КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 405313 томов
Объем библиотеки - 535 Гб.
Всего авторов - 146452
Пользователей - 92089

Последние комментарии

Загрузка...

Впечатления

DXBCKT про Конторович: Черный снег. Выстрел в будущее (О войне)

Пятая книга данной СИ... По прочтении данной части поймал себя на мысли — что надо бы взять перерыв... и пойти почитать пока что-нибудь другое... Не потому что данная СИ «поднадоела»... а просто что бы «со свежими силами» взяться за ее продолжение...

Как я уже говорил — пятая часть является (по сути) «частью блока» (дилогии, сезона и т.п) к предыдущей (четвертой) и фактически является ее продолжением (в части описаний событий переноса «уже целого тов.Котова — в это «негостеприимное времечко»). По крайней мере (я лично) понял что все «хроники об очередной реинкарнации» (явлении ГГ в прошлое) представленны здесь по 2-м томам (не считая самой первой по хронологии: Манзырев — 1-я «Черные Бушлаты», Леонов — 2-3 «Черная пехота» «Черная смерть», Котов — 4-5 «Черные купола», «Черный снег» ).

Самые понравившиеся мне части (субъективно) это 1-я и 3-я части. Все остальное при разных обстоятельствах и интригах в принципе «ожидаемо», однако несмотря на такую «однообразность» — желания «закрыть книгу» по неоднократному прочтению всей СИ так и не возникало. Конкретно эта часть продолжает «уже поднадоевший бег в сторону тыла», с непременным «убиВством арийских … как там в слогане нынче: они же дети»)). Прибывшие на передовую «представители главка» (дабы обеспечить доставку долгожданной «попаданческой тушки») — в очередной раз получают.... Хм... даже и не «хладный труп героя» (как в прошлых частях), а вообще ничего...

Данная часть фактически (вроде бы как) завершает сюжет повествования «всей линейки», финалом... который не очень понятен (по крайней мере для того — кто не читал «дальше»). В ходе череды побед и поражений из которых ГГ «в любой ипостаси» все таки выкручивался, на сей раз он (т.е ГГ) внезапно признан... безвести пропавшим...

Добросовестный читатель добравшийся таки до данного финала (небось) уже «рвет и мечет» и задается единственно правильным вопросом: «... и для чего я это все читал?». И хоть ГГ за все время повествования уничтожил «куеву тучу вражин» — хоть какого-то либо значимого «эффекта для будуСчего» (по сравнению с Р.И) это так и не принесло (если вообще учесть что «эти вселенные не параллельны»... Хотя опять же во 2-й части «дядя Саша» обнаружил таки заныканные «трофейные стволы» в схроне уже в будущем...?). В общем — не совсем понятно...

Домой не вернулся — это раз! Линию фронта так и не перешел — это два! С тов.Барсовой (о которой многие уже наверно (успели позабыть) так и не встретился — это три... Есть конечно еще и 4-ре и 5... (но это пожалуй будет все же главным).

Однако еще большую сумятицу в сознанье читателя привнесет … следующий том (если он его все-таки откроет))

P.S опять «ворчу по привычке» — но сам-то, сам-то... в очередной раз читаю и собираю тома «вживую»)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
lionby про Корчевский: Спецназ всегда Спецназ (Боевая фантастика)

Такое ощущение что читаешь о приключениях терминатора.
Всё получается, препятствий нет, всё может и всё умеет.
Какое-то героическое фентези.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
greysed про Эрленеков: Скала (Фэнтези)

можно почитать ,попаданец ,рояли ,гаремы,альтернатива ,магия, морские путешествия , тд и тп.читается легко.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
RATIBOR про Кинг: Противостояние (Ужасы)

Шедевр настоящего мастера! Прочитав эту книгу о постапокалипсисе - все остальные можно не читать! Лучше Кинга никто не напишет...

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
greysed про Бочков: Казнить! (Боевая фантастика)

почитал отзывы ,прям интересно стало что за жуть ,да норм читать можно таких книг десятки,

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Архимед про Findroid: Неудачник в школе магии или Академия тысячи наслаждений (Фэнтези)

Спасибо за произведение. Давно не встречал подобное. Читается на одном дыхании. Отличный сюжет и постельные сцены.
Лёхкого пера и вдохновения.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Зуев-Ордынец: Злая земля (Исторические приключения)

Небольшие исправления и доработанная обложка. Огромное спасибо моему украинскому другу Аркадию!

А книжка очень хорошая. Мне понравилась.
Рекомендую всем кто любит жанры Историческая проза и Исторические приключения.
И вообще Зуев-Ордынцев очень здорово писал. Жаль, что прожил не долго.

P.S. Возможно, уже в конце этого месяца я вас еще порадую - сделаю фб2 очень хорошей и раритетной книжки Строковского - в жанре исторической прозы. Сам еще не читал, но мой друг Миша из Днепропетровска, который мне прислал скан, говорит, что просто замечательная вещь!

Рейтинг: +5 ( 7 за, 2 против).
загрузка...

Правда о любви (fb2)

- Правда о любви (пер. Татьяна Алексеевна Перцева) (а.с. Кинстеры-12) (и.с. мини-Шарм) 1.34 Мб, 401с. (скачать fb2) - Стефани Лоуренс

Настройки текста:



Стефани Лоуренс Правда о любви

Глава 1

Лондон, начало июня 1831 года

– Мистер Каннингем, по-моему, я достаточно ясно дал понять, что никоим образом не заинтересован в создании портрета дочери лорда Трегоннинга, – сообщил Джерард Реджиналд Деббингтон, элегантно растянувшийся в кресле курительной комнаты своего эксклюзивного мужского клуба. Немного помедлив, чтобы скрыть нарастающее раздражение, он пристально взглянул в глаза доверенного лица лорда Трегоннинга. – Я согласился на эту встречу в надежде, что лорд Трегоннинг, узнав о моем отказе писать портрет, все же согласился дать мне доступ в сады Хеллбор-Холла.

В конце концов, он был самым модным художником-пейзажистом лондонского света; знаменитые сады лорда Трегоннинга давно заждались визита такого человека, как он.

Каннингем побледнел, старательно откашлялся и опустил глаза в бумаги, разложенные на маленьком столике между ними.

Вокруг слышался негромкий гул голосов, Джерард успел заметить несколько взглядов, брошенных в их сторону. Остальные члены клуба видели его, но, заметив Каннингема, воздерживались подходить: очевидно, понимали, что ведутся деловые переговоры, которые не стоит прерывать.

Каннингему было лет двадцать пять: года на четыре моложе двадцатидевятилетнего Джерарда. Все в нем: скромная одежда, состоявшая из черного сюртука, белой сорочки и желтовато-коричневого жилета, круглое серьезное лицо и пристальное внимание к разложенным на столе бумагам – выдавало бизнес-агента или управляющего.

К тому времени как Каннингем осмелился заговорить, Джерард мысленно набросал рисунок, озаглавленный «Бизнес-агент за работой».

– Лорд Трегоннинг просил передать, что хотя он понимает ваши сомнения относительно согласия написать портрет особы, которую вы ни разу в жизни не видели, однако именно эти сомнения только подтверждают его убежденность в том, что именно вы – художник, способный достойно сделать эту работу. Его сиятельство прекрасно понимает, что только вы сумеете написать его дочь именно такой, какой видите; без всяких приукрашиваний. Именно этого он желает: чтобы портрет был точным отражением оригинала. Чтобы изображение мисс Трегоннинг, так сказать, дышало правдивостью.

Джерард поджал губы. Похоже, он ничего не добьется.

– Кроме предложенного гонорара, – продолжал Каннингем, не поднимая глаз, – вы можете располагать любым временем, вплоть до года, чтобы закончить портрет, и заодно получите полный, неограниченный доступ в сады Хеллбор-Холла вместе с разрешением рисовать там все, что пожелаете. Если хотите привезти в Хеллбор-Холл друга или компаньона, вас примут как дорогих гостей.

Джерард усилием воли подавил нарастающую злость. Ему совершенно ни к чему снова выслушивать эти предложения, как бы управляющий ни старался их подсластить. Он уже отказался от них две недели назад, когда Каннингем впервые попросил о встрече.

Нетерпеливо шевельнувшись, он встретил взгляд Каннингема.

– Ваш хозяин не так меня понял: я никогда не пишу портретов за деньги. Живопись для меня – всего лишь любимое занятие, и я достаточно богат, чтобы писать ради собственного развлечения. А вот портреты ... не более чем случайная прихоть, возможно, достаточно удавшаяся, но не особенно влекущая ни меня, ни мою душу живописца.

Последнее было не совсем правдиво, но в данных обстоятельствах достаточно правдоподобно.

– И хотя я с восторгом воспользовался бы возможностью написать сады Хеллбор-Холла, даже этот почти неодолимый соблазн не заставит меня согласиться на портрет, писать который я не имею ни склонности, ни нужды.

Каннингем молча воззрился на него. Подумал, опустил глаза, потом снова поднял и уставился в какую-то точку над левым плечом Джерарда.

– Его сиятельство просил уведомить вас, что это его последнее предложение ... и если вы откажетесь, он будет вынужден найти другого художника, которому и будут изложены те же условия, особенно в отношении садов. Далее, лорд Трегоннинг обещал позаботиться о том, чтобы до конца его жизни и жизни всех наследников ни одному художнику не был разрешен доступ в сады Хеллбор-Холла.

Только железная воля позволила Джерарду остаться на месте. Какого дьявола задумал Трегоннинг? Неужели не остановится даже перед шантажом?

Джерард поспешно отвернулся. Одно ясно: лорд Трегоннинг полон решимости вынудить его написать портрет дочери.

Опершись локтем о подлокотник кресла, он подпер подбородок кулаком и оглядел комнату, словно в поисках выхода из ловко расставленного капкана. Но на ум ничего не приходило: яростное неприятие мысли о каком-то бездарном портретисте, которому выпадет счастье стать единственным, кто зарисует сказочные пейзажи Хеллбор-Холла, мешало рассуждать здраво.

Наконец он обратился к Каннингему:

– Мне нужно более тщательно обдумать предложение его сиятельства.

Учитывая сухой тон и сдержанную манеру речи, не стоило удивляться, что Каннингем тщательно сохранял нейтральное выражение лица.

– Да, разумеется, – почтительно наклонил он голову. – И как долго ...

– Двадцать четыре часа. – Если он позволит этой теме терзать его чуть дольше, значит, не найдя решения, просто сойдет с ума.

Джерард поднялся и протянул руку.

– Насколько я понял, вы остановились в «Камберленде»?

– Д-да, – рассеянно пробормотал Каннингем, вставая и собирая бумаги. – Я буду ждать.

Джерард коротко кивнул и продолжал сидеть, пока Каннингем не двинулся к выходу. Тогда он нехотя встал и проводил гостя. Но и сам не остался в клубе, а пошел прогуляться в Сент-Джеймс-парк, потом зашел в Грин-парк, свернул в Гайд-парк. И понял, что сделал неудачный выбор, когда, не пройдя и двух шагов, наткнулся на леди Суэйлдейл, горевшую желанием представить ему дочь и племянницу. И она оказалась не единственной. Целая толпа матрон, сопровождавших барышень с горящими глазами, одна за другой высовывались из экипажей в надежде привлечь его внимание. Остальные грациозно прохаживались по усыпанным гравием дорожкам.

Заметив свою тетку Минни, леди Беллами, в экипаже, стоявшем у обочины, Джерард извинился перед особенно прилипчивой любящей мамашей и, под предлогом необходимости выразить свое почтение, направился к экипажу, где немедленно схватил руку Минни и долго целовал.

– Припадаю к твоим ногам и умоляю меня спасти! – прошептал он.

Минни фыркнула, погладила его по плечу и, нагнувшись, подставила морщинистую щеку, которую тот послушно чмокнул.

– Если бы только ты сделал свой выбор, дорогой, они немедленно отстали бы и принялись донимать кого-то другого.

– Нет, не подумай, что мы тебя торопим! – Тиммс, компаньонка Минни, подалась вперед и тоже протянула руку Джерарду. – Но пока ты остаешься свободным, преследования не избежать.

Джерард скорчил деланно унылую мину:

– И ты, Тиммс?

Тиммс только хмыкнула. Пусть с годами она становится все изможденнее, разум остается таким же ясным. Впрочем, и Минни тоже не промах: недаром взгляд у нее хоть и любящий, но на редкость проницательный.

– Мальчик, судьба наградила тебя не только великолепным поместьем и помощью Кинстеров в финансовых делах, не говоря уже о том, что ты мой единственный наследник, так что тебе никуда не деться. Будь ты уродлив, как смертный грех, может, они еще и подумали бы, но ты красив, мало того, стал прославленным художником, и, следовательно, о таком зяте можно только мечтать. Так что трудно осуждать любящих маменек: они всего лишь заботятся о дочерях.

Джерард брезгливо поморщился.

– Я совершенно не уверен, что брак, по крайней мере, в ближайшем будущем, послужит моим интересам.

Таковы были его искренние убеждения, которые, впрочем, он вряд ли осмелился бы разделить с кем-то еще, кроме тетки.

– Да неужели? – ахнула Минни, широко раскрыв глаза и вглядываясь в лицо племянника, после чего ее мягкая улыбка вернулась. – Я бы не стала тревожиться по этому поводу, дорогой, – посоветовала она, гладя его по руке. – Когда появится та, что предназначена тебе, все сразу станет ясно.

Тиммс торжественно кивнула:

– Совершенно верно. Нет смысла воображать, будто решение останется за тобой.

Но вопреки их уверениям он разволновался еще больше, хотя скрыл свои эмоции за улыбкой, и, заметив компанию друзей, воспользовался возможностью удалиться. Попрощался с Минни и Тиммс и пересек газон.

Его окружили четверо джентльменов. Все были ему знакомы. Все, как и он, были завидными женихами. Они стояли немного поодаль, обозревая парк.

– Девчонка Кертисов довольно смазлива, верно?

Филипп Монтгомери поднес к глазам лорнет, чтобы лучше рассмотреть красавицу, прогуливавшуюся в обществе двух сестер.

– Если кто-то способен вынести ее хихиканье, – отозвался Элмор Стэндиш. – А вот девчонка Этерингтон – то, что надо.

Джерард рассеянно прислушивался к их разговорам: он принадлежал к их кругу, и все же необычное хобби выделяло его, как бы отдаляя от остальных. И открывало глаза на правду, которую его приятелям еще предстояло увидеть.

Обменявшись с ними несколькими циничными репликами, он продолжал путь к относительной безопасности Кенсингтон-Гарденз. В этот час на усыпанных гравием дорожках гуляли только няни и кормилицы со своими подопечными, весело резвившимися на газонах. Джентльменов почти не было видно; светские леди редко забредали сюда.

Джерард намеревался сосредоточиться на возмутительном предложении лорда Трегоннинга, но пронзительный детский визг отвлек его, направив мысли по совершенно иному пути.

Семья. Дети. Следующее поколение. Жена. Счастливый брак.

Все это, вероятно, со временем у него будет. Недаром эти понятия по-прежнему что-то говорили ему. Что-то для него значили. Он до сих пор мечтал о них. И все же по иронии судьбы, когда его живопись, особенно портреты, возвысила его настолько, что теперь он получил право выбора, именно тот талант, который и позволил ему создавать шедевры, открыл глаза и стал причиной постоянной настороженности.

Теперь он не спешил искать жену. Жениться. И особенно полюбить.

И очень не любил разговоров на эту тему: даже при мысли о любви ему становилось не по себе, словно этим он искушает судьбу... Однако все, что он наблюдал и осознавал, рисуя свою сестру Пейшенс и ее мужа Вейна Кинстера, а позже и другие пары, которые ему позировали, все, на что он реагировал, все, что пытался передать на холсте, имело такую внутреннюю силу, что только слепой не увидел бы способности этой силы воздействовать на его жизнь. Повлиять на него. Отвлечь. Возможно, истощить ту созидательную энергию, необходимую, чтобы дать жизнь его работам.

Если он ей поддастся ...

Ч то будет, если он влюбится? Не иссякнет ли его талант? Станут ли любовь, брак по любви, как у сестры и стольких членов его большой семьи, неиссякаемым источником радости или гибелью для его творчества?

Рисуя, он вкладывал в картину всего себя, всю свою энергию, всю страсть; что, если он отдастся любви, которая навсегда искалечит его талант, иссушит живительные силы, питающие его творчество? И есть ли какая-то связь между тем пылом, что воспламеняет любовь, и тем, что поддерживает в нем божественный огонь? Или это совершенно разные вещи?

Он думал долго и мучительно, но так и не нашел решения. Живопись была неотъемлемой частью его самого: все его инстинкты, все эмоции восставали, протестуя против любого действия, способного лишить его любимого занятия, каким-то образом притушить талант к рисованию.

Поэтому он так боялся женитьбы. Поэтому старался избежать уз брака. Несмотря на мнение Тиммс, для себя он решил, что, по крайней мере, следующие несколько лет лучше всего будет забыть о любви и как можно дольше оттягивать поиски невесты.

Это решение, казалось, должно было восстановить душевное равновесие, но он все равно оставался неудовлетворенным. Не находил себе места. Не знал, как лучше поступить. Путь, выбранный им, казался неверным.

Однако он не видел другого разумного курса.

Наконец Джерард вернулся к реальности и обнаружил, что остановился и уставился на группу детей, играющих у пруда. Пальцы зудели: верный симптом потребности немедленно приступить к работе. Но при нем не было ни карандаша, ни альбома. Поэтому он простоял еще несколько минут, запоминая живописную сценку, прежде чем идти дальше.

На этот раз ему удалось задуматься над предложением лорда Трегоннинга. Взвесить все «за» и «против». Желания, инстинкты и едва сдерживаемые порывы терзали его, изводили так, что он, словно листок, болтавшийся на ветру, поворачивался то в одну, то в другую сторону. Вернувшись к мосту через Серпантин, он остановился и стал подводить итоги.

Прошло три часа, а он ничего не достиг. Только лишний раз убедился, какую хитрую ловушку расставил Трегоннинг. Как хорошо он успел его узнать! Джерард не мог обсуждать подобное предложение с собратьями-художниками, а те, кто не занимался живописью, вряд ли поймут, какой соблазн мучил его.

Необходимо потолковать с тем, кто поймет.

Без нескольких минут пять он поднялся на крыльцо дома Вейна и Пейшенс Кинстер на Керзон-стрит. Пейшенс много лет заменяла ему мать: родители умерли, когда он был совсем маленьким. Когда она вышла за Вейна, Джерарда тепло приняли в семью Кинстеров, считали родственником и протеже Вейна. Именно под влиянием Кинстеров он стал тем, кем был сейчас, за что был им глубоко благодарен.

Его отца, Реджи, вряд ли кто-то назвал бы образцовым родителем, и Джерард был обязан Кинстерам не только финансовым успехом, но и своей элегантностью, непоколебимой уверенностью в себе и тем жестким высокомерием, которое отличало истинно светских джентльменов.

