КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 420417 томов
Объем библиотеки - 569 Гб.
Всего авторов - 200632
Пользователей - 95540

Впечатления

каркуша про Кошкина: Как Розочка замуж выходила (Юмористическая фантастика)

Особенно повеселил ректор, которого все затрахали, но никто не кормил. А на карантина действительно можно сойти с ума...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
nga_rang про Лойко: Аэропорт (О войне)

Нормальная книга. Пропаганды нет. У меня товарищ в ДАПе побывал. Рассказывал и про РФскую спецуру, и про трофейные калаши сотой серии, и про зажареных в подземных коммуникациях чеченцев. Для этих засранцев там вообще климат неподходящий был. Обстрелы артилерией из жилых кварталов, из какой-то толи церкви, толи монастыря, толи приюта содомитов московского патриархата. Спрашивайте у тех, кто через это прошёл, они больше знают чем остальные.

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
кирилл789 про Стриковская: Тело архимага (Фэнтези)

сюжет интересный, но уж больно героев потрепало, хоть и прекрасно закончилось, поэтому моя личная оценка "хорошо".
любителям незакрученных в разваренную сосиську детективных историй - вэлком.)

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Снежная: Свет утренней звезды (Любовная фантастика)

она, ггня, бежит так быстро, что лес сбоку смывается в ровно серое.
я онемел. это с какой же скоростью надо БЕЖАТЬ (!), чтобы деревья слились? ни на машине, ни на самолёте - НЕТ такой скорости!
и, пока она бежит, ей "мама говорит"! не кричит громко, не бежит рядом, потому что, когда окружающее сливается, то бежать-то надо быстрее скорости звука! а мать её ей - "говорит"!
афторша, чем колетесь?
и знаете, что говорит мама? что коххары приедут, а твоя морда выглядит, как у сарны. всё всем понятно? прямо первым предложением в "шедевре" это и идёт: про коххаров (это кто???) и сарн (а что что???).
и тут, психушка-ггня понеслась ЕЩЁ БЫСТРЕЕ! гиперзвуком, что ли?
а я файл закрыл. душевное здоровье важнее, нечего тратить время: искать логику в фантазиях больных, своя крыша уедет.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Михаил Самороков про Лойко: Аэропорт (О войне)

Весьма спорно. И насчёт стойких киборгов, и насчёт орков...
Спрашивайте у донецких, донецкие чуть больше знают, чем все остальные.
В целом - пропагандонская херня.

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
кирилл789 про Стриковская: Практикум для теоретика (Фэнтези)

шикарно.)
кстати, коллеги, каждая книга серии - закончена (ну, кроме девушки с конфетами)).

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Сергиенко: Невеста лорда Орвуда (СИ) (Любовная фантастика)

Какая то бестолковая книга, зачем я взялась ее читать??
Ведь одну книгу этой аффорши уже удалила, но нет, взялась за эту, думала может что-то хорошее в этой.. Ошиблась. Совершенная размазня и какая то забитая ГГ, проучившаяся в академии магии, на минуточку, 7 лет ведет себя , как жертвенный баран.
Магиня с дипломом, ага, ага , куда поведут, туда и пойду.
ГГ невнятные, подруга ГГ – вообще неадекват. ГГ – сам по моему не знает, чего хочет. Аффтора себе в бан, писанину – в топку.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Осколки судеб (fb2)

- Осколки судеб (пер. Н. Зворыкина) (и.с. Купидон) 1.36 Мб, 415с. (скачать fb2) - Белва Плейн

Настройки текста:



Белва Плейн Осколки судеб

1

Держа в руках пакеты с покупками – за утро она успела купить мыло в аптеке, рогалики в булочной и носки и рубашки в магазине детской одежды – она стояла, дожидаясь, когда загорится зеленый свет, и она сможет перейти Мейн-стрит, и вдруг увидела его машину. В городке было не так уж много жемчужно-серых «кадиллаков» с открывающимся верхом, так что машина бросилась в глаза раньше, чем она узнала своего мужа и заметила женщину, сидевшую рядом с ним на переднем сиденье. Она смотрела, как машина медленно проехала мимо в потоке дневного транспорта! Солнечные лучи упали на гордо красующиеся на номерном знаке буквы «ДМ», матово блеснула хромированная решетка радиатора.

В голове у нее в ту же секунду возник такой знакомый, унизительный, сердитый и пугающий вопрос – кто эта женщина? А вслед за ним пришла мысль: мой муж любит шикарные вещи. Шикарные, но не кричащие. Даже в том, что касается женщин, вкус у него утонченный и строгий. Впрочем, нет, не всегда. Та девушка на похоронах маминого кузена с волосами трех разных оттенков, в юбке, расшитой искусственными бриллиантами. О Господи, ему просто необходимо заигрывать с женщинами, даже на похоронах, и даже с такими, как та.

Она вздрогнула и выронила пакет с носками! Кто-то поднял его. Мужской голос, в котором угадывалась улыбка, произнес:

– Слишком много покупок, да? О, это вы, миссис Штерн! Вы меня помните? Джед Бауэр, работаю в больнице.

Один из интернов, подумала она, беря себя в руки.

– Да, конечно. Спасибо.

На светофоре все еще горел красный сигнал. Зеленый загорится не раньше, чем через минуту, которую этот вежливый молодой человек наверняка постарается заполнить светским разговором.

– Надеюсь, ваши детишки здоровы?

– О да. У них сейчас много дел. Возобновились занятия в школе.

Поток транспорта остановился, и они перешли улицу. Он продолжал говорить что-то, считая, без сомнения, своим долгом проявить уважение к жене доктора Тео Штерна.

– Мне до сих пор не представлялось случая поблагодарить вас, миссис Штерн, за то, что вы были так добры к моей жене и ко мне.

– Была добра? Когда?

– На приеме, который вы устроили прошлой зимой для молодых интернов. Мы только что приехали на восток из Айдахо, и моя жена – она родом из маленького городка – страшно нервничала в тот вечер, но вы приняли нас с такой теплотой, что она сразу почувствовала себя как дома. Мы никогда этого не забудем.

Тут Айрис вспомнила эту пару, молодую жену, совсем еще девочку, в простеньком, собственноручно сшитом платьице, неуверенно замолкавшую на каждом втором слове, девушку с кротким лицом и испуганными глазами. Айрис распознала смущение девушки, почувствовала его.

Она улыбнулась, посмотрев сейчас в такое же кроткое лицо мужа этой девушки, честное и какое-то невинное. Он вовсе не собирался ей льстить или говорить комплименты.

– Айдахо… Но теперь вы тут обжились?

– Привыкаем понемногу. Джейн работает, я много занимаюсь. Передайте поклон вашему мужу. Я его редко вижу, но я никогда не забуду тот случай, когда мне довелось наблюдать за его работой. Я впервые присутствовал на пластической операции. Пациентка была мне знакома. После аварии пришлось делать ей лицо буквально заново. Я тогда подумал, что ваш муж прямо-таки волшебник, настоящий мастер своего дела. Где ваша машина?

– Вот этот пикап. Огромное спасибо за помощь, доктор. Приятно было встретиться с вами.

Голос се звучал естественно и спокойно. Удивительно, как это у нее получалось.

Согнувшись над рулем, она сидела, чувствуя, что у нее нет ни сил, ни желания завести мотор. «Мастер» «Волшебник». Куда это он ехал днем с женщиной? Впрочем, может он просто подвозил кого-то. И все же… все же…

Его блуждающий взгляд, изысканные комплименты, седая прядь в темных волосах, едва заметный венский акцепт в безупречном английской, который он изучил в Оксфорде.

Айрис вспомнила об их затянувшейся на несколько месяцев ссоре, происшедшей пять лет назад. Она заставила себя забыть о ней. Примирение компенсировало боль долгого периода отчуждения. Неужели сейчас им суждено снова пройти через все это? На этот раз у меня не хватит сил, подумала Айрис.

Она достала зеркальце. Зачем? Чтобы подбодрить себя?

Ведь знала, что увидит в зеркале – худощавое лицо тридцатишестилетней женщины, обрамленное прямыми волосами с зачесанными от висков назад короткими прядями; большие темные миндалевидные глаза, гладкая кожа, слишком большой нос и прекрасные зубы. По-своему миловидное лицо, но не такое, на которое хочется посмотреть еще раз. Вот если бы я была похожа на мать, мелькнула мысль, все было бы иначе.

И все же Тео любил ее. Но, зная это, она не могла сейчас избавиться от неприятного ощущения внутреннего холода. По спине поползли мурашки.

Никто не в состоянии до конца узнать другого человека, размышляла она. Мой муж – один из известнейших хирургов-косметологов Нью-Йорка. Отец – владелец процветающей строительной фирмы. У меня четверо детей, дом, расположенный на участке в два акра, который построил для нас отец. Я здорова, по крайней мере, мне так кажется. У меня все есть, разве не так?

Список дел, намеченных на день, лежал на сиденье. И половины еще не сделано. Ремонт обуви. Покупка белья и носков для Стива и Джимми. Встреча с миссис Миллз по поводу скаутского собрания Лауры. Запись к парикмахеру. Звонок относительно даты бар-мицвы[1] Стива. Родительский день в детском садике Филиппа. Ланч в клубе с мамой и отцом.

Посмотрев на часы, Айрис провела расческой по волосам и повернула ключ зажигания. Папа был фанатиком точности. Он редко ссорился, но опоздания всегда выводили его из себя, не стоит огорчать его. Как всегда при мысли об отце она почувствовала себя в безопасности и несколько успокоилась, прекрасно понимания при этом, что подобная реакция сродни чувствам, которые испытывает ребенок, когда его утешают, целуя ушибленное место или царапину. Ей следовало бы радоваться предстоящей встрече с родителями – в середине занятой рабочей недели такое случалось не часто, и в обычных обстоятельствах она была бы рада. Однако сейчас ей больше всего хотелось поехать домой, спрятаться от всех, побыть одной.

Стоял конец сентября, но день был изнуряюще жарким, как в середине лета, и только пожухлая листва на деревьях напоминала об осени. Над городом висело дымное марево. На центральных улицах было оживленно. Поток людей, приехавших за покупками, двигался от магазина к магазину, помещавшихся в кирпичных зданиях в георгианском стиле. В причудливой формы окнах с выступами были выставлены ирландские твидовые костюмы, итальянская обувь, шотландские кашемировые свитера, французская посуда, пластинки, книги, различные деликатесы, одним словом, все те вещи, которым и надлежит продаваться в магазинах городка, являющегося, как-никак, пригородом Нью-Йорка.

До войны городок больше был похож на деревню, каковой он когда-то и являлся. За пятнадцать послевоенных лет его размеры и благосостояние выросли втрое, что, судя по всему, радовало большинство жителей. Айрис была исключением, предпочитая, чтобы он оставался таким, каким был когда-то. Она во всем ценила простоту и скромность.

Люди перестали довольствоваться тем, что имеют, подумала она. Вся страна охвачена беспокойством и жаждой наживы. Каждый стремится приобрести вещи лучше, чем у соседа. Тео говорил, что в этом нет ничего удивительного, ведь люди пережили сначала длительный период депрессии, потом войну. Опять Тео. Ее мысли всегда возвращались к нему.

Въезжая в ворота загородного клуба, в который они недавно вступили, Айрис подумала, что никогда бы этого не сделала, если бы решение зависело только от нее. Клуб был слишком дорогим, членские взносы – высокими. Кроме того, он был слишком чопорным, слишком шикарным, снобистским, слишком прилизанным, в общем, в нем все было слишком. Но Тео, прекрасно игравший в теннис, обожал клубные состязания, ему нравились клубные лужайки, бассейн, функционировавший круглый год, великолепный вид, словом, ему нравилось абсолютно все.

В холле никого не было. Те, кто еще не ушел на площадку для гольфа, сидели на террасе, с которой доносился гул голосов. К Айрис подошла хорошенькая женщина, метрдотель клубного ресторана.

– Мистер и миссис Фридман уже приехали, миссис Штерн. Они на террасе.

Тоже талант своего рода, размышляла Айрис, идя за девушкой. Подумать только, запомнить все эти имена. Конечно, это входит в се обязанности, но кроме того, ей, должно быть, нравится постоянно находиться среди людей. Будь я на ее месте, я бы так не сумела.

Ее родители сидели за столиком под оранжевым зонтом. Поцеловав их, она принялась извиняться:

– Простите, что опоздала. Мне не пришло в голову пройти сразу же на террасу.

– Ничего, дорогая, – откликнулся отец. – Ты опоздала всего на две минуты. Мы тебя прощаем. Твоя мать коротала время, наблюдая за птицами.

Стайка самых разных птичек – голуби, кардиналы, сойки, воробьи – суетилась вокруг неглубокой кормушки.

– Посмотрите! – воскликнула Анна. – Видите, утки летят на юг. Не удивительно ли, что они точно знают, когда пора улетать.

Ее поднятое к небу лицо было оживленным и казалось молодым. Каштановые с рыжеватым отливом волосы, почти не тронутые сединой, лежали мягкими густыми волнами. Несмотря на жаркий день, она выглядела абсолютно свежей. На ней было полотняное платье в светло-зеленую, черную и белую клетку и черные босоножки из тонких ремешков, из украшений – только золотое колье и бриллиантовое кольцо на пальце. Собственный наряд – розовое летнее платье и прошлогодние белые туфли – показался вдруг Айрис ужасно безвкусным.

– Ты что будешь? – спросила Анна. – В прошлый раз, когда мы вот так же встречались, мы заказали салат из омара. Он был великолепен.

– Звучит аппетитно, – согласился Джозеф. – Пожалуй, я присоединюсь к тебе.

Жена прикоснулась к его руке.

– Ты? Дома ты его и видеть не хочешь, а в ресторане нисколько не возражаешь, да?

Ее прикосновение было нежным, а тон шутливым. Она словно окружена аурой, подумала Айрис. Она вся искрится. Нет, скорее исходит мягкое сияние, волны удовольствия, будто все вокруг вызывает у нее приятные эмоции.

– Ну, что у тебя нового? – спросил отец.

– Да, в общем-то, ничего; никаких перемен, – ответила Айрис.

– Что ж, и это неплохо. Отсутствие новостей – тоже хорошие новости.

Он потянулся к нагрудному карману, из которого торчали три черные сигары, вынул одну и, обрезав кончик, зажег ее и затянулся, выпустив в воздух колечко ароматного дыма. На его умном добром лице появилось выражение подлинного блаженства, выражение, которое всегда возникало в памяти Айрис, когда она думала об отце.

Он поудобнее устроился на стуле.

– Да, тебе повезло, что ты вышла за Тео. – Он усмехнулся. – Твой муж – это ответ на родительские молитвы.

Айрис промолчала. Почему он вдруг заговорил об этом? Наверное, просто потому, что уважал зятя и гордился им. С точки зрения отца, Тео действительно был образцовым мужем: непьющий, внимательный, заботливый отец, хороший работник, как и сам Джозеф, а значит, и достойный человек. Хороший муж и отец должен быть и хорошим работником.

Что бы сказал отец, узнав о ее страданиях. Впрочем, страдания, пожалуй, слишком сильное слово. Скажем, о ее беспокойстве. Обо всем том, что ее огорчало в Тео. Хотя это беспокойство ощущалось ею как страдание. В конце концов, все дело в интенсивности переживания. Легкое покалывание чуть выше виска сказало Айрис о том, что скоро последует приступ головной боли.

Но папа не должен ничего узнать. Рассказать ему обо всем было бы по отношению к нему ненужной жестокостью, не говоря уже о том, что никакой пользы от этого признания собственного бессилия все равно не будет. Ее муж и отец искренне восхищались друг другом. К чему разрушать это чувство.

Тео любил и уважал тестя, добившегося всего в жизни собственными силами. «У твоих родителей я впервые после приезда в Америку почувствовал себя дома, – часто повторял он. – Да, в их доме я вновь начал ощущать себя целостной личностью». Потом лицо его обычно омрачалось, так как при этих словах его охватывали болезненные воспоминания: он вспоминал массовое уничтожение евреев, своих погибших родителей, первую жену и маленького сына.

– Везучая молодая женщина, – повторил отец. – Не то чтобы ты этого не заслуживала. Ты у нас хорошая дочь. Ты делаешь нас счастливыми, Айрис.

Было непривычно слышать такое от отца. Он не часто бывал сентиментален. Похоже, что-то навеяло на него подобное настроение, возможно, годовщина ее свадьбы, которую предстояло отметить на следующей неделе.

В таких случаях он всегда говорил: «За все ниспосланные нам блага я возношу молитвы Господу». И это не пустые слова. Он действительно возносил молитвы, ибо в душе был глубоко религиозным человеком.

– И твои дети приносят нам столько счастья. Прекрасные, прекрасные дети. Тебе следует завести еще.

Его прервал смех Анны.

– Джозеф! Что ты от нее хочешь? Разве четверых не достаточно?

– Меньше всего я хочу завести еще одного ребенка. Мне бы хотелось вернуться к преподаванию, или к работе над диссертацией, или к тому и другому вместе. Мне хочется чего-то достичь в жизни, – ответила Айрис, давая выход своему раздражению. Но одновременно она отдавала себе отчет в том, что это раздражение было лишь отражением гнева, вызванного совсем другими причинами.

– Имея на руках такой большой дом? – усомнилась Анна.

– Я не слишком усердная хозяйка. Ты, мать, это знаешь.

«Мать» – сказала она, и в голове у нее промелькнула мысль, что в другом настроении она бы сказала «мама», но для ее теперешнего больше подходило «мать».

– В моем холодильнике нет домашних пирогов, и я не умею готовить тесто для струделя. В моих вазах не стоят цветы, срезанные в саду, который я сама возделывала, и я не слишком ловко орудую иглой, – закончила она.

Анна улыбнулась. Я понимаю, казалось, говорила эта улыбка, это камешек в мой огород, а может, ты пытаешься оправдать себя таким странным способом, но я не возражаю. Я бы хотела знать о тебе все, но это невозможно. Однако я стараюсь, Айрис.

– Извини, – сказала Айрис. – Я ничего не имела в виду, кроме того, что я не похожа на тебя, мама.

Она вымещала на матери свое дурное настроение, и это было несправедливо. Вмешался Джозеф:

– Конечно, ты не похожа на свою мать. Но ты неплохо справляешься. Насколько мне известно, твоя семья накормлена и ухожена.

– Да. Но мне нужно что-то еще. Что-нибудь более важное.

– А разве дети – это не важно? – спросил Джозеф. – Ты должна бы знать, что дети – самое важное в жизни.

Анна задумчиво посмотрела на мужа.

– Это правда, Джозеф. И все же, если бы у меня было образование, как у Айрис… Я часто думаю… не знаю, как лучше сказать… мне приходит в голову, что бы я тогда смогла сделать…

– Посмотри, сколько ты сейчас всего делаешь, – прервал Джозеф. – Благотворительная деятельность, больничный комитет, Лига женщин-избирательниц. Ты многое делаешь в этом мире, – твердо закончил он.

Как странно, подумала Айрис, что о некоторых вещах с папой, к которому я всегда была ближе, я предпочитаю не говорить. У него сложилось определенное представление о его счастливой взрослой дочурке, и не следует пытаться изменить его. А мать, мама, всегда готова выслушать меня, несмотря на некоторую напряженность в наших отношениях, о которой мы никогда не упоминаем, потому что не можем ее объяснить. Кроются ли ее причины в осознании мной того – и маме это известно – что я не унаследовала ее красоту, или в смерти моего брата? Нет, она уходит своими корнями глубже, значительно глубже и дальше. Но разобраться в этом до конца я не могу.

– Если Тео хочет, чтобы ты оставалась дома, – говорил тем временем отец, – то мой тебе совет: выкинь все остальное из головы, дорогая Айрис, и будь довольна тем, что имеешь. Развивай свои таланты дома. Помни, что человеку, работающему столько, сколько Тео, находящемуся в постоянном напряжении, нужен уют и порядок в доме. Особенно европейцу, воспитанному в довоенные годы в иной обстановке и на иных ценностях.

Айрис была несколько удивлена тем, что отец проявил такое понимание культурных различий. Удивила ее и нотка упрека, которую она безошибочно распознала в его голосе.

Анна поспешно вмешалась, не желая допустить, чтобы возможная обида с той или другой стороны омрачила атмосферу.

– Ты получила свое платье, Айрис? Мое прислали вчера утром. Оно великолепно. – И, не дожидаясь ответа, повернулась к Джозефу: – О, ты сможешь гордиться нами обеими на своем обеде. Но еще больше мы будем гордиться тобой. Я повсюду слышу, что этот дом для престарелых – лучшее из того, что ты построил. Служащий в банке назвал его сегодня архитектурной жемчужиной.

– Ну, ну, я ведь не архитектор. Я только построил его. Слишком много шума, – проворчал Джозеф, выглядевший, однако, необыкновенно довольным.

– Не преуменьшай своих заслуг. Ты многое сделал и по части проекта. Ты заслужил этот обед в твою честь. Так что ты сказала насчет платья, Айрис?

– Его доставили вчера.

– Где вы их заказали? – поинтересовался Джозеф. – В этом модном магазине в Нью-Йорке?

– «У Леа», конечно, где же еще! – Анна улыбнулась, как бы слегка насмехаясь сама над собой. – Это единственный магазин, куда можно ходить. Добрая половина моих приятельниц практически днюют и ночуют в нем.

– Цены немыслимые, – пожаловалась Айрис. – Я была в нем три раза, не больше, после того как мы заказали там мое приданое и свадебное платье.

– Но ты должна признать, что вещи у нее очаровательные, – сказала Анна. – Более того, она их не навязывает, как в большинстве других магазинов. Никакого давления. И манеры у нее такие приятные.

– Мне никогда не нравилось, как она на нас смотрит, – ответила Айрис. – Она слишком любопытна.

– О Господи, что может вызывать ее любопытство?

– Не знаю. Просто что-то меня беспокоит. Во всяком случае, когда я открыла коробку, мне было стыдно еще раз посмотреть на ярлычок с ценой.

– Айрис, – возразил отец, – иногда можно позволить себе некоторые излишества. Видит Бог, твоя мать не транжирка. Но она любит хорошо одеться. И мне нравится, когда моя жена хорошо одета. Я уверен, что и Тео это нравится, – закончил он несколько сурово.

Айрис опять подумала о своем несвежем измятом платье.

И снова Анна переменила тему разговора спросив Джозефа, откроют ли они к лету дом для престарелых. Она словно почувствовала замешательство Айрис, догадалась, что деньги были тем предметом, о котором дочери не хотелось говорить.

С другой стороны, она никак не могла догадаться, насколько неприятен для Айрис разговор о деньгах, зная, какой образ жизни ведут Штерны. Кто бы поверил, что Айрис иной раз колеблется, прежде чем подписать пятидесятидолларовый чек на домашние расходы.

Айрис с тревогой думала о том, делает ли Тео какие-либо сбережения. В ответ на ее вопросы он обычно отвечал, улыбаясь: «Да. Позволь мне беспокоиться об этом. Это обязанность мужчины». И он целовал ее в щеку или гладил по голове, будто она была ребенком, что всегда ее обижало. И, как ребенку, он мог неожиданно принести ей какой-нибудь подарок – игрушку для взрослых – светлый кошелек из крокодиловой кожи, который привлек его внимание в витрине магазина, или пару золотых запонок, отделанных лазуритом и бирюзой – вещи, которые они не могли себе позволить. Айрис была экономной, возможно, она родилась такой.

Партнер отца подарил ей на свадьбу полный комплект итальянского столового серебра ручной работы, но она поменяла тяжелые, массивные приборы на более легкие и требующие меньше ухода.

«Мне пришлось бы часами чистить это серебро, – объяснила она. – Мы не можем себе позволить нанять кого-то для этой цели, а у меня есть другие, более важные дела».

«Жаль, – заметила Анна. – Не понимаю тебя».

Она восторгалась великолепной резьбой и с радостью проводила бы часы, полируя приборы, получи она такие в подарок. Но Айрис не была Анной.

Джозеф поднялся, собираясь уходить.

– Извините, но я должен бежать, на два часа у меня назначена встреча. Мы отменно поели, настоящий шик. – Он поцеловал жену и дочь.

Когда он отошел достаточно далеко, Анна спросила:

– Ты хорошо себя чувствуешь, Айрис? Ничего нельзя скрыть от этих ясных глаз.

– Да.

– Но ты ничего не ела.

– Я не голодна.

– Мне кажется, тебе нездоровится. Тебя что-то грызет.

Анна задумчиво посмотрела на траву, по которой ковыляли голуби, подбирая упавшие крошки. Спустя пару минут она тихо сказала:

– Знаешь, ты ведь можешь отложить на несколько лет свою работу и диссертацию. И тогда не будет поздно, если у тебя сохранится желание работать.

– Оно сохранится.

Обрывки фраз, отражающие подсознательные импульсы, промелькнули в мозгу Айрис: стань кем-то… Докажи ему…

– Все меняется, мама, – твердо сказала она. – В колледже декан говорил нам, что первейшая задача гуманитарного образования состоит в том, чтобы лучше подготовить девушку к роли жены и матери. Собственно, я и раньше встречала подобные мысли в журнальных статьях.

С присущим ей тактом Анна ответила, пытаясь успокоить и смягчить дочь:

– Конечно, жизнь женщины не должна сводиться только к этому. И все же кое-что можно сказать в защиту подобной точки зрения. Я имею в виду, что образованная женщина должна в первую очередь заботиться о своих детях. В конце концов ты же не какая-нибудь иммигрантка вроде меня.

– Не говори так. Ты всегда была хорошей матерью.

Внезапно глаза Анны наполнились слезами. Какое-то время она молчала, затем снова заговорила:

– Ты так много для нас с отцом сделала, когда мы потеряли Мори. Я помню… – Она остановилась.

Намять. Да, она помнила, как дребезжали от сильного ветра оконные стекла в тот вечер, когда полиция приехала сообщить им, что их сын погиб в автомобильной катастрофе. Завывание зимнего ветра и шум дождя…

– И в течение всего того долгого грустного периода ты была нашей поддержкой, понимая, что мы испытывали.

Я всегда понимаю чувства одиноких, потерпевших жизненное крушение. Они мне сродни, хотела сказать Айрис, но промолчала.

– Ты, наверное, не отдаешь себе отчета, каким утешением ты была. Мы черпали в тебе силы.

Она видит меня насквозь, подумала Айрис. Она беспокоится за меня. Она хочет напомнить мне, что я умею быть сильной. Я это знаю.

– Я рада, что помогла тебе, мама.

– Мне кажется, мужчины тяжелее переносят несчастья, а ты как думаешь? Твой отец в особенности опирался на тебя.

– Думаю, это зависит от мужчины. Папа очень мягкий человек, он только притворяется жестким, разве не так?

Анна улыбнулась.

– Да, внутри он мягкий, как горчица. Ты и твои дети – в вас теперь вся его жизнь.

Она умоляет меня быть счастливой, не давать им повода для беспокойства.

– Не вся. Ты забываешь о себе.

– Я не забываю.

Возможно, неосознанно Анна взглянула на бриллиантовое кольцо на своей руке. Джозеф подарил ей это кольцо и заставил носить его. Оно было как бы символом его успеха: юноша, снимавший дешевую комнату в многоквартирном доме, усердно трудился и достиг процветания и обеспеченности. И все же иногда Айрис думалось, действительно ли преданности отца, безоблачных отношений и материального благосостояния достаточно для того, чтобы ее мать была полностью удовлетворена своим браком. Они ведь с отцом такие разные! Нет, это несправедливо, сразу же упрекала она себя, стыдясь своих сомнений. Ни один мужчина не будет так обожать женщину, как отец обожает мать, если между ними нет полной гармонии.

До чего же она хороша, подумала сейчас Айрис. Мужчин до сих пор притягивает к ней как магнитом, даже когда рядом присутствуют молодые женщины. Хотела бы я знать, как чувствует себя женщина, когда ее так обожают.

Анна очень серьезно сказала:

– Айрис, я еще раз спрашиваю тебя, все ли у тебя в порядке? Я не хочу вмешиваться…

Но ты же вмешиваешься, молча поправила ее Айрис.

На лужайке прилетевшая откуда-то ворона распугала других птичек, и они, вспорхнув, разлетелись в разные стороны. Сделав вид, что птицы заинтересовали се, Айрис отвернулась, моргая, чтобы прогнать подступившие слезы.

– Все хорошо. Просто я не расположена к бурному проявлению чувств, ты же меня знаешь.

– Все у тебя уладится. Всему свое время, поверь мне. Будь терпелива. Женщина должна создать дом для мужа. У мужчин нелегкая жизнь, приходится бороться за место под солнцем. Женщина должна стать для него прибежищем.

А где искать прибежища женщине, подумала Айрис, испытывая обиду от того, что ей дают такой банальный, упрощенный совет.

– Ты принадлежишь своему времени, – только и сказала она, и обе поднялись и направились к выходу.

– А ты, я полагаю, опережаешь свое, – ответила Анна.

Они пошли к автостоянке. Оживленная девушка в белой теннисной юбке в складку, с длинными черными волосами, собранными в конский хвост и завязанными алой лентой, помахала Айрис.

– Кто это? – спросила Анна.

– Она играет в паре с Тео в клубе. Он считает, что она отличная теннисистка.

– Внешность у нее во всяком случае броская. Анна задержалась у окна пикапа, пока Айрис заводила машину.

– Айрис, дорогая. Всегда помни, что Тео любит тебя. – Она нарочито смотрела в сторону. – Ты должна забыть ту старую историю. Надеюсь, ты покончила с тем вздором? Помнишь, что я тебе сказала тогда? Ревность разъедает душу.

Проницательная женщина. Догадалась-таки, что дочь волнуется не только из-за своей преподавательской карьеры. Но что мама может знать о ревности? Отец никогда не волочился за женщинами. Он никогда не разъезжал среди бела дня по городу в машине с другой женщиной.

– Пожалуйста, не беспокойся, мама! У меня все в порядке. А сейчас я должна спешить. Дети в любую минуту вернутся домой.

Машина промчалась по центральным улицам и выехала к окраине города. Мимо промелькнуло здание синагоги, куда ходила семья. Это было красивое современное здание из красноватого кирпича, окруженное вечнозелеными деревьями. Выехав на шоссе, Айрис миновала несколько безлюдных кегельбанов, пиццерии, заправочные станции, узкие аллеи и, свернув на боковую дорогу, попала совсем в другой мир. Дорога была окаймлена большими старыми деревьями, и от нее отходили извилистые подъездные аллеи, ведущие к домам, выстроенным в колониальном, а изредка – во французском провинциальном стиле или, во всяком случае, в стиле, который сходил здесь за таковой. Притормозив в самом конце этой тупиковой дороги, Айрис свернула к дому.

Дом стоял в роскошном обрамлении осенних кленов, местами еще сохранивших изумрудную зелень листвы, но в большинстве одевшихся в золотое убранство. Здание из стекла и изящных деревянных панелей красного цвета, казалось, плывет по озеру солнечного света. Еще его можно было сравнить с хрустальной шкатулкой, покоящейся на зеленом травяном подносе.

Во время строительства и в первые годы после его окончания многие приходили смотреть на дом, некоторые восторгались им, другие критиковали необычную «модернистскую» архитектуру. Не слушая ничьих озадаченных возражений, не слишком, впрочем, настойчивых, папа построил его в соответствии со вкусом дочери. Айрис знала, что Тео дом никогда не нравился. Ему больше были по вкусу елизаветинские окна и маленькие укромные уголки английских домов, к которым он привык за годы жизни в Англии, или давящий уют домов Центральной Европы, где он вырос, но он вполне оценил явно дорогой внешний вид дома. По иронии судьбы, стоимость дома была единственным пунктом, беспокоившим Айрис. По ее мнению, уменьшенный вдвое, он все равно был бы таким же просторным и современным и доставлял бы ей столько же гордости и радости. Огромные комнаты, некоторые из которых еще не были меблированы полностью, были великолепны, так же как и просторный двор, засаженный декоративными причудливо подстриженными кустами, и сад. Длинные стены комнат были словно специально предназначены для того, чтобы на них висели картины, и хотя, безусловно, приятно выбирать полотна в галереях на Мэдисон-авеню или Пятьдесят седьмой улице, каждый раз, когда Тео выписывал очередной чек и радостно нес еще одно сокровище к машине, сердце у нее падало. Собственно, именно Тео не стал возражать, а, напротив, всячески поддерживал ее отца, когда тот решил изменить первоначальный проект, увеличив размеры дома. Он же настоял на постройке террасы и теннисного корта и пригласил дорогого дизайнера для декоративного оформления сада. Простая лужайка и естественная рощица были бы ничем не хуже, который раз подумала она.

Стив с Джимми и трое их друзей из шестого и седьмого классов играли в баскетбол на боковом дворе. На секунду прервав игру, они помахали матери.

Какое-то время она наблюдала за ребятами. Хорошие у нее сыновья. Голые по пояс, потные от палящего солнца, дочерна загоревшие в летнем лагере, мальчики являли собой пример неустанной заботы родителей и дедушки с бабушкой. Счастливые дети. Они и не подозревают, как им повезло. Господи, благослови их, подумала она вдруг, и ей захотелось крепко обнять обоих сыновей прямо здесь, на глазах у всех.

Разница в возрасте между ними составляла всего десять с половиной месяцев. В первый год супружеской жизни Айрис с Тео не осторожничали. Тео был пылким любовником, не думающим о возможных последствиях, а она, со своей стороны, нисколько не возражала. Воспоминания заставили ее слегка улыбнуться. Да, она совсем не возражала.

Так у нее появилось двое сыновей. Мальчики были во многом похожи друг на друга и очень дружны. Ни один еще не стал таким же красивым, как Тео, но это наверняка придет позднее. Уже сейчас в них ясно угадывался их будущий облик: они будут высокими и гибкими, с широкими плечами и узкой талией. Глаза у обоих – ясные и честные. Большие золотисто-карие глаза Стива полны солнечного света.

Оба были отличными спортсменами, хорошими друзьями и способными учениками. Джимми, младшему, приходилось больше заниматься, чтобы сделать то, что Стиву давалось быстро и без усилий. Возможно, поэтому иной раз казалось, что Джимми – старший и более собранный. Подчас он даже защищал Стива. Стив всегда избегал применения физической силы не из трусости, а просто потому, что в глубине души у него сидел ужас перед насилием, который Джимми понимал, хотя и не разделял. Джимми в случае необходимости мог пустить в ход кулаки, главным оружием Стива был язык. Стив был полон самых разных идей, которые отстаивал с пеной у рта. Такой живой, такой любознательный, подумала Айрис, он весь прямо искрится.

Оставив мальчиков за игрой, Айрис вошла в дом.

В кухне Лаура в фартуке, доходившем ей почти до щиколоток, вырезала имбирное печенье. Она склонилась над тестом с сосредоточенным выражением лица, закусив нижнюю губу. Рыжевато-каштановые волосы свободно падали ей на щеки; она была копией Анны. Даже незнакомые люди отмечали это сходство, видя их вместе. Образец возродился, минуя одно поколение.

На дальнем конце стола Элла Мэй лущила горох.

– Сегодня у нас большая готовка. Я еще сделаю из этой девочки первоклассную повариху, – сказала она с любовью.

Лаура уже обнаруживала задатки хорошей хозяйки. Опять гены Анны. Ее комната, обитая розовой тканью, была уютным гнездышком. В подарок ко дню рождения – в этом году ей исполнилось девять – она попросила переоборудовать свою комнату, и Тео, к некоторому неудовольствию Айрис, согласился обставить комнату новой мебелью, заменить ковер, лампы, занавеси. Тео согласился бы достать луну с неба, если бы Лаура попросила. На туалетном столике в комнате Лауры стоял подносик для косметики. Когда мне было девять, я вообще мало что знала о косметике, подумала Айрис и вновь подивилась, каким разным с самых детских лет бывает у человека жизненный опыт. Слава Богу, что Лаура – разумная девочка, и на полках у нее стоят книги, которые она читает.

– Лаура мне очень помогла с яблочным пирогом, миссис Штерн, очень помогла.

– Я почистила половину яблок, – сказала Лаура с важным видом.

– Пирог? А по какому случаю?

– Да ни по какому. Просто доктор Штерн очень любит яблочный пирог.

Даже Элла Мэй обожала ее мужа. И Айрис вдруг проговорила:

– Ты так хорошо к нам относишься.

– А как же иначе? Вы тоже хорошо ко мне относитесь. Вы – моя семья.

У Эллы Мэй было двое детей, которые жили у бабушки в Южной Каролине. На Рождество она уезжала к ним на две недели, и к этому сводилось ее общение с детьми за год, так что она с полным основанием могла называть этих чужих людей своей семьей. Айрис была тронута до глубины души.

В первую встречу с Эллой Мэй Айрис назвала се «мисс Браун», но Элла Мэй поправила ее, попросив называть се по имени.

«Она называет меня «миссис Штерн», – сказала Айрис Тео в тот вечер. – Правильно было бы и мне обращаться к ней соответственно».

«Так уж устроен мир, и ты тут ничего не изменишь, – ответил Тео с легким удивлением в голосе. – В любом случае, если она не возражает, то чего тебе волноваться?»

– Филипп в гостях у своего друга, – напомнила сейчас Элла Мэй. – Звонили его родители, сказали, что вам не нужно за ним ехать. Они сами позже привезут его. Ваша почта на столе в холле.

На узком мраморном столике в холле лежали учебники, новый свитер Стива, который он уже успел порвать, и рядом с вазой с красными осенними цветами – пачка счетов. Застывшие изогнутые ветки и плоские красные лепестки точно повторялись в зеркале, висевшем над столиком, но ее собственное лицо, отраженное в нем между изогнутых веток, состояло, казалось, из отдельных геометрических фигур, как на картине художника-кубиста; отдельные части лица нервно подергивались, сдвигались, наползали друг на друга.

Ни с того ни с сего из глубин подсознания всплыли воспоминания, ошеломившие ее: она вспомнила собственное лицо в детстве и запах – точно такой же, какой и сейчас доносился из кухни – солоноватый запах жарящегося мяса, который наполнял квартиру в тот зимний вечер, когда, стоя за дверью, она услышала мягкий, полный сожаления голос матери: «Но ты должен признать, Джозеф, что она некрасивый ребенок».

Отвернувшись от зеркала, Айрис прошла через холл в гостиную и некоторое время стояла, делая глубокие вдохи, словно желая заполнить легкие чем-то чистым и успокаивающим.

Это была ее комната, выдержанная в спокойных серых и кремовых тонах, изящная и создающая ощущение простора, как японский гравиевый садик. Она была обставлена светлой датской мебелью, пол покрыт сизым ковром. На окнах висели веселые узорчатые занавеси. Солнечные лучи падали на высокие торшеры из шведского хрусталя, отражаясь на паркете радужным многоцветьем. Красная лакированная ширма – до чего же хорошо сочетаются элементы скандинавского и восточного декора! – притягивала к себе взгляд, как пламенеющий костер, и тогда в поле зрения оказывался кусочек внутреннего дворика за стеклянной стеной комнаты, где росла в большой каменной кадке норфолкская сосна. В октябре ее внесут в дом, и она будет зеленеть всю зиму.

В дальнем конце комнаты стоял рояль – «Мини-Стейнвей», который она привезла из дома родителей после замужества. На стене, напротив рояля, висели в два ряда гравюры, тоже привезенные из родительского дома: кулики, бегущие по пустынному берегу во время отлива; далекие, окутанные туманом холмы; болиголов, занесенный снегом.

Созерцание всех этих предметов успокоило Айрис.

Она легко пробежала рукой по клавишам. В тишине пустой комнаты звук получился неожиданно громким. На подставке для нот стояла рабочая тетрадка Филиппа. В прошлом году, когда ему было четыре, он часто стоял у рояля, наблюдая, как мать играет. В этом году она начала заниматься с ним. Объясняла ему все довольно быстро, но он всегда успевал за ней.

«Какая мама, такой и сын», – сказал Тео в прошлое воскресенье, после того как Филипп сыграл для них.

Айрис была счастлива в прошлое воскресенье, счастлива вплоть до сегодняшнего утра, когда вернулись и вновь стали терзать ее старые страхи.

Она прошла через холл в спальню. В дальнем конце холла, так, чтобы на нее падал свет, висела фотография в красивой рамке. Рамку купила мама, а Тео повесил фотографию на это видное место.

«Какое замечательное лицо было у твоего брата, – заметил тогда Тео. – Жаль, что я не знал его. Светловолосый. Должно быть, это он унаследовал по материнской линии».

Золотой ребенок, подумала она сейчас. Так всегда называла его мама. Соседи по кварталу дали ему это прозвище. Айрис видела улицу, на которой жили родители, когда были бедны. Женщины выносили на тротуар складные стулья и сидели, качая младенцев в колясках и наблюдая, как играют дети постарше.

«В школе его все любили, – ответила тогда Айрис. Бедный погибший Мори. Надо воздать ему должное – он был членом баскетбольной и теннисной команд».

«О! У меня был бы партнер по теннису в семейном кругу».

А она подумала: я знаю, что я неуклюжая и плохо играю в спортивные игры, я это знаю.

Она остановилась перед фотографией. Глаза живые блестящие, будто он смотрит на что-то новое и чудесное. А затем ее пронзила мысль – это же Стив.

Лица и голоса периодически повторяются в течение жизни поколений, исчезают в одном, вновь появляются в другом! Это великая тайна, почему мы такие, какие есть. Почему ребенок становится таким, как Мори, золотой мальчик, или как Стив, или как Тео? Или как я?

Странная тяжесть словно легла ей на плечи, пригибая книзу. А ведь начался день так обычно, так приятно.

Жара в доме была удушающей. Возможно, Тео прав, и им следует обзавестись кондиционером. Многие сейчас приобретают кондиционеры, а в новых домах их монтируют сразу при постройке. Но на это уйдет столько денег. В прошлом году Тео пристроил к дому небольшую теплицу, но времени заниматься ею у него почти никогда не хватало. Помимо основной работы он еще бесплатно вел занятия у студентов-медиков и однажды даже ездил в Японию для оказания помощи жертвам Хиросимы. Оттуда, кстати, он привез ей в подарок ожерелье из черного жемчуга. Он не сказал ей, сколько оно стоило, но она случайно увидела страховую оценку и была поражена. Тео гордился своей благотворительной деятельностью, тем, что не заламывает за операции непомерную цену, и это, безусловно, было благородно, честно и справедливо. Он и так получал немало, но несмотря на все его заработки, состоятельными они не были, и это ее пугало. Все-таки у них было четверо детей, а вдруг он заболеет. В уме Айрис начала складывать знакомые цифры: налог на недвижимость, страховка…

Зазвонил телефон.

– Сегодня мы обедаем в клубе. Мы за вами заедем. – Это была соседка. – В семь часов, хорошо?

– Да, – ответила Айрис. – В семь, спасибо.

Она совсем забыла. Опять клуб, на сей раз другой, загородный клуб, где их мало кто знал.

Незнакомые люди, не знающие, что Тео мой муж, обычно удостаивают меня лишь мимолетным равнодушным взглядом, подумала Айрис, но стоит им понять, что я его жена, о, тогда совсем другое дело. Его репутация хорошо известна; к тому же он прекрасно играет в теннис и бридж, и у него неизменно светские манеры. Рядом с ним даже я становлюсь более жизнерадостной, что мне совсем несвойственно.

Но куда же он ехал с этой женщиной?

– Прекрати это! – она сама себя раздражала. – Иди прими ванну, поспи, почитай, приготовь костюм к вечеру, делай что угодно, но возьми себя в руки и прекрати это.

В стенном шкафу висело платье, купленное к торжественному обеду в честь отца. Черный бархатный лиф с низким квадратным вырезом, позволяющим любоваться открытыми шеей и плечами, которых ей нечего было стыдиться, и колье тоже было недурно – золотое с кораллами и бриллиантами, изящное и оригинальное. Юбка на белой атласной подкладке пышными складками ниспадала вниз, подчеркивая талию – лучшее, что было в ее фигуре. Следовало признать, что Леа знала свое дело. Тео настаивал, чтобы она всегда одевалась у Леа. Он любил дорогие туалеты, и она подозревала, что даже шуршание оберточной бумаги, снимаемой с коробок, доставляло ему чувственное наслаждение.

«Обед пришелся на осень, и мне бы хотелось, чтобы ты была в бархате», – посоветовал он в этот раз.

Он-то и научил ее тому немногому, что она знала о моде. Мама отказалась от всяких попыток в этом отношении много лет назад, хотя сейчас подала ей совет, которому Айрис ни в коем случае не собиралась следовать: сделать прическу a-la Джеки Кеннеди.

Айрис не успела разглядеть женщину в машине, заметила только, что у нее были длинные черные волосы, распущенные по плечам – значит, она была молода.

– Прекрати это! – снова приказала она себе. Она должна преодолеть это настроение. Должна. Она пошла в ванную и открыла кран.

– Какая-то ты сегодня притихшая, – заметил Тео, когда они возвращались домой вечером.

Верх автомобиля все еще был поднят. Откинув голову назад, Айрис могла видеть звезды, мерцающие среди деревьев по обеим сторонам дороги. Какое облегчение, что обед с его бесконечной болтовней остался позади. После дневной жары сейчас в воздухе чувствовалось дыхание осени, освежающее кожу и, казалось, делавшее ее чище. Земля отворачивалась от солнца, готовясь к встрече с зимой.

– Разве тебе не было весело? – упорствовал Тео.

– Нет, почему же, все было очень мило.

– По тебе это не заметно. Временами казалось, что твои мысли витают где-то далеко. Ты была такая безрадостная, когда все вокруг шутили и смеялись.

Она выпрямилась.

– Что ты имеешь в виду под «все время»?

– Я этого не говорил. Я сказал «временами», разве не так?

– Да я способна находить больше радости в жизни, чем любой из этих людей, с которыми мы сегодня обедали. Ну, почти любой. Ты только посмотри на звезды. Я чувствую…

– Я говорю не о звездах. Скажи мне, что случилось. Не притворяйся, что ты не понимаешь, что я имею в виду, Айрис. Почему ты не хочешь, чтобы я помог тебе?

Она не ответила. Невозможно было объяснить, что случилось, без того, чтобы не выглядеть жертвой, неуверенной в себе, сломленной.

– Не хочешь разговаривать?

– Не сейчас. Не то настроение.

– Ну как хочешь.

Всегда помни, что Тео любит тебя, сказала Анна. Она прокрутила в памяти прошедший вечер. Прогуливаясь перед обедом по территории клуба и сидя за столом, она не могла не замечать взглядов, которыми Тео обменивался с женщинами. Сверкающий взгляд широко раскрытых глаз Тео, озорной, дразнящий, восхищенный – и ответные взгляды женщин. Словно у него с женщинами – с каждой по очереди – был какой-то известный им одним секрет. Словно между ними пробегали электрические разряды, а Тео был магнитом, притягивающим женщин. Он одновременно и вызывал, и сам излучал желание.

Тео был человеком большой внутренней силы. Сила была и в его пальцах; «волшебные» пальцы, сказал сегодня этот молодой врач. Он подчинял себе, сила чувствовалась даже в морщинах, оставленных на его красивом лице годами страданий.

Герой Сопротивления, человек, познавший отчаяние и сумевший преодолеть его. Недосягаемым казался он когда-то неопытной, полной романтических иллюзий девушке, какой была она сама. Возможно, ей следовало выйти замуж за одного из ее тогдашних приятелей, за коллегу-преподавателя или бухгалтера, который за ней ухаживал. Только вот в них не было внутреннего огня, а Тео – сам огонь.

В наступившем сейчас молчании Айрис задавалась вопросом: насколько далеко заходили эти ухаживания в гостиных, доставлявшие ей столько болезненных переживаний; было ли это только легким флиртом или вело к чему-то большему, к тайным любовным утехам в течение дня? Ее бросало в жар от ярости, от душевной муки, стоило только представить его в постели с другой женщиной.

Остаток пути они так и проехали молча. Дома Тео остался внизу, чтобы послушать последние известия.

Дети уже спали, и вокруг царила тишина, тягостная и недобрая. Айрис разделась, приняла душ и уселась перед зеркалом расчесывать волосы на ночь. В голове не переставая вертелись все те же горькие вопросы: зачем он женился на мне? Потому что моя мать хорошо готовит? Гуляш или струдель сыграл главную роль?

Машинально она все водила и водила расческой по темным волосам.

Его первая жена, погибшая во время войны, была блондинкой с копной вьющихся волос. Как внимательно изучала Айрис ее фотографию. Она могла закрыть глаза и ясно представить каждую мелочь: манжеты на платье с вышивкой ришелье, короткий, вздернутый нос, темные бусы на шее. Янтарь? Аметист?

Она все еще расчесывала волосы, когда вошел Тео. В зеркале над туалетным столиком отразились его обеспокоенные глаза.

– Айрис, я знаю, ты чувствуешь себя несчастной. И ты сердишься. Было бы лучше, если бы ты сказала мне – почему.

– Со мной все в порядке, – ответила она, желая сохранить гордость в своих страданиях.

– Не похоже. Кроме того, некрасиво с твоей стороны вести себя так и не разговаривать со мной.

К горлу подступил комок. Она сглотнула, подавляя желание расплакаться, но ничего не ответила.

– Ты плохо себя чувствуешь? Заболела? – настаивал Тео.

Она сжала губы. Как будто тебе не все равно, мелькнула мысль.

– Айрис, я пытаюсь проявлять терпение. Но должен заметить, ты ведешь себя как ребенок.

Она повернулась на стуле, поняв по выражению его лица, что действительно зашла слишком далеко. Девочкой она ужасно боялась отцовского гнева, которому он, впрочем, редко давал выход. Но внешнее спокойствие Тео пугало ее куда больше.

– Ну ладно, давай поговорим, – сказала она. – Что ты хочешь, чтобы я сказала?

– Расскажи, как ты провела день, что делала?

– Ничего особенного. Встретилась с папой и мамой в клубе, а до этого ездила по разным делам. А как у тебя прошел день?

Ну-ка, посмотрим, что он скажет.

– Утром, как ты знаешь, у меня была операция, потом поехал прямо к себе в офис, перекусил за письменным столом и принимал пациентов.

Прямо в офис. Сказать ему? Или забыть этот инцидент? Что лучше?

Тео стоял, прислонившись к оконной раме, заложив руки за спину, и барабанил пальцами по подоконнику.

Он немного хмурился, словно сосредоточенно о чем-то думал.

– А по каким делам ты ездила?

– Какая разница? Покупала кое-что для мальчиков, если тебе так уж нужно знать. Рубашки, шорты, пижамы.

– В магазине на Паркер-стрит, недалеко от больницы?

– Там и в других местах. А что?

– Ты меня видела. Айрис покачала головой.

– Нет. Не видела.

– Видела. Это-то тебя и беспокоит целый день. Она вспыхнула от стыда. Этот человек мог читать ее мысли.

– Ах, Айрис, – печально сказал он. – Бога ради, то была операционная сестра. Она закончила свою дневную работу, и у нее дома больной ребенок, вот я и предложил подвезти ее и сделал небольшой крюк по пути в офис. Только и всего.

Теперь глаза ее наполнились слезами унижения. Она опустила голову, желая скрыть их, но Тео мягко взял ее за подбородок.

– Посмотри на меня. Зачем ты изводишь себя по пустякам?

– Ты солгал мне! Ты хотел это скрыть. Сказал, что поехал прямо в офис.

– Боже мой, я, что, должен взвешивать каждое свое слово? Да, наверное, должен. Мне надо защищаться от твоих постоянных подозрений.

– По-моему, у меня есть все основания для подозрений, разве не так?

– Ну вот, теперь мы снова вернемся к событиям пятилетней давности. Неужели тебе обязательно помнить все плохое, сколько бы лет ни прошло? Пора повзрослеть, Айрис.

– Почему бы тебе самому не повзрослеть и перестать вести себя как подросток, который заглядывается на каждую юбку? Как ты делал это сегодня.

Вот. Она все-таки сказала это, хотя и поклялась себе, что промолчит, и тем самым снова выставила себя перед ним уязвимой, слабой и глупой.

– Ты воображаешь себе невесть что, вроде того что утром я ехал провести время с женщиной.

– Не воображаю, а вижу, Тео. И ты бы заметил, если бы я стала заигрывать с кем-нибудь из мужчин сегодня.

– С кем, например? С этим типом в клетчатом спортивном пиджаке? Да он, поди, весит фунтов триста.

Это привело Айрис в ярость.

– А, ты считаешь, что больше я никому не могу понравиться? Что на меня может обратить внимание только толстяк в клетчатом пиджаке.

– Лучше бы тебе и не пробовать кокетничать с другими мужчинами. Я тебе шею за это сверну. Ну же, Айрис, все это так нелепо.

– Нелепо, да?

– Да нет, скорее грустно. Расходовать энергию на ерунду. Неужели ты о себе такого низкого мнения, что можешь поверить, будто я способен променять тебя на другую женщину? Да мне твой мизинчик дороже любой женщины. Я же люблю тебя, Айрис. После стольких лет мне надо повторять это? Хочешь, я докажу тебе?

Он хотел обнять ее, но она вскочила и прислонилась к стене.

– Нет, Тео, ты так легко не выкрутишься. На сей раз я не позволю.

– Из чего мне надо выкручиваться? О чем ты говоришь?

Он прижал ее к стене. Она неловко колотила его в грудь маленькими кулачками.

– Здорово! Мне это нравится! Люблю, когда ты сопротивляешься. – Он плотнее прижал ее к стене. – И ты это любишь. Я тебя знаю. – Он поцеловал ее в шею. – Я тебя знаю очень хорошо. Ну, давай, сопротивляйся, отбивайся. Объясни мне, о чем это ты только что говорила, и я отпущу тебя.

Она еще плакала, но была уже у той грани, за которой слезы переходят в смех, в легкую истерику. И еще она была в ярости от того, что ему, как всегда, удалось разогнать ее гнев. Ну не абсурдное ли противоречие. Его губы уже были прижаты к ее губам, а руки сжимали ее грудь. Он мог делать с ней все, что хотел; он делал это, и она не могла помешать ему; да, признаться, и не хотела. Черт его возьми, он всегда одерживал верх, ей никогда не удастся изменить его, заставить вести себя так, как ей хочется. Он знал, как сильно она любит его. И уже нес ее к кровати.

2

В мраморном камине в квартире на шестом этаже дома на Пятой авеню пылал не по-городскому сильный огонь. Высокие окна, занавешенные зеленоватыми шторами из Дамаска, смотрели на неприветливые деревья в Центральном парке, с которых ветер срывал остатки золотистого убранства осени.

Высокий мужчина в темном костюме и начищенных до блеска английских ботинках стоял, уставившись на огонь, позвякивая в кармане монетами и ключами. На вид ему можно было дать и пятьдесят с лишним, и шестьдесят с небольшим. У него была подтянутая фигура игрока в теннис. На красивом орлином лице, имевшем сейчас серьезное выражение, выделялись глаза цвета морской волны, создававшие удивительный контраст со смуглой кожей.

Самые красивые глаза в мире, подумала женщина, отложив «Нью-Йорк тайме» и посмотрев на него. Она была примерно его возраста, худощавая, но производящая впечатление сильной. У нее была белая кожа, широкий и низкий лоб, блестящие волосы с проседью разделены пробором посередине – по моде, которой она следовала с юных лет. В раскосых, чуточку азиатских глазах внимательное выражение. На нее приятно смотреть, хотя она далеко не так красива, как мужчина. Они любовники четырнадцать лет.

У них отдельные квартиры – он женатый человек и жил или, по крайне мере, делил квартиру со своей женой – расположенные по разные стороны Центрального парка. Она была уверена, что, в конце концов, они поженятся, потому что жена его умирала в больнице. Долгое ожидание не потревожило ее, слишком много других испытаний выпало на ее долю. Муж и сын погибли в Европе. Выжив после пребывания в концентрационном лагере, она приехала в Америку и здесь возобновила медицинскую практику. Жизнь ее была заполнена до краев.

Они прекрасно подходили друг другу. Обоим незнакомо ощущение медленно тянущегося времени. Он был главой маленькой, но престижной частной банковской фирмы, помещавшейся в старом здании на Уолл-стрит и основанной его дедом. Портрет деда – стоячий воротничок, бачки и прочие приметы того времени – висел напротив его письменного стола как напоминание, говорил мужчина, смеясь, о его обязанностях. А их не счесть. Активный, член правлений десятка разных компаний, он, кроме того, оказывал содействие многочисленным организациям, комиссиям и комитетам. В круг его интересов входили дома для престарелых, симфонические оркестры, музей, больницы, мозговой центр, занимающийся выработкой внешней политики, «Сьерра-клуб», проблемы района Аппалачей, резервации для американских индейцев, города в глубинке и, конечно же, Израиль.

Иногда ему приходило в голову, что у него не было бы ни времени, ни желания заниматься столькими вещами сразу, если бы его жена могла иметь детей.

Его жена. Бедная, слабая, неврастеничная Мариан, пассивная, зависимая, фригидная женщина, на которой ему не следовало жениться. Возможно, она просто не создана для брака с кем бы то ни было. Почему он это сделал? Наверное, потому, что в то неспокойное время – шла первая мировая война – для «приличного» молодого человека из «приличной» семьи, каковым он и являлся, немыслимо было нарушить слово чести и разорвать помолвку. Он и по сей день с дрожью отвращения вспоминал официальное уведомление о предстоящем бракосочетании, хор поздравлений, танцы и чаи, хлопоты, связанные с приданым, и покупку у Тиффани бриллиантового обручального кольца.

Ну а позже, почему он не развелся за все эти годы? Развод убил бы Мариан. Никогда ему не забыть испуганных глаз и отчаянной мольбы: «Не покидай меня, Пол. Обещай, что ты никогда меня не бросишь». Причинить ей боль все равно, что ударить младенца.

Сейчас она прикована к постели и находилась в бессознательном состоянии. Он мог бы спокойно оформить развод за ее спиной и жениться вторично. Но он ни за что не сделает этого независимо от того, проживет она еще год или умрет завтра. Пусть она умрет, сохраняя достоинство, которое столько значило для нее при жизни. Умрет замужней женщиной, миссис Пол Вернер. Как же она ценила это обозначение ее статуса замужней женщины, оттиснутое темно-голубой вязью на лучшей кремовой почтовой бумаге от Крейна.

Она никогда ничего не знала о его другой жизни.

Можно считать это лицемерием, но, по крайней мере, их покой, ее покой, никогда не был нарушен. Ничего не знала она и о женщине, сидящей сейчас рядом с ним в этой комнате, и о его другой давней любви к девушке с рыжевато-каштановыми волосами, с которой он расстался, женившись, как обещал, на Мариан. Их единственная встреча, произошедшая много лет спустя после его женитьбы, также осталась для нее тайной. К тому времени девушка с рыжевато-каштановыми волосами тоже вышла замуж за кого-то другого. А результатом этой их встречи стало рождение ребенка – девочки, которая не знает и никогда не узнает правды о самой себе.

Женщина, сидевшая в кресле-качалке, уронила газету. Она ясно представляла себе, какие мысли бродят у него в голове, и ее сердце было полно жалости. Будучи женщиной, много повидавшей на своем веку, и к тому же опытным врачом, имеющим дело с человеческими слабостями, она знала, что мужчины способны бездумно оплодотворять женщин своим семенем и идти дальше по жизни, не заботясь о том, какой урожай вырастет из этого семени. Но этот мужчина был не таким.

В этот момент он отвернулся от камина.

– Ты знаешь, Ильза, не проходит дня, чтобы я не думал об Айрис.

«И о матери Айрис тоже?» – могла бы она спросить, но не спросила. Ревность была ей незнакома. Что прошло, то прошло. Когда-то и она жила своей жизнью и имела других любовников. Только настоящее имело значение, только о нем надо беспокоиться. Не стоит возлагать надежд на будущее. Этот урок она хорошо усвоила.

– Я все же считаю, – ответила она, – что тебе не следовало ходить на этот обед. Слишком уж он тебя расстроил. Да и у нее, у Анны, сердце, должно быть, болезненно сжалось, когда ты вошел.

– Но я же попечитель дома для престарелых. Мое присутствие на обеде было вполне естественным.

– Я с этим не спорю. Я думаю о бедной женщине.

– Мы обменялись всего несколькими словами. Все строго по протоколу, как и требовали обстоятельства. Она знала, что я хотел увидеть Айрис.

Много лет Пол Вернер не видел ни матери, ни дочери. Он обещал не беспокоить их, не вмешиваться в их жизнь и сдержал это обещание. За исключением, подумал он сейчас, того случая, когда они с Ильзой нашли укромное местечко напротив синагоги, в которой венчалась Айрис, и он увидел ее в белом свадебном платье, увидел и Анну под руку с мужем, наблюдавших, как дочь садится в машину и уезжает. Анна. И мужчина, у которого не было оснований думать, что Айрис не его дочь.

– Они прекрасно танцевали, – сказал Пол. – Красивая молодая пара. И любят друг друга. – Голос его затих на какой-то тоскливой ноте. Спустя пару минут он заговорил снова: – У мужа, должно быть, большая практика. Пластическая хирургия. Я заметил, что на Айрис были великолепные драгоценности. И черное бархатное платье от Леа. Лия сказала мне, в каком платье она будет. – На секунду лицо его осветилось улыбкой, которая тут же угасла. – Забавная ситуация – собирать по крохам информацию о родной дочери у собственной кузины.

А если бы Лия не была хозяйкой «У Леа» – самого модного салона дамского платья в городе, мелькнула тут же мысль, я не имел бы и этих крох.

– Ах, Пол, неужели ты никогда не перестанешь об этом думать, – мягко упрекнула его Ильза.

– Ты ведь не можешь избавиться от мыслей о сыне.

– Мой сын мертв. А твоя дочь жива, танцует в бархатном платье.

Ненавидя жалость к самому себе, он тут же устыдился.

– Извини. Я не имею права сравнивать их, – и повторил: – Извини.

– Ничего, дорогой. Просто я терпеть не могу, когда ты несчастен.

– По крайней мере, я знаю, что Айрис счастлива. О, она так напомнила мне мать. Мне стало даже как-то не по себе. Знаешь, когда видишь знакомые очертания фигуры, рост, глаза – яркие и темные, чуть даже великоватые для лица Айрис – точно воспроизведенные в другом поколении, это производит, мягко говоря, ошеломляющее впечатление.

Пожалуй, было бы лучше, подумала Ильза, если бы Лия держала при себе эти крохи информации, как бы незначительны они ни были. Возможно, она скажет ей об этом, когда представится подходящий случай. Они были хорошими подругами, несмотря на всю свою несхожесть: Ильза – образованная, начитанная, сдержанная, обладающая аналитическим складом ума, а Лия – честолюбивая, общительная, по-житейски неглупая, умеющая быстро приспосабливаться к ситуации. Лия стала первой настоящей подругой Ильзы в этой новой стране. Ильза никогда не забудет, с какой щедростью Лия подобрала для нее полный гардероб, такой роскошный, какого у нее не было никогда в жизни. Лия была не только щедрой, она была преданным и надежным другом. Но более всего их объединяла общая привязанность к Полу.

Лие было известно о ребенке Пола задолго до появления в его жизни Ильзы. Та знала и никогда не спрашивала, почему Пол решил довериться своей кузине; она считала, что у него была потребность открыть свой секрет хотя бы одному человеку, и могла это понять. Теперь было двое людей, посвященных в его тайну.

Время от времени Лия поднимала эту тему в разговорах с Ильзой.

«Она очень красивая женщина, я имею в виду мать, не дочь. Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не смотреть на нее во все глаза, когда она приходит в салон. Странное это ощущение – знать что-то про человека, который не подозревает, что ты это знаешь».

Слушая ее, Ильза испытывала некоторую неловкость, будто в ее любопытстве было что-то непристойное. Ей и хотелось, и не хотелось слушать Лию.

«Узнав о существовании ребенка – а это случилось, когда девочке было уже лет пять-шесть – он умолял Анну уйти от мужа. Но она не захотела. Совесть ей не позволила. Муж любил се, у них был еще и маленький сын, она не могла разбить жизнь мужу, он никогда не должен узнать…»

Лию привлекали драматизм, пикантность ситуации.

«Я знаю. Пол рассказывал мне», – отвечала Ильза.

«Конечно, все это было так давно. А теперь мысли о дочери не дают ему покоя. Он так хотел детей. Жаль. Пол из тех мужчин, которым надо иметь детей».

Пол снова подошел к камину. Языки пламени вспыхнули оранжевым и с треском взметнулись кверху; по комнате поплыл запах сосны. Ильза мысленно обратилась к высокой прямой спине в темном костюме: я пришла к тебе слишком поздно, мой дорогой. С какой радостью я родила бы тебе ребенка, или даже нескольких, скольких бы ты ни пожелал. Вслух же она сказала:

– Пол, уже половина второго. Скоро придут твои гости.

– Да, да, конечно. – Нагнувшись, он поцеловал Ильзу в щеку. – Пойду взгляну, как идет подготовка.

День Благодарения был его любимым праздником. Он настоял на том, чтобы в этом году все собрались у него, хотя Лия и кузина Мег возражали. Всего в нескольких кварталах от его квартиры, рядом с музеем «Метрополитен» был расположен роскошный особняк Лии – здание, стилизованное под дом северянина-федералиста, с веерообразным окном над зеленой входной дверью, бронзовым дверным молотком и вечнозелеными кустами в кадках у подъезда. Мег и ее муж Ларри, ветеринары, жили в Нью-Джерси в отреставрированном деревянном доме, окруженном бескрайними полями и девственными лесами. Но Пол на этот раз не захотел уступать, и все должны были собраться у него.

В своей квартире в доме довоенной постройки он всегда чувствовал себя как в надежном убежище. Уже год он жил в ней один, но несмотря на огромные комнаты, высокие потолки, просторные холлы она не казалась слишком большой или пустой. Его вещи разговаривали с ним, как друзья. Над камином в столовой висел пейзаж Моне, первое ценное приобретение, сделанное им, когда он только приступил к изучению и коллекционированию произведений живописи. На полу лежал розовый персидский ковер из дома деда. В углу на специальной подставке стояла чудесная хрустальная лошадь – подарок кузена из Германии, погибшего в годы войны. Длинный антикварный стол красного дерева был сейчас накрыт на двенадцать персон. Он с удовлетворением отметил, что Кейти, экономка, сервировала стол так, как сделала бы Мариан – тарелки из сервиза «Ройал краун дерби»[2] и бокалы баккара,[3] по три у каждого прибора. В центре стола она поставила тыкву, украшенную дубовыми листьями и колосьями – излюбленный Мариан символ рога изобилия.

Пол вспомнил, что надо пойти на кухню и поблагодарить Кейти. Вообще-то, он вполне мог обойтись без постоянной экономки. Достаточно было бы, чтобы кто-то раз в неделю приходил убирать квартиру, поскольку обедал он чаще всего либо у Ильзы, либо в ресторане или клубе. Часто он оставался у Ильзы на ночь. Он понятия не имел, что думала Кейти, регулярно ходившая в церковь, о его отлучках. Но они тепло относились друг к другу, и она не хотела увольняться. Она прослужила у Вернеров много лет, и эта квартира стала для нее таким же домом, как и для него.

Он зашел на кухню, полюбовался румяной сочной индейкой, клюквенным желе и пирогами, остывающими на столе. Похвалил Кейти, поздоровался с женщиной, которая ей помогала, потом прошел по всей квартире, проверяя, все ли в порядке.

Вернер помнил, что на рояле в гостиной полагается стоять вазе с цветами. Да, Кейти тоже об этом не забыла; она поставила на рояль чайные розы. Холодные солнечные лучи широким потоком падали сквозь угловое окно, придавая серебристый оттенок шелковой, пастельных тонов, обивке мебели и неяркому обюссонскому ковру.[4] Это была приятная комната, уютная и приветливая. Все предметы в ней прекрасно гармонировали друг с другом, создавая впечатление единого ансамбля.

С первого взгляда никто даже не замечал, что каждая вещь в комнате – сокровище сама по себе: высокие часы с инкрустацией из атласного дерева, уотерфордская люстра,[5] акварели Гомера Уинслоу[6] – тропический бриз качает карибские пальмы. Комната обставлялась медленно, в течение многих лет, но доведя ее убранство до совершенства, по крайней мере, по собственному мнению, Пол уже ничего не менял в ней, только вот в прошлом месяце повесил между окнами картину. Сейчас он внимательно посмотрел на эту картину – портрет обнаженной беременной женщины с рыжими волосами, лежащей на фиолетовых подушках в позе абсолютной расслабленности. Он купил эту картину в Мюнхене незадолго до Второй мировой войны, в тот страшный день, когда он впервые увидел, как по городу маршируют нацисты. Это зрелище навсегда запечатлелось в его памяти во всех деталях: шеренги головорезов, выступающие гусиным шагом под приветственные крики толпы, словно лишившейся рассудка.

