КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 641714 томов
Объем библиотеки - 1034 Гб.
Всего авторов - 253173
Пользователей - 116460

Впечатления

Дед Марго про Агарев: Совок 6 (Альтернативная история)

Вплоть до последнего выпуска читается сериал с интересом.Захватывающий сюжет,юмор, незаезженные аллюзии заставляют читать и читать. Приключения героя вызывают волнение за его похождения. Герой вызывает симпатию, как персонажи Дюма, действующие в рамках морали, очерчернных для себя лично.
Вот и ГГ, герой нашего времени, взращенный в 1990-х окончательно сформировавшийся в России Путина, чей девиз "Для своих - все, а чужим - по закону"

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
TIM_RA про Рымжанов: Иноходец 3 (Боевая фантастика)

прочитал ВСЕ 3-и книги. ИМХО "поселягин", НО читабельно в отличие оного. рекомендую 50/50

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Donrobot58 про Михайлов: Не везёт так не везёт (Боевая фантастика)

А мне понравилось...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Niks1313 про Коруд: Студент в СССР (Альтернативная история)

Герой данного произведения производит впечатление полного ублюдка, который охотно лицемерит и врет сам же себе. Расхваливать совок вкушая бутерброды с семгой, но забывая что не в приморских городах минтай за счастье считали. Радостно повествовать о своем блате в Альбатросе через папу моряка, что работники торговли это Элита, т.к. опять таки блат. Что синюшная курица не так уж плохо, т.к. продукт натуральный, а таких сырков дружба

подробнее ...

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
TIM_RA про Рымжанов: Иноходец (Космическая фантастика)

Книга хороша, но местами воды много. Убивает ГГ- ему всегда везет, куча денег, истинный ариец.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Есаул64 про Юрий: Средневековый врач (Альтернативная история)

И жнец и швец и на дуде игрец.. Еще и крестиком вышивает

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Божья коровка 2 [Анатолий Федорович Дроздов] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Анатолий Дроздов Божья коровка-2

Глава 1

Летним днем 1969 года в сквере, что напротив Белорусской консерватории, было необычно многолюдно. Девушки в нарядных платьях, юноши в костюмах группами стояли у скамеек и деревьев, перекрыв проходы по дорожкам. Студенты, а они все являлись ими, гомонили, шутили и смеялись. Учебный год закончился. Сессия с ее экзаменами и волнениями осталась позади, впереди каникулы. Руководство вуза проведет собрание, огласит итоги, пожурит, похвалит и распустит по домам. До начала сбора осталось полчаса. Отчего не провести их не в стенах здания, а в сквере, на чистом воздухе? День-то выдался хороший…

К группке щебетавших у скамейки девушек подошла приехавшая на автобусе студентка — стройная, красивая, с длинными ногами. Ее милое лицо с острым подбородком светилось торжеством. Подойдя к подругам, она вступила в круг и обвела всех многообещающим взглядом.

— Зинка прибыла! — воскликнула кругленькая конопатая студентка, сидевшая на скамейке. — Ну, разведала?

— Разумеется, — хмыкнула прибывшая. — Или ты меня плохо знаешь, Галя?

— Не томи! — взмолилась конопатая.

— Значит так, — начала Зина. — Борис Михайлович Коровка. 1949 года рождения…

— Всего двадцать лет? — удивилась Галя.

— Девятнадцать, — уточнила Зина. — Двадцать будет первого июля.

— Мне он показался старше…

— И мне тоже, — подключилась симпатичная студентка в платье в голубой горошек. — Взрослый и солидный парень, а не то, что наши.

— Ну, так сколько пережил, — развела руками Зина. — Воевал, был ранен.

— И поет-то так! — вздохнула Галя. — Прямо в душу западает.

— Точно! Правда! — зашумели остальные.

— Мне продолжить или вам достаточно? — спросила Зина, недовольная тем, что ее перебили.

— Говори, конечно! — поспешила Галя. — Что еще узнала?

— Он минчанин, сирота, проживает в однокомнатной квартире на улице Седых. Не женат. Адрес, телефон имеются, — Зина помахала извлеченной из сумочки бумажкой.

— Как смогла? — изумилась Галя.

— Что тут трудного? — усмехнулась Зина. — Для начала в справочном бюро узнала адрес. Имя, отчество, фамилию Бориса нам сказали перед выступлением его в консерватории. Год рождения, понятно, не назвали, но прикинуть можно было. Только не понадобилось — у него фамилия довольно редкая. С таким именем и отчеством в Минске он единственный. Зная адрес, по «09» раздобыла телефон в квартире, но звонить ему не стала. Неизвестно, что ответил бы. Позвонила в ЖЭК и представилась сотрудницей паспортного стола.[1]

— Ну, даешь! — покрутила головой девушка в платье в голубой горошек. — Вдруг узнают?

— Каким образом? — ответила ей Зина. — Не думаю, что в жэке номер телефона паспортного стола есть.[2] Я им сказала, что сверяю данные в учетной карточке. Вот они и сообщили: месяц, день и год рождения, а еще — семейное положение, кто прописан на его жилплощади. Рассказали, что он признан инвалидом и пока что не работает. А квартира, кстати, ничего. Я сказала: однокомнатная, но на деле-то — полуторка. Зал и спальня без окна. Нет балкона, к сожалению. Но жених завидный, в Минске поискать такого, чтобы без родителей в квартире. Да еще Герой Советского Союза!

— А тебе бы только выгода, — укорила Галя и вздохнула. — Он красивый и талантливый.

— А глазищи-то какие! — поддержала девушка в платье в голубой горошек. — Васильковые, ресницы словно крылья. Глянет — сердце замирает.

— По чужим квартирам поскитаешься — красоту забудешь, — усмехнулась Зина. — Нет, девчонки, у мужчины должно быть жилье. А еще — зарплата, должность, положение. Вот тогда — жених. А иначе…

— Для тебя тогда он не подходит, — усмехнулась Галя. — Есть квартира, зато нет зарплаты с должностью.

— Это ненадолго, — покрутила Зина головой. — Для него найдут и должность, и зарплату. В Минске все Герои старые — на войне награды получили, а молодой всего один. В сентябре сами все увидите — он учиться будет с нами.

— Правда? — ахнула студентка в платье в голубой горошек.

— Информация из первых уст, — покровительственно усмехнулась Зина. — Ректор лично предложил Коровке поступить в консерваторию. Как Героя его примут без экзаменов, не считая творческого испытания. Ну, так с ним проблем не будет: сами слышали, как играет и поет. Еще песни сочиняет… Я вам более скажу: быть Борису нашим комсомольским вожаком. Ему это тоже предложили. А теперь представьте перспективы. К окончанию консерватории он вступит в партию. Не задастся с музыкой — по партийной линии пойдет. Для начала в комсомоле поработает, а потом — в райкоме партии или министерстве. Для Героя двери распахнут везде. Все понятно? Замечательный жених!

— Меркантильная ты, Зинка, — укорила ее Галя. — Наверное, уже планы строишь, как Бориса охмурить.

— Я не строю, — улыбнулась Зина. — Я добьюсь! Или кто-то в этом сомневается?

Она снисходительно взглянула на подруг.

— Это еще как сказать! — возразила собеседница в платье в голубой горошек. — Выбирать-то будет он.

— Думаешь, тобой заинтересуется, Оля? — спросила Зина. — Ну, давай, попробуй. Потом все вместе посмеемся.

— Ты красивая, конечно, — согласилась Ольга. — Парни с тебя глаз не сводят, но не все, заметь. Помнишь, как поэт сказал? И она продекламировала:

А если это так, то что есть красота,
И почему её обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?[3]
— Считаешь, я пустышка? — хмыкнула Зина. — Ну, ну. Кто лучшая скрипачка курса? Кто член комитета комсомола консерватории? Кто отличница и любимица преподавателей? У кого конспекты просите посмотреть перед экзаменами? Дальше продолжать?

— Не злись, Зинка! — поспешила Галя. — Ольга не со зла. Ты — все про квартиру с должностью, ну а мы хотим любви. Чтоб большая, настоящая, как о ней в романах пишут. Ты ж в нее не веришь.

— Почему? — не согласилась Зина. — Думаешь, Борис мне не запал? Еще как, подруги! Я с ним рядышком стояла, когда он петь закончил и сошел со сцены. Глянул он, — и я как будто воспарила. У него глаза, как луч гиперболоида,[4] прожигают до души. Сам красивый, даже шрам на лбу его не портит! В девятнадцать не пацан — мужчина. Жизнь с таким связать — большое счастье. А квартира с должностью его упрочит. Так я думаю. Ладно, — она посмотрела на наручные часы. — Поспешим, подруги, через пять минут начнется.

Девушки вспорхнули с лавки, словно птички, и цветною стайкой потянулись через улицу к консерватории. Впереди шагали и другие студенты. Плотною толпой поднимались на крыльцо с колоннами, заходили в широко распахнутые двери здания. Зина и ее подруги не могли представить то, что их разговор сегодня окажется пустышкой. Что запавший в сердце многих молодой Герой не придет к ним осенью учиться. Помешают непредвиденные обстоятельства.

* * *
Конец июня в Минске выдался дождливым: гремели грозы и хлестали ливни. Но июль, как будто специально к дню рождения Бориса, разогнал на небе тучи. День обещал быть солнечным и теплым. Только этот дар природы именинник оценил потом. Его сорвала с постели трель телефонного звонка. Как был в трусах, Борис добежал до аппарата и подхватил пластмассовую трубку.

— Алло? — промолвил сонно.

— Что, дрых? — в наушнике раздался смех. — Отвык от дисциплины, старшина? Расслабился ты, Боря, на гражданке.

— Привет, Сергей, — Борис вздохнул. — Вчера немного зачитался, спать лег после полуночи. Могу себе позволить: отвоевались мы с тобой. Подъемы больше не для нас.

— Я в семь встаю как штык, — сказал Сергей. — Потом сижу, грызу гранит науки. Экзамены в университет не за горами, а я на службе почти все забыл. Учебники достали до печенки. Тебе завидую — сдавать не надо. Ладно, Боря, я чего звоню? Хочу поздравить с днем рождения. Теперь ты взрослый парень — целых двадцать лет.

— Сказал старик, которому полтинник, — Борис невольно засмеялся. — Сам-то когда двадцатилетие отметил?

— Три месяца назад, — сказал Сергей. — Как ни крути, но я постарше. Здоровья тебе, Боря и успехов, большого счастья в личной жизни. Красивого и доброго. Ты его достоин.

— Спасибо, — поблагодарил Борис. — А сам-то как? Подругу не нашел?

— Какие тут подруги? — вздохнул Сергей. — Родители следят, чтоб я зубрил, всех посторонних отгоняют, словно мух от меда. Как в тюрьме сижу.

— Ко мне отметить день рожденья отпустят?

— Сказали, чтобы ехал к нам. Так и велели передать.

— Отмечать свой день рожденья в гостях? Вы стол накроете, а я прибуду на готовое, дескать, поздравляйте? Волюнтаризм какой-то.

— Ты нехорошими словами не ругайся, — хохотнул Сергей. — Есть ряд причин. Во-первых, нам ты не чужой. Мать тебя родным считает, дескать, сына спас от смерти. Еще ты сирота и стол приличный не накроешь, — так она сказала. Предложишь гостю водку с плавленым сырком, — друг снова засмеялся. — Но главное не в этом, Боря. Я стер культяшку до крови. Вчера гулять пошел, да так увлекся, что забыл: ноги-то нет. Домой вернулся, снял протез, а носок-то весь в крови. Мать увидала — хвать за сердце. Попричитала для начала, а потом пилила. В гости не отпустит, так что ждем тебя к шести. Придешь?

— Раз так, конечно.

— Ну, тогда до встречи.

В трубке запиликали короткие гудки. Борис положил ее на рычаги и занялся собой. Сложил постель в диван, оделся и умылся. Едва поставил чайник на плиту, как затрещал дверной звонок. Он побежал в прихожую. За дверью обнаружилась директор гастронома, Валентина Алексеевна, с заведующими отделами. В руке она держала тяжелый сверток, упакованный в бумагу.

— Здравствуй, Боря! — улыбнулась имениннику. — Принимай гостей.

— Проходите, — Борис отступил в сторону.

Директор с подчиненными прошли в зал и развернулись.

— С днем рождения тебя, Борис! — сказала Алексеевна и вручила ему сверток. — С двадцатилетием! Мы тобой гордимся: Героя воспитали. Здоровья и успехов, счастья в личной жизни. Прими от нас подарок, — она протянула ему сверток.

Борис взял его и развернул. В свертке оказались коробка шоколадных конфет и бутылка молдавского «КВВК», что означало «Коньяк выдержанный высшего качества». Это подтверждали напечатанные ниже цифры: «10 лет».

— Спасибо, — поблагодарил Борис, сгрузив подарки на стол. — Будем пить за именинника? — он щелкнул ногтем по бутылке.

— Что ты! — засмеялась Алексеевна. — С утра? Нам работать нужно.

— Тогда чаю?

— Это можно, — согласилась Алексеевна. — Но недолго, — дел полно.

Посидели, попили чаю с шоколадными конфетами, но не задержались — у людей работа. Проводив гостей, Борис прошел на кухню, сел на табуретку и задумался. Прошло всего два года, как его сознание погибшего в Попасной офицера переместилось в тело юного дебила в Минске. Но сколько же событий вместилось в этот небольшой в общем-то срок! Он перестал быть инвалидом по рождению, сдал экзамены за десять классов средней школы, работал грузчиком у Алексеевны. Был призван в пограничные войска, где пережил два боя на Даманском. Там был тяжело ранен и три дня лежал в беспамятстве. Но все ж очнулся и встал на ноги. Из армии его комиссовали — левая рука теперь короче — и дали инвалидность, но это ненадолго. На ВТЭК сказали, скоро снимут. Это не существенно — учиться в вузе не мешает. Таскать мешки и ящики он более не будет — Герою не к лицу.[5] Осталось выбрать вуз: Героя везде примут без экзаменов. Его зовут в консерваторию и Суриковский институт[6]. Куда пойти? Еще недавно он бы ответил, что хочет стать художником хорошо рисует. Талант достался по наследству от юного дебила, в которого вселился офицер, верней, его душа. А музыкой он заинтересовался сам: играет на гитаре и поет. В консерватории кричали «Браво!» — им понравилось. И сам Борис (когда-то Николай) почувствовал: какой это восторг — петь для большого зала! Когда тебе внимают, затаив дыхание, ты управляешь слушателями, пробуждая в них желанные тебе эмоции. Теперь он понимал, почему многие в его прошедшей жизни так стремились на эстраду. Желали славы, денег? Разумеется. Но что, к примеру, подвигло стать певицей дочку олигарха? Прежде чем пробиться на сцену, она работала как вол, — за деньги популярности не купишь. Так что ее вело? Не это ль единение с огромным залом, где ты становишься объектом обожания? Словами этих чувств не передать.

Вздохнув, Борис решил оставить думы и заняться другим. Звонок Сергея поломал ему все планы. Он собирался посидеть с другом в ресторане, выпить, хорошо поесть, потанцевать с девчатами. Но Сергей натер культю и ходить не может, не то, что танцевать. Позвал к себе. Ситуация довольно неудобная: явиться в гости просто так неловко, с собою нужно что-то принести. Ну, хорошо, возьмет бутылку коньяка, подарок Алексеевны и ее заведующих. Но это для Сергея и его отца. А матери его, а сестре? Купить конфет? Что ж можно, но как-то мало…

Почесав в затылке, Борис переместился в зал, где положил на стол альбом с карандашами. Он подарит им рисунки. Но не банальные портреты, а другое, к чему здесь не привыкли. На заставе он рисовал боевые листки, вот этот подход и возьмет на вооружение.

Сюжеты в голове рождались сами. Павла Леонидовича, отца Сергея, Борис изобразил в профессорской мантии и академической шапочке-ермолке с квадратной доской сверху. В СССР такие облачения не носят, но заведующий кафедрой поймет. Щербаченя-старший стоял в окружении студентов и указывал им на дорогу, по которой брели каторжники в полосатых робах. В пузыре, вылетавшем изо рта профессора, написаны слова: «Они не чтили Уголовный Кодекс». На другом рисунке Тамара Николаевна, жена профессора, несла большой поднос с горою снеди. Жареные куры, окорок и кольца колбасы — ее куски свисают по краям. На лице женщины — радушная улыбка, в пузыре слова: «Немножко перекусим, а?» Кормить гостей мать Сергея просто обожает… Сам друг сидел перед книгой, высеченной из камня, с надписью «История» на обложке и надкушенным немного уголком. Лицо тоскливое, а снизу подпись: «Грызу гранит науки». А вот как изобразить сестру Сергея — подростка, школьницу? Она болтушка еще та. Подумав, Борис нарисовал ее вещающей перед семьей. Отец, мать и брат давно уснули на диване, но в пузыре у Светы подпись: «А вот еще был случай…». Лица у всех изображенных на рисунках гротескно увеличены, но в то же время симпатичные.

Борис не подозревал, что только что нарисовал четыре шаржа, но он не знал такого слова. Теорию рисунка он не пытался изучать, разумно полагая, что всему обучат в институте, а постигать ее самостоятельно — напрасно тратить время. К тому же он пока не определился с вузом. Консерватория или художественный институт в Москве? А, может, что другое? Везде Героя примут без экзаменов. Временами он завидовал санитарке Вере, с которой познакомился в госпитале, где лежал после ранения. Она-то точно знала, куда ей поступать, и зарабатывала медицинский стаж. А вот Борис пока в сомнениях…

Отложив готовые рисунки, он отправился на кухню, где доел сваренный вчера рассольник. Помыл посуду, надел рубашку, брюки и отправился гулять. День выдался на редкость ясный. Светило солнце, но не припекало, дышать было легко. Хлеставшие два дня ливни насытили атмосферу влагой, но она не уплотняла воздух, как перед дождем, а делала его свежим. Борис добрел до киоска «Союзпечать», где купил местные газеты — московские все разобрали, кроме «Правды». Еще купил журнал «Техника — молодежи». Его только-только завезли в киоск, иначе б не досталось. Довольный, Борис отправился к себе, где и засел за чтение. Газеты просто пролистал, а вот к журналу буквально прилип. Читать было безумно интересно. В июньском номере нашлась статья об американском проекте «Аполлон». В другой интересно писали о разведении китов. Очерки об абхазских неграх (офигеть!) и о добыче нефти. Борис увлекся так, что едва не прозевал время выдвигаться. Подхватившись, он надел костюм, взял рисунки и бутылку коньяка. Поместив их в сумку из джинсовой ткани — ее он сшил сам, — вышел из квартиры. Заглянул в знакомый гастроном, прикупил конфет и пошел к трамвайной остановке…

Его рисунки вызвали восторг. Павел Леонидович хохотал, Тамара Николаевна смеялась, демонстрируя симпатичные ямочки на щеках, Сергей улыбался, лишь Светлана поначалу дулась, но затем и она подключилась к общему веселью. Подобного здесь не дарили, по крайней мере — семье Сергея.

— В рамочку вставлю и на кафедре повешу, — сказал Павел Леонидович, любуясь своим шаржем. — Пусть завидуют. Никому такого не рисуют! И студентам покажу: пусть знают, что ждет тех, кто не знает уголовного права. Угодил, Борис. У тебя талант! Я ничего подобного не видел.

— И я, — подтвердила Тамара Николаевна. — В школу отнесу подругам показать.

— А вот я видел, — хмыкнул Сергей. — Борис на заставе боевые листки рисовал. Не такие, как этот, — он потряс рисунком, — но ребятам очень нравились.

— Не удивлен, — сообщил Павел Леонидович. — А сейчас прошу всех за стол. Тамара постаралась, — он плотоядно потер руки.

Посидели, выпили, поболтали. Борису вручили подарок — транзисторный приемник «Спидола-10». Целых 10 транзисторов! На его робкое замечание, что подарок чересчур дорогой[7], Павел Леонидович лишь рукой махнул:

— Ерунда! Не бедствуем. Мы тебе более обязаны — ты нам сына сохранил.

После ужина Сергей попросил сестру подать гитару — натерев культю, он ходил на костылях. Инструмент вручил Борису.

— Спой! Что-нибудь новенькое, а то мой репертуар всем надоел.

— Да, да, — поддержала Тамара Николаевна. — У тебя, Борис, душевно получается.

Что на него нашло, Борис не мог сказать, наверное, выпитый коньяк сказался. Не стоило этого петь, тем более, при девочке-подростке. Но он взял гитару, подстроил струны и начал:

На горе, на горушке стоит колоколенка,
А с нее по полюшку лупит пулемет,
И лежит на полюшке сапогами к солнышку
С растакой-то матерью наш геройский взвод.
Мы землицу лапаем скуренными пальцами,
Пули, как воробушки, плещутся в пыли…
Митрия Горохова да сержанта Мохова
Эти вот воробушки взяли да нашли…
Борис не заметил, как благодушное выражение слетело с лица отца Сергея, а сам он подался вперед.

Я к своей винтовочке крепко штык прилаживал,
За сапог засовывал старенький наган.
"Славу" третьей степени да медаль отважную
С левой клал сторонушки глубоко в карман…
А на колоколенке сукин кот занервничал,
Стал меня выцеливать, чтоб наверняка.
Да, видать, сориночка, малая песчиночка
В глаз попала лютому — дрогнула рука…
Горочки-пригорочки, башни-колоколенки…
Что кому назначено? Чей теперь черед?
Рана не зажитая, память неубитая —
Солнышко, да полюшко, да геройский взвод…
Борис умолк и поразился наступившей в комнате тишине. Он поднял голову. По щекам отца Сергея слезы прочертили влажные дорожки.

— Павел Леонидович?!

— Не обращай внимания, — Щербаченя-старший вытер лицо ладонью. — Просто вспомнилось. Мы вот точно так лежали, только этот сукин кот бил не с колоколенки, а с водонапорной башни. Полвзвода положил, пока наш танк не подъехал и сковырнул его снарядом. Там меня и ранило.

— Ты не рассказывал, пап! — удивился Сергей.

— А чего там рассказывать? — махнул рукой Сергей Леонидович. — Меньше месяца воевал. Как наш Бегомль в сорок четвертом освободили, меня полевой военкомат в армию призвал. Мне шестнадцать было, но по внешнему виду восемнадцать записали. Метрика моя сгорела, когда немцы наши хаты жгли, ну, и я не возражал — бить хотел фашистов. Ничему особо не учили — винтовку в руки и воюй. Ну, мы хлопцы молодые, и старались. В первый раз отлично получилось: в траншею быстро заскочили, немцев постреляли, покололи. А потом нарвались… В госпитале выяснилось, что мне шестнадцать. Отправили запрос, а из архива подтвердили. Наш, Бегомльский, как оказалось, уцелел — вывезти успели. Для меня война закончилась, и поехал я домой. А дружки мои, Колька Довнар и Сережка Кончиц, с фронта не вернулись — в том бою и полегли. Как их мамки плакали, когда я возвратился! Так-то вот, сынок. Нет у меня ни медали отважной, ни, тем более, ордена. Это ты нас у нас герой, — он взъерошил сыну волосы и повернулся к Борису: — Сам песню сочинил?

— Нет. Леонид Сергеев.

— Он воевал?

— Не знаю.

— Думаю, что воевал, — вздохнул Павел Леонидович. — Такое не придумаешь, это пережить нужно.

— Извините, — сказал Борис. — Не хотел вас расстроить.

— Ты не расстроил, — покачал головой отец Сергея. — Ты напомнил. Иногда стоит. Только я не думал-не гадал, когда с фронта возвратился, что моему сыну доведется воевать. Мы тогда считали, что теперь мир надолго наступил. Кто бы мог подумать, что китайцы — коммунисты, как и мы… — Он махнул рукой. — Спой еще, Борис! Что-нибудь душевное, не о войне.

Борис пробежался пальцами по струнам.

Отчего так в России березы шумят?
Отчего белоствольные все понимают?
У дорог, прислонившись, по ветру стоят
И листву так печально кидают…
Я пойду по дороге — простору я рад.
Может это лишь все, что я в жизни узнаю,
Отчего так печальные листья летят,
Под рубахою душу лаская…[8]
— Да, талант! — сказал Павел Леонидович, когда Борис смолк. — И рисуешь замечательно, и поешь не хуже.

— Ему в консерватории предложили учиться, — сдал друга Сергей. — У нас, в Минске. Без экзаменов берут.

— Ну, и что ты решил? — заинтересовался Щербаченя-старший.

— Не знаю, — развел Борис руками. — Пока не определился.

— Выбирай в консерваторию! — поспешил Сергей. — В Минске будешь. А не то уедешь в Москву и, наверное, там останешься. Потеряю друга.

— Я не рубль, чтоб меня терять, — возразил Борис.

Но Сергей не согласился, и они чуток поспорили. Атмосферу разрядила Света.

— Не уезжайте, дядя Боря, — заявила важно. — Я, как вырасту, за вас замуж выйду.

Первым хрюкнул Павел Леонидович, следом засмеялась Тамара Николаевна. А спустя секунду хохотали все, в том числе и Светлана.

— Да, губа не дура, — заключил отец Сергея, когда смех затих. — Сам жених с квартирой, да еще Герой. Плюс талант у парня. Ты умеешь выбирать, дочурка.

— Вся в меня, — улыбнулась Тамара Николаевна.

— Ты не счет, — покачал головой Павел Леонидович. — За бедного как мышь студента замуж выходила.

— Ну, и что? Я разве прогадала?

— Нет, пожалуй, — согласился Павел Леонидович.

— То-то, — хмыкнула жена.

«А они ведь рано поженились, — сообразил Борис. — Если отцу Сергея в сорок четвертом было лишь шестнадцать, то сейчас сорок один. Выглядит, конечно, он постарше. Молодые ведь совсем родители Сергея. Мне, когда погиб в Попасной, больше было…»

Возвращался он к себе задумчивым. У Сергея было хорошо: теплая душевная атмосфера, все в семье друг друга любят. Ну а он один, как дуб, растущий в поле, — всем ветрам открытый и не нужный никому. Как там Отс пел по радио? «Устал я греться у чужого огня, но где же сердце, что полюбит меня»? На его квартиру и геройский статус жадные найдутся — прав отец Сергея, очень даже прав, только что с того Борису? Ему счастья хочется и сердечных отношений — как в семье Сергея. Чтоб с женой друг друга с полувзгляда понимать. В прошлой жизни у него так было…

«Ладно, чего разнылся? — наконец одернул он себя. — Будет у тебя любовь, непременно будет. Не сейчас, так позже. Помнишь, что монах тебе сказал? Раз Господь с тобою — не страшись! Правда, он еще про клевету с узилищем что-то говорил, знать бы, что имел в виду. Слуги Божьи говорят иносказательно, иногда голову сломаешь, прежде чем поймешь…».

Трамвай подошел к конечной остановке. Бросив рефлексировать, Борис вышел из вагона и затопал к своему дому. Стоял теплый летний вечер. Небо вызвездило так, что оно казалось пологом шатра, на котором кто-то изнутри нацепил сияющие блестки. И они казались очень близкими: стоит подскочить — рукой достанешь. Завтра будет ясный день.

У себя в квартире он прошел на кухню, где включил подаренную ему «Спидолу». Щербаченя-старший позаботился снабдить приемник батарейками. Борис щелкал переключателем диапазонов и крутил верньер настройки в поисках передающих станций. К удивлению, нашел их много — главным образом на длинных и средних волнах. На коротких их хватало тоже, но приему иностранных станций здорово препятствовал противный вой. Вражеские «голоса» глушили — и довольно эффективно.[9] Тем не менее, Борис сумел поймать и «Би-си-си», и «Немецкую волну», и даже радио из Швеции. Только слушать их не стал: и козе понятно, что клевещут. Он нашел «Маяк» и добавил нужной громкости. Под музыку и новости поставил чайник на плиту, а когда тот закипел, заварил щепотку прямо в чашке. Чай индийский, «Три слона», удалось разжиться в гастрономе, где он некогда работал. Разумеется, купил посредством Алексеевны. Подождав, пока набухшие чаинки спустятся на дно, он отпил ароматного и терпкого напитка. Благодать! Ударная доза танина и теина привела мозги в порядок. Сполоснув чашку, Борис вернул ее на полку у плиты и потопал в ванную. После водных процедур расстелил постель и залез под одеяло, не забыв приемник взять с собой.

«Завтра буду загорать, — думал засыпая. — Выберусь к кустам на пустыре и возьму с собой с собою покрывало и приемник. Книгу тоже захвачу. Буду там читать под музыку. Выберу местечко поспокойнее, чтобы не пугать народ своими шрамами. Хотя люди вряд ли будут. День-то будний, все работают, да и взрослым загорать здесь прямо в городе не очень принято. Это не на море. Хотя дети будут бегать — у них каникулы».

С этой мыслью он уснул, не забыв перед тем, как провалиться, выключить приемник.

Глава 2

Вадим был зол — да что там говорить, просто исходил дерьмом от ярости. Поход к девкам не удался, хотя Витька уверял в обратном.

— Телки молодые, глупые, нам легко дадут, — уверял приятеля. — Пэтэушницы, они распутные. Нужно только хорошенько угостить. Выпьем, потанцуем, а потом — по комнатам. Нам никто не помешает — предки на работе, дом в моем распоряжении. Жарь девок сколько хочешь! — Витька хохотнул. — Раком, боком, стоя, лежа. В доме два дивана, и они по разным комнатам.

И Вадим купился. Гормональный шторм, терзавший его тело, требовал разрядки. Он спасался рукоблудием, и оно частично помогало, но хотелось, чтоб по-настоящему. Лечь на женское, горячее, оказаться в нем внутри, а затем неистово толкать туда-сюда, ощущая неземное наслаждение. О таком Вадим мечтал давно. В свои двадцать лет он ни разу не был с женщиной. Среди однокурсниц в вузе давалок не водилось, а найдись такая, ее бы мигом исключили. За моралью в вузе наблюдали строго — члены партии и комсомольцы, кураторы групп и коменданты общежитий. Девушки Вадиму глазки строили, конечно, только их интересовал законный брак. Он жених завидный — минчанин с квартирой и влиятельным отцом. Папа у Вадима — секретарь горкома партии. Пусть не первый, но начальник, и невестку не обидит. Выбьет ей распределение в столице, заодно пропишет на своих просторных метрах. И с квартирой молодым потом поможет.

Сам Вадим все это понимал, потому таких девчонок сторонился. Ему рано сочетаться с кем-то браком, и родители не согласятся. Мать ему однажды заявила:

— Приведешь к нам лярву из провинции, я тебя сама из дома выпишу. Отбывать распределение в деревне будешь — там учителя нужны. В Хойникском районе или в Малорите.[10] Отцу скажу, чтобы так устроил, он мне не откажет.

Это было правдой, и Вадим поверил. Папа был начальник на работе, в доме заправляла мать. Должность у нее была невеликой — Кира Тимофеевна возглавляла детский сад, но зато она была минчанкой по рождению, а отец приехал в Минск учиться из деревни. Здесь окончил институт, здесь и встретил свою Киру. Она жила в частном доме, где ее родители и прописали будущего зятя, благо в частном секторе, в отличие от квартир, никаких ограничений не имелось. Это помогло отцу Вадима закрепиться в Минске. Кира настояла, чтобы муж оставил мысли об учительской карьере, занялся партийной, Константин супруге подчинился. В институте проявил себя активным комсомольцем и сумел пробиться в члены партии. Получив диплом, стал инструктором райкома комсомола, а со временем — его секретарем. Пусть не первым, но зато начальником. Там его заметили. Перспективного, активного коммуниста пригласили на партийную работу. Начинать пришлось опять инструктором, Константина это не смутило — он попал в номенклатурную обойму. Из нее уже не выпадают — даже если провинишься. В худшем случае понизят, отправив в профсоюзы или на советскую работу — разумеется, начальником.

Этого, однако, с Григоровичем-старшим не случилось — он работал добросовестно. Скрупулезно выполнял порученное дело, был преданным начальству — не подсиживал его, не лез в интриги. Это оценили. Константин стал начальником отдела, а потом — и секретарем горкома партии, что сказалось на благосостоянии семьи. Из полуторки она перебралась в квартиру в центре Минска. Три большие комнаты, паркет, потолки в три метра высотой. Импортная мебель — ее Кира Тимофеевна выбирала лично. Денег у семьи имелось не сказать, чтоб много, но для номенклатуры многое доступно по весьма щадящим ценам, например, продукты. В специальном ателье шьют отличную одежду, и весьма недорого. Для партийного начальства фасоны однотипные — выделяться им нельзя, а вот их супруги могут не стесняться, чем заведующая детским садом активно пользовалась, пробуждая приступы зависти у подчиненных.

Вадим рос в довольстве. У него имелось то, о чем сверстники мечтали. Своя комната в квартире с телевизором и радиолой. Импортная обувь и одежда. Спортивный велосипед «Спутник», а в шестнадцать лет он получил в подарок мотороллер — не какой-то тульский или вятский, а чехословацкую «Чезету», на которой гордо рассекал по городу. К окончанию университета отец обещал подарить ему автомобиль — разумеется, если сын не доставит огорчений. И модель озвучил — «Москвич-412». Его только-только стали выпускать, и автомобиль-красавец с мощным двигателем был мечтой советских граждан. А еще в Тольятти строился завод, и с его конвейера в будущем году потекут в народ бывшие «фиаты» под советской маркой. Может быть, один из них достанется Вадиму. Потому он был примерным сыном и во всем слушался родителей.

Но гормоны в теле бушевали и Вадим не мог с их зовом справиться. Рассказал об этом Витьке, и приятель предложил помочь:

— Ерунда, — сказал Вадиму. — Баб, готовых дать, полно. У меня таких знакомых много. Я организую.

И Вадим поверил. Витька был из сельских, жил в Зеленом Луге — умирающей деревне на окраине столицы. Город подступил к ней очень близко и грозил снести в ближайшем будущем. А в деревне, как считал Вадим, отношения девчонок и парней более свободны, чем у них в университете. Витька был его клевретом, как сказали бы когда-то. Эту роль себе он выбрал добровольно. Как прилип к Вадиму с первых дней учебы, так уже не отставал. Выполнял любое поручение, взялся и за это. Попросил лишь выдать денег на застолье, и Вадим не поскупился.

Он приехал на трамвае до конечной станции «Зеленый Луг». Прогулялся по типично сельской улице без единого клочка асфальта под переливы собачьего лая из каждого двора.

В избе у Витьки пахло кислым — солениями, наверно. Не важно. Главное — обещанные девушки там уже присутствовали и хлопали глазами, рассматривая студента.

Поначалу шло как должно. Не сказать, чтоб Вадима впечатлили сельские фемины. Невысокие и коротконогие девчонки выглядели простовато. Но зато молоденькие, с аппетитными выпуклостями спереди и сзади. Звали их Нина и Раиса. Познакомились, расселись за столом. Витька скоренько разлил спиртное по стаканам: девушкам — вино, а себе с Вадимом — водки. Выпили и закусили, завели застольный разговор. Девушки казались недалекими — говорили, мешая русские и белорусские слова. Сообщили: учатся на швей. О приятелях они немного знали — Витька постарался, в их глазах читалось восхищение. Быть в кампании студентов, да еще университета… И Вадим решил, что дело на мази.

Когда все перекусили, Витька перебрал пластинки и поставил танцевальную мелодию — медленную, разумеется. Пригласил Раису, Нину, незаметно подмигнув, предложил приятелю. Вадиму было все равно: не жениться ведь на девке. В танце он прижался к Нине потеснее, ощутив, как пробуждается желание. И она не возражала, наперев на кавалера мягкой грудью. Так и танцевали. Вдохновленный обещающим началом, Витька предложил всем снова выпить, и компания расселась за столом, где прикончила вино и водку. У Вадима зашумело в голове. Положив ладонь на бедро девчонки под подолом сарафана, он стал гладить бархатную кожу. Нина словно не заметила. Он повел рукою выше и коснулся ткани трусиков. Никакого возражения. Вадима охватило вожделение, член в штанах напрягся, затвердев до состояния кости. Он поднял глаза на Витьку. Тот мгновенно все просек.

— Мне Раисой нужно пошептаться, — подмигнул приятель и поднялся. — Вы тут не скучайте. Раечка, идем!

Когда оба скрылись за дверями, Вадим облапил Нину и неловко чмокнул ее в губы. Девушка ответила, и с минуту они жарко целовались. А затем он встал и сдернул ее стула.

— Ну, идем! — потащил ее к дивану.

— Не пойду! — Нина стала вырываться. — Не хочу.

— Что ты из себя строишь? — прохрипел Вадим. Вожделение затмило ему разум. — Быстро! — он схватил ее за руку.

— Помогите! — закричала вдруг девчонка.

На ее истошный вопль из соседней комнаты выскочили Витька и Раиса. Сарафан последней находился в беспорядке, и она его поспешно поправляла.

— Вы чаго тут лямантуете? — начала Раиса.

— Причапився, — Нина указала на Вадима. — Больно так схапив. Синяки наверно будуть, — потрясла она вырванной у него рукой.

— Што ж вы гэтак? — укорила Рая. — Витя мне казав: вы культурные студенты. Девушек не треба обижать. Сорам[11] вам!

На Вадима накатило. То, чего он так желал, похоже, не случилось, продолжения, скорей всего, не будет. Да еще какая-то деревня будет его упрекать?

— Будешь мне мораль читать? — он шагнул к Раисе и отвесил ей пощечину. — Мокрощелка пэтэушная!

Девушка негромко вскрикнула, а затем, схватив подругу за руку, потащила ее к двери. У порога обернулась.

— Участковому пожалуюсь! — заявила со злостью в голосе. — Ён саставе протокол, и цябе посадят на 15 суток. Будешь улицы мести!

Дверь захлопнулась.

— Надо уходить, — подошел к Вадиму Витька. — Райка — девка вредная, участковому, как обещала, настучит. Будут неприятности. Зря ты ее бил.

— А чего она меня учить морали вздумала? — окрысился Вадим. — А вторая целку стала строить. До трусов долез — и слова не сказала. Целовалась, обжималась, а когда повел к дивану, начала вырываться. Я ей, что, игрушка? Продинамила, зараза.

— Ты признался ей любви? — поинтересовался Витька. — Сообщил, что поразила прямо в сердце?

— Нет, — сказал Вадим и удивился. Говорить такое пэтэушнице?

— Без признания никто не даст, — просветил приятель. — Девкам нужно это слышать — от такого они просто тают. Вот тогда снимай с нее трусы.

— Я не думал…

— Ладно, — Витька вдруг засуетился. — Я сейчас немного приберу, после провожу тебя до остановки. Покури пока на улице.

Справился он быстро. Вскоре оба зашагали по деревне и свернули в переулок. Тот привел к нахоженной тропинке сквозь кусты. В отдалении маячили панельные дома. Двум студентам предстояло пересечь пустырь, выбраться на улицу Седых, ну, а там и остановка рядом.

— Участковому, когда придет, про тебя не расскажу, — утешал дорогой Витька. — Сообщу, что познакомились случайно — пили пиво за одним столом в стекляшке. Ты представился Вадимом, но не факт, что имя настоящее. А фамилии не знаю вовсе. Где искать и как? Побурчит он и отцепится. Мне-то что предъявит? Райку я не бил. Девка вредная, конечно, но на парня из своей деревни бочку зря катить не будет. Ей потом прохода не дадут.

Лучше бы Витька промолчал. Злость, притихшая немного, вспыхнула внутри Вадима с новой силой. Подогретая стаканом водки, она требовала выхода, и повод вдруг нашелся.

Миновав кусты, студенты вышли на пустырь. С правой стороны тропинки на расстеленном на травке покрывале загорал какой-то парень. Он уже, похоже, собирался уходить. Надев рубашку, он застегивал пуговицы на манжетах. На газетке перед ним лежали порезанные колбаса и хлеб. Рядом на траве стоял транзисторный приемник, из динамика которого лилась музыка. И Вадим узнал мелодию, под которую он с Ниной танцевал.

На глаза как будто накатила пелена. Подбежав поближе, он с размаху засадил ботинком по приемнику. Брызнула пластмасса, и транзистор замолчал.

— Ты чего творишь? — незнакомый парень подскочил и встал напротив. — Голова больная?

— Счас узнаешь! — осклабился Вадим и ударил его кулаком.

К удивлению, удар пришелся мимо. А затем под ложечку как будто засадили гирей. Задохнувшись, он согнулся и рухнул на траву. Сзади что-то закричали, а потом вдруг рядом оказался Витька. Он хрипел, держась руками за живот. В отдалении раздалась трель свистка. Наконец, Вадим немного продышался и, кашляя, поднялся на ноги. То, что он увидел, вмиг прогнало хмель из головы.

Его с Витькой окружили люди: двое мужиков с красными повязками на рукавах, третий — в милицейской форме. На его погонах — маленькие звездочки, старший лейтенант. Позади мужчин маячили Раиса с Ниной. На Вадима все смотрели хмуро. Парень, сбивший его с ног, торопливо одевался.

— Что тут было? — спросил милиционер, когда тот закончил.

— Да вот этот… — кивнул парень на Вадима. — Подскочил и пнул ногой приемник. Расхерачил его в хлам. Когда сделал замечание, с кулаками на меня полез. Вот пришлось немного успокоить. Заодно — его дружка. Тоже бить меня пытался.

— Видел, — закивал милиционер. — Как раз вышли из кустов. Этот? — повернулся он к Раисе.

— Он, — сказала пэтэушница. — Бил меня и Нинку лапал.

— Ясно, — старший лейтенант кивнул дружинникам. — Взять обоих. Отведем в опорный пункт, там составим протокол.

— У меня отец… — пытался возразить Вадим, но старший лейтенант не дал закончить.

— Помолчи! — уронил строго. — В пункте скажешь, когда спросят. Вы, товарищ, — повернулся к парню, на которого Вадим напал, — соберите, что осталось от приемника, и возьмите все с собой. Будет как вещественное доказательство.

— Дядя Коля, — внезапно подал голос Витька. — Что нам будет?

— А статья, Витек, — хмыкнул старший лейтенант. — Двести первая[12], часть первая. Или же вторая — как суд решит…

* * *
Не успел Пинчук переступить порог отдела внутренних дел, как его окликнул дежурный:

— Товарищ капитан! Начальник велел передать: как появитесь, немедленно к нему.

— Шимко? — уточнил инспектор дознания.

— Он, — подтвердил дежурный.

Пожав плечами, капитан направился к лестнице. Поднимаясь по ступеням, напряженно размышлял. Для чего начальник отдела внутренних дел приказал ему явиться, да еще с раннего утра? Никаких особых провинностей за собой Пинчук не числил. Есть проблемы со сроками по паре заявлений, но это ерунда, до конца недели разберется. В остальном все хорошо — ну, насколько это может быть у милиционера на хлопотной и невысокой должности. Тогда, спрашивается, зачем?

Так и не придя к какому-либо выводу, Пинчук вошел в приемную начальника отдела и поздоровался с секретаршей.

— У себя? — спросил у немолодой женщины.

— Да, — кивнула секретарша. — Заходите. Родион Степанович велел, чтобы сразу.

Вновь пожав плечами, капитан открыл оббитую дерматином дверь и вошел в просторный кабинет.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — выпалил с порога. — Вызывали?

— Проходи, Пинчук! — кивнул начальник, поднимаясь из-за письменного стола, украшенного целой батареей телефонов — обычного, внутренней связи и прямого с УВД. Обогнув его, он вышел к подчиненному и пожал ему руку, чем привел того в недоумение. — Присаживайся, капитан. Разговор есть непростой.

Подполковник устроился за столом совещаний, примыкавшим к начальственному, заняв место как бы равное с капитаном. Тем самым подчеркнул: мы сейчас с тобой — коллеги, которым нужно решить сложную проблему сообща.

— Ознакомься.

Дознаватель взял из рук шефа несколько листков под скрепкой и погрузился в чтение. Спустя несколько минут удивленно глянул начальника.

— Участковый мог представить дело как мелкое хулиганство. Этому Григоровичу выписали бы сутки или даже штраф, смотря какое настроение у судьи.

— Но потерпевший написал в заявлении «прошу возбудить уголовное дело», — кивнул Шимко. — Так заявление и зарегистрировано.

— Григорович… — протянул Пинчук. — Знакомая фамилия.

— Сын секретаря столичного горкома, — подтвердил Шимко. — Мне вчера оттуда позвонили, а потом и сам отец приехал. Спать как раз ложился… — он вздохнул. — С ним отправились в отдел, где и отдал ему сына. Заодно второго выпустил, чтобы тот не обижался и болтать не начал. Константин Сергеевич просил меня тихонько все прикрыть. Понимаешь?

— Засада, — догадался капитан. — Для начала участковый пусть перепишет протокол — вот и все дела. Откажу в возбуждении уголовного дела. Спишем на административку.

— Упрямится, — сморщился начальник. — Говорил я с ним. И понять его, конечно, можно: неприятностей боится. Есть свидетели и потерпевший, тот пожаловаться может. Ведь приемник, что ему сломали, стоит 80 рублей. Повторю: меня просили, чтоб без шума. Так что и административки для задержанных нельзя. Потому что судья, выписав штраф, обязан отправить в вуз телегу. Григорович-младший учится в университете.

Из которого его не исключат из-за горкомовского папаши, прикинул капитан. Но телега из суда все равно доставит неприятности. Шимко решил заработать благодарность партийного секретаря, избавив от хлопот подчистую.

— Побывай у этого Коровки, побеседуй с ним душевно, — продолжал подполковник. — Григорович обещал купить ему другойтранзистор. Готов хоть импортный «Грундиг» из комиссионного приобрести. Взамен пусть парень напишет заявление, что претензий к фигурантам не имеет, погорячился, мол, и просит их не привлекать.

— А девчонка? — капитан ткнул пальцем в протокол. — Та, которую ударил Григорович?

— С нею проще, — ответил подполковник. — Выпивала с фигурантами, обжимались, наверное. Пригрозить, что сообщим об этом в ПТУ, и она заткнется.

— Прокурорские не придерутся? — спросил Пинчук. — Когда будут отказной проверять?

— Будь спокоен, — хмыкнул подполковник. — С горкомом воевать не станут.

— Хорошо, — кивнул Пинчук.

— И еще: об этом не болтай, — подполковник помолчал. — Сделаешь, как надо, не забуду. Ты просил, чтоб дали комнату в семейном общежитии? С этим трудно, но тебе пойдем навстречу. Как уладишь дело, можешь заселяться.

— Спасибо! — капитан поднялся.

— Работай! — подполковник размашисто поставил визу на протоколе: «тов. Пинчук, к рассмотрению».

В кабинет, который дознаватель делил с напарником, уехавшим в отпуск, Пинчук только заглянул, чтобы позвонить заявителю. У того имелся телефон, да еще он оказался дома. Обещал дождаться Пинчука. Замечательно! Он напишет под диктовку заявление, а второе капитан возьмет у потерпевшей. Пригрозит, что сообщит о недостойном поведении в училище, и девчонка не откажет. Можно справиться за день. И тогда Пинчук получит то, чем мечтал — комнату в семейном общежитии. За нее платить копейки по сравнению со съемной, где он обретается сейчас. Да и Ленка плешь проела: хочет завести детей. С этим у него проблема: семьям с маленьким ребенком комнаты в столице не сдают. Никому не нужно, чтоб его будили ночью плачем и чтоб ванную завесили пеленками…

Прижимая к груди дерматиновую папку, куда он спрятал стопочку бумаг по заявлению Коровки, капитан смотрел на проплывавшие за окном трамвая городские виды. Почему начальник доверился ему? Ответ нашелся почти что сразу: большинство офицеров райотдела — минчане. Кто живет с родителями, кто-то — и в своей квартире. А Пинчук перевелся в Минск из области, потому и мыкается по чужим углам. Оставалось получить квартиру в городе, но такое от начальника зависит. Вот проявит себя с лучшей стороны, а потом Шимко поручит что-то вновь. В их службе нередко возникают щекотливые вопросы. Если проблему не задавить на корню, возбуждается уголовное дело. Копия постановления о возбуждении идет прокурору. Расследование ведут следователи. Конечно, и они при необходимости могут черного бычка отмыть добела, но это уже будет их заслуга, не Шимко.

Если капитан решит вопрос, то начальник не обидит. Так пробиться можно высоко. Поддержка из горкома партии значит много. Услугу не забудут. Шимко со временем переведут в городское УВД, и он потащит Пинчука наверх. Или на более теплое место. Например — в дознание ГАИ. Там каждый второй материал щекотливый…

С такими мыслями капитан доехал до конечной остановки. Нужный ему дом оказался почти что рядом. Сверившись с табличкой над подъездом, капитан поднялся на второй этаж и позвонил в дверной звонок…

Спустя час он вышел из квартиры. Хлопнув дверью, Пинчук трудом сдержался, чтоб в сердцах не послать по-матушке Коровку. Или же на скотобойню, но постеснялся старушки, медленно поднимавшейся ему навстречу.

По пути на площадь Якуба Коласа, где располагался РОВД, Пинчук лихорадочно просчитывал варианты. Вот упрямый же гаденыш! Из-за него перспектива получения комнаты в семейном общежитии отодвинулась далеко. Или в никогда.

Что же делать? В принципе, есть вариант. Рискованный и сложный. Но чем черт не шутит?

Дальнейшее теперь зависело от решения Шимко. Кровь из носу нужно убедить. Шанс, который вдруг представился, упускать нельзя, вновь такой нескоро подвернется.

Подполковник был занят, пришлось немного подождать в приемной. Когда из кабинета вышли разгоряченные накачкой начальники угрозыска и ОБХСС, Пинчук скользнул в открывшуюся дверь. Шимко курил за письменным столом, пуская дым перед собой.

— Это ты… — сказал, заметив подчиненного. — Чего пришел?

— Есть разговор, товарищ подполковник, — по порученному вами делу.

— Присядь! — начальник указал на стул у приставного столика.

Пинчук последовал приказу. Папку положил перед собой.

— Говори!

— Был у потерпевшего. Заявление писать не хочет — отказался наотрез. Более того, угрожает жалобой в ЦК КПСС. Говорит: найду на вас управу, если вздумаете отмазать негодяев.

— Вот как? — Шимко вмял сигарету в пепельницу. — Что ты предлагаешь, капитан?

— Да закроем подлеца — и все дела.

— По какой статье?

— Той же двести первой, за хулиганку. Я поговорю с студентами. Сидеть они не захотят, поэтому покажут то, что нужно. Шли мирно к остановке, а этот в общественном месте разлегся на покрывале голым, распивал спиртное, ругался матом. Колбаска у него была нарезанной? Значит, ножик тоже был. Музыка у него орала, мешая отдыху советских граждан, проживающих в деревне.

— Общественное место? Там пустырь!

— Тропа есть, люди ходят, — Пинчук нисколько не смутился. — Ребята сделали ему замечание, он в ответ набросился на них с кулаками. Ударил каждого по паре раз. За нож схватился. Студенты в драку не полезли, убежали, а затем явились к нам и написали заявления. Негодяя мы нашли и привлекли к ответственности.

— Считаешь, что получится?

— Что тут сложного? — пожал плечами лейтенант. — Две очных ставки — и на Володарского[13]. Голый в общественном месте — исключительный цинизм. В драку он полез в ответ на попытку граждан пресечь противоправные действия — особая дерзость. Вторая часть. Дела по двести первой расследовать несложно, следователь подмахнет — и в суд. А там злодей пусть говорит, что хочет. Да кто ж ему поверит, когда есть потерпевшие, к тому же не бомжи, а советские студенты? Статья до пяти лет, получит парочку как минимум. И пускай оттуда пишет жалобы. Зэки этим постоянно развлекаются, жизнь на зоне скучная.

— Протокол? — напомнил подполковник.

— Бумаги сделаю новые. Хлопну регистрационный штамп с тем же номером и датой.

— Суд… — задумчиво сказал Шимко. — Григорович попросил без шума.

— Его сын пойдет свидетелем, шума не случится. Более того, его похвалят. Комсомолец проявил принципиальность и пресек противоправные действия. Суд состоится при пустом зале. Коровка — сирота, родственников не имеет. Пришел из армии, на работу не устроился, готовится к поступлению в консерваторию.

— Музыкант?

— Играет на гитаре, — Пинчук махнул рукой. — На стене висела. В колонии ему это пригодится, — он улыбнулся. — Там поощряют самодеятельность.

— Хорошо, — кивнул начальник. — Занимайся.

— Но с одним условием, товарищ подполковник.

— Каким?

— Фигурант живет один в квартире. У него полуторка. У вас ведь связи в исполкоме? Как получит срок, пускай Коровку выпишут. Его государство другой жилплощадью обеспечит — на зоне. Я хочу, чтоб квартиру осужденного отдали мне.

— А не жирно будет, капитан? — сморщился Шимко. — Да отдельное жилье ждут лет десять! Ты здесь сколько служишь?

— Что ж… — Пинчук встал и отодвинул папку. — Придется возбуждать уголовное дело в отношении Григоровича.

Это было наглостью, что Пинчук прекрасно понимал. Рисковал, но был уверен, что никто другой в райотделе на такое не подпишется. Одно дело — отмазать от тюрьмы, а другое — состряпать обвинение. За такое живенько впаяют треху в плечи как с куста. Ну, а он… Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Квартира того стоит.

— Успокойся, капитан, — сбавил обороты подполковник. — Ты должен понимать: вопрос жилья в отделе очень острый. Дашь тебе квартиру — обидишь очень многих. Станут жалобы писать.

— Так выделение проходит через исполком, — напомнил Пинчук, примостившись вновь на стуле. — Вы напишете туда письмо, о котором посторонним знать не обязательно. Ходатайство. А коллегам я скажу, что квартиру получил через жену.

— Хм! Пожалуй, можно, — согласился Шимко. — Вот что, позвоню я Григоровичу. Мы послушаем, чего он скажет.

Начальник райотдела снял трубку с аппарата…

Спустя пять минут Пинчук вышел из приемной, счастливо улыбаясь. Получилось! Григорович согласился. Капитан его прекрасно понимал. Никому не хочется, чтобы сын сидел в тюрьме. Исключили бы из комсомола, а затем — и из университета.

Конечно, секретарь горкома проблему бы решил — через прокуратуру или суд. Все же не убийство и не изнасилование. Так — мелкая шалость. Но политическая окраска налицо, и нельзя, чтобы Григорович, занимающий столь ответственную должность в горкоме, был замаран тем, что не уследил за единственным сыном. Партию нельзя компрометировать!

Только в этом случае ни Шимко, ни Пинчук не дождутся благодарности.

Ну, а так обстоятельства складывались лучшим образом. Скоро можно будет подбирать шторы для своей квартиры. Ленка это дело очень любит. Холостяцкая берлога глупого Коровки превратится в их уютное семейное гнездышко.

А ее пока еще хозяин сам же виноват — нужно было подписать бумагу. Пусть теперь пеняет на себя…

Глава 3

Инспектор Борису не понравился — мутный он какой-то, скользкий. Поначалу вел себя прилично: представился, сказав, что хочет разузнать побольше о вчерашнем. Борис позвал его к столу, где оба сели. Борис и рассказал, как было дело. Вопросов капитан не задавал, лишь только слушал. Бориса это удивило: для чего пришел? Опять же показания его не стал записывать. Странно. В прошлой жизни Борису довелось встречаться с следаками, и он прекрасно помнил, что вели они себя иначе. Домой к нему ни разу не ходили — еще чего? — а вызывали в РОВД повесткой. А этот почему-то притащился… Вдобавок слушал невнимательно — скользил глазами по сторонам, разглядывая обстановку. Когда Борис умолк, спросил, ткнув пальцем в висящую на гвоздике гитару:

— Играете?

— Занимаюсь, — подтвердил Борис. — В консерваторию надумал поступать. Готовлюсь.

Почему он так сказал, Борис и сам не знал. С консерваторией он сам пока не определился. Но откровенничать с инспектором пропало всякое желание.

— Понятно, — капитан кивнул. — С кем проживаете в квартире?

— Один. Мать умерла два года как.

— И, что, никто здесь больше не прописан?

— Никто, — кивнул Борис. — Были квартиранты, пока я в армии служил, но их отсюда выписал, когда вернулся.

— Это хорошо, — сказал следак и внезапно начал: — Вы написали в заявлении, что просите привлечь тех, кто с вами дрался, к ответственности за хулиганство. Короче, посадить. Вам их не жалко? Парни молодые, сломаете им жизнь. Из вуза исключат, из комсомола — тоже.

— Я их не трогал, сидел и слушал радио, — набычился Борис. — А этот вдруг приемник мне размолотил и с кулаками на меня полез. За ним дружок его вдогонку.

— Разбитый приемник вам компенсируют деньгами, — сообщил следак. — Если захотите — купят импортный из комиссионки, получше вашей «Спидолы». Согласны?

— «Спидолу» мне друг на день рожденья подарил, — нахмурился Борис. — Служили вместе на границе. Дня не попользовался. Нет, если б этот извинился, попросил прощения… Я человек не злой. Но он же всем хамил в опорном пункте и угрожал, что его папа с нами разберется. Скотина пьяная, мажор советский! Таким полезно посидеть. Я вижу: вы пришли, товарищ капитан, чтобы его отмазать? Предупреждаю, что так дело не оставлю. Пожалуюсь в прокуратуру, а нужно — так в ЦК КПСС!

— Успокойтесь! — капитан натужно улыбнулся. — Пришел к вам, чтобы разобраться в деле. Согласитесь, странно: студенты, комсомольцы, и так себя ведут. Вдруг что-то упустил? Ведь я обязан провести дознание по делу скрупулезно, всесторонне. Значит, вы настаиваете на привлечении их к ответственности?

— Да! — кивнул Борис. — И мнения не поменяю.

— Ваше право, — буркнул капитан и встал. — Небольшая просьба, Борис Михайлович. Разрешите осмотреть квартиру? Мне обещали дать полуторку, — добавил торопливо. — Интересуюсь планировкой — как они устроены.

— Пожалуйста, — Борис пожал плечами.

Гость приступил к осмотру. Заглянул за ширму в спальню, затем проверил кухню с санузлом. Задал вопросы о квадратных метрах, тепло ли здесь зимой, спросил и о соседях. Как будто покупать жилье пришел, а не допрос снимать. Даже попросил взглянуть на ордер. Борис показал — не жалко.

— Что ж, понятно, — сказал следак, вернув ему документ. — Значит так, Борис Михайлович. Как говорил, мне поручили дознание по делу. Я вызову вас повесткой для дачи показаний.

— А их посадят?

— Возможно, — ответил капитан туманно. — Как суд решит.

На том и распрощались. Когда следак ушел, Борис задумался. Странный гость. Нет, рупь за сто, что собирался попросить его подписать бумагу с отказом от претензий к двум студентам. Папаша пьяного мажора надавил. Кто, интересно, он? Какой-нибудь начальничек, конечно. Блин, и здесь такая же фигня, как в прошлой жизни. А в интернете кое-кто писал, что в СССР все было справедливо. Сюда бы этих умников! Квартиру капитан зачем осматривал? В то, что ему дадут такую, верится с трудом. Для чего тогда? Поразмышляв, Борис обулся, закрыл квартиру и потопал в гастроном. Не за продуктами — поговорить с директором. Она поможет разобраться, что здесь не так.

Алексеевна его выслушала, не перебивая. Затем спросила:

— Как фамилия студента, который угрожал?

— Григорович, — сказал Борис.

— Имя-отчество его запомнил?

— Вадим Константинович.

— Плохо дело, — вздохнула Алексеевна. — Константин Сергеевич Григорович — секретарь Минского горкома партии. Сам понимаешь — человек влиятельный. Сыночка от тюрьмы отмажет непременно, и ты ничего не сделаешь. Начнешь настаивать — посадят самого. Нужно было согласиться с капитаном и подписать отказ. Черт с ним, с приемником!

— Если б дело только в нем, — вздохнул Борис. — Сыночек этот разозлил меня. Все пальцы гнул в опорном пункте, дескать, вас плясать заставлю. Козел безрогий!

— С таким папашей можно пальцы гнуть, — просветила Алексеевна. — Нарвешься ты на неприятности.

— Что делать?

— Позовут к инспектору — подпиши бумагу, которую предложит.

— А не поздно?

— Вряд ли, — директор покачала головой. — Ментам так проще: получили заявление — и закрыли дело. Хотя… Квартиру, говоришь, смотрел?

— Интересовался.

— Возможно, ошибаюсь, — Алексеевна помедлила. — Помнишь, перед твоим уходом в армию мы говорили о квартире? Я тогда сказала: ты ее можешь потерять. Полгода в ней отсутствуешь — и утратил право на жилье. Пусть служба в армии — причина уважительная, но могут шахер-махер сотворить. С жильем в столице очень трудно, чтобы получить его, на что только ни идут! Тогда вопрос решили — ты сдал полуторку субквартирантам. Только вот что… У милиции, насколько знаю, есть негласная договоренность с исполкомом. Если арестованный за преступление живет один в квартире и по суду получит срок, его жилье передают ментам. Понятно?

— Вы полагаете?..

— Не знаю, Боря, — Алексеевна вздохнула вновь. — Верить, что такое может вдруг случиться, не хочу. Другое время, партия репрессии публично осудила. За соблюдением социалистической законности в стране следят. Состряпать дело против невиновного? Героя-пограничника? Да я сама в ЦК пойду! Не побоюсь.

— Не нужно, Валентина Алексеевна, — сказал Борис. — Листок бумаги с ручкою найдутся?

— Держи! — придвинула к нему листок и шариковую ручку.

Он взял и написал на нем пять цифр и имя. Отдал директору.

— Если вдруг меня задержат, позвоните. Мой друг Сергей. Отец его юрист, профессор, заведует кафедрой уголовного права. Скажите, что мне нужен адвокат Коган.

— Слыхала про него, — сказала Алексеевна. — Только он берется не за каждое дело. И дорого возьмет.

— За деньги не волнуйтесь — заплачу. Я получил вознаграждение за изобретения. Отцу Сергея Коган не откажет — они давно знакомы.

— Хорошо, — директор спрятала листок. — Как я узнаю, что у тебя возникли неприятности? В милиции не скажут. Кто я для них?

— Инспектор обещал прислать повестку, — сказал Борис. — Как получу, приду сюда, отдам ключи от квартиры. За ними не вернулся, значит, посадили. Тогда звоните другу.

— Ох, Боря! — директор покачала головой. — Ну, прямо, как в тридцать седьмом году. Тогда многие держали дома чемоданчики с вещами для тюрьмы, чтобы, когда придут за ними, с собой все было. Сама не видела, конечно, но мне об этом говорили.

— Спасибо, что напомнили, — сказал Борис. — Подготовлю.

— Тьфу на тебя! — воскликнула директор. — Забудь! Не будет этого!

— Вы только другу позвоните, не забудьте, — попросил Борис.

— Не беспокойся, сделаю, — вздохнула Алексеевна…

* * *
Следователь Советского РОВД лейтенант Мурин с недоумением листал папку с уголовным делом. За год работы он уже усвоил, что дела, возбужденные дознанием, расследуются милицией халтурно — лишь бы поскорее спихнуть их следствию. Что, впрочем, и понятно. По статье о злостном хулиганстве, где предусмотрено не такое уже малое наказание — до пяти лет усиленного режима, срок расследования сокращенный. Крутись как хочешь.