Дверь открыл Брэдшо, дворецкий Вейна. Расплывшись в улыбке, он заверил, что хозяева дома и в настоящее время находятся в задней гостиной.

Джерард знал, что это означает, и поэтому, вручив дворецкому трость, улыбнулся и жестом отпустил его.

– Я сам объявлю о себе.

– Как будет угодно, сэр, – поклонился Брэдшо, скрывая улыбку.

Подходя к гостиной, он услышал визг. Но стоило открыть дверь, как воцарилось молчание. Три головы дружно вскинулись, три осуждающих взгляда пригвоздили его к месту... но тут племянники и племянница сообразили, кто осмелился помешать их играм, и набросились на дядюшку подобно демонам, испуская душераздирающие вопли.

Джерард, смеясь, поймал старшего, Кристофера, и перевернул вверх ногами. Кристофер радостно вопил, а Грегори прыгал на одной ножке, с хохотом заглядывая в лицо брата. К ним присоединилась Тереза. Джерард хорошенько тряхнул Кристофера, поставил на пол и, рыча, как сказочное чудовище, раскинул руки и захватил сразу обоих младших. И только потом подошел к креслу у камина. Пейшенс, качавшая на коленях младшего сына, Мартина, снисходительно улыбнулась брату.

Вейн, прислонившись плечом к спинке кресла, ухмыльнулся: это он боролся с тремя старшими детьми, когда вошел Джерард.

– Что привело тебя к нам? Разумеется, не возможность остаться лысым в руках обитающих здесь монстров?

Кое-как отцепив пальцы Грегори и Терезы, намертво сомкнутые на его еще недавно аккуратно уложенных локонах, Джерард коротко усмехнулся:

– О, не знаю. – Он усадил парочку на кресло, сам втиснулся между ними и задумчиво заметил: – Есть в них нечто особенное, не находите?

Дети заворковали, воспользовавшись возможностью засыпать его историями о своих последних приключениях. Он внимательно слушал, как всегда, увлеченный их наивным, незамутненным мнением о самых обыденных событиях. Но и энергичные малыши потихоньку стали уставать. Мальчики прижались к нему; Тереза зевнула, соскользнула с кресла и забралась на колени к отцу.

Вейн чмокнул ее в макушку, уложил поудобнее и взглянул на Джерарда:

– Так что случилось? Ты ведь не зря пришел.

Джерард, откинувшись на спинку кресла, рассказал о предложении лорда Трегоннинга.

– Так что, как видишь, я в ловушке. Я решительно не желаю писать ее портрет. Его дочь, вне всякого сомнения, окажется типичной избалованной, легкомысленной дурочкой, которая разыгрывает из себя королеву своего медвежьего угла. Здесь нечего рисовать, кроме пустого эгоизма и себялюбия.

– А вдруг она не настолько плоха? – возразила Пейшенс.

– Вероятнее всего, еще хуже, чем я считаю, – тяжело вздохнул Джерард. – Я проклинаю тот день и час, когда позволил выставить портреты близнецов.

С самого начала он считал себя пейзажистом. И до сих пор продолжал считать пейзажную живопись своим истинным призванием. Но десять лет назад из чистого любопытства попробовал рисовать портреты семейных пар. Вейн и Пейшенс стали его первыми моделями; портрет сейчас висел над камином в гостиной в их кентском доме, где его видели лишь члены семьи. После первого Джерард написал еще несколько портретов родных и близких, но и они неизменно украшали комнаты, закрытые для посещения посторонних. И все же страсть к решению сложнейших задач по-прежнему его манила: в конце концов, Джерард решил написать портреты близнецов Кинстер – Аманды, графини Декстер, и Амелии, виконтессы Калвертон, с сыновьями-первенцами на руках.

Портретам предназначалось оказаться в загородных домах, но те члены общества, которым посчастливилось увидеть их в Лондоне, подняли такой шум, что члены Королевской академии искусств умоляли, буквально умоляли позволить выставить работы на ежегодной выставке портретов. Внимание польстило Джерарду, он позволил себе сдаться. И до сих пор жалел об этом.

Вейн весело разглядывал шурина.

– До чего же трудно быть знаменитостью!

Джерард презрительно фыркнул:

– Стоило бы назначить тебя своим агентом и позволить иметь дело с ордой матрон, каждая из которых твердо убеждена, что именно ее дочь – идеальная модель для моего следующего великого портрета.

Пейшенс продолжала покачивать Мартина на коленях.

– Это всего лишь один портрет.

Джерард покачал головой:

– Но это делается совершенно не так. Выбор модели сопряжен с величайшим риском. В настоящее время моя репутация выше всякой критики. Но всего один неудачный портрет может серьезно ей повредить. Следовательно; я отказываюсь потакать желаниям моих моделей или их родителей. Я рисую все, что вижу, а это означает, что лорд Трегоннинг и его дражайшая дочь, вероятнее всего, будут жестоко разочарованы.

Дети не находили себе места. Пейшенс поднялась, когда в комнату заглянула няня, и поманила коренастую особу.

– Дети, пора пить чай. Сегодня хлебный пудинг, не забудьте.

Джерард едва заметно улыбнулся, заметив, что соблазн хлебного пудинга явно перевешивает желание остаться с дядей. Мальчики соскользнули на пол и вежливо попрощались. Отец помог слезть Терезе. Та послала дяде поцелуй и наперегонки с братьями выбежала из комнаты.

Пейшенс отдала малыша няне, закрыла дверь за своим выводком и вернулась в кресло.

– Так почему ты мучишься? Просто отклони приглашение его сиятельства.

– Вот именно ...

Джерард рассеянно пригладил рукой волосы.

– Если я откажусь, не только потеряю все шансы написать знаменитый сад Ночи, но и сделаю все возможное, чтобы единственный художник, которому доведется попасть туда за следующие пятьдесят лет, был каким-нибудь маляром, который, возможно, даже не поймет, на что смотрит.

– Но в чем суть дела? – Вейн поднялся, потянулся и шагнул к другому креслу. – Что такого особенно в этих садах?

– Сады Хеллбор-Холла в Корнуолле были первоначально разбиты в 1710 году, – начал Джерард, прочитавший историю садов после первого посещения Каннингема. – Сама по себе местность уникальна: узкая, защищенная со всех сторон долина с необыкновенным климатом, позволяющим выращивать самые фантастические цветы и деревья, каких больше не найдешь ни в одном уголке Англии.

Дом расположен у входа в долину, которая тянется до самого моря. Предложенные чертежи дома и схемы разбивки садов имели у современников немалый успех. Последующие тридцать с лишним лет и дом, и сады постепенно совершенствовались. Но сами Хеллборы вели затворнический образ жизни. Очень немногие люди видели завершенные сады во всей их красе, и эти немногие были очарованы. Немало пейзажистов мечтали зарисовать сады Хеллбор-Холла. Но никто не сумел получить на это разрешения.

Губы Джерарда саркастически дернулись.

– Долина и сады находятся в большом частном поместье, окруженном почти отвесными скалами, так что проникнуть туда тайком не удавалось никому.

– Значит, каждый английский пейзажист ...

– Не говоря уже о европейских и даже американских.

– ... готов отдать все за возможность нарисовать эти сады, – докончил Вейн, склонив голову набок. – Уверен, что хочешь отдать эту возможность другому?

– Нет! В этом-то и вся проблема, – вздохнул Джерард. – Особенно если вспомнить о саде Ночи.

– А что это? – вмешалась Пейшенс.

– Сады занимают множество участков, И каждый назван по имени древнего бога или мифологического героя. Сад Геркулеса, который тянется вдоль скалы и состоит из высоких толстых деревьев, сад Артемиды, где кусты подстрижены в виде животных, и тому подобное. Имеется также сад Венеры, где можно найти множество растений-афродизиаков и цветов с тяжелым запахом. Многие распускаются только ночью. Кроме того, там есть грот и пруд, питаемый ручьем, который бежит через всю долину. Сад расположен почти у самого дома, но по какому-то капризу природы один из его участков совершенно одичал. Говорят, нашелся счастливец, который видел сад через десять лет после посадки, он описывал его как готический рай – темный ландшафт, несравнимый с остальными, производит неизгладимое впечатление. Среди моих собратьев-пейзажистов считается, что нарисовать сад Ночи – все равно, что обрести Святой Грааль. Он находится на одном месте, но вот уже много поколений его никто не видел.

– Трудный выбор – поморщился Вейн.

– Очень, – кивнул Джерард. – Будь я проклят, если знаю, что делать.

Пейшенс перевела взгляд с мужа на брата.

– А по-моему, решение совсем простое. Тебе нужно определить, желаешь ли рискнуть своим талантом и написать обычный портрет молодой леди, с тем, чтобы наверняка получить Святой Грааль. Ладно, посмотрим на это с другой стороны: насколько сильно тебе хочется перенести на холст сад Ночи? Достаточно, чтобы заставить себя написать приличный портрет молодой леди?

Джерард встретил прямой взгляд ее серых глаз, покачал головой и обратился к Вейну:

– Ах уж эти сестры ...

Вейн рассмеялся.


Но хотя Пейшенс, казалось, разложила все по полочкам, Джерард по-прежнему колебался и, вполне вероятно, ответил бы отказом, если бы не сон. Он провел вечер с Пейшенс и Вейном, лениво болтая на другие темы, а когда прощался с сестрой в вестибюле, та поцеловала его в щеку и прошептала:

– Ты знаешь, чего хочешь, так сделай это! Рискни.

Он улыбнулся, погладил ее по щеке и направился домой, размышляя, как написать портрет тщеславной чванливой дурочки и при этом не забыть и о своих интересах.

Добравшись до своей квартиры на Дьюк-стрит, Джерард немедленно поднялся в спальню. Его камердинер Комптон поспешил снять с хозяина сюртук и унес, чтобы вычистить и повесить на место. Джерард ухмыльнулся, разделся и упал на кровать.

И увидел во сне сад Ночи.

Он никогда не видел его наяву, но сад казался таким живым, таким зовущим, таким чарующе темным. Бурлящим некоей исполненной драматизма энергией, которую он, как художник, понимал лучше остальных смертных. Его притягивали опасность и волнение, намек на таившееся в темноте зло и нечто более определенное, элементарно зловещее, маячившее в тени.

Сад взывал к нему. Маняще шептал.

И утром, когда Джерард проснулся, этот шепот был еще свеж в памяти.

Он не верил в предзнаменования.

Поднявшись, Джерард накинул поверх рубашки и брюк бархатный халат и спустился вниз. Глупо принимать ответственные решения на пустой желудок!

Он едва успел приступить к ветчине с яйцами, когда в дверь постучали особым стуком. Распознав сигнал, Джерард поспешно наполнил свою чашку кофе, прежде чем достопочтенный Барнаби Адер успеет осушить весь кофейник.

Дверь в гостиную распахнулась.

– О небо! – театрально воскликнул Барнаби, высокий, элегантный, золотоволосый джентльмен с модной печалью во взоре. – Сохрани меня все святые от заботливых мамаш!

Подойдя к столу, он немедленно схватился за кофейник.

– Что-нибудь осталось?

Джерард улыбнулся и жестом обвел стол.

– Садись и наверстывай.

Комптон уже спешил поставить перед Барнаби прибор.

– Спасибо. Ты истинный спаситель! – воскликнул тот, опускаясь на стул.

Джерард добродушно покачал головой:

– Доброе утро. Что так тебя расстроило? Неужели бал у леди Харрингтон оказался столь утомительным?

– Дело не в Харрингтон, – отмахнулся Барнаби и закрыл глаза, наслаждаясь кофе. – Она вполне порядочная особа.

Он снова открыл глаза и внимательно обозрел каждое блюдо.

– Дело в леди Оглторп и ее дочери Мелиссе.

– А! Вспомнил! Старая подруга твоей дорогой матушки, которая так надеялась, что ты согласишься сопровождать ее крошку в прогулках по городу.

– Та самая, – вздохнул Барнаби, принимаясь за тосты. – Помнишь историю гадкого утенка? Ну, так вот, с Мелиссой все наоборот. Родилась прекрасным лебедем, но как посмотришь, в кого превратилась теперь!

Джерард рассмеялся.

Он и Барнаби были почти ровесники, имели сходные характеры и одинаково высокое происхождение, любили и ненавидели одно и то же, и оба предпочитали самые эксцентрические занятия. Джерард не мог вспомнить, как именно они познакомились и подружились, но последние пять лет часто виделись, переживали различные, подчас довольно опасные приключения и при этом так сблизились, что теперь, не колеблясь, обращались друг к другу за поддержкой.

– Ничего не поделать! – объявил Барнаби. – Мне придется бежать из столицы.

– Неужели все так плохо? – ухмыльнулся Джерард.

– Еще хуже, чем ты думаешь. Леди Оглторп задумала неладное. Роль эскорта только начало. Этот подозрительный блеск в глазах, которому я не доверяю! И это бы еще полбеды, но чертова Мелисса прижимает руки к груди – кстати, грудь совсем неплохая, но все остальное безнадежно – и истово клянется, что твой покорный слуга – ее идеал и ни один светский джентльмен недостоин быть рядом с ней.

Барнаби состроил жуткую гримасу.

– Столь неукротимый напор ужасает меня. Я чувствую себя почти больным. И сейчас июнь, неужели они не знают, что сезон охоты закончен?!

Джерард задумчиво уставился на друга. Барнаби был третьим сыном графа и унаследовал значительное состояние от тетки по материнской линии. Поэтому он, как и Джерард, был идеальной мишенью для матримониальных поползновений матрон с дочерьми на выданье. И хотя Джерард часто пользовался живописью как предлогом избежать самых опасных приглашений, Барнаби, увлекавшийся расследованием преступлений, такой возможности зачастую не имел.

– Полагаю, – размышлял вслух Барнаби, – я мог бы поехать к сестре, но боюсь, она стала так же опасна, как и остальные. Если она пригласила Оглторпов погостить этим летом ... – Он выразительно содрогнулся.

Джерард фыркнул и потянулся за кофейной чашкой.

– Если ты готов сбежать от злосчастной Мелиссы, мог бы поехать со мной в Корнуолл.

– Корнуолл? – Голубые глаза Барнаби широко распахнулись. – А что там, в Корнуолле?

Джерард стал рассказывать.

Барнаби встрепенулся.

– Учти, – предупредил Джерард, – там будет, по крайней мере, одна незамужняя леди, а где одна ...

– Там обычно и вся стая, – кивнул Барнаби. – Тем не менее, я умею с ними управляться. Меня деморализовали именно Мелисса, ее мамаша и семейные связи.

Вышеуказанная деморализация, очевидно, оказалась довольно короткой и малодейственной: Барнаби уничтожил последнюю колбаску, после чего соизволил спросить:

– Итак, когда мы едем?

Джерард встретился глазами с другом. Пейшенс была права, хотя он вряд ли в этом ей признается.

– Сегодня же напишу управляющему Трегоннинга. Нужно захватить побольше кистей и красок, удостовериться, что все остальное в порядке ... скажем, в конце следующей недели.

– Превосходно!

Барнаби поднял чашку, словно бокал с вином, осушил и потянулся к кофейнику.

– Думаю, что до той поры я залягу в укрытие.


Двенадцать дней спустя коляска Джерарда проехала между двумя выщербленными каменными столбами с прикрепленными к ним табличками, возвещавшими о том, что именно здесь и начинается Хеллбор-Холл.

– Далековато от Лондона, – заметил сидевший рядом Барнаби, с любопытством оглядываясь вокруг, удивленный и немного заинтригованный.

Они выехали из столицы четырьмя днями раньше и с тех пор были в пути, останавливаясь пообедать и переночевать в понравившихся гостиницах.

Подъездная аллея, продолжение дороги, отходившей от той, которая вела к Сент-Джасту и Сент-Моусу, была обсажена старыми очень толстыми и густыми деревьями. Поля по обе стороны загораживали разросшиеся кусты живой изгороди. Ощущение было такое, словно они оказались в живом коридоре, постоянно изменяющемся коллаже коричневого и зеленого. Иногда за вершинами кустов и нависшими ветвями виднелось сверкающее серебром море под ярко-синим небом. Впереди и справа полоска морской воды была ограничена мысом, переливавшимся смесью оливкового, фиолетового и дымчато-серого цветов.

Джерард прищурился.

– По моему предположению, этот отрезок воды, должно быть Каррик-Роудз. Значит, прямо по курсу лежит Фалмут.

Барнаби последовал примеру друга и тоже присмотрелся.

– Слишком далеко, чтобы различить город, зато сколько парусов!

Дорога постепенно спускалась вниз, медленно заворачивала сначала на юг, потом на запад. Скоро Каррик-Роудз скрылся из виду, И древесные часовые, охранявшие аллею с обеих сторон, уступили место открытому пространству. Коляска выехала на солнечный свет, и друзья затаили дыхание.

Перед ними лежал один из узких заливов с неровными краями, место, где древнюю долину залила морская вода. Справа находился Сент-Моус – часть полуострова Роузленд, надежная защита от холодных северных ветров. Слева поднимался высокий гребень южной части полуострова, отсекая натиск природы с юга. Лошади продолжали бег, и вид постоянно менялся, открывая все новые поразительные пейзажи. Дорога вела сквозь зеленые поля, спускаясь все ниже, и, наконец, впереди появились покатые крыши, между которыми блестели зелено-голубые воды залива. Далее дорога описывала широкую пологую дугу и проходила мимо дома, величественно поднимавшегося в небо, после чего делала круг и заканчивалась широкой площадкой у парадной двери.

Лошади замедлили ход, одолевая последний участок дороги, Джерард и Барнаби молча разглядывали дом. Он был ... необычным ... сказочным ... великолепным: многочисленные башенки и балконы с перилами из кованого железа, бесконечные контрфорсы, окна всех видов, форм и размеров и сегменты крыши, образующие причудливые углы в серых каменных стенах ...

– Ты ничего не сказал о доме, – заметил Барнаби, когда коляска въехала во двор.

– Я ничего не знал о доме, – пояснил Джерард. – Только о садах.

Части этих садов, знаменитых садов Хеллбор-Холла, простирались за границы долины, над которой стоял дом, и словно обнимали фантастическое здание. Но основные сады скрывались позади дома. Как страж, охраняющий верхний конец долины, которая спускалась до каменистого берега залива, дом загораживал вид на долину и разбитые в ней сады.

Джерард, все это время забывавший о необходимости дышать, восхищенно выдохнул.

– Неудивительно, что никому не удалось тайком пробраться сюда, чтобы все это зарисовать.

Барнаби ответил веселым взглядом. Джерард натянул поводья, и коляска остановилась в тенистом дворе Хеллбор-Холла.


Жаклин Трегоннинг, сидевшая в гостиной Хеллбор-Холла, услышала звуки, которых ждала: топот копыт и тихий скрип гравия под колесами экипажа. Больше никто из находившихся в большой комнате не обратил на это внимания: все были слишком заняты предположениями об истинной натуре только что прибывших гостей.