Пол сохранил в памяти и усталое измученное лицо служителя в галерее, возможно, потому что оно являло собой разительный контраст с лицами, которые он видел несколькими минутами ранее.

«Подражание Густаву Климту,[7] господин Вернер, не та вещь, которую вам с вашим вкусом и знаниями следовало бы добавлять к своей коллекции», – заметил служитель с мягким упреком.

Конечно, Пол сразу определил ценность картины, вернее, отсутствие таковой, но он понимал, чем вызвано его желание приобрести се. Все дело было в изображенной на ней женщине – мягкой, белокожей, рыжеволосой. Мариан сочла картину вульгарной и уж никак не подходящей для гостиной, и он, не желая спорить, повесил ее в своем маленьком кабинете. Но теперь она висела здесь, прекрасно освещенная и, глядя на нее, Пол почувствовал, как замирает у него сердце и теснит в груди. Ничего подобного он не испытывал уже много лет и не думал, что когда-нибудь испытает. В его возрасте это было нелепо.

Ильза права. Не стоило ему ходить на этот обед – ни ради того, чтобы увидеть Айрис, ни по любой другой причине. Определенно не нужно было этого делать.

– Звонят, – донесся из холла голос Ильзы. – Они приехали.

Веселый праздничный гомон наполнил квартиру. Давно в этих стенах не было так оживленно. У Мариан в последние годы не было желания принимать гостей. Пол, оглядывая заставленный угощениями стол, испытывал особую гордость от того, что Ильза выполняла обязанности хозяйки. Сегодняшний день положит конец недомолвкам и тайнам. Сегодня ее, наконец, можно представить всем – никого не удивит, что мужчина, чья жена лежит в коме и может остаться в таком состоянии на долгое время, завел себе любовницу.

Приготовленный Кейти обед был превосходен. Свекла, нарезанная розочками, вызывала желание непременно ее попробовать, индейка, фаршированная устрицами, таяла во рту, у картофельного пудинга был чуточку терпкий привкус апельсиновой цедры, печенье было горячим, кукурузное суфле – воздушным, спаржа, привезенная из какой-то жаркой страны, мясистой и сочной, а вина – выдержанными. К десерту – традиционный тыквенный пирог и бесподобный шоколадно-миндальный рулет Кейти – подали шампанское.

Сейчас наевшиеся до отвала, но не утратившие хорошего настроения гости разбрелись по квартире – кто в гостиную, кто в библиотеку, кто в прихожую, которая больше похожа на комнату. Пол взял у вошедшей Кейти поднос с напитками – ликеры и бренди, несмотря на ее возражения.

– Нет, нет, вы и так трудились весь день, и вам еще предстоит убирать все это. Я сам обнесу гостей.

Ему доставляло удовольствие играть роль хозяина. Уже наступили ранние ноябрьские сумерки, и в комнатах зажгли лампы. На улице внезапно поднялся сильный ветер, от его резких порывов захлопали ставни на окнах, и эти признаки наступающей зимы усилили чувство защищенности и комфорта, которое Пол всегда испытывал в своем доме. Он переходил из комнаты в комнату с серебряным подносом в руках, останавливаясь то и дело, чтобы послушать чей-нибудь разговор, самому обменяться с кем-то парой слов, понаблюдать за тем, что делают гости.

Большинство из его гостей были связаны друг с другом родственными отношениями, и всех их Пол знал большую часть жизни. Лия и ее муж Билл играли в скрэббл с дочерью Мег Люси и мужем Мег Ларри. Какое-то время Пол следил за игрой, но потом, как это случалось всегда, его внимание переключилось на игроков. Наблюдать за людьми – его любимое занятие; он не мог отделаться от этой привычки даже на долгих скучных деловых совещаниях, чаще всего кончавшихся ничем. Сейчас он размышлял о том, насколько же отличаются три раскованных, умеющих держаться в обществе жителя Нью-Йорка от простого, несколько наивного сельского ветеринара Бейтса. За Лией всегда было интересно наблюдать. Она обладала умом и неистощимой энергией. В отличие от Мег, выглядевшей старше своих лет, время пощадило Лию, так же как и Ильзу. Ее живое лицо с курносым носом – «обезьянка», ласково называли ее в семье, когда она была ребенком – подкрашено так умело, что, казалось, на нем вообще нет косметики. Лия любила одеваться по последней моде, но знала меру и выбирала туалеты не слишком экстравагантные. На ней был прекрасно сшитый гладкий черный шерстяной костюм, белая кружевная блузка, сделанная, судя по всему, на заказ, на руках – старинные золотые браслеты скромного фасона.

Его вдруг поразило, что Люси, дочь Мег, в сером шерстяном костюме, с массивными серебряными браслетами на руках, в сущности, очень похожа на Лию. После развода Люси вложила часть полученного от отца наследства в дело Лии, которая хотела немного облегчить себе жизнь, обретя партнершу. Дочь определенно непохожа на Мег. Умным, проницательным выражением лица она походила на отца. Томный взгляд больших глаз, опушенных густыми ресницами, тоже отцовский. Да, в ней ничего не было от кроткой, скромной Мег.

Размышляя подобным образом о несхожести людей, в частности, отпрысков своей кузины, друг с другом, Пол пошел посмотреть, что делает младшая дочь Мег, Агнес.

Он нашел ее в гостиной перед картиной беременной женщины. Будучи профессиональной художницей, она наверняка по достоинству оценила картину, но Пол, прекрасно разбиравшийся в подводных течениях внутри семьи, понял, что в гостиной ее удерживает не столько интерес к живописи, сколько нежелание общаться с сестрой. Агнес отделилась от семьи при первой же представившейся возможности, купив себе маленький домик в горах в районе между Таосом и Санта-Фе. Она по сей день сохранила свойственный ей в детстве вид стороннего наблюдателя, не желающего ни в чем принимать непосредственного участия. Прямые волосы ниспадали до плеч; она носила очки в старушечьей оправе, а ее туалет на сегодняшний день состоял из блузки и длинной узорчатой юбки с серебристо-бирюзовым поясом в стиле индейцев навахо.

Пол предложил ей напитки.

– Нет, спасибо. Когда ты приобрел эту картину? Последний раз, когда я была у тебя, ее здесь не было.

Он улыбнулся.

– Уже четыре года назад. Ты и правда помнишь, что тогда было в этой комнате?

– Я помню, чего в ней не было.

– Ну, я ее прятал. Тебе нравится?

– Недурна, хотя не дотягивает до твоего обычного уровня. Подражание Густаву Климту.

– Боюсь, что да. Хотя художник, возможно, не сознавал этого, когда писал ее.

– Какая разница, сознавал он это или нет? – Все – поэзия, архитектура, все искусство – это повторение того, что уже было. Подражание с каким-то новым поворотом, создающим впечатление оригинальности! Кто такая Ильза? – отрывисто спросила она.

Пол поднял брови.

– Как кто? Она приехала из Германии после того, как Гитлер…

– Я знаю, – перебила Агнес. – Я сидела рядом с ней за столом. Я спрашиваю, собираешься ли ты жениться на ней?

– Боже мой, Агнес, я же женат, ты что, забыла?

– Конечно, нет. Но, кажется, твоя жена умирает. Когда она умрет, тебе следует жениться на Ильзе, прежде чем она уйдет от тебя.

– Спасибо за совет, – сухо ответил Пол, а про себя усмехнулся: родственники всегда считают себя вправе давать советы, которых никто не просит.

– Надеюсь, ты ему последуешь. Она настоящий человек. Настоящий.

– Я знаю. Кстати о женитьбе, а ты не собираешься замуж? Ты ведь помоложе меня лет этак на двадцать.

– На двадцать два. Но брак меня не интересует. Пожалуй, я все-таки выпью. Бренди.

Пол подал ей бокал и пошел в библиотеку, где Мег и ее сын Тимоти разговаривали с Ильзой. Он сразу почувствовал, что две женщины нашли общий язык. Человек посторонний задался бы, вероятно, вопросом, почему это доставило Полу такое удовольствие, но каковы бы ни были причины, ему это приятно и все. Взяв стул, он подсел к беседующим.

Тимоти Пауэрс всегда, с детских лет, был любимцем Пола. Мальчиком он не мог не вызывать симпатии – крупный, светловолосый, здоровый, заядлый спортсмен. Вдобавок, у него был живой ум. Сейчас ему за тридцать, и он сохранил все эти качества. Он ничем не напоминал ни своих родителей, ни сестер, отличаясь от них так сильно, как одно человеческое существо может отличаться от другого. В последние годы он преподавал современную литературу в различных университетах, главным образом на Среднем Западе, и Пол редко видел его.

– Так вот, возвращаясь к теме нашего разговора, – сказал Тимоти и объяснил Полу: – Мы говорили о послевоенных лагерях для перемещенных лиц.

– Если бы не английская блокада, я сейчас жила бы в Израиле. Тогда это была Палестина, – сказала Ильза. – Я всегда хотела поехать туда.

Она бессознательно сжала руки привычным жестом, который Пол хорошо знал. Жест этот свидетельствовал о внутреннем напряжении, охватывавшем ее всякий раз, когда речь заходила об этом аспекте ее прошлого. Затем тихо продолжила:

– Французы считались нашими друзьями. И, однако, Франко – ну не абсурд ли это? – именно Франко впустил в свою страну двадцать пять тысяч евреев во время войны и отказался выслать их назад в Германию. Французы же, ничтоже сумняшеся, отправили евреев на смерть.

– К нашему стыду должен признать, что мы тоже не слишком много для них сделали, – вставил Пол.

– Я всегда считал, что Рузвельт симпатизировал евреям, – заметил Тимоти.

– Он выступал с такими заявлениями, – ответил Пол, – но ни он, ни Черчилль не согласились разбомбить железнодорожные пути, ведущие к лагерям смерти. Вейцман[8] умолял об этом Идена,[9] но тот отказался. Его симпатии, как хорошо известно, были на стороне арабов, возможно, потому что они так живописно выглядят в своих куфиях.[10]

– Потрясающе! – сказал Тимоти. – Я и понятия не имел. Для меня это откровение.

Пол не захотел да и не мог сказать, что его никогда не переставало удивлять, как же мало людей знают правду о том, что происходило в те годы.

– Все это так интересно, Пол. Я думаю, мне следует съездить в Израиль. Ты ведь был там.

– Дважды. В сорок восьмом, когда было создано это государство.

– Если ты снова туда поедешь, возьми с собой и меня.

– Что ж, я и в самом деле намерен съездить туда еще раз, может, даже в будущем году.

– Со времени войны за Суэцкий канал три года назад я не переставал задаваться вопросом, что же там в действительности происходило?

– Что происходило? По сути дела, целью войны было не допустить, чтобы Насер стал лидером арабского мира и оттеснил израильтян к морю.

– Наверное, – продолжал Тимоти, – меня эти проблемы интересуют потому, что дедушка был евреем. Конечно, я знал об этом с детских лет, но никогда не задумывался по-настоящему. В семье не соблюдали никаких еврейских традиций, так что неудивительно, если бы я вообще забыл об этом.

Это было правдой. Дядя Альфи и сам старался забыть о своей национальности, хотя всегда щедро жертвовал на еврейскую благотворительность, Мег заерзала на стуле. Что это – случайное совпадение, или тема разговора вызвала у нее чувство неловкости? Когда бы Пол ни думал о своей семье, ему всегда казалось странным, что Мег, как и он сам, прямой потомок старой леди с подсиненными седыми волосами в черном шелковом платье – гордой Анжелики из Нового Орлеана, носившей фамилию де Ривера – прихожанки синагоги в Саванне и Чарльстоне, элиты еврейской общины, уже существовавшей за сотню лет до образования Соединенных Штатов. Но, подобно потоку, уходящему вдруг под землю, все наследие прошлого по этой линии оборвалось на Мег и не передалось ее детям. Правда, у Мег были не менее благородные предки и со стороны матери. Должно быть, мысли о собственном происхождении вносили смятение в душу Мег, когда она была ребенком, хотя он, конечно, не знал, насколько сильно это на нее повлияло. Как бы то ни было, Айрис была единственной продолжательницей рода, а она была для него недосягаема.

– Хорошо бы ты точно сказал, когда собираешься ехать, – настаивал Тимоти.

– Когда улягутся все эти волнения, – с беспокойством сказала Мег. – Сейчас там слишком опасно.

– Волнения не улягутся еще очень долго, – спокойно возразила Ильза. – Мне пишут оттуда письма и сообщают о вещах, о которых вы не узнаете из газет – о вылазках египетских федаинов,[11] об убийствах мирных граждан, возвращающихся домой с работы, о взрывах бомб на базарных площадях в самые что ни на есть обычные дни…

– У вас там семья? – спросила Мег.

– У меня больше нигде нет семьи.

Наступило молчание. Пол увидел, что слова Ильзы глубоко тронули Мег. Затем, к его облегчению, из другой комнаты донесся взрыв смеха и гул голосов. Ильза поднялась.

– Пойду посмотрю, что там затеяла Лия.

Тимоти вышел за ней, оставив Пола и Мег одних.

– Она очень приятная женщина, – проговорила Мег. – Мы разговаривали всего около часа, а у меня ощущение, будто я давно ее знаю. Тебе следует жениться на ней, Пол.

Он почувствовал легкое раздражение – второй раз за день его наставляют, как нужно жить.

– Мне что, следует жениться на каждой приятной женщине, с которой я знакомлюсь?

– Не говори глупостей. Ты встречаешься с ней долгие годы. – Мег засмеялась. – Ты что же, думал, что никто не знает о Восемнадцатой Западной улице?

Пол вспыхнул, как мальчишка.

– Откуда, черт побери?..

– Ну, ну, я скажу тебе. У нас есть друзья, которые как-то видели тебя, когда ты был у нас. По случайному совпадению, они живут в одном доме с Ильзой, их квартира как раз напротив ее квартиры. И они видят, что ты уже долгие годы приходишь в эту квартиру. Ты запоминающаяся личность, знаешь ли. Вот и вся история, – закончила она, все еще смеясь.

Пол тоже рассмеялся.

– А я-то считал, что мы надежно законспирировались, и все это – большой секрет.

– Ты думал, я не одобрю? Поэтому и не говорил мне? – В голосе Мег прозвучал легкий упрек.

В ответ Пол пожал плечами, хотя именно это он и думал.

– Видишь ли, есть ведь Мариан и…

– Все в семье знают, что Мариан давно больна. А теперь… видит Бог, я не желаю ей смерти, хотя в данных обстоятельствах Смерть, возможно, была бы для нее благом, но когда это случится, ты впервые в жизни сможешь быть рядом с чудесной женщиной – женщиной, которая тебе подходит.

Не впервые в жизни, подумал Пол, но тем не менее он был тронут и в ответ сказал просто:

– Спасибо, дорогая моя Мег.

Из холла донеслись звуки, свидетельствующие, что гости начинают расходиться. Мег взглянула на часы.

– Бог ты мой, пора собираться. Это был чудесный праздник, Пол. – Она поцеловала его. – И помни, когда придет время, вы с Ильзой должны пожениться, а меня обязательно пригласите на свадьбу.

– Мы непременно поженимся, – пообещал он.

– Ты произвела впечатление, – сказал он Ильзе, когда все ушли. – Все хотят, чтобы мы поженились.

– Кто «все»?

– Ну, если говорить точно, Мег и Агнес.

– Это чудесно, дорогой, но важно не то, что они думают, а то, что мы сами думаем.

– Что мы думаем, и так ясно.

– Брак ничего не изменит в наших чувствах.

– Нет, но я буду рад, когда мы сможем официально оформить наши отношения. Видишь ли, об этом вспоминаешь в тот момент, когда выходишь за дверь своей квартиры. Я хочу, чтобы все знали… ну, в общем, ты понимаешь, что я имею в виду.

– Да, понимаю.

Пол налил всем по рюмке коньяка и, усевшись на диване, они принялись обсуждать, как прошел обед. Он подумал, что именно этим и занимаются все супружеские пары со стажем после какого-либо светского мероприятия.

– Они все очень приятные люди, – сказала Ильза. – И ты был прав насчет Мег. Она добрая, и у нее цельная натура. Я понимаю теперь, почему ты ее любишь.

– Она для меня как сестра.

– Ты никогда не позволял мне познакомиться с ней.

– Может, это глупо с моей стороны, но мне казалось, что это будет неприлично, пока Мариан и я живем вместе, вернее сказать, занимаем одну квартиру. Но знаешь, Мег догадалась. Она все время о нас знала.

Ильза засмеялась, и Пол добавил:

– Я повезу тебя к ним на Рождество. Мег и Ларри устраивают настоящее деревенское Рождество. Сразу вспоминаешь Диккенса.

– Расскажи, кто был евреем в ее семье.

– Ее отец, мой дядя Альфи. Женившись на Эмили, он снял еврейский костюм и попытался влезть в епископальный, но тот ему не слишком-то подошел. Впрочем, это его дело, не мое. Он был добрым человеком, и я любил его. Мне его недостает. Мне недостает всего того поколения.

Он уставился на бокал, вглядываясь в золотистую жидкость, как будто в ее глубине могли отражаться лица давно ушедших.

– У Мег была трудная жизнь, по-иному, чем у тебя, но трудная. Ее первый муж, Донал Пауэрс, был мультимиллионером, крупным воротилой в сфере недвижимости. Начальный капитал он приобрел, торгуя спиртными напитками во времена сухого закона. По виду это был лощеный джентльмен, а по натуре – убийца. Он приумножил свой капитал, финансируя нацистов, причем, проявив достаточную осведомленность, вовремя изъял из Германии свои вклады. Короче, это негодяй. Нехорошо говорить плохо о мертвых, но от правды не уйдешь. – Он помолчал. В голове теснились неприятные воспоминания. – Взрыв произошел в доме Лии. Отмечали семидесятилетие дяди Дэна. Это было в 1938 году, несколько дней спустя после имперской хрустальной ночи.[12] Все мы были потрясены, все скорбели, а Донал Пауэрс, сидя среди нас, заявил – он действительно произнес это вслух – что нам лучше заключить мир с Гитлером, потому что победа будет на его стороне. Во всяком случае, рассуждал он, Гитлер навел в стране порядок, и это надо поставить ему в заслугу. Жаль, конечно, что при этом пострадали невинные, но такое неизбежно при любых радикальных переменах. «Жаль!» Да, этот вечер он испортил всем начисто. Никогда я не был так близок к тому, чтобы ударить человека, как в тот раз. Для Мег это тоже стало последней каплей. На следующий день она ушла от него. Взяла детей и ушла. Ей следовало сделать это гораздо раньше. Я не надоел тебе?

– Нет. Рассказывай дальше.

– После развода она поступила в ветеринарный колледж, встретила там Ларри и вышла за него замуж. Они прекрасно подходят друг другу. Кстати, она не взяла ни пенни из денег Донала, хотя деньги были нужны ей, чтобы платить за обучение. У нее самой не было ни цента.

– Спорим, я знаю, кто заплатил за ее обучение?

– Ну что ж, я заплатил. А для чего же нужны деньги, как не для того, чтобы тратить их, когда необходимо?

– Я люблю тебя, Пол. Я тебе говорила, что я тебя очень люблю?

– Не помню. Скажи мне еще раз.

– Я люблю тебя. Ты самый лучший – добрый, мудрый, справедливый, и красивый тоже, это большой плюс. А кроме того, ты даришь мне бриллианты.

Это была только им понятная шутка: Ильза очень смутилась, когда однажды он купил ей в подарок бриллиантовые серьги; Полу пришлось долго с ней спорить, прежде чем она согласилась принять их. Сейчас они были на ней, и эти две сверкающие звездочки прекрасно гармонировали с проседью в ее волосах, которая, в свою очередь, очень ей шла.

– Расскажи мне об этой девушке с бледным лицом, художнице. Мне кажется, что за ее внешней колючестью скрывается нежная, ранимая душа. Очень нежная. По-моему, она лесбиянка, я права?

– Возможно, – задумчиво ответил Пол. – Донал никогда не уделял Агнес внимания, она для него была слишком артистична. Ну и, естественно, она его тоже не любила. Вдобавок, она знала, откуда взялись деньги.

– Не думаю, чтобы это сильно беспокоило Люси. Она сердцеедка, правда?

Пол всегда наслаждался такими разговорами, его изумляло, как тонко Ильза чувствовала людей – она редко ошибалась в своих оценках. Он засмеялся.

– Но ты должна признать, что она потрясающа. Большинство мужчин ничего не имели бы против того, чтобы оказаться ее добычей.

– Это уж точно. А Тимоти, – продолжала Ильза, – совсем другой. Со своей бородой он похож на пророка. Библейский пророк в пустыне.

– Да, он всегда интересовал меня больше других. Его брат работает в Государственном департаменте, занимается вопросами внешней политики. Блестящий ум, приятная внешность, но слишком замкнут, углублен в себя. Тим более открытый. Должно быть, он превосходный преподаватель – такой общительный, душевный, способный к восприятию новых идей. – И, продолжая тему, добавил: – Знаешь, он отдал доставшуюся ему часть отцовского наследства Агнес. Не захотел пользоваться отцовскими деньгами. Она тоже не хотела, но Тим считал, что незамужняя женщина, к тому же художница, не имеющая твердого дохода, должна быть надежно обеспечена на случай непредвиденных обстоятельств, и он убедил Агнес взять деньги. Мег это очень обеспокоило, и я сам думаю, что Тим поступил глупо, но в то же время не могу не восхищаться его принципиальностью. Для него это были грязные деньги. Кроме того, он считает, что люди не должны ничего получать по наследству. Итак, ты видишь, – закончил он, – какие сложные у Мег дети.

Ильза встала и, подойдя к окну, вгляделась в темноту. Спустя минуту она сказала:

– Иметь детей само по себе большая сложность.

Ее слова отозвались в комнате тихим заунывным эхом. Пол знал, что она вспомнила собственного сына, чья смерть стала для нее самой большой «сложностью». Она тут же заставила себя отвлечься от грустных мыслей.

– Если бы я выстрелила из лука, стрела, пролетев через парк, попала бы как раз в мою квартиру. – Она обернулась и посмотрела на Пола. – Не верится, что я прожила в ней так долго. Четырнадцать лет!

– Тебе давно следовало переехать. Я все время повторяю, что твоя квартира слишком мала и тесна для тебя.

– Зато твой дом! Я и не представляла, что квартира может быть такой огромной. Она даже пугает.

– Ну, к этому можно привыкнуть, – ответил он и подумал: со временем и ты привыкнешь.

Подойдя к камину, Ильза стала рассматривать стоявших на нем двух птичек, сделанных из китайской эмали цвета голубиного крыла.

– Они очень хороши, Пол.

– Они очень старые. Династия Юань.

– Я и не знала. А эти вещицы? Они из жадеита, правда?

В маленькой подвесной витринке стояла коллекция жадеитовых фигурок – розовых, зеленовато-серых, кремовых.

– Они тебе нравятся?

– Да. Они чудесны. Мечта любого коллекционера. Он был приятно удивлен. Почему-то именно это очередное доказательство того, что Ильза – натура тонко чувствующая, доставило ему особое удовольствие. Наверное, потому что в этом отношении она непохожа на него – в ней совсем не было инстинкта коллекционера.

– Если бы я обставляла квартиру, Пол, я бы купила роскошную кровать с пуховыми перинами, стулья, письменный стол, обеденный стол, книжные полки и ничего больше. Ну, может, еще бумажные тарелки, – добавила она.

– И жила бы как в израильском кибуце.

– О, я знаю, многие говорят, что смогли бы жить в таких условиях, но на самом деле они бы долго не выдержали.

– Думаю, ты бы выдержала.

– А ты нет.

– Ты права. Я не хочу жить в кибуце – ни в Израиле, ни в другом месте. Но зато я знаю, как доставать для них деньги, – закончил он с некоторым вызовом.

– Дорогой, я не сомневаюсь в этом. И я знаю, что ты сделал гораздо больше, чем признаешь.

Это было правдой. О некоторых вещах Пол и сейчас не хотел ни с кем говорить. Он вспомнил тот тяжелый период в 1948 году, когда буквально через несколько часов после создания государства Израиль арабы напали на него со всех сторон. Положение было отчаянным, и израильтяне так остро нуждались в оружии, что средства, какими его можно было достать в тот момент, не имели значения, даже если для этого ему пришлось вступить в контакт с гангстерскими бандами Нью-Йорка. Ни до, ни после Пол не имел дела с подобными людьми и не прибегал к подобным средствам, однако… разве сам Рузвельт не оправдал гангстера и не направил его в Италию спасать жизни американцев в период вторжения?

Ильза поднесла к губам кофейную чашку и через край посмотрела на Пола.

– Да, сегодня был чудесный день. Скажи, почему ты не рассказал Мег о своей дочери? Ты же доверяешь ей.

– Не знаю. Думаю… мои родители были еще живы, когда это случилось. – Он поколебался. – Ну, и Мариан. Я спрятал это внутри себя. О такого рода вещах лучше вообще никому не рассказывать.

Высокие часы щелкнули и гулко пробили свое «бом». Минуту-другую оба молчали, потом Ильза спросила.

– Пол, что ты скрываешь от меня? Он озадаченно посмотрел на нее.

– Скрываю? Ничего.

– Нет, скрываешь. Ты сам не свой весь день.

– О чем ты? Для меня это был счастливый день.

– Внешне – да. Но внутренне ты все время находился в напряжении.

Он попытался отшутиться.

– Так вы видите, что у меня внутри, доктор? Без флюороскопа?

– В общем-то да, вижу. Я умею угадывать твои мысли. Тебя тревожит что-то, связанное с Айрис.

Ему показалось, что часы вдруг ускорили свой ход, словно стараясь попасть в ритм с участившимся биением его сердца.

– Расскажи мне. Меня-то тебе нечего стыдиться. Но это не стыд, это – нежелание высказать даже Ильзе свои самые давнишние, самые сокровенные, самые глубокие желания. И, может, еще страх надоесть ей. Да… Многие годы назад, когда все его друзья готовились стать, либо уже стали отцами, он часто воображал себя в окружении сыновей – двух или трех крепких мальчиков в блейзерах и школьных фуражках… Но его мечтам не суждено было осуществиться. У него одна-единственная дочь, к тому же непризнанная. Незнакомка. Он мог по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз за все это время ему удалось хотя бы взглянуть на нее. В памяти остался умный взгляд темных глаз и довольно приятный голос. И это все.

– Айрис так странно на меня смотрела, когда я разговаривал с ее матерью, – выпалил он. – Я подумал, не выдал ли себя чем-нибудь – выражением лица, поведением. Хотя я и уверен, что держался безукоризненно. Но она смотрела на меня с неприязнью. Я не мог ошибиться. Я видел это собственными глазами. Неприязнь.

Ильза не стала утешать или разубеждать его. Большинство на ее месте сказали бы: «Не может быть, ты ошибаешься, тебе это показалось, с какой стати ей испытывать к тебе неприязнь?» Она, как всегда, осталась реалисткой, и он был благодарен ей за то, что она ему поверила.

– Иной раз совершенно незнакомый человек вызывает у нас безотчетную неприязнь, разве не так? – сказала женщина.

Она была права. Как ни больно это признавать, но, скорее всего, так оно и было. Он потряс головой, как пловец, который, вынырнув на поверхность, стряхивает с себя капли воды.

– За обедом, – ровным голосом возобновил Пол свою исповедь, – у меня состоялся интересный разговор с ее мужем. Он из Вены. Тебе он бы понравился. У вас много общего.

– Вена слишком далеко от Мюнхена, для того чтобы между нами было много общего, если ты это имеешь в виду.

– Я имел в виду, что вы оба приехали из Европы, гитлеровской Европы. Мы немного поговорили об экономике. Видишь ли, меня представили банкиром, и Штерн сказал, что ему нужен совет, что-то о вложении капитала. Сказал, что ничего не смыслит в финансах. Большинство хороших врачей такие. У них просто не хватает времени, да ты сама это лучше знаешь.

На лице Ильзы появилось недовольное выражение, и Пол вынужден был спросить, в чем дело.

– Хорошо, я скажу тебе. Не следовало ходить на этот обед. Да, когда мы обсуждали это, я сказала, что понимаю твое волнение, твое желание взглянуть на дочь. Но я ошиблась. Ты слишком глубоко увязаешь во всем этом, и это не принесет пользы ни тебе, ни другим. Теперь ты хочешь поддерживать отношения с ее мужем. Я просто не верю своим ушам.

– Ради Бога, Ильза, это же сугубо деловой контакт.

– Это не просто деловой контакт, и ты это знаешь. С каких это пор человек с твоим положением предлагает свои услуги клиентам, как какой-нибудь агент по торговле ценными бумагами? Это смехотворно, Пол. – Она говорила тихо, но убедительно. – Не звони ему, Пол. Пусть думает, что ты забыл. Пол как-то вдруг отрезвел.

– Наверное, ты права, – вынужден был признать он.

– Я знаю, что права.

Он уставился куда-то в глубину комнаты. Среди притаившихся там теней промелькнули медно-рыжие волосы и молочно-белая кожа. Тряхнув головой, он встал.

– Кейти уехала к племяннику. Я отпустил ее на весь конец недели. Оставайся у меня. Ты никогда не оставалась.

– Ты правда не хочешь пойти ко мне?

– Нет. Не ты одна умеешь читать чужие мысли. Я тоже могу читать твои. В моем доме ты чувствуешь себя неуютно. А этого не должно быть, потому что в один прекрасный день ты будешь жить в нем. Поэтому тебе лучше начать привыкать прямо сейчас.

– Он слишком великолепен. Это пугает.

– Ничего он не великолепен. Это мой дом. Пойдем.

В конце холла находились две двери, расположенные одна напротив другой. Одна дверь была открыта, и свет из холла освещал бело-розовую комнату, в которой стояла сдвоенная кровать с грудой подушек в отделанных кружевом наволочках. Украшенный цветочным орнаментом туалетный столик с зеркалом в позолоченной раме в стиле рококо стоял между окнами, на которых колыхались легкие занавески с изящным рисунком.

От Пола не ускользнуло выражение, промелькнувшее на лице Ильзы.

– У Мариан долгие годы была своя комната. Ты же знаешь это. А вот эта комната – только моя.

Он открыл другую дверь. Комната была такой же большой, как и первая, но обставлена совершенно в ином стиле. Одну стену занимали книжные шкафы. На стенах висели картины американских художников-примитивистов. Большое кабинетное кресло, скамеечка для ног и простая кровать, покрытая темно-голубым покрывалом, довершали обстановку.

– Это полутораспальная кровать. Места, как видишь, хватит.

– Ой, как хорошо! – Ильза кинула быстрый взгляд на фотографии на книжном шкафу. – А кто все эти люди?

– Мои родители. Моя тетя Хенни. Она была для меня второй матерью. А это друзья из Йеля, мы сфотографировались в выпускной день. С некоторыми я до сих пор встречаюсь. А это мой кузен. Он погиб во Франции в первую мировую войну.

– Семья. Она значит для тебя больше, чем для многих, чуть не сказала «для большинства», людей.

– Да, – коротко ответил Пол.

Он понятия не имел, откуда у него эта черта, знал только, что чувство семьи всегда было у него развито, может, даже слишком сильно.

Еще подростком он часто задумывался над тем, кто он есть и почему оказался там, где он находился. Столетия назад наши предки принимали решения, в результате которых мы оказались именно в этом, а не в ином месте. Айрис появилась на свет потому, что я был очарован красотой ее матери, бедной польской иммигрантки. А дети Айрис появились на свет потому, что проводимая Гитлером политика вынудила их отца уехать из Вены.

Ну да ладно! Разве не все люди в наши дни пытаются найти свои корни?

– Как странно, – неожиданно сказал он. – Представь, у меня есть внук, который скоро станет бар-мицвой. Ты только представь себе.

Ильза положила ладонь ему на руку.

– Я понимаю, как тебе больно, но ты не должен этого делать, Пол. Послушай меня. Я боюсь за тебя. Ты играешь с огнем, или, можно сказать, ходишь по краю пропасти. Скажи, что ты перестанешь думать об этом. Обещай мне.

– Я не часто бываю в таком настроении, Ильза. Ты знаешь, я годами запрещал себе думать об Айрис. – Он выдавил из себя улыбку. – Обещаю тебе, я перестану.

– Ты сказал, Кейти оставила сэндвичи. Давай я принесу их, и представим что мы в гостинице. Помнишь нашу первую ночь в «Блэк Форест»?

Он подхватил ее игру.

– Еще бы не помнить! Пуховые перины и все такое. Жаль, что сегодня у нас этого нет.

– Но вино-то у нас есть.

– Да, я принесу, я знаю, где оно.

– Вино, как ты знаешь, действует на меня специфически. Ты не возражаешь, дорогой?

Возражал ли он? Вино и вправду быстро на ее действовало. Оно делало ее горячей, молодило, и он, обладая ее податливым здоровым телом, сам становился моложе. Как чудесно, что секс и любовь могут не умирать так долго.

Он любил Ильзу, любил ее юмор, ее честность, ее любовь к нему. Пол даже любил ее манеру говорить «дорогой» – слово, которое может звучать так притворно, но когда она произносила его со своим легким акцентом, будто мурлыкая, он хотел слышать его снова и снова.

– Я принесу сэндвичи, – быстро сказал он. – А ты пока разденься, чтобы потом не тратить на это времени. Я вернусь через минуту.

3

Легкий ветерок срывал желтые цветки с акаций и бросал их на террасу. Даже с закрытыми глазами, подумала Айрис, можно понять, что это весна, а не теплый осенний полдень. Это можно понять по запаху влажной земли и недавно политой герани, высаженной в горшки на кирпичной стене. На минуту она закрыла глаза, словно желая проверить, так ли это, затем снова открыла их и окинула взглядом алые полыхающие цветки герани, молодые березки, растущие то тут, то там на площадке между бассейном и теннисным кортом, и садовый зонт, похожий на раскрытый парашют под голубым шелком неба. Она глубоко вздохнула и медленно выпустила воздух – испытывала редкое и восхитительное ощущение благополучия и была полна оптимизма. Подобные моменты были самыми прекрасными в жизни.

Через кухонное окно послышался голос Пирл.

– Метеоролог сказал, что завтра тоже будет хорошая погода.

– Слава Богу. Мы сможем подать закуски и напитки во дворе. Гостей набралось больше, чем я ожидала. Но, по-моему, все идет как надо, правда?

Пирл тряхнула черными кудряшками.

– Мне так точно нравится это торжество. Такая радость для всей семьи.

Элла Мэй тоже сейчас радовалась бы, но она насовсем уехала в Южную Каролину. Айрис недоставало Эллы Мэй с ее теплотой, внутренней силой и добрыми советами.

– Похоже на свадьбу, – сказала Пирл. Представители фирмы по обслуживанию банкетов заставили кухню своими громоздкими приспособлениями, чтобы завтра с утра сразу приступить к работе. Несколько столов они уже накрыли скатертями ярко-синего цвета. Тарелки были бледно-желтые, и завтра на столы поставят желтые тюльпаны и голубые ирисы. Перед передней дверью уже стояли две кадки с цветущими белыми азалиями.

Вот поэтому-то все так любят разные праздники, подумала Айрис; повседневные заботы и хлопоты временно отступают в сторону, и вокруг одно сплошное счастье, и все идет гладко, как по маслу. Тео тоже предвкушал предстоящее торжество. Он пригласил много коллег из нью-йоркской больницы и из местной клиники. Папа принес длинный список своих гостей. В конце концов, это был день бар-мицвы его первого внука, и у них так много родственников, которых нельзя не пригласить. Ему всегда удавалось откапывать каких-то троюродных или даже более дальних родичей, их никто и никогда не видел, кроме как на таких вот торжествах или на похоронах, усмехнулась она про себя. У папы так развито чувство семьи. Он готов с радостью раскрыть объятия любому идиоту, если тому удастся доказать, что по какой-то линии он в родстве с каким-нибудь дальним предком самого папы или матери.

Передняя дверь с шумом распахнулась и захлопнулась – верный признак, что вернулся Стив. Он остановился в дверях, озадаченно оглядывая холл, покрытые синими скатертями столы в гостиной и столовой и впечатляющую серебряную люстру. Люстра принадлежала родителям Айрис, и Анна убедила дочь взять ее на время ради такого торжественного случая.

– Папа дома?

– Еще нет.

– Скоро он придет?

– Да, а что случилось? Может, я могу помочь?

– Я должен поговорить с вами обоими.

В голосе мальчика звучало необычное волнение. Встревоженная мать – она всегда тревожилась за него и знала это – настойчиво спросила:

– А ты не можешь рассказать мне сейчас? – И увидев, что он колеблется, решила не отступать. – Это что-то важное?

Глаза Стива были опущены. Когда он поднял их, Айрис сразу заметила их влажный блеск.

– Да, это важно. Очень.

– Иди сюда, – сказала Айрис и закрыла за ними дверь библиотеки. – Если это что-то важное, то, хотя я и не представляю, что бы это могло быть, я позвоню отцу.

– Думаю, я скажу тебе.

Она почувствовала, что ее охватывает ужас. Что это? У него что-то болит? Он обнаружил на теле какую-то непонятную опухоль?

– Может, будет даже лучше, если я скажу тебе без папы.

Внезапно ощущение благополучия, розово-золотого счастья куда-то исчезло.

– Не томи меня, Стив. У меня дел по горло, до завтрашнего дня надо не забыть проверить тысячу всяких мелочей.

– Это-то мне и не нравится. Я думал весь день, – теперь слова полились потоком, – весь день. И я решил. Решил, что я этого не выдержу. Нет. Я не смогу.

Айрис вдруг стало холодно. Мурашки поползли по рукам, вниз по спине.

– Я не совсем понимаю тебя. Не выдержишь чего?

Он не смотрел на нее. Его глаза были устремлены куда-то вверх.

– Бар-мицвы. Мне неприятна вся эта суета. И все эти люди, которые будут смотреть на меня. Я даже не знаю большинства из них.

Спокойствие, спокойствие. Мальчик просто испуган. Такое случается. В последнюю минуту тебя вдруг охватывает паника. Бедный ребенок. У него уже начало проступать адамово яблоко, которое сейчас ходило ходуном над вырезом майки.

– О, – сказала она. – Я представляю, что ты чувствуешь. Но ты все-таки знаешь многих из этих людей, ну а те, которых не знаешь, захотели прийти, чтобы отпраздновать с тобой это торжественное событие.

– Вовсе нет. Я слышал, как ты и папа говорили, что идете на бар-мицву, потому что вас пригласили и вы не могли отказаться.

– Ну, несколько раз так оно и было.

– Не несколько раз. Вы часто говорили, что вам было скучно.

– Ну хорошо. Нам действительно иной раз бывало скучно. Но это бессмысленный спор. Тебе не кажется, что ты говоришь о каких-то пустяках?

– Дурацкая суета. Посмотри на дом. Разукрасили неизвестно зачем.

– Ничего не разукрасили. Все довольно скромно. Будет просто обед повкуснее, чем обычно, поставят побольше красивых цветов, ну, и придут друзья пожелать тебе счастья в такой знаменательный день. Вот и все.

– Для меня это не знаменательный день.

Айрис волновалась, предстояло сделать еще множество дел, и она начала терять терпение.

– Стив, тебе жарко, ты устал и нервничаешь. Пойди наверх, прими душ и успокойся. Или лучше пойди сначала на улицу, поиграй с Джимми и Филиппом. Это поможет тебе избавиться от ненужных мыслей. Потом примешь душ.

– Ты не слушала, что я говорил. Ты не обратила никакого внимания на мои слова. Я сказал, что никуда завтра не пойду. Ты что, не понимаешь?

– Стив, прекрати! Ты говоришь вздор.

– Во-первых, я не верю в Бога.

– Стив, сейчас не время для теологических дискуссий. – Теперь она рассердилась. – У тебя была тысяча возможностей поговорить со мной о Боге или о чем угодно. Но сегодня… это просто возмутительно.

– А по-моему, сегодня и надо об этом поговорить.

Он встал, прошелся по комнате, задержался у стеклянной двери и посмотрел на акацию, которая все еще роняла на траву желтые лепестки, затем повернулся к роялю и пробежал пальцами по клавишам, издавшим неприятный пронзительный звук. Потом снова посмотрел на мать.

– Как может интеллигентный человек верить во все это? «Господь любит людей». – В его по-мальчишески высоком голосе звучала насмешка. – Оглянись вокруг! Где же она, Божья любовь? Мне кажется, что после массового уничтожения людей нацистами, после того, что случилось с семьей отца… ты думаешь, он верит? Нет, только он не хочет, чтобы его дети знали об этом. Заветы Моисеевы, закон, предписывающий на все времена, что хорошо, а что плохо… почему я должен принимать его? Что хорошо для меня, может быть плохо для моего соседа. Ты хочешь, чтобы я верил в сказки в век науки, когда в недалеком будущем человек полетит на Марс.

Сын стоял перед ней, засунув руки в карманы. Его страх прошел, и он был полон решимости. На красивом, с правильными чертами лице застыло сердитое выражение. Сейчас, подумала Айрис, Он выглядит старым. Старым и встревоженным. Как справиться с этим неожиданным бессмысленным бунтом? Что, если он и в самом деле откажется идти завтра утром в синагогу? О Господи, реакция рабби, всей общины, телефонные звонки, сплетни в клубе и супермаркете; его репутация будет разрушена. Не говоря уже – она бросила быстрый испуганный взгляд на дверь, за которой сейчас, должно быть, раскладывали на столах карточки с именами гостей – обо всех приглашенных, друзьях из Чикаго и Бостона и… О Господи!

Сглотнув, Айрис постаралась говорить спокойно и очень-очень рассудительно:

– Что до науки, Стив, то тебе это, может, и неизвестно, но Эйзенштейн сказал, что чем больше он узнает о вселенной, тем больше его восхищает общий грандиозный замысел ее устройства. Он не был религиозным человеком в том смысле, что не ходил в церковь, но он верил, что мировой порядок контролирует высшая сила, которую многие называют божественным провидением. И он бы не счел бар-мицву дурацкой затеей, чем-то несовместимым с уважением к научным знаниям. Нет, ничего подобного. – И она закончила почти умоляюще: – Послушай меня. Он бы сказал тебе: иди и исполни свой долг.

– А ты была с ним знакома? – спросил Стив, поднимая брови. – Поэтому и знаешь, что бы он сказал?

Боже, дай мне терпение, подумала она. Мне нельзя сорваться. Единственный способ одержать верх в этом споре – не дать выход своему гневу.

– Мне известно, – осторожно начала Айрис, – что в определенных аспектах пути развития общественного сознания вызывали у него глубочайшее сожаление. Он считал, что старые, исповедуемые религией ценности – о, я не имею в виду религиозный фанатизм, я говорю о моральных устоях, об уважении к другим людям, о долге, о десяти заповедях – этичны, нравственны. Общественная мораль была чище благодаря этим ценностям. Ты многим обещал, Стив, что завтра в десять утра придешь в синагогу, и будет очень, очень плохо, если ты нарушишь это обещание.

– Это что за дискуссия? – Тео, вошедший в комнату, стоял, переводя взгляд с одного на другую. – О чем вы спорите? Я еще в холле услышал ваши голоса.

– Мы не спорим, просто обсуждаем, – начала Айрис и замолчала. Пожалуйста, пусть этот день не будет испорчен, взмолилась она про себя, заломив руки. Потом, осознав, что этот жест выглядит театральным, беспомощно положила их на колени. Беспомощные руки. Чувство полной беспомощности внезапно овладело ею.

– Стив сказал, – тихо проговорила она, – что не хочет идти в синагогу завтра.

– Что? О чем ты говоришь, черт возьми?

– Он говорит, – продолжала Айрис, – он спрашивает, что же это за Бог такой, который допустил массовое уничтожение людей. Может, ты поговоришь с ним, Тео? – Голос ее прервался.

– И ты решил задать этот вопрос сейчас, накануне бар-мицвы? – обратился тот к сыну. – Ты мог бы задать его на религиозных занятиях, которые посещал несколько лет. Уверен, вы неоднократно обсуждали нечто подобное.

– Я сказала ему, – вставила Айрис, – что на этот вопрос, возможно, вообще нет ответа.

– Вот именно, – сказал Тео, – так же как на вопрос, сколько ангелов могут уместиться на конце иглы. Послушай, Стив, мы поговорим об этом в другой раз, сейчас же речь идет о том, что тебе предстоит выполнить самую важную в твоей жизни обязанность.

– Я смотрю на это иначе, – пробормотал Стив.

– Возможно, но тем не менее ты должен ее выполнить, мой мальчик.

– Все вокруг говорят такие хорошие правильные слова, – продолжал Стив, игнорируя замечание Тео. – Но разве кто-нибудь сделал что-то конкретное, попытался как-то улучшить существующий порядок? Вспомни о трущобах, о войнах, о неграх в южных штатах, о наших солдатах во Вьетнаме. Нужно навести в мире порядок, покончить с несправедливостью – вот это и будет настоящая религия.

– Я предлагаю, чтобы для начала ты навел порядок в своей комнате. А то она похожа на свинарник.

– И это все, что тебя волнует? Не мои раздумья, не мое самоуважение, а грязные носки, валяющиеся на полу в моей комнате?

– Возможно, самоуважение подразумевает и то, что человек не должен жить как свинья.

Мужчина и мальчик сердито уставились друг на друга. Айрис опять заломила руки, потом разняла их. Какая расхожая фраза – заломить руки. А ведь так оно и есть, подумала она, в отчаянии человек именно это и делает. Она мягко проговорила:

– Прекратите, вы, оба. И весь мир, и одна комната не имеют сейчас значения.

– Согласен, – ответил Тео. – Стив, тебе надо присутствовать на службе сегодня в половине восьмого и завтра утром. После этого ты вернешься домой, и ты будешь улыбаться, будешь любезен с гостями, как и подобает культурному человеку. Я не хочу больше слышать об этом.

– Посмотрите! Мы напекли, наверное, целую тонну шоколадного печенья с лимоном. – Передняя дверь открылась, и Лаура, которой было поручено заниматься печеньем, вошла, гордо неся в высоко поднятых руках большое блюдо. – Посмотрите!

За ней в дверях появились оживленные лица Джозефа и Анны, и секундой позже Анна поставила на стол свое блюдо.

– Ты плачешь, Айрис? В чем дело? Ответил Тео:

– У нас возникла проблема. Я сам только что узнал. Наш сын решил не ходить завтра на церемонию бар-мицвы.

Джозеф остолбенел.

– Что? Он заболел?

Мальчик, окруженный взрослыми, стал, казалось, меньше, и его хрупкость, так не сочетавшаяся с выражением лица взрослого человека, выражением, в котором под видимостью вызова Айрис разглядела смятение, наполнила ее печальными предчувствиями, заставив позабыть весь гнев. Может, ее отец сумеет переубедить его, ведь дедушка и бабушка не каждый день занимаются его воспитанием. Эти мысли пронеслись в считанные доли секунды.

– Скажи, – переспросил Джозеф, положив руку на лоб Стива, – ты заболел? Нет, температуры у тебя нет. Да ты просто боишься, вот в чем дело. Нервы сдали. Давай выйдем на свежий воздух, сядем под деревом и поговорим. Тебе сразу станет лучше.

И, взяв Стива за руку, он хотел было пойти к двери. Но Стив выдернул руку.

– Сейчас мне не станет лучше. Лучше мне станет завтра, когда я не пойду в синагогу на церемонию, в которую не верю.

– Ты не веришь, – как эхо повторил Джозеф, который сам с величайшим трудом перешел от ортодоксального иудаизма к реформаторскому. И вот его внук заявляет ему, что он «не верит».

В комнате повисло молчание. Все чего-то ждали. Дедушка тоже, казалось, вдруг стал меньше, словно усох. Он осмотрел мальчика сверху вниз, от красивой головы до болтающихся шнурков на кроссовках, затем снова поднял глаза к его лицу.

– Тогда скажи мне, – медленно проговорил он, – когда ты пришел к этому великолепному выводу и почему тянул до последней минуты, а не сказал об этом раньше? Тебе захотелось нас помучить?

– Я давно думал об этом. Просто сегодня, когда я возвращался из школы, меня вдруг осенило; я понял, что не смогу через это пройти, вот и все.

Джозеф кивнул и потянулся за стулом.

– Может, ты скажешь мне, какая именно мысль тебя «осенила».

– Я же уже сказал. Я не верю. Ни во что. Потому что Бога нет.

– Понимаю. Бога нет. И ты, Стив Штерн, можешь это доказать.

– А ты не можешь доказать, что он есть. Тебе хочется верить, что он есть, потому что ты старый и боишься смерти.

Подобное замечание в адрес отца привело Айрис в ярость, и вся ее жалость к Стиву мгновенно испарилась.

– Как ты смеешь так разговаривать с дедушкой! – крикнула она.

– Оставь его, Айрис, – сказал Джозеф. – Но Лауре лучше этого не слышать. Лаура, милочка, отнеси печенье на кухню.

Ну конечно, папа боится, что все это окажет на Лауру дурное влияние.

Вмешался Тео, решивший попробовать иной подход.

– Ты грамотный человек, развит не по годам. Я всегда ценил это в тебе, всегда ставил это тебе в заслугу, так? Так вот, ты наверняка слышал о Ницше…

– Да, это он сказал, что Бог умер.

– Верно. Но он имел в виду, что в мире образовалась пустота, вакуум как раз потому, что люди утратили веру во что бы то ни было. И он предсказал, что этот вакуум заполнит зло, к власти придут те, кто не верит ни во что, кроме силы. Фашисты. Он имел в виду, что Бог необходим.

Тео встал на защиту покоя и порядка, на защиту своей семьи и Джозефа тоже. Понимая это, Айрис испытывала чувство благодарности к мужу.

Стив сорвал листок с цветка, стоявшего на рояле, и теперь мял его в руках. Он не нашел, что возразить отцу, и смог лишь повторить то, что уже говорил.

– Но вся эта роскошь не имеет с верой ничего общего. – Он махнул рукой в сторону столовой. – Это же просто светский прием и ничего больше.

– Никакая это не роскошь, – возразила Анна. – Твоя мать – скромная женщина.

– Она и в самом деле такая, – заверил его Тео. – Я бы пригласил оркестр. Твоя мать согласилась только на струнный квартет.

С минуту казалось, что обстановка разрядилась и Стив сдастся. В комнате опять повисло выжидательное молчание.

– Я не могу этого сделать, – сказал наконец Стив.

Айрис пришла в отчаяние. Было почти шесть часов. Она прибегла к уговорам.

– Стив, пожалуйста, мы любим тебя. Ради меня, ради всех нас сделай то, что нужно, не важно, что ты об этом думаешь.

Тео положил ладонь ей на руку. Она почувствовала, что его рука дрожит.

– Не надо, Айрис. Мать не должна упрашивать своего тринадцатилетнего сына. – Он оглядел собравшихся, словно выступал перед большой аудиторией. – Дисциплина! Я никогда не уставал повторять это слово. В Америке родители боятся своих детей. Я не боюсь своих. Не боюсь приказать что-то сделать. Я люблю и уважаю своих детей и рассчитываю на любовь и уважение с их стороны. – Он посмотрел прямо на Стива. – Нет, я рассчитываю немного на большее, потому что я – глава семьи. Итак, завтра ты сделаешь то, что положено. Еврейские мальчики должны пройти церемонию бар-мицвы, и ты ее пройдешь.

– Мне не нравится быть еврейским мальчиком. Если хочешь знать, я бы предпочел быть арабом.

– Боже мой, – прошептала Анна.

– А, – сказал Тео. – Может, живи ты в то время, ты бы поддержал Гитлера? Стал бы штурмовиком?

Джозеф покачал головой.

– А может, моему внуку нужна хорошая трепка?

– Может быть, – согласился Тео.

Все вокруг лишилось красок. Ясное небо, виднеющееся через стеклянную дверь, молодая трава, рододендроны, усыпанные малиновыми цветами – все утратило свою прелесть. Айрис глубоко со всхлипом вздохнула.

Анна быстро проговорила:

– Айрис, не изводи себя так. Я тебе вот что скажу. Стив поедет с нами, проведет у нас ночь. Вы здесь успокоитесь. Сегодня он может не ходить в синагогу. Мы скажем, что он немного простудился, и мы боимся, как бы он не разболелся к утру. Стив, – скомандовала она, – беги наверх и уложи кое-какие вещи, я имею в виду пижаму и все такое. Мы привезем тебя домой завтра рано утром, чтобы ты успел одеться.

– Я не вернусь сюда утром, – ответил Стив. Мальчик снова был на грани слез. Если бы Элла Мэй была здесь, подумала Айрис, она бы придумала что-нибудь. Стив любил се. Но и бабушку он тоже любит.

– Иди, Стив, – строго повторила Анна.

– Я не вернусь сюда утром и не буду переодеваться, – упорствовал Стив.

– Хорошо, хорошо. Завтра будет видно. Сейчас мы говорим о другом.

К удивлению всех, Стив пошел за вещами. Впрочем, удивляться было особенно нечему, ему ведь предлагали выход из кризисной ситуации. Остальные стояли, мрачно глядя друг на друга. Первым заговорил Тео:

– Да, пожалуй, лучше увезти его отсюда. Не знаю, что на него нашло. Одно дело иметь свое мнение, а он всегда был думающим мальчиком и старался во всем разобраться сам, но это… это презрительное выражение на его лице…

– Он просто испугался, Тео. Это непохоже на него, я знаю, но он испугался, – перебила мужа Айрис.

– Чушь собачья! – взорвался Тео и тут же повернулся к Анне. – Извините, мама, обычно я так не выражаюсь.

– Ничего, мне не впервой слышать подобные выражения. – Анна взяла бразды правления в свои руки. – Я привезу его завтра в надлежащем виде, даже если для этого мне придется проговорить с ним всю ночь. А вы идите поешьте и попытайтесь не смотреть на вещи слишком мрачно.

Анна сдержала слово. Она позвонила в субботу в семь утра.

– Джозеф повез Стива, он останется посмотреть, чтобы мальчик оделся, как нужно. Не прими за обиду, но, по-моему, лучше, если никто из вас не будет его ни о чем спрашивать. Не спутайте все карты. Положение довольно неустойчивое. Все и так висит на волоске.

– Слава Богу и спасибо тебе! – воскликнула Айрис. – Как это тебе удалось?

– Не задавай вопросов. Сейчас у меня нет времени. Да, вот еще что. В синагоге он будет вести себя как положено, но к гостям не выйдет. Мы скажем, что он плохо себя чувствует, и Стив останется у себя в комнате.

– Что ж, – сказала Айрис Тео, повесив трубку, – это всего лишь половина каравая, но половина лучше, чем ничего.

– Это больше похоже на крошки. Залежалые крошки. Сейчас мне и самому не хочется никуда идти, если хочешь знать.

Итак, празднично одетая семья отправилась в синагогу. У Лауры прическа на детский манер повторяла прическу жены президента. Лаура будет модницей, с любовью подумала Айрис, когда завязывала дочери синий шелковый пояс. И еще она подумала о том, насколько разные у нее дети. Ей самой надо совмещать в себе четыре разных личности, чтобы находить общий язык со своими детьми.

В синагоге Стив держался молодцом. Благодаря своей цепкой памяти он без запинки прочитал ритуальные молитвы и столь же гладко произнес небольшую речь о благотворительности. Айрис, сидевшая с детьми в первом ряду, прекрасно понимала, что на посторонних они производят впечатление вполне благополучной семьи. На ней был бледно-зеленый шелковый костюм с цветочным рисунком, купленный «У Леа» под влиянием уговоров Анны. «Это такой случай, когда ты должна выглядеть безупречно, и «У Леа» ты найдешь именно то, что нужно», – сказала она. Джимми выглядел совсем взрослым; Филипп, широко раскрыв глаза, смотрел, как дедушка передал папе Талмуд, а тот вручил его Стиву. Это действительно торжественный момент, символизирующий преемственность поколений, и в другое время Айрис испытала бы волнение и гордость, но сейчас она пребывала в крайнем напряжении, особенно после того как перехватила тревожный взгляд, которым обменялись над головой Стива Тео и отец. Ладони ее вспотели, спину ломило, и она с ужасом ожидала, что вот-вот случится что-то непоправимое. Но ничего не произошло, и она с облегчением вздохнула, подумав про себя: «Кто сможет догадаться о наших тревогах? Со стороны кажется, что все у нас в порядке; мы такие нарядные, счастливые, состоятельные, мы преуспеваем, мы производим впечатление».

Но вот все закончилось. Они стояли у выхода, принимая поздравления. Люди подходили, хвалили Стива, выражали сожаление, что он приболел в такой торжественный день, восторгались тем, как прекрасно он держался несмотря на болезнь. Дома прием тоже прошел с огромным успехом благодаря прекрасной погоде, классному обслуживанию и стараниям Джозефа и Анны, которые расхаживали среди гостей, оживленно со всеми разговаривая, так что недостаток энтузиазма у Тео и Айрис не бросался в глаза.

Когда гости разошлись, столы были убраны, и все в доме затихло, Айрис с Тео, сняв обувь, уселись в библиотеке в кресла и молча уставились прямо перед собой. Прошел этот долгожданный, этот печальный день, и ничего от него не осталось, кроме цветов во всех комнатах, остатков с праздничного обеда в холодильнике и чувства глубокого недоумения.

Тео потянулся и положил голову на спинку кресла. В висках у него стучало. Какие бы волшебные слова ни придумала моя теща вчера ночью, подумал он, к каким бы уловкам она ни прибегла, победа была неполной и по сути ничего не изменилось.

Стив. Какой он? Тео нахмурился так сильно, что стало даже больно глазам. Он всегда считал Стива, да и Джимми тоже, стопроцентными американскими мальчиками. Крупнее и выше, чем ребята его детства, более раскованные, уверенные в себе, производящие подчас впечатление подростков, которых его мать назвала бы «наглыми и невоспитанными». Их европейские предки весьма удивились бы, увидев этих мальчиков, столь непохожих на европейских детей предшествующего поколения. Он улыбнулся при этой мысли. Может, люди, пересекающие океан, претерпевают некую таинственную метаморфозу?

Но улыбка тут же погасла, и он снова нахмурился. Последнее время, даже до вчерашнего конфликта, Стив перестал полностью соответствовать тому образу, который создал себе Тео. Он чаще стал высказывать взрослые и к тому же весьма разумные суждения Должно быть, в поговорке, что в тринадцать лет мальчик становится мужчиной, куда больше истины, чем принято думать… И это хорошо. Любому хочется убедиться, что его дети готовы войти в большую жизнь. Это так. Но вот если бы можно было заглянуть вперед и увидеть, что они будут делать в этой большой жизни.

Он перебрал в уме всех своих детей, мысленно давая каждому краткую характеристику. Хорошенькая Лаура. Пожалуй, они слишком ее балуют, но она такая славная девочка, это не пойдет ей во вред. Малыш Филипп еще держится за материнскую юбку. Джимми вполне предсказуем. Тео не сомневался, что он изберет прямой, правильный – в общепринятом смысле этого слова – путь. Но Стив с его живым быстрым умом, что можно сказать о нем?

Только вчерашний инцидент заставляет предположить, что его жизненный путь не будет прямым. Одному Богу известно, какие подъемы и падения ждут его на этом пути. Он так серьезно ко всему относится. Это у него от матери.

Приоткрыв глаза, Тео из-под ресниц посмотрел на Айрис. Забравшись с ногами в кресло, она делала вид, что спит. Лицо ее было чистым, невинным и одухотворенным. Чудесная она женщина, но так болезненно уязвима. Он часто размышлял, какие переживания детства сделали ее такой.

Тео любил жену. Он пойдет за ней, как говорится, на край света. Он бы не сказал, что был от нее без ума, когда женился, но, может, это и к лучшему. Пылкая сумасшедшая страсть недолговечна. В его случае это невозможно. Спокойное доверие способно придать отношениям между мужчиной и женщиной большую прочность. Эта мысль заставила его слегка поморщиться. Он мог без труда читать в ее сердце, и это налагало на него какую-то дополнительную ответственность перед ней.

– Он говорит, что не видит смысла в традициях, – проговорила Айрис.

При этих словах, напомнивших ему о вставшей перед ним проблеме, Тео вновь охватил гнев.

– Они хотят выбросить нас на свалку, – взорвался он. – Бунт, вот что это такое. Эти молодые ребята… их диссонирующая музыка и все остальное… это протест. Против чего, хотелось бы мне знать? Они не понимают, как им повезло, не представляют, как страдали люди. – Его собственный сводный брат погиб в Австрии.

Он понял, что Айрис внутренне передернуло, заметив, как у нее слегка напряглись скулы. Она все еще не привыкла, да, наверное, никогда не привыкнет к тому, что до нее у него была другая семья. Жаль, что опять напомнил ей об этом. Он не хотел.

– Ты не думаешь, что он просто старался привлечь к себе внимание? Чего ему не хватает? – спросила она.

– Не углубляйся в психологию. Ты слышала, что сказал твой отец. Хорошая порка, вот чего ему не хватает. Его поведение непростительно.

– Ты это не всерьез, Тео. И папа тоже говорил не всерьез. Он слишком мягкий и интеллигентный человек. Просто он был очень расстроен. Господи, как это ужасно. Я вымотана до предела.

– Я тоже. Кажется, лег бы и проспал целую неделю. Хотя, с другой стороны, не исключено, что я всю ночь не сомкну глаз.

– Бедный Тео. А ведь на самом деле ты бы не слишком огорчился, если бы эта церемония вообще не состоялась, – сказала она задумчиво. – Ты всегда говорил, что ритуальная сторона религии для тебя мало что значит. Я помню, ты сказал это в нашу первую встречу.

Ты и в синагогу-то ходишь, чтобы доставить мне удовольствие, за что я, конечно, благодарна.

– Ты не понимаешь сути проблемы, а она заключалась в том, что нельзя вести себя безответственно, нельзя унижать спою семью. Напротив, надо проявлять к ней уважение, особенно к родителям. Речь шла о человеческих качествах.

– Я все думаю, что же сказала ему мама, какие ее доводы заставили его передумать? Она нашла возможность шепнуть мне пару слов. Сказала, что не надо его пилить, лучше оставить в покос. У Стива твердые принципы, сказала она, он вырастет хорошим человеком.

– Принципы! Это мы еще посмотрим.

Тео, вновь мысленно представив себе долгий трудный путь, который предстоит пройти его сыну, почувствовал себя полумертвым от усталости.

– Это мы еще посмотрим, – повторил он. – Перед нами стоит задача, Айрис. Ее поставила сама жизнь, и решить ее будет нелегко.

А про себя он подумал: мальчику потребуется чуткое руководство, и нам придется проявлять безграничное терпение. Какой бес вселился в него вчера? Было ли его поведение продиктовано стремлением доказать свою независимость? Словно желая смягчить резкость своего предостережения, он взял Айрис за руку.

– Пойдем. Был такой длинный день. Пойдем спать.

Прошло некоторое время, прежде чем обстановка в доме разрядилась. По молчаливому уговору никто не вспоминал про бар-мицву. Фотографии, сделанные на празднике, убраны, и можно подумать, что его вообще не было.

Стив знал, что все обсуждают его пребывание той ночью в доме бабушки. Он считал, что она рассказала родителям, как ей, по ее мнению, удалось переубедить его – прочитав отрывок из одной книги. В комнате наверху, после того, как дедушка давно ушел спать, отказавшись от дальнейших попыток образумить Стива, она достала с книжной полки книгу и протянула ее мальчику.

– Вот. Твой дедушка показал мне это много лет назад. По-моему, изумительные слова. Посмотрим, что ты скажешь. Это эссе, написанное Толстым в 1891 году. Оно посвящено евреям. И своим мягким голосом, в котором все еще проскальзывал акцент уроженки Центральной Европы, она зачитала отрывок из эссе. Писатель видел в евреях источник, колодец, из которого другие нации и народы черпали свои религиозные верования. Евреи первыми сформулировали понятие свободы, они олицетворяли собой социальную и религиозную терпимость.

Длинным отполированным ногтем, покрытым розовым лаком, она подчеркивала слова, словно желая придать им еще большую значимость. Стив представил, как потом она сказала родителям: «Вы должны понять мальчика. У него есть и совесть, и чувство ответственности. Я убеждена, что эти слова дошли до его сердца».

Да, это были прекрасные слова, вышедшие из-под пера гениального писателя, но не они в конечном счете сыграли главную роль. Его разговор с бабушкой затянулся, было уже далеко за полночь, а они все еще беседовали, и он увидел, что она стала уставать. Днем, со своими блестящими рыжеватыми волосами и легкой походкой, в ярких платьях, она была совсем непохожа на бабушек, которых он встречал в домах у своих друзей, но при электрическом свете стали заметны глубокие тени у нее под глазами, и мальчик впервые с удивлением осознал, что она стара.

Внезапно она перестала убеждать его, приводить новые аргументы, словно силы оставили ее, и, повернувшись к нему, произнесла:

– Мне больше нечего добавить, Стив. Теперь ты должен сделать свой выбор.

Ее лицо, когда она встала, собираясь уходить, сказало ему лучше всех тех слов, которые он услышал за последние несколько часов, что значит для нее утренняя церемония. К его собственному изумлению, сердце его исполнилось сострадания, и он понял, что ему нужно делать.

Как же благодарна она была! Она поцеловала и благословила его, и он вырос в собственных глазах, почувствовав себя совсем взрослым и великодушным.

Этой весенней ночью дом стоял темный и притихший под ясным небом. Стив вылез из кровати и пошире раскрыл окно. Акация, оказавшаяся на уровне его глаз, будто плыла в серебристом тумане. За ней, в глубине двора, угадывались темные влажно блестевшие стволы деревьев, с карниза дома капала вода. Он стоял неподвижно, вдыхая прохладный ночной воздух, и вместе с воздухом, наполнившим его грудь, к Стиву пришло ощущение радостного подъема. Он проговорил вслух:

– Я совершу в жизни что-то значительное. Не знаю, что именно, знаю только, что совершу это.

4

Повесив трубку, Пол повернулся к Ильзе.

– Мег говорит, что Тим поедет в Израиль вскоре после нас и успеет застать нас там. Он едет в составе университетской группы на Рождество. К тому времени наше месячное пребывание будет уже подходить к концу, но последние два-три дня мы все-таки сможем провести вместе. Я сказал ей, что мы остановимся в «Царе Давиде».

– А молодой человек, которого занимал вопрос, что он унаследовал от своих еврейских предков? Я помню.

– Кстати, очень немного. Еврейской крови хватило лишь на то, чтобы придать Тиму некоторую, ну, скажем, колоритность, но тревоги и проблемы этого, веками подвергавшегося гонениям, народа, ему чужды.

Почти три года прошло со времени его последней встречи с Тимоти, и Пол с нетерпением ждал того момента, когда снова его увидит. Он внимательно следил за тем, как складывается судьба Тима, да и других детей Мег. Его интересовало, какими, в конечном счете, станут сыновья и дочери человека в высшей степени аморального, унаследовавшие его незаурядный интеллект и получившие вдобавок блестящее образование. К счастью, их матерью была Мег, положительная от природы в самом простом, старомодном смысле этого слова.

– Да, – продолжал он сейчас, – я с удовольствием познакомлю его с этой новой старой страной.

– Просто не верится, – воскликнула Ильза, – что наконец-то мы действительно едем! Если бы ты знал, как мне всегда этого хотелось.

Он улыбнулся.

– Думаю, кое-какое представление об этом я имею. Помнится, ты пару раз говорила мне о своем заветном желании.

– Давай поедим. Я заморозила бутылку шампанского, надо же отпраздновать это событие.

На столе в углу ее маленькой гостиной стояли ярко-голубые тарелки и плетеная корзинка с маргаритками. С пластинки на проигрывателе лились нежные чистые звуки увертюры к «Волшебной флейте» Моцарта. Из кухни доносился запах кофе, сладкой выпечки и какой-то более сложный запах – вроде бы тимьяна и розмарина. Жареный барашек, догадался Пол, втягивая носом воздух. В любом случае что-то изысканное, потому что Ильза была прекрасной кулинаркой.

– Помочь чем-нибудь? – спросил он, заранее зная ответ.

– Нет, не надо. Тут и одной-то повернуться негде. Посиди, расслабься. Видит Бог, тебе это необходимо.