Только, вопреки обыкновению, в этот раз дознаватель Пинчук буквально выпрыгнул из шкуры. Или из кителя. Протокол осмотра места происшествия составлен каллиграфическим почерком, словно школьница писала. Пускай там ничего не найдено, зато бумага есть, подшита, и Мурину не надо самому тащиться в тот Зеленый Луг. Есть протокол допроса подозреваемого, тот все отрицает. Паспорт задержанного изъят и к делу приобщен. Что там с доказательствами… Порядок. Два допроса потерпевших, две свидетельницы. В общих чертах версию подтверждают: нахал загорал нагишом, в ответ за замечание послал двух положительных парней на три веселых буквы. Когда те предложили прекратить нарушать общественный порядок, пустил в ход кулаки. В реальности, конечно, было все не так: студенты вряд ли изъяснялись протокольно, но сойдет. Исключительный цинизм и особая дерзость негодяя налицо. Что еще? Не судим, не привлекался, так еще не вечер. На учетах в диспансерах не состоит. Ага! После демобилизации из армии на работу не устроился. По сведениям участкового инспектора в общественной жизни района участия не принимал. Непонятно, правда, почему участковый не вынес ему предупреждение о недопустимости тунеядства, но не суть. Тип однозначно отрицательный и аморальный. Что ж, можно предъявлять обвинение и нести постановление об аресте для получения санкции у прокурора. А тот вникать не будет — с хулиганами сегодня строго.

Следователь перевернул последние страницы. Надо же! Дознаватель даже очные ставки провел, хотя уголовно-процессуальный кодекс не позволяет ему этим заниматься. Такие первоначальные следственные действия — прерогатива Мурина. Но не вызывать же потерпевших и свидетелей повторно, тем более — тащить в СИЗО на Володарку… Полдня уйдет коту под хвост. Лучше все исправить.

Мурин вынес постановление о принятии уголовного дела к своему производству задним числом, под той же датой составил отдельное поручение дознанию провести очные ставки. Старания трудолюбивого Пинчука обрели видимость законности.

Осталась ерунда. Составить обвинение: такого-то числа в указанном в материалах дела месте Борис Михайлович Коровка, находясь в состоянии алкогольного опьянения и в обнаженном виде, оскорблял общественную нравственность с исключительным цинизмом. С особой дерзостью оказал сопротивление представителям общественности Вадиму Константиновичу Григоровичу и Виктору Ивановичу Зенькову, пресекавшим его противоправные действия, чем грубо нарушил общественный порядок и выразил явное неуважение к обществу, то есть совершил преступление, предусмотренное ст. 201 ч. 2 УК БССР. Слова казенные, корявые, но для Коровки грозные — ими говорит Закон большой страны. Вот, все в порядке. Осталось самому наведать ИВС. Дать прочитать Коровке постановление о привлечении его в качестве обвиняемого и, не озаботившись особо словами арестанта, составить краткий протокол допроса. Пинчук предупреждал: фигурант упертый. Вину не признает, утверждает, что это потерпевшие на него напали. Однако сообщить ему, что чистосердечное признание облегчает участь, конечно, стоит. Сейчас, не Сталинские времена, конечно, признание царицей доказательств не является, но, если обвиняемый признал вину, суды на направленные им дела смотрят благосклоннее. Не согласится с ним Коровка — не беда. Мурин объяснит: меру пресечения определяет прокурор, а наказание выносит суд. На том его работа завершится. Другие бы дела вот так же быстро щелкать…

* * *
Дверь за спиной закрылась с лязгом, заскрипел замок. Борис шагнул вперед и огляделся. Камера со сводчатым, кирпичным потолком, с него свисает на шнуре электрическая лампочка. Горит ярко, но в камере все равно немного сумрачно, особенно у двуярусных нар. Сейчас с них на Бориса смотрело множество любопытных глаз. А рожи их хозяев добра не обещали. Как там следователь ему сказал? «Посидишь с блатными в камере, еще не в том признаешься?» Сволочь милицейская… Поперек порога лежало полотенце. А обитатели камеры ждали дальнейших действий новичка.

— Всем привет, — сказал Борис. — Кто тут старший?

— Подойди, — послышалось из угла.

Борис перешагнул полотенце и отправился на голос. Лица обитателей нахмурились. Особенно у седого мужчины с морщинистым лицом. На запястьях его рук — наколки. Знакомые наколки. И лицо его похожее на печеное яблоко, он тоже видел.

— Дядя Саша?!.

— Я тебя знаю? — свел брови к переносице сиделец.

— Ресторан «Журавинка», лето позапрошлого года, — напомнил Борис. — Я с Быком сцепился из-за девушки. Он с пером ко мне полез. Ну, перо я выбил, а его скрутил. Хотел звать милицию, но тут вы подошли и попросили за него. Я согласился разойтись миром. Вы тогда еще бутылку коньяка на мой столик передали.

— Было такое, — хмыкнул дядя Саша. — Обзовись-ка.

— Борис Коровка.

— По какой статье закрыли?

— Двести первой, часть вторая.

— Ну, пацан ты резкий, — дядя Саша улыбнулся уголками темных губ. — Здесь по первой ходке?

— Да.

— Тогда не понимаю. К нам зачем тебя засунули? Люди здесь серьезные сидят, все на зоне не по разу побывали. И статьи у них другие.

— В несознанку я пошел, — сказал Борис, — вот следак и обозлился. Обещал, что посижу тут с вами — и не в том признаюсь. Мент поганый!

— Беспредельщик, — подтвердил сиделец. — Что там в твоей сумке?

Борис стал выкладывать на шерстяное одеяло, принесенное с собой добро. Десять пачек «Примы» — пачки вскрыты и проверены. Следом колбаса в бумаге. На куски порезана небрежно, криво — проверяли при осмотре. Вдруг внутри заточку спрятал? Чай в бумажных пачках, спички и конфеты-леденцы. Шоколадные сидельцам не положены, как и сигареты с фильтром.

— Угощайтесь! — предложил авторитету. — Хлеба только нет.

— Ну, черняшки мы найдем, — хмыкнул дядя Саша. — А за курево благодарю. Наше кончилось вчера, нового пока не передали.

— Забирайте все! — сказал Борис. — Не курю я. Для людей принес.

— Правильный пацан! — одобрил дядя Саша и распорядился: — Щавлик, стол сооруди. Поедим как люди, Боря грева нам принес…

Спустя час Борис лежал на нарах, листая в памяти события последних дней. Две очных ставки, на которых напавшие на него студенты безбожно врали, а Пинчук их только поощрял. На возражения не обращал внимания и в протокол не внес. Борис не стал его подписывать. Инспектора такое не смутило, он просто сделал в документе нужную отметку. Борис рассчитывал, что следователь разберется, но тот с ним встретился лишь для того, чтобы уточнить детали дела.

— Здесь все неправда, — сказал Борис, горя надеждой. — Студенты на меня напали, а не я — на них. Они же пьяные в дымину были, приемник мне разбили. Поговорите с участковым и с дружинниками, они все видели. Пускай расскажут.

— Показания свидетелей и потерпевших, имеющиеся в деле, свидетельствуют об обратном, — пожал плечами лейтенант.

— Они сфальсифицированы Пинчуком. Он приходил ко мне домой и уговаривал отказаться от претензий к Григоровичу, ведь у того отец — секретарь горкома партии. Я отказался, тогда он и состряпал дело.

— Не клевещите на сотрудника милиции! — возмутился лейтенант. — За это можно и привлечь. Рекомендую вам признать вину. Суд это примет во внимание.

— И добавит срок, — сказал Борис. — А я сидеть не собираюсь. Тем более что не за что. Я не согласен с обвинением.

— Вы можете об этом написать, — пожал плечами лейтенант и придвинул протокол. — Имеете такое право.

Борис и написал. И то, что дело в отношении его сфальсифицировано, не забыл упомнить. Лейтенанту это не понравилось, потребовал, чтобы он исправил, грозил, что пожалеет. Борис уперся, потому, наверное, и оказался в камере с рецидивистами. Сейчас же, вспоминая это, он поражался, с каким спокойствием бездушная милицейская машина крутила жернова. Всем на Коровку было наплевать. Но милиционеры в форме — тоже люди, и под мундирами у них — сердца, а там должно быть сострадание или, на худой конец, хотя бы чувство справедливости. Однако нет… Почему? Ведь в СССР имеются законы, их исполнение навроде контролируют. Прокуратура, суд, над ними — партия. Система дала сбой, или она так и работает, ломая судьбы своих граждан, когда те вдруг попытаются напомнить ей о справедливости?

Сейчас Борис не удивлялся, что СССР распался. В той жизни многие писали в интернете, и не только в нем, что случился заговор, инспирированный Западом. Его агенты СССР и развалили. Враги добились своего. Но взять хотя бы те же США. У них, что, нет врагов? Ага. Да пиндосов ненавидит вся планета! Когда Нью-Йорке взорвали башни-близнецы и там погибли тысячи людей, во многих странах ликовали. На улицах плясали… Где только пиндосы не обосрались! Вьетнам, Ирак, Афганистан… Из всех убрались восвояси. И что, Америка распалась? Да хоть бы хны! Выходит, что устройство США покрепче будет, чем у СССР. Хотя советские газеты убеждают, что нет в мире лучше и справедливее страны, чем Союз республик нерушимый. Здесь все для человека. Ну да, конечно. Один из них сейчас кукует в камере, куда попал по сфальсифицированному обвинению.

Боялся ли Борис? На удивление, не очень. Да, временами страх накатывал. Попасть на зону очень не хотелось. Тогда он вспоминал пророчество монаха. Тот предсказал ему клевету с узилищем, и им реченное сбылось. Но далее монах предрек, что Бориса ожидает искушение мирскою славой. В колонии его не испытать, а это означает, что сидеть не будет. Пускай менты пришили дело, но у него имеются друзья, которые помогут. С этой мыслью он уснул…

* * *
Немолодой мужчина в костюме и рубашке с галстуком переступил порог комнаты, где обитали следователи. Прихрамывая, прошел к середине кабинета. Пока он двигался, Мурин разглядел на пиджаке его медаль и орден. Еще — ортопедический ботинок на одной ноге.

— Матвей Моисеевич Коган, адвокат, — представился вошедший. — Мне нужен следователь Мурин.

— Это я, — встал лейтенант. — Рад видеть вас, Матвей Моисеевич.

— Мы знакомы? — поднял брови адвокат.

— Нет, — лейтенант смутился. — О вас нам на юрфаке говорили.

— Надеюсь, не ругали? — улыбнулся Коган.

— Нет, что вы! — закрутил головой следователь. — Хвалили. Лучший адвокат республики. Чем обязан вашему визиту?

— Городской коллегией адвокатов назначен защищать в суде Бориса Михайловича Коровку. Вы вели следствие по его делу?

— Да, — ответил Мурин. — Но, позвольте… Вы знаменитый адвокат, а там простая хулиганка. Дело-то пустяшное.

— Для кого пустяк, а кому-то заключение под стражу, — хмыкнул адвокат. — Причем, заметьте, не рецидивисту, а гражданину, прежде не судимому. Которому вдруг оказаться в камере — тяжелое испытание. Могу я встретиться с подследственным?

— Да, конечно, — ответил уязвленный этой отповедью Мурин и достал из сейфа папку. — Дело готово. Можно предъявлять обвиняемому и защитнику. Не хотите прямо здесь ознакомиться?

— Давайте соблюдать формальности. Я изучу дело в присутствии подзащитного в изоляторе. У отдела ждет такси, — ответил Коган. — Предлагаю зря не тратить время…

Дорогой Мурин размышлял. Почему защитником столь незначительной фигуры как Коровка, был назначен Коган? Тот, чье имя с восхищением и страхом на устах произносит вся милиция республики? Прокуратура, кстати, тоже. Коган не пропустит ни одной ошибки в деле, небрежности или торопливости. Если захочет, сам встретится с фигурантами дела, уточнит, что же они на самом деле хотели рассказать дознавателю. И тогда держись! В суде развалит обвинение на раз.

«Предупрежу Пинчука, — подумал лейтенант. — Пусть знает. Если накосячил с доказательствами, пускай готовится за это получить. И примет меры. Здесь замешан секретарь горкома партии. Пусть звонит судье и прокурору. Потому что, если вдруг Коровку оправдают, Григоровичу несдобровать. Нам на орехи прилетит…»

Такси доставило их на Володарского к Пищаловскому замку. Под лязг электрических замков, постоянно гремящий в гулких коридорах, следователь провел адвоката, предъявившего ордер юрконсультации, на лестницу, ведущую на второй этаж. Поднявшись по ступеням, они вступили в коридор, где по левую сторону имелись следственные кабинеты, а по правую — «пеналы», куда временно засовывают заключенных, пока за ними не придет конвой. Обоих вид не удивил — бывали в этом коридоре не по разу. Лейтенант зашел во второй по счету кабинет, следом прохромал защитник. Заказав привести подследственного, Мурин предложил Когану присесть.

Кабинет, как и прочие в этом коридоре, представлял собой комнату со скудной мебелью — грубым столом и прикрученными намертво к полу табуретами. Все покрыто толстым слоем краски, как и стены — голые, без плакатов и портретов. Даже столь любимого милицией изображения Дзержинского не наблюдалось. Вид из единственного зарешеченного окна открывается во двор СИЗО.

Ждать пришлось недолго. Скоро дверь открылась, и в кабинет вступил подследственный. Только здесь он опустил руки, до этого сведенные за спиной.

— Присаживайтесь, гражданин Коровка, — сказал Мурин, указав на табурет напротив их стола, и добавил, когда тот подчинился. — Приступим…

Часом позже с той же папочкой в руках он вышел из СИЗО довольный. Процедура предъявления «двухсотки»[14] прошла без затруднений. Для начала Мурин представил Коровке адвоката и испросил его согласия на назначение Когана защитником. Тот не возражал. После чего папка с уголовным делом перешла в руки адвоката. Тот стал ее листать, периодически спрашивая подзащитного об обстоятельствах случившегося. Тот все отрицал, утверждая: «Меня подставили». Коган что-то помечал в принесенной с собой тетради. Мурин, не теряя времени, вел необходимый протокол. Когда беседа завершилась, Коган его молча подписал и посоветовал сделать тоже и Коровке. Тот слегка поупирался, но защитника послушал. После чего Коган попросил следователя оставить их наедине. Лейтенант не возражал. Вложив подписанный сторонами прокол в папку с делом, забрал его и удалился. И вот сейчас, шагая к остановке, думал, что расхваленный Коган не такой уж и страшный. Ходатайств он не заявлял. С подследственным повел себя как обыкновенный адвокат, назначенный по делу в приказном порядке. Затруднений с ним, скорей всего, не будет — особенно, если предпринять намеченные меры. Суд вынесет Коровке приговор, а Мурин после будет всем рассказывать, как расследованное им дело не смог порушить даже сам великий и ужасный Коган…

* * *
— Коровка — на выход! Без вещей, — велел заглянувший в камеру надзиратель.

Борис встал с нар и направился к двери. Надзиратель отвел его в кабинет, где за столом сидели знакомый ему следователь Мурин и немолодой человек в костюме. На пиджаке его виднелись орден и медаль.

— Здравствуйте, Борис Михайлович, — сказал он, когда его представил Мурин. — Меня назначили вас защищать в суде. Вы согласны?

— Да, — вежливо кивнул Борис, с трудом заставив себя подавить подхлынувшую к горлу радость. Не нужно, чтоб следак ее заметил.

Дальнейшее его немного охладило. Коган задавал ему вопросы спокойно, без эмоций, а, расспросив, без возражений поставил подпись под проколом, подсунутым ему следователем. Когда тот предложил Борису сделать тоже, он уперся, Коган рекомендовал не возражать. С неохотой Борис все же расписался в протоколе. Когда следак ушел, Коган улыбнулся:

— Теперь поговорим, как развалить состряпанную милицией фальшивку. Семейство Щербаченей просило передать вам привет и их уверенность, что скоро встретитесь.

— Спасибо, Матвей Моисеевич! — обрадовался Борис, догадавшись, что адвокат в присутствии Мурина разыгрывал неведомую ему роль. — Благодарю, что согласились стать моим защитником.

— Не стоит благодарности, — улыбнулся Коган. — Давайте для начала подпишем договор об адвокатской помощи. Таков порядок.

Он достал из портфеля и положил на стол несколько листков и авторучку. Не шариковую — перьевую, с золотым пером.

Борис присел и подписал, почти не глядя. Глаз зацепился лишь за сумму в договоре. Копейки…

— Я заплачу вам больше, — сказал, вернув листки и ручку. — Сколько скажете.

— Не нужно, — отказался Коган. — У меня к вам будет просьба. У Щербачени мне сказали, что это вы изобрели протезы из титана, с шарниром на ступне. Это правда?

— Я только предложил идею, — Борис пожал плечами. — Протезы сделали другие люди. Но в авторском свидетельстве я значусь.

— Я держал в руках протез сына Павла Леонидовича, — вздохнул защитник, — хочу себе такой. Это сказка! Легкий и красивый, ходить с ним можно не хромая.

— Как я могу помочь? — спросил Борис.

— Их изготавливают в Комсомольске-на Амуре. Открыли мастерскую при авиазаводе. Но слух уже прошел — там очередь на годы. Знакомых в Комсомольске-на-Амуре не имею — там никого не защищал. Москва и Минск, Ленинград, Махачкала — везде есть благодарные мне люди. В Комсомольске нет. Я попрошу вас написать на завод ходатайство. Изобретателю, да еще Герою не откажут.

— Конечно напишу, — Борис пожал плечами. — И без того б не отказал. Вы ветеран войны.

— Там в очереди тоже ветераны, — сообщил защитник. — Разумеется, я попрошу у вас ходатайство, когда покончим с этим делом и вы выйдете на свободу.

— У нас получится? — спросил Борис.

— Понимаю, сомневаетесь, — улыбнулся Коган. — Против нас играют большие люди. Фамилии произносить не нужно! — упредил Бориса. — Тем более в суде. Но у нас есть преимущество. Закон вы не нарушили, а они пытаются. В таких делах опасаются огласки, а мы ее им обеспечим. Да так, что вздрогнут! — Коган сжал кулак. — Ладно, при Сталине беззаконие творили, но чтоб сейчас? Состряпать обвинение на ровном месте? Посадить в тюрьму Героя? Обнаглели. Окоротим. В те непростые времена людей мы тоже защищали — и вполне успешно: им выносили оправдательные приговоры. Сейчас тем более добьемся. Для начала расскажите мне подробно, как было дело…

Когда Борис умолк — Коган слушал, помечая что-то у себя в тетради, затем спросил:

— Вы о своих наградах милиционерам сообщили?

— Они не спрашивали, — Борис развел руками. Почему сам им не сказал? Менты бы не поверили. В ответ на просьбу привезти удостоверения только б похихикали. В их глазах он более чем клоп — мелкий и вонючий. Скоты в погонах…

— И не нужно говорить, — сказал защитник. — Пусть будет им сюрпризом. О том, что вы инвалид, следователь в курсе?

— Нет.

— Замечательно! — Коган радостно потер ладонями. — Теперь я попрошу вас встать и снять рубашку.

Борис послушался.

— Досталось вам, — вздохнул защитник, разглядев отметины на теле подзащитного. — Война… Одевайтесь. Когда осматривали вас в СИЗО, шрамы в карточку внесли?

— Наверное. Врач вопросы задавал: откуда у меня, и где их получил.

— А следствие не озаботилось на карточку взглянуть, — хмыкнул Коган. — Им же хуже. Значит так, Борис Михайлович. Понадобятся ваши документы на награды, еще — об инвалидности, свидетельства на изобретения. Где они?

— В квартире, в шкафу на верхней полке. Ключи у Валентины Алексеевны, она директор гастронома.

— В милиции их нет?

— Не брал с собой, — Борис впервые за беседу улыбнулся. — Подозревал, что могут задержать, и не хотел, чтоб шарили в квартире. Дознаватель, кстати, очень злился, когда ключей при личном обыске не оказалось. Наверное, собирался привести супругу, чтоб показать квартирку, которую намерился отжать.

— Ну, это меньшее из зол, — заметил Коган. — Могли и документы-то прибрать. С них бы сталось.

— Отморозки, — сказал Борис.

— Интересное словечко, — улыбнулся Коган. — Запомню. Но поступили вы предусмотрительно. Валентина Алексеевна даст мне ключи?

— Я напишу записку.

Забрав ее, Коган встал со стула и протянул Борису руку. Он ее пожал.

— Прощаюсь до суда, — сказал защитник. — Он будет скоро. Свидания мне больше не дадут. Я отыщу свидетелей — настоящих, а не тех, что в деле, и заявлю ходатайство в суде, чтоб их допросили. Потерпите, ждать недолго…

* * *
Выйдя из СИЗО, адвокат подошел к ждавшему его такси. Водителя он попросил подъехать через два часа, и тот послушался: Когана он знал давно и работал с ним охотно — адвокат хорошо платил. Защитник попросил отвезти его улицу Седых, где зашел в гастроном и обратился к продавщице с просьбой отвести его к директору. Представился ей и сообщил:

— Я виделся с Коровкой, только от него.

— Как он? — взволнованно спросила Алексеевна.

— Бодр и крепок духом, — ответил Коган. — Не переживайте — он боец. В войне с китайцами не дрогнул, а здесь — тем более. Мы победим, но, если вы поможете.

— Что нужно делать?

— Потребуется коллективное письмо, вернее, телеграмма. К ней больше уважения.

— В Центральный комитет?

— Что вы? — закрутил головой Коган. — Спустят на горком, а там… Вы понимаете. В редакцию газеты.

— «Правды»?

— Нет, — ответил Коган. — Партийная газета, и результат случится тот же. В «Известия» отправим. Там журналисты посмелее.

— Они пришлют корреспондента?

— Вполне возможно — случай исключительный. Под судом по сфальсифицированному делу — Герой Советского Союза, защитник острова Даманский. Но если не пришлют, то на контроль поставят и в Минск об этом сообщат. А здесь задумаются. Никому не хочется получить по шапке за неправосудный приговор. Я продиктую текст.

Директор взяла ручку и бумагу.

— Подписывать людей не заставляйте, — заметил адвокат, когда она закончила. — Пусть будет меньше, но чтоб потом не отказались. Ведь будут разбираться. Фамилия и инициалы, подпись. Все это тоже в тексте телеграммы. Недешево вам встанет, но я дам денег.

— Не обижайте! — отказалась Алексеевна. — Чтобы мы Борису пожалели? Его тут любят, им гордятся. Наш грузчик стал Героем! И человек он замечательный.

— Расскажете об этом на суде. Я заявлю вас как свидетеля. Борис ведь рассказал вам о случившемся еще до задержания? О дознавателе, который приходил к нему?

— Расскажу! — подтвердила Алексеевна.

— На заседании суда зал должен быть забит людьми. Сумеете организовать?

— Не сомневайтесь. Выходная смена будет вся.

— Последнее. Мне нужно взять в квартире у Коровки документы для суда, его награды. Вот записка от Бориса.

Алексеевна прочла ее и достала из ящика стола ключи.

— Идемте!..

Глава 4

«…На войне я был трижды ранен, и все три раза смертельно. Уважаемый редактор, сделайте меня инвалидом!..»

Ольга хмыкнула, взяла типографский бланк и стала заполнять его четким девичьим почерком. В исполком города Саранска. Направляем вам для реагирования письмо гражданина… Просим разобраться и о принятых мерах сообщить автору и редакции… Приколов к письму бланк скрепкой, она отложила его в сторону. Заведующая отделом завизирует ответ, письмо вложат в фирменный конверт «Известий» и отдадут в отправку. К концу дня таких конвертов по отделу наберется сотни. Пишут граждане в редакцию, просят разобраться и помочь. Газете доверяют больше, чем своим властям. Ни одно обращение в СССР не должно остаться без внимания, потому «Известия» содержит многочисленный штат отдела писем. В нем проходит практику Ольга Ковалева, студентка факультета журналистики. Да, работа ей досталась нудная, тоскливая, но зато — в «Известиях», а не где-нибудь в Саранске в городской газетке. Хотя там, возможно, было б интереснее. Ей бы поручили написать заметку, зарисовку, может быть — и очерк. В «Известиях» такого не дождешься. Журналисты здесь один другого знаменитее. Взять того же Аграновского.[15] Публицист, писатель и художник — глыба, а не человек. Кто с ним рядом Ольга Ковалева? Пусть и перешла на пятый курс журфака МГУ, но всего лишь практикантка. Разобраться с почтой, подготовить на ее основе небольшой разбор для предпоследней полосы — вот и все, что ей доверили. А ведь хочется другого. Написать статью, которая заставит всколыхнуться общество, вызовет поток звонков, писем от читателей, сделает ее известной. Той, чье имя на слуху у всех…

Повздыхав немного, Ольга собралась и взяла новое письмо. «Уважаемая редакция! Я прошу заделать половую щель у моей соседки. А не то, когда у нее течет, у меня — капает…»

Ольга фыркнула и засмеялась. Улыбаясь, взяла бланк и заполнила его каллиграфическим почерком. Пусть там с этой щелью разберутся… Вновь хихикнув, протянула руку за другим письмом.

Это оказалась телеграмма — длинная, на нескольких бланках, схваченных железной скрепкой. «УВАЖАЕМАЯ РЕДАКЦИЯ ВСК ПО НАДУМАННОМУ ОБВИНЕНИЮ В МИНСКЕ АРЕСТОВАН ЗПТ ПРИВЛЕКАЕТСЯ К УГОЛОВНОЙ ОТВЕСТВЕННОСТИ ГЕРОЙ СОВЕТСКОГО СОЮЗА ЗПТ КАВАЛЕР ОРДЕНА ЛЕНИНА БОРИС МИХАЙЛОВИЧ КОРОВКА ТЧК БОРИС МИХАЙЛОВИЧ ОТЛИЧИЛСЯ В СОБЫТИЯХ НА ОСТРОВЕ ДАМАНСКОМ ЗПТ ГДЕ БЫЛ ТЯЖЕЛО РАНЕН И ПРИЗНАН ИНВАЛИДОМ ТЧК ТЕМ НЕ МЕНЕЕ ЗПТ СЛЕДСТВИЕМ СОВЕТСКОГО РОВД МИНСКА ОН ЗАКЛЮЧЕН ПОД СТРАЖУ И ПОМЕЩЕН В КАМЕРУ К РЕЦИДИВИСТАМ ТИРЕ УГОЛОВНИКАМ ТЧК В ОТНОШЕНИИ КОРОВКИ ТВОРИТСЯ НАСТОЯЩИЙ ПРОИЗВОЛ ТЧК КОЛЛЕКТИВ ГАСТРОНОМА НОМЕР… МИНСКА ЗПТ ГДЕ БОРИС МИХАЙЛОВИЧ ТРУДИЛСЯ ДО ПРИЗЫВА В АРМИЮ ЗПТ ВОЗМУЩЕН ПРОИСХОДЯЩИМ ТЧК ПРОСИМ ВАС ВМЕШАТЬСЯ И ПРИСЛАТЬ КОРРЕСПОНДЕНТА ТЧК АДРЕС… ТЕЛЕФОН ДЛЯ СВЯЗИ В МИНСКЕ… ВАЛЕНТИНА АЛЕКСЕЕВНА ТЧК»

Далее шли подписи, Ольга насчитала их почти три десятка. Несколько мгновений она смотрела на разложенные перед нею бланки, а затем схватила трубку телефона. Набрала на диске «07».

— Станция, вас слушаю, — раздалось внаушнике.

— Герань, двести двадцать два, — назвала Ольга код редакции. По нему редакции предоставляют связь с другими городами СССР. Прочим гражданам нужно покупать талон на почте или же звонить в кредит с его последующим погашением. — Город Минск, номер телефона…

— Ждите… — в трубке раздались гудки.

В ожидании соединения Ольга вновь прочла текст попавшей к ней на стол необычной телеграммы. Удивительно, что ее не выделили сразу и не отнесли к заведующей отделом писем — наверное, в почте затерялась. Если сведения в тексте достоверны… Она едва не задохнулась под нахлынувшими чувствами. Это шанс для журналиста — редкий и заманчивый. Тот же Аграновский ухватился бы за него двумя руками. Только Ольга не отдаст. Разумеется, какой-то там студентке не доверят ехать в Минск разбираться в этом сложном деле. Только Ольга не простая практикантка. У нее отец — зам заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС. Под его началом — сектора печати, телевидения и радио, издательств и торговли книгами. Именно они подбирают кандидатов в главные редакторы и других начальников, контролируют их деятельность. В редакциях об этом знают, потому имя Ковалева произносят с придыханием. Сам в прошлом журналист, Нил Семенович прекрасно разбирается в редакционной кухне. Ему пойдут навстречу. Один его звонок — и Ольга проходит в практику в авторитетнейшей газете СССР. Другой — и ей поручат ехать в Минск. Дадут ей статус специального корреспондента…

Трель телефонного звонка вернула Ольгу из мира грез. Она схватила трубку.

— Заказывали Минск? Соединяю…

Спустя несколько гудков в наушнике раздался женский голос:

— Гастроном. Слушаю.

— Валентина Алексеевна? — спросила Ольга. Дождавшись подтверждения, заговорила: — Здравствуйте. Редакция «Известий». Меня зовут Ольга Ковалева. Получили вашу телеграмму. Я хочу спросить: подтверждаете изложенные в ней факты?

— Да, конечно, — оживилась собеседница. — Спасибо за звонок. Мы на вас надеялись. Приезжайте, разберитесь, очень вас прошу. То, что здесь творит милиция, не назвать приличными словами. Негодяи и подонки!

— За Коровкой точно нет вины?

— Ручаюсь! — подтвердила Алексеевна. — То, что он подрался с хулиганами, мне Борис сказал еще до того, как его арестовали. Никого не трогал, сидел, слушал музыку на пустыре. А эти налетели, радиоприемник разломали, попытались его бить. Есть несколько свидетелей, которые все это видели. Участковый даже протокол на алкоголиков составил. Но в Советском РОВД все переиграли — хулиганом сделали Бориса. Потому, что один из напавших на него — сын секретаря Минского горкома партии… А Борис сирота, живет в квартире один, милиция хочет ее для своих забрать. У кого — у инвалида!

Они еще поговорили. Минут Ольга не экономила — редакция заплатит. «Известия» — богатая газета, и денег у нее много.

— Хорошо, — сказала, наконец. — Я обязательно приеду.

— Поспешите! — попросила собеседница. — Заседание суда тридцатого июля — три дня осталось, считая и сегодняшний.

— Постараюсь, — сообщила Ольга. — Перед отъездом позвоню. До встречи!

Покончив с разговором, она направилась в редакционную библиотеку. Там взяла номера «Ведомостей Верховного Совета СССР», начиная с третьего. Пролистав их, обнаружила указ, датированный 21-м марта. Борис Михайлович Коровка в нем значился. Герой Советского Союза… «Бинго!» — как воскликнул бы американец, но Ольга такого выражения не знала, потому лишь хмыкнула. Телеграмму она бессовестно стащила, сунув ее в сумочку, и увезла домой.

Нил Семенович возвратился с Старой Площади как обычно поздно — Ольга еле дождалась. Подождав, пока отец покончит с ужином, заглянула в кабинет.

— А, студентка-практикантка, — улыбнулся Нил Семенович. — Как успехи на работе?

— Вот! — Ольга положила перед ним на стол стащенную телеграмму.

Нил Семенович ее внимательно прочел, перевел взгляд на дочку.

— Факты достоверные?

— Я звонила этой женщине, — сказала Ольга. — Мы о многом с ней поговорили. Непохоже, чтобы врала. Вся причина в хулигане, напавшем на Коровку. Он сын секретаря горкома партии. Потому Герой Советского Союза, награжденный за Даманский — это, кстати, я проверила, — превратился в обвиняемого.

— Да они там в Минске охренели! — возмутился Нил Семенович. — Ладно бы отмазали сыночка от тюрьмы — это сплошь и рядом. Но шить дело невиновному, да еще Герою? Предлагаешь мне вмешаться?

— Нет, — сказала Ольга. — Я хочу поехать в Минск как спецкор «Известий».

— А сумеешь разобраться? — поднял бровь отец. — Дело непростое. Аграновскому под силу, но тебе — не знаю.

— Справлюсь, — поспешила дочка. — Скажешь, будут мне мешать? Я приеду в Минск инкогнито и соберу материалы до суда.

— Не получится, — покрутил головой отец. — Чуть заселишься в гостиницу, мгновенно разузнают. Ты предъявишь там командировочное удостоверение, без него ведь номер не дадут. А администратор тут же позвонит начальству. Не успеешь вещи разложить, как оно примчится. Как же, прибыл в Минск спецкор «Известий»! Станут спрашивать тебя: зачем приехала, а потом потащат в ресторан, попытаются споить. Знаю.

— Жить в гостинице не собираюсь, — сообщила Ольга. — Валентина Алексеевна предложила мне отдельную квартиру. В ней Коровка жил перед тем, как его арестовали. Говорит, что он будет только рад. Обещала, что накормит и напоит, лишь бы в деле помогла.

— За других бы так же заступались! — покрутил головой отец. — Да, похоже, что Коровка этот — человек хороший. Перед армией у них трудился, а они и спустя два года не забыли, на защиту поднялись. Ладно. С Толкуновым[16] я поговорю.

— Папка! — Ольга бросилась ему на шею…

Когда дочка убежала, Нил Семенович проводил ее довольным взглядом. Ольга вся в него! Острый нюх на сенсационный материал, смелость и решительность. Не боится трудной темы и начальников, которые ей могут помешать. Он когда-то тоже был таким. В областной газете смело раскрывал в статьях факты нерадивости и головотяпства. Было много недовольных, в том числе партийное начальство, только Ковалева это не смутило. И его заметили, для начала пригласив работать в «Правде». За пять лет он сделал там блестящую карьеру, заняв должность заместителя главного редактора. Но пробыл на ней совсем недолго — пригласили в аппарат ЦК КПСС, сходу предложив стать заместителем заведующего отделом пропаганды. Время было на дворе такое — первый секретарь ЦК[17] энергично вычищал сталинские кадры, ставя на их место молодых. Вот и Ольга может повторить его судьбу. Хотя супруга будет недовольна: хочет видеть дочку женою дипломата. Жениха ей отыскала — молодого, перспективного, сына заместителя министра иностранных дел. Нил Семенович не слишком возражал — если Ольга хочет замуж за Геннадия, значит, так тому и быть. Парень только что МГИМО закончил, в МИД распределили, ожидает назначения в посольство за границей. Только холостому путь туда заказан, вот и суетился вокруг Ольги. Дело продвигалось к свадьбе, но внезапно между молодыми будто кошка пробежала — встречи прекратились. На вопросы Ковалева и его супруги, Ольга зло ответила, что Геннадия не хочет больше знать. Мать пытается их помирить — ей Геннадий очень нравится, да и партия блестящая, — только у нее пока не получается.

«Будь, что будет, — заключил в итоге Нил Сергеевич. — Помирится Ольга с женихом — попляшу на свадьбе молодых. Нет — пусть делает карьеру в журналистике. Если справится с заданием — прогремит на весь Союз. Тема-то какая благодатная! Аграновский желчью изойдет, что досталась не ему. Ничего, он и без того большая знаменитость. Нужно двигать молодых. Ну, а Ольгу я немного подстрахую — неизвестно, что там будет в Минске. Девочка совсем неопытная…»

* * *
В аэропорт Ольгу отвезла редакционная «Волга». Подхватив свой чемодан, она поспешила к зданию аэровокзала — время поджимало. Нужно выкупить билет, забронированный редакцией, регистрация, посадка… Не хотелось б опоздать. Этого, однако, не случилось: скоро Ан-24 с собкором на борту разогнался по бетонной полосе и поднялся в воздух. По пути к столице Белоруссии Ольга вспоминала прошедшие события. Для начала у нее случилась беседа с Толкуновым. Главный пригласил ее к себе с утра. Прочитал пришедшую в редакцию телеграмму, расспросил, как будет действовать, на прощанье пожелал удачи. Ольге скоренько оформили удостоверение спецкора, а еще — командировку. Выплатили деньги на расходы. Не сказать, чтоб Ольга в них нуждалась — папа дочку не обидел, но сказали, так положено. С этим провозились до полудня, потому пришлось спешить в аэропорт…

В Минске ее встретили. Из редакции Ольга позвонила Валентине Алексеевне, сообщила номер рейса и время прибытия. Поэтому, войдя в аэровокзал, быстро разглядела средь толпы встречающих женщину в белой блузке и джинсовом, на пуговицах, сарафане. Свой наряд ей Валентина Алексеевна подробно описала. Рядом с ней стоял немолодой мужчина в костюме и сорочке с галстуком. Подойдя ближе, Ольга разглядела на его пиджаке орден и медаль.

— Здравствуйте, — сказала, ставя чемодан на пол. — Валентина Алексеевна? Я Ольга Ковалева из «Известий».

— Здравствуйте, — заулыбалась директор гастронома. — Спасибо, что приехали.

— Приветствуем вас в столице Белоруссии, — поддержал немолодой мужчина. — Разрешите, я представлюсь. Коган Матвей Моисеевич, адвокат. Буду защищать Бориса Михайловича в суде.

— Рада познакомиться, — Ольга протянула ему руку. Коган ее с почтением пожал. — Идемте! — подхватил он чемодан спецкора. — Нас ждет такси.

По пути, будто сговорившись, дела не касались: болтали о погоде и архитектуре Минска. В столице Белоруссии Ольга прежде не бывала, поэтому разглядывала с интересом помпезные дома вдоль проспекта Ленина, аллеи лип на тротуарах, парки, скверы… Центр Минска походил немного на Москву, но еще более — на Ленинград.

— Оттуда архитекторы после войны приехали, — подтвердил ее догадку Коган. — Минск лежал в руинах, его, считайте, строили с нуля. Отлично помню эти времена. После трудового дня люди выходили разбирать развалины, всем нам доводили строгие задания: где, сколько кирпичей собрать. Из них и возводили новые дома. Они ведь потому под штукатуркой, что выглядели неприглядно: кирпич-то разномастный. Где-то старый, а где и новый уложили. А чтобы однотонный, как до революции, так таких домов, считайте, нет почти.

Такси отвезло их на улицу Седых. Там они зашли в подъезд, поднялись на второй этаж. В квартире Валентина Алексеевна ушла на кухню ставить чайник и резать бутерброды, а Ольге Коган предложил присесть за стол в просторном зале.

— Извините, Ольга Ниловна, — начал разговор. — У меня такой вопрос. Ковалев Нил Семенович, зам заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС — ваш отец?

— Как узнали? — удивилась Ольга.

— Догадался, — довольно улыбнулся адвокат. — Просто сопоставил факты. Валентина Алексеевна сказала: к нам приедет журналист «Известий», молодая женщина, Ковалевой Ольгой Ниловной зовут. Тут я и задумался: тема непростая, почему же ей доверили? С журналистами дружу и неплохо разбираюсь в вашей кухне. Знаю, о делах судебных пишут люди с опытом, а они, как правило, мужчины. Позвонил знакомому из БелТА.[18] Уникальнейший специалист! В официальных сообщениях чрезвычайно важно перечислить руководство в правильном порядке — кто за кем идет. Например, секретарей в ЦК довольно много, и вот кто из них главнее, не считая первого, конечно? Тут непросто, ошибешься — и получишь неприятности. Мой знакомый их и расставляет — для того и держат. Всех руководителей знает и еще ни разу не ошибся. Он мне и сказал: в ЦК КПСС работает Нил Семенович Ковалев, он курирует дела печати. И, вполне возможно, что его дочь трудится в «Известиях».

— Я на практике, — призналась Ольга. — Студентка, пятый курс журфака. Но вы правы: если б не отец, то меня сюда бы не прислали. Наверное, это плохо?

— Что вы! — покрутил Коган головой. — Это просто замечательно. Вот теперь я полностью уверен в исходе дела.

— Почему?

— Суд подумает, что дело на контроле у ЦК КПСС, и не решится вынести неправосудный приговор.

— Как они узнают, чья я дочь?

— Найдутся люди, просветят, — уклончиво ответил адвокат. — У меня к вам просьба, Ольга Ниловна. У вас ведь есть блокнот?

— Конечно, — удивилась Ольга. — Даже не один.

— Завтра суд. Мы туда поедем вместе. Я попрошу вас занять стул на первом же ряду. Сесть там и на виду суда записывать происходящее в блокнот. Судья заметит, непременно спросит: кто вы, почему ведете запись. Вы ему представитесь, покажете удостоверение спецкора… — Коган улыбнулся. — Вот и все. Сделаете?

— Да, — кивнула Ольга.

— Спасибо, — Коган поклонился. — Буду вам обязан. Вы замечательная девушка! Красавица и умница.

Ольга засмущалась. Тут, к счастью, появилась Валентина Алексеевна с подносом. Поставила на стол три чашки, сахарницу, чайник и тарелку с бутербродами. Все трое принялись чаевничать. Бутерброды оказались вкусными: с икрой, колбаской, сыром, ветчиной. Ольга ела с удовольствием. Не отставал и Коган — все больше налегал на те, которые с икрой. Перекусив, он встал и распрощался, сославшись на дела.

— Валентина Алексеевна, — попросила Ольга, — расскажите о Борисе. Мне нужно для статьи.

— Давайте так, — сказала ей директор. — У меня дела, я отлучусь, но вечером приду — и не одна, с сотрудницами. Вот вместе и расскажем. Вы пока располагайтесь, разложите вещи. Примите душ, горячую воду недавно дали. В шкафу лежат альбомы с рисунками Бориса. Полистайте их. Он у нас талант, в Суриковский институт зачислен без экзаменов. Захотите есть — так холодильник полон. Не скучайте, буду скоро.

Она собрала со стола посуду, помыла и ушла. Ольга притащила чемодан, достала вещи, сложила и развесила в шкафу — места там хватало. Кое-что пришлось отгладить: благо электрический утюг и принадлежности к нему нашлись. Разобравшись с этим, Ольга сняла сарафан и с халатиком в руках посетила ванную. Поплескалась в душе, смыв с себя дорожный пот. Ванная в квартире оказалась чистой, мыло и шампунь — на полочке. Бедненько, но аккуратно, как во всей квартире. Будущий герой статьи убирается здесь сам? Женского присутствия в квартире не ощущалось. Нет вещей, косметики и прочего. А на окнах — простенькие занавески, женщина повесила бы шторы. Странно. Парень-то с квартирой, такие быстро обзаводятся подругами.

Воротившись в комнату, Ольга извлекла из шкафа толстые альбомы, разложив их на столе, принялась листать. Очень скоро увлеклась. Рисовал Коровка замечательно. Люди на его портретах выглядели как живые. Улыбались, чуточку грустили, некоторые смотрели вдаль задумчиво. Их характеры читались влет. Были жанровые сценки из армейской жизни, в большинстве своем смешные. Обнаружился автопортрет. То, что это сам Коровка, Ольга догадалась по наградам на пиджаке героя. Борис изобразил себя сидящим за столом, перед ним стояли две раскрытые коробочки и лежала грамота. Взгляд задумчивый и грустный. Он как будто вспоминал тот бой, за который был удостоен звания Героя, и чего он ему стоил.

«Удивительно красивый парень, — промелькнула мысль у Ольги. — Он такой на самом деле или же себе польстил?» Среди вытащенных ей альбомов один был с фотографиями, Ольга принялась его листать. На снимках большей частью наблюдались женщина и мальчик. Вот он кроха, вот уже подрос, вот стоит почти что вровень с матерью. Черты лица как на портрете, но немного странные — в них как будто не отражался разум. Нашлись в альбоме и фотографии с границы. Вот на них Борис похож на свой портрет, хотя, конечно, на листе альбома он красивее. Подумав, Ольга разыскала ножницы и вырезала ими из альбома автопортрет Бориса. Сунула его в свой чемодан. Замечательная выйдет иллюстрация к ее статье! Себе Коровка новый нарисует…

В дверь позвонили. «Валентина Алексеевна пришла», — решила Ольга и направилась в прихожую. Однако на площадке оказался незнакомый парень — высокий, симпатичный.

— Вы Ольга Ковалева, спецкор «Известий»? — спросил, когда она открыла.

— Да, — подтвердила Ольга. — А вы кто?

— Друг Бориса, на одной заставе с ним служили. И воевали вместе. Меня зовут Сергей. Нам позвонила Валентина Алексеевна и сказала, что вы приехали. Хотел бы рассказать вам о Борисе.

— Заходите! — предложила Ольга…

С Сергеем засиделись. Он говорил, она писала. Затем явилась Валентина Алексеевна и привела с собой сотрудниц. Снова говорили. Блокнот у Ольги скоро кончился, она взяла второй. За окном сгущались сумерки, когда все разошлись, оставив Ольгу в одиночестве. Она прибрала со стола — чай пили постоянно, посетила ванную и, расстелив постель, устало растянулась на диване. День выдался на редкость суматошный, но очень плодотворный. Материала ей наговорили на пять статей. Не страшно — лишнее отбросит.

«Неужели этот парень впрямь такой хороший? — размышляла Ольга, смежив веки. — Нет, понятно, почему его Сергей его так хвалит. Служили вместе, да еще Борис его от смерти спас. Но работники торговли… Телеграмму-то они прислали. И ведь сообщают факты. Был комсоргом на заставе, командиром отделения. На Даманском бился храбро и умело. Спас раненого офицера и бойцов, сам был ранен. Он не пьет, не курит, до призыва добросовестно трудился в гастрономе. А еще талантливый художник, сочиняет песни, сам играет и поет. Не могу поверить. И такого захотели посадить… Повезло, что мне попала эта телеграмма! Ну, держись, товарищ Аграновский! Обзавидуешься!

С этой мыслью и уснула…

* * *
Настроение у Савчука было хуже некуда. В судебном заседании предстояло рассмотреть дело, которое ему не нравилось. Нет, на первый взгляд повода придраться не имелось. Для типичной хулиганки расследование проведено добросовестно и полно. Показания свидетелей и потерпевших, протоколы очных ставок и осмотра места происшествия… Обвиняемый не согласился с доказательствами и представил свою версию события? Что ж, бывает. В заседании ее придется огласить? Ерунда. Савчука тревожило совсем другое. Первое — защитник обвиняемого Коган. Чтобы знаменитый адвокат согласился защищать простого хулигана? Что-то не вязалось. И в распорядительном заседании Коган вел себя довольно странно: никому не возражал и не заявлял ходатайств. А ведь мог бы, если б что-то знал, ходатайствовать о дополнительном расследовании. В его практике хватало дел, прекращенных на этой стадии. И Савчук ему бы вряд ли отказал: иметь дело с Коганом ни один судья в республике добровольно не захочет. Только Коган промолчал. Это означало, что он намерен развалить дело в судебном заседании, где добиться оправдательного приговора.

Ну, и хрен бы с ним — Савчуку плевать на милицейских следователей, недовольство их начальников. Только председатель, поручая ему это дело, строго-настрого предупредил:

— Этого Коровку нужно посадить — года на два минимум.

— Почему? — спросил Савчук.

— Мне звонили из горкома. Там один из потерпевших — сын секретаря Григоровича. Понял?

— Да, — сказал Савчук, забирая тоненькую папку.

Он подобных «указивок» не любил, впрочем, как другие судьи. Нет, конечно, мог не согласиться. Но тогда с работой нужно попрощаться: на новый срок не изберут, даже выдвигать не станут.[19] Это в лучшем случае. При особом отношении отстранят от дел еще и раньше. И куда потом ему идти? В адвокаты? Там коллегия решает, принять или нет, ну а председателю, конечно, позвонят… Повезет — устроишься юрисконсультантом на заводе, станешь там листать бумажки, получая скромную зарплату. Только если вдруг в горкоме на него обидятся всерьез, то и должность юрисконсультанта бывшему судье не светит. Слесарь или токарь. Но когда тебе за 40, поменять профессию совсем не тянет.

Наверное, чтобы он не передумал, заседателей по делу подобрали соответствующих: Тимофея Карповича с Таисией Григорьевной. Два пенсионера. Первый — старый большевик, начетчик, сталинист, хулиганов люто ненавидит, постоянно требуя для них лишения свободы. И Таисия Григорьевна, в прошлом школьная учительница, постоянно ему вторит. Наверное, натерпелась от своих учеников. С ними если и захочешь никого не оправдаешь. Скажут: «Посадить!» — и выполняй.[20] Надо же было этому Коровке повстречаться с сыном Григоровича…

Мрачные мысли Савчука прервала заглянувшая в кабинет секретарь.

— Станислав Адамович! — выпалила с порога. — Там, там…

— Что? — насторожился судья.

— Полный зал народу, — наконец собралась секретарь. — Мест всем не хватило, многие стоят в проходе.

«Это вдруг с чего? — впал Савчук в недоумение. — Подсудимый — сирота, близких родственников не имеет. После армии не работал. Не должно быть у него знакомых много, да еще решивших поддержать его в суде. Странно, очень странно…»

— Пусть стоят, — сказал секретарю. — Если им так хочется. Отправляйся в зал, мы скоро начинаем.

Бросив взгляд на часы, он набрал на телефоне номер дежурного Советского РОВД.

— Из районного суда вас беспокоят, — сообщил поднявшему трубку офицеру. — Я судья, Савчук Станислав Адамович. Через пять минут начнется заседание, а у нас набился полный зал желающих его послушать. Многие толпятся в коридоре. Попросил бы вас прислать наряд — присмотреть, чтоб не случилось беспорядков. Вышлете? Спасибо!

Положив обратно трубку, он взглянул на заседателей, примостившихся на стульях у стены.

— Что ж, товарищи, пора нам начинать…

Глава 5

Появление в деле Когана встревожило Пинчука. Хотя Мурин уверял, что адвокат ведет себя индифферентно, следствию препятствий не чинит, капитан с ним не согласился. Этот хитрый сионист[21] обманул неопытного следователя, не раскрыв перед лейтенантом заготовленные им козыри, на суде же он их выложит непременно. И тогда… Капитан не сомневался: в суд и прокуратуру позвонили из горкома партии, дав им нужное «цэу»[22], только Коган — битый волк и прекрасно это знает. И, раз взялся защищать Коровку, значит, козырь держит в рукаве. Репутация у адвоката соответствующая, дело если не развалит, то наказания для подсудимого добьется минимального. Капитану как-то рассказали: раз в Москве судили расхитителя. Там размер украденного был таков, что виновному грозило лет 15 с конфискацией имущества. Родственники подсудимого обошли московских знаменитых адвокатов. Те просили 10 тысяч за защиту, гарантируя виновному 10 лет колонии — с конфискацией, естественно. Родственников это не устроило, кто-то посоветовал им Когана. Тот за дело взялся, запросив за помощь полторы тысячи рублей и командировочные. В результате расхититель получил два года общего режима и без конфискации. Если для Коровки адвокат добьется условного наказания, это может быть устроит Григоровича, но никак не Пинчука. Все его старания пойдут насмарку, ведь квартира остается фигуранту. Потому Пинчук решил прийти на заседание суда, чтобы вовремя вмешаться, если вдруг потребуется. Например, дать «цэу» свидетелям. Их ведь выставят из зала заседаний, будут вызывать туда по очереди. Если первый, вернее, первая, «поплывет», Пинчук тихонько выйдет в коридор, где и побеседует с другой.

С капитаном увязался Мурин. Лейтенанту захотелось посмотреть, как расхваленный и грозный Коган облажается в представленном им деле. Оба отпросились у начальника отдела (тот не возражал) и отправились на улицу Якуба Коласа. Там в желтом двухэтажном здании располагался суд Советского района.

Первой неприятной неожиданностью для Пинчука стало многолюдье в коридоре перед входом в нужный зал. Поначалу он решил, что перепутал: суд по делу хулигана состоится, может быть, не здесь, только лист бумаги с текстом, прикрепленный кнопками к двери, убедил его в обратном. Объявление гласило: в этом зале суд рассмотрит дело фигуранта. Но тогда откуда люди, ведь Коровка — сирота? Кто, зачем привел сюда толпу? Коган? Очень может быть. Настроение у Пинчука, без того не радужное, покатилось вниз. Что задумал хитрый сионист?

Мурин тоже удивился, но переживать не стал. Больше зрителей — больше свидетелей позора адвоката.

— Надо бы места скорей занять, — предложил инспектору. — Вон народу сколько набежало! Могут не достаться.

Капитан с ним согласился. Офицеры просочились в зал, где и сели недалеко от входа. Если нужно будет выйти незаметно, то отсюда — в самый раз. Вслед за ними в зал потекла другая публика. Скоро все сидячие места закончились, только те, кому их не хватило, не ушли, встав в проходе или возле стен. Капитана это снова удивило. Странно. Суд затянется на день, вряд ли меньше, зрители готовы столько простоять? Кто для них Коровка?

А тем временем заседание двигалось к началу. Заняли свои места прокурор и адвокат, секретарь суда разложила на столе бумаги, приготовившись вести протокол. Через боковую дверь конвой доставил подсудимого. Подведя Коровку к предназначенной ему скамье,[23] милиционер снял с него наручники, жестом приказав ее занять. Подсудимый подчинился, перед этим бросив взгляд на зал и помахав публике рукой. Этот жест собравшиеся встретили одобрительным гулом. Подсудимый был одет в рубашку с длинным рукавом, брюки, туфли. Все отглажено, начищено, непохоже, что провел недели в камере СИЗО. Адвокат, конечно, постарался: заявил ходатайство суду, ну а тот не отказал, разрешив вещевую передачу.

— Встать, суд идет! — объявила секретарь.

Зрители поднялись. В зал вошли судья и заседатели. Подойдя к своим местам, заседатели устроились на стульях, председатель предложил присесть и публике. Дальше началась обычная рутина: объявление рассматриваемого дела, представление суда. Секретарь доложила о явке в суд защитника и прокурора, подсудимого, свидетелей и потерпевших.

— Свидетелей прошу из зала удалиться, — объявил судья. — Ожидайте в коридоре вызова на заседание.

Подождав, пока те выйдут, он продолжил:

— Подсудимый, встаньте! Ваше имя, отчество, фамилия?..

Покончив с протокольными вопросами, Савчук стал зачитывать обвинительное заключение.[24] Бубнил, привычно, боковым зрением отслеживая реакцию зала, подсудимого, защитника. Лица у пришедших в заседание морщились, но вели они себя прилично — не было ни возгласов, ни реплик. Может быть, тому способствовал вызванный судьей наряд милиции. Два сержанта встали возле входа и посматривали в зал сурово. Подсудимый тоже молча слушал, на лице защитника эмоций не читалось. Ну, так это Коган…

— Приступаем к допросу подсудимого, — объявил Савчук, покончив с чтением. — Подсудимый, встаньте. Что вы можете сказать по поводу обвинения, обстоятельств дела?

— Да вранье там все — до последней запятой, — ответил подсудимый. — Я не трогал этих обормотов — отдыхал и слушал музыку. Кстати, был одет и трезвый. Я не пью, это подтвердит любой, кто меня знает. Они мимо шли, а потом вдруг этот налетел, — он ткнул пальцем в Григоровича, — засадил ботинком по приемнику и сломал его. Я, конечно, возмутился, ну, а он мне — кулаком. Только успокоил этого, как дружок его нарисовался. Тоже драться захотел. Ну, а мне что, щеку подставлять?

— Получается, на вас напали беспричинно, — хмыкнул заседатель Карпович. — Не находите, что это странно?

— Чего ж тут странного? — ответил подсудимого. — Оба были пьяными. Это и другие видели: участковый, два дружинника, девчонка. Нас всех отвели в опорный пункт, где инспектор и составил протокол. Написал, как было, и свидетели под этим подписались. Только в деле протокола нет, как и показаний тех свидетелей. Но зато возникли вдруг другие — те, кто ничего не видел и на месте драки не присутствовал.

— Отчего же так случилось? — ядовито улыбнулся заседатель.

— Оттого, что у одного из этих хулиганов папа — большой начальник, — пожал плечами подсудимый. — И его сынок в опорном пункте этим козырял, угрожая всем нам неприятностями. Не соврал, как видим. Поэтому я подсудимый, ну, а он здесь, типа, потерпевший.

В зале недовольно загудели, кто-то выкрикнул: «Позор!»

— Призываю всех к порядку! — постучал ладонью по столу Савчук. — Нарушителей я удалю из зала. Вас, подсудимый, — тоже. Прекратите провоцировать публику инсинуациями. Вам все ясно?

— Понял, гражданин судья, — ответил подсудимый.

Савчук поморщился. К ответу не придраться, но как он это произнес… И еще это «гражданин». Ведь пока не осужден.

— Вопросы к подсудимому от обвинения? — продолжил заседание.

— Нет, — коротко ответил прокурор.

— Защитник?

Коган встал.

— Есть замечание по ведению суда. Вы не спросили подзащитного о обстоятельствах, имеющих значение для дела.

— Каких? — нахмурился судья.

— О государственных наградах.

— В материалах дела нет сведений о них.

— Там многое отсутствует, — заметил Коган. — Прошу задать вопрос.

— Хорошо, — нехотя кивнул Савчук. — Подсудимый, у вас есть государственные награды?

— Имеются, — ответил тот.

— Какие?

— Золотая Звезда Героя Советского Союза и орден Ленина.

По залу будто ветер пролетел. Пинчук почувствовал, как сердце на секунду встало. Он вытянул шею. Неужели?

— Подсудимый, попрошу вас избегать нелепых шуток! — насупился судья. — Здесь им не место.

— Подзащитный мой не шутит, — вновь вмешался Коган. Он подошел к столу судьи и стал выкладывать перед ним раскрытые коробочки. — Вот орден Ленина, а вот Звезда. Грамота Верховного Совета СССР о присвоении Борису Михайловичу Коровке звания Героя. Вот орденские книжки подзащитного и их заверенные нотариусом копии. Прошу приобщить их к материалам дела.

Его тирада ошеломила судей. Все трое на несколько мгновений замолчали, тупо глядя на награды. Первым пришел в себя народный заседатель. Взяв Грамоту, прочел ее и повернулся к подсудимому:

— За что Героя дали?

— За Даманский, — ответил подсудимый.

— Понятно. Молодец, сынок! Хорошую мы смену себе вырастили.

Пинчук почувствовал, как внутри заледенело. Предчувствие его не обмануло: Коган приготовил козырь и сразу выбросил его на стол. Теперь пусть даже суд и согласится с обвинением, Коровку не посадят, определив ему условный срок. Но, скорей всего, отправят дело на доследование, а там тихонечко закроют. Квартиры капитану не видать, и это меньшее из зол. Он посмотрел на Мурина. Лицо у следователя было как у персонажей на картине Репина «Не ждали». Капитан поспешно отвернулся. Что скажет ему после лейтенант, Пинчук представил ясно. «Почему пацан не сообщил мне о наградах? — спросил себя, и сам же и ответил: — А ты не спрашивал. Торопился. Вот и огреб. Хреново…»

Процесс тем временем продолжился. Впечатленный наградами Коровки, судья удовлетворил все ходатайства Когана — в том числе о вызове на заседание представленных им свидетелей защиты. Их тоже попросили выйти в коридор. Суд приступил к допросу потерпевших. Начали с Григоровича. Студент отбарабанил придуманную для него версию и смолк.

— Вопросы у сторон? — озвучил председатель.

— Позвольте? — Коган встал. Получив кивок судьи, спросил: — Скажите, потерпевший, как близко вы видели подзащитного? С каких сторон?

— Вплотную подошел, — ответил Григорович. — Со всех сторон и рассмотрел.

— На зрение не жалуетесь?

— У меня на оба глаза единица.

— Из ваших показаний вытекает, что подзащитный был обнаженным полностью. Вы это подтверждаете?

— Да.

— В таком случае вы должны были рассмотреть отметины на теле подзащитного. Ну там, родимое пятно, какой-то шрам. Вы что-нибудь заметили?

Григорович на несколько секунд умолк, напряженно размышляя.

— Был шрам на лбу, — промолвил наконец. — Другого не заметил.

— Вы это подтверждаете?

— Да, — ответил потерпевший.

— Прошу отметить в протоколе, — сказал защитник. — Второй вопрос. Вы утверждаете: мой подзащитный бил вас кулаками. Какой рукой?

— Обеими, — ответил Григорович.

— И левой тоже?

— Да.

— Прошу и это записать, — сказал защитник. — Последнее. Мой подзащитный утверждает: вы разбили подаренный ему приемник, пнув его ботинком. Вы согласны?

— Он сам его и разломал! — воскликнул Григорович. — Со злости.

— Как это было?

— Ногой ударил…

— Больше нет вопросов, — сообщил защитник.

Такие же вопросы он задал и другу Григоровича и получил похожие ответы. Разве что Зеньков, видно, ощутив неладное, заявил, что он не видел, как подсудимый разбивал приемник. Насчет отметин подтвердил, что не заметил и на зрение не жалуется.

— Уважаемые судьи, — начал Коган, когда Зеньков сел рядом с другом. — Прошу вас разрешить исследование важного доказательства.

— Какого? — Савчук насторожился.

— Освидетельствование тела подзащитного. От плеч до пояса. Позвольте снять ему рубашку. Надеюсь, не сочтете это нарушением общественной морали. Для дела очень важно.

Савчук бросил взгляд на прокурора. Тот пожал плечами.

— Пусть снимет… — разрешил судья.

Коровка встал и стащил с себя рубаху. Зал изумленно загудел.

— На теле подзащитного — два огромных шрама, — сказал защитник. — Левая рука и грудь. Их не заметить невозможно. С моим неважным зрением я вижу их издалека. Сражаясь на Даманском, мой подзащитный получил тяжелое ранение и еле выжил. Из армии был комиссован, а минской ВТЭК признан инвалидом. Вот документы — оригинал и копия, заверенная нотариусом, — он положил на стол перед судьей две бумажки. — Мой подзащитный левую руку поднять не может, не то, чтоб ею бить. Что следует из сказанного? Мой подзащитный ко времени конфликта с потерпевшими был одет. Второе: он их не бил — по крайней мере левой рукой. И последнее. Вот разломанный приемник, — достав транзистор из портфеля, Коган водрузил его перед собой на стол. — Скажите, подзащитный, это ваш? Тот самый?

— Да, — сказал Коровка. Коган перенес транзистор на стол суда.

— Оцените. Как видите, удар был нанесен довольно сильный. Как можно сделать это босою ногой? Ей даже по мячу ударить больно, а тут пластмасса — прочная, советская. Или у кого-то есть сомнения в качестве товаров СССР?

— Приемника нет в материалах дела, — поспешил Савчук. — Он должен был быть изъят у подсудимого по надлежащей процедуре. Вещественным доказательством служить не может.

— Он был изъят, — нисколько не смутился Коган. — В день происшествия участковым и записан в протокол. Но этот важный документ куда-то испарился, — он развел руками. — Однако сам приемник уцелел, в опорном пункте мне его отдали в присутствии свидетелей. Они это подтвердят.

