вэлли, передавая поводья кому-то другому и поднимаясь по ступенькам здания, которое когда-то было городской библиотекой Сент-Тилдина. Как и любое другое здание в городе, оно знавало лучшие времена, но все же было ближе к целости, чем большинство из них.

Почему-то барон сомневался, что это произошло из-за глубокого уважения армии Божьей к печатному слову. Скорее всего, это было связано с тем, насколько хорошо кирпичные стены библиотеки сопротивлялись огню. Значительная часть остального города — на самом деле скорее большой деревни — была построена из более горючих материалов. За исключением превращенных в оборонительные опорные пункты зданий, таких как конюшня, они были подожжены, когда отступила остальная часть отходящей кавалерии армии Бога. Очевидно, храмовые мальчики понимали ценность отказа врагу в укрытии из несокрушимых крыш и стен.

— Милорд, — приветствовал его полковник Гейруил, коснувшись груди в знак приветствия.

— Данилд. — Грин-Вэлли кивнул и протянул руку, чтобы пожать ему предплечье. — Я видел гренадеров молодого Манро в действии. Впечатляет, но думаю, нам нужно еще немного поработать.

— Он сказал мне, что вы были там, милорд. — Тон Гейруила ясно дал понять, что командующий армией Мидхолд генерал не должен был находиться достаточно близко к острию атаки, чтобы увидеть что-то подобное, и Грин-Вэлли улыбнулся ему.

— Сообщаю, что юный Брайан уже отчитал меня за это.

— Я знал, что у него хорошая голова на плечах, — ответил Гейруил, и барон усмехнулся. Затем выражение его лица стало серьезным.

— Я хотел бы, чтобы мы приблизились к тому, чтобы захватить это место в целости и сохранности. — Он покачал головой. — Я меньше беспокоюсь о тебе и твоих парнях — или о пехоте генерала Гардинира, если на то пошло, — но второму корпусу будет не хватать этих крыш.

— Они разберутся, милорд, — сказал Гейруил. — Это будет не первая их метель. Кроме того, — он пожал плечами, — крыш никогда не хватало больше чем на один или два полка. Возможно, они не так любят играть в снегу, как мои мальчики или мальчики генерала Гардинира, но они знают, как это пережить, и их палатки так же хороши, как и наши. Хотя я ничего не знаю о парнях генерала Мэкгригейра и их снаряжении.

Грин-Вэлли кивнул, потому что Гейруил был очень прав. На самом деле даже в двух отношениях.

Чарисийская пехота корпуса генерала Брокэмпа была гораздо менее приспособлена к реальным зимним боям, чем 4-я дивизия Гардинира и 3-я конная бригада бригадира Брейсина, но все они были оснащены арктической униформой и палатками. Однако 2-я стрелковая дивизия генерала Суливина Мэкгригейра была сиддармаркской. Его пехотинцы были жесткими и решительными, и многие из них были приспособлены к зиме, но они были гораздо хуже экипированы, и никто никогда не обучал их специально для ведения войны в арктических условиях. Вот почему Грин-Вэлли оставил Мэкгригейра, чтобы обеспечить безопасность аббатства Эстир, в то время как Брокэмп переехал оттуда в Сент-Жану, на сто пятьдесят миль дальше на запад.

Хорошей новостью было то, что его сани, запряженные снежными ящерами и оленями, создавали крупный передовой пункт снабжения в аббатстве Эстир быстрее, чем кто-либо в армии Бога мог поверить, что это возможно. Плохая новость заключалась в том, что даже в этом случае ему придется удерживать свою позицию в Сент-Тилдине по крайней мере пятидневку или две. Первый корпус, и особенно инженеры, приданные 4-й дивизии, по ходу дела улучшали шоссе, но природа не собиралась сотрудничать. Сразу после того, как они захватили аббатство Эстир, разразилась новая метель — двухдневный сильный снегопад, с тех пор сопровождавшийся почти ежедневными шквалами. Теперь приближался еще один арктический фронт, и дополнительный снегопад затруднил бы логистику кому угодно, даже ему самому. Он сомневался, что до начала апреля Брокэмп сможет продвинуть даже свою чарисийскую пехоту дальше, чем до Сент-Тилдина, Перемещение сиддармаркцев Мэкгригейра в таких условиях было бы в лучшем случае проблематичным, и даже 1-й корпус начинал испытывать напряжение от темпа, которого он от него требовал.

Он последовал за Гейруилом к библиотечному столу, где полковник разложил свои карты, и оба они нахмурились, глядя на бескомпромиссную топографию.

Сент-Тилдин находился всего в ста сорока милях по прямой к востоку от Фейркина, но для армии, следовавшей по большой дороге, это было более ста семидесяти миль. Эта главная дорога пересекала западный берег реки Айс-Эш в девяноста с лишним милях от Сент-Тилдина, и в этом месте ответвление вело на юг вдоль берега реки к Фейркину. Деревянные пролеты разводных мостов, по которым она когда-то пересекала Калгаран и Айс-Эш, были сожжены, но сохранились нетронутые каменные подъездные пути. Инженеры Грин-Вэлли смогли бы быстро вернуть их в строй, и при хороших зимних условиях в северном Хейвене — другими словами, по крайней мере пятидневку подряд без снежной бури — пехота 1-го корпуса, оснащенная лыжами и снегоступами, могла бы продвигаться вдоль линии большой дороги почти на тридцать миль в день. Большую часть этого движения пришлось бы совершать в темноте, учитывая, насколько короткими были эти дни так далеко на севере, но дорожное полотно обеспечивало как ровное, поступательное движение, так и ориентир, который было бы трудно не заметить даже в кромешной тьме. Но в то время как обоз снабжения 2-го корпуса мог соответствовать этому темпу продвижения, маловероятно, что при наилучших условиях его пехота сможет проходить более двадцати или около того миль в день.

По пересеченной местности расстояние до Фейркина было на двадцать процентов короче, но преодоление такого расстояния в зимних условиях заняло бы по меньшей мере семь или восемь дней даже для 1-го корпуса Макрори, и на самом деле он не мог отправить Макрори в путь, пока Брокэмп не достигнет Сент-Тилдина. Первый корпус насчитывал чуть более двадцати трех тысяч человек, включая его полевую артиллерию и приданных инженеров. Его фактические боевые формирования, однако, сократились до скудных двадцати тысяч, что составляло едва семьдесят процентов от их «бумажной» численности. Хотя это было намного больше того, чем располагал сейчас Гортик Нибар, это было не намного больше, чем вскоре стало бы у Нибара, потому что после потери аббатства Эстир и Сент-Жаны Уиршим отменил все ограничения. Со свежими пополнениями подразделения Нибара были доведены почти до их официального уровня, и в течение следующих двух или трех пятидневок к нему должны были присоединиться еще две пехотные дивизии армии Бога.

Хуже того, Нибар заставил своих людей заняться улучшением своих позиций, несмотря на суровую погоду, а Уиршиму удалось выжать достаточно транспорта, чтобы запасти в Фейркине двухмесячный паек для войск Нибара. Это было нелегко. Несмотря на то, что Робейр Дючейрн улучшил ситуацию со снабжением армии Силман, все войско Уиршима все еще жило впроголодь. Он серьезно рисковал и сократил свои собственные логистические возможности в Гуарнаке, чтобы пополнить запасы Нибара в Фейркине, и был вынужден сократить запасы продовольствия остальной армии Силман до опасно низкого уровня, но он сделал это.

Все это означало, что вскоре перед Грин-Вэлли будет около восемнадцати тысяч хорошо окопавшихся, достаточно хорошо снабженных пехотинцев и кавалеристов. Их артиллерия была бы слаба, но Фейркин находился на вершине крутой линии утесов к западу от Айс-Эш. Эти утесы были причиной сооружения шлюзов каналов, вокруг которых вырос город, и возвышенность давала защитникам преимущество высоты. Хуже того, Нибар, который был удручающе готов учиться на опыте других людей, а также на своем собственном, построил наблюдательные вышки в самом Фейркине и через равные промежутки вокруг всей своей оборонительной позиции. Его орудия уступали бы как по количеству, так и по возможностям, но артиллеристы Грин-Вэлли не смогли бы использовать свое собственное оружие в полной мере, потому что они просто не смогли бы видеть свои цели. Последнее, чего хотел Грин-Вэлли, — это превратить Фейркин в своего рода осадную операцию глубокой зимы, и как бы его возможности по снабжению собственных войск ни превосходили возможности Уиршима, удовлетворение ненасытного аппетита больших пушек в любой длительной артиллерийской дуэли создало бы значительную нагрузку.