А он-то думал, что удалось скрыть свое настроение. Вернее сказать, глубокое уныние, столь ему несвойственное. Но, в конце концов, это был тяжелый год. В жизни любимой страны наступил тревожный период. Все началось в ноябре, когда, сидя перед телевизорами, люди, не веря своим глазам, смотрели, как по Арлингтонскому мосту везут накрытый флагом гроб с телом убитого президента. Но это было только начало. Пол невидящими глазами уставился на узор ковра. Его внутренние антенны улавливали признаки грядущих бед. Что-то зловещее набирало силу на территории древнего королевства, называемой некогда французским Индокитаем. Сперва туда посылали деньги, затем стали отправлять американских ребят. Поначалу они просачивались туда как тонкий ручеек, а теперь хлынули потоком.

В связи с этими событиями Пол наткнулся в газетах на имя Тимоти. Тим выступал на различных митингах в университете и за его стенами, протестуя против вмешательства во Вьетнаме. Пол был согласен со многими его доводами, хотя кое-что, на его взгляд, Тим излишне драматизировал. Но это и понятно: молодой задор, молодое нетерпение. По меркам Пола, любой, кто не достиг середины четвертого десятка, был юношей.

Сейчас его «антенны» были настроены на Вашингтон, и они сотрясались, улавливая циркулирующие там невероятные слухи: будто еще покойный президент заявил после провала в заливе Свиней, что Америке необходима военная победа. И такую победу можно обеспечить во Вьетнаме. И это несмотря на предупреждения военных, что для победоносной войны потребуется триста тысяч человек. Несмотря на наказ Эйзенхауэра не втягиваться в азиатские войны. Трудно представить себе большую трагедию для страны, сказал в свое время Эйзенхауэр. Но никто не слушал. Да, для Соединенных Штатов наступали трудные времена.

Но уныние Пола объяснялось и другими, личными причинами. После удара Мариан так долго находилась на грани между жизнью и смертью, что он, казалось бы, должен был испытать облегчение, когда, три месяца назад, она наконец умерла. Однако в свои последние дни жена являла собой столь жалкое зрелище, что любому, не вконец очерствевшему человеку было бы больно на нее смотреть. У Пола сердце до сих пор кровоточило, хотя, пока она была жива, он не испытывал никаких эмоций, думая о ней, глядя на нее, прикасаясь к ней. Его преследовали горестные воспоминания, которые непременно возникают, когда уходит кто-то, с кем ты прожил много лет. Ее дотошная забота, желание сделать все так, как положено в соответствии с кодексом хорошей жены, который из поколения в поколение соблюдается женщинами из приличных семей с развитым чувством долга – он помнил все это. Последние дни перед смертью она лежала в позе зародыша, подтянув колени к животу; ее плоть была серой и сморщенной, руки стали похожи на птичьи лапки, глаза запали в серо-голубые глазницы. Стоя у кровати и глядя на жену, он подумал о ее чувстве собственного достоинства. Она трижды в неделю укладывала волосы, спускалась к завтраку в восемь утра уже полностью одетая, вечером выходила к обеду в безукоризненно отглаженном, без единой морщинки платье и туфлях, подобранных в тон. Она была так стеснительна во всем, связанном с плотью – впрочем, чем меньше вспоминать об этой ее черте, тем лучше. И вот эта женщина лежала в таком виде. Он помнил так много. Какой тяжелый груз воспоминаний несет в себе каждый из нас, думал он.

Да, ему необходимо уехать.

В Израиле он найдет чем заняться. Пол посылал туда деньги на обустройство недавних беженцев, прибывших из разных экзотических стран, вроде Персии. Люди почему-то считают, что персы все как один или богатые купцы из Тегерана, или банкиры, или торговцы редкими коврами, но на самом деле – они жалкие бедняки, неграмотные и запуганные. Он хотел собственными глазами увидеть, как такие люди привыкают к жизни на новом месте, проверить, как расходуются собранные им средства, что еще можно сделать.

– Дай мне свою тарелку, – сказала Ильза. В центре стола она поставила блюдо с барашком, спаржей и жареным картофелем. – Можешь пока открыть вино. – Она проницательно посмотрела на мужчину. – У тебя сейчас очень серьезный вид. Могу я узнать причину?

В этот момент Полу не хотелось делиться с ней своими мыслями.

– Не серьезный. Просто задумчивый. Разглядывал твою комнату. Здесь есть чудесные вещи.

– Благодаря тебе. Да, постепенно я все их полюбила.

Время от времени он покупал ей в квартиру кое-какие вещи. «Я так много времени провожу здесь, – объяснял он в ответ на ее протесты. – Честное слово, я покупаю их ради собственного удовольствия».

Цветущие комнатные растения – у Ильзы дар цветовода – были ее собственными. У окна, где они сидели, висела корзинка с вьющейся геранью. В ванной в горшках рос пышный папоротник. Он, по словам Ильзы, нуждался именно в таком, теплом и влажном, воздухе. Книги, которые лежали повсюду – на полках, на столах, на полу – тоже приобретала сама Ильза. Но изящные эмалевые светильники были подарком Пола, так же как и довольно приличные акварели, старинная английская серебряная ваза для фруктов, пожелтевшая от времени антикварная карта американского континента и коллекция фотографий XIX века с видами Нью-Йорка в красивых рамках: аристократические особняки с колоннами на Вашингтон-сквер, новое здание «Флотирон», Пятая авеню с мостовой, вымощенной булыжником, и чисто выметенными двориками.

Мысли Пола приняли новое направление: теперь, когда Мариан не стало, им нужно найти в его доме место для всех этих вещей. Ради приличия они подождут некоторое время, а к концу года поженятся.

– Когда мы поедем? – спросила Ильза.

– А когда ты соберешься?

– Как только ты достанешь билеты. Ты меня знаешь, мне на сборы потребуется не больше времени, чем тебе на то, чтобы достать билеты. Я уже нашла человека, который будет замещать меня в клинике.

Пол и правда мог бы не задавать подобного вопроса. В отличие от осторожной и суетливой Мариан, от придающей большое значение своему гардеробу Лии, которым потребовались бы недели на размышления, да и вообще в отличие от большинства женщин Ильза могла собраться в один момент. Хороший плащ, несколько пар обуви, несколько юбок и блузок – вот и все, что она возьмет с собой, и все это уместиться в одном крепком чемодане. При этом она будет выглядеть не хуже, а может, даже и лучше, чем любая другая женщина в любой другой стране.

– Я займусь билетами завтра, – сказал он, и, произнеся это, почувствовал, что уныние проходит.

Стоя у окна их номера в гостинице «Царь Давид» в Иерусалиме, Пол описал рукой круг. Ильза, совсем не уставшая после долгого утомительного полета, была слишком взволнована и никак не могла начать распаковывать вещи.

– Город теперь поделен на две части с севера на юг. Вон там гора Скопус, на которой расположены медицинский центр «Гадасса» и Еврейский университет, оба сейчас бездействуют. – Он покачал головой, сознавая, что голос его дрожит от возмущения. – Никто, кроме особого подразделения израильской полиции, туда не допускается. Каждые две недели конвой под флагом ООН доставляет туда провизию. А вон там – Старый город. В нем теперь хозяйничают арабы. Они разрушили почти весь еврейский квартал, существовавший со времен царя Соломона, снесли шестьдесят синагог. – Теперь в голосе звучали гнев и печаль одновременно. – Они сняли надгробные плиты с могил старинного кладбища на Масличной горе и вымостили ими улицы!

Наступил вечер, на небе цвета лаванды собирались тучи. Вдруг в воздухе поплыл ностальгический звон церковных колоколов, исходящий, казалось, прямо из-под их окон. В дальнем конце города зазвучали другие колокола, потом еще и еще. Мирные колокола. А ведь если вдуматься, мелькнула у Пола мысль, то вся история – это чередование периодов войны и мира.

– Я хочу посмотреть все, – сказала Ильза. – Ты все должен мне показать.

И он понял, что она снова напоминает ему, как долго пришлось ждать, прежде чем она смогла приехать сюда.

Так началось их пребывание в Иерусалиме. По утрам они отправлялись бродить по городу. Любознательные подростки, приехавшие из провинции на экскурсию, не могли бы пройти большее расстояние или проявить больший энтузиазм. Гигантские каменные плиты всего в нескольких кварталах от современного отеля представляли собой остатки семейной усыпальницы царя Ирода, объяснил Пол. Огромная каменная стена, окружавшая Старый город, построена турецким султаном Сулейманом Великолепным в XVI веке, но отдельные части ее основания заложены при римском императоре Адриане, а некоторые – еще раньше.

Они побывали на горе Герцля, где находилась могила мечтателя и, можно сказать, подлинного основателя израильского государства. Останки Теодора Герцля[13] перевезли сюда почти полвека спустя после его смерти, из Вены, где он жил и где разработал свой план создания еврейского государства. Пол повел Ильзу на гору Памяти и показал мемориал, на котором увековечены имена всех евреев, погибших во время холокоста.

– Может, мы… – Пол заколебался. – Хочешь поискать…

– Марио? Нет, я не хочу видеть имя моего сына здесь.

Он взял ее за руку и они стали спускаться.

Некоторые дни они проводили порознь. Пол ходил на совещания с экспертами, банкирами, политиками и государственными служащими по вопросам распределения средств из-за рубежа. Ильза посещала больницы, детские медицинские учреждения, дома для престарелых и инвалидов.

– Какая нужда! – восклицала она, встречаясь с Полом вечером. – Все эти недавние беженцы из арабских стран… они незнакомы с простейшими правилами гигиены, не знают, как пользоваться зубной щеткой. И сколько бы врачей ни работало здесь, а их очень много, их все равно не хватает.

Вечерами они часто ходили на концерты; для любителей музыки здесь был настоящий рай, потому что в город приезжали на гастроли исполнители со всего мира. А иногда просто бродили по улицам, наблюдая за разношерстной толпой: пилигримы-христиане, французские монахини в головных уборах, похожих на белые паруса, греческие патриархи с массивными крестами на груди, бородатые старики в широкополых бархатных шляпах и черных плащах – представители наиболее фанатичного течения в иудаизме и, конечно же, всегдашние туристы из разных стран, щелкающие фотоаппаратами.

Впервые за годы знакомства они оказались вместе в совершенно новой обстановке. До сих пор они лишь изредка совершали короткие поездки, когда Мариан уезжала во Флориду, спасаясь от холодов. Сейчас ими овладела жажда приключений, восхитительное чувство подъема и полной свободы. Глядя, как Ильза легко шагает по улицам в туфлях на резиновой подошве и красной косынке, защищающей волосы от моросящего дождя, или улыбается ему через стол, держа в руке бокал вина, Пол чувствовал себя так, словно началась новая жизнь, словно он только что познакомился с ней, чувствовал себя молодым. Она была прекрасным компаньоном – эрудированным, любознательным, веселым и добродушным. Ему не верилось, что оба они уже далеко не молоды, и он удивлялся собственному нетерпению, с каким каждый вечер ожидал того момента, когда они смогут заняться любовью.

В середине второй недели они начали выезжать из города.

– До отъезда домой осталось три дня, – сказал Пол однажды утром. – Завтра мы поедем на юг через пустыню в Эйлат. Это четыре часа езды в один конец, слишком долго, чтобы ехать на автобусе. Я возьму напрокат машину, и мы отправимся затемно.

Их путь лежал на юго-запад, в Беершебу, и через Негев до залива Акаба. На рассвете они уже добрались до Беершебы, которая в это время суток напоминала пыльное убогое поселение пионеров на американском западе.

– Сюда бы молодых парней на лошадях вместо грузовиков, и это выглядело бы как кадр из фильма о Диком Западе, – заметила Ильза.

А Пол в ответ напомнил ей, что этот городок стоит тут со времен Авраама.

Земля вдоль дороги была бурой и потрескавшейся, и нигде не было тени. Видневшиеся то тут, то там ряды акаций и тамарисков указывали на то, что в этом месте расположен поселок – арабская деревушка, дома в которой группировались вокруг базарной площади, засыпанной песком с торчащими из него камнями, где шла оживленная торговля: верблюдов, овец и коз меняли на кофе, сахар, ткани. Мужчины в куфиях и женщины под черными чадрами показались Ильзе фигурами с картины художника-сюрреалиста. В какой-то момент они проехали мимо маленького мальчика, стоявшего на обочине дороги и державшего за поводья верблюда. Ребенок посмотрел на них и помахал рукой. Ильза была очарована.

Несмотря на то, что стоял декабрь, небо загоралось постепенно ярко-голубым пламенем; вдали возвышались окрашенные в пурпур горы.

– Копи Соломона всего в нескольких милях отсюда, – сказал Пол. – Видишь эти камни впереди? Знаешь, что это? Это Соломоновы столпы.

– Марио так хотел их увидеть, – ответила Ильза.

После их отъезда из Штатов она впервые сама заговорила о сыне. Возможно, нам все-таки не стоило приезжать в Израиль, подумал Пол, как бы ей того ни хотелось. Было бы лучше, если бы я повез ее в Испанию, Грецию или еще куда-нибудь. Но вслух он бодро сказал, что они успеют добраться до Эйлата ко времени ланча.

– Если память меня не подводит, там готовят самую вкусную в мире рыбу. Ее ловят в заливе. Я страшно проголодался.

В Эйлате резкий порывистый ветер пустыни трансформировался в приятный бриз, который слегка раскачивал пальмы на берегу. Пол взял напрокат лодку, и они доплыли до коралловых рифов. В дне лодки было застекленное отверстие, и Ильза называла многих причудливых морских обитателей, о которых Пол никогда не слыхивал.

– Не забывай, сколько лет я изучала биологию, – напомнила она.

– Сейчас я начну хвастаться своим знанием истории. Ты знаешь, что, возможно, из этой самой бухты уходили корабли Соломона, груженые медью. И возвращались из Африки с грузом золота.

– Эта страна, – тихо проговорила Ильза, – такая необычная, все здесь для меня внове, так что буквально на каждом углу я останавливаюсь, открыв рот от изумления, и в то же время мне кажется, что я узнаю все увиденное и услышанное мной здесь. Как будто я была здесь когда-то давным-давно.

Она застыла, глядя куда-то вдаль, туда, где солнечный луч провел по воде блестящую полосу. Пол заметил, что в ее глазах блеснули слезы.

В середине дня они отправились назад по дороге через пустыню, оставив залив позади. Транспорта было немного – им встретились несколько запыленных грузовиков, несколько еле тащившихся, словно уставших автобусов, да пара новеньких аккуратных автомобилей, взятых, скорее всего, напрокат, как и их машина. Мотор тихо урчал.

Ильза потянулась и зевнула.

– Такое яркое солнце, меня от него в сон клонит.

– Вздремни.

Это был длинный прекрасный день, который запомнится им надолго. В целом, размышлял Пол, вопреки его опасениям, они чудесно провели время. Из всех подарков, сделанных им Ильзе, это путешествие было самым лучшим, потому что она страстно о нем мечтала. По сути дела, ей так немного нужно. Сущие пустяки могут доставить ей радость. Например, ангорский котенок, которого он как-то купил под настроение, увидев в витрине зоомагазина – он стал ее любимцем. Или небьющиеся часы с дешевеньким кожаным ремешком, которые она сама выбрала. Большинство его знакомых женщин способны так радоваться, лишь получив в подарок что-нибудь блестящее, в бархатном футляре.

Да, они чудесно провели время.

И сейчас Пол был вполне готов к возвращению домой, более того, ему уже хотелось уехать. В любом путешествии есть свой ритм: сначала предвкушение, затем момент прибытия, когда волнение достигает апогея, затем период чистого наслаждения пребыванием в новом месте и, наконец, резкий спад и мысли о возвращении домой.

– Думаю, в гостинице нас ждет известие от Тима, – начал он, вспомнив о племяннике, но, не закончив фразы, так резко нажал на тормоза, что Ильза вскрикнула. Увидев то, что первым увидел Пол, она вскрикнула еще раз.

– О Боже!

В узкой неглубокой канаве рядом с дорогой лежал разбитый автобус. Он перевернулся, так что были видны его грязные, медленно вращающиеся колеса. Вокруг все было усыпано битым стеклом. Какая-то машина и небольшой грузовичок, видно, только что подъехали к месту происшествия. Их пассажиры еще сидели внутри, уставившись в ужасе на автобус, который возвышался перед ними, как скала.

Затем как-то одновременно все выскочили наружу и застыли, молча взирая на страшную картину.

– Что? Что это? – прошептал кто-то.

Из автобуса донеслись плач, визг, крики, стоны. На секунду Пол мысленно перенесся в далекое прошлое, в тот день, когда он, совсем еще молодой человек, услышал точно такие же крики и стоны. Только тогда шла война, и тс крики и стоны доносились из окопов на ничейной земле. И сразу же в голове мелькнула другая мысль; что делать, что делать?

Несколько секунд все стояли, словно пораженные параличом. Затем начался кромешный ад.

На месте переднего стекла в автобусе зияла дыра с торчащими по бокам острыми, как отточенные ножи осколками. Через эту дыру сейчас пытался выбраться человек.

– Назад, назад, – закричал водитель грузовичка. – Дайте мне сначала удалить осколки. Сэм, – обратился он к стоявшему рядом молодому человеку, – достань, что нужно, из ящика с инструментами. Торопись!

Пол тоже пришел в себя. Открыть запасную дверь в задней части автобуса, заработала мысль. Разумно… Открыть ее… Но тут же он убедился, что дверь сломана. Он потянул за ручку, но она не двигалась. Бесполезно, бесполезно, здесь можно что-то сделать только с ацетиленовым резаком. Он побежал к передней части автобуса.

Тем временем толстый водитель грузовичка, пыхтя и отдуваясь, сумел взобраться на скользкий капот и оттуда пытался дотянуться до ручки боковой дверцы.

– Не достать, – крикнул кто-то. – К тому же она все равно заперта изнутри.

– Может, в автобусе кто-нибудь сможет открыт ее?

Водитель грузовичка прокричал это в дыру на месте лобового стекла и передал ответ: ее заклинило; она заблокирована передним сиденьем.

– Сэм, куда ты, черт возьми, делся?

– Я здесь, – откликнулся юноша.

Он нес толстые перчатки и, как понял Пол, какой-то режущий инструмент. Молодой и подвижный, он занял место толстого водителя на скользком капоте и начал очень осторожно вырезать смертоносные осколки и так же осторожно передавать их стоявшим внизу Полу и своему товарищу.

Эти конкретные действия внезапно привели всех остальных в движение. Ильза достала дорожную аптечку и подбежала к автобусу. Еще один мужчина бросился останавливать проезжавшие машины, а Пол устремился в противоположном от него направлении к повороту дороги; если бы оттуда на большой скорости выскочила какая-нибудь машина, это грозило бы еще одной аварией.

– Проезжайте, проезжайте, – закричал он водителю первой появившейся машины. – Сообщите, пусть пришлют помощь. Поспешите!

Через отверстие на месте лобового стекла вылез первый человек. Это был рабочий в комбинезоне. Он рыдал и судорожно глотал воздух, но, судя по всему, серьезных повреждений у него не было.

– Я был лишним пассажиром, сидел на полу рядом с водителем. Водителя застрелили, и я нажал на запасной тормоз. Это и не дало мне врезаться в боковую стенку, когда мы перевернулись. О Господи! Там внутри люди, с другой стороны, где разбито окно. О Господи, что там творится.

– Если бы у меня было под руками что-то, кроме аптечки первой помощи! – воскликнула Ильза.

Надо их вытащить. Помощь находится за многие мили отсюда. И опять в мозгу Пола промелькнула картина того, что, казалось, случилось только вчера: 1917 год, поле боя где-то к югу от Арментьера… Он полез на капот.

– Поддержи меня, – скомандовал он Ильзе. – Тогда я смогу ухватиться за боковое зеркало.

– Пол, ты не можешь, ты не мальчик, спускайся.

– Черт побери, Ильза, поддержи меня, я сказал. Он вскарабкался наверх, подумав про себя: не легко, но и не слишком трудно. Вот что значит поддерживать форму.

Сэм уже залез в автобус. Теперь его лицо появилось в окне перед Полом.

– Это настоящий ад. Они лежат внизу друг на друге. По-моему, некоторые уже мертвы. Сущий ад.

– Ты можешь кого-нибудь вытащить? Детей? Если можешь, я приму их и передам вниз.

– Джош, эй Джош! Стой там. Мы попытаемся переправить, кого сможем, вниз.

– Подожди, Сэм. Я сейчас тоже влезу. Подожди, – откликнулся Джош.

– Ты слишком толстый, тут мало места. Вот этот мужчина мне поможет.

– Меня зовут Пол. Мне тоже залезть внутрь?

– Нет, оставайтесь там. Здесь тесно. Вам пришлось бы встать на кого-то из них.

Ужасные крики, которые он услышал в первый момент, вдруг резко прекратились, сменившись протяжными стонами, более зловещими и пугающими, чем первоначальные признаки истерии. На открытом пространстве появилась молодая девушка. Со лба у нее стекала кровь, заливая щеку и один глаз.

– Там моя мама. По-моему, у нее что-то сломано. По-моему, она без сознания, я не знаю, – заплакала она.

Пол помог ей выбраться и держал ее, нащупывая в кармане чистый носовой платок, чтобы вытереть ей кровь с лица. Ее тело сотрясалось в его руках.

– Нас преследовали. Машина, полная мужчин. Это были федаины. Я видела таких раньше. Они играли с нами, как кошка с мышью, то обгоняли, то вдруг снижали скорость и ехали так медленно, что нам приходилось обгонять их. Мы были ужасно испуганы, знали, что что-то должно случиться, мы чувствовали это. А за тем… затем они застрелили водителя, и мы… затем моя мама…

– Да, да, скоро прибудет помощь, – пробормотал Пол.

Чтоб им гореть в аду! Будь прокляты эти подонки!

Вновь появилось лицо Сэма.

– Можете ее спустить? У меня здесь еще несколько, мать с ребенком.

– Тебе нужно соскользнуть вниз, – сказал Пол девушке. – Я подержу тебя за руки и не дам упасть. Джош, лови ее за ноги, она спускается.

И так, одного за одним, они начали вытаскивать тех немногих, кто был в сознании и мог двигаться. Должно быть, прошло полчаса, решил позднее Пол, вспоминая эти события, прежде чем прибыла помощь. Учитывая здешние расстояния, казалось просто чудом, что они смогли добраться так быстро. Но они приехали – полиция, машины «скорой помощи» и аварийная машина.

Движение было перекрыто, и вокруг собралась небольшая толпа. Некоторые глазели просто из любопытства, но большинство оказывали посильную помощь: утешали, давали одеяла и носовые платки, воду и виски. Среди собравшихся оказалось несколько врачей, явно туристов, не говоривших ни по-английски, ни на иврите. Но утешить, подумал Пол, можно и без слов. Гнев тоже не нуждается в словесном выражении; он был написан на каждом угрюмом лице, слышался в каждой команде, каждом рыдании и проклятии.

Заднюю часть автобуса разрезали, и Пол забрался внутрь. Там царил хаос; пассажиры, не пострадавшие при падении, карабкались через сломанные сиденья, через раненых и мертвых, спеша выбраться наружу. Они пробирались по боковой стене, по разбитым окнам. Иногда на головы им с другой стены, превратившейся теперь в потолок, падали осколки.

Один такой осколок упал и задел Пола по плечу как раз в тот момент, когда кто-то передал ему ребенка. Он был весь в крови, когда вынес ребенка наружу.

– Ты порезался! – вскрикнула Ильза, взяв ребенка и поставив его на землю. – Сними рубашку. Какой глубокий порез, и как раз на месте твоей старой раны.

– На месте шрама, – поправил он. – Не волнуйся, ничего страшного.

И это действительно был пустяк в сравнении с болью, которую он испытал, получив ту, первую рану; нацистский снайпер подстрелил его в 1945 году в день, когда американцы вошли в Париж. Он почувствовал, что того гляди рассмеется идиотским визгливым смехом. Войны, похоже, повсюду находили его.

Ильза достала у приехавших врачей антибиотик и теперь осторожно и умело обрабатывала порез.

– Наверное, придется наложить швы, – обеспокоенно сказала она. – Он не затянется как следует из-за старого шрама. Рану с самого начала не залечили как нужно. Надо было давно этим заняться. Я ведь тебе без конца это говорила.

– Перестань кудахтать надо мной, – нетерпеливо ответил он. – Вернемся домой, и я сразу же этим займусь, договорились? А сейчас лучше посмотри других пострадавших.

По дороге ковылял юноша, зажимая левое плечо. Рука его висела как плеть. Ильза тут же бросилась к нему.

– Нужен жгут. Дайте мне что-нибудь. – Она подбежала к санитарной машине, порылась там и вернулась. – Не могу ничего найти. Пол, дай мне свой ремень.

Наложив жгут на руку юноши, она подвела его к одной из санитарных машин и заговорила с водителем.

– Ему нельзя оставаться здесь, он может потерять руку. Он в шоке. Отвезите его быстро в больницу.

На обочине дороги сидела женщина, держа на руках ребенка, чье розовое личико пересекал по диагонали от глаза до подбородка глубокий порез. Она безостановочно раскачивалась взад и вперед, тихо повторяя, словно напевая жуткую колыбельную: «Я хочу умереть, я хочу умереть. Моя детка, моя милая детка».

Пол подошел к автобусу с другой стороны. Когда автобус перевернулся, содержимое багажных сеток вывалилось через окно наружу, и теперь в канаве валялись невинные трогательные вещи: морковка в плетеной кошелке, новые туфли в разорванной коробке, нотный альбом.

– Негодяи, негодяи, – вслух сказал он, сжимая кулаки.

Кто-то, стоявший рядом, спросил по-английски:

– Вы из Штатов?

Пол кивнул. Горло сжал спазм.

– Тогда вы не привыкли к подобным вещам. Мы видим их все время. Знаете, – продолжал человек, повышая голос, – все, чего мы хотим – это просто жить. Они не дают нам жить. Вон тот ребенок, чем он виноват? Чем мы все виноваты? Почему с нами такое происходит? Что мы сделали? Ах, черт! – И он отошел.

А Пол все стоял, уставившись на морковку в плетеной кошелке. Забавная красноголовая ящерка пробежала по канаве. Легкий ветерок подхватил страничку из нотного альбома и понес ее вдоль дороги.

Подошла Ильза, вся в слезах.

– Это настоящая бойня. За все время, что я работала в палатах «скорой помощи», я не видела ничего подобного.

– Ты никогда не была на войне.

– Это война.

Добавить к этому ей было нечего, и она спросила, как его плечо.

– Немного тянет. Но, в общем, нормально. – Он повернулся к ней и улыбнулся. – У меня был хороший врач.

Она печально сказала:

– Ни один даже самый хороший врач не сможет поставить на ноги некоторых из этих людей. Я видела двоих, у которых сломан позвоночник. Они останутся парализованными на всю жизнь. Одна – это женщина с тремя детьми. Дети плакали. Они думали, что мама умерла. Она и в самом деле была на волосок от смерти.

Полицейские расчистили дорогу, и машины «скорой помощи» с пострадавшими отправились в путь.

– Мы загораживаем дорогу, – сказал Пол. – Здесь мы больше ничем не сможем помочь. Давай трогаться.

Он заводил мотор, когда к машине подошел полицейский.

– Мы всех просим подвезти кого можно. У вас найдется место?

– Да, у нас есть место для двоих. Мы едем в Иерусалим.

Двое мужчин, старик и молодой, сели на заднее сиденье. Они были в грязи, одежда в беспорядке, но серьезных повреждений не было, только на скуле молодого человека красовался огромный кровоподтек, приобретавший уже лиловато-синий оттенок. Ильза спросила, не больно ли ему.

– Немного, – пробормотал он.

– Единственное, что у меня есть, это аспирин. Возьмите две таблетки. Мы остановимся у первого же дома и попросим воды.

– По-моему, нам всем надо выпить чего-нибудь горячего, – сказал Пол. – Становится холодно.

Некоторое время все молчали, будто заново переживая тот ужас, жертвами которого были одни и свидетелями – другие. Наконец усевшись за облезлым столом в маленькой придорожной забегаловке и заказав кофе, они снова заговорили.

– Замерзла? – спросил Пол Ильзу, которая грела руки, зажав в них чашку с кофе. – Неужели до сих пор не согрелась?

– Это нервы. Я всегда мерзну, когда нервничаю.

– Вы можете высадить меня на другом конце Беершебы, если это вам по дороге, – сказал старик.

– Вы разве не вместе? – спросил его Пол; молодой человек сидел, прижимая к скуле шарф.

– Нет, мы даже не знакомы. У меня бакалейная лавка в деревне, это совсем недалеко отсюда. – Старик вздохнул, помешал кофе и снова вздохнул, собираясь, видимо, добавить что-то еще. Наконец он заговорил:

– Мой дед приехал в эту страну в 1906 году вместе с Бен Гурионом.[14] Две недели он добирался сюда из России на грузовом судне. – Голос его звучал монотонно, будто он разговаривал сам с собой. – Он работал на ферме. Арабы регулярно совершали набеги на фермы, так что людям пришлось думать об обороне. Так начала создаваться Хагана.[15]

Они были первыми защитниками своей страны, вот кем они были. И слава Богу, что они взяли в руки оружие, потому что Хагана была готова к отпору, когда арабы напали на наше государство спустя несколько часов после его образования. ООН едва успела принять соответствующую резолюцию, и они сразу же на нас напали. Спустя каких-нибудь пару часов!

Пол спокойно ответил:

– Я знаю. Я был здесь.

– А вы знали, что у взятых в плен арабских офицеров были свастики на мундирах и они имели при себе экземпляры «Майн кампф» на арабском?

– Нет, этого я не знал.

Ильзу затрясло. Пол протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей.

– Это ваша жена? – спросил старик.

– Да. Моя жена.

Другой мужчина отнял от щеки шарф и вступил в разговор на ломаном английском.

– Они снова готовятся к войне. Сегодняшнее нападение рассчитано на то, чтобы сломить нашу волю. Фермеры должны постоянно иметь при себе оружие, когда работают в поле. У моего двоюродного брата был сын четырнадцати лет. Они застрелили мальчика, когда тот шел домой. Этот парнишка написал поэму о евреях и арабах; в ней говорилось, что они должны жить в мире. Настоящую поэму.

На мгновение всем показалось, что молодой человек сейчас заплачет.

Ильза быстро проговорила:

– Нам лучше ехать дальше. Вы должны показаться доктору, как только доберетесь до дома.

Они отправились в путь. Все снова замолчали. Молодой человек, похоже, спал, а старик, которого Пол мог видеть в зеркале заднего обзора, глядел из окна на пыльные окрестности, думая, возможно, о своем деде, приехавшем в эту страну с Бен Гурионом. Наконец оба пассажира доехали каждый до нужного им места. Старик выходил вторым.

– Желаю вам удачи и лучших времен, – сказал ему Пол. – Пусть не будет больше дней, подобных сегодняшнему.

Старик помахал рукой на прощанье.

– Спасибо. Но прежде чем жизнь станет лучше, придется еще многое пережить. Надо запастись мужеством. У нас нет выбора, так мы здесь говорим.

Близился вечер. Косые лучи солнца падали на красные крыши, на террасы холмов, на вершину, на которой стоял Иерусалим. Пол взглянул на Ильзу, смотревшую прямо перед собой, и понял, что она, как и он сам, вымотана умственно и душевно.

– Ты рассмотрел лицо молодого человека? – отрывисто спросила она. – Видел его глаза?

– Нет, пожалуй.

– Не видел? В них стояли слезы, когда он рассказывал про мальчика, написавшего поэму. Прекрасные умные серые глаза. Марио выглядел бы так же, если бы дожил до его лет.

Пол ничего не ответил. Они въехали в город, миновали сады и виллы Рехавии и подъехали к гостинице. Только сейчас он вспомнил, что сегодня вечером они должны получить известие от Тима, и очень надеялся, что так оно и будет. Он уже видел перед собой его живое лицо, плечи футболиста и широкую улыбку. Тим был обаятельным парнем. Пол, правда, не любил это избитое определение, но в данный момент никакого другого не пришло ему на ум. Тим наверняка заведет какой-нибудь интересный разговор. Приятный разговор и бокал-другой хорошего вина были им с Ильзой просто необходимы.

Клерк за стойкой действительно передал им телефонное сообщение от Тима. Тот извещал, что будет ждать их в гостинице в семь вечера, если это не нарушит их планы.

– Великолепно! – сказал Пол.

Клерк уставился на разорванный рукав Пола, на грязный измятый жакет Ильзы. Пол ответил на невысказанный вопрос:

– Мы стали свидетелями ужасного дорожного происшествия. Террористы. Они застрелили водителя автобуса.

Клерк не высказал особого удивления, лишь горестно вздохнул.

– Да, мы слышали по радио. Это уже третий случай за зиму. Иногда они минируют дороги, взрывают автобусы.

– Когда же это прекратится? – воскликнула Ильза, словно требуя ответа от бледного молодого человека, который беспомощно поднял руки ладонями наверх.

– Одному Богу известно.

Они пошли в свой номер принять душ и переодеться.

– Я сменю тебе повязку утром, – сказала Ильза. – Если не слишком болит, я не буду трогать твое плечо.

– Побаливает, но терпимо.

Она потерлась губами о его губы.

– Бедные твои раны.

– По крайней мере я снова оказался на стороне тех, кто борется за правое дело. Антифашисты, антитеррористы. – Он улыбнулся. – Надень сегодня что-нибудь яркое, красную блузку, например. Ни к чему выглядеть мрачно. У людей, которые живут здесь, постоянно сталкиваясь с подобными ужасами, вид вовсе не траурный. Ты не обратила внимание? Они не могут себе этого позволить. Они должны работать, слушать музыку, смеяться и заниматься любовью, а иначе сойдут с ума.

– Пожалуй, ты прав. Конечно, ты прав. Решено, красная блузка.

Тим уже ждал их, когда они спустились. Своим высоким ростом и светлой бородой он заметно выделялся среди окружающих. Он пошел им навстречу с протянутыми руками, и Пол с удовольствием пожал их.

– Рад тебя видеть. Я уж думал, мы разминемся. Мы послезавтра уезжаем.

– Ну нет, я так мечтал о нашей встрече. Ну, как вы оба? Выглядите прекрасно.

Пол совсем не был в этом уверен. У Ильзы, несмотря на все ее манипуляции с пудрой и губной помадой, был усталый вид, да и сам он вряд ли выглядел лучше.

Он хотел было сказать: «У нас был ужасный день, так что мы не в лучшей форме», но передумал, решив не омрачать вечер разговорами на печальную тему.

– Пойдем в ресторан. Здесь неплохо готовят, надеюсь, ты успел проголодаться.

Они выбрали тихий уголок. Пол заказал напитки и, сев за столик, они еще раз внимательно оглядели друг друга.

– Я рад тебя видеть, – повторил Пол. – Всегда приятно увидеть знакомое лицо вдали от дома, тем более что мы не виделись почти три года. Знаешь, пробыв здесь месяц, я чувствую, что пора возвращаться. – Он сознавал, что говорит довольно бессвязно. Перенервничал за день. – Как мама? Я звонил ей перед отъездом, тогда у нее все было в порядке. Пристраивала к дому новое заднее крыльцо.

– О, у мамы всегда все в порядке, и она всегда занята, – ответил Тим. – Она нашла свое место в жизни. У нее есть ее дом, ее животные и растения и человек, с которым можно разделить все заботы.

– На мой взгляд, в этом нет ничего плохого.

– Не знаю. В мире происходит столько событий, меня иной раз удивляет, как можно заниматься в своем маленьком мирке. Впрочем, если это делает ее счастливой…

Это замечание озадачило Пола, и он ответил:

– Если кто и заслуживает счастья, так это она. – После всех этих лет, прожитых с твоим негодяем-отцом, с которым у нее было столько же общего, сколько у Тибета со Швецией, подумал он и продолжал: – Что ты уже успел посмотреть?

– О, я все ноги исходил, столько всего осмотрел за неделю, – Хайфа, Тель-Авив, Галилея. Оставил Иерусалим напоследок. Думаю провести здесь всю следующую неделю до самого отъезда.

– Здесь тебе будет на что посмотреть. Ну а что ты вообще думаешь о стране?

– Удивительная страна. Я встречался и разговаривал с самыми разными людьми. Интереснейшие попадались типы, особенно среди арабов.

– А, арабы, – сказала Ильза. – Мы тоже повстречались, вернее, почти повстречались, с очень интересными типами сегодня днем.

Пол, несколько раздраженный тем, что она затронула эту тему, нахмурился и поправил ее:

– Мы ведь не знаем наверняка. Возможно, это были египтяне.

– Пусть египтяне, – возразила Ильза. Глаза ее сердито блеснули. – Результат-то тот же. Какая разница?

Тим перевел взгляд с Пола на Ильзу.

– А в чем дело? Вы мне не объясните?

– Извини, мы несколько выбиты из колеи, – сказал Пол. – Я не хотел говорить об этом, объясню тебе суть в двух словах.

С неохотой и как можно более сжато он рассказал о том, свидетелями чему они стали по дороге из Эйлата. Пока он говорил, сердце его снова начало учащенно биться, так же, как тогда на дороге.

– Мне бы нужно было заказать виски, да не одну порцию. Ну, сейчас уже поздно, – закончил он, когда официант наполнил его бокал. – По крайней мере, я наверняка засну, если выпью побольше вина.

Тимоти с симпатией покачал головой.

– Бессмысленное страдание. Это ужасно. Но разве политикам есть до этого дело? Большинству из них и с той, и с другой стороны.

– И с той, и с другой? – переспросил Пол. – Но израильтяне хотят лишь мира. Ведь не израильтяне же стреляют по автобусам, убивают фермеров, работающих на полях.

– Ну, мне кажется… Конечно, кровопролитие, которое вы видели, ужасно. Но я хочу сказать, что людей, доведенных до отчаяния, нужно попытаться понять, – как-то невнятно ответил Тим.

«Доведенных до отчаяния? Кто доведен до отчаяния? Люди, пережившие ужасы концентрационных лагерей? Что он имел в виду?» – спрашивал себя Пол.

– В конце концов, – продолжал Тим, – их выгнали с насиженных мест…

– Но, Тим, это же не так. Я был там, я знаю. Арабские лидеры убедили простое население уйти из родных мест. Израильские власти распространяли листовки, их представители ходили по улицам с громкоговорителями, заверяя арабов, что им не причинят вреда, призывая их остаться и жить в мире.

– Не знаю. Говорят…

– Кто говорит? Я собственными ушами слышал, как арабские лидеры убеждали людей бежать. В Хайфе я видел, как они бежали на лодках. – Пол почти кричал.

Ильза прикоснулась к руке Пола. У него мелькнула мысль, что обычно она реагировала более эмоционально, а он призывал ее к спокойствию. И, взяв себя в руки, он уже спокойно сказал:

– 14 мая 1948 года, когда объявили о создании государства Израиль, я стоял в толпе перед музеем на бульваре Ротшильда в Тель-Авиве. ООН проголосовала за раздел Палестины – Иордания отходила арабам, а эта часть – евреям. И я был так горд, что моя страна, Америка, во многом этому способствовала.

Тимоти пожал плечами, давая понять, что тема разговора ему в лучшем случае неинтересна, если не неприятна.

Что-то заставило Пола объяснить:

– Поэтому, как видишь, все было законно. Законно в глазах всего мира.

– Что законно, не всегда справедливо, – возразил Тим.

Двое мужчин словно бросали друг другу вызов. Они забыли о стоявшей перед ними еде, ни тот, ни другой так к ней и не притронулись. Встреча, которая, как ожидал Пол, должна была доставить им радость, превращалась в какой-то форум. Он смотрел на белую скатерть, на которой осталось круглое пятно от вина, похожее на кровь.

– Справедливость, – с горечью произнес он. – А разве справедливо и законно то, что англичане выслали отсюда в лагеря для перемещенных лиц, в Германию к тому же, тех несчастных, которые уцелели после лагерей смерти. Хорошенькое это было зрелище, смею тебя заверить, когда они сгоняли их на суда.

– Я вполне понимаю твои чувства, – сказал Тим.

Тон его был снисходительным и прохладным. Или внезапный приступ усталости заставил Пола вообразить это?

Но ведь женщина, державшая на руках раненого ребенка, не была плодом его воображения. И то, как она шептала: «О, моя детка, моя милая детка. Я хочу умереть», – тоже. И он не вообразил сумку со школьными учебниками и морковку, безобидную морковку в плетеной кошелке.

– Конечно, ты расстроен тем, что увидел сегодня, – добавил Тим. – К несчастью, в подобных ситуациях страдают не только виноватые, но и невинные, не только злодеи, но и хорошие люди. Но это не новость. Так было всегда.

У Пола застучало в висках. Много лет назад, за другим обеденным столом, в Нью-Йорке, он спорил с отцом этого молодого человека. Он и сейчас мог ясно представить себе эту картину – хрусталь, масса цветов, бриллианты Лии, испуганные лица присутствующих.

– Добро, – сказал тогда отец Тима, отметая все их возражения пожатием плеч, обтянутых дорогим, безукоризненно скроенным костюмом, – должно страдать вместе со злом.

Массовое истребление людей в концентрационных лагерях он оправдывал, используя те же слова, которые сейчас повторил его сын, столь на него непохожий. В этом совпадении было что-то жуткое. Сын презирал своего отца и его богатство; сын был интеллектуалом, очаровательным, солнечным человеком.

Вслух Пол сказал:

– Все это лишено смысла.

– Любой спор, как правило, лишен смысла, если вдуматься. Людей невозможно переубедить, когда затронуты эмоции, особенно когда обсуждается такая взрывоопасная проблема, как расизм.

Тим намазывал масло на булочку. Спокойные неторопливые движения его пальцев и то, как он откусил хрустящую корочку, вызвало у Пола странное ощущение. Ему показалось, что сама обыденность этих действий была насмешкой над его чувствами. Он наполнил свой бокал. Вообще-то, он уже выпил больше своей нормы и чувствовал, что вино начинает ударять ему в голову, но сейчас ему было все равно.

– Расизм? – повторил он. – А он тут при чем?

– А как же сионизм? Это ведь форма расизма, разве не так? Неужели ты не признаешь, что это так?

Ильза судорожно вздохнула и перегнулась через стол, словно желая схватить Тима.

– Ничего подобного мы никогда не признаем. Это возмутительно! Ты слышал, Пол? Ты слышал, что он сказал?

– Тимоти, я не понимаю, – заговорил Пол, стараясь не выходить из себя. – Сама Ильза и все эти люди, – он махнул рукой в направлении окна, будто относя свои слова ко всему городу, – лучше, чем кто-либо другой, знают, что такое расизм. Да и ты сам… Возможно, тебе неизвестно, что некоторые родственники твоей матери стали жертвами расизма. Поэтому как ты можешь так говорить!

Ильза встала.

– Прекрати, Пол. Ты ничего не докажешь. Ты говоришь не с тем человеком. Мы сегодня и так достаточно напереживались. – Она дрожала и плакала. – Я иду наверх. Извините.

Пол тоже поднялся из-за стола.

– Ничего страшного. Она неважно себя чувствует. Извини нас. Я не могу оставить ее одну. Ужин пусть запишут на мой счет. – И, повторив несколько смущенно: – Жаль, извини, – он последовал за Ильзой.

В номере Ильза отдернула шторы. Он обнял ее, и они стояли, глядя на ночное небо, по которому плыли облака, и на Кедронскую долину, где в темноте золотыми точками светились огни.

– Неужели не будет конца ненависти? Никогда? – сказала она. – Даже этот молодой человек, этот твой распрекрасный кузен, заражен ею.

– Ненависть? По-твоему, это ненависть?

– Незнание и равнодушие к насилию. А это, в конечном счете, то же самое.

– Да, – согласился Пол. – Какое безумие, – продолжал он, – что весь запутанный клубок проблем этой маленькой бедной страны в глазах всего мира сводится прежде всего к проблеме нефти, что бы там ни заявляли политики и дипломаты. Вот что беспокоит больше всего. Отец Тима сделал состояние на нефти. Для него было вполне естественным встать на сторону арабов. Но Тим? Опять же – безумие, что отец и сын, между которыми нет ничего общего, оказались в одном лагере по совершенно разным причинам. Ах! – громко воскликнул он, – мне так жаль, что я поссорился с Тимом. До боли в сердце, Ильза. Я знал его ребенком, следил, как он растет. Как могло случиться, что он вырос таким холодным. Холодным и… низким. Но я ни в коем случае не хочу, чтобы страдала его мать. Не упоминай обо всем этом, когда мы вернемся домой, хорошо?

– Конечно, не буду. Только, я думаю, тебе не придется часто видеться с Тимом. Он вернется в университет, да и в любом случае последнее время вы редко встречались.

– Мне кажется… я вдруг ощутил, что потерял его навсегда. Того юношу, которого я знал и любил. – Глубокая печаль стеснила ему грудь. Помолчав, Пол добавил: – Жду не дождусь, когда мы снова будем дома. После нашего ужина, после всего сегодняшнего – с меня довольно. – Он повернулся спиной к окну. – Пойдем. Давай отдохнем вместе. Нам это необходимо.

– Мне совсем не хочется спать, сна ни в одном глазу.

– Может, тебе поможет заснуть, если ты еще выпьешь. Я позвоню, чтобы принесли вина.

– Нет, не надо. Не хочу одурманивать себя.

– Ну ладно. Тогда я буду держать тебя, пока ты не заснешь. Будем вместе считать овец.

Выскользнув из объятий, она повернулась к нему лицом.

– Ты так добр ко мне, Поп. Иногда я спрашиваю себя: достаточно ли часто я говорю тебе о своей любви?

– Да. Но я не против услышать это еще раз. Это доставляет мне удовольствие.

Она легко прикоснулась к его лицу, нежно провела по щеке.

– Я люблю тебя, Пол. Я хочу, чтобы ты запомнил, что я сказала это сегодня вечером, что бы там потом ни случилось.

– Что может случиться? Пока мы вместе…

– Я не знаю. Как можно знать заранее? Но ты обещаешь запомнить?

Ее блестящие глаза наполнились слезами.

– Обещаю, – ответил он мягко. – А теперь пойдем спать.

* * *

Утром Полу пришла в голову новая мысль. Конечно, они никогда не смогут стереть из памяти вчерашний ужас, но жизнь должна идти своим чередом, и немного развлечений им не помешает. Например, можно по пути домой завернуть в Испанию. Они снимут номер в «Ритце» в Мадриде. Сходят в «Прадо», побродят по парку «Ретиро», где гуляют с колясками няни в темно-голубых накидках, посидят на зимнем солнце, наблюдая за любовными парочками, попробуют испанские закуски в «Плаза Майор»…

Под предлогом встречи с сотрудником из отдела беженцев Пол отправился заказывать билеты в Испанию и номер в «Ритце». Сделав заказ, он пошел назад в гостиницу, радуясь при мысли, как удивится Ильза завтра в аэропорту.

Он медленно шел по улице короля Георга, в который раз восхищаясь прекрасными магазинами и ресторанами и вообще скоростью, с какой разрастался этот находящийся на осадном положении город. Внезапно его внимание привлекли серебряные браслеты и кольца, блеснувшие в витрине ювелирного магазина с вывеской «А.Хеммендингер и братья», мимо которого он проходил. Украшения были ручной работы, очень красивые, если кому нравятся такие вещи. Сам он их не любил, но знал, что они понравятся Ильзе. Он представил один из этих широких простых браслетов на ее руке; такой браслет можно не снимать даже во время приема больных. И он вошел в магазин.

Владельцем оказался старик в пенсне на шнурке, очень обходительный, говоривший по-английски с заметным европейским акцентом. Наверняка это был один из братьев Хеммендингер. Он вынес подносик с браслетами, Пол выбрал один и уже был на полпути к двери, когда взгляд его упал на маленькую витрину, и он остановился.

На витрине лежала массивная плетеная золотая цепь, которая по замыслу должна плотно облегать женскую шею, с прикрепленным к ней медальоном. В медальон была вделана миниатюра из слоновой кости с изображением прекрасной молодой женщины, обрамленная крупными бриллиантами. У Пола невольно расширились глаза.

– О, вам понравилось? Это настоящее сокровище, самая красивая из моих вещей. Я покажу вам. Идите сюда. Возьмите ее в руки.

Пол почувствовал на ладони тяжесть колье. Прикосновение к нему вызывало те же ощущения, что прикосновение к шелку или отполированному дорогому дереву. Он сразу же пришел к выводу, что это работа мастера, не уступающего талантом Челлинни или мастерам Фаберже.

– Судя по фасону, я бы отнес его к 1870 году. Я прав?

– Пожалуй, лет на тридцать-сорок позднее. В Вене бальные платья с соответствующим вырезом носили вплоть до первой мировой войны. Это украшение для дворцовых приемов. Кто-нибудь из приближенных Франца Иосифа заказал его для своей молодой жены или возлюбленной. Кто знает?

Золото в руке Пола стало теплым.

– Да, это произведение искусства.

– Я по вашим глазам вижу, что вы ценитель прекрасного. Я угадал?

– Немного разбираюсь в живописи и антиквариате, но я всего лишь любитель.

– Позвольте рассказать вам про это ожерелье. Бриллианты в нем голубовато-белые, чистейшей воды. А цепь… если мастер работал один, то ему потребовалось не меньше месяца, чтобы сплести такую цепь из золотых нитей. Миниатюра – работа первоклассного портретиста. – Господин Хеммендингер был почти в экстазе.

Пол положил ожерелье в футляр.

– Чудесная вещь, – пробормотал он. – Но мы с женой не ходим на балы.

– О, но здесь же основу составляет золото, и такое украшение можно носить с простым вечерним платьем. Не нужно дожидаться приглашения на бал. Но, конечно, это вам решать. Я никогда ничего не навязываю. Оно находится у меня со времени моего приезда сюда из Вены двадцать пять лет назад, может и еще полежать.

Это разбудило любопытство Пола. Старик чем-то привлекал его.

– Почему же вы держите его двадцать пять лет?

– Ну, скажем, я сентиментален и хотел сохранить его для подходящего покупателя.

– Но что заставляет вас думать, что я именно такой покупатель? – изумился Пол.

– Разве можно ответить на подобный вопрос? У нас у всех бывают импульсы, впечатления, объяснить которые мы не в состоянии. Но это не означает, что они неверны.

– Вы, наверное, дорого за него запросите?

– Столько, сколько оно стоит, не больше. Цена указана на маленьком ярлычке под вельветовой подушечкой.

Пол посмотрел.

– Дорого, господин Хеммендингер.

– Да, дорого. Но здесь в городе есть несколько заслуживающих доверия оценщиков. Если вы заинтересованы, можете взять его, чтобы удостовериться, что оно стоит таких денег.

Пол колебался, и Хеммендингер продолжал:

– Почти у каждой старинной вещи есть своя история. Присядьте, я расскажу вам. Я ювелир. У меня был один из лучших магазинов недалеко от Рингштрассе. Мы – ювелиры в третьем поколении. Это не так уж необычно в Европе. Потом дела пошли плохо. Мне не надо объяснять вам, почему это случилось, вы и сами это знаете.

Пол кивнул.

– Да, знаю.

– Так вот, когда дела пошли плохо и я понял, что придется эмигрировать, я начал собирать бриллианты. Мне повезло – в том смысле, что я нашел способ вывезти их из страны. У меня были связи, неважно какие. Я обошел всех своих старых клиентов, скупая драгоценности. Большинство были рады получить наличные.

Пол слышал про взятки. Если вам удавалось завязать знакомство с нужным нацистом, который был бы еще и чрезмерно корыстолюбивым, то иной раз можно было кое-что устроить. Но не часто, видит Бог, не часто.

– Я был вхож в лучшие дома Вены. У меня, как и у моего отца с дедом, была богатая клиентура. Так ко мне попало это ожерелье. – Он вздохнул. – Оно принадлежало аристократической семье. Еврейские аристократы. Не знаю, откуда оно у них. Возможно, какие-нибудь обедневшие дворяне продали его, чтобы спастись от нищеты. Во всяком случае, я прекрасно помню свои визиты в этот огромный дом. Фрау Штерн была гордой элегантной женщиной с большим вкусом, и у них в доме были прекрасные вещи – мраморная лестница, серебро, картины. Они уже готовились к отъезду, особенно спешили вывезти из страны молодых – внука и невестку. Сын уже был во Франции и собирался уехать в Америку, а она с малышом должна была присоединиться к нему. Кажется… я слышал, это им не удалось. Их схватили.

– Штерн, – повторил Пол.

– Да, это распространенная фамилия.

– В Америке тоже.

– Но я запомнил их именно из-за большого дома. Сын только что закончил медицинский институт. Теодор. Он собирался стать хирургом-косметологом. Они очень им гордились. – Да, да, я продал молодому человеку венчальное и обручальное кольца. Доктор Теодор Штерн.

Пол почувствовал, как кровь запульсировала у него в жилах.

– Что с ним стало? Вы не знаете?

– Я припоминаю, кто-то говорил, что он уехал в Нью-Йорк. А вы его знаете?

– Как ни странно, но, кажется, знаю.

– То-то будет удивительно, если это действительно он. Иной раз мир и вправду тесен.

Полу стало еще жарче.

– Да, очень тесен.

– Если вам нужно время подумать, пожалуйста. А если вы не хотите покупать его, я его уберу. Без обиды.

– Не убирайте, я возьму его, – сказал Пол.

Он поспешил в гостиницу с двумя бархатными коробочками.

Ильза была в номере, читала «Иерусалим пост». Он вручил ей браслет. Но настоящее сокровище, казалось, жгло его через ткань костюма. Пол был как ребенок, получивший в подарок новую игрушку и сгорающий от нетерпения показать ее друзьям. Зачем ждать до ужина? И он достал вторую коробочку.

– О, Пол, два подарка сразу? Хватило бы и браслета. Он чудесный.

– Это пустяк. Пустяк, который ты и сама смогла бы себе купить. А вот это действительно подарок. Мне хочется, чтобы ты носила эту вещь. Открой коробочку.

Было только естественно, что Ильзу ошеломило, даже озадачило чудесное украшение, переливающееся на черном бархате. Но Пол, внимательно всматривавшийся в лицо женщины в надежде увидеть на нем удовольствие, какое испытывал сам, тоже был озадачен. Неужели на какую-то долю секунды это лицо исказилось от боли – на переносице появилась мучительная складка, уголки губ задрожали?

– Какая прелесть! – воскликнула она. – Тебе не следовало…

– Этого делать, – закончил он за нее, смеясь. Услышав ее обычное возражение, он почувствовал облегчение. – Дай я надену его тебе. Только сначала сними свитер.

В одном лифчике, с обнаженными плечами и шеей, она стояла перед зеркалом, глядя на свое отражение. Золотая цепочка охватывала шею правильным кругом, а в центре, в ложбинке у основания шеи, сиял медальон.

– Мне редко доводилось видеть вещь такой изумительной красоты, Пол. Тебе не следовало этого делать, – повторила Ильза.

– Назови мне хотя бы одну причину, почему я не могу купить своей жене, что мне хочется. Моей жене на веки вечные.

– Не знаю… Я хочу сказать, оно, должно быть, страшно дорогое.

– Глупости, Ильза. Ты знаешь, я не люблю, когда ты об этом говоришь.

– Извини. – В голосе ее было раскаяние. – Это у меня просто привычка такая.

И все же он снова почувствовал беспокойство. Он был уверен, что что-то в ней изменилось. Она была подавлена. Вот именно, подавлена. Но, может, она просто не оправилась после вчерашнего. То, что они пережили, не так-то легко, а может, и вообще невозможно забыть. Может, всю оставшуюся жизнь они будут время от времени возвращаться мыслями к этой трагедии, и перед глазами у них будет возникать перевернутый автобус с вращающимися колесами, а в ушах раздаваться стоны пострадавших.

В целом, однако, день прошел неплохо. Словно по молчаливому уговору, ни один из них не заговорил о вчерашнем. Вечером они пошли в ресторан. Женщина за соседним столиком бросила внимательный взгляд на колье, и это доставило Полу удовольствие. Они говорили о разных пустяках – новом модном художнике, йеменском ресторане, погоде. Ильза была притихшей и почти ничего не ела. Пол попытался развеселить ее, рассказав про господина Хеммендингера, с юмором описав его пенсне и старомодные манеры. Однако он опустил все, что касалось доктора Штерна. В силу каких причин умолчал об этом, он и сам не смог бы объяснить.

– Давай пораньше ляжем спать, – сказал он под конец. – Нам надо быть в аэропорту на рассвете.

Легкая улыбка, которую он тут же подавил, тронула его губы; за весь день он так и не сказал ей про Испанию и сейчас не собирался портить завтрашний сюрприз.

В номере они быстро уложили вещи, и Пол сел почитать газету, а Ильза стала делать маникюр. Тишину нарушало лишь шуршание газеты. Покончив с газетой, он взглянул на Ильзу, и его внезапно потянуло к ней. Наклонившись, он поцеловал ее в шею, на которой еще сверкало ожерелье, но она не пошевелилась, не посмотрела на него, а лишь переложила пилочку в другую руку и продолжала обрабатывать ногти.

Он расстегнул ей колье, сказав при этом:

– Это будет твое украшение для оперного театра. Я абонировал места в партере на следующий сезон. Мы будем наряжаться и устраивать себе праздники.

Она отложила пилочку в сторону и со стоном повернулась к нему.

– О, Пол, дорогой мой, я не могу!

– Что не можешь?

Она зарыдала и, прижавшись к его лицу мокрой щекой, повторяла:

– Я не могу, я не могу.

– Что такое, Ильза? Ради Бога, что случилось? – воскликнул Пол.

– Я не поеду с тобой назад в Америку.

– Ты что? – задохнулся он.

– В ту ночь после кошмарного ужина с твоим кузеном я так и не смогла заснуть. Я встала и долго сидела у окна, думая и так и эдак. Я страдала, Пол, потому что я не хочу уезжать отсюда. И потому что я люблю тебя, ты это знаешь.

Она продолжала рыдать, закрыв лицо руками.

Пол взял ее за руки и, опустив их вниз, посмотрел на ее залитое слезами лицо. Несколько секунд он был не в состоянии произнести ни слова. Потом, не веря своим ушам, переспросил:

– Я правильно понял, что ты не хочешь возвращаться со мной домой? Ты действительно так сказала?

Она отвернулась и очень тихо произнесла:

– Это не дом.

Словно кто-то ударил его ножом между ребер.

– Америка не была для тебя домом?

– Америка – прекрасная страна, но она для меня чужая. Здесь, – она указала рукой на окно, – то место, где я всегда хотела жить. Тебя это не должно удивлять. А теперь, когда я увидела все своими глазами… Пожалуйста, попытайся понять, – закончила она умоляюще.

Теперь ножевая рана горела огнем. Превозмогая боль, он выдавил, еле шевеля непослушными губами:

– Я думал, дом – рядом с любимым человеком.

– Это верно, и это-то меня и мучает и всегда будет мучить, если только… – она постаралась, чтобы голос ее не дрожал, – если только ты не захочешь жить рядом с любимой женщиной.

Он смотрел на слезы, струившиеся по се лицу, и не мог ничего ответить.

– Я досидела до рассвета и наблюдала восход солнца, – продолжала Ильза. – Смотрела на тебя, спящего, и мне пришла в голову мысль: какая-то часть меня умрет, когда я расстанусь с тобой. Если только ты не останешься здесь со мной.

– Я не могу этому поверить, – ответил он, и боль заполнила всю грудь.

– Неужели для тебя так трудно остаться здесь? О, мой дорогой, неужели так трудно?

Пола обуревали самые разнообразные чувства – потрясение, горе, жалость и даже гнев на судьбу, или как уж там это называется, перевернувшую все в один миг.

Наконец он обрел дар речи.

– Ты забываешь, что я родился в Соединенных Штатах, сражался за них в двух войнах. – Собственные слова звоном отдались в ушах, и душа его вдруг наполнилась светлой ностальгией; перед его мысленным взором возникло кладбище в Новом Орлеане, где покоились его предки, жившие там еще до образования Соединенных Штатов. И, покачав головой, он прошептал: – Я не могу покинуть родину, Ильза. Нет, это невозможно.

Она вскинула руки.

– А я все же надеялась… Хотя должна бы знать лучше. У каждого из нас своя история… – Она не смогла закончить.

Ее рыдания разрывали ему сердце. Всего несколько часов назад он купил ей ожерелье, купил билеты в Испанию. Как такое могло случиться?

– Дом. Ты не знаешь, – рыдала она. – У меня никогда не было настоящего дома. В душе я считала своим домом эту страну. Сначала мы бежали из России от коммунистов, потом от Гитлера, но он настиг нас и в Италии. Я поехала в Америку только потому, что англичане не пустили бы меня сюда, где все время было мое сердце.

В комнате повисло долгое молчание. В коридоре хлопали двери, громко переговаривались туристы, давая друг другу советы насчет багажа и расписания рейсов. Авиабилеты, купленные Полом, камнем оттягивали ему карман.

Но, как сам сознавал, он по-особому реагировал на любые сюрпризы, преподнесенные жизнью: старался подавить слабость, привести мысли в порядок и не позволить эмоциям взять верх над разумом. Вот и сейчас, взяв себя в руки, он спокойно обратился к Ильзе:

– Мне кажется, я понимаю, что произошло. Вчерашняя трагедия подействовала на тебя, в этом все дело. Ты чувствуешь, что не можешь уехать из этой маленькой страны, со всех сторон окруженной врагами. Тебе кажется, что это будет предательством, я прав?

Ильза кивнула, и он продолжил:

– И ты считаешь, что твоя история, а главное – твоя профессия дают тебе право остаться здесь, что здесь в тебе нуждаются, что твой долг – помочь этим людям.

– Меня побуждает к этому не только долг, – прервала она, – а желание и любовь.

– Хорошо, хорошо. Все это прекрасно. Я тоже хочу помочь. Я помогал раньше, буду помогать и впредь. Но чтобы помочь – не обязательно жить здесь. Одним только фактом своего пребывания здесь ты, Ильза Хиршфильд, не слишком много сможешь изменить.

Ильза перевела взгляд на окно, за которым лежал спящий Иерусалим.

– Америка – твоя страна, я знаю. Но это – моя, я считала ее своей с того времени, когда Марио было всего десять, и мы вместе мечтали, как когда-нибудь будем жить здесь. Я говорила тебе об этом. Если бы все сложилось иначе, мы были бы здесь вместе. – Она повернулась к Полу. – Меня всегда тянуло сюда, Пол. Я не могу найти слов, чтобы объяснить тебе, единственное, что я могу сказать: теперь, когда я здесь, я просто не в состоянии, да, не в состоянии сесть на самолет и улететь. Поверь мне! – Она схватила его за руку. – Тебе не кажется… может, ты сможешь жить здесь? – снова начала умолять она.

Боль улеглась, остался только внутренний холод. Пол знал, что в ответ может сказать ей одно:

– Нет. Я американец, и я должен жить в Америке.

– Боже мой, – прошептала она.

– Значит, мы опять наталкиваемся на каменную стену. Мне надо умолять тебя? Я умоляю тебя. Всем сердцем… – Голос его оборвался. Схватив ее за руки, он прижал их к своему сердцу, которое сейчас было как камень. – Не делай этого, Ильза.

– Я не хотела так поступать, – ответила она подавленно. – Неужели ты не понимаешь, что я не хотела этого?

Он снова призвал на помощь разум.

– Послушай, давай поговорим спокойно. На что ты собираешься жить здесь? На одних идеях долго не протянешь.

– Как-нибудь проживу. Устроюсь на работу в больницу. Мне много не нужно. Богатой я никогда не была.

– Да, правда, – печально согласился он и коротко горько рассмеялся. – Ожерелье тебе не понадобится. – Он поднял его с кровати, куда положил раньше.

– Думаю, что нет. Может, тебе лучше вернуть его. Острая боль снова пронзила ему грудь. Он погладил золотую цепь и блестящие камни, словно они были живыми и тоже могли чувствовать себя отвергнутыми. – Я не возьму его назад, Ильза. Сохрани его. Когда-нибудь ты образумишься и вернешься ко мне.

– Дорогой, я и сейчас отдаю себе отчет в том, что делаю. Если бы это было не так, мне не было бы так больно.

Он обнял ее, и некоторое время мужчина и женщина стояли, прижавшись друг к другу. Затем сели и снова принялись за страшные своей безнадежностью уговоры.

– Давай не будем спорить, – взмолилась наконец Ильза. – Пожалуйста, Пол, давай не будем причинять друг другу еще больше боли.

Вечер сменился ночью. У них не осталось слов для объяснений, увещеваний, просьб. В тягостном молчании они лежали рядом на кровати, отсчитывая вместе с будильником последние часы перед разлукой.

Наконец наступил холодный рассвет, и скоро на холодном белом небе появилось белое солнце. Уложенные и застегнутые чемоданы стояли у двери. Пол улетал в полдень с аэродрома к северу от Тель-Авива.

– Не провожай меня, – сказал он. – Я этого не вынесу.

– Я тоже, – откликнулась Ильза.

Пол сидел у окна и, вытянув шею, смотрел на город, который, возможно, ему больше не придется увидеть. Поднявшись в воздух, самолет сделал круг. Маленькие прямоугольные домики, похожие сверху на детские кубики, тянулись вдоль шоссе, мелькали то тут, то там на плоской равнине среди апельсиновых рощ. Вдалеке маячили башни Тель-Авива, за ними возвышался ряд гостиниц, построенных на Средиземноморском побережье. Слева волны прибоя набегали на берег, оставляя на нем размазанные следы, а далеко направо виднелась темная гряда Иудейских гор, которые он едва мог различить сквозь застилавшие глаза слезы.

5

В течение первого года после возвращения в США, длинного до бесконечности, Пол сначала медленно, потом все быстрее втягивался в своей прежний ритм жизни. Он глубоко и болезненно переживал разлуку с Ильзой. Ильза оставила меня – эта несказанная странная мысль постоянно возвращалась к нему, причем не только по ночам, но и днем, когда он, например, шел на какое-нибудь деловое совещание. Оказалось, что место для нее значит больше, чем человек, любовник, преданный друг. В такие минуты он был уверен, что се нельзя простить. Но бывали и другие, пока еще редкие, моменты – когда в парке таял снег, и в сыром холодном воздухе чувствовался запах весны, заглушающий вонь выхлопных газов, или когда в его кабинете начинали трезвонить телефоны, и три разных человека одновременно почтительно спрашивали у него совета в том или ином вопросе – и тогда он понимал, насколько велика может быть власть места. Она сказала, что ее тянет в Иерусалим, точно так же его притягивали этот город и эта жизнь. Бросить все это представлялось ему таким же немыслимым, как полететь на Луну.

В конце концов он с болью в сердце признал, что жизнь – это чередование приобретений и потерь. Не в первый раз приходится ему переживать потерю. Когда-то в его жизни не было Ильзы, сейчас он снова должен привыкнуть к жизни без нее. И он решил, что не допустит, чтобы его захлестнуло чувство горечи. Горечь бесцельна, она лишь разъедает и опустошает душу.

Конечно, такое решение было проще принять, чем ему следовать, особенно в тот день, когда он пошел в квартиру Ильзы, чтобы договориться о продаже ее вещей, и некоторое время, дожидаясь прихода энергичной дамы, которой предстояло заняться этим вопросом, стоял в одиночестве в середине знакомой комнаты. В тот день он с трудом подавлял в себе гнев, сожаление, отказываясь примириться со случившимся и снова и снова задаваясь вопросом: как могла Ильза так поступить с ним? Но все же, зная, какая у нее сильная воля и твердые принципы, как ее всегда возмущала любая несправедливость, он начинал понимать ее.

Себе он не захотел взять ничего из этой милой квартирки, в которой они провели столько счастливых часов, кроме фотографии Ильзы.

Итак, жизнь продолжалась. Он возобновил отношения со старыми друзьями и немногими родственниками. Время от времени ездил навестить Мег, по вечерам частенько заходил в гости к Лии с Биллом и всякий раз, оказываясь по делам в той части города, где был салон Лии, водил ее на ланч.

Они с Лией всегда были откровенны друг с другом, и именно ей он рассказал про Тима в одну из таких встреч. Но ее больше интересовала Ильза, и она прямо спросила, нет ли его вины в том, что они расстались; возможно, одна из его давнишних навязчивых идей заставила Ильзу принять такое решение.

– Клянусь тебе, что нет, – негодующе ответил он. – Бог мой, да я умолял се вернуться со мной. В ночь накануне отъезда мы не сомкнули глаз, я все пытался уговорить се… У тебя такой вид, будто ты мне не веришь.

– Нет, нет, я знаю, ты говоришь правду. Просто я задаю себе вопрос, не было ли ее решение продиктовано чем-то, что таилось в закоулках ее сознания, и о чем она до поры до времени и сама не подозревала.