Савчук почувствовал себя премерзко. Защитник развалил на камешки свидетельства потерпевших, ясно дав понять: они соврали. Злость требовала выхода, и он уставился на девчонку, сидевшую на стуле в первом ряду. Она старательно записывала ход суда в блокноте.

— Гражданка? — обратился к ней Савчук. — Да-да, вы, девушка. Кто вы и почему записываете происходящее в суде?

Девчонка встала.

— Я собкор «Известий», Ковалева Ольга Ниловна, — сказала, подойдя к столу. — Вот редакционное удостоверение, а вот — командировочное, — она выложила на столешницу красную книжечку и листок бумаги. — Приехала по обращению коллектива гастронома, где до армии трудился подсудимый. Они прислали в газету телеграмму.

«Блядь! — ругнулся про себя Савчук. — Точно Коган постарался».

— Почему не попросили разрешения суда? — спросил, вернув девчонке документы.

— А разве обязательно? — спросила Ковалева. — Процесс открытый, участвовать в нем может кто угодно. И записи вести.

— Желательно предупредить, — пробурчал Савчук. — Однако, вы правы. Присаживайтесь.

В его душе гремела буря. Вот этого им только не хватало — приезда журналистки! И откуда? Из самой Москвы! Хотя девчонка выглядит не очень-то серьезно. Надо Григоровичу сказать. Тот позвонит в «Известия» — и публикации не будет. Найдет, что им сказать…

— Послушаем свидетелей, — сказал Савчук и посмотрел на секретаря. — Пригласите. Начнем с Ходыко.

В зал вошла свидетельница обвинения — женщина неопределенных лет, полная, лицо помятое. Подойдя поближе, она остановилась и нерешительно взглянула на судей.

— Ваши имя, отчество, фамилия… — приступил Савчук. — Предупреждаю об ответственности за дачу ложных показаний.

— Семь лет тюрьмы, — сказал вдруг Коган. — Статья 177 УК БССР.

— Защитник, помолчите! — Савчук повысил голос. — Не нарушайте установленный порядок.

— Извините, виноват, — ответил Коган. — Всего лишь уточнил.

— Суд вам выносит замечание.

— Не буду больше, — повинился адвокат.

— Что, правда, семь лет тюрьмы? — спросила женщина.

— Это максимальный срок, — поспешил Савчук. — При особых обстоятельствах. Не отвлекайтесь, расскажите, что вам известно по рассматриваемому делу?

— Ничего не знаю, ничего не видела, — решительно сказала женщина.

— То есть как? Вы давали показания.

— Меня заставили, — свидетельница вдруг всхлипнула. — Я самогонку гнала, а участковый и поймал. Сказал, что оштрафуют — до трехсот рублей. А это очень много, у меня зарплата — семьдесят. Потом другой инспектор говорит, что штраф платить не нужно, если соглашусь дать показания против хулигана. Сам их и написал. Дал прочитать, потом велел, чтобы повторила их в суде. Но про тюрьму не говорил! Я на такое не согласна — пусть лучше оштрафуют.

— Какой инспектор? — поднял бровь Савчук.

— Да вон в углу сидит! — свидетельница ткнула пальцем в Пинчука.

Люди в зале обернулись и уставились на капитана. В их взорах отчетливо читалась гадливость. Пинчук вскочил и выбежал из зала.

— Вы подтверждаете свои слова? — спросил Савчук.

— Да, — кивнула женщина. — Ничего не знаю, ни парня этого, ни тех, с кем он дрался, я не видела. В то время дома была.

— Вопросы у сторон к свидетельнице? — спросил судья.

Вопросов не случилось.

— Оставайтесь в зале, — велел Савчук. — Секретарь, пригласите свидетельницу Протасевич.

Девушка встала, вышла, но вернулась скоро — и одна.

— Протасевич нет, — сказала. — Ушла.

— Как? Куда? — удивился председатель.

— Не знаю. Там остались лишь свидетели защиты.

— Что ж, допросим их, — сказал Савчук. — Пригласите… — он глянул в список Когана. — Щербаченю…

Показания первых двух свидетелей защиты, судью не слишком удивили. Армейский друг и директор гастронома рассказали о Коровке — какой он человек. Замечательный, конечно, кто бы сомневался? Но третий поразил.

— Я дружинник, — сообщил суду. — В тот день был на дежурстве с участковым. Прибежала к нам девчонка, Раиса Петрик. Сказала, что отдыхала в компании студентов, один напился и ее ударил. Мы собрались и пошли. Студенты убежали, мы за ними — следом. Почти догнали их на пустыре. А там вот этот, — он указал на Григоровича, — прицепился к парню. Ну, к подсудимому, который никого не трогал, сидел себе спокойно. А этот подлетел, ударил по приемнику ногой и драться с ним полез…

— Вы это точно видели? — спросил Савчук.

— Конечно, — подтвердил свидетель. — И не только я. Мой напарник, участковый и Раиса Петрик. Мы этих хулиганов доставили в опорный пункт, там участковый составил протокол. А этот, — он снова указал на Григоровича, — всем угрожал. Говорил, его отец — большой начальник и нам не поздоровится. Вот я хочу спросить, товарищи. Да что тут происходит? Хулиган сидит спокойно в зале, а судят невиновного, который от него же пострадал. Это что, закон? Я коммунист, рабочий человек, и скажу вам так. Осудите Коровку — пойду в ЦК, к Машерову Петру Мироновичу. Мы с ним в одном отряде воевали. Так просто это дело не оставлю! Безобразие!

— Успокойтесь, — поспешил Савчук. — Суд разберется. Сейчас ответьте на вопросы прокурора и защитника…

Второй свидетель тоже не порадовал. Как и предыдущий, он повторил слова товарища. Но добила обвинение Раиса Петрик. Она не только подтвердила показания дружинников, но и прошлась по Григоровичу.

— Он Нинку изнасиловать хотел, — заявила с возмущением. — На диван яе тянул. Нинка закричала: «Памагите!», я прибегла и начала яго стыдить. Дык ён мяне ударил па лицу. Больна было. А яшчэ студент…

Савчук почувствовал себя хреново. Дело не валилось — оно тонуло, как «Титаник», пуская пузыри. Когда допрос свидетелей закончился, Савчук объявил перерыв на час. Отправив заседателей пить чай, он ворвался в кабинет и стал накручивать диск телефона. Председателя суда найти не удалось — уехал на выездное заседание, как сообщила секретарь. Там недоступен. Савчук стал набирать номера областного суда.[25] Не сразу, но удалось прорваться к председателю. Тот долго разговаривать не стал.

— Да что вы там затеяли? — рявкнул, едва Савчук закончил. — Совсем с ума сошли! Сами разбирайтесь.

Председатель бросил трубку. Савчук подумал и попросил секретаря позвать к нему участвующего в деле прокурора. Туда, понятно, тоже позвонили из горкома, поэтому поддерживать обвинение в суде явился не какой-то там помощник по УСО[26], а сам Петренко. Заместитель прокурора Советского района, младший советник юстиции.[27] Он, видно, не испытывал восторга от такого поручения, поэтому на заседании суда отмалчивался. С Петренко Савчук учился вместе на юрфаке, они друг друга знали хорошо. Нет, не дружили, но отношения нормальные.

— Что, Станислав, — сказал Петренко, зайдя в кабинет судьи, — менты опять втащили нас в дерьмо? Скажи мне, на хрена им было шить дело на Коровку? Отмазали бы этого сынка — и дело в шляпе. Но нет же, замутили обвинение. Козлы! А нам с тобою говно черпать.

— Что посоветуешь? — спросил Савчук.

— Коровку осудить нельзя, — сказал Петренко. — Ты знаешь Когана. Повалит дело в областном суде, там не получится — до республики дойдет, а там — и до Верховного Суда СССР. Чем выше, тем получим больше пизд…лей. Есть выход: придираешься к проведенному следствию. Нарушен принцип всесторонности, полноты и объективности. Дело отправляешь на доследование, подсудимого освобождаешь прямо в зале. А дело после тихо прекратят — никто в такой блудняк не впишется вторично. Статью 172[28] взять на себя нет дураков, хотя один нашелся.

— Что скажет Григорович?

— Ему-то что? — пожал плечами прокурор. — Сыночек на свободе. Дело в отношении него не возбуждали и вряд ли возбудят. Да, суд не принял показания его к вниманию — так то не преступление. Он потерпевший, не свидетель. И еще. Григорович — секретарь горкома партии. Ему что, оченьнужно, чтобы история с Героем стала всем известна? Да он ментов с говном смешает, когда узнает, в отношении кого они слепили дело. Вот пусть их раком ставит, а нам свои бы задницы прикрыть.

— Остается Коган, — вздохнул Савчук. — Он не согласится.

— А ты его спроси, — сказал Петренко. — Пригласи сюда.

Савчук подумал и кивнул. Позвал секретаря. Коган появился скоро. Чуть хромая, прошел к столу и опустился на свободный стул. Савчук озвучил предложение.

— Только оправдание, — сказал в ответ защитник. — Причем, по реабилитирующей статье. За отсутствием состава преступления.

— Вы многого хотите, — хмыкнул прокурор.

— Я? Хочу? — Коган улыбнулся. — Это в ваших интересах, Станислав Адамович и Николай Сергеевич. Если вы забыли, я напомню: на суд приехала корреспондент «Известий». Представляете статью в газете? В Минске осудили невиновного по сфабрикованному делу! И кого? Героя-пограничника, защищавшего Отчизну на острове Даманском и проливавшего там кровь. Реакцию вы представляете? Комиссия приедет из Москвы и станет головы рубить. Вам своих не жалко?

— Статью не напечатают, — возразил Савчук.

— Вы так считаете? — хмыкнул Коган. — Ход ваших мыслей понимаю. Из Минского горкома позвонят в «Известия» и чего-то скажут… Зря надеетесь. Я еще не все сказал. Скажите, вас не удивило, что освещать процесс прислали юную девчонку? Скажу вам больше, студентку-практикантку?

— И что? — спросил Петренко.

— А то, что так бывает лишь тогда, когда за ней стоят большие люди. В нашем случае — отец девчонки, Нил Семенович Ковалев. Он зам заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС. Там дело на контроле.

— Это правда? — глаза у Савчука полезли ко лбу.

— Я уточнял, и люди подтвердили. Не верите — спросите у девчонки.

Внутри у Савчука заледенело. Похоже, что не только у него.

— Пи…дец! — вздохнул Петренко. — Блядь, вот же не свезло! Башку нам точно оторвут, — он посмотрел на адвоката: — Матвей Моисеевич, подскажите, что делать?

— Предлагаю поступить красиво, — ответил Коган. — После перерыва суд приступит к прениям сторон. Вы, Николай Сергеевич, объявляете, что отказываетесь от обвинения. После выступаю я. Подсудимый в своем последнем слове говорит, что невиновен. Суд удаляется на совещание. Понимаю, Станислав Адамович, — он посмотрел на Савчука, — что приговор у вас уже написан.[29] Его придется выбросить в корзину. Чтобы сэкономить время, огласите лишь резолютивную часть, мотивировочную составите потом. Вам хватит тридцати минут, — он бросил взгляд на часы. — Как раз успеете к возобновлению заседания.

— Хорошо, — кивнул Петренко. — Но вы взамен поговорите с журналисткой, чтобы нас в статье не сильно разносила.

— Поговорю, — пообещал защитник. — Чтобы даже похвалила. Милиция слепила дело в отношении Героя, но суд с прокуратурой разобрались и прекратили беззаконие.

— Спасибо! — Петренко протянул руку адвокату. Тот ее пожал. — Я ваш должник.

— Я — тоже! — подскочил Савчук. Схватив обеими руками ладонь защитника, потряс ее.

— Не буду вам мешать, товарищи!

Коган встал и, прихрамывая, удалился.

— Пиши, мой друг! — сказал Петренко. — Теперь только от тебя зависит, быть нам с тобой юристами и дальше или переквалифицироваться в дворники. Ты понял, Станислав?

— Не сомневайся! — закивал Савчук. — Все сделаю, — он вздохнул. — Как ни суди, но Коган спас нас от гнева по партийной линии. Ведь Григорович против Ковалева как лейтенант против генерала.

— Обстоятельство непреодолимой силы, — подтвердил Петренко. — Ковалев по должности вхож в Политбюро. Горком утрется, как узнает. Где он, а где ЦК КПСС?

Коган же тем временем, шагая коридором, довольно улыбался. Все получилось лучше, чем надеялся. Согласившись защищать Коровку, он рассчитывал на вариант, предложенный Петренко. Дело возвращают на доследование, где потихоньку прекращают. Клиента освобождают от ареста в судебном заседании. Но обстоятельства сложились по-другому. «Известия» откликнулись на телеграмму и отправили собкора, им оказалась дочка Ковалева. Узнав об этом, Коган воспарил душой. Добиться оправдательного приговора для клиента при противодействии горкома партии дорогого стоит. Коллеги позавидуют. Что в результате? Мальчишка сдержит свое слово насчет ходатайства, и адвокату сделают титановый протез — он наконец-то перестанет ковылять на деревянном. Это раз. Второе. Девчонка непременно упомянет его в статье, а это всесоюзная известность и приток денежных клиентов. Хорошо б с Кавказа. Там много предприимчивых людей, организовавших производство вопреки советскому закону.[30] За это их пытаются упечь в тюрьму. Клиенты не скупые, благодарные, защитника, который вытащит их из-под статьи, готовы на руках носить. Добавим должников — судью и прокурора. Ведь сами обещались, и наступит время — Коган об этом им напомнит. Закон суров, но он предоставляет судье и прокурору широкие права. Подследственного можно посадить в СИЗО, а можно дать подписку о невыезде. Решает это прокурор. Ему всего лишь подписать бумажку, а человеку, в отношении которого ведется дело, большое облегчение. Во-первых, будет дома до процесса, во-вторых, суд к тем, кто не пребывал под стражей, довольно снисходителен. Не стали арестовывать — значит, не опасен обществу. Судья же волен определить клиенту наказание по низшему пределу, а порой и меньше. Он руководствуется внутренним убеждением…

Кто-то из его коллег, конечно, скажет, что Моисеевичу снова повезло. Они не понимают, что везет лишь тем, кто не жалеет сил и много трудится. Непросто было отыскать дружинников, участвовавших в задержании студентов, и девчонку, но Коган справился. Уговорил их стать свидетелями на процессе, рассказал о подсудимом. Узнав, что он Герой Советского Союза (Коган показал дружинникам награды парня), мужчины возмутились и на суде сказали то, что нужно. И Петрик молодец. Сначала не хотела быть свидетелем — инспектор запугал, но все же согласилась. Сказала то, что нужно. Судья мгновенно понял — дело пахнет керосином, и пригласил защитника на разговор. На это Коган и рассчитывал, и не ошибся. Пусть эти встречи запрещает УПК, чай, не в Америке живем,[31] но, если подгорает, о законе забывают. Пригласили. А Коган им плеснул бензинчику в костер, сказав о Ковалеве. Пускай теперь штаны стирают…

Коган хохотнул и вошел в зал заседания, где застал умилительную сцену. Подзащитный и его конвой сидели за одним столом и поглощали бутерброды, доставленные Валентиной Алексеевной. Ее об этом Коган попросил. Подзащитный — в центре, сержанты — по бокам, все трое уминали бутерброды с колбасой и сыром, запивая газировкой из бутылок. В зале — больше никого — его очистили от зрителей, поэтому никто не удивится такому нарушению инструкции. Коган сел за столик адвоката и развернул пакет из оберточной бумаги, оставленный все той же Алексеевной. Надо подкрепиться…

Глава 6

Процесс захватил Ольгу целиком. Ей не доводилось бывать в судах прежде, потому сейчас она внимала разворачивающемуся перед нею действию, старательно его стенографируя. Понимала, что из этого пригодится небольшая часть — ей статью писать, а не роман, — но остановиться не могла. До чего же интересно! Прямо как в спектакле, поставленном хорошим режиссером. Им, конечно, был защитник Коган. Как умело опроверг обвинение в отношении Коровки! Как развенчал свидетельства мнимых потерпевших! Но всего более собкора впечатлила заключительная речь защитника.

— Перед нами человек, — начал Коган, указав на Бориса, — который в свои 20 лет сделал для страны много больше, чем иные за всю свою жизнь. Уже в юном возрасте, оставшись круглой сиротой, Борис Михайлович проявил несгибаемый характер. Не прося помощи у государства, стал работать и учиться. Он успешно сдал экзамены за 10 классов и был призван защищать советскую границу. Там служил с достоинством и честью, став секретарем комсомольской организации заставы и командиром отделения. Когда на территорию СССР вторглись маоисты, он отважно дал отпор захватчикам, не жалея своей жизни. Получил тяжелые ранения, несколько дней находился без сознания, но, однако, выжил. Уже это подвиг, но, проходя лечение, Борис Михайлович не остался равнодушным к страданиям товарищей. Им придуман не имеющий аналогов ножной протез, а еще удобные и легкие костыли с упорами под локти. Государственный комитет по изобретениям СССР выдал ему авторские свидетельства. Вот они, — Коган показал бумаги залу, а затем отнес их судьям. — Я прошу свидетеля Щербаченю показать нам изобретение Коровки.

Сергей встал, прошел вперед и, подняв штанину, продемонстрировал необычный протез из блестящего металла. Люди в зале приподнялись, чтобы лучше рассмотреть такое чудо.

— Как вам с ним ходить? — спросил защитник.

— Просто и легко, — ответил парень. — На протезе есть шарнир, потому стопа подвижна, я нисколько не хромаю. А еще он легкий и удобный.

— Вы присядьте, — попросил защитник и продолжил, обернувшись к залу. — Сергей Павлович Щербаченя воевал на острове Даманском вместе с подзащитным. За проявленную там отвагу награжден орденом Славы третьей степени. Но в бою с китайцами получил тяжелое ранение и остался без ноги. А теперь представьте, каково быть инвалидом в 19 лет! Но, благодаря изобретению Коровки, Сергей Павлович вернулся к полноценной жизни, сдал экзамены в университет, и теперь студент. Я хочу спросить присутствующих: много ли есть в стране изобретателей, получивших авторские свидетельства в 19 лет? Мне известен лишь один, и сейчас он перед вами. Мой подзащитный наделен и другими дарованиями. Он талантливый художник. Московский государственный художественный институт готов принять его без экзаменов. Вот письмо, подписанное ректором.

Коган показал бумагу залу и отнес ее судьям.

— Мало этого. Моего подзащитного пригласили стать студентом Белорусской государственной консерватории. Вот письмо, подписанное ректором, композитором Оловниковым, — новая бумага легла на стол перед судьями. — Владимир Владимирович подтвердил мне при личной встрече, что таких талантливых людей, как Борис Михайлович Коровка, нужно поискать. Он даже предложил взять его на поруки. Я ответил: в этом нет нужды — наш советский суд разберется в этом странном деле. А теперь о главном. За свой подвиг на Даманском Борис Михайлович награжден орденом Ленина и удостоен звания Героя Советского Союза. Партия и правительство высоко оценили проявленные им мужество и отвагу. О таких людях, как Борис Михайлович Коровка, слагают песни и снимают фильмы. Они пример для подрастающего поколения. Как же встретили героя на родной земле? Горько мне об этом говорить, но вы все прекрасно видите: наша гордость и пример для подражания оказался на скамье для подсудимых по надуманному обвинению.

Коган сделал театральную паузу.

— Я не знаю, что тому причиной — вопиющая халатность или преступление сотрудников милиции. Компетентные органы разберутся. Обращаюсь к судьям. Предъявленное моему подзащитному обвинение не нашло подтверждения в судебном заседании. Прокурор в своей речи это отразил. Прошу вас оправдать моего подзащитного в связи отсутствием в его действиях состава преступления.

Дальше выступил Борис с последним словом. Он был краток. Сказал, что невиновен, и повторил просьбу Когана оправдать его. Суд ушел на совещание, и теперь все в зале ждали объявления приговора. «Оправдают или нет?» — гадала Ольга. Она не подозревала о кипении страстей, развернувшихся ранее в кулуарах здания суда. Потому сидела, наблюдая за Борисом и его защитником. Коган складывал бумаги в свой пузатый и потрепанный портфель, а Борис едва заметно улыбался, перемигиваясь с кем-то в зале.

«Ну и нервы у него! — удивилась Ольга. — Крепкий парень. Я бы на его месте вся б дрожала…»

А тем временем в кабинете Савчука завершилось совещание суда. Он спросил у заседателей их мнения по делу.

— Парень невиновен! — отрубил Карпович. — Нужно оправдать.

— Вы что скажете, Таисия Григорьевна?

— Я согласна, — сообщила бывший педагог. — Мальчик замечательный — работал и учился. Вон как люди заступились! Разгильдяя защищать б не стали.

— Рад, что наши мнения совпали, — сообщил Савчук. — Подсудимый невиновен. Я тут набросал резолютивную часть приговора. Гляньте и скажите, есть ли возражения?

Возражений не последовало. Судьи встали и вернулись в зал. При их появлении все дружно встали.

— Рассмотрев в судебном заседании дело по обвинению Бориса Михайловича Коровки в преступлении, предусмотренного частью второй статьи 201 Уголовного Кодекса БССР…

Ольга слушала, едва дыша, а судья как будто не спешил, перечисляя пункты и статьи.

— …Не нашли своего подтверждения… Суд постановил: признать Бориса Михайловича Коровку невиновным в предъявленном ему обвинении и оправдать в связи с отсутствием в его действиях состава преступления, освободив его из-под стражи в зале суда.

Люди в зале закричали и зааплодировали. Конвойный отступил в сторону, освобождая подсудимому выход со скамьи. Коровка встал и неожиданно для всех направился к столу судей. Аплодисменты в зале стали затихать — всем хотелось услыхать, чего он скажет.

— Мне нужен паспорт, — сообщил Коровка судьям. — Прошу вернуть.

— После вступления в силу приговора… — начал было председатель, а потом махнул рукой: — Вера!..

Секретарь суда извлекла из дела паспорт, протянув его Коровке. Бывший подсудимый сунул его в карман рубашки и повернулся к залу.

— Спасибо вам, товарищи, за помощь и поддержку. Находясь в камере с рецидивистами, я надеялся, что не останусь одинок, и оказался прав. Благодарю моего защитника Матвея Моисеевича Когана за кропотливую и трудную работу, принесшую блестящий результат. Моя признательность судьям, прокурору, которые не поддались оказываемому на них давлению и огласили справедливый приговор. Я на свободе! — он улыбнулся и раскинул руки в театральном жесте. — Идемте же отсюда! Здесь даже стены давят.

Борис шагнул в проход меж стульями, где к нему сразу подбежал Сергей и крепко обнял. Следом подлетела Валентина Алексеевна, за ней — другие. Бориса обнимали, жали ему руку, он улыбался и благодарил. Вот так, в компании друзей, и вышел, наконец, наружу. Ольга двигалась следом, испытывая искреннюю радость. И за Бориса, и за свой материал, который она напишет для «Известий». Героя оправдали… Это будет бомба!

У здания суда Борис сказал окружившим его людям:

— Всех приглашаю в ресторан! Отметим выход на свободу. Я угощаю.

— Сегодня не получится, Борис, — сказала Валентина Алексеевна. — Мест не будет. Стол нужно заказать, а нам собраться, — она поправила прическу.

— А завтра?

— Завтра можно, — согласилась Алексеевна. — Поговорю с людьми, но вряд ли все пойдут. День-то будний.

— Тогда давайте так, — предложил Борис. — Сегодня отмечаем в гастрономе, если вы не против. Я за все плачу. Деньги есть — мне заплатили за изобретения. Я потому и паспорт попросил, чтобы с книжки снять, с собой-то ничего. А завтра пусть придут, кто пожелает.

— Мудрое решение, — заметил Коган. — Сегодня все устали, и я тоже. Домой поеду, а вот завтра буду. Мы с вами не закончили, Борис. Вы должны мне ходатайство.

— В ресторане напишу, — Коровка улыбнулся. — Для вас, Матвей Моисеевич, хоть десять.

— Мне хватит одного, — сказал защитник. — У меня с собой награды ваши, документы. Заберите.

— Мне некуда их положить, — Борис развел руками. — Все вещи в камере остались — в том числе и сумка.

— Я заберу, — сказала Ольга. — Сумка у меня большая — поместятся.

— Спасибо, Ольга Ниловна, — он поклонился. — За все. За то, что в Минск приехали и на суд пришли. Без вас меня б не оправдали. Ведь так, Матвей Моисеевич?

— Вы правы, — подтвердил защитник, хитро улыбнувшись. — «Известий» все боятся. Примите, Ольга Ниловна! — он стал доставать награды из портфеля…

Через несколько минут шумная компания (без Сергея и Когана) ехала в трамвае. Дорога много времени не заняла — четыре остановки. На конечной все вышли из вагона. Борис отправился в сберкассу, а Ольга с остальными — к дому по улице Седых. Там она вошла подъезд, а остальные повернули к служебному входу гастронома.

Борис вернулся скоро. Открыв дверь своим ключом (его отдала Алексеевна), он вошел и объявил, заглянув к ней в зал:

— Деньги снял, часть отдал на банкет, теперь свободен до двадцати часов. Гулять начнем после закрытия гастронома. Пока же душ приму. В СИЗО банный день раз в неделю. А в камере — жара, и все сидят в поту. Боюсь, представить — как от меня воняет. Я скоро, Ольга Ниловна.

Спустя минут пятнадцать он появился в комнате — распаренный, довольный. Влажные волосы зачесаны назад, лицо румяное, глаза сияют.

— Как мало человеку надо, — сказал, садясь с ней рядом. — Помылся, поменял белье на свежее — и счастлив. Понимаешь только, когда лишишься.

— Расскажете? — спросила Ольга. — Как было в камере? И на Даманском?

— Расскажу, — он кивнул. — Но если вы не против, то за чаем. Банкет начнется через два часа, и я б чего-нибудь перекусил. Согласны?

Они прошли на кухню, где за чашкой чая с бутербродами, которые он настрогал, началась беседа. Ольга спрашивала, он отвечал — весело и с шутками. Как будто не в тюрьме сидел, а был в гостях, где познакомился с занятными людьми. Лишь иногда в его глазах мелькало нечто такое, что заставляло Ольгу ежиться. Она подумала, что с этим парнем на кривой дорожке лучше не встречаться — обиды не простит. О бое на Даманском он говорил немного. Со слов Бориса выходило, что там отважно дрались все солдаты, но отнюдь не он.

— Героя дали вам, — не утерпела Ольга.

— Так получилось, — он развел руками. — Китайцев много настрелял. Генералы посчитали и решили.

— Как это — убивать людей? — не сдержалась Ольга.

— Врагов не убивают, — лицо его посуровело. — Их уничтожают. Они пришли на нашу землю с оружием. Стреляли в пограничников, огонь открыли первыми. У меня друзья погибли в том бою. Замечательные парни! На похороны их матери приехали, рыдали над гробами. Я б этих сволочей!.. — он сжал кулак. — Зачем полезли на Даманский? Кому он нужен? Пустынный островок, ни для чего не годный — одни кусты с деревьями. Маоисты хреновы!

Ольге стало стыдно.

— Извините.

— Ерунда! — он махнул рукой. — Проехали.

— Расскажите, где собираетесь учиться? — поспешила Ольга. — В художественном институте или консерватории?

— Пока не знаю, — он пожал плечами. — Потом определюсь. А может, стану педагогом. Учить детей — хорошая профессия. Как Героя без экзаменов зачислят. Но мне знаний не хватает, а за плохую учебу будет стыдно перед парнями, которые погибли на Даманском. Теперь я обязан жить за них, как в песне.

— Какой? — спросила Ольга.

— Вы не слышали? За себя и за того парня?

— Нет.

— М-да, — смутился он. — Язык мой…

— Спойте! — попросила Ольга. — Вас так Сергей хвалил. Сказал, поете замечательно.

— Ладно, — согласился он.

Они прошли в зал, где Борис снял с гвоздика гитару и присел на стул. Ольга устроилась на диване. Он пробежался пальцами по струнам и негромко начал:

Я сегодня до зари встану.
По широкому пройду полю.
Что-то с памятью моей стало:
все, что было не со мной, помню.
Бьют дождинки по щекам впалым.
Для вселенной двадцать лет — мало.
Даже не был я знаком с парнем,
обещавшим: ''Я вернусь, мама!..'' [32]
С первых слов незнакомая и трогательная песня захватила Ольгу. Да и пел Борис просто замечательно. Мягкий, бархатистый голос его будто проникал в душу.

А степная трава пахнет горечью.
Молодые ветра зелены.
Просыпаемся мы.
И грохочет над полночью
то ли гроза,
то ли эхо
прошедшей войны…
Борис смолк и вздохнул.

— Это вы сочинили? — спросила Ольга.

— Нет, — покрутил он головой. — Слышал вроде бы по радио. Память у меня хорошая, вот и запомнил.

«Врет! — решила Ольга. — Да такую песню я бы знала. Сам он сочинил. Почему стесняется признаться?»

— Еще споете? — попросила.

— Для вас, Ольга Ниловна, сколько пожелаете, — улыбнулся он.

Ольга пожелала. В этот раз он пел знакомые ей песни, исподволь ее разглядывая. Она ничуть не удивилась. Парни часто говорили Ольге, что она красивая, и это было правдой. Невысокая, но стройная, с ладной, женственной фигурой, Ольга привлекала взгляды однокурсников, и не только их. Овальное лицо с мягким подбородком, чувственные губы, аккуратный носик и большие карие глаза с длинными ресницами. Лоб высокий, не закрытый челкой, короткое «каре» с пробором посредине. Волосы каштановые, светлого оттенка, пышные, густые. Хороша, чего уж тут? Джинсовая юбка не скрывает ног изящной формы. Тонкие лодыжки и округлые коленки, плавная линия бедра… Грудь высокая, не большая, но и не маленькая.

Ольге нравилось, как он смотрит на нее. Мягко, будто вскользь, а не уставившись по-наглому. Парень деликатный и красивый. Даже шрам на лбу его совсем не портит. Тем, что он Герой, ничуть не задается. Но что более всего смутило Ольгу, так их прошедшая беседа. У Бориса правильная речь, как у человека образованного. Слов-паразитов нет в помине, всех этих «э-э-э», «значит», «в общем». Говорит как лектор. Это бывший грузчик с аттестатом средней школы, да еще вечерней, для рабочей молодежи? Поверить невозможно.

Борис тем временем закончил петь и глянул на часы.

— Пора, — сказал и отложил гитару.

Он достал пиджак из шкафа и приколол к нему награды. Надел.

— Хватит прятаться, — сказал ей, улыбнувшись. — И Алексеевна просила…

Застолье в гастрономе получилось шумным, многолюдным. Их встретили как дорогих гостей. Бориса обнимали, целовали, поздравляли с оправданием в суде. Молодые продавщицы не сводили с него глаз, и Ольга ощутила ревность. Поэтому решительно взяла его под руку. Их так и усадили рядом за столом, как будто молодых на свадьбе. Дальше были тосты — простые, безыскусные, но очень теплые, душевные. Бориса явно здесь любили, им гордились, и Ольга незаметно для собравшихся вздохнула. Вот чтоб так на факультете… Их курс журфака удивительно недружный. В общении преобладает зависть. Студенты из провинции не любят москвичей, те отвечают им взаимностью, считая «понаехавших» колхозниками. Но более всего завидуют таким, как Ольга, с ее отцом — сотрудником ЦК КПСС. По окончанию журфака ей не придется ехать по распределению в какой-нибудь Урюпинск, трудиться там в районке, жить в общежитии или снимать квартиру. Останется в Москве, где ее пристроят на теплое местечко. Как Ольга ни старалась доказать, что блат тут ни при чем — посещала лекции, экзамены сдавала на «отлично», даже на картошку ездила со всеми, — ничего не помогало. Косые взгляды, отстраненность однокурсников… Подруг она не завела, друзей — тем более…

По окончанию застолья все шумно повалили к остановке. Подошел трамвай. Работники гастронома распрощались и поднялись в вагон. Трамвай ушел, Борис с Ольгой отправились обратно.

— Немного погуляем? — предложил Борис. — Хороший вечер — тихий, теплый. Я в камере мечтал вот так пройтись по улице, надышаться свежим воздухом. Там запахи… — он сморщился.

— Погуляем, — согласилась Ольга.

Они прошлись немного по пустынной улице — поздно, люди спят — постояли у подъезда. Поддавшись чувству, Ольга рассказала о себе — не сказать, чтоб много, но довольно откровенно. О том, как выбила себе командировку в Минск, как будут ей завидовать, когда статью опубликуют.

— Талантливым всегда завидуют, — сказал Борис. — Не обращай внимания… — он осекся. — Не обращайте.

— Давай на «ты», — предложила Ольга. — Ведь мы, считай, ровесники — я только годом старше. Хотя мне кажется, что старше ты, совсем как мой папа.

— Я не папа, — засмеялся он. — И быть им не хочу, по крайней мере, для тебя. Договорились. Ты завтра будешь в ресторане, не улетишь в Москву?

— Буду непременно, — подтвердила Ольга. — У меня командировка на неделю. Материал собрала, но спешить не стану. Успеется.

— Значит день у нас в распоряжении, — сказал Борис. Она почувствовала радость в его голосе. — Я покажу тебе столицу Белоруссии. Не возражаешь?

— Нет, — сказала Ольга…

* * *
Проснулись они поздно — намаялись за прошлый день. Первым встал Борис. Сквозь полудрему Ольга слышала, как заскрипела панцирная сетка его кровати в спаленке за ширмой. Вечером Борис радушно уступил диван столичной гостье. Потом по полу прошелестели легкие шаги, из ванной до нее донесся плеск воды. В хрущевке звуки слышны хорошо. После водных процедур Борис прошел на кухню и завозился там.

Подумав, Ольга встала, накинула халат и заглянула в кухню.

— Привет! — он улыбнулся ей. — Как спала?

— Хорошо, — сказал Ольга. — Легла — и сразу провалились. Мне можно позвонить в Москву?

— Без проблем, — ответил он. — Межгород закажи в кредит, я позже оплачу.

Ольга так и поступила. Пока она плескалась, наводила красоту, зазвонил телефон. Ольга подбежала, сняла трубку.

— Ковалев, — послышалось в наушнике.

— Здравствуй, папа! — сказала Ольга. — Звоню из Минска. У меня все хорошо. Суд Бориса оправдал, освободили прямо в зале. Материал собрала замечательный. Завтра прилечу в Москву и дома расскажу.

— Не мешали? — спросил отец.

— Никто не знал, что я приехала, — сказала Ольга. — Судья заметил, правда, что записываю, и спросил, кто я. Представилась, удостоверение показала. Он не возражал. Все нормально. День в Минске погуляю — Борис покажет мне столицу, переночую — и в Москву.

— Хорошо, — сказал отец. — Мы с мамой будем ждать.

— Целую вас обоих!

Ольга положила трубку. А ее отец достал из ящика стола телефонный справочник, открыл раздел «БССР» и придвинул аппарат «вертушки».[33] Кося взглядом в нужную страницу, набрал на диске номер. Откликнулись почти мгновенно.

— Горком, Шарапов,[34] — раздалось в наушнике.

— Василий Иванович, добрый день. Нил Семенович Ковалев, зам заведующего отдела пропаганды ЦК КПСС, потревожил.

— Здравствуй, Нил Семенович.[35] Чем обязан?

— Прошу прощения за неприятное известие, но у тебя ЧП. Милиционеры из Советского РОВД по сфабрикованному делу попытались посадить за хулиганку Бориса Михайловича Коровку, Героя Советского Союза, пограничника, отличившегося на Даманском, где он отважно воевал и получил тяжелое ранение. Сейчас на пенсии по инвалидности.

— Ах, мать твою! — воскликнул собеседник. — Извини, Нил Семенович, впервые слышу. Я немедленно вмешаюсь.

— Не нужно — суд оправдал Коровку. Я почему звоню. По просьбе трудового коллектива, где Герой работал до призыва, освещать процесс приехала собкор «Известий» Ковалева Ольга Ниловна. Она пока что в Минске. Мне будет очень неприятно, если кто-то попытается на нее воздействовать.

— Такое невозможно! — возразил Шарапов и перешел на «вы». — Не обижайте, Нил Семенович.

— Кто знает? Героя-пограничника арестовать и сунуть в камеру к рецидивистам дурости хватило. Я тебе еще скажу: здесь замешан секретарь горкома Григорович. Его сынок, напившись, и пристал к Коровке. Не могу судить о степени участия секретаря горкома в этом деле, но подозрения имеются. Поговори с ним и строго-настрого предупреди, чтоб даже дышать в сторону собкора боялись. А иначе…

— Все понял, Нил Семенович! — сказал Шарапов. — Немедленно займусь.

Положив трубку, он нажал кнопку на селекторе.

— Людмила Николаевна, Григоровича ко мне. Немедленно!..

Об этом разговоре Ольга ничего не знала. День для нее пролетел, как будто в сказке. Позавтракав, они со спутником сели в «Волгу» с шашечками на борту (Борис заказал такси по телефону) и отправились смотреть столицу. Не спешили. Таксист их не торопил: получив купюру от Бориса, рулил, куда велели пассажиры. Терпеливо ждал, пока они осмотрят очередную достопримечательность. К двум часам пассажиры проголодались. Отпустив машину, Борис отвел спутницу в кафе «Весна»[36] на проспекте Ленина. Там не спеша поели и отправились в музей — Художественный, разумеется. Он располагался неподалеку. Борис бывал здесь раньше и стал для Ольги гидом. Ее удивило количество полотен русских живописцев в музее Белоруссии. Как пояснил Борис, их передали в Минск взамен утраченных в войну. После музея он отвел ее в кафе «Мороженое»[37], где оба насладились чудеснейшим пломбиром с шоколадной стружкой и вареньем. В кафе стояла очередь, но Бориса пропустили к прилавку, разглядев на пиджаке его награды. В этот раз он вновь надел их.

После кафе они отправились в парк Горького. Своему московскому тезке он уступал размерами и количеством аттракционов, но Ольге здесь понравилось. Покатались на карусели, покормили уточек с набережной, Борис купил для них булочек с лотка, и неспешно зашагали к ресторану — Борис сказал, что тот недалеко. Дорогой говорили о себе, родителях, службе на границе и друзьях-товарищах, и Ольге начало казаться, что они знакомы с детства. И не просто так знакомы. С каждым сказанным им словом Борис становился ближе и роднее. «Что со мной? — недоумевала Ольга. — Я влюбилась? Да не может быть! Я совсем его не знаю». «Знаешь, знаешь, — возражал внутренний голос. — Он добрый, честный и искренний. В Москве таких нет». «Есть! — не согласилась Ольга. — Нужно только поискать». «Ну, попробуй! — хихикнул внутренний голос. — К пенсии найдешь». «Замолчи!» — приказала Ольга, голос и затих. Только легче ей от этого не стало.

Они шли под ручку через мост над Свислочью, потом — сквозь сквер, и встречные прохожие улыбались симпатичной паре. Девушка-красавица и Герой Советского Союза, молодой и привлекательный. Замечательная пара! Интересно, кто они, откуда?..

В холле ресторана «Журавинка» Ольга и Борис немного подождали. Постепенно подходили гости: Алексеевна с супругом, Сергей с родителями. Его младшая сестра осталась дома — школьницы не ходят в рестораны. Познакомились, немного поболтали. Коган и его супруга подошли последними. И вот тут-то Ольга удивилась. Она предполагала: адвокат явится с женой-еврейкой, полной, как другие в ее возрасте. Но супруга Когана оказалось женщиной славянской внешности, худенькой, улыбчивой. Назвалась она Татьяной Николаевной. На правой стороне ее строгого костюма блестел эмалью орден «Красной Звезды», а слева висело несколько медалей, в том числе «За отвагу».

— Танечка моя — военный медик, — пояснил Коган удивленной журналистке. — Вместе воевали. Третий Белорусский… Жизнь спасла мне, вытащив из-под завала. Артиллерия фашистов штаб дивизии накрыла, меня ранило и завалило бревнами, так она достала. Представляете? Такая худенькая! — он хохотнул. — В благодарность я на ней женился.

— Вы не слушайте его! — хмыкнула супруга. — Мы к тому времени уже женаты были. И мужа не одна я доставала, мне солдаты помогали.

— А ее за это наградили! — заметил Коган, важно подняв палец к потолку. — Потому, как старший лейтенант юстиции — персона важная!

— Балабол, — заметила супруга. — Не язык, а помело. Потому и адвокат. В прокуроры-то не взяли, в судьи — тоже.

— Сам не захотел, — ответил Коган. — Грустно мне людей в тюрьму сажать, лучше им помочь туда не угодить. Мы еще кого-то ждем? — спросил Бориса.

— Нет, — покрутил тот головой.

— Ну, тогда пойдем к столу. Я проголодался. Есть хочу!..

И его супруга лишь вздохнула, будто говоря: «Что с ним сделаешь, таким?» Но во взгляде, брошенном на мужа, Ольга рассмотрела обожание. И немного позавидовала: пронести любовь сквозь столько лет! Она взяла Бориса под руку…

Глава 7

От первого секретаря горкома Григорович вышел красным, как советский флаг. Зайдя в свой кабинет, он плюхнулся на стул и некоторое время сидел недвижно, бездумно глядя в стену. Вчера сын рассказал ему об оправдании Коровки. Пылая гневом, Григорович позвонил судье, и тот сообщил ему о дочке Ковалева. Добавил о герое-пограничнике, ставшем инвалидом после боя на Даманском, осудить которого чревато для самого же Григоровича. Коровка напишет жалобу в Москву, прилетит комиссия и начнет всех ставить раком. Секретаря горкома как мешком с картошкою огрели. Бросив трубку, он стал листать телефонный справочник ЦК КПСС и обнаружил в нем фамилию Ковалева. Не соврал судья. Что делать дальше? Для начала Григорович позвонил начальнику гостиничного управления столицы республики, попросив узнать, где остановилась журналистка из Москвы. Он подъедет к ней, поговорит душевно, вручит небольшой презент — букет цветов, французские духи. Выдаст свою версию событий. Дескать, ничего не знал, милиция сама дров наломала, перед начальством захотела отличиться. Как коммунист, он возмущен произошедшим и будет добиваться наказания виновных. Пусть так и пишет, а лучше не вспоминать его фамилию совсем. Кто виноват в случившемся? Милиция! Пусть и отвечает по закону.

В Советский РОВД он тоже позвонил и высказал начальнику все, что думает о нем и его милиционерах. Ведь он просил их сделать тихо, а вышло что? Как вообще они могли арестовать Героя? Совсем мозги пропили? Начальник что-то блеял в оправдание, дескать, ничего не знал, его подставили Пинчук и Мурин, которых он лично вы…бет и высушит. Григорович оборвал его. Велел, если подполковник не хочет неприятностей, забыть об их договоренности. Он не звонил ему и ничего не говорил. Выкручивайтесь сами.

Пока он этим занимался, на связь вышел начальник управления гостиниц. Сообщил, что Ковалева Ольга Ниловна в гостиницах столицы не селилась, а где остановилась, он не знает. Возможно, у знакомых. Это был удар под дых. Григорович накричал на сына, поцапался с женой, пытавшей защитить Вадима, и утром прибыл на работу в скверном настроении. И не успел прийти в себя, как его вызвали к Шарапову. Тот рассказал о разговоре с Ковалевым. Предупредил без обиняков: если Комитет партийного контроля при ЦК КПСС займется этим делом и выяснит, что Григорович в нем замазан, то пусть не обижается, защищать его не будут. Машеров это не поймет. Первый секретарь ЦК считает, что партийные начальники равны перед законом с остальными гражданами, а те, кто это забывает, теряют должность вмиг. Их отправляют в отстающие колхозы поднимать хозяйства. Получится — простят, переведут в район, возможно — в область, но в партийном аппарате им больше не работать. Бывший партизанский командир, Герой Советского Союза насчет этого неумолим.

Подумав, Григорович нашел единственный выход. С собкором из Москвы не получилось, к тому же первый секретарь горкома запретил к ней приближаться, остается сам Коровка. Вот с ним и нужно говорить. Для начала извиниться, свалив вину на милиционеров. Вручить ему подарок — импортный приемник, намного лучший, чем разбили. Попросить простить Вадима, которого Григорович сам накажет строго. Пообещать, что в Минске Герой Советского Союза получит все, что хочет. Пусть выбирает вуз — зачислят без экзаменов. Пристроят на работу, да такую, где делать ничего не надо — только деньги получай. А дальше намекнуть… Скорей всего, что Ковалева оставила ему свои координаты — телефон и адрес. Пусть позвонит корреспондентке и расскажет, что горком взял под контроль сигнал о нарушении милицией закона. Виновные получат наказание по партийной линии. Неважно, будет это или нет, но бывший грузчик обязательно поверит, куда ему до секретаря горкома в таких интригах! Сейчас бы сбить волну и выскочить из неприятностей. А дальше… Наступит время, он с Коровкой посчитается, как и с теми, кто ему помог. Они ответят за то, что вызвали сюда корреспондента…

Григорович начал действовать. Позвонил в управление торговли Мингорисполкома, попросив найти ему транзисторный приемник для подарка. Цена не важна — заплатит, сколько скажут. Не прошло и часа, как в кабинет доставили Grundig Concert-Boy. Отделанный лакированным деревом, сверкающий никелем транзистор ласкал взгляд не избалованного импортной техникой гражданина СССР. Взять деньги за него начальник управления торговли, доставивший покупку лично, отказался, сказав, что это ерунда, не стоящая разговора. Григорович понял: рассчитывает на помощь в будущем, и возражать не стал. Проверил, как работает приемник, и остался им доволен. Волны ловит четко, звук замечательный. Не может быть, чтоб от такого отказались.

Осталось встретиться с Коровкой. Его телефон и адрес у Григоровича имелись, узнать их не составило труда. Секретарь горкома набрал на диске цифры. В квартире не ответили. Григорович не смутился — человек мог выйти в магазин, к примеру. Через час набрал опять — и снова длинные гудки. Повторилось еще дважды. Подумав, Григорович послал по адресу Коровки водителя своей служебной «Волги». Вскоре тот вернулся и сообщил, что хозяина в квартире нет. Водитель проявил инициативу и позвонил соседям. Одна пенсионерка сообщила, что утром видела, как Коровка с девушкой садились в такси. С вещами или нет, она не помнит, но обратно эти двое не вернулись.

«С Коровкой была Ковалева, — догадался Григорович. — В квартире у него остановилась. Теперь уехала в Москву и увезла его с собой — от неприятностей подальше. На вокзале сели в поезд, теперь уже в Смоленске. Их не достать… — тут его внезапно озарило: — Ковалев — родня Коровке! Возможно дальняя, через жену, но это точно. Теперь мне все понятно. И почему Коровку защищал лучший адвокат республики, и для чего «Известия» прислали в Минск журналистку, а та вдруг оказалась дочкой Ковалева. Тот мог, конечно, просто позвонить, вмешавшись в дело, но в ЦК КПСС такое не приветствуется. Узнают — неприятностей не оберешься. А так он поступил хитро: организовал письмо в газету, приехала корреспондент, а адвокат всем потихонечку шепнул, чья это дочь. Мне — пи…дец! С говном съедят…»

Григорович не подозревал, что те, кого он только что отправил из столицы Белоруссии, находятся совсем недалеко и весело проводят время…

* * *
Наваждение, накатившее на Ольгу этим днем, не пропало в ресторане. За столом Борис блистал: шутил и сыпал анекдотами, вмиг став душой компании. Алексеевна с супругом, Коганы и Щербачени хохотали так, что к ним оборачивались от других столов. Смеялась Ольга, с каждой новой шуткой ощущая, как сидевший рядом парень становится ей ближе. Когда же на эстраде появились музыканты, Борис и здесь не подкачал. Вечернюю программу ансамбль открыл вальсом Штрауса — наверное, чтобы показать, что они не лабухи какие-то. Борис немедленно вскочил и поклонился Ольге:

— Разрешите?

Ольга встала и подала ему руку. Они вышли в центр площадки, где никто пока не танцевал, рука Бориса оказалась у нее на талии, и парочка, кружась, заскользила вдоль столов. Он ее вел уверенно и четко, нисколько не сбиваясь с ритма, и Ольгу это поразило. Бывший грузчик танцевал не хуже, чем она. Где, спрашивается, научился?

Тем временем за столом, где остались приглашенные Борисом гости, за ними наблюдали.

— Красивая пара, — заметила супруга Когана.

— Танцуют замечательно! — сказала Валентина Алексеевна.

— Насколько я узнал Бориса, — подключился адвокат, — то могу предположить: девочка пропала. Мой бывший подзащитный не упустит.

Он хохотнул.

— Матвей! — нахмурилась жена.

— Давно Матвей, — хмыкнул Коган и цапнул с блюда бутерброд с икрой. — Ты, что, сама не видишь? У них такой взаимный интерес, что надо быть слепым, чтобы не заметить. Похоже, что товарищ Ковалев получит скоро зятя.

Он снова засмеялся.

— Она ему не пара, — возразила мать Сергея. — Москвичка, дочь партийного начальника. Борис — простой студент, которым еще только станет, недавно грузчиком работал.

— Я вас умоляю! — поднял руки Коган. — Если девочка захочет, то папа никуда не денется… А это будет. Я вам так скажу, Тамара Николаевна: Борис давно не грузчик. На военной службе стал другим. Он волевой и целеустремленный человек. Умен, красив, талантлив… В двадцать лет Герой Советского Союза. Для таких в стране открыты все дороги. Он вступит в партию и сделает карьеру. Если папа Ольги не дурак, а дураков в ЦК не держат, он это вмиг поймет и за Бориса нашего ухватится двумя руками. Я, например, так бы и сделал. Но у меня есть только сыновья…

Адвокат занялся бутербродом, а гости, впечатленные его словами, стали наблюдать за Ольгой и Борисом. К ним так никто и не присоединился, и пара завершила вальс одна. Музыка умолкла, и Борис, галантно подав Ольге руку, повел ее к столу. Их проводили аплодисментами.

Ансамбль снова заиграл, на этот раз быструю мелодию, и посетители повалили на площадку. К ним присоединились и Ольга с кавалером. Потом был медленный танец и снова быстрый — оба наплясались от души. Борис не позволял кому-то пригласить ее на танец, она не возражала. Ей самой хотелось быть с ним рядом постоянно. Музыканты объявили перерыв, Борис подвел ее к столу, где усадил на место.

— Отдохни, — сказал он, а сам направился к эстраде. Возле нее за небольшим столом расселись музыканты, чтоб перекусить. — Добрый вечер, — поздоровался Борис. — Есть просьба, парни. Разрешите, я спою для девушки?

— Да ты!.. — вскинулся было патлатый гитарист, но, разглядев звезду Героя на пиджаке просителя, сбавил тон. — Нельзя, товарищ. У нас репертуар, утвержденный исполкомом.

Остальные закивали.

— Не волнуйтесь, — улыбнулся им Борис. — Ничего не будет. Я хорошо пою, меня сам Оловников в консерваторию зовет. Вот! — он выложил на стол купюру в 50 рублей.

— Так бы сразу, — пробурчал патлатый, быстренько прибрав банкноту. — Вам с аккомпанементом?

— Этой песни вы не знаете, — сказал Борис. — Видел там у вас гитару акустическую. Вот на ней и подыграю.

— Давай! — махнул рукой патлатый.

Борис взобрался на эстраду, взял гитару и подстроил струны.

— Для лучшей девушки на свете! — объявил и взял аккорд.

Лишь позавчера нас судьба свела,
А до этих пор, где же ты была?
Разве ты прийти раньше не могла?
Где же ты была, ну, где же ты была?..[38]
— Ты что-нибудь понимаешь, Костян? — спросил барабанщик у патлатого после первого куплета. — Впервые слышу эту песню. И до чего же хороша!

— Живо на эстраду! — скомандовал гитарист. — Переймем мелодию!

Музыканты вскочили и, залетев на эстраду,разобрали инструменты. А Борис пел:

Сколько дней потеряно!
Их вернуть нельзя!
Падала листва и метель мела.
Где же ты была?..
После припева подключился ансамбль. Посетители ресторана повалили на танцевальную площадку.

Трудно рассказать, как до этих дней
Жил на свете я без любви твоей.
С кем-то проводил дни и вечера.
А нашел тебя позавчера!..
Ольга слушала, как он поет, впав в сладкую истому. Это для нее звучит эта песня!

— Я вам говорил, — сказал, склонившись к ней Сергей. — Мой друг — большой талант.

Тем временем Борис закончил петь, снял с плеча ремень гитары и упер ее обечайкой в пол эстрады. Зал зааплодировал, он поклонился. Патлатый подскочил к нему.

— Еще какую знаешь?

Борис кивнул.

— Спой!

— А как же репертуар? — спросил Борис и улыбнулся.

— Да ну его! — махнул рукой патлатый. — Это же хит! Сам сочинил? — Борис кивнул. — Слова запишешь? Вот! — он вытащил из кармана джинсов купюру в 50 рублей и отдал ее певцу. — Тебя как зовут?

— Борис Коровка.

— Спой, Боря!

Борис подумал и поднял гитару. Патлатый взял микрофон.

— Уважаемая публика! Для вас пел поэт и композитор, Герой Советского Союза Борис Коровка. Приветствуем его и просим продолжать.

Он поднял руки над головой и захлопал в ладоши. Зал поддержал. Борис подошел к стойке с микрофоном.

— Моей любимой! — объявил и пробежался пальцами по струнам.

— Когда-нибудь я стану лучше
И мудрее, чем теперь.
И кину взгляд с высот уже прошедших лет.
Как будто осенью дождливой
На солнцем залитый апрель.
Пойму, в чем счастья моего секрет.
Надо же, надо же, надо ж такому случиться.
Надо же, надо же, надо ж так было влюбиться.
Надо бы, надо бы, надо бы остановиться
Но не могу, не могу, не могу, не могу
Не могу и не хочу…[39]
Ансамбль подхватил мотив. Народ бросился плясать. Ольга смущенно глянула на сидевших за столом и увидела: все смотрят на нее. Покраснела.

— Иди к нему, девочка, — внезапно сказала жена Когана. — А не то он с горя гитару разобьет.

Все заулыбались.

— Иди, — повторила женщина и вздохнула. — Не упусти свой шанс.

Ольга встала и, обходя танцующих, направилась к эстраде. Подошла как раз в тот миг, когда Борис закончил песню. Увидав ее перед собой, он спрыгнул на площадку, взял ее за руку и возвел на эстраду.

— Уважаемые товарищи! — объявил, когда стихли аплодисменты. — Разрешите вам представить нашу гостью из Москвы, замечательную девушку с чудесным именем Ольга. Студентку, комсомолку и просто красавицу. Это для нее я пел.

Публика на площадке зааплодировала.

— Спасибо за внимание. Отдыхайте, товарищи.

Он снял с плеча гитару, но публика его не отпустила. Зашумела, закричала: «Еще!», «Еще!».

— Товарищи! — Борис приложил руку к груди. — Я здесь такой же посетитель. Пусть поет ансамбль.

Но разгоряченные спиртным и танцем посетители не согласились: закричали и затопали ногами.

— Хорошо, — вздохнул Борис. — Одну песню.

Он перекинул ремень гитары через голову и тронул струны.

Песни у людей разные,
А моя — одна на века:
Звездочка моя, ясная,
Как ты от меня далека!..[40]
Ольга стояла рядом и, слушая, недоумевала. Что значит «далека», когда она рядом? Хотя песня красивая. На площадке перед ними под сладкую и грустную мелодию одна за другой образовывались пары. Борис закончил петь, отдал гитару и под аплодисменты посетителей повел ее к столу.

Дальнейшее запомнилось фрагментами. Застолье, улыбающиеся лица, Коган, произносящий витиеватый тост. Что-то про судьбу, которая чудесным образом свела двух молодых людей… Прощание с гостями возле ресторана… Такси. Они сидят с Борисом позади, и он сжимает ее ладошку в своей руке…

Целоваться они начали еще в подъезде и продолжили в квартире. Ольга спохватилась, лишь оставшись без одежды, в трусиках и лифчике. А он — в одних трусах.

— Боря! — она уперлась ему в грудь ладошками. — Я прошу, не надо!

— Почему? — спросил он удивленно. — Я в тебя влюбился, ты же видишь.

— Мы с тобой с ума сошли, — Ольга покрутила головой. — Ведь едва знакомы.

— У меня такое чувство, будто знаю тебя с детства.

— И со мной такое же, — подтвердила Ольга. — Только это все неправильно. Я так не могу, чтобы сразу… Пойми и не обижайся.

— Ладно, — он вздохнул и отступил. — Наверное, я сошел с ума. Только это сладкое безумие. Никогда со мной такого не было.

Подобрав свою одежду с пола, он ушел за ширму. Ольга спрятала свою в шкаф, накинула халатик и отправилась в ванную. Теплая вода смыла наваждение, в комнату она вернулась, твердо зная: поступила правильно. Пусть Борис ей жутко нравится, да и парень просто замечательный, но вот так, чтоб сходу лечь к нему в постель… Пережить вновь боль и разочарование? Нет, не надо. У нее был чудесный вечер, пусть таким и остается в памяти…

Застелив диван, Ольга выключила свет и скользнула под одеяло. Долго не могла уснуть, взволнованная происшедшим накануне, и прислушивалась к звукам, доносящимся из комнаты, где спал Борис. Но там было тихо…

* * *
Утро выдалось сумбурным. Разбудил ее Борис, напомнив об отлете. Они скоренько попили чаю, Ольга побросала вещи в чемодан, и такси домчало их в аэропорт. В этот раз она сидела позади одна. В кассе он купил билет в Москву, показав удостоверение Героя — борт в столицу был заполнен до отказа, и билет продали из брони. На прощанье Борис клюнул ее в щеку.

— Вот, держи, — он сунул ей листок. — Это номер телефона. Если вдруг захочешь, позвони.

— Боря… — шмыгнув носом, Ольга спрятала листок. — Прошу, не обижайся. Нам обоим нужно разобраться в чувствах. Я не знаю, что со мною происходит, но хочу, чтоб ты запомнил: мне с тобою было очень хорошо. Так, как никогда до этого. И еще, — она вздохнула. — Я украла у тебя рисунок. Твой автопортрет. Прости.

— Пожалуйста, — он улыбнулся. — Звони, я буду ждать.

Кивнув, Ольга взяла чемодан и направилась к выходу на летное поле. Через четверть часа самолет влетел и, ревя двигателями, взял курс к столице СССР. В салоне горечь расставания рассеялась, Ольга стала думать о статье. Обширный материал, в котором, как казалось, она не разберется долго, внезапно выстроился в мыслях и стал укладываться в строки. Она настолько этим увлеклась, что не заметила, как прилетела. Взяла такси и скоро была дома. В квартире никого не оказалось: мать отдыхает в санатории, отец на службе, а домработница давно ушла. Она приходит утром — убрать и приготовить им еду. Перекусив ее стряпней, Ольга забежала в свою комнату и, достав из ящика стола стопочку бумаги, вставила листок в импортную пишущую машинку «Эрика». Слова ложились на бумагу будто сами. Она настолько увлеклась, что пришла в себя, лишь услыхав в прихожей звук замка — отец пришел. Вскочила и пошла встречать.

— Здравствуй, папа!

— Привет, красавица! — он чмокнул ее в щеку. — Как съездила?

— Отлично, — доложила Ольга. — Статью пишу.

— Уже? — он удивился.

— Да как-то накатило, — смутилась Ольга.

— Знакомо, — улыбнулся ей отец. — Когда вот просто распирает. Покажешь, как закончишь?

— Обязательно, — кивнула Ольга. — Мне чуть-чуть осталось. Ты пока поешь.

— Заметано! — он улыбнулся и отправился мыть руки.

Ольгу на мгновение кольнула совесть: отца надо накормить — хотя бы разогреть ему котлеты и пюре, приготовленные домработницей, но творческий зуд скомандовал другое, и она отправилась к себе. Успела: отец заглянул к ней, когда она ставила под текстом подпись «О. Ковалева».

— Ну-ка, ну-ка, — отец забрал листы и примостился на диване. Читал он быстро, как привык еще в редакции. Закончив, подошел к столу. — Значит, так, — сказал, взяв ручку. — Заголовок поменяем — твой невнятный. Что значит «Осуждение героя?» Пусть будет «Тень одной ошибки». Он привлечет внимание и отразит суть статьи. Вот это выбросим, — он вычеркнул один абзац. — Не нужно, чтоб читатель знал, что в деле был замешан секретарь горкома — бросает тень на партию. В ней миллионы честных коммунистов, один урод ее не олицетворяет. А вывод люди сделают как раз противоположный. На месте разберутся, кто чей сын, и примут меры. В остальном отлично. Ты у меня талант.

— Правда, папа? — смутилась Ольга.

— Зуб даю! — Нил Семенович засмеялся. — Молодец! Хотя Коровку ты чуток перехвалила. Герой Даманского, изобретатель, певец и композитор, да еще художник… Что-то многовато.

— Папа, он такой и есть! Вот смотри! — она взяла рисунок, который утащила у Бориса и дала его отцу. — Его автопортрет.

— Красивый парень, — заметил Нил Семенович, вернув рисунок. — Рисует хорошо. Ты часом не влюбилась?

— Папа! — Ольга покраснела.

— С журналистками бывает, — он пожал плечами. — Встречаются с людьми неординарными. Поговорит с таким и впечатлится, потом страдает от неразделенных чувств.

— Я не страдаю! — покрутила Ольга головой.

— Что же, рад, — Нил Семенович улыбнулся. — Статья и вправду хороша, а финал так и вовсе, — он взял листок и зачитал: — «Чем далее займетесь? — спросила я Бориса. — Какие планы?» «Учиться буду, а затем работать — по-настоящему, не жалея сил, — ответил он. — Иначе мне нельзя. Ведь я живу не только за себя, но и за друзей, погибших на Даманском. Мне перед ними совестно порой: их больше нет, а я живу…» Он умолкает, глядя вдаль. Молчу и я…» Сильно! Читатели заплачут.

— Я тоже плакала, когда писала это, — сказала Ольга.

— Вот-вот, — кивнул отец. — Они почувствуют. Молодец, дочурка! Я тобой горжусь…

На следующий день Ольга отнесла статью в машбюро и занялась рутиной. Отчиталась за командировку (отметку ей в удостоверении сделал Коган, поставив там печати консультации), вернула в кассу неистраченные деньги. Пока ходила, текст отпечатали начисто. Заполнив рапортичку сверху, Ольга его вычитала и отдала заведующей отделом. Потом сходила на обед. Письма разбирать не стала — числилась в командировке.

— Вас главный ищет, — сказала ей заведующая, когда она вернулась.

— Иду, — кивнула Ольга и отправилась в знакомый кабинет.

Лев Николаевич принял ее сразу.

— Прочитал статью, — сказал, предложив ей сесть. — Есть два вопроса. Первый: факты достоверны?

— За каждый отвечаю, — ответила она.

— Второй: отец вам помогал писать?

— Придумал новый заголовок и вычеркнул один абзац, — сообщила Ольга.