Мы все еще можем это сделать, — сказал он себе, глядя на карты. — Я все еще могу провести 1-й корпус вокруг фланга Нибара в ущелье Оларн, перерезать его прямую связь с Гуарнаком, и ни за что на свете Уиршим не сможет продвинуться на север и вытеснить меня из ущелья, прежде чем Брокэмп подойдет через Сент-Тилдин, чтобы атаковать Фейркин с востока. Но Нибар сможет продержаться по крайней мере на месяц дольше, чем я надеялся, если только я не хочу, чтобы Брокэмп оплатил счет мясника за штурм его позиций, и это уничтожит 2-й корпус… в лучшем случае. Но если мы позволим Нибару связать нас так долго, у Уиршима будет по крайней мере еще месяц, чтобы улучшить свою собственную цепочку поставок, и за это время эта заноза в заднице Дючейрн доставит еще больше винтовок, и на этот раз это будут новые «Сент-Килманы», а не полевые переделки. Если не….

Он пристально смотрел на карту, глазами измеряя расстояния и учитывая относительные скорости противников. Нет, он не хотел связать и обескровить 1-й или 2-й корпус в осаде. Это принесло бы в жертву бесценное преимущество мобильности его чарисийцев и дало бы Уиршиму слишком много времени, как и надеялся епископ воинствующий. Но если бы он был готов позволить сиддармаркцам Мэкгригейра окружить Фейркин при поддержке артиллерии Чариса — и если бы он мог достаточно быстро продвинуть Мэкгригейра вперед — тогда передайте остальную часть корпуса Брокэмпа к северу от Фейркина, вне поля зрения наблюдательных башен Нибара, в то время как 1-й корпус пойдет к югу от Фейркина….

Рискованно, Кинт, — сказал он себе. — Может быть, даже очень рискованно. Если Нибар станет злым — или отчаявшимся — настолько, чтобы выбраться из Фейркина, у Мэкгригейра будет полно дел. И если Нибар поймет, что ты делаешь, и ты уже знаешь, что он не дурак, это именно то, что он должен сделать. Потому что, если ты потеряешь главную дорогу через Оларн, а затем спустишься через ущелье, у тебя будет шестьдесят тысяч голодных чарисийцев, застрявших посреди проклятого нигде. Даже твои поезда снабжения ни за что не смогли бы доставить достаточно продовольствия и боеприпасов по пересеченной местности, чтобы очень долго поддерживать их.

Но если ты сможешь справиться с этим и кормить мальчиков достаточно долго…

Он опустился в одно из походных кресел Гейруила, облокотившись обоими локтями на библиотечный стол, подперев подбородок ладонями, и его глаза были мечтательными.

Он даже не заметил задумчивости в глазах Гейруила… или смирения в глазах лейтенанта Слокима.

XVII

Посольство Чариса, город Сиддар, республика Сиддармарк
— Ну, что ты думаешь о последнем мозговом штурме Кинта? — сухо спросил Кэйлеб Армак.

Он и Мерлин Этроуз сидели на паре тугих диванов, лицом друг к другу напротив камина в гостиной императорских апартаментов. Эйва Парсан удобно устроилась рядом с Мерлином, поджав под себя ноги, и все трое потягивали бокалы с Сейджин Коди Премиум Бленд. Это было превосходное виски, и хотя Мерлин на самом деле предпочитал любимый Глинфич Шарлиэн, оно стало любимым напитком всякий раз, когда Эйва заходила, чтобы посовещаться с ним и Кэйлебом.

— Думаю, что это… дерзко, — рассудительно ответил он.

— Дерзко, — говорит этот человек! — Кэйлеб покачал головой. — Как насчет «он сошел с ума»?!

— Вот это действительно несправедливо, ваше величество, — вставила Эйва. Кэйлеб посмотрел на нее, и она пожала плечами. — Я не военный человек, как вы и барон Грин-Вэлли, но он никогда не казался мне человеком, который может рвануть в погоню за дикими вивернами. Не претендую на то, что понимаю все движения, о которых он говорит в данном случае, но Сова и князь Нарман — и я, если уж на то пошло, — все согласны с его оценками ситуации со снабжением Нибара и Уиршима. И что бы он ни делал, у него будут снарки, чтобы никто не смог застать его врасплох.

— Единственная проблема, Эйва, — сказал Кэйлеб значительно более мрачным тоном, — заключается в том, что видение того, что грядет, не очень помогает, если ты не можешь уйти с дороги. Примерно то же самое произошло с нами в Марковском море два года назад. Еще хуже то, что случилось с адмиралом Мэнтиром в заливе Долар.

Лицо Эйвы напряглось в понимании, но Мерлин покачал головой.

— Вы правы насчет этого, Кэйлеб. — Его голос был мягче, чем обычно, признание боли, которую он и Кэйлеб разделяли из-за того, что случилось с Гвилимом Мэнтиром и его людьми, но его глаза были спокойны. — С другой стороны, Кинт может двигаться быстрее, чем кто-либо на другой стороне. По общему признанию, 2-й корпус не такой проворный, как 1-й корпус, но любой из них может маршировать кругами вокруг всего, что есть у Церкви, особенно в зимних условиях. Так что шансы чертовски велики, что он сможет вовремя убраться с дороги, если с ним случится что-нибудь неприятное. И в придачу у него был бы почти паритет со всей армией Уиршима.

— Паритет, который он свел бы на нет разделением по крайней мере на три части, считая выделение Мэкгригейра, — отметил Кэйлеб.

— Достаточно справедливо. Но сама армия Силман уже разделилась на три части, и если Кинт справится с этим, Уиршим не сможет вовремя воссоединить свои войска, чтобы что-то изменить. Если уж на то пошло, он вообще не сможет объединиться с Нибаром, и, честно говоря, учитывая возможности Нибара, это было бы очень хорошо во многих отношениях.

Ворчание Кэйлеба могло означать согласие, или простое признание, или простое раздражение, и он несколько секунд смотрел в свой стакан с виски. Затем его ноздри раздулись, и он снова посмотрел вверх.

— Ты серьезно предлагаешь, чтобы я позволил ему попробовать это? — тихо спросил он.

Мерлин признал, что это был разумный вопрос, и повернулся, чтобы посмотреть в сердце огня, обдумывая его.

Первоначальная стратегия Грин-Вэлли заключалась в том, чтобы уничтожить командование Гортика Нибара в Фейркине, а затем двинуться на юг через Оларнский проход вниз по большой дороге к Гуарнаку, чтобы угрожать главному передовому пункту снабжения Уиршима. К сожалению, как указал Грин-Вэлли, Уиршим бросил все, что мог, на усиление Нибара, а Нибар окопался слишком быстро и чертовски эффективно. Как и Грин-Вэлли, Мерлин обнаружил, что уважает командира армии Фейркин больше, чем ему бы хотелось. Гортик Нибар был слишком гибок, когда дело доходило до тактических инноваций, и слишком упрям, когда дело доходило до воплощения его планов в жизнь.

Он потерял более пяти процентов своей первоначальной численности войск, в основном из-за обморожения, заставляя своих людей укреплять свои позиции в разгар зимы в Норт-Хейвене, но он отказался отступать. И поскольку им пришлось вырубать окопы и блиндажи в мерзлой земле, они заодно улучшили свое жилье. У каждого из этих блиндажей был свой собственный грубый дымоход, а земляные стены и мешки с песком, будучи пуленепробиваемыми, также имели тенденцию защищать от ветра и непогоды, что привело к значительному снижению последующих жертв от обморожения. Вряд ли это было второстепенным соображением, но с точки зрения союзников, самым важным было то, что Нибар уже видел в действии минометы и тяжелую чарисийскую артиллерию, и его укрепления отражали этот опыт. Возможно, они не соответствовали стандартам Западного фронта Старой Терры в 1918 году, но они были намного лучше, чем любые полевые работы до Мерлина, а артиллерия с черным порохом была менее эффективна против полевых работ, чем та фугасная, которая превратила поля Фландрии в лунный пейзаж. Хуже того, возможно, его собственная артиллерия извлекла несколько собственных уроков. Она оставалась далеко не равной своему противнику, но была лучше, чем раньше, и была окопана именно там, где к ней должно было подойти любое нападение.