– О чем ты, черт побери, говоришь, Лия?

– Не сердись. Я имею в виду, что ты был на том обеде, и ей, возможно, пришло в голову…

– Господи, Лия, я ходил туда, чтобы увидеть Айрис, да и в любом случае – со времени этого обеда до нашего отъезда прошло более трех лет.

Лия, наливавшая молоко себе в кофе, ничего не ответила, но вид у нее был задумчивый. Неужели моя ситуация действительно сыграла какую-то роль, мелькнула у Пола мысль. Неужели это послужило причиной? Нет, не может быть. Собственное прошлое и мечты об Израиле толкнули ее на этот шаг. Это и ничего больше.

– В конце концов, не мог же я силой заставить ее остаться со мной, – проговорил он и замолчал, подумав, что в жизни он по-настоящему любил лишь двух женщин, и обе его отвергли. Какая ирония! – он слегка улыбнулся.

– Чему ты улыбаешься? – спросила Лия.

– Ничему особенному. Ильза была… Ильза – замечательная женщина. Чудесная женщина. Всю оставшуюся жизнь мне будет не хватать ее.

– Она тебе пишет?

– Да, конечно. Даже описывает своих больных.

И он снова улыбнулся, вспомнив их совместные ужины здесь, в Нью-Йорке, за которыми Ильза рассказывала ему, как прошел день, с какими смешными, трагическими или неординарными случаями ей пришлось столкнуться. Она была прекрасной рассказчицей, умеющей без лишних слов передать самую суть того или иного эпизода, и ему никогда не надоедало ее слушать.

Читать ее письма было все равно, что слушать ее рассказы. Он с нетерпением ждал этих писем и, возвращаясь домой, первым делом смотрел на столик в холле – нет ли на нем толстого конверта. Однажды она прислала несколько фотографий своей квартиры, которую ей удалось снять несмотря на то, что положение с жильем в городе было плачевным. В квартире было великое множество книг и комнатных растений, и от этого она показалась Полу знакомой. В другой раз в письмо была вложена фотография самой Ильзы в белом халате с парой близнецов на руках. «Вот этих детишек мне удалось спасти; их отца убили в Ливане, а мать тяжело больна и не может за ними ухаживать», – писала она. И с юмором описывала, как учится налаживать отношения с домовладельцами, делать покупки, объясняясь на незнакомом языке. Иногда она писала о своей тоске, сожалениях, любви, воспоминаниях и о своей неумирающей надежде на то, что он передумает и приедет к ней.

Это всегда вызывало у Пола некоторое раздражение. «Ни слова о том, чтобы самой передумать», – ворчал он про себя.

– Судя по всему, – продолжал он сейчас, потому что Лия явно хотела услышать больше, – она как всегда очень занята, успела завести много новых друзей.

– Не удивительно, Ильза везде найдет себе друзей.

– Я знаю. Она не делает разницы между женой привратника и членом кабинета. Они для нее просто люди.

– Тем не менее она завязывала полезные знакомства. В своем последнем письме она упоминала о сотрудниках разведки и высокопоставленных военных. Интересно… впрочем, не важно.

– Да нет, договаривай. Что тебе интересно? Лия подняла брови.

– Я думала о мужчинах. О мужчине, вернее сказать.

– Она написала бы мне, если бы нашла кого-то, – спокойно ответил Пол.

Лия посмотрела ему в глаза.

– Да, дурацкий вопрос с моей стороны. Вы никогда не лгали друг другу.

– Она хочет, чтобы я приехал.

– И ты поедешь?

– Может быть… Впрочем, нет, не думаю.

Зачем? Чтобы заново привыкнуть друг к другу, а потом пережить еще одно расставание? Нет, он да и она, пожалуй, слишком стары для таких болезненных эмоциональных всплесков.

– Нет, – повторил он, – не думаю.

– Ну, торопиться с окончательным решением тебе нечего, – сказала Лия. – Времени у тебя предостаточно.

Она посмотрела на него с любовью, и оба рассмеялись. Предостаточно времени? Оба знали, что это не так. Их время истекало.

В конце сентября, спустя почти два года после возвращения из Израиля, Пола пригласили провести уикенд на Лонг-Айленде. Там-то, во время катания на водных лыжах, он вновь повредил плечо, запутавшись в канате и ударившись при падении о лыжу.

– Выглядит довольно скверно, – сказал хозяин, прикладывая к кровоточащей ране марлевый тампон. – Сейчас же отвезу тебя в город к врачу.

– Да это просто царапина, – возразил Пол, испытывая неловкость от того, что доставляет столько хлопот. – Представляешь, этому проклятому плечу все время не везет. Пулевая рана во Франции, порез в Израиле и теперь это. Смех да и только.

Но его все-таки отвезли к врачу несмотря на его возражения. Это был врач общей практики, и он оказал Полу первую помощь, обработав рану антибиотиками и наложив повязку. В конце приема он посоветовал Полу обратиться к специалисту в области пластических операций.

– Мне не хочется никого критиковать, но этот ужасный рубец не следовало оставлять в таком состоянии.

– В Париже в те дни врачам нужно было беспокоиться о больных с куда более серьезными ранами, которым требовалось больше внимания.

– Да, понимаю. Но все эти годы плечо должно было давать знать о себе.

– Время от времени. Если я случайно ударюсь обо что-нибудь.

– Все равно вам следует обратить внимание на плечо. Хотите, я дам вам фамилию специалиста? Первоклассный хирург.

– Ну, если вы так считаете.

– Да, я так считаю. Я назову вам двух-трех хороших врачей, а вы уж выбирайте.

Вернувшись домой, Пол решил повременить с визитом к хирургу еще пару месяцев, но спустя некоторое время плечо стало побаливать просто от соприкосновения с одеждой, а однажды ночью, повернувшись, он почувствовал, что идет кровь. Тогда он понял, что его упрямство – глупость и ничего больше, и что ему действительно следует принять меры.

«Первоклассный специалист», сказал тот врач. Но его плечо – не слишком сложный случай. Может, он вообще будет выглядеть дураком, обратившись по такому поводу к хирургу-специалисту по пластическим операциям? Но, с другой стороны, это ведь врач сказал, что ему нужен такой хирург.

Слова «пластическая хирургия» вертелись у него в голове, и в одну из его бессонных ночей Пола осенила идея. Нелепая идея, сразу же подумал он. Нелепая и опасная. Хождение по канату, игра с огнем, вот что это такое. И Ильза сказала бы то же самое.

Но может же мужчина иной раз рискнуть и поиграть с огнем, пренебрегая опасностью. Да и опасность можно свести к минимуму, если все продумать. Он не мог выбросить из головы пришедшую ему мысль. Искушение было слишком велико. Обратиться к мужу дочери! Пусть ему удастся узнать два самых малюсеньких фактика о ее жизни, все равно затея будет стоит того. Ради нескольких случайно оброненных слов о семье, что может случиться даже при общении с врачом, стоит пойти на это.

В темноте тикал будильник. Да, слышалось Полу в его тиканье, да. Нет, вдруг явственно прозвучал в мозгу голос Ильзы. Забудь об этом, выкинь это из головы. Но ее нет рядом, печально подумал Пол, и некому вразумить меня.

Отказавшись от попыток заснуть, он встал, зажег свет и открыл лежавший на тумбочке телефонный справочник. Вот. Доктор Теодор Штерн. Его нью-йоркская контора находится совсем недалеко от дома Пола, можно дойти пешком. Впрочем, какое это имеет значение. Он снова лег и пролежал до утра без сна, ведя спор с самим собой.

К утру, однако, решение было принято, и Пол записался на прием к доктору Штерну.

– Нацистский снайпер в Париже подстрелил меня, – объяснил Пол. – Прошло почти двадцать лет.

Осмотр был почти закончен; Пол сидел в приемной и через стол смотрел на доктора Штерна. Он-то и интересовал его в первую очередь, плечо отошло на второй план. Держится с достоинством, подумал Пол. Производит впечатление. Человека, добившегося успеха на каком-то поприще, не важно на каком, можно распознать с первого взгляда. Приветлив, но не фамильярен. Вдумчивый, но не разъедаемый постоянными сомнениями.

– И с тех пор вы и живете с таким плечом? Должен заметить, что это крайне неаккуратная работа.

– Вот уже второй врач говорит мне это. Но ведь тогда врачи спешили, войска двигались к Германии.

Штерн посмотрел на него с любопытством.

– Простите меня, но ваш возраст… Разве вы могли быть в армии?

– Вы правы, не мог. Меня включили в состав президентской комиссии по расследованию. Мы находились с теми нашими частями, которые первыми пересекли пролив и с боями дошли до Парижа. Предполагалось, что я дойду с ними и до Германии.

Пол говорил почти механически. Внимание его было сосредоточено на обстановке приемной. Ореховая с наплывами мебель, кожаные кресла, неяркие льняные занавеси. На всем лежала печать твердого достатка.

Отметив про себя все эти детали, он незаметно перевел взгляд на фотографию, висевшую над головой Штерна: Айрис с тремя сыновьями и маленькой девочкой стоит в непринужденной позе перед цветущими кустами. Азалии, подумал он. Волосы малышки, казалось, излучали свет. Должно быть, она унаследовала цвет волос Анны; Штерн, как и Айрис, был брюнетом. Пол хотел запечатлеть в памяти каждую черточку дышащего радостью лица молодой матери. На ней был свитер с белым воротником, одной рукой она обнимала самого младшего из сыновей.

– Видимо, вы так и не попали в Германию, – услышал он голос Штерна.

– Мне очень хотелось войти в Германию, но из-за плеча меня отправили домой. Проклятое плечо! – воскликнул он, испугавшись вдруг, что любопытство, с которым он осматривал все вокруг, покажется доктору странным.

– А я попал в Европу в составе английских войск, – сказал Штерн. – Я тоже рвался в Германию, хотел уничтожить нацистов, и мне это удалось.

Наступило молчание. Оба вернулись мысленно в то ужасное время, которое им довелось пережить.

– Да, это было страшное время, – сказал наконец Пол и, желая прогнать мрачные призраки прошлого, добавил: – Но разве не поразительно, как быстро Европа сумела оправиться. Конечно, план Маршалла сыграл свою роль, но главным было стремление людей заново отстроить свой дом, преодолев любые трудности. Да, это просто удивительно.

– С тех пор я ни разу не был в Европе, – сказал Штерн, – и вряд ли когда поеду, особенно в Германию или Австрию. Не хочу даже вспоминать о них. Я больше не говорю по-немецки, хотя это мой родной язык. Я заставляю себя забыть его. Само его звучание мне противно.

Это из-за жены, подумал Пол. Помнится, тот старик в Иерусалиме говорил что-то про жену Штерна, «хорошенькую блондинку», и его сына. Пол вспомнил слова Ильзы, сказавшей однажды о немецком языке почти то же, что Штерн. «Если бы мой сын не погиб в концентрационном лагере, – сказала она, – я, может быть, помнила, что немецкий – это язык Гете и Шиллера».

– Понимаю, – ответил он.

– Ну что ж, это будет не слишком трудно, мистер Вернер, – вернулся Штерн в настоящее. – Вы пробудете в больнице пару-тройку дней, не больше. Наверное, вы предпочтете нью-йоркскую больницу. Я хочу сказать, что оперирую еще и по месту жительства, в Вестчестере.

– Нью-йоркскую, если можно.

– Прекрасно. Моя сестра назначит вам день операции, примерно через две недели. – Штерн посмотрел на Пола, будто что-то в его облике вдруг привлекло внимание. – Кстати, мы с вами не встречались раньше? У меня такое впечатление, что я вас где-то видел, вот только не вспомню где.

Пол улыбнулся.

– Встречались. Несколько лет назад, на банкете по случаю открытия дома для престарелых. Я член попечительского совета, вернее, был им в то время, сейчас мой срок кончился.

– Ну конечно. Теперь я вспомнил. Вы банкир, мы с вами разговаривали о том, куда лучше вкладывать деньги. Я ведь до сих пор так ничего и не предпринял в этом отношении. По-моему, моя жена тоже вас знает? Вроде бы она встречала вас еще ребенком.

– Много лет назад. Я был знаком с ее матерью.

– Вот как? Но вы же обратились ко мне не потому, что однажды видели на банкете.

– Нет, нет. Дело в вашей репутации, доктор. – И Пол задал обычный в таких случаях вопрос, стремясь, чтобы его поведение выглядело нормальным и естественным: – Сколько примерно будет стоить операция?

Услышав ответ Штерна, он удивился:

– Так мало? Не подумайте, что я жалуюсь, – добавил он, решив, что маленькая шутка также придаст ситуации больше естественности.

Штерн ответил с полной серьезностью:

– Я стал врачом не ради материальных выгод.

– В наши дни такое услышишь не часто.

Но этот кабинет обошелся ему в немалую сумму. На полу лежал прекрасный персидский ковер, на который Пол только что обратил внимание. Если доктор Штерн действительно не ставил во главу угла материальную выгоду и если он не унаследовал крупного состояния, что было маловероятно, то тогда он должен проживать все, что зарабатывает.

И все же Полу понравился ответ. Он почему-то сразу поверил в искренность Штерна, хотя в устах большинства подобная фраза прозвучала бы лицемерно.

Он поднялся.

– Скажите, как скоро я смогу играть в теннис? Теннис – моя страсть.

– Вот как? Я и сам обожаю теннис. Ну, несколько недель вам все-таки придется подождать.

– Что ж, это обнадеживающая перспектива.

Пол шел по улице, испытывая смешанное чувство радостного возбуждения и жгучего любопытства, будто он прочел только одну главу интересной книги, которую пришлось отдать, или попал в театр на последний акт увлекательной пьесы. Фотография Айрис с детьми. Его внуками. Это было возбуждение, вызванное соприкосновением с запретным; он понимал это так же хорошо, как если бы рядом находились Ильза или Лия, втолковывая ему, что он делает недопустимые вещи. Он понимал это, но сейчас поздно что-либо менять. Сделанного не воротишь.

В своем возбуждении он невольно ускорил шаг. Человек радуется предстоящей операции – сказать такое кому, не поверят. Да, мне нравится Штерн, подумал он. Будь я отцом Айрис в полном смысле этого слова, я бы не пожелал ей лучшего мужа.

Над ним голубело ненадолго подобревшее осеннее небо, последние хризантемы радовали глаз своими золотистыми и красновато-коричневыми цветами, а в лицо дул теплый ветер. Он с трудом удержался от того, чтобы не начать насвистывать какую-нибудь веселую мелодию.

Пола окружили такой заботой, что ему даже было стыдно. Он пробыл в больнице всего три дня, и каждый день его навещали Лия и Люси, а по утрам звонила Мег. Сослуживцы прислали столько цветов, что их некуда было ставить. Его буквально завалили книгами, фруктами, конфетами, которые он по большей части раздавал кому попало.

Сейчас в палату как раз вошла Лия; она принесла огромный сэндвич с консервированной говядиной и маринованными огурчиками.

– Как ты догадалась, что я мечтал именно о таком сэндвиче?

– Еще бы мне не догадаться. Как-никак я знаю тебя не сосчитать сколько лет.

Мег, которая привезла ему последние розы из своего сада, засобиралась уходить.

– Ларри простудился, и у нас сейчас новый человек ухаживает за собаками. – Она поцеловала Пола. – Не забудь, мы ждем тебя на Рождество. Тим приедет, так что все будут в сборе.

– Какая она все-таки милая, – сказала Лия, когда Мег ушла.

– Да. И всегда была такой.

Его радовало, что две его кузины были подругами несмотря на полное несходство характеров. Лия с Ильзой тоже дружили и тоже были такими разными. Общим у троих женщин было то, что они честны и благородны, а это, в конечном счете и есть главное в человеке.

Пол сидел в кресле у окна, за которым виднелась Ист-ривер; на другом берегу реки каменной грядой вздымались дома с торчащими трубами, сейчас едва различимые из-за снегопада. Пол открыл рот, решив наконец-то сказать Лие то, что вертелось у него на языке каждый раз, когда они оставались вдвоем в этой палате, но опять передумал и, помолчав минуту, сказал совсем другое:

– Настоящая зимняя метель. Рановато, пожалуй.

– Ты ведь не это хотел сказать.

– Разве?

– Да. Ты хотел рассказать мне о том, что постоянно занимает твои мысли.

Пол не мог более держать это в себе.

– Ну, хорошо. Ты знаешь, кто меня оперировал?

– Нет, ты не говорил.

– Теодор Штерн. – Увидев, что Лии это имя ничего не говорит, он добавил: – Муж Айрис.

Она откинулась назад и с шумом выдохнула:

– Господи, Пол, зачем ты это сделал?

– Я просто проснулся однажды ночью, и меня вдруг осенило. Я не мог устоять перед этой идеей, вот и все.

Лицо Лии посуровело.

– Нет, не все, проклятый ты идиот. Ты ищешь неприятностей на свою голову. Ты что же, хочешь, чтобы все стало известно, да? Предположим, он расскажет о тебе ей… Анне. Что тогда?

– Я не думаю, что, вернувшись домой, он обсуждает всех своих пациентов. Ну а если мое имя и всплывет, что же… Она, Анна, знает, что на меня можно положиться.

– По-моему, ты мазохист. – Лия погрозила ему пальцем, отчего зазвенели все ее браслеты. – Все эти годы я храню твою тайну, и даже Билли ничего об этом не знает, хотя, вообще-то, у меня нет от него секретов. А почему? Да потому, что это твоя тайна, не моя. И ты же сам сознательно поступаешь так, что все может всплыть наружу. – Она надела меховое пальто и встала, все еще хмурясь. – По-моему, тебе нравится мучить себя. Черт тебя возьми, Пол!

– Ничего подобного. Наоборот, после разговора с ним у меня на душе стало легче. Притупились боль и снедающее меня ненасытное любопытство. Правда, Лия.

Строгий взгляд Лии смягчился.

– Но разве ты удовлетворишься этим? Выписавшись из больницы, ты не сможешь больше встречаться с ним. Для тебя же было бы лучше и вовсе его не знать.

– Может, ты и права. Но что сделано, то сделано.

– По крайней мере не пытайся завязать с ним более близких отношений. Мой тебе совет – не заводи с ним разговоров на личные темы.

– Мы ни о чем таком и не говорим, – быстро проговорил Пол.

– И не надо. Выпишешься из больницы, забудь об этом. Все равно ты ничего не сможешь изменить.

– По крайней мере, я теперь знаю, что у Айрис хороший муж.

– Что ж, это прекрасно. Послушай, мне пора идти, я договорилась встретиться с Биллом. Но помни, что я тебе сказала – чем меньше разговоров с доктором, тем лучше.

После ее ухода Пол долго сидел, держа на коленях книгу, которую он даже не раскрыл, и глядя на метель за окном, усиливающуюся с каждой минутой. Примерно в это время доктор Штерн обычно заходил к нему, но оставался не больше пяти минут, которых хватало на то, чтобы осмотреть плечо Пола, обменявшись попутно парой ничего не значащих слов. Вчера, правда, он задержался на пару лишних минут, потому что застал Пола за чтением «Уолл-стрит джорнэл», и задал ему какой-то вопрос о финансовой ситуации. Этим, собственно, и исчерпывалось все их общение после той первой встречи в кабинете Штерна. Пол должен был признать, что это краткое общение мучительно и бессмысленно. После выписки ему снова придется довольствоваться обрывками информации, которыми будет снабжать его Лия, если Айрис или Анне случится зайти в ее салон за новым платьем.

Большие мокрые снежинки прилипли к стеклу, закрыв и без того слабому свету осеннего дня доступ в комнату. Поднявшись, Пол выглянул в окно: снег густыми хлопьями падал на угрюмую черную реку. Испытывая теперь какое-то непонятное беспокойство, он включил телевизор. Передавали сводку погоды; диктор сообщал то, что Пол мог видеть собственными глазами в городе разыгралась настоящая метель, повсюду были снежные заносы. Железнодорожное сообщение с Нью-Хейвеном и Лонг-Айлендом прервано. Пассажиры спешили сесть на поезда, которые еще ходили, но многие уже опоздали и будут вынуждены либо снять где-то комнату, либо провести ночь на вокзале. Он выключил телевизор, снова уселся в кресло и задремал.

Проснулся он уже вечером. Снаружи царила мрачная непроглядная темнота, и теплая, ярко освещенная комната показалась ему благословенным убежищем. Он вспомнил, как в детстве во время летних каникул, которые проводил в Адирондаксе, всегда внутренне вздрагивал от удовольствия, чувствуя себя в безопасности в доме, когда снаружи грохотал гром, и ветер с шумом раскачивал и ломал деревья. Вспомнив об этом, он стал размышлять об изумительной способности человека извлекать из глубин памяти ощущения, испытанные им много лет назад, и в этот момент дверь в палату отворилась.

– Я уже заглядывал к вам, но вы спали, – сказал вошедший доктор Штерн, – поэтому я ушел и провел занятие с ординаторами.

Резкий порыв ветра сотряс оконную раму, словно ветер попытался ворваться внутрь.

– Похоже, метель разыгралась не на шутку, – сказал Пол. – О такой и полвека спустя будут вспоминать.

– Да. Говорят, такси достать невозможно. – Штерн сделал гримасу. – А поезда не ходят. Да в любом случае до Центрального вокзала не добраться. Слишком скользко.

– Да, – согласился Пол. – А вам-то уж ни в коем случае нельзя сломать ногу. Не то что мне, банкир может работать и сидя.

– Ну, вам тоже лучше ничего не ломать.

Штерн снял повязку с плеча Пола. Прикосновения его пальцев были почти неощутимы. Вот что значат «умелые руки», подумал Пол, часто морщившийся от боли, когда повязку меняли другие. Штерн тем временем успел заново перевязать плечо.

– По виду все в полном порядке. Думаю, больше оно не будет вас беспокоить.

– Вы и сейчас считаете, что к весне я смогу играть в теннис?

– Если не случится чего-то из ряда вон выходящего. Например, вы снова рассечете себе плечо или отправитесь еще на одну войну.

– Этого уж точно не случится, – рассмеялся Пол. Штерн вздохнул и сел.

– Не возражаете, если я тут у вас немного переведу дух? Сегодня был какой-то особенно тяжелый день. Бывают такие дни время от времени.

– Садитесь, посидите. Знаете, я как раз ждал случая поговорить с вами на тему, не относящуюся к моему плечу.

– Вот как? О чем же?

– О, ничего важного. Простое совпадение. Два года назад я был в Иерусалиме и встретил там человека, который знал вас в Вене. Его звали Хеммендингер.

Штерн покачал головой.

– Имя мне ничего не говорит.

– Возможно, это какая-то ошибка. Он ювелир, забавный старомодный человечек, очень любезный. Он спросил меня, не знаю ли я доктора Теодора Штерна, специалиста в области пластической хирургии в Нью-Йорке. Я ответил «нет», а вчера почему-то вспомнил о нем и решил у вас спросить.

– И имя, и профессия довольно необычные, – чувствовалось, что Штерн заинтересовался, – я пытаюсь вспомнить.

– Он сказал, что у него был магазин неподалеку от Рингштрассе. Дело основано еще его дедом. По словам Хеммендингера, он хорошо знал вашу мать.

– О, ну конечно. Теперь я вспомнил. Я просто тогда не слишком обращал внимание на его имя. Моя мать очень любила всякие украшения и в этом магазине купила великое множество ювелирных изделий. Позже она попыталась продать их, чтобы спасти нам жизнь. Ужасные то были времена, мистер Вернер. Вы и представить себе не можете.

– Думаю, что могу. В свое время я был знаком со многими европейцами как по деловой линии, так и по работе в организациях, занимавшихся делами беженцев. И я при любом удобном случае расспрашивал своих европейских друзей, как им удалось вынести тяготы тех страшных лет. Меня вообще интересуют люди, людские судьбы. Я люблю задавать вопросы, – сказал Пол, словно удивляясь этой своей слабости, и быстро добавил: – Если, конечно, эти вопросы не вызывают возражений.

– Я не возражаю, – ответил Штерн, печально улыбнувшись. – Если хотите, я расскажу вам свою историю. Короткая история, в которой, к сожалению, нет ничего необычного. – Улыбка исчезла. – Вся моя семья, вплоть до дальних родственников, погибла в концентрационных лагерях. По чистой случайности я находился за границей, пытаясь организовать их отъезд из Австрии, когда Гитлер захватил страну. Тогда я перебрался в Англию и всю войну сражался в рядах английских войск. – Он развел руками. – Как я и сказал, это самая обычная история.

– Да, мне все это хорошо известно. Я работал в Объединенной комиссии по размещению иммигрантов. Мы немало сделали, чтобы помочь тем, кто попал в Америку после войны, обустроиться здесь. Мне всегда казалось, что врачам приходилось особенно трудно – им ведь надо было сдавать на чужом языке экзамен на подтверждение квалификации и начинать все сначала, не имея денег, кроме тех небольших сумм, которые мы могли им предоставить.

– Ну, мне в этом отношении повезло больше других. До войны отец перевел кое-какие средства в Штаты, так что небольшой начальный капитал у меня был. Потом я породнился с чудесной семьей, и они помогли мне залечить раны, душевные, я имею в виду. У меня снова появился дом и близкие люди. Что это для меня значит… – Штерн покачал головой. – Вам не понять. – Он замолчал.

На мгновение Полу стало совестно, что он затронул болезненную, судя по всему, для Штерна тему. Штерн заговорил снова:

– Они приняли меня в свою семью, отнеслись как к родному. Моя теща… не часто мужчина с любовью отзывается о своей теще, – он попытался усмехнуться, – но я вам не лгу. Она изумительная, тонкая женщина и так похожа – я никого не хочу обидеть – на европейских женщин, которых я знал в юности. А тесть… этот человек – соль земли. Я употребил правильное выражение? Соль земли. Боюсь, люди его типа выходят из моды.

– Да, когда у человека есть семья, на которую можно опереться – это здорово, – заметил Пол, испытывая стыд от того, что, по сути, вытягивает у ничего не подозревающего человека сведения о чужой жизни, которая, в общем-то, его не касается.

– Сейчас он как раз участвует в кампании по сбору средств, чтобы расширить отделение пластической хирургии в нашей пригородной больнице. Нам не хватает места. – Штерн взглянул на часы. – Я уже не успею вернуться домой сегодня. Пойду лучше позвоню.

– Можете воспользоваться моим телефоном, – предложил Пол и, увидев, что Штерн колеблется, добавил; – А почему нет? Воспользуйтесь, я просто настаиваю.

И опять испытав чувство вины, взял газету, заставляя себя не обращать внимания на телефонный разговор, ведущийся в его присутствии. «Ты же просто обманщик, ты соглядатай», – сказал ему внутренний голос. «Но я же не приношу никакого вреда, – возразил Пол самому себе. – Мое желание естественно и безобидно. Кто бы на моем месте поступил иначе?»

Он представил голос на другом конце провода, голос Айрис, и попытался воссоздать ее реплики.

– Да, очень жаль, – говорил Штерн. – Нет, вряд ли я смогу это сделать. Поезда не ходят. Не беспокойся, я перекушу в кафе и переночую у кого-нибудь из ординаторов.

Пол попытался представить лицо Айрис, но это ему никак не удавалось, потому что от их последней короткой встречи в памяти остались лишь темные глаза, смотревшие на него с неприязнью. Но это же нелепо! У нее не могло быть никаких причин для неприязни. Нелепо.

– Что? – сказал Штерн. – Если дороги не расчистят, они могут не ходить завтра в школу. Конечно. Холм слишком скользкий. Да. Хорошо, дорогая. Позвоню утром. Да, у меня теплое пальто.

Он повесил трубку и улыбнулся немного сконфуженно.

– У меня хорошая жена. Беспокоится обо мне. Полу хотелось слушать еще и еще.

– Вам повезло, – сказал он. – После всего, что вам пришлось пережить, вы обрели счастье.

– Да, – ответил Штерн после недолгого молчания. – Это моя вторая семья. Первая жена и маленький сын погибли. Но такое не забывается. – И продолжал чуть ли не мечтательно: – Странно, говорят, что мужчина каждый раз влюбляется в женщин определенного типа, но вот со мной это не так. Лизель была блондинкой, спортивного типа, очень живая по натуре. А Айрис темноволосая, серьезная и медлительная. – Штерн слегка пожал плечами. – Кто знает? Кто может понять, почему мы поступаем так, а не иначе?

Он вспоминает о той, другой женщине, с сожалением, пронзила Пола мысль, так же, как я всегда вспоминал о матери Айрис.

– Кто знает, почему? – туманно сказал Пол, стремясь продлить разговор, прежде чем доктор Штерн, который уже направился к двери, уйдет. Следующая их встреча несомненно будет последней. – Любовь между мужчиной и женщиной… – продолжал он с легкой усмешкой. – Я прожил намного больше вашего, но так и не разобрался, что же это такое.

К его удивлению, Штерн ответил так, будто Пол сказал нечто, исполненное глубокого смысла, а не одну из банальностей, которыми заполняют паузы в разговоре.

– Мне часто приходит в голову, что на самом деле все значительно проще, чем кажется. Мужчина может немного пофлиртовать, завести небольшую интрижку, а у жены тут же начинается распад личности, и она разрушает семью. У вас есть дети, мистер Вернер?

– Нет.

– Что ж, может, это плохо, а может, и хорошо. Иной раз трудно сказать, что лучше. Я знаю, мне не следует так говорить, потому что на самом деле я так не думаю, и у меня у самого их четверо, но вот один доставляет нам столько хлопот, больше, чем все другие вместе взятые. Я очень тревожусь за него. Он самый старший, одаренный мальчик, наша гордость. У него блестящий ум, великолепная память. Ему достаточно бросить один взгляд на страницу текста, и он сразу ухватывает суть. А сейчас он вмешался в дела, связанные с этой проклятой вьетнамской войной. – Штерн покачал головой. – И я больше не могу пробиться к нему, не могу ничего ему доказать, мои слова до него не доходят. Я просто не знаю, что нам делать со Стивом.

Пол изучал лицо Штерна, на котором в данный момент отражалось искреннее беспокойство. До этого он всегда держался с Полом строго официально, не выходя за рамки отношений врача с пациентом, но сегодня, судя по всему, оказался в том состоянии, в каком человек выкладывает, вопреки доводам рассудка, случайному собеседнику то, что накопилось у него на душе. Будь он в другом настроении и не так измотан, он бы ни за что не стал говорить столь откровенно. Да еще эта ужасная метель и настойчивость Пола.

– Проклятая война, – повторил он. – Я больше не знаю, что о ней думать.

– Тогда нас двое, – согласно кивнул Пол.

– Дети цветов. Мир. Любовь. Двадцать тысяч этих ребят собрались, чтобы послушать запутавшихся профессоров, объясняющих им, как «выпасть» из системы. Мой сын поступил в колледж нынешней осенью, но еще в школе он получал всякую литературу от этих агитаторов. С призывами устраивать марши протеста, а следовательно, подвергнуться избиениям и арестам и поломать себе жизнь. Один из этих людей – забыл его фамилию, хотя она часто появляется в газетах, по-моему, преподает в колледже Стива. Господи, если это так, мне остается только надеяться, что Стив не свяжется с ним. Хотя он как раз из тех молодых идеалистов, которые способны клюнуть на все эти словеса.

Запутавшиеся профессора, думал Пол, фамилия часто появляется в газетах. Он вспомнил Иерусалим и то, как Тим оправдывал террористов, и словно наяву увидел перевернувшийся автобус и услышал крики пострадавших.

– Жена говорит, я слишком уж беспокоюсь. А как же не беспокоиться, когда кругом такое творится?

Вошла сестра с подносом, на котором стоял ужин Пола, и Штерн закончил извиняющимся тоном:

– Говорят, атмосферные катаклизмы пугают не только животных, но и угнетающе действуют на людей. Надеюсь, вы извините меня.

Вам не за что извиняться, собирался ответить Пол, но его опередила сестра – новенькая, он ее еще не видел.

– Но вы же не боитесь, доктор. – Она хлопнула ресницами и сладким голосом добавила: – Я и представить себе не могу, чтобы вы чего-то боялись.

Штерн засмеялся.

– Только таких вот девушек. – И обернулся к Полу. – Завтра после осмотра я вас выпишу. Спокойной ночи.

– Он чудо, правда? – заворковала сестра, когда Штерн вышел. – Вам повезло, что у вас такой доктор.

– Да, прекрасный врач, – ответил Пол.

– И такой душевный. Не замкнут в себе, как некоторые. А вам как кажется?

– Да, очень человечный.

– Я хочу сказать, он смотрит на вас, а не сквозь вас. От него исходит какая-то теплота. Счастливая женщина его жена. Мы тут все по нему с ума сходим. Да и какая женщина не потеряла бы голову из-за такого мужчины.

Пол посмотрел на тугие кудряшки под белой шапочкой, на полные, ярко накрашенные губы и соблазнительные формы. С ума они сходят! Ты-то точно сходишь, подумал он.

После ужина, к которому он почти не притронулся, поскольку перебил аппетит разными вкусностями, принесенными Лией и Мег, Пол принялся размышлять о Штерне. Мысли его были тревожными. Взять хотя бы замечание доктора о «небольшой интрижке» или этот обмен репликами с сестрой. Значит, у него бывают увлечения на стороне. Впрочем, кто я такой, чтобы его судить, спросил себя Пол. Разве моя собственная жизнь – открытая книга? Но Айрис моя дочь, черт возьми! Вот в чем разница. Она моя дочь, а я даже не знаю и никогда теперь не узнаю, счастлива ли она… хотя, наверное, счастлива, раз, по словам Штерна, беспокоится о нем. И все же я не знаю этого наверняка. А Штерн мне понравился. Он мне и сейчас нравится. А, черт, Ильза была права. Лучше бы мне ничего не знать ни об Айрис, ни об этом их сыне. Должно быть, он и в самом деле доставляет им массу беспокойства. И дело, видимо, не только в том, о чем рассказал Штерн, иначе он не переживал бы так. О, черт, я все равно ничего не могу сделать. И мне было спокойнее, пока я довольствовался собственными фантазиями, представляя себе Айрис то в белом свадебном платье, какой увидел ее, стоя тогда напротив синагоги, то в черном, бархатном, танцующей с мужем на том обеде несколько лет назад. Да, мне было спокойнее.

6

В Рождество Пол и Лия с Биллом с утра поехали к Мег. Хотя Рождество не было для них праздничным днем, как для большинства, это все же был подходящий повод для того, чтобы все оставшиеся в живых члены семьи могли собраться вместе. К ним всегда присоединялись друзья и соседи Мег, очень приятные люди.

Трое из детей Мег уже были на месте – Агнес, приехавшая из Нью-Мексико, Люси со своим очередным кавалером и, к некоторому неудовольствию Пола, Тимоти. Пол обменялся с ним несколькими словами приветствия, и оба тут же заговорили с другими гостями.

Все это похоже на иллюстрацию Рокуэлла[16] или гравюру Курьера и Ивза,[17] подумал Пол, оглядываясь вокруг. Снег белым ковром покрывал лужайку перед домом, а на старой каменной стене вокруг дома он заледенел гребнями, похожими на застывшие волны. В гостиной сверкала роскошная елка, украшенная стеклянными игрушками, собранными за много лет. На камине стояли рождественские открытки, а сбоку висели толстые красные чулки.

– И для собак есть чулки, – сказала Мег. – На Рождество мы не забываем и о Пенни с Дейвом.

Пенни и Дейв – ирландские спаниели, занимавшие на равных правах с Мег и Ларри хозяйскую спальню. Сейчас их забавные морды с висячими шоколадно-коричневыми ушами выглядывали из угла столовой, куда они перебрались перед началом обеда; кроткие золотисто-карие глаза внимательно следили за гостями.

Да, времена изменились. Мать Мег ни за что бы не позволила собакам находиться в столовой во время обеда. Не было больше и молодых горничных в серых шелковых платьях, которые, бывало, прислуживали за столом, и приготовленный Мег обед подавала одна-единственная пожилая прислуга. Но кое-что осталось без изменений. Старый дом, например. Только вот солярий переделали под контору, да во дворе, сбоку от дома, поставили теперь собачьи конуры. Обеденный стол, в центре которого стояли сосновые ветки, украшенные маленькими блестящими шарами и бантиками из красного бархата, тоже сохранился со старых времен. И угощение, и сервировка стола были традиционными. На обед подали индейку, ростбиф, йоркширский пудинг, тушеный картофель, репу, луковое пюре, горячие рогалики и клюквенный соус с апельсиновой цедрой, по вкусу точно такой же, каким он запомнился Полу с детства. Сидр, вино и кувшин с эггногом[18] стояли сбоку на буфете; на столе между подсвечниками расставлены серебряные блюда бабушки Анжелики с марципанами и фаршированными финиками.

Пол ни за что не хотел пропустить этот праздник. Ощущение последовательности, непрерывности всегда оказывает чудесное эмоциональное воздействие на человека, размышлял он; приятно сознавать, что есть вещи, которые остаются неизменными в лихорадочной круговерти современного мира, служат своего рода якорем. Не много найдешь нынче мест, подобных этому; «юная» Мег, которая тем временем подошла к шестидесятилетнему рубежу, все еще живет в родительском доме, а он, ее кузен, по-прежнему поддерживает с ней отношения. Пол оглядел гостей. Лия с Люси о чем-то болтали, хотя, казалось бы, могли уже наговориться – ведь каждый день видят друг друга в магазине. Он украдкой бросил взгляд на Тима – одетый в мятую клетчатую шерстяную рубашку тот, судя по всему, «бросал вызов» остальным, на ком были праздничные костюмы. Ребячество, если разобраться. Ребяческая демонстрация. Раньше он и внимания не обратил бы, какая на Тиме рубашка, а обратив, не придал бы этому значения. Все изменилось после того случая в Иерусалиме. Мысли Пола переключились на Томаса, сына Мег, не пользовавшегося его особой любовью, и он обнаружил, что ему хочется, чтобы Томас оказался сейчас здесь, с ними, что желает ему невредимым выбраться из Вьетнама. Да, большое все-таки дело – кровные узы.

Мужской голос прервал его размышления.

– Нас, по-моему, не познакомили.

Пол посмотрел на мужчину лет сорока с небольшим, манерами своими тот производил впечатление светского человека.

– Меня зовут Пол Вернер, – сказал он. – Я кузен Мег.

– О, извините, – вмешалась Мег, сидевшая в конце стола, как раз между Полом и незнакомцем. – Мне казалось, я вас представила друг другу. Это мистер Джордан, Виктор Джордан.

– Кто вы, я, конечно, знаю, – заметил мужчина.

– Откуда?

– Кто же не знает банкирского дома Вернеров? – Мужчина выглядел удивленным.

Полу не понравилось это замечание, прозвучавшее, на его взгляд, чересчур льстиво.

– Ну, это зависит от того, чем вы занимаетесь и откуда вы.

– О, у меня довольно широкие деловые интересы, и я всегда говорю, что я из Европы. Европа, знаете ли, такое обширное понятие. – Джордан вежливо улыбнулся.

Памятуя о правилах приличия, Пол продолжил беседу:

– Вам, наверное, нравится путешествовать.

– Не слишком. Я делаю это в интересах бизнеса. И я ненавижу гостиницы. У меня собственные апартаменты в нескольких городах – Париже, Лондоне и тому подобных.

Пока Джордан говорил, Пол пытался понять, что он за человек. У него был легкий иностранный акцент. И он совсем не похож на друзей Мег. Все они были людьми одного типа – добродушные деревенские жители, вернее сказать, горожане, которые перевоплотились в таковых, следуя своим вкусам и привычкам; такие люди показывают своих собак, держат овец, ведут разговоры об урожае и, как подобает благонамеренным гражданам, ходят на избирательные участки в дни выборов. Этот же мужчина, в дорогом темном костюме, с сардоническим выражением смуглого лица, совсем из другого круга.

Мег, выполняя обязанности хозяйки, пояснила:

– Мистер Джордан – наш сосед. У него чудесный дом ниже по дороге.

– Благодаря вашему сыну, моему другу, который дал мне знать, что дом свободен.

– О, вы друг Томаса? – спросил Пол.

– Нет, Тима. С Томасом мы никогда не встречались.

Пол почувствовал любопытство, хотя его это, конечно же, не касалось. Джордан и Тим – что за странная дружба? Но он воздержался от каких-либо замечаний, решив подождать, что еще скажут его собеседники.

– Этот дом я снял на время. Мне нужно какое-то пристанище, пока в Нью-Йорке достроят дом, в котором у меня будет квартира. Сейчас, бывая в Штатах, я останавливаюсь в «Уолдорфе», но, как я уже сказал, я ненавижу гостиницы.

Внезапно Пол утратил к нему интерес. На другом конце стола гости о чем-то оживленно заспорили, причем голос Тима перекрывал голоса всех остальных. Он говорил так громко и категорично, что общий разговор прервался.

– Если вы выступаете с каким-то политическим заявлением, а никто и слушать вас не желает, единственное, что остается – это прибегнуть к насилию.

– Не согласен, – вступил в дискуссию Билл. – Безусловно, многое можно сказать против войны во Вьетнаме. Я и сам считаю наше присутствие там серьезной ошибкой, но все равно я никак не возьму в толк, какой смысл взрывать телефонную станцию. Уничтожение материальных ценностей, а возможно, и человеческие жертвы – вот и все, к чему это может привести.

– Вы адвокат и поэтому, естественно, стоите на стороне закона, – возразил Тим. – Вы представляете интересы имущих классов, как, впрочем, и большинство адвокатов, за исключением тех немногих, кто работает ради общественного блага, но вы, по-моему, не из их числа.

– Билл отдает много сил благотворительной деятельности! – негодующе воскликнула Лия.

Билл поднял руку, словно показывая, что в состоянии постоять за себя, и спокойно сказал:

– Слава Богу, наше правительство действует по законам. Если вы не согласны с законами, можете выразить свое несогласие голосованием. В этом суть нашей системы.

– В вас опять говорит адвокат, – не сдавался Тим. – Таким образом ничего не добьешься быстро. Молодежь, а я все еще причисляю себя к молодежи, не желает ждать целую вечность. Они хотят, чтобы что-то делалось прямо сейчас.

– Твой брат не поддержал бы тебя, – сердито сказала Люси. – А он, между прочим, воюет во Вьетнаме, ты не забыл?

– Наш брат. Если ты помнишь, уже много лет мы с ним не сходимся во Мнениях, какой вопрос ни возьми.

Вмешался Ларри, добрый старый Ларри, который наверняка давно привык к тому, что дети его жены не ладят друг с другом. Пол в душе посочувствовал ему.

– Ну, сейчас все непросто. Слышишь столько разных теорий – принцип домино, политика умиротворения и много чего другого. Время покажет, кто прав. А сейчас у нас все-таки Рождество и…

Его прервал один из соседей, пожилой мужчина, который на Пола произвел впечатление недалекого человека, преисполненного сознанием собственной важности.

– В этом-то и беда с нынешней молодежью. Молоко на губах не обсохло, а уже считают, что могут управлять страной. То, что творится в студенческих кампусах, просто возмутительно. Я этого не понимаю. Они же пользуются всеми благами, чего им еще не хватает?

– О, – ответил Тим уже спокойно, – я вам скажу, чего им не хватает. Вы говорите, что они пользуются всеми благами, и это, в общем, так и есть. Но самое интересное, что им не нужны эти блага, они им надоели. Сейчас не пятидесятые годы. Нынешнее поколение совсем другое. Оно подвергает сомнению ценности того общества, в котором живет.

– Марксизм, – скорбно произнесла Люси. – Вот что это такое. Вы выступаете не только за вывод войск из Вьетнама. Вы хотите все вокруг разбить вдребезги.

– Возможно. Разбить вдребезги, чтобы потом построить заново. Это же старая истина – не разбив яйца, не сделаешь омлет.

Агнес мягко упрекнула Тима:

– Тим, не нужно, чтобы у людей складывалось впечатление, что ты коммунист, это же не так. Ты просто вольнодумец.

Тим улыбнулся сестре.

– Это правда. Агнес вот понимает. Коммунизм по-русски меня не привлекает. Я принадлежу к новым левым. А вообще, я прежде всего анархист. Я не желаю, чтобы правительство посылало меня на войну или указывало, как мне одеваться, я хочу быть абсолютно свободным человеком. Этого хотят все нынешние люди – быть самими собой, свободно удовлетворять свои естественные потребности. Культурная революция – вот что это такое, – закончил он.

– На мой взгляд, твоя культурная революция не имеет ничего общего с взрывом телефонной станции, – заметила Люси.

– Уверяю тебя, лично я не делаю никаких бомб. Но должен сказать, что те, кто их делают, часто оказываются самыми талантливыми, самыми идейными, самыми большими идеалистами. Они готовы на все, даже рискнуть собственной жизнью, лишь бы остановить эту войну. Я преклоняюсь перед ними.

– Чушь собачья, – сказала Люси.

– О, Боже! – пробормотала ее мать.

Пол встретился взглядом с Виктором Джорданом, которого эта словесная перепалка, видимо, очень забавляла. Пол счел такую реакцию признаком бездушия, поскольку столь откровенная неприязнь между братом и сестрой едва ли может казаться забавной. Нехорошо, что спор разыгрался за этим чудесным столом. Его раздражала причина спора, раздражал Тим, сидевший, как и тогда в Иерусалиме, с видом пророка, уверенного в своей правоте. Внезапно Пол подумал о докторе Штерне и его сыне Стиве.

– Виктор, – обратился Тим к другу, – а ты что молчишь?

Джордан, по-прежнему сохраняя вид человека, которого что-то забавляет, спокойно ответил:

– Я слушаю. Я ведь европеец. Вьетнам меня не касается. Это вам, американцам, надо беспокоиться.

– Если гости сыты, – громко сказал Ларри, – то самое время подавать плам-пудинг.

Внесли горящий пудинг, украшенный веточкой остролиста, а затем пироги. Напряжение постепенно спало, и возобновился обычный застольный разговор: кто-то рассказывал о своих планах съездить на Карибские острова, кто-то о том, что в феврале представит своих собак на выставку Вестминстерского клуба собаководов.

После обеда все вышли из-за стола и разбрелись кто куда. Одни прошли через холл в гостиную к роялю, на котором кто-то начал играть, другие уселись возле телевизора, решив посмотреть рождественскую программу, кто-то вышел на улицу – поразмяться после сытного обеда. Пол, Лия и Мег остались одни в маленьком кабинете хозяйки дома.

– Извините, что все так получилось, – начала Мег. – Меня беспокоит то, что происходит с Тимом, все эти его увлечения.

Никто не ответил, потому что отвечать, в общем-то, было нечего, и Мег, слегка вдохнув, продолжала:

– Дети вырастают и идут своим путем. Самое лучшее, как повторяет Ларри, не задавать вопросов. Может случиться, что ответы тебе не понравятся, а сделать ты все равно ничего не сможешь.

Наступившее вслед за этим молчание нарушила Лия.

– Люси должна служить тебе утешением. Вот в ком я не сомневаюсь.

Мег кивнула.

– Я рада. Она совсем не похожа на меня, но нам всегда хорошо вместе.

После этого разговор перешел на нейтральные темы. Мег сказала, что молодая миссис Донелли хорошеет с каждым днем, а Лия сообщила, что какая-то другая миссис заходила к ней, чтобы купить платья для поездки во Флориду. Пол, не интересовавшийся дамскими сплетнями, заговорил о другом:

– Этот Виктор Джордан несколько озадачил меня. Кто он?

– О, это просто знакомый Тима. Он снимает этот огромный дом с необыкновенным садом и закрытым бассейном. Говорит, что, возможно, купит его. Должно быть, он очень богат. Понятия не имею, как Тим с ним познакомился. Такие люди его никогда не привлекали, так ведь? – Мег пожала плечами. – Но, с другой стороны… – Она помолчала минуту, потом продолжила: – Знаете что? Возможно, я потому чувствую себя в его присутствии как-то неловко, что он напоминает мне Донала.

Пол не мог вспомнить, когда Мег последний раз упоминала имя первого мужа, так давно это было.

– А тебе не напоминает?

– Может быть. Немного, – ответил Пол.

И тот, и другой были красивыми мужчинами с тонкими чертами лица, у обоих был высокомерный вид, свойственный людям, добившимся завидного положения в обществе. Но проводить параллель дальше было бы несправедливо: Пол презирал, даже ненавидел Донала за его пронацистские симпатии и за то, что он причинил Мег столько горя. Что до Джордана, то этот человек вызвал у него мимолетное любопытство, не более.

– Кстати, он швыряет деньгами, – заметила Лия и объяснила Полу: – Я еще раньше познакомилась с ним у Мег. Он зашел к ним и, узнав, что я та самая Лия, владелица «У Леа», забросал меня вопросами. Я даже удивилась. Он знает все лучшие магазины в Европе, да и у нас тоже. С тех пор он приходит ко мне покупать подарки для своих дам. – Лия наслаждалась собственным рассказом. – Люси может прикинуться простушкой и самым невинным и ненавязчивым способом вытянуть из человека кучу информации. Так вот, она выяснила, что он женат. Может, был когда-то, но сейчас у него либо есть женщина в каждом городе, где он бывает, либо его романы очень непродолжительны, потому что он покупает вещи самых разных размеров. Он пригласил Люси провести с ним вечер, но она отказалась, говорит, он не в ее вкусе.

– Хотела бы я, чтобы она наконец определила, кто в ее вкусе, и снова вышла замуж, – пожаловалась Мег. – Я молюсь, чтобы ей повезло так же, как мне.

Но Лия еще не закончила рассказ о мистере Джордане.

– А какие вещи он покупает! Умереть можно! Какая-то девица наверняка умерла, получив в подарок то, что он купил у меня в свой последний приход. Пальто нежнейшего кремового цвета из ткани мягкой, как масло, отделанное черной норкой.

– А мне его подарок не понравился, – сказала Мег. – Не в обиду тебе будь сказано, Лия, но он не для меня, хотя и очень красивый. Да и вообще, это уж чересчур – дарить такую вещь только потому, что Тим пригласил его к обеду. Обычно приносят коробку конфет или цветы, что-то в этом роде.

Лия, конечно же, захотела узнать, что это за подарок.

– Вечерняя сумочка темно-красного цвета из кожи ящерицы с застежкой в форме лебедя. Чудесная вещь, но мне в моей жизни такая ни к чему. Я уверена, она страшно дорогая.

– А, я помню эту сумочку. Значит, она предназначалась тебе? Он в тот день сделал шесть разных покупок. Сказал, что едет в Рим на уикенд и не хочет появляться с пустыми руками. Можешь вернуть, если хочешь. Получишь деньгами, – засмеялась Лия.

– Нет, нет, я лучше куплю что-нибудь полезное. Например, какой-нибудь симпатичный свитер, я из них не вылезаю.

– Ну, тебе придется купить много свитеров, чтобы истратить столько, сколько стоит сумочка.

Вернулись с прогулки любители свежего воздуха, потирая замерзшие руки. Все снова собрались вместе перед тем, как разойтись по домам. Мег усадили за рояль, кое-кто стал напевать мелодии из «Оклахомы» и «Моей прекрасной леди», другие просто слушали. В конце Пол и Мег насмешили всех, спев забавную бессмысленную песенку о продавце льда. Мег объяснила:

– На заднем крыльце у нас обычно стоял коричневый холодильный шкаф. Продавца льда, я помню, звали Элмер, и однажды он…

Пока Мег рассказывала эту историю, Пол размышлял о том, как же он завидует ей и Ларри. Только что они радушно приняли гостей, которые скоро разойдутся, сытые и довольные, и когда за ними закроется дверь, эти двое останутся вместе.

Уже садясь в машину Билла, он еще раз оглянулся на дом. Парадная дверь, на которой висел огромный венок, украшенный красным атласным бантом, была закрыта. В окна видно, что во всех комнатах – внизу и наверху – горят свечи. Мороз был таким свирепым, что какая-то ветка сломалась с треском, похожим на звук выстрела. Но там, в доме, этом светящемся островке в океане мрака, тепло и уютно.

Он скучал по Ильзе, находившейся за тридевять земель от него. Наверное, в Иерусалиме сейчас идет дождь, упорный холодный зимний дождь, как и в тот день, когда она сказала ему, что не вернется «с ним домой.

Ну да ладно.

– Чудесный был день, – сказал Билл, когда они выехали на шоссе. – Они все такие славные люди.

– Все они из разного теста. Семья Мег, я имею в виду. – Голос Лии был задумчивым. Наверное, хорошо иметь такую большую семью. Впрочем, мне трудно судить, у меня ее нет. Но все ее дети так не ладят друг с другом, что им лучше оставаться, как они есть – разбросанными по всей стране. Я заметила, Пол, что ты с Тимом почти не разговаривал.

– Да, после Израиля нам стало нечего сказать друг другу. Ему от меня мало пользы, да и мне от него тоже.

– Его имя приобретает общенациональную известность, – вставил Билл. – Если вся Их братия ограничится речами и призывами, то вреда от этого не будет, может, что-то даже изменится к лучшему. Я и сам сторонник свободы слова, чем больше свободы тем лучше. Но мне совсем не нравится, когда они прибегают к насильственным действиям. Все обязаны соблюдать законы. Мне не нравятся столкновения молодежи с полицией.

Пол снова подумал о сыне доктора Штерна, своем внуке. Говорил ли Штерн, в каком университете учится сын? Может, в том самом, где преподает Тим? Но как бы там ни было, а Пол надеялся, что мальчик не попадет под влияние Тима и ему подобных, не даст сбить себя с толку. В конце концов, в университетах огромное число преподавателей и студентов с самыми разными убеждениями и взглядами. Неизвестно, чье влияние перевесит. Ничего нельзя предсказать заранее. И все же мальчик не выходил у него из головы. «Он доставляет нам массу беспокойства», – сказал Штерн.

Значит, у Айрис далеко не безоблачная жизнь, приходится волноваться из-за сына и из-за самого Штерна.

Билл с Лией продолжали болтать о пустяках, а Пол, сидевший на заднем сиденье, некоторое время предавался своим мыслям, а потом задремал. Его разбудил голос Билла.

– Я не знаю, что это. Не могу точно определить, почему, но Виктор Джордан не вписывался в нашу компанию, а ты как считаешь, Пол?

– Да, мне тоже так показалось, – пробормотал проснувшийся Пол.

Позднее ему суждено вспомнить этот обмен репликами.

7

Сидевший в последнем ряду амфитеатра в лекционном зале Стив посмотрел вниз на сотни неподвижных голов. Все они, как и его собственная, повернуты в сторону человека на кафедре.

Это был молодой, лет тридцати—тридцати пяти, мужчина с румяными щеками и густой копной светлых волос. У него продолговатое, линкольновского типа, лицо, которое, увидев однажды, уже не забудешь. До сегодняшнего первого дня нового семестра, Стив видел профессора Пауэрса всего два или три раза, да и то мельком. Но он запомнил его, и вдобавок, он столько о нем слышал, что при первой же возможности записался на один из его Курсов.

Сочный приятный голос Пауэрса разносился по всей аудитории, в которой сегодня царила мертвая тишина, не нарушаемая обычным покашливанием, скрипом стульев, шелестом страниц.

– Два месяца назад я ездил в Ханой и, уверяю вас, моральный дух тамошнего населения невероятно высок. Простые люди, особенно молодежь, проявляют чудеса мужества. В сравнении с ними я почувствовал себя ничтожным. Посмотрите на свои руки, – внезапно с пафосом воскликнул Пауэрс, – да, поверните их ладонями вверх и посмотрите на них!

Озадаченные, ничего не понимающие студенты тем не менее послушно посмотрели на свои руки.

– Будущее Вьетнама да и всего мира находится в таких вот молодых руках. – Пауэрс наклонился вперед, словно хотел обратиться или даже прикоснуться к каждому в отдельности. – Ну и что же, скажете вы, – продолжал он со страстью, – я молод, я полон энергии, я понимаю, что совершается величайшая несправедливость, но что конкретно я могу сделать? Джонсон принял решение подвергнуть Северный Вьетнам бомбардировкам, жертвами которых станут миллионы невинных крестьян, но как я могу помешать этому? Единственное, что в моих силах – это выразить свой протест против происходящего. Но если люди будут открыто выступать с протестами, если они пересмотрят свой взгляд на мир и перестанут ставить во главу угла личные интересы, то и этого будет достаточно для того, чтобы в конце концов изменился мировой порядок. Не сомневайтесь, так оно и будет. Верьте в это!

Стив почувствовал, что его охватывает необычайное волнение. Кто бы мог подумать, что курс «Проблемы современности в американской литературе» окажется таким живым и интересным. Да, одно дело слушать отзывы знакомых о профессоре Пауэрсе и совсем другое – услышать его самого. Теперь понятно, почему он пользуется такой популярностью и симпатией, почему все стремятся попасть на его лекции. В нем были убежденность, энергия, энтузиазм. Они чувствовались в каждом слове, произнесенном им сегодня утром. Чем-то он напоминал Джона Кеннеди, хотя это поверхностное сходство, потому что Кеннеди по сути своей был политиком, а этот человек – просветителем. Даже не будь профессор Пауэрс так известен, размышлял Стив, любой с первого взгляда распознал бы в нем благородную натуру. В облике каждого человека есть какие-то не поддающиеся определению черты, которые помогают понять, что он из себя представляет, еще до того, как тот заговорит. А этот человек… этот человек был настоящим.

– Во Вьетнаме происходит народная революция, – говорил тем временем профессор, – к которой противоборство великих держав не должно иметь отношения. Если бы мы оставили вьетнамцев в покое, предоставив им самим решать свою судьбу, они бы установили справедливый экономический и общественный порядок и…

Прозвенел звонок. Пауэрс взглянул на часы и улыбнулся.

– Как всегда, не уложился во время. Я хотел рассказать вам о своих семинарах, но времени уже нет, поэтому скажу в двух словах. По вторникам я буду проводить дополнительные часовые семинары, своего рода углубленные дискуссии для студентов, желающих расширить круг программного чтения. Они не имеют никакого отношения к обязательным занятиям, студенты вольны посещать или не посещать их, исходя лишь из собственных интересов. Захотите получить подробную информацию, заходите ко мне в кабинет.

Пробравшись через галдящую в коридоре толпу, Стив вышел на улицу и, улизнув от друзей, с которыми он обычно шел на следующее занятие, кружным путем отправился в одиночку к корпусу естественных наук. Зима Среднего Запада, поразившая его своими свирепыми морозами, в начале января решила устроить себе передышку, и сегодня на улице была оттепель. Огромные капли дрожали на концах свисающих с крыш длинных сосулек, солнце пригревало поднятое кверху лицо. Стив целеустремленно шагал по расчищенной среди высоких голубовато-белых сугробов дорожке, хотя и полностью ушел в свои мысли.

А мысли у него в голове вертелись самые разные. На душе было хорошо. Последнее время он вообще радовался жизни, а за прошедший час это чувство переросло в эйфорию. Он чувствовал себя счастливым в колледже; студенческий городок стал для него домом. Стив быстро нашел себе друзей как среди молодых людей, так и среди девушек. Все они жили в одном корпусе и на одном этаже, так что когда ему хотелось поговорить с кем-нибудь, достаточно было пройти по коридору и разговаривать сколько душе угодно на самые заумные темы. Если же возникало желание заняться сексом, то и для этого всегда можно кого-то найти. Здесь он чувствовал себя свободным, как никогда раньше. Конечно, если когда-нибудь, как говорили вокруг и о чем, кстати, упомянул профессор Пауэрс, университеты обретут подлинную свободу, а политические системы в мире изменятся, то тогда…

Хорошо бы поговорить с ним, сказал Стив самому себе. Не часто встретишь таких людей, особенно в моем родном городе и в моей бывшей школе. Да даже и здесь, среди всех этих интеллектуалов, таких, как он, немного.

Профессор Пауэрс сидел один в своем кабинете, когда, предварительно постучавшись, Стив открыл дверь. Он приветливо обратился к юноше:

– Входи, садись. Я тебя знаю? Лицо вроде незнакомое, но я мог и забыть, есть за мной такой грех.

– Сегодня я впервые был на вашей лекции. Современная американская литература. Я и в прошлом семестре хотел записаться на этот курс, но он был уже укомплектован.

От возбуждения Стив слегка запинался. Затем он протянул руку.

– Меня зовут Стив Штерн.

– Рад познакомиться, Стив.

Испытывая непреодолимое желание высказать свое восхищение, Стив застенчиво проговорил:

– Я и колледж этот выбрал потому, что услышал, вы здесь преподаете.

– В самом деле?

– Да. Я еще в школе учился, когда впервые прочитал про вас в газетах – все тогда набросились на вас за ваше заявление о том, что вы желаете победы Вьетконгу. Я знаю, многих ваши слова шокировали, а я подумал, что вы правы.

– Это доказывает, что ты мыслишь более здраво, чем многие.

Стив вспыхнул от удовольствия.

– Мне нравится изучать историю, это заставляет думать. – Ему так хотелось сказать что-нибудь неординарное. – О будущем. То, о чем вы говорили в вашей сегодняшней лекции… я тоже об этом думал, и я пришел сказать, что мне бы хотелось посещать ваш семинар, больше читать и все такое.

– Правда? Это замечательно!

Чудесные ярко-синие глаза профессора засияли от удовольствия.

– Хорошо, тогда расскажи мне о себе, Стив Штерн. Откуда ты, Стив?

– Вестчестер. Это недалеко от Нью-Йорка.

– Я знаю это место.

Понимая, что необходимо еще что-то сказать, Стив добавил:

– Тогда вы знаете, что оно из себя представляет. Типичный пригород.

– Что ты имеешь в виду?

– О, вы понимаете.

– Я-то понимаю, но мне хочется услышать, что ты об этом думаешь.

Он хочет услышать, что думает Стив! Ободренный Стив заговорил более свободно и естественно.

– Ну, например, в свой последний приезд домой я ходил на похороны дедушки. Само присутствие на похоронах, наблюдение за людьми помогло мне кое-что для себя уяснить. Сделать определенные выводы. Можно было подумать, что это не похороны, а демонстрация автомобилей. Вдоль дороги выстроился длиннющий ряд «мерседесов», «кадиллаков» и так далее. Понаехало полно ярых республиканцев, мыслящих категориями типа: «Разбомбите-ка этот Вьетнам к чертовой матери». Меня такая тоска взяла, пока я там слушал их разговоры. Приехали выразить соболезнования, а сами, не закрывая ртов, разглагольствовали о своих домах и акциях. Пригород! Делай деньги, трать деньги – вот к чему сводится вся их жизнь. Я с такой радостью вернулся в колледж! – Стив улыбнулся, заметив, что его слова восприняты с пониманием.

– Я знаю, что ты имеешь в виду. Я и сам вырос в подобном окружении. Мой отец собственными силами сколотил миллионы и никому не позволял об этом забыть.

– Ну, мой дед не был миллионером, хотя на своем уровне он вполне преуспел.

А в чем, собственно, преуспел? Его интересовали-то всего две вещи – делать деньги и соблюдать свои устаревшие религиозные обряды. Других мыслей у него в голове, наверное, и не было. Мама, должно быть, это понимала. С ее умом не могла не понимать. Однако… ее слезы. Не для вида, какими часто бывают слезы на похоронах, а настоящие – горькие безутешные слезы. Видимо, она очень его любила. «Почитай отца твоего и матерь твою, как повелел тебе Господь Бог твой, чтобы продлились дни твои». Стив улыбнулся про себя. Он столько зубрил перед бар-мицвой, что вся эта тарабарщина останется, видно, у него в голове до конца жизни. Профессор Пауэрс отрывисто спросил:

– Ты еврей, да?

– Да, – признал Стив. Он не любил ярлыков. Ярлыки будут не нужны в том новом мире с новым образом жизни, который неизбежно придет на смену старому.

– Я мог и ошибиться, но люди с фамилией Штерн чаще всего евреи. Я был в Израиле, – добавил Пауэрс.

– Мне кажется, вы везде побывали.

– Какое там – везде.

– Я читал, что вы были в южных штатах. Когда проводилась кампания за свободу голосования.

– А, это было давно. Ты тогда, наверное, учился в начальной школе. Да, нас тогда много собралось, все из северных штатов. Я жил в негритянской семье, и это привело в ярость все белое население города. Они прокололи мне шины и подложили в мотор гравий. Однажды, когда я выехал из города, меня стала преследовать целая вереница машин; я ехал со скоростью девяносто миль, и они едва не столкнули меня с дороги. Ну и, вдобавок, в меня стреляли. Да, страшное было дело. Кровопролитное. Я бы сказал, это был Вьетнам в миниатюре.

При этих словах живое воображение Стива нарисовало ему яркую картину: среди бескрайних равнин юга по плавящемуся от жары шоссе несется машина. Ее то и дело бросает из стороны в сторону. Машину преследуют вооруженные люди. Выстрелом водителю разносит голову, и наружу вываливаются серые влажные мозги. В кино подобные сцены всегда приводили его в ужас, и он закрывал глаза. Он вздрогнул.

– Насилие! В Миссисипи или во Вьетнаме оно одинаково отвратительно.

– Да, но иногда оно необходимо, – возразил Пауэрс.

– Наверное, я реагирую так обостренно потому, что очень много слышал о концентрационных лагерях. Мой отец родом из Вены.

– Понимаю. Но не забывай, для того, чтобы освободить узников этих лагерей, тоже потребовалось насилие.

– Да, это так.

– У тебя большая семья? – мягко спросил Пауэрс.

– Сестра, которая в этом году пошла в среднюю школу, маленький брат и еще один брат, на одиннадцать месяцев моложе меня. На будущий год он собирается поступать в этот же университет, потому что я здесь учусь. Только на медицинский факультет. Он хочет стать врачом. В моей семье политика никого не интересует.

Кроме мамы, подумал он. Мама была либералкой, и от этого с ней труднее, чем с отцом. С тем ты, по крайней мере, всегда знал, чего ждать. С мамой было иначе. Беда в том, что она хотела как лучше; она вроде бы с пониманием выслушивала твое мнение, но потом вдруг шла на попятный. Над ней довлели классовые предрассудки, хотя сама она этого и не сознавала и никогда бы с этим не согласилась. Люди, подобные ей, ставят себе в заслугу то, что способны непредвзято судить обо всем, но, в конечном счете, они всегда приходят к защите личных интересов.

– Ох уж эти семьи, – сказал он вслух.

– Понимаю, что ты имеешь в виду. У меня есть брат, который служит в Госдепе. Сейчас он работает в нашем посольстве в Сайгоне. Кстати, рьяный сторонник политики с позиции силы. Мой отец в свое время был бутлегером и таким образом сколотил капитал, позволивший ему впоследствии стать респектабельным членом общества. Он бы поддержал моего брата. А вот меня он не любил и мою сестру Агнес тоже: она художница и лесбиянка. Еще у меня есть сестры-близнецы, парочка куколок, помешанных на тряпках. Они были любимицами отца. Забавно, не правда ли?

Стив был тронут неожиданной откровенностью профессора. К нему отнеслись как к равному, как к взрослому, может, даже выделили его из всех. Не со всяким ведь разговаривают подобным образом. Для этого нужно испытывать к собеседнику какую-то тягу, чувствовать в нем единомышленника.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, профессор Пауэрс. Хотя и не могу сказать, что мои родители меня не любят. По-своему они даже слишком меня любят. Но мы говорим на разных языках. И я не считаю, что они меня многому научили.

– Что ж, в этом нет ничего необычного. На меня, например, самое большое влияние оказал один учитель в летней школе. Мне было тогда четырнадцать. За одно лето я узнал от него о жизни больше, чем от всех остальных, включая и родителей, вместе взятых. Кстати, я предпочитаю, чтобы меня называли просто Тим. На моих занятиях все должно быть запросто, никакой иерархии. Да, хороший учитель – вот что тебе нужно. Возможно, ты уже познакомился с очень толковыми преподавателями. Ты какие курсы посещаешь?

Стив перечислил:

– Мистер Ходжес – социология, миссис Маккарти – химия, Лафарж – французский. Они все прекрасные преподаватели. Затем Ремингтон – история Древнего мира. Он, – смело закончил Стив, не испытывая больше ни малейшего смущения, – далеко не блестящий педагог.

Пауэрс рассмеялся, отчего лицо его словно осветилось изнутри.

– А, патриарх? Он из старой-престарой семьи. Но последние пять поколений этой семьи не произвели на свет ни одной новой идеи. Смотри, не попади под его влияние.

Стив тоже рассмеялся.

– Ни за что, Тим.

– Он ярый сторонник подготовки резервистов. Боже мой, мы должны прекратить набор на военную службу в нашем кампусе. Это бесстыдство. Бизнес и промышленность. Черт возьми, война стала питательной средой для промышленности.