— И все?

— Да.

— Что ж, — сказал ей главный. — Вы, Ольга Ниловна, талант. Давненько не читал такой материал. Он выйдет завтра. Наутро вы проснетесь знаменитой, — он улыбнулся.

— Спасибо, — Ольга засмущалась.

— Университет заканчиваете в будущем году?

— Да.

— Ждем вас в «Известиях». Пошлем письмо декану факультета, чтобы распределили к нам. Талантливые журналисты редакции нужны. Статья, вернее, очерк, написан блестяще. Про иллюстрацию вы тоже не забыли, — он показал приложенный к статье рисунок. — Коровка рисовал?

— Автопортрет, — кивнула Ольга.

— Оригинально выйдет: не фото, а рисунок, к тому же главного героя очерка. За иллюстрацию ему заплатим гонорар. Напишите здесь, куда послать.

Он придвинул ей рисунок. Ольга взяла ручку и на оборотной стороне листа написала адрес, фамилию и имя с отчеством Бориса.

— Мне его вернут? — спросила, отдавая.

— Конечно, — подтвердил ей главный. — Сделают клише и привезут в редакцию. В секретариате заберете. До свиданья, Ольга Ниловна…

Дома Ольга первым делом сняла трубку телефона и заказала разговор с столицей Белоруссии. Соединили их почти сразу — что значит телефон партийного начальника!

— Алло? — раздалось в трубке.

— Здравствуй, Боря! Это я звоню. Статья выходит в завтрашних «Известиях», не забудь купить.

— Как ты быстро! — он удивился. — Обязательно куплю. Себе и Алексеевне. Спасибо.

Он замолчал. Ольга тоже не спешила, раздумывая, что сказать.

— Как ты? — спросила, наконец.

— Болею, — он вздохнул.

— Чем? — встревожилась она.

— Безумием, — сказал Борис. — Оно нисколько не прошло. Сижу, тебя рисую целый день, но что-то не выходит. Образ не могу поймать, — он вздохнул. — С натуры было б лучше.

— Боря! — попросила Ольга. — Не торопи меня, пожалуйста. В голове все кругом. Вчера статью писала, сегодня день случился суматошный. После обеда главный пригласил. Хвалил статью и пригласил работать у него в «Известиях».

— Поздравляю. Я был уверен, что ты многого добьешься — характер у тебя такой. Жаль только, ты взлетаешь выше, а я останусь на земле. Звездочка моя ясная, как ты от меня далека, — пропел он.

— Не нужно так! — сказала Ольга. — Прошу, Борис. Ты ошибаешься. Я помню все. Мы скоро встретимся.

— Надеюсь, — он вновь вздохнул. — Целую тебя крепко…

Вот так поговорили. Расстроенная Ольга дождалась отца и рассказала ему за ужином о беседе с главным.

— Замечательно! — оценил отец. — Сам Толкунов тебя зовет. Поздравляю! А ты, смотрю, как будто бы не рада.

— Устала, папа, — вздохнула Ольга. — Командировка, масса впечатлений, разговор с редактором… В голове сумбур.

— Отдыхай, — кивнул отец. — Заслужила…

Назавтра Ольга поехала в редакцию. По пути не удержалась и купила киоске «Союзпечати» свою газету. А вдруг не напечатали? Прямо у киоска развернула и увидела очерк — он занимал всю третью полосу. Портрет Бориса в центре текста, снизу подпись «О. Ковалева» и рядом — «Рисунок Б. Коровки». Получилось!

В редакции ее все стали поздравлять, подходили, говорили теплые слова. Явился даже Аграновский.

— Хороший очерк, — скупо похвалил, не удержался и добавил: — Но у меня бы вышел лучше.

— Не сомневаюсь, Анатолий Адамович, — улыбнулась Ольга. — Но молодым ведь тоже надо проявить себя. Согласны?

Он нехотя кивнул и важно удалился.

— Не обращай внимания, — сказала ей заведующая отделом писем, зазвав к себе. — Завидует наш мэтр. В наборном цехе оттиск с твоим очерком по рукам ходил. Верстальщицы и линотипистки плакали, а их пронять довольно сложно. Наш мэтр это знает, потому и куксится. В редакцию с утра звонят читатели. Возмущаются несправедливостью, проявленной по отношению к Герою, передают ему слова поддержки. Телефоны не смолкают. И это лишь начало — письма, телеграммы мешками понесут, — она вздохнула. — Ладно, Ольга. Твоя практика закончена, я подписала документы. Ты молодец. Признаюсь, я не ожидала, что дочка зам заведующего отдела ЦК КПСС будет так стараться. А ты и письма разбирала, и готовила обзоры, затем сама в командировку попросилась. Работы не боишься, и у тебя талант. Мне сказали, что Толкунов зовет тебя в «Известия». Буду рада, если к нам в отдел придешь.

Домой Ольга воротилась радостной, взволнованной. Но эти чувства быстро улеглись. В квартире никого, с кем ей поговорить? С отцом? Он придет нескоро и не уделит ей много времени — он весь в делах. С матерью после истории с Геннадием они чужие, перестали понимать друг друга. А как хотелось бы иметь рядом родную душу, с которой и порадоваться, и поплакать можно! Чтобы все поняла, похвалила и утешила. Такая есть, но далеко…

Собралась Ольга быстро. Оставила отцу записку в своей комнате и вызвала такси. Билет на рейс до Минска, к счастью, для нее нашелся. В полете ей казалось, что самолет едва ползет. Наконец, он приземлился, и Ольга, торопясь, отправилась к знакомому аэровокзалу. Возле него нашлось такси. Водитель запросил два счетчика, но Ольга даже не поморщилась — она б и пять отдала… И вот знакомый дом, подъезд и лестница, звонок в квартиру. Нажав на кнопку, Ольга вдруг сообразила, что не предупредила о своем приезде и Бориса может не быть дома. На миг похолодела. Но потом послышались шаги, дверь распахнулась. Борис стоял в прихожей, и взгляд его был изумленным.

— Здравствуй! Я приехала, — сказала Ольга. — Ты ждал?

— Звездочка моя вернулась, — он шагнул к ней и обнял. — Я по тебе скучал. Солнышко мое ласковое, девочка любимая…

Он целовал ей щеки, носик и глаза. Ольга только жмурилась. Счастье заполняло ее всю, и ей хотелось, чтобы это продолжалось вечно. Но он внезапно отступил и всплеснул руками:

— Извини, не удержался. Ты, наверное, голодна? Ела-то давно?

— Не помню, — улыбнулась Ольга.

— Так, студентка, — произнес Борис с укором. — Моешь руки — и на кухню. Я пока рассольник подогрею. Будешь есть рассольник?

— Буду, — согласилась Ольга. — Только обними меня еще…

Глава 8

Помощник зашел в кабинет к Машерову в начале дня. Первый секретарь ЦК КПБ только приступил к работе.

— У нас ЧП, Петр Миронович, — доложил Пономарев, подойдя к столу начальника. — Вот!

Он положил перед Машеровым газету «Известия», сложенную третьей страницей кверху.

— Присядь, Валентин Иванович, — кивнул первый секретарь и углубился в чтение. Статья называлась «Тень одной ошибки». И чем далее он читал, тем больше ощущал недоумение и гнев. Как могло произойти такое в возглавляемой им республике? В Белоруссии, где каждый ветеран войны окружен заботой и вниманием? Пусть герой статьи из другого поколения, но он тоже воевал за Родину, не щадя ни жизни, ни здоровья. Был тяжело ранен и из армии вернулся инвалидом. Он Герой Советского Союза, как и сам Машеров, ну а их в республике не так уж много.[41] Да такого парня нужно на руках носить! Вместо этого его сунули в камеру к рецидивистам, да еще по ложному обвинению! Да они в милиции с ума сошли!

— Факты проверял? — спросил, прочитав статью.

— Вроде достоверны, — сообщил помощник. — Суд Советского района подтвердил, что такое дело было и они Коровку оправдали. Позвонил и самому Коровке, он все подтверждает.

— Вашу ж мать! — Машеров грохнул кулаком по разложенной перед ним газете. — Нас ославили на весь Союз. И ведь справедливо, ничего не скажешь. Чей сынок тут отличился, разузнал?

— Секретаря Минского горкома партии Григоровича.

— Вот как? — первый секретарь ощерился, и помощник понял, что виновному несдобровать. Чего Машеров не терпел, так это стремления начальства к привилегиям. А здесь еще вмешательство в работу МВД… Григорович может положить на стол билет члена партии. — Вот что, Валентин Иванович, прикажи подать нам «Волгу». Навестим героя публикации. Я хочу услышать от него, как дело было.

— Понял, — произнес Пономарев, встал со стула и покинул кабинет. Пожелание начальника его ничуть не удивило. Это было в стиле первого секретаря — все узнать из первых уст, докопаться, принять меры. Если надо, полетит на вертолете. «Волгу» приказал подать, а не «Чайку», потому что не желает привлекать излишнее внимание.

Не прошло и десяти минут, как сверкающая хромом радиатора «Волга» выехала из ворот внутреннего дворика здания ЦК КПБ. Прокатив по утренней столице, повернула в двор дома на улице Седых. Машеров и его помощник выбрались наружу и вошли в подъезд. Их Коровка уже ждет — помощник позвонил ему перед поездкой.

Дверь им открыл стройный парень в отглаженных брюках и рубашке. Явно приготовился встречать гостей.

— Здравствуйте, Петр Миронович, — поприветствовал он первого. — И вы тоже, Валентин Иванович. Проходите в зал. Угостить вас чаем? Только-только заварил.

— Позже, — сообщил Машеров. — Для начала мы поговорим, Борис Михайлович.

Они прошли в зал, где расселись за столом. Пономарев достал блокнот и ручку.

— Расскажите, как Герой Советского Союза угодил в тюрьму, — предложил первый секретарь…

И Коровка начал. Слушая его, Пономарев отмечал в блокноте важные моменты. Участковым был составлен протокол как должно, и к нему претензий нет. Но зато инспектор по дознанию виновен однозначно — он сфальсифицировал материалы дела. Следователь проявил халатность, не став в них вникать, но возможен сговор с Пинчуком. Начальник РОВД? С этим нужно разбираться, но сомнительно, чтоб тот был не в курсе. И к прокуратуре есть вопросы. В суде их представитель от обвинения отказался, но они же ранее дали санкцию на арест невиновного и утвердили обвинительное заключение. К ответственности следует привлечь и начальника СИЗО на Володарского: нельзя впервые арестованного подсаживать в камеру к рецидивистам…

— Милиционеры знали, что вы Герой Советского Союза? — спросил Машеров.

— Нет, — покрутил головой Борис. — Я им не сказал.

— Почему?

— Они бы не поверили, — пожал Борис плечами. — Уж очень рьяно шили дело. Но что это меняет, Петр Миронович? Если не Герой, так можно без вины в тюрьму сажать? Перед законом все равны.

— Вы, конечно, правы, — подтвердил Машеров. — Только неприятно слышать: наш земляк, герой Даманского, остался без внимания советской власти. Вы уж извините нас, Борис Михайлович.

— Вам не стоит извиняться, Петр Миронович, — поспешил Коровка. — Сам отчасти виноват — лишь в собесе сообщил, что Герой Советского Союза. Остальные этого не знали — ни в райкоме комсомола, ни в военкомате. В документах о награде нет отметки, сам же говорить не стал.

— Почему?

— Не хотелось суеты, — он улыбнулся. — Потащили б выступать перед трудовыми коллективами, к студентам, комсомольцам, пионерам… Я от ран пока что не оправился.

— Понимаю вас, — сказал Машеров. — Однако неудобно получилось. Есть вопрос. С вашей инвалидностью сможете управлять автомобилем?

— Полагаю, да. Рука уже неплохо действует, руль я поверну, — Коровка улыбнулся.

— Тогда вам выделят талон на автомобиль, «Москвич 412», — Машеров глянул на помощника, и тот черкнул в блокноте. — Есть деньги, чтоб его купить? Если нет, то можно взять кредит в сберкассе, с ним поможем.

— Мне кредит не нужен — заплатили за изобретения, — сказал Коровка. — На машину хватит. Если можно, просьба. Машину я водить умею, на границе научился, только прав-то нет. Можете помочь? Не хочу ходить на курсы, посещать их некогда — я в Москву уеду, буду там учиться.

— Почему не в Минске? — спросил Машеров. — Да любой наш вуз вас примет с удовольствием.

— Так уже договорился, — Коровка встал, достал из шкафа лист бумаги и положил его перед Машеровым. — Письмо от ректора Суриковского института. Меня там ждут.

— Зря вы так, — сказал Машеров, прочитав письмо. — Здесь бы пригодились. Но настаивать не буду…

Он закончить не успел: в дверь квартиры позвонили — долго и настойчиво. Коровка извинился, встал и отправился в прихожую…

* * *
Статью в «Известиях» Шимко прочел с утра — секретарша принесла газету. Отложив ее, он закурил, придвинув керамическую пепельницу в виде башмака — подарили в День милиции. Вот же ж твою мать! Неприятности посыпались как бульба из лукошка. Для начала он огреб от Григоровича. Секретарь горкома не стеснялся в выражениях, заявив, что защищать Шимко не собирается. Сам в говно залез, пусть сам и выбирается. Он же, Григорович, ничего не знал и добро на дело в отношении Коровки не давал. Так и скажет, если спросят. Это означало, что прикрытия со стороны горкома ждать не следует, отвечать придется самому. Злость Шимко сорвал на Мурине, вызвав его в кабинет, где орал на лейтенанта, обещая ему всяческие кары. Следователь попытался переложить вину на дознавателя, дескать, тот все это замутил, но подполковник лишь повысил голос. То, что именно Пинчук его подставил, он и сам прекрасно понимал. Только дознаватель на службу не явился, а когда домой к нему отправили посыльного, жена сказала со слезами: муж исчез. Ночевать не приходил, где он пребывает ныне, знать не знает. Такое поведение капитана наводило на печальные мысли. Прячется или в бега подался. Чует, сволочь, статью над головой. Оставалось лишь надеяться, что бури не случится и все устаканится само собой. Шимко, возможно, отругают в УВД и слегка накажут, этим все ограничится. Начальству тоже не с руки раздувать такое дело.

Статья в «Известиях» надежду эту отобрала. Ее прочтут в ЦК и в министерствах — республиканском и союзном. Для них начальник РОВД — удобная мишень для гнева. Он виноват во всем: не проконтролировал, не обеспечил соблюдение законности. Погоны с плеч долой — вперед в народное хозяйство. И это в лучшем случае. Если докопаются, что дал добро на фальсификацию дела в отношении Героя, то могут посадить. Тогда всему конец. Сына исключат из Высшей школы МВД и выгонят из органов — отец-то уголовник. С таким пятном на биографии нигде не примут. На рядовую должность в исполкоме и то пути закрыты, не говоря о прокуратуре и суде.[42] А сын у подполковника вырос умным и красивым. Они с женой в нем души не чают. Испортить ему жизнь? Шимко себе такого не простит…

Словно подтверждая эти мысли, издал трель телефон прямой связи с УВД. Подполковник снял трубку с аппарата.

— Шимко. Я слушаю.

— Статью прочел? — спросил, не поздоровавшись, начальник УВД.

— Прочел, товарищ генерал-майор.

— Что делать собираешься?

— Капитана Пинчука, виновного в фальсификации доказательств в отношении Коровки, представить к увольнению из органов милиции по компрометирующим обстоятельствам. Ходатайствовать перед начальником следственного отдела о наказании лейтенанта Мурина, проявившего халатность в расследовании уголовного дела. Он молодой совсем, в отделе служит всего год. Почему его непосредственное начальство не контролировало, не могу знать. Как наказать меня, решайте сами, товарищ генерал-майор.

— И решу, — хмыкнул собеседник. — Легко отделаться желаешь, подполковник. Хотя, возможно, обойдется лишь неполным соответствием. Мне звонил министр. Что он сказал, я повторять не буду, но генерал не заинтересован раздувать историю и хочет побыстрее отчитаться перед ЦК о принятых им мерах. Но нужно, чтоб Коровка написал на его имя заявление об отсутствии претензий к органам дознания. Дескать, понимает: произошла ошибка, и просит не наказывать вас слишком строго. Понял?

— Так точно, товарищ генерал-майор!

— Поезжай к нему и привези бумагу. Что хочешь говори, как хочешь убеждай, но без нее сюда не появляйся. Погоны снимешь. Понятно объяснил, Шимко?

— Так точно.

— Действуй!

В наушнике послышались гудки. Шимко стал действовать: сел в дежурную машину и отправился по адресу, где проживал Герой Советского Союза. «Газик» заскочил во двор дома по улице Седых. У нужного ему подъезда стояла «Волга». Находясь под впечатлением от разговора с генералом, Шимко не обратил на автомобиль внимания. Вышел, поднялся по лестнице и позвонил в квартиру. Дверь ему открыл парень лет двадцати.

— Борис Михайлович Коровка? — уточнил Шимко, ступив в прихожую. Получив кивок, продолжил: — Я начальник Советского РОВД Минска. К вам по делу.

— Слушаю, — сказал Коровка.

— Произошла ошибка, Борис Михайлович, — сказал Шимко. — Вас привлекли к ответственности незаконно. Я разберусь и строго накажу виновных. Но из-за статьи в газеты пострадают люди, которые не при делах. У них же семьи, дети. Вы можете помочь.

— Как? — спросил Борис.

— Напишите заявление на имя министра МВД. В нем сообщите, что у вас нет претензий к органам милиции. Понимаете, что произошла ошибка. Еще попросите не наказывать виновных строго. Текст я продиктую.

— Я ничего писать не буду, — подумав, сообщил Коровка.

— То есть? — подполковник изумился. Он привык за годы службы, что милиции не принято отказывать — и, тем более, в какой-то там бумажке. — Почему?

— Не хочу. Разговор окончен, до свидания.

Подполковника приливом захлестнула ярость. Как он смеет с ним так говорить!

— Ты, пацан, наверное, не понял, — процедил с угрозой в голосе. — Думаешь, раз сам Герой, а адвокат-еврей добился оправдания в суде, так теперь ты можешь на милицию плевать? Ошибаешься. Дело можно возбудить по вновь открывшимся обстоятельствам, и отправишься ты в камеру к дружкам-рецидивистам. Не то они соскучились по молодому петушку…

Он не договорил: за спиной хозяина квартиры послышались шаги, и в прихожей появился человек, чье лицо Шимко узнал мгновенно. От страха онемел — встретить здесь главу республики он никак не ожидал.

— Я все слышал, — сообщил Машеров, встав плечом к плечу с Коровкой. — Не пытайтесь оправдаться, подполковник. Только что вы угрожали герою-пограничнику посадить его в тюрьму по сфабрикованному делу. Я ведь не ошибся?

Подполковник не ответил — язык не подчинился.

— До сегодняшней минуты я предполагал, что случившееся ранее — досадная ошибка, — продолжил первый секретарь. — Теперь же убедился: столичная милиция забыла про закон, воротившись к временам, когда дела в отношении невиновных граждан штамповали пачками. Кто велел вам взять такое заявление? Говорите!

— Начальник УВД, — сиплым голосом произнес Шимко. — А ему — министр.

— Ясно, — зло прищурился Машеров.

Подполковник понял, этим двум несдобровать, а ему теперь — тем более. Машеров перевел взгляд на китель подполковника, где рядком висели орденские планки.

— Партизанская медаль?[43] — он поднял бровь.

— Вторая степень, — подтвердил Шимко.

— В каком отряде воевал?

— Соединение «Тринадцать».

— У Гришина?[44] Ну, что ж ты, партизан?.. — Машеров потемнел лицом. — Помнишь, как в войну мечтали: хотя бы месяц мирной жизни? За это умереть не страшно было. Минуло четверть века без войны — живи и радуйся, а вы что творите? — он помолчал. — Вот что, подполковник. Погоны ты, конечно, снимешь — милиции такие не нужны. Пойдешь в народное хозяйство. Но, если вдруг узнаю, что приложил руку к аресту невиновного, отправишься в колонию. Ты понял? Прочь с глаз моих!..

Шимко не помнил, как спустился, сел в машину, приехал и вошел в свой кабинет. Хотя теперь уже и не его… Сегодня же последует приказ по министерству. Машеров слов на ветер не бросает и на расправу крут. А тут еще его упрек… Все было так, о мирном времени они мечтали. Считали, кончится война, начнется замечательная жизнь. Они забудут грязь и кровь, ожесточение и смерть. Счастливо будут жить. Так все и вышло. Шимко отправился учиться, затем — служить в милицию. Старался, рос в звании и должности. И не заметил, как собственное благополучие и карьера отодвинули в сторону то, чему он раньше присягал. Закономерный крах судьбы… И ладно бы своей, в конце концов, не воевать пошлют. В отряде было пострашнее. На зоне тоже жизнь… Но сын, которому отец — пример для подражания… Его за что?

Подполковник размышлял недолго. Машеров прав, он хорошо пожил — и не месяц — четверть века. Жаловаться грех. Надо дать возможность пожить и сыну. Его отец не будет изгнан из органов с позором и не отправится в колонию. Умрет на боевом посту. По какой причине — второстепенно. С мертвых спроса нет. Сын окончит школу и получит назначение. Пусть служит, радуется жизни. Там, в лесах, они за это воевали…

Шимко взял лист бумаги, ручку, написал большими буквами: «Прошу партию меня простить. Не наказывайте сына». Положил на стол записку и достал из сейфа табельный «Макаров». Снял с предохранителя и загнал патрон в патронник. Выдохнул, поднес к виску и нажал на спуск…

* * *
Ольга пребывала в сладкой неге. То, чего она боялась прежде, оказалось глупым опасением — близость принесла ей не испытанное ранее наслаждение. Для начала Борис накормил ее рассольником, а потом отправил в ванную — принять душ с дороги. Сам, пока она плескалась, разложил и застелил диван. А, когда она несмело подошла, мягко обнял и стал нежно целовать. Ольга не заметила, как они оказались на диване. Он продолжил целовать ее, гладя и шепча ей что-то ласковое. А потом они соединились воедино… Это было так необыкновенно хорошо! Ольга будто воспарила в небеса. Каждое его движение приносило ей блаженство, и оно все нарастало — до тех пор, пока не завершилось пиком сладострастия. Не сумев сдержать эмоции, Ольга даже закричала — громко и протяжно. Он в ответ ускорился в движениях, а затем разъединился с ней, сам при этом застонав. Наслаждение ушло, но осталась нега с чувством радости от того, что она перед этим испытала. Голова ее лежала на плече Бориса, он же ласково и нежно гладил ее грудь.

«Зря я так боялась, — улыбнулась своим мыслям Ольга. — Это было замечательно! Только вот…»

Она подняла голову с плеча Бориса и склонилась над его лицом.

— Ты не разочарован?

— Чем? — он удивился.

— Тем, что я не девушка.

— Нет, — ответил он.

— Почему? — спросила Ольга. Знать ответ она хотела.

— Будь иначе, мне пришлось бы сделать тебе больно.

— Да, — вздохнула Ольга, — было очень больно. Я сейчас об этом расскажу.

— Стоит ли? — покрутил он головой.

— Да! — сказала Ольга. — Я хочу, чтоб ты об этом знал. У меня был жених, мама мне его нашла. Выпускник МГИМО, сын заместителя министра иностранных дел. Поначалу он мне нравился, и Геннадий мной увлекся. Все хотел, чтоб мы быстрее поженились. Объяснял, что иначе не получит назначение в посольство за границей — холостых туда не отправляют. Но меня все же что-то останавливало, я сама не знала, что. И тогда вдруг он зазвал меня к себе, напоил вином, а когда я захмелела, отвел в спальню, где и все произошло. Сделал это, наверное, чтоб сговорчивей была. Я сопротивлялась, не хотела, только он добился своего… — Ольга помолчала. — После этого я с ним порвала. Он звонил, пытался извиняться, говоря, что слишком много выпил, только я не стала слушать. Он скотина и насильник!

— Бедная моя ты девочка, — он привлек ее к себе и коснулся нежно губ. — Дай я пожалею мою маленькую птичку.

— Пожалей, — шепнула Ольга, ощутив нахлынувшую радость. — Обними меня покрепче…

Спустя некоторое время он сказал, нежно гладя ее тело:

— То, о чем ты рассказала, выброси из головы. Не было такого в твоей жизни. Я твой первый и единственный мужчина. Ведь тебе со мною было хорошо?

— Очень, — согласилась Ольга. — Так, как никогда до нашей встречи.

— Значит, женщиной ты стала лишь со мной. Остальное — морок и кошмар, их положено забыть. Ты согласна?

— Да, — сказала Ольга и вздохнула. — Я сейчас, наверное, расплачусь. Не таким мне виделся разговор с любимым. Ожидала от тебя упреков, даже оскорблений, но никак не ласки и сочувствуя. Ты такой необыкновенный! Тебе, правда, все равно, что я не девушка?

— Абсолютно, — он ответил и нисколько не соврал. В прошлой жизни, равно как и в этой, Борису девственниц не попадалось, отчего он нисколько не печалился.

— Милый мой, любимый… — Ольга стала целовать его лицо.

Он горячо ответил. Очень скоро поцелуи перешли в контакт иного рода. После этого она уснула, а к Борису сон не шел. Полежав с открытыми глазами, он тихонечко поднялся и ушел на кухню. Здесь нашел в буфете пачку сигарет, чиркнул спичкой, закурил. Очень скоро крохотную кухню затянуло дымом — в этом времени табак горит иначе. Но Борис как будто не заметил, он сидел и думал о себе и Ольге.

Любит он ее? Наверное. Но не так, как любят в двадцать лет — безоглядно, забывая обо всем. Потому что он, считай, в три раза старше и ни разу не пацан на поводу сорвавшихся с цепи гормонов. Если рассуждать с обычной точки зрения, то их встреча — цепь невероятных совпадений. Для начала он попал в СИЗО по сфабрикованному обвинению. Защищать его взялся лучший адвокат республики, захотевший получить титановый протез. Коган посоветовал директору гастронома отправить коллективную телеграмму в «Известия». Там она попалась на глаза Ольге Ковалевой, практикантке, пожелавшей написать острую статью на эту тему. Ольга оказалась дочерью партийного чиновника из ЦК КПСС… Цепь случайностей, вы скажете? Только вот Борис уверен, что такого не бывает.

В камере он много размышлял, благо времени хватало. Зло смеялся над собою прежним, мучившимся выбором между консерваторией и институтом. Не за тем его сюда переместили, чтобы он прожил вторую жизнь спокойно, незаметно. И монах такое подтвердил. У него есть миссия. Какая? Если он не ошибается, ему следует предотвратить знакомые ему события. Как конкретно? Вряд ли он сумеет уберечь СССР от распада. Но вот сделать, чтобы все произошло не столь катастрофично, можно попытаться, но для этого нужно приблизиться к власть имущим. Что он им скажет, как поступит — обстоятельства подскажут, только сделать это нужно непременно. А иначе вновь получит по сусалам, как уже недавно получил. Так что Ольгу следует любить, лелеять…

Скрипнув, отворилась дверь на кухню. На пороге появилась Ольга — сонная, в одном халате.

— Надымил-то как! — сморщилась и села, заняв табурет напротив. — Я не знала, что ты куришь.

— Очень редко, — сообщил Борис. — Ты чего поднялась?

— Тебя рядом не было, — пояснила Ольга. — И мне стало холодно одной.

Она зябко повела плечами.

— Так иди, согрею, — распахнул объятия Борис.

Она вспорхнула с табуретки и переместилась на колени парня. Обняла его за шею.

— И о чем ты думал тут, дымя, как паровоз? — прошептала ему на ухо.

— О твоих родителях, родная.

— Неужели? — Ольга удивилась. — Чем они тебе не угодили?

— Размышляю, как воспримут меня в роли зятя.

— Ишь ты! — засмеялась Ольга. — Зять нашелся. Ты мне даже предложение не сделал.

— Но не здесь же, да еще в трусах, — он пожал плечами. — Надо, чтоб красиво было.

— Это как? — заинтересовалась Ольга.

— Романтический ужин в ресторане — свечи, музыка, вино и вкусная еда. Я встаю перед тобою на одно колено и протягиваю колечко с бриллиантом. Спрашиваю: «Выйдешь за меня?»

— Хм! — сказала Ольга. — Ресторан и музыка понятно. А колечко-то зачем? Кольца надевают в ЗАГСе.

— Там само собой. А колечко — это символ. Если ты возьмешь его, значит, согласилась.

— Не слыхала о таком обычае, — сказала Ольга.[45] — Но он мне нравится.

— Тогда завтра едем в ювелирный — выберем тебе кольцо. Вечер мы проводим в ресторане, где гражданка Ольга Ковалева — при ее желании, конечно, — согласится стать моей невестой. А возможно и откажет.

— Счас! — сказала Ольга. — Я, что, дура? — она чмокнула его в висок. — Накурился? А теперь — в постель! Я хочу заснуть в твоих объятиях. Чтобы ты ласкал меня, шептал красивые слова. Мне их столько никогда не говорили. Понял?

— Да, моя красавица! — он снял ее с колен и обнял. — Птичка моя нежная, заинька пушистая, звездочка приветная…

* * *
Домой со службы Нил Семенович вернулся поздно. В квартире никого не оказалось. Ковалев не удивился: Ольга, наверное, пошла в кино или в театр — их много гастролирует в столице. Пусть дочка отдыхает — заслужила. Возможно, празднует с друзьями свой успех. Статья у Ольги вышла замечательной и привлекла всеобщее внимание. На службе Ковалева поздравляли сослуживцы и начальство, прочли и выразили одобрение. Такую тему подняла студентка! Как замечательно с нею справилась! Даже Суслов позвонил. Хоть член Политбюро и не руководит отделом пропаганды, отдав дела на откуп профильному секретарю ЦК, но прессе уделяет должное внимание, поэтому публикацию заметил. Ему, конечно, доложили, чья Ольга дочь. Член Политбюро не преминул хоть сдержанно, но похвалить сотрудника ЦК за правильное воспитание ребенка. «Таких бы нам побольше!», — так и сказал растроганному Ковалеву. Нил Семенович перескажет это Ольге, когда она придет, пускай порадуется.

Ковалев поужинал, прошел в свой кабинет, где занялся бумагами. Работы у заместителя заведующего отделом выше крыши, и разобраться с ней на службе он не успевает. Поэтому документы, не имеющие грифа, несет домой. Хотя секретные, порою, тоже. Для них есть в кабинете сейф с замком. Увлекшись, Нил Семенович забыл о времени. Спохватился, лишь когда часы пробили первый час.

«Странно, Ольга не пришла еще, — подумал Ковалев. — Или я не слышал? Нет, она бы заглянула поздороваться и пожелать спокойной ночи». Он встал и прошел в комнату дочери. Щелкнул выключателем. Ольги в комнате не оказалось, но Ковалев заметил на столе листок бумаги. Подошел и взял. Записка…

«Дорогой папулечка! Я уехала к Борису. Не скучай! Целую, Ольга».

Нил Семенович мешком осел на стул. Он сразу понял, к кому его студентка укатила в Минск. Значит, соврала ему, когда сказала: не страдает по Коровке. А, может, вовсе не страдала, и у нее с тем парнем вспыхнула любовь. На сердце стало тяжело и грустно. Любящий отец единственной дочери, он не заметил, как девочка подросла и завела себе мужчину…

Ковалев прошел на кухню, достал бутылку коньяка и выпил пару стопок, закусив их яблоком. Затем почистил зубы и лег в постель. Завтра разберется, сегодня поздно. К тому же Ольга, возможно, еще едет в поезде в столицу БССР…

Утром Нил Семенович еще до службы позвонил Коровке — по справке, назвав фамилию и имя с отчеством абонента в Минске.

— Алло? Я слушаю, — раздалось в наушнике.

— Борис Михайлович?

— Я, — ответил абонент.

— Здравствуйте. Беспокоит вас Нил Семенович Ковалев. Скажите, моя дочь сейчас у вас?

— Да, — подтвердил Коровка. — Но передать ей трубку не могу — принимает душ. Сказать: пускай перезвонит?

— Не нужно, — отказался Ковалев, помедлив. — Скажите мне, Борис Михайлович, что у вас с Ольгой?

— Любовь, Нил Семенович, — сообщил Коровка. — Большая, настоящая. Сегодня сделаю ей предложение руки и сердца. Заранее скажу, она согласна.

У Ковалева дух перехватило — как далеко у них зашло! Супруга будет недовольна: она Геннадия мечтала видеть зятем.

— У Ольги есть жених, — сказал растерянно.

— Сыночек заместителя министра иностранных дел? — спросил Коровка. — Мне Ольга говорила. Скотина и подлец. За то, что он с девчонкой сделал, рожу в мясо разобью, когда поймаю. Мажор советский, охамевший негодяй.

— Нельзя так о говорить о незнакомом человеке, — заметил Ковалев.

— Достаточно рассказа Ольги, чтобы составить мнение о подлеце. При случае поинтересуйтесь у нее, почему она с Геннадием порвала. Хотя, боюсь, не скажет, постесняется.

Ковалева резанули по сердцу его слова. Отцу не скажет, значит, а ему все выложила?

— Не обижайтесь на меня, Борис Михайлович, но Ольге вы не пара.

— Потому, что вы большой начальник? — хмыкнул собеседник. — Скажите, Нил Семенович, вы работали при Сталине?

— Застал, — ответил осторожно Ковалев. — Но лично не встречался. Я был всего лишь журналистом областной газеты.

— Неважно, суть не в этом. У Сталина имелась дочь — единственная, горячо любимая. Как думаете, что сказал бы вождь, когда б узнал, что она влюбилась в простого парня из рабочих? Заявил бы, что он ейне пара? Сомневаюсь. Вождь был настоящим коммунистом и помнил, почему в семнадцатом году свершилась революция. Она провозгласила равенство всех граждан. И что сейчас мы видим? В СССР возникло новое дворянство — на этот раз с партийными билетами. Повздорил с сыном секретаря горкома партии — иди в тюрьму! Влюбился в дочку зам заведующего отделом ЦК КПСС — брысь с глаз отца! Вот будешь сыном заместителя министра иностранных дел, тогда и приходи. Так получается? Что с нами происходит, Нил Семенович? Почему растут барьеры между слоями общества? Продолжится такое — и страна развалится, как Российская империя в семнадцатом году. Неужели там, в ЦК КПСС, не видят этого?

От этой отповеди Ковалев немного охренел и не нашелся сразу, что ответить собеседнику. Тем более, что говорил тот правду. В ЦК КПСС приходят письма, в которых люди жалуются на произвол начальства на местах. И писем этих год от года больше. Их отправляют на рассмотрение в обкомы и горкомы, ЦК республик, но меры в отношении виновных там принимают неохотно. Нередко все на тормозах спускают. И люди пишут вновь… Не понимают, почему сигнал в ЦК им не помог. Для них Центральный комитет — последняя инстанция перед Богом, если в того верить…

— Вы поняли меня неправильно, — нашелся Нил Семенович. — Речь не о том, что вы когда-то были грузчиком. У нас женою дочь единственная, и мы, признаться, девочку разбаловали. Росла при домработнице. Готовить не умеет, квартиру убирать не рвется. Деньги не считает. Она привыкла к этой жизни. Сейчас ею движут чувства, а потом придет прозрение. Я не хочу, чтоб дочка, выйдя замуж, вскоре развелась.

— Не разведется, — сказал Борис. — Не беспокойтесь. Понадобится домработница, наймем.

— У вас есть на это деньги?

— На сберкнижке у меня сейчас двенадцать тысяч.

«Ого!» — подумал Ковалев. Столько не было и у него.

— Мне заплатили за изобретения, — объяснил Борис. — Но заработаю еще, не сомневайтесь. На тех же песнях — у меня их просят. Вы спросите, где мы будем жить? На ваши метры я не претендую. Свою полуторку сменяю на московскую квартиру. Придется доплатить, конечно, но деньги есть. Понадобится — в придачу дам машину. Ко мне Машеров приезжал с помощником, чтоб лично в деле разобраться. Пообещал помочь купить автомобиль, «Москвич-412». Так что я жених богатый — с квартирой и машиной, — Коровка засмеялся. — За Ольгу не волнуйтесь, Нил Семенович, не обижу. Нужда ей не грозит.

— Спасибо, — буркнул Ковалев, — и до свидания. Привет передавайте Ольге. Скажите, жду ее в Москве. Вернее, вас обоих. Хотел бы познакомиться, узнать поближе.

— Непременно буду, — пообещал Коровки. — С родителями невесты познакомиться — святое дело.

На том и распрощались. Ковалев собрался и вышел к ожидавшей его «Волге». По пути на службу размышлял об этом странном разговоре. Что-то здесь не так. Но что? Да, парень возмутился, когда Нил Семенович сказал, что он не пара Ольге. Это, разумеется, понятно — любой бы обиделся. Но Коровка в разговоре упомянул Сталина и его дочь Светлану, чье имя в СССР оказалось под запретом.[46] Откуда знает про нее? Наслушался вражеских «голосов»? Возможно. Но как уверенно, легко он рассуждал о будущей московской жизни с Ольгой! Как будто лет ему не двадцать, а много больше, и он солидный человек, а не будущий студент. Вот это Нил Семеновича удивило? «Нет, — решил он погодя. — Парень круглый сирота, они взрослеют раньше». Но что тогда? Он понял, войдя в свой кабинет. Коровка говорил с ним как будто с равным, пусть вежливо, но без подобострастия. Ковалева это зацепило, он привык к другому отношению простых людей. «Да, странно, — заключил в итоге Нил Семенович. — Возможно, он большой наглец, а, может, знает себе цену. Ладно, разберемся…»

Глава 9

Пока Борис и Ольга пребывали в сладкой неге, забыв об окружающем их мире, в нем происходили неприятные события. Статья в «Известиях» взорвала СССР, как упавшая на город бомба. В советском обществе конца 60-х зародилась отчаянная жажда справедливости. Процессы разложения его начались, и люди видели, как обособляется от них партийная элита. Распределители промышленных товаров для начальства, персональные коровы для их семей, дающие особое молоко, специальные цеха на комбинатах, производящие продукты для избранного контингента… Их дети поступали в вузы без проблем, закончив, получали назначения на теплые места… Неприкасаемая каста! Попробуй-ка арестовать высокопоставленного члена партии без одобрения райкома или горкома, а тот согласие на это вряд ли даст. А вот обычный человек перед милицией и прокуратурой беззащитен. Закрутят дело — и пойдешь на зону без вины виновный. Не то чтоб это было часто, но случаи имелись, молва о них ходила среди людей.

И тут статья в газете! Не какой-то «голос», клевещущий из-за границы, а «Известия советов депутатов трудящихся СССР». Оборзевшая милиция не погнушалась по надуманному поводу арестовать героя-пограничника, сражавшегося на Даманском и тяжело там раненого. Инвалида, за свой подвиг удостоенного Золотой Звезды. Да что ж это творится, а, товарищи?

Реакция на публикацию случилась бурной. Статью эмоционально обсуждали на работе, на улицах и в транспорте. В редакцию газеты и ЦК КПСС приносили телеграммы, письма, нередко коллективные. Но это были лишь «цветочки». Репутация милиции, и без того невысокая, упала ниже плинтуса в компании с бордюром. Люди не скрывали к ней презрения. В ряде мест, где милиция особо «отличилась», их служебные машины забрасывали яйцами и гнилыми помидорами. Они летели в здания отделов и даже в постовых. Сигналы о таких явлениях стекались в здание на Старой площади в Москве[47], и скоро там поняли, что выпустили джина из кувшина. Не хватало, чтоб в стране произошел второй Новочеркасск или недавний Слуцк.[48] Следовало реагировать, причем, немедленно. Генеральный секретарь велел собрать Политбюро. Предстояло срочно рассмотреть вопрос о принятии мер. Помощник Брежнева Цуканов получил задание собрать материал об обстоятельствах произошедшего.

Георгий Эммануилович к порученному делу отнесся добросовестно. Для начала позвонил Коровке, из-за которого в стране случилась буча, и расспросил его подробно. Тот, не таясь, все рассказал, в конце беседы похвалив Машерова, который не погнушался лично извиниться перед ним. Более того, первый секретарь ЦК компартии Белоруссии выступил по телевидению, где сообщил о принятых в отношении виновных мерах. Двух генералов — министра внутренних дел и начальника УВД столицы — сняли с должностей и отправили на пенсию. Других, причастных к делу, тоже строго наказали, а начальник РОВД застрелился в служебном кабинете. Он, к слову, рассчитал все правильно: его похоронили пусть без помпы, но под трехкратный залп из автоматов. Не тронули и сына подполковника, он продолжил обучение в высшей школе МВД.

Но это все случилось позже, Борис о том не знал. Расскажем мы. Дознавателя, виновного в фальсификации материалов дела, нашли в притоне, где он пил водку с уголовниками. Его отправили в СИЗО. Прокуратура возбудила дело, и Пинчука ждал немалый срок. Смерть подполковника спасла отчасти Григоровича: он заявил, что ничего не знал и указаний милиционерам не давал. Секретарь горкома отделался выговором по партийной линии и был отправлен на работу в Минлесхоз, где занял должность заместителя министра. В лесном хозяйстве Григорович ничего не понимал, но это роли не играло: член партии, посидевший в кабинете с секретарем в приемной, не мог стать рядовым трудящимся — такие правила у номенклатуры. Сыну Григоровича хотели дать административку за хулиганство, то есть штраф, вот только срок давности истек… И в вузе он остался — отец похлопотал. Обошлось взысканием по комсомольской линии. Но это все произошло потом…

На заседание Политбюро велели прибыть Щелокову и Руденко.[49] Министр доложил об оперативной обстановке, особо подчеркнув, что воду мутит криминал из бывших осужденных, которые и подстрекают граждан на насильственные действия в отношении сотрудников милиции.

— Всему причиной — статья в «Известиях», — заявил министр, подытожив. — Из-за нее все началось. Нельзя публиковать статьи такого рода.

— А чем статья не угодила? — хмыкнул Суслов. — В ней факты достоверны?

— Да, — подтвердил министр. — Но сообщать их всей стране…

— Чтоб и далее творилось беззаконие? — повысил голос Суслов. — Я вижу, Николай Анисимович не сделал должных выводов из происшедшего. Всему причиной не статья, а слабая работа министерства по воспитанию милицейских кадров! Обнаглеть настолько, чтобы состряпать дело в отношении Героя!..

Он развел руками.

— И по служебной линии существенные упущения, — подключился Пельше. — Как можно допустить, чтоб уголовники руководили массами? У вас что, мало сил и средств, чтоб привести их в чувство? Я вижу, что товарищ Щелоков с обязанностями министра не справляется. Предлагаю освободить его от должности.

Щелоков побледнел.

— Товарищи, не спешите! — вмешался Брежнев. — Николай Анисимович, конечно, виноват, и мы его накажем, разумеется. Но не стоит забывать, что он в должности министра сравнительно недавно и много сделал по поднятию авторитета МВД. Сложившаяся ситуация с общественным порядком — отголосок прошлых лет, когда в стране творились произвол и беззаконие впоследствии осужденные партией. Полагаю, нам следует вернуться к уже опробованной ранее практике, а именно: пересмотреть дела и разобраться: нет ли незаконно осужденных. Поэтому на заседание Политбюро приглашен Роман Андреевич Руденко. Вы согласны, товарищи?

Собравшиеся закивали.

— Роман Андреевич, вам понятно? — продолжил Брежнев.

— Хотел бы уточнить, — встал генеральный прокурор. — Если начать пересмотр всех дел, например, заведенных после смерти Сталина, то работы хватит года на три или более.

— Все не надо, — ответил Брежнев. — Лишь те, с которыми не все в порядке. Ну, скажем, осужденный не согласился с обвинением и жаловался на произвол милиции. При этом был поддержан коллективом, где работал, но суд не принял это во внимание. Не мне вам объяснять.

— Понял, — сказал Руденко. — Все сделаем, Леонид Ильич.

— Присаживайтесь, — продолжил Брежнев. — Мы примем постановление об укреплении социалистической законности в стране, в котором упомянем об этом поручении прокуратуре. Опубликуем его в «Правде». Полагаю, люди нас поддержат. Что не отменяет необходимости работы всех партийных органов по разъяснению решения Политбюро трудящимся. Проект постановления вам роздан. Есть замечания и предложения?

Обсуждение не затянулось: замечаний было мало и с ними согласились. Секретариату дали задание доработать документ, отдать его на подпись, а затем опубликовать в печати. Председателю правительства Косыгину поручили объявить Щелокову выговор, тем и ограничились.

— Еще один вопрос, — заметил Брежнев, когда повестку завершили. — Так случилось, что мы обидели Героя. Мне помощник доложил, что парень замечательный.

— Подтверждаю, — поддержал Машеров. Как кандидат в члены Политбюро он присутствовал на заседании. — Лично с ним встречался. Работящий, честный, скромный парень. Вернувшись в Минск, не говорил, что он Герой. Мы и не знали, пока все это не случилось.

— Добавлю, — встрял Подгорный. — На днях я подписал Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении солдат и офицеров Советской армии и Пограничных войск за героизм, проявленный при защите острова Даманский. Там есть Борис Коровка. Он отличился дважды, и оба раза был представлен к званию Героя. В марте получил его. А по последнему Указу принято решение наградить Коровку орденом Красного Знамени.

— Погоди, — вмешался Брежнев. — Представили к Герою, а дали орден?

— Так две Звезды подряд для парня в двадцать лет… — сказал Подгорный. — Ему же бюст на родине придется ставить. Многовато будет. Но можем изменить Указ, если Политбюро решит иначе.

Брежнев задумался. Фронтовик, сражавший в окопах, он знал, что в штабах нередко недооценивали подвиги солдат и офицеров. Вот и ему Героя за войну не дали, даже в сорок пятом, в котором Золотые Звезды раздавали щедро. А он ведь заслужил.[50] Став генеральным секретарем ЦК КПСС, Леонид Ильич об этом вспомнил и получил свою Звезду. Хотя Подгорный прав, Коровке многовато.

— Пусть будет орден, — согласился, — но парню надо что-то дать еще. Квартиру, например.

— Жильем он обеспечен, — поспешил Машеров. — Отдельная квартира в Минске, в которой проживает он один. Кроме того, мы выделили ему автомобиль — «Москвич-412».

— Автомобиля мало. Он, вроде, собирался поступать в московский вуз, — припомнил Брежнев факт из подготовленной помощником справки, — на художника учиться. Кстати, непорядок. Такого человека — и в мазилы? Там обстановка еще та, и диссидент сидит на диссиденте. Свободы творчества им, видишь, не хватает! Надо с этим разобраться и предложить Коровке что-нибудь другое. Нельзя такого кадра упускать. Займитесь! — он глянул на Цуканова. Тот встал и закивал. — И еще. Коровке выделить в Москве квартиру. Негоже, чтоб Героя селили в общежитие.

— Сколько комнат? — уточнил Цуканов.

— Две,[51] — ответил Брежнев, чуть подумав. — Парень молодой, здесь женится, заведет детей. И чтоб в хорошем доме. Герой должен жить достойно.

— Понял, — сообщил помощник. — Все сделаем, Леонид Ильич.

— О награждении Коровки пусть сообщат в газете, — добавил Брежнев. — Пусть люди видят, что мы чтим героя.

— В «Известиях»? — спросил Цуканов.

— В «Комсомольской правде», — вмешался Суслов. — «Известия» о нем уже писали. Коровка — комсомолец, был групкомсоргом на заставе.

— Пусть будет «Комсомолка», — согласился Брежнев. — Ну, что, товарищи, закончим заседание?..

* * *
Неделя с Ольгой запомнилась Борису как один сплошной прекрасный праздник. Влюбленные не расставались ни на миг, забыв об окружающем их мире, хотя он о себе, порой, напоминал. Борису позвонили из ГАИ и предложили прибыть за правами, взяв фотографии для водительского удостоверения. Он так и сделал. Поехал с Ольгой. Принявшему их майору ее представил как свою невесту.

— Какой автомобиль водили на границе? — спросил майор.

— Весь транспорт, который был, — сказал Борис. — От «козлика» до бэтээра.

И не соврал — почти. Как офицер-мотострелок, он в прошлой жизни управлял любыми транспортными средствами, стоявшими на вооружении роты. Имел и свой автомобиль. Пусть в этой жизни сесть за руль не довелось, но навыки восстановить — проблема небольшая.

— Понятно, — закивал майор. — Давайте фотографии.

Готовые права им принесли спустя пяток минут. Водительское удостоверение оказалось красной книжечкой, походившей на билет члена ВЛКСМ. Название — на русском и французском языках снаружи и внутри. Отмеченные категории транспорта — от А до С.[52]

— Достаточно? — спросил майор. — Или желаете добавить категорию? Но в этом случае придется сдать экзамен по вождению. К водителям автобусов и грузовых автомобилей требования выше.

— Не нужно, — поспешил Борис. — Водителем работать я не собираюсь. Только личный транспорт.

— Теперь о нем, — сказал майор. — Нас попросили оказать содействие в выборе и постановке на учет автомобиля. Займемся этим завтра. Вас устроит?

— Вполне, — кивнул охреневший от такого сервиса Борис. — В какое время?

— Приезжайте к девяти. Я выделю сотрудника. Захватите деньги. «Москвич-412» стоит 4936 рублей.

Из ГАИ Борис отправился в сберкассу, где снял со счета пять тысяч. Их еле в кассе наскребли — большие деньги в СССР. Назавтра старший лейтенант ГАИ на служебной «Волге» отвез их в минский центр АЗЛК. Что он там сказал начальству, Борис не знал, но вскоре на площадку им выгнали четыре «Москвича» в разных расцветках.

— Выбирайте! — предложил директор центра, который лично вышел к покупателю-герою. — За все четыре я ручаюсь. Проверили, исправили огрехи сборки. Садитесь и езжайте на любом.

— Какой понравился? — спросил Борис у Ольги.

— Вот этот, красный, — показала девушка.

— Гранатовый, — уточнил директор. — Хороший цвет, красивый. Идемте оформлять?..

«Москвич» в ГАИ отогнал водитель центра, Борис сесть за руль пока что не рискнул. В ГАИ оформили техпаспорт, дали номера, их даже прикрутил к автомобилю все тот же старший лейтенант. Он же помог освоиться с вождением машины. Борис признался: за рулем такого «пепелаца» он не сидел ни разу (что было правдой), старший лейтенант предложил попробовать. Покатались по площадке, проехали по улице. Руль у машины оказался туговат, но Борис освоился.

— Нормально, — оценил гаишник. — На улице не растеряетесь.

— Спасибо, — поблагодарил Борис.

— Не стоит, — улыбнулся офицер. — Мне приятно помогать Герою. Читал о вас в газете. Не обижайтесь на милицию, у нас не все такие, как те, которые слепили дело. Они, скорее, исключение. И еще совет. Автомобиль у дома не держите — колеса могут снять, а дворники — тем более. Гараж найдите.

Борис прислушался и попросил помощи у Алексеевны. Для начала показал директору «Москвич». Посидев в автомобиле и поцокав языком, она поздравила его с покупкой и позвала дядю Мишу, с которым Борис работал до призыва на границу. Тот сел в машину, и они отправились в деревню Зеленый Луг за пустырем от улицы Седых. Здесь дядя Миша свел Бориса с пенсионеркой Тимофеевной, проживавшей в частном доме. За червонец в месяц она обязалась присмотреть за автомобилем. Его Борис загнал во двор пенсионерки.

— Я дома постоянно, — сообщила Тимофеевна. — Если в магазин пойду или на огород, так собака во дворе. Чужого не подпустит.

Лохматый, страхолюдной внешности барбос басовито гавкнул, подтвердив слова хозяйки. На гостей он глянул, будто выбирая, куда вцепиться, в ногу или сразу в горло. Борис поежился, подумав, что без хозяйки автомобиль забрать не выйдет. Ладно, это ненадолго.

Автомобиль принес им с Ольгой дополнительные развлечения. Они скатались к Минскому морю, где искупались и позагорали. Причем, «Москвич» он подогнал почти к самой воде. Никто не возражал, за экологией здесь не следили — на пляже было еще несколько машин. В «Москвиче» они переоделись и отправились купаться.

…Но все когда-нибудь кончается. Ольге позвонил отец. Сказал, что мать вернулась из санатория и хочет видеть дочь.

— Придется ехать, — пригорюнилась подруга. — Мать не отстанет. А какую мораль мне вычитает — и подумать страшно.

— Хочешь, мы поедем вместе? — предложил Борис. — Я за тебя вступлюсь. Скажу, что мы поженимся.

— Не надо! — замахала руками Ольга. — Крику будет больше. Сама скажу. Пусть успокоится. Приедешь поступать, тогда и познакомлю.

— Отцу о книге расскажи.

— Непременно, — пообещала Ольга.

На том и порешили. Борис проводил любимую в аэропорт, посадил на самолет и грустный вернулся домой. А на следующий день ему принесли телеграмму:

«Уважаемый Борис Михайлович. Вам надлежит 19 августа 1969 года к 10 часам дня прибыть в Президиум Верховный Совет СССР (14-й корпус Кремля) для вручения вам государственной награды — ордена Красного Знамени. Проезд в Москву и проживание в гостинице — за счет Верховного Совета. Подробности по телефону…»

И чего ее вчера не принесли?..

* * *
Скандал в семье не улучшает настроения. Нил Семенович, хряпнув сотку коньяка, ушел в свой кабинет, где и сидел, уныло глядя в стену. Работать не хотелось, читать тем более. Он знал, супруга будет недовольна тем, что сотворила Ольга, но, чтобы так орать на дочку… Даже блядью обозвала. Ольга разрыдалась и убежала к себе в комнату. Таисия переключилась на супруга. В чем только не корила мужа! Дескать, дочку распустил, ей стоило ненадолго отлучиться в санаторий, как та пошла по мужикам… Достала! Ковалев, не выдержав, так рявкнул, что супруга побледнела и убежала в спальню — стенать и громко плакать, что она умела с великим мастерством.

В том, что с женой ему не повезло, Нил Семенович прекрасно знал. Все случилось исподволь. Красивая и скромная девчонка из простой семьи, в которую он некогда влюбился, с годами начала меняться. Должность мужа, дававшая существенные льготы, на супругу повлияла радикально. Сначала появилась домработница — готовить и стирать самой Таисия посчитала неприличным. Потом она решила, что трудиться рядовой учительницей в школе негоже для жены партийного начальника. Ковалев пристроил ее в отдел образования Москвы, где Таисия Петровна возглавляла сектор. Но работать напряженно супруга не хотела, поэтому не вылезала из больничных, которые ей в ЦКБ[53] давали без вопросов. О своем здоровье Таисия Петровна пеклась с огромным рвением, доводя до белого каления врачей и медсестер. Ежегодно отдыхала в санаториях, где посещала процедуры, которые ей прописали, и другие, которые сама считала нужными принять. Супруга изменилась внешне. Красивая и стройная девчонка превратилась в паучка с большим брюшком и с тоненькими ручками и ножками. Еще она любила поскандалить. Никакого чувства к супруге Нил Семенович давно не испытывал и с радостью развелся бы, но это негативно отразится на карьере. Не любят в партии разводов коммунистов…

В дверь постучали.

— Да, — буркнул Ковалев, поморщившись. Жена пришла плакаться и упрекать его в бездушии? Но это оказалась Ольга.

— Хочу поговорить, — сказала, закрывая двери за собой.

— Проходи, садись, — кивнул ей Ковалев. Тоже будет жаловаться? Как будто было мало…

Но Ольга заговорила о другом.

— Знаешь, папа, — начала, сев на диван. — В Минске Борис меня спросил, чем я хочу заняться, когда вернусь в Москву.

— И что ответила? — хмыкнул Ковалев.

— Учиться на журфаке. А он и говорит: «Зачем тебе дневное отделение? Тебя берут в «Известия», иди туда работать. А на журфаке переведись в заочники».

— Это можно, — пожал плечами Ковалев. — Но для чего? «Известия» не убегут.

— Чтобы было время. Он предложил мне написать о подвиге героев, защищавших плацдарм на берегу Цемесской бухты у Новороссийска, захваченного немцами в 1942-м. И не статью, а книгу.

— Почему о них?

— Там Брежнев воевал.

Хм! Нил Семенович встрепенулся. Идея хороша, да что там — просто блеск! Такую книгу написать все равно, что в лотерею выиграть автомобиль. Да что там лотерея! Больше, много больше.

— Он сам такое предложил?

— Да, папуля. Я очень удивилась. Сказала, что не справлюсь, книга не статья. А он мне отвечает: «Нам не «Войну и мир» писать. Опросим ветеранов, запишем их воспоминания. Сгруппируем так, чтобы текст одного не повторял, а дополнял другого. И в каждом упомянем о храбрости начальника политотдела Брежнева. Он сорок раз высаживался на плацдарм под огнем противника. Плечом к плечу с бойцами воевал в окопах. Однажды в катер, на котором Брежнев плыл, попал снаряд, Леонид Ильич оказался в ледяной морской воде и чуть не утонул — моряки спасли…»

— Он откуда это знает? — удивился Ковалев.

— Мне сказал, что слышал в поезде от фронтовика, когда его призвали на границу. Запало в память. Еще он предложил напечатать в книге статью военного историка о значимости тех событий в войне с фашистами. А в конце — справку об оружии, с которым воевали на плацдарме немцы и советские бойцы.

— А это для чего?

— Сказал, что молодежи будет интересно. Ветераны-то, конечно, знают, но наше поколение не в курсе. Проглотят на ура — так он сказал. И, конечно, нужно получить добро на книгу от Леонида Ильича. Без этого, сказал Борис, не выйдет ничего. В идеале хорошо бы встретиться и с Брежневым. Возможно, согласится дать книге предисловие. Борис даже название придумал — «Малая земля».[54]

— Идея очень хороша, — одобрил Ковалев. — Но справишься ли, дочка? Ведь эти ветераны — офицеры и солдаты. А ты студентка и мало знаешь о войне. Вопросы нужно задавать толковые, не пыкать-мыкать.

— Борис сказал, что мы будем ездить вместе. Он воевал, поэтому поможет. Заодно он нарисует портреты ветеранов — пойдут как иллюстрации. Сказал, что нам понадобится портативный магнитофон, ну и, конечно, содействие ЦК КПСС. При его помощи мы сделаем все быстро, и книга сможет выйти к 25-летию Победы над Германией.

Ковалев задумался. То, что сообщила дочка, поразило Нила Семеновича до глубины души. Великолепная идея! И где ее придумали? Не в отделе пропаганды ЦК КПСС и не в редакции «Известий» или «Комсомолки». Про Союз писателей и речи нет, там только жрут и пьют по ресторанам, пропивая гонорары, которые им щедро выдают в издательствах. И это предложил им бывший грузчик? Теперь понятно, почему Коровка с разговаривал с ним по телефону будто равный. Парень — голова, ну хоть в отдел его к себе бери. Жаль нет образования…

— Борис не собирается учиться? — спросил у дочери.

— Говорит, возьмет академический отпуск. Если ты поможешь, разумеется. Книга для него важней, чем год учебы.

— Умен, — улыбнулся Нил Семенович. — Знаешь, Ольга, я сердился, когда ты в Минск сорвалась. Теперь же понимаю, что был неправ, такого парня упускать нельзя. Ты молодец! Горжусь тобой!

— Спасибо, папка! — закраснелась Ольга. — Так ты поможешь?

— Не сомневайся — все силы приложу. Кстати. Если получится, то работая над книгой, ты сможешь подготовить очерки о ветеранах и напечатать их в «Известиях». Их примут на ура, как говорит Борис. И еще. Поговорю-ка с Толкуновым — пусть возьмет Бориса в штат. Зачислит, например, художником. Тогда вам выпишут командировки и ездить будете официально с оплатой всех расходов.

— Папка! — Ольга подскочила и расцеловала Нил Семеновича.

— Ну-ну! — он улыбнулся и чмокнул ее в щеку. — Готовься. Работа предстоит серьезная, и сделать ее нужно хорошо. Не подведи меня.

— Не сомневайся! — поспешила Ольга. — Сама бы я на это не решилась, но с Борисом в паре… Он такой… — она запнулась, подбирая слово. — Надежный. Твердо знает, что нужно делать. Даже удивительно. Он меня моложе на год, но с ним я как с тобой говорю. Борис как будто жизнь прожил.

Ольга убежала, а Нил Семенович присел к столу и стал прикидывать расклады. Как и кому идею поднести, с чего начать. За этим он совсем забыл о скандале, устроенном супругой. Что с дуры взять? А дело ждать не будет…

* * *
— Леонид Ильич, — сказал Цуканов, забрав просмотренную почту со стола генсека. — К нам обратились из отдела пропаганды с предложением подготовить книгу о боях у Новороссийска, где вы сражались в войну. Рассказать о подвиге героев, защищавших небольшой плацдарм на берегу Цемесской бухты.

— Гм! — Брежнев глянул на помощника. — Интересно. Кто предложил идею?

— Нил Семенович Ковалев, зам заведующего отделом пропаганды.

— Он сам додумался?

— Нет, Леонид Ильич. Там долгая история.

— Я не спешу, — Брежнев указал на стул. — Присядь, рассказывай!

Помощник разместился и продолжил:

— Дочь Ковалева, Ольга, студентка МГУ проходила практику в «Известиях». Там увидала телеграмму, пришедшую из Минска… Помните статью, которую на Политбюро недавно обсуждали? Она ее и написала. В Минске Ольга познакомилась с героем-пограничником Коровкой, тем самым. Он ей и предложил идею этой книги.

— А он с чего?

— Я звонил ему. Говорит, ему о тех боях рассказал попутчик в поезде. Коровка очень впечатлился и подумал: хорошо б об этом почитать. В библиотеке спрашивал, есть ли книга о героях или хотя б статья в журнале? Но не нашел — никто не написал.

— От них дождешься! — хмыкнул Брежнев.

— Тогда Коровка и решил, что необходимо исправить этот недостаток. Но сам не мог, он не писатель и не журналист. А тут случилась Ковалева. Он предложил ей поработать вместе. Объехать ветеранов тех боев, поговорить с героями и записать их воспоминания.

— Почему вдвоем?

— Ковалева — юная студентка. Пишет хорошо, но с войной знакома только по учебникам. Коровка же сражался на Даманском. Пусть это было в наше время, но ветерана он поймет, найдет, о чем спросить. И им приятней будет говорить с Героем. Заодно Коровка нарисует их портреты, которые потом опубликуют в книге. Он и название уже придумал — «Малая земля».

— Малая земля? — удивился Брежнев. — Мы же так плацдарм в Цемесской бухте называли! И это знает? Парень — молодец! Не ожидал. Как думаешь, у них получится? Ведь юные совсем, что он, что Ковалева.

— Коровка меня уверил, не пожалеет ни времени, ни сил. Что это долг его и Ольги перед поколением отцов, которые не щадили жизни, чтобы они сейчас не знали ужасов войны. И добавил: я, говорит, до этого не знал, что генеральный секретарь у нас герой. Он настоящий офицер и коммунист. Не щадя себя, отважно бился на фронтах войны. Но об этом у нас почти что не известно. Это непорядок, страна должна знать своих героев. Так и сказал.