Жаклин предпочитала не заниматься предположениями, если имелась возможность все увидеть собственными глазами и составить собственное мнение. Поэтому она осторожно, бесшумно поднялась с кресла рядом с диваном, на котором устроились ее ближайшая подруга Элинор Фритем и ее мать, леди Фритем из соседнего поместья Тресдейл-Мэнор. Обе оживленно обсуждали с миссис Элкотт, женой викария, двух джентльменов, которые с минуты на минуту должны были прибыть в Хеллбор-Холл.

– Кузина утверждает, что оба крайне высокомерны, – твердила миссис Элкотт с презрительной гримасой. – Осмелюсь предположить, что они считают себя выше нас.

– Не знаю, с чего бы это, – парировала Элинор. – Леди Хэмфрис написала, что оба происходят из знатных родов, оба принадлежат к высшему свету, просты и сердечны в обращении. Мама, зачем им задирать носы? Помимо всего прочего, другого общества здесь просто нет. Если они не пожелают водить с нами компанию, значит, им предстоит крайне уединенная жизнь.

– Совершенно верно, – согласилась леди Фритем. – Если они хотя бы вполовину так хорошо воспитаны, как пишет ее сиятельство, значит, ни о каком высокомерии не может быть и речи. Помяните мои слова ...

Леди Фритем торжественно закивала, отчего затряслись ее бесчисленные подбородки и ленты чепца:

– Истинного джентльмена сразу можно распознать по легкости, с которой он ведет себя в любой компании.

Тем временем Жаклин беспрепятственно ускользнула, направилась к окну, откуда открывался прекрасный вид на двор, и, оглядев комнату, усмехнулась. Из всех собравшихся никто, кроме нее и тетушки Миллисент, сестры отца, которая после смерти матери жила с ними, не имел никаких особых причин оказаться здесь. Никаких ... кроме неуемного любопытства.

Джордан Фритем, брат Элинор, болтал с миссис Майлз и ее незамужними дочерьми Кларой и Роуз. Тут же стояли Миллисент и Митчел Каннингем. Компания была погружена в обсуждение портретной живописи вообще и успеха миссии Митчела и ее отца, убедивших самого известного художника лондонского света посетить Хеллбор-Холл и уделить здешнему обществу часть своего таланта.

Жаклин спокойно пожала плечами. Невзирая на мнение отца, Митчела и модного художника, именно она сделает им всем одолжение. Она еще не решила, будет ли позировать для портрета, и не согласится, пока сама не оценит этого человека, его талант и, самое главное, пока не убедится в искренности и цельности его натуры.

Она знала, почему отец так настаивал, что этот человек, и только он один, способен написать ее портрет. Миллисент блестяще удалось заронить нужные семена в отцовскую голову и не только заронить, но и вырастить и собрать достойный урожай. Как одна из участниц заговора, Жаклин хорошо сознавала, что этот человек должен быть центральной фигурой: без него, его творчества, предполагаемой искренности в работе их планы ни за что не осуществятся.

И иного пути нет.

Остановившись в двух шагах от окна, Жаклин стала рассматривать вновь прибывших: в создавшихся обстоятельствах не грех и проследить за Джерардом Деббингтоном. Во всяком случае, угрызения совести ее не мучили.

Прежде всего, следует определить, кто из двоих Джерард.

Тот, кому досталась роль пассажира?

Светловолосый джентльмен ловко спрыгнул вниз и, смеясь, сказал что-то приятелю, который оставался на козлах, продолжая сжимать поводья в длинных пальцах.

Пара серых, запряженных в коляску, были породистыми, прекрасно ухоженными животными, Жаклин определила это с первого взгляда. Мужчина, державший поводья, был темноволос, с резкими, чеканными чертами лица; блондин был симпатичнее, брюнет – красивее.

Жаклин недоуменно моргнула: уж очень это странно. Ей так редко приходило в голову замечать мужскую красоту!

Она снова оглядела приятелей и в душе признала, что их физические достоинства было трудно не заметить.

У коляски появился грум. Мужчина на козлах спустился вниз и вручил ему поводья.

И Жаклин получила ответ на загадку. Именно он художник. Именно он и есть Джерард Деббингтон. Это подтверждали десятки крошечных мелочей: от очевидной силы этих длинных пальцев до сурового совершенства одежды и ауры сдержанной напряженности, окружавшей его и столь же реальной, как модное пальто.

И эта напряженность потрясла ее. Она готовилась к встрече с расфранченным щеголем или тщеславным фатом, но этот человек был совсем иным.

Она наблюдала, как он спокойно отвечает другу: тонкие губы почти не шевелились и только едва изогнулись в легчайшем намеке на улыбку. Сдерживаемая сила, проницательно контролируемая энергия, безжалостная решимость – вот определения, пришедшие ей на ум, стоило ему повернуться. И взглянуть прямо на нее.

Жаклин от неожиданности задохнулась и застыла, словно прикованная к месту, хотя стояла слишком далеко, чтобы он сумел ее увидеть. Но тут с дальнего конца комнаты послышались шелест юбок и торопливые шаги. Оглянувшись, она увидела Элинор, девиц Майлз и их матушку, столпившихся у другого окна, тоже выходившего на двор. Поверх их голов таращился Джордан.

Но в отличие от нее они столпились у самого стекла. Заметив, что Джерард Деббингтон спокойно изучает любопытных, девушка усмехнулась. Если он почувствовал чей-то взгляд, пусть считает, что это были они.

Джерард рассматривал людей, прилипших к стеклам и беззастенчиво глазевших на него. Пожав плечами, он вскинул брови и отвернулся, хотя заметил женщину, стоявшую в нескольких шагах от окна.

– Похоже, нас тут ожидали, – бросил он Барнаби.

Тот тоже заметил любопытную толпу, но угол ближайшего окна скрыл от него одинокую женщину.

– Может, войдем? – спросил он, показав на дверь.

– Звони, – кивнул Джерард.

Барнаби потянул за железную ручку, висевшую рядом с дверью.

Джерард в последний раз оглянулся на женщину. Она не шевелилась, очевидно, считая, что он ее не видит. Но в окна за ее спиной лился падающий диагонально свет, едва очерчивавший изящный силуэт. Должно быть, она достаточно умна, чтобы не встать на самом виду. Но забыла или не знала об эффекте крашеных деревянных деталей. Джерард был готов поклясться, что рама окна была не менее восьми дюймов шириной и выкрашена в белый цвет, Он и отбрасывал достаточно света, рассеянного и мягкого, но, тем не менее, света, позволявшего видеть ее лицо.

Только ее лицо.

Он уже заметил три молодых женских лица, как и ожидалось, вполне невыразительных. Вне всякого сомнения, среди них и его модель, одному Богу известно, как ему удастся справиться.

А вот одна дама. Он мог бы ее нарисовать, и понял это мгновенно, с первого взгляда. Хотя ее черты не были ясно видны, все же в бледном овале ее лица угадывались глубина, сложность и та неподвижность, которые привлекли его внимание.

Совсем как во сне о саде Ночи ... вид этого лица трогал его, взывал к его творческой натуре, артистизму, таившемуся в душе.

Но в этот момент дверь открылась, и он отвернулся, готовясь приветствовать и принимать приветствия. На пороге стоял Каннингем. Джерард рассеянно пожал его руку, думая о своем.

Гувернантка или компаньонка. Она стояла в гостиной, двери которой уже были видны, так что, если она не вздумает поспешно ретироваться, они сейчас встретятся. Ну а потом придется найти способ сделать так, чтобы она вместе с садами тоже была включена в список предметов, которые ему позволят рисовать.

– Это Тредл, – представил дворецкого Каннингем. Тот поклонился. – И миссис Карпентер, наша экономка.

Высокая, суровая на вид женщина присела в реверансе.

– Если вам что-то понадобится, господа, только попросите. Я еще не отвела вам комнаты, поскольку не знала, каковы ваши требования. Может, вы оглядитесь хорошенько и решите, какие спальни подойдут вам лучше всего, а потом дадите знать Тредлу и мне, и мы мигом все устроим.

– Спасибо, мы так и сделаем, – улыбнулся Джерард. Обаятельная улыбка сотворила обычное волшебство: лицо миссис Карпентер мгновенно смягчилось, и даже несгибаемый Тредл немного оттаял.

– Это мистер Адер, – представил Джерард Барнаби, который с обычным добродушием кивнул слугам и Каннингему.

Джерард вопросительно уставился на Каннингема, который почему-то неловко поежился.

– Э ... если вы пройдете в гостиную, я представлю вас дамам и уведомлю лорда Трегоннинга о вашем прибытии.

Джерард позволил себе улыбнуться чуть шире:

– Благодарю вас.

Каннингем повернулся и повел их к высоким двойным дверям гостиной.

Они оказались в комнате, достаточно просторной, чтобы считаться бальным залом. На одном конце, у кресел, стоявших перед большим камином, собралась компания дам. Среди них была одна средних лет, которую он раньше не видел. Джентльмен был только один, еще совсем молодой и, очевидно, сильно смущавшийся.

Прямо перед ним на диване сидели две матроны, одна из которых с нескрываемым неодобрением рассматривала его и Барнаби.

И Джерард немедленно, даже не глядя в ту сторону, осознал присутствие той одинокой женщины, которая спокойно взирала на них с противоположного конца комнаты.

Едва сдерживая нетерпение, Джерард остановился рядом с Каннингемом, который замер почти у самого порога. Из-за его плеча выглядывал Барнаби. Джерард осмотрел цветник молодых барышень, желая видеть, которая выступит вперед. Какую из трех он возненавидит только за то, что ее придется рисовать. К его удивлению, все оставались на местах.

Потом леди средних лет с приветливой улыбкой двинулась к ним. Одновременно с одинокой дамой стоявшей слева от него.

Дама средних лет была слишком стара, она не могла быть его моделью.

Женщина помоложе оказалась совсем близко, и он не смог устоять перед соблазном хорошенько ее рассмотреть.

Вот так он впервые увидел ее лицо при хорошем освещении.

Встретился с ней глазами и осознал свою ошибку. Не гувернантка. Не компаньонка.

Та леди, нарисовать которую он мечтал всю жизнь, и была дочерью лорда Трегоннинга.

Глава 2

Каннингем, заметивший, что к ним подходят сразу две дамы, растерялся, не зная, кого представлять первой. Но за него все решила пожилая леди, протянувшая руку Джерарду.

– Я Миллисент Трегоннинг, сестра лорда Трегоннинга.

Позвольте приветствовать вас в Хеллбор-Холле.

Хорошо, но строго одетая шатенка, Миллисент Трегоннинг не производила впечатления чересчур суровой женщины лишь благодаря доброте, сиявшей в ее зеленовато-карих глазах. Джерард сжал ее руку и поклонился:

– Благодарю вас.

Он представил Барнаби и, отступив, чтобы друг мог приветствовать старшую мисс Трегоннинг, оказался совсем близко к дочери лорда, своей модели, той, которая будет предметом его внимания следующие несколько месяцев.

Она застыла рядом с теткой. Среднего роста в платье из яблочно-зеленого муслина, соблазнительно открывавшем полные груди и намекавшем на тонкую талию, округлые бедра и ноги, вполне удовлетворявшие его критический взор, она спокойно ждала, пока тетка и Барнаби обменивались приветствиями. Джерард, пользуясь моментом, внимательно ее изучал.

Она невозмутимо встретила его взгляд. Ее большие глаза, переливающиеся золотом, янтарем и зеленью, смотрели на него из-под тонко очерченных каштановых бровей. Блестящие каштановые волосы были словно пронизаны более светлыми прядями и аккуратно собраны в узел, из которого выбивались несколько вьющихся локонов, обрамлявших лицо. Внешность девушки показалась Джерарду безупречной: прямой носик, гладкая, словно светившаяся изнутри кожа, изящно очерченные полные губы, одним движением выражавшие гнев, радость, недоумение ... Он уже знал, где искать намеки на ее истинные мысли, истинные чувства ...

Но сейчас ее глаза были тихими озерами спокойной уверенности: она наблюдала, оценивала, сравнивала. Совершенно невозмутимая и хладнокровная. Несмотря на присутствие его и Барнаби, он не мог видеть ни малейшего следа женского кокетства. Она рассматривала их не как джентльменов ... вернее, не как мужчин, а как нечто совершенно иное.

И тут Джерарда осенило. Она видит в нем исключительно художника.

– А это моя племянница, дочь брата, мисс Жаклин Трегоннинг.

Жаклин, улыбаясь, протянула руку:

– Мистер Деббингтон! Надеюсь, ваша поездка была приятной, мы живем так далеко от столицы.

Он взял ее руку, уверенно и твердо обхватив ее тонкие и хрупкие пальцы, и галантно поклонился, не отрывая от нее взгляда.

– Мисс Трегоннинг! Я благодарен вашему отцу за то, что выбрал меня. Путешествие действительно было длинным, но если бы я не предпринял его, вне всякого сомнения, жалел бы об этом всю свою жизнь.

Она едва вникала в смысл его слов. Тембр его голоса, низкий, мужественный, ощущался бархатной лаской. Сила его пальцев, сжимавших ее руку, вызывала внутренний трепет. Он рассматривал ее с явным интересом, причины которого она не понимала. Ее пальцы невольно дрогнули. Шокированная этим открытием она постаралась взять себя в руки и, в свою очередь, присмотрелась к Джерарду. Высокие скулы туго обтянуты слегка загорелой кожей, лицо с угловатыми аристократически суровыми чертами оставалось бесстрастным, и только карие, блестевшие жизнью и напряжением глаза поразили ее. Вынудили снова и снова вглядываться в него и видеть истину.

Она с самого начала посчитала его светским львом, и так оно и было. И все же его тщательно отполированная элегантность была не маской, призванной обмануть мир, а отражением его истинной природы. Он словно излучал эту элегантность как ощутимый щит. Слегка вьющиеся каштановые волосы, чуть темнее ее собственных, были модно подстрижены и уложены, обрамляя широкий лоб и глубоко посаженные глаза. Брови темные, красиво изогнутые, ресницы длинные и густые.

И он высок, почти на голову выше ее, широкоплечий и длинноногий, хотя скорее стройный, чем тяжеловесный. Грациозные движения буквально кричали о невероятной силе, скрытой вежливыми манерами. И это ощущение внутренней силы отражалось на его лице в жестких линиях лба, носа и подбородка.

Нет, он не фат. Не самовлюбленный щеголь. Лев, настоящий лев. И он опасен, куда опаснее, чем любой знакомый ей мужчина. Подумать только, одним пожатием руки и несколькими словами ... кстати, что, черт побери, он сказал? – мистер Джерард Деббингтон выбил ее из колеи. И осознание этого потрясло ее.

Жаклин вежливо наклонила голову:

– Совершенно верно.

Оставалось надеяться, что она попала в точку, как всегда ... каким бы ни было предыдущее замечание собеседника.

Он улыбнулся, коротко, зовуще: искренняя улыбка, исполненная такого поразительного обаяния, что Жаклин опять отвлеклась. Пришлось усилием воли взять себя в руки и обратиться к его другу. Джерард Деббингтон выпустил ее руку, чем снова лишил равновесия духа.

Златовласый бог улыбнулся ей:

– Барнаби Адер, мисс Трегоннинг. Счастлив познакомиться.

Жаклин попыталась вымучить улыбку, подала ему руку и стала ждать. Однако, хотя Адер был сделан из того же теста, что и Джерард Деббингтон, пожатие его пальцев не возымело особого воздействия, голубые глаза так и оставались веселыми, смеющимися глазами, а голос не имел волшебной силы заставить ее забыть все, о чем говорил собеседник.

Жаклин с облегчением приветствовала его и отступила, когда Митчел и Миллисент подвели джентльменов к дивану, где сидели дамы.

Митчел, Миллисент и Барнаби отошли; Джерард Деббингтон колебался. Она почувствовала его взгляд и, быстро вскинув голову, встретилась с ним глазами. Джерард, легчайшим жестом шевельнув бровью, показал, что просит ее сопровождать его. Она сама не знала, почему послушалась. Но всякие колебания были невозможны. И потому она покорно последовала за теткой.

Джерард пошел рядом скользящей, как у хищника, походкой. И потом, найдя самый простой способ удержать ее рядом, не двигался, пока Миллисент знакомила его с дамами. Окружающие его не интересовали, но он был слишком хорошо воспитан, поэтому автоматически бормотал комплименты, отвечал банальными любезностями, запоминая имена, отмечая родственные связи. Ни один из тех, с кем он разговаривал, не подозревал о том, что его внимание целиком занимает стоявшая рядом женщина.

Он едва верил своей невероятной удаче. Портрет дочери лорда Трегоннинга – вовсе не та ненавистная работа, которую он заранее презирал, а брошенный природой вызов из тех, что неизменно его привлекали.

Она целиком поглотила все его мысли. Ему нужно столько узнать о ней! Короче говоря, она очаровала его.

Он смутно сознавал, что она скорее привлекает его как женщина, а не натурщица, и все же, учитывая, что Жаклин Трегоннинг оказалась первой моделью, не состоявшей с ним в родстве, это было вполне естественно. Он видел женщин, какими они были на самом деле, цельными, живыми, чувственными созданиями, и в этом заключалась одна из причин успеха его портретов.

Но Жаклин Трегоннинг – это истинный клад: модель, обладавшая душевной глубиной, многогранными эмоциями и чувствами, пристрастиями и заботами и ко всему прочему необычайно интригующим лицом. Всего один взгляд в ее прекрасные глаза – и он понял, что видит перед собой женщину, воплощавшую все необходимое для создания истинного шедевра. Она была энигмой – самим воплощением загадки.

И это притом, что она еще так молода! Девушки ее возраста обычно никак не могут считаться глубокими натурами: они прожили слишком мало, не пережили истинных трагедий, чтобы приобрести столь бездонные, хотя и скрытые глубины. О таких, как Жаклин Трегоннинг, говорят: «Тихие воды глубоки» ... Она сама была тихим, глубоким озером, спокойным и гладким на поверхности, но с сильными придонными течениями и не менее сильными эмоциями.

Он еще понятия не имел о том, каковы эти эмоции, о том, что сделало ее именно такой, но нуждался в ответах, хотя бы для того, чтобы запечатлеть все светившееся в ее глазах, все, что таилось за ее невозмутимым выражением.

И даже разговаривая с собравшимися, он мысленно прислушивался к ней, инстинктивно отмечал не столько внешние реакции, сколько то, что считал истинными чувствами. Сдержанная, отчужденная ... И это не было застенчивостью, она совсем не казалась застенчивой. Наоборот, вполне владела собой, держалась уверенно и непринужденно в собственном доме с людьми, которых знала почти всю свою жизнь. Но она им не доверяла. Никому, за исключением, возможно, тети Миллисент.