Укрепления также во многом способствовали бы устранению дисбаланса между винтовками с дульным и казенным заряжанием. И это даже не учитывало тот незначительный момент, что большая часть его нынешней пехоты была перевооружена казнозарядными винтовками. Все это сделало бы захват Фейркина гораздо более неприятным — и более длительным — предложением, чем кто-либо ожидал, когда Грин-Вэлли формулировал свой первоначальный план кампании.

И, как только что отметила Эйва, Грин-Вэлли был совершенно прав насчет улучшенной логистики Уиршима. Теперь, когда потребности Нибара были удовлетворены, снежные ящеры и горные драконы епископа воинствующего деловито доставляли припасы в Гуарнак из Файв-Форкс, города на реке Хилдермосс, где эти припасы накапливались последние два или три месяца. Если бы Уиршиму было позволено продолжать это делать…

— Если Кинт продолжит свой первоначальный план по захвату Нибара, он потеряет по меньшей мере месяц, Кэйлеб, а возможно, и больше, чем два, — наконец сказал Мерлин. — Сейчас, на данный момент, у него есть что-то вроде полутора или даже двух месяцев зимы, чтобы действовать, но как только начнется оттепель, он будет не намного более мобильным, чем храмовые мальчики, по крайней мере, пока не закончится таяние снега, вода в реках снова спадет, и грязь высохнет. До тех пор никто не будет двигаться никуда, кроме как по большим дорогам — и даже там не слишком быстро, учитывая, как обычно выглядит весеннее наводнение к северу от Шайло. Он, вероятно, также понесет много потерь, выбивая Нибара из Фейркина, после того, как храмовники основательно окопались вокруг города. Но что еще хуже, так это то, что у Уиршима было бы все это время, чтобы улучшить свое собственное положение с поставками. Полагаю, что армия Силман будет испытывать нехватку продовольствия, что бы ни случилось, по крайней мере, до конца мая или начала июня, но сейчас Уиршиму в этом отношении уже лучше, чем в октябре. И если мы не предпримем что-нибудь с ним самое позднее до июня, его будут усиленно снабжать новыми винтовками и ленточными орудиями брата Линкина… не говоря уже о проклятых ракетах. Мы все еще не знаем, насколько хорошо сработает его версия «Катюши», но я бы не стал затаивать дыхание, ожидая, что он потерпит неудачу. До середины лета или начала осени ему, вероятно, будет доступно не так много их, но помните, насколько заниженными оказались его — и наши — оценки производства винтовок.

Кэйлеб кисло поморщился, признавая замечания Мерлина… особенно последние два.

Концепция упрочненной артиллерии Линкина Фалтина была достаточно плоха сама по себе, но Силвестрей Пинзан сделал ее намного хуже. Многие мастера по изготовлению железа девятнадцатого века на Старой Земле экспериментировали со способами окантовки чугунных артиллерийских орудий, чтобы укрепить их казенную часть, но действительно удовлетворительными были немногие из них. По крайней мере, до тех пор, пока не появилась техника Роберта Пэрротта. Орудия Пэрротта все еще уступали более современным орудиям из кованого железа, таким как трехдюймовая артиллерийская пушка армии США, которую вообще не нужно было перевязывать, но этим орудиям были доступны гораздо более тяжелые снаряды, чугун был намного дешевле, чем кованое железо, его метод предложил то, что почти наверняка было лучшим сочетанием прочности и доступности среди всех орудий из чугуна с полосами, и совместно Фалтин и Пинзан, по сути, воссоздали методологию Пэрротта.

При заданной массе снаряда и дальности стрельбы новые орудия оставались тяжелее, чем орудия Эдуирда Хаусмина, и, без сомнения, основатели церковных орудий перейдут на сталь, как только введут в эксплуатацию достаточное количество новых печей. Но пушки Фалтина, которые уже дошли до артиллеристов армии Бога, опасно увеличили дальность стрельбы и летальность, и Фалтин ясно осознавал, что та же техника может быть использована для усиления существующих чугунных пушек даже после того, как для новых орудий станет доступной сталь. Это означало, что многие орудия, которые в противном случае были бы списаны, скорее всего, вместо этого оказались бы просверленными, нарезанными, окантованными и оставленными для применения. Возможно, они уступали новому оружию Церкви, не говоря уже о продукции заводов Делтак, но они были бы чертовски эффективнее, чем раньше, а кругом их было много.

Церковь еще долго вряд ли сможет приблизиться к изощренности чарисийской артиллерийской техники, но преимущество сокращалось. И до тех пор, пока Чарису не удастся запустить в производство новую взрывчатку и наполнители для снарядов, разница в дальности и эффективности будет намного ниже, чем мог бы пожелать любой из союзников.

Тем не менее, предложенная братом Линкином реактивная артиллерия на самом деле выглядела еще хуже, особенно после того, как он так безошибочно указал на необходимость массового использования ракет. В отсутствие двигателей внутреннего сгорания они были бы менее мобильны, чем ракеты, которые использовались в качестве оружия широкозонного поражения во время Второй мировой войны на Старой Земле — в этом смысле упоминание Мерлина о них как о «Катюшах» было исторически подозрительным — но в пределах их эффективной дальности они должны быть способны давать разрушительный огонь.

Теперь, когда концепция ракет была предложена армией Бога, заводы Делтак уже начали создавать свои собственные ракеты в дополнение к артиллерийским орудиям в ответ на новое вдохновение Эдуирда Хаусмина. Они воздерживались так долго просто потому, что не хотели привлекать внимание Церкви к идее, столь тщательно продуманной в рамках своих возможностей… и потому, что правильно примененные ракеты дали бы пропорционально гораздо больше преимуществ врагам Чариса, чем его собственным силам. Новое оружие, несомненно, было полезно для ИЧА, но оно представляло собой не более чем постепенное увеличение мощности его существующей артиллерии, в то время как Церкви оно придавало совершенно новый уровень возможностей. Тот, который, вероятно, убьет много чарисийцев, прежде чем окончательно рассеется дым.

Никто из них даже не задумывался о том, как поступление еще нескольких тысяч новых казнозарядов Сент-Килмана повлияет на эффективность армии Силман в полевых условиях.

Или, — кисло подумал император, — именно то, что, вероятно, делают все эти проклятые харчонгцы, у которых уже есть Сент-Килманы.

— Надеюсь, ты не поймешь неправильно то, что я собираюсь сказать, Мерлин, и уверен, что все инновации, исходящие от таких людей, как Жуэйгейр и Фалтин, — это именно то, что нам нужно, чтобы подорвать Запреты в долгосрочной перспективе. Но даже принимая все это во внимание, я испытываю сильное искушение применить метод Нармана к определенным партиям в Зионе и Горате.

— Ни капельки вас не виню, — признал Мерлин. — Но даже если бы мы решили, что это хорошая идея, Фалтин и Жуэйгейр вряд ли единственные на другой стороне, кто сейчас раздвигает границы дозволенного. Как вы говорите, это то, что нам нужно, чтобы в конечном итоге произошло по всей планете, и нам понадобится армия убийц, чтобы уничтожить всех людей, которые к настоящему времени выдвигают для них идеи.

— У вас с Совой уже есть «армия убийц», — храбро заметил Кэйлеб. — Факт, который, я полагаю, вы продемонстрировали в лагере Чихиро не так давно.

— Это правда, ваше величество, — вставила Эйва. — С другой стороны, если бы мы начали убивать их более новаторских мыслителей, это только подчеркнуло бы их важность для кого-то вроде Клинтана. Его «ракураи» могут быть не более чем одноразовым оружием террористов, но это только потому, что он пришел к выводу, что не может координировать целенаправленные убийства при нашей контрразведке. Однако он полностью понимает ценность такого рода операций, и даже если бы он этого не сделал, мы подчеркиваем это для него репрессиями Совы и Мерлина против худших из его инквизиторов. Если мы начнем уничтожать разработчиков оружия Мейгвейра, мы только подтвердим ему, насколько они опасны, по нашему мнению. Этого может быть достаточно, чтобы человек с его складом ума решил не преследовать их, а, наоборот, изо всех сил добиваться от них результатов, вместо того чтобы они едва волочили ноги.