— Кхе! — Брежнев кашлянул. — Да, Георгий, хорошую мы вырастили молодежь. Про подвиги отцов не забывают. Значит, так. В институте международных экономических отношений трудится Пахомов, мой помощник по политотделу 18-й армии. Он каждый день вел записи боев. У него есть адреса офицеров и солдат, воевавших на плацдарме. Сведи его с ребятами, пусть организует встречу с моими однополчанами.

— Коровка попросил возможности поговорить и с вами. И, если согласитесь, дать книге предисловие.

— Для начала пусть ее напишут, — ответил Брежнев. — Я посмотрю, а там решим.

— Понял.

Цуканов встал.

— Как там с квартирой для Коровки? — поинтересовался Брежнев. — Что-нибудь нашли?

— Да, Леонид Ильич, — подтвердил помощник. — Две комнаты — четырнадцать и восемнадцать метров. Большая кухня и прихожая, есть лоджия. Ванная и туалет раздельные, на полах паркет. Шестой этаж. Дом неподалеку от станции метро «ВДНХ», пешком дойти — за пять минут.

— Коровка знает?

— Я пока не говорил. Завтра он в Москву приедет орден получать, после награждения я встречусь с ним и все скажу, в том числе и о вашем поручении.

— Занимайся, — ответил Брежнев…

Глава 10

Организация поездки Бориса впечатлила — умеют, если захотят. В кассе аэропорта ему выдали уже оплаченный билет, в гостинице «Россия» на Варварке — ключи от номера на одного. Телефон здесь был. Бросив у кровати чемодан, Борис набрал номер Ольги. Ответила немолодая женщина. В ответ на просьбу пригласить подругу принялась расспрашивать, кто он такой и для чего ему понадобилась Ольга. Говорила тоном прокурора. Борис сообразил, что нарвался на будущую тещу и бросил трубку: все равно не позовет, лишь только нервы помотает. Ладно, завтра позвонит, когда мамаша будет на работе. Не убежит любимая. Заодно и новый орден ей покажет.

Поужинав в гостиничном ресторане, он погулял по Красной Площади. Народу здесь хватало: теплый августовский вечер, небо ясное, отчего не провести часок-другой в самом знаменитом месте СССР? На молодого парня со Звездой Героя на пиджаке заинтересованно посматривали девушки, а постовой у Исторического музея даже козырнул Борису. Вволю нагулявшись, он вернулся в номер, где вскоре уснул.

Назавтра состоялось награждение. Церемония была довольно многолюдной — собралось несколько десятков человек.[55] Все в военной форме, в гражданском оказался лишь один Борис. Преобладали пограничники. Рядовые и сержанты стояли наособицу, было видно, что робели. Офицеры держались посмелее и, сбившись в группы, чесали языками. Борис прошелся мимо пограничников, но знакомых лиц не разглядел. Потом сообразил: награждают за бой 15 марта, а в этот день воевали парни из других отрядов. На него смотрели с любопытством: штатский, но с Звездой Героя на костюме. Борис хотел пристроиться у стенки, но к нему внезапно подошел армейский старший лейтенант.

— Старшина Коровка?

— Я, — Борис кивнул. — Извините, мы знакомы?

— Старший лейтенант Бобров. Я командовал разведывательной группой, с которой танк ходили подрывать. Ты нас вел. Я тогда еще летехой был. После в звании повысили, а сегодня орден Ленина дадут. Спасибо, старшина! Без тебя хрен бы получилось, — он пожал Борису руку. — Как здоровье?

— Да почти нормально.

— Нам тогда сказали, старшина не выживет. А ты молодец — поправился. Слушай, я читал в газете…

— С этим разобрались, — поспешил Борис. Говорить о том, как он попал в СИЗО, не хотелось совершенно. — Перед мной Машеров лично извинился, а виновных наказали.

Офицер хотел продолжить разговор, но в зал вошел Подгорный, следом два генерала. Церемония началась.

Награждали по старшинству орденов. Командир разведчиков Бобров получил свой орден Ленина, следом «Знамя» выдали майору и двум старшим лейтенантам. Офицеры подходили за наградой строевым, получив ее, чеканили:

— Служу Советскому Союзу!

— Орденом Красного Знамени награждается старшина запаса Борис Михайлович Коровка, — объявил распорядитель.

Строевым рубить Борис не стал, просто подошел к Подгорному.

— Здравствуйте, товарищ Председатель Президиума Верховного Совета СССР!

— Здравствуй, герой, — улыбнулся Подгорный.

Он взял из поданной ему бордовой коробочки орден на колодке, обтянутой красной лентой с белой полосой посередине, и прикрепил его к пиджаку Бориса рядом с орденом Ленина. Следом вручил саму коробочку и удостоверение к награде.

— Скажи пару слов, кавалер, — предложил Борису.

Тот кивнул и повернулся к залу.

— Спасибо партии и правительству за высокую оценку моего ратного труда по защите рубежей Отечества.

Он хотел уйти, но его остановил Подгорный. Встал рядом и приобнял за плечи.

— Уважаемые товарищи, перед вами настоящий герой. Я скажу вам честно, не припомню, чтобы одного и того же человека за один месяц дважды представляли к высшим наградам СССР. Борис Михайлович отважно сражался на Даманском, проявляя мужество и героизм. Получил тяжелое ранение, но назло врагам выжил и мы видим его в этом зале. А ведь парню только двадцать лет! Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Брежнев поручил мне передать ему признательность и благодарность от лица всей партии. Поаплодируем, товарищи!

Все захлопали. Подгорный пожал Борису руку. Следом подошли два генерала и тоже обменялись рукопожатием с Героем.

— Об одном жалею, — сказал немолодой генерал-полковник, чье лицо Борис узнал — командующий Пограничными войсками, чей портрет висел в Ленинской комнате на заставе, — что тебя комиссовали, парень. Был бы ты сейчас в училище и как другой герой, Бабанский, и готовился сдавать экзамены экстерном за его курс. Нам такие офицеры очень пригодились бы.

Наконец Бориса отпустили, и он вернулся к ждавшим награждения пограничникам и мотострелкам. Церемония завершилась через час. Всех сфотографировали в компании с Подгорным и генералами, пообещав выслать на память снимки. Борис направился к выходу из зала, но его остановила женщина в деловом костюме.

— Борис Михайлович, загляните к нам в секретариат. Как Герою, вам положены дубликаты Золотой Звезды, чтоб она не поцарапалась от долгой носки. Выдали бы сразу, только вас медалью награждали не в Кремле.

И Борис отправился за ней. Расписался, получил два дубликата в бархатных коробочках, рассовал их по карманам пиджака. Те мгновенно оттопырились. Знал бы, сумочку какую взял.

Этим все не ограничилось. В коридоре его остановили журналисты из «Комсомолки», расспросили и сфотографировали для репортажа. Наконец, Борис освободился и направился в «Россию». В номере сгрузил коробочки с наградами и решил заглянуть в ресторан — есть хотелось просто жуть как. Фуршет для награжденных в Кремле устраивать не стали, как понимал Борис, чтобы не поить солдатиков. Начальству, может, и налили…

После обеда он вернулся в свою комнату и набрал на аппарате номер, продиктованный ему Цукановым — помощник генерального секретаря просил связаться с ним после награждения.

— Георгий Эммануилович, я освободился, — сообщил Борис откликнувшемуся собеседнику.

— Замечательно! — сказал Цуканов. — Подъезжайте к нам в ЦК, есть серьезный разговор. Не бывали здесь? Старая Площадь, дом четыре. От гостиницы «Россия» пройдете по Разина, а затем — налево. Обратитесь там в бюро пропусков. Не забудьте паспорт, пропуск вам я закажу.

Не прошло и получаса, как Борис вошел в нужный кабинет.

— Поздравляю с орденом! — улыбнулся посетителю Цуканов, пожимая ему руку. — Чаю, кофе?

— Нет, спасибо, только что поел.

— Тогда присаживайтесь, будет разговор. Для начала сообщу: Леонид Ильич одобрил ваше предложение о книге, поручив мне оказать всемерное содействие. Только я хочу спросить, почему документальное повествование, а не сборник мемуаров?

— Мемуары пишут маршалы и генералы, — сказал Борис. — Эти книги интересны тем, кто сражался на фронтах в войну. А вот молодежи, честно говоря, не слишком. Ведь какое содержание у этих книг? Армии здесь в наступление пошли, там держали оборону. Номера частей, фамилии командующих, иногда боевые эпизоды… А вот воспоминания обычного бойца, командира роты, взвода, батальона в печати редко встретишь, хотя очень интересно, каково им было на войне? Как они там жили, воевали, каково терять друзей-товарищей? Это прочитает молодежь, ведь сегодняшним фронтовикам в то время было, как и им, двадцать — двадцать пять, а кому и вовсе восемнадцать. Пусть сегодняшние парни примерят это на себя и подумают, так ли мы живем? Может, нужно что-то сделать, чтобы быть достойным подвига отцов?

— Любопытно, — произнес Цуканов. — Я в таком аспекте не рассматривал… Не зря Ковалев вас хвалил. Вот вам телефон помощника начальника политотдела 18-й армии Пахомова, — он протянул листок. — У него все данные о воевавших на плацдарме у Цемесской бухты. Отберите с ним кандидатуры будущих героев книги. Позвоните ему ближе к сентябрю, он сейчас проходит курс лечения в санатории и вернется к осени.

— Отберем, — сказал Борис, забрав листок. — Только я хочу вас попросить. Можно сделать так, чтобы эти ветераны прибыли в Москву, скажем, на 7 ноября? Праздник здесь отметят, посетят парад на Красной Площади? Мы бы с Ольгой с ними и поговорили. Это здорово ускорит выход книги. А до этого мы съездим на плацдарм, побываем на местах боев.

— Хм! — Цуканов посмотрел на посетителя. — Интересная идея. Доложу о ней генеральному секретарю. Думаю, ему понравится. Леонид Ильич ценит фронтовых товарищей, много помогает им. А пока поступим так. Шефствовать над вами будет Нил Семенович Ковалев, с ним решайте все вопросы. Если что будет не в его силах — выходите на меня, поможем. С этим все. А теперь о вас, — он достал из ящика стола другой листок, протянул его Борису. — Это ордер на квартиру. Леонид Ильич на Политбюро предложил дать вам жилье в Москве. Предложение одобрили. Человек вы молодой, женитесь, детишек заведете, потому двухкомнатная в новом доме. Его только-только сдали. В доме есть вахтер. Предъявите ему ордер — и получите ключи. Есть вопросы?

Ответа не последовало: Борис, онемев, смотрел на ордер.

— Что, удивлены? — спросил Цуканов, улыбнувшись.

— Поражен, — сказал Борис, придя в себя. — Передайте Леониду Ильичу мою искреннюю благодарность. Заверяю, я не подведу.

— Передам, — кивнул Цуканов. — И еще. Понимаю, для квартиры нужна мебель. На покупку деньги есть?

— Да, — кивнул Борис. — Получил за изобретения.

— Вот вам телефон сотрудника из «Мебельторга», — помощник набросал на листке несколько слов и протянул его Борису. — Скажете, что от меня. Вам помогут. И последнее. Леонид Ильич не одобряет вашего желания учиться на художника. Говорит, богемная среда, героям там не место. Предлагает выбрать что-нибудь другое. Вы подумайте над этим.

— Хорошо, — сказал Борис. — Посоветуюсь с невестой.

— Кто она? — спросил Цуканов.

— Ольга Ковалева.

— Даже так? — помощник улыбнулся. — Что ж, совет вам да любовь. До свидания, Борис Михайлович. Если будут затруднения, звоните, телефон мой знаете…

Выйдя из ЦК, Борис поймал такси и велел водителю ехать по указанному в ордере адресу. Не прошло и двадцати минут, как машина подкатила к высотному кирпичному дому. Отпустив такси, Борис вошел в подъезд и нашел вахтера — немолодого мужчину с цепким взглядом. Предъявив тому паспорт с ордером, получил ключи.

— Шестой этаж, — сказал ему вахтер с уважением глянув на награды юного героя.

У лифтов (пассажирского и грузового) царила суета — люди заносили мебель, вещи, — и Борис поднялся на этаж пешком. Быстро отыскал дверь с нужным номером и, повернув ключ в замке, оказался внутри. То, что он увидел, поразило. Две большие изолированные комнаты, просторная прихожая, кухня метров 9. Есть лоджия, раздельный санузел. В комнатах паркет, лишь в кухне на полу линолеум. В ванной плитка, в том числе на стенах. Пусть последняя простая, белая и не до потолка, но не краска на бетоне. Уже установлены смеситель, умывальник, ванна, унитаз… Сказка! Не хватает мебели и холодильника. Борис отыскал в кармане записку с телефоном товарища из «Мебельторга» и отправился звонить. Будку телефона он заметил, подъезжая к дому.

Спустя час его приняла директор магазина, дама лет примерно сорока, полная и деловая.

— Как у вас с деньгами? — поинтересовалась, когда посетитель объяснил задачу.

— Я в сберкассе снял пять тысяч, — сообщил Борис.

— Есть хороший гарнитур из ГДР, — сообщила женщина. — Стенка, стол и стулья для гостиной. Шкаф, двуспальная кровать и тумбочки для спальни. Все в едином стиле. Для кровати есть пружинные матрасы, а еще — подушки и комплект постельного белья. Даже покрывало положили. За все вместе три тысячи шестьсот рублей. За доставку-сборку нужно заплатить отдельно.

— Завтра можете доставить и собрать? — спросил Борис.

— Разумеется, — директор улыбнулась.

— Мне еще бы гарнитур на кухню.

— Есть хороший чешский за шестьсот рублей. Идемте, покажу…

Из магазина Борис вышел с полегчавшим кошельком — у него осталось лишь шестьсот рублей. А ведь думал, что оставшихся на книжке денег очень много. Холодильник для квартиры тоже нужен, так же как стиральная машина. Хорошо директор напомнила, а потом и позвонила коллеге из хозяйственного. Для Бориса там оставили холодильник «ЗИЛ» и стиральную машину «Рига». 500 рублей как корова языком слизнула. Ладно, на сберкнижке еще тысяча лежит…

Заплатив за все, Борис отправился в гостиницу. Там поужинал и завалился спать. Ольге он звонить не стал — сделает сюрприз любимой…

Следующий день выдался на редкость суматошным. Для начала притащили мебель. Грузчики, соответственно простимулированные,аккуратно все собрали и установили. То же сделали с кухонным гарнитуром, развесив шкафчики по стенам. Заменили мойку — эмалированную на комплектную из нержавейки, заодно — смеситель, тот к комплекту прилагался.

— Это вам оставить? — спросил один из грузчиков, ткнув пальцем в снятую сантехнику.

— Забирайте, если нужно, — разрешил Борис.

Мойку и смеситель охотно утащили. Заодно вынесли упаковку от гарнитуров. Не успел Борис полюбоваться, привезли холодильник и стиральную машину. Их распаковали и подключили. Что ж, в квартире можно жить.

Заказав такси через вахтера, он отправился в гостиницу, сдал там номер, взял такси и покатил в турне по магазинам. Прикупил кухонной утвари, простенькую столовую посуду (для начала хватит), ложки, вилки, веник, швабру и мешки на тряпки. Тазик и ведро… Загрузил в машину и поехал к дому. По пути велел остановиться возле гастронома и набрал продуктов. Колбасы и хлеба, чая, сахара, конфет и сыра с маслом… Дома оказалось, что забыл о спичках — плиту нечем зажечь, кипятка для чая не вскипятить. Плюнув от досады, он перекусил чем было, переоделся и занялся уборкой.

Спустя час квартира засияла. Борис прошел на кухню, сел на стул и сердито глянул на холодный чайник. Отправляться в магазин за спичками не хотелось совершенно. Может, у соседей попросить? За стеной как будто бы шумели. Заодно и познакомится. Встав со стула, он как был, в футболке, трениках вышел на площадку и постучал в расположенную рядом дверь. Здесь они располагались близко, как в гостинице, а звонком сосед пока не обзавелся, впрочем, как и Борис.

Дверь ему открыла женщина лет сорока. Невысокая, чуть полноватая и круглолицая.

— Здравствуйте, — сказал Борис. — Я ваш сосед из этой вот квартиры, — он ткнул пальцем в незакрытую дверь в свое жилище. — Не могли бы одолжить мне спичек, чтоб плитой воспользоваться. Я забыл купить. Чаю очень хочется.

— Заходите, — улыбнулась женщина. — Я Людмила Викторовна, а вас как зовут?

— Борис.

Он зашел в прихожую и остановился у порога. Хозяйка скрылась в кухне. Борис прислушался. Из открытой двери в гостиную доносился разговор и звяканье посуды. Он сообразил, что оторвал хозяйку от застолья. Ничего, возьмет спички и уйдет.

— Кто там, Люда?

В прихожей появился высокий кряжистый мужчина в форменной рубашке цвета хаки. А на брюках красные широкие лампасы. Вот ведь повезло с соседом!

— Здравствуйте, товарищ генерал! — выпалил Борис. — Ваш сосед за стенкой, пришел спичек попросить. Завтра все верну.

— Как тебя зовут? — поинтересовался генерал.

— Борис.

— Это к вам мебель целый день таскали? Мне Людмила говорила.

— Да, товарищ генерал. Новоселье ведь.

Борис развел руками.

— У кого-то денег просто много, — хмыкнул генерал. — Где родители работают?

— У меня их нет, товарищ генерал. Сирота я.

— А жена и дети?

— Холостой.

— Погоди, — задумался хозяин. — Одному двухкомнатную дали?

— Да, товарищ генерал.

— Это с чего вдруг?

— За заслуги перед Родиной.

— Да какие могут быть заслуги у такого пацана?! Тебе сколько лет?

— Двадцать.

Генерал набрал в грудь воздуха, видимо, чтобы разразиться матерной тирадой, но в прихожую вошла хозяйка.

— Вот, держите! — она сунула Борису коробок и повернулась к генералу. — Ты чего здесь расшумелся, Николай?

— Да он мне баки заливает! — генерал ткнул пальцем в гостя. — Говорит, что двушку ему дали одному за какие-то заслуги перед Родиной. Врет, конечно. Родственник какой-то шишки. Нам с тобой и дочке на троих такую выделили, да еще два года в очереди ждали, а ему — на блюдечке. С этим нужно разобраться!

— Я вам продемонстрирую свои заслуги, товарищ генерал, — процедил Борис, почувствовав, как подступает гнев. — Если вы не возражаете, конечно.

— Покажи, а мы посмотрим, — ухмыльнулся генерал.

У себя Борис бросил коробок на стол и стащил с себя футболку и трико. Надел рубашку, брюки, поверху — пиджак с наградами и отправился к соседу. Дверь в его квартиру оказалась незакрытой, и стучаться он не стал. Миновав прихожую, вошел в гостиную.

Посреди комнаты стоял накрытый стол, а вокруг него сидели гости и хозяева. Кроме генерала Николая и его жены, еще женщина с мужчиной и девушка лет примерно двадцати. Гость хозяина оказался тоже генералом, на наброшенном на спинку стула его кителе Борис разглядел погоны с двумя звездами на сплошном защитном поле. У хозяина квартире на таком же снятом кителе была одна.

— Здравствуйте, товарищи! — поприветствовал Борис компанию. — Извините, что немного помешал. Тут товарищ генерал-майор пожелал взглянуть на мои заслуги перед Родиной, я пришел их показать. Смотрите! Удостоверения к наградам тоже захватил.

Он выложил на стол перед генералом орденские книжки.

— Твою мать!.. — потрясенно выдохнул генерал-майор.

— Коля! — возмутилась Людмила Викторовна.

— Вы Борис Коровка? — вдруг спросила девушка. — Герой Даманского? В «Комсомолке» была ваша фотография. Орденом вас наградили. И еще в «Известиях» читала, как вас чуть не посадили по ошибке. Папа, мама, наш сосед — Герой Советского Союза. Правда здорово?!

— Да уж, — пробурчал ее отец.

— Не менжуйся, Коля! — засмеялся генерал-лейтенант. — Это в твоем стиле — наброситься на человека, вместо того, чтоб спросить и разобраться. Вот и получил. Рад с тобою познакомиться, герой.

Он встал и протянул Борису руку. Тот ее пожал.

— Ладно, я пойду, — сказал Борис. — Извините, помешал вам отдыхать.

— Погоди! — вскочил хозяин. — За кого ты меня держишь? Чтобы я героя из квартиры выгнал? Сядь к столу, отметим новоселье. Люда — стул!..

Возражать Борис не стал — не хотелось конфронтации с соседями. Сели, выпили и закусили. Поварихой Людмила Викторовна оказалась отменной: котлеты и нежнейшее пюре просто таяли во рту. Плюс салаты и колбасная нарезка… Заодно и познакомились поближе. Николай Петрович Мезин, неприветливо встретивший Бориса поначалу, служил в штабе Московского округа, как и генерал-лейтенант Иван Прокофьевич Калмыков. Оба воевали, но наград больших не заслужили — пара орденов, медали. Потому их поразил иконостас Бориса. Людмила Викторовна преподавала в школе, как и супруга Калмыкова Капитолина Николаевна. Девушки учились в одной группе, познакомились с друзьями-офицерами, вышли за них замуж. Дочь Мезина, Татьяна, училась в МГУ на факультете филологии. Сын генерала, лейтенант, служил в далеком гарнизоне и прибыть на новоселье к родителям не смог.

За столом расспросили и Бориса, какие планы, чем думает в Москве заняться. Он отвечал немногословно: собирается учиться и работать.

— Можно посмотреть на вашу мебель? — вдруг спросила Людмила Викторовна. — Целый день носили, интересно.

— Пожалуйста, — сказал Борис.

Все встали и отправились к нему.

— Ни хрена себе! — заметил Мезин, впечатленный обстановкой у соседа. — Импортные гарнитуры. Стоят до хренища. И во сколько обошлись?

— Четыре с половиной тысячи, — сообщил Борис.

— И откуда деньги?

— За изобретения мне заплатили.

— Ну, и что ты изобрел? — хмыкнул генерал. — Танк? Или, может, пулемет?

— Костыли.

— Так они давно известны, — удивился Мезин.

— Мои титановые, легкие, с упором в локоть, — сообщил Борис.

— Видел я такие, — оживился Калмыков. — Сослуживца в госпитале навещал, ногу он сломал. Очень эти костыли хвалил. Но не знал, что придумал их простой солдат.

— Нас там трое было, — пояснил Борис. — Инженер, начальник госпиталя, ну и я подсуетился. А еще у нас свидетельства на титановый протез. Там стопа подвижная, поэтому инвалид с ним не хромает. Лицензии на эти разработки купили заграничные компании, потому нам хорошо и заплатили.

— Слышал? — хмыкнул Калмыков, посмотрев на Мезина. — Не упусти такого зятя.

— Дядя Ваня!.. — воскликнула Татьяна и смутилась.

— Разве я не прав? — генерал пожал плечами. — Герой, изобретатель, квартира есть и мебель. Машины только не хватает.

— Есть машина, — улыбнулся выпивший Борис. — «Москвич 412». В Минске он остался, скоро пригоню.

— Ну, все, парень, ты пропал! — захохотал генерал. — Окружат, накроют артиллерией и принудят сдаться. Ведь так, Людмила?

— Балабол! Татьяну засмущал вконец, — ответила супруга Мезина. — Вы не слушайте его, Борис. Что ж, на мебель посмотрели, а теперь идемте к нам. Я ведь столько наготовила, кто же будет есть?

Когда все вернулись за стол, она спросила у Бориса:

— Как в Москве квартиру получили? Говорили, в Минске есть жилье.

— Леонид Ильич распорядился, — сообщил Борис.

— Брежнев, что ли? — удивился Калмыков.

— Он.

— Ни фига себе знакомые у парня! — воскликнул Калмыков.

— Мы с ним незнакомы, — поспешил Борис. — Мне его помощник рассказал: после той статьи в «Известиях» Леонид Ильич на Политбюро предложил дать мне квартиру здесь, в столице. И никто не возразил. Так и вышло, сам я не просил.

Генералы обменялись взглядами, затем — их жены. А Борис, хоть был немного захмелевшим, это заметил. Кажется, не то сказал. Надо меньше пить.

— Чья это гитара? — поинтересовался, указав на инструмент в углу.

— Танечка играет иногда, — сообщила потенциальная теща.

— Можно мне попробовать?

Разумеется, ему позволили. Борис подстроил струны, пробежался пальцами по грифу. Не «Кремона», но сгодится. Что им спеть? Про войну не стоит, про любовь — аналогично. Может быть вот эту…

То, что будет, то, что есть и то, что было —
Тройка резвых, самых резвых лошадей,
Ты неси меня, чтоб дух перехватило
На ухабах кратких лет и долгих дней.
Только будь на виражах чуть-чуть спокойней.
На дорогах жизни их не перечесть.
Ах, вы кони, удивительные кони:
То, что было, то, что будет, то, что есть!..[56]
Он увлекся и не видел, как смотрела на него Татьяна. А на ту — супруги генералов.

…Мы стартуем в жизни с общего порога.
Не всегда, увы, бывает гладким путь.
Может очень круто повернуть дорога.
Только время… время вспять не повернуть!
Глубоко пуская в этой жизни корни,
Не всегда мы склонны к перемене мест,
Но несут нас удивительные кони:
То, что было, то, что будет, то, что есть!
Когда он замолк, генералы вышли в кухню покурить.

— Видел, Коля, как твоя Татьяна на Бориса смотрит? — начал Калмыков, протянув другу пачку «Космоса».

— Ну и что? — ответил тот, разминая в пальцах сигарету.

— Ну а то, что парень — золото. Уж поверь, я в людях разбираюсь. В двадцать лет Герой, изобретатель, есть квартира и машина. У тебя в его годах такое было?

— Лишь одни сопревшие подштанники, — хохотнул Мезин и чиркнул спичкой.

— А ведь он все это заработал — не украл и не получил в наследство. Брежнев его знает. Ну, теперь сообразил?

— Не держи меня за идиота, — хмыкнул Мезин, пыхнув дымом. — Думаешь, я против? Таня, вижу, что запала на Бориса, ну, а он-то не похоже…

— Надо взять в осаду, по всем правилам науки. Пусть Людмила с дочкой и займутся. Помнишь, нас с тобою как захомутали?

— Помню, — хмыкнул генерал-майор. — В гости звали и кормили лейтенантов, хотя сами экономили на всем. Вот мы и подняли руки вверх. Но я об этом не жалею. Люда — офицерская жена что надо. Сколько гарнизонов с ней прошли!

— Как и я с Капитолиной, — согласился с ним товарищ. — А теперь живем в столице в генеральском доме.

— Тут не только генералы, — Мезин снова хмыкнул. — Есть профессора, партийное начальство.

— И еще один изобретатель, старшина запаса и Герой Советского Союза, — улыбнулся Калмыков. — Ты задачу понял, генерал-майор?

— Так точно! — Мезин хохотнул.

Дверь приотворилась, и в кухню заглянула Людмила.

— Хватит тут дымить! — сказала женщина. — Сейчас танцевать будем! Танечка пластинки принесла.

И она исчезла.

— Понял? — засмеялся Калмыков. — Пока мы тут судим-рядим, женщины уже пошли в атаку. Надо их поддержать.

Генералы, загасив окурки, двинулись на помощь женам…

Глава 11

Ольга не находила себе места: Борис пропал. Поговорив с отцом, она собралась позвонить любимому на следующий день и сообщить, что Нил Семенович идеей книги загорелся. И просто пообщаться, разумеется. Она скучала по Борису. Расстались вроде бы недавно, двух суток не прошло, а внутри — тоска. Так хочется прильнуть к его груди, ощутить на теле ласковые руки, услышать: «Солнышко мое…»

В Минске телефон не отвечал. Ольга поначалу не встревожилась, Борис мог, к примеру, выйти в магазин или поехать к другу. Досадно, но не страшно, к вечеру вернется. Но на звонок не ответили ни вечером, ни ближе к ночи… Ольга плохо спала, на следующий день вновь пыталась дозвониться — и с тем же результатом. Зароились нехорошие мысли. Он заболел, лежит в больнице? В своих бумагах Ольга отыскала телефон Валентины Алексеевны и связалась с ней.

— Разузнаю, — пообещала ей директор гастронома. — Перезвоните мне через часок.

Ольга так и поступила. Час этот для нее тянулся бесконечно.

— Соседка говорит, Борис уехал, — сообщила ей директор, — но куда — не знает. Сел в такси и укатил. С собой взял чемодан, выходит, что надолго. Наверное, по делам. Вы не волнуйтесь, Ольга, Борис — хороший парень, и вас он любит, я же вижу. Конечно, позвонит, не сомневайтесь.

Разговор с ней Ольгу успокоил, но ненадолго. На следующий день она привычно достала из ящика газеты, стала их просматривать. И в «Комсомолке» натолкнулась на фотографию Бориса. Он улыбался в объектив и выглядел слегка растерянным. В тексте репортажа сообщалось, что герой Даманского, член ВЛКСМ Борис Коровка в дополнение к уже имевшимся наградам получил из рук Подгорного орден Красного Знамени. Церемония прошла в Кремле.

Борис в Москве! Но почему не позвонил ей и не приехал? Странно. Родителей ее боится? На Бориса не похоже. Так что с ним? Ольга сняла трубку и заказала разговор со столицей Белоруссии — возможно, Борис уже вернулся в Минск. Но телефон не отвечал — ни днем, ни вечером. Что с ним, где он?

Весь день она была как на иголках и все валилось из ставших неловкими рук. Он разлюбил ее, нашел другую? Вполне возможно. Борис красивый, да еще Герой. Стал знаменитостью в Союзе. Полно желающих окрутить такого парня. Неужто врал, когда говорил ей о своей любви? Она взглянула на колечко с бриллиантом, которое Борис вручил ей в Минске. Все, как и обещал, в ресторане, встав на одно колено. Нет, не может быть, чтобы врал. Тогда в чем дело?

Переживаний добавляла и размолвка с матерью. С ней Ольга перестала разговаривать. Когда та приходила, запиралась в комнате. Мать, впрочем, не пыталась помириться, демонстрируя мужу с дочкой свою обиду. Вот так и жили: родные, вроде, люди в одной квартире, но порознь. Осознавать такое было тяжко.

На следующее утро Ольга вновь сходила за газетами и внимательно их просмотрела. О Борисе больше не писали. Она огорчилась, хотя ожидать иного было глупо: страна большая, и героев у нее много. Где он, что с ним? Из раздумий ее вывела трель телефона. Наверное, отец звонит. Ольга сняла трубку.

— Здравствуй, моя радость! — раздалось в наушнике. — Здравствуй, солнышко! Я по тебе скучал.

— Борис? — от неожиданности Ольга растерялась. — Ты где?

— В Москве.

— Почему ты не звонил?

— Пытался, но мне ответила какая-то гражданка. Устроила допрос, как прокурор. Кто я, зачем звоню…

«Мать», — догадалась Ольга.

— Ты мог приехать, — произнесла с обидой. — Ведь адрес знаешь.

— А я приехал, — сообщил Борис. — Звоню из телефонной будки возле дома. Хотел подняться, но вахтер в подъезде не пускает. Такая строгая бабуля! Даже позвонить тебе не разрешила. Завела волынку — к кому, зачем? Мол, насчет меня не поступало указаний. У вас всегда так?

— Да, — расстроенно сказала Ольга — она совсем забыла про вахтера. — Я позвоню ей.

— Не нужно, собирайся и спускайся. Нас ждет такси.

— И куда поедем?

— Увидишь, — произнес он загадочно. — Небольшой сюрприз. Целую, жду.

Ольга положила трубку. Собралась она почти мгновенно. Все ее тревоги испарились вмиг. С Борисом она позже разберется, но сейчас — скорей к нему!

Он ожидал ее перед подъездом, в руках держал букет из роз. Одет в рубашку, брюки, туфли. Пиджак с наградами он не надел. «Потому вахтер не пропустила, — догадалась Ольга. — Герою отказать бы не посмела».

— Здравствуй, милая! — он вручил букет, обнял ее, поцеловал. — Поехали?

— Куда, зачем?

— Тебе понравится, — он улыбнулся.

У подъезда их ожидало такси. Они сели позади водителя, и Борис назвал таксисту адрес. «Новоостанскинская улица? — удивилась Ольга. — Да что там интересного? Жилой район…» Но мысль как появилась, так и ушла. Борис сидел с нею рядом и ласково держал ее ладонь в своей руке… Ехали недолго. У красивого высотного жилого дома оба вышли, и Борис повел ее в подъезд. Там тоже был вахтер, но он лишь проводил их взглядом. Поднялись в лифте на шестой этаж. Борис подвел ее к двери, которую открыл ключом.

— Заходи.

— Это чья квартира? — спросила Ольга, переступив порог.

— Моя, вернее, наша, — сказал Борис и улыбнулся.

— Что значит наша?

— А то и значит. Ты напечатала статью в «Известиях», которая изрядно нашумела. Вопрос подняли на Политбюро ЦК КПСС…

Это Ольга знала, отец ей рассказал, да и сообщение в газетах было. Как Ольга поняла, отец тогда струхнул: на Политбюро могли с газетой разобраться, а заодно — и с теми, кто пропихнул статью в печать. Хотя она не сомневалась: не могут в СССР наказать за правду. Наоборот, гордилась. Редкий журналист в стране может похвастаться, что его статья послужила поводом для разбирательства на высшем уровне.

— Леонид Ильич предложил дать мне квартиру в этом доме, — продолжал Борис. — Что и было сделано. Так что это наше. Зацени, любимая!

Ольга отдала ему букет и обошла новое жилье. Увиденное ее поразило. Большая и просторная квартира, две комнаты, паркет… Импортная мебель! Новая, красивая. У них квартира лучше будет, разумеется, но ненамного. Но ее отец — зам заведующего отделом ЦК КПСС. Большая должность! А Борис всего лишь будущий студент, пусть даже и Герой.

— Мебель тоже дали? — спросила Ольга, завершив осмотр.

— Ага, сейчас! — он рассмеялся. — От них дождешься. Мебель я купил. Привезли, собрали. Вчера весь день этим занимался, потому и не звонил. Хотел сюрприз сделать. Ты рада?

— Да, — сказала Ольга. — Но лучше б позвонил. Я прямо извелась, не знала, где ты и куда пропал.

Она легонько всхлипнула.

— Прости, любимая! — обнял ее Борис. — Не подумал. Чурбан я бесчувственный, редиска! Побей меня!

— Дурак! — сказала Ольга. — И не лечишься. Я тебя люблю.

— И я тебя, — сказал Борис, и они поцеловались — крепко-крепко.

— Я по тебе скучала, — прошептала Ольга.

— Я по тебе — аналогично, — сообщил Борис. — Всю ночь на кровати проворочался — один как перст. Сегодня будем спать вдвоем.

— Развратник! — Ольга закраснелась.

— Просто я в тебя влюбленный, — он подмигнул. — Предлагаю выпить чаю с тортом — свеженький купил. Калории нам пригодятся…

Они прошли на кухню, где приготовили чай и пили его с тортом. Тот оказался настолько вкусным, что Ольга не смогла сдержаться и съела два куска.

— А кружки некрасивые, — заметила, насытившись. — Чай лучше пить из чашек.

— Купил, что подвернулось, — сказал Борис. — Сервиза нет, как и другой посуды. Решил, что с этим лучше справится моя любимая.

Ольга довольно улыбнулась.

— И шторы, — он продолжил. — Этаж у нас высокий, в окна не заглянут — дома вокруг пониже будут, но без штор в квартире неуютно. Да и от солнышка прикрыться… Займешься?

— Да, — кивнула Ольга.

— Только денег мало, — Борис вздохнул. — Мебель дорогая, плюс холодильник и стиральная машина… Придется, наверное, продавать «Москвич».

— Не нужно продавать! — заторопилась Ольга. — Нас с тобой возьмут в «Известия», мы будем получать зарплату…

Она рассказала о предложении отца.

— Что ж, я согласен, — кивнул Борис. — И думаю…

Он не договорил — в дверь квартиры постучали. Борис пожал плечами, встал и отправился в прихожую, оставив дверь в кухню приоткрытой.

— Здравствуйте, Борис! — долетел до Ольги девичий голосок. — Вы вчера мне обещали показать аккорды. Вот и зашла.

— Здравствуйте, Татьяна, — сказал Борис. — Проходите. Хотите чаю с тортом?

Через несколько мгновений в кухню вошла девушка — высокая и худощавая. В руке она несла гитару. Лицо довольно миловидное, одета в сарафан и босоножки. Прическа только никакая — хвост на затылке. Увидев Ольгу, девушка встала и посмотрела на Бориса.

— Знакомьтесь! — улыбнулся он. — Татьяна Мезина, соседка по площадке. А это Ольга Ковалева, моя невеста.

Ольга обожгла непрошенную гостью сердитым взглядом. Та смутилась.

— Я, наверное, потом зайду.

Она повернулась и быстро вышла. Хлопнула дверь в квартиру.

— Что это с ней? — Борис пожал плечами.

— Сейчас узнаешь! — разгорячилась Ольга. — Что тут происходит? Кто это такая? Зачем явилась?

— Ну, ты же слышала — соседка, — пояснил Борис. — Я к ним вчера за спичками зашел — забыл купить. А у них застолье — отмечали новоселье. Меня тоже усадили. Там с Татьяной познакомился.

— А ты и рад! Мог бы отказаться выпивать.

— Невозможно было, — вздохнул Борис. — Два генерала за столом. Один — отец Татьяны, другой — его приятель. И вообще, зачем мне ссориться с соседями? Ну, посидели, выпили, поели. У Татьяны гитара оказалась, я им сыграл и спел.

— Пел, значит? — наседала Ольга, подступая.

— Про любовь не пел, — он сделал шаг назад. — Про коней. Ведь про лошадок ведь можно? Они же безобидные.

— Я покажу тебе лошадок! — Ольга замахнулась.

Борис ловко увернулся и, сделав шаг вперед, обнял ее.

— Пусти, развратник!

Она замолотила по его спине.

— Ну, что ты, милая? — забормотал Борис и стал целовать ее лицо и шею. — К кому приревновала? Ты для меня единственная и желанная. Я так тебя люблю!

Она обмякла. Он подхватил ее на руки и унес из кухни в спальню. Не прошло минуты, как их тела слились. Блаженство охватило Ольгу. Затем был взрыв эмоций, крик страсти и истома сладкой неги.

— Все еще сердишься? — спросил Борис, лаская ее грудь.

— Сержусь, — сказала Ольга, пристраивая голову на его руке. — Ты гадкий и противный. Три дня не виделись, а уже другую отыскал. Аккорды показать ей обещался. Не на этой ли кровати?

Он захохотал.

— Ничего смешного! — надулась Ольга.

— Давай никогда не ссориться — никогда, никогда, — пропел он. — Давай еще раз помиримся — навсегда, навсегда.

— Ну, смотри мне! — сказала Ольга. — Увижу еще раз в квартире эту дылду генеральскую… А теперь слушай. Я перееду жить к тебе, сегодня же. Попробуй только отказать! Понял?

— Да, — ответил он и чмокнул ее в щеку. — Поедем за вещами сейчас или чуть погодя?

— Погодя, — сказала Ольга. — Ты еще не до конца вину загладил…

* * *
Трель телефона оторвала Ковалева от просмотра подготовленной сотрудниками справки. С досадой посмотрев на аппарат — звонил обычный, не вертушка, он снял трубку.

— Ковалев.

— Привет, папуля, — раздалось в наушнике. — Ты извини, что отвлекаю, но дело важное. Я переехала к Борису.

— Как? — удивился Ковалев. — Ты в Минске?

— Нет, в Москве. Борису дали здесь квартиру — две комнаты в хорошем доме. Он их уже обставил. Не до конца, конечно: нет прихожей, штор, посуды не хватает, но это все мы купим.

Нил Семенович на мгновение задумался. Поступок дочери его не слишком удивил, но тот факт, что у Бориса есть в Москве квартира… О распоряжении Брежнева он не знал, об этом не сообщают руководителям ранга Ковалева. Но он подозревал, что без решения на высшем уровне не обошлось.

— Ты не против, если я навещу вас вечером? — спросил у дочки. — Любопытно посмотреть, как вы устроились. Борис не станет возражать?

— Нет, папуля! — Ольга засмеялась. — Он и предложил, чтоб я поставила тебя в известность. Сказал: «Пригласи отца заехать к нам, чтоб не беспокоился за дочь».

«Интересный парень, — подумал Ковалев. — Даже о таком подумал».

— Диктуй мне адрес…

В этот день с бумагами он разобрался чуть пораньше. Проще говоря, отложил несрочные. Сев в «Волгу», Нил Семенович назвал шоферу адрес. Довольно скоро тот остановил автомобиль у высотного кирпичного дома. Нил Семенович вышел из машины и, велев шоферу ждать, окинул взглядом здание. Дочь говорила правду — дом явно не простой. Он убедился в этом, когда вошел в единственный подъезд — за столиком у входа обнаружился вахтер.

— В квартиру сорок два, — сказал ему Ковалев. — Борис Михайлович Коровка там живет?

— Да, товарищ, — подтвердил вахтер. — Проходите. Шестой этаж.

При этом он привстал. Нил Семенович не удивился. На такой работе дураков не держат. Вахтер мгновенно понял, что перед ним большой начальник — тут и вид, и выражение лица, и служебный номер на «Волге». На лифте Ковалев поднялся на шестой этаж, где отыскал нужную квартиру с написанным на двери белой краской номером. Звонка не было, он постучал. Дверь открыла Ольга. Ковалев с удивлением заметил на ней передник.

— Добрый вечер, папа! — улыбнулась дочка. — Проходи. Мы тут с Борисом ужин приготовили. Накормим.

«Дела!» — подумал Ковалев. Чтобы дочка занялась готовкой… Нет, не сказать, что не умеет, но заниматься этим прежде не любила. Он прошел на кухню, где увидел будущего зятя. Тот возился у плиты, помешивая что-то в сковородке.

— Здравствуйте, Нил Семенович! — он улыбнулся гостю. — Присаживайтесь. Картошка будет счас готова. Через минуту отключу конфорку, под крышкой до готовности сама дойдет.

Ковалев устроился на стуле и окинул взглядом кухню. А ничего — просторная, и гарнитур неплох. Угловой диванчик, стол, два стула. Есть шкафчики между плитой и холодильником — напольные и на стене. Понятно, ширпотреб, но явно импортный.

Борис тем временем завершил с картошкой и подошел к нему.

— Приятно познакомиться, Нил Семенович, — сказал, протягивая руку. — Мне Ольга много о вас говорила.

— А мне — о вас, — ответил Ковалев, и оба рассмеялись.

«Приятный парень, симпатичный, — подумал Ковалев. — Такому сразу веришь…»

— По рюмке коньяка за встречу? — предложил Борис…

Ковалева накормили. Все было вкусно: отбивная, картошка и салат из свежих овощей. Колбасная нарезка…

— Кто готовил? — поинтересовался Нил Семенович.

— Борис, — сказала дочка.

— Но Ольга помогала, — поспешил Коровка. — Салат нарезала, картошку чистила.

Дочь благодарно улыбнулась парню.

— Посмотришь, как мы тут устроились? — предложила Ольга.

Прошлись по комнатам. Квартира Ковалева впечатлила. Генеральское жилье, что Борис и подтвердил, поведав о соседе.[57] Заодно рассказал, как получил его. Нил Семенович снова убедился, что Ольга не ошиблась с выбором. У Геннадия, с которым дочка порвала, такой квартиры не имелось. Нет, родители что-то выбили бы, но не такую и не в этом доме, да и то не сразу. Не говоря о прочем. Участие в судьбе Бориса принял лично Брежнев! Отвергнутый жених о таком и мечтать не мог. Завершив осмотр, они расселись за столом в гостиной.

— Нил Семенович, — сказал Борис. — Вы, наверное, переживаете, что я и Оля не женаты. Но вы не сомневайтесь, как только пропишусь, пойдем с ней в ЗАГС.

— Не торопитесь, — ответил Ковалев.

— Почему?

Борис был изумлен, и Ольга — тоже.

— Понимаете, Борис, вы с Ольгой взялись за большое дело. Меня назначали его курировать и помогать вам с книгой. Придется много хлопотать. Пристроить вас в «Известия», к примеру. Но в Центральном комитете не принято обеспечивать зеленую дорогу для своей родни. Будущая книга, как в ЦК известно, предложение Коровки. То, что он привлек к проекту Ковалеву, никого не удивит, он с ней знаком. Но если вы поженитесь, получится, что я помогаю зятю. Такое может вызвать недовольство, напишут жалобу в Комитет партийного контроля…

— Серьезные у вас расклады, — сказал Борис. Ковалев кивнул.

— Так что не спешите. Закончите работу — сыграем свадьбу. Ты согласна, дочка?

— Как скажешь, папа, — слегка подумав, ответила она. — С Борисом мы фактически женаты, осталось только брак оформить. Не думаю, что он сбежит. Пусть только попытается!

Ольга погрозила Борису кулаком. Тот сделал вид, что испугался, шутливо заслонившись от нее ладонями. Все трое рассмеялись.

— Я, конечно, рад буду внукам, — продолжил Нил Семенович. — Но с этим тоже погодите.

Ольга покраснела, Борис кивнул.

— Теперь поговорим о книге. Содержание, герои, подробный план…

Рассказывал Борис. Когда он смолк, Нил Семенович остался доволен: парень четко знал, что делать.

— Значит так, — подвел итог. — Оформите заявку для издательства, образец я дам. Пусть включат в план и выплатят аванс — деньги пригодятся. С историками помогу, диктофон приобретем, командировки вам организует редакция «Известий», которая обоих примет в штат.

— Еще вопрос, — сказал Борис. — Мне Цуканов сообщил, что Брежнев не одобрил моего желания учиться на художника. Попросил подумать и выбрать что-нибудь другое.

— И что вы подобрали?

— Пока не знаю, — Борис развел руками. — Я хорошо рисую, только и всего.

— Еще играет на гитаре и поет, — поспешила Ольга. — Сочиняет песни.

— Это не годится, — ответил Ковалев. — Студента-музыканта не возьмут в «Известия» — нет формальных оснований. Нет, настоять, конечно, можно, но найдутся недовольные, пойдет волна… Значит так, Борис. Леонид Ильич, как полагаю, хочет видеть вас идеологическим работником, что правильно. Не дело, чтоб такой Герой, как вы, полез в советскую богему. Из чего выходит, что вам необходимо гуманитарное образование — педагог, историк, журналист. Прикинем… — он задумался. — Похоже, выход есть. Московский педагогический институт. Насколько знаю, там есть кафедра художественной графики. Цуканову вы скажете, что поступаете на педагога, что правда, а сами же займетесь любимым рисованием. Годится?

— Годится, — подтвердил Борис. — Там можно учиться заочно?

— Полагаю, да. В педагогических есть заочные отделения. За сессию не беспокойтесь, вам пойдут навстречу. Работайте над книгой.

— Мне Борис сказал, — подключилась Ольга, — что, если с ней у нас получится, диплом мне на дом привезут.

— Ну, он слегка преувеличил, — улыбнулся Нил Семенович, — но недалек от правды. Мне пора. Ольга, проводи.

Отец и дочка вышли на площадку и закрыли за собою дверь.

— Матери сказать, где ты сейчас живешь? — спросил у дочки Ковалев.

— Не надо! — Ольга закрутила головой. — Притащится, скандал устроит, ты же знаешь… Перед Борисом будет стыдно.

— Хороший парень, — кивнул отец. — Мне он приглянулся, ты с таким не пропадешь. Держись его!

Он чмокнул дочку и ушел…

* * *
Как ни хотел Борис не расставаться больше с Ольгой, но ехать в Минск пришлось. Предстояло забрать там вещи, документы, пригнать в Москву автомобиль… С любимой он договорился созваниваться ежедневно, тем более что телефон в квартире появился. Как оказалось, дом телефонизировали изначально, оставалось лишь сходить на АТС и подать заявление, что Борис и сделал. Как Герою, аппарат ему поставили на следующий же день.

— Ты не задерживайся там, — сказала Ольга на прощание. — Решай свои дела быстрее. А квартирой я займусь. Прихожую обставлю, повешу шторы, наведу порядок в ванной. Там даже зеркало отсутствует. Это просто ужас!..

Приехав в Минск, Борис отправился к Валентине Алексеевне и рассказал ей об изменениях в своей судьбе.

— Я рада за тебя, — она вздохнула. — Но жалко расставаться. Знаешь, Боря, я так к тебе привыкла. Ты мне как младший брат.

— И я к вам привязался, — сказал Борис. — В Москве мне вас будет не хватать… Валентина Алексеевна, такое предложение. Из армии меня комиссовали, вернулся я до срока, из-за чего пришлось освободить мою квартиру от близких вам людей. Вы были недовольны, и я вас понимаю. Скажите, можно сделать так, чтобы квартира в Минске хотя б недолго, но числилась за мной? Тогда Людмила с мужем и ребенком могут в ней пожить, пока своей не обзаведутся. Денег мне от них не надо, пусть только за услуги платят вовремя. Всю обстановку я оставлю, включая холодильник и стиральную машину — в Москве купил другие. Захотят забрать себе — не возражаю.

— Золотой ты парень, Боря! — вновь вздохнула Алексеевна. — Но не выйдет. Как только выпишешься, квартиру заберут. Причем, мгновенно. Желающих найдется куча.

— А если я скажу, что уезжаю на учебу? В Москве мне предоставят общежитие с временной пропиской. Тогда квартиру в Минске можно забронировать, так понимаю?

— Понадобятся документы, — сказала Алексеевна. — Студенческий билет и справка из института о предоставлении общежития. Тебе ее дадут?

— Нет, — покрутил он головой. — Ковалев обещал мне помогать, но на такое не пойдет. И не поймет, зачем.

Он сокрушенно замолчал. Алексеевна задумалась.

— Есть выход, — произнесла она минуту погодя. — Не совсем законный, но в то же время не грозящий осложнениями. Ты потеряешь паспорт.

— То есть как?

— Фиктивно. Выписываться здесь не станешь, а в Москве заявишь, что паспорт потерял. Заплатишь штраф — он небольшой, и получишь новый. По ордеру тебе проставят в нем прописку. Вот и все.

— А в Минск запрос пошлют?

— Конечно, по правилам обязаны. Но в Москве подключишь будущего тестя, процесс ускорят. Московская милиция отправит телеграмму в Минск, а то и вовсе позвонит. Здесь подтвердят, есть такой Коровка, прописан по этому адресу. По правилам положено, чтоб выписался, но милиция в Москве проверять не станет. У тебя есть ордер, а значит, право на московскую прописку. Ее и шлепнут в паспорт. Ну, могут порекомендовать, чтоб съездил в Минск, оформил выписку, как должно. И все. Поедешь или нет, им там безразлично.

— А минская милиция меня не выпишет?

— Без заявления нельзя, таков порядок. А чтобы принудительно — так процедура непростая. Я сомневаюсь, чтобы наш Советский РОВД занялся ею. Твоей фамилией там даже дворников пугают, — директор улыбнулась. — Начальник застрелился, а дознавателя арестовали… Никто не станет связываться. А если вдруг и захотят, потратят много времени, успеет Людочка пожить в твоей квартире.

— А если выплывет, что у меня два паспорта?

— Ерунда, — сказала Алексеевна. — Скажешь, что старый вдруг нашелся. А что не сдал, как полагается, так забыл. Немного пожурят, возможно, оштрафуют, и то я сомневаюсь… Закон ты не нарушил, просто проявил беспечность. Такое сплошь и рядом. Ты, думаешь, что это я придумала? — директор улыбнулась. — Так обычно после развода поступают, не хотят, чтоб паспорте оставалась отметка о расторгнутом браке. Тогда его «теряют» и получают чистый. Случаются и махинации с жильем. Ты заявление в Москве писал, что обязуешься квартиру в Минске сдать?

— От меня его не требовали, — подтвердил Борис.

— Значит, невиновен. Вот если бы оформил с кем-то фиктивный брак, прописал фальшивую жену в квартире и взял за это деньги, тогда бы наказали. А так — пустил друзей пожить и платы с них не брал… Ненаказуемо.

— Договорились, — обрадованно сказал Борис…

На следующий день он снялся с комсомольского учета, предъявив в райкоме ордер на московскую квартиру. Сходил в собес, где объяснил, что будет жить в Москве. Там взяли заявление и пообещали переслать в столицу документы на выплату пособия. На воинском учете Борис не состоял как инвалид, о чем в «военнике» имел отметку. Одной заботой меньше. Он съездил к другу в гости, чтобы рассказать свою историю и попрощаться.

— Жалко, — сказал Сергей. — Только что поделаешь? Знаешь, я не удивлен, что в Москве тебя приметили. Ты даже на границе выделялся, не такой, как все. Много знаешь и умеешь, будто институт закончил и поработал где-то на заводе или в конторе. Что ж, звони, не забывай!

— Ты тоже, — предложил Борис. — Свой номер я тебе оставил. Случится быть в Москве, едь сразу к нам. Приютим и накормим, — он улыбнулся. — Границу вспомним, песни попоем…

Неожиданная причина заставила Бориса задержаться в Минске еще на день. До него дозвонился Костя-гитарист из ресторанного ансамбля, где Борис так залихватски пел для Ольги.

— Вы мне обещали песни, — напомнил музыкант, первым делом убедившись, что с ним разговаривает автор поразивших публику хитов. — Только их необходимо зарегистрировать в ВУОАП[58], а иначе исполнять не разрешают.

— Хорошо, — сказал Борис. — Только я не знаю нотной грамоты. Предлагаю сделать так. Я наигрываю мелодию на гитаре, вы записываете ноты, а потом все это регистрируем.

— Ну… — замялся Константин, и Борис сообразил, что на авторство музыки к хитам гитарист имел собственные виды.

— Если не согласны, зарегистрирую в столице, — сообщил как можно равнодушнее. — Я теперь в Москве живу. Там помощника найти проблем не составляет. Вздумаете присвоить авторство, привлеку за плагиат. У меня свидетелей полно…

— Что вы! Что вы! — поспешил корыстный гитарист. — Даже в мыслях не держал. Только пообещайте, что за нами сохранится право первого исполнения зарегистрированных песен. Кстати, еще что-то сочинили?

— Разумеется, — сказал Борис. — Да еще какие!

На это потратили почти что весь день. Кроме трех уже знакомых хитов, Борис напел Косте и его друзьям «Снег кружится» и «Ах, эта свадьба». От последних лабухи из ресторана просто остались в восторге, сообразив, сколько они смогут «заколачивать» на заказах. Воровать чужие песни было стыдно, но Борис заставил совесть замолчать. У него есть цель, она оправдывает средства. Речь не только о деньгах, хотя они не помешают. Ему нужен статус…

И еще одна история случилась в Минске. Вечером Борису позвонили в дверь. Он открыл. На площадке стоял мужчина лет сорока с транзисторным приемником в руках.

— Вы Борис Михайлович Коровка?

— Я, — кивнул Борис.

— Константин Сергеевич просил вам отвезти, — мужчина протянул ему приемник. — Взамен разбитого.

Вручив транзистор, он повернулся и направился вниз по лестнице. Борис от неожиданности не нашелся, что сказать. Пожав плечами, он вернулся в комнату, где и разглядел транзистор. Такая же «Спидола», что была у него до дня, когда ее разбили. Понятно, Григорович передал как компенсацию. Хрен с ним, пусть будет…

Борис не знал истории о «Грюндике». Как только Григоровича сняли с должности секретаря горкома, к нему явился начальник управления торговли Мингорисполкома и попросил заплатить за «Грюндик» или вернуть транзистор. Григорович лишь зубами скрипнул. Отдав ему приемник просто так, начальник рассчитывал на покровительство в горкоме. Поскольку Григорович там больше не работал — освобожден от должности, да еще с позором, то хрен ему, а не подарок. Пришлось отдать, начальник мог нажаловаться. Но Григоровича обязали компенсировать Коровке разбитый его сынком приемник. Исполнение могли проверить. Вот он его и приобрел, а отдать послал водителя …

Утром следующего дня Борис загрузил «Москвич» вещами и попрощался с Алексеевной, оставив ей ключи от квартиры. Обнялись. Борис с Звездой Героя на пиджаке (для ГАИ повесил) сел за руль и вырулил на улицу Седых. Через несколько минут «Москвич» гранатового цвета выбрался на Ленинский проспект, который постепенно перешел в Московское шоссе. Впереди Бориса ждал нелегкий путь. В конце 60-х шоссе в столицу СССР не походило на трассу 21-го века. Заправок мало, а мест, где можно отдохнуть и перекусить, обыщешься. Но к вечеру должен доехать…

Глава 12

Где берут тележурналисты темы для своих программ? Да там же, где и прочие. Проще говоря, в прессе. Ну, подумаешь, новость устарела. Если дать видеоряд и хороший текст за кадром, выйдет очень даже ничего. Постараешься, так вовсе высший класс получится. Потому Кирилл Кузякин, журналист Центрального телевидения, утро начинал с газет. Главным образом армейских: для начала — «Красная звезда», а потом издания военных округов. Почему с них? Кирилл работал на Центральном телевидении и готовил репортажи, выходившие по воскресеньям сразу после раннего «Будильника». Называлась рубрика «Для воинов Советской армии и флота».[59] Часовая передача начиналась ровно в 10 утра и по популярности у населения уступала лишь программе «Время». В армии ее смотрели в обязательном порядке, ну и многие на гражданке включали телевизор, чтобы вспомнить, как ходили в сапогах и гимнастерке. Ведь в Советской армии или во флоте служили почти все мужчины СССР.

Разумеется, читал Кирилл и центральные газеты. В них иногда мелькали интересные сюжеты. Поэтому статью в «Известиях» о пограничнике-герое он, разумеется, заметил и тут же загорелся. Прекрасный выйдет репортаж! Героя получил не офицер, а пограничник срочной службы. Программа, на которую Кирилл работал, сориентирована на показ сюжетов о службе рядовых солдат, сержантов и старшин. Такого наградят медалью — уже достоен стать героем репортажа. А тут Герой Советского Союза!

Кирилл пошел к начальству. Главный, прочитав статью в «Известиях», задумался.

— Тут парня чуть не посадили, — сказал Кузякину. — Покажем репортаж в программе, что люди скажут? Милицию у нас не слишком любят.

— А мы об этом промолчим, — сообщил Кирилл.

— Тогда, о чем сюжет? Да, парень отличился на Даманском, но это было в марте. Новость устарела. И что потом? Он не работает, не учится. Какой пример для срочников? Не жалей себя в бою за Родину — и станешь инвалидом, будешь жить на крохотную пенсию? С милицией у парня вдруг проблемы появились… В Главпуре[60] не поймут.

Кирилл ушел разочарованным, но о Коровке не забыл — такой материал сгорел! И тут судьба, как будто сжалившись над журналистом, вернула ему тему. В «Комсомолке» появился репортаж о награждении Коровки «Красным Знаменем». Кирилл внимательно его прочел и вновь отправился к редактору.

— Здесь написано, что парень собирается учиться в вузе, — показал ему в «Комсомолке». — Да еще в Москве. Отличный выйдет репортаж.

— Оставь газету, уточню в Главпуре, — ответил главный.

Уточнял он долго и наконец позвал Кирилла.

— Значит, так, — начал он, постукивая карандашом. — В Главпуре проверили информацию и согласились. Более того, предлагают всю воскресную программу посвятить Коровке.

— Неужели? — Кирилл серьезно удивился.

— Там обстоятельства особые, — понизилголос главный. — Запомни, это для тебя, без разглашения. Коровке благоволит отдел пропаганды ЦК КПСС. Он пишет книгу о героях, сражавшихся при освобождении Новороссийска.

— И что? — спросил Кузякин.

— Там Брежнев воевал.

— Ага! — сообразил Кирилл.

— Не все тебе пока понятно, — усмехнулся главный. — Коровка получил в Москве квартиру. Формально — как Герой Советского Союза, но в стране Героев много. Не каждому дают жилье в столице, да еще в особом доме. А вот Коровке выделили. Соображаешь, кто распорядился?

— Да, — сказал Кузякин.

— Так что занимайся, — промолвил главный. — Встреться с парнем, поговори и набросай сценарий. Набросок мне покажешь. Обсудим, уточним, поправим. Нужно сделать оригинально, не по шаблону.

«Да сам Коровка — отступление от штампа, — хотел сказать Кирилл. — Во-первых, в армии уже не служит — демобилизован. Во-вторых, Герой Советского Союза». Но он благоразумно промолчал — главный не любил, когда с ним спорили.

Коровку он нашел довольно быстро. Сначала, через справочную, адрес, а по нему и телефон. Позвонил.

— Приезжайте, — сказал Коровка. — Обсудим.

К звонку Кирилла он отнесся удивительно спокойно, что журналиста поразило. Обычно люди, даже непростые, волновались, узнав, что им звонят с телевидения. Возможность стать героем телерепортажа воспринималась в СССР как пропуск в небожители. Тебя увидит вся страна! Телевизионных каналов в СССР всего-то два, второй к тому же принимают не везде. А тут по первому…

Кирилл приехал. Герой в квартире оказался не один, с ним была незнакомая красивая девушка.

— Ольга, — представил ее бывший пограничник. — Моя невеста.

«Проживают вместе», — сообразил Кирилл, чему не удивился. В Москве такое сплошь и рядом. Не торопятся обитатели квартир в столице жениться и прописывать супругов на родных квадратных метрах. Для начала убедятся в отсутствии корыстных намерений. Коровка не дурак, освоился в Москве…

За чаем с сушками и поговорили. Кузякин расспросил Бориса о ближайших планах. Тот рассказал, что учится заочно в Московском педагогическом, работает художником в «Известиях» и вместе с Ольгой приступил к работе над книгой о войне. Говорил уверенно, спокойно. Кузякин убедился, что перед камерой Борис не растеряется. Есть такая проблема у телевизионщиков: люди зажимаются, бледнеют, теряют дар речи. Намучаешься, прежде чем запишешь приемлемый сюжет.

— Есть идея, — предложил Кузякин. — Встреча с коллективом предприятия. Вы выступаете, мы пишем. Это будет интересно. Завод мы подберем.

— Почему завод? — спросил Борис.

— Ну… — Кирилл замялся. — Так принято. Герой встречается с рабочими. А вы что предлагаете?

— Вуз, — сказал Борис. — Я комсомолец и лучше побеседую с ровесниками. На ВЛКСМ возложена задача воспитывать молодое поколение.

Кирилл задумался. Любопытно — Герой и молодежь. Среди студентов есть ребята, служившие в Советской армии. Солдатам будет интересно.

— Хотите в свой, педагогический? — спросил Бориса.

— Нет, — покрутил тот головой. — Предлагаю медицинский институт. Второй московский.

— Почему его?

— Там учится одна моя знакомая. Когда после ранения лежал в военном госпитале Хабаровска, она там была санитаркой. За мной ухаживала, помогала оправиться от ран. Представьте, я выступаю перед студентами, говорю о ней, затем вручаю девушке букет цветов.