Джерард уже успел понять это, когда услышал неторопливые шаги и стук трости. Присутствующие дружно обернулись. На пороге стоял пожилой джентльмен. Прежде чем шагнуть вперед, он нашел взглядом и внимательно рассмотрел гостя. Двигался он медленно, но не от физической немощи. Шаги скорее были размеренными.

Маркус, лорд Трегоннинг, был джентльменом старой школы. Джерард распознал все признаки: старомодный покрой фрака, панталоны до колена, намеренно медленная походка. Трость, в которой он не нуждался, явное нежелание замечать всех остальных, кроме тех, кого он предпочел увидеть.

А именно Джерарда Деббингтона. Втайне он был рад, что прошел школу Вейна и Габриэля Кинстеров, научивших его сохранять внешнюю бесстрастность. Никакие запугивания стариков не могли подействовать ни на него, ни на Барнаби.

Уголком глаза Джерард заметил, как Барнаби поджал губы, стараясь не улыбаться. Выражение лица было добродушным, хотя его сиятельство вряд ли посчитал бы его таковыми. В конце концов, они были гостями в его доме.

В темном взгляде лорда Трегоннинга таилась более резкая, более критическая оценка гостей, чем в глазах дочери. Лицо очень бледное, с глубокими морщинами, по мнению Джерарда, проведенными скорбью. Волосы его все еще были густыми и темными. Глубоко запавшие глаза полуприкрыты тяжелыми веками. Несмотря на возраст, держался он прямо. Рука, державшая трость, была рукой старика, с покрытой веснушками кожей, но в ней ощущалась сохранившаяся сила. Определение, пришедшее на ум Джерарду: изможден, измучен заботами, но все еще горд как дьявол.

Его сиятельство остановился от них не более чем в двух футах. Усталые карие глаза впились в его лицо. Наконец лорд 'Трегоннинг кивнул:

– Джерард Деббингтон, полагаю?

Джерард наклонил голову. Его сиятельство протянул руку. Джерард пожал ее, спокойно выдерживая пристальный взгляд графа.

– Я счастлив, что вы согласились принять мой заказ, сэр.

У Джерарда хватило ума не проявить чересчур большого энтузиазма по поводу переговоров.

– Как вам известно, сады – сильнейшая приманка. Разве можно упустить такой шанс?

Трегоннинг поднял брови:

– А портрет?

Джерард устремил взор на Жаклин. Та успела отойти к компании молодых девушек и что-то им говорила.

– Что касается портрета, думаю, мои прежние сомнения, о которых вам, разумеется, рассказывал мистер Каннингем, к счастью, развеялись, и я вполне готов начать работу.

Ему потребовалось немало усилий, чтобы не выдать себя и оставаться холодно-учтивым. В голосе проскальзывал лишь легкий интерес, хотя на самом деле Джерард мечтал об одном: отправить Трегоннинга и всех остальных на другую планету, выхватить альбом, усадить перед собой Жаклин и рисовать, рисовать...

С трудом оторвав взгляд от девушки, он повернулся к хозяину как раз вовремя, чтобы увидеть, как на изможденном лице Трегоннинга промелькнуло облегчение.

– Вы позволите мне представить достопочтенного Барнаби Адера?

Трегоннинг пожал руку Барнаби. Джерард воспользовался моментом, чтобы проверить свое впечатление. Да, Трегоннинг отчасти расслабился. Плечи чуть опустились, ощущение мрачной решимости слегка померкло.

Отвернувшись от Барнаби, Трегоннинг вновь смерил взглядом Джерарда, на этот раз более одобрительно.

– Возможно ... – Трегоннинг посмотрел в сторону леди, молодых и не очень, но дружно пытавшихся делать вид, будто не слушают, – нам стоит пройти в кабинет и обсудить ваши требования.

– Вы совершенно правы.

Джерард посмотрел на Жаклин, которая опять отошла в сторону.

– Неплохо бы определить методы, которые я собираюсь применить. И вообще все, что будет необходимо для написания именно того портрета, который мы оба хотим увидеть.

– Прекрасно, – кивнул Трегоннинг, показывая на дверь – Прошу вас.

– Маркус? Маркус, подождите!

Мужчины обернулись. Пожилая дама, представленная Джерарду как леди Фритем, манила их к себе.

Трегоннинг, привычно вскинув брови, не двинулся с места.

– Да, Мерайя?

– Завтра вечером я устраиваю званый ужин и хочу пригласить вас, мистера Деббингтона и мистера Адера. Прекрасная возможность ввести их в наше местное общество.

Неестественно светлые локоны подрагивали с каждым словом, унизанные кольцами руки были театрально прижаты к пышной груди.

– Умоляю, джентльмены, скажите, что приедете на мой скромный ужин.

Джерард взглянул на хозяина, предоставляя ему решение. Трегоннинг мельком встретился с ним взглядом и снова обратился к леди Фритем:

– Уверен, что молодые джентльмены будут счастливы побывать в вашем гостеприимном доме. Я же, к сожалению, вынужден отказаться.

Он сухо поклонился, прежде чем отвернуться.

– Я останусь здесь, – сообщил Барнаби и, вежливо кивнув, подошел к Миллисент.

Лорд Трегоннинг направился к двери. Джерард последовал за ним, гадая, позовет ли он дочь и не стоит ли ему первому это предложить.

По дороге в библиотеку Трегоннинг расспрашивал о Лондоне, как всякий, кто десятилетиями не посещал столицу. Они пересекли вестибюль и зашагали по длинному коридору. Джерард имел основания предположить, что граф, по-своему, так же загадочен, как его дочь. Видно было, что он чем-то измучен. Усталость звучала в его голосе, и все же ей противостояла мрачная, неумолимая решимость. По лицу графа было Невозможно что-то прочитать. Этот человек слишком хорошо прятал свои эмоции, безжалостно давил их, скрывал, и даже такой проницательный человек, как Джерард, не мог определить, что гнетет Трегоннинга.

Он снова подумал о Жаклин. Может, сдержанность – их фамильная черта? Но тревоги еще не успели повлиять на ее внешность. И все же непонятно, когда эта молодая девушка успела столкнуться с трагическими тайнами ...

По пути Джерард старался рассмотреть обстановку. Он привык к богатым резиденциям, и все же этот дом был гораздо просторнее и больше обычных особняков. Мебель была добротной, но не слишком дорогой, Скорее массивной и темной с резьбой и украшениями в стиле барокко. Довольно затейливо, как в готических романах, но ничего особенного.

В конце коридора виднелась лестница. Открыв находившуюся рядом дверь, Трегоннинг провел гостя в полутемный, но роскошно обставленный кабинет, очень уютную, типично мужскую комнату. Граф показал гостю на широкое кожаное кресло. Усаживаясь, Джерард предположил, что хозяин большую часть времени проводит здесь, в уединении.

– Мой дом и слуги в вашем распоряжении, – объявил Трегоннинг, устраиваясь в другом кресле. – Что вам понадобится?

– В мастерской должно быть идеальное освещение. Лучше всего подходят бывшие детские комнаты, – сообщил Джерард.

Трегоннинг кивнул:

– У нас большая детская, в которой давно никто не живет. Я прикажу хорошенько ее убрать и все приготовить. Там много окон и все высокие.

– Превосходно. Но сначала я сам все осмотрю, чтобы убедиться, подходит ли комната. Хорошо бы, если б спальни, моя и моего камердинера Комптона, располагались поблизости.

– Уверен, что миссис Карпентер сможет все устроить, – отмахнулся Трегоннинг.

Джерард перечислил остальные требования: длинный стол, двойной замок на двери и многое другое. Трегоннинг беспрекословно выслушал и назвал слуг, которые выполнят все его желания.

– Остальное я привез с собой: скоро прибудет Комптон с багажом. Рано или поздно мне придется вернуться в столицу, чтобы пополнить запасы, но когда именно, сказать трудно.

– Разумеется. Вы можете хотя бы приблизительно определить, когда будет закончен портрет?

– Пока не могу. Предыдущие работы выполнялись за несколько месяцев. Дольше всего, восемь месяцев, я работал над последним. Однако во всех этих случаях модели были хорошо мне знакомы. В случае с вашей дочерью мне необходимо провести некоторое время, просто наблюдая за ней, прежде чем я попытаюсь сделать предварительные наброски. Кстати, главный вопрос, который нам необходимо обсудить, – это сеансы и все, что этот термин обозначает. Для такого портрета, который вы хотите получить, мне нужно, по крайней мере, вначале, постараться как можно чаще бывать в обществе вашей дочери. Наблюдать ее в различных ситуациях и в различной обстановке этого дома. Ее дома. Крайне важно понять ее характер, натуру и индивидуальность, прежде чем мой карандаш коснется бумаги, – пояснил Джерард и для проформы добавил: – Полагаю, она понимает это и готова пожертвовать временем, необходимым для создания удачного портрета.

Трегоннинг замялся. Джерард впервые увидел, как его самоуверенный хозяин несколько растерялся, и вдруг с упавшим сердцем припомнил оценивающий взгляд Жаклин Трегоннинг. Да согласилась ли она, чтобы он ее рисовал?!

Трегоннинг нахмурился.

– Она дала понять, что готова позировать, но тогда я не знал того, что вы только что сказали. Она может не осознать необходимости ... – Он выпрямился и решительно поджал губы. – Я сам с ней поговорю.

– Нет. При всем к вам уважении будет лучше, если это сделаю я. И смогу ответить на все вопросы, которые у нее возникнут. Таким образом, у нас просто не появится никаких недоразумений. И я не стану отнимать у нее так много времени, как только начну писать портрет.

Лицо Трегоннинга прояснилось. Он кивнул и расслабился.

– Пожалуй, так будет лучше. Она действительно сказала, что согласна, и наверняка не откажет вам, но пусть с самого начала все будет ясно.

Джерард облегченно вздохнул. Он верил в силу собственного убеждения куда больше, чем в способности Трегоннинга. Граф, похоже, сознательно отдалился и от действительности, и от всех окружающих, включая собственную дочь. Пока что Джерард не успел понять, как относится Жаклин к отцу, и, следовательно, есть риск, что она откажется позировать. Поэтому он сам поговорит с девушкой и заключит соглашение, на которое сможет положиться, если она вдруг заартачится.

Теперь он куда сильнее, чем Трегоннинг, был исполнен решимости поскорее начать портрет, причем при самых благоприятных обстоятельствах. И для этого он сделает все возможное. А пока остается последнее условие.

– Поскольку я обычно не беру денег за свои картины, думаю, будет вполне естественным оговорить все до начала работы. Вы заплатите за готовый, заключенный в раму портрет маслом вашей дочери во весь рост, если только какие-либо катастрофические обстоятельства этому не воспрепятствуют. Я обязуюсь предоставить вам портрет в течение следующего года. Однако все предварительные эскизы, этюды и наброски останутся у меня. Кроме того, я никогда и никому не позволяю смотреть незаконченную работу. Вы первые увидите полностью законченный портрет. Если вы не пожелаете принять мои условия, я оставлю портрет себе и не возьму денег.

– Нет-нет. Все вполне приемлемо, – кивнул Трегоннинг. – Но вы, наверное, захотите нарисовать сады.

– Разумеется.

Джерард глянул в окно на волшебные сады, мечты о которых много лет преследовали его и собратьев по ремеслу. – Но все рисунки, наброски и картины тоже принадлежат мне. Если когда-нибудь мне вздумается выставить их на продажу, то, прежде всего они будут предложены вам.

– Полагаю, – хмыкнул Трегоннинг, вставая, – что вы захотите осмотреть сады прямо сейчас.

Все еще не отрывая глаз от окна, Джерард тоже поднялся и только после этого спокойно обернулся к Трегоннингу: – Собственно говоря, нет. Пока что сады должны стать не чем иным, как задним планом портрета, фоном, на котором будет появляться ваша дочь, пока не начнутся сеансы.

Трегоннинг удивился, но явно обрадовался такому решению. Сопровождая его назад, в гостиную, Джерард раздумывал о капризах судьбы. Какая ирония! Он приехал сюда, чтобы рисовать сады, но, несмотря на свою одержимость пейзажами, стоило бросить единственный взгляд на Жаклин Трегоннинг, как в нем разгорелось желание написать ее портрет.

Даже сад Ночи не мог соперничать с притягательностью этой девушки.

Они вернулись в вестибюль. Лорд Трегоннинг проводил его до гостиной. Но войти не захотел.

– Я прикажу Тредлу и миссис Карпентер выполнять все ваши указания. Они, вне всякого сомнения, станут во всем с вами советоваться.

– Благодарю вас.

Трегоннинг кивнул и направился обратно в кабинет. Из гостиной донесся женский щебет. Очевидно, его сиятельство намеревается искать убежища в своей берлоге, оставив его и Барнаби на милость леди Фритем, миссис Майлз и придирчивой миссис Элкотт.

Смирившись с неизбежным, он повернулся и вошел в гостиную. В его отсутствие подали чай; Миллисент Трегоннинг улыбнулась и протянула ему чашку. Джерард взял чашку и стал болтать с ней и миссис Майлз, сидевшей рядом, проверяя свое первое впечатление. В миссис Майлз можно было сразу узнать мамашу с непристроенными дочерьми – по блестящим глазам и угодливым замечаниям.

Джерард допил чай, извинился и направился к другу. Разумеется, ни он, ни Барнаби не могли избегать общества местных дам. Они останутся центром внимания, пока новизна их присутствия не поблекнет.

Избегая подходить к дивану, на котором сидела леди Фритем, погруженная в горячий спор с суровой миссис Элкотт: одетая в серый твид, в тон седеющим волосам, жена викария вела себя так, словно была готова в любой момент возмутиться и громко осудить все, что попадалось ей на глаза, – он подошел туда, где собралась компания молодых людей. Правил бал, разумеется, Барнаби.

Завидев Джерарда, обе мисс Майлз подвинулись так, чтобы между ними оставалось место. Он улыбнулся заученной улыбкой, кивнул и, обойдя их, встал рядом с Жаклин. Та, хотя и занятая рассказом Барнаби, ощутила его приближение, мельком взглянула на него и немного отступила. Джерард учтиво улыбнулся, распознав раздражение в ее взгляде и сообразив, что она не имеет возможности его изучать со слишком близкого расстояния. Что же, поделом ей! Он снова усмехнулся.

Глаза обеих мисс Майлз хищно блеснули. Джерард, делая вид, что не заметил, обратился к Барнаби. Не хватало еще будить надежды в этих девицах!

Он украдкой глянул влево и вниз, туда, где груди Жаклин вздымались над круглым вырезом платья. Какая безупречная сливочно-белая кожа! Кончики его пальцев буквально зудели: он мог бы поклясться, что эта самая кожа мягче розовых лепестков.

Хотя покрой платья был вполне уместен для девушки старше восемнадцати лет, груди Жаклин наполняли лиф до такой степени, что приковывали к себе взгляды каждого джентльмена. Впрочем, если не считать Барнаби, остальные двое казались безразличными к чарам девушки. Привычка к давно знакомому или ...

Но Митчел Каннингем совершенно игнорировал сестер Майлз и бросал короткие, очень короткие взгляды на Элинор Фритем. Элинор действительно была красива, правда, чуть старше Жаклин и в совершенно ином стиле: высокая, стройная, с алебастровой кожей и длинными, очень светлыми волосами и небесно-голубыми глазами, обрамленными темными ресницами. Она бессовестно строила глазки Барнаби и неприкрыто с ним кокетничала.

Заметив очередной быстрый взгляд Каннингема, Джерард мысленно напомнил себе рассказать все Барнаби, хотя бы во имя мирного существования, которое тот ценил так же высоко, как он сам.

Впрочем, такое поведение Каннингема можно было почти наверняка отнести на счет второго джентльмена в компании, Джордана, старшего брата Элинор. Заносчивый джентльмен лет двадцати пяти стоял между своей сестрой и девицами Майлз. Заметив его надутый вид, Джерард скрыл улыбку: в голове мгновенно возник набросок, озаглавленный «Петушок из местного курятника крайне недоволен появлением чужих в его владениях».

Да, он и Барнаби вторглись в его царство, но насколько мог сказать Джерард, «петушка» раздражало внимание, которое сестра уделяла Барнаби. Он старался не выказать своих эмоций, но жесткий блеск глаз и подергивающиеся тонкие губы выдавали, как он зол.

– И когда Монтейт примчался к финишу, изо всех сил погоняя лошадей и воображая, что победил, его уже ожидал Джордж Брэгг, спокойно стоявший, опершись на хлыст.

Сестры Майлз ахнули. В глазах Элинор Фритем мелькнули смешливые искорки. Барнаби с чарующей улыбкой закончил рассказ о последнем скандале на бегах среди джентльменов.

– Монтейт, разумеется, был вне себя, но оспорить победу Брэгга вряд ли было возможно. Пришлось делать хорошую мину при плохой игре.

– О, как, должно быть, это его ранило! – покачала головой Элинор, легонько хлопнув в ладоши.

– Вы правы, – заверил Барнаби. – Монтейт немедленно сбежал в свои шотландские горы, и с тех пор его никто не видел.

Джерард знал эту историю: он сам был при этом. Джордан Фритем пренебрежительно отозвался о лондонских лошадях. Джерард не расслышал ответа Барнаби. Жаклин повернулась к нему, явно пытаясь рассмотреть.

Он опустил глаза и встретился с ее откровенно оценивающим взглядом.

– И· вы тоже склонны проводить время подобным образом, мистер Деббингтон?

Она совсем забыла, что перед ней мужчина.

Джерард вложил в улыбку всю силу своего обаяния и заметил, как она растерялась.

– Нет, – пробормотал он – у меня есть куда более интересные занятия.

На секунду их взгляды скрестились, но шелест юбок дал ей предлог отвести глаза. И вдохнуть. Глубоко.

Он остро ощущал ... ощущал до самых кончиков пальцев, как вздымаются ее груди.

Оказалось, что им помешала леди Фритем, которая пришла позвать Элинор и Джордана. Миссис Майлз неохотно последовала ее Примеру, после чего компания распалась.

Миллисент, Митчел и Жаклин отправились провожать гостей к экипажам. Джерард и Барнаби следовали за ними в нескольких шагах.

– По-моему, они не представляют особой угрозы, как по-твоему? – спросил Барнаби.

– Я сосредоточился на Жаклин Трегоннинг.

– Я заметил. – Глаза Барнаби весело блестели. – Художник, без ума влюбленный в модель: не слишком оригинальный сюжет.

– Вовсе не влюбленный, идиот ты этакий. Просто поглощенный созерцанием. В ней есть куда больше, чем кажется на первый взгляд.

– От меня по этому поводу ты возражений не дождешься. Что же касается моего утверждения ... – Барнаби послал ему настороженный взгляд, который он предпочел проигнорировать, – поживем – увидим.

В холл вошла миссис Карпентер.

– Мистер Деббингтон, мистер Адер, ваши комнаты готовы. Не соизволите пойти со мной посмотреть, подойдут ли они?

– Уверен, что подойдут, – улыбнулся Джерард и, бросив последний взгляд на машущую рукой Жаклин, повернулся и вместе с Барнаби последовал наверх за миссис Карпентер.