— Возможно, — согласился Мерлин. — Имейте в виду, некоторые вещи более вероятны, чем другие, но он никогда не стеснялся быть прагматичным при необходимых для него решениях, независимо от того, насколько сильно это противоречит букве Писания. Ожидаю, что это будет только усиливаться по мере продолжающегося ухудшения военного положения Церкви.

— И как только он признает, что ситуация ухудшается, по крайней мере, для него. — Эйва кивнула с серьезным выражением лица. — На данный момент все указывает на то, что он не делал ничего подобного. По его мнению, все неудачи Церкви были временными, потому что сила и мощь ее ресурсов — на самом деле его ресурсов — так велики. Сомневаюсь, что он действительно понимает последствия, которые Дючейрн и Мейгвейр, очевидно, осознали в отношении наших сравнительных способностей собирать и оснащать армии. Как только он это поймет — как только в его мозг начнет просачиваться мысль, что он действительно может проиграть эту войну, — все мешающие ему перчатки будут сброшены, Кэйлеб. Ему будет наплевать на Запреты или что-то еще в Писании, как только он поймет, что не выиграет свой джихад, если попытается их соблюдать. — Она поморщилась. — Не похоже, чтобы он действительно верил во что-то, кроме Церкви Жаспара Клинтана!

— Замечательно, — кисло сказал Кэйлеб, затем встряхнулся. — Все это может быть правдой, и вы оба правы в том, что нам нужно подумать об этом. Если уж на то пошло, я сам еще не совсем готов освободиться от ассасинов. Но вся дискуссия уводит в сторону от сути вопроса. И то, что вы с Кинтом в основном говорите, Мерлин, заключается в том, что независимо от того, решат ли они начать производство ракет к середине лета или нет, нам нужно воспользоваться преимуществами нашей лучшей мобильности, пока еще продолжается зима — до оттепели — даже если это означает серьезные риски.

— Более или менее, — признал Мерлин.

Он ввел команду в сеть связи, и Сова послушно спроецировал карту ущелья Оларн на контактные линзы Кэйлеба и Эйвы.

— Первоначально, — сказал Мерлин для Эйвы, — план Кинта состоял в том, чтобы заманить Нибара и его команду в ловушку как можно дальше вперед. Что он действительно хотел бы сделать, так это поймать Нибара в открытом бою, но на это никогда не было много шансов, особенно после того, как Уиршим вернул Нибара обратно в Фейркин. Итак, запасной план состоял в том, чтобы продвинуться через аббатство Эстир, Сент-Жану и Сент-Тилдин — что он и сделал сейчас — чтобы окружить Нибара в Фейркине и раздавить этот отряд в изоляции. Если бы Нибар не был отозван назад, и если бы Кинту не пришлось взять все три этих города, чтобы расчистить большую дорогу, первый корпус уже разобрался бы с Нибаром, прежде чем он так хорошо окопался, и был бы на пути к Рэнкилиру.

На проецируемой карте появился указатель, указывающий на небольшой горный город на северо-западном склоне гор Айс-Эш в ущелье Оларн. Главная дорога из Фейркина в Гуарнак, которая лежала примерно в трехстах милях дальше к юго-западу, проходила прямо под скалистым выступом города. Артиллерия в Рэнкилире могла легко доминировать над дорожным полотном, хотя она никак не могла достичь линии выведенного из строя канала Гуарнак-Айс-Эш, почти в пятидесяти милях к западу. Уиршим уже разместил три драгоценные батареи двенадцатифунтовых орудий, чтобы сделать именно это, а его инженерные группы построили огневые точки для вдвое большего количества дополнительных орудий. У него не хватало артиллерии, чтобы разместить их на этих огневых позициях — пока — но тот факт, что он приказал их построить, показал, насколько ясно он оценил тактическую важность города.

— На данный момент в Рэнкилире и его окрестностях есть только относительно слабый пикет — всего пара пехотных полков армии Бога и три полка ополчения, — продолжил Мерлин. — Здесь достаточно артиллеристов, чтобы управлять орудиями, но недостаточно пехоты, чтобы организовать серьезную оборону. Что Уиршим и Нибар имеют в виду, так это то, что если и когда Нибар будет вынужден отступить из Фейркина, он вернется в Рэнкилир, захватив с собой свои собственные пушки и установив их на все эти пустые огневые точки. И если с Нибаром случится что-то неприятное, у Уиршима есть две или три пехотные дивизии в Гуарнаке. Технически, они являются его резервом для передовых позиций вокруг Сейкнира — курсор пролетел четыреста миль на юг к озеру Виверн в ущелье Силман, — но он также может отправить их в Рэнкилир, чтобы лишить Кинта возможности пользоваться большой дорогой, пока он либо отступает, переориентируя свои силы, либо подкрепляется могущественным воинством Бога и архангелов. И если все это будет продолжаться после наступления оттепели, Кинт не сможет продвинуться без большой дороги, что бы ни случилось.

Он сделал паузу, приподняв одну бровь, и она кивнула, показывая, что до сих пор следила за ним.

— Хорошо. То, что Кинт предлагает сейчас, — это сделать в основном то, что герцог Харлесс сделал с Тесмаром… с очевидной разницей, что Фейркин не является морским портом, а армия Бога не может доставлять припасы и подкрепления по морю. Вместо того, чтобы нести тяжелые потери при захвате Фейркина, он хочет превратить город в клетку для всего отряда Нибара. Если дивизия Мэкгригейра сможет занять позицию, он приблизится на несколько тысяч человек к численности войск Нибара, если только Уиршим не доставит в Фейркин предполагаемое подкрепление. У одних сиддармаркцев Мэкгригейра не хватило бы сил, чтобы занять это место, но если Кинт выделит бригадного генерала Тимкина и четвертую конную бригаду, чтобы поддержать его и придать ему недостающую мобильность, этих сил должно хватить, чтобы не дать Нибару уйти из Фейркина. В тактических и стратегических целях армия Фейркин будет выведена из строя так же основательно, как если бы каждый ее солдат был убит выстрелом в голову.

— До тех пор, пока генерал Мэкгригейр держит пробку в бутылке, — немного кисло вставил Кэйлеб, и Мерлин кивнул.

— До тех пор, пока он держит в ней пробку, — признал он.

— А тем временем барон Грин-Вэлли будет делать?..

Вопрос Эйвы затих, и она выгнула брови, глядя на него.

— А тем временем барон Грин-Вэлли и первый корпус направятся по большой дороге в сторону Фейркина. Но вместо того, чтобы повернуть налево после того, как он пересечет Айс-Эш, он продолжит движение по главной дороге и свернет на Оларн, в ста сорока милях к северо-западу. На данный момент в Оларне гарнизон всего из четырех полков ополчения, в основном все еще вооруженных арбалетами и пиками. Чтобы в Оларне не поняли, что он приближается, конная бригада бригадного генерала Брейсина продолжит наступление на юго-запад в направлении Фейркина, в то время как остальная часть первого корпуса направляется к Оларну. Это должно заставить Нибара сосредоточиться на угрозе его позиции, не беспокоясь об усилении Оларна.

— Надеюсь, первое, что Нибар или Уиршим узнают о любой угрозе Оларну, будет, когда это место сдастся. В этот момент Кинт находится на большой дороге всего в ста милях или около того от Рэнкилира… и на сто тридцать миль ближе к нему, чем Фейркин, а второй корпус уже идет в обход Фейркина, а генерал Мэкгригейр приближается, чтобы осадить Нибара.

— Из Оларна первый корпус захватывает Рэнкилир. Это должно занять еще примерно пять с половиной дней. К тому времени второй корпус должен догнать первый корпус. В этот момент генерал Брокэмп выделяет кого-то для удержания Рэнкилира — вероятно, бригадного генерала Трейгейра и третью бригаду, — в то время как первый корпус использует в своих интересах свою способность передвигаться по глубокому снегу и отправляется сюда по пересеченной местности.

Курсор снова устремился вниз, на этот раз на пятьсот с лишним миль почти точно на запад, к городу Файв-Форкс.