Разговор продолжался, и прошел еще час, прежде чем Стив спохватился и, взглянув на часы, встал.

– Боже, я отнял у вас столько времени. Извините.

– Чепуха! Я получил удовольствие от нашего разговора. Не знаю, как у тебя, а у меня такое ощущение, что нас с тобой свел счастливый случай. Я бы хотел еще с тобой встретиться. Ты зайдешь?

– Обязательно, – ответил благодарный Стив. – И спасибо. Спасибо огромное.

– Я могу познакомить тебя с самыми блестящими умами нашего университета, людьми, у которых ты многое сможешь почерпнуть. Большинство из них уже аспиранты, люди с большим опытом. Одна девушка, например – она специализируется по социологии – только что вернулась после годичной стажировки в Советском Союзе. Они подскажут тебе, как лучше использовать свои способности. Я ведь чувствую, что ты стремишься к конкретным действиям. Ты не хочешь довольствоваться разговорами, а хочешь стать организатором, лидером.

– О да!

Зимнее солнце уже клонилось к горизонту, и его бледные отсветы окрашивали серое небо в розоватые тона, когда Стив вышел от профессора Пауэрса и направился к своему корпусу. На минуту он остановился полюбоваться красотой вечернего неба.

– Прекрасный мир! – воскликнул он.

Его переполняло чувство радости. Он, Стив, был нужен этому замечательному, блестящему профессору, этому наставнику молодежи. Профессор отнесся к нему как к равному. И он так просто, без утайки, рассказал о себе самом. Да, это человек нового типа, честный, свободный от предрассудков, способный выйти за рамки ограниченного мировоззрения среднего класса. С таким человеком можно поделиться самыми сокровенными мыслями, не опасаясь, что он тебя оттолкнет.

Да, все складывалось великолепно.

Стив ходил взад и вперед по комнате, то и дело поглядывая на будильник. Из окна ему видна площадь и памятник участникам Гражданской войны – пригнувшийся солдат в высокой фуражке со штыком наготове – у основания которого сидели студенты. Была пятница, вторая половина дня, и все уже расслабились в предвкушении отдыха, что заметно по позам сидевших.

Он затянулся сигаретой «Лаки страйк». У сигареты был вкус сена, у нее вообще не было вкуса, но он не собирался курить травку в своей спальне. Тимоти предупредил их, чтобы они не вздумали вляпаться в неприятности, так что кайф придется отложить до того момента, когда все соберутся у Лидии, жившей за пределами кампуса. У нее или в другом месте. Рука Стива дрожала.

Напротив его комнаты открылась дверь, и в коридор ворвались звуки музыки. Боб Дилан пел «Как Роллинг Стоунз». Вот прозвучали заключительные слова, и певец сразу же запел другую песню – «Накануне краха». Это была горькая песня, наполнявшая печалью, гневом и решимостью не сидеть сложа руки.

Стрелки на будильнике перешли назначенный час. В любую минуту здесь будут его друзья, его единомышленники, те, с кем предстоит сегодня провести важную акцию в интересах дела, за которое они борются. Стив подумал о священнослужителях братьях Берриган, активных борцах против войны во Вьетнаме. Посадить таких людей в федеральную тюрьму! Три года за решеткой при строгом режиме. И ведь, совершая налет на призывной пункт, они знали, какому риску себя подвергают. Знали и все-таки пошли на это. Мужественные люди. Руки у Стива дрожали уже так сильно, что он был вынужден погасить сигарету. Он по-прежнему не отрывал глаз от памятника внизу: оттуда кто-то из их группы подаст сигнал готовности.

Тимоти должен достать машину. У него везде друзья. В общем, это целая подпольная сеть. Стив был поражен, узнав, сколько так называемых респектабельных граждан – врачей, профессоров, адвокатов, являющихся становым хребтом среднего класса, вовлечены в антивоенную деятельность, готовы в любой момент предоставить убежище и деньги, прекрасно понимая, чем они рискуют. У Тимоти были связи по всей стране. Да что там говорить, у него свои люди в Ханое, Палестине и на Кубе, куда он возил группы молодежи, которая вместе с членами «Венсеремос» работала там в сельской местности, знакомясь одновременно с условиями жизни в новом обществе. На следующее лето Стив тоже поедет обязательно.

Он увидел Лидию, огибающую угол корпуса естественных наук. Даже с такого расстояния без труда узнал копну ее темных вьющихся волос. Волосы веером развевались вокруг ее худого лица, отчего оно казалось еще меньше. Стив схватил теплую куртку, в который раз с сожалением подумав о том, что не может назвать Лидию своей. Господи, когда же он избавится от подобных мыслей. Здесь никто никому не принадлежит, не уставала напоминать ему Лидия даже в минуты близости; кстати, она была прекрасной любовницей. Никто в этом мире не обязан принадлежать другому человеку. Секс должен быть открытым, свободным, спонтанным. Его не нужно стесняться, это такая же потребность, как потребность в пище. Сама Лидия была близка и с Бенджи, и с Марком, а возможно, и с Лео тоже, и Стив счел своим долгом вести себя так же. В прошлом семестре он стал любовником Дженнифер и Лори; видимо, придется переспать и с Эллен, хотя ему совсем этого не хотелось, потому что ее отвислые, как у старухи, груди и следы оспы на лице вызывали у него отвращение. Она же наоборот всем своим видом показывала, что только об этом и мечтает. Может, его отталкивало и столь откровенное желание. Но, конечно же, он неправ, он вел себя как типичный буржуа, позволяя судить о человеке по его внешности. Стив вспомнил подслушанные телефонные разговоры своей сестры Лауры с подругами. До чего же пустые разговоры – кто как выглядит, кто как одет. Сбегая вниз по лестнице, он принял решение удовлетворить желание Эллен. Они же товарищи, у них все должно быть общим. В конце концов, кто он такой, чтобы презирать другого человека за то, что тот некрасив.

– Поспеши, – сказала Лидия, – они за углом. У Тима пикап, так что мы все уместимся.

Их было семеро, и Лидия – среди них единственная девушка. Ее взяли в качестве запасного водителя на случай, если придется сменить Тима, ну, и еще потому, что она вместе с Тимом планировала эту конкретную акцию.

Они почти не разговаривали. Чувствовалось, что все напряжены. Машина выехала за пределы кампуса, промчалась через окраинные районы, миновала квартал, называемый Черчилль Серкус и район новостроек Кенсингтон Девелопмент. Жалкая англофобия, подумал Стив. Нелепо. Им оставалось проехать двадцать пять миль. Свернули на шоссе, проходившее через следующие один за другим небольшие фабричные поселки, серые, унылые, похожие друг на друга как две капли воды: разбросанные в беспорядке убогие домики, давно нуждающиеся в покраске, цепочка магазинов вокруг промышленного центра – фабричных корпусов, напоминающих составленные в куну цементные коробки. Солнце, казавшееся бледным пятном за серыми тучами, скрылось совсем. На теневой стороне улиц еще лежали последние грязные сугробы, а в мглистом воздухе уже носилась пыль да поднятые ветром обрывки бумаги. От внезапного порыва ветра закачались вывески над дверями магазинов, и консервная банка закружилась в каком-то диком танце и покатилась под колеса автомобиля. Заморосил дождь. Картина была унылой до невыносимости.

– Мы почти приехали, – внезапно сказал Тим.

Он свернул с шоссе и остановился на пустынной улице. Стив увидел церковь, кладбище и здание какого-то склада с окнами, заколоченными досками. Вокруг не было ни души.

– Все знают, что делать? Повторять не нужно? Никто не ответил. Они репетировали много раз, и каждый наизусть знал план действий, но все же, когда настало время действовать, в душе закопошился страх, что в решающий момент все инструкции вылетят из головы. Должно быть, Тимоти ощутил это. Он заговорил медленно, уверенным тоном:

– В машине для каждого из вас есть кейс. В каждом кейсе – по четыре бутылки утиной крови. – Он помолчал, усмехнувшись. – Моя приходящая прислуга умеет готовить польские колбаски. Я заплатил ей, попросив сделать для меня этих колбасок, и она запасает все необходимые ингредиенты и хранит их у меня на кухне. Впечатление, что она собирается наготовить этих колбасок на десяток семей. Ну да ладно, это так, к слову. Значит, вы входите и просите показать вам ваши призывные документы. По закону вы имеете на это право. Смотрите, не назовите случайно свое настоящее имя. Пока будут искать документы, вы вытаскиваете бутылки с кровью и обливаете как можно больше досье. Служащие наверняка попытаются помешать вам, и в связи с этим я еще раз повторяю – об этом ни в коем случае нельзя забывать – не прибегайте к насилию. Нам не нужны пострадавшие. Лучше позволить им отобрать у вас досье, чем слишком рьяно сопротивляться и ненароком нанести кому-нибудь телесные повреждения. Надеюсь, это ясно. Я жду снаружи в машине. Мотор выключать не буду. Выходите побыстрее, потому что в ту же секунду, как увижу охрану, я уеду. Кто не успеет сесть в машину, тот останется. Это все. Нужно постараться, чтобы никто не попался. Вопросы есть? Замечания?

– Знаете, – сказал Стив, – я все думаю о Берриганах, о том, как они, уничтожив досье, не пытались скрыться, а остались на месте и ждали, пока не приехали сотрудники ФБР и не арестовали их. Это такой мужественный, такой убедительный способ продемонстрировать уверенность в собственной моральной правоте.

– Да, но… – начал Тимоти, но его перебила Лидия:

– Убедительный, охренительный. Ну и доигрались они до тюрьмы с этой своей демонстрацией. Какая от тебя будет польза, если ты попадешь за решетку? Не будь дураком, Стив, – закончила она резко, – побереги себя для дальнейшей работы.

Стив принял упрек.

– Хорошо, хорошо, я с вами, – воскликнул он, вложив в свои слова побольше энтузиазма.

Тим завел мотор, и они поехали в центр городка. Дождь тем временем разошелся не на шутку, и улицы были пустынными.

– Ну вот мы и у цели, – сказал Тим. – Отдел регистрации призывников находится в самом дальнем крыле здания муниципалитета. Это крыло недавно пристроили, и у него отдельный вход. Для нас очень удобно.

Молодые люди по одному вышли из машины. Тим дотронулся до руки Стива.

– Удачи тебе. Все будет хорошо.

Стив почувствовал новый прилив мужества и, догнав Марка, первым вошел в просторный с высокими потолками и зелеными стенами коридор с запахом официального учреждения. Сердце его учащенно билось, а в горле пересохло.

Откашлявшись, он опять же первым открыл дверь нужного кабинета и произнес заранее приготовленную фразу:

– Мы бы хотели посмотреть наши призывные документы.

Служащая, усталая женщина с седыми завитыми волосами, заволновалась.

– А для чего вам?.. – начала она, и тут рядом со Стивом оказался Марк.

– Видите ли, у нас у всех проблемы со здоровьем. Мы учимся в университете и хотели бы точно знать, к какой категории относимся, чтобы соответственно строить свои планы на будущее.

Он говорил спокойно и убедительно, вежливо улыбаясь при этом. Стук машинок смолк, и немногочисленные служащие, спешившие, видимо, закончить свои дела, поскольку время шло к окончанию рабочего дня, с любопытством подняли головы.

Первая служащая все еще сомневалась.

– Я не знаю… – снова начала она.

У Стива мелькнула мысль, что все они, за исключением гладко выбритого Марка, должно быть, вызывают у нее антипатию. Женщины такого сорта наверняка ненавидят бороды.

– Это ваши друзья? – обратилась она к Марку.

– Не совсем. Мой адвокат посоветовал мне ознакомиться с моими призывными документами, и когда эти ребята узнали, куда я еду, они попросили меня подвезти и их заодно. Что я и сделал, – закончил он все с той же вежливой улыбкой.

Его манеры, улыбка, отглаженные брюки и упоминание об адвокате произвели на женщину должное впечатление.

– Ну что ж, напишите на бумажке ваши имена, и я схожу за досье. Это займет несколько минут.

Стиву вдруг показалось, что он раздвоился и наблюдает за происходящим со стороны. В любую минуту может появиться охрана, подумал он, и приказать им открыть кейсы. Но они же студенты, естественно, у них есть кейсы. Лидия предусмотрительно подобрала для них разные кейсы – и новые, и потрепанные, а у одного вообще была холщовая сумка с высовывавшимися оттуда учебниками. Все естественно.

Женщина жестом пригласила их следовать за ней. Они вошли в небольшое, плохо освещенное помещение с бетонным полом и зелеными стенами, вдоль которых стояли зеленые шкафы для досье. Служащая стала открывать ящики, называя фамилии.

– Бейли. Б – вот здесь. Тернер и Станкевич – вон в том углу.

На секунду она отошла к двери в первую комнату и с кем-то заговорила, поэтому и не увидела, как молодые люди открыли кейсы и достали бутылки с кровью. Затем, услышав за своей спиной шум, поняла, что происходит, и громко вскрикнула. С сердитыми и в то же время испуганными лицами вбежали другие женщины. Одна схватила Стива за рукав куртки, другая вцепилась в рубашку Дика. Марк все еще открывал ящики и выплескивал на досье содержимое бутылок. Одна бутылка упала на пол, и у нее отбилось горлышко. Кто-то поднял бутылку, но много крови уже вылилось на пол. Кровь была фиолетового цвета и после пребывания на холодном воздухе стала густой и липкой. Стива затошнило. Он вдруг представил утиный клин, летящий по осеннему небу. Женщины побежали к телефону.

– Уходим! – крикнул Марк, и они в свою очередь бросились бежать со всех ног.

Дверцы машины были открыты.

– Залезайте быстрее, черт побери! – торопила их Лидия.

Мотор взревел, и машина свернула за угол. На улице никого не было. Наступили сумерки, и никто, насколько они заметили, не видел машины. Тим свернул еще раз, да так резко, что все попадали друг на друга. Они выехали на шоссе, но через пару-тройку минут сделали еще один поворот.

– Поедем проселочными дорогами, – объяснил Тим.

– Дика нет, – довольно спокойно сообщила Лидия.

– Он остался держать дверь, чтобы они не вышли и не увидели номер машины, – сказал Марк.

– О господи, что же будет? – прошептал кто-то еще.

– Ему дадут срок, – ответил Тим. – За преднамеренную порчу государственного имущества и препятствование призыву.

– Большой, как вы думаете? – спросил Стив.

– Два года. Может, три.

Наступило молчание, затем кто-то сказал:

– Сурово. Годы учебы пошли псу под хвост. Какая потеря!

– Ну, ребята, воюющие во Вьетнаме, теряют больше, – заметил Тим. – Попасть в ловушку нашей системы – тоже куда большая потеря. Он пошел на это с открытыми глазами. Думаю, его взгляды уже не изменятся. Вы все понимали, на что идете, и вы все не сойдете со своих позиций.

Теперь, когда все закончилось, Стив снова обрел уверенность, сидя рядом с друзьями, с которыми он только что делил опасность. И снова радовался жизни, чувствуя себя в безопасности в теплой машине, мчавшейся под проливным дождем по проселочным дорогам среди бескрайних полей. Лишь изредка мелькали ярко освещенные дома. В машине, за рулем которой был Тим. Тиму не впервой участвовать в подобных акциях. Он и впредь будет с ними каждый раз, когда это позволят его другие обязанности. Он их лидер. Работать под его руководством – большая честь. Сердце Стива готово было выпрыгнуть из груди от полноты чувств.

– Будет лучше, – сказал Тим, остановив машину у въезда в кампус, где они должны были выйти, – если вы рассредоточитесь. Не нужно, чтобы в ближайшие дни вас видели вместе. Думаю, что все обойдется, но осторожность никогда не мешает. Вряд ли служащие запомнили вас в поднявшейся суматохе; не так уж сильно вы отличаетесь от сотен любых других молодых людей, но все же ничего нельзя сказать наверняка. Советую вам провести уикенд вне кампуса, а еще лучше – уехать домой, если это возможно.

Стив быстро шел к своему корпусу. Теперь, когда он остался один в темноте на открытом пространстве, его охватил необъяснимый страх: ему казалось, что что-то вот-вот набросится на него сзади. Подумать только, три года за решеткой! Он вздрогнул. Тим посоветовал уехать домой, если можно. Конечно, это прекрасное алиби. Но как он объяснит свой неожиданный приезд родителям? Нужно придумать какой-то предлог. Ничего, что-нибудь придет в голову. Главное сейчас – побыстрее попасть в аэропорт.

Они все сидели в гостиной. Был поздний вечер, и Анна собиралась уходить, как вдруг переливчатая трель звонка нарушила тишину. Айрис от неожиданности буквально подпрыгнула на стуле.

– Не может быть! – воскликнула она, подойдя к двери и посмотрев в глазок. – Это Стив.

Встревоженный Тео тоже встал, когда сын вошел в комнату. Он выглядел измотанным, мокрая одежда прилипла к телу.

– Что… что случилось? – запинаясь, проговорил Тео.

– Не волнуйтесь. Ничего страшного. Возникла небольшая проблема, только и всего. Обстоятельства сложились так, что лучше было уехать из кампуса и провести уикенд дома.

Тео охватило недоброе предчувствие.

– Что за проблема?

– Мы… в общем, произошел инцидент в местном отделе регистрации призывников. Скорее всего, никто не сможет доказать, что мы в нем замешаны, особенно если станет известно, что нас даже не было в городе.

– Что ты имеешь в виду под «инцидентом»? Стив колебался.

– Ну, вы сами знаете. Об этом постоянно пишут в газетах.

– Ты говоришь о тех случаях, когда выливают кровь на документы и… – Тео удалось не повысить голос.

Стив кивнул. Лаура и Джимми уставились на брата, а Анна с Айрис – друг на друга. В комнате повисло напряженное молчание. Но вот Тео заговорил. Он говорил с трудом, слова будто застревали у него в горле.

– Так вот чем ты занимаешься, вот чему учат тебя в университете, вот какие науки ты осваиваешь.

По выражению лица Стива невозможно было определить, о чем он думает. Он рассматривал пятно на стене над головой отца и, казалось, не слушал, старался не слушать, что ему говорят.

– Ну, отвечай же, – потребовал Тео, но Стив молчал.

– Ты понимаешь, – продолжал Тео, – что на карту поставлено твое будущее. Сейчас. В эту самую минуту. Если твое участие обнаружится, ты конченый человек.

– Я знаю. Я отдаю себе в этом отчет, – ответил Стив, хрустнув пальцами.

Тео ненавидел это звук, но сейчас не обратил на него внимания.

Он старается держать себя в руках, подумала Айрис, и ей стало жалко мужа.

Зачем обрушилось на них это несчастье? Сегодня был такой мирный вечер. Они все сидели за столом, ужинали… Тео разговаривал с мамой… Филипп сыграл для них новую вещь, которую разучил… Потом Лаура играла в шашки с Джимми. А теперь покой нарушен… Что только станет с этим мальчишкой?

– Что ты пытаешься доказать? – снова обратился к сыну Тео. – Что ты можешь это сделать и выйти сухим из воды?

– Я ничего не пытаюсь доказать. Я хочу остановить эту грязную войну. Сколько раз можно об этом говорить?

– Послушай, – начал Тео, и по его тону Айрис поняла, что сейчас будет испробован «разумный» подход, я сам считаю эту войну ошибкой. Причин много. Начать с того, что в ней вряд ли возможно одержать победу. Но в нынешнем 1966 году пятьдесят шесть процентов американцев поддерживают президента. Джонсон заявляет, что готов начать мирные переговоры, но без участия ханойских коммунистов. И он, вероятно, прав. Там, где коммунисты приходят к власти – в Венгрии ли, на Кубе, воцаряется террор. Мне становится страшно при мысли о том, что и во Вьетнаме могут победить коммунисты. Страшно за тамошнее население. Но я не во всем могу разобраться. Да, да, я не знаю ответов на все вопросы, но одно мне ясно: то, что делаешь ты – это не ответ.

– А ты приезжай к нам в кампус. Поговори со студентами и преподавателями. Ты увидишь, что многие не согласятся с тобой. Причем люди более знающие, чем ты.

Тео вспыхнул и сжал губы, сумев удержаться от резкого ответа на этот выпад, и, помолчав с минуту, сказал совсем другое:

– Может, это и так. Но, Господи, разве ты не понимаешь, во что тебя втягивают? Оставим в стороне марксизм и прочую тарабарщину – здесь мы все равно не придем к единому мнению. Давай поговорим о твоем поступке. Как можно управлять государством, любым государством независимо от его политической системы, если каждый гражданин будет сам решать, какие законы соблюдать, а какие нет? Я гражданин, и это накладывает на меня определенные обязанности. Если меня призовут в армию, я пойду, нравится мне это или нет.

Стив с презрением посмотрел на отца.

– Ну, тебе нечего беспокоиться. Едва ли они будут призывать людей твоего возраста. На прошлой неделе, – продолжал он чуть ли не весело, – я наткнулся на одно выражение: «Каждый мнит себя солдатом, видя бой со стороны». Вполне подходит к данной ситуации.

– Не будь нахалом. Ты прекрасно знаешь, что я сражался в оккупированной Франции. Не смей оскорблять меня. – Тео, возвысив голос, повторил: – Не смей оскорблять меня, слышишь?

Айрис в отчаянии вмешалась в разговор:

– Я уверена, Тео, он не хотел оскорбить тебя. Мы все ужасно расстроены, давайте…

– Айрис, не вступайся за него. Я сам как-нибудь разберусь. Мы тут не в игрушки играем. Что мы скажем, если ФБР будет искать его здесь? Что? Анна встала.

– Я сделаю тебе сэндвич и кофе, Стив. Ты, наверное, проголодался.

– Нет, я не голоден, Нана.

Но Анна уже направилась на кухню, а следом за ней пошли Айрис и Лаура. Мама в таком же ужасе, как и я, подумала Айрис. Ей необходимо чем-то заняться, и лучше всего на кухне, чтобы успокоиться. Почувствовав внезапную слабость, Айрис опустилась на стул, а Анна с Лаурой принялись хлопотать на кухне, пытаясь таким образом отвлечься от тревожных и пугающих мыслей: Анна взялась резать хлеб и мясо, а Лаура стала мыть над раковиной виноград. Это была уютная семейная сценка, и посторонний человек, посмотрев на них со стороны, ни за что не догадался бы, что в соседней комнате обстановка накалена до предела, а в душе у всех – сплошная мука.

Слезы подступили к глазам Айрис и, сделав вид, будто ищет что-то, она встала и открыла дверцу холодильника. Но Анна успела заметить выражение на лице дочери.

– Лаура, дорогая, – сказала она, – уже поздно. Тебе не пора спать?

Айрис пришла в себя.

– Не стоило тебе слышать всего этого, Лаура. Слишком это страшно, слишком безобразно.

– Мне пятнадцать, мама.

– Все равно не стоило.

– Ты мне не доверяешь?

– Конечно, мы тебе доверяем. Но это такое серьезное дело, не нужно, чтобы оно отягчало чью-нибудь совесть. Папа и я должны все обговорить и обо всем подумать, но тебе лучше ничего не знать.

– Лаура знает, что происходит в мире, – спокойно возразила Анна. – Нельзя отгораживать ее от жизни, от жизни все равно не спрячешься.

– Со мной все о'кей, мама, – вставила Лаура, – не переживай.

Айрис поцеловала встревоженную девочку в лоб.

– Я люблю тебя, Лаура.

Как только Лаура вышла, Айрис разрыдалась.

– Ты можешь этому поверить? – сквозь слезы проговорила она. – Кто бы мог подумать, что наш сын станет скрываться от закона? Что бы сказал папа? А мы так гордились Стивом, он был таким…

– Не надо, Айрис, не плачь. Слезами ничего не исправишь. Где поднос? Налей и Тео чашку.

Джимми ушел наверх, и Тео со Стивом остались одни. «Ну почему у Стива такой высокомерный вид?» – подумала Айрис. Сама его манера держаться приводит Тео в ярость. Он должен понимать это. Но ему как будто все равно, он словно нарочно старается разозлить Тео. Она провела рукой по лбу, будто так могла прогнать эти мысли.

Филипп, который некоторое время назад лег спать, сейчас снова спустился вниз и стоял в дверях в одной пижаме. Мальчик был испуган, но и полон любопытства.

– Иди к себе, сынок, – обратился к нему Тео. – Я понимаю, тебе хочется узнать, что происходит, но подожди до утра. Утром я тебе все объясню. Ночью тебе нужно спать. Иди, беспокоиться не о чем, – добавил он мягко.

Затем, словно ему в голову пришла новая мысль, воскликнул, повернувшись к Стиву:

– Эх, попадись они мне в руки, эти профессора!

– Я же объяснял, – терпеливо сказал Стив, – профессора здесь ни при чем. Мои друзья и я действовали самостоятельно. Мы и сами умеем думать. Ты ничего в этом не понимаешь.

– Так уж и не понимаю? Любой, кто читает газеты, знает, что происходит.

По лицу Тео градом струился пот. Айрис никогда не видела его в такой ярости – вздувшиеся на висках вены, казалось, вот-вот лопнут. И все же он еще держал себя в руках и говорил относительно спокойно.

– Когда я вспоминаю себя в твои годы… Я бы никогда не осмелился…

– «Времена, они ведь меняются», – процитировал Стив. – Но тебе, скорее всего, не нравится Боб Дилан.

– Почему же, он прекрасный певец. И зарабатывает немалые деньги. Все они такие, эти звезды эстрады. Распевают о том, как отвратителен им дух стяжательства, пропитавший наше общество, а сами не стесняются делать деньги и жить в роскоши. Свернуть бы им всем их проклятые шеи, чтобы они никогда больше не пропели ни одной ноты.

– Ты все сказал? – спросил Стив. – Если все, я пойду спать. Я устал.

Тео бросил на него гневный взгляд.

– Да, ты, конечно, очень устал. Денек у тебя выдался на редкость тяжелый. Не легко, должно быть, учинять разгром в отделе регистрации призывников.

Атмосфера в комнате была ледяной, словно кто-то отключил отопление. Капли дождя блестели на стеклянной стене, отделявшей комнату от террасы. Все стояли в дальнем конце комнаты, и Айрис, чувствовавшей себя бесконечно несчастной, пришла вдруг в голову мысль о зеваках, собравшихся на месте дорожного происшествия или вокруг упавшего на улице прохожего.

Вы только посмотрите на него, думал Тео, стоит здесь с презрительным видом в грязной мокрой куртке, борода неопрятная… а ведь такой красивый мальчик. Что он пытается доказать?

– Ты пачкаешь ковер, – вслух сказал он.

– Во-первых, это всего лишь вода, а во-вторых, подумаешь, ковер. В жизни есть куда более важные вещи.

– Вот как? А ты заработал хоть на один ковер? Да ты самого себя еще не можешь прокормить, а осмеливаешься говорить с нами… смотреть нам в глаза, кривя губы. Что это у тебя на брюках?

Стив взглянул на темные пятна.

– Кровь, наверное.

– Кровь, да? То-то мне будет приятно вспомнить об этом, когда придется оплачивать очередной счет за твое обучение. Ну до того приятно!

Тео прошел в другой конец комнаты и задернул шторы. Зашуршал тяжелый шелк, звякнули медные колечки. Когда ОН вернулся, в лице его не было ни кровинки. Он медленно, с трудом, проговорил:

– Последний раз спрашиваю тебя, намерен ли ты порвать с этими людьми, прежде чем твоя жизнь будет окончательно загублена?

– Нет, я не могу этого сделать.

Тео непроизвольно сжимал и разжимал кулаки.

– Тогда мне, как законопослушному гражданину, следует, черт возьми, донести на тебя. Вот так-то!

– Нет! – выкрикнула Айрис. – Нет, Тео! Ты не можешь так думать. В конце концов, они же никого не покалечили, никого не убили. Стив сказал, они в первую очередь думали о том, как избежать насилия. Ты должен принять это в расчет, Тео.

– Нет, Айрис. Не указывай мне, что я должен и чего не должен делать. Посмотри на кровь на его одежде. А ведь он воспитывался в такой семье…

– Дерьмо! – заорал Стив. Он весь дрожал. – Я презираю все это. Это тупое, эгоистичное, узкое…

Он описал широкий круг рукой, словно показывая, что его слова относятся ко всему, находящемуся в комнате: и к людям – матери, отцу, бабушке, брату, и к вещам, которые они с такой любовью приобретали для детей – книгам, картинам, роялю; этим яростным жестом он будто проклинал все и вся, даже невинные розы, подаренные ей Тео ко дню рождения.

– Ты! – сказал Тео. – Ты знаешь, о чем я сейчас подумал? Что ты подхватил вирус какой-то страшной болезни. Ты и говоришь, как больной. В этом доме никто так не говорит.

– Мы вообще говорим на разных языках. Я не желаю оставаться под этой крышей. – Стив повернулся к Анне. – Нана, ты позволишь мне переночевать у тебя? Если нет, я устроюсь под деревом.

– Не будь дураком, – ответила Анна. – Иди, жди меня в машине.

Когда за Стивом захлопнулась дверь, все трое молча уставились друг на друга, словно каждый надеялся прочитать на лице другого ответ на мучивший их всех вопрос.

Айрис заговорила первой:

– Это все бравада. Он испуган до смерти. – Она умоляюще посмотрела на Тео. – Я уверена, я готова поклясться, что он никогда больше не сделает ничего подобного.

– А я совсем в этом не уверен.

– Я отвезу его к себе. По крайней мере он не будет действовать вам на нервы и, возможно, вы сможете немного поспать, – сказала Анна. Надев пальто, она тихо добавила: – Вам придется примириться с тем, что он не оправдал ваших ожиданий. Нельзя вложить свои мысли в голову другого человека.

– Вы правы, мама, – с глубокой горечью откликнулся Тео. – Нельзя сформировать человека по идеальному образцу. Теперь я это понимаю.

У двери на улицу Анна остановилась.

– Внутренний мир любого человека – тайна для окружающих. Мы можем понять только самих себя. – В тусклом свете прихожей Айрис увидела, что по лицу матери промелькнула печальная улыбка, больше похожая на болезненную гримасу. – А иногда и этого не можем.

Раздеваясь, Тео расхаживал по комнате. Всегда такой аккуратный, сейчас он бросил рубашку на стул, а ботинки оставил валяться на полу. И он говорил не переставая.

– Работаешь не покладая рук, хочешь создать надежный фундамент для своих детей, а они тебя отвергают. Но что-то же мы сделали правильно, ведь с другими нашими детьми все обстоит благополучно. Эти бунтари мнят себя людьми с широким кругозором, – продолжал ворчать он, – и считают при этом, что все придуманное не ими, созданное не вчера, сказанное теми, кому за тридцать – хлам. Вдобавок они нелогичны – хотят совершить революцию и в то же время ведут вольный образ жизни хиппи. – Он сел на край кровати, сжав голову руками. – Айрис, я не знаю, что делать. Может, и в самом деле следовало сдать его властям. Для него же было бы лучше. Он бы понес заслуженное наказание, и это послужило бы ему уроком.

Айрис, сидевшая перед туалетным столиком, расчесывая волосы, в ужасе резко обернулась.

– Тео, ты не можешь так думать. Он никогда тебе этого не простил бы, никогда, до конца жизни.

– И все-таки для него же самого это было бы лучше.

– И я… я тоже никогда бы тебе этого не простила. Стив еще ребенок. У него это пройдет. Будь терпелив с ним.

– Ребенок? Ну, нянчиться с ним я не собираюсь, я тебе прямо скажу. Я хочу сделать из него человека, а не потакать ему во всем.

– Разве несколько минут назад в разговоре с мамой ты не признал, что нельзя сформировать человека по своему образу и подобию?

– Я не говорил «по своему образу и подобию», я сказал «по идеальному образу». Но это верно лишь отчасти. Я имел в виду… Ах, Айрис, ради Бога, давай на сегодня прекратим этот разговор. Завтра с утра у меня операция. Поставь будильник на полшестого. Утром надо принять душ, сейчас я так вымотан, что даже на это у меня нет сил.

Они лежали рядом. Обычно Айрис клала голову Тео на плечо, он говорил, что ему нравится ощущать прикосновение к телу ее теплых волос. Но сейчас она положила голову повыше на подушку, так что их щеки соприкоснулись, и его ресницы защекотали ей лицо. Повернувшись, они прижались друг к другу, и их сердца забились в едином ритме.

– Биение живых сердец, – прошептала она, думая вслух, и нежно погладила его по щеке.

– Айрис… дверь заперта?

– Да.

Он лег на нее, и она приняла его в себя, подумав: что бы ни случилось, у нас всегда есть это утешение, это ни с чем не сравнимое чистое наслаждение, полнейшее растворение друг в друге, бальзам, исцеляющий души.

Затем наступил тот миг, когда весь мир вокруг словно перестает существовать – «краткая смерть», как назвал кто-то, она не помнила, кто, апогей физической близости; потом она снова вернулась к жизни, в тишину их спальни, ощутила на груди руку любимого.

В ночь, подобную этой, после акта любви, хорошо бездумно лежать в теплой постели, в теплой комнате, ожидая, когда придет сон, и чувствуя себя надежно защищенным от дождя, барабанящего по стеклам, от любых невзгод, подстерегающих тебя снаружи. Только вот невзгоды могут в любой момент без приглашения вторгнуться в твой дом. Тео услышал, как где-то в дальнем конце сада с треском, похожим на треск сломанной кости, сломалось дерево. Наверное, старый клен в углу; корни у него давно подгнили. Кошмарная ночь! Но по крайней мере Стив не бродит где-то по улицам и не попал в тюрьму. Идиот, юный идиот, разрушающий собственную жизнь. Прекрасно, когда у человека есть идеалы и он борется за них, но не таким же образом. Наказать бы его как следует, вправить мозги в его глупую голову. Анна… может, она повлияет на него, как в ту ночь накануне бар-мицвы, от которой их отделяет, кажется, целое столетие. Нет… он теперь взрослый, да тогда и дело было совсем в другом.

Он осторожно, стараясь не натягивать одеяло, чтобы не разбудить Айрис, повернулся и прислушался. Айрис дышала неровно, значит, тоже не спала. Эта история потрясла ее. Бедная Айрис. Добром это не кончится. Их сын идет по плохой дороге. Тео в этом не сомневался.

Айрис всегда чувствовала, спит Тео или нет. Она потянулась было к нему, желая утешить, но передумала. Бывали моменты, когда он нуждался в утешении, но иногда лучше было оставить его в покое. Как же хорошо она его знала!

Что же теперь будет делать Стив? Тео переживает из-за него мучительнее, чем я. Он, конечно, ни за что с этим не согласится, но он всегда стремился к совершенству во всем, в этом-то все и дело.

Бедный милый Тео. Хочет угодить мне, даже перестал заигрывать с женщинами. А если бы и заигрывал, я бы не обратила внимания. Так я решила в тот день несколько лет назад, когда он подвез медсестру, а я выставила себя ревнивой дурой.

Несколько холодных слезинок выкатились из глаз Айрис и скатились по вискам в волосы.

8

К осени 1967 года энтузиазм американцев пошел на убыль: они стали уставать от войны во Вьетнаме, от ежевечерних военных сводок по телевидению, сопровождающихся демонстрацией кадров с изображением горящих деревень, маленьких фигурок, разбегающихся в разные стороны, непроходимых, кишащих насекомыми джунглей и кружащих в воздухе вертолетов, готовящихся вывезти раненых из этого тропического ада.

Весь мир в агонии, подумала Айрис. Кровавые события разворачиваются не только по другую сторону Тихого океана, но и на Ближнем Востоке, где войска Сирии, Египта и Иордании, которых поддерживает Советский Союз, чуть ли не ежедневно вторгаются на территорию Израиля, разоряют его города. Не бывать миру, заявили арабские лидеры на совещании в Хартуме, до тех пор, пока мы не сбросим израильтян в море.

Нескончаемый виток насилия.

Но, конечно же, больше всего она тревожилась за Стива. После инцидента с налетом на пункт регистрации призывников он редко приезжал домой. По телефону они разговаривали спокойно, но с чувством какой-то неловкости. Никто не спрашивал его, чем он занимается; он вряд ли ответил бы на этот вопрос, да и им самим было проще не знать. По крайней мере, учебу он не бросил, и отметки у него были отличными.

Родители никогда не приставали с вопросами о Стиве к Джимми, учившемуся в том же университете, считая нечестным и непорядочным выпытывать у него сведения о брате. Изредка он сам как бы случайно мог обронить фразу, вроде: «Стив уехал сегодня в Балтимор. Там состоится марш протеста. Я вас об этом предупреждаю, чтобы вы не волновались, если прочтете что-то в газетах».

Однажды Айрис спросила Джимми:

– Откуда он берет деньги? Того, что мы ему посылаем, недостаточно для этих поездок.

– У его друзей есть деньги, – ответил Джимми. – Не знаю, где они их достают, но деньги у них есть.

В феврале 1968 года вьетнамцы отмечали свой национальный праздник Тет – годовщину победы над китайцами полтора века назад. Нельзя было не поражаться тому, что эти, подвергшиеся жестоким бомбардировкам, люди не только были все еще живы, но и не утратили боевого духа и оказались в состоянии начать новое наступление на американцев; они совершили нападение на территорию посольства в Сайгоне, отбить которое удалось далеко не сразу – бои продолжались всю ночь. Военные не придали этому эпизоду большого значения, а он между тем положил начало падению популярности президента. В марте президент объявил, что не будет выставлять свою кандидатуру на следующий срок, вызвав бурю ликования среди американской молодежи, во всяком случае, большей ее части.

В августе в Чикаго открылся съезд Демократической партии. Подготовка к нему имела зловещий характер. Части Национальной гвардии Иллинойса и полиция были приведены в состояние боевой готовности на случай возможных террористических актов: «йиппи», например, заявили, что введут ЛСД[19] в систему водоснабжения Чикаго. Итак, глаза американцев были с большим, чем обычно, вниманием прикованы к телевизионным экранам.

Тео с Айрис остались на лето одни. Лаура, перешедшая в последний класс средней школы, уехала в Нью-Гемпшир в составе группы агитаторов, призывающих голосовать за Маккарти. Филипп проводил лето в лагере в лесах Мэна. Джимми работал санитаром в чикагской больнице. Стив прислал кое-как нацарапанное коротенькое письмо с минимумом информации: он едет на запад с группой студентов, специализирующихся в политологии, для участия в каком-то семинаре; напишет позже. До августа он так и не написал им больше ни строчки, но Айрис была уверена, как если бы кто-то сообщил ей об этом, что местом назначения поездки «на запад» был Чикаго. Однако, сидя рядом с Тео перед телевизором, слушая программу новостей, она не стала говорить о своем беспокойстве.

Они смотрели, как один за другим были забаллотированы претенденты, включившие в свою программу обещание «немедленного мира», и кандидатом от Демократической партии стал Хэмфри. Смотрели на беспорядки, вспыхнувшие в городе после того, как полиция разогнала молодых людей, разбивших, несмотря на запрет, лагерь в парке Линкольна. «Свиньи!» – орали молодые люди и длинноволосые девушки, все в одинаковых джинсах и майках. «Комми!» – кричали в ответ полицейские, раздавая направо и налево удары дубинками. В парке Гранта собралось десять тысяч человек. На улице напротив отеля «Хилтон» завязалась настоящая схватка. В полицейских летели кирпичи, камни, «вонючие» бомбы,[20] те в свою очередь пустили в ход слезоточивый газ. С верхних этажей зданий бросали пакеты с экскрементами и мочой. Глядя прямо в камеры, молодые демонстранты, раскачиваясь, словно они пели в хоре или исполняли какой-то ритуальный танец, скандировали: «Весь мир смотрит на нас! Весь мир смотрит на нас!»

Айрис застыла в напряженном молчании, не замечая, что руки у нее сжаты в кулаки. В комнате было темно, светился лишь экран телевизора; и в этом слабом свете она увидела, как Тео наклонился вперед, стараясь не упустить ни одной подробности происходящего на экране. Возможно, подумала она, он, так же как и я, высматривает Стива в этой оголтелой толпе.

– Полиция заходит слишком далеко, – сказала она. Какая жалость. Ведь они же совсем еще дети.

– Верно. Некоторые полицейские утратили чувство меры. Но они тоже всего лишь люди. Их вывели из терпения. Эти юнцы неуправляемы, вытворяют Бог знает что. Бросают всякие гадости из окон, танцуют голыми в фонтанах. А ведь вроде бы интеллигентные ребята, студенты университетов. В чем смысл? Чего они, черт возьми, хотят? Ведь в Париже начались мирные переговоры.

– Хотела бы я знать, – пробормотала она, – там ли Стив.

– Ну, если он и там, лучше бы ему не танцевать голым в фонтане, – угрюмо отозвался Тео.

Не прошло и пятнадцати минут, как зазвонил телефон. Позже, возвращаясь к случившемуся, Айрис всегда вспоминала, что при первом же звонке ее охватило недоброе предчувствие.

Звонил Джимми.

– Мам? Не волнуйся, пожалуйста. Потом все наверняка как-то уладится, но Стива арестовали сегодня.

– О Господи! Арестовали! Где?

– В Чикаго. Он позвонил мне, и я тут же пришел. Я сейчас в полицейском участке.

Тео выхватил трубку, и Айрис побежала на кухню к параллельному аппарату.

– Ему предъявлено обвинение в нарушении общественного порядка, ничего серьезного. Могут отпустить под залог, но у меня нет с собой достаточно денег.

По ответу Тео она поняла, что он в ярости. Любое, самое незначительное повышение голоса было у него признаком ярости.

– Так, понятно. А если залог не будет внесен?

– Ну, тогда его задержат. Я точно не знаю. – У Джимми заметно дрожал голос. – Хочешь поговорить с ним? Он здесь, рядом. Мы у стола сержанта.

Раздался голос Стива:

– Привет, это я.

– В чем дело? Что ты сделал на этот раз?

– Ты же знаешь. Ты слышал.

– Да, я слышал. Что ты с собой делаешь? И что ты делаешь с матерью?

Через открытую кухонную дверь Тео увидел, что Айрис заплакала.

– Извините, – ответил Стив. – Но сейчас речь не об этом. Нужен залог.

Как он только может сохранять спокойствие? Айрис представила полицейский участок. Она была в полицейском участке один-единственный раз, когда кто-то помял ее припаркованную машину. Ей запомнилась лишь дубовая стойка золотистого цвета, такая высокая, что она не могла заглянуть через нее, и яркий свет ламп на потолке. Она представила Стива, стоящего у такой стойки.

– Так как насчет залога? – услышала она в трубке его голос.

– Это зависит от тебя, – ответил Тео. – Обещай покончить с этим раз и навсегда.

– Никаких обещаний.

– Так. Ни малейшего уважения к стране, дающей тебе образование?

– Эта страна не дает мне ровным счетом ничего.

– Она дала тебе все, что у тебя есть, черт возьми! Свободу…

– Какую свободу? Наживаться на производстве напалма?

Тео наконец взорвался.

– Господи Боже мой! Айрис поспешила вмешаться:

– Стив, не спорь с отцом. Сейчас не время для этого.

– Ты права. Да и в любом случае они хотят, чтобы я кончал разговаривать, эти фашисты. Так будет залог или нет?

– Фашисты? Ты, должно быть, совсем рехнулся, – заорал Тео.

Где-то вдалеке Айрис слышала голоса, телефонные звонки и звук, похожий на звук передвигаемого по полу стула. Теперь она представила Джимми, стоящего в этом участке. Как несправедливо, что его впутали в эту историю, что на его еще детские плечи легла такая ответственность.

– Стив, – умоляюще проговорила она, – не говори того, о чем потом пожалеешь. Образумься и разберись во всем.

– Я же сказал, они требуют, чтобы я освободил телефон.

– Очень хорошо, – вновь вступил в разговор Тео, – я еще раз прошу тебя. Обещай мне бросить все это. Тогда я поговорю с сержантом и выясню, что делать. Только дай мне честное слово.

– Не могу, – ответил Стив.

Айрис охватила паника. Неужели Тео бросит мальчика на произвол судьбы?

– Позвони, когда передумаешь. А сейчас передай трубку брату.

Раздался голос Джимми:

– Па, нам больше не разрешают занимать телефон. Здесь полно народу и…

Послышался щелчок.

Айрис бросилась назад в гостиную. У телевизора был выключен звук, но на экране по-прежнему мелькали какие-то фигуры. Тео стоял, держа в руке телефонную трубку, уставясь на экран.

– Ну вот, дожили, – сказал он.

– Ты не собираешься помочь ему? Не собираешься?

– Знаешь что? Я делал все, что мог. Я старался быть хорошим человеком, хорошим отцом, старался изо всех сил. Но я не святой, и моему терпению есть предел. Я дошел до предела. Здесь. Сейчас. В эту самую минуту.

– Но ты не можешь! Что с ним станет? Ты не можешь!

Тео вглядывался сквозь стеклянную стену в жаркую, светлую летнюю ночь.

– Я помню день его бар-мицвы, о, я очень хорошо его помню. Все происходило в этой же комнате. Я тогда не смог его понять и сейчас не могу.

– Не вспоминай об этом, Тео. Это давно прошло и забыто.

– Я не забыл.

– Но он же арестован. Арестован!

– Вместе с такими же, как он, Айрис. Сошедшими с ума молокососами.

Тео выглядел больным. Айрис смотрела, как он пошел на кухню, затем услышала шум льющейся воды и звяканье стакана. Спокойствие, сказала она себе, сохраняй спокойствие. И ему дай успокоиться. Он наверняка перезвонит в Чикаго и выяснит, что надо делать.

К тому моменту, когда Тео вернулся из кухни со стаканом в руке и сел, она взяла себя в руки и заговорила с ним тихим ровным голосом, таким ровным, словно она только что выгладила его, как гладят мятую юбку.

– Это известная истина. В погоне за идеалами люди подчас отрываются от реальности. – И, так как муж молчал, продолжила: – Мир стал таким сложным. Угроза призыва, проблемы конкуренции, поиска своего места…

Тео поднял руку.

– Пожалуйста, избавь меня от популярной лекции по психологии.

– Это не лекция по психологии. Это правда. Ты вырос в другом, более упорядоченном мире. Да, тогда были войны…

– О да, парочка каких-то там мировых войн и Гитлер впридачу…

– Я говорю о временах до Гитлера. Ты должен признать, что жизнь тогда была другой. Отец – глава семьи, мать отвечала за дом, дети их слушались. Я не говорю, что тогда было лучше, но проще. Сейчас все так неустойчиво, и все эти разводы… – Она говорила довольно бессвязно, она просто умоляла.

– Но мы же не разведены.

– Есть и другие факторы. Он старший сын. Может, он сам к себе предъявляет слишком большие требования, может, он слишком быстро повзрослел. – Айрис говорила быстро, боясь, что муж ее прервет. – Все это очень сложно. Я читала… ну да ты сам врач, мне не нужно объяснять тебе…

– Да, конечно, если очень постараться, можно оправдать все что угодно. Слова. Избитые слова, лишенные смысла.

Пока мы так разговариваем, подумала Айрис, что-то там происходит в Чикаго? И в жаркую летнюю ночь она задрожала, как от холода.

– Со дня бар-мицвы… – начал Тео.

– Ради Бога, не вспоминай про это снова.

– Я могу вспомнить массу других вещей, если тебе так хочется.

– Ну спасибо, спасибо тебе огромное, – ответила она с горьким сарказмом. – Но не утруждай себя и не приводи мне примеры из прошлого, не напоминай, что было в прошлом году, в позапрошлом, в позапозапрошлом. Сделай одолжение и скажи, что ты собираешься сделать сейчас.

– Я уже сказал – ничего. Если ты как следует подумаешь, ты поймешь, что это самое разумное и полезное. У меня осталась слабая надежда, что столкновение с суровой действительностью приведет его в чувство.

– Не могу поверить, что ты оставляешь его без помощи. Какой же ты жестокий. Жестокий!

– Вот как, Айрис? Я, значит, жестокий. Думай, что ты говоришь.

– В настоящий момент – да, жестокий. Ты даже не хочешь понять, что, в принципе, эти ребята правы, хотя действуют они не самыми похвальными методами.

– Выражать свои взгляды нужно голосованием, незачем швырять дерьмо в лицо другим людям. Своей тактикой они доведут страну до взрыва. А когда не будет закона и порядка, тогда что? Я тебе скажу что: распоясавшаяся толпа, угроза личной безопасности любого гражданина. Не защищай их. Я видел такие толпы в Австрии, ты – нет.

– Но это же совсем другое дело. Как ты не понимаешь? – Она уже кричала. – Я сама поеду в Чикаго. Если ты не хочешь, поеду я.

Почувствовав вдруг прилив энергии, она бросилась было наверх за сумкой и жакетом. Она поедет в аэропорт, дождется первого утреннего рейса. Черт с ним, с Тео. Что он за отец? Затем, вспомнив кое о чем, остановилась.

– Мне нужны деньги. Своих мне не хватит. Вместо ответа он вывернул карманы и вытряхнул на стол содержимое бумажника.

– Две десятки, пятерка и три доллара. Если хочешь, возьми их, – холодно проговорил он.

– И это все, что у тебя есть? В этом доме никогда нет денег.

– Верно. Не успеваю я их заработать, как они тут же исчезают.

– Это не моя вина. Не я швыряюсь деньгами, как пьяный матрос. Я хожу в юбке, купленной пять лет назад.

– Не изображай из себя мученицу. Никто не просит тебя ходить в старой юбке.

Идиотским образом они затеяли какой-то бессмысленный, не имеющий отношения к делу спор.

– Тогда я возьму машину и поеду к маме. До Беркшира я доберусь за три часа, возьму у нее денег и утром вылечу из Бостона.

– Ничего подобного ты не сделаешь. Не втягивай в это свою мать. О чем ты только думаешь? Хочешь напугать ее до смерти и испортить ей первый после смерти отца отдых?

Тео схватил Айрис за руку, она вырвалась, задев при этом локтем вазу с цветами. Вода, осколки, мокрые цветы – все оказалось на светлом ковре. Айрис расплакалась. Не то чтобы ей было жалко ковра, она вообще не слишком дорожила вещами, просто это стало последней каплей. Она рухнула в кресло.

– О Господи, о Господи, что же с нами будет?

Тео принялся за уборку. Он отлично знал, что нужно делать – принес из чулана тряпку и осторожно промокнул лужу, не давая ей растечься, затем собрал в газету осколки.

– Антуриум, – ворчал он, – ненавижу эти цветы, черт бы их побрал. Мне все надоело – проблемы, дети, слезы… Неужели на земле нет уголка, где мужчина мог бы хоть немного отдохнуть?

Айрис постаралась взять себя в руки.

– Тео, в последний раз прошу тебя, будь благоразумным. Давай вести себя как нормальные люди. Пойдем с утра в банк, потом полетим в Чикаго.

Он поднял голову.

– Даже если бы я и хотел, я не могу. Утром две операции, и я не могу отложить их из-за выходок моего идеалиста-сына.

Она резко встала. Стул зацепился за угол ковра и отлетел к столу. Стоявшая на столе лампа закачалась и упала.

– Я этого не вынесу, – простонала Айрис. – Я совершенно разбита.

– Я тоже не вынесу, – ответил он.

Тео пошел на кухню выбросить разбитую лампу и мокрую тряпку. Вернувшись, он увидел, что Айрис, скорчившись, сидит на стуле, уставившись на темное пятно на ковре.

– Я уйду на некоторое время, – холодно проговорил он, уже полностью овладев собой. – Думаю, так будет лучше для нас обоих, а то мы буквально бросаемся друг на друга.

– Иди, – откликнулась она.

– В клинике у меня куча неподписанных счетов. Посмотрю их, а заодно и соберусь с мыслями. Заснуть здесь сегодня мне все равно не удастся.

– Иди, – повторила она. Дверь за ним захлопнулась.

* * *

Верх в машине был откинут, но ночь была такой душной, что легкий ветерок, обдувавший лицо, не приносил прохлады. Тео выпрямился и попытался еще раз оценить ситуацию. Да, он поступил правильно. Пусть мальчик побудет в неизвестности денек-другой; потом он попросит своего адвоката позвонить в Чикаго и выяснить, что к чему. Да, так, пожалуй, будет лучше всего.

Но, Боже, помоги Стиву! Боже, помоги нам всем. Последние два года такие тяжелые – все эти неприятности со Стивом, смерть отца Айрис. Она была очень близка с отцом. Сердце его вдруг исполнилось нежности и жалости к Айрис: она выглядела такой потерянной, скорчившись на стуле с опухшим от слез лицом. Может, ему не стоило уезжать. Мелькнула мысль развернуться и поехать назад, но Тео отогнал ее. Измученные, измотанные люди всегда начинают упрекать друг друга, предъявляют друг другу какие-то глупые претензии, не имеющие никакого отношения к непосредственной причине их страданий. Им обоим лучше немного остыть.

Он запарковал машину на стоянке перед длинным двухэтажным зданием. Свет в этот час горел лишь в окне кардиологического кабинета. Кто-то, видимо, засиделся за работой, используя время, когда не отвлекают ни люди, ни телефонные звонки.

А может, светящееся окно объясняется иначе. Может, это врач развлекается с медсестрой, той, с многообещающим взглядом. Он бы не удивился. Видеть такую красотку перед собой каждый день!

…Его шаги гулко отдавались в тишине пустынного коридора. Сзади открылась дверь, и чистый приятный голос окликнул:

– Привет! Тоже вкалываете сегодня? Накрашенные персикового цвета помадой губы изогнулись в улыбке. Белый халат выглядел абсолютно свежим несмотря на удушливую, влажную атмосферу.

– Вам бы не помешало выпить чего-нибудь холодненького, – заметила она.

– А у вас случайно ничего не найдется?

– Фруктовый напиток. Сама делала. Очень приятный, кисленький такой и немного терпкий.

– Звучит заманчиво.

– Я как раз собиралась гасить здесь свет, но вы можете взять термос с собой, утром отдадите.

– Это очень любезно с вашей стороны, но мне бы не хотелось лишать вас термоса.

– Возьмите. Он мне сегодня не понадобится.

Тео прошел к себе в кабинет, а через пару минут появилась она с термосом в руках. Поставив термос на письменный стол, налила ему в стакан напиток.

– Вот. Пейте на здоровье. А мне пора. – И добавила после паузы: – Сегодня был такой длинный день. И еще эта ужасная жара.

В свете лампы в ее светло-каштановых волосах поблескивали белокурые пряди. Это, конечно, работа парикмахера, но выглядело все равно очень привлекательно. Поскольку девушка не уходила, Тео, решив, что молчать было бы невежливо, спросил, часто ли она задерживается так поздно.

– Нет, раз в несколько месяцев, когда необходимо привести в порядок все бумаги и счета. Вообще-то, работы всегда много, но платят хорошо, так что жаловаться па большую нагрузку мне вроде бы и неудобно.

– Вашему шефу повезло.

Он сам смутился, сказав эту банальную фразу, но почему-то в ее присутствии слова не шли на ум. Он молча смотрел на нее и, хотя друг от друга их отделял письменный стол, он ощущал аромат ее духов. Это не был один из тех сладких восточных ароматов, которые, предположительно, должны возбуждать мужчин, а легкий нежный запах, похожий на запах гигиенической пудры и неизмеримо более волнующий. Отглаженный халат сверкал белизной и обтягивал фигуру как раз в нужных местах. Наверное, она хорошо сложена, а кожа гладкая и упругая, как натянутая резина. Усилием воли Тео отогнал эти мысли.

– Я даже не знаю, как вас зовут.

– Элис. Элис Мередит.

– Какое старомодное имя. В наши дни не часто встретишь девушку по имени Элис.

– Такое имя придает мне пикантность, вы не находите? Но вообще-то я современная девушка.

– Это я заметил, – ответил Тео.

Они изучающе смотрели друг на друга, он – откинувшись в кресле, она – облокотившись о книжную полку.

Современная девушка. Это уж точно. Он ждал, что она скажет дальше.

– Вы много работаете, да? – спросила она. – У вас усталый вид.

И ты бы выглядела усталой, подумал он, если бы у тебя дома происходили такие сцены, как у меня сегодня вечером. На секунду он представил себе залитое слезами лицо Айрис, и на душе у него стало муторно. Одному Богу известно, что еще случится в ближайшие дни. Возможно, несмотря на все свои возражения, ему все-таки придется полететь в Чикаго и провести там несколько часов, занимаясь изматывающим, унизительным делом.

– Я слышала, вас собираются назначить главным хирургом.

– Это только слухи. – Тео постарался произнести это равнодушным тоном.

– Вы слишком скромны.

– Я бы этого о себе не сказал.

– Ну, зато другие так говорят.

Мяч летал над сеткой от одного игрока к другому. Он продолжил игру.

– Кто говорит? Кто «все»?

– Мое начальство. Люди. Все.

– А вы со всеми обо мне разговариваете?

– А что, вы против?

– Нет, не против.

– Я обратила на вас внимание в первый же день моей работы здесь.

– Я заметил, что вы обратили внимание. Когда же, где и как кончится эта игра?

– Правда? Тогда почему вы никак этого не показали?

Этот мяч он пропустил. В самом деле, почему? Не говорить же ей, что он принял решение хранить верность жене? Нет, конечно.

– Возможности не представилось, – ответил он.

– Возможности? Ну, возможности нужно создавать самому, разве не так?

– Так, пожалуй.

Скорее всего, она живет в одном из этих новых домов с садиками за рекой, подумал он. Квартирка небольшая, ест на кухне, и у нее всегда приготовлено что-нибудь вкусное. В гостиной удобные кресла, хороший проигрыватель и покой – никаких детей, никаких волнений. Жизнь человека одинокого, не имеющего ни перед кем никаких обязательств. А у него – рыдающая жена, сын-бунтарь и бесконечные счета. И при этом утром нужно быть хорошо отдохнувшим, спокойным и собранным, иначе как он сможет войти в операционную и взять в руки скальпель. Покой. Как же это здорово – покой!

У Штерна вдруг свело шею от боли. Он потянулся рукой к больному месту, намереваясь помассировать его, прогнать боль. Девушка наблюдала за ним.

– Вы выглядите» вконец измотанным. Нервы, да? Смущенный тем, что обнаружил перед ней слабость, он опустил руку.

– Ничего страшного. Так, мышечный спазм. В нашей профессии такое случается время от времени.

– Хотите, я помогу вам? Я хорошая массажистка. Правда. Я все-таки медсестра. Только пиджак снимите, не могу же я вас массировать через пиджак. Теперь расстегните воротник и откиньтесь в кресле.

Пальцы у нее были умелыми и сильными. Он сразу же испытал огромное облегчение, словно она развязывала нервные узлы, посылавшие болевые сигналы в плечевые мышцы и вниз вдоль позвоночника. Он слегка застонал от удовольствия.

– О, спасибо. Это здорово. В самом деле здорово.

– Если вы ляжете лицом вниз, будет еще лучше.

Он перехватил ее взгляд: она смотрела через приоткрытую дверь на большой кожаный диван в задней комнате, служившей ему библиотекой; там же он хранил все свои записи. Несколько коротких мгновений с Тео происходило нечто странное. Ему казалось, что он со стороны наблюдает за всем этим. Его мозг словно разделился на две части, функционирующие независимо одна от другой: одна часть, зная, что сейчас произойдет, воспринимала это как должное, в другой билась мысль, что этого ни в коем случае нельзя допустить. Затем все пошло по извечному сценарию. Тео встал, подошел к дивану и лег лицом вниз.

Девушка стала нарочито медленно раздеваться, доведя его почти до исступления. Сначала он увидел прямую гладкую спину, покрытую золотистым загаром, с тоненькой белой полоской от бикини, потом округлые бедра, безупречной формы груди и плоский упругий живот.

Он повернулся на бок, освобождая для нее место, и она, теперь уже торопливо, легла рядом и прижалась к нему всем телом. Они с какой-то лихорадочной жадностью и поспешностью набросились друг на друга. Не было ни ласк, ни нежных слов, лишь грубая откровенная похоть, и все кончилось слишком быстро.

– Ты был великолепен, – улыбнувшись, сказала она.

Он пробормотал что-то неразборчивое.

Говорят, что после сексуальной близости мужчина всегда испытывает смутную печаль, но это неверно. Бывает, что, израсходовав свою страсть, ты чувствуешь сладкое умиротворение. Сейчас этого не было. Он посмотрел ей в лицо: глаза, лишенные глубины, механическая улыбка. В конце концов, они ничего не значили друг для друга.

Он встал, привел в порядок одежду и стал ждать, скрывая нетерпение и какое-то уныние, пока она тоже оденется и подкрасит губы своей персикового цвета помадой.

Глядя на него в зеркальце, она объяснила:

– Я иду домой, но кто знает, вдруг встретишь кого-нибудь по дороге. С ненакрашенными губами я чувствую себя голой.

Она мне даже не нравится, подумал Тео и вздрогнул: кто-то застучал в дверь. Элис застыла с расческой в руке.

– Что за черт… – начала она.

– Тише, пожалуйста.

Стук, настолько громкий, что его можно было услышать и через три комнаты, не прекращался. На лице Элис появилось испуганное выражение.

– Кто это может быть, как ты думаешь?

– Не знаю.

Неужели Айрис приехала сюда среди ночи? Нет, невозможно, решил он. Она бы не поехала одна так поздно. Дожидалась бы, пока он вернется, чтобы высказать то, что не успела до его отъезда. Нет, это не Айрис. Наконец стук прекратился. Прошло пять минут, десять. Все было тихо. Тео вздохнул с облегчением.

– Какая-то ошибка. Это не грабитель, тот бы не стал стучаться. Может, кому-то срочно понадобилась медицинская помощь. Увидели свет в окне и решили попытать счастья. Пойдем. – И добавил, увидев, что она колеблется: – Я выйду первым, посмотрю что к чему. Если все спокойно, я тебя позову.

На стоянке он увидел лишь две машины – Элис и свою собственную, стоявшие у самого входа. Вернувшись в кабинет, он выключил свет и повел Элис по коридору, повторяя про себя, что отныне ни за что не будет приезжать в клинику по ночам. Можно попасть в очень неприятную ситуацию. Он испытывал гнев и стыд, удивляясь происшедшей в нем перемене: в былые времена он сразу же выбросил бы подобный эпизод из головы, словно его и не было.

Он подождал, пока Элис открыла машину и уже собирался пожелать ей спокойной ночи, когда она обернулась и, обняв его за шею, поцеловала долгим поцелуем.

– Ты чудесный, и все было изумительно, – прошептала она.

И тут их ослепил свет фар – какая-то машина, появившаяся неизвестно откуда, пронеслась мимо и, завернув за угол, исчезла.

– Вот это нервы! – вскрикнула Элис. – Ну, счастливо. Увидимся.

– Обязательно. Спокойной ночи.

Ни за что, подумал он про себя, если я замечу тебя первым. Его недовольство собой усилилось. Какого черта он позволил себе такое?!

После того как дверь за Тео захлопнулась, Айрис долго плакала. Но в конце концов она преисполнилась отвращения к самой себе. Что за жалкое зрелище она являет, сидя скрючившись в кресле с поджатыми ногами и скомканным мокрым носовым платком в руке. Она встала, умылась холодной водой, подкрасилась, причесалась и мысленно подвела итог случившемуся вечером.

Оба они были вне себя и начали ссориться как раз в тот момент, когда им следовало поддерживать друг друга. Сейчас она упрекала себя за то, что потеряла над собой контроль. Если подумать, может, Тео и прав. Он ведь любит Стива ничуть не меньше, чем она. Одиннадцать, а он еще не вернулся. А через несколько часов ему предстоит заниматься делом, требующим собранности и внимания. Да, подвергать нервы мужчины таким колоссальным нагрузкам – слишком жестоко. У нее возникла непреодолимая потребность сказать ему о своей любви, уверить в том, что они всегда будут вместе и ни Стив, ни кто другой не разъединит их.

Она начала набирать номер клиники, но положила трубку, подумав, что в такой час Тео не будет снимать трубку. Он пошел туда, чтобы побыть одному. Она спустилась в гараж, завела машину и поехала в клинику, мысленно рисуя картину того, как подойдет к Тео и обнимет его.

На стоянке оказались две машины. Здание было темным, и лишь в окне кабинета Тео мерцал слабый свет. Должно быть, он работал в библиотеке и горела всего одна лампа. Мысль о том, как он сидит там в этот поздний час один со своими тревогами, наполнила ее печалью. Она вошла в здание и постучала в дверь его кабинета.

Никто не отозвался, и она постучала сильнее, а потом подергала ручку двери. Странно, что в этой мертвой тишине он не услышал ее громкого стука. Ее охватил страх: вдруг ему стало плохо, вдруг на него напали. Может, ей следует позвать кого-нибудь на помощь или даже позвонить в полицию?

Она вернулась на стоянку. Машина его была там, новый «мерседес» кремового цвета. Если бы на него напали, то уж наверняка угнали бы такую дорогую машину. И, кстати, что это за машина стоит рядом. Похоже, она принадлежит женщине – недорогой марки, но броская нежно-голубого цвета. Значит, в здании есть еще кто-то.

Она села в свою машину и, отъехав к дальнему концу стоянки, остановилась под густым деревом и выключила фары. Страх, которому не было названия, сковывал ее, лишая способности действовать. Она не решалась звонить в полицию, хотя и знала, что должна это сделать. Вдруг случилось что-то ужасное?.. Да, она должна немедленно ехать в полицию.

В этот момент свет в кабинете погас. Спустя несколько секунд в дверях появился Тео с женщиной. Они подошли к нежно-голубой машине и что-то сказали друг другу. Потом женщина – молодая, стройная, в белой сестринской униформе – обняла Тео за шею и поцеловала его в губы. На мгновение сердце у Айрис остановилось. Затем забилось снова, заколотилось с такой силой, словно хотело вырваться из груди. Дальше она действовала в приступе безумия. Включив на полную мощность фары, нажала на акселератор, мотор взревел, машина резко рванулась с места и на двух колесах свернула за угол.

Негодяй! Негодяй! В ночь, когда на них свалилось такое несчастье, он был в этой задней комнате, где горела лампа, где был кожаный диван, где на полке стояла фотография Айрис с детьми, и он мог смотреть на них, лежа на какой-то потаскушке, ворующей чужого мужа… О, у него в кабинете повсюду расставлены их фотографии, и эта фотография Айрис с Лаурой в одинаковых ситцевых платьях с набивным рисунком в виде веточек перед клумбой с розовыми азалиями – Лауре тогда было шесть – тоже там… может, на нее он и смотрел, лежа… негодяй!

Он вполне мог спланировать это заранее и сегодня только притворился, что едет в клинику, чтобы немного успокоиться… Не держи она руки на руле, она бы сжала их в кулаки. Итак, это произошло. Подозрения, за которые она так Часто и так жестоко упрекала себя, от которых пыталась избавиться, все-таки оправдались.

«Ревность, – предупреждала мама, – это яд, который медленно отравляет все твое существо». Ну что ж, пусть яд проникнет в кровь, вкуси его черно-зеленую горечь. Вкуси ее!

Да, подумала она, сейчас я безумна. Но это безумие не лишит меня хитрости, это безумие женщины, жаждущей мщения и способной вынашивать планы мести. Не будет никаких слез, никаких признаков слабости… на сей раз – только решимость и холодная месть.

Вернувшись домой, она прошла в ванную и закрыла дверь. Наполнив ванну водой, легла в нее, но не для того, чтобы вымыться. Лежала абсолютно неподвижно, а в голове бешеным вихрем кружились мысли. Она была в такой ярости, что даже не испытывала боли. Позже, она знала, боль придет и будет рвать ее на части, но сейчас она думала лишь о том, как отомстить, как причинить боль ему, не показывая собственного страдания. Для этого еще будет время… более подходящее время…

Он стучал в дверь, дергал ручку.

– Айрис! С тобой все в порядке? Почему дверь заперта?

– Потому что мне так захотелось, – процедила она.

– Айрис, я знаю, ты все еще сердишься, но разве ты не слышала телефонный звонок? Есть новости.

– Да?

– О Стиве. За него внесли залог. Я как раз шел из гаража, когда зазвонил телефон. Это был Джимми.

Айрис вылезла из ванной и завернулась в полотенце. Она не собиралась появляться перед мужем голой сейчас, когда он только что вернулся от другой голой женщины. Затем открыла дверь.

– Ну?

– Джимми говорит, это один из профессоров, тот самый Пауэрс, будь он проклят, хотя на сей раз нам надо его благодарить. Не знаю, у меня в голове полная неразбериха. Он, вроде бы, внес залог за целую группу ребят. Как бы там ни было, Стива отпустили, и он возвращается в университет.