Как и утверждал лорд Трегоннинг, она и ее штат оказались на диво проворными: комната, в которую она привела Джерарда, находилась в коридоре первого этажа, рядом с лестницей, которая вела в старую детскую.

– Тредл велел лакеям передвинуть всю тяжелую мебель. Завтра с утра я заставлю горничных все убрать. Может, вы заглянете туда после завтрака и дадите мне знать, понравилось ли, как мы все устроили?

– Благодарю, миссис Карпентер, и вас, и Тредла. Встретимся после завтрака.

Миссис Карпентер почтительно присела и вышла. Джерард повернулся и оглядел комнату. Большая, с креслами перед широким камином и гигантской кроватью, установленной на возвышении в противоположном конце. Дверь рядом с камином вела в гардеробную, из которой уже выглядывал Комптон. Увидев хозяина, он кивнул и удалился распаковывать багаж.

Барнаби отвели точно такую же комнату и в том же крыле, но ближе к парадной лестнице. Джерард подошел к открытой двери гардеробной и заглянул:

– Все, как мы привыкли?

– Совершенно верно, сэр.

Комптон работал у него восемь лет. Ветеран кампании на Пиренейском полуострове, ему было почти сорок.

– Хозяйство ведется прекрасно, И люди приятные. По крайней мере, слуги, – заметил Комптон, ·вопросительно глядя на хозяина.

– Что же до господ, – заметил Джерард, отвечая на невысказанный вопрос, – все кажется достаточно приличным, но только на первый взгляд. Кстати, какое место тут занимает Каннингем?

– Во всяком случае, обедает он вместе с семьей, – заверил Комптон и, чуть помедлив, осведомился: – Желаете, чтобы я расспросил?

– Не о нем. Но докладывай все, что узнаешь о молодой мисс Трегоннинг: мне необходимо познакомиться с ней получше и как можно быстрее.

– Будет сделано. А теперь что вы наденете вечером? Коричневый фрак или черный?

– Черный, – решил Джерард, немного подумав, и пока Комптон выкладывал его вечернюю одежду, вернулся в спальню и шагнул к стеклянным дверям, открывавшимся на балкон.

Закрытый полукруглый балкончик шел вдоль половины спальни, Из-за странной формы дома и угла, под которым была расположена соседняя комната, с балкона были не видны другие помещения, и наоборот: ни балкон, ни спальню было невозможно разглядеть из остальных комнат. Отсюда открывался поразительный вид на сады.

Джерард вышел на балкон и потрясенно застыл. Даже в полумраке приближавшихся сумерек сады казались ожившим волшебством: фантастические формы и множество сказочных пейзажей были разбросаны по долине. Один плавно перетекал в другой, третий ... и так до бесконечности.

Море на горизонте переливалось золотом в лучах заходящего солнца, и прозрачно-голубой прибой разбивался о скалы, нависшие над узким берегом залива. Он медленно обвел глазами сады, отмечая, что по мере приближения к дому они становятся все более ухоженными. На одном холме был устроен сад камней, рядом раскинулся сад в итальянском духе, тут же белели скульптурные группы; на другом холме возвышались сосновые насаждения.

До него доносилось веселое журчание воды по камням.

Глянув вниз, он увидел под балконом террасу. Терраса окружала дом со стороны долины. С нее тоже можно было любоваться садами; Джерард различил несколько лестниц, ведущих вниз. Ближе к середине дома густая темная растительность подступала к самой террасе и, скорее всего, теснилась даже под ней.

Видимо, это и был знаменитый сад Ночи. Завтра он пойдет туда.

Джерард попытался сосредоточиться на мыслях о саде, но обнаружил, что способен думать только о Жаклин Трегоннинг.

Как завоевать ее доверие, как узнать все, что он хотел знать? Размышляя, как можно подступиться к молодой леди, которая оказалась вовсе не такой банально-обыденной, как он легкомысленно предположил, Джерард вернулся в комнату и рассеянно закрыл за собой дверь.


В целом ужин ему понравился. Еда была превосходной, беседа – приглушенной. Час прошел в странном спокойствии, и хотя и гости, и хозяева подолгу молчали, все же ощущения неловкости не возникало. Говорили только по необходимости и не испытывали потребности заполнять перерывы ненужной болтовней.

Джерард был поражен, но и он, и Барнаби предпочитали наблюдать, во всем подражая поведению хозяев. Оба находили семейство интригующим. Барнаби, как сыщика – любителя, интересовали причуды человеческой натуры, а Джерарду были важны отношения Жаклин с родными, отношения, которые неизбежно станут краеугольным камнем в ее образе, основой понимания ее характера, без чего невозможно написать хороший портрет.

Несмотря на общее молчание, этикет был соблюден. Когда слуги убрали со стола, дамы поднялись и покинули столовую, оставив джентльменов за портвейном. Митчел расспрашивал Барнаби о скандале на скачках. Лорд Трегоннинг воспользовался моментом, чтобы осведомиться, понравилась ли Джерарду комната. Получив заверения, что все прекрасно, его сиятельство кивнул и снова погрузился в уютное молчание.

Джерарду тоже не хотелось говорить. Он продолжал изобретать наилучший способ завоевать доверие Жаклин.

Минут через двадцать все встали и вышли из столовой. Лорд Трегоннинг оставил их в холле и ушел в кабинет. Остальные мужчины направились в гостиную, откуда доносились мелодичные звуки сонаты. За стоявшим в углу фортепиано была Миллисент. Жаклин вышивала, усевшись на диван. Лампа на столике отбрасывала мягкий свет на ее разметавшиеся локоны.

Он устремился к ней, спеша узнать все о ее занятиях и увлечениях.

Жаклин подняла глаза, вежливо улыбнулась и принялась складывать вышивание: корзинка стояла у ее ног.

– Нет ... мне хотелось бы посмотреть, – попросил Джерард и улыбнулся в ответ на ее удивленный взгляд. – Можно?

Несколько мгновений она молча смотрела на него.

– Если хотите.

Судя по тону, она не понимала, зачем это ему.

Сев рядом, он бросил критический взгляд на тонкое полотно, расстеленное на ее коленях, но тут настал его черед удивляться. Он нагнулся ближе, вглядываясь в рисунок.

Джерард ожидал увидеть обычный узор, из тех, на которые так любили тратить время дамы. Но она создавала нечто иное. Именно создавала.

Глаза художника впитывали линии, равновесие форм и цветов, использование различных текстур, дававших ощущение объемности.

– Совершенно необычный узор. Скорее уникальный.

– Я сама его придумала, – пояснила Жаклин. – Сюжеты возникают у меня в голове.

Он не помнил, как кивнул. Не ожидал, что и в ней горит созидательный огонек. Но это ... Он показал на кусочек вышивки чуть повыше центральной части:

– В этом месте необходим визуально сильный элемент: это фокальная точка.

В ее глазах мелькнуло раздражение.

– Знаю. – Она собрала полотно, заворачивая в складки пряди шелка. – Здесь будут солнечные часы.

Да, это, пожалуй, действительно эффектно!

Девушка нагнулась над корзинкой, складывая туда вышивку.

– Вы пишете маслом или рисуете?

– Немного рисую, в основном акварелью, – поколебавшись, ответила она.

Наверное, ей нелегко сделать подобное признание в присутствии самого известного пейзажиста страны. Акварельные пейзажи Джерарда славились не только среди знатоков.

– Вы должны как-нибудь, показать мне свои работы.

Ее глаза, в которых сейчас было больше зелени, чем золота, вспыхнули.

– Не думаю, что это так уж необходимо.

– Я не шучу, – с легким нетерпением заверил он. – Я хочу ... мне нужно их видеть.

Жаклин озадаченно пожала плечами.

– Кстати, о живописи: вы получили все необходимое? Если нужно что-то еще, не стесняйтесь попросить.

Она явно стремил ась сменить тему, но при этом дала ему возможность высказаться начистоту.

– Ваши слуги сделали все возможное; однако нам необходимо обсудить ряд вопросов;

Он глянул в сторону фортепиано: Барнаби переворачивал ноты для Миллисент и тихо разговаривал с Митчелом. Еще до ужина Джерард попросил друга отвлечь Миллисент и остальных, чтобы иметь возможность спокойно потолковать с Жаклин. Барнаби широко улыбнулся, но мудро воздержался от комментариев, заверив только, что будет рад помочь.

Джерард снова обернулся к Жаклин:

– Я нахожу, что музыка очень отвлекает. Может, нам лучше погулять по террасе, и я объясню, что необходимо для создания такого портрета, какой желает получить ваш отец?

Она нерешительно поморщилась. И хотя смотрела прямо на него, он мог бы поклясться, что ничего не видит. Немного подумав, она кивнула:

– Наверное, вы правы.

Джерард поднялся и предложил ей руку. Она снова замялась, но на этот раз он знал почему. Чувствовал, как она заставляет себя вложить пальцы в его ладонь. Он сжал эти тонкие пальчики и ощутил чисто мужское удовлетворение, распознав слабую дрожь, прежде чем Жаклин успела ее подавить. Когда девушка поднялась, он учтиво показал на высокие стеклянные двери, выходившие на террасу, напомнив себе, что ни в коем случае не стоит лишать, ее душевного равновесия, иначе она насторожится, и будет чувствовать себя неловко в его обществе.

Бок о бок они вышли в теплую ночь, на террасу, которую он видел со своего балкона. Часть террасы под его комнатой была сравнительно узкой, но здесь расширялась. Именно сюда выходили гости из гостиной и бального зала, восхищаясь живописными видами.

Сегодня здесь было темнее обычного, поскольку тонкий рожок полумесяца почти не освещал густую растительность. Легкое серебристое свечение превращало сады в фантастический пейзаж, но Джерард, не отрываясь, смотрел на эфемерное создание, шагавшее рядом.

Жаклин свернула направо, прочь от участка, на котором находился сад Ночи. Говорили, что этот сад особенно красив по вечерам, однако сейчас ему не хотелось любоваться ландшафтами. Он увидит сад завтра, при свете дня.

Джерард взглянул на девушку. Ее платье светло-зеленого шелка превратилось в чеканное серебро, кожа казалась прозрачной, только переливающиеся разными оттенками волосы сохранили свое тепло. Лицо было спокойным, сдержанным, и все же он чувствовал, что мысли ее лихорадочно мечутся.

Он решил заговорить первым, пока она не успела его отвлечь:

– Я перечислил вашему отцу все необходимые обязанности, которые требуются от натурщицы при создании портрета. Он не уверен, что вы осведомлены о подробностях.

Жаклин велела себе не сосредоточиваться на его словах и игнорировать голос, их произносивший.

– И каковы же эти подробности?

Подняв голову, она прямо взглянула на Джерарда и снова задалась вопросом, почему трепещет в его присутствии. Почему реагирует на него, как ни на одного другого мужчину? Ей приходилось делать немалые усилия, чтобы подавить непрошеную дрожь. Странно, что в такую теплую ночь ее пробирает озноб! Вряд ли в этом виноват теплый душистый ветерок, дувший с залива.

Немного помолчав, он начал:

– Прежде всего, мне нужно постоянно быть рядом с вами, хотя при этом вы можете вести обычный образ жизни. Мне нужно понять, кто вы такая, как относитесь к окружающему миру. Как реагируете на те или иные события, каковы ваши пристрастия, что вы любите или не любите и почему. Темы, на которые вам нравится рассуждать, и темы, которых вы предпочитаете избегать. – Они прошли несколько шагов, прежде чем он добавил: – Собственно говоря, мне требуется лучше узнать вас.

Она всмотрелась в его лицо. Света было как раз достаточно, чтобы увидеть выражение ... но вот глаза оставались темными озерами. Однако то, что он предлагал, откровенно лишало ее равновесия.

– Я думала, портретисты пишут то, что видят.

Ответом ей была сухая усмешка.

– Именно. По крайней мере, большинство. Я добиваюсь большего.

– Чего именно?

Он снова ответил не сразу. Ей показалось, что он впервые задумался над этим вопросом.

– Видите ли, – пробормотал он, – все, кого я рисовал до этого времени, были со мной в родстве. Я хорошо знал их семьи и происхождение. Поймите, меня интересуют не только лицо и внешнее выражение. Точно также и мои пейзажи отражают не только детали, но и атмосферу. И эта атмосфера и есть главное.

Жаклин кивнула:

– Я слышала о вашей репутации, но не видела ни одной работы.

– Все они в частных коллекциях.

– Вы их не выставляете? – удивилась она.

– Только не портреты. Это мои подарки родным, – пожал плечами Джерард. – Я писал их, чтобы посмотреть, на что способен.

– Хотите сказать, что мой портрет первый, который вы напишете за деньги?

Ее тон оставался таким же спокойным, вопрос казался вполне прямым и, несомненно, искренним. И все же задел за живое.

Джерард остановился и подождал, пока она сделает то же самое.

– Мисс Трегоннинг, почему у меня создалось впечатление, что вы пытаетесь оценить мои способности портретиста?

– Возможно, потому, что так оно и есть, – не моргнув глазом, сообщила она. – Надеюсь, вы не ожидаете, чтобы я просто согласилась позировать для кого-то, чьи таланты мне неизвестны?

«Для какого-то замшелого художника». Вот что она хотела сказать.

Джерард угрожающе прищурился. Но это не произвело ни малейшего эффекта: выражение ее лица по-прежнему оставалось доброжелательным.

– Ваш отец дал мне понять, что вы согласились позировать для портрета.

Девушка слегка нахмурилась, но глаз не отвела.

– Я согласилась позировать для портрета. Но не для определенного художника. Папа выбрал вас. Мне еще предстоит решить, удовлетворяете ли вы моим требованиям.

И снова он мысленно поблагодарил Вейна и Габриэля Кинстеров за умение сохранять невозмутимость даже при самой наглой провокации. Просто помедлил, стараясь сдержать реакцию и найти слова, которыми мог бы достойно ее выразить.

– Мисс Трегоннинг, вы имеете хотя бы слабое представление о том, сколько просьб, какие бесчисленные мольбы писать портреты молодых дам из общества мне пришлось отклонить!

– Нет, разумеется, нет, но ко мне это не относится. Это мой портрет. Не их. И меня не интересует мнение восторженной толпы, – заявила она и с легким интересом добавила: – Кстати, почему вы им отказали? Полагаю, вы именно так и сделали?

– Совершенно верно, – сухо подтвердил он. Но ее это ничуть не взволновало. Она продолжала смотреть на него, словно ждала чего-то. – Мне неинтересно писать дам из общества. А теперь, прежде чем мы пойдем дальше, – объявил он, предвосхитив ее следующий вопрос, – похоже, я должен объяснить вам те детали, которые до этого изложил вашему отцу. Я рисую не только лицо, но и то, что за ним скрыто. Не изменяю, не преувеличиваю и не преуменьшаю то, что вижу. Мои портреты – истинное отражение человека, а не того, чем он кажется.

Столь горячая речь вызвала у нее некоторое удивление, но она лишь обронила:

– То есть прежде вам необходимо знать, что собой представляет человек?

– Совершенно верно. В законченных портретах проявляется их истинная сущность.

Она молча смотрела на него, откровенно оценивая, а затем решительно кивнула:

– Прекрасно. Именно то, что мне нужно. То, что нужно отцу.

С этими словами она пошла дальше. Джерард был несколько удивлен ее ответом – оказывается, это не он делает ей одолжение, а она – ему!

Возможность ее отказа вынудила его вести себя немного иначе. Он поравнялся с ней и бросил осторожный взгляд в ее сторону. Абсолютно бесстрастное лицо, полуприкрытые глаза...

– Итак ...

Она все-таки вынудила его задать простой вопрос:

– Вы будете мне позировать?

Жаклин снова остановилась и повернулась к нему. Впервые он ощутил, что видит не просто поверхность, а то, что за ней кроется. Что она позволяет ему почувствовать, кем на самом деле является и какой силой обладает. Наверное, в этом и кроется причина ее хладнокровия, уверенности в себе, которые так редко можно обнаружить в молодых леди ее возраста ...

– Сколько вам лет?

– А что? – опешила она. – Какое это имеет значение?

Джерард раздраженно поджал губы, но все же удостоил се ответом:

– М не необходимо узнать вас лучше, и тут имеет значение каждая мелочь. Я буду задавать вам множество вопросов, так что ничему не удивляйтесь.

Девушка поколебалась. Он почувствовал ее отчуждение и настороженность.

– Мне двадцать три, – бросила она и, вздернув подбородок, в свою очередь поинтересовалась: – А вам?

Он понял, что его стремятся отвлечь, но все же спокойно ответил:

– Двадцать девять.

– А на вид вы кажетесь гораздо старше, – удивилась девушка.

До чего же было трудно сохранять надменность, когда она так решительно игнорировала все приличия!

– Знаю.

Неброская элегантность, которую он впитал в окружении Кинстеров, заставляла его казаться куда более зрелым человеком.

– Вы тоже, – неожиданно признался он и при этом не солгал.

Она ответила мимолетной улыбкой, искренней, хотя и суховатой. Первой непринужденной улыбкой, которую он увидел. Увидел и воспылал желанием видеть как можно больше таких улыбок.

Они немного постояли, изучая друг друга, после чего он выдавил:

– Вы так и не ответили на мой вопрос.

Она немного помолчала. Потом уголки ее губ медленно приподнялись. Развернувшись, она направилась обратно в гостиную.

– Если вы хотя бы наполовину такой художник, каким себя считаете ... – она оглянулась, поймала его взгляд и снова устремилась вперед, – тогда да, я буду вам позировать. – До него донеслись ее последние слова: – Думаю, папа сделал хороший выбор.

Он смотрел ей вслед, прекрасно понимая замаскированный вызов, который она только что бросила.

Чем он мог ответить? Только устремить взгляд на ее обнаженную шею, позволив этому взгляду ласкающе скользнуть по ее спине, к бедрам, щиколоткам ...

Наконец он встрепенулся и последовал за ней.

Глава 3

Джерард провел бессонную ночь и встретил рассвет на балконе, любуясь поднимавшимся над садами солнцем.

Всю ночь он думал о Жаклин Трегоннинг.

Как же она не похожа на ту капризную молодую леди, которую он себе представлял! И потом, они оказались ближе по возрасту, чем он предполагал, хотя его жизненный опыт был куда больше. Но, несмотря на это, и в ее жизни должна была случиться какая-то трагедия, какой-то несчастный случай, успевший так се закалить. Недаром он сразу почувствовал сталь в ее характере! Это не просто внутренняя сила, дремлющая до поры, а зрелость, прошедшая нелегкие испытания. Эта девушка обладала душевным мужеством человека, способного выжить при любых обстоятельствах.

И поэтому невольно возникал вопрос: что же ей пришлось пережить? Именно это нечто стало причиной теней, таившихся в ее глазах. Пусть она исполнена уверенности в себе, все же на душе у нее тяжело. Она не беспечна, как следовало бы в ее годы и в ее положении. Нет, не печаль окрашивала каждое ее слово, во всяком случае, не обычная печаль: ведь по натуре она совсем не холодна и не чопорна.