Кирилл едва не подскочил — замечательный сюжет! Коллеги обзавидуются, нужно только, чтобы оператор не подвел. Но он за этим проследит.

— Как девушку зовут? — спросил Кузякин.

— Вера Полякова.

— Я позабочусь, чтобы была в зале, — сказал Кирилл.

— Предлагаю сделать так, — продолжал Коровка. — Для начала расскажу, как воевали на Даманском, затем отвечу на вопросы аудитории. В конце сыграю и спою.

— Какие песни? — Кирилл насторожился.

— Свои, — Коровка улыбнулся. — У меня их много.

— Можно мне послушать?

— Пожалуйста, — сказал Борис и принес гитару…

К себе Кузякин возвращался в нешуточном волнении — если все получится, передача прогремит на весь Союз! Такого не снимал еще никто. Да этот парень просто клад! Неудивительно, что им заинтересовался лично Брежнев.

Кирилл не знал, что после его ухода у Бориса с Ольгой случилась ссора.

— Кто эта девушка?! — возмутилась девушка.

— Ты же слышала, — ответил он спокойно.

— У вас с ней что-то было?

— Ничего, но Вере я обязан многим. Во-первых, меня выходила, во-вторых, свела меня со своим отцом, он возглавляет госпиталь в Хабаровске. Благодаря ему, мне удалось помочь Сергею получить титановый протез. При поддержке Полякова я стал изобретателем и получил за это много денег. На них купил «Москвич» и мебель. Надеюсь, это стоит одного букета?

— Ты с ней в Москве встречался?

— Нет. Узнал лишь, что зачислена в медицинский институт. Позвонил туда, представился сотрудником «Известий» и спросил. Мне подтвердили.

— Смотри, Коровка! — пригрозила Ольга. — Узнаю, что с ней шашни крутишь…

Борис захохотал, она насупилась.

— Ну что ты, милая, — обнял ее Борис. — Ты у меня одна-единственная, другой не будет никогда, — пропел он. — Знаешь, что? Поехали со мной на встречу! В том, что я стал известным в СССР, твоя огромная заслуга. Я тебя представлю публике, скажу, что ты моя невеста. Согласна?

— Конечно, — сказала Ольга. — Я и сама б поехала, чтобы посмотреть, как ты любезничаешь с этой санитаркой. Но твой вариант мне больше нравится.

— Договорились, — кивнул Борис, и они поцеловались…

* * *
Слух, пробежавший по 2-му Меду, студентов взволновал. К ним приедет пограничник, воевавший на Даманском, Герой Советского Союза, художник, музыкант, поэт. Но это еще что, вторая новость поразила больше: их встречу снимет телевидение! Есть возможность посмотреть, как это происходит, а повезет — себя увидеть на экране, хотя бы мельком.

Желающих попасть на встречу оказалось очень много, что создало проблемы комитету комсомола, отвечавшему за мероприятие. В институте учатся семь тысяч человек. Зал, предназначенный для встречи, не вместит и десятой части. Поступили просто: комитетам комсомола факультетов раздали пригласительные, предложив наделить ими отличников учебы и активистов. Те, соответственно, транслировали поручение секретарям комсомольских организаций курсов. На этом уровне и шли баталии, кому отдать, кто больше заслужил. Число желающих в разы превышало количество билетов.

Попасть на встречу Вера не рассчитывала — первокурсница, ничем пока не отличилась. Однако, к изумлению студентки, ей вручили билет, указав в нем ряд и место. Сидеть ей предстояло почти у самой сцены. Отчего такая щедрость, в комитете комсомола не сказали, а Вера выяснять не стала. Возможность вновь увидеть Бориса ее настолько взволновала, что прочее исчезло под напором чувств.

С ним встретиться она уже пыталась. Успешно сдав экзамены и заселившись в общежитие, Вера навестила Суриковский институт, но там сказали, что Борис Коровка у них не учится — не поступал. Куда ж он делся? Статью в «Известиях» она читала, там Борис делился с журналисткой своими планами, в них «Суриковка» значилась. Затем Коровка засветился в «Комсомолке», где рассказал о том же. Что же с ним случилось? Подумав, Вера поступила, как обычная советская гражданка, то есть обратилась в «Мосгорсправку». Если Борис в столице, то адрес скажут, даже если он прописан в общежитии. В столице с этим строго — без прописки жить нельзя.

Так и оказалось: Борис Михайлович Коровка жил в Москве. Но адрес Веру удивил: не общежитие — квартира в доме. Прописался у знакомых? Он ей не говорил, что у него такие есть. Ладно, разберется. Вера заглянула в парикмахерскую, где сделала прическу, и, приодевшись, направилась на встречу. На улице, в метро она ловила на себе заинтересованные мужские взгляды. Неудивительно — отлично выглядит. Любимый папа не пожалел для дочки денег, одев ее с иголочки. Средства имелись: ему заплатили за изобретение огромные деньжищи — тринадцать тысяч! И все благодаря Борису, это он придумал протез и костыли. Отец и инженер с завода их усовершенствовали, внедрили в производство, так что деньги заслужили, но без Бориса ничего б не вышло, отец так и сказал. Поскольку сорок тысяч, положенные изобретателям, разделили на троих, деньги у Бориса тоже есть. Потому, наверное, он снял квартиру. Вера тоже так хотела, но отец не разрешил. Наверное, побоялся, что будет отвлекаться от учебы, заведет дружков, подруг, начнет устраивать гулянки…

Дом Веру удивил: одноподъездный и высотный — башня по сравнению с обычными панельками. Еще здесь был вахтер.

— К кому? — спросил он гостью.

— Борис Михайлович Коровка здесь живет? — спросила Вера. — Мне дали адрес в справочном бюро.

— Живет, — кивнул вахтер. — Но дома нету. Ушли они с женой. Когда вернутся, неизвестно.

— С женою? — удивилась Вера. — Наверное, мне дали адрес его однофамильца. Коровка, которого ищу, Герой Советского Союза.

— Этот тоже, — сказал вахтер.

— Двадцать лет, есть шрам на лбу?

— Он, — кивнул вахтер. — Я тоже удивился, когда увидел его награды в первый раз. Совсем ведь юноша. Но мне сказали, что парень отличился на Даманском, за что ему и дали квартиру в этом доме. Двухкомнатную, между прочим. Он ее обставил, перевез жену. А вы, простите, кем ему приходитесь?

— Знакомая, — сказала Вера, похолодев от этих новостей. — Он лечился в госпитале, где я работала. Там и встретились.

— Вы врач?

Вахтер, похоже, удивился. Ну да, по возрасту ее не скажешь.

— Студентка медицинского, — сказала Вера. — Ладно, я пойду…

Только выскочив на улицу, она позволила себе заплакать. Борис женат! Как это получилось? С их расставания прошло всего четыре месяца, но Борис успел найти другую… Вере было очень больно. Да, он ей ничего не обещал и не сказал, что любит, но она надеялась… Разум говорил ей, что такого парня в покое не оставят — Герой, красавец и большой талант. Желающих стать его подругой найдутся тысячи, но она считала, что имеет преимущество — ведь познакомилась с Борисом, когда Звезду Героя тот еще не получил. Для нее награда эта ничего не значила, она влюбилась в парня, еще не зная о его талантах. Не будь их, а еще наград, возможно, что у них бы получилось. Перевелась бы в Минск, в их медицинский и завершила б там учебу уже замужней женщиной…

Но эти планы разлетелись, как стакан, упавший на бетонный пол. Борис женат, и с этим ничего не сделать… Переживала Вера молча, не посвящая в горе однокурсниц. Все равно ведь не поверят — кто она, а кто Борис Коровка, о котором написали в «Известиях» и «Комсомолке»? Потом их курс послали на картошку. Тяжелая работа, бивачный быт (к студентам в колхозе относились наплевательски) приглушили боль в душе. И тут такая встреча! Любовь вернулась, но не запылала, как когда-то. Она его увидит — этого достаточно.

Она не знала, что вахтер сказал Борису о появлении его знакомой, и тот мгновенно понял, кто искал его, почувствовав себя неловко. Да, Вере он ничего не обещал, в любви не клялся, но девочка в него влюбилась. Он ей обязан. Это чувство не давало ему спокойно жить. Когда же к ним пришел телевизионщик, родилась идея хоть как-то выразить ей благодарность. Так появилось предложение выступить в медицинском институте…

В день встречи Вера приехала в главный корпус 2-го Меда. На входе в зал предъявила дежурным пригласительный. Ее место оказалось у прохода. Немного неудобно, придется вставать, чтобы дать возможность пройти другим, но зато почти у самой сцены — Бориса разглядит.

В зале тем временем царила суета. Рабочие устанавливали возле сцены прожекторы, тянули кабели, операторы телекамер на штативах с колесиками, перемещали свои громоздкие аппараты и, заглядывая в визиры, отдавали команды рабочим. За всем этим с любопытством наблюдали заполнявшие зал студенты. На сцену притащили три стула и низкий столик, на который водрузили графин с водой и стаканы. Почему три стула, интересно? Вера не додумала — к ней внезапно подошел мужчина лет тридцати в черной кожаной куртке и белой водолазке. Стройный, симпатичный.

— Здравствуйте. Вы Вера Полякова?

— Да, — ответила удивленная девушка. — Здравствуйте.

— Замечательно, — незнакомец сделал отметку в блокноте. — Оставайтесь здесь, никуда не уходите.

«Почему?» — хотела спросить Вера, но кожаный красавец исчез.

Тем временем суета в зале затихла. На залитую светом сцену вышел секретарь комитета комсомола института. Подойдя к стойке с микрофоном, он объявил:

— Уважаемые товарищи! Сегодня у нас встреча с человеком, служившим на Даманском и отличившимся в боях за нашу границу, Героем Советского Союза, поэтом, композитором, художником Борисом Михайловичем Коровкой! Приглашаю его на сцену.

Секретарь забил в ладоши, зал подхватил. Из боковой двери на сцену вышли незнакомая Вере девушка в нарядном платье и… Борис! Вера его мгновенно узнала, хотя он изменился, стал солиднее, взрослее. В одной руке Борис нес гитару, в другой держал букет из роз. На груди — Звезда Героя, ордена. Положив букет на столик, он прислонил к нему гитару и помог спутнице сесть. Затем обменялся рукопожатием с секретарем комсомольской организации (тот тоже занял место за столом) и подошел к микрофону.

— Здравствуйте, товарищи! — произнес с улыбкой. — Вы, наверное, недоумеваете, почему я приехал именно к вам, хотя мне предлагали провести встречу в другом коллективе. Объясню. В бою на Даманском я был тяжело ранен. Осколки мины угодили мне в голову, левую руку и грудь. Многие считали, что я не выживу, но врачи окружного госпиталя в Хабаровске придерживались иного мнения. Благодаря им, я сейчас стою перед вами и хочу сказать большое спасибо всем медикам, которые спасли жизнь мне и другим раненым на острове Даманском.

Зал зааплодировал. Борис подождал, пока хлопки стихнут, и продолжил:

— А теперь, почему именно Второй медицинский. В госпитале за мной ухаживала юная санитарка, замечательная девушка, которая помогла мне оправиться и встать на ноги. Она говорила, что собирается стать врачом, и недавно я узнал, что она поступила во Второй медицинский институт в Москве. Ее зовут Вера Полякова, и сейчас она находится в этом зале. Вера, поднимись, пожалуйста, сюда!

Студенты и студентки в зале закрутили головами, взглядами разыскивая ту, о которой говорил Герой. Не помня себя, Вера встала и на деревянных ногах поднялась на сцену. Борис взял со стола букет и вручил ей. Все это время в зале не смолкали аплодисменты. Борис обнял Веру за плечи и подвел ее к микрофону. Аплодисменты стихли.

— Перед тем, как поступить в медицинский, — начал Борис. — Вера два года работала санитаркой в госпитале. Не мне вам объяснять, какой это тяжкий, но такой нужный людям труд. Розами там не пахнет. Но она не отступилась и добилась исполнения своей мечты. Эта преданность избранной профессии вызывает глубокое уважение. Я уверен, что таких, как Вера, в зале много. Потому спокоен за советскую медицину и, конечно, за свою жизнь. Вылечат, спасут.

Он подмигнул аудитории. В зале засмеялись и захлопали. Встреча, поначалу отдававшая официозом, поменяла атмосферу, став простой и дружеской.

— Спасибо тебе, Верочка! — Борис чмокнул ее в щеку. — Успехов и удачи на экзаменах.

Вера возвратилась к своему месту в зале. Многие студентки проводили ее завистливыми взглядами, но она их не заметила. Чувства, что сейчас ее обуревали, невозможно было описать словами.

А тем временем встреча продолжалась. Борис кратко рассказал о событиях на Даманском, а затем предложил аудитории:

— Я готов ответить на вопросы. Спрашивайте, что хотите, запретных тем нет. Обращайтесь запросто, по имени — мы, считай, ровесники, потому без лишних церемоний. Только попрошу вас, выходите к микрофонам, их установили в зале. Пусть вопросы слышат и другие. И еще представьтесь. А то выйдет, что меня вы знаете, а как мне к вам обращаться, непонятно.

Он развел руками. В зале засмеялись. Первым к микрофону выскочил студент с взлохмаченными волосами.

— Виктор Прохоренко, пятый курс. Я хочу спросить, как так получилось, что коммунистическая страна Китай напал на СССР, где у власти тоже коммунисты? Как такое может быть?

Зал притих. Напрягся и Кузякин, от вопроса пахло провокацией. Нет, при монтаже его, конечно вырежут, только слышать неприятно. Как ответит на него Коровка?

— Я всего лишь бывший пограничник срочной службы, — Борис пожал плечами, — и студент педагогического. Не руководитель, не историк. Над вопросом этим я и сам немало думал, потому скажу лишь собственное мнение. Не всякий, кто считает себя коммунистом, таковым является на деле. Вы, как полагаю, изучали историю КПСС и прекрасно помните о борьбе большевиков с различными течениями и уклонами внутри партии. Китайский коммунизм — яркий образец подобного уклона. Это очень бедная страна, но не потому, что китайцы не хотят работать. Они старательны и трудолюбивы. Но у власти в КНР стоят люди, неспособные правильно организовать народное хозяйство. Отсюда такие эксперименты, как «Большой скачок», подорвавший сельское хозяйство. Мало этого, власти КНР объявили «Культурную революцию», развязав террор против интеллигенции. Пострадали тысячи людей, были сожжены произведения искусства, книги и библиотеки. Это коммунисты? — он вздохнул. — Лучший способ скрыть провалы в собственной политике — это отыскать врага за рубежом. И они его нашли, объявив СССР ревизионистским государством. Дескать, коммунизм у нас неправильный, а у них такой, как должен быть. Ну, тогда вопрос: если он в Китае замечательный, почему страна такая нищая? Коммунизм ведь строят для людей. Или я неправ?

«Ни хрена себе! — едва не подскочил Кузякин. — В двух словах все разложил и объяснил. И всего ведь старшина…»

— А теперь об острове Даманском, — продолжал Коровка. — Никакого интереса для народного хозяйства он не представляет. Маленький островок посреди реки Уссури. Для чего его захватывать? Но властям Китая нужен был конфликт, чтобы показать, как они отважно воюют с СССР. Ну и показали. Наваляли мы им там полной мерой. На одного погибшего советского пограничника пришлось 23 уничтоженных китайца. Генерал, который прилетел нам на заставу после боя, говорил, что подобного соотношения потерь он не видел даже в прошлую войну. Не было такого. Это значит, нынешнее поколение защитников Отечества доказало, что оно достойно подвига своих отцов. Так я понимаю.

«Молодец! — воскликнул мысленно Кузякин. — Умница! Это обязательно покажем в передаче…» Проняло и зал, он взорвался бурными аплодисментами.

— Есть еще вопросы? — спросил Коровка.

К микрофону вышла девушка в цветастом платье.

— Лена Кузовлева, третий курс. Вы женаты?

Зал захохотал, улыбнулся и Борис.

— В ЗАГСе не расписан, хотя есть невеста, — ответил он, когда все затихли. — Разрешите я ее представлю. Ольга Ковалева, журналист «Известий».

Девушка за столиком на сцене встала и кивнула. «Красивая!» — оценила Вера. Она, может, и не хуже, но куда ей до столичной журналистки? Обычная студентка.

— Мы с ней познакомились в Минске, куда Ольга приезжала разобраться в ситуации, в которую я угодил, — продолжал Борис. — Тем, кто прочитал ее статью в «Известиях», обстоятельства известны, ну, а те, кто не успел, могут заглянуть в подшивку. Номер за 6 августа. Вспоминать, как там все произошло, я здесь не стану. С Ольгой мы сейчас работаем над документальной книгой, посвященной подвигу бойцов и командиров, сражавшихся на фронтах Великой Отечественной войны. Написать ее считаем своим долгом перед старшим поколением.

Зал снова зааплодировал. «Это мы поставим в передачу», — сделал у себя зарубку в памяти Кузякин.

Дальше были новые вопросы. Где Коровка учится, почему избрал профессию педагога, правда ли, что он поэт и композитор?

— Вот сейчас увидите и услышите, — объявил Борис и взял гитару. Подошел с ней к микрофону, пробежался пальцами по струнам и начал: — Отчего так в России березы шумят…

Кузякин слушал, изумленно подняв бровь. Борис пел ему в квартире, но сейчас эта песня звучала по-иному. Голос у Коровки оказался сильным и красивым. Он, казалось, заполнял весь зал, проникая в каждый уголок, и все это — чистый, мягкий баритон певца, мелодичный перебор гитары и душевные слова наполняли сердца восторгом и признательностью.

Коровка смолк и поклонился. На мгновение в зале воцарилась тишина, а затем она взорвалась оглушительной овацией.

— Браво! Пой еще! Еще! — закричали в зале.

— Нет вопросов, — улыбнулся гость в ответ. — Песня, посвященная моей любимой. «Где же была?» …

Зрители, которых восхитил и сам певец, и его не слышанные прежде песни долго не хотели отпускать Коровку. Он все пел и пел. Наконец, взмолился:

— Все, друзья, последняя. У меня легкое осколком пробито — много петь не могу.

Он ударил пальцами по струнам:

Неба утреннего стяг,
В жизни важен первый шаг.
Слышишь, реют над страною
Ветры яростных атак.
И вновь продолжается бой,
И сердцу тревожно в груди,
И Ленин такой молодой,
И юный Октябрь впереди…[61]
На втором припеве зрители вскочили и захлопали в такт словам певца. Так продолжалась, пока тот не смолк. Следом раздалась овация.

«Бл…дь, какой финал! — восхитился тележурналист. — Главный просто охренеет. Да и песня-то какая! Этот парень скоро прогремит на весь Союз»!..

Вера возвратилась в свою комнату в общежитии растревоженной, но в то же время радостной. В голове крутились эпизоды пережитой встречи. Вот она на сцене, где Борис вручает ей букет, говорит «спасибо» и целует в щеку. Вот Борис поет, и ей кажется, что делает это он только для нее, пусть это и не так. Главное, что он ее не забыл, даже вознесясь на недосягаемую для студентки высоту…

— Как там все прошло? — спросила однокурсница Аглая, жившая с ней в комнате, едва Вера шагнула за порог. — Ой, откуда эти розы?

— Мне Борис Коровка подарил, — объяснила Вера.

— Врешь! — сказала Катя, также жившая с ней в комнате.

— Вру я или нет — в этом скоро убедимся, — улыбнулась Вера. — Как посмотрим передачу. Думаю, что там покажут.

— Что? — спросила Катя.

— Как он пригласил меня на сцену и вручил букет из роз. Как обнял, поцеловал и сказал «спасибо», — объяснила Вера.

Челюсти подруг отвисли.

— Э-э… — промолвила Аглая. — Ты с ним, что, знакома?

— С марта, — подтвердила Вера. — Он лечился в нашем госпитале. Я за ним ухаживала. Там и подружились. Он мне песни пел и рисовал меня. Покажу сейчас!

Положив букет на койку, она достала чемодан, из которого извлекла рисунок, сделанный карандашом на листе альбома. Катя чуть не выхватила его из рук подруги. Рассмотрела сам портрет, подпись снизу «Б. Коровка» и убористую строчку рядом: «Милой Вере от меня на память».

— Ты не говорила нам! — обиделась Аглая.

— Ну, а вы б поверили? — спросила Вера.

— Нет, наверное, — призналась Катя. — Значит так, подруга. Если ты сейчас нам не расскажешь про себя с Борисом, мы с тобою разговаривать не будем. Так, Аглая?

— Да! — кивнула девушка.

— Расскажу, — улыбнулась Вера. — Но сначала я поем. Так проголодалась!

— Мы картошки наварили, — поспешила Катя. — В магазине взяли ливерной колбаски. Она свежая и вкусная. Хочешь, сделаю яичницу?

— Хватит мне картошки и колбаски, — отказалась Вера.

Спустя несколько минут она сидела за столом, уминая теплую картошку вместе с вкусной колбасой. Посреди стола в стеклянной банке красовался розовый букет. На душе у Веры было светло. Пусть у них с Борисом не сложилось, но ее он помнит, не забыл. В институт приехал специально, чтобы ей сказать спасибо. Это все по телевизору покажут. Надо сообщить родителям, чтобы непременно посмотрели. Только ночью, когда впечатленные ее рассказом подруги уже спали, Вера снова осознала, что Борис не с нею, что он счастлив, но совсем с другой. И тихонечко заплакала в подушку…

Глава 13

Что такое бремя славы, Борис в полной мере осознал после выхода в свет телепрограммы. Она понравилась всем, даже солдатам, для которых, собственно, и предназначалась. Те увидели на экране красивых девушек, услышали задушевные песни (одна — идейная, ну да бог с ней) — есть что перетереть в курилке. Прочим гражданам зашел необычный формат передачи — теплый, словно разговор на кухне. Никаких лозунгов и трескучих фраз. Время цикла «От всей души»,[62] популярного в СССР в последующие годы, еще не пришло. Программа понравилась и партийным деятелям, в том числе в ЦК КПСС — они тоже люди и склонны уставать от набивших оскомину слов и выражений. Здесь же все идеологически выверено, в то же время просто и сердечно.

Бориса стали узнавать на улице и в транспорте, люди подходили, заводили разговор. Про соседей речи нет, тот же генерал Мезин в день выхода передачи в эфир пришел поделиться впечатлениями, захватив с собой жену и дочь. Пришлось срочно накрывать на стол. Ольга поначалу куксилась, но потом и ее проняли славословия. Ее ведь тоже показали в передаче, так что часть комплиментов перепало журналистке и невесте главного героя. Ольга расцвела и радушно говорила даже с дочкой генерала. Веселились от души. Пили, ели, пели песни. Тон в концерте задавал, естественно, Борис. То ли пел он очень громко, то ли в доме разузнали, где живет герой, только гости в их квартиру поплыли косяком. В СССР терзаниями типа «Ведь неловко завалиться к незнакомым людям!» не страдали. Мужики несли с собой бутылки, женщины — закуску, вроде палки колбасы, конфет и фруктов — все, что в СССР считалось дефицитом. Люди жили здесь не бедные, потому могли себе позволить. И, конечно, все желали выпить с замечательным соседом.

Как Борис ни отбивался, уверяя, что совсем не пьет, ничего не вышло: к трем часам поплыл. Ольга оттащила его в спальню, где сгрузила на кровать. Как она там дальше отбивалась от гостей, Борис не видел. Он продрых до сумерек и проснулся с дикой головною болью. Ольга заглянула в спальню и, узнав об этом, принесла ему таблетку анальгина и стакан воды.

— Папа мне звонил, — сообщила, забирая опустевшую посуду. — Похвалил, сказал, что ты просто молодец. Что такого выступления в стране еще никто не видел. Я ответила, что это мы с тобой его придумали. Он сказал, что нас теперь завалят приглашениями, — Ольга засмеялась, а потом вздохнула: — Мама тоже нас смотрела и теперь желает познакомиться с тобой. Ты согласен?

— Ну, а ты? — спросил Борис, припомнив, что слыхал от Ольги о ее мамаше.

— Не решила, — сообщила Ольга. — Откровенно говоря, не слишком хочется. Но ведь мать…

— Вот когда решишь, тогда и скажешь, — предложил Борис, у которого сама попытка говорить пробуждала головную боль. — Как там наши гости, разошлись?

— Да, — сказала Ольга. — Все, что принесли с собой, выпили и съели, — она засмеялась. — Про тебя забыли, говорили больше о своем. Разошлись довольные. Я посуду прибрала, помыла, навела порядок в зале и на кухне.

— Умница, — сказал Борис. — Настоящая жена!

Ольга улыбнулась и, склонившись, чмокнула Бориса в губы.

— Перегаром от тебя разит, — сморщилась, вздохнув. — До сих пор ты так не напивался.

— Все бывает в первый раз, — сообщил он покаянно.

— Хорошо бы, чтоб в последний, — наставительно сказала Ольга и ушла с пустым стаканом.

На следующий день их поздравляли в редакции «Известий» — сотрудники газеты тоже посмотрели телепередачу. Хорошо, что сидеть там весь рабочий день парочке не требовалось, не то б замучили. В сотый раз услышать, какой ты молодец, — это даже статую достанет. Борис взял Ольгу под руку и увел из здания на Пушкинской площади. Благо творческим сотрудникам Ковалевой и Коровке разрешали посещать редакцию лишь когда они сами пожелают. И не только им одним. Тот же Аграновский мог не появляться месяцами, и никто ему прогулы не писал.[63]

Пребывать в редакции постоянно у Бориса с Ольгой не было причины: они работали над книгой. Для начала съездили в Новороссийск, где осмотрели поле боя за плацдарм. Приняли их в городе как дорогих гостей. Показали, рассказали, угостили от души. Покровительство ЦК КПСС проявилось в полном блеске. Ольга увезла с собой в Москву пухлые блокноты с записями, а Борис альбомы с карандашными набросками — заготовки будущих рисунков. В Москве Ольга написала очерк об увиденном, открыв им запланированную серию в «Известиях», а Борис проиллюстрировал публикацию своим рисунком. Леонид Ильич одобрил приглашение в Москву на парад на Красной площади группы ветеранов, воевавших на плацдарме, и соавторы готовились к беседам с ними. А пока работали над составными частями сборника. Написать статью, раскрывавшую значимость сражения за Новороссийск, взялся доктор исторических наук Николай Николаевич Яковлев — известный публицист, автор ряда книг. Пригласить его к сотрудничеству посоветовал Нил Семенович. Яковлев, помимо знаний, обладал недюжинным литературным дарованием, его книги получались интересными и яркими.[64] Николай Николаевич написать статью охотно согласился, и не только потому, что оценил открывшиеся перспективы. Прогремевшая Великая Отечественная была и его темой.[65] В Министерстве обороны написали очерк о вооружении противоборствующих сторон в боях за «Малую землю», снабдив его многочисленными фотографиями. Подготовившего его офицера вместе с Яковлевым Борис и Ольга включили в число авторов будущего сборника с выплатой им доли гонорара, хотя оба не просили денег — им и чести промелькнуть своей фамилией в таком проекте было за глаза. Но Борис и Ольга настояли. Всем в издательстве газеты «Правда» выдали аванс за будущую книгу. Ольге и Борису — по тысяче на каждого, их соавторам — по сотне. Окончательный расчет ожидался куда большим: если их проект одобрят, то тираж издания составит сотни тысяч экземпляров, увеличив оговоренные ставки многократно.

Прежде чем начать работу, Ольга и Борис прослушали установочные сессии для заочников в вузах, где они учились. Борису даже довелось потрудиться на плодоовощной базе. Мог, конечно, отказаться — инвалидность у него пока имелась, — только он решил не выделяться и поехать с однокурсниками. То, что он Герой, они не знали — Борис им не сказал и свою Звезду на лекциях не демонстрировал. Будущих педагогов привезли на базу, где им поручили подготовить хранилища к приему овощей. То есть навести порядок в зданиях, выбросив оттуда гниль, а затем прибраться. Там произошел занятный случай. Парень с девушкой из однокурсников Бориса, под шумок слиняв от коллектива, забрались в хранилище в соседнем здании, чтобы обменяться впечатлениями от прочитанных стихов. Так они впоследствии сказали. Пара не учла, что в этом здании квасили капусту, для чего в полу имелись бочки метра полтора в диаметре и солидной глубины. Чтобы бочки не рассохлись, их наполнили водой, до краев она не доставала где-то с метр. Над полом край бочки выступал совсем немного, свет в хранилище отсутствовал — здесь работы не велись, и любители поэзии, запнувшись, полетели в воду. Повезло, что парень мог неплохо плавать — сам не утонул и подруге не позволил. Но орала она громко. Прибежавшие на вопли однокурсники извлекли любителей поэзии из бочки, бросив им туда вместо веревки толстый шланг, по которому такие емкости водой и наполняли. Вымокших любителей стихов отвели в контору базы, где они смогли слегка обсохнуть и согреться чаем. Ну, а в группе, где Борис учился, завелся обычай предлагать студенткам обсудить любимые стихи где-нибудь в укромном месте, например, на базе. Стоило сказать об этом вслух, как вся группа начинала хохотать.

Через день после нашумевшей передачи Борису позвонили.

— Добрый вечер, — прозвучал в наушнике знакомый смутно голос. — Я хотел бы поговорить с композитором Коровкой.

— Слушаю, — сказал Борис.

— Рад, что дозвонился. Для начала я представлюсь. Моя фамилия Кобзон, я тружусь в Москонцерте. Возможно, вы слышали мои песни на радио? «А у нас во дворе есть девчонка одна» или «Куба, любовь моя»?

— Конечно же, Иосиф Давыдович! — сообщил Борис.

— Знаете, как меня зовут? — удивился собеседник.[66]

— Кто ж не знает? — поспешил Борис. — Личность вы известная. Мне приятно с вами познакомиться.

— И мне тоже, — сообщил певец. — У меня такой вопрос. В телепередаче прошедшим воскресеньем, где вы выступали перед медиками, я услышал песню «И вновь продолжается бой». Но в ВУОАП сказали: им такая неизвестна.

— Не успел зарегистрировать.

— Не могли бы вы этим заняться и, желательно, скорее? Я хотел бы исполнять эту песню на концертах, если вы, конечно же, не против.

— Буду только рад, — сказал Борис. — Только есть одна загвоздка: нотной грамоты не знаю. Не учился даже в музыкальной школе. Если поможете мне записать мелодию, мог бы дать вам право стать единственным исполнителем этой песни. Мне чутье подсказывает, что по радио крутить ее будут постоянно.

— Гм! — сказал Кобзон. — Что ж, пожалуй, соглашусь. Мне приехать к вам или вы ко мне прибудете?

— Лучше к вам, — сказал Борис. — У меня из инструментов лишь гитара. Сомневаюсь, что она поможет нам в работе. Хорошо б рояль или пианино, хотя на них я не играю.

— Интересный вы человек, Борис Михайлович, — сказал Кобзон. — Без образования и знаний в нашей сфере сочиняете такие песни! Любопытно будет пообщаться.

И Борис поехал в Москонцерт. Кобзон, которого в прошлой жизни Борис видел лишь по телевизору и жутко уважал за проявленное мужество при освобождении заложников в Театральном центре на Дубровке, оказался приятным в общении человеком и большим профессионалом. За несколько минут он подобрал на пианино напетую ему мелодию, а за полчаса записал ее на расчерченном для нотной грамоты листе.

— Не хотите стать соавтором? — предложил ему Борис. — В этой песне вы де-факто им являетесь.

— Нет, — сказал Кобзон. — Совесть мне не позволяет воспользоваться вашим затруднением. Хотя вы меня, признаюсь, поразили. Сочинить такую песню в двадцать лет! Да еще без музыкального образования! Услыхал бы где-нибудь мелодию, то решил бы: написала Пахмутова. Это в стиле Александры Николаевны.

Хорошо, что в этот миг Кобзон смотрел в ноты, потому не видел, как Борис залился краской. Ему было очень стыдно. В прошлой жизни ангелом Борис ни разу не был, но не воровал. В этой жизни довелось. Он, конечно, убедил себя, что это нужно, только совесть не смирилась все равно.

Неизвестно, как узнал об этом эпизоде Магомаев, но он тоже позвонил Борису.

— Мне сказали: для Кобзона сочинили песню, — начал разговор певец. — Не могли бы для меня? Что-нибудь патриотическое? Очень нужно.

О причине такой заинтересованности Магомаева Борис прекрасно знал. Года не прошло, как певца вернули из Баку, где он пребывал де-факто в ссылке из-за махинаций своих администраторов с деньгами.[67] Хотя сам Муслим замешан в этом не был, Минкультуры запретил ему концерты в СССР, разрешив их лишь в Азербайджане. Ссылка кончилась, но певец желал реабилитироваться в глазах начальства.

— Я подумаю над этим, — сообщил Борис.

Думал он недолго — воровать так воровать. Они с Ольгой пишут книгу «Малая земля»? Почему не запустить в народ песню с таким названием? Тем более, что в прошлой жизни ее пел тоже Магомаев. Она и популярности их книги поспособствует. Борис взял гитару и отправился к Муслиму. Там напел запомнившиеся в прошлой жизни строчки:

Малая земля. Кровавая заря…
Яростный десант. Сердец литая твердь.
Малая земля — геройская земля,
Братство презиравших смерть…[68]
— Замечательно! — сказал Муслим, когда Борис умолк. — То, что нужно. Вы большой талант, Борис Михайлович. Если постараться, то успею с этой песней выступить в концерте к Дню милиции. Обязательно скажу там, в честь кого ее вы сочинили…

Слово он свое сдержал. Концерт, показанный по телевидению, посмотрела вся страна, что аукнулось Борису. Главная редакция музыкальных программ ЦТ попросила его выступить в новогоднем «Голубом огоньке»[69] и исполнить одну из своих песен, но желательно такую, что еще не в эфире звучала. Думал он недолго.

— Можно я приду на запись со своей невестой и спою ей о любви?

— Хм, — произнесла редактор. — Любопытно. Предварительно хотела бы послушать.

— Не вопрос, — сказал Борис. — Назначайте день и время…

В новогоднюю ночь страна, прильнув к телевизору, увидела, как ведущая «Голубого огонька» Валентина Леонтьева подошла к столику, где сидела красивая девушка и парень, на груди которого красовались медаль «Золотая звезда» и два ордена. Сбоку к столику была прислонена гитара.

— Сегодня к нам в студию пришел необычный гость, — сообщила Валентина Михайловна собравшимся, а заодно и всей стране. — Это Герой Советского Союза, кавалер орденов Ленина и боевого Красного Знамени Борис Коровка. Борис Михайлович отважно сражался с маоистами на острове Даманском, был там ранен, но оправился и сейчас в строю. Он студент Московского педагогического института. Но еще он известен как композитор и певец. Передаю ему слово.

— Дорогие друзья! — произнес Борис, подняв бокал с шампанским. — Поздравляю вас с наступившим 1970 годом! Счастья вам и радости, благополучия и здоровья!

— Я скажу вам по секрету, что Борис Михайлович заглянул к нам на «Огонек» с гитарой не просто так, — улыбнулась в камеру Леонтьева. — Он споет сегодня свою новую песню.

— Песня называется «Выпьем за любовь», — кивнул Герой. — Посвящается моей невесте Ольге Ковалевой. Вот она, со мною рядом. Ольга — журналистка, вместе с ней мы пишем книгу о подвиге бойцов и командиров Красной Армии, сражавшихся на плацдарме у Новороссийска в 1942 году. Книга называется «Малая земля». Я надеюсь, что уже в этом году читатели увидят ее в книжных магазинах.

— Обязательно прочтем, — заверила Леонтьева. — А пока приглашаю Бориса на эстраду.

В следующем кадре зрители увидели певца, стоявшего перед микрофоном с гитарой на ремне. Вот он тронул струны…

Пусть прошлое раскрошится
Волною о причал,
Мы вспомним все хорошее,
Забудем про печаль.
Умчалась юность бедная
За даль туманных звезд,
И за любовь последнюю
Я поднимаю тост.
Выпьем за любовь,
Как блестят сейчас твои глаза,
Выпьем за любовь,
Пусть дрожит хрустальная слеза.
Выпьем за любовь,
И уже не надо лишних слов,
Выпьем за любовь, родная,
Выпьем за любовь…[70]
В кадре крупным планом появилось лицо Ольги. Она слушала, мечтательно улыбаясь. Сказать, что в этот миг ей позавидовали миллионы женщин СССР, означало просто промолчать. «Выпьем за любовь» записали и для радио, где потом крутили постоянно. Скоро эту песню распевала вся страна. Радовались лабухи из ресторанов — на них пролился золотой дождь от заказов посетителей. Если б в СССР в то время составляли рейтинг популярных песен, «Выпьем за любовь» заняла бы первое место. На счет Бориса в сберегательной кассе полноводной рекой потекли авторские отчисления. Сколько в СССР ресторанов? Тысячи. Если в каждом хотя бы раз за вечер исполнят «Выпьем за любовь» и заплатят автору всего лишь рубль в месяц (а в реальности — гораздо больше), сколько набежит в итоге? То-то. А ведь в ресторанах исполняли и другие песни авторства Коровки: «Где же ты была» и прочие. В считанные месяцы Борис стал богатым человеком. Но это все случилось позже…

Октябрь, ноябрь и декабрь 1969 года Ольга и Борис провели в трудах. Легко сказать, «написать книгу», сделать это оказалось делом муторным и тяжким. Ветераны, прибывшие на парад, говорили много, заготовленных кассет для магнитофона Ольге и Борису не хватило, их пришлось срочно докупать. А затем им предстояло перевести аудиозапись в текст и литературно его обработать. Шла работа так. Борис сидел перед магнитофоном и, включив его на несколько секунд, набивал услышанное на пишущей машинке. Работа донельзя тяжелая, доводившая его до изнеможения. Получив готовые страницы, он назавтра их читал, отмечая, что нужно опустить, а что обязательно оставить. Дальше с текстом трудилась Ольга — много, долго. Это только кажется, что записанный на пленку разговор можно лишь слегка поправить, получив на выходе готовый текст. Люди часто говорят сумбурно, и, захваченные вдруг пришедшей мыслью, перескакивают на новый эпизод, толком не завершив предыдущий. Потому так важно провести беседу правильно. Но таким умением Борис не обладал, а Ольге не хватало опыта. В результате записали много лишнего и теперь шерстили эти горы слов, отбирая нужные для книги эпизоды.

Трудились параллельно. В дополнение к «Эрике» невесты Борис взял в прокате пишущую машинку, и теперь они обе стучали в их квартире целыми днями, умолкая лишь на время сна и в перерывах на обед и ужин. Несмотря на закипавшие мозги, Борис испытывал непреходящее восхищение подвигом, совершенным ветеранами. Да, он тоже воевал и в той, и в этой жизни, но его бои не несли такого напряжения и мук. Месяцы в окопах и в развалинах, ежедневные обстрелы и бомбежки… Голод, холод, раны и болезни… Смерть товарищей… Поначалу ветераны вспоминали это неохотно, скупо, но потом, разговорившись, просто высыпали журналистам ворох тяжелейших эпизодов битвы за плацдарм. Отобрать из них необходимые для книги было очень сложно.

Ольга очень уставала. Ей, московской девушке, не познавшей в своей жизни горя и лишений, тяжело было окунуться в грязь и кровь войны. Да еще писать об этом — просто, безыскусно, но в то же время так, чтобы читателя проняло до печенок… В этом помогал Борис. Он читал ее страницы и вычеркивал красивые слова о мужестве и стойкости. Из-за этого они порою ссорились.

— У меня все правильно! — кипела Ольга. — Эти люди — настоящие герои.

— Разумеется, — подтверждал Борис. — Но читатель должен сделать этот вывод сам. Незачем ему втирать.

— Почему ты так считаешь? — возмущалась Ольга. — Много книжек написал?

И вот как ей объяснить? В прошлой жизни Борис прочел все книги Драбкина[71], у которого и позаимствовал структуру своего проекта. Он запомнил впечатления от этихсборников и хотел, чтобы их книга им не уступала.

— Я так чувствую, — сказал любимой. — Ты сама подумай. Книг, где пафос льется со страниц, в СССР полно. Я хочу, чтоб наша отличалась. Чтоб ее восприняла не только молодежь, но и фронтовики. Чтобы не сказали нам: «Наворотили вы, ребята! Не было такого на войне…»

Перед первой встречей с ветеранами Борис считал, что придется подводить их к роли Брежнева в боях у Новороссийска. Но такого не случилось. Они сами вспоминали. Говорили с уважением о храбрости начальника политотдела армии, который не боялся прибыть на передний край, где он запросто беседовал с бойцами, а случалось, подключался к отражению атак фашистов. Далеко не все политработники поступали так, как Брежнев.

А еще Борис готовил иллюстрации — серию рисунков о боях у Новороссийска, заодно — портреты ветеранов, у которых брали интервью. К концу года рукопись была готова. Ольга отвезла ее отцу, а на следующий день он позвонил.

— Ночь почти не спал, — пожаловался дочке. — Читал — не мог оторваться. Вы с Борисом сотворили чудо. Никогда не думал, что мемуары о войне могут быть настолько увлекательными. Поздравляю, Оля! Обнимаю вас с Борисом и целую. Молодцы!

— Что теперь? — спросила Ольга.

— Рукопись отдам корректору, пусть причешет текст — ошибки в нем встречаются, перебелим, а затем я отнесу ее Цуканову. Он покажет Леониду Ильичу. Если тот одобрит, то, возможно, согласится дать книге предисловие. Это было б просто замечательно.

— Может, даст нам интервью? — сказала Ольга. — Вставим его в книгу.

— Размечтались! — охладил ее отец. — Но Цуканову скажу, пусть спросит…

* * *
— Леонид Ильич, — помощник положил перед генсеком папку. — Вы поручили мне контролировать работу над книгой о боях у Новороссийска. Называется «Малая земля». Рукопись закончена. Авторы, Коровка с Ковалевой, просят ее посмотреть и дать оценку.

— Сам-то прочитал? — спросил генсек.

— Да, — сказал Цуканов.

— И какие впечатления?

— Необычно, не похоже на другие мемуары, но в то же время увлекательно. Оторваться было невозможно.

— Вот как? — удивился Брежнев. — Ладно, заберу с собой домой. Там и гляну.

После ужина генсек прошел в любимый кабинет и открыл там папку с рукописью. Без особого желания. Не сказать, чтоб он не доверял Цуканову, но помощник мог польстить, дав высокую оценку мемуарам, где хвалили шефа. Ладно, пробежит глазами несколько страниц — сразу станет ясно. Через несколько минут Брежнев удивленно хмыкнул, уселся поудобнее и очень скоро позабыл о времени. Он как будто возвратился в молодость. Бодрый, энергичный, он опять беседовал с бойцами на переднем крае, а вокруг гремели взрывы и свистели пули. Брежнев даже пару раз всплакнул. В декабре ему исполнилось 64, и, как многие в этом возрасте, генсек стал сентиментальным. Точно так же он плакал, слыша песню «Малая земля» в исполнении своего любимца Магомаева. Песню ту, вроде бы, тоже написал Коровка…

Леонид Ильич просидел за книгой до поздней ночи. Пару раз жена заглядывала, предлагая мужу отдохнуть, Брежнев отсылал ее нетерпеливым жестом. Завершив читать, он перебрал рисунки. Замечательный художник их рисовал! Сослуживцы на портретах как живые, эпизоды высадки на берег и боев в Новороссийске — выразительные, динамичные. Он сложил их в папку, завязал тесемки и отправился к жене под бок…

— Получилась книга у ребят, — сообщил назавтра верному помощнику. — Надо же, такие молодые, но как все верно написали о войне, которую не видели!

— Ковалев сказал, они хотели б с вами побеседовать, — передал Цуканов. — Говорят, без ваших мемуаров книга много потеряет. Если возражаете, то хотя бы предисловие…

— Знаешь, я, пожалуй, встречусь с ними, — решил генсек, подумав. — Привезите их ко мне в Заречье вечером в субботу. Заодно и посмотрю на этого Коровку. Что за парень и откуда он такой выискался… талантливый.

Гости прибыли в оговоренное время. Брежнев принял их в любимом кабинете, одетый по-домашнему, в тренировочном костюме из синей шерсти. Этим он давал понять, что встреча неформальная. Визитеры не того ранга, чтобы встречать их при всем параде. А вот гости приоделись: парень — в деловом костюме, белой рубашке с галстуком; его спутница — в приталенном строгом платье. Девушка несла в руках магнитофон с блокнотом, парень — альбом в обложке и карандаши.

Поздоровались, расселись. Для начала Брежнев расспросил гостей о книге. Как им в голову пришла идея, как работали, какие планы? Девушка, смущаясь, отвечала робко, а вот парень говорил уверенно и смело. Это Брежневу понравилось. А когда Борис сообщил генсеку, что они с Ольгой решили пожениться, Леонид Ильич невольно улыбнулся и поздравил пару.

— Спрашивайте, что хотели, — предложил радушно.

— Можно включиим диктофон? — попросил Коровка. — Чтобы важное не пропустить.

— Можно, — разрешил генсек.

Потекла беседа. Тон в ней задавал Коровка: он и спрашивал, и уточнял, и при этом что-то рисовал в альбоме. На генсека снова накатило. Он опять вернулся в молодость, это чувство приносило радость, потому он говорил охотно, вспоминая даже полностью забытые, как прежде думал, эпизоды. Встреча затянулась. Брежнев ожидал, что он управится за час, а то и меньше, но на деле говорили больше двух. Наконец, генсек решил, что хватит, так и заявил гостям.

— До свиданья, Леонид Ильич, — встал Коровка. Следом подскочила девушка. — Текст беседы мы передадим через Цуканова. Заодно — портрет. Ну, а дальше, как вы скажете…

Слово он свое сдержал. Через пару дней помощник принес генсеку текст его воспоминаний и большой портрет на ватмане.

— Как тебе? — спросил генсек.

— Все понравилось, — сказал Цуканов. — Разговор душевный получился — я читал и словно слышал вас. На портрете вы как будто бы живой. Только он такой… — помощник почесал в затылке. — Домашний что ли. Сомневаюсь, что пойдет для книги. Может взять официальный?

— Ну ка!

Брежнев взял рисунок. На него смотрел немолодой, но еще не дряхлый человек. Добрые усталые глаза, тень улыбки на губах. Образ на портрете пробуждал симпатию, этому человеку хотелось верить.

— Покажу своим домашним, — решил генсек, — заодно с воспоминаниями…

То, что он сказал помощнику назавтра, удивило мудрого Цуканова.

— Пусть портрет поставят в книгу, — сообщил ему генсек. — К тексту тоже нет претензий. И еще. Галя и Виктория Петровна[72] попросили, чтоб портрет издали в типографии, напечатав на мелованной бумаге и вставив в рамки. Пожелали в комнатах своих повесить, так он им понравился. Сделаешь?

— Конечно, Леонид Ильич! — поспешил помощник.

Но ни он, ни Брежнев не смогли предугадать, что выйдет из такой затеи. Руководству типографии сказали, что решение напечатать портрет исходит лично от генсека. А вот то, что только для его домашних, им, увы, не сообщили, так они потом оправдывались. Да еще портрет всем приглянулся. Те, которые несли на демонстрациях, выглядели холодно, безлико. Ну, а тут живой, приятный человек, не в костюме с галстуком — в спортивной кофте. Поступили, как обычно. Переданный в типографию рисунок увеличили, отпечатали громадным тиражом, разослав его по всей стране. В книжных магазинах в секциях политпросвета его стали выставлять на видные места. Люди стали покупать — стоил он немного, на издания такого рода цену ставили щадящую. Брежнев на портрете людям приглянулся. Ведь нисколько не похож на постные физиономии прочих деятелей КПСС. Кто-то даже счел такой портрет сменой курса партии, которая отказалась от казенщины и формализма. Вражеские «голоса» тему подхватили, донеся ее слушателей в СССР. Их «эксперты» бодро рассуждали в студиях, чтобы это значило.

Информация дошла до отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС. Там схватились за голову. Первым делом провели расследование: кто распорядился, с кем согласовали? Выяснили, что виновна типография, подконтрольная отделу, а команду дал Цуканов. Вышли на него. Тот подумал и решил спросить у Брежнева, что с этим дальше делать.

— Говоришь, портреты покупают? — поднял брови Леонид Ильич.

— Весь тираж, считайте, разобрали, — подтвердил Цуканов.

— Сами или по приказу?

— Сами, Леонид Ильич.

— Ну, так в чем проблема? — улыбнулся Брежнев. — Покупают, значит, уважают. Это дорогого стоит.

— Вышло так, что ваш портрет не был утвержден в ЦК КПСС. Суслов недоволен и велел виновных наказать.

— А, ему бы только шашкою махать! — хмыкнул Леонид Ильич. — Развели тут, понимаешь, бюрократию. Обсудить, проголосовать, а как спросишь, кто виновен, так все пальцами в друг друга тычут. На дворе другие времена, Георгий, сейчас не культ личности. Суслову скажи: виновных пусть не ищет. То, что люди стали покупать портрет, говорит, что руководство типографии свою задачу понимает. Премию за это нужно дать. Что до «голосов»… Пускай клевещут! Не было б портрета, за другое зацепились. Понятно?

— Да, — сказал Цуканов.

— А портреты, если разбирают, пусть печатают еще, — закончил тему Брежнев.

Глава 14

Появление Брежнева в проекте подстегнуло выход книги. У нее и без того был приоритет — «Малую землю» патронировал ЦК КПСС, но участие генсека дало всем животворящий пендель. В издательстве засуетились. Быстро сделали макет, утвердив его в ЦК, запустили типографские станки. Плюс, почти одновременно, книга вышла в журнале «Новый мир», заняв половину номера. И в апреле граждане большой страны получили «долгожданную возможность» приобщиться к творчеству студента и студентки.

К удивлению Бориса, книга всем понравилась. Конечно, он надеялся, что так будет, но сомнения имелись. Ольга все же не писатель — журналистка, да еще совсем не знаменитая, сам же он — художник-недоучка. Удалось запустить проект, получить благословение от Брежнева, только это не гарантия успеха. Сколько книг, расхваленных в газетах, он не смог одолеть, ну пару страниц от силы. А тут все враз завертелось! Конечно, книгу тут же облили елеем критики в газетах. Попробовали бы вякнуть что-то против… Ольгу и Бориса сняли для программы «Время», где они в большом сюжете рассказали, как работали над сборником. Так что нужного пиара вышло даже с перебором. Но его затмило сарафанное радио. Многие читатели брали книгу в руки настороженно, ожидая встретить в ней официоз, а нашли душевные воспоминания фронтовиков, без банальных слов и лозунгов. Нет, не прозу лейтенантов,[73] но очень близко ей по стилю. Та же простота сюжета и сдержанный язык, правда об окопном быте. В этой книге люди ЖИЛИ на войне, как ни странно звучит это слово. Героизм и жертвенность у них считалась делом рядовым, как и смерть за Родину.

Но особо лестной стала для Бориса высокая оценка книги ветеранами. Они слали письма с благодарностями, многие просили рассказать, как воевали их полки, дивизии и армии. Обещали поделиться тем, что пережили. Эти письма он откладывал отдельно. Если все получится, можно запустить большой проект и назвать его, к примеру, «Помню». Драбкин в его прошлой жизни приступил к своей работе слишком поздно, большинство фронтовиков к этому времени умерли. А сейчас они пока что живы и здоровы, могут поделиться сокровенным, тем, что станет позже для страны сакральным. Борис помнил людские реки, заполнявшие улицы российских городов в День Победы. Колонны «Бессмертного полка» общей численностью в миллионы проходили в разных странах и на всех материках планеты, даже и в Австралии. Фотографии бойцов и командиров Красной Армии в руках потомков ветеранов, президент страны несет портрет отца-фронтовика…

Но пока они купались в славе. Вместе с ней на авторов посыпались и плюшки — речь не только о деньгах, хотя их им выдали немало. Гонорар за книгу, Ольге — дополнительно за публикацию в журнале. «Новый мир» выходил без иллюстраций, там Борису не светило. Впрочем, он не опечалился, отчисления за песни были много больше. Ольгу приняли в Союз писателей. Позвонили из Правления, пригласили, обсудили и проголосовали. Нужные рекомендации написали там же, прямо в ходе заседания. По писательским раскладам она прошла как публицист. Ольга прямо воспарила. В СССР быть писателем в законе означало высший статус в обществе. Это доступ к привилегиям и к большой кормушке. Член СП не будет голодать, даже если вдруг завяжет с сочинительством. Есть Литфонд, который выделит матпомощь, заодно — путевку в санаторий, он организует встречи в трудовых коллективах, за которые писателю заплатят.

Но зато художники Бориса в свой Союз не пригласили. Он сходил туда узнать и познакомиться, и столкнулся с откровенным хамством. Ему быстро объяснили, что таким, как он, нет места среди этих небожителей. Где его картины и скульптуры? Где их выставляли и когда? Кто из мэтров оценил его успехи? Где его художественное образование? Нету? До свидания, товарищ!

Нет, Борис мог бы, конечно, настучать на хамов Ковалеву. Тот бы, разумеется, вмешался. Окрик из ЦК КПСС поставил бы художников на место, и Бориса приняли б в Союз. Но он ясно представлял себе, с какими рожами это было бы сделано. На него смотрели б, как на выскочку. Ну их в пень, зазнаек! Тоже мне, гиганты кисти и плакатного пера…

К слову, о плакатном пере. Технику владения им Борис освоил без наставников и мэтров. Прикупил набор, почеркал ими на листах альбома, понял принцип применения. Для начала он нарисовал карикатуру. США увязли в войне во Вьетнаме, и советские газеты клеймили их почти что ежедневно, называя пиндосов империалистами и негодяями, с чем Борис был полностью согласен. Он изобразил горящие дома вьетнамцев и лежащие у них трупы женщин и детей. А напротив ухмыляется «джи ай»[74] с винтовкой, из ствола которой подымается дымок. Говорит другому, тыча пальцем: «Они не любят демократию».

Рисунок увидала Ольга. Хмыкнув, отнесла в редакцию «Известий». К удивлению Бориса, его там напечатали, проиллюстрировав статью о зверствах амеров во Вьетнаме. Борису стали выдавать задания на карикатуры. Он, конечно, далеко не конкурент великим Кукрыниксам,[75] только те давно взобрались на Олимп и заняты в своих проектах. Что им некая статья в газете и, тем более, не в «Правде», а в «Известиях»? Но газета выходит ежедневно, ей нужны карикатуры срочно и на злобу дня. Поручение Бориса вдохновило. Он ведь чувствовал себя неловко, получая деньги от редакции, не давая ничего взамен. Ну, а так хоть как-то отработал…

— Знаешь, как зовут в тебя редакции? — спросила Ольга, принеся домой газету с очередной карикатурой.

Он в ответ пожал плечами.

— Божья коровка. Вот, смотри! — невеста ткнула пальцем в подпись под рисунком. — Напечатано: «Рисунок Б. Коровки». Это «Б» они считают сокращением от слова «Божья».

Ольга захихикала.

— Ты не обижаешься? — спросила.

— А на что? — ответил ей Борис. — Насекомое красивое и грозное.

— Что красивое, понятно, — согласилась Ольга. — Но кому такая малюпаська может угрожать?

— Всем, кто вздумает ее склевать.

— Как?

— Что тут непонятного? Другие насекомые всячески пытаются стать незаметными в природе. Формой тела и его окраской, поведением и прочим. Притворяются сучком, листком. А вот божья коровка как будто говорит: «Вот я, красная и в крапинку, меня прекрасно видно. Это чтобы ты не вздумал жрать меня, скотина! Понял?»

— Ну, а если вдруг склюет?

— Горько пожалеет. Божья коровка не ядовита, но проблему птичка огребет. Может, и не сдохнет, негодяйка, но с горшка не слезет долго.

— Птичка — и с горшка? — Ольга засмеялась. — Юморист! Ладно, обещаю, что клевать тебя не буду.

«Кое-кто пытался, — хмыкнул про себя Борис. — Ну, и что в итоге? Генералов сняли с должностей, подполковник застрелился. Как показывает практика, меня опасно трогать…»

После выхода в свет книги и журнала Ольгу и Бориса выдвинули кандидатами на премию Ленинского комсомола. В соответствии с регламентом награды «Малую землю» стали обсуждать в трудовых, научных и учебных коллективах. Приглашали авторов, и они нередко откликались. Встречи проходили по единому сценарию. Выступления Бориса, Ольги, а затем — ответы на вопросы. В заключение — концерты под гитару. Пел один Борис. Как-то он решил, что может лучше с Ольгой, но от этой мысли быстро отказался. У нее отсутствовали музыкальный слух и голос. После первой репетиции Борис сказал невесте:

— Извини, родная, но лучше не пытаться.

— Знаю! — отмахнулась Ольга. — В детстве мать хотела, чтобы я училась музыке. Пригласила репетитора. Тот меня проверил и развел руками — нет способностей. Рисовать я тоже не умею. Это ты у нас — один сплошной талант.

В ее голосе мелькнул оттенок ревности.

— У тебя есть дар писателя, — сказал Борис. — Он встречается довольно редко. У меня отсутствует, к примеру. Музыкантов и художников в стране полно, литераторов намного меньше.[76] Да еще таких талантливых.

— Льстец! — сказала Ольга. — И подлиза!

— Я? — Борис изобразил обиду. — А кого в Союз писателей приняли прямо на правлении? Кто тебя туда рекомендовал, забыла? Все живые классики. Вот и ты им станешь.

— Врешь, конечно! — Ольга улыбнулась. — Только слышать это мне приятно. Ты, Борис, такой необыкновенный. Как мне повезло с тобою повстречаться! Мама говорит: «У вас такие дети будут! Умные, красивые, с талантом. Хоть один унаследуют — уже большое счастье…»

Он в ответ лишь только покивал. С мамой Ольга все же помирилась, и Таисия Петровна с супругом побывала в их квартире. Оценила площадь, мебель и вынесла вердикт — Борис в зятья сгодится. Есть квартира и машина, знаменит и при деньгах. В перспективе сделает карьеру. Посидели, пообщались. Провожая будущую тещу, Борис решил, что единственным достоинством Таисии Петровны следует считать тот факт, что живет она от них отдельно.

После этого они сходили с Ольгой в ЗАГС, где подали заявление. Свадьбу запланировали на июнь. Сроки позволяли расписаться в мае, но Таисия Петровна заявила, что это нехорошая примета — маяться придется в жизни. Спорить с ней Борис не стал, не было причины. Ольгу он и так считал своей женой, узаконивание их семьи — формальностью.

Встречи в коллективах для него и Ольги начались еще до выхода в свет их книги. «Новогодний огонек» принес Борису популярность, и его буквально завалили приглашениями. Времени для них хватало. Рукопись в издательстве, сессии закончились, почему б не съездить в гости к людям? Кстати, об экзаменах, сдавать их было просто. Профессора с доцентами к Борису с Ольгой отнеслись лояльно, особенно к Ольге. Услышав от студентки пару фраз, ставили «отлично». Ей осталось сдать два госэкзамена, за дипломную работу зачтут ей книгу.

Несмотря на просьбы зрителей, пел Борис немного. Легкое, пробитое осколком, давало себя знать. Пусть оно давно зажило, но при долгом напряжении грудь простреливала боль. Опытным путем Борис установил, что в полный голос может спеть одну-две песни. Если петь перед микрофоном или же в домашней обстановке — песен пять, ну, а дальше будет больно. Потому концертов не давал, хотя на них его частенько звали. Нет, певцом ему не стать при всем желании.

…Музыкальная редакция ЦТ нашла его в апреле.

— Здравствуйте, Борис Михайлович, — сказала Нина Григорьянц.[77] — В мае запланирован большой концерт, посвященный 25-летию Победы. Он пройдет в Кремлевском Дворце съездов. Телевидение собирается вести трансляцию в прямом эфире. Будут лучшие певцы и коллективы СССР. Ожидается присутствие всего ЦК КПСС, в том числе — руководителей страны. Не хотите выступить там с новой песней? Разумеется, с патриотической. Те, что раньше написали, будут петь Кобзон и Магомаев. Есть у вас другая?

— Есть, — ответил он, подумав. — Только я в сомнении. Петь перед такой аудиторией… Я ведь не Кобзон, не говоря о Магомаеве.

— Зря скромничаете, — не согласилась Григорьянц. — Поете вы прекрасно. Будь иначе, не позвала б в «Огонек». Мы порепетируем с оркестром, если с исполнением возникнут трудности, поможем. Надо будет — позовем профессора из Гнесинки. Но зато представьте, как красиво выйдет: на сцене не обычный исполнитель, а Герой Советского Союза, поэт и композитор. За овацию ручаюсь. Главное, чтоб песня была замечательной.

— Я приеду и спою, — сказал Борис. — Ну, а вы решайте…

Слушали его с десяток человек. Кроме Григорьянц, редакторы программы, дирижер Силантьев[78] и еще какие-то товарищи, наверное, из начальства, все в костюмах и при галстуках. Борис спел им под гитару. А когда он смолк, Григорьянц спросила у собравшихся:

— Ну, что скажете, товарищи?

— Необычно, — отозвался полненький мужчина в галстуке. — Но, признаться, впечатляет. Сильно!

— Песня сыровата, — сказал Силантьев, — над ней придется поработать. Но, согласен, прозвучит.

— У меня мурашки бегали по коже, — призналась Григорьянц, — хотя Борис Михайлович не в полный голос пел. И хотя мелодия довольно странная, а слова — аналогично, но все вместе за душу берет. Как, товарищи, одобрим для концерта?

Товарищи не возражали. Начались репетиции. Силантьев разложил мелодию по партитурам, и оркестр сыграл ее сначала без певца. После начал репетировать с Борисом. Помучились изрядно. Поначалу Силантьев собирался дать в сопровождение Борису хор. Так попробовали — отказались, и на этом настоял Борис. Хор придавал пронзительным словам академизма, превращая песню в рядовую. Еще он попросил использовать крещендо — так усиливая звук оркестра, чтобы довести его в финале к максимуму. (Общаясь с музыкантами, Борис стал разбираться в терминах.) Силантьев согласился. Григорьянц сдержала слово, пригласив профессора из Гнесинки. Та пришла и помогла Борису поставить нужное звучание.

— Природа вас богато одарила, — оценила пение Коровки. — Диапазон голоса широкий — вы уверенно берете ноты. Но пока я вижу лишь баритональный тенор. Но при должном обучении сможете претендовать как на лирические, так и на драматические партии. Только это на эстраде, в опере придется выбирать.

— Не выйдет из меня певца, Татьяна Николаевна, — вздохнул Борис. — Осколочное ранение легкого, большую партию не вытяну. На песню хватит, но не более.

— Жаль, — огорчилась искренне профессор. — Хотела предложить вам обучаться у меня в училище…

На репетиции, конечно, являлись и другие участники концерта. Исполнив свою песню, слушали других. Выступление Бориса, естественно, заметили.

— Ты почему не предложил мне эту песню? — спросил Бориса Магомаев. С Борисом они как-то незаметно перешли на «ты», что в общем-то понятно — у них разница в годах всего-то шесть лет. — Я б ее не хуже спел.