– Слава Богу! Ну а дальше что? Ты знаешь? – Она говорила ровным, без эмоции голосом.

– Джимми, ну и голова у этого парня, все разузнал. Он говорит, Стиву надо вернуться в Чикаго. Ему придется заплатить штраф, он получит строгое предупреждение и…

Все это Айрис пропустила мимо ушей. Детали не имели значения. Главное – Стив на свободе. Тео сел и снял ботинки.

– Боже, что за день! Что за вечер! Наш Джимми такой молодец. Мне мучительна мысль о том, что на него столько свалилось из-за Стива. Рано ему брать на себя такую ответственность. – Тео чуть не плакал. – Ну, Стив более или менее выпутался из неприятностей, во всяком случае, до поры до времени. – Он посмотрел на Айрис, все еще завернутую в полотенце. – Теперь-то ты должна воспрять духом.

– Я бы чувствовала себя значительно лучше, если бы залог внес отец мальчика, а не чужой человек.

Он вздохнул.

– Мне жаль. Жаль, что все так получилось.

– Правда? Что «все»?

– А ты как думаешь? Жаль, что это вообще случилось, что мы весь вечер наскакивали друг на друга. Но мы со всем справимся, все будет хорошо.

Он улыбнулся ей знакомой улыбкой. Легкая мечтательная улыбка, которая нравится всем женщинам. Она попала под обаяние этой улыбки в первую же их встречу в доме ее родителей.

– Что ты стоишь там? Пойдем спать, Айрис. Нам необходим отдых.

Но сейчас, защищенная броней своей ярости, она про себя издевалась над ним. Устал? Еще бы, ты, должно быть, израсходовал массу энергии за сегодняшний Вечер. Лжец. Лжец! Я заставлю тебя страдать, и ты никогда не узнаешь почему, не узнаешь до тех пор, пока я сама не пожелаю сказать тебе.

И она не прольет при нем ни одной слезинки, что бы ни творилось у нее на душе. А какие только страхи ее не терзали: что у него давно роман на стороне, что он все время притворялся, занимаясь с ней любовью, что в один прекрасный день он с виноватым видом с жалостью в голосе попросит у нее развода. Да, вполне возможно, он бросит ее. Такое происходит постоянно.

– Когда ты намерена начать разговор со мной? – спросил Тео после четырех дней молчания.

– Я дам тебе знать, когда буду к этому готова.

– По моей просьбе одна адвокатская контора связалась с Чикаго. Все оказалось не так уж страшно. Стив находился с теми, кто просто маршировал по улице, мешая движению транспорта, ничего больше! Ему вынесут порицание и оштрафуют. Штраф я заплачу.

– Поздравляю! – ответила она.

– Айрис, это на тебя не похоже. Почему ты так ко мне относишься?

Она холодно взглянула на его губы, губы, которые целовали другую женщину, потом посмотрела на руки, ласкавшие эту женщину, ее груди, ее… Это было начало спуска по скользкому склону горы, у подножия которой притаилась ненависть. Тео и Айрис возненавидят друг друга. Такое тоже вполне возможно.

Все утро она бесцельно бродила по дому. Лицо Пирл ничего не выражало, и это-то и выдавало се любопытство. Может, Айрис испытала бы облегчение, рассказав обо всем Пирл, но та – неподходящий человек для исповеди. Подходящего вообще не было. Друзья отпадали, потому что ни в коем случае нельзя было подрывать репутацию Тео, хотя бы ради детей. Маму не следует обременять подобным признанием, да и потом в качестве совета она предложит кучу банальностей. Только папа мог бы помочь, но его больше нет с ней.

Не в силах ничем заняться, Айрис вышла во двор. Стояло чудесное утро, одно из тех, которые навевают на вас легкую грусть уже потому, что природа дарит их так редко: голубое небо, чистое и прозрачное как дорогой фарфор, влажный блеск густой листвы, прохладный воздух, легкие дуновения ветерка. Пирл позвала ее к телефону: – Доктор на проводе, миссис Штерн.

– Я звоню, – с формальной вежливостью проговорил Тео, – чтобы сообщить тебе, что меня назначили главным хирургом.

Это было признанием его заслуг и завидным достижением для человека в середине четвертого десятка. Такое событие необходимо отпраздновать, но она не сможет отдаться этому празднованию всей душой.

– Это замечательно, – ответила она так же вежливо.

– И это все, что ты можешь сказать? И таким равнодушным тоном?

– Жаль, что тебе не нравится мой тон. Я сказала, что замечательно, что же еще?

– Ну, если тебе ничего больше не приходит в голову, тогда не важно. В клинике устроят торжественный вечер с танцами, на нем и объявят о моем назначении. Думаю, ради такого случая тебе надо выглядеть как можно лучше.

Так же, как твоя шлюха, вертелось у нее на языке, но вместо этого она сказала:

– Большинство находят, что я и так хорошо выгляжу.

– Я имел в виду новое платье, ничего больше.

– Очень хорошо, – отчеканила она, – я закажу новое платье.

В магазине было затишье, которое обычно наступает в конце лета, когда осенние модели только начинают поступать, поэтому Леа (для покупателей ее имя звучало именно так) уделила Айрис все свое внимание. Все стулья и вешалки в просторной жемчужно-серой примерочной были заняты: роскошные шелковые, гипюровые, атласные вечерние туалеты, твидовые костюмы, платья из французского трикотажа, свитеры ручной вязки.

Айрис со всех сторон осматривала себя в зеркальных стенах. На ней было черное гипюровое платье с широкими оборками по всей длине – от низкого выреза до пола; юбка украшена голубыми атласными бантиками; такие же бантики скрепляли у локтя широкие, замысловатого фасона, рукава. Она улыбалась своему отражению. Она разрумянилась, широко открытые глаза блестели от удовольствия, и лишь в глубине их затаилась горечь, почти незаметная для постороннего человека.

– Оно вам очень идет, – сказала Леа. – Но и платье цвета лаванды чудесно на вас смотрится. Трудный выбор, правда?

– Нет. Я возьму оба.

– О, – протянула Леа, придав этому междометию выражение восклицания и вопроса одновременно.

– Вы, кажется, удивлены?

– Нет, нет, что вы. Я рада, что снова вижу вас в своем магазине. Вы давно у меня не были, хотя ваша мама наведывается регулярно. Как она поживает?

– Неплохо. Но отец умер.

– Я не знала. Как жаль. Ваша мать чудесная женщина. Не думает о переезде?

– Нет, она любит свой дом.

Эта модная хитрая женщина задавала слишком много вопросов. Из-за ее любопытства Айрис и не любила приходить сюда. Но такая уж у нее манера поведения, воспитанной ее не назовешь, видимо, иначе она не может. Зато в ее магазине лучший выбор – тут возразить нечего.

– Я подумала… многие вдовы уезжают во Флориду, – заметила Леа, и так как Айрис ничего не ответила, добавила: – По-моему, к этому платью прекрасно подойдет бледно-голубой атласный шарф; его можно накинуть на плечи, если вдруг станет прохладнее, или перекинуть через руку – впечатление будет потрясающим.

– Пожалуй, – согласилась Айрис.

Она растрачивала целое состояние. Бежево-розовый кашемировый костюм, голубое платье из джерси, три свитера, клетчатый твидовый жакет, платье из белого шелка в полоску и два вечерних платья обойдутся в несколько тысяч долларов, не меньше. Но она не собиралась утруждать себя подсчетами. Пусть Тео заплатит. Сам-то он тратил деньга, как пьяный матрос. Бог его знает, сколько он выбросил на эту свою шлюху.

– Пройдите в зал, посмотрите на шарфы. Кроме того, мы недавно получили изумительные итальянские сумочки.

В это удушающе-жаркое утро покупателей в магазине было меньше, чем продавцов. Собственно, кроме Айрис там был всего один покупатель – мужчина, выбиравший что-то у прилавка.

Леа накинула на плечи Айрис голубой шарф. На его фоне ее чернью глаза, алые губы и белая шея казались еще ярче.

– Видите, что я имею в виду, – сказала Леа.

– Да. Это великолепно.

Айрис рассматривала себя в большом, в человеческий рост, зеркале. Удивительно, как кусок ткани может изменить внешний вид женщины. Ее лицо и фигура остались прежними, и все же ЧТО-ТО в них изменилось. Лицо было полно жизни, оно сияло. Какие бы чувства ни вдохнули в се лицо эту жизнь – гнев, решимость, отчаяние, или все они вместе взятые – но оно утратило свое обычное спокойно-серьезное выражение, стало одухотворенным и страстным.

Затем она встретилась в зеркале взглядом с мужчиной у прилавка. Он даже не пытался сделать вид, что взглянул на нее случайно. Она опустила глаза, перебирая тонкую бахрому на конце шарфа, потом снова подняла их – мужчина по-прежнему смотрел на нее. Прошло не больше трех-четырех секунд, и Айрис опять отвела глаза, но за этот короткий промежуток времени она успела понять две вещи. Во-первых, мужчина смотрел на нее с явным одобрением, и, во-вторых, это был такой же взгляд, каким Тео, бывало, смотрел на других женщин, взгляд, который она старалась не замечать.

– Разумеется, я возьму его, – повернулась она к Леа.

– Осмелюсь заметить, – вмешался мужчина, – вы прелестно выглядите.

– О, спасибо, – мило улыбнулась Айрис и вернулась в примерочную с чувством одержанной победы.

Мужчина разговаривал с кем-то в зале.

– Вы не поверите, – говорил Он, – но Европа буквально помешалась на американском Западе. Сегодня я купил очаровательную маленькую акварель – изображение индейской женщины племени навахо. – Голос был глубоким и сочным, с каким-то неопределенным акцентом, непохожим на акцент Тео, по которому сразу можно было узнать австрийца. – Мне надо сделать подарок другу в Женеве.

– Вы настоящий Санта-Клаус, – отметил молодой женский голос, в котором звучали игривые нотки. Айрис узнала голос Люси, молодой женщины, которая, судя по всему, была партнершей Леа.

– Да, сегодня и вам на меня жаловаться нечего, так ведь? Но если говорить серьезно, когда много путешествуешь, приходится часто пользоваться гостеприимством других людей, во всяком случае, там, где у меня нет собственной квартиры, и подарки – единственное, чем я могу за него отплатить.

– Вопрос в том, есть ли такие места, где у вас нет квартиры. Вы, кажется, покупаете еще один дом?

– О, небольшой домик в горах. Это будет мое швейцарское убежище, в котором я буду отдыхать от суеты больших городов и праздных толп Ривьеры. Не убирайте, пожалуйста, этот шарф. Я его тоже возьму.

Айрис вышла из примерочной как в тот момент, когда мужчина тоже собрался уходить.

– Заходите завтра, – сказала Леа, – завтра мы получим белую сумочку, о которой вы спрашивали. Ваши покупки доставят в «Уолдорф». Всегда рада видеть вас в своем магазине, мистер Джордан. И вас, миссис Штерн, – добавила она, обращаясь к Айрис.

Оказалось, что Айрис по пути с мистером Джорданом. Они остановились на углу улицы, дожидаясь зеленого сигнала светофора; Джордан заметил, что делать покупки «У Леа» всегда очень приятно, потом добавил:

– Мне только что пришло в голову, что вас мог обидеть мой комплимент. Прошу меня извинить, я не хотел вас задеть.

– Нет, нет, вы были очень любезны.

Фу, какой ходульный ответ, подумала она, смутившись. И смутилась еще больше, увидев в стекле витрины отражение самой себя рядом с незнакомым мужчиной.

Он был интересный мужчина, хорошо сложенный, хорошо одетый. Густые ухоженные волосы, прекрасные зубы, строгие золотые запонки. Забавно, мелькнула у нее мысль, я фиксирую все эти внешние детали, пытаясь составить о нем какое-то представление, а он, должно быть, делает сейчас то же самое. И она порадовалась тому, что надела сегодня свое лучшее летнее платье из черного льна, выгодно подчеркивавшее ее тонкую талию и оставлявшее открытыми красивые округлые плечи.

– В Нью-Йорке лето как в тропиках, – прервал ее размышления голос Джордана.

– Да, я рада, что живу за городом.

– А где вы живете?

– Вестчестер. – И испугавшись, как бы такой короткий ответ не прозвучал грубо, добавила: – Я приехала на машине. Оставила ее на стоянке недалеко от Третьей авеню.

Они перешли через Парк-авеню и направились к центру. Его покупки должны доставить в «Уолдорф», значит, он там остановился, подумала Айрис.

– Я остановился в «Уолдорфс», – сказал Джордан. – Собирался купить небольшой дом, чтобы было где жить, когда я бываю в Нью-Йорке, а я провожу здесь ежегодно месяца по два, но сделка не состоялась, так что я снял квартиру в «Уолдорф-Тауэрсе». Вам доводилось бывать в квартирах «Тауэрса»?

– Нет, у нас… у меня не много знакомых в городе. Мы… я не часто выезжаю. С четырьмя детьми, знаете ли…

Она замолчала, почувствовав, как неуместно все это звучит. Но он, видимо, не придал этому значения и продолжал:

– По мне, лучшего и желать нельзя. Может, я куплю эту квартиру, пусть будет моей постоянной нью-йоркской резиденцией.

Айрис хотелось сказать что-нибудь остроумное, и в то же время она задавала себе вопрос, зачем ей вообще что-то говорить, ведь через пару минут они подойдут к «Уолдорфу» и расстанутся. Жаль! Идти с мужчиной по Парк-авеню было приятно. Если бы, Тео ее видел.

Внезапно и ответ пришел ей в голову:

– Резиденцией на то время, пока вы не в Швейцарии?

– А откуда вы знаете о Швейцарии?

– Слышала ваш разговор из примерочной.

– Вот как? Хорошо, что я не открыл никаких своих секретов.

– Я умею хранить чужие секреты, – вырвалось у нее.

Как странно, что она это сказала. Слова выскочили сами собой и прозвучали чуточку кокетливо, а может, в них можно даже усмотреть какой-то намек? Она вспыхнула.

– Я в этом не сомневаюсь, – серьезно ответил он.

– Как вы можете знать?

– Я довольно хорошо разбираюсь в людях. Вы, безусловно, благородный человек.

Последовала пауза, затем он сказал:

– Не знаю, как вам, а мне от этой жары ужасно хочется пить. Если у вас есть время, я бы хотел пригласить вас выпить чего-нибудь.

У Айрис подпрыгнуло сердце. Она спросила себя, означает ли это приглашение к нему в квартиру. Некоторые женщины не боятся пойти в квартиру мужчины даже после десятиминутного знакомства. Некоторые потом расплачиваются за свою смелость, становясь жертвами какого-нибудь психопата. Конечно, в данном случае такая мысль смехотворна. Этот мужчина – джентльмен, вежливый европейский джентльмен. Но все же она ни за что не пойдет к нему.

– Можем зайти в бар. На Пикок-Элли, например. Выпьем охлажденного чаю, – он улыбнулся. – За моими рекомендациями обращайтесь к Леа. Я их давний клиент.

Айрис почувствовала себя дурой.

– Да нет, конечно же, мне не нужны рекомендации. И я с удовольствием выпью холодного чаю.

– Я так и знал, что вы выберете чай, – заметил он, подводя ее к столику.

– Я не особенно люблю спиртные напитки. Бокал вина за обедом – вот, пожалуй, и все, что я себе позволяю.

Сердце у нее билось все так же учащенно. Ей не верилось, что это она сидит за столиком с незнакомым мужчиной, заказывая чай и пирожные. Он смотрел на нее поверх вазы с пахучими белыми цветами. По комнате сновали туда сюда какие-то люди. От запаха цветов и этого беспрестанного движения у нее закружилась голова.

– Неожиданное у нас получилось знакомство, – начал он.

– Да. Здесь очень приятно: прохладно, солнце не бьет в глаза.

– Возможность расслабиться перед тем как возвращаться домой к четверым детям?

– Они все разъехались на лето. Двое уже совсем взрослые.

– Глядя на вас, этого не скажешь. Айрис попыталась пошутить:

– Вот видите, какая я уже старая.

– Совсем нет. Особенно в том платье, которое вы сегодня купили. Надеюсь, вы пойдете в нем в такое место, где его смогут оценить.

– Это для торжественного вечера в клинике мужа. Его назначили главным хирургом.

Платье, пожалуй, было чересчур роскошным для подобного случая. У многих брови поползут вверх. Ну и пусть. Пусть они будут смотреть на нее так же, как смотрел в магазине этот мужчина, он и сейчас так смотрит.

– Вы не привыкли к тому, чтобы вами восхищались, – сказал он к се величайшему удивлению.

– Почему вы так считаете?

– Вы так застенчиво наклоняете голову. Застенчиво, почти стыдливо.

– Правда? Я за собой этого не замечала. – И словно желая доказать обратное, она посмотрела ему прямо в глаза.

Он ответил на ее взгляд, и Айрис, слишком смущенная, чтобы отвернуться, продолжала смотреть на него; глаза смотрели в глаза.

– Вы не сказали, как вас зовут.

– Айрис.[21]

– Вам подходит это имя. Такой элегантный и строгий цветок.

– Но я совсем не строгая.

– Наверное, такое впечатление складывается из-за вашей застенчивости. Кстати, меня зовут Виктор.

Ах, если бы ей пришло в голову, что на это ответить, что-нибудь необычное, не столь избитое как «какое красивое имя». Но она никогда не разговаривала с мужчиной так долго. Если она и оставалась наедине с мужчиной, то не больше, чем на пару минут, да и то с мужем какой-нибудь приятельницы, с которым они, как правило, обменивались замечаниями об учительнице в пятом классе – настоящее чудовище – или о ценах на недвижимость в городке.

– Вы не обижаетесь, что я назвал вас застенчивой? Я хотел сделать вам комплимент. Это прекрасное качество для женщины.

– Да, если оно не заходит чересчур далеко.

– Уверен, в вас этого нет. Просто вам нужно время, чтобы освоиться.

– Вы правы, – признала она.

– Вы чувствуете себя неуютно с так называемыми заправскими остряками, на вечеринках с коктейлями, где каждый стремится перещеголять другого в остроумии.

– О, мне такие вечеринки никогда не нравились, более того, я их ненавижу.

Он кивнул.

– Понимаю. Показуха. Кто есть кто. Приходишь домой с головной болью. Я во всяком случае.

И он принялся рассказывать ей разные анекдотичные случаи о вечеринках, которые ему пришлось посещать. Рассказывал он занимательно, делая много метких замечаний, и вообще вел себя так просто и по-дружески, что Айрис полностью расслабилась.

Откинувшись на стуле, она откусила пирожное и искренне воскликнула:

– Ой, как вкусно!

– Я рад, что вам нравится. Сначала вы были в нерешительности, боялись со мной пойти.

Она опустила глаза и посмотрела на свои руки – дорогие кольца, изящные загорелые запястья. Созерцание собственных рук почему-то прибавило ей уверенности в себе, и у нее вновь возникло ощущение одержанной победы, как и тогда, когда он смотрел на нее в салоне Леа.

– Вы не поверите, – сказала она чуть ли не весело, – но со мной такое не часто случается.

– Или совсем не случается? – И так как она молчала, добавил: – Ревнивый муж, надо полагать?

– Да. – Если бы Тео знал, если бы он только знал!

– Ну, это же совсем невинно. Я был один, меня мучила жажда, а любой напиток покажется в десять раз вкуснее, если с тобой за столом сидит очаровательная женщина. Вы смело можете рассказать об этом мужу, когда вернетесь домой.

Но это не было «совсем невинно», иначе чем объяснить ее волнение, эмоциональный подъем, вообще сложную гамму чувств, которые она испытывала. И этот мужчина, казалось, с первого взгляда сумел понять, что она из себя представляет, видимо, угадал, в каком она состоянии.

– Ну хорошо, тогда не говорите вашему мужу.

– Но я же не сказала, что не сделаю этого.

– У вас был такой вид. А может, не говорить действительно лучше. Мужья и жены умеют все усложнять, не правда ли?

– А вы женаты, мистер… Виктор?

– Развелся шесть лет назад. Но мы по-прежнему друзья. Если нам случается оказаться одновременно в одном городе, я обязательно приглашаю ее на обед.

– Я знаю, так бывает, но представить этого не могу. Если бы я… мы развелись, я бы его возненавидела. – Неожиданно спазм сжал ей горло. – Мне бы пришлось его возненавидеть.

– В самом деле? – заинтересовался Джордан. – Но это же, простите меня, так старомодно. Сегодня люди ведут себя честнее. К чему ждать, пока долго подавляемая неприязнь не перейдет в ненависть. Ждать горького конца, когда вы не сможете выносить друг друга и минуты. Уходить надо вовремя, так я считаю.

К ее неописуемому ужасу и стыду, глаза Айрис наполнились слезами. Она быстро сморгнула слезы, но он все же успел их заметить.

– О, извините. Я огорчил вас. Извините.

Она вытерла глаза, чувствуя себя жалкой и смешной.

– Ничего. Как глупо с моей стороны.

– Что же тут глупого, если у вас неприятности.

– Да нет, не знаю, что на меня нашло. – И поскольку необходимо было как-то объяснить этот приступ слабости, она сказала: – Мы поссорились. Вообще-то мы не часто ссоримся, поэтому это меня так задело.

Он легонько потрепал ее по руке, спокойно заметив:

– Ну, стыдиться тут нечего.

– Вы очень добры, – ответила Айрис, именно это и имея в виду.

– Я многое повидал в жизни, много путешествовал, я знаю, когда человеку плохо.

Какой необыкновенный мужчина, подумала она, такой мягкий, такой понимающий.

– Но давайте поговорим о чем-нибудь приятном, Айрис, – продолжал он. – Расскажите мне о своих детях, то есть, если вам хочется.

Это была более безопасная тема, если, конечно, не касаться Стива. Ни к чему снова приходить в возбужденное состояние, что непременно случится, если она заговорит про Стива. Поэтому она рассказала о Лауре, стараясь быть не слишком многословной, чтобы не наскучить, и о Филиппе и его способностях к музыке.

– Я сама начала заниматься с ним, но он меня быстро обогнал и теперь ходит в музыкальную школу.

– Вы и сами, наверное, хорошо играете.

– Всего лишь как любитель. Играю для собственного удовольствия. Я люблю рояль.

Глаза Джордана вспыхнули.

– У меня идея. Я случайно увидел в газете объявление, что завтра в Карнеги-холле, а может, в Линкольн-центре, не помню точно, состоится фортепьянный концерт. Какой-то южноамериканец, лауреат конкурса Клайберна в Техасе. Если я достану билеты, а я наверняка достану, вы не хотели бы пойти со мной на этот концерт?

Это был вызов, а Айрис всегда уклонялась от вызовов. Она вспомнила, как еще в средней школе старалась остаться в стороне, когда предлагали сделать что-либо недозволенное – например, подойти к кому-нибудь и сказать какую-нибудь гадость. Но она вспомнила также и собственное решение, принятое не далее как сегодня утром. Если Тео можно, почему мне нельзя?

– Да, с удовольствием, – ответила она.

Ночью она то и дело просыпалась и начинала думать о предстоящем свидании, испытывая то радостное возбуждение, то угрызения совести. Все утро – пока ходила на рынок, а потом занималась счетами, сидя за письменным столом – продолжался этот конфликт чувств, но ближе к полудню чувство возбуждения возобладало. От сознания, что она желанна такому завидному мужчине, она ощущала себя молодой девушкой. За ланчем она ни к чему не притронулась, так велико было ее возбуждение. В три Айрис достала из шкафа платье – красное с белым, с кружевным гофрированным воротником. Разглядывая себя в зеркало, она подумала, что ей следует чаще покупать себе вещи с такими вот гофрированными воротниками: они удлиняли лицо, придавая ему романтическое очарование. Затем надела свои лучшие золотые браслеты, подушилась и пошла вниз заводить машину. Было начало пятого.

В то же самое время Виктор Джордан вошел в салон «У Леа».

– А, вот и вы, – приветствовала его Лия. – А вот и сумочка. Прислали сегодня утром. Взгляните, как сделана. Чудесная, изумительная работа.

Он посмотрел на белую, из кожи ящерицы, сумочку, изящную, гладкую, как шелк, с позолоченной филигранной отделкой.

– Очень красивая, но я передумал. Возьму черную. Упакуйте ее как подарок. И заверните в вашу фирменную оберточную бумагу, если у вас есть.

– Конечно. Я вложу вашу карточку.

– Не обязательно. Я вручу ее лично.

Джордан, очевидно, спешил. Пока заворачивали его покупку, он безостановочно ходил по магазину, то выглядывая в окно, то скользя взглядом по вещам, выставленным в прилавках. Однако, когда Лия вручила ему сумочку, он не ушел.

– Подойдет она к черному гипюровому платью? – спросил он.

– Прекрасно подойдет, – ответила Лия. – Господи, вы закупили этих сумочек всех возможных цветов.

– Бьюсь об заклад, вы не догадаетесь, для кого предназначена эта, – сказал он с некоторым даже озорством.

– Танцовщица с размером четыре?

– Господи, нет, конечно. Ей нужно что-нибудь расшитое блестками. Она такую вещь и оценить-то не сумеет.

Сдаюсь. Так для кого же?

– А если я скажу, что для дамы, купившей вчера черное гипюровое платье?

Лия в изумлении уставилась на него.

– Для мисс Штерн? Не может быть!

– Именно для нее.

– Но вы же ее не знаете.

– Не знал, а теперь знаю.

– Мистер Джордан! Вы что, и ее подцепили?

– Что за вульгарное выражение! Мы вышли отсюда вместе, разговорились, а сегодня я веду ее на фортепьянный концерт.

Лия, нахмурившись, крутила в пальцах карандаш.

– Не понимаю.

– Вы шокированы. В чем дело?

– Но она же замужем. И у нее четверо детей.

– Ну и что? Вы что, проповедник-евангелист из Арканзаса?

– Едва ли. Но я знаю ее. Знаю о ней немного. – Лия говорила быстро и убежденно. – Сразу же видно, что она скромная неискушенная женщина, невинная как младенец. Она всегда была защищена от внешнего мира. Вот почему я не понимаю.

– А так еще интереснее. Она недурна собой, да, довольно привлекательная смуглянка, такой тип меня притягивает. Серьезная. Загадочная. А в сочетании с невинностью… это все равно что иметь дело с девственницей.

Лия отпрянула.

– Мистер Джордан, имейте же совесть. Возможно, она поссорилась с мужем и…

– Проницательное замечание. Поссорилась и, я думаю, крупно.

– Не знаю, что и сказать. Это так на нее не похоже, так…

– О, в этом нет ничего необычного.

– Есть, иначе вы не стали бы мне об этом рассказывать.

– Ну хорошо, есть. Небольшое приключение, пикантное, знаете ли.

Голос Лии, почти шепот, дрожал от гнева.

– Мистер Джордан, я скажу, что я думаю, и если из-за этого лишусь хорошего клиента, что ж, так тому и быть. Вы отдаете себе отчет в том, что делаете, черт вас возьми?

Джордан засмеялся.

– Я же ее не принуждал. Можно подумать, что я собираюсь соблазнить пятнадцатилетнюю девочку. Ну, пока! Может, я зайду, еще, а может и нет.

– Скатертью дорога, – пробормотала Лия.

– Слушая Шопена, – сказала Айрис, когда поток людей вынес их из концертного зала, – мне всегда хочется танцевать вальс. – И она сделала по тротуару несколько па.

Джордан, взяв ее под руку, перевел на другую сторону улицы.

– Я рад, что вам понравилось.

– Это было чудесно. Такая радостная и в то же время печальная музыка. Когда думаешь о пребывании Шопена и Жорж Санд на Мальорке, об их любви, вспоминаешь, как он умирал, такой молодой, сердце наполняется светлой печалью. Наверное, это звучит сентиментально?

– Нет, это звучит очаровательно. Вам говорили, что у вас очень мелодичный голос?

– Иногда говорили.

Тео не раз повторял, что сначала влюбился в ее голос. Где-то сейчас Тео? «Работает» в своем кабинете, так же, как пару дней назад? Айрис была в приподнятом настроении, идя в столь поздний час рядом с мужчиной под розоватым мягким летним небом, и не испытывала ни малейших угрызений совести.

– Вы принадлежите к веку вальса, – заметил Джордан. – В вас есть грация, которую утратили многие современные женщины. Я представляю вас в более спокойном и замкнутом мире, например, в университетском городке Старого Света, студенткой консерватории или преподавательницей.

– Я была преподавательницей, вы верно угадали.

– Это не догадка, это понимание. За короткое время я узнал о вас больше, чем вы можете предположить. Значит, вы преподавали?

– Да, и мне это нравилось. Мне бы очень хотелось получить степень магистра или даже докторскую и вернуться к преподаванию.

– За чем же дело стало? Поколебавшись, Айрис ответила:

– Все не так просто.

– А, ваш муж против, – и так как она не опровергла, не подтвердила его слова, он продолжал: – Но это же устаревший подход. Сейчас как-никак 1968 год.

– О, значит, вы одобряете? – с надеждой спросила Айрис.

– Безоговорочно. Ваши способности – это ваши способности, и вы вправе распоряжаться ими по своему усмотрению. – Он защищал ее! Даже мама, бывшая «на ее стороне», подрывала ее решимость, постоянно напоминая, что на первом месте должны стоять ее обязанности по отношению к Тео, и с течением времени Айрис стала все меньше и меньше думать о собственных устремлениях. Теперь этот мужчина всего несколькими словами завоевал ее горячую благодарность.

Они подошли к гаражу и стояли в ярком свете ламп, дожидаясь, когда выведут машину Айрис. Джордан протянул ей небольшой сверток.

– Я бы хотел сделать вам подарок, – серьезно сказал он.

Айрис еще раньше заметила у него в руках этот обернутый в глянцевую бумагу сверток, но ей и в голову не пришло, что это может быть подарок для нее. Она совсем смутилась, узнав вдруг фирменную бумагу Леа.

– Нет, нет, вы не должны, – запротестовала она.

– Почему же? Это доставит мне удовольствие. Не обижайте меня отказом, – в свою очередь возразил Джордан.

Она была в нерешительности, размышляя про себя: я понятия не имею, как следует поступать в таких случаях; абсурдно не знать этого в мои годы. Возможно, он влюбился в меня, но, с другой стороны, я буду идиоткой, вообразив такое.

Он все еще держал сверток в протянутой руке, и она была вынуждена посмотреть на него. Волевое лицо с энергичным ртом, выпуклым лбом и густыми бровями – его нельзя было назвать красивым, но он, безусловно, был видным мужчиной. Никогда ни за что не выходи замуж за красивых мужчин, они, как магнит, притягивают женщин. Она до боли прикусила губу.

– Не расстраивайтесь вы так. Я кладу его на заднее сиденье, и вопрос решен. Когда я увижу вас, Айрис? Вы сказали, что собираетесь к дантисту.

Должно быть, она упомянула об этом, сама того не заметив.

– Да, послезавтра.

– Давайте пообедаем вместе. У нас будет время поговорить. Приезжайте поездом. Это безопаснее, чем возвращаться одной на машине поздно вечером.

Она уже сидела за рулем, когда он, наклонившись через окно, поцеловал ее в губы.

– Вы пахнете розами.

– Нет, это жасмин.

– Ну, все равно, запах такой сладкий. Вы сама сладкая. Итак, я буду ждать вас послезавтра в «Уолдорфе» в переднем холле. В шесть, чтобы мы смогли пораньше пообедать и подольше побыть вместе, прежде чем вам нужно будет возвращаться.

Всю дорогу домой она перебирала в уме события вечера. Что-то происходило между Виктором Джорданом и ею, но что – она не знала. Она поняла, что ей и не хочется этого знать, а хочется лишь наслаждаться новизной происходящего, этой немного пугающей, но такой волнующей тайной, обострившей все ее чувства.

В доме было тихо. Однако едва она поднялась на второй этаж, из комнаты Джимми вышел Тео, все еще в деловом костюме.

– Я не мог заснуть. Где, черт возьми, ты пропадала?

– Не разговаривай со мной таким тоном, – ответила она, вздернув подбородок.

– Послушай, Айрис. Это продолжается уже целую неделю, и я сыт по горло. Где ты была?

– А где ты был? Тоже вопрос.

– Здесь. Я пришел домой и пообедал в одиночестве. Пирл сказала, что ты уехала в четыре часа. И вчера ты тоже уезжала.

– Ну и что? Ты же сам сказал, что мне нужно купить платье.

Он посмотрел на сверток, который она держала под мышкой.

– Но не до полуночи же ты ходила по магазинам.

– Я ходила в кино.

– Что-то ты слишком разоделась для кино. Что ты смотрела?

– Не приставай ко мне с расспросами, Тео. Я этого не потерплю.

– Айрис, ты… – он запнулся. – Если ты прекратишь эту нелепую смехотворную демонстрацию, я вернусь в нашу спальню. Я не понимаю… ты никогда прежде так себя не вела.

– Когда-то все случается в первый раз, не так ли? И, торжествующе посмотрев на мужа, она ушла в спальню и закрыла за собой дверь, оставив того в полнейшем изумлении.

Знал бы он, подумала она, что в любой момент я могу сделать то же, что и он, это поколебало бы его уверенность в себе. Ничего, он узнает, и он перестанет быть таким спесивым. И тогда… тогда мы будем квиты.

В день свидания Айрис решила надеть красное платье. Прелестное платье, в котором она, по выражению Тео, выглядела как стройный алый восклицательный знак. Тео увидел как-то это платье в витрине магазина, когда они вместе ездили за чем-то в город, и настоял, чтобы она купила его. Какая же ирония заключалась в том, что благодаря его вкусу она выглядела привлекательной в глазах другого мужчины. При этой мысли сердце се болезненно сжалось от горя, И она решила, что, должно быть, это своего рода мазохизм – страдать самой, чтобы заставить страдать Тео. Но в то же время она находила удовольствие в самом процессе подготовки к свиданию – в том, как она одевалась, как застегивала перед зеркалом жемчужные с бриллиантами серьги. За окном в ветвях дерева чирикали птички. Прохладный день был чудесным, и впереди был вечер.

Подаренная сумочка все еще лежала в коробке. С детства Айрис усвоила определенные правила касательно того, что можно дарить и что принимать в подарок. Сумочка вызывала у нее сомнение. Она, судя по всему, дорогая, ее нельзя принять так же просто, как, допустим, коробку конфет. Но Виктор был богатым человеком, так что для него покупка этой сумочки значила, возможно, не больше, чем для другого покупка коробки конфет. Было бы грубо не принять в подарок коробку конфет. Но, с другой стороны, зачем ему вообще делать ей подарок? А раз так, сумочку надо вернуть.

– Я оставлю машину на станции, – сказала она Пирл, – и поеду в город поездом.

– Вы вернетесь к обеду? – на смуглом лице Пирл явственно отразилось неодобрение.

– Нет. Я вернусь поздно.

Ну что, Тео, вот тебе! Помучайся-ка еще несколько дней. Занятая этими мыслями, она в спешке забыла взять подарок Джордана. Ничего, верну в следующий раз, подумала она и сама удивилась своей уверенности в том, что этот следующий раз вообще будет.

Кровь прилила ей к лицу. Она почувствовала укол страха, но это был такой незначительный, булавочный укол, что она тут же о нем забыла.

Вино ударило Айрис в голову, лицо ее пылало.

– Я легко краснею, – извинилась она.

– Ничего, вам идет. Вам не скучно?

– Как же мне может быть скучно? Сейчас я живу, рискуя.

– Держу пари, что впервые в жизни.

– Я пьяна, – сказала она. Бутылка шампанского в ведерке со льдом была почти пуста.

– Ничего подобного. Вы испытываете приятную легкость, только и всего.

И это было действительно так. Вокруг них в этой великолепной комнате с мягкой мебелью, где повсюду стояли цветы в сверкающем хрустале, сидели шикарные, искрящиеся весельем пары. Она подумала про себя, много ли среди них таких же пар, как она с Джорданом. Если такие и были, то их это, судя по всему, никак не смущало – все оживленно болтали, то и дело раздавались взрывы смеха.

Виктор наблюдал за ней с интересом, к которому примешивалось удивление.

– Давайте поговорим о чем-нибудь еще. Мне нравится вас слушать.

– О чем? О чем-то конкретном?

– О вас. О вашей семье. В конце концов, именно об этом люди любят говорить больше всего.

До этого она рассказывала ему о своих родителях, а вернее, отвечала на его вопросы.

– Значит, вы из еврейской семьи.

– Да. А вы нет.

– Нет. Мои предки – европейцы, но кого только среди них нет: и итальянцы, и немцы, и даже греки. Расскажите мне что-нибудь еще о вашем отце.

Она понимала, что, с одной стороны, его вопросы объясняются любезностью человека незаурядного, стремящегося в любой ситуации узнать что-нибудь новое, с другой – он просто старался, чтобы разговор не был ей в тягость. У него хватило проницательности понять, что ей не хотелось говорить о муже.

– Ну, мой отец… я его очень любила. Он был добрым и мудрым человеком. Образования он не получил, был самоучкой. Начал с нуля и, как говорится, сам себя сделал. Он был строителем. Ему принадлежали одни из лучших жилых домов в нашем городе, но во время Депрессии он их, потерял, – закончила она печально.

– Строитель – интересная профессия.

– Да, мне тоже так кажется. Можно воочию увидеть результат своих трудов, буквально потрогать их руками. А чем вы занимаетесь, Виктор?

– Ничем конкретным. Я инвестор. Международные инвестиции. Поэтому столько и разъезжаю. Еще кофе?

– Нет, спасибо.

– Я бы с удовольствием выпил бренди. У меня наверху есть прекрасный старый бренди. Давайте поднимемся, может, и вам понравится, когда попробуете.

– Поднимемся? – озадаченно спросила она. – Но мне же нужно успеть на поезд.

– Сейчас восемь. Многие только садятся за стол. Времени у нас достаточно. Мне хочется показать вам вид сверху. Он впечатляет.

Айрис послушно пошла за ним. Странные мысли вспыхивали у нее в мозгу одна за другой. Я иду за ним, потому что я привыкла к послушанию… Нет, просто я не могу быть невежливой и уйти сразу же после изумительного обеда… Нет, я иду за ним, потому, что он рассердится, если я откажусь. Хотя какая мне разница, рассердится он или нет… Нет, я иду, потому что ввязалась в это приключение и должна довести его до конца…

Все время, пока они поднимались в кабине лифта, малюсенькой, как коробочка для ювелирных изделий, она дрожала. Они стояли так близко друг к другу, что Айрис ощущала запах бритвенного лосьона – свежий, острый, возбуждающий. Но, скорее всего, это шампанское горячило ей кровь, от него она чувствовала такую расслабленность во всем теле.

Она все еще дрожала, когда они вошли в номер, и очертания предметов слегка расплывались у нее в глазах. Она увидела просторную роскошную комнату в изумрудно-белых тонах. На полу лежал ковер снежной белизны; на инкрустированных столах стояли белые цветы. Длинный – во всю стену – буфет из редкой породы дерева, с подсветкой, был заполнен какими-то сверкающими предметами. На стенах висели большие красочные картины, среди которых она узнала Матисса.

Джордан внимательно наблюдал за ней.

– Нравится?

Ей никогда не приходилось видеть столь экстравагантной обстановки. На ее вкус, здесь все было чересчур роскошным, рассчитано на внешний эффект, но тем не менее комната произвела на нее впечатление, и она, кивнув, пробормотала:

– Никогда не видела такой роскоши.

– Я привез все из Европы. Пойдемте посмотрим, какой отсюда вид.

Внизу раскинулся город, прочерченный линиями рек. Расцвеченный огнями, он был похож на темную скатерть, украшенную блестками. Айрис стояла, замерев от восхищения, будто никогда не видела его таким и с такой высоты. За спиной она слышала тяжелое дыхание Джордана; от его тела, казалось, исходил жар. Повернись она сейчас, и оказалась бы прижатой к нему, поэтому она стояла, глядя вниз, на длинную, уходящую на север ленту Парк-авеню, и ждала, что будет дальше.

Положив руки ей на плечи, он повернул ее к себе, и ее бедра соприкоснулись с его бедрами.

– Ты боишься, – сказал мужчина.

– Нет, не боюсь.

– Боишься, потому что это запретно.

Он прижался горячими губами к ее рту в мягком, но настойчивом поцелуе. Она почувствовала фруктовый запах вина. Его руки умело и нежно ласкали ее тело… так нежно… все плыло вокруг.

Голос словно гипнотизировал ее.

– Еще, еще!

Она положила голову ему на плечо; ноги отказывались держать ее. Это был долгий поцелуй, но вот он оторвался от нее.

– Пойдем в спальню. Я подожду, но прошу, поторопись.

Он открыл дверь, и опять она пошла за ним. В другой просторной комнате стояла огромная кровать, накрытая шелковым покрывалом с вышитыми по нему неяркими цветами. Высокое зеркало в позолоченной раме в стиле рококо стояло напротив кровати. В комнате горела единственная лампа, отбрасывавшая на стену круг розоватого света, да через окно с незадернутыми шторами проникал свет с улицы.

Айрис постояла, глядя на кровать, затем перевела взгляд на стул, стоявший рядом с кроватью, на котором лежал женский пеньюар из плиссированного розового шифона. Она поняла, что ей надо раздеться, надеть этот пеньюар и ждать, когда он войдет и снимет его.

Она нагнулась, чтобы снять туфли: но рука ее замерла. Еще раз Айрис посмотрела на кровать, и ей вдруг показалось, что длинная низкая спинка в изголовье кровати приняла очертания гигантского гримасничающего лица. Это испугало. Неужели она теряет рассудок? Что она делает в этой комнате, на этой кровати? И внутренний жар и томная расслабленность вдруг исчезли, «словно кто-то сделал ей анестезирующий укол. Бесчувственная, застывшая, она уставилась на кровать, не двигаясь с места.

Не может быть, чтобы она, Айрис, стояла в этой комнате. Она была не в силах пошевелиться, не в силах думать, лишь смутно сознавая, что должна уйти, и не зная как. Во рту пересохло, ладони вспотели. Ужас и стыд охватили ее.

В дверь постучали. Когда она не ответила, стук повторился. Затем дверь открылась, и на пороге появился обнаженный Джордан. Его вид вызвал у нее отвращение. Казалось невероятным, что всего несколько минут назад, в другой комнате, она желала этого мужчину. И, однако, это было так.

– В чем дело? – требовательно спросил он.

– Я… я не могу. – Губы у нее дрожали. – Мне жаль. Очень жаль.

– Что значит, ты не можешь? Что, черт возьми, это значит?

Глаза Айрис наполнились слезами.

– Я не знаю. Я ошиблась. Я думала…

– Да? Мне очень интересно. Мне действительно хочется узнать, что ты думала.

– Не сердись. Пожалуйста.

– Ты что, не слышала, что мне интересно, что ты думала?

– Я думала… наверное, я не понимала сама себя. Губы Джордана скривились в издевательской ухмылке.

– Да, видимо, не понимала, – презрительно процедил он. – Я и не знал, что есть такие женщины. Ты на десятилетия отстала от времени. О, я, конечно, разобрался, что ты из себя представляешь, но всему же есть мера. Твое место в музее.

Айрис со страхом смотрела на него. Этот человек был в ярости. Он загораживал дверь, она была в ловушке. Он шагнул к ней, и она отпрянула.

– Убирайся отсюда, ты, идиотка! – заорал он. – Ты что, думаешь, я собираюсь изнасиловать или избить тебя? Нет, такого рода реклама мне не нужна. Выкатывайся отсюда, я сказал, да побыстрее.

Она побежала, и у входной двери он толкнул ее в спину, так что она споткнулась и ударилась щекой о противоположную стену. Дверь за ней захлопнулась.

Выйдя из лифта, она помчалась так быстро, как позволяли трехдюймовые каблуки. На Парк-авеню, над которой возвышалось здание «Пан-Ам» с отливающей золотом плоской крышей, было оживленно: по тротуару неторопливо шли пешеходы, мужчины и женщины, внешний вид которых свидетельствовал о достатке и преуспевании, ловили такси, чтобы ехать по своим серьезным важным делам. Какой-то пьянчужка, нетвердо держась на ногах, выбрел вдруг из боковой улочки. Я так же неуместна в этом окружении, как и он, подумала Айрис.

Она бежала домой, под защиту Тео, во что трудно было поверить, так как ярость ее к нему нисколько не уменьшилась. Это из-за него она в самый решительный момент поняла, что не способна к близости с мужчиной, казавшимся раньше желанным. Ее эротические фантазии всегда, с самой их первой встречи, замыкались только на Тео. Назовите это целомудрием, неопытностью или как угодно, но она была верна Тео. И в трудную минуту ей нужен был он один.

Сердце бешено колотилось, его биение звоном отдавалось в ушах. Что бы она чувствовала сейчас, если бы то, что началось в этой фантастической бело-изумрудной комнате, достигло своего логического завершения? К чему бы это привело? Как бы она смотрела в глаза своим сыновьям и дочери – девочке-подростку? Какое унижение… А все оттого, что у нее есть совесть, что ее воспитывали такие родители. Представить кого-нибудь из них в подобной ситуации… нет, это невозможно.

Но с ней же это случилось. Как легко, как просто, оказывается, сделать то, что сначала не входило в твои намерения. Но разве втайне она об этом не думала?

Она играла с идеей мести, хотела доказать Тео… Сейчас она понимала, что не смеет сердиться на него. И она никогда ни за что не расскажет ему о сегодняшнем вечере. Он мужчина, и он не простит ее. Справедливо ли это или нет, но так уж устроен мир. Вернувшись, она поговорит с ним спокойно, без эмоций, а под конец, после того, как объяснит ему причину своей холодной ярости – даже нежно. Не сразу, но скоро. Я забуду эту историю, скажет она, и не буду к ней возвращаться, если ты обещаешь, что ничего подобного больше не повторится. Да, так она и скажет.

Проводник объявил ее станцию. Поезд со скрипом остановился, она вышла и сразу окунулась в душную, пропахшую угольной пылью атмосферу. Вместе с ней вышли человек пять-шесть, нашли свои машины на почти пустой стоянке и разъехались. Машина Айрис стояла в дальнем конце стоянки под фонарным столбом. Увидев рядом с машиной Тео, она ускорила шаг, собираясь тепло с ним поздороваться, но, подойдя ближе, поняла, что он в бешенстве.

– Где ты была, Айрис? Я с ума схожу от беспокойства. Я должен знать.

Слово «должен» вызвало в ней протест.

– Ты ничего не должен знать обо мне.

– Сердись не сердись, а я твой муж, Айрис. Ты уезжала вчера и позавчера. С тобой что угодно могло случиться. Что происходит? Садись в машину, поговорим.

– Я сяду в машину, но только потому, что идти до дома пешком слишком далеко, а вовсе не потому, что ты меня просишь. И вообще, что ты здесь делаешь?

– Я приехал на такси. Собирался дождаться последнего поезда, а затем обзванивать всех твоих знакомых, чтобы узнать, где ты можешь быть. И все это из-за того, что я отказался лететь в Чикаго! О'кей, ты продемонстрировала свое недовольство. – Даже в тусклом свете уличного фонаря было видно, что лицо Тео осунулось от волнения. – Теперь расскажи мне, где ты была, одна, так поздно, да еще нарядившись и нацепив все свои драгоценности.

Где я была, подумала она; если бы не ты, меня бы там никогда не было. Это ты виноват, ты довел меня до этого.

Он ждал ответа. Она чувствовала себя загнанной в угол, и никакого путного объяснения ей в голову не приходило.

– Ты встречалась с мужчиной?

Она коротко усмехнулась. Надо же, роли переменились. Это была та победа, о которой она мечтала, но она не испытала торжества, слишком уж все происходящее напоминало нелепую печальную комедию.

– Над чем ты смеешься, черт возьми? Ты действительно была с мужчиной?

– Что, переживаешь? Может, теперь ты поймешь, каково это, поймешь, что я чувствовала.

– О Господи! – простонал он. – Неужели ты опять вытащишь на свет эту старую историю? Сколько уже лет прошло, семь, восемь?

– А может, неделя?

Их взгляды – его недоумевающий, ее – обвиняющий – скрестились. Он первым опустил глаза.

– Ты была в клинике, – пробормотал он.

– Да. Я пошла сказать тебе, – проговорила она срывающимся голосом, – что сожалею о нашей ссоре, что люблю тебя. И я увидела тебя с ней, ваш поцелуй и…

– О Господи! – повторил Тео. Он хотел взять жену за руку, но она отдернула руку. – Я могу попытаться объяснить, что произошло, но будет ли от этого польза?

– Не думаю. Я предпочитаю не знать подробностей твоих романов.

– Да это так же далеко от романа, как… Послушай меня, Айрис. За всю нашу совместную жизнь у меня не было ни одного романа. Пару раз я делал глупости, а это была самая величайшая глупость. Она вошла…

Айрис зажала уши.

– Не желаю ничего слушать. Думаешь, я не знаю? «Моя жена думает, что я работаю, такая удача». А потом вы вдвоем потешались над недотепой-женой. «Она хорошая женщина, и мне не хочется обижать ее, но с тобой, дорогая, все по-другому, ты даешь мне…»

– Все неверно. Да я с ней двух слов не сказал до того вечера, не говоря уж о том, чтобы обсуждать мою жену. И с тех пор я ее не видел и больше не увижу. Она для меня ноль, пустое место. Ты слышишь?

– Теперь ты скажешь, что у меня был обман зрения.

– Нет, не скажу, но то, что ты видела, ничего не значит, это…

– А потом ты скажешь, что ничего не произошло в этом твоем кабинете, где не было света и…

– Я мог бы солгать тебе, но так как ты все равно мне не веришь, я скажу правду: я не знаю, как это случилось. Это было безумие, пятиминутное безумие, потом я себя возненавидел.

Айрис вдруг ясно, во всех подробностях представила, что происходило в эти пять минут. Руки Тео, прикосновение которых она так хорошо знала, ласкали тело другой женщины… И теперь эта женщина, которую она вполне может встретить на улице или в магазине, знала об интимных привычках Тео. Это было невыносимо, невыносимо!

– Ты мне отвратителен! – закричала она. – Я не могу сидеть с тобой рядом. Ты лживый, бесчестный человек!

Она открыла дверцу. Тео скользнул за ней по сиденью и схватил ее, но она, вырвавшись, вышла и с силой хлопнула дверью. Раздался ужасный крик, подобного которому она не слышала ни разу в жизни. Обернувшись, она увидела, что он согнулся на сиденье чуть ли не до полу, зажимая руку.

Мгновенно до нее дошло, что случилось. Он пытался втащить ее назад в машину, а она, не заметив, прищемила ему руку дверью. Она обежала вокруг машины и села на водительское место, бессвязно бормоча:

– Что? Что?

В ответ он, скрежеща зубами, еле слышно проговорил:

– Мои пальцы. В больницу.

Она и сама выбивала зубами дробь от ужаса, гнала машину как сумасшедшая, наблюдая за дорогой и поглядывая на Тео. Он держал голову низко опущенной, чтобы избежать приступа рвоты и не потерять сознания. Айрис знала, она запомнила это, что пальцы – самая чувствительная часть тела. Тео подавлял стоны. Мужская гордость требовала, чтобы он молча терпел боль, и это разрывало Айрис сердце.

Спотыкаясь, он вошел в отделение неотложной помощи. Навстречу ему выбежала сестра, проговорив с удивлением «Доктор Штерн?», и, поняв в чем дело, замолчала, глядя на него расширившимися от ужаса глазами.

Тео увели куда-то в глубь здания, туда, где Айрис никогда не была. Как парализованная, сидела она на деревянном стуле, смутно понимая, что вокруг все суетятся, что кто-то куда-то звонит, и это связано с Тео. Она ничего не могла больше сделать. Ей оставалось только ждать. Мысли ее были бессвязными и, странным образом, она сама это сознавала. Приходили и уходили какие-то другие пациенты – пьяный мужчина, мужчина, которого ужалила пчела, ребенок с высокой температурой. Нескончаемый поток людей. Она не могла о них думать. И о Тео тоже не могла. Ей хотелось лечь в каком-нибудь укромном уголке, где она не будет чувствовать себя виноватой в случившемся.

Спустя некоторое время к ней подошла сестра.

– Доктора забрали в операционную, миссис Штерн Операция займет много времени.

– Какого доктора? – спросила она.

– Доктора Штерна, – мягко ответила сестра.

– Операция? Я думала…

– Повреждение очень серьезное. Приехал доктор Бейли. Миссис Штерн, с вами все в порядке?

– Да… как глупо, не поняла, о ком вы говорите… Женщина взяла Айрис под локоть.

– Пойдемте. Подождите в одном из кабинетов наверху. Принести вам чашечку кофе?

– Нет, спасибо. Я все равно не смогу выпить. – Операция, а не только кровь и повязки. – Значит, дело так плохо? – спросила она, следуя по коридору за фигурой в белом халате.

– О, я уверена, они знают, что делать. Доктор Бейли – крупнейший специалист в микрохирургии. Вы, наверное, о нем слышали.

Айрис не слышала. Сейчас все нервные клетки у нее в мозгу ожили. Микрохирургия. Это же присоединение отрезанных при несчастных случаях конечностей!

– Доктор Бейли крупнейший специалист, – повторила она.

– Да, да, – сестра внимательно посмотрела на Айрис. – Вы уверены, что с вами все в порядке?

– Да, спасибо. Я посижу здесь.

– Я скажу им, где вас найти.

Айрис сидела в мягком коричневом кресле, уставясь на коричневые стены. Современные врачебные кабинеты все одинаковы, словно сошли с конвейера: полированная ореховая мебель, множество учебников, коричневые шторы на окнах, дипломы, цветные семейные фотографии. У этого врача было трое детей – три девочки в детских фартучках, пухленькая жена и шотландская овчарка. На письменном столе стояли часы, по которым можно было определить время в любой стране мира. В их городке половина первого ночи.

Совсем недавно, а может, очень давно, она сидела за столиком в ресторане «Уолдорф». Бриллианты, шелка, цветы… А здесь все пропитано больничным запахом, запахом болезней и антисептиков. Он проник даже в эту чистую коричневую комнатку. Наверху, там, где сейчас был Тео, где все сияло белизной и поблескивали стальные инструменты, запах наверняка был еще сильнее. Она почувствовала, что ее вот-вот вырвет, и, как ее учили делать в подобных случаях, опустила голову вниз между колен.

Час шел за часом, а она все еще сидела там, когда дверь открылась и вошли двое мужчин – оба врачи, в белых халатах. Один, помоложе, был доктор Бауэр, такой же приветливый и простой, как и в тот день, когда он, тогда еще интерн, благодарил ее за доброе отношение к нему и его молодой застенчивой жене. Мужчина постарше, краснолицый и плотный, был, должно быть, знаменитый доктор Бейли.

Джед Бауэр представил его.

– Это доктор Бейли, миссис Штерн. Толстяк протянул руку.

– Доктор Бейли, – затем сел и сразу перешел к делу.

– Ситуация очень серьезная, миссис Штерн. Ваш муж потерял три пальца. Это плохие новости. Хорошая новость – два пальца я сохранил. Указательный пришлось удалить до первой фаланги.

Айрис ничего не сказала. Часы на столе показывали, что в Хельсинки было без четверти девять, солнце давно встало, люди шли на работу. В коричневой комнате повисло молчание.

– Тяжелая дверь. И захлопнулась, должно быть, с силой, – прервал молчание Джед Бауэр.

Бейли, не обратив на его слова внимания, заговорил, чтобы не дать Айрис задать вопрос, который, он был уверен, она вот-вот задаст.

– Он сможет пользоваться теми двумя пальцами, которые мне удалось спасти, но, конечно, в очень незначительной степени. Я имею в виду, он сможет держать вилку, водить машину и тому подобное.

В Сингапуре сейчас было… впрочем, не важно, сколько там времени, все равно там уже наступил следующий день. «Сможет держать вилку и тому подобное».

– А его работа? Наверное… – Она не договорила, и ни один из врачей тоже не сказал ни слова.

Они с жалостью смотрели на ее полные слез глаза, покрасневший нос, бессмысленно двигавшиеся руки. Она поднесла к лицу носовой платок, потом спросила, можно ли ей увидеть Тео.

– Он еще не совсем отошел от наркоза, но вы можете пройти к нему.

Айрис смотрела на любимое лицо – белое, с тонкими чертами, похожее на лицо прекрасной статуи из белого мрамора. Рука, замотанная бинтами и оттого казавшаяся огромной, лежала на подушке. Айрис охватило ощущение нереальности.

Джед Бауэр ждал ее у двери.

– Пойдемте, я отвезу вас домой.

– Я и сама могу доехать, – машинально проговорила она.

– Нет. Доктор Свенсен поедет за нами в своей машине, и я вернусь с ним.

Остановив машину перед домом, Бауэр протянул Айрис пакетик.

– Это поможет вам заснуть. Одну примите сразу.

– Я не принимаю таких вещей. Он мягко возразил ей.

– Миссис Штерн, в жизни бывают случаи, когда лучше забыть о гордости и силе воли. Это один из них.

В мертвой тишине она поднялась наверх и там последовала совету доктора Бауэра. Затем разделась, бросив одежду на стул. Туфли, красное платье, даже сапфировое кольцо – все было брошено как попало. Последнее, что она увидела перед тем как выключить свет и рухнуть на кровать, была блестящая подарочная коробка с сумочкой от Леа.

9

Всем Штерны просто сказали, что с Тео произошел несчастный случай, и это, конечно, было правдой. Выражениям соболезнования, казалось, не будет конца. В местных медицинских кругах новость произвела эффект разорвавшейся бомбы: Тео Штерн не только не стал главным хирургом, но вообще навсегда покончил с хирургией. Тяжелее всего для Айрис было ловить на себе сочувственные взгляды – все вокруг, разумеется, знали, что именно она и захлопнула эту злосчастную дверцу.

– Могу представить себе, что ты сейчас чувствуешь, – выразила мысли окружающих одна из ее подруг, со слезами на глазах обнимая Айрис.

Детям, как и Анне, все еще находившейся на музыкальном фестивале в Беркшире, они сообщили несколько больше, хотя и не всю правду. На этом настоял Тео. Не было никакого смысла, сказал он, портить им всем лето, все равно они ничем не могли здесь помочь. Она понимала, что он внутренне еще не готов к встрече с ними, что боится увидеть в их глазах боль и жалость.

Как-то, когда он еще лежал в больнице, она, не в силах более сдерживаться, вдруг опустилась на колени перед койкой, и, склонившись к самому его лицу, еле слышно прошептала:

– Прошу тебя, пожалуйста, не ненавидь меня слишком уж сильно. – Каждое слово давалось ей с огромным трудом. – Хотя, как ты можешь, после всего, что произошло?

Нахмурившись, он отвернулся.

– Глупости все это. Ненавидь! Глупости!

– Клянусь, я отдала бы все на свете за то, чтобы это была моя рука. Поверь мне. Ты мне веришь, Тео?

– Да. Да!

Он поморщился. Айрис видела, что он пытается скрыть от нее свою боль – только вот какая боль, физическая или душевная, причиняла ему большие страдания, она не знала.

Ночью, ворочаясь без сна в своей постели, она это поняла. Что ждало его теперь? Ничего. Все его надежды рухнули в одно мгновение. Впереди были лишь унылые, беспросветные годы. Пустые, бесцельные и серые. Она разрыдалась тем горше, что сознавала теперь, насколько глупыми, в сравнении с этим обрушившимся на них несчастьем, были ее слезы на прошлой неделе, даже слезы из-за Стива.

Вскоре она привезла Тео домой, но и дома они большей частью молчали.

– Неужели ты не понимаешь, что я не желаю сейчас ничего обсуждать, – бросил он ей с нескрываемым раздражением, когда она попыталась вызвать его на разговор.

– Скажи мне только, – взмолилась она, – что ты понимаешь, как сильно я раскаиваюсь.

– Я понимаю, – проговорил он устало. – А теперь, ради Бога, хватит об этом.

Он отправился в клинику, чтобы, как он ей сказал, «привести там все в порядок», очевидно, подразумевая под этим отмену приема и передачу своих пациентов кому-нибудь другому. Вернувшись домой, он сразу же прошел на террасу. Какое-то время сидел там, листая левой рукой газету, но вскоре газета скользнула на пол, и взгляд его устремился через лужайку к бассейну. Между бассейном со все еще бирюзовой водой и розовым зданием купальни по-прежнему стояли, словно застыв в ожидании обычного веселья, шезлонги и грибки – неизменный фон и атрибуты жизненного успеха и уверенности в завтрашнем дне.

Муж выглядел таким несчастным, сидя там в одиночестве, что Айрис не выдержала и, схватив первую попавшуюся ей на глаза книгу, вышла на террасу. Какое-то время спустя она осмелилась нарушить гнетущее молчание.

– Тео, скажи мне, что я могу для тебя сделать?

– Сделать?

– Может, – проговорила она робко, – ты хочешь поговорить со мной, сказать мне, о чем ты думаешь?

– Думаю? О том, как бы не сойти с ума.

К горлу ее подкатил комок, и больше она ничего не сказала.

Однако позже, в столовой, она вновь попыталась вызвать его на разговор. Прочла ему письмо от Лауры, а также от матери, которая, не зная, что произошло в действительности, уже больше не настаивала на своем возвращении.

– Мама пишет, что Бернстайн в Танглвуде как всегда великолепен.

Тео в ответ лишь кивнул. Он почти не притрагивался к еде. Айрис старалась не смотреть на его лежащую на столе забинтованную руку, которая притягивала ее как магнит. Один раз, не выдержав, она все же взглянула на руку и на несколько секунд застыла, чувствуя в этот момент боль в своих собственных пальцах.

Вновь и вновь перебирала она в памяти последние события. Казалось, в мозгу кто-то без конца прокручивает одну и ту же пленку. Все началось с ареста Стива, а потом эта женщина… При мысли о ней Айрис ощутила в душе жгучую ненависть; она готова была убить сейчас эту суку, которая одна только и была виновата в том, что случилось с Тео, в том, что он никогда теперь не будет любить ее, Айрис. Да и как он мог любить ее после всего, что произошло? Ведь именно она и сделала его на всю жизнь калекой.

Она бродила из комнаты в комнату, успевая забыть к тому времени, когда входила, что ее туда привело. А ночью спала одна в их широкой постели, так как Тео перебрался в комнату Джимми, и ей снились одни лишь утраты.

… Собака выскакивает из дома прямо на мостовую, где с бешеной скоростью мчатся машины, ее дети кричат от страха, и она видит все это и ничем не может помочь. Или они с Тео едут куда-то на поезде, который вдруг из-за каких-то неполадок останавливается; она сходит, желая немного прогуляться, и тут состав трогается; она бежит, пытаясь его догнать, но поезд все убыстряет ход и вскоре пропадает за горизонтом, а вместе с ним и Тео…

Она просыпалась вся в холодном поту. В зеркале глаза ее с темными кругами под ними и набухшими веками смотрели на нее с откровенным осуждением. И каждый вечер во время ужина, когда они, словно отбывая наказание, сидели, уставясь в свои тарелки и едва притрагиваясь к еде, за столом царило гробовое молчание, лишь изредка нарушаемое пустыми, ничего не значащими фразами. Безысходность была полной. Они с Тео находились в лодке, плывущей по воле волн в никуда. Внутри у Айрис все словно онемело.

И вот однажды в мозгу ее вспыхнула вдруг мысль, удивительная и леденящая в своей ясности: если ее не станет, всем от этого будет только лучше. Джимми уже твердо стоит на ногах, Стив, что бы она не предпринимала, или выплывет, или пойдет ко дну, Лауре, одной из немногих счастливиц на этом свете, во всем всегда сопутствует удача, а Филипп… Ну, Тео как-нибудь возьмет себя в руки и позаботится о нем – один ребенок не требует таких уж больших забот.

Немедленно вслед за этой мыслью пришла другая: ты не должна так думать, это дурно; а ну-ка, встряхнись, съезди куда-нибудь, и все пройдет…

Она стояла в магазине у прилавка, за кучкой старых дам, пытаясь вспомнить, что ее сюда привело. Дамы, вероятно, вдовы, оживленно обсуждали свои планы, собираясь пройтись по магазинам и потом где-нибудь вместе позавтракать. После этого они, должно быть, возвратятся домой, в чистенькие уютные квартирки со старыми семейными фотографиями на телевизоре, приготовят на крохотных кухоньках чай и накормят кошек, счастливые своей независимостью и сами себе хозяйки.

Так и не вспомнив, зачем она приехала в магазин, Айрис отправилась на мойку автомашин. Обслуживанием там сегодня занималась молодая девушка, на вид стопроцентная американка, крепкая, стройная и знающая свое дело. Работая, она весело что-то насвистывала. Никаких тебе комплексов или забот, подумала Айрис. Моя Лаура точно такая же, слава Богу, и мама тоже. Счастливая Лаура, счастливая мама.

В нижнем холле, когда она возвратилась домой, ее ждали, сложенные аккуратно у стены, свертки с платьями от Леа. Вид этой груды, возвышавшейся почти на метр от пола, был просто неприличен. О чем она только думала, когда их заказывала? Но теперь сожалеть об этом поздно. Итак, что же ей с ними делать? Все платья были переделаны – рукава для Айрис всегда приходилось слегка укорачивать – так что вернуть она их не сможет. Ничего не оставалось, как только нести их все наверх и распаковывать.

Один за другим она разворачивала пакеты из тонкой оберточной бумаги, и на свет с легким шелестом появлялись наряды из хлопка, шелка, кашемира – их элегантность, даже экстравагантность, выглядела сейчас как насмешка. Развешивая наряды в стенном шкафу, она ломала себе голову над тем, как они смогут сейчас за них расплатиться. Последним она достала черное гипюровое платье с разбросанными по всему подолу крошечными голубыми бантиками и атласный голубой шарф к нему. Несколько мгновений стояла, глядя на платье с ненавистью, как на врага, потом оторвала ярлык с указанием цены и позвала снизу Пирл.

– Поднимись ко мне. Я хочу тебе кое-что подарить.

Пирл была потрясена.

– Вы уверены, что хотите его отдать, миссис Штерн? Оно ведь совсем новое.

– Уверена. Если оно тебе не подойдет, подари его своей племяннице. Она ведь ходит на танцы, не так ли? Это сумочка к нему. Из кожи ящерицы, с подкладкой из атласа. А застежка, взгляни, в форме лебедя. Правда, красиво? И качество отличное.

Айрис говорила без умолку, расхваливая наряд, словно пыталась убедить Пирл его купить. Она видела, как та украдкой разглядывает ее, вероятно, чувствуя, что что-то здесь не так, но не смея спросить об этом впрямую.

– Если хочешь, можешь прямо сейчас пойти и показать его своей племяннице. Я тебя отпускаю. Ты уже достаточно потрудилась на сегодня.

После ухода Пирл время, казалось, потянулось еще медленнее. Ей совершенно нечем было его заполнить. Дел, конечно, хватало, их всегда хватало, но у Айрис сейчас не было ни желания, ни сил чем-либо заниматься. Она решила было разобраться в ящиках своего бюро, где, в отличие от стола Тео, постоянно царил беспорядок, но тут же раздумала: разбирать ящики – это так скучно!

Дом с опущенными из-за яркого послеполуденного солнца жалюзи словно заснул. Айрис прошлась по верхнему этажу, заглянув по очереди в комнаты детей: в розовое гнездышко Лауры, где на кровати лежали плющевые звери, в комнату Филиппа с полками, полными игрушек, в аккуратно, как всегда, прибранную комнату Джимми со следами пребывания Тео – журналами по медицине на ночном столике, и, наконец, в комнату Стива, с которого все и началось. Нет, это было нечестно, несправедливо! Что бы это ни было, оно началось, скорее всего, задолго до истории со Стивом.

Спустившись, она обошла все внизу, по привычке отмечая про себя, чем требовалось заняться в первую очередь, но делая это как-то механически, без всякого интереса, словно ничто ее здесь больше не касалось. Норфолкская сосна, которую, вероятно, давно уже не поливали, начала вянуть, но это не имело никакого значения. Пирл оставила за собой кухню в идеальном порядке, но это тоже не имело никакого значения. Семья рушилась, и все спокойствие, безопасность, весь уют домашнего очага таяли, как кусок сахара в стакане воды.

Дверь между кухней и гаражом была открыта. В гараже стояли обе их машины, так как Тео взял такси, когда поехал к себе на работу, где он, скорее всего, опять просидит целый день, занимаясь – чем? На этот счет у нее не было никакого мнения; возможно, он просто будет сидеть там, уставясь в одну точку и о чем-то напряженно думая, как он постоянно делал это теперь дома.