Обида? Возможно. Но кто-то или что-то стали причиной ее сдержанности, ее отчуждения от окружающих. Это не в ее характере. Но это ее сознательный выбор, по крайней мере, ему так казалось.

Что и когда случилось с ней, и почему последствия до сих пор так на нее влияют?

Но тут явился Комптон с водой для бритья. Джерард ушел с балкона, чтобы побриться и одеться. По пути вниз он припомнил другой вопрос, терзавший его после вечерней прогулки.

Что Жаклин хотела сказать, утверждая, что она и отец нуждались в портрете, способном показать ... Что именно?

Хмурый и невеселый, он вошел в утреннюю столовую.

Из-за того, что его комната находилась в конце самого дальнего крыла, он пришел последним. Склонил голову перед лордом Трегоннингом, сидевшим во главе стола, кивнул Миллисент и Жаклин и направился к буфету.

Тредл ловко поднял крышки с блюд. Наполнив тарелку, Джерард вернулся к столу и сел рядом с Барнаби, напротив Жаклин.

Она выглядела ... на язык просилось слово «неотразимая», как бы брезгливо он ни относился к столь цветистому стилю. Она была просто восхитительна в платье из муслина цвета слоновой кости с узором из золотистых и зеленых дубовых Листьев.

Джерард уселся поудобнее и потянулся за кофейником.

Барнаби ухмыльнулся, но ничего не сказал и принялся с аппетитом поедать ветчину и кеджери[1].

В отличие от ужина завтрак проходил менее торжественно. Митчел, сидевший рядом с хозяином, вполголоса рассуждал о полях и урожае.

– Надеюсь, ваша комната достаточно уютна? – осведомилась Миллисент, поймав взгляд Джерарда.

– Более чем, благодарю вас, – заверил Джерард, поднося к губам чашку с кофе. – Кстати, я хотел спросить, не найдется ли у вас и мисс Трегоннинг время показать сады мне и мистеру Адеру? По крайней мере, чтобы мы хотя бы сумели сориентироваться.

– Разумеется, – согласилась Миллисент, глядя в окно на голубое небо. – Тем более что день чудесный.

На несколько секунд воцарилось молчание. Джерард, уже усвоивший необходимость действовать Осторожно, едва осмелился спросить:

– А вы, мисс Трегоннинг?

Когда она подняла глаза, явно не уловив, о чем идет речь, он учтиво осведомился:

– Вы свободны после завтрака?

Она неожиданно улыбнулась, открыто и чистосердечно, и Джерард невольно улыбнулся в ответ.

– Да, конечно. Сады настолько обширны, что незнакомому человеку легко заблудиться, – пробормотала она, опустив глаза в тарелку.

Заблудиться в садах? Или запутаться в паутине ее многоликости?

Джерард знал, что для него опаснее: он обладал превосходным умением ориентироваться на местности.

Час спустя, когда он проверил и одобрил детскую на верхнем этаже, переоборудованную под мастерскую, а также объяснил, как должна быть расставлена мебель, все четверо встретились на террасе.

– Пожалуй, нам следует начать с места, которое никого не оставит равнодушным, – объявила Жаклин, показывая свернутым зонтиком на возвышенность справа от дома. – Сад Геркулеса – самый северный из всех. Оттуда можно пройти в конюшни. Итак, идем?

Барнаби широким жестом взмахнул рукой:

– Ведите, о прекрасная дама! Мы покорно последуем за вами.

Девушка рассмеялась и направилась к ступенькам. Барнаби пошел рядом с ней.

Джерард предложил руку Миллисент. Он сам попросил Барнаби сопровождать Жаклин и дать ему возможность выяснить отношения с теткой девушки. Они не спешили, позволив Барнаби и Жаклин уйти вперед.

– Спасибо, что согласились на прогулку, – начал Джерард. – Для вас, должно быть, здесь все уже привычно.

– Вовсе нет, – улыбнулась Миллисент. – И я очень рада возможности освежить свою память.

– А я думал ... то есть предполагал, что это ваш дом, – удивился Джерард.

– Да, я жила тут в молодости, но наша мать предпочитала обитать в Бате, и я, как самая младшая, часто ездила с ней. А после смерти отца мы никуда не выезжали из Бата. Я только иногда приезжала сюда. Мама тяжело заболела, и, честно говоря, мне, как и ей, казалось, что здешние обитатели ведут чересчур уединенное существование. Но потом Мирибель, мать Жаклин, погибла так трагически ... у старших сестер были свои семьи, так что я, разумеется, приехала, чтобы помочь.

Они добрались до конца террасы; Джерард помог Миллисент спуститься по невысокой лестнице на усыпанную гравием дорожку, которая вела на холм.

– Давно умерла мать Жаклин? – неожиданно для себя поинтересовался он.

И каким образом?!

– Четырнадцать месяцев назад. Мы всего лишь два месяца как сняли траур.

Джерард постарался не выказать изумления. Трегоннинг упрашивал его написать Жаклин гораздо дольше, чем два месяца. Может, панически боялся, что потеряет и дочь, и хотел получить ее портрет, пока не случилось беды? Это казалось ... определенно странным.

Прежде чем он успел задать вопрос на интересующую его тему, Миллисент снова заговорила:

– Брат объяснил мне, мистер Деббингтон, что работа над портретом Жаклин потребует от вас проводить немало времени в ее обществе и что сначала необходимо побольше узнать о ней, прежде чем приступать к работе. Заветное желание брата – иметь как можно более точный портрет дочери. Вы кажетесь достойным джентльменом, сэр, и ваша репутация безупречна. Да-да. Я сама проверяла.

Джерард чуть приподнял брови, но Миллисент, не глядя на него, продолжала идти.

– Следовательно, я должна довериться вашему благородству во всем, что касается отношений с Жаклин. Если вы дадите мне слово, что станете соблюдать правила приличия – и делать все, чтобы не очернить доброе имя Жаклин, я смогу ослабить свою бдительность и не стану возражать, если вами и моей племянницей не будет сохраняться должная дистанция, как полагается в таких случаях.

Джерард вздохнул. Очевидно, откровенность и чистосердечие – поистине фамильная черта рода Трегоннингов. Приятное разнообразие, ничего не скажешь.

– Спасибо, мадам. Даю слово, что репутации вашей племянницы ничто не повредит.

– Вот и прекрасно. – Миллисент кивнула в сторону Барнаби, развлекавшего Жаклин очередной историей. – В таком случае предлагаю отослать, мистера Адера ко мне. Ужасно хочется услышать, что натворил этот негодяй Монтейт. Я знала его отца и, нужно сказать, в жизни не видела большего мерзавца.

Джерард не удержался от ухмылки и, поклонившись, отошел от Миллисент и быстро нагнал парочку.

Барнаби, заинтригованный просьбой Миллисент, с готовностью отошел к ней, оставив Жаклин в обществе Джерарда.

Перед ними возникла небольшая рощица хвойных деревьев всех оттенков темно-зеленого, где высокие деревья перемежались с густыми кустами. Между деревьями вилась тропинка. Все четверо пошли по ней. Под ногами хрустели сухие иглы.

– Конюшни вон там, за холмом, – показала Жаклин. – Эта тропинка выведет вас прямо к ним, но скоро мы с нее свернем. Каждая часть сада представляет одного из древних богов, римского или греческого, или одного из мифических персонажей, каким-то образом с ними связанного.

В прохладной тишине ее голос легко доносился до Миллисент и Барнаби.

– Это – сад Геркулеса. Толстые массивные стволы олицетворяют его прославленную силу. Конечно, он был всего лишь полубогом, но разве можно забыть о нем! Мои предки вовсе не были догматичны в выборе тем, а в то время общество очень интересовалось древними мифами.

Джерард кивнул. Они достигли границы возвышенности и остановились; перед ними открылись здания конюшен, отделенные от садов полосой открытого поля, которое прорезала тропинка. Слева от нее находился огражденный загон, в котором паслись лошади. Справа из высоких стеблей кукурузы поднималась старая, обветренная, но все еще узнаваемая статуя.

– Пегас, – улыбнулся Джерард.

– Его привезли откуда-то из Греции, – пояснила Жаклин, рассматривая крылатого коня. – Одна из моих любимых статуй. Для того чтобы добраться до конюшен, нужно пройти мимо него.

Она свернула влево, на тропинку, которая вела вдоль возвышенности, а затем вновь направилась к садам. Джерард, удивленно покачав головой, последовал за ней. Барнаби и Миллисент остановились, чтобы обменяться мнениями о Пегасе, после чего возобновили прогулку.

Следующий сад, – объявила Жаклин, выходя из тени старой ели на солнце, – сад Деметры. Помимо всего прочего, она была богиней плодородия и урожая, так что ...

Они оказались в большом плодовом саду. На некоторых деревьях еще сохранились цветы; в воздухе стоял густой аромат зреющих фруктов, над которыми лениво жужжали пчелы. Гуляющие неторопливо углубились в сад. Жаклин и Миллисент раскрыли зонтики: солнце поднял ось достаточно высоко, чтобы залить долину теплом и светом.

Теперь дом был слева, а прямо впереди, на пересечении нескольких дорожек, расходившихся, как развернутый веер, стояла маленькая открытая беседка, выкрашенная в белый цвет и увитая розами. Желтые цветы вились по резным колоннам и крыше.

Жаклин показала налево, на длинный участок, тянувшийся от беседки до самой террасы:

– Огороды, известные еще как сад Весты, богини домашнего очага.

Джерард в жизни не видывал подобных огородов! Словно прочтя его мысли, Жаклин пояснила:

– Здесь растут в основном травы. Между ними посажены овощи, но травы так разрослись, что скрывают их.

– «Разрослись» – весьма точный термин, – кивнул Барнаби. – Все здесь, кажется ... – он огляделся, прежде чем договорить, – на редкость крепким.

Остановившаяся в беседке Жаклин кивнула:

– Почвы здесь чрезвычайно плодородны, и воды вдоволь. А вот эта дорожка ... – девушка показала на ту, что слева, тянувшуюся под углом к дому, – она ведет в сад Посейдона.

– Правда? – удивился Барнаби. – А я думал, что он будет ближе к берегу, ведь Посейдон – бог моря.

– О нет, Посейдон – бог всех вод, как соленых, так и пресных. Считается, что все ручьи в этой долине – его владения. – Жаклин показала туда, где солнечный свет отражался от журчащих вод ручейка, бегущего по долине: – Этот ручей питается от источника, который зарождается в гроте под центральной частью террасы. Поэтому Посейдон правит всеми здешними водами, оставляя береговую линию Нептуну.

– Вот как? Очень мило. – Барнаби прищурился, стараясь разглядеть отдаленную бухту, но заросли были так густы, что нечего было и пытаться.

Джерард решил, что ждал достаточно долго; сад Посейдона, похоже, лежал чуть ниже того таинственного участка темной растительности, который он заметил вчера вечером.

– Где же знаменитый сад Ночи?

Он стоял рядом с Жаклин: она не шевельнулась, но как-то странно оцепенела. Никаких эмоций не отразилось на ее лице, просто оно внезапно превратилось в маску.

– В сад Ночи можно пройти через сад Посейдона или прямо с террасы, через главную лестницу, – продолжила она бесстрастным голосом. – Собственно говоря, грот, где бьет источник, – тоже часть сада Ночи, иначе называемого садом Венеры, которая считалась не только богиней любви, но и богиней садов, и поэтому здесь ее царство.

Упорно глядя вниз, Жаклин выступила из беседки на пересечение тропинок.

– Вы, конечно, слышали о многообразии растений в этом саду. Но поскольку он ближе всего к дому, мы оставим его напоследок.

Джерард, ничего не ответив, пошел рядом. Остальные последовали его примеру.

Жаклин, переложив зонтик в другую руку, показала на правую тропинку, которая вилась сначала вверх, а потом вдоль пологого северного гребня:

– Эта тропинка идет через сад Диониса, где растет множество сортов винограда. А за ним видны кипарисы сада Аида, бога подземного царства. Кипарис считается погребальным деревом. Эта тропа соединяется с еще одной, чуть дальше, на последней смотровой площадке. А вот здесь ... – она обвела рукой ближайший участок, – чуть ниже сада Посейдона – сад Аполлона. Его можно назвать садом статуй: он – покровитель искусств, и вон там вы видите когда-то позолоченное изображение лиры.

Они подошли к статуе – изысканному изделию из кованого железа, стоявшему на пьедестале посреди маленького круглого газона, и, осмотрев ее, отправились дальше. Вскоре на их пути попался ручей, через который был перекинут небольшой деревянный мостик.

– Музыка, – продолжала Жаклин, – создается также журчанием воды, бегущей по камням и перекатывающейся через крошечные запруды, специально сооруженные в русле.

Они остановились и прислушались. И действительно, водяная музыка наполняла воздух: вода звенела, журчала, почти пела. Приятный, расслабляющий звук. Здесь среди зеленых газонов раскинулись цветочные клумбы.

Жаклин ступила на мостик.

– Аполлон был также богом света, и в этом саду светло почти до самой ночи. Солнечные часы на том газоне считаются центром всех садов.

Они пошли дальше. Тропинка неуклонно спускалась с заросшего зеленью берега. Оглянувшись, Джерард заметил, что, хотя крыши дома до сих пор были отчетливо видны, те сады, через которые они уже прошли, словно исчезли. Ничего не скажешь, здесь действительно легко заблудиться.

– Четыре смотровые площадки, – начала Жаклин, когда они добрались до следующей, прямоугольного каменного возвышения с деревянной крышей, – находятся на основных перекрестках дорожек и границах садов.

От каменного возвышении отходили пять тропинок, включая ту, по которой они пришли.

– Мы только что оставили сад Аполлона. Эта тропа, – Жаклин показала на следующую дорожку, – ведет назад, в дом, через сады Посейдона и Венеры. Следующая также ведет к дому, но через сады Дианы, Афины и Артемиды. Позже мы вернемся этой дорогой. А вот эта, – она показала на ту, что шла к южному гребню, – сначала проходит через часть сада Марса, но затем раздваивается. Можно вернуться домой через сад Дианы или продолжать путь по долине, через сады Гермеса и Вулкана. И мы окажемся на тропе, по которой сейчас пойдем, и доберемся до пещеры.

Она пошла вперед; Джерард взял ее под локоть, чтобы помочь спуститься. Жаклин искоса глянула на него и сразу отвела глаза.

– Спасибо.

Едва они очутились на тропинке, он отпустил ее. Они подождали остальных, прежде чем продолжить путь.

– Это сад Марса. Хотя он известен как бог войны, у большинства богов есть и другие, часто противоречащие основному занятия, так что Марс еще и покровитель плодородия и сельского хозяйства, особенно всего, что растет весной.

Клумбы, мимо которых они проходили, были полны цветущих растений и коробочек с семенами.

– Ваш родственник, кем бы он ни был, оказался весьма изобретательным в выборе богов.

Сунув руки в карманы, Джерард шествовал рядом с девушкой, мысленно добавив к списку вопросов о гибели матери Жаклин еще один: почему Жаклин так не любит сад Ночи?

– Сады заложил мой прапрапрадед. Завершил посадки прапрадед, но окончательный вид сады приобрели при моем прадеде.

Прогулка продолжалась. Жаклин называла сад за садом, объясняя связь каждого с богом, по имени которого он был назван. Они прошли через сад Персефоны, жены Аида, богини изобилия, лежавший чуть ниже темной массы сада Аида, ее мужа, повелителя подземного мира. Эта дорога вела к самой нижней площадке обозрения, деревянной, откуда открывался прекрасный вид на узкую бухту, усыпанную камнями, о которые разбивались волны, прежде чем покорно улечься на песок.

Возвышение находилось на перекрестке четырех дорожек. Та, что вела на берег, шла через участок с необычными, доселе не виданными Джерардом растениями.

– Сад Нептуна, бога мори. Эти растения были выбраны, потому что похожи на водоросли или словно принадлежат иному миру.

Все стояли у балюстрады, завороженные видом моря. Над скалами с резкими криками кружили чайки. Слева бухта была ограничена гигантским массивным валуном.

– Смотри, девятый вал! – показал Барнаби.

Джерард повернулся, поймал углом глаза взгляд Жаклин, уловил, как кривятся ее губы ... что теперь?

И тут раздался оглушительный рев. Прежде чем они успели опомниться, из центра валуна вырвался водяной фонтан.

Джерард широко раскрыл глаза. Барнаби схватил его за руку.

– Господи Боже! Да там нечто вроде гейзера! Карстовая пустота в камне?

Жаклин с улыбкой кивнула:

– Именно пустота. Дыра, известная как Циклопы.

– Ну разумеется! – обрадовался Барнаби.

– То, что вы наблюдали, еще довольно слабый взрыв. Во время особенно высоких приливов высота и сила фонтана поистине поразительны.

– Можно спуститься по этой тропинке? – спросил Джерард.

– Да. Но она идет не к Циклопам, не к самому камню – это слишком опасно. Поверхность очень скользкая, а море в этом месте довольно глубоко, да и течение невероятно сильное. Если кого-то втянет в дыру, обязательно разобьет о подводные скалы.

– Не могли бы мы подойти ближе?

Ее улыбка стала еще шире.

– Я и собиралась. Тропа, не доходя до Циклопов, заворачивает и идет назад, к дому.

Жаклин стала спускаться по ступенькам, на последнюю тропу. Джерард последовал за ней.

– Жаклин, дорогая, я подожду вас здесь.

И Джерард, и Жаклин дружно оглянулись на Миллисент. Та скромно улыбалась.

– Хотя я уверена, что у меня хватит сил вернуться отсюда домой, все же последний отрезок пути чересчур сложен для меня.

– О, так и быть. Мы просто подойдем чуть ближе и вернемся.

Джерард многозначительно глянул на Барнаби, все еще стоявшего на возвышении рядом с Миллисент.

– Собственно говоря, – вмешался тот, – у меня идея получше. Вы сказали, что эта тропинка идет вокруг камня ... а потом соединяется вон с той? – Он показал на дорожку слева.

Жаклин слегка нахмурилась.

– Да, они встречаются в саду Вулкана, чуть ниже южного гребня. Оттуда дорога ведет в сады Гермеса и Дианы, к верхней площадке обозрения, единственной, где мы еще не были.

– Почему бы нам не пойти туда? Полюбуемся видами, а эти двое пусть посмотрят на Циклопов, а потом присоединятся к нам на верхней площадке, – предложил Барнаби Миллисент.

– Неужели вам не хочется получше рассмотреть Циклопов? – удивилась Миллисент.

– Хочется, – залихватски усмехнулся Барнаби. – Но меня непременно потянет подойти ближе, чем считает возможным мисс Трегоннинг, а спорить со столь, очаровательной хозяйкой не представляется возможным. – Он послал Жаклин неотразимую улыбку. – Вернусь позже.