— Это та часть, которая заставляет Кэйлеба нервничать, — сказал Мерлин. — Двигаясь по пересеченной местности, Кинт не может рассчитывать на то, что пройдет больше двадцати миль в день, даже со своими снежными ящерами и карибу. В хорошую, ясную погоду он, вероятно, мог приблизиться к двадцати пяти или даже тридцати, короткими рывками, с лыжными войсками первого корпуса и снегоступами. Однако его эшелоны снабжения не могут угнаться за ними, а в действительно плохую погоду даже чарисийская армия вообще не сможет двигаться. Итак, вместо этого возьмем в среднем пятнадцать миль в день. С такой скоростью ему потребуется тридцать дней, чтобы добраться до Файв-Форкс. Это должно позволить ему дойти туда по крайней мере с запасом в пару дней или около того, чтобы он не пострадал от ранней оттепели, с одной стороны, или серии метелей, с другой, если предположить, что подтвердятся долгосрочные прогнозы погоды Совы. Второму корпусу будет сложнее, но с первым корпусом, который должен прорваться, люди Брокэмпа должны быть в состоянии держаться довольно близко за Кинтом. Во всяком случае, если не будет тех метелей, о которых я упоминал.

— Но как только он возьмет Файв-Форкс, он окажется посреди территории, удерживаемой врагом, с могущественным воинством Бога и архангелов к северу от него и Уиршимом к югу от него, не так ли? — спросила Эйва.

— Конечно, окажется… с пятьюдесятью тысячами чарисийской пехоты при поддержке артиллерии. — Улыбка Мерлина пристыдила бы кракена. — Не только это, но что бы ни случилось с погодой в Нью-Нортленде и Тарике, вдоль канала Холи-Лэнгхорн оттепель наступит по крайней мере через несколько пятидневок. Это означает, что могущественное воинство либо вообще не сможет двигаться, либо будет двигаться очень, очень медленно. Тем временем Нибар заперт в Фейркине, проедая свои запасенные припасы. Даже если он каким-то образом ускользнет от Мэкгригейра, наша артиллерия будет размещена в Рэнкилире, когда он попытается двинуться на юг, чтобы воссоединиться с Уиршимом. И что бы с ним ни случилось, больше ни одна из этих новых винтовок и новых артиллерийских орудий не смогут пройти дальше Файв-Форкс и не дойдут до Уиршима. Если уж на то пошло, вся его существующая линия снабжения — такая, какая она есть, и то, что от нее осталось, — будет перерезана.

— А как насчет припасов Кинта? — сардонически спросил Кэйлеб.

— Запасы Кинта… проблематичны, — признал Мерлин с кривой улыбкой. — Я же сказал, что считаю это «дерзким» планом, не так ли?

— Да, помню, что ты это сделал, — приветливо ответил Кэйлеб.

— Ну, согласно его расчетам, он должен быть в состоянии взять с собой достаточно припасов, чтобы его люди, лошади и тягловые животные были достаточно хорошо накормлены во время его продвижения к Файв-Форкс. Это будет далеко от Оларна, который он планирует сделать своей передовой базой снабжения после того, как Мэкгригейр изолирует Фейркин, но это должно быть выполнимо. После этого все становится еще грубее.

Эйва склонила голову набок.

— Почему-то это звучит не очень обнадеживающе, Мерлин, — сказала она. — Что ты подразумеваешь под «более грубым»?

— Он имеет в виду, что Кинт планирует съесть своих снежных ящеров и карибу, — решительно сказал ей Кэйлеб.

Она выглядела шокированной, и Мерлин пожал плечами.

— Всегда возможно, что если он будет действовать достаточно быстро, а Церковь будет достаточно сомневаться в его реальных целях, он сможет взять Файв-Форкс с помощью coup de main — извините. Это из древнеземного языка, который называется «французский». Это означает «удар рукой» или внезапный удар, который проходит сквозь защиту вашего противника. В любом случае, если он сможет взять Файв-Форкс, прежде чем кто-нибудь подумает об уничтожении тамошнего центра снабжения, у него будет много еды и фуража. С другой стороны, планирование операции, которая полагалась бы только на это, было бы чертовски глупо, поэтому, как следует из комментария Кэйлеба, Кинт провел свои расчеты, исходя из того, что он не захватит склады снабжения Файв-Форкс.

— Начнем с того, что даже в Норт-Хейвене карибу найдут немного корма. Это поможет в продвижении. Снежные ящеры, конечно же, плотоядны. Это само по себе создает проблемы, но если дело дойдет до худшего, он сможет удержать снежных ящеров, разделав нескольких карибу, когда он опустошит сани с припасами, которые они тянут. После того, как он берет Файв-Форкс — предполагая, что он не взял склады с припасами нетронутыми — он убивает тягловых животных, которые ему больше не нужны, и использует их, чтобы кормить свои войска и, вероятно, своих снежных ящеров. Если он сначала убьет карибу, это облегчит его проблемы с кормом для животных и позволит ему сохранить все доступное зерно и фураж для своей конной пехоты и тягловых животных для артиллерии.

Судя по выражению ее лица, она чувствовала себя не намного лучше, и Мерлин пожал плечами.

— В лучшем случае, Эйва, он заберет склады с припасами, второй корпус сомкнется с ним, и мы отправим ему достаточно дополнительных тягловых животных — например, мы ожидаем еще одну колонну карибу из Рэйвенсленда через пару пятидневок, — что ему не придется делать это. Более вероятный сценарий — при условии, что он не заберет склады нетронутыми — ему действительно придется убить где-то около трети своих карибу. Может быть, половину. Это снижает его мобильность, но это должно обеспечить его войска питанием до начала июня. К этому моменту дороги улучшатся, у нас должен быть взят Фейркин, а лед на Айс-Эш растает, а это означает, что мы сможем продвинуться вверх по реке от Рэншейра и переместить его основной источник снабжения вплоть до Оларна, как и планировалось. Это сократило бы его сухопутный маршрут снабжения от Грейбек-Лейк более чем на тысячу сто миль. — Он покачал головой. — Это высвободит более чем достаточно транспорта, чтобы обеспечить снабжение Файв-Форкс даже по пересеченной местности из Рэнкилира, и к концу июня военно-морской флот вернется в залив Спайнфиш. При огневой поддержке с моря пара новых стрелковых дивизий Сиддармарка должны быть в состоянии быстро вернуть Сэлик, после чего мы начнем наступление вверх по Северному Хилдермоссу от побережья к озеру Кэт-Лизард. На этом пути есть много шлюзов, которые Церковь может разрушить, чтобы замедлить нас и усложнить ситуацию, но это все равно будет представлять угрозу, к которой Мейгвейр должен отнестись серьезно.

Эйва теперь кивала, ее глаза были сосредоточены, и Мерлин снова пожал плечами.

— С Кинтом в Файв-Форкс Уиршим оказался бы в той же ловушке, что и Нибар в Фейркине. За исключением, конечно, того, что, если Нибару удастся продержаться до тех пор, пока лед на реке не сойдет, мы сможем отправить броненосцы и дополнительные транспорты с войсками вверх по реке, чтобы усилить Мэкгригейра. Если уж на то пошло, мы могли бы высвободить еще пару чарисийских дивизий из резерва здесь, в Старой провинции, чтобы создать дополнительную армию за пределами Фейркина, вероятно, под командованием генерала Самирсита, потому что с более короткой линией снабжения они не перегрузят доступный транспорт Кинта. В этот момент Нибар либо сдается, либо мы отбираем у него город трудным путем.

— Маловероятно, что Клинтан позволит Уиршиму отступить вовремя, чтобы избежать того, что для него запланировал Кинт. Ему пришлось бы уйти почти сразу, как только он поймет, что его ждет, и вы даже лучше нас знаете, как трудно было бы Мейгвейру или Дючейрну убедить Клинтана позволить ему это сделать. Если он этого не сделает, он застрянет в Гуарнаке и будет сильно уступать численностью силам, которые мы сможем использовать, как только возьмем Фейркин и откроем низовья Айс-Эш для нашего речного транспорта, а также он будет отрезан от новых винтовок и артиллерии Церкви.