Может, ей съездить куда-нибудь? Поехать по грязным проселочным дорогам в сторону Коннектикута, найти какой-нибудь пруд, сесть там и смотреть на воду. Это было бы все-таки каким-то занятием. Она сняла с кухонной двери висевшие там на крючке ключи и села в машину. Господи, как же она устала! Мгновение смотрела на правую дверцу машины – это орудие преступления, затем включила зажигание. Мотор тихо заурчал.

«Всегда держи окна машины и дверь гаража открытыми, – говорил ей отец давным-давно, когда она еще только училась водить машину. – Угарный газ не имеет запаха. Он убивает без предупреждения всего за несколько минут». «Всего за несколько минут?» – переспросила она его тогда в изумлении. «Да. Он вызывает сонливость; ты и не заметишь, как уснешь, и уснешь навсегда…»

Легкая смерть, без боли и крови. И, однако, было бы жаль умереть такой молодой. Следовало хорошенько подумать, прежде чем решиться на такой шаг. Пока она не чувствовала себя готовой к нему.

Айрис откинула голову назад, и луч света, проникший в гараж сквозь угловое окно, ударил ей прямо в глаза. Невольно она зажмурилась, и перед ее мысленным взором мгновенно возникло лицо Тео: такое, каким она увидела его в тот вечер, когда он вышел из клиники с этой женщиной, и исказившееся от боли после того, как она прищемила ему руку дверцей машины, и склонявшееся над ней в минуты любви…

Мотор тихо вибрировал; смутно она ощущала этот едва слышный звук. Луч света, слегка дрожа, скользил по ее лицу, веки ее постепенно тяжелели, и все тело словно наливалось свинцом. Спать… спать…

Кислородную палатку убрали, и Тео смог наконец с ней поговорить. Когда их взгляды встретились, он быстро, предваряя готовый сорваться с ее губ вопрос, сказал:

– Тебя обнаружил садовник. Он пошел за известью для лужайки и, проходя мимо гаража, услышал звук мотора и заглянул внутрь.

Лежа на этой больничной койке, она казалась необычайно маленькой, и глаза ее были очень красивыми и грустными.

– Но почему? – спросил он с мольбой в голосе. – Неужели ты действительно собиралась это сделать?

– Я думала об этом, но я этого не хотела.

Ему показалось, что он ее понимает, но полной уверенности в этом не было. Сейчас, когда угроза ее жизни миновала, ему хотелось излить на нее весь свой гнев, высказав ей со всей откровенностью, что он думает о ее поступке. Неужели ей мало было свалившегося на них несчастья, что она должна была добавлять к нему еще и это? Но он ничего не сказал, лишь сидел рядом, молча глядя в ее печальные глаза.

Внезапно Айрис встрепенулась.

– Ты ничего не сказал детям или маме?

– Нет. Я понимал, что тебе бы этого не хотелось.

– А если бы я умерла?

– Я бы сказал, что это несчастный случай.

– А, – прошептала она. – Спасибо. – И добавила: – Это и был несчастный случай.

– Я знаю. – Он поднялся. – Я вернусь через час. Отдыхай пока.

Уже в холле он вдруг вспомнил, что не поцеловал ее, вообще не сказал ей ни одного ласкового слова. Но если бы он это сделал, то скорее всего, тут же бы разрыдался, а этого никак нельзя было допускать. Он просто не смог бы тогда остановиться.

Проходя мимо поста медсестер, доктор почувствовал, что все они смотрят ему вслед. Вероятно, никто из них не поверил истории, что Айрис потеряла сознание в автомобиле; скорее всего, они связывали этот инцидент с полученной им самим травмой. При мысли об этом он вновь ощутил в руке тупую, ноющую боль.

А, пошли они все к черту, весь этот отвратительный, проклятый мир!

На четвертое утро он привез Айрис домой, где она сразу же прошла в свою комнату и прилегла. Пирл принесла ей поднос с едой, но не проглотив и нескольких кусочков, Айрис оттолкнула поднос в сторону.

– Миссис Штерн выглядит просто ужасно, – сказала Пирл Тео.

– Через несколько дней она придет в себя. Нужно время, чтобы она могла восстановить свои силы, – ответил он ей стандартной фразой.

Но он был врачом и понимал, что Айрис будет не так-то легко «восстановить свои силы». Какие, вероятно, ужасные муки она испытывала, если смогла на такое решиться! Он подумал, что, скорее всего, никогда не узнает, было ли это случайностью, или она действительно хотела покончить с собой. Может, она и сама этого толком не знала. Интересно, где она все-таки могла быть в тот вечер, до того как с ним произошло несчастье; он попытался восстановить в памяти те две или три минуты, которые прошли с момента, когда она сошла с поезда, и до того, как хлопнула дверцей машины. Но ему удалось лишь вспомнить, что она показалась ему в те минуты взвинченной. Куда она могла пойти в своем новом красном шелковом платье, да к тому же еще вся увешанная драгоценностями? В конце концов он решил, что она встречалась с одной из своих знакомых, которые жили в городе, может, даже с той уже дважды разведенной Джоан, фамилию которой он никак не мог запомнить. Должно быть, они отправились в какой-нибудь дорогой ресторан, чтобы поделиться друг с другом мыслями о том, какими плохими были все мужчины, и Айрис рассказала ей, как она застукала его в ту ночь в клинике. О Господи, если бы он только мог вернуть все назад и хотя бы убедить Айрис смотреть на все происшедшее лишь как на минутную слабость, чем, в сущности, это и было.

Тео видел, что ей тяжело находиться рядом с ним. Когда они были вместе, жена старалась на него не смотреть, да и он, сказать по правде, предпочитал не встречаться с ней взглядом. К счастью, дом был достаточно велик и они могли не видеться по нескольку часов подряд. Только в столовой, во время чопорных трапез, этого невозможно было избежать – не могли же они схватить каждый свою тарелку и разбежаться по разным комнатам – и волей-неволей им приходилось смотреть друг на друга.

– Почему ты на меня не смотришь? – резко спросил он как-то утром за завтраком в конце недели. – Ты все время оглядываешься на дверь.

Она ответила еле слышно:

– Я просто не в силах смотреть на твою руку.

Он промолчал. Айрис, несомненно, чувствовала себя сейчас вдвойне виноватой. Но он был здесь ни при чем; тысячу раз наверное, он говорил ей, что не винит ее в своем несчастье.

– Я просто не могу ее видеть, – повторила Айрис.

– Тогда не смотри на нее, – сказал он с отчаянием в голосе.

– Как же ты меня ненавидишь! – воскликнула она.

– Айрис, я уже говорил тебе…

– Но я чувствую. Что бы ты мне ни говорил, я это знаю.

– Черт возьми, Айрис! Чего ты от меня, в конце концов, хочешь?

Она не ответила, и Тео шумно вздохнул. В молчании они допили свой кофе и поднялись из-за стола.

Это становилось невыносимым. Пожалуй, ему лучше отправиться в клинику и помочь секретаршам все там закончить. Однако было еще слишком рано, и он вышел на лужайку за домом, где сейчас находились рабочие, приходившие к ним ежемесячно чистить бассейн. Из-за сильной жары листва уже почти вся пожухла, но вода была все такой же бирюзовой и блестела, как лед. Мгновение Тео стоял там, глядя на работавших мужчин, и у него мелькнула мысль, что они, видя всю эту роскошь, вероятно, считают его просто счастливчиком. Неожиданно он вспомнил, что еще не расплатился с компанией за очистку бассейна в прошлом месяце, и вернулся в дом, решив просмотреть счета. Почта лежала на полу в холле; очевидно, почтальон только что сунул ее в дверную щель. Тео наклонился, чтобы ее поднять, но первая же попытка показала, что для одной руки это почти непосильная задача, и он тихо чертыхнулся.

– Не беспокойтесь, доктор, – проговорила появившаяся в дверях кухни Пирл. – Я все соберу.

Интересно, что она о них думала? Об Айрис, превратившейся в настоящую затворницу, и о нем самом, каким он стал сейчас? Слепой ведет слепого…

Вся корреспонденция была разложена на кофейном столике, и, усевшись перед ним, он принялся ее разбирать. Тут было множество различных призывов, рекламные проспекты и счета. Счета, как всегда, составили целую стопку: от ортодонтиста Филиппа, очередной страховой взнос, плата за обучение детей в следующем семестре… Девять или десять крупных операций решили бы все его проблемы, обеспечив им беззаботную жизнь в течение месяца или даже двух, но теперь об этом приходилось только мечтать. От внезапно охватившего его страха у него противно засосало под ложечкой.

Последним в стопке лежал счет от Леа. Он быстро пробежал его глазами. Вечернее платье из гипюра… кашемировый костюм… шелковая блузка… Он бросил взгляд вниз, на сумму, и едва не задохнулся. Больше чем на десять тысяч долларов тряпок! Должно быть, произошла какая-то ошибка.

Держа в руках счет, он взбежал по лестнице и, как вихрь, ворвался в спальню, где застыла у окна Айрис. Она не читала, а просто сидела, сложив на коленях руки.

– Что, черт возьми, все это значит? – заявил он с порога, размахивая счетом. – Это ошибка?

Она молча покачала головой.

– Ты сам хотел, чтобы я заказала себе вечернее платье, – проговорила она с запинкой.

– Но не для коронации же в Вестминстерском аббатстве, ей-Богу! А все остальное?

– Прости, ради Бога. Я понимаю, что не должна была этого делать.

– Не должна была этого делать! И это весь твой ответ?! Не должна была этого делать, – повторил он с издевкой. – Ты, случайно, не рехнулась окончательно?

– Может быть. Он застонал.

– О Господи! Когда же, наконец, все это кончится? Одно за другим…

– Все не так уж плохо, Тео. Я не надевала эти вещи, я их продам. Они в моем стенном шкафу.

– Что, устроить распродажу на дому? Поместить объявление в газете?

Глаза Айрис наполнились слезами. Снова слезы – главная защита и главное оружие. Он пришел в настоящую ярость.

– Единственное, чего я хочу, так это чтобы ты мне объяснила, Айрис, – заорал он. – Где это тысячедолларовое платье? Я хочу взглянуть на него!

Он распахнул дверцу стенного шкафа и принялся лихорадочно перебирать висевшую там одежду.

– Ты не сможешь. Все остальное на месте, но это платье я отдала Пирл.

Он взглянул на нее с изумлением.

– Ты… что? Ты отдала его Пирл?

По щекам у нее катились слезы, но голос, когда она ответила, звучал совершенно спокойно:

– Я не могу тебе этого объяснить. Но, поверь, я ужасно сожалею…

Тео вдруг почувствовал, что не может произнести ни слова. Он молча стоял и смотрел на жену, на ее слезы, на крепко сбитое тело, которое так сильно похудело за последние дни. Хотя это и казалось невероятным, но, вполне возможно, что ее уговорили приобрести все эти вещи, что она просто не смогла сказать «нет», как она никогда не могла сказать это своему сыну Стиву. На него вдруг навалилась безмерная усталость.

Тоненьким голоском она спросила:

– Что мы будем теперь делать, Тео?

– Не понимаю, что ты хочешь этим сказать?

– Я имею в виду твою работу, твою жизнь. Я беспрестанно спрашиваю себя: что теперь будет?

– Чего ты хочешь? Чтобы я торговал обувью? Стал официантом? Хотя, нет, официанту нужны обе его руки, чтобы не уронить поднос на головы клиентам.

– Я вижу, нам не о чем больше говорить.

В душе Тео кипел гнев, бессмысленный гнев на несправедливую, безжалостную судьбу, обрушившую на них такой жестокий удар, но внезапно он почувствовал, что слишком измучен, чтобы дать сейчас волю этому гневу.

– Пожалуй, я съезжу в клинику, – сказал он и добавил: – Я не встречаюсь там с женщиной.

– Я этого не говорила. У меня и в мыслях этого не было.

– Вероятно, для нас обоих было бы лучше, если бы я и ночевал там. В случае необходимости ты всегда можешь мне туда позвонить. Телефоны пока не отключены.

• Он понимал, что говорить так было с его стороны откровенной жестокостью. Но тут же внутренний голос шепнул ему: «Жестокость! Да ты посмотри на себя! Настоящая жертва здесь ты. Себя пожалей!»

– Да, так, я думаю, будет лучше для нас обоих, – повторил он.

– Понимаю. Ты просто не желаешь находиться в доме вместе со мной. – Она гордо выпрямилась. – Ну что же, хорошо. Я тоже этого не хочу. Ты, видно, добиваешься, чтобы всю оставшуюся жизнь я платила за твою руку кровью сердца. Так вот, я не могу этого сделать. От меня тогда вообще ничего не останется. От меня и сейчас мало что осталось.

– Иди ты к черту, – произнес он устало. – Я по горло сыт этой драмой.

– Я и так давно уже в аду, – проговорила она еле слышно.

Мгновение Тео стоял на пороге, молча глядя на жену. Она снова поникла в своем кресле у окна, сложив, как прежде, руки на коленях. Внезапно он почувствовал острую боль, которая, словно ножом, пронзила его руку до самого локтя. Такая мука, и все только потому, что она поймала его той ночью! К черту ее, к черту все! Все!

В ярости от сознания своего полного бессилия изменить что-либо в этой безнадежной ситуации, он резко повернулся и вышел из комнаты. Несколько минут спустя, с чемоданом в руке, он покинул дом.

Уже несколько дней никто не тревожил Тео в его кабинете, и он мог бы спокойно отдыхать здесь и предаваться своим мыслям. И, однако, ни читать, ни даже просто размышлять о чем-либо он был не в состоянии. Стоило ему только подумать о детях, о том, как он сможет их теперь обеспечить, и его тут же начинал душить бессильный гнев. Что же до его совместной жизни с Айрис, то она, как он понимал, была, скорее всего, кончена, хотя всего лишь несколько дней назад ему такое и в голову не могло прийти.

Шли часы. За окном стояла удушающая жара, но в кабинете было сумрачно и прохладно. В надежде послушать музыку, он включил стоявший на столе приемник и откинул голову на спинку кресла.

– Ничем хорошим это не кончится, – с горечью произнес он вслух и, закрыв глаза, целиком отдался льющимся из приемника звукам.

10

В городе стояла невыносимая, удушающая жара, но в ресторане воздух, благодаря кондиционерам, был даже холодным, и Лия поплотнее запахнула на груди цветастый жакет. На протяжении всего ланча Пола не покидало чувство, что мысли ее где-то витают. Дважды ему даже пришлось повторить то, что он говорил. Это было так на нее не похоже. Однако он сделал вид, что ничего не замечает, продолжая зачитывать ей письмо от Ильзы.

– Оно пришло только этим утром, и я был уверен, что тебе захочется узнать, о чем она пишет. Вот, послушай: «Мы видели здесь по телевизору выступления ваших студентов в Чикаго. Господи, что за год! Мы всё это смотрели, и майские выступления в Сорбонне, и студенческие волнения в Италии. Как это ни поразительно, но, если вдуматься, эти ребята, по существу, вынудили уйти со своего поста и Джонсона, и де Голля. Здесь, в Израиле, мы всего этого, к счастью, избежали. Наши студенты понимают, что правительство борется за свою жизнь, за их жизни, и они не собираются его сваливать».

Пробежав глазами следующий абзац, Пол решил его не зачитывать.

«Дорогой Пол, – говорилось в пропущенном абзаце, – я все еще влюблена в это место и все еще влюблена в тебя. Не могу поверить, что прошло уже целых четыре года… Совершенно бескорыстно я желала бы видеть тебя здесь, так как нам очень нужны такие люди, как ты… Хотя иногда, признаюсь, мне ужасно не хватает тебя, твоей силы. Вокруг снова так много зла. Полагаю, мы видим лишь начало…»

– Она пишет, что мы видим начало тяжелых времен. О, вот это интересно: «У меня тут есть знакомые, которые по долгу службы знают многое из того, что никогда не попадает в газеты. Люди не желают этому верить, но международный терроризм действительно существует; он охватил уже весь мир, от Японии до Кубы. Деньги поступают из Европы, от нескольких богатых людей, но их практически невозможно обнаружить. И за бунтом студентов в Париже, и за отправкой огромной партии оружия в Бейрут, которую израильтянам удалось перехватить, стоят, как оказывается, одни и те же лица. Это они посылают из всех уголков Европы тысячи студентов на Кубу обучаться там вместе с палестинцами методам ведения партизанской войны. И самое ужасное заключается в том, что большинство этих ребят обычные идеалисты, подобные тем, кто выступает у вас против войны во Вьетнаме. Они не понимают, что их просто используют, манипулируя ими сверху. Лучше бы они ехали сюда, в Израиль, или в любое другое место, и работали, принося тем самым хоть какую-нибудь пользу. Прости, что не удержалась и дала волю своему гневу. Но сейчас, когда я пишу эти строки, у меня такое чувство, будто я снова в своей квартирке после рабочего дня и рассказываю тебе все, что на душе, а ты терпеливо меня слушаешь…»

Он не дочитал: «… со своей всегдашней удивительно мудрой улыбкой – о, когда, когда же ты приедешь ко мне?!»

– Все это так похоже на Ильзу, ты не находишь? – произнес он вслух.

– Ты не собираешься к ней поехать? Думаю, тебе давно пора это сделать.

– Я жду, когда она сама ко мне приедет.

– Она не приедет. Уж если Ильза что-нибудь решила, никому не удастся ее переубедить.

– Не могу я снова проходить через все это, – сказал Пол, произнеся слово «это» таким образом, что его можно было понять двояко: и что он не хотел переживать еще одно расставание с Ильзой, и что он не собирался говорить об этом сейчас.

Пол сложил письмо, заплатил по счету и убрал карточку «Америкэн Экспресс» снова в бумажник.

– Ну ладно. – Он поднялся. – Я, пожалуй, пойду. Слава Богу, что сейчас в машинах есть кондиционеры. Я еду в Гринвич, к своей старой клиентке. Ей уже за девяносто, и хотя ум у нее еще совершенно ясный, я не мог просить ее приехать в город в такую жару.

Лия не пошевелилась, и Пол, бросив на нее быстрый взгляд, снова сел.

– Ты хочешь мне что-то сказать? Я не ошибаюсь?

– Нет, не ошибаешься. Весь ланч я сидела здесь, мысленно дискутируя сама с собой, сказать тебе об этом или нет.

– Лучше скажи. Ты, случаем, не заболела?

– Нет, со мной все в порядке. Помнишь человека по имени Джордан? Он был еще у Мег на Рождество пару лет назад? Красивый такой, смуглый мужчина и, судя по всему, невероятно богатый. Ты еще какое-то время разговаривал о чем-то с ним тогда.

– Виктор Джордан, – моментально произнес Пол. – Мы так и не поняли в тот вечер, что у него может быть общего с Тимоти Пауэрсом.

– Ах, да, ты ведь никогда не забываешь имен.

Иногда, что было только естественно, он их не помнил, но фамилия Джордан застряла у него в голове из-за поразившей его тогда дружбы этого человека с Тимоти Пауэрсом.

– И что же ты хочешь мне о нем рассказать? Помнится, он был одним из твоих лучших покупателей. Ты что-то говорила мне тогда о его женщинах. Похоже их у него целый гарем.

Лия, выглядевшая явно расстроенной, опустила глаза.

– Был клиентом. Вряд ли он теперь когда-нибудь вернется. Мы с ним поругались.

– В самом деле? Из-за чего?

– Из-за… из-за Айрис.

– Не понимаю.

– Это трудно объяснить, но…

Сердце Пола застучало вдруг гулко, как паровой молот.

– Попытайся все же, – нетерпеливо сказал он.

– Ну, в общем, Айрис ему приглянулась. Они встретились у меня совершенно случайно, и она вышла вместе с ним. На следующий день он появился у меня снова, чтобы купить ей подарок, и мне не понравилось то, что он сказал. Говоря по правде, я ему заявила совершенно прямо, что Айрис неискушенная молодая женщина, и лучше оставить ее в покое. Он лишь рассмеялся в ответ.

В том месте, где до этого стучал молот, появилось чувство жжения.

– Я не понимаю, – повторил Пол. – Зачем ему нужна Айрис?

И про себя подумал: тихая, незаметная, кажущаяся хорошенькой лишь определенному типу людей, понимающих в этом толк.

Лия пожала плечами.

– Игра. Что-то новенькое, отличающееся от тех шлюх, с которыми он обычно якшается. Порядочная мать семейства, к тому же еврейка, что придает всему делу особую пикантность. И в тот момент, должна сказать, она выглядела необычайно хорошенькой.

– И как ты все это понимаешь? Ты ведь умная женщина. Что, брак распался?

– Не думаю. Она как раз покупала у меня платье, чтобы отметить назначение мужа главным хирургом.

С усилием Пол придал своему лицу, которое исказила гримаса боли, нормальное выражение.

– Ты уверена во всем этом, Лия?

– Конечно.

– Прости. Это был глупый вопрос.

Неискушенная женщина, назвала Айрис Лия. Может, она не была такой уж неискушенной? Что, по существу, ему было о ней известно? И, однако, то, как говорил о ней се муж… Он запомнил каждое слово Тео: «Хорошая жена. Несколько старомодная. Тихая, спокойная».

– Прости, что рассказала тебе об этом, – проговорила Лия. – Вероятно, буду ругать себя на чем свет стоит всю дорогу домой.

– Все в порядке, не переживай. Совершенно естественно, что ты мне об этом сказала.

– Может быть, но и жестоко тоже, так как ты все равно никак не сможешь повлиять на эту историю.

Пол заставил себя успокоиться. С чего это он вдруг вздумал тревожиться о взрослой женщине, с которой у него не было и никогда не будет никаких отношений. Потому только, что она его дочь? Но это просто бессмысленно. Во всей этой истории вообще не было никакого смысла.

Совершенно отчетливо он увидел перед собой этого человека, этого Джордана, с его цинично поднятыми бровями и легкой нагловатостью во всем облике, которую не могла скрыть внешняя вежливость. Все это никак не вязалось с тем, что Пол знал об Айрис.

Он протянул руку и коснулся плеча Лии.

– Спасибо тебе за беспокойство, Лия. Ты хорошая женщина. А теперь выкинь все это из головы.

– Надеюсь, ты тоже постараешься об этом не думать. И все же я чувствую себя просто негодяйкой, что рассказала тебе.

– Забудь, я сказал. Ну, мне пора. Передай от меня привет Биллу.

Слова Лии, однако, не выходили у него из головы, и он вел машину как в полусне, едва замечая, куда едет. Он жалел сейчас, что заставил ее об этом рассказать, и хотелось также, чтобы тон письма Ильзы был более спокойным. Когда он только научится не совать нос в дела других?

И все же Пол не мог не думать об этом. От Айрис мысли его неизбежно обратились к прошлому, и он сразу же увидел определенное сходство. Анне дорого пришлось заплатить – может, в глубине души она до сих пор еще расплачивается – за свою ошибку, или грех, как бы это ни называть! Неужели и со вторым поколением произойдет то же самое? Хотя сейчас у них, конечно, были эти их таблетки… Но они с Анной любили друг друга, тогда как для Джордана все это, судя, по словам Лии, было лишь обычной интрижкой. Слово заставило Пола поморщиться. И тут он вспомнил о возникших у него подозрениях в отношении Штерна. Ну что же, обычное дело, распадется еще одна американская семья, семья с четырьмя детьми, только и всего.

Обычно он ездил с большим удовольствием: машин в этот послеполуденный час было мало, и дорога плавно изгибалась под густыми кронами деревьев. Но сегодня все вокруг было слишком ярким, слишком ослепительным. Пол чувствовал какое-то смутное беспокойство; ему хотелось опустить на все это сияние шторы, шторы серого тумана и дождя. После слов Лии день для него был начисто испорчен.

Задолго до Гринвича он свернул, не имея ни малейшего понятия, куда едет, зная только, что не в силах сейчас встречаться со своей старой клиенткой, пить с ней чай и вести умные разговоры, которыми неизменно сопровождалось каждое их чаепитие. Он решил остановиться у первой же закусочной и позвонить ей, принеся надлежащие извинения. Доехав до «Рая», припарковал машину в тенистом месте, позвонил старухе, купил банку холодной «Колы» и, вернувшись, уселся на сиденье с намерением тут же ее выпить.

Наверное, я схожу с ума, подумал он. Будь сейчас Ильза с ним, она ему так бы и сказала. К сожалению, Ильзы здесь нет, но зато есть Тео Штерн… Вряд ли, до его загородной больницы слишком далеко. При мысли об этом он даже почувствовал боль в плече, что, конечно, было смешно, обычное самовнушение, так как плечо давно его не беспокоило. Но ведь оно вполне могло заболеть, не так ли? И провериться лишний раз совсем не помешает.

Пол выпрямился на сиденье, пытаясь привести в порядок свои мысли. Итак, чего он, собственно, собирается этим добиться? Ничего. Он хочет лишь знать, вот и все. Как только он узнает, как обстоят у них дела, то сможет выбросить все это из головы. Он поклялся себе, что так и сделает. Но как он мог это узнать? Скорее всего, ему это не удастся. Хотя, с другой стороны, он мог услышать какое-нибудь случайное замечание, которое, возможно, прояснило бы ситуацию. Если же он не сделает этой попытки, его совершенно измучают собственные мысли. Он хорошо себя знал.

Пол вылез из машины и вновь направился к телефонной будке, чтобы найти в справочнике адрес.

Дверь кабинета Тео была заперта, но Полу была явственно слышна играющая там музыка. Он постучал в стекло снова, прислушался к величественным траурным звукам «Реквиема» Верди, подождал мгновение и постучал в третий раз. Внезапно музыка смолкла, и на пороге возник доктор Штерн. Он выглядел так, будто только что проснулся, и одну его руку покрывал толстый слой бинтов.

Слегка растерявшись, Пол смущенно произнес:

– Извините мне мое внезапное вторжение, но я был неподалеку и решил заехать, надеясь, что кабинет открыт. Мне хотелось бы договориться о консультации по поводу моего плеча. Вы его оперировали.

Лицо Штерна было настолько лишено в этот момент каких-либо эмоций, что Пол окончательно пришел в замешательство и сделал шаг назад.

– Но, как я вижу, с вами произошел несчастный случай. Вероятно, мне лучше уйти. Я не хочу вас беспокоить.

– Никакого беспокойства. Входите. Что с плечом?

Пол отказался бы от приглашения, если бы Штерн, уже более настойчиво, не спросил его снова, что у него с плечом.

– Полагаю, ничего серьезного. Но я решил, что лучше все-таки лишний раз провериться. Вы, вероятно, не помните, но я был ранен дважды в это плечо… – Он замолчал, чувствуя себя в этот момент полным идиотом.

– Я помню вас очень хорошо, мистер Вернер. Мне надо вас осмотреть.

Они вошли в комнату с великолепным, украшенным резьбой письменным столом, восточным ковром на полу и полками, полными книг.

– К сожалению, там, где я обычно принимаю больных, уже все разобрали, – проговорил Штерн с такой неподдельной мукой в голосе, что Пол не осмелился его о чем-либо расспрашивать.

Он снял пиджак и рубашку, и в следующее мгновение почувствовал легкое прикосновение пальцев к шву на своем плече.

– Я ничего не вижу, – проговорил Штерн, – разве что кожа немного обгорела.

– Ах, да, я был на пляже.

– Вероятно, в этом-то все и дело. Вам совершенно не о чем тревожиться.

Надевая рубашку и завязывая галстук, Пол счел необходимым что-нибудь сказать.

– У меня друзья на Лонг-Айленде. Они и пригласили меня к себе поплавать. В следующий раз постараюсь быть более осмотрительным и не проводить слишком много времени на солнце. Простите, что побеспокоил вас из-за ерунды.

– Никакого беспокойства. У меня теперь масса свободного времени. По существу, только это у меня еще и осталось.

Своим замечанием Тео дал ему возможность перевести разговор на более личные темы, и Пол не преминул этим тут же воспользоваться. К тому же он не мог совершенно проигнорировать травму Штерна. Это было бы верхом неприличия.

– Ваша рука… – начал он. – Надеюсь, она быстро заживет. Вам, должно быть, не терпится поскорее снова вернуться к своей работе?

– Я больше никогда не вернусь к своей работе. Холодный, ровный тон, каким были произнесены эти слова, заставил Пола вздрогнуть. Он невольно поднял глаза на Штерна и увидел перед собой лицо, искаженное гримасой боли. Только теперь он заметил, как изменился Штерн. Казалось, постарел лет на двадцать с тех пор, как они виделись с ним последний раз, и сейчас мало чем напоминал того холеного красавца с тонкими аристократическими чертами лица, каким запомнил его Пол по их прошлой встрече.

– Не похож на того, каким был прежде, не так ли?

– Мне жаль, – только и смог выдавить из себя Пол.

– Для меня наступили сейчас тяжелые времена. Я лишился трех пальцев на правой руке.

– Ужасно! – воскликнул Пол, остро сознавая в этот момент всю банальность своего ответа. Но, в конце концов, на свете просто не существовало слов, которые были бы соразмерны такому огромному несчастью.

– Прищемило дверцей машины в прошлом месяце, – пояснил Штерн.

С этими словами он опустился в кресло, жестом приглашая Пола последовать его примеру. Очевидно, ему было совершенно необходимо с кем-то поговорить о своем несчастье. Судя по всему, он сидел здесь, предаваясь грустным размышлениям, в полном одиночестве; из внутренних комнат не доносилось ни стука пишущих машинок, ни звона телефонов. В самом кабинете шторы были наполовину спущены, и внутрь сквозь густую листву просачивался мрачный зеленоватый свет.

Несколько мгновений Пол рассматривал дипломы, висевшие на стене за спиной Штерна, затем перевел взгляд на лежавшие на столе книги в коричневых переплетах. «Восстановительная челюстная хирургия» – прочел он заглавие на той, что лежала сверху. Что он здесь делает? Он мог забыть теперь о том, что привело его сюда. Будь сейчас в кабинете хотя бы еще один человек, он, несомненно, тут же поднялся бы и вышел, но покинуть кого бы то ни было в таком состоянии казалось Полу пределом жестокости. Это равносильно тому, как если бы он оставил тяжелобольного одного на улице, не думая о том, что с ним случится, и сможет ли он сам себе помочь.

– Просто бред какой-то, – пробормотал Пол, чувствуя необходимость заполнить чем-то становившееся гнетущим молчание, даже если это и была обычная банальность. – Как говорят, несчастья подстерегают нас в основном дома или в нашей же собственной машине.

– Да, так говорят.

От всей фигуры Тео веяло такой мрачной безысходностью, что у Пола мороз пробежал по коже. В следующее мгновение смутная мысль, зародившаяся в его мозгу, приобрела вдруг совершенно отчетливые очертания: все это должно было сильно повлиять на Айрис и, скорее всего, и привело к тому, о чем несколько часов назад ему рассказала Лия. Он вздрогнул и неожиданно резко спросил, как произошел этот несчастный случай.

Штерн вздохнул:

– Во всем виновата эта война во Вьетнаме. У нас есть сын, замечательный мальчик, необычайно умный, с головой, полной разных идей… и, конечно, яростно отстаивающий свою независимость – в этом-то и заключается печальная сторона… Он стал радикалом, бунтарем, и мы потеряли с ним всякий контакт.

На мгновение он замолчал, и Пол, воспользовавшись паузой, заметил:

– Вы рассказывали мне об этом, когда я лежал в больнице.

– Да? Обычно я ни с кем не делюсь своими бедами.

– Вам тогда пришлось задержаться из-за метели, и мы несколько минут разговаривали с вами у меня в палате.

– Вообще-то, я не из болтливых, – произнес Штерн с явной тревогой в голосе, словно для него было необычайно важно, чтобы Пол это понимал. – Похоже, вам на роду написано встречаться со мной в те редкие минуты, когда я говорю слишком много.

Да, подумал Пол, такие минуты, скорее всего, были действительно очень редкими. В этом не могло быть никаких сомнений. Перед ним сидел гордый и замкнутый человек, которого лишь необычайно сильное потрясение могло заставить раскрыть кому-нибудь свою душу.

Он ободряюще улыбнулся Тео.

– Я ничего не имею против того, чтобы вас выслушать.

Ему показалось, что то же самое он сказал Штерну и в прошлый раз, но полной уверенности в этом у него не было.

– Итак, как я уже сказал, он всегда яростно отстаивал свою независимость, но сейчас, когда вырос, стал взрослым, эта его нетерпимость приняла совершенно ужасные формы. Он был арестован во время съезда демократов в Чикаго.

– Сейчас время тревожное, и молодым весьма нелегко. Не то что в годы Второй мировой войны, когда мы знали, за что боремся.

Эти банальные слова, как прекрасно понимал Пол, были небольшим утешением для родителя.

– Возможно, – произнес неожиданно резко Штерн. – Но я думаю, что и сейчас мы боремся за то, чтобы не позволить разным негодяям заглотать кусок за куском весь мир… В общем, мы с женой постоянно ссорились из-за сына. Она считает, что он, видите ли, пока просто не нашел себя. Скажите мне, ради Бога, что это такое: «найти себя»? Они что, черт возьми, не знают, кто они такие? Я просто слышать этого не могу.

– Иногда, – мягко проговорил Пол, – они действительно этого не знают.

В голове у него невольно возник вопрос: а я? Я знаю, кто я такой? Банкир, и довольно расчетливый к тому же, который день ото дня множит свое богатство; также и филантроп, находящий удовольствие в том, чтобы тратить это богатство; дилетант в искусстве и музыке, который наслаждается и тем и другим, но сам ничего не создает; иногда политик, пекущийся о несчастных и обездоленных в этом мире; любовник – или был таковым когда-то…

– В общем, его арестовали, – продолжал Штерн. – Жена хотела сразу же к нему поехать, но я подумал, да, сказать, по правде, и сейчас думаю, что он должен осознать последствия своего поступка. Как иначе он сможет чему-нибудь научиться? Идеалы – это одно, я их понимаю, но вести себя как бандит – совсем другое. В свое время я достаточно нагляделся на подобных молодчиков в Вене.

Пол попытался мысленно установить связь между сыном и травмой Штерна, и взгляд его невольно обратил я к раненой руке. Он не остался незамеченным Штерном, который мгновенно понял, о чем Пол подумал.

– В общем, мы поссорились, одно цеплялось за другое… – Он встал и подошел к окну. – Здесь темно, как в погребе. Давно надо было поднять шторы. Вам не мешает свет? Нет? – Он повернулся спиной к Полу и неожиданно добавил: – Это она прищемила мне руку дверцей машины.

Пол был потрясен. Она… Айрис… сделала это!

– Простая случайность, в этом не может быть никаких сомнений, и я повторял ей снова и снова, что я это понимаю, что любой дурак понял бы это…

Случайность. Волна облегчения прошла по телу Пола, и его бешено колотящееся сердце вновь забилось ровно.

– Но она так остро переживает свою вину… – Голос Штерна прервался.

Прерывающийся голос и величественная фигура – в голове Пола мелькнула фраза «видный мужчина» – совершенно не вязались друг с другом, и это явное несоответствие производило чрезвычайно тягостное впечатление. Пол почувствовал неловкость, понимая, что не должен присутствовать при проявлении такого огромного личного горя. Ему следовало бы сказать какие-нибудь утешительные слова, предложить что-нибудь – только вот что? – и уйти. И, однако, он не мог заставить себя подняться.

Внезапно Штерн повернулся к нему лицом и, вытянувшись в струну, как офицер на параде, подошел и встал прямо перед Полом Вернером.

– Я не должен был вести себя подобным образом перед почти незнакомым человеком. Прошу меня извинить.

– Нам всем иногда необходимо выговориться, облегчить душу, – ответил Пол. – А с незнакомым человеком всегда легче разговаривать. Как, например, в самолете, когда ты знаешь, что, по всей вероятности, никогда больше не увидишь своего собеседника. Точно так же весьма сомнительно, чтобы вам когда-либо еще довелось меня встретить.

– В самолете… Я понимаю, что вы имеете в виду. Или когда у тебя есть отец или дядя, вдвое тебя старше. Но, конечно, не друзья, во всяком случае, не в таком местечке, как это, где все всё знают друг про друга, а чего не знают, то выдумывают. – Он на мгновение замолчал. – Если бы я был католиком, то, вероятней всего, отправился бы на исповедь к священнику.

Вот именно, подумал Пол. Разделить с другим свои беды и горести и почувствовать, возможно, что ноша твоя стала немного легче. Когда я был с Ильзой, я мог себе такое позволить. Он повторил:

– Я ничего не имею против того, чтобы вас выслушать.

Штерн вновь опустился в свое кресло. Обе его щеки перерезали глубокие борозды, которые при его сравнительно молодом возрасте вряд ли могли быть морщинами. Интересно, подумал Пол, пройдут ли они со временем?

– Айрис застала меня с другой женщиной здесь, в клинике. Все случилось в ту самую ночь, когда был арестован Стив. Мы поссорились, и я пришел сюда в надежде хоть немного прийти в себя и успокоиться. В тот момент я меньше всего думал о какой-то там женщине! Я себя проклинаю. Чертова баба! Она караулила меня, несколько недель она меня караулила. Каждый раз, проходя через холл, я это видел. Но в ту ночь я был в полном смятении, не зная, что предпринять. Короче… это произошло. Вы ведь знаете, как это может быть. Меньше всего я хотел обидеть Айрис.

Пол почувствовал, как в нем горячей волной вскипает гнев. То он «меньше всего» думал о женщине. То «меньше всего» хотел обидеть Айрис. Что же здесь было правдой? И, однако, постепенно Пол начинал видеть просвет во всей этой туманной, запутанной истории: Айрис, должно быть, просто решила посчитаться с мужем. Этот инцидент в магазине Лии… Да, конечно, так оно все и было. Что им, черт возьми, не хватало, этим двоим! Между ними, вероятно, произошло в тот вечер весьма бурное объяснение, и они наговорили друг другу множество нелицеприятных слов, которые, несомненно, каждый из них заслуживал. И все же рука была слишком большой ценой, абсолютно несоразмерной с совершенным проступком. Такой талант! И вот теперь он исчез, выброшен, можно сказать, на помойку. Бедняга! Пол почувствовал, как гнев в нем улетучивается.

Тихий голос устало продолжал:

– Она была вне себя. Сказать по правде, она ужасно ревнива, хотя старается этого не показывать. Моя явная измена стала для нее, похоже, последней каплей. Конечно, так и должно быть. Я это понимал. Для жены это, судя по всему, было совершенно невыносимо. Я знаю, как сам бы чувствовал себя на ее месте…

Итак, подумал Пол, Айрис тоже не избежала этой иссушающей мозг и сердце болезни – ревности. Хотя чему тут удивляться? Разве сам он в молодости не мучился от ревности, представляя себе Анну в объятиях человека, который стал ее мужем? История, как видно, повторяется; его ревность не умерла, она лишь заснула на время, чтобы с еще большей силой проявиться в следующем поколении.

На полочке за склоненной головой Штерна стояла фотография в рамке, на которой Айрис, в отличие от виденного им раньше семейного фото, была изображена одна. Ее прекрасные глаза смотрели куда-то в пространство, а улыбка на губах была едва заметной, можно даже сказать, неохотной, словно появившейся лишь в ответ той поистине ослепительной красоте, которой отличалась ее мать. И, однако, присущее ей несомненное чувство собственного достоинства делало ее подходящей парой для этого зрелого красивого мужчины, что сидел сейчас перед Вернером.

– Может быть… – начал было он, но в этот момент Штерн, громко и торжественно, словно делая объявление, произнес:

– Она пыталась покончить с собой. По крайней мере, впечатление было именно таким, хотя она и утверждает обратное. Угарный газ, у нас в гараже. Может, она и не собиралась этого делать. Думаю, она и сама этого толком не знает.

Во рту у Пола мгновенно пересохло.

– И… как она? – шепотом спросил он.

– С ней все в порядке. Ее вовремя нашли.

– И где… где она сейчас?

– Дома. Самоубийство…

– Вы уверены, что… что мозг ее не затронут? Лицо Штерна выразило откровенное удивление.

– Конечно.

Словно сквозь толстый слой ваты донесся до Пола собственный голос:

– Я ничего не понимаю. Это ужасно… ужасно.

Мгновение мужчины, не отрываясь, смотрели в глаза друг другу. Полу было ясно, что Тео находит его реакцию несколько странной.

Он поспешил загладить неприятное впечатление, которое, вероятно, произвели на Тео его слова:

– Боюсь, сказанное вами так меня потрясло, что я и сам не знаю, что говорю. На вашу долю выпало больше страданий, чем человек может вынести.

Штерн слегка пожал плечами.

– Я сталкивался в своей жизни и с более ужасными вещами. В некоторых случаях не остается ничего другого, как только терпеть. Иного выбора нет.

От внезапного порыва ветра листва за окном заколыхалась, и солнечный луч, просачивающийся в комнату сквозь эту зеленую завесу, задрожал, отбросив причудливую тень на лицо Штерна и ярко осветив лежащую на столе забинтованную руку.

– Что вы намерены делать? – спросил Пол.

– Я уже голову сломал, пытаясь что-нибудь придумать. Я и из дома ушел, чтобы здесь без помех обо всем поразмыслить. Но, сказать по правде, мне пока ничего не приходит на ум.

Только сейчас Пол заметил на полу, рядом со стулом, раскрытый чемодан. Он быстро проговорил:

– Вы ведь не собираетесь вообще уйти из дома?

Прижав руку ко лбу, Штерн устало произнес:

– Похоже на то.

– Понимаю.

Как же жестоки порой люди друг к другу! Как, должно быть, страдала Айрис, если у нее, хотя бы только на мгновение, могла возникнуть мысль покончить с собой! А этот сидящий сейчас перед ним человек, растерянный, несчастный… И все же, несмотря на потрясение, несмотря на жалость к ним обоим, Пол был откровенно возмущен той колоссальной кашей, которую похоже, заварили эти двое.

Держи себя в руках, не давай воли чувствам, приказал он себе и более спокойным тоном заметил:

– Мне кажется, если вы сейчас расстанетесь, это только еще больше осложнит вашу жизнь. У вас дети…

При слове «дети» Штерн скривился и, слегка заикаясь от волнения, воскликнул:

– О Господи, конечно же! Это-то и доводит меня до исступления! Образование, путешествия… все то, что я хотел им дать, летит к черту, уже, можно сказать, улетело. Я даже не знаю, где найти денег, чтобы заплатить за следующий семестр.

Почти машинально Пол окинул наметанным глазом комнату, мгновенно произведя в уме подсчеты: на стене, рядом с дверью, довольно приличный неоимпрессионистский пейзаж, напротив, на другой стене, несколько прекрасных гравюр девятнадцатого века с изображениями птиц в украшенных искусной резьбой деревянных рамках, в углу высокий бронзовый торшер, и на левом запястье Штерна массивные золотые часы швейцарской фирмы «Патек Филипп».

Его молчаливые подсчеты не ускользнули от внимания Штерна, который прервал их, заметив:

– Я вижу, вы пытаетесь разобраться в той истории, что я вам сейчас тут рассказал?

– Откровенно говоря, да, хотя это, конечно, не мое дело.

– Некоторые считают, что я склонен к экстравагантности. Во всяком случае, так думает моя жена. – Он невесело рассмеялся. – Но несколько долларов в ту или иную сторону не могут изменить того факта, что жизнь, в сущности, весьма дорогая штука. Я много давал на благотворительные цели, главным образом, что вполне понятно, на оказание помощи беженцам.

– Да, это понятно.

– Я часто спрашивал себя, почему я должен был остаться в живых, когда так много других людей погибло.

Пол снова, как и в тот вечер в нью-йоркской больнице, поймал себя на мысли, что ему очень нравится Штерн. Он чувствовал в нем родственную душу, и это не могло его не привлекать несмотря на разницу в возрасте и на все его недовольство им сейчас. И все же, не в силах удержаться, он сказал:

– Давать, конечно, можно, но не столько же, чтобы при этом самому превращаться в нищего.

Не выношу людей, живущих не по средствам, подумал он. Вероятно, потому что я все-таки банкир. Однако, заговорив снова, он постарался, чтобы в его голосе не прозвучал упрек:

– У вас что, совсем нет никаких сбережений? Штерн печально покачал головой.

– К своему стыду должен признаться, что очень небольшие.

Какая безответственность! Имея жену и детей, тратить все деньги на других, как бы эти последние того ни заслуживали; покупать изумительные серебристые пейзажи… Пол попытался представить себе дом, в каком живет Айрис. Если такой офис, то дом, вероятно, является настоящей сокровищницей. Что станет с ней, не привыкшей к нужде, да еще и винящей себя сейчас постоянно за бунтаря-сына, искалеченную руку мужа и еще один только Бог знает за что… Пол закрыл глаза, словно пытаясь таким образом прогнать внезапно возникшее перед его мысленным взором ухмыляющееся лицо Джордана. Что же с ней станет?

Штерн, будто почувствовав страх Пола, медленно произнес:

– Самое ужасное заключается в том, что Айрис не имеет никакого отношения ко всем этим расходам. Она редко тратит деньги впустую. Этот год, надо сказать, вообще был для нее невероятно тяжелым. Она потеряла отца и до сих пор, похоже, не может свыкнуться с этой утратой. Не знаю, право, почему, но с отцом она была более близка, нежели с матерью. Айрис по натуре чрезвычайно сложный человек. Конечно, в какой-то степени все мы такие, но она… – Он внезапно умолк.

Печальный тон, каким были произнесены эти слова, заставил Пола внутренне содрогнуться. Придя сюда в напрасной, как он считал, надежде хоть что-нибудь разузнать, он вдруг испугался, что узнает даже слишком много. Он попытался перевести разговор на более животрепещущую, с его точки зрения, тему.

– Должно же быть еще что-то, что вы умеете делать, какой-нибудь другой способ зарабатывать себе на жизнь, используя свой опыт и знания врача. Может быть, вам заняться преподаванием по своей специальности?

Штерн с мрачным видом покачал головой.

– Нет. Требуется демонстрировать то, чему учишь.

Откуда-то появилась невидимая дотоле муха и принялась с жужжанием носиться по комнате. Невольно Пол подумал о сходстве этих беспорядочных метаний с действиями людей и со вздохом решил сделать еще одну попытку:

– Не могли бы вы учить чему-нибудь другому? Простите, если сказал что-то не так, я весьма мало сведущ в медицине.

Штерн, машинально следя за беспорядочным полетом мухи, уныло произнес:

– Нет. Ничему.

– Но должно же быть какое-то решение. У вас есть общее медицинское образование. В конце концов, вы, вероятно, могли бы практиковать как терапевт.

– Мистер Вернер, прошли годы, годы с тех пор, как я изучал сердце и легкие. Что я могу об этом знать сейчас?

– Но ведь существуют учебники. Вам достаточно лишь освежить все это в памяти, не так ли?

Штерн, сидевший в своем кресле необычайно прямо, выпрямился, казалось, еще больше.

– В лучшем случае, это был бы самообман, в худшем – наглое мошенничество. Не имея достаточной практики, я стал бы второ… нет, десятиразрядным врачом. А если я не могу быть лучшим в той области, какой занимаюсь, то уж лучше я буду никем. Я скорее открою палатку и буду торговать гамбургерами! – воскликнул он и яростно взмахнул рукой, задев при этом телефон, который с грохотом свалился на ковер.

Как же трудно, подумал Пол, молча поднимая упавший аппарат, иметь дело с людьми, которые во всем стремятся к совершенству, и вслух спокойно произнес:

– Итак, как я понимаю, вы собираетесь торговать гамбургерами?

Прошло несколько мгновений, прежде чем Штерн ответил:

– Я подумал… хотя, нет, это совершенно бессмысленно, не стоит об этом и говорить.

– Может, все-таки стоит?

– Ну, в общем, мне пришлось несколько раз исправлять дефекты после онкологических операций, в основном на лице, и в какой-то степени меня заинтересовала эта область медицины. Я как-то даже подумал, что, не будь у меня моей работы, я, скорее всего, занялся бы именно этим.

– Вам бы хотелось стать онкологом?

Штерн пожал плечами. Пол уже привык к этому жесту и теперь лишь молча смотрел на Тео, ожидая, что за этим последует.

– Для этого потребуется провести по крайней мере два года в ординатуре, чего я сейчас не могу себе позволить.

– Но ведь ординаторам теперь, кажется, платят?

– Для моих потребностей этого недостаточно. Жена, какими бы ни были наши с ней отношения, и четверо детей, причем уже трое из них в колледже на следующий год… Нет, все это, как я вам и говорил, совершенно бессмысленно.

Какое-то трудно объяснимое чувство, вероятно, гнев на судьбу, гнев, уходящий корнями в его собственное прошлое, заставил Пола довольно резко заметить:

– Испытания обычно сплачивают семьи. Жены, например, идут работать.

– О, – протянул с горечью Штерн, – эта будет наименьшей из моих забот. Уже многие годы Айрис беспрестанно пилит меня, желая вернуться к своему преподаванию. Но то, что она сможет заработать, будет каплей в семейном бюджете.

Пропустив мимо ушей последние слова Штерна, Пол воскликнул:

– Пилит? Почему пилит?

– Я не хотел, чтобы она работала, резонно полагая, что ей лучше оставаться дома и вести как следует домашнее хозяйство. Нельзя быть в двух местах одновременно.

– Вы живете в прошлом времени или, по крайней мере, в том, которое уже уходит, – мягко заметил Пол, и когда Штерн, подняв брови, ничего не ответил, добавил: – Простите, я, конечно, не имею никакого права упрекать вас в чем бы то ни было…

– Я сам на это напросился своими излияниями. Господи, прямо фарс какой-то, подумал Пол. Сижу здесь, преисполненный жалости к ним и к самому себе, изображая из себя этакого добренького, бескорыстного дядюшку. Какой стыд!

Какое-то время оба молчали. Очевидно, Штерн ждал, что Пол сейчас встанет и уйдет. Однако тот был пока еще к этому не готов.

– Итак, – заметил он, – в конечном счете все упирается в деньги.

– Почти все в конце концов в это упирается.

– Я дам вам достаточную сумму, чтобы вы могли стать онкологом.

Слова словно упали в пустоту и повисли там.

– Простите? – произнес, наконец, с запинкой Штерн.

– Я сказал, что дам вам необходимую сумму денег.

– Не понимаю.

– Вы смотрите на меня так, будто я сошел с ума. Но, уверяю вас, я вполне в здравом уме.

– Но это какая-то бессмыслица. Зачем совершенно незнакомому человеку делать мне подобное предложение?

– Я не совершенно незнакомый вам человек. Вы забываете, что я знал семью вашей жены…

– Не совсем так, мистер Вернер. Вы были знакомы, насколько мне известно, лишь с матерью моей жены, причем когда-то в прошлом. Поэтому-то я и не…

– Вам разве никогда не доводилось слышать о людях, помогающих ближнему? К тому же вы мне нравитесь. Вы прекрасный врач, и так уж получилось, что я могу позволить себе оказать вам помощь. Вот и все.

Взгляд Штерна, пристальный и острый взгляд врача, казалось, пронизывал насквозь.

– Меня, однако, не покидает чувство, что вы сказали мне не все, мистер Вернер. Да и ваше плечо тоже… Говоря по правде, я почти уверен, что оно у вас совсем не болит. Может, вы мне все же скажете, что вас в действительности привело сегодня сюда?

Под этим пристальным взглядом Пол невольно смутился. Ему было ясно, что любой ответ, который он мог бы дать Штерну, совершенно никуда не годился. Все же он попытался найти выход из трудного положения:

– Это был порыв, хотя и весьма эксцентричный, должен признаться.

Ответ, похоже, не удовлетворил Штерна.

– Странно… прямо загадка какая-то. Как и ваше щедрое предложение, которое я, разумеется, не могу принять.

А, этот человек решил проявить упрямство!

– Почему?

– Такая огромная ссуда? Я, конечно, ценю ваше предложение, я весьма вам за него благодарен. Но существует еще такая вещь, как самоуважение. Гордость, если хотите…

– Которой у вас, позволю себе заметить, даже в избытке.

– Возможно. Но я знаю, что я могу, а чего не могу.

– Очевидно, вы можете спокойно смотреть на страдания вашей семьи. Ваша жена, которая едва не покончила с собой… Неужели для вас более важна ваша гордость?

– С вашей стороны довольно несправедливо ставить вопрос таким образом, мистер Вернер. Вы делите все на белое и черное, а это слишком просто.

– Если вы не хотите брать деньги у меня, почему бы вам тогда не обратиться к матери вашей жены?

– Она живет отдельно от нас. И, потом, я просто не могу просить у нее денег! Хотя мой тесть и обеспечил ее довольно прилично, она не богачка. Я не могу лишить Анну тех маленьких радостей, которые она, благодаря деньгам, может себе позволить. Она сейчас в Беркшире, посещает концерты в Танглвуде. Нет, об этом не может быть и речи.

– Итак, все это вновь возвращает нас к началу, то есть, ко мне.

С этими словами Пол вдруг резко поднялся и, сунув руки, которые мгновенно сжались в кулаки, в карманы пиджака, подошел к окну. Ситуация была просто идиотской! К своему ужасу он почувствовал, что глаза его наполняются слезами; такого не случалось с ним ни разу с того дня, как он улетел из Израиля, оставив там Ильзу.

– Я начинаю припоминать, – послышался сзади него голос Штерна. – Отдельные, не связанные друг с другом эпизоды. Я знаю, что вы от меня что-то скрываете.

– Вы ошибаетесь.

– Айрис смутно помнит, что встречала вас два или три раза, когда была еще ребенком.

– Это ничего не значит.

– Кроме, пожалуй… Ладно, выложу вам все начистоту. После того, как вы оказались тогда на том обеде, а затем обратились ко мне в качестве пациента, она сказала, что вы всегда появляетесь. Она также сказала, что в тот вечер вы просто не спускали с нее глаз, и это ей ужасно не понравилось.

– Довольно жестоко говорить мне об этом, – произнес Пол, по-прежнему не оборачиваясь.

– Простите. Мне не хотелось бы быть жестоким. Но вы, как мне кажется, весьма цените откровенность. Итак, признайте, что во всем этом есть нечто странное.

Он изо всех сил пытается заставить меня сказать правду, подумал Пол. Сказать правду! Это так просто. С какой радостью он облегчил бы сейчас свою душу. Нет, это было бы настоящим безумием!

– Я уверен, что здесь существует какая-то связь, – продолжал тем временем Штерн. – Может, у вас были дела с отцом Айрис, и случилась какая-то неприятность. Или в молодости между вами было соперничество из-за матери Айрис? Простите, что разыгрываю здесь перед вами детектива, но я чувствую, что вы от меня что-то скрываете.

Пол не ответил. Сердце его учащенно забилось.

Тихий и спокойный голос Штерна безжалостно продолжал:

– Если, конечно, я не сошел с ума. Но я этого не думаю.

И тут выдержка, благодаря которой ему удавалось столько лет хранить все это в тайне, изменила Полу. Он резко обернулся, явив взору Штерна свои мокрые глаза и трясущиеся губы, с которых сорвалось немыслимое:

– Айрис моя дочь. Теперь вы знаете, что я от вас скрывал.

Он отошел от окна к противоположной стене и устремил невидящий взгляд на книжные полки. Штерн молчал. Слышался лишь громкий шелест перебираемых им на столе бумаг.

Наконец Пол решил нарушить это, становившееся невыносимым, молчание.

– В жизни иногда можно услышать весьма странные вещи, не так ли? Об этом вы и думаете сейчас?

– Я не знаю, что думать. В мозгу у меня продолжают звучать ваши слова, и я спрашиваю себя: правильно ли я вас понял?

Внезапно Пол впал в панику. Ноги у него подкосились и, чтобы не упасть, он был вынужден ухватиться за край стола. Господи, что же он наделал?! Господи…

Когда он, ухватившись за край стола, наклонился, лицо его оказалось в нескольких дюймах от раскрытого рта и черных, расширившихся в шоке зрачков Штерна.

– Вы поняли мои слова правильно, – проговорил Пол, выпрямляясь. – И если вы их кому-нибудь повторите, я убью вас, а затем покончу с собой. Вы меня слышите?

– О Боже! – прошептал Штерн.

– Я не смогу с этим жить. Не знаю, что на меня нашло. В первый раз за все эти годы… Все эти долгие, долгие годы!

Вернер упал в кресло и закрыл лицо руками. Где-то в дальних комнатах пробили часы. На стоянке перед клиникой гудел автомобиль… Как мог он до такой степени утратить над собой контроль и дать этому совершенно незнакомому человеку, сидевшему сейчас по другую сторону стола, возможность все разрушить?! Айрис… Анна…

Послышался скрип отодвигаемого кресла, звук шагов по ковру, и в следующее мгновение рука Штерна коснулась его плеча.

– Пол, Пол! Взгляните на меня. Я хочу дать вам бренди, но одной рукой мне с этим трудно справиться.

Он поднял голову и увидел перед собой встревоженное лицо врача. Послушно взял со стола бутылку и стакан, которые принес Штерн, и налил себе немного бренди.

– Как раз то, что мне нужно, – задыхаясь, проговорил он, сделав глоток.

– Выпейте еще, – приказал Штерн. – Оно расширяет сосуды. Давление у вас сейчас, должно быть, подскочило до потолка.

– Да. У меня кружится голова. И я боюсь. Рука Штерна с силой сжала его плечо.

– С вами все будет в полном порядке, поверьте мне. И вам нечего бояться, ни удара, которого у вас не будет, ни того, что я передам кому-либо ваши слова. Посмотрите мне в глаза. Бог мне свидетель, Пол, что никогда, ни при каких обстоятельствах я не расскажу о нашем разговоре ни одной живой душе. Клянусь вам в этом.

В глазах, смотревших на него с явной тревогой, были ум и сострадание. Он благородный человек, подумал Пол. Я должен ему доверять. К тому же ничего другого мне и не остается.

И все же он не удержался и сказал:

– Вы понимаете, что будет означать для них обеих раскрытие этой тайны?

– О да, – поспешно проговорил Штерн. – Для любого в таком возрасте это было бы настоящим потрясением. Но Айрис… Он покачал головой. – Айрис подобная правда просто убьет. Никто не знает этого лучше меня.

– Вы хотите услышать от меня всю правду?

– Да, если вы в силах говорить сейчас об этом. Штерн вновь опустился в свое кресло, устремив на Пола спокойный, внимательный взгляд, и Пол почувствовал, как страх его постепенно исчезает.

– Все довольно просто, – начал он. – Я был обручен и собирался жениться, когда мы с Анной влюбились друг в друга. У меня недоставало мужества расторгнуть помолвку; вместо этого я разбил сердце Анны и свое собственное. Несколько лет спустя мы с Анной встретились совершенно случайно, и результатом этой встречи стала Айрис.

– И это все?

– Мне кажется, этого достаточно. Но с тех пор, – быстро добавил Пол, – между нами ничего не было. Я хочу, чтобы вы это понимали. Она была верна своему мужу. Он так никогда и не узнал ничего об этом.

– Все эти годы, что я жил в этой семье… Непостижимо! Анна, с ее красотой и безмятежностью… Я мог бы поклясться, что брак их чрезвычайно удачен и она вполне счастлива. – Штерн выглядел совершенно растерянным.

– Может, так оно все и было. С годами постепенно смиряешься. Существует много способов… – Голос Пола внезапно прервался, и он умолк…

Неужели все это действительно произошло, и здесь, в этой комнате, он только что открыл другому самое сокровенное? На мгновение ему показалось, что все это он увидел в каком-то кошмарном сне.

– Тесть был замечательным человеком и необыкновенно добрым отцом. Айрис его боготворила, – задумчиво произнес Штерн, словно напоминая самому себе о давно забытых вещах. – Просто удивительно, хотя, вероятно, так и должно быть: сколько потаенного в человеческой жизни, даже в твоей собственной, как, например, в моей по ту сторону океана. Есть ли на свете вообще что-нибудь, что в действительности является тем, чем кажется?

– К счастью для нас всех, да.

– Я теперь не знаю, чему верить. В роковой вечер я обвинил ее в том, что она встречается с другим мужчиной, и тут же подумал, насколько все это смешно. Она не из тех женщин, которых можно в чем-то подозревать. Но сейчас, когда я узнал такое о ее матери… Не знаю, что и думать. Возможно, никогда этого не знал.

На сердце Пола лежала огромная тяжесть. Наконец-то он получил то, на что никогда не рассчитывал: свободу говорить об Айрис, но сейчас он не знал, что ему делать с этой свободой.

Внезапно вспомнив о чем-то, он спросил:

– Значит, как вы сказали, я вызвал у нее неприятное чувство?

– Ну, это было бы преувеличением. Скорее, неловкость.

– Так мало встреч за все эти годы! Вероятно, я был в тот вечер слишком нетерпелив.

– Айрис чувствует все необычайно тонко. Она не пропускает ничего, даже самой, казалось бы, незначительной детали.

Да, подумал Пол, точно такой же была и Мег. Жестокий, равнодушный мир крушит таких людей, и если они вам дороги, спасать их приходится вам, как однажды он и спас Мег, потому что сами они спастись не могут.

– Надеюсь, вы все-таки помиритесь?

– Не знаю. – Губы Штерна сжались в тонкую некрасивую линию.

Деловая жизнь Пола проходила в переговорах, и он научился тонко чувствовать атмосферу, понимая, когда необходимо было сменить тему разговора. Похоже, Штерн не желал больше говорить об Айрис. И все же Пол позволил себе еще одно замечание:

– Что бы там между вами ни было, мой вам совет поговорить с ней обо всем откровенно. Скажите друг другу правду, ничего не скрывая. Не мне, конечно, – он криво усмехнулся, – давать вам подобный совет, и все же я его даю.

Он вновь был полон энергии. Как всегда, ему просто не терпелось тут же взяться за дело и решить то, что поддавалось решению. Из внутреннего кармана пиджака Пол достал чековую книжку из тюленьей кожи с золотыми углами. Книжка была старой – последний подарок его матери ко дню рождения – и вид у нее был несколько претенциозный. Сам он, конечно, никогда бы не купил себе такую, тем не менее он сохранил ее, решив не приобретать другую, пока эта вконец не истреплется.

– Я всегда хотел что-нибудь сделать для Айрис и никогда не имел такой возможности. За всю жизнь я не истратил на нее и десяти центов. Вы можете представить себе, что это значит для отца? Я дам вам лишь столько, сколько вам нужно, чтобы вновь обрести почву под ногами. Просто назовите сумму.

Лицо Штерна выразило сомнение.

– Мне кажется, вы не поняли. Речь идет о необходимости содержать семью в течение двух лет, пока…

– Не будем тратить лишних слов, – прервал его нетерпеливо Пол. Настроение его совершенно переменилось, и он испытывал в этот момент необычайный подъем. – Итак, сколько в среднем зарабатываете?

– Я должен посчитать, – нерешительно проговорил Штерн.

– Как вы понимаете, мне не нужно знать точную сумму ваших доходов. Дайте мне приблизительные цифры.

– Я не могу ответить вот так, сразу.

Пол, привыкший вести точный счет деньгам, не мог скрыть своего удивления.

– Видите ли, – с некоторым стыдом признался Штерн, – я не знаю этого в точности. Я просто тратил, когда и сколько надо, и денег как-то всегда хватало.

– Хватало, – протянул Пол, чувствуя в этот момент настоящее отвращение.

Однако он постарался ничем не выдать своих чувств, совсем не желая разыгрывать здесь из себя босса и еще больше унижать этого и так подавленного жизнью человека.

– Могу я взглянуть на ваши счета за последние три или четыре месяца? Это даст мне какое-то представление о том, из чего исходить.

– Да, конечно. Вам, несомненно, придется их просмотреть. Они все здесь, в картотечном шкафу.

Следующие два часа, предоставив Штерну заниматься чтением, Пол провел за изучением счетов, что, как и анализ крови, хотя и по-другому, может многое сказать о человеке. Когда он, наконец, закончил, им владело смешаное чувство негодования и удивления, которое он постарался скрыть от Тео.

– Вы понимаете, – проговорил он мягко, – что я не смогу обеспечить вам подобный образ жизни. Боюсь, вам придется пойти на жертвы, причем весьма значительные.

Штерн кивнул.

– Продолжайте.

– Итак, дом с прилегающим к нему участком. Ваш сад, похоже, обходится вам в целое состояние.

– Он необычайно красив.

– Затем – загородный клуб. Уверен, все это чрезвычайно приятно, но сумма взноса постоянно растет, не так ли?

Штерн вздохнул.

– Да, вы правы, она растет.

– А эта вилла, что вы снимаете на Карибском море. И…

Пол почувствовал себя отвратительно. Говорить так с человеком – все равно что заставлять его раздеваться на публике. И, однако, то, как он тратил деньги, едва их заработав, было совершенно возмутительно.

– В общем, – он постарался смягчить свои слова улыбкой, – ваша жизнь должна будет коренным образом измениться. Простите, что сопровождаю свой подарок столькими оговорками…

– Не подарок, – перебил его Штерн, – ссуду. Я принимаю ее от вас потому только, что нахожусь сейчас в отчаянном положении. Мои дети… вы понимаете? – Он снова выпрямился в своем кресле.

Да, горд, подумал Пол. Похоже, все это его просто убивает.

– Ну, хорошо, – согласился он, – ссуда, но беспроцентная.

– Нет-нет, только «прайм-рейт».[22] Пол улыбнулся.

– А вы, как я погляжу, отличаетесь завидным упрямством. Но я тоже могу быть упрямым. Если вы не хотите взять у меня деньги в качестве подарка, вам придется согласиться на беспроцентную ссуду. Ежеквартально я буду присылать вам чек на определенную сумму, но если возникнут какие-то непредвиденные обстоятельства и вам будут нужны еще деньги, вы сразу же дадите мне знать об этом. Обещаете?

Штерн в ответ лишь молча кивнул. Пол, понимая, что он не в силах сейчас говорить от переполнявших его эмоций, поднялся. Пока они разговаривали, наступили сумерки, и в комнате стало совсем темно. Он включил лампу. В ее неверном свете глаза Штерна влажно блеснули, и Пол, стеснявшийся собственных слез, сейчас поспешно отвернулся и склонился над своей чековой книжкой.

Какая гордость, подумал он вновь о Штерне. И все-таки мне нравится этот парень. Сознавая, что Штерн все еще не в состоянии вымолвить ни слова, он беззаботным тоном произнес:

– Ну, мне, пожалуй, пора. Желаю удачи, и да благословит вас всех Господь.

Он положил чек на стол и, сжав легонько левую руку Штерна, вышел из комнаты.

Весь следующий день Пол места себе не находил от обуревавших его мыслей. Многое для него сейчас прояснилось, но главная причина для беспокойства все еще продолжала существовать, заставляя мучительно искать выход. Что же все-таки станет с Айрис? И чуть ли не щурясь в усилии припомнить ее лицо, он представлял себе, как она, брошенная мужем, с мукой в сердце, пытается объяснить все происшедшее детям, а потом уходит. И кто из них будет жить в рекомендованном им небольшом доме, она или Штерн? Картины, одна другой ужаснее, рисовались воображению Пола; чаще всего, однако, он видел, как с ней происходит то же, что и с ее матерью, или даже хуже. Много хуже.

– Ваши мысли витают сегодня где-то за тысячи миль отсюда, мистер Вернер, – проговорила старая Кейти, ставя перед ним на обеденный стол тарелку с яйцами.

– Да, ты права.

Он чувствовал, что в эти тяжелые для нее минуты Айрис нуждалась в моральной поддержке. Нельзя было оставлять ее наедине с ее болью. Рядом с ней должна сейчас быть ее мать, которая хорошо знала их обоих и могла скрепить этот разваливающийся на глазах брак. Или, во всяком случае, попытаться это сделать. Пол нахмурился. Может, этого не сможет сделать никто, но попытаться следовало. Определенно следовало.

Рассеянно он намазал масло на тост и съел яйцо. Сам Штерн, несомненно, никогда не обратится к Анне. Он вообще ни к кому не обратится за помощью. В нем чувствовалась несгибаемость; не требовалось быть психологом, чтобы это понять. Но, как известно, негнущиеся ветви и ломаются в первую очередь. Слава Богу, что теперь благодаря его деньгам эта ветвь не сломается; он сможет содержать семью и постепенно вновь найти свое место в жизни. Но оставалась Айрис…

Внезапно, поддавшись порыву, как и вчера, когда он по дороге в Гринвич резко свернул и поехал к Штерну, Пол быстро отодвинул стул от стола с неоконченным завтраком и поднялся.

– Кейти, – позвал он, – мне необходимо уехать из города. Я могу отсутствовать день или два, но могу и вернуться сегодня поздно. Так что не волнуйся, если услышишь ночью шум.