Тон Муслима говорил, что даже лучше, но вслух он это не сказал.

— И я б не отказался, — добавил их слушавший Кобзон. — Такая в моем стиле.

— Помолчал бы! — окрысился Муслим. — Про Кубу пой!

— А ты — «Эх, кони-звери!» — подкузьмил его Иосиф.

— Не ссорьтесь! — поспешил Борис. — Спою разок, а дальше — исполняйте. А там пусть зрители решают, у кого получше выйдет. Хотя, как думаю, обоим будут аплодировать. Вы профессиональные певцы, а я тут мимо проходил. Для галочки позвали. На праздничном концерте споет Герой Советского Союза… — он махнул рукой.

— Зря ты так, — сказал Муслим. — Поешь ты замечательно. Нет, в оперу тебя не позовут, но для эстрады очень сильно. Можешь выступать с концертами.

— Согласен, — подтвердил Кобзон.

— Увы, — вздохнул Борис и рассказал им о своей проблеме. Те посочувствовали, но, как Борис заметил, не слишком искренне. Конкурент на сцене никому не нужен, пусть лучше пишет песни для других.

И вот настал день, к которому готовились. Во Дворце съездов открылось торжественное заседание, посвященное 25-летию Победы. Телевидение вело его трансляцию. Зал заполнили участники войны, руководители большого государства. С докладом выступил сам Брежнев. Одетый в штатское, с двумя Звездами Героя на строгом пиджаке он не походил на ту развалину, обвешанную орденами, каким его Борис запомнил в прошлой жизни. И говорил он живо, энергично и с задором. Генсеку аплодировали — бурно, от души. Во дворце собрались победители…

Концерт был запланирован по окончанию мероприятия. Артистов в Кремль свозили на автобусах. Ну, так в одном ансамбле Александрова несколько десятков человек. Добавьте хоры, академический ансамбль народного танца Моисеева во главе с самим маэстро, Эстрадно-симфонический оркестр Центрального телевидения и радио… Только здесь Борис в полной мере осознал масштабы предстоящего концерта и аудитории, перед которой ему придется выступать. Зал Дворца съездов вмещает шесть тысяч человек! Не стадион, конечно, но цифра впечатляет. Акустика здесь великолепная, он убедился в этом на генеральной репетиции.

Их привезли заранее. За кулисами рабочие таскали мебель, готовя сцену к выступлению артистов. Бориса и других солистов отвели в гримерку, где им немного припудрили лица, а женщинам поправили макияж. Оставалось ждать, когда их позовут на сцену. Порядок выступлений они знали. Борису выпала участь выступать последним, что пробудило недовольство у других артистов. Закрывать концерт почетно, а тут в этой роли непонятно кто. Не заслуженный или народный, а вообще, как будто не певец. Как можно доверять ему финал? Но Григорьянц была неумолима.

— У него песня подходящая, — объяснила недовольным. — Вот напишите такую, приходите.

Из установленного в комнате динамика артисты слышали происходящее на сцене. Вели концерт дикторы Центрального телевидения Игорь Кириллов и Анна Шатилова. Они объявили первых выступающих — Людмилу Зыкину и хор Пятницкого. Людмила Георгиевна вместе с хористами исполнила популярную в то время песню «Растет в Волгограде березка». Следом пришел черед ансамбля имени Александрова…

На Бориса накатил мандраж — с каждым новым исполнителем приближался и его черед. Его трясло.

— Волнуешься? — спросил сидевший рядом Магомаев.

— Очень, — подтвердил Борис. — В первый раз перед такой аудиторией. Это вам с Иосифом не привыкать.

— К этому привыкнуть невозможно, — покрутил головой Муслим. — Каждый раз перед выходом на сцену трусишься, как заяц. Опасаешься забыть слова или опоздать с вступлением к оркестру. Но потом выходишь к микрофону и об этом забываешь. Так что не тушуйся, композитор! Так споешь, что все заплачут.

«Хорошо ему так говорить, — не поверил Магомаеву Борис. — Он певец от Бога, за спиною тысячи концертов. Ну, а я сапог армейский. Воевать гораздо проще…»

Вслух он это не сказал, лишь кивнул в ответ. Муслим хороший человек — добрый, вежливый, культурный. С таким дружить — большое счастье, тут Борису повезло.

Концерт тем временем продолжался. Спел Кобзон, за ним Гелена Великанова, наступила очередь Муслима. Подмигнув Борису, он поднялся и вышел из гримерки. Объявление ведущих — и под музыку оркестра зазвучала «Малая земля». Вот сейчас Муслим закончит, следом выступят танцоры Моисеева, и наступит очередь Бориса…

На мгновение Бориса обуяла паника. Захотелось встать и убежать куда глаза глядят. С большим усилием он справился со страхом, встал и вышел из гримерки. В коридоре к нему подбежал распорядитель.

— Ваша очередь, Борис Михайлович. Готовы?

— Да, — сказал Борис и отправился к кулисам. Там он встал за полотнищем, наблюдая, как выплясывают питомцы Моисеева. Вот они закончили танец эффектным па, выпрямились и подняли руки вверх. Зал взорвался бурными хлопками. Артисты поклонились и ушли со сцены. Нет, они бы постояли, наслаждаясь щедрыми овациями, но еще на репетиции всех строго-настрого предупредили: не маячить перед залом и, тем более, не выходить на «бис». Спел, станцевал — и скрылся за кулисами, уступая очередь другому. Публика во Дворце особая. Кроме ветеранов, в зале все Политбюро ЦК КПСС, не считая начальства рангом ниже. Борису не позволили провести в зал Ольгу. Заикнулся — глянули, как на идиота. Так что Ольга наблюдает за концертом по экрану телевизора, но зато цветному. Тесть помог им раздобыть «Рубин» — здоровенный ящик с атомной ценой в 700 рублей. Их распределяли по «своим»…

Из-за полотнища Борис разглядел передние ряды. Брежнев с членами Политбюро, маршалы и генералы, штатские в костюмах. Волосы побиты сединой, у многих — вовсе белые. Кители и пиджаки увешаны наградами. Звездочки Героев сплошь и рядом, а у многих даже не одна. Где ему до этих победителей!..

К микрофону, установленному на сцене, подошли ведущие концерта.

— Дорогие наши ветераны, — начала Шатилова. — Сейчас мы пригласим на сцену необычного певца. Он не просто исполнитель, а еще Герой Советского Союза, кавалер двух орденов. Свои награды получил недавно, отличившись в двух боях на острове Даманском.

— В девятнадцать лет Борис Коровка стал Героем, — подхватил Кириллов, — доказав, что нынешняя молодежь успешно продолжает славные традиции своих отцов.

— И еще, как оказалось, он талантливый певец, поэт и композитор, — продолжила Шатилова. — В этом зале прозвучали песни авторства Коровки. Это «Малая земля» и «Вновь продолжается бой». А сейчас нас ждет премьера новой песни. Автор посвящает ее памяти бойцов и командиров, павших, защищая Родину. Борис Коровка!

Зал зааплодировал. На негнущихся ногах Борис вышел к микрофону, разминувшись по пути с ведущими. Встал и посмотрел на зал. На него смотрели сотни глаз. Что там сотни — тысячи. «Боже, помоги! — взмолился он. — Не дай мне облажаться!»

Оркестр отыграл вступление, и Бориса словно бы накрыло пологом. Исчезли зал и люди в креслах, волнения и страхи. Остались музыка и он. Зазвучала одинокая скрипка, и он вымолвил в блестящий микрофон:

— Встанем…
Он произнес это глухо, словно под тяжестью свалившейся на плечи утраты.

— Пока еще с вами мы живы и правда за нами.
Там сверху на нас кто-то смотрит родными глазами.
Они улыбались, как дети, и в небо шагали.
Встанем…
Он пел, постепенно усиливая мощь голоса, но пока не форсируя его.

Пока с нами рядом герои и Родина с нами,
Мы скажем спасибо за то, что победу нам дали.
За тех, кто нашел свое небо и больше не с нами
Встанем и песню затянем…
Оркестр заиграл громче, и Борис вскинул руки:

— Встааанем!..
Никто и ничто не сдерживало его больше.

И бьется сильнее в груди наша вечная память, между нами.
Встааанем!
Герои России останутся в наших сердцах
До конца, до конца…
Борис не видел, как по залу пробежала волна. Она началась в задних рядах, где сидели люди, попавшие в зал по разнарядке от ветеранских организаций. Обычные фронтовики, без иконостасов из орденов с медалями на пиджаках или мундирах. Иногда — с единственной наградой. Они поднимались и замирали, не спуская взглядов со сцены, где певец у микрофона голосом, достававшим до глубин души, выводил проникновенные слова. Начавшись сразу в нескольких местах, волна захватила балкон и амфитеатр, перекинулась в партер, добежав до первых рядов. Члены Политбюро и руководители правительства завертели головами, не зная, как поступить. Первым встал Брежнев. Следом поднялись и другие.

Григорьянц на сцене схватилась за сердце — такого эффекта никто не ожидал. Она разглядела на лице генсека две блестящие дорожки от слез и поежилась. Ох, что будет! А Борис на сцене буквально неистовствовал:

Встааанем…
И бьется сильнее в груди наша вечная память, между нами.
Встааанем.
Герои России останутся в наших сердцах
До конца, до конца…
Он смолк и посмотрел на зал. Полог, накрывавший его, исчез, теперь он видел стоявших перед ним людей и на мгновение почувствовал себя неловко. Он шумно вздохнул и неуклюже поклонился.

В следующий миг зал взорвался овацией. Несмотря на усталость, накопившуюся за день после долгого заседания, а затем — и не менее долгого концерта, люди хлопали в отбитые ладони, давая выход чувствам. Григорьянц за кулисами дала знак. На сцену стали выходить артисты, принимавшие участие в концерте. Они выстраивались на отведенных им местах — хоры дальше от края сцены, солисты — ближе. К Борису подошли Кобзон и Магомаев и встали рядом. Он оказался между ними. Служители поставили перед певцами дополнительные стойки с микрофонами.

Аплодисменты в зале начали стихать. Публика сообразила, что сейчас будет финальная часть концерта, но садиться на места не стала. Так и стояла, не сводя глаз со сцены. Силантьев взмахнул дирижерской палочкой.

— Широка страна моя родная, — начал Магомаев.

— Много в ней лесов, полей и рек, — продолжил Кобзон.

— Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек! — пропел Борис.

Завершить концерт общей песней предложил он. В его времени такой финал был обычным делом, здесь его пока не практиковали. Григорьянц посоветовалась с Силантьевым и руководителями ЦТ, получив их одобрение. Песню выбирали долго, но в итоге остановились именно на этой. Пусть она не новая, но зато подходит для момента.

К солистам подключились хоры:

От Москвы до самых до окраин,
С южных гор до северных морей
Человек проходит, как хозяин
Необъятной Родины своей!
Следом запел и зал:
Всюду жизнь и вольно, и широко,
Точно Волга полная, течет.
Молодым — везде у нас дорога,
Старикам — везде у нас почет…
Режиссер сообразил и дал команду. Камеры у сцены развернулись к залу. Многомиллионная аудитория Советского Союза, приникнув к экранам телевизоров, потрясенно наблюдала как с артистами в едином порыве поют руководители страны, генералы, маршалы, седые ветераны с орденами на пиджаках. Камеры выхватывали их лица, вдохновенные и радостные. Пели победители, граждане великого Союза, отстоявшие свою страну в смертельной схватке с самой мощной армией Европы и повергнувшие нацистские знамена на брусчатку Красной площади. И теперь они как будто говорили миру: «Мы все помним, не забыли. Только попытайтесь сунуться к нам снова! За свою страну порвем на лоскуты…»

Над страной весенний ветер веет,
С каждым днем все радостнее жить,
И никто на свете не умеет
Лучше нас смеяться и любить…
Чувство единения захватило тысячи людей, заполнивших зал дворца. И Борис, не удержавшись, раскинул руки, обняв Магомаева с Кобзоном. И они не отстранились, продолжая петь. Когда музыка затихла, зал взорвался длительной овацией. Хлопали артистам и себе, пока занавес не разъединил их.

— Черт! — воскликнул Магомаев, отойдя от микрофона. — Никогда такого не видал. Ты заметил: Брежнев с нами пел? — спросил Бориса.

Тот кивнул и улыбнулся.

— Теперь ты будешь выступать в Кремле всегда, — сказал ему Кобзон.

Борис в ответ развел руками. Артисты потекли со сцены, и певцы отправились за ними. За кулисами Бориса отозвала Григорьянц.

— Это было мощно, — сказала, стирая влагу с щек. — Только теперь нас или похвалят, или сильно отругают.

— Отругают-то за что? — спросил Борис.

— Ты заставил зал подняться, — вздохнула Григорьянц. — И Политбюро в полном составе. А вот это им, скорей всего, не очень-то понравилось.

— Я ж не специально, — Борис пожал плечами.

— Для таких людей не оправдание, — отмахнулась Григорьянц. — Слышал бы ты себя во время исполнения! С репетициями не сравнить. Что с тобой случилось, Боря? Как ты пел! Мы тут просто обомлели. До глубин души пробрало.

— Накатило вдруг, — сказал Борис, смутившись.

Григорьянц, похоже, собиралась продолжать, только тут внезапно к ним приблизился мужчина — молодой, плечистый и подтянутый. Выправка видна невооруженным взглядом, но одет в костюм, белая рубашка, галстук.

— Следуйте за мной, — сказал Борису незнакомец.

— Куда? — он удивился.

— Там узнаете, — сказал мужчина. — Прошу.

Тон, которым это он сказал, не подразумевал возможности отказаться.

Глава 15

Молчаливый спутник в штатском коридорами проводил Бориса к небольшому залу. Там по сторонам красивой и широкой двери стояли два таких же молодца. Охранник обменялся с ними взглядами и, оставив им Бориса для присмотра, тенью проскользнул за дверь. Пока он выяснял там обстановку, в зал вкатили несколько тележек с супницами и судками. Их толкали женщины в белых передниках и в таких же кокошниках на головах. Подкатив свой груз к дверям, они остановились. Двое в штатском, ловко поднимая крышки супниц и судков, быстро осмотрели содержимое и дали знак везти еду за дверь.

В этот миг Борис сообразил, к кому его позвали и что происходит там, за дверью. Охренеть — не встать! Чтоб какого-то певца притащили к руководству СССР… Для чего? Явно не расстреливать — прямо здесь, в банкетном зале, на глазах кремлевских небожителей… Сочинить такое даже либерасты, те, которые в его прошлой жизни люто ненавидели «совок», не додумались. И еще он ощутил, как забурчало в животе. Он не ел с полудня, перед выступлением ему и не хотелось, но сейчас почувствовал зверский голод. А всему причиной бдительность охраны. Их контроль судков и супниц наполнил помещение умопомрачительными запахами.

Из-за двери выскользнул охранник.

— Примут! — сообщил Борису и строго добавил: — Вести себя прилично. Самому разговор не начинать, ждать, пока спросят. Пригласят к столу — садитесь, нет — на месте оставайтесь. За столом держать себя достойно. Пить умеренно, едой не увлекаться. Есть мало, по кусочку. А не то вдруг спросят вас о чем-то, а рот едой забит… Вам понятно?

— Да, — сказал Борис.

— Заходите!

За порогом Борис встал и осмотрелся. Перед ним развернулся просторный зал, а в шагах пяти находился накрытый белоснежной скатертью стол в форме буквы «П». За столом знакомые лица персон, чьи портреты граждане несут на демонстрациях. В центре перекладины буквы «П» восседает Леонид Ильич, с обеих сторон от него — Подгорный с Сусловым и остальные. Кто-то ест, Суслов что-то говорит генсеку. Брежнев слушает, кивая головой.

Появление Бориса заметили не сразу. Первым разглядел его генсек.

— А-а, вот и певец, — объявил он вслух. — Подойди, герой.

По его голосу понятно было, что генсек с товарищами праздник уже начал отмечать, накатив на грудь не менее стакана. Борис приблизился.

— Вот кто заставил всех нас встать, — Брежнев погрозил Борису пальцем и внезапно рассмеялся. — Молодец, Коровка! Душевно пел, растрогал до слез. Так и нужно исполнять. Только, думаю, Магомаев спел бы эту песню лучше.

— Он и будет ее дальше петь, — сказал Борис. — Просто в этот раз организаторы поставили меня. Посчитали, наверное, что Герой Советского Союза на таком концерте будет к месту. Ни по голосу, ни по музыкальному таланту с Магомаевым сравнить меня нельзя.

— Скромный! — Брежнев хмыкнул. — Но старался, и не только на концерте. Книгу написал хорошую, рисунки там душевные. Молодец! Спасибо.

— Вам спасибо, Леонид Ильич, — поспешил Борис. — За квартиру и поддержку.

— Заслужил, — генсек махнул рукой. — Все бы так старались отработать. А не то им дашь, чего попросят, а потом отдачи не дождешься. Лишь болтать горазды… Ты присядь, герой, выпей с ветеранами.

Не успел Борис моргнуть, как за спиной появился стул. Перед ним на скатерти возникли тарелки и столовые приборы. Рядом встала рюмка, ее наполнили прозрачной жидкостью.

— Тост скажи! — велел Брежнев.

Борис вскочил.

— За Победу! За героев — павших и живых. За вас, товарищи!

По-гусарски опрокинул рюмку в рот. Водка жидким пламенем скользнула в пищевод и наполнила желудок теплотой.

— Хорошо сказал, — кивнул генсек. — Только многовато под одну-то рюмку. — Думаешь, что больше не нальем?

Он захохотал, другие поддержали.

— Ты присядь, — махнул рукой генсек. — Покушай, выпей, сколько хочешь, а на нас внимания не обращай.

Борис последовал совету. Официантка наполнила тарелку вкуснятиной — жареными котлетами, нежным пюре, добавила салатиков и хлеба. Поначалу он старался следовать указаниям охранника, ел помалу, ожидая, что его вдруг о чем-то спросят. Только окружающие о нем забыли. Ели, пили, что-то обсуждали меж собою… Борис не слушал. Тот факт, что он здесь сидит, тешило его гордыню. Ведь других-то не позвали. Значит правильным путем идет, может быть, со временем удастся как-то повлиять на ход истории.

За столом произносили тосты. В этот миг Борису тоже наполняли рюмку, он ее послушно выпивал, опасаясь вызвать недовольство. И довольно скоро окосел. Не сказать, чтоб совсем, но в голове уже шумело. Внезапно Брежнев, обсуждавший что-то с Сусловым, вспомнил о певце.

— А давай его вот спросим, — предложил, ткнув пальцем в гостя. — А скажи-ка нам, герой, как у нас в стране с культурой? Все ли хорошо, цветет она и пахнет, или же чего-то не хватает?

— Леонид Ильич, — Борис развел руками, — как я могу говорить про всю культуру? Там же столько направлений! Музыка, литература, живопись и многое другое. Это же творчество. Не мне о нем судить.

— Хорошо, скажи о музыке, — согласился Брежнев. — В ней ты разбираешься?

— Отчасти. Там, где речь о песнях.

— Ну, и как тебе они? — спросил генсек.

Если бы Борис не выпил столько…

— Много есть хороших, — сказал, подумав, — но и мусора хватает. Это в принципе не страшно, невозможно даже лучшим композиторам сочинять одни шедевры. Плохо, что есть немало замечательных песен, только их не услышать ни на радио, ни по телевидению.

— Почему? — спросил генсек.

— Не допускают. У нас есть целая плеяда композиторов, поэтов, исполнителей, их еще нередко называют бардами. Сами сочиняют и поют. Я живой тому пример. Многие из них талантливы. Вот, к примеру, Окуджава, Визбор и Высоцкий. Окуджава в прошлом фронтовик, воевал, был ранен. Член КПСС. Визбор тоже коммунист. Песни пишут замечательные, с любовью к Родине, только их нигде не слышно. Более того, их авторов ругают. На недавнем съезде композиторов Кабалевский[79] призвал разобраться с так называемыми бардами. Чем они ему мешают, интересно? Ведь они не пишут опер и симфоний, как тот же Кабалевский. Только такова позиция Союза композиторов. Его возглавляет Тихон Хренников, который был назначен лично Сталиным и с тех самых порруководит всей музыкой Советского Союза как настоящий сталинист. Все, что ему по не нраву, — не пускать в эфир! Ну а с бардами так вовсе разобраться… Разве можно так с творцами-патриотами? Я, возможно, ошибаюсь, Леонид Ильич, но, если б с музыкой у нас все было хорошо, вы бы мне такой вопрос не задавали.

Про порядки в Союзе композиторов Борис слышал от знакомых исполнителей. Ну и сам немного помнил из прошлой жизни. Авторскую музыку он любил.

— Слышал? — Брежнев повернулся к Суслову.

— Да уж! — член Политбюро нахмурился. — Наплел певец… Ладно Визбор с Окуджавой, к ним претензий я пока не слышал. Но Высоцкий! Разложившийся морально человек. Блатные песни сочиняет.

— Ну, во-первых, это в прошлом и по молодости, — возразил Борис. — А еще Высоцкому приписывают то, чего он не писал. Во-вторых, у него есть замечательные песни о войне. Что не удивительно — Высоцкий сын фронтовика. Да, возможно, с ним не все так просто. Так любой творец — натура сложная и порой противоречивая. Только разве не задача партии воспитать таких, как он, в преданности идеалам коммунизма? Кто-нибудь с Высоцким говорил на эту тему? Учредил над ним опеку, как над молодым, но перспективным автором? Сомневаюсь. Вместо этого поэта и актера разнесли в печати, обвинив его во всех грехах. То есть дали колом по башке. И какая в этом польза для страны, народа?

— Вы считаете, что партия ошиблась? — поднял брови Суслов.

Говорил он ровно и спокойно, но вопрос его дышал угрозой. Но Борис ее как будто не заметил.

— Нет, не партия, а кто-то из ее членов, — сообщил сидящим за столом. — В партии миллионы коммунистов, и они насчет Высоцкого решения не принимали. Вот возьмите мой пример. Ведь едва не посадили по сфабрикованному делу. Занимались этим члены партии, ныне уже бывшие. Что же, мне за это обвинять КПСС? Нет, конечно. Кто-то преступил закон, другие коммунисты их поставили на место, как оно и должно быть. Ошибиться может каждый. Суть же в том, чтобы вовремя признать ошибку и ее исправить.

— Эк, как он тебя! — генсек захохотал. — Бойкий комсомолец. Вот какая молодежь у нас растет!

Суслов сжал губы в линию и ожег Бориса злобным взглядом. И генсек заметил это.

— Ты поел? — спросил Бориса.

— Да, — ответил тот и встал. — Спасибо.

— Отдыхай! — генсек махнул рукой.

— До свидания, товарищи, — сказал Борис. Повернувшись, вышел.

— Наглец! — промолвил Суслов, когда он скрылся. — Дерзить так старшим! И кому? Секретарю ЦК? Кто он, чтобы упрекать меня в ошибках? Хренников ему не нравится. Да он мизинца его не стоит! Тихон Николаевич — величина, а не то, что этот вот певун. Возвеличивай таких! На место нужно ставить!

— Вот и разберись со своими музыкантами, — пожал плечами Брежнев. — Это по твоей епархии. Ладно, Михаил Андреевич, не дуйся. Ведь пацан сказал, что думал. Другой бы промолчал, а сам держал бы в кармане фигу. Предлагаю тост за нашу молодежь…

То, что он сморозил глупость и что это выйдет ему боком, Борис понял, выйдя за порог банкетного зала. Обратно эскортировать его не стали, охранники лишь проводили гостя взглядами. Коридорами Борис пробрался к лестнице и вышел из дворца. И сразу увидал стоявшую у входа «Волгу». Рядом с ней застыла Григорьянц.

— Борис! — редактор торопливо подошла к нему. — Куда тебя водили? К кому?

— Предстал пред светлыми очами Политбюро, — он криво усмехнулся. — Они там праздник отмечали. Леонид Ильич велел мне сесть за стол, поесть. И рюмочку налили.

— Шутишь?

— Какие шутки? — он махнул рукой. — Все так и было.

— Не могу поверить, — сказала Григорьянц. — Чтоб артиста за стол к Политбюро? А дальше?

— Я поспорил с Сусловым. И похоже, его очень разозлил.

— Ох же, Боря! — Григорьянц взялась за голову. — Ты что, больной? Михаил Андреевич, считай, второй человек в ЦК. Он в отсутствие Брежнева председательствует на заседаниях Политбюро.

— Выпил я… — вздохнул Борис. — Извините, Нина Нерсесовна. Надеюсь, вы не пострадаете.

— А ты сам?

— Переживу.

— Ты не знаешь… — редактор покрутила головой. — Суслов обиды не прощает. Да тебя размажут!

— Пробьемся… Не такое видел. На Даманском убить меня пытались, в Минске — посадить.

— Ладно. Ты о том, что там случилось, никому не говори! — велела Григорьянц. — Садись в машину, подвезу…

В автомобиле при водителе они молчали. По пути Борис еще раз мысленно перебрал свой разговор с Сусловым и окончательно понял, что сглупил. И чего он вылез со своим мнением? Да какое ему дело до нравов в музыкальном мире? Он ничего в нем не изменит. Ладно думал бы о певческой карьере, только этот путь ему закрыт. Есть вещи более серьезные и нужные. Брежнев вскоре одряхлеет, и наступит эра «гонок на лафетах».[80] В итоге пост генерального секретаря займет иуда «меченный» из Ставрополья, который и развалит СССР. На его обломках начнутся войны, которые не прекратятся и в двадцать первом веке. На одной из них он и погиб… Вот об этом нужно думать!

Прощаясь, Григорьянц ему сказала:

— Позвоню, как будут новости. Ты мне тоже сообщай.

— Обязательно! — кивнул Борис. — Вы не злитесь на меня, Нерсесовна, молодого, глупого. Ведь я вас люблю…

— Иди уж! — Григорьянц вздохнула. — Герой-любовник…

В квартире Ольга бросилась ему на шею.

— Где ты был так долго? — она принюхалась. — С кем ты пил?

— С артистами отметил выступление, — соврал Борис. О встрече с членами Политбюро и споре с Сусловым, подумав, он решил не говорить.

— Я его тут жду, волнуюсь! — обиделась любимая. — А он там празднует, негодный, — она вздохнула. — Смотрела ваш концерт. Как ты выступил! Мне папа позвонил, хвалил тебя. Сказал, такого не припомнит, чтобы встал весь зал, даже Политбюро. А потом все вместе пели, даже Брежнев.

— Старался, — вымолвил Борис. — Знаешь, я наверно лягу спать. Устал, как вол на пашне.

— Ты гадкий! — сообщила Ольга. — Я надеялась, расскажешь.

— Завтра. Не сердись, любимая!

Он чмокнул ее в щечку и отправился в ванную. Несмотря на все волнения, уснул он скоро и поднялся поздно. Ольги не было. Записка на столе поведала: уехала в редакцию. Борис позавтракал, нашел припрятанные сигареты, закурил. Ольга не любила, когда он начинал дымить на кухне, и Борис обычно выходил из дома. Но не в этот раз. Курил он редко и обычно не с утра, только в этот раз не удержался. Не успел он сделать три затяжки, как раздалась трель телефонного аппарата. Загасив окурок в пепельнице, Борис прошел в прихожую и снял трубку.

— Алло?

— Здравствуй, Боря, — сказала Григорьянц. — Звоню, как обещала. Новости плохие. Все твои песни снимают из эфира, как по радио, так и на телевидении. Концерт в Кремле хотели повторить, его ведь записали, но об этом даже думать запретили. Упоминать тебя хоть где-то мельком — боже упаси. Понятно?

— Да, — сказал Борис. — Спасибо вам, Нерсесовна.

— Не за что, — она вздохнула. — Держись, Борис! Все пройдет когда-то…

В трубке раздались гудки. Борис прошел на кухню, достал из пачки сигарету, но не успел ее поджечь. Звонок раздался снова.

— Борис Михайлович? — спросила женщина в наушнике. — Беспокоят из отдела кадров редакции «Известий». Необходимо, чтобы вы приехали к нам срочно.

Он поехал. В отделе кадров немолодая женщина предложила ему сесть, а затем сказала:

— Тут выяснилось, что вас приняли на работу по ошибке. У вас ведь нет диплома об окончании художественного института?

— Нет, — подтвердил Борис.

— Без образования быть художником в редакции нельзя, — сказала кадровик.

— Вы это только разглядели? — он криво усмехнулся.

— Бывает, — она смотрела в стол. — Будет лучше, если вы напишете заявление об увольнении сегодняшним числом. Иначе — по статье.

— Понятно, — он кивнул. — Давайте ручку и бумагу…

Не прошло и часа, как Борис вышел из редакции. В его кармане лежала трудовая книжка, а кошелек пополнился купюрами — расчет с уволенным произвели мгновенно, наверное, чтоб не передумал. Борис не собирался. Бог с ней, редакцией! Денег ему хватит: на сберкнижку поступили отчисления от песен. Пусть эту речку перекрыли, но на счету скопилось много — пару лет он проживет безбедно. А дальше видно будет…

Едва вернулся под родную крышу — опять звонок.

— Борис Михайлович, из института беспокоят. Декан Петрищев, Лолий Аристархович. Тут такое дело… — собеседник в трубке явно чувствовал себя неловко. — Нам велели… — он вздохнул. — Будет лучше, если вы приедете и напишите заявление об отчислении вас из института.

— А если откажусь? — спросил Борис.

— Не сдадите сессию, — сообщил декан. — Все равно отчислят. А так вам будет легче куда-нибудь перевестись…

В голосе декана читалось, что в перевод он не верит, но спорить с ним Борис не стал. Буркнул: «Отчисляйте сами!» и бросил трубку. Подумав, он достал из бара бутылку коньяка, отнес ее на кухню, где открыл и наполнил стакан… Он допивал второй, когда из прихожей послышался звук отпираемого ключом замка. Спустя мгновение в кухне появилась Ольга. Встав за порогом, любимая вздохнула. Несколько мгновений они молчали. Борис смотрел на Ольгу. Глаза заплаканы, вид виноватый, и тот мужик, который в нем сидел, все сразу понял.

— Уходишь от меня?

— Как ты догадался? — удивилась Ольга.

— Элементарно, — он извлек из пачки сигарету. — Из редакции меня поперли, из института тоже. Песни запретили. Осталась лишь любимая, но они и здесь подсуетились.

— Ты не понимаешь! — выкрикнула Ольга. — Мама говорит, что ты придурок, папа — что больше не поднимешься. Растопчут и отправят на помойку. И меня с тобой. Это крах всего!

— Поэтому меня и нужно бросить? Все забыть, что между нами было? Черт с ним, институтом и работой! Выстоим, пробьемся. Не такое люди переживали. Главное, мы будем вместе.

— Борис, не надо! — Ольга всхлипнула. — Я тебя люблю! Но папа рассказал мне все… Да как ты мог! Ругаться с Сусловым… Ты обо мне подумал?

— Никогда не забывал, — он чиркнул спичкой и пыхнул дымом. — Считал, что у меня есть близкий человек, который будет рядом и в беде, и радости. Но я в тебе ошибся. Когда-то жены декабристов последовали за мужьями в каторгу…

— Ты не декабрист! — зло выплюнула Ольга. — Дурак самовлюбленный!

— Дурак, согласен, — Борис кивнул. — Ладно, собирайся. Но вещи выносить я помогать не стану.

— Сама управлюсь! — сообщила Ольга. — Со мной машина, на площадке ждет водитель.

Она ушла.

— Скатертью дорога! — отсалютовал ей стаканом Борис.

Он просидел на кухне, пока в прихожей не захлопнулась входная дверь. Тогда он встал и вышел в зал. Здесь всюду наблюдались последствия поспешных сборов. Распахнутые дверцы шкафа, выдвинутые ящики секции. На столе лежал оставленный Ольгой ключ от квартиры. Он аккуратно все закрыл, затем перешел в спальню и навел порядок там. Вернувшись в кухню, наполнил коньяком стакан, опустошив бутылку. Душа саднила. Хрен с ними — песнями, работой и учебой! Но Ольга… Сломали девочку, не устояла. А он считал, что у них любовь…

— Что, Божья Коровка? — спросил, подняв стакан перед собой. — Тебя опасно трогать? Ты грозный, да? Склевали, даже не поморщившись. С чего ты взял, что можешь изменить историю? Букашка… Ведь монах сказал, что должен выдержать испытание мирскою славой. А ты сумел? Крутился, угождал начальству, воровал чужие песни… И сильно это помогло? Мудак…

Опорожнив стакан, он сел за стол и закурил. Коньяк подействовал — веки стали опускаться. Загасив окурок, Борис поднялся и потащился в спальню. Там рухнул на постель как был, в одежде, и забылся.

В последующие дни он пил. Утром просыпался, приводил себя в порядок, насколько это позволяло состояние, одевался и отправлялся в магазин. Покупал закуску: пельмени, колбасу, сыр, хлеб и яйца. Готовить что-нибудь другое не было желания. Еще брал водку. Он из прошлой жизни помнил, что коньяк при длительном запое убивает человека. Так погиб, к примеру, замечательный актер Владислав Галкин, который очень нравился Борису. А водки можно выпить литр и не сдохнуть. Ну, если не больной…

Сколько это продолжалось, Борис не помнил. Время будто слилось в один непрекращающийся день с перерывами на сон… К нему никто не приходил и не звонил по телефону. Для всех он перестал существовать. Жизнь потеряла смысл, поэтому Борис и пил. А затем случилось то, что и должно было произойти. Бориса стали навещать кошмары. Последний оказался просто жутким. Он лежал навзничь на сырой земле, неподалеку виднелась свежевырытая могила, и несколько чертей тащили его в эту яму. Борис орал и отбивался, но яма приближалась, и он успел заметить, как оттуда скалится череп. И этот череп был его…

Очнулся он поту, весь мокрый. Встал, принял душ, оделся и прошел на кухню. Там просидел до самого утра. Курил, пока не рассвело. Вернуться в спальню было страшно. Он боялся, что кошмар опять придет…

Позавтракав, он устроил генеральную уборку в запущенной квартире. Стер всюду пыль, помыл полы. Собрал и вытащил в прихожую опустошенные бутылки. Их набралась внушительная батарея. Почесав в затылке, Борис переоделся и вышел из квартиры. У гастронома он заметил двух алкоголиков. Они стреляли деньги у прохожих, но по лицам было видно, что без особого успеха.

— Есть бутылки, — сказал он, подойдя к ним ближе. — Пустые, много. Интересует?

— Да! — воскликнули страдальцы почти что в один голос.

— Мешки понадобятся. Найдете?

— Я мигом! — сказал один из алкоголиков. — Живу тут рядом. Подожди, мужик.

Он убежал, но скоро вернулся. В руках нес грязные мешки. Втроем они проследовали к дому. В подъезде на странную компанию хмуро посмотрел вахтер, но промолчал. Борис привел гостей в квартиру.

— Вот стоят, — сказал, ткнув пальцем в батарею.

— Что, все отдашь? — спросил один из алкоголиков, видимо, не поверив свалившемуся счастью. — Или хочешь выпить с нами?

— Забирайте даром, — подтвердил Борис. — Я в завязке.

Повторять не пришлось. Алкоголики распихали пустую тару по мешкам и мигом утащили их, пока чудак не передумал. Бутылки — это же валюта! Их принимают прямо в магазине и выдают взамен другие, наполненные вожделенной влагой. Борис, оставшись в одиночестве, вздохнул и сел пить чай. После перебрался в зал, достал из шкафа томик Пастернака и лег с ним на диван. Про поэта он слышал в прошлой жизни, но как-то не сподобился стихи его прочесть. Благодаря отцу ушедшей от него невесты, в их квартире появилось много книг, в том числе тех авторов, которых в СССР не жаловали. Читать их было модно в творческих кругах столицы, вот и Борис поддался этому влиянию. Хотя, конечно, покупал и прочих авторов. Собирая вещи, Ольга книги забирать не стала, да и зачем ей? У Ковалева дома богатая библиотека… Прежде у Бориса не доходили руки до чтения тех книг, которые купил, — дела мешали, вот теперь займется. Времени навалом… Но не успел он пробежать глазами и пары строчек, как зазвенел дверной звонок. Удивившись, Борис оставил книгу на диване и отправился в прихожую.

За дверью на площадке стоял милиционер. Немолодой, высокий, на кителе — погоны капитана.

— Борис Михайлович Коровка? — спросил сурово гость.

— Я, — сказал Борис. — А вы кто будете?

— Капитан Плещеев, ваш участковый.

— Чему обязан?

— Поступил сигнал, что у вас в квартире притон. Сюда приходят антиобщественные элементы. Пьют, безобразничают, нарушают установленный порядок. Я обязан сигнал проверить.

— Заходите, — Борис посторонился. — Проверяйте.

Плещеев из прихожей прошел в зал, быстрым взглядом оценил порядок в комнате. Заметив книгу на диване, негромко хмыкнул. Затем направился на кухню. Здесь пробежался взглядом по столу и шкафчикам, глянул на помытую посуду, стоявшую у мойки, посмотрел на чистый пол.

— Сигнал не подтвердился, — сообщил хозяину. — Мы могли б поговорить?

— Присаживайтесь, — Борис указал ему на стул. — Хотите чаю?

— Позже, — отказался капитан. Он подождал, пока Борис устроится на стуле, и продолжил. — Не хочу от вас скрывать, Борис Михайлович, что я получил приказ взять вас под особую опеку. При малейшем нарушении порядка обязан принять решительные меры. Признаюсь, это мне не по душе. Я знаю, кто вы. Видел вас по телевизору, уважаю вас за подвиг, совершенный на Даманском. Но человек я подневольный, обязан выполнять приказы. Хочу предупредить вас, будьте осторожны. Не появляйтесь в нетрезвом виде в общественных местах, не приглашайте в дом сомнительных знакомых. Сегодня, например, к вам приходили два бомжа.

— Бутылки им отдал, — Борис смутился. — Скопились.

— А мне мгновенно доложили, что у вас притон, — продолжил участковый. — За вами наблюдают. Догадались, кто?

— Вахтер, — кивнул Борис.

— Если бы я увидел здесь бутылки, а в квартире беспорядок, — сообщил Плещеев, не ставший подтверждать его догадку, — то вынес бы вам официальное предупреждение. Еще одно — и уголовная статья.[81] С учетом обстоятельств могли отправиться в колонию, и Звезда Героя вам бы здесь не слишком помогла. Героев в Москве много.

— Понял, — сказал Борис. — Буду осторожен.

— Теперь второе. Вы, как мне известно, не работаете?

— Уволился. Верней, уволили. Велели написать по собственному, иначе — по статье.

— Давно?

— 12 мая.

— Недавно, — заметил участковый. — Но я обязан вынести предупреждение о необходимости найти работу в месячный срок. Не исполните — направлю материалы в исполком, возможно, в суд. Это как прикажут. На основании Указа Президиума Верховного Совета РСФСР от 4 мая 1961 года вас отправят в ссылку куда-нибудь на Север на срок от двух до пяти лет. В Москве квартиру заберут.

«Ловко обложили, — оценил Борис. — В этот раз решили сделать по закону. Скоты партийные! Превратят в бомжа…» Что делать? Вернуться в Минск? А где там жить? Квартиру у него забрали. Из исполкома начали звонить ему в Москву, он съездил, выписался, но племянница Алексеевны все же прожила в его полуторке до получения своей квартиры. Зимой семью с маленьким ребенком выселять нельзя. Уезжая, племянница забрала мебель и остальное, что оставил им Борис, заодно квартира улетела. Сменять свою на минскую? Сомнительно, что разрешат, раз взяли под колпак…

— Я не паразит, — сказал Борис Плещееву. — Живу на авторские отчисления, полученные за песни.

— В каком из творческих союзов состоите?

— Ни в каком.

— Значит, не считается, — сообщил Плещеев. — Суд во внимание не примет. Устройтесь на работу, Борис Михайлович!

— Я бы рад, да только не возьмут. Или возьмут, но сразу же уволят. Вам же не случайно велели присмотреть за мной, — вздохнул Борис. — У меня влиятельные недруги. Там, — он указал на потолок. — Как вас зовут, товарищ капитан?

— Кузьма Филиппович.

— Подскажите, Кузьма Филиппович, что делать?

Капитан задумался.

— На какую работу вы согласны? — спросил.

— Любую.

— Дворником пойдете на моем участке? Их не хватает даже летом.

Заметив удивленный взгляд Бориса, Плещеев пояснил:

— Летом дворников в Москве почти по штату — работы мало. Двор подмести, убрать в подъездах, за мусорными баками смотреть. Хотя и этого от многих не дождешься. Работа непрестижная, зарплата 70 рублей, ленятся тунеядцы. Их поругают, только и всего. А осенью бездельники пишут заявления об увольнении — листья начинают падать, и снег не за горами. Убирать дворы становится тяжело. Остаются лишь те, кто получил московскую прописку по лимиту и служебное жилье. Но жилья немного, лимитов тоже не хватает. В ЖЭКе вас с руками оторвут. Уволить дворника довольно сложно. Если он не пьет и справляется с работой, к чему придраться? Факты пьянства на работе, неисполнения обязанностей должна установить комиссия. Но просто так ее не соберут, когда нет жалоб от жильцов. А их не будет, если станете работать, как положено. Попробуют — я разберусь. За чистотой в дворах следит и участковый. Если я скажу, что к дворнику претензий нет, ни одна комиссия не возразит. Ну, что, согласны?

— Да, — кивнул Борис. — Спасибо вам, Кузьма Филиппович.

— Договорились, — участковый встал. — Завтра утром приходите в ЖЭК. Я там буду. Не забудьте паспорт и трудовую книжку.

«Значит, дворник, — сказал себе Борис, когда Плещеев удалился. — Сделал ты в Москве карьеру… Ну и ладно. Грузчиком работал — корона с головы не падала. Участковый прав, к дворнику придраться сложно даже небожителям в Кремле. Рабочий человек…»

Глава 16

— Михаил Андреевич, — сказал помощник Суслова, кладя ему почту на стол. — Вы поручали сообщать новости о Коровке. Он устроился на работу.

— Кем? Где? — поднял бровь секретарь ЦК КПСС.

— Дворником в ЖЭКе.

— Дворником? — удивился Суслов.

— Да, — подтвердил помощник.

Суслов нахмурился — такого он не ожидал. Коровку следовало поставить на место — по примеру зарвавшегося поэта Евтушенко. Тот, после ввода Советской армии в Чехословакию в 1968 году направил Брежневу и Косыгину телеграммы, в которых назвал это решение ошибкой. Еще одну телеграмму со словами поддержки послал в посольство Чехословакии в Москве. Мало этого, сочинил клеветническое стихотворение «Танки идут по Праге», которое тут же подхватили вражеские «голоса». Словом, повел себя возмутительно. Наглецу живо перекрыли кислород: запретили публичные выступления, издательства отказались издавать его книги. Поэта перестали выпускать за границу, куда Евтушенко ездить обожал. Надолго бунтаря не хватило: написал покаянные письма Брежневу и Суслову.[82] Его немного помурыжили, но затем опалу сняли.

Подобного письма Суслов ждал и от Коровки. Получив, вызвал бы к себе и отчитал бы дерзкого мальчишку. Предложил бы ему съездить на ударную комсомольскую стройку и проникнуться там духом созидания. А то, видишь ли, пошляка Высоцкого на экраны тащит! Перед всем Политбюро обвинил секретаря ЦК КПСС в проведении ошибочной политики в области культуры. Только Михаил Андреевич — человек не злой. Пусть бы искупил вину: поработал бы в рабочем коллективе, написал бы пару правильных песен, и ему бы все простили. Но Коровка письма не прислал, более того, устроился в ЖЭК дворником. Значит, каяться не желает. Гордый. Ничего, пусть помашет метлой — для таких, как он, это полезно. Вразумляет…

— О Коровке больше никаких новостей! — приказал Суслов помощнику. — Знать его не желаю. Дворники мне не интересны…

* * *
То, что у них появился новый дворник, Клавдия Петровна догадалась сразу, впрочем, как и прочие жильцы большого дома. Наконец-то навели порядок на площадке с мусорными баками. Прежде там вокруг валялась рваная бумага, тряпки и вонючие объедки. Ветер разносил бумагу по двору, нес ее на детскую площадку, прибивал к дверям подъезда. Грязно, неприятно взгляду. А от баков расползалась вонь — дворник не спешил сообщать, чтобы мусор вывезли на свалку. Клавдия Петровна обратилась в ЖЭК, но там только развели руками.

— Не хотят работать люди, получая 70 рублей, — объяснили недовольной. — Вы бы согласились?

— Я пенсионерка, — возразила Клавдия Петровна. — Заслужила отдых доблестным трудом. Стаж почти что 40 лет!

— Ну, тогда ничем помочь не можем, — сообщили в ЖЭКе.

— Бюрократы! — выругалась Клавдия Петровна и отправилась домой.

Она пробовала жаловаться участковому, но Кузьма Филиппович только подтвердил слова начальства ЖЭКа:

— Трудно с дворниками, Клавдия Петровна. Москвичи идти в них не хотят за такую-то зарплату. Набирают лимиту из провинций, ну а с ней как повезет. Попадется добросовестный — порядок будет. Нет — уволят лодыря, но пока найдут другого… — Капитан развел руками.

Но внезапно все изменилось. На площадке возле баков не валялся больше мусор, их стали регулярно вывозить, и вонь исчезла. Двор, пространство вокруг дома засияло чистотой, но что более всего сразило Клавдию Петровну, так это то, что новый дворник мыл полы в подъездах. Сколько она жила в этом доме, никогда такого не видала. Нет, понятно, на площадках у квартир убираются жильцы, но в подъезде и на лестницах протирать полы обязан дворник. Только чтоб он этим занимался… Подметет — и то спасибо. «Женщину нашли, — догадалась Клавдия Петровна. — Работящую, опрятную. Надо б познакомиться, сказать спасибо».

Получилось это у нее не сразу. Дворничиха убиралась ранним утром, приходила, видимо, с рассветом. Клавдия Петровна в это время еще спала, а когда вставала, двор у дома был уже прибран. Подумав, Клавдия Петровна завела будильник, тот поднял ее в шестом часу утра. Выглянув в окно, она увидела у баков дворника. Он махал метлой, собирая мусор, брошенный неаккуратными жильцами, и отправляя его в баки. К удивлению пенсионерки, дворник был мужчиной и, похоже, молодым. Клавдию Петровну обуяло любопытство.

Облачившись в ситцевый халат и сунув ноги в тапки, она вышла из квартиры и отправилась знакомиться.

— Здравствуйте! — сказала, подойдя к площадке с баками. — Вы наш новый дворник?

— Здравствуйте! — он обернулся.

Клавдия Петровна увидела перед собой молодого парня. Стройный, симпатичный, а на лбу приметный шрам. И лицо знакомое. Клавдия Петровна поначалу даже не поверила себе. Только память подсказала: это он, певец из телевизора. Тот, что пел в «Огоньке» на Новый год, а недавно и в Кремле в большом концерте. Неужели?

— Извините, — не сдержалась Клавдия Петровна. — Вы Борис Коровка? Тот, Герой Советского Союза и певец?

— Я здесь дворник, — он нахмурился. — У вас есть претензии к моей работе?

— Нет, — пролепетала женщина. — Работаете вы хорошо, я хочу сказать спасибо.

— Пожалуйста, — кивнул ей парень. — А сейчас прошу вас не мешать — дел много.

Клавдия Петровна, на ходу теряя тапки, понеслась к подъезду. На своей площадке позвонила в дверь соседки. Та открыла сонная, в одной рубашке.

— Ты чего с ранья трезвонишь? — спросила недовольно. — Разбудила, оглашенная!

— Маша, что тебе скажу! — выпалила Клавдия Петровна. — Знаешь, кто наш новый дворник?..

К полудню об этом знал весь дом, к вечеру — и вся столица. Телефоны у жильцов имелись, и они спешили сообщить о новости знакомым. Как-то в СССР КГБ решил проверить, насколько быстро по столицам расходятся слухи. Провели эксперимент, и выяснилось, что менее, чем за день, новость обойдет всех москвичей. Дело было даже не в Звезде Героя у Коровки. Эдакой наградой москвичей не удивить, здесь героев проживает много. Да, конечно, любопытно, почему он метлой машет, только жизнь, бывает, поворачивается к людям задом. И герои здесь не исключение. Интерес случился по другой причине. Сам того не подозревая, Борис стал тем, кого в последующие годы назовут «медийной персоной». Если ты поешь по телевизору, да еще по центральному каналу… Ведь таких, как он, в Союзе мало, и зрителям они известны. Пусть Борис и не был столь же популярным, как любимец девушек Муслим, только уступал ему немного. А теперь представьте Магомаева с метлой…

Кое-кто не ленился встать с рассветом, чтобы лично убедиться, что дворником в Останкино работает сам Борис Коровка. Тот, кто так проникновенно спел в Кремле, от чего огромный зал встал и долго аплодировал. Оказалось, точно он! В разговоры с любопытными новый дворник не вступал, отговариваясь занятостью, ну, а тех, кто слишком приставал, посылал подальше — вежливо, но грозно. И тем самым распалял их любопытство. Почему такая знаменитость оказалась дворником? В то, что он стал им добровольно, никто не верил. Получается, что наказали. Кто, за что? Слухи ширились и множились, выплеснувшись за границу. Вражеские «голоса» за тему тут же ухватились — повод благодатный. Герой Советского Союза, воевавший на Даманском, певец и композитор трудится каким-то дворником. «Голоса» заметили, что его песни больше не звучат по радио и телевидению. Вывод — запретили. Только почему, и в чем Коровка провинился? Неизвестно, но, судя по всему, это произвол начальства. Если так в стране относятся к ее защитникам, большим талантам, что сказать о прочих гражданах Союза? Да на Западе такого человека носили б на руках! Он был бы богат и знаменит. Врали, разумеется, только как клевету разоблачить? Пригласить Коровку в студию, в программу «Время»? Строго-настрого запрещено — певец в опале. Да и что он скажет? В дворники пошел по собственной охоте, отказавшись от стези певца и композитора? И в стране найдется идиот, который этому поверит? Оставалось слушать и скрипеть зубами.

А народ роптал — ветераны, молодежь, члены партии и беспартийные. Получись такая неприятность с кем-нибудь другим из представителей искусства, возмущение не стало бы всеобщим. Разве что интеллигенция немного б побухтела. Но Коровка был своим, рабочим человеком, сиротою, поднявшимся из низов. А еще он воевал, тяжело был ранен на Даманском, заслужив по праву звание Героя. Нет ему подобных в области искусства. Недоумение вызывало то, что о причине опалы так понравившегося людям певца ничего не сообщали, что само по себе довольно необычно. Ладно бы напился и подрался с кем-то. Дело-то обычное, житейское. За такое помахать метлой — наказание справедливое. Или, скажем, сочинил что-то непотребное… Но таких всегда песочили в газетах, дабы люди знали, за что им надавали по башке. Вон Высоцкого как разнесли! О Коровке же ни полслова. Выходит, ничего постыдного не совершил, тем не менее, его засунули в дворники. Это ж такое творится в СССР? Несправедливо…

Ситуация заинтересовала обитателей большого дома на Лубянке, и однажды в дверь Бориса позвонили. Он открыл. На площадке стоял мужчина лет примерно сорока, с внешностью такой, что глянешь и забудешь. Одет довольно неприметно — москвошвеевский[83] костюм, рубашка, галстук.

— Здравствуйте, Борис Михайлович, — промолвил незнакомец. — Капитан госбезопасности Семенов. Мы могли б поговорить?

— Предъявите документ, — потребовал Борис. — Разверните и держите, чтобы я мог его прочесть и разглядеть фотографию.

Гость пожал плечами и достал удостоверение. Раскрыв, держал, пока Борис не убедился, что перед ним реальный капитан из КГБ.

— Заходите, — он посторонился.

— А вы бдительный, Борис Михайлович, — заметил гость в прихожей.

— Научился на границе, — пояснил Борис.

— Понятно, — гость кивнул. — Неужели приходили те, кто выдавал себя за наших офицеров?

— Про КГБ не говорили, но профсоюзных деятелей изображать пытались. Был один. Сказал, от профсоюза, только оказалось, что предатель Родины.

— Вот как? — Семенов удивился. — А с чего вы взяли, что предатель?

— Правозащитником себя назвал. Склонял меня к измене Родины. Для начала предложил мне дать интервью для радио «Свобода», а в нем потребовать выезда из СССР в «свободный мир».

— А вы?

— Отпинал его и вышвырнул за дверь.

— Крепко били? — хмыкнул капитан.

— Сильно, но аккуратно, — просветил Борис. — Без следов насилия на лице.

— Правильно! — засмеялся Семенов. — Не то еще в милицию заявит. А на теле… ну, упал неловко гражданин на лестнице, так пить меньше надо.

— Именно, — подтвердил Борис.

— Фамилию запомнили? — спросил капитан.

— Назвался Ивановым. Но он такой же Иванов, как я Эпштейн.

Семенов улыбнулся.

— Побеседуем, Борис Михайлович?..

Часом позже Семенов вышел из подъезда дома. Шагая к остановке, в уме выстраивал строчки будущего рапорта. Борис ему понравился — трезвомыслящий, спокойный парень. На прочих представителей интеллигенции нисколько не похож. На вопрос, как так случилось, что оказался в дворниках, Борис пожал плечами:

— Оказался невостребованным, как композитор и певец, и еще художник. Чем же заняться? Профессионального образования не имею, поэтому лишь дворник или грузчик. Решил стать дворником. Работа нетяжелая, много времени не забирает. Убрал с утра, что нужно, и свободен. Есть время подготовиться к сессии в педагогическом.

Капитан кивнул, обычная история в столице. Многие заочники в Москве так делают. Он не знал, что с институтом у собеседника все сложно. Заявление об отчислении Борис писать не стал, но и на экзаменах решил не появляться. Не нужно ему это унижение. Его отчислят за неявку, но это будет позже…

— Не обижаетесь на власть? — спросил Семенов.

— С чего? — он удивился. — Власть дала мне квартиру, позволила мне заработать денег. На авторские отчисления за песни могу безбедно жить. Для меня зарплата дворника — подспорье. Мог не работать вовсе, но не хочу быть тунеядцем, да и стаж на будущее пригодится. За то, что я Герой Советского Союза, доплачивают на работе. Все нормально, какие могут быть обиды?

«Наш, советский человек, — решил Семенов. — Нет в нем гнилья, как у других интеллигентов. Настоящий патриот!» Он не знал, что уже на следующий день составленный им рапорт ляжет на стол самому Андропову. Что председатель КГБ распорядился отправить побеседовать с Коровкой сотрудника добросовестного, но недалекого. Не нужно, чтоб Семенов догадался, что задумал председатель КГБ. В курс случившихся событий Семенова вводить не стали. Велели навестить новоиспеченного дворника и разузнать, чем тот дышит. Сейчас, читая рапорт капитана, Андропов улыбался. Семенов написал, как нужно, и рапорт добавится в папку к прочим документам. А там уже лежит справка об ущербе, который понесла страна в результате расправы с художником, певцом и композитором. Факты вопиющие. Цитаты из выступлений антисоветчиков на вражеских радиостанциях, обзоры мнений граждан СССР, подготовленные сотрудниками комитета. Из документов следует неопровержимый вывод: слишком дорого обходится стране самодурство секретаря ЦК КПСС! Хотя фамилия его не названа, и о причинах бед, обрушившихся на Коровку, нет ни слова. Но тот, кому все это предназначено, поймет…

Председатель комитета отлично знал о пагубном воздействии Суслова на культуру в СССР. Талантливые произведения литературы и искусства поливают грязью. Фильмы отправляются «на полку», песни запрещают.[84] Партийная цензура, возглавляемая Сусловым, не прощает малейшего отклонения от догмы. Андропов присутствовал на банкете, проходившем во Дворце съездов, и был полностью согласен с тем, что сказал Коровка. Сам он, конечно, промолчал — не по чину кандидату в члены Политбюро спорить с секретарем ЦК. Но велел своим сотрудникам за Коровкой присмотреть. И не ошибся: Суслов вляпался в расправу над певцом, тем самым противопоставив себя Брежневу. Леонид Ильич не любит, когда трогают его любимчиков, а Коровка из таких. Ладно б только песни запретили, но лишить его работы и учебы, наконец, невесты? Это явный перебор. С Сусловым у Брежнева отношения хорошие, но, возможно, у Андропова получится проложить меж ними трещину. В идеале — разобраться радикально. Слишком хлопотно для КГБ подчищать хвосты за Сусловым и его ставленниками. Многие талантливые люди в СССР, оказавшись невостребованными, переходят в стан противников советской власти. Кто-то лишь ворчит на кухне, а кто-то ищет связи с иностранцами. Часть советской молодежи преклоняется пред Западом. Синие рабочие штаны, сшитые в Америке, становятся фетишем, за них платят бешеные деньги. Длинные прически, поклонение «Битлз»… А кто в этом виноват? Правильно, Андропов. Возглавляемый им комитет со своей задачей не справляется…

«А Коровка-то весьма непрост, — подумал председатель КГБ, прочтя рапорт до конца. — Он Семенова переиграл как пацана, выдав сочиненную самим легенду. Дескать, в дворники пошел по доброй воле. И ведь капитан ему поверил! Получается, умеет убеждать. И ни слова о причине своих бед. Парень — молодец, удар держать умеет. Не болтлив, не размазня, как многие интеллигенты. Если отобью его от гнева Суслова, надо будет с ним поговорить. Мне такие кадры пригодятся…»

* * *
Леонид Ильич положил на стол прочтенный им последний лист бумаги из доставленной ему спецпочтой папки и на некоторое время погрузился в думы. То, что он сейчас узнал из стопки документов, подготовленных сотрудниками КГБ, вызывало изумление и гнев. Так расправиться с хорошим парнем! Лишь за то, что он поспорил с Сусловым… Знал ведь Михаил Андреевич, что генсек к Коровке благоволит. Тем не менее, посмел. Да, сказал ему генсек на том банкете, чтобы разобрался с музыкантами, но не так ведь! Ладно б Суслов ограничился внушением. Вместо этого он размахнулся от души. Коровку выгнали с работы, отчислили из института, запретили его песни, к слову, замечательные. Парню дворником пришлось работать. Мало этого, добрались до невесты. В результате Ковалева бросила Коровку. А вот это уже подлость…

По натуре Леонид Ильич был человеком справедливым и терпеть не мог, когда кого-то шельмовали без причины. Ладно б дело было лишь с одним Коровкой. Тут достаточно звонка, чтобы ситуацию исправить. Только суть совсем в другом. Документы ясно говорили, какой вред стране и партии нанесло самоуправство Суслова. Понятно, «голоса» клевещут, так им за это деньги платят, но ведь начали ворчать и в СССР. Ругают лично Брежнева. Получается, дрова ломает Михаил Андреевич, а винят за это Леонида Ильича? Ведь еще совсем недавно люди в очередь стояли за его портретом — тем, который нарисовал Коровка. Но тогда, насколько Брежнев помнит, люди Суслова пытались наказать руководство типографии. Случайность? Леонид Ильич не верил. Он прекрасно помнил, как снимали с должности Хрущева. Дров его предшественник, конечно, наломал, но в ЦК тогда постарались сделать так, чтобы вызвать недовольство им у партии и у народа. Суслов в той истории был одним из главных закоперщиков. И доклад на пленуме, который снял Хрущева, делал тоже он. Получается, что вздумал повторить такое с Брежневым? Стать генсеком захотел? А ведь Брежнев ему верил…

«Андропов — молодец! — подумал Брежнев. — Раскусил изменника. Преданный мне человек. Что ж, придется наводить порядок…»

Он снял трубку с аппарата защищенной связи.

— Слушаю вас, Леонид Ильич! — раздалось в наушнике. — Здравствуйте!

— Добрый день, Юрий Владимирович, — поприветствовал Андропова генсек. — Прочел твои бумаги. Очень интересные, спасибо.

— Мы старались, Леонид Ильич.

— Неплохо потрудились, — одобрил Брежнев. — Только фактов будет мало, их понадобится больше.

— На какую тему?

— Нужен обстоятельный доклад об упущениях в идеологической работе в СССР. Цифры и примеры. И такой, чтобы на пленуме ЦК прониклись.

— Понял, Леонид Ильич! — сказал Андропов. — Подготовим. Какие сроки?

— Двух недель вам хватит?

— Справимся.

— Для начала мне покажешь. Прочитаю и скажу, что дальше делать.

— Я не подведу вас, Леонид Ильич!

«Понял, — усмехнулся Брежнев, опуская трубку на аппарат правительственной связи. — Пусть старается. Может, его вместо Суслова? Почему б и нет? Человек он грамотный, толковый, преданный опять же. Надо бы подумать. Так, а что с Коровкой? Если позвоню и прикажу, чтобы парню все вернули, Суслов обязательно насторожится. Нет, не надо, пусть считает: я не в курсе или же одобрил его действия. А Коровка — парень крепкий. Если не сломался сразу, то еще чуток потерпит…»

Утвердившись в принятом решении, Брежнев вызвал в кабинет Цуканова. Предстояло заняться большой работой — подготовить созыв Пленума ЦК КПСС. Нужно сделать это так, чтобы не вызвать подозрения того, кого сейчас приговорили…

* * *
Удивительно, но быть дворником со временем Борису даже стало нравиться. Работа нетяжелая, простая. Встал с рассветом, скоренько навел порядок — и дальше отдыхай. Времени свободного — навалом, и он стал читать. Журналы, книги… Наконец-то добрался до своей библиотеки и поглощал тома как классиков, так и современных авторов. Просматривал газеты — их он вместе Ольгой выписал довольно много. Слушал радио, смотрел по телевизору интересные ему программы: «Кабачок 13 стульев», «КВН», «Кинопанораму», «В мире животных» … Словом, не скучал. Лишь порой, когда он вспоминал об Ольге, на душе саднило. Но он быстро приноровился гнать тоску из сердца. Пить не пил, курил лишь изредка. Вечерами бегал, укрепляя легкие и мышцы, утро начинал с зарядки — словом, вел здоровый образ жизни…

Поначалу доставали всякие зеваки, приходившие дивиться на певца с метлой, но со временем они исчезли, как видно, насмотревшись. На участке, где Борис работал, с ним здоровались жильцы, многие благодарили за порядок в их дворах. Интересная и благодарная работа!

Как-то раз, когда Борис махал метлой, позади раздался смутно знакомый голос:

— Боря?

Он неспешно обернулся.

— Вера?

— Да, — сказала Полякова, подойдя к нему поближе. — Мне сказали, что ты дворником работаешь. Я, признаться, не поверила, быть такого не могло, но решила все-таки приехать.

— Убедилась? — Борис криво усмехнулся.

— Песен твоих больше по радио не передают, — вздохнула Вера. — С кем-то из начальства поругался? И оно тебя так наказало?

— Угадала, — он кивнул.

— Понятно, — девушка кивнула. — Ладно, что тут нужно делать? Есть еще метла?

— Мне не надо помогать, — покрутил он головой.