— Если оттепель в восточной части Ист-Хейвена наступит намного раньше, чем обычно вдоль Холи-Лэнгхорн, могущественное воинство Бога и архангелов все равно застрянет во льду, снегу или грязи в этом месте. Если это так, Кинт остается на месте в Файв-Форкс, чтобы блокировать любое отступление, в то время как сиддармаркцы Самирсита или Мэкгригейра продвигаются через ущелье Оларн, а генерал Стонар идет на север с армией, которую республика собирала в нижнем ущелье Силман за зиму. Шанс, что Уиршим выберется из этого… скажем так, не очень велик.

— А если нам не повезет с погодой и на Холи-Лэнгхорн оттает раньше, чем прогнозировалось? — тихо спросил Кэйлеб, и Мерлин пожал плечами.

— Если харчонгцы смогут выступить раньше, чем мы ожидаем, и если они смогут координировать свои действия с Уиршимом — а Церковь готова игнорировать угрозу, надвигающуюся на Северный Хилдермосс, и то, что должно произойти с ним примерно в то же время в Клифф-Пик — у нас могут быть проблемы, — сказал он, уступая. — В этот момент Кинту придется удерживать Файв-Форкс, пока сиддармаркцы разбираются с Уиршимом, и все наши расчеты поставок становятся намного более… сложными. Но он абсолютно прав насчет выигрыша, если ему удастся это провернуть, Кэйлеб. И с тем фактом, что весной Истшер, Хай-Маунт и Симкин будут занимать совсем немного внимания Мейгвейра. Ты же знаешь, что это так.

— Да, знаю. — Кэйлеб вздохнул. Затем он выдавил кривую, наполовину горькую улыбку и покачал головой Мерлину. — Знаю, и если бы я был тем, кто руководил этим… этим его «рассчитанным риском», я бы, вероятно, так же стремился попробовать это, как и он. Но это не так. — Он снова покачал головой. — Я тот, кто должен уполномочить кого-то другого сделать это, и если это не сработает — если это обернется катастрофой, потому что мы получим две сплошные пятидневные метели, которых никто не ожидал, или в Пограничных штатах рано наступит оттепель, или она наступит поздно на Айс-Эш — я буду тем, кто бросил кости — потому что, в конечном счете, ответственность лежит на мне, кто бы ни придумал эту идею в первую очередь — и проиграл с жизнями шестидесяти тысяч человек.

— Знаю. — Мерлин посмотрел на императора, который также был его другом, и его голубые глаза были почти нежными, — я знаю. Но посмотрите на это с другой стороны, Кэйлеб. Если вы все-таки решите позволить ему сделать это, вы сможете использовать свои собственные кости, и парень, которого вы заставите их бросить, имеет чертовски хороший послужной список.

— Это, безусловно, правда, — криво усмехнулся император. — И если он думает, что сможет это провернуть, не думаю, что мне следует говорить ему «нет». Тем не менее, это все еще заставляет меня чертовски нервничать. И думаю, прежде чем мы примем какие-либо решения по этому поводу, нам нужно обсудить это с Домиником и Шарлиэн, как только они проснутся. И со Стонаром, если уж на то пошло, как только официальная депеша Кинта попадет к нам сюда. Большую часть армии Мидхолд составляют чарисийцы, но если мы облажаемся и потеряем эту армию, именно его северный фланг снова развалится.

Мерлин кивнул, и Кэйлеб сделал большой глоток из своего стакана с виски. Выражение его лица было кислым, но Мерлин знал его слишком хорошо, чтобы его можно было обмануть. Императору все еще не нравилась эта идея по всем причинам, которые он только что перечислил, но он уже знал, что, вероятно, согласится с ней.

— Что ж, — Эйва сделала еще один глоток из своего бокала — гораздо более деликатный и женственный в ее случае, затем поставила свой бокал, вытянула ноги и встала. — Я так счастлива оставить все эти трудные, потные военные решения за тобой и императором, Мерлин. — Она грациозно присела в реверансе перед Кэйлебом, и император усмехнулся. — Тем временем, однако, у меня есть свои дела, которые я должна выполнить. Я ценю вашу готовность одолжить мне свой разведывательный скиммер.

— Не за что, — торжественно сказал Мерлин. — Просто постарайся не сломать его.

— Поскольку им будет через пульт удаленно управлять Сова, а я буду держать руки подальше от рычагов и кнопок, возможно, вам следует обсудить это с ним, — мило предложила она.

— Думаю, любой родитель волнуется, когда его дети катаются на аэромобиле без него, — вздохнул Мерлин.

— Постараюсь доставить его и мадам Парсан в пещеру в целости и сохранности, коммандер Этроуз, — сказал Сова по комлинку, и Мерлин усмехнулся, хотя его юмор был немного натянутым.

Поскольку созданная Совой ПИКА была загружена дубликатом воспоминаний и личности Нимуэ Албан, ИИ был вынужден найти способ различать разные ее версии. К счастью, с такой ситуацией Федерация сталкивалась и раньше.

Согласно законодательству Федерации, эмансипация электронных личностей была законной. Действительно, довольно многие из них — возможно, лишь незначительное число по сравнению с общей численностью населения Федерации, но в целом почти миллион — были размещены в ПИКА, свободных от установленного временного ограничения ПИКИ Нимуэ. Десятидневный срок в ее случае был необходим, потому что ПИКИ, подобные ее, не были независимыми личностями. Они были продолжением существующего биологического интеллекта, и ограничение должно было сделать две вещи: во-первых, предотвратить «выход из строя» кибернетической версии этого интеллекта и, во-вторых, установить юридическую ответственность за любые действия ПИКИ.

ПИКИ, созданные для эмансипированных личностей, не сталкивались с этим ограничением. Вместо этого они были запрограммированы на то, чтобы прежде всего предотвратить загрузку в них какой-либо другой личности, и вопрос о том, были ли эти копии людей из плоти и крови на самом деле людьми — как и вопрос о том, были ли у них «души» или нет — оставался горячо обсуждаемым. Их было так мало, а возможность создавать ПИКИ последнего поколения появилась сравнительно недавно — и угроза Гбаба так сильно отвлекла от подобных проблем, — что достичь какого-либо окончательного философского консенсуса было невозможно. Мерлин Этроуз находил довольно горькой иронией то, что Нимуэ Албан никогда не задумывалась слишком много ни над одним из этих вопросов. Или, возможно, так оно и было, когда она добровольно согласилась умереть, чтобы ПИКА с ее воспоминаниями могла пробудиться здесь, на Сейфхолде. Однако, если бы она это сделала, ни он, ни Нимуэ Чуэрио никогда бы ничего об этом не узнали.

Юридически, однако, Федерация пришла к выводу, что, подобно виртуальным личностям, созданным для ее военных исследований и разработок, электронные люди, живущие в этих ПИКАХ, имеют те же юридические права, что и любое биологическое существо. Многие из них, на самом деле, были военнослужащими, а горстка даже была избрана членами Ассамблеи Федерации.

Сова просто решил, что обе ПИКИ, бегающие по Сейфхолду, были эмансипированными личностями, и поскольку Нимуэ Чуэрио была на семь лет младше Мерлина Этроуза, он был старше ее по времени службы и поэтому оставался старшим офицером ФЗФ в Сейфхолде. Однако, чтобы избежать путаницы в отношении того, к кому он мог обращаться в любой данный момент, Мерлин стал «коммандером Этроузом», а Нимуэ — «коммандером Чуэрио». Это имело совершенно разумный смысл и полностью соответствовало — ну, почти идеально, учитывая взломанное состояние программного обеспечения Мерлина — законам Федерации, но каждый раз, когда Сова использовал ту или иную форму обращения, Мерлин чувствовал, как от него ускользает немного больше человеческого существа, которым он когда-то был. По правде говоря, теперь он гораздо больше думал о себе как о Мерлине, чем как о Нимуэ. Возможно, это было бы неизбежно в любом случае, но существование его «младшей сестры», казалось, ускорило процесс и убыстрило его, и он не был уверен в своих чувствах по этому поводу.

— Сделай это, Сова, — сказал он после самой короткой паузы. — И когда вы доберетесь туда, Эйва, обязательно передайте мои наилучшие пожелания Сандарии и нашим гостям.

— Так и сделаю, — ответила она, а затем ее собственное выражение лица стало серьезным. — Я только надеюсь, что мы когда-нибудь сможем позволить им покинуть пещеру.