Беркшир, сказал Штерн. Она поехала на музыкальный фестиваль в Танглвуде. Скорее всего, Анна остановится где-то там неподалеку. Проявив достаточно настойчивости, он сможет ее разыскать.

Собирая сумку, Пол невольно подумал об Ильзе. Поймет ли она, сама первой бросившаяся людям на помощь, его мотивы, или снова скажет ему, что он «играет с огнем». Милая Ильза! Ему хотелось верить, что она поймет.

Так или иначе, он едет.

11

Приятный молодой человек за конторкой у входа сказал ему, что миссис Фридман только что вышла, собираясь почитать на боковой лужайке, и, поблагодарив его, Пол вновь ступил за дверь в золотисто-зеленое марево. Был тот знойный послеполуденный час, когда все вокруг словно погружается в сон, и даже птиц не видно и не слышно. Единственными звуками были обычная для позднего лета трескотня саранчи да неумолчный говор кузнечиков на поляне за сломанным забором, который отделял ее от лужайки. Несколько человек сидели, тихо беседуя, под раскидистыми кленами.

Оглядевшись, Пол увидел Анну в дальнем конце лужайки за небольшим деревянным столиком, на котором лежала раскрытая книга. Она сидела к нему вполоборота, и хотя он не мог видеть ее лица, узнал ее мгновенно по горделивой осанке; было что-то от женщин эпохи Эдуардов в той грации, с какой она двигалась или сидела, в удлиненных, плавных линиях ее шеи и ног, в самых складках ее одежды. «С ее безмятежностью…», сказал только вчера Тео Штерн.

Шаги по траве были совершенно бесшумны, и он старался идти как можно медленнее, потому, вероятно, что ему хотелось лететь. Он вдруг удивил сам себя, прошептав вслух:

– Я знал ее, когда ей было восемнадцать.

Почувствовав, очевидно, на себе его взгляд, женщина обернулась, увидела его, привстала было, но тут же вновь опустилась на стул. На лице ее появилось выражение тревоги: глаза расширились, и губы слегка приоткрылись, так что он поспешил сказать:

– Не волнуйся, я приехал сюда не для того, чтобы вновь надоедать тебе… Все это в прошлом. Могу я? – Он махнул рукой в сторону второго стула.

– Да, конечно, садись.

– Я приехал из-за Айрис. Нет-нет, не тревожься. С ней все в порядке.

Довольно холодно Анна спросила:

– Что ты знаешь об Айрис? Что вообще ты можешь о ней знать?

Пол заметил, что дыхание ее было учащенным; нить жемчуга на шее поднималась и опускалась.

– Я знаю только то, что рассказал мне ее муж. Вчера я ездил к нему в клинику провериться. Тебе, вероятно, неизвестно, что он оперировал мне плечо?

– Я знала об этом. – Тон ее оставался все таким же холодным. – И не раз задавала себе вопрос: почему из такого множества хирургов ты выбрал именно его? Мне хотелось надеяться, – продолжала Анна, – что это было случайностью. – И когда Пол ничего на это не ответил, добавила: – Однако я была почти уверена, что ты затеял опасную игру, и ужасно на тебя рассердилась.

– Надеюсь, ты не будешь на меня сердиться слишком долго? Я ведь никогда не доставлял тебе никаких неприятностей, не так ли?

– Согласна.

– Ну так я и впредь не собираюсь их тебе доставлять.

Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом и, очевидно, удовлетворенная увиденным, уже более мягко спросила, что привело его к ней сегодня.

Настал момент для откровений, и Пол вдруг с ужасом понял, насколько он к нему не готов. По существу, ему предстояло сейчас выступить в роли дипломата, или шпиона, который, искусно играя словами, пытаясь разделить то, что должно быть сказано одному человеку и скрыто от другого, все время вынужден держаться настороже, дабы ненароком не сболтнуть лишнего и не вызвать тем самым катастрофы.

– Как я уже сказал тебе, я отправился в клинику. И нашел его там одного, в ужасном состоянии, страшно подавленным. Он поранил руку. По его словам, ты об этом знаешь.

– Да, он прищемил пальцы дверцей машины. Но я не думала… он не писал, что это что-то серьезное.

– Ему не хотелось, чтобы ты знала, насколько все это серьезно. Он потерял три пальца и теперь никогда не сможет вернуться к своей работе. Его кабинет закрывается.

В растерянности женщина поднесла руку к горлу.

– И правда заключается в том, – продолжал Пол, остро сознавая в этот момент жестокость произносимых им слов, – что эту злосчастную дверцу захлопнула Айрис.

– О Господи, – прошептала Анна, и на лице ее появилось выражение страха и какой-то беспомощности.

Пол говорил теперь быстро, желая поскорее со всем этим покончить.

– Они, конечно, оба понимают, что все это было трагической случайностью. Но Айрис, – он снова подумал о себе как о дипломате или жонглере, пытающемся одновременно держать в воздухе множество шаров, не позволяя им касаться друг друга, – … она винит во всем только себя. Похоже, они сейчас отдалились друг от друга. Тео ушел из дома и пока живет в своем офисе. – Здесь Пол заговорил медленнее, поняв, что преодолел, наконец, опасное место, не проговорился о попытке самоубийства, если таковая, конечно, имела место. – Им просто необходима сейчас чья-то помощь. Кто-то должен с ними поговорить, а я… очевидно… – Он развел руками. – Поэтому-то я и здесь. Иначе я никогда бы не приехал, ты понимаешь.

– О, Айрис! О, Тео! – прошептала Анна. – И он… – Она вновь устремила взгляд на Пола. – …Он никогда не сможет работать? Его это убьет. Что он станет делать?

– Он будет два года учиться. – Сказать Анне хоть что-то положительное было настоящим облегчением. – Он хочет стать онкологом.

– Понимаю.

– Но это повлечет за собой колоссальные изменения в их образе жизни. У него нет никаких сбережений, – объяснил Пол и, видя, как Анна в удивлении подняла брови, спросил: – Ты, полагаю, не имела об этом никакого представления?

– Ни малейшего!

– В общем, деньги, похоже, уплывали у них почти мгновенно, едва успев появиться. Я предложил одолжить ему столько, сколько надо, пока он не встанет окончательно на ноги.

Спина Анны словно еще больше выпрямилась.

– В этом нет никакой необходимости. Я сама могу им помочь. Я сразу же отправлюсь к нему.

– Анна, он ничего от тебя не примет. Ты ведь осталась сейчас одна. – И внезапно сообразив, что он должен был сказать в первые же минуты встречи, добавил: – Я с сожалением узнал из газет о смерти твоего мужа.

Легким кивком головы она показала, что принимает его соболезнование.

– Благодарю тебя.

– Прости, что говорю тебе это, но хотя ты, судя по всему, ни в чем и не нуждаешься, ты ведь не…

– Не богачка? Ты это хотел сказать? Да, но…

– Но так случилось, – перебил он, – что я богатый человек. Я никогда ничего не сделал для Айрис, и тебе хорошо известно, как я всегда из-за этого страдал…

Анна прервала его низким, испуганным вскриком:

– Ты не… не сказал? Ты ничего не сказал Тео?

– Нет-нет! – Он снова словно балансировал на канате над пропастью. – Конечно, я ничего ему не сказал. Это была просто сделка. Благодарный пациент и все такое прочее. Немного необычно, но вполне правдоподобно. – Пол улыбнулся, словно приглашая ее порадоваться вместе с ним тому, как все удачно у него вышло. – Мне пришлось здорово потрудиться, прежде чем я его убедил, поверь мне. Несмотря на все свое уныние, он страшно горд и упрям.

– Он всегда был таким, – проговорила Анна и тут же поспешно добавила: – Но я все равно его очень люблю. Он мне как сын.

Ах, да, вспомнил Пол. Мори ведь умер в двадцать три года!

– И он хороший муж и отец. Да, но Айрис? Где она?

– Дома. Штерн сказал, что она сидит все время в своей комнате. По его словам, они не знают, о чем им говорить друг с другом.

– Так странно, что он рассказал тебе все это.

– Ну, я бы этого не сказал. Я достаточно стар, чтобы быть его отцом. И потом, я – чужой человек, а ему просто необходимо было в тот момент кому-нибудь излить душу. С незнакомыми всегда легче говорить о подобных вещах.

– Это верно.

Анна устремила невидящий взгляд на лужайку. Внезапно легкий порыв ветра всколыхнул листву у нее над головой, и солнечный луч, пробившийся на мгновение сквозь густую крону, ударил ей прямо в лицо, заставив ярко вспыхнуть ее мокрые от слез ресницы. Несколько секунд Пол не мог оторвать от них глаз; он совсем забыл, что ее ресницы были цвета золота.

Она достала платок и вытерла глаза.

– Мне нужно к ним вернуться. – Голос ее был едва слышен.

– Поэтому-то я и приехал сюда, надеясь, что ты так и поступишь.

– Неужели между ними все так плохо?

– У меня сложилось такое впечатление из разговора с Тео.

Оба замолчали. Анна вновь обратила взгляд на лужайку, и он воспользовался этим, чтобы как следует ее рассмотреть. На ней было легкое хлопчатобумажное платье чистого желтого цвета крокусов. Красивые тонкие руки изящно лежали на коленях. Этим летом 1968 года, года лохматых шевелюр и немытых, обутых в сандалии ног, она казалась пришелицей из другого века.

Но речь ее была вполне современной. К удивлению Пола, она вдруг задумчиво произнесла:

– В Айрис есть что-то детское. Какая-то невинность, – И, к еще большему его удивлению, добавила: – Я, конечно, не психолог, но ты знаешь, мне всегда казалось, что в том, какой она стала, виноват Джозеф. До того как выйти замуж, она хотела учить детей, живущих в трущобах. Она всегда очень жалела людей, оказавшихся в нищете. И у нее, несомненно, был талант педагога. Но Джозеф ей не позволил, сказав, что он сам вышел из такого места и нечего ей туда возвращаться.

– В разговоре со мной ее муж упомянул, что ей всегда хотелось возвратиться к преподавательской деятельности. Полагаю, он также этого не одобрял.

– Я знаю. – Анна нахмурилась.

Она, похоже, о чем-то задумалась, и Пол не стал прерывать ее мыслей, ожидая, когда она вновь заговорит сама.

– Все это очень странно, – произнесла она наконец. – У него что, вообще нет страхового полиса на случай потери трудоспособности?

– Я спросил его то же самое. Есть, но совсем не то, что нужно. В его полисе никак не оговаривается утрата им способности работать по специальности. Пока он может зарабатывать себе на жизнь, чем бы он при этом ни занимался, он не получит ни цента. Это все вина страхового агента, недосмотр, глупейшая ошибка.

– Как и вина самого Тео, – печально проговорила Анна. – Он никогда не был деловым человеком. Жаль, что он не позволил Айрис заниматься его финансовыми делами. У нее есть способности к такого рода вещам.

К ним подошел с блокнотом и карандашом в руках официант.

– Ты не хотел бы выпить со мной чаю, Пол? – спросила Анна.

– Да, конечно, с удовольствием, – ответил он, желая в этот момент лишь того, чтобы их встреча продолжалась как можно дольше.

Когда принесли чай, она налила ему в чашку немного молока. Она до сих пор помнила, что он пил чай, как англичане. Однако он воздержался от каких-либо замечаний по поводу ее удивительной памяти, боясь, что это прозвучит слишком уж интимно. Медленно помешивая ложечкой свой чай с молоком, он наблюдал, как легко, грациозно ее рука касается чашки, чайника, тарелочки с пирожными. На пальце Анны сверкало великолепное кольцо. Вероятно, подарок мужа. Интересно, мелькнула вдруг у Пола мысль, что он почувствовал бы, коснись его сейчас с любовью эта рука? Ее кожа была по-прежнему гладкой; он видел это по ее оголенной шее, где прямо над грудью лежала нить жемчуга. И тело выглядело таким же крепким, как в молодости… С усилием он прервал поток этих мыслей, которые, как оказалось, все еще в нем жили. Внезапно он почувствовал, как в душе его поднимается гнев. Если бы тогда на месте Анны была Ильза, она, несомненно, действовала бы безо всяких колебаний! Она бы все бросила и пришла к нему с ребенком. Да, она предпочла ему Израиль, это так. Но ребенок ведь, в конце концов, не страна. Да, Ильза пришла бы к нему, и, однако, он, возможно, был несправедлив к Анне… Как мог он знать, что она действительно чувствовала к мужчине, который был ее мужем? Все это так сложно. Он не должен позволять себе даже думать об этом.

– У них так все хорошо началось, – проговорила Анна. – И вот теперь из-за какой-то дикой случайности их семья рушится. Я прекрасно помню тот день, когда они поженились…

Да, подумал Пол, я тоже его помню. Мы тогда с Ильзой были там, глядя издалека, как они отъезжают. В тот день я и вырвал тебя из своего сердца, Анна.

Выпрямившись, он мягко произнес:

– Может, все не так уж плохо? Может, тебе удастся их убедить?

– Они оба такие упрямые. Тео даже больше… – Она, казалось, собиралась что-то добавить, но, очевидно, в последнюю минуту передумала.

Из-за забора доносились веселые крики и стук теннисного мяча. Пол вдруг подумал: как странно, что они вот так сидят сейчас здесь вместе и пьют чай.

– Видишь ли, – сказала она после минутного молчания, – в какой-то степени Тео все еще продолжает жить в предвоенной Вене. Он родился в очень богатой семье. У них был дом в горах, в Арлберге, и его мать брала детей с собой в Париж, когда ездила туда два раза в год обновлять свой гардероб. Он любит красоту и порядок, совершенство во всем, тогда как Айрис… – Анна невесело усмехнулась.

Пол молчал, ожидая, когда она заговорит снова.

– К тому же он и дома хочет командовать так же, как в своей операционной. К счастью для него, дети, кроме одного, не возражают.

– Да, я знаю, он говорил мне об этом.

– Стив с самого рождения был необычным мальчиком. Сказать по правде, он необыкновенно талантлив. Ему всегда все давалось легко, от задач по химии до игры в теннис. А благодаря чтению газет у него появилось обо всем собственное мнение, которое… – Анна опять невесело усмехнулась, – которое часто не совпадало с мнением его отца. Так что иногда между ними возникали разногласия.

Гордый, утонченный человек со своими воспоминаниями о Старом Свете и яркий представитель молодежи шестидесятых, постоянно куда-то спешащий и всегда уверенный, что он прав. Да, подумал Пол, легко себе представить, к каким столкновениям могли приходить эти двое.

– Тео считает, что Айрис слишком снисходительна к Стиву, но это не так. Она умеет найти к детям подход. Она их понимает. Когда она работала учительницей, все дети в школе ее просто обожали. Она очень знающий педагог, и ее вновь и вновь просили вернуться.

– И ей бы этого хотелось?

– Да, конечно, и если бы решение зависело от нее…

– Тогда ты просто обязана ей об этом сказать, – прервал ее Пол. – У нас у всех одна жизнь, и мы должны делать с ней то, что нам хочется.

– Не всегда можно делать то, что хочется, – тихо проговорила Анна, делая ударение на том же слове.

В первый раз с начала их разговора она взглянула Полу прямо в глаза. Он встретил ее взгляд спокойно, но внезапно это сделалось для него невыносимым, и он поспешно отвернулся.

Опустив глаза, женщина продолжала:

– Айрис всегда была неуверенна в себе. Мне постоянно казалось, что она чувствует себя в семье не то чтобы чужой, но как бы занимающей чужое место, и я никак не могла этого понять, так как никогда… – Голос ее прервался.

– Конечно же, нет.

– То же самое и с Тео. Я знала об этом, но тоже не понимала, почему.

– В этом всегда трудно разобраться со стороны, – уныло произнес Пол.

Солнце скрылось за плывущим по небу огромным облаком, и день как-то сразу потускнел, словно в ответ на их погрустневшие голоса. С усилием Пол заставил себя встряхнуться.

– Так ты поедешь к ним?

– Да, завтра утром. Я скажу им, что устала быть вдали от них так долго.

– Тогда я выполнил то, из-за чего сюда приехал.

– Да, и я тебе чрезвычайно за это благодарна. Прости, что встретила тебя так холодно.

– Не нужно никаких извинений, все и так понятно. – Он поднялся и протянул ей руку. – Я, конечно, буду задаваться вопросами, надеясь, что за всем этим последует мир и покой. Но, несомненно, в скором времени доктор Штерн обо всем меня известит, ведь… – Пол усмехнулся, – … как-никак я его кредитор.

Рука Анны лежала в его ладони, как маленькая пойманная птичка; он чувствовал хрупкие косточки и мягкую теплую кожу. Сразу же он отпустил ее руку и направился к машине.

Прежде чем отъехать, оглянулся. Она отошла от столика и теперь стояла спиной к кусту гортензии. Мы называли их «снежками», вспомнилось вдруг ему. Последнее, что он видел, был усыпанный белоснежными цветами куст и ее поднятая в прощальном жесте рука.

Они разговаривали, иногда надолго замолкая, уже больше часа, а сейчас далеко за полночь. От лампы на окне библиотеки падала на траву полоса призрачного света. Темнота вне ее была необычайно успокаивающей; она делала их почти невидимыми друг другу, облегчая разговор, который был бы невыносим при ярком свете. И Тео, который всегда остро ощущал атмосферу и был способен смотреть на все как бы со стороны, подумал, криво усмехнувшись, что эта блестящая пара, какую они с Айрис представляли собой сейчас, сидя здесь на террасе тихим летним вечером, смотрелась бы просто великолепно на фото, рекламирующем летнюю мебель или какой-нибудь модный напиток – лишь руку его, выделяющуюся белым пятном на подлокотнике кресла, пришлось бы убрать с фотографии.

– Надеюсь, когда-нибудь я все же смогу смотреть на твою руку, не содрогаясь внутренне при этом, – проговорила Айрис.

Подумав про себя, что с того момента, как произошел несчастный случай, она говорит об этом, наверное, в сотый раз, Тео терпеливо произнес:

– Не знаю, как тебя убедить в этом, но так оно и будет.

Невольно слова Айрис напомнили ему, что и он сам избегал ту женщину в клинике; со дня той их встречи он пользовался другим входом, так как был просто не в силах ее видеть. И эта мысль вызвала в его памяти попытку Айрис покончить с собой и ее униженное признание, которое всего две недели назад породило бы в его душе жгучую ревность, но сейчас вызвало в нем лишь жалость и печаль. Возможно, потому что он знал теперь, чьей дочерью она была, хотя, конечно, не было ничего жалкого или печального в том, чтобы иметь своим отцом Пола Вернера, будь обстоятельства другими…

Внезапно Айрис произнесла:

– Я все смотрю на нашу крышу. Казалось бы, она давно должна рухнуть от всего того, что под нею происходило. Но вот она все такая же крепкая и прочная, словно ничего и не было.

– Она не рухнет, – проговорил он, как и прежде, очень терпеливо, – потому что мы с тобой не допустим, чтобы это случилось. Я тебе говорил и вновь повторяю, что я уже справился насчет ординатуры в области онкологии. Мое имя известно в медицинских кругах, и я почти уверен, что получу хорошее место. Через несколько лет мы снова станем на ноги. Наша семья не развалится. С Божьей помощью.

– А где ты возьмешь на это деньги?

– Ну, кое-что я отложил, – проговорил Тео беззаботным тоном. – И потом, банк обещал дать ссуду. Продав этот дом и затянув потуже пояса, мы справимся.

– Еще совсем недавно все тебе казалось таким мрачным. Ты ничего не желал обсуждать. Откуда вдруг все эти идеи?

– Мне просто нужно было время, чтобы прийти в себя и хорошенько все обдумать, только и всего.

С каждым произносимым словом в нем все больше росла уверенность в себе. Как в поговорке: «Чем чаще мы что-то делаем, тем лучше это у нас получается». Чем увереннее он говорил, тем увереннее себя чувствовал.

Айрис вздохнула.

– Итак, ты все уже решил. – Думаю, надо попытаться.

Говоря так, Тео подумал: это все не я; я уже совсем запутался, я просто пропадал там, в том кресле, когда он появился. В нем была такая спокойная сила и уверенность. Никто бы при взгляде на него не подумал о нем как о старике; он весь светился каким-то внутренним светом. И вот теперь я все время наблюдаю украдкой за Айрис, пытаясь отыскать в ней его черты. Конечно, у них обоих темные волосы и орлиные носы, но ведь это не доказательство – таких людей много. Всегда видишь то, что хочешь видеть. И Анна… При мысли о ней в душе возникает смутное сожаление. Вне всякого сомнения, Пол с Анной подошли бы друг другу. Несмотря на все достоинства Джозефа, он был менее подходящей для нее парой, чем мог бы стать Пол Вернер. Господи, я как был, так и остался романтиком в душе, в этом вся моя беда.

Тео сидел в этой умиротворяющей темноте, и в мозгу его возникали все новые и новые вопросы. Не могло ли так быть, что Анна, в качестве своего рода компенсации, относилась, совсем и не сознавая этого, к своему нежеланному ребенку с большей и, может быть, даже с излишней снисходительностью? Мать и дочь, он вынужден был это признать, совершенно не походили друг на друга, но было ли это глубокой, внутренней несхожестью, или всего лишь естественным различием между выросшей в нужде иностранкой и богатой американкой, живущей в родной стране? Нет, все это для меня слишком сложно, подумал он; во всяком случае, это дело прошлое и изменить все равно ничего нельзя.

Неожиданно с каким-то вызовом Айрис сказала:

– Мама говорит, что сейчас я должна делать то, что мне хочется.

– И чего же тебе хочется?

– Ты сам знаешь. Ты всегда это знал, хотя и не понимал, как сильно я этого хотела.

– Да, возможно, ты права.

– Ты многого во мне не понимал.

– Но мне казалось, я понимаю, Айрис. Разве я не любил тебя всегда?

Из горла ее вырвался звук, похожий на всхлип.

– На следующий день после того, как ты привез меня из больницы, я проснулась очень рано и первое, что я увидела, открыв глаза, был дуб за окном. Он был таким красивым, таким живым… И я подумала: «Я не хочу умирать. Я никогда этого не хотела».

– Я верю, – проговорил Тео с нежностью в голосе. – Послушай, ты сделаешь все, что хочешь, со своей жизнью. Иди работать, получи степень магистра, даже доктора, если желаешь. Все у нас теперь будет совершенно по-другому, обещаю тебе.

– Мама сказала, и я вижу теперь, как она права, что надо откровенно высказывать свое мнение, настаивать на том, чего хочешь. Странно только, что раньше она никогда так не говорила. Такое впечатление, будто что-то или кто-то открыл ей глаза, а она, в свою очередь, открыла их мне. Я так тебя ревновала, Тео, а она всегда говорила мне, чтобы я никогда не позволяла тебе этого заметить. Даже не представляю, что могло вызвать в ней такую перемену.

Айрис слегка пошевелилась в своем кресле, и на мгновение он увидел на ее лице, попавшем в полосу света, совершенно незнакомое ему искреннее и страстное выражение.

– Всю свою жизнь я была на втором месте. Я была, по существу, никем по сравнению с моим братом. Мама так им гордилась… И даже отец… меня все время не покидало чувство, что его любовь, которую он так щедро дарил мне – лишь средство утешить меня, потому что я была во многом ниже, чем брат. Потом появился ты, со всеми твоими женщинами и женой, которая погибла в концлагере. Я чувствовала, что ты тоскуешь по ней, своей Лизель… она, как говорят, была необыкновенно красива.

В ветвях пронзительно прокричала какая-то птица, и звук этот отозвался в душе Тео внезапной тревогой. Ему вдруг захотелось убежать, укрыться в доме, уснуть и ни о чем больше не думать. Но Пол сказал: «Вы должны быть откровенны друг с другом. Вы ничего не должны скрывать».

Ровным голосом он произнес:

– Я вовсе не тосковал о ней, не так, как ты это представила. Все было совершенно по-другому. Я никогда тебе об этом не рассказывал…

– Ох уж эти секреты! Как же они мне надоели, Тео! Не держи это от меня в тайне. Расскажи сейчас.

Он откинулся на спинку кресла. Странно, но рука, которая его не беспокоила весь день, вдруг снова заныла. Нервы… Прежде чем начать, он вынужден был откашляться, слова, слова, те слова, которые он до этой минуты не говорил ни одной живой душе, оставаясь так долго неиспользованными, несколько заржавели.

– Видишь ли, в ту неделю, когда я собирался ехать в Америку с целью подготовить переезд туда всей нашей семьи, кое-что произошло. Я получил два грязных анонимных письма о… о ней. В них говорилось, что она встречается с мужчиной из ее камерного Оркестра, со скрипачом. Я его знал, конечно. Я знал их всех. Он был молод, беден и красив, скорее даже трогателен в этих своих поношенных пиджаках. Я не мог этому поверить. Грязные подметные письма… и моя жена. Мне было стыдно говорить с ней об этих письмах. И, может быть – нет, никаких «может быть» – я также испугался. А вдруг, подумал я, в них доля правды? Я стал размышлять. После обручения мы встречались недолго, так как ее родители желали, чтобы мы как можно скорее поженились, что обрадовало, но и удивило меня. И теперь, после писем, у меня вдруг мелькнула мысль, что, возможно, они спешили разлучить ее с никому не известным музыкантом и выдать замуж за врача из хорошей семьи и с блестящими перспективами. Разве это не естественно? Несмотря на молодость, я уже достаточно знал жизнь и понимал, что такое вполне могло быть. Так что я мучился, презирая себя в то же время за низкие подозрения.

В конце концов я решил сам во всем убедиться. Отправился туда, где у них проходили репетиции, и когда они вдвоем вышли, неся в руках свои инструменты, я последовал за ними. Они привели меня в какой-то бедный квартал, и я увидел, как они вошли в дом, где, вероятно, он жил. Я испытал в тот момент… не могу тебе даже сказать… такую страшную ярость, что готов был, кажется, убить их обоих. И в то же время я был в таком шоке, что чувствовал себя больным. Какое-то время я стоял там, ожидая, когда они появятся, но потом мне стало стыдно. Слишком унизительно стоять там, словно шпион, и я ушел домой.

Она вернулась перед самым ужином. Последние дни я был чрезвычайно занят, сворачивая перед отъездом все свои дела, поэтому жена удивилась, увидев меня дома в такой час и, к тому же, сидящим в кресле и спокойно читающим книгу. Я спросил ее, как она провела день. Она ответила, что водила гулять в парк ребенка, а потом прошлась по магазинам. Я сказал, что, кажется, я видел ее идущей в направлении Ринг-штрассе – где меня вообще в тот день не было. «Это не ты была?», – спросил я, надеясь ее поймать. «Вполне возможно, – ответила она. – Я покупала тебе в дорогу теплый свитер, чтобы ты не замерз на корабле». Я попросил ее, чувствуя себя отвратительно из-за того, что мне приходилось притворяться, показать мне купленный свитер. «К сожалению, не было твоего размера, так что мне придется снова зайти завтра к ним. Но почему ты не окликнул меня, когда увидел?» Я ответил ей, что ехал в этот момент в трамвае, и спросил: «А что ты делала потом?» «Я пошла на репетицию. Мы работали над Моцартом, поэтому-то я так и задержалась». Говоря это, она смотрела на меня чистыми, невинными глазами.

Но ведь обычно, когда врешь, стараешься выглядеть как можно более искренним и простодушным. О, я мог бы многое ей сказать, но боялся. Понимаешь, мне не хотелось этому верить, и я пытался найти ей хоть какое-нибудь оправдание. К тому же, сказал я себе, у меня сейчас все равно нет времени для каких бы то ни было выяснений, так что придется это отложить до тех пор, пока мы оба не покинем Вену. Может, во всем этом нет ничего серьезного?.. И потом, музыканты разъезжают по всему свету… Скорее всего, она никогда его больше не увидит… В общем, я уехал, и теперь так и не знаю, было ли все это правдой.

Наступила гнетущая тишина, как в комнате, где дети, дослушав сказку, сидят несколько минут, словно завороженные, не в силах пошевелиться.

Тео молчал, ожидая, когда заговорит Айрис. Но его откровенный рассказ, самый тон его голоса, когда он все это рассказывал, потрясли ее слишком сильно, чтобы она могла вот так, сразу, ему ответить. Перед ее мысленным взором возник совершенно другой Тео, очень молодой и с мягким характером. Она никогда не бывала в Вене, но видела достаточно много фотографий этого города, чтобы нарисовать сейчас в мозгу собственную картину: он стоит на грязной улочке посреди старых домов с узкими окнами; серый промозглый мартовский день, и Тео стоит на ветру и смотрит на одно из окон. Отвергнутый, униженный, он спрашивает себя: «Неужели все это происходит со мной?» Чувствовал ли он себя в ту минуту, подумала она, как я себя часто чувствую? Он предстал перед ней совершенно в ином свете: не упал в ее глазах, нет, просто теперь она видела, как он раним и похож на нее… На ту униженную и пылавшую жаждой мести Айрис, для которой дешевая лесть незнакомца стала мерилом собственной ценности.

– Мне жаль, Тео, – проговорила она наконец. – Мне искренне жаль.

И подумала: в первый раз мы сорвали все покровы и обнажили друг перед другом душу. Он произнес с надрывом:

– Я оплакиваю моего погибшего малыша, моего первенца. Я не знаю, как он умер. Иногда мне кажется, что именно по этой причине Стив и вызывает во мне такой сильный гнев. Он жив, и ему следовало бы лучше распорядиться своей жизнью. Тебе не кажется это странным?

– Да нет, не очень, – ответила она, до какой-то степени понимая его. И в то же время подумала: в тебе говорит также гордыня, Тео, и это не имеет никакого отношения к твоему погибшему сыну. Просто ты стыдишься, что один из сыновей всеми уважаемого доктора Штерна стал бородатым бунтарем.

– Сейчас я не столько сержусь, сколько тревожусь о нем, – произнесла она вслух.

– Я знаю, – ответил Тео. – Думаешь, я сам не переживаю? Хотя, вероятно, мне следовало бы меньше волноваться, а тебе больше сердиться.

– Ты, наверное, читал во вчерашних газетах, что опять пишут о том профессоре, с которым он связался, Тимоти Пауэрсе. Нам надо оторвать Стива от этих людей, Тео. Разве ты сам не видишь, что это необходимо?

– Но мы не можем этого сделать. Никто не сможет здесь ничего сделать, пока он сам не захочет измениться.

Айрис была с ним не согласна, но, не желая вновь начинать по этому поводу спор, лишь заметила с иронией:

– Он, конечно, нас дискредитирует, не так ли? Такая всеми уважаемая, респектабельная семья. Ужас пробирает, когда я подумаю, что мы в последние несколько дней совершили, чтобы разрушить это наше представление о себе самих!

Какое внезапное падение: измена Тео в клинике той ночью; нелепое завершение этой ее интрижки с Джорданом; ее попытка или то, что явно походило на попытку, самоубийства…

Тео, однако, думал в эту минуту совершенно о другом.

– В таком маленьком городке, как наш, внешняя сторона играет огромную, если не сказать решающую роль. Боюсь, тебе с детьми придется нелегко.

– Ничего, мы справимся. – Голос Айрис звучал твердо.

В просвете между туч показалась луна, залив все вокруг ярким светом. В дальнем конце сада застыли в безветренной ночи похожие на черные копья кипарисы. Земля сверкала, как опалы, и пруд казался озером расплавленного серебра. Тео, решив остаться здесь навсегда, превратил это место в настоящий райский уголок. Взглянув на мужа, Айрис увидела, что он тоже чувствует очарование лунного света и вместе с тем – горечь утраты. Как часто раздражала ее в прошлом роскошь их дома, в которой она видела лишь ненужное бремя! И вот теперь, когда приходилось с ним расставаться, вдруг, неожиданно для себя самой, почувствовала, что с трудом может с этим примириться.

Жизнь их должна измениться коренным образом. И это немного страшило. Но она не собиралась поддаваться никаким страхам. Впервые в жизни она видела впереди одну только неопределенность и борьбу; при мысли об этом она уже ощущала усталость, и, однако, ее не покидала уверенность, что она со всем этим справится.

По крайней мере, они с Тео были вместе. Внезапно Айрис почувствовала себя слишком измученной, чтобы думать о своем нынешнем отношении к Тео, сознавая лишь, что испытывает огромное облегчение. После нескольких дней, проведенных у себя в кабинете в полном одиночестве, он вернулся домой каким-то другим, словно бы обновленным, когда она уже думала, что между ними все кончено. С ним произошло что-то удивительное, и это ее интриговало.

От легкого порыва ветра зашелестели листья.

– Должно быть, скоро рассветет, – произнес Тео. – Пойдем в дом.

У двери он наклонился и нежно поцеловал ее в щеку.

– Все будет хорошо, Айрис. Верь мне.

– Да, – ответила она. – Да, я верю и себе тоже. Начало было положено.

12

Дом был продан, а вскоре настал и черный день, когда прибыл автофургон для перевозки мебели. Реальность приняла окончательную форму. Есть в переезде, подумала Айрис, что-то бесконечно печальное, особенно когда ты этого совсем не желаешь и едешь далеко не в лучшее место; ты словно умираешь каждый раз, глядя, как выносят одну за другой из дома твои вещи. Вот вынесли огромный рояль Филиппа, который займет, вероятно, почти половину гостиной в их новом доме. Вот вынесли портрет молодой темноволосой женщины, подаренный ей Тео на девятую годовщину их свадьбы; он утверждал, что женщина на портрете похожа на нее, хотя сама она никогда этого не находила. Были унесены коробки с дорогим английским фарфором, большей частью подаренным им на свадьбу, но также и купленным для них мамой, которая никогда не могла устоять перед прекрасной фарфоровой посудой. Скорее всего, этот фарфор никогда больше не появится в доме Штернов, и не столько из-за отсутствия места, сколько потому, что такие вещи предполагали совершенно иной образ жизни, нежели тот, который они вынуждены будут теперь вести. Всю эту посуду придется, вероятно, сложить у Анны, так как в их новом доме чердак был настолько мал, что там нельзя было даже встать в полный рост. Вещи продолжали выносить, и Айрис вдруг на мгновение показалось, что они внутренне протестуют против такого насилия над собой, хотя откуда возникло у нее такое чувство, было непонятно, так как за исключением, пожалуй, рояля, ни одна из них никогда ей особенно не нравилась.

Тео от всей этой суеты и шума ушел в сад за домом. Он стоял там в полном одиночестве, стараясь, как она понимала, запечатлеть в памяти каждую деталь: белые рододендроны – он предпочитал белые, казавшиеся особенно свежими на фоне темной травы; зеркальную гладь небольшого бассейна с раскинувшей над ним свои пышные ветви плакучей ивой; она была тонким прутиком, едва достигавшим ему до плеча в тот день, когда он принес ее в дом и, сам выкопав для нее яму, посадил именно там, где она наверняка должна была привиться; стоило Айрис закрыть глаза, и перед мысленным взором возникала картина того, как он сидел тогда, делая в уме подсчеты, а потом предсказал высоту, какой и достигла сейчас ива. Отныне другие глаза будут смотреть, как колеблются при малейшем ветерке ее склонившиеся над водой ветви, подумала Айрис, зная, что и Тео думал сейчас о том же самом; но эти другие глаза не увидят в иве той прелести, какую видел в ней он: новые владельцы были не из тех людей, которым что-либо говорила колышущаяся от ветра ветвь. И Айрис остро, как свою собственную, почувствовала ту боль, какую, вероятно, должен был испытывать сейчас Тео.

Появились двое рабочих с намерением забрать мебель, стоявшую в дальнем конце сада, за бассейном. Это был прекрасный гарнитур из тикового дерева: стол, стулья и изящно закругленная скамейка, все окрашенные в нежный серебристо-серый цвет. Мебель прибыла из Англии, и выбирал ее Тео. В солнечные осенние дни он подолгу с удовольствием сидел на этой скамейке в своей дубленке и читал.

«Ты там замерзнешь», – говорила она ему, и он неизменно отшучивался, отвечая, что любит ощущать на своем лице холод, пока сам он в тепле.

В совершенном унынии он спросил ее сейчас, когда она к нему подошла:

– Зачем мы берем с собой все эти вещи? В новом доме для них нет места. Не лучше ли было все это продать?

– Нет. Мы найдем для них место. Я постараюсь что-нибудь придумать.

Потребовалось всего лишь несколько месяцев, чтобы продать дом и завершить все связанные с продажей формальности. Айрис надеялась отложить некоторую сумму, благодаря разнице между стоимостью их дома и нового – в псевдотюдоровском стиле, со множеством укромных уголков, свинцовыми переплетами окон, фронтонами и изобилием лепных украшений – который стоял посреди небольшого дворика в ряду таких же домов в старом квартале города. До железнодорожной станции, как и до магазинов, от него было рукой подать: он словно находился в сотнях световых лет от того, исполненного тишины и покоя, простора, который окружал их до сих пор. К ее изумлению, однако, оказалось, что отложить ничего не удастся, так как несколько лет назад Тео, не поставив се даже в известность, заложил дом.

– Но почему? Почему? – потребовала она ответа, постаравшись ничем не выдать своего гнева и растерянности.

– Видишь ли, – объяснил он, – все вокруг говорили, что деньги надо во что-то вкладывать, глупо позволять им лежать мертвым грузом.

Но он, конечно, никуда ничего не вкладывал, он только тратил. Она увидела, что он сгорает от стыда, и больше к этому не возвращалась.

Главным сейчас было действовать, не теряя ни минуты. Учителей в городке не хватало, и вопрос о приеме ее на работу был решен в тот же момент, как только она об этом заикнулась. С осени, сказали ей, она получит постоянное место, а пока будет замещать других учителей.

– Итак, – проговорил Тео, – кажется, все. Мы готовы ехать?

– Готовы, – ответила она.

И они поехали. Новые владельцы, прибывшие взять ключи и пожелать им всяческих успехов, провожали глазами Штернов, ехавших по аллее перед домом в последний раз. Первым, сразу же за фургоном с вещами, ехал Тео. Айрис, вместе с собакой и котом Лауры, следовала за ним в пикапе.

– По сути, этот дом никогда и не был нашим, не так ли? – обратилась она вслух к сидевшим на заднем сиденье животным. – Кто мог подумать, что все это время он в действительности принадлежал банку.

И все же она, несомненно, будет скучать по нему, по его стенам из стекла, которые позволяли, не выходя из дома, любоваться и летним буйством красок, и сверканием белоснежного зимнего покрова, кажущегося голубым на покрытых ледяной коркой сугробах и зеленовато-голубым на листьях остролиста.

И я так гордилась, подумала она с грустью, своей практичностью, заказывая все эти встроенные шкафы. Кто мог подумать, что когда-нибудь нам придется уехать отсюда, бросив здесь все это.

К счастью, у Анны было достаточно мебели в спальнях, которыми никто сейчас не пользовался, так что она смогла дать им множество различных шкафов, шкафчиков, столов и книжных полок, чтобы обставить комнаты в их новом доме. Она снабдила их и шторами из набивной ткани в цветочек, необычайно подходившими ко всей этой мебели девятнадцатого века, которая Айрис не нравилась, а Тео приводила в восторг.

Когда она подъехала к дому, на тротуаре, наблюдая за разгрузкой автофургона, стояла небольшая кучка соседских ребятишек, среди которых она узнала и своих «собственных» учеников.

– Моя мама принесет вам пирог, миссис Штерн, – крикнул один из мальчишек.

Тео возненавидит это место, подумала она, глядя, как он пытается въехать в узкие ворота гаража в конце небольшой подъездной аллеи. В соседнем дворе с полдюжины ребятишек громко ухали, качаясь на качелях. Это он, несомненно, тоже возненавидит. И перед ее мысленным взором вновь возникла картина того, как он сидит на английской скамейке в своем уютном уголке за бассейном и читает.

Пирл была на кухне. Она предложила им свои услуги, пока они будут устраиваться, после чего собиралась искать новую работу. Здесь для нее не было ни места, ни той довольно приличной суммы денег, которую она получала у них все это время. Сейчас она, закатав рукава, мыла кухонный стол с полками и, услышав шаги Айрис, подняла голову и улыбнулась.

– Я нашла здесь все в полном порядке и чистоте, миссис Штерн.

– Несколько отличается от того, к чему ты привыкла, не так ли, Пирл?

Полутемная и вся какая-то серая, с истертым линолеумом и старомодными деревянными шкафами, эта кухня мало чем напоминала ту светлую просторную комнату, где Пирл месила тесто и резала зелень на мраморной доске кухонного стола.

– Если ее покрасить, она будет еще вполне ничего, – ответила Пирл, как всегда стараясь утешить. – Я думаю, лучше всего подойдет здесь желтый цвет.

Айрис уныло согласилась.

– Да, ты права. Она будет выглядеть солнечной.

– И доктор Штерн, – продолжала утешать Пирл, – сейчас, когда бинты сняты, и он может двигать остальными пальцами, больше напоминает себя прежнего.

– Да, это так. – И он снова работает в больнице.

Тео начал двухлетний курс подготовки в качестве онколога в одной из нью-йоркских больниц, и Айрис немного тревожило, как справится он с этим достаточно новым и непривычным для себя делом.

– Да, это правда. – От избытка чувств на глазах Айрис внезапно выступили слезы, и она крепко обняла Пирл. – Мы будем скучать по тебе! – произнесла она с нескрываемой грустью и тут же, рассмеявшись, добавила: – И не только из-за твоей стряпни.

– Я знаю, знаю это, миссис Штерн.

В этот момент отворилась задняя дверь и на пороге, с учебниками в руках, появилась Лаура. На мгновение она застыла, молча оглядывая кухню.

– Так странно приходить домой сюда, – медленно проговорила она наконец.

– Я вижу, тебе здесь не очень-то нравится.

– А ты ожидала от меня чего-нибудь другого?

– Я ожидала, ты скажешь, что мы переживаем трудное время, но, по крайней мере, мы вместе, – ответила Айрис. И подумала: ты даже не представляешь себе, насколько трудное и как близко мы подошли к тому, чтобы не быть вместе. – Пойдем. Я покажу тебе комнаты наверху.

На втором этаже располагались три небольшие спальни и еще одна, совсем крошечная комната, которая прежде, в те времена, когда люди еще шили платья дома, использовалась в качестве швейной. Эта последняя предназначалась Филиппу. Одна из комнат была отведена Джимми со Стивом, которые вполне могли разделить ее, когда бы они сюда ни приехали. Вряд ли кто-нибудь из них будет когда-либо снова постоянно жить с ними. Одному только Богу известно, куда катится Стив! Что же до Джимми, то судя по частоте его встреч с этой девушкой, Джэнет, он, вероятно, скоро женится. Ну что же, она прекрасная девушка, и они должны быть благодарны судьбе.

У Лауры была, разумеется, собственная комната. Мебель в ней уже расставили, и сейчас, со всеми этими книжными шкафами, кроватью, письменным столом и гардеробом, на котором, как они сразу же заметили, была свежая царапина, появившаяся, вероятно, когда его тащили наверх по узкой лестнице, в комнате едва можно было повернуться. Из-за темных жалюзи, наполовину поднятых в этот момент, стены и коричневый пол казались еще более мрачными. Окинув комнату долгим взглядом, Лаура, словно как-то сразу обессилев, опустилась прямо на голый матрац.

– О, мам, какой ужас! – простонала она со слезами на глазах.

– Конечно, это не Бог весть что, – согласилась Айрис, а про себя подумала: как же я гордилась всегда своим равнодушием к так называемым материальным благам! Но у меня-то они были! Я могла позволить себе роскошь их презирать.

– И все только потому, что ты прищемила папе руку! – вскричала Лаура.

Слова эти как ножом полоснули Айрис по сердцу, но она лишь сказала:

– Никогда не позволяй ему видеть твои слезы, ты меня слышишь? А теперь повесь в шкаф одежду и приведи в порядок комнату. И постарайся сделать все как можно лучше, – добавила она и вышла.

У окна в верхнем холле она задержалась и посмотрела вниз. Мебельный фургон уехал, и они, наконец, были дома. Дома! Все, абсолютно все было не так. Эта перемена, перевернувшая весь их, казалось бы, незыблемый уклад жизни, уже затронула детей, заставив чуть ли не мгновенно повзрослеть. Может, теперь, спросила она себя с горькой усмешкой, мы наконец стали достаточно просты для Стива? Да, дети лишились бассейна и в загородном клубе, и того, что был у них за домом; им придется отныне ходить в бассейн еврейской молодежной ассоциации, где теперь, когда с теннисом для него было покончено, занимался Тео. Но все это, конечно, были мелочи, совершенно не сравнимые с огромной личной трагедией их отца. Из всех четверых больше всего, казалось, был потрясен Стив. Узнав о несчастье, он сразу же приехал домой, но, как понимала она, совсем не из любви к отцу – слишком многое разделяло их с Тео; нет, он приехал из чувства долга, как из чувства долга приходят на похороны человека, даже если при жизни его и недолюбливали. Он говорил меньше всех, однако содрогался сильнее и более явно, чем остальные, при взгляде на искалеченную руку Тео.

Я думала… Я чувствую… Я не знаю, что я чувствую, сказала Айрис себе. Такое ощущение, будто я слишком много выпила. Несколько мгновений она стояла так, устремив невидящий взгляд на улицу, затем заставила себя встряхнуться и сошла вниз.

Здесь, куда ни глянь, все было забито мебелью. На фоне грязновато-серых стен светлое датское дерево смотрелось отвратительно. Убожество, подумала Айрис. Настоящее, откровенное убожество!

Приготовленные Пирл на ужин жареные цыплята, салат и яблочный пирог уже стояли на столе. Теперь мне все придется готовить самой, подумала со вздохом Айрис, а кулинарка из меня совсем никудышная. Хорошо еще, что Лаура любит этим заниматься и можно рассчитывать на ее помощь. Ужин проходил в молчании. Даже Филипп, который обычно и минуты не мог посидеть спокойно, казался сейчас каким-то пришибленным.

После ужина появились пришедшие знакомиться соседи. Они были приветливы, дружелюбны и весьма щедры на советы, сразу же сообщив Айрис, какой рынок и химчистка были здесь самыми лучшими. Такое было просто немыслимо там, где мы жили прежде, подумала Айрис, невольно проникаясь симпатией к своим новым знакомым. И, однако, после их ухода, глядя на заваленный подарками кухонный стол, где стояла корзинка с клубникой, лежали пироги и даже домашней выпечки хлеб, она на мгновение испытала приступ отвращения. Все это так походило на милостыню! Почти сразу же, однако, она устыдилась своих чувств.

Легче и быстрее всех, как показали последующие дни, привык к перемене в их жизни Филипп. Ему было уже двенадцать, и своим дружелюбным веселым нравом он походил на Джимми, а острым умом на Стива, но, слава Богу, без присущей тому в этом возрасте нетерпимости. Он был вполне доволен своей комнатушкой и чрезвычайно гордился тем, что его мама преподает у него в школе. Вечерами он, как и прежде, охотно садился за рояль и играл что-нибудь родителям, словно ничего и не изменилось.

Недавно учительница дала ему ноты с вальсами Шопена, и слушая как-то в один из вечеров эти вальсы в исполнении сына, Айрис подумала: музыка сумерек, словно бы предназначенная для того, чтобы ею наслаждались любовники, слушая или танцуя под нее. Но сейчас от этой музыки по всему телу ее пошли мурашки. Последний раз она слушала эту музыку в Карнеги-холле в тот самый злополучный вечер… Музыка смолкла, и лицо Филиппа, полное надежды, обратилось к родителям в ожидании похвал.

– Превосходно! – воскликнул Тео, отрывая взгляд от стола, с трудом втиснутого им в один из закутков, за которым он в этот момент сидел над своими книгами.

Настала очередь Айрис сказать что-нибудь.

– Твоя техника безупречна. У тебя пальцы словно созданы для игры на фортепьяно… – Шокированная самими звуками, из которых складывалось слово «пальцы», она замолчала, так и не закончив фразы.

Однако никто, похоже, этого не заметил, а если и заметил, то не подал вида. Ей казалось, что отныне это слово всегда будет вызывать у нее внутреннюю дрожь, хотя они больше никогда и не говорили о несчастном случае. Все, что следовало сказать, несомненно, уже давно сказано. Они вообще мало разговаривали друг с другом в эти дни. Письменный стол Тео был завален книгами, и он часами просиживал за ним, погруженный в чтение. Прошли годы с тех пор, когда ему приходилось что-либо запоминать, и она понимала, каких невероятных усилий стоит мужу вновь выработать у себя эту привычку. Сама она по вечерам проверяла тетради учеников и готовилась к урокам на следующий день. К счастью, физических сил было у нее более чем достаточно, так что она успевала, помимо этого, заниматься еще и домом, и хотя хозяйка из нее была, возможно, и неважная, она справлялась. Но она делала домашнюю работу чисто механически, потому только, что ее необходимо было сделать. Ею владела какая-то глубокая душевная усталость, полное безразличие ко всему, и каждое утро, открывая глаза, она думала лишь о том, как бы дотянуть до вечера; и хотя ей хотелось знать, испытывает ли и Тео нечто подобное, она никогда его об этом не спрашивала.

Иногда ей казалось, что они с Тео видятся чуть ли не урывками и говорят лишь о самом необходимом; никаких споров, никакого обмена мыслями или чувствами, одни только разговоры о самых обыденных вещах. Они хорошо относились друг к другу, внимательно, как всегда, и все же…

Как бы, спрашивала она себя, это лучше назвать? Пустотой, может быть? Да, пустота, пожалуй, была наиболее подходящим здесь словом, хотя и не совсем точным. Скорее, это было чем-то большим, тоской, возможно, по тем чувствам, которые она некогда испытывала, даже по приступам ревности, заглушавшим в ней на время ее обычную нежность.

В общем, в маленьком домике царила тягостная атмосфера холодной сдержанности, так как, хотя кризис и миновал, и наступил мир, Айрис по-прежнему не могла забыть своей вины, понимая, что и остальные все еще помнят об этом.

Как-то, подъезжая к дому матери, она увидела вышедшего оттуда мужчину, который сел в старый иностранной марки автомобиль и отъехал. Она ехала медленно и смогла хорошо его рассмотреть; очень высокий человек и худощавый, с волосами, тронутыми сединой. Что-то в его облике показалось ей знакомым. У нее всегда была замечательная память на лица, так что Тео даже посмеивался над ней, говоря, что из нее вышел бы просто отличный политик.

Анна, одетая в шелковое платье, была в своем маленьком желтом кабинете.

– Ты выглядишь так, будто собиралась куда-то выйти, – сказала Айрис. – Я помешала?

– Нет, не помешала, и я никуда не собиралась.

Не выглядела ли она, однако, несколько взволнованной?

– Как я понимаю, у тебя был гость?

– Да.

– Автомобиль довольно претенциозный.

– Неужели? Мне так не показалось.

Отчетливо сознавая, что ее настойчивость неприлична, Айрис тем не менее продолжала:

– Я видела его где-то прежде. Его лицо мне знакомо.

– Твое любопытство не доведет тебя до добра, – довольно резко заметила Анна.

– Не думаю.

– Ну хорошо, я скажу, так как ты, похоже, просто умираешь от желания узнать. Это был Пол Вернер.

– О, он! Очень странный человек. Он всегда появляется так неожиданно.

– Неожиданно? Что, скажи, неожиданного в том, чтобы навестить старого друга?

Упрека Айрис не ожидала.

– Я не знала, что он такой уж старый друг, – сказала она, чувствуя неловкость.

– Мы с ним знакомы уже много лет, и ты об этом прекрасно знаешь. Он собирается надолго в Европу и сейчас прощается с друзьями. Здесь он был у кого-то в гостях и по пути заехал ко мне, только и всего.

После первых односложных ответов такое подробное объяснение показалось Айрис подозрительным. И щеки Анны определенно порозовели… Внезапно Айрис почувствовала смущение от своих отвратительных подозрений. Это абсурдно. Женщина в мамином возрасте! И так скоро после смерти мужа, которому она была бесконечно предана. Абсурд! И, однако, тем же вечером в разговоре с Тео она упомянула об этом.

– Все это выглядит чрезвычайно странно. Он появляется всегда так неожиданно, как, помнишь, в тот раз, когда он обратился к тебе по поводу операции. Как я тебе уже говорила, когда я была ребенком, мы все время встречали его будто случайно. Две или три встречи я помню совершенно отчетливо, так что они на меня произвели, должно быть, сильное впечатление, – закончила она фразу несколько неуверенным тоном.

Тео оторвался от своего блокнота, продолжая держать в правой руке авторучку. Просто удивительно, как быстро он научился ею пользоваться.

– Почему это так сильно тебя расстраивает? – мягко спросил он.

– Не знаю. И, скорее, это не расстраивает, а раздражает меня. Я помню, как пристально он всегда смотрел на маму, и она, я знаю, это чувствовала.

– Ты все это себе вообразила.

– Все равно, мне он не нравится. Не нравится, и все тут.

– Мне кажется, ты делаешь из мухи слона.

– Может, и так. Но он мне не нравится, – упрямо повторила она, воздержавшись, однако, от того, чтобы добавить: и он вызывает у меня странные мысли, так как это было бы явным преувеличением.

– Ладно, – проговорил добродушно Тео, – все это не столь уж важно. – Взгляд его вновь обратился к блокноту. – У нас с тобой и так дел невпроворот, не стоит ломать голову еще и над этим.

13

– Итак, – заметил Пол, – вы снова в норме.

– Смотря что понимать под словом «норма». – В голосе Тео сквозило раздражение.

Господи, что за человек, подумал Пол. Временами Штерн бывал столь откровенен, что это даже отталкивало его, вызывая в нем чувство неловкости, но иногда, при самом, казалось бы, невинном замечании, как, например, сейчас, у Пола возникало ощущение, будто перед ним мгновенно вырастает стена. И, однако, ему нравилось общество Тео. Минул почти год с того памятного обоим дня в кабинете Тео, и сейчас они сидели за ланчем в небольшом ресторане, где в этот час, как всегда, было особенно шумно и многолюдно. Инициатором встречи был Тео, так как Пол, выполнив свою миссию «спасителя», счел наиболее тактичным уйти в тень до тех пор, пока его не позовут.

– Как у вас с деньгами? Трудностей не испытываете?

– Ситуация для нас, конечно, новая, но, думаю, мы постепенно привыкнем. Звучит не слишком-то уверенно, не так ли? Да, признаюсь, пока еще я чувствую себя слегка неуверенно. Удивительно, как, оказывается, много вещей человеку абсолютно не нужны и он прекрасно может без них обойтись. Сейчас, когда Лаура уехала учиться, Филипп помогает Айрис готовить еду. Кто первым приходит домой, накрывает на стол. После ужина мы с Филиппом моем посуду. А затем все втроем садимся каждый за свои книги.

– Вам, наверное, приходится очень много читать по своей новой специальности?

– У меня великолепный руководитель, один из лучших специалистов в этой области. Давно уже я не узнавал так много нового каждый день, как сейчас. Это заставляет думать, не давая мозгам ржаветь. Вы спасли меня, Пол, и не только в смысле денег. Вы помогли мне возродиться духовно.

Чрезвычайно тронутый словами Штерна, Пол, однако, ничего не ответил и поднял кофейную чашку к губам, словно желая за ней укрыться.

– На следующий семестр Айрис собирается пойти учиться, чтобы получить степень магистра. Будет заниматься вечерами, так что, с учетом дел по дому, ей придется нелегко. И что удивительно, ее мать… – Тео на мгновение запнулся, – Анна, всячески ее в этом поддерживает. Вы знаете, ведь, по существу, она и возродила Айрис к жизни, возвратившись тогда неожиданно из Беркшира. По ее словам, у нее вдруг возникло чувство, что она нам нужна, и она села в свою машину и приехала.

На этот раз Тео укрылся за своей чашкой, и над ее краем Полу были видны лишь его опущенные глаза. Поставив чашку на стол, Тео неожиданно произнес:

– Как я понимаю, вы с ней виделись. Пол вздрогнул.

– Что? – О Господи, неужели Анна сказала…

– Айрис видела, как вы выходили из ее дома.

– Ах, да, конечно! – Пол почувствовал, что краснеет.

Изгиб подъездной аллеи; машина, которая как раз появилась в дальнем ее конце, когда он вышел из дома Анны…

– Разве я вам не говорил? Ах, ну да, конечно. Я уезжаю в Италию на некоторое время. Снял дом на озере Мажжиори. В общем, у меня вдруг возникла мысль – совершенно идиотская после всех этих лет, признаю – что теперь, когда она свободна, может, ей захочется поехать туда со мной.

– И она не захотела?

– Ни малейшей надежды. Мне следовало бы, черт возьми, это знать.

Да, следовало бы. Это, конечно, совершенно дикая, дурацкая идея. Он даже не был уверен, размышляя сейчас об этом, что не растерялся бы, согласись она вдруг на его предложение. Да, Анна тысячу раз права: последствия такого шага слишком непредсказуемы.

По глазам своего собеседника, однако, он видел, что тот его понимает. У них много общего, у него и Тео. Кто бы мог такое подумать!

– Мне всегда хотелось это сделать, – невольно вырвалось у Пола. – По-моему, озера в Италии – самое прекрасное место на земле.

– Я знаю. Я часто ездил туда… тысячу лет назад. Груз воспоминаний. Тео тоже приходится жить с ними, как и всем нам, подумал Пол и вслух посетовал:

– Последнее время я чувствую некоторую усталость. Мне просто необходимо куда-нибудь уехать. И если не сейчас, то когда?

– Да, конечно. Как долго вы там пробудете?

– Я снял дом на год, но могу пробыть там и дольше, пока не знаю. Но вы, как всегда, будете получать мой чек первого числа каждого месяца, и у вас будет мой адрес.

– Я совсем не это имел в виду, – поспешно проговорил Тео.

– Я знаю. Я хотел сказать, что мне было бы приятно время от времени получать от вас весточку, знать, как вы все поживаете. Ваш сын, например.

– Стив? Он ушел с факультета. У них в университете произошла трагедия. Вы, возможно, читали в газетах о том профессоре, которому оторвало бомбой обе ноги?

– Да. Это ужасно.

– Стив не имел никакого отношения к трагедии. Но это его чрезвычайно потрясло. Вероятно, он подозревал, что кто-то из его группы имел в этому непосредственное отношение. Поэтому он и ушел. Выбросил, так сказать, свое образование на помойку как раз перед актовым днем и ушел. Нам он не пишет, но Джимми, правда, получил от него открытку с сообщением, что он живет в коммуне где-то в Калифорнии. Делает там, кажется, мокасины и Бог знает что еще. Какая пустая, бессмысленная трата времени и сил! – В голосе Тео прозвучала неприкрытая горечь. – Он был одним из лучших студентов у себя в группе. Я виню во всем профессоров, Пауэрса и. ему подобных, которые только и делают, что разъезжают по стране, завлекая в свои сети всех этих молодых идиотов.

Тимоти, мелькнула у Пола мысль, вероятно, даже не требуется их завлекать. Ему отчетливо вспомнилось открытое выражение лица Тима и искренность, звучавшая в каждом его слове. Эти юнцы, которым нужен лишь лидер, сами с радостью куда угодно за ним последуют. С внезапной болью он подумал, что и его внук, которого он никогда не видел и вряд ли когда-либо увидит, тоже был среди этих людей. Негодование на Тимоти вызвало во рту горький привкус.

– Пауэрс был замешан в это дело? – спросил он.

– Нет. Пауэрс старается держаться в стороне. Он, как говорит Джимми, лишь ораторствует. И Стив продолжает поддерживать с ним связь. Пауэрс и одобрил этот, по его собственным словам, отдых Стива. Одному только Богу известно, чем все это кончится.

Осторожно Пол затронул щекотливый вопрос:

– А как Айрис? Вы пришли с ней к согласию относительно мальчика?

– Мы о нем не разговаривали. По правде сказать, мы вообще с ней сейчас разговариваем мало. – И так как Пол на это ничего не ответил, Тео добавил. – Мы сейчас пожинаем с ней плоды той откровенности, которую, если помните, вы нам прописали.

– Я помню.

– Каждый из нас узнал о другом вещи, каких никогда не подозревал, не думал даже, что другой на такое способен. Так что сейчас мы смотрим друг на друга совершенно иными глазами. Не знаю, понимаете ли вы меня?

– Очень хорошо.

Итак, Айрис, похоже, рассказала ему об этом неприятном типе. На миг лицо Виктора Джордана с необычайной отчетливостью возникло перед мысленным взором Пола, что, если подумать, было довольно удивительно, так как видел он его всего один раз.

– Все у нас спокойно, – продолжал Тео, – но Айрис ходит подавленная. Она, конечно, это отрицает, но я-то вижу. Между нами словно образовалась трещина, пропасть, которой не было до того, как все это случилось. – Тео на мгновение сдвинул в задумчивости брови. – Хотя, скорее всего, она существовала и прежде, только мы ее не замечали.

– Когда-нибудь вы перекинете мост через эту пропасть, – произнес Пол, бросив взгляд на правую руку Тео, в которой между большим и неподвижными указательным и средним пальцами, была в этот момент зажата вилка. Да, промелькнула у него мысль, этому парню нельзя отказать в мужестве. Галстук, как всегда, в тон костюму, из кармашка торчит кончик носового платка… Не каждый после такого удара смог бы начать все сначала и сохранить при этом свое достоинство… – Странная это все-таки штука – истина, – заметил он вслух. – И все же я всегда считал, что как бы она ни была горька, знание ее помогает в конечном счете все прояснить.

Тео поднял брови.

– Всегда?

– Господи! Конечно же нет! – Пол вздохнул. – Иногда, разговаривая с вами подобным образом, я чувствую себя полным идиотом. Какое у меня, в сущности, право давать вам советы?! Я и сам в своей жизни грешил против истины. В одном плане, я имею в виду, – быстро добавил он, недовольный явным драматизмом последней фразы. – Только в одном.

– Не стоит об этом вспоминать, особенно теперь, когда вы столько для нас сделали.

В ресторане с каждой минутой становилось все более шумно, так как многие посетители поднимались, гремя стульями, и громко прощались друг с другом. Время ланча закончилось. Тео бросил взгляд на часы.

– Боюсь, мне пора возвращаться.

– Да, разумеется. Так вы мне напишите? Сам я писать не буду. Несмотря на всю нашу осторожность, письма, как вы знаете, имеют привычку попадать не в те руки.

– Я вам напишу, Пол.

– Мне бы очень хотелось знать, как у вас обстоят дела, особенно теперь, когда мы с вами познакомились поближе.

– Пол! Я понимаю больше, чем вы думаете. Я буду часто писать вам и обо всех. Обо всех.

Они поднялись, обменялись рукопожатием и разошлись в разные стороны.

Пол тщательно привел все свои дела в порядок; никто в нем больше не нуждался – к сожалению – так что он был абсолютно свободен и мог полностью отдаться мыслям об Италии.

Старые и очень близкие друзья, римский адвокат с женой нашли ему дом, заверив при этом, что он не слишком велик; найти его, писали они, настоящая удача, так как, да будет ему известно, большинство вилл, расположенных по берегам озер, были огромны. Вилла, которую они для него сняли, стояла между оливковой рощей (гладкие древние серебристые деревья) и озером (спокойным, как заводь при свете звезд). У него также будет повар (спагетти под разнообразными соусами и изумительные салаты с базиликом, придающим им необычайный аромат) и великолепный сад (ярко-лиловые бархатистые анютины глазки вокруг небольшого фонтана в виде мраморного ангелочка, у которого изо рта струится вода). Дом назывался «Вилла Джессика».

Почему, писала Ильза, почему Италия? Разве не может он провести чудесный год вместе с ней в Израиле? Он полагал, что может, и на мгновение почувствовал необычайный соблазн. Но жизнь в Израиле требовала напряжения душевных сил и, к тому же, Ильза целыми днями работала. Что он будет там делать? Сидеть у нее в квартире и ждать ее прихода? Нет, больше всего на свете он жаждал сейчас отдыха, отдыха под небом Италии. В последнее время появилась одышка, особенно часто она возникала, когда он поднимался по лестнице… Но об этом лучше не думать.

В конце концов было решено, что Ильза сама к нему приедет. Но не сразу, написала она ему, к его огромному разочарованию. Она только что открыла клинику для матерей с младенцами в бедном квартале; в ней все еще не хватало хороших медсестер, поэтому-то она и не могла пока к нему приехать.

Он понял или, скорее, заставил себя понять, надеясь лишь, что она не заставит его ждать слишком долго. Для мужчины нет никакого удовольствия в том, чтобы сидеть за ужином на своей террасе со свечами и цветами в полном одиночестве. Мужчине нужна…

Я, мелькнула у Пола мысль, последний на земле романтик, вот кто я такой! Тело твое стареет, но ты по-прежнему чувствуешь себя молодым и, как в юности, жаждешь любви и красоты. Молодежь считает тебя старым дураком, но они не понимают; поглядим, что они скажут, когда доживут до таких лет.

Все это он и изложил Лие, когда пришел к ней прощаться. Он сообщил ей и многое другое, чем привел ее в настоящий ужас.

– Не могу поверить, что ты сказал Тео! – воскликнула она. – Просто не могу!

– Но ведь тебе я сказал? И Ильзе тоже.

– Это совсем другое. Ты нам доверял. Ты знал, что мы скорее умрем, чем кому-нибудь проговоримся.

– Ему я тоже доверяю. Он никогда не причинит боли Айрис. Никогда.

Задумчиво Лия произнесла:

– Как я поняла из твоих слов, вся эта история с Джорданом кончилась ничем.

– Похоже на то.

– Я рада. Она такое нежное создание. Все это было лишено всякого смысла. Между прочим, с тех пор она ничего у меня больше не купила.

– Твои цены, дорогая, им теперь не по карману, – улыбнувшись, сказал Пол и совсем другим тоном добавил: – Они чрезвычайно беспокоятся о сыне, о том, который связался с Тимоти Пауэрсом.

– Какая ирония! Они кузены и даже не подозревают об этом.

– Всего лишь троюродные братья.

– Из тебя вышел бы неплохой специалист по генеалогии… Знаешь, Мег места себе не находит из-за Тима. Каждую минуту она ждет, что его арестуют. Ты с ней еще не прощался?

– Сейчас туда еду.

Итак, он попрощался с Лией, неуверенно пообещавшей, что они с Биллом приедут его навестить, сел в машину и отправился к Мег.

Когда он вошел, Мег сидела в дальнем конце своей длинной деревенской гостиной, перед тем же столиком, который ее мать всю свою жизнь ежедневно накрывала к послеполуденному чаепитию. Приблизившись, Пол узнал поднос, блестящие розовые чашки из майолики и корзинку чеканного серебра, полную в настоящую минуту ароматных сдобных булочек. Также, к своей досаде, он узнал Тима и сидевшего спиной человека в дорогом костюме. Заслышав шаги, человек обернулся, и перед ним оказалось полное, как всегда, презрения и надменности лицо Виктора Джордана.

Протянув руку, которую Пол был вынужден пожать, Тимоти радостно воскликнул:

– Какой сюрприз! Сто лет тебя не видел! Слышал, – продолжал он все тем же радостным тоном, – ты едешь в Италию?

– Да, в пятницу, – поцеловав Мег в щеку, коротко ответил Пол, больше всего желая в этот момент, чтобы Тимоти, наконец, прекратил ломать устроенную им лишь ради Мег комедию.

– Тим только что вернулся оттуда, – заметила Мег и повернулась к Джордану: – Вы ведь знакомы с моим кузеном?

Голова Джордана склонилась в официальном поклоне.

– Я имел это удовольствие на одной из ваших рождественских вечеринок.

– Тим был гостем мистера Джордана в Италии во время каникул, – пояснила, обращаясь к Полу, Мег и добавила: – Ешь булочки, пока они горячие.

Джордан, казалось, ожидал какого-нибудь замечания или вопроса со стороны Пола, и когда тот ничего не сказал, бросил небрежно:

– У меня на озере Гранда прелестный домик. К сожалению, не смог провести там столько времени, сколько хотелось.

Пол скрипнул зубами. «Игра», вспомнились ему слова Лии, «неискушенная молодая женщина», «придает всему делу особую пикантность…» Ему захотелось ударить Джордана, вмазать ему прямо в это холеное умное лицо. Вместо этого он взял из корзинки булочку и заставил себя сделать несколько глотков из чашки.

– Весьма отличается, – вставил Тимоти, – от того места на Среднем Западе, где я обитаю.

Пол, не в силах сдержаться, заметил:

– Судя по тому, что писали газеты, ты не ограничиваешься одним только Средним Западом. Похоже, ты исколесил всю страну.

– Да, – учтиво ответил Тим, – у меня много дел.

У Пола застучало в висках. Он не ожидал подобной конфронтации, в которую, по существу, вылилась эта