Жаклин нерешительно пожала плечами.

– Идите, – напутствовал Барнаби. – Я прогуляюсь с мисс Трегоннинг и полюбуюсь лесными чудесами.

Он предложил Миллисент руку. Та сдалась и позволила увести себя по другой тропинке.

Жаклин не двигалась. Очевидно, ей стало не по себе. Джерард чуть выждал, прежде чем коснуться ее руки.

– Мы идем?

Она не вздрогнула, но когда повернула голову, он увидел чересчур широко раскрытые глаза.

– Да, конечно, – пробормотала она, чуть задыхаясь. Они дружно зашагали по идущей под откос тропе. Вопросы не давали Джерарду покоя, но он решил расспросить о матери Жаклин кого-то другого, скорее всего Миллисент: иначе слишком велик риск все испортить. Что же до ее реакции на сад Венеры ... он еще не понял, что это было, но она обещала, что они пройдут сад на обратном пути. Достаточно времени, чтобы все проверить.

Они сделали последний поворот. Ветер с моря ударил им в лица и едва не вырвал у Жаклин зонтик. Девушка поспешно его свернула. Джерард все это время терпеливо ждал, после чего предложил ей руку.

– Вам лучше держаться за меня.

Она затаила дыхание, прежде чем схватиться за его локоть и положить пальцы на рукав. Ощутив ее нерешительность, он не привлек девушку ближе. Теперь они стояли на открытом пространстве. Вокруг завывал ветер, дергая за юбки, приклеивая платье к телу Жаклин. В самом деле, будет безопаснее, если она прижмется к нему. Большинство молодых леди не задумались бы так и поступить. Но Жаклин предпочла идти рядом, сохраняя положенное этикетом расстояние.

Несмотря на желание, которое она будила в нем, такая осторожность больно ранила.

Они достигли границы камней над откосом. На южном конце пещеры из волн возвышалась тяжелая масса Циклопов. Повернутые к морю лица были скрыты мелкой водяной пылью.

Джерард прищурился.

– Кажется, вдоль Циклопов проходит карниз?

– Да! – крикнула Жаклин, стараясь перекрыть грохот волн. – Там очень опасно, но если прилив невысок, можно пройти по карнизу вокруг камня и заглянуть в дыру, однако чаще всего волны слишком высоки, и всегда есть опасность поскользнуться на мокрых камнях.

Джерард сошел с тропы, чтобы лучше разглядеть необычайное явление природы. Поставив обутую в сапог ногу на большой камень, он стал изучать валун, отмечая его пропорции.

– Я обязательно приду сюда на закате. Или на рассвете. А может, в шторм?

Ему хотелось запечатлеть Циклопов при разном освещении и высоком приливе.

Оттолкнувшись от камня, он выпрямился и обернулся.

Только чтобы увидеть, как Жаклин подалась к нему, пытаясь удержать одной рукой разлетавшиеся волосы.

Они вдруг оказались совсем близко, так, что лица были почти в дюйме друг от друга. Ее глаза широко раскрылись. Губы чуть приоткрылись, словно она пыталась что-то сказать.

Их взгляды скрестились. Глядя в ее глаза, в их агатово-зеленые глубины, он понял, что она внезапно забыла, о чем хотела спросить.

Джерард, потеряв самообладание, уставился на ее губы. Мягкие, поразительно женственные, созданные для страсти ... и совсем-совсем рядом.

Как и ее тело. Эти восхитительные груди и мягкие изящные изгибы. Все, что ему оставалось, – привлечь ее к себе или сделать еще полшага. Джерарда невыносимо тянуло к Жаклин; только мысль о том, что она может запаниковать, удерживала его от решительных действий. И все же притяжение этих губ, желание испробовать их на вкус, поднять руки и сжать ее лицо, наклонить его так, чтобы можно было накрыть губами ее губы и узнать ...

Он устремил взгляд к тому месту у основания ее шеи, где бешено бился пульс, посмотрел ниже, на ее груди ... высокие, полные ... неподвижные. Она не дышала.

Вынудив себя поднять голову, он взглянул ей в глаза. И прочел в них, насколько она шокирована, потрясена и растеряна. До какой степени выведена из равновесия.

Он не мог воспользоваться ее невинностью, такой явной и открытой наивностью. Пусть ей двадцать три года, но она понятия не имеет, что происходит.

Очевидно, она и не подозревает о существовании желания. Не говоря уже о похоти. Решительно взяв себя в руки, он схватил ее за плечи, осторожно отодвинул и ступил на тропу.

– Э ... – Жаклин моргнула и огляделась. – Я хотела спросить ...

Она глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями, успокоить разгулявшиеся нервы и игнорировать стоявшего рядом мужчину.

– Я хотела спросить о мистере Адере. Надеюсь, он не настолько легкомыслен, чтобы пройти по карнизу?

Не дождавшись ответа, она искоса глянула на своего спутника, готовая сгореть от стыда, если он упомянет о случившемся всего несколько мгновений назад.

Но тот пристально смотрел в сторону Циклопов. Немного погодя он снова взял ее за руку и повел по тропинке. Она нерешительно повиновалась.

– Любопытство Барнаби ненасытно, но все же у него есть голова на плечах. Он не настолько безрассуден, чтобы подвергать себя не нужной опасности. Пусть он неисправим и неукротим, но отнюдь не глуп.

– О, я не хотела сказать о нем ничего плохого, – поспешно ответила она. – Но ... вы знаете ... Молодые люди и их прихоти. Они иногда бывают так легкомысленны ...

Она снова осмелилась взглянуть на него. И обнаружила, что глаза его потеплели, а губы изогнулись в легкой улыбке. Кажется, он искренне развеселился и вовсе не пытается быть учтивым.

Боже, какая у него заразительная улыбка!

– Молодые люди, – повторил он. – Но ни я, ни Барнаби не так уж и молоды.

Он снова впился глазами в ее губы и тут же отвернулся. Они прошли шагов пять, прежде чем она вспомнила, что вряд ли сможет обойтись без воздуха.

Глупая, глупая, глупая! Ей необходимо преодолеть эту смехотворную чувствительность, которую он каким-то образом разбудил в ней. Пусть она вела спокойную провинциальную жизнь, но все же посещала достаточно местных собраний, балов и вечеринок. Однако до этой минуты никогда ... никогда в жизни не реагировала на джентльмена ... на мужчину, на его присутствие ... так остро, как на Джерарда Деббингтона. Все это бред ... абсурд, не имеющий никакого смысла. Она обязана, просто обязана справиться с этим. А если не сможет, придется не обращать внимания ... скрывать свои эмоции, чтобы он не догадался о ее дурацкой чувствительности. Это единственный выход. Иначе она пропала.

Дорога вилась вокруг Циклопов, на некотором отдалении от дыры. Джерард остановился у того места, где тропинка шла в гору. Отсюда, глядя на камень, можно было ясно увидеть дыру. До них донеслось приглушенное ворчание, и из дыры вырвался небольшой фонтанчик.

– Начинается отлив, – пояснила Жаклин. И повела его дальше. Он продолжал придерживать ее за локоть; она не пыталась освободиться. Не желала, чтобы он понял, как волнует его прикосновение.

И все же она сознавала ... отчаянно сознавала не только силу его пальцев, но и близость его стройного упругого тела.

Едва они отошли от Циклопов, красоты сада Вулкана с его огненно-красной, оранжевой и бронзово-золотистой растительностью, а также сада Гермеса с резными каменными урнами и сада Дианы с небольшой рощицей, приютившей стадо оленей, оказались достаточно притягательными, чтобы отвлечь Джерарда.

К тому времени как они добрались до верхней площадки обозрения, изящной беседки из кованого железа, и присоединились к Миллисент и Барнаби, девушке удалось загнать мысли о случившемся на берегу в самый дальний уголок своего сознания.

Она показала на тропинку, которая отходила от беседки и вилась по склону южного гребня:

– Тропа ведет к саду Атласа, поразительному образцу сада камней, где нет ничего, кроме круглых булыжников.

– В подражание земному шару, который держал на своих плечах Атлас? – спросил Барнаби и, приложив руку козырьком ко лбу, уставился на гребень.

– Совершенно верно. От верхней точки сада можно спуститься по ступенькам к южному концу террасы. А по этой тропе мы придем к саду Афины. Оттуда мы тоже можем пройти к террасе, но если добраться до развилки и свернуть к саду Артемиды, мы пройдем сад Ночи, прежде чем добраться до главной лестницы террасы.

– Ведите, – беспечно улыбнулся Джерард.

Он смотрел вперед; Жаклин воспользовалась моментом, чтобы исподтишка изучить его профиль. Он оживленно расспрашивал ее о садах, через которые они проходили. Настоящий пейзажист: сады интересуют его больше всего ... однако не одни только сады ... Она тоже привлекала его внимание, но, наверное, он хотел, чтобы она успела освоиться. Успокоить ее разгулявшиеся нервы ... неужели понимает, как действует на нее? Нет, ей следует выбросить из головы эти тревожные мысли.

– Сад Афины, богини мудрости, разбит в традиционном стиле. Там в основном растут оливковые деревья, священные для богини.

Она действительно успела изучить здешние сады, потому что с детства донимала расспросами садовников, многие из которых были старше ее отца и помнили обо всех изменениях.

Они добрались до развилки и оказались в причудливом саду Артемиды, где деревья и кусты были подстрижены в виде различных животных, среди которых в основном преобладали львы и тигры, любимые стражи богини.

Солнце уже не грело, а припекало. Становилось все жарче. Девушка замедлила шаг: Миллисент, должно быть, устала. Они с теткой подружились совсем недавно, но Жаклин успела полюбить Миллисент.

Впереди показалась главная лестница на террасу, из белого мрамора, с высокими перилами, точно такими, которые шли вдоль всей террасы. Дорога вела к подножию лестницы, а уж оттуда сворачивала к саду Ночи.

Жаклин думала, что сумеет показать мужчинам, по крайней мере, часть знаменитого сада, но чем ближе они подходили к темно-зеленым зарослям с широкими листьями, все острее чувствовала, как поднимается в ней сопротивление, под конец почти перехватившее горло удушьем. Напрасно она твердила себе, что сейчас день. На ум тотчас же приходил полумрак, царивший в саду независимо от времени суток. Перед глазами стоял широкий пруд с неподвижной водой, в который молчаливо вливался ручей... В воздухе духота и сырость, окутывавшие любого, кто набирался смелости войти в это мрачное царство, слабый, рассеянный свет, едва пробивавшийся сквозь кроны, так что даже в полдень сад напоминал пещеру, и, главное, неестественная тишина и тяжелая, давящая смесь густых ароматов ...

Тяжело переводя дыхание в напрасной попытке вырваться из невидимых клещей, которые с каждым шагом все сильнее сдавливали легкие, Жаклин остановилась у подножия лестницы.

– Прошу меня простить. У меня срочные дела, которыми необходимо заняться до второго завтрака, так что, тетя ... – Она взглянула на Миллисент. – Может, мы войдем в дом?

Подошедшая Миллисент кивнула:

– Наверное, ты права.

Очевидно, долгая прогулка утомила немолодую женщину. Она сложила зонтик.

– Я хочу поговорить с миссис Карпентер.

Втайне обрадованная, Жаклин повернулась к мужчинам:

– Если хотите продолжить прогулку, знайте, что эта тропа ведет через сад Ночи к саду Посейдона. – Она даже умудрилась выдавить слабую улыбку. – Папа, несомненно, уже успел сказать, что вы можете сколько угодно бродить по садам.

Она взглянула на Барнаби, раздумывая, не стоит ли предупредить его насчет опасности, грозившей всякому, кто вздумает приблизиться к Циклопам, но вспомнила слова Джерарда и передумала.

Барнаби, учтиво улыбнувшись, склонился над ее рукой.

– Благодарю за интересную экскурсию. Уверен, что дальше мы вполне сумеем самостоятельно осмотреть остальные сады.

Жаклин улыбнулась в ответ и перевела взгляд на Джерарда, готовая увидеть в его лице нетерпеливое желание отправиться дальше. Но вместо этого обнаружила, что он пристально ее изучает.

Уже знакомое удушье подступило к горлу. Слава Богу, Миллисент догадалась заговорить с ним, и Джерард на мгновение отвлекся. К тому времени, когда его чересчур проницательный взгляд снова обратился к ней, Жаклин уже оправилась, взяла себя в руки и, наклонив голову, слегка улыбнулась:

– Надеюсь, отныне вы не заблудитесь, сэр, и сможете свободно расхаживать по всей долине.

– Разумеется. Если вы уверены, что мы не сможем соблазнить вас продолжать поход и оставить неотложные дела на потом.

Губы Жаклин свело от напряжения.

– Абсолютно уверена. К сожалению ...

Она осеклась, не желая лгать. Миллисент прошла мимо и стала подниматься по ступенькам. Жаклин вовремя напомнила себе, что не обязана ничего объяснять, и поэтому, решительно вскинув голову, взглянула ему в глаза.

– Увидимся за столом, сэр. Тредл позвонит в колокол на террасе, так что вы наверняка услышите.

Его тревожаще-пристальный взгляд на миг задержался на ее лице, но он тут же вежливо поклонился:

– До встречи, мисс Трегоннинг.

Жаклин кивнула, повернулась и последовала за Миллисент, едва сдерживая сотрясавший ее озноб. Поднявшись на террасу, она оглянулась.

Джерард не двинулся с места. Остался там, где стоял, наблюдая за ней ... словно знал, как трудно ей дышать, как натянуты ее нервы ... как колотится сердце.

М снова их взгляды встретились. На какой-то миг оба замерли ...

Потом она отвернулась и ушла в дом.

Глава 4

После второго завтрака в такой же молчаливой обстановке Джерард ушел в мастерскую, а Барнаби решил еще раз прогуляться к Циклопам и побродить по садам. Перед этим они все-таки оказались в саду Ночи, странном, трагическом и чем-то неприятном месте. Атмосфера была именно такой, как во сне Джерарда: не только мрачно-готической, но и несущей зловещие обертоны, особенно ясно ощущаемые в гнетущей неподвижности. Более жизнерадостный сад Посейдона несколько поднял настроение, прежде чем звон колокола призвал их в дом.

Закрыв дверь бывшей детской, Джерард приступил к работе. Сегодня ему предстояло все подготовить к первому сеансу: распаковать коробки, которые лакеи поставили у стены, разложить кисти, краски, палитры, карандаши, альбомы и все остальные мелочи, которые художники обычно возят с собой. И все же думал он совсем о другом.

О Жаклин Трегоннинг.

Воскрешал в памяти все моменты, которые делил с ней, пытался найти смысл в каждом, разгадать истинное значение слов, жестов, взглядов, понять, кто она на самом деле, проникнуть в самую ее суть.

Он с первого взгляда увидел, что перед ним – женщина с характером. Впечатление оказалось верным. Мало того, этот характер был сложным. Куда сложнее, чем он ожидал. Недаром посчитал ее загадкой. Такой она и оставалась для него. Он не получил ни одного ответа. Зато вопросов возникало все больше.

И это поражало его. Он, разумеется, справился бы и со своим удивлением и достойно ответил на вызов, который она представляла, если бы ... если бы не некоторые аспекты их отношений, которых он не предвидел. С которыми пока не знал, что делать.

Несмотря на свой опыт, до этой минуты он ни разу не попадал в подобные ситуации. Даже когда его моделями были несравненные красавицы (взять хотя бы близнецов!), он ни разу не задался вопросом, каковы на вкус их губы.

Он твердил себе, что чувственное притяжение поблекнет, превратится в отстраненное любопытство, как только он лучше узнает Жаклин. Но чем больше времени он проводил в ее обществе, тем неодолимее становилось это притяжение.

Расстегнув тяжелые запоры, он раскрыл футляр на полу и нагнулся, чтобы рассмотреть карандаши, цветные и угольные, аккуратно разложенные внутри. И вновь попытался сосредоточиться на искусстве, на обычных действиях, призванных вернуть прежнюю энергию, направить раздражение в практическое русло, но и на этот раз не преуспел ...

Выбрав два карандаша, Джерард закрыл футляр и подошел к столу, на котором лежали аккуратно сложенные альбомы для эскизов и девственно-белая, чуть шершавая бумага для набросков. Все ждало его впечатлений, первых попыток выразить их в эскизах.

Это зрелище пробудило в нем обычное волнение, желание с головой окунуться в новую работу. Он чувствовал ожидаемый подъем, и все же его не оставляло нечто еще, более притягательное, более сложное, отвлекавшее от привычных забот.

Отложив карандаши, он вздохнул и зажмурился. И живо представил ее глаза: лесной мох, золото, янтарь и бронза ... такими они были в тот момент на берегу. Вспомнил, что ощущал при этом. Как менялись эти ощущения. Понял, что дело не в его реакции на нее, не в самом чувственном притяжении. Не это мешало ему сосредоточиться. Главное – ее реакция на него ... и то, что он при этом испытывал.

Джерард открыл глаза и, моргнув, мрачно нахмурился. Странно ... он не мог припомнить, когда бы еще был поражен, потрясен, заворожен и увлечен реакцией женщины на него. Всякий раз, когда ее пальцы дрожали в его ладони, он хотел схватить, сжать ... не только их, но и ее всю ... а когда ее прелестные глаза загорались, его обуревал порыв коснуться ее, ласкать ... и видеть, как они удивленно и широко раскрываются ...

Джерард тихо выругался. Всякий раз, думая о ней, он испытывал жгучее желание.

За дверью раздался стук ... легкий ... нерешительный. Первой мыслью Джерарда было: «Это не Жаклин». Он раздраженно провел рукой по волосам.

– Войдите.

Может, это и к лучшему. По крайней мере, он отвлечется от назойливых мыслей.

Дверь распахнулась, на пороге стояла Миллисент. Увидев его, она улыбнулась, шагнула вперед и огляделась. Но, похоже, сделала это только из вежливости, считая, что обязана проявить интерес.

– Вижу, вы неплохо устроились, надеюсь, здесь все по вашему вкусу?

«Нет, вожделение к вашей племяннице, сжигающее меня, сводит с ума, не дает покоя... »

– Благодарю. У меня есть все необходимое.

– Ho ...

Миллисент поколебалась. Очевидно, она пришла не просто так, но не слишком торопилась открыть цель своего появления.

Джерард показал на подоконник-скамью под дальним окном в укромном уголке:

– Не соизволите ли сесть?

– О, разумеется. Спасибо, – кивнула Миллисент, проследив за направлением его взгляда.

Джерард учтиво проводил ее к скамье и, захватив по пути стул, уселся напротив, достаточно близко, чтобы видеть глаза Миллисент, но на таком расстоянии, чтобы ее не смутить.

– Итак, что вы желали мне сообщить?

Миллисент, немного помедлив, поморщилась.

– Да ... вы очень проницательны.

Джерард не ответил. Предпочел выждать.

Миллисент вздохнула.