— Думаю, это получится. И даже если мы никогда не сможем, — лицо Мерлина посуровело, и на мгновение Дайэлидд Мэб посмотрел на нее своими сапфировыми глазами, — это все равно стоило каждой минуты.

— Вы правы, — тихо сказала она и положила руку на его покрытую шрамами щеку. Затем она наклонилась ближе, поцеловала его в лоб и выпрямилась с нежной улыбкой. — И я передам им вашу любовь, а также ваши наилучшие пожелания, — пообещала она.

XVIII

Лагерь Диннис, озеро Айсик, провинция Тарика, республика Сиддармарк
— Я уже говорил с вами об этом раньше, отец, — холодно сказал епископ Мейкел Жинкинс. — Я не думаю, что вы должным образом оцениваете серьезность своего проступка.

Отец Эйзак Момотани взглянул через стол на человека, который управлял лагерем Диннис. Жинкинс был темноволосым и темноглазым, и в данный момент эти глаза были осколками коричневого агата на железном лице.

— Заключенные в этом лагере находятся здесь, потому что у Матери-Церкви есть веские основания подозревать их в ереси и богохульстве, — продолжил епископ. — Подавляющее большинство из них — как вы знаете так же хорошо, как и я, — исповедуются и признают свои грехи в свое время. Вы не оказываете им никакой услуги, намекая им своими действиями на то, что Мать-Церковь не будет в свое время требовать от всех них полного и подробного отчета за их преступления против нее, Бога и архангелов. Вы намеренно пытаетесь помешать святой миссии инквизиции, отец? И готовы ли вы к последствиям, если это действительно ваше намерение?

Он сделал паузу, свирепо глядя на младшего священника в зеленой рясе паскуалата, явно требуя ответа.

— Милорд, — сказал Момотани, — у меня нет желания препятствовать инквизиции, но у меня есть свои обеты. К ним относится исцеление любого дитя Божьего.

— Еретики отрезали себя от Бога по собственной воле! — огрызнулся Жинкинс. — Мать-Церковь даст отпущение грехов за истинное раскаяние в любом меньшем грехе, однако святой Шулер совершенно ясно дал понять, что не может быть отпущения грехов за ересь и нарушение Запретов. Бог может простить тех, кто раскаивается, даже на краю могилы, но это потому, что Бог наделен властью прощать то, чего не может простить человек. А еретики, отец, отлучаются от церкви, изгоняются и прокляты. Мы обязаны предать их Наказанию, и на них не распространяются клятвы ваших целителей.

— Это вполне может быть правдой, милорд. Я паскуалат, а не шулерит, и никогда не утверждал, что я инквизитор. Я также не оспариваю ваше прочтение Книги Шулера и того, что она требует, и я бы никогда не стал противопоставлять свое суждение суждению Матери-Церкви. Тем не менее, сама Мать-Церковь учит, что до тех пор, пока чья-то вина не будет доказана и он будет осужден как еретик, этот человек должен считаться невиновным — как и все дети Божьи должны считаться невиновными, пока не будет доказано что-то еще. И поэтому я обязан исцелять их раны, когда это возможно, до тех пор, пока инквизиция не проверит их полностью и не осудит за их преступления.

Он непоколебимо встретил пылающий взгляд епископа, и Жинкинс подавил желание закричать в лицо дерзкому молодому ублюдку.

Отчасти проблема заключалась в том, что Эйзак Момотани официально не находился под непосредственным командованием Жинкинса, несмотря на огромную пропасть в их священнических званиях. Молодой паскуалат был прикреплен к отряду охраны лагеря Диннис, набранному из армии Бога и технически подотчетному епископу воинствующему Барнэбею Уиршиму, а не непосредственно инквизиции. На самом деле наглый сукин сын вообще не должен был иметь никаких контактов с заключенными лагеря Диннис, но он взял на себя обязательство «улучшить их условия». На самом деле он привлекал сотрудников охраны для работы в лагере по санитарной очистке — официально, потому что болезнь, начавшаяся у заключенных, могла легко распространиться и на охрану. И Жинкинс был уверен, что он потихоньку переправлял пайки из столовой охранников заключенным с тем же оправданием: если голод ослабит их сопротивляемость болезням, чума вполне может распространиться за пределы их собственных рядов, как и предупреждала Книга Паскуале.

Без сомнения, Момотани все это казалось достаточно безобидным. Вероятно, это также заставило его почувствовать себя лучше перед лицом суровых требований Наказания Шулера. В конце концов, это, конечно, ничего не дало бы там, где речь шла об истинном, духовном благополучии заключенных. Только очищение от Наказания могло надеяться вернуть душу еретика из ада, и, кроме того, какое значение могла иметь судьба их физических тел?

Но это могло иметь значение, и чего ни Момотани, ни полковник Агустан Тимак, командир сил охраны лагеря, казалось, не могли понять, так это того, насколько разрушительными на самом деле были его действия. Все, что могло бы внушить заключенным, что инквизиция на самом деле не будет обращаться с ними так сурово, как того требует Книга Шулера, могло бы только усилить извращенность и коррупцию, которые в первую очередь втянули их в поклонение Шан-вей. Их проклятая госпожа нашептывала им на ухо, что они еще могут избежать наказания, уготованного им за отступничество и ересь на протяжении всей вечности. «Доброта», за которую глупые дураки вроде Момотани ханжески похлопывали себя по спине, на самом деле была величайшей жестокостью, которую они могли проявить к еретикам, отправленным к Жинкинсу для сортировки и очищения!

Епископ был на грани того, чтобы отдать приказ об аресте Момотани по обвинению в подрыве джихада. Едва ли мог быть более явный случай неповиновения истинной миссии инквизиции, как бы это ни было замаскировано буквой церковного закона, и Жинкинс не сомневался, что генерал-инквизитор Уилбир полностью поддержит его. И все же он колебался, и причина, по которой он это сделал, только наполнила его еще большей яростью.

Маленький ублюдок знает, что произошло в лагере Чихиро. Эта мысль проскрежетала в голове епископа, как гравий в зубчатых колесах мануфактуры. Каким-то образом эти чертовы листовки проникли в мой лагерь, и этот непослушный маленький засранец знает, что случилось с отцом Жиромом, отцом Фрэнсисом и братом Жоржем. Вот в чем дело на самом деле. Он боится, что демонический «сейджин Дайэлидд» доберется до него, если он не будет лизать задницы заключенным!

Струйка холодного мышьяка потекла под магмой ярости Жинкинса. Глубоко внутри он знал, что это за мышьяк, как бы яростно он ни отказывался смотреть ему в лицо. И в том же самом глубоко скрытом месте он знал, что Эйзаком Момотани двигал не страх перед возмездием ложных сейджинов. Паскуалат мог быть — был — трагически неправ относительно последствий ложной доброты, которая поощряла еретиков упорствовать в своей ереси, но он был искренен. Это были инквизиторы лагеря Диннис, которые были в ужасе от того, что пули или клинок Мэб могли найти их.

Того, как его собратья-шулериты позволили своей целеустремленности и решимости пошатнуться перед лицом угрозы их смертным телам, было достаточно, чтобы Мейкела Жинкинса вывернуло наизнанку. Это было больше, чем просто отвратительно; это был провал перед Богом и нарушение Его самого святого повеления через самого Шулера. Несмотря на все, что он мог сделать, темп в лагере Диннис, несомненно, упал. Это отражалось везде, куда бы он ни посмотрел, от количества признаний заключенных до катастрофического снижения суммарных приговоров, составленных его агентами-инквизиторами, когда они просеивали улики. Они были осторожны, чтобы прикрыть себя, заполняя все пробелы, расставляя все точки над «i» и перечеркивая все «t». Они внезапно заново открыли для себя все мелкие узаконения, которые генерал-инквизитор Уилбир и сам великий инквизитор отложили в сторону перед лицом смертельной угрозы, которую порожденная чарисийцами ересь представляла для Матери-Церкви и Божьего плана для всего мира. Это была тактика магистра права, больше заинтересованного в бесплодном юридизме, чем в истинной цели закона, но это давало им прикрытие — по крайней мере, до тех пор, пока генерал-инквизитор, архиепископ Уиллим или великий инквизитор не осудили это — и на данный момент они на самом деле больше боялись «сейджинов», чем Матери-Церкви и инквизиции.