— Почему? — глаза у Веры повлажнели. — Я же в прошлом санитарка, убирать умею. Или ты не хочешь, чтобы это была я? Ждешь свою невесту?

— Ольга от меня ушла, — сказал Борис. — Даже если б и осталась, то работать с дворником… Представить даже трудно. Спасибо, Вера. Ты мой настоящий друг. Только лучше, чтоб держалась от меня подальше. Ты слово «токсичный» знаешь?

— Да, — она кивнула.

— Я сейчас такой. И любой, кто будет помогать мне, на себя накличет неприятности.

— Наплевать! — сказала Вера.

— Зато мне не безразлично, — покрутил он головой. — Не хочу, чтобы из-за меня тебя отчислили из института. Ты ведь так мечтала стать врачом!

— Как-нибудь переживу! — нахмурилась она.

— Нет! — сказал Борис и добавил, заметив, что девушка вот-вот заплачет, — Все когда-нибудь кончается, и моя опала тоже завершится. Вот тогда и приходи. Выпьем чаю, пообщаемся, — он улыбнулся. — А с работой я легко справляюсь сам. Нетяжелая она.

— Как узнаю, что опалу сняли? — спросила Вера.

— Ну… — Борис задумался. — Например, когда услышишь по радио песню «Выпьем за любовь», то можешь приходить.

— Запомню.

Вера подошла к нему и, обняв, поцеловала.

— До свидания, родной!

Повернувшись, она быстро зашагала по асфальту. «Платье новое надела, туфельки на шпильках, — оценил Борис, провожая ее взглядом. — То, что нужно для работы дворником. А ведь взяла б метлу! Неприятностей не испугалась… Дурак ты, капитан! Жизнь прожил, а женщин выбирать не научился. Хорошо, что в прошлой жизни повезло с женой…»

Встреча с Верой состоялась в конце июня. Затем миновал июль, подкрался август. В этот день, убрав участок, Борис отправился домой, где переоделся ипоставил чайник на плиту. Пока тот закипал, нарезал бутербродов. Заварив себе грузинского чая (лучшего теперь купить не получалось), сел завтракать. На подоконнике приемник (та самая «Спидола») был настроен на «Маяк». Играла музыка, затем раздались сигналы точного времени, и диктор объявил:

— На «Маяке» последние новости. Вчера в Кремле состоялся внеочередной пленум ЦК КПСС, на котором обсуждались актуальные вопросы идеологической работы и задачи партии по ее совершенствованию. Принятое по этому поводу постановление опубликовано в сегодняшних газетах. Пленум рассмотрел и кадровый вопрос. Он освободил от занимаемых должностей секретаря ЦК КПСС и члена Политбюро Михаила Андреевича Суслова по его просьбе и в связи с состоянием здоровья. Члены ЦК поблагодарили товарища Суслова за многолетнюю и плодотворную работу на благо общества. Секретарем ЦК КПСС избран Юрий Владимирович Андропов. Пленум также перевел его из кандидатов в члены Политбюро ЦК КПСС…

Непрожеванный кусок вывалился у Бориса изо рта. На миг он остолбенел. Да что ж такое, вашу мать?! Андропов стал секретарем ЦК КПСС намного раньше, чем в его прошлой жизни. И член Политбюро… Что это означает? В СССР изменится идеология? А, может, и не только? На посту генсека Андропов проводил обширные реформы, но закончить не успел, подвело здоровье. Может, в этот раз получится?..

Новости тем временем закончились, и диктор объявил:

— В эфире — лучшие мелодии страны. По многочисленным заявкам наших слушателей передаем песню «Выпьем за любовь». Слова и музыка Бориса Коровки. Исполняет автор.

— Пусть прошлое раскрошится волною о причал, мы вспомним все хорошее, забудем про печаль… — затянул голос, который на мгновение показался Борису незнакомым. Но затем он сообразил: давно себя не слышал. В этот миг в прихожей зазвонил телефон. Он встал и подошел к аппарату.

— Борис, ты где ходишь? — раздался в наушнике недовольный голос Григорьянц. — Второй час не могу дозвониться.

— Участок подметал, Нина Нерсесовна.

— А-а… — она, похоже, смутилась. — Извини, забыла. Ты уже в курсе?

— Да. В новостях по «Маяку» передали, а сейчас самого себя слушаю по радио.

— Вот! — сказала Григорьянц. — Все запреты сняли. Поздравляю, Боря! Наши радуются. Телевидение письмами завалили, почему нет песен в исполнении Коровки? — она засмеялась. — Концерт в Кремле разрешили повторить. В воскресенье вечером в эфире.

— Спасибо, Нина Нерсесовна.

— Надо бы поговорить, — предложила Григорьянц. — Обсудить дальнейшее сотрудничество. Может быть, приедешь?

— Лучше вы ко мне, — сказал Борис. — Позову друзей, накрою стол. Выпьем, вкусно поедим, отметим это дело. Заодно и побеседуем. Вы не заняты сегодня вечером?

— Искуситель! — засмеялась Григорьянц. — На свидание зовет, негодник. Эх, Борис, будь я чуток моложе… Ладно. Если я к семи подъеду, тебя устроит?

— Жду! — сказал Борис и отключился.

Телефон внезапно снова зазвонил.

— Добрый день, Борис! — произнес знакомый голос.

— Добрый день, Муслим.

— Я тут услыхал… Рад за тебя. Извини, что раньше не звонил. Собирался, но меня отговорили. О моей истории ты знаешь. Вот поэтому… — Муслим вздохнул. — Стыдно мне перед тобой. Не держи обиды.

— Не держу, — сказал Борис. — Все нормально. Лучше приезжай ко мне сегодня в семь. Будет Григорьянц. Отпразднуем.

— Буду непременно!..

Следом позвонил Кобзон — и с тем же разговором. Предложение приехать в гости он принял с удовольствием. Только трубку положил — опять звонок.

— Здравствуй, Боря! — услыхал он голос Веры. — Песню твою передали — «Выпьем за любовь». Как услышала, так сразу к автомату. Но не дозвонилась сразу, телефон был занят.

— Мне друзья звонили, поздравляли. Кончилась моя опала, Вера. Так что приезжай сегодня вечером к семи. Гости будут. Познакомлю с интересными людьми.

— Я могу и раньше, — сообщила Вера. — Помогу на стол накрыть. Готовить я умею.

— Ладно приезжай к шестнадцати, — согласился он.

Закончив разговор, Борис надел рубашку, брюки — надо сбегать в магазин, купить продуктов, а еще вино, шампанское, коньяк. Времени хватает — на часах двенадцать, но пока все приготовит…

В дверь внезапно позвонили. Он открыл. На площадке перед ним стоял мужчина в штатском. Лет примерно тридцати, подтянутый и стройный.

— Борис Михайлович Коровка?

— Я, — сказал Борис.

— С вами хочет побеседовать секретарь ЦК КПСС Андропов. Внизу нас ждет машина.

— Мне пиджак надеть?

— И паспорт захватите, — сообщил посыльный.

К пиджаку Борис прицепил звездочку Героя и орденские планки. Через полчаса их «Волга» подкатила к зданию на Старой площади. Коридорами они прошли в просторную приемную. Там Бориса попросили подождать, сам же спутник с одобрения секретаря скрылся за дверью с бронзовой табличкой «Секретарь ЦК КПСС Андропов Юрий Владимирович».

«Быстро тут у них с табличками, — оценил Борис. — Хотя, возможно, это кабинет не Суслова, нашли другой». К удивлению, он ничуть не волновался, было только любопытно. Для чего понадобился он Андропову? Захотел сказать о снятии опалы? Так это можно поручить помощнику…

Его спутник показался из-за двери.

— Вас примут, проходите!

Борис вошел. Андропов выглядел неважно: серое лицо, мешки под глазами. «Спал мало, — решил Борис. — Что ж, понятно, дел-то у него сейчас…»

Поздоровавшись, секретарь ЦК КПСС предложил ему присесть.

— Как дела, Борис Михайлович? — спросил, когда посетитель занял стул.

— Все хорошо, Юрий Владимирович. Песни мои вновь звучат по радио.

— И дальше будут, — Андропов чуть заметно улыбнулся. — Что ж, не будем зря тратить время. У меня к вам предложение, Борис Михайлович. Не желаете работать у меня в секретариате?

Будь во рту Бориса непрожеванный кусок, он бы вывалился точно.

— Я?!

— Вы, — подтвердил Андропов. — Объясню. Пленум дал мне много поручений. И одно из них — навести порядок в области культуры. Помогать талантам, аккуратно, вдумчиво работать с ними, чтоб не получалось, что кого-то затирают, ну а бездарям вольготно. Нужен человек, как говорится, изнутри знающий людей и их проблемы. То, что вы сказали нам тогда после концерта, позволяет сделать вывод, что вы в курсе ситуации. Вы художник, композитор и певец, а еще — Герой Советского Союза. В творческой среде вас будут уважать. Или же настроены продолжить сольную карьеру на эстраде?

— Нет, — сказал Борис. — Певцом быть не могу — здоровье не позволит. Шрам на легком от осколка. Композитор… Здесь, похоже, ждать больших успехов не приходится — пропало вдохновение. За три месяца не сочинил и ноты. А художник я довольно рядовой. Только в вашем предложении меня кое-что смущает.

— А конкретно?

— У меня нет опыта такой работы.

— Все когда-то начинают, — хмыкнул секретарь ЦК. — Вам помогут и подскажут. Справитесь — пойдете по служебной лестнице. Не получится — найдем работу по возможностям.

— У меня нет высшего образования.

— Вы же учитесь заочно в институте.

— Так отчислили.

— А, это… — секретарь ЦК махнул рукой. — Считайте, вас восстановили. Сессию сдадите без проблем.

— Я не член КПСС.

— Поправимо, — Андропов снова улыбнулся. — Попросим ваших командиров на границе дать рекомендации. Примем кандидатом, через год — и членом партии. Что еще?

— Пожалуй, все.

— Значит, вы согласны?

— Да.

— Спасибо. Не задерживаю больше. Остальное вам в приемной объяснят.

Борис встал и попрощался. Через час он покинул здание на Старой площади с удостоверением инструктора ЦК КПСС в кармане. Оформление произошло практически мгновенно. Заявление, фотография на удостоверение (его сняли здесь же), заполнение его, короткий инструктаж. Где отныне сможет покупать одежду и продукты, как вызывать служебную машину. Попросили, чтобы в понедельник не забыл с собою трудовую книжку. ЖЭК его уволит без проблем, насчет этого им позвонят.

И Борис немедленно воспользовался льготами. Заказал автомобиль, попросив водителя отвезти его к «кормушке», туда, где отовариваются аппаратчики. Время поджимало. Скоро гости подойдут, у него же в холодильнике шаром покати. В распределителе продуктов оказалось много, и ему едва хватило денег. Хотя этот рай для избранных заметно уступал по ассортименту рядовому магазину в его прошлой жизни. Борис взял колбаски нескольких сортов, сыра, свиную вырезку и курочку из Венгрии в пакете. А еще коньяк, шампанское…

Получилось несколько пакетов. Водитель помог их отнести в квартиру. Борис его поблагодарил и дал бутылку водки.

— Не положено, — сказал водитель, но бутылку взял. — Спасибо вам, товарищ.

— На здоровье, — кивнул Борис.

Не успел он разложить продукты, как позвонили в дверь — явилась Вера.

— Ты вовремя, — сказал Борис, обнявшись с девушкой. — Так, быстро моем руки, надеваем фартук и становимся к столу. Нужно колбасу и сыр нарезать, огурцы и помидоры для салата. Мясом сам займусь. Нож держать умеешь?

— Нашел у кого спрашивать! — фыркнула Вера. — У будущего медика? Да я в анатомичке труп препарировала лучше всех. «Отлично» заслужила!

— Вот этого не надо! — он сделал вид, что испугался. — Я не колбаса.

Вера засмеялась. Так с шуточками и взялись за работу. Намазанная специями курочка отправилась в духовку, Борис порезал мелко вырезку и обжарил ее в масле. Он приготовит плов. Сейчас ценители, конечно, скажут, что плов со свининой — это каша с мясом, но Борис такой любил. Вкусно, сытно…

Работая, они болтали. Борис рассказывал, чем занимался после их последней встречи, о книге, песнях, вспомнил Ольгу, поведав как расстались. Вера на минуту ощутила ревность, но он сказал, что это в прошлом. Ушла — и Бог с ней. Он это пережил и выбросил ее из сердца.

Хозяйкой Вера оказалась замечательной, и к семи часам стол был готов. Тарелки и бокалы, вилки и ножи на белой скатерти. Нарезка из колбас и сыра, салаты, бутылки коньяка, водки, вина, шампанского… В духовке истекает жиром золотистая курица, в кастрюле на плите одуряющие запахи испускает плов…

В дверь первой позвонила Григорьянц. Поздоровалась, вошла в прихожую и втянула ароматы своим кавказским носом.

— Ух, ты! — воскликнула. — Как вкусно пахнет! Если срочно не накормишь, изойду слюной.

— Проходите в зал, Нерсесовна, — улыбнулся ей Борис. — Знакомьтесь, это Вера, мой давний друг.

— Красивый друг, — заулыбалась гостья. — Верней, подруга. Зовите меня Ниной, — предложила Вере. — Не люблю, когда по отчеству, старухой себя чувствую. Хотя вот этот, — указала на Бориса, — постоянно так меня зовет. Намекает, что я ему не подхожу.

— Это я из-за большого уважения к вам, Нерсесовна, — поспешил Борис. — Такого главного редактора на телевидении, как вы, нет, не было и, скорей всего, не будет еще долго.

— Он еще и жуткий подлиза, — сообщила Вере Григорьянц. — Не будь Боря так талантлив, к экрану близко бы не подпустила. Ладно, Вера, где тут у вас руки моют?..

Не успели усадить за стол первую гостью, как явились Магомаев и Кобзон. Пришли вдвоем, как видно, перед этим созвонились. Магомаев нес шампанское, Кобзон — коньяк. Поздоровались, обнялись, Борис представил Веру. Увидав Муслима, она на миг остолбенела. Сам Магомаев к ним пришел! Муслим, заметив, улыбнулся и галантно поклонился девушке, сказав цветистый комплимент. Восточный человек…

Скоро компания сидела за столом. Сначала выпили за встречу, затем за дружбу, очередь дошла до женщин. Витиеватый тост за них с жаром произнес Муслим. Затем Борис принес из кухни курицу и плов.

— М-м! — оценила Григорьянц, распробовав. — Кто готовил? Вера?

— Борис, — сказала девушка. — Меня не допустил. Сказал, готовить мясо положено мужчине.

— Правильно, — сказал Муслим. — Очень вкусно получилось. Не знал, что ты еще повар, — посмотрел он на Бориса. — Не человек, а сборище талантов. Есть песни новые?

— И я б послушал, — поспешил Кобзон.

— Нету, — Борис развел руками. — И, скорей всего, не скоро будут.

— Почему? — спросил Кобзон.

— Работа, наверное, не позволит.

— Дворником? — спросила Григорьянц. — Забудь. Хочешь, я найду тебе хорошую работу? У меня в редакции, к примеру.

— Уже нашли, — сказал Борис, встал и достал из шкафа удостоверение. Вручил его сначала Григорьянц.

— Вот это да! — воскликнула редактор, рассмотрев документ. — Инструктор ЦК КПСС!

Глаза певцов и Веры поползли на лоб.

— Как ты туда попал? — спросила Григорьянц.

— Андропов пригласил, — сказал Борис. — Сегодня. Прислал за мной машину, поговорили, он и предложил. Я согласился.

— И чем займешься?

— Культурой. Андропов решил навести порядок. Таланты поддержать, а бездарей лишить кормушки. Грядут большие перемены, я буду в них участвовать. Работы много предстоит, потому и с песнями… — Борис развел руками. — Но я не огорчен. Мне интересно в этом поучаствовать. Вот так, друзья. Рассчитываю на вашу помощь. В музыкальной сфере я не большой специалист. Предлагайте, что нужно изменить.

— Гонорары для солистов! — поспешил Кобзон. — Артисту высшей категории сегодня платят от 13 до 19 рублей за выступление с концертом. И эту категорию еще попробуй получить! За выступление в ДК колхоза и на стадионе ставка одинаковая. А ведь большой концерт выматывает многократно больше, чем малый, камерный. Пусть платят нам, как драматургам, — процент от сборов за билеты.

— Согласен, — поддержал его Муслим.

— Займусь, — кивнул Борис. — Что еще?..

Застолье превратилось в совещание. Певцы и Григорьянц, наперебой чего-то предлагали, спорили, не соглашаясь с предложением друг друга. Борис их слушал, кивал и задавал вопросы.

…Вера слушала и млела. Она представить не могла, что ей когда-нибудь придется сидеть в такой компании. И что ее Борис так запросто будет говорить со знаменитостями, и, что более того, они ему внимают, как старшему товарищу. А ведь любимому всего-то двадцать с небольшим. Но он, считай, заведует всей музыкой в стране. Возможно, что не только ею. Какой он замечательный! Хотя она его и без того любила…

В дверь позвонили.

— Я открою, — сказала Вера, встала и отправилась в прихожую.

Борис хотел направиться за нею следом — вдруг кто-то из начальства по культуре прибыл, но передумал. Пусть Вера встретит и проводит. Еще недавно знать его не знали, теперь же вздумали лизнуть…

За дверью перед Верой оказалась Ольга. В нарядном платье, лодочках на шпильке, слегка накрашенная и с прической. Вера это мигом рассмотрела. Выйдя на площадку, она прикрыла за собою дверь.

— Здравствуйте, — сказала Ольга. — Мне нужно поговорить с Борисом. Он дома?

— Он занят, — сообщила Вера. — К нему пришли друзья, они беседуют.

— А вы кто будете? — спросила Ольга. — Погодите, я вас узнала. Он вам букет вручал перед выступлением в мединституте. Вы, вроде, санитарка?

— Студентка медицинского, — возразила Вера. — Я была санитаркой. Ухаживала за Борисом, когда он в госпитале у нас лежал. На ноги его ставила. Когда он угодил в опалу и вынужден был работать дворником, приходила помогать ему мести дворы. А вы что сделали? Бросили его?

— Меня заставили, — смутилась Ольга.

— Любили бы — не бросили, — сказала Вера. — Для вас он столько сделал! До встречи с ним кем вы были? Обычной журналисткой, которую в «Известия» пристроил папа. С ним же написали книгу, в Союз писателей вас приняли. На премию Ленинского комсомола выдвинули. Он песни посвящал вам, пел их по телевизору. Но вы его предали… Убирайся! Здесь тебе не рады.

— Ты откуда знаешь? — возмутилась Ольга.

— Борис сказал. Как думаешь, почему я здесь? Разве не понятно?

Ольга всхлипнула и, повернувшись, убежала к лестнице. «Прилетела, сучка! — ругнулась Вера про себя. — От папочки узнала, что Борис теперь работает в ЦК. С таким-то можно жить. Да только хрен тебе! Его я не отдам!» Поработав в военном госпитале, Вера набралась от пациентов всяческих словечек. Вслух их не говорила, неприлично девушке, но мысли ведь никто не слышит…

Она вернулась в зал к гостям.

— Кто там приходил? — спросил Борис.

— Соседка, соли попросить, — сообщила Вера.

— Дала?

— Да, — она кивнула. — Отсыпала с запасом…

Эпилог

Вечером 9 марта 1994 года в ресторане «Советский» Москвы проходило торжественное мероприятие — праздновали 60-летие первого космонавта планеты, дважды Героя Советского Союза, генерал-лейтенанта Юрия Алексеевича Гагарина. Юбиляр, поседевший и полысевший, слегка раздавшийся в ширину, но не растративший своего космического обаяния, встречал гостей у входа в зал с накрытыми столами. Здоровался с ними, с некоторыми обнимался и приглашал занимать места. К ним гостей отводили дежурившие за его спиной официанты. В генеральском мундире, с двумя Звездами Героя и многочисленными орденскими планками под ними юбиляр выглядел представительно и празднично.

Гостей пришло много: космонавты и прочие друзья именинника, артисты и музыканты. Желающих поздравить Юрия Алексеевича набралось столько, что даже такой ресторан, как «Советский», не смог всех вместить. Пришлось сократить список. В правительстве максимально учли пожелания юбиляра (банкет проходил за счет государства), но и там развели руками:

— Юрий Алексеевич, не на улице же столы ставить! Для вас ничего не жалко, но сейчас же март, холодно. Да и как это будет выглядеть?

Но зато из числа артистов в ресторан попали знаменитости первой величины: Магомаев, Кобзон, Антонов, Анциферова, барды Окуджава и Высоцкий, вокально-инструментальные ансамбли «Синяя птица» и «Песняры». Они прибыли с инструментами, поскольку собирались петь для юбиляра. Сценарий вечера сочинили в Останкино, а еще его решили показать в записи по Центральному телевидению. Пусть страна увидит, как чествуют первого космонавта СССР. Да еще такой набор медийных персон! Все приникнут к экранам телевизоров, улицы в городах опустеют.

Поток приглашенных иссяк, и Гагарин растерянно затоптался на месте. Тут к нему подошел молодой мужчина в штатском и что-то сказал вполголоса. Юрий Алексеевич кивнул и направился к эстраде, у которой застыла Ангелина Вовк с микрофоном в руках — сегодня она вела вечер.

— Начинайте, Ангелина Михайловна, — сообщил ей Гагарин.

— Не приедет? — спросила популярная ведущая.

— Будет позже, — успокоил ее юбиляр. — Задерживается на работе. Просил начинать без него.

Вовк кивнула и поднялась на эстраду.

— Дорогие друзья! — объявила в микрофон. — Мы собрались сегодня здесь, в этом зале, по замечательному поводу…

Разговор Вовк с Гагариным не остался незамеченным гостями. Многие догадались, о чем говорил первый космонавт с ведущей. На вечере ожидалось присутствие Председателя Президиума Верховного Совета СССР и Генерального секретаря ЦК КПСС в одном лице. С юбиляром глава государства дружил, поэтому слух, что он непременно будет, ходил в узких кругах. Те же, кто знал генерального лично, а такие в зале имелись, разглядели за одним из столиков его семью: женщину лет сорока и двух сыновей. Старший был одет в мундир курсанта военного училища, младший — суворовца. Оба сына генерального выбрали стезю офицера. Имелась у него и дочь, но ее в зале не наблюдалась — маленькая еще.

Генеральный секретарь занял свой пост относительно недавно, после смерти Андропова в 1992 году.[85] Тогда вся страна вздрогнула от неожиданности. Новый генеральный оказался возмутительно молод, всего-то 44 года, и на фоне прежних кремлевских старцев выглядел мальчишкой. Его официальная биография, напечатанная в газетах, умещалась в два абзаца. Трудовую деятельность начал грузчиком в магазине, был художником в газете, дворником в Москве. Рядовая в общем биография для руководителя страны, если не вспоминать о возрасте. Почти все небожители начали когда-то рабочими. Но в отличие от них будущий генсек успел повоевать на Даманском, получив Звезду Героя в 19 лет. В 1970-м стал инструктором ЦК КПСС и в последующие годы подвизался в аппарате, где последовательно продвигался по служебной лестнице. Возглавлял сначала сектор, затем стал заместителем заведующего отделом, а впоследствии и его руководителем. Членом Политбюро и секретарем ЦК КПСС избран после съезда партии в 1990 году. Тогда многие заметили «юность» нового руководителя, но значения большого не придали. Андропов обновлял партийный аппарат жестко и решительно, и в те годы много молодых заняли высокие посты, хотя будущий генсек выделялся даже на их фоне. Но вот избрание его руководителем страны вызвало немало слухов.

Разговоров было много. Кто-то вспомнил давний эпизод. Едва став инструктором ЦК, будущий генсек взял два дня отпуска и отправился в Батуми, где сел в самолет, выполнявший рейс Батуми-Сухуми-Краснодар. На борту Ан-24 оказались террористы, отец и сын Бразинскасы, пожелавшие угнать его в Турцию. В салон нечестивая семейка протащила целый арсенал: пистолет, гранату и обрез ружья. Только ничего у них не вышло. Едва только, обнажив стволы, они озвучили свои требования стюардессе, как в салоне раздались хлопки. Головы обоих террористов окутали кровавые облачка, и они рухнули в проходе. С кресла в заднем ряду поднялся парень с пистолетом Макарова в руке. Подойдя к убитым, убедился, что они мертвы, подобрал оружие бандитов, разрядил его и спрятал в сумку террористов. Подтащив ее к дверям кабины, спросил у охреневшей от случившегося стюардессы:

— Как зовут тебя, красавица?

— Надя… Курченко, — пролепетала девушка.

— Долго будешь жить, Надежда, — улыбнулся неожиданный спаситель и добавил: — Передай пилотам: пусть ведут борт в Батуми. Сомневаюсь, что с таким-то грузом, — он кивнул на трупы террористов, — нас в Сухуми будут ждать с оркестром…

Самолет в аэропорту встретила толпа сотрудников милиции. Поднявшись по трапу, они замерли, увидав на полу салона два трупа в лужах крови.

— Кито их убил? — закричал майор в мундире, плотно облегавший его круглый, как футбольный мяч, живот. — Как?

— Это я, из пистолета, — пояснил все тот парень. — Это террористы, самолет пытались захватить.

— Сдать оружие!

— Счас, — парень усмехнулся. — Вы кто будете, майор?

— Начальник отделения транспортной милиции Батуми.

— Ну, а я инструктор ЦК КПСС. Вот служебное удостоверение, вот документы на оружие. Ствол легальный, и воспользовался я им правомерно, пресекая преступление.

— Это еще как следствие решит! — пробурчал майор.

— Вы надеетесь вести его в Батуми? — инструктор улыбнулся. — К вечеру здесь будет бригада из Москвы, что-то мне подсказывает, что приедут люди с генеральскими погонами. Так что запасайтесь вазелином.

— Для чиго? — не понял собеседник.

— Говорят, что помогает, когда клизму с патефонными иголками пропишут, — объяснил инструктор. — Вы еще не поняли, майор? На подведомственной вам территории бандиты беспрепятственно пронесли оружие на борт. Два ствола, гранату. В сумке там лежат. Не случись меня в салоне, они б угнали самолет. В Турцию как будто собирались. Да еще б народу постреляли кучу. Там патронов в сумке, как у дурака махорки …

Случай этот натворил немало шума в СССР. КГБ с милицией ходили на ушах. Все вдруг разом убедились, что угнать советский борт к проклятым буржуинам — дело легкое до безобразия. Ведь никто не контролирует ручную кладь у пассажиров, можно пронести с собой хоть автомат. Личный обыск подозрительных? Да о чем вы? Нет такого.

Меры были приняты мгновенно. В аэропортах начали производить досмотр клади пассажиров и нередко — их самих. В салонах самолетов, совершавших рейсы у границ страны, занимали кресла молодые, крепкие парни с пистолетами в подмышечных кобурах. Таким образом удалось предотвратить несколько угонов самолетов. Позже в аэропортах появились рамки, реагирующие на металл на теле пассажиров или в багаже. Рамки спешно разработали советские НИИ, и их стали выпускать серийно. Только все это случилось позже. А пока же у инструктора ЦК, нашумевшего в Батуми, по возвращению его в Москву состоялся долгий разговор с Андроповым. Секретарь ЦК вызвал подчиненного для объяснений. Что они там обсуждали, не известно было никому. Только вдруг доверенный человек Андропова посетил психоневрологический диспансер Минска, где изъял одну историю болезни.

Аппаратчики в ЦК заметили, что доверие Андропова к новому инструктору стало всеобъемлющим. Все его инициативы секретарь ЦК поддерживал. Ситуация в культуре СССР начала меняться на глазах. На экранах телевизоров замелькали новые певцы и композиторы, с полок сняли некогда отправленные туда фильмы, а журналы и издательства напечатали произведения авторов, которых прежде игнорировали. Поменялось руководство творческих союзов. В отношении творцов и исполнителей внедрили принцип: почести и деньги достаются тем, кто востребован народом, а не трется возле генералов от литературы, музыки и прочего художества. Лучшие таланты охотно выпускали за границу — пусть покажут загнивающим в своем капитализме буржуинам образцы советского искусства. Кое-кто не возвращался, но к такому в СССР относились удивительно спокойно. В публикациях на эту тему сообщали, как жили беглецы в Союзе. Удивительно, но получалось, что они отнюдь не бедствовали. Многие имели роскошные квартиры, отличную заплату, дачи и машины. Прочитав такое, труженики морщились: «С жиру бесятся, козлы!» Вдобавок, беглецов в редакциях не забывали, через год иль два к их судьбам возвращались, сообщая, как они устроились в «свободном мире». Получалось, перебежчики больше потеряли, чем нашли. Постепенно такие случаи прекратились. Зачем бежать? Хочешь год-другой выступать перед зарубежной публикой? Нет вопросов. Заработал там немало долларов и фунтов? Заплати налог и спи спокойно, потому что эти доллары никто не заберет. Положи их в банк (советский, разумеется) и сними со счета, сколько хочешь, если снова едешь за границу. Если вдруг понадобятся деньги в СССР, банк приобретет твою валюту за рубли по очень выгодному курсу. Накупил друзьям подарков за границей? На таможне их пропустят без вопросов, если предъявишь декларацию с вписанной в нее суммой долларов, которые ты вывез из страны. А вот станешь эти вещи продавать по спекулятивным ценам, извини, товарищ, но получишь срок.

Разумеется, такие перемены не понравились ряду членов творческих союзов — тем, кто потерял сытную кормушку. Мутной рекой в ЦК КПСС поплыли жалобы. Некоторые были коллективными и подписаны людьми известными в стране, со званиями, наградами. Разбираться с ними ездил молодой инструктор.

— Непонятна мне ваша позиция товарищи, — заявлял собравшимся творцам. — «Искусство принадлежит народу, — говорил Ленин. — Оно должно уходить своими глубочайшими корнями в самую толщу трудящихся масс. Оно должно быть понято этими массами и любимо ими». Следуя заветам Ильича, ЦК партии постановил, что отныне лишь народ решает, чьи произведения его достойны. Вы популярны, вы востребованы — получите гонорары, почести и славу. Нет — идите тренируйтесь. Почему доярка или токарь на заводе на работу ходят ежедневно, где и трудятся до пенсии, литератор же, издавший книжку, может сытно есть и мягко спать, сочинительством себя впоследствии не утруждая. Разве это справедливо?

— Книгу написать — это не коров за сиськи дергать, — возразил ему Георгий Марков.[86] — Сложный, творческий процесс. И бывает, что писатель, сочинив шедевр, без остатка вложит в него весь талант. Ну, а далее писать не получается.

— Сколько таких случаев у вас в Союзе? Перечислите шедевры и их авторов.

— Ну… — замялся Марков.

— Помогу, — сказал инструктор. — Шолохов, к примеру. Правда, сочинил он не одну книжонку, а целых шесть томов — эпопеи «Тихий Дон» и «Поднятая целина». Гениальные произведения. Они написаны давно, но их переиздают, потому что люди Шолохова любят и хотят его читать. Только вот существовавший ранее порядок начисления литературных гонораров оставлял живого классика без денег. Получал всего десятую часть от ставки.[87] Персонально для него пришлось принимать специальное постановление правительства. Но теперь любой писатель будет получать, как Шолохов. При одном условии: если переизданная книга разойдется в магазинах. Нет — придется написать другую. Так что я могу вас успокоить: шедевр не пропадет, и его автор будет жить достойно.

Бурный разговор с инструктором состоялся и в Союзе композиторов. Там дошло до оскорблений.

— Что ты понимаешь в музыке, мальчишка? — воскликнул разъяренный Хренников. — Думаешь, раз сочинил десяток песен, так уже и композитор? Выскочка!

— Композитором себя не числю, Тихон Николаевич, — инструктор не смутился. — Заявления о вступлении в ваш Союз не подавал. И не буду — так же, как в Союз писателей, художников, хотя предложения от них мне поступали. Жаль, что разговор у нас не получился. Вижу, руководство вашего Союза не желает подчиняться воле партии. Доложу об этом секретарю ЦК КПСС. До свидания, товарищи!

— Надо было предложить ему вступить в Союз, — заметил Кабалевский, когда гость ушел. — Теперь последуют оргвыводы.

— Ничего он мне не сделает, — ответил Хренников. — Подумаешь, инструктор! Сам в ЦК пойду. Я лауреат трех Сталинских премий, а вдобавок Государственной. Кто он по сравнению со мной?

Хренников ошибся. Не прошло недели, как вышло постановление Политбюро ЦК КПСС о серьезных недостатках в деятельности Союза композиторов. Спешно созванное правление творческого объединения переизбрало свой секретариат, отстранив от управления Союзом Хренникова и еще с десяток одиозных деятелей. С предложением кандидатур в секретариат на заседании правления выступил все тот же молодой инструктор.

— Мне поручено напомнить вам, товарищи, — заявил в финале своей краткой речи, — что материальные ценности в стране создают простые люди. Те, что трудятся в полях, на стройках, на заводах. Их ударный труд дает всем вам возможность создавать великие произведения. Но раз так, они принадлежат народу, который их и оплатил. И ему решать, чьи творения им ближе и кому какие почести воздать. К сожалению, отдельные руководители творческих союзов, воспарив на лаврах, думают, что это их прерогатива. Дескать, творчество близких нам товарищей мы будем продвигать на сцену, телевидение, радио, а других, нам неугодных, близко не допустим. Негодная позиция! И еще. Особо подчеркну, халтура не прокатит. Если вы решили сочинить произведение об обычных тружениках, то оно должно быть ярким и талантливым. Просто обозначить тему, дав ответ на конъюнктуру — путь неверный. Не поймут и не похвалят. Партия такого подхода не приемлет…

Переменами в культуре все не ограничилось. Изменилась и партийная идеология. Постепенно из нее исчезли догмы, штампы. В городах с домов снимали лозунги с призывами, а то ведь доходило до абсурда. Как вам лозунг «Наша цель — коммунизм!» на крыше здания артиллерийского училища? В дни революционных праздников перестали вешать на домах огромные портреты кремлевских правителей. Да и на демонстрациях их больше не носили. Андропов продавил это решение на Политбюро, объяснив, что население видит в этом возвращение к эпохе культа личности. На идеологические должности в партийных комитетах стали подбирать специалистов, умеющих говорить с людьми доходчиво и просто. Тех, кто лишь бубнил с трибуны фразы из партийных методичек, отстраняли от работы.

В отношении подрастающего поколения упор в стране сделали на патриотическое воспитание. Это было раньше, но работа велась зачастую формально. Подходы изменили. В школах увеличили число часов на начальную военную подготовку. Теперь любой выпускник мог не только разобрать и собрать автомат Калашникова, но и стрелять из него. Девушек учили оказывать первую медицинскую помощь. На каникулах школьники отправлялись в походы по местам боев. В стране набирало силу движение поисковиков. Государство это поощряло, выделяя необходимые средства. Поисковики находили останки погибших солдат, которые позже торжественно перезахоранивали в братских мемориалах. В этом деле молодежи охотно помогали ветераны. Вечерами у костров они рассказали о боях, о том, что пережили в те годы… В серии «Помню» выходили книги воспоминаний фронтовиков, над которыми работали лучшие писатели и журналисты. Проект находился под эгидой ЦК КПСС, и средств на него не жалели. На основе этих книг снимали документальные сериалы и художественные фильмы. Здесь особо отличались белорусы, их киностудию стали шутливо называть «Партизанфильм».[88]

Реформировали армию. Для начала сократили ее численность, перестав призывать солдат по принципу «лишь бы были». Ранее судимым и парням с плохой характеристикой дорогу в армию закрыли. Все два года службы для солдата проходили в боевой учебе. Радикально разобрались с дедовщиной, для уволенных в запас действовали значимые льготы. Список их существенно расширили. Части постоянной боевой готовности состояли сплошь из сверхсрочнослужащих. Им платили, как выпускникам училищ министерства обороны, опытный сержант зарабатывал не меньше командира взвода, а порой — и больше. Престиж военной службы в СССР вырос до небес. Военкоматы осаждали толпы из желающих служить…

Поменялось отношение и к религиям страны. Перестали их гнобить, в частности, налогами. Верующим выделяли землю для строительства церквей и монастырей, и они росли как на дрожжах. Институт научного атеизма перепрофилировали в институт религиоведения, а соответствующие кафедры в вузах упразднили.

— Мы проанализировали судьбы подготовленных на кафедрах специалистов, — объяснил на пленуме ЦК этот факт Андропов. — Выяснилось, что многие пошли в священники. Это что ж получается, товарищи? Мы работаем на церковь? А она ведь отделена от государства. Пусть сама готовит будущих попов. Скажем честно: многолетняя пропаганда атеизма в стране не дала результата. А тогда вопрос: она нужна? Приведу пример из истории царской России. В ней православие было государственной религией и всячески насаждалось. Но когда в 1917 году Временное правительство сделало обряд причастия в армии добровольным, к нему стало прибегать лишь 16 процентов солдат. У нас верующих в три раза меньше в процентном отношении. Стоит ли овчинка выделки и расхода средств? Как нам эти пять процентов помешают строить коммунизм? Да к тому ж они мешать не собираются. Наши верующие — патриоты СССР. Учатся, работают, как прочие советские граждане. Ну, а то, что верят в бога, так это их личное дело…

Разумеется, не все шло гладко. Было много недовольных, и в ЦК летели жалобы. Разбираться с ними ездил молодой инструктор, только вел себя он нестандартно. Первым делом отправлялся в трудовые коллективы, где беседовал с рабочими, членами КПСС и беспартийными. На основе этих встреч писал служебные записки. После них нередко забуревшие секретари обкомов и горкомов теряли свои должности. А в подведомственных им прежде регионах в магазинах появлялось мясо, молоко и прочие продукты. В результате у инструктора в стране и партии сложилась репутация довольно специфическая. Местные начальники его боялись, ненавидели и проклинали. Как-то раз в Тбилиси на него напали вечером на темной улице неизвестные с ножами. Но убить не получилось — под одеждой у инструктора был бронежилет. Легкий, но удар ножа он выдержал. Одного из нападавших инструктор застрелил, а второго, ранив в руку, утащил к себе в гостиницу. Оттуда позвонил в Москву. После этого, заперев в ванной пленника, забаррикадировался в своем номере. Прилетевшее местное начальство не впускал, несмотря на все их просьбы и угрозы, отвечая, что патронов у него в достатке и стреляет он умело. Через несколько часов в Тбилиси спецбортом прилетел спецназ — группа «А»,[89] созданная здесь немного раньше, чем в знакомой нам истории. Взяв инструктора и пленника в кольцо, она вывела их из номера, а затем доставила на аэродром, где уже садились транспортные самолеты с солдатами и офицерами из дивизии Дзержинского. К утру все партийные и государственные учреждения Тбилиси были взяты под контроль. Следом начали работу следователи Генеральной прокуратуры… Результатом стало отстранение от должностей руководителей Грузинской ССР, были сделаны и другие жесткие оргвыводы.

… В 1976 году Брежнев перенес клиническую смерть. И, едва оправившись, попросился у товарищей по партии в отставку. В этот раз ему пошли навстречу, и генсеком стал Андропов. Вот тогда и началось. Аресты, громкие процессы, приговоры… Скверну в партии, торговле, министерствах бывший председатель КГБ вычищал решительно и жестко. Его молодой помощник и здесь заметно отличился. Он не раз в сопровождении бойцов из группы «А» выезжал на задержание больших начальников. Там случались перестрелки — мафия сдаваться не хотела. При таком раскладе правая рука Андропова давал команду: «Работаем на поражение. Живьем не брать!». После нескольких таких расправ (что подробно освещалось в прессе) его начали бояться даже высшие чиновники страны. Имя и фамилию помощника Андропова они произносили с дрожью в голосе.

А народ? Народ рукоплескал. Недовольство властью на местах у многих лилось через край. Ну, а тут дождались, наконец! Ведь одновременно с наведением порядка в управлении в стране пошли реформы. Основные — в экономике. Предприятиям предоставили широкие права, но одновременно и повысили ответственность за результаты их работы. Разрешили деятельность производственных и других кооперативов, уравняв их в правах с государственными предприятиями на снабжение сырьем и материалами. Появились частные предприниматели в области услуг: парикмахеры, фотографы, портные… Многие и раньше занимались этим делом, только нелегально, но теперь их не преследовали, более того, им выделяли помещения, помогали с оборудованием и материалами. Насчет этого партийные комитеты всех уровней получили жесткие инструкции. Колхозникам выделяли в пользование земли для подсобного хозяйства, при желании заняться разведением скота — и луга для выпаса и заготовки сена. Снабжали комбикормом — при условии сдачи молока и мяса государству. Разобрались и с колхозами. Освободив руководителей хозяйств от мелочной опеки, требовали только результат. Дал стране продукции побольше — получи поддержку и награду. Нет? Снимай пиджак и бери вилы в руки. Перекидывать тебя с хозяйство на хозяйство, как оно бывало прежде, более не будут. И плевать на то, что коммунист. С них и спрос построже… Постепенно, но проблема с продовольствием в стране сошла на нет.[90] Многое в стране менялось, и людям это нравилось…

Отметился будущий генсек и на международной арене. В начале 80-х начались инспирированные Западом волнения в Польше. Разбираться с этим в Варшаву Андропов отправил своего верного помощника. Тот, собрав руководство ПОРП,[91] объявил:

— Товарищи из ГДР горят желанием оказать содействие польским коммунистам, для чего ввести на вашу территорию свои войска. А за помощь просят возвратить немецкому государству их земли, которые стали польскими после Второй мировой войны. Обещают навести здесь орднунг. Руководство СССР склонно согласиться с этой просьбой.

— То не можно! — возопил Станислав Каня, возглавлявший в это время ПОРП. — Это наши земли!

— Но до этого принадлежали немцам. А Варшава некогда была российским городом. Мы в Москве об этом не забыли. Шестьсот тысяч советских солдат отдали свои жизни за свободу и независимость Польши. СССР не допустит появления здесь баз НАТО. Так что отдадим ГДР Силезию, а оставшиеся территории присоединим к БССР. Машеров будет только рад. Поляки вас проклянут. Если не хотите этого, начинайте шевелиться. Помощь вам окажем…

Дважды объяснять не довелось. Власти Польши стали действовать решительно и жестко. Заводил смутьянов подмели мгновенно. Адреса, пароли, явки польской службе безопасности были хорошо известны. В этом им неоценимую помощь оказали КГБ и «Штази».[92] Оказалось, что они сотрудничают в этом направлении с поляками давно и плотно. Арестованных судили быстро, без особых церемоний и отвешивали им сроки за измену государству. Разобрались и с костелом. Для начала обрубили ему связи с Ватиканом, а потом и вовсе в Польше появилась независимая церковь. Кто с таким не соглашался, высылали за границу. Почему б и нет? Священников у Ватикана не хватает, многие в Европе не желают принимать обет безбрачия. Ну, а тут готовые ксендзы. Забирайте…

Постепенно Польша успокоилась. В стране прошли реформы, как и в прочих государствах СЭВ[93]. В их столицах тоже появлялся аппаратчик из ЦК КПСС. Экономика стран народной демократии заработала живей и эффективней, что заметно успокоило их население. А попытки Вашингтона раскачать его на бунт пресекались жестко…

Два последних года перед смертью Андропов практически не выходил из клиники. Пересадка почек, а затем гемодиализ… Молодой секретарь ЦК КПСС все это время руководил страной де-факто. Но об этом знали лишь немногие, потому избрание его генсеком для общественности стало неожиданным. Заняв эту должность, молодой руководитель вновь отправился к рабочим и колхозникам. Говорил с ними о проблемах, спрашивал о том, что их волнует и чего б они желали изменить в стране. Обещая, выполнял. Встречи эти освещало телевидение. Такое поведение генсека, необычное для прежних кремлевских руководителей, людям очень приглянулось. Мало этого, молодой секретарь стал устраивать пресс-конференции, на которые могли приехать журналисты даже из райцентров. Стиль таких мероприятий был свободный, их участник мог задать любой вопрос, в том числе и неудобный, и никто его за это не преследовал. Более того, сообщения о непорядках на местах тут же принимались к сведению, и реакция на них следовала быстрая и жесткая.

… Вечер юбиляра в ресторане подходил к зениту, когда в зал скользнули парни в штатском и, стараясь не светиться, заняли места у стен. А затем туда же бодрой походкой вошел мужчина в деловом костюме. Лет за сорок, стройный и подтянутый. Выглядел он моложаво. Только поседевшие виски, да изморозь, тронувшая волосы, выдавали возраст запозднившегося гостя. По проходу между столиками он направился к эстраде, и ведущая его заметила.

— Уважаемые товарищи! — объявила в микрофон. — К нам на праздник прибыл генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, всеми нами уважаемый Борис Михайлович Коровка! Поприветствуем его!

Гости в зале встали и захлопали владоши. А Коровка, взбежав по ступенькам на эстраду, повернулся к ним.

— Прошу меня простить опоздание, — сказал, взяв микрофон у Вовк. — Работа… — он развел руками. — Юрий Алексеевич, дорогой, поднимись ко мне.

Гагарин встал с ним рядом.

— Для начала я исполню поручение Президиума Верховного Совета СССР, — сказал генсек. — За заслуги перед Родиной и в честь 60-летия со дня рождения Юрий Алексеевич Гагарин награжден орденом Октябрьской Революции.

Он взял у подскочившего к нему помощника бордовую коробочку, извлек из нее красивый орден и прикрепил его на китель генерала.

— Поздравляю! — он пожал руку юбиляру и обнял его. Затем повернулся к залу. — Такой награды у Гагарина раньше не было, — сказал с улыбкой. — Теперь имеется.

В зале засмеялись. Орденов — советских, иностранных, у космонавта было море, их планки на его груди сияли многими рядами, так что подобрать ему награду было делом непростым.

— Понимаю, что слов хороших юбиляру сказали здесь немало, — продолжал генсек. — Не буду повторяться. Скажу одно, я счастлив, что стою с ним рядом здесь, на этой сцене. О таком я даже в детстве не мечтал. Юрий Алексеевич проложил для нас дорогу в космос, он столько сделал для страны, что перечислить даже трудно. Спасибо тебе, светлый человек! Мне трудно подобрать слова, чтоб выразить свою признательность…

— Так спойте! — раздалось из зала. — Давно не слышали.

От неожиданности все притихли. Коровка обшарил взглядом столики, разглядел улыбавшегося Магомаева с дымящейся сигаретой в руке и шутливо погрозил ему пальцем. В зале засмеялись.

— Спой, Борис Михайлович! — внезапно попросил Гагарин. — Ту песню, что недавно пел у меня в гостях.

— Хорошо! — кивнул генсек. — Но ты останешься со мной и будешь подпевать. Не одному мне отдуваться.

Он обвел взглядом зал.

— Владимир Семенович, одолжи гитару.

Высоцкий встал и принес генсеку инструмент. Тот взял и пробежался пальцами по струнам.

Темною ночью никак не могу я уснуть.
Звезды в безоблачном небе так ярко сияют.
Здесь я когда-то родился и здесь я живу.
И я уверен, что лучше страны не бывает… [94]
Гагарин подхватил припев:

Там, где поет душа,
Там, где легко дышать
И дарят свет места родные.
Сердце я не предам,
Знаю, я все отдам,
Чтобы жила моя Россия…
За своим пультом, обалдев, смотрел на это режиссер первого канала. Поющий генеральный секретарь! Да еще с Гагариным! Нет, он знал, что некогда Коровка выступал на сцене. Архивную запись концерта в честь 25-летия Победы иногда показывали по телевидению. Но это было так давно, режиссер тогда еще в школу ходил. Да, песня «Встанем» неизменно звучала 9 мая по ТВ и радио, но исполнял ее Магомаев. А сейчас… Спохватившись, режиссер дал команду операторам, и две камеры из трех развернулись к залу. Надо снять реакцию гостей. Это будет бомба! Сюжет покажут по всему миру. Там генерального знают и уважают. Хотя многие боятся, до дрожи и мокрых штанов…

Ни режиссер, ни никто другой в зале, да и во всей стране не подозревал, что эту песню генеральный секретарь увидал во сне. Красивый, стройный парень с белыми волосами пел ее в кругу своих родных. Борис его сразу узнал, а после понял, что это прощальный привет из прошлой жизни. Он их более не получит, история изменилась. Тот парень сочинит другие песни. О любви к женщине, к Родине — о чем угодно, но не о войне…

Слова песни Борис запомнил. После подобрал мелодию на гитаре — он играл на ней в редкие минуты отдыха. Как-то спел в гостях у Гагарина. Песня понравилась, и вот теперь юбиляр попросил… Как ему отказать? А тем временем гости в зале подхватили припев:

Там, где поет душа,
Там, где легко дышать
И дарят свет места родные.
Сердце я не предам,
Знаю, я все отдам,
Чтобы жила моя Россия…

Конец романа и цикла. Продолжения не будет!

Благодарю за помощь своих бета-ридеров: Владислава Стрелкова, Михаила Бартоша и Елену Оськину. Они помогли сделать эту книгу лучше. Отдельная благодарность Анатолию Матвиенко. Его подсказки и поправки трудно переоценить. Спасибо вам, друзья!

Примечания

1

В то время паспортисток при ЖЭКах не имелось, и такой звонок удивления не вызывал.

(обратно)

2

Определителей телефонных номеров — АОН, тогда не существовало.

(обратно)

3

Стихи Николая Заболоцкого.

(обратно)

4

Отсылка к популярному в то время роману Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина». Гиперболоид — предвестник современных лазеров.

(обратно)

5

Подробности см. в первой книге цикла.

(обратно)

6

Нынешняя художественная академия имени Сурикова в Москве.

(обратно)

7

«Спидола-10» в то время стоил 80 рублей 50 копеек, то есть больше средней зарплаты уборщицы или грузчика.

(обратно)

8

Автор слов Игорь Матвиенко.

(обратно)

9

В Минске до сих пор стоит башня, которая во времена существования СССР использовалась для глушения западных радиостанций. В настоящее время используется для мобильной связи.

(обратно)

10

Райцентры на границе Беларуси. Глухомань.

(обратно)

11

Сорам — стыд. «Стыдно вам!»

(обратно)

12

201-я статья Уголовного Кодекса БССР 1960 года — хулиганство.

(обратно)

13

То есть в следственный изолятор.

(обратно)

14

Имеется в виду ст. 200 УПК БССР, предусматривавшая ознакомление обвиняемого и его защитника с материалами уголовного дела перед направлением дела прокурору и далее в суд, финальная часть предварительного расследования. В современном уголовном процессе РБ и РФ производится по схожим правилам.

(обратно)

15

А.А. Аграновский — популярный советский журналист, очерки которого в СССР зачитывали до дыр. Старший брат не менее знаменитого В.А. Аграновского, работавшего в газете «Комсомольская правда».

(обратно)

16

Лев Николаевич Толкунов возглавлял в то время редакцию «Известий».

(обратно)

17

Н.С. Хрущев. Он действительно проводил такую кадровую политику. Для примера. Главным редактором главной партийной газеты БССР «Советская Белоруссия» в 60-е стал А.К. Зинин, которому на момент назначения на эту должность было 28 лет. Редактором, к слову, он был замечательным.

(обратно)

18

БелТА — Белорусское телеграфное агентство. Во времена СССР и в настоящее время — ведущий информационный ресурс Беларуси.

(обратно)

19

Судьи основного звена советской судебной системы — районного (городского) народного суда избирались населением. Но формально. Фактически же судей назначали. Народных заседателей избирали на собраниях трудовых коллективов и ветеранских организаций. Среди них было много пенсионеров.

(обратно)

20

Приговор в советском районном (городском) суде выносился большинством голосов трех судей, участвующих в процессе: председателя, профессионального судьи, и двух народных заседателей. Права у всех были одинаковыми, так что, если заседатели настоят на своем мнении, судье придется выполнить их волю. Хотя ситуация, прямо скажем, редкая. Не случайно зэки называли заседателей «кивалами» — от слова «кивать», соглашаться.

(обратно)

21

В СССР того времени яростно обличали «реакционную и агрессивную политику сионистского государства Израиль», соответственно поощряя предрассудок, что все евреи — сионисты.

(обратно)

22

ЦУ — ценное указание.

(обратно)

23

В то время подсудимых еще не засовывали в стальные клетки, они сидели на скамье под надзором конвоя.

(обратно)

24

Во времена СССР обвинительное заключение оглашал судья, а не прокурор.

(обратно)

25

В то время Минского городского суда еще не было (создан в 1978 году). Его функции выполнял областной суд.

(обратно)

26

УСО — уголовно-судебный отдел.

(обратно)

27

По рангу равен майору в армии.

(обратно)

28

Статья 172 УК БССР 1960 года: «Привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности. До трех лет. При отягчающих обстоятельствах (искусственное создание доказательств обвинения среди прочего) — до 10лет.

(обратно)

29

Это так. Не знаю, как сейчас, но в то время приговор судья писал заранее. Есть даже анекдот на эту тему. Подсудимый говорит судье: «Я вижу, что вы пишите приговор, хотя суд еще не завершился. Как же так?» «Ты первоход, — отвечает судья, — поэтому не знаешь: твой приговор уже давно написан. А этот — к следующему делу».

(обратно)

30

Незаконное частное предпринимательство в СССР являлось преступлением, за которое сурово карали. А законных не было.

(обратно)

31

В отличие от США, где встреча судьи, прокурора и адвоката перед вынесением приговора, — дело обычное.

(обратно)

32

Стихи Роберта Рождественского.

(обратно)

33

«Вертушка» — разговорное название закрытой системы партийной и правительственной телефонной связи в СССР.

(обратно)

34

В.И. Шарапов возглавлял в то время Минский горком КПБ.

(обратно)

35

Партийный этикет того времени предписывал номенклатуре обращаться к члену партии по имени и отчеству, но на «ты». Но это соблюдалось не всегда.

(обратно)

36

Ныне не существует. Хорошее было кафе!

(обратно)

37

Стояла такая стекляшка на улице Ленина в период СССР. Мороженое там подавали вкуснейшее. Ныне на этом месте расположена гостиница «Европа».

(обратно)

38

Стихи Леонида Дербенева.

(обратно)

39

Автор — Владимир Кузьмин.

(обратно)

40

Стихи Ольги Фокиной.

(обратно)

41

407 уроженцев Белоруссии были удостоены звание Героя Советского Союза в Великую Отечественную войны, плюс 7 из них — дважды. Многие погибли на войне, кое-кто проживал в других республиках СССР, так что в самой БССР в 1969 году Героев оставалось не так уж много, может, сотня-две.

(обратно)

42

Так было в СССР. Наличие близких родственников даже с погашенной с судимостью, закрывало претенденту путь во власть. Доходило до абсурда: мужчина бросил с семью с маленьким ребенком и исчез на просторах большой страны. Сын его не знал совсем. Вырос и захотел работать в милиции. Проверили по базам, узнали, что у отца есть судимость, отказали.

(обратно)

43

Медаль «Партизану Отечественной войны».

(обратно)

44

Сергей Владимирович Гришин, прославленный советский партизан, Герой Советского Союза. После войны многие белорусские партизаны служили в органах внутренних дел. Не имея нужных знаний и опыта, дров они наломали много.

(обратно)

45

Нынешняя практика дарить невесте колечко с бриллиантом пришла к нам с Запада. В СССР того времени о таком обычае не знали.

(обратно)

46

В 1967 году дочь Сталина, Светлана Аллилуева, эмигрировала в США, попросив в посольстве этой страны в Индии политического убежища.

(обратно)

47

В доме № 4 по улице Старая площадь располагалось здание ЦК КПСС.

(обратно)

48

В 1962 году в Новочеркасске, а в 1967 в Слуцке случились массовые беспорядки, приведшие к многочисленным жертвам — в том числе и среди сотрудников правоохранительных органов. Причем, беспорядки в Слуцке случились из-за слишком мягкого по мнению толпы приговора (8 лет колонии) в отношении бывшего заведующего отделом Слуцкого горисполкома, избившего рабочего, вследствие чего тот умер. Было сожжено здание суда, погиб офицер милиции, женщина-судья, многие сотрудники правоохранительных органов были искалечены.

(обратно)

49

Н.А. Щелоков в то время занимал должность министра внутренних дел СССР, Р.А. Руденко — генерального прокурора.

(обратно)

50

К слову, да. Воевал Брежнев храбро.

(обратно)

51

В то время двухкомнатную квартиру выделяли семье с двумя детьми. Так что награда очень щедрая.

(обратно)

52

Кто не в курсе: от мотоцикла до малого грузового автомобиля.

(обратно)

53

ЦКБ — Центральная клиническая больница Четвертого главного управления Минздрава СССР. Клиника и поликлиника для советского начальства.

(обратно)

54

В реальности воспоминания Брежнева с таким названием были опубликованы в 1978 году. Была еще одна «Малая земля», изданная в 1971 году, но этот сборник рассказов и очерков, написанный участником тех событий, внимания не привлек из-за слабого таланта автора.

(обратно)

55

Всего за бои на острове Даманском было награждено 300 человек, из которых 59 — посмертно. Награждение происходило в два этапа.

(обратно)

56

Слова Валерия Сауткина.

(обратно)

57

ГГ получил квартиру в так называемой «Башне Вулыха». В то время их только начали строить в Москве. По тем временам жилье считалось шикарным и предназначалось для особо заслуженных людей.

(обратно)

58

ВУОАП — Всесоюзное управление по охране авторских прав, предшественник ВААП, которое появилось в 1973 году.

(обратно)

59

С 1973 года — «Служу Советскому Союзу».

(обратно)

60

Главпур — Главное политическое управление Советской армии и Военно-морского флота. Напрямую курировало деятельность тележурналистов, снимавших сюжеты для рубрики «Для воинов Советской армии и флота».

(обратно)

61

Слова Николая Добронравова.

(обратно)

62

Цикл этих передач выходил в 1972–1987 годах.

(обратно)

63

Такое было в СССР, и не только в «Известиях». Разумеется, для отдельной группы журналистов, как правило, мэтров. Или близких к руководству.

(обратно)

64

Это правда. Н.Н. Яковлев, пожалуй, один из самых ярких и оболганных позднее публицистов СССР. В доказательство достаточно прочитать о нем статью в Википедии. Сплошная ложь и мерзость. Яковлев в своей книге «ЦРУ против СССР» посмел нелицеприятно высказаться о жене академика Сахарова Елене Боннэр, за что впоследствии был подвергнут остракизму либерастией. На святое покусился!

(обратно)

65

В доказательство рекомендую посмотреть книгу Н.Н. Яковлева «19 ноября 1942 года». Пожалуй, никто так интересно не писал о Сталинградской битве. Не менее увлекательна и его книга о нападении японцев на Перл Харбор.

(обратно)

66

В то время Иосиф Кобзон еще не был столь популярен, как последующие годы.

(обратно)

67

Подробности этой истории легко найти в интернете.

(обратно)

68

Стихи Николая Добронравова.

(обратно)

69

В то время «Голубой огонек» выходил трижды в год: на Новый год, 8 марта и 1 мая.

(обратно)

70

Автор — Игорь Николаев.

(обратно)

71

Артем Драбкин, сын фронтовика, руководитель интернет-проекта «Я помню», автор книг воспоминаний ветеранов, сценариев документальных фильмов и сериалов.

(обратно)

72

Дочь и жена Брежнева.

(обратно)

73

«Лейтенантской прозой» в СССР называли произведения (большей частью — повести) писателей фронтовиков: Некрасова, Быкова, Бакланова, Курочкина, Богомолова, Бондарева и других. На войне они были младшими офицерами.

(обратно)

74

«Джи ай», от аббревиатуры GI (Government Issued, «выпущено правительством»), жаргонное прозвище американских солдат.

(обратно)

75

Кто такие Кукрыниксы предлагаю читателям погуглить самостоятельно. К слову, в Википедии о них, конечно, написали гадость. Добрались даже до художников. Кто-то еще верит, что отношении России не ведется информационная война?

(обратно)

76

Кстати, да. Литературное дарование встречается гораздо реже, чем талант художника и музыканта. Почему так происходит, неизвестно.

(обратно)

77

Главный редактор Главной редакции музыкальных программ Центрального телевидения СССР в те годы.

(обратно)

78

Ю.В. Силантьев, в то время — художественный руководитель и главный дирижер Эстрадно-симфонического оркестра Центрального телевидения и Всесоюзного радио.

(обратно)

79

Дмитрий Борисович Кабалевский, советский композитор, Герой Социалистического труда. Автор опер, балета, симфоний и других сочинений в жанре классической музыки.

(обратно)

80

«Гонками на лафетах» называли цепь похорон генеральных секретарей ЦК, старт которым дал Брежнев. Гробы руководителей страны к местам упокоения везли на орудийных лафетах.

(обратно)

81

Статья 226 УК РСФСР в редакции 1960 года. «Организация или содержание притонов для распития спиртных напитков, а равно систематическое предоставление помещений для этих целей наказывается лишением свободы на срок до двух лет, или исправительными работами на тот же срок, или штрафом до трех минимальных месячных размеров оплаты труда».

(обратно)

82

Обычная практика того времени: попавшие в опалу деятели культуры писали покаянные письма в ЦК. Высоцкий, кстати, тоже писал. И режиссер Любимов…

(обратно)

83

Трест «Москвошвея» в СССР выпускал мужские костюмы строгого покроя. В 60-е годы переименован в объединение «Большевичка», хотя термин «москвошвеевский» существовал еще долго.

(обратно)

84

Тем, кто возмутится и скажет, что такого в СССР быть не могло, рекомендую погуглить историю песни «Враги сожгли родную хату». Даже «День Победы» пробился к зрителям с большим трудом. А всеми любимый фильм «Кавказская пленница» вышел на экраны только благодаря личному вмешательству Брежнева. И таким примерам несть числа.

(обратно)

85

В реальной истории скончался в 1984 году.

(обратно)

86

В то время секретарь правления Союза писателей СССР.

(обратно)

87

Так было в СССР. Ставка гонорара за каждое переиздание книги в СССР снижалась по сравнению с базовой — 80 процентов, 60, 40… доходя до 10. Сейчас такое кажется бредом. Поэтому правительством СССР персонально для Шолохова был установлен особый порядок выплаты гонорара.

(обратно)

88

Как и в реальной истории, к слову.

(обратно)

89

Группа «А» больше известная, как «Альфа», в реальной истории была создана в 1974 году.

(обратно)

90

Для тех, кто будет утверждать, что с колхозами такое невозможно, приведу пример Беларуси. Сохранив по сути советскую структуру сельхозпредприятий, страна не только полностью закрывает свои потребности в продовольствии, но и успешно экспортирует его. В 2022 году продали на 8,3 млрд. долларов. Небольшая страна, черноземов не имеет…

(обратно)

91

ПОРП — Польская объединенная рабочая партия.

(обратно)

92

«Штази» — неофициальное название Министерства государственной безопасности ГДР.

(обратно)

93

СЭВ — Совет экономической взаимопомощи.

(обратно)

94

Слова Ярослава Дронова, он же Шаман.

(обратно)

Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Эпилог
  • *** Примечания ***