И что действительно подогревало ярость его гнева, так это глубокое, темное, никогда не признаваемое осознание того, что он так же боялся Дайэлидда Мэба, как и любой из них.

Если я прикажу Тимаку арестовать его, ублюдок, скорее всего, откажется. Он скажет, что Момотани не сделал ничего против армейского устава. И он укажет, что именно поэтому у меня есть инквизиторы. И в этом вся загвоздка, не так ли? Потому что у меня есть агенты-инквизиторы, которые согласно своим клятвам должны были бы повиноваться мне и арестовать маленького придурка… и они могут этого не сделать.

Вряд ли кто-нибудь был бы настолько глуп, чтобы открыто бросить ему вызов. Конечно, не тогда, когда весть об их неповиновении неизбежно дошла бы до великого инквизитора или Зиона! Но каждый из них попытался бы найти способ убедиться, что кто-то другой арестовал Момотани и — по крайней мере, теоретически — выдвинул свою кандидатуру на следующую пулю Дайэлидд Мэб. Приказ был бы передан, неправильно составлен, удобно пропущен или что-нибудь еще, что они могли бы придумать, чтобы отсрочить неизбежное. В конце концов, Момотани был бы арестован и почти наверняка отправлен в тюрьму, но тот простой факт, что это займет несколько дней — возможно, пятидневку — подорвет авторитет Жинкинса гораздо серьезнее, чем, возможно, могли бы нынешние действия Момотани.

Если только епископ не хотел лично арестовать паскуалата. Это был бы один из способов избежать этой потенциально опасной задержки.

И если Дайэлидд Мэб действительно существовал — что он и сделал — и если его демонические фамильяры донесли ему о действиях Жинкинса — что они могли — тогда имя Мейкела Жинкинса могло просто появиться на одной из записок, оставленных Мэб и его товарищами, запечатанных кровью инквизиторов.

Епископ сделал глубокий, успокаивающий вдох.

— Отец Эйзак, — сказал он, — Мать-Церковь находится в состоянии войны, и не просто войны. Это джихад, битва за само ее выживание и за души каждого мужчины, женщины и ребенка, когда-либо родившихся или тех, которые родятся в будущем. Я понимаю различие, которое вы проводите между обвиняемым еретиком и осужденным еретиком, но сейчас не время для юридических тонкостей или ложной доброты, которая в конечном итоге побуждает еретика цепляться за свою ересь, а не отрекаться от нее и искать гостеприимных объятий Бога. Если вы будете упорствовать в этих действиях, если вы будете настаивать на том, чтобы выходить за рамки своих обязанностей перед своими товарищами в армии Бога, тогда у меня не будет другого выбора, кроме как представить свой отчет о ваших действиях — и их вероятных последствиях — самому генерал-инквизитору. Не думаю, что он счел бы этот отчет приятным чтением… или что вы тоже сочли бы его реакцию на него особенно приятной. Вы понимаете меня, отец?

— Конечно, милорд.

Возможно, в глазах Момотани мелькнул крошечный проблеск страха — или, по крайней мере, беспокойства, — но молодой паскуалат только кивнул.

— Тогда идите и очень тщательно обдумайте то, что я сегодня сказал вам, — ледяным тоном сказал Жинкинс, пытаясь притвориться перед самим собой, что он не просто пнул банку по дороге, вместо того, чтобы разобраться с ней. — Я бы искренне посоветовал вам больше не стоять передо мной по той же причине.

Он выдержал пристальный взгляд Момотани, медленно, размеренно считая до десяти. Затем он холодно кивнул.

— Это все, отец.

XIX

Эвиртин и канал Шерил-Серидан, Саутмарч, республика Сиддармарк
— Черт!

Рядовой Лейри Гэнзалвез съежился на дне своей грязной норы, когда над головой пронесся грохочущий, разрывающийся звук снарядов еретиков. Они звучали на весь мир, как треск паруса на сильном ветру. Этот звук Ганзалвез слышал однажды, когда имел глупость выйти в море на рыбацкой лодке своего шурина, чтобы провести траление у берега Долара. Воспоминание о той штормовой катастрофе — он и шурин, о котором идет речь, провели два дня, цепляясь за киль своего перевернутого судна, прежде чем их нашел другой траулер, — вот почему он поклялся, что никогда больше не выйдет в море.

Однако в данный момент простой ураган был бы желанным отвлекающим маневром.

Снаряды с шипением пронеслись вперед, а затем ударили по костям Гэнзалвеза сотрясением от их взрывов. Извержения с красной сердцевиной разрушили и без того разбитую церковь, на шпиле которой один из сигнальных отрядов барона Трейлмина установил свой флагшток. Черепица, куски резных ангелов и архангелов, сверкающие осколки витражного стекла и зазубренные куски строительного камня взлетели вверх и в стороны в огненном вихре, а затем обрушились обратно смертоносным дождем обломков, и рядовой схватился обеими руками за голову в шлеме в тщетной попытке самозащиты.

В этом грохочущем, рычащем потоке обломков виднелись обрывки того, что когда-то было связистами, и Гэнзалвез пытался — он действительно пытался — не думать, что это послужило им на пользу. Он был не слишком доволен решением командира отряда связи использовать таким образом одну из Божьих церквей. Он сказал себе, что поступает неразумно. Конечно, Бог не стал бы возражать, учитывая, против кого они сражались. Это все еще шло против правил… И тот факт, что церковь находилась всего в двухстах ярдах к западу от его собственной позиции, не сделал его ни на йоту счастливее. Шан-вей знала, что артиллеристы-еретики были дьявольски точны, но они не были идеальными стрелками, и он видел, что может сделать один из тяжелых снарядов этого броненосца, когда он попадает прямо на позицию человека.

И, судя по тому, что только что произошло с церковью, о которой идет речь, возможно, Бог был против того, чтобы один из Его домов оказался втянутым в войну. Гэнзалвез не мог придумать никакого другого объяснения тому, как не менее трех снарядов еретиков могли попасть в одно и то же здание за один залп. Это было смешно! Ни у кого артиллерия не была такой точной, и…

Снова громыхнули орудия еретиков, и это было совсем другое дело. Тяжелая пушка не должна была стрелять так быстро, черт возьми! Во всяком случае, никто из королевской доларской армии не смог бы.

Очевидно, стрелки-еретики не понимали, что они уже разрушили церковь, — подумал он, пытаясь зарыться еще глубже, когда новые взрывы заполнили вселенную. Один не долетел до цели, и он снова выругался, когда осколки снаряда просвистели в воздухе над его дырой. Один из этих осколков действительно с шипением вонзился в его дыру и зарылся в грязную грязь менее чем в футе от правого уха рядового.

В данный момент, — размышлял уголок мозга Гэнзалвеза, — та рыбацкая лодка и тот ураган звучали все лучше и лучше. На самом деле, почти по-домашнему.

* * *
Какими бы ни были пределы эффективной дальности стрельбы нарезных орудий в открытом море, по неподвижным целям они могли стрелять очень далеко. Армейские нарезные угловые пушки уже продемонстрировали это. И что бы ни делали другие военные корабли, КЕВ «Делтак» был специально разработан не для того, чтобы сражаться на голубой воде. Коричневая вода была его домом, и поскольку его двигатели мягко пульсировали, с достаточной силой приводя в движение винты, чтобы удерживать его положение против течения Серидана, он был идеальной неподвижной орудийной платформой.

Он не мог поднять свои орудия так высоко, как угловые пушки, поэтому его максимальная дальность стрельбы была ниже, чем могла бы быть, но в данный момент каждый дюйм Эвиртина был в пределах его семимильной досягаемости. А это означало, что корабль Барнса мог уничтожить любую цель, которую могли увидеть корректировщики артиллерийской поддержки графа Хэнта.

— Сигнал от полковника Овиртина, сэр! — объявил Абукира Мэттисан.

Хэлком Барнс опустил свою двойную трубу и повернул голову, чтобы поднять бровь, глядя на молодого старшину.

— Группа поддержки сообщает: — Цель уничтожена, сэр. — Мэттисан говорил достаточно громко, чтобы его было слышно через затычки в ушах, которые носили они оба, и Барнс кивнул, затем о