– Это насчет Жаклин ... и причины, по которой она больше не бывает в саду Ночи.

Джерард ободряюще кивнул:

– Я заметил ее колебания сегодня утром.

– Совершенно верно, – выдавила Миллисент, сжимая лежащие на коленях руки. – Это из-за ее матери ... вернее, гибели Мирибель. Она упала с террасы и сломала шею. Ее тело нашли в саду Ночи.

Джерард опешил. Такого он не ожидал. Лицо недоуменно вытянулось.

Миллисент заметила это и расстроенно подалась вперед.

– Простите, вижу, вы не знали. Однако я не была уверена, упоминал ли Маркус о подробностях. Но, разумеется, если вы хотели как можно больше узнать о Жаклин, чтобы написать правдивый портрет, значит, уже заметили что-то неладное и задались вопросом...

Он с трудом заставил себя кивнуть, хотя в эту минуту сознавал отчаянную необходимость поразмыслить.

– Как это случилось? Чем было вызвано падение?

Миллисент нахмурилась и растерянно прикусила губу. У Джерарда создалось впечатление, что он сделал неверный шаг. Но какой именно?

– Все посчитали это несчастным случаем, – осторожно пояснила Миллисент. – Все остальное ... собственно, никто ничего другого не предполагал.

Неизвестно по какой причине она раскраснелась и, к его досаде, поспешно вскочила.

– Теперь вы понимаете, почему Жаклин не может заставить себя зайти в этот сад. Не знаю, сумеет ли она когда-нибудь там появиться. Пожалуйста, не вынуждайте ее.

– Ни в коем случае, – заверил Джерард, тоже поднимаясь.

Миллисент немедленно шагнула к двери.

– А теперь мне пора. Надеюсь, вы помните, что сегодня мы ужинаем у Фритемов? Экипаж будет подан в семь.

– Да, спасибо.

Джерард проводил ее до двери.

Не дожидаясь, пока он повернет ручку, она сама открыла дверь и стала спускаться по узкой лестнице.

– Помните, в семь, – окликнула она, исчезая внизу.

Джерард прислонился к косяку, гадая, почему Миллисент неожиданно решила, будто сказала чересчур много. Что же она выдала, сама того не желая?

Но, по его мнению, она почти ничего не сказала. Ровно столько, чтобы он понял, сколько еще придется выведывать.


– Боже милостивый! Так она погибла, упав с террасы?

– Так, по крайней мере, утверждает Миллисент. Сомневаюсь, что она это придумала.

Джерард улегся на край кровати Барнаби, наблюдая, как приятель рассеянно возится с галстуком. Барнаби опустил подбородок, искусно смяв складки, и искоса взглянул на друга.

– Хочешь сказать, что в связи с ее смертью возникли какие-то вопросы?

– Нет, я попытался было узнать, но ... – Джерард манерно повысил голос, подражая Миллисент: – Все остальное ... собственно, никто ничего другого не предполагал. – И уже обычным тоном добавил: – Все это было произнесено с расширенными глазами и видом, явно свидетельствующим, что, хотя вслух никто ничего не предполагал, на уме у каждого вертелся один и тот же вопрос.

– Тайна! – Глаза Барнаби блеснули.

– Возможно.

Джерард не был так уж убежден, стоит ли наводить Барнаби на след, но ему просто необходимо узнать больше, а его друг – мастер выпытывать чужие секреты.

– Я спросил Комптона, что он слышал. Очевидно, покойную леди Трегоннинг любили все, кто ее знал. Общепринятая версия такова: она перегнулась через перила террасы, чтобы разглядеть что-то в саду Ночи, потеряла равновесие и упала. Трагическая, достойная сожаления случайность, но ничего больше. Нет ни малейшего сомнения в том, что падение стало причиной смерти: шея несчастной была сломана. По крайней мере, слуги твердят именно это.

– Обычно они знают больше хозяев, – пробормотал Барнаби, натягивая фрак.

– Верно, – кивнул Джерард, садясь. – Однако если нет никаких сомнений в причине смерти, что же заставило ее перегнуться через перила? Это обстоятельство – единственное, что может объяснить столь необычную реакцию Миллисент.

Старательно размещая по карманам платок, часы и другую мелочь, Барнаби задумчиво хмыкнул:

– Самоубийство? В таких случаях это первое, что приходит на ум.

Джерард поморщился и встал.

– Вполне вероятно. Миллисент пришла просить меня, чтобы я не заставлял Жаклин идти в сад Ночи, потом вдруг поняла, что чересчур много открыла ... да, должно быть, именно так.

Он направился к дверям; было почти семь вечера. Барнаби поспешно догнал его.

– Но...

Взявшись за ручку двери, Джерард обернулся и посмотрел в глаза друга.

– Мне необходимо знать правду. Какова бы она ни была. Но по вполне очевидным причинам я не могу расспрашивать Жаклин.

Барнаби с ухмылкой хлопнул его по спине.

– Предоставь это мне, посмотрим, что я смогу сегодня узнать. Наверняка среди присутствующих найдутся злые языки, которым не терпится сообщить вновь прибывшим то, что давно уже известно остальным.

Джерард, покачав головой, ступил через порог.

– Только не обставляй все так, словно мы ведем расследование.

– Доверься мне, – объявил Барнаби, закрывая дверь. – Я буду олицетворением скрытности и благоразумия.

Джерард направился к лестнице, ожесточенно споря с собой. И все-таки сдался.

– Есть кое-что еще.

– Да? И что именно?

– Мне необходимо знать, почему Жаклин до сих пор не замужем. Двадцать три года, привлекательна, единственная наследница Трегоннинга. Даже похороненная в этой глуши, она должна иметь поклонников. И где же они? Пока что мы не слышали о таковых. Неужели все дело в смерти матери?

– Интересное наблюдение.

Они добрались до верхней площадки, и Барнаби послал другу жизнерадостно-испытующий взгляд:

– Только скажи мне: значит, ветер дует именно в эту сторону?

– Избавь меня от своих намеков, – фыркнул Джерард, принимаясь спускаться. – Мне необходимо узнать как можно больше. Для портрета.

– Ну, узнать подобные вещи не слишком сложно.

– Только помни: главное осмотрительность и скрытность.

– Как всегда. Мы знакомы много лет.

– Именно поэтому я тебе и напоминаю.


Собственно говоря, Джерард боялся не столько болтливости Барнаби, сколько его энтузиазма. Погрузившись с головой в расследование очередного дела, Барнаби был склонен забывать о таких мелочах, как женская проницательность и правила общепринятой морали.

Окруженный компанией гостей, среди которых была и Жаклин, Джерард одним глазом следил за Барнаби, кравшимся по гостиной Фритемов. Сразу видно, что охотится за информацией. И он ее получит: трудно не довериться человеку с такими ясными глазами, веселой улыбкой и безупречными манерами!

Джерард тоже попытался кое-что разведать, тем более что леди Фритем пригласила немало местных дворян. Оставаясь рядом с Жаклин, он легко мог распознать ее реакцию на прибывающих гостей. Пожимая руки и приветствуя новых знакомых, он исподтишка наблюдал за девушкой. Внешне она держалась уверенно и безмятежно, но при этом оставалась сдержанной и эмоционально замкнутой, словно сторонилась присутствующих, и хотя была прекрасно знакома со всеми, очевидно, считала нужным сохранять дистанцию.

Теперь, узнав об обстоятельствах смерти ее матери, Джерард задался вопросом, уж не создала ли девушка некий внутренний барьер, защиту, сквозь которую не могли проникнуть посторонние, чтобы больно ранить ее. Но зачем им ранить ее? И ранили ли ее эти люди? Если да, то каким образом?

Он стал присматриваться пристальнее, не к Жаклин, а ко всем остальным. Наблюдал, анализировал, словно вдруг почувствовал необходимость держаться настороже.

Кроме лорда и леди Фритем и их детей, здесь присутствовала вся семейка Майлзов: муж, жена, их сын Роджер и обе мисс Майлз, Клара и Роуз. Суровая миссис Элкотт и ее супруг отсутствовали, что было неудивительно. Зато прибыли мистер и миссис Хэнкок с двумя дочерьми, Сесили и Мэри, местный сквайр сэр Хамфри Кертис, вдовец, сопровождавший свою сестру, мисс Амабел Кертис.

Кроме того, на вечере присутствовали лорд Треуоррен, местный землевладелец, с женой и двумя сыновьями, Джайлзом и Седриком, и, разумеется, Митчел Каннингем и Миллисент.

– Мистер Деббингтон, вы просто обязаны высказать свое мнение о садах Хеллбор-Холла, – заявила леди Треуоррен, высоко вскинув голову и близоруко оглядывая компанию. – Миллисент рассказала, что вы сегодня прогулялись по ним. Станете их рисовать?

– В свое время обязательно, что же до моего мнения ... очень сложно высказаться по поводу столь уникального явления. Во всяком случае, это лучший источник вдохновения для любого пейзажиста, который я когда-либо видел.

– Миллисент, дорогая, вы должны упросить Маркуса хотя бы иногда открывать сады для всеобщего обозрения, – не унималась леди Треуоррен. – Какой смысл иметь замечательные сады, если никто их не видит?

Миллисент пробормотала, что совершенно согласна с многоуважаемой леди.

– Уверена, что интерес, который вызовут работы мистера Деббингтона, поможет убедить Маркуса.

Джерард вернул улыбку Миллисент, но, его внимание отвлекла леди Треуоррен и несколько странное выражение ее лица. Она смотрела в ту сторону, ·где ее старший сын Джайлз разговаривал с Жаклин.

До Джерарда доносились обрывки беседы. Джайлз вежливо осведомлялся, не захочет ли Жаклин присоединиться к веселому обществу, решившему прокатиться верхом в Сент-Джаст с утра пораньше.

Джайлз, казавшийся довольно славным малым, радостно улыбнулся, когда Жаклин приняла приглашение. А вот его мать явно заволновалась. Джерард видел нечто подобное раньше, обычно на лицах заботливых маменек, стремящихся защитить дражайших сыночков от очередной охотницы за мужьями. Однако Джайлза трудно было назвать ребенком, и Жаклин – вовсе не охотница за мужьями. Тем не менее, леди Треуоррен немедленно обернулась к молодым людям и Миллисент, словно желая предупредить ее и попросить немедленно прервать всякие отношения между Жаклин и Джайлзом.

Но Миллисент, обсуждавшая с лордом Треуорреном прекрасную погоду, ничего не заметила.

Джерард тоже что-то спрашивал и что-то отвечал, не сводя при этом глаз с леди Треуоррен. И точно: едва представился подходящий случай, как она взяла под руку старшего сына, извинилась и повела его к другой компании. Место Джайлза немедленно занял Роджер Майлз.

– Очень, – кивнул Джерард, отвечая на вопрос о столице. – В конце лета там всегда стоит ужасная жара.

С этими словами он чуть отодвинулся, ища глазами миссис Майлз. Интересно, отреагирует ли и она так же, как леди Треуоррен?

В этот момент в дверях появился дворецкий Фритемов.

– Леди и джентльмены, – произнес он с величественным поклоном. – Ужин подан.

Последовала обычная в таких случаях легкая суматоха. Леди Фритем ловко расставила гостей по парам. Барнаби выпало провожать к столу Клару Майлз, после чего леди Фритем выхватила из толпы Джерарда и, взяв его под руку, повела на другой конец комнаты.

– Миллисент упоминала, что вам следует как можно больше времени проводить с Жаклин, – пробормотала она, – чтобы написать достойный портрет. Но сегодня не время для работы. Я попросила Элинор развлечь вас.

Значит, сегодня ему выпало сидеть рядом с ее дочерью. Джерард согласно улыбнулся и взял руку Элинор, гадая, какие возможности предоставит ему такое соседство.

Когда они вошли в длинную столовую, оказалось, что леди Фритем все устроила как нельзя лучше. Вероятно, вовсе не собираясь угождать ему и, скорее всего, по своим собственным соображениям она посадила его прямо напротив Жаклин.

Джерард облегченно вздохнул. Просто идеально! Значит, он не сможет с ней беседовать, но пока что это и не обязательно. Главное – понаблюдать за леди Треуоррен и миссис Майлз, мамашами молодых джентльменов.

Получилось так, что Жаклин сидела между Роджером Майлзом и Седриком Треуорреном. Все трое казались почти ровесниками, следовательно, по мнению Джерарда, и Роджер и Седрик: были слишком молоды дли Жаклин. Судя по дружеской болтовне, они знали друг друга много лет и находились в приятельских отношениях. Не более того.

Сам Джерард оказался между Элинор и Сесили Хэнкок. Глаза молодых дам возбужденно блестели: обе были готовы из кожи вылезти, чтобы развлечь гостя.

Поэтому он, очаровательно улыбаясь, стал расспрашивать о местных достопримечательностях.

Ужин проходил очень весело. Обе девушки открыто старались завладеть его вниманием, но Джерард продолжал исподтишка наблюдать за леди Треуоррен и миссис Майлз. Дамы сидели друг против друга на дальнем конце стола. Приходилось то и дело оборачиваться к Сесили, чтобы увидеть леди Треуоррен, но благодаря нескрываемо дерзким попыткам девушки завоевать столь блестящего джентльмена это удалось довольно легко скрыть.

Оказалось, что леди Треуоррен куда меньше волнует оживленная беседа младшего сына с Жаклин: вероятно, она знала, что между ними нет ничего серьезного. А вот миссис Майлз... Уже подали десерт, когда Джерард сумел разглядеть мимолетную озабоченность на ее лице. Ту же самую материнскую тревогу, что и у леди Треуоррен.

Миссис Майлз, по-видимому, куда лучше последней умела скрывать свои эмоции, и все же Роджер был ее единственным сыном. Когда он вместе с Жаклин и Седриком смеялся какой-то шутке, она подалась вперед и глянула в их сторону: не осуждающе, но обеспокоенно. Увидела в чем дело, снова отвернулась, промокнула губы салфеткой, слегка нахмурилась ... но тут к ней обратился лорд Фритем, и она что-то ответила.

Джерард немедленно заговорил с Сесили. Как раз вовремя, чтобы увидеть ее самодовольный, злорадный взгляд, брошенный сначала в сторону Элинор, потом – на Жаклин. Наконец Сесили уставилась на него, положительно источая то, что сама считала чувственным обольщением. Похоже, он упустил нечто такое, что следовало бы задавить в самом зародыше.

– Право, не понимаю, – мурлыкала Сесили, наклонившись ближе, – почему так уж необходимо рисовать Жаклин: что ни говори, а всем известно, что у нее совершенно немодные волосы. Но теперь, когда вы приехали сюда, осмелюсь предположить, наверняка станете искать других дам, достойных вашей кисти, чтобы не тратить время зря. – Коснувшись, кончиками пальцев идеально причесанных белокурых локонов, она улыбнулась и кокетливо захлопала ресницами. – Буду очень счастлива позировать вам.

Джерард едва удержался от неуместной откровенности и не высказал, что она принадлежит именно к тому племени девиц, которых он опасался как огня и поэтому ежедневно молил Господа не посылать ему подобных заказов. Вряд ли стоит объяснять, что, если он напишет ее, все дурные черты характера, к которым, несомненно, относились злоба и подлость, проявятся в выражении ее хорошенького личика. Нет-нет, лучше промолчать. Иначе она завизжит, упадет в обморок или обвинит его в чем-то гадком.

И все же благодаря ее довольно громкому шепоту, который – в чем он был совершенно уверен – предназначался для ушей окружающих, все ждали его ответа. Элинор рассерженно сверкнула глазами, Митчел Каннингем, сидевший по другую сторону от Сесили, мучительно покраснел, но жадно прислушивался к каждому слову. Жаклин спокойно обернулась к Роджеру и что-то сказала, вовлекая в разговор и Седрика, и Мэри – спокойную, совершенно непохожую на сестру девушку. Но хотя беседа между ними и завязалась, они, сами того не желая, тоже прислушивались.

Джерард мгновенно понял, что происходит и чего пытается добиться девица. И поэтому мягко улыбнулся Сесили:

– Боюсь, мисс Хэнкок, что художники вроде меня не любят следовать моде.

Тон его был ощутимо холодным, интонации – нескрываемо·снисходительными. Чуть поколебавшись, он довольно громко добавил:

– Мы сами законодатели мод.

С этим он повернулся к Элинор и задал ей какой-то вопрос насчет Сент-Джаста, оставив Сесили бессильно кипеть от злобы.

Несколько минут она молчала. Потом Джерард услышал вежливый вопрос Митчела, обращенный к ней. Сесили что-то тихо ответила.

Джерард неожиданно встретил устремленный на него взгляд Жаклин, благодарный и одновременно озадаченный. Только вот почему? Он понятия не имел. Вскоре леди Фритем поднялась и увела дам из комнаты. Джентльмены пересели поближе к тому месту, где восседал лорд Фритем, перед которым поставили бренди и портвейн. К удивлению Джерарда, Джордан Фритем обогнул стол, чтобы сесть рядом. Оба налили себе портвейна из ходившего по кругу графина.

– Что я слышал о Бентинке, мистер Адер? – обратился лорд Фритем к Барнаби. – Похоже, глупец нажил себе немало хлопот.

Барнаби немедленно пустился в сильно приукрашенный рассказ о недавней и, возможно, последней попытке Сэмюела Бентинка, лорда Мейнуорринга, вступить в законный брак. Джерард, уже дважды слышавший версию Барнаби, погрузился в свои мысли. Впрочем, его друг был таким занимательным рассказчиком, что не мешает послушать историю еще раз.

Однако Джордана Фритема явно что-то беспокоило. Он не находил себе места и наконец, наклонившись к Джерарду, понизил голос:

– Смотрю, старикашка Трегоннинг сделал весьма удачный ход, убедив вас приехать в наш Богом забытый угол, чтобы написать портрет Жаклин.

Джерард удивленно вскинул брови, не понимая, что хочет сказать Джордан. Последнему было уже около тридцати лет, но Джерард отказывался считать его своим ровесником: бесконечное высокомерие, снисходительное отношение к окружающим, неизменно капризное выражение лица явно указывали на незрелость ума и духа.

История Барнаби все продолжалась, и Джерарду стало любопытно, куда клонит Джордан.

– Я вообще редко пишу портреты.

Джордан кивнул, глядя при этом не на Джерарда, а куда-то вдоль стола.

– Понимаю. В действительности вас интересуют сады. Весьма счастливое обстоятельство, что Трегоннинг в качестве приманки смог предложить вам доступ туда.

Джерард слегка нахмурился. На что, черт возьми, намекает Джордан?

– Приманки?

Джордан искоса глянул на него, но тут же принялся изучать бокал с портвейном.

– Что же, ни для кого не секрет, по крайней мере, для тех, кто хорошо знаком с семьей, с какой целью Трегоннинг хочет получить этот портрет.

– А вы и ваши родные хорошо знают Трегоннингов? – спросил Джерард.

– Разумеется, – буркнул Джордан.

– Ваш отец упоминал, что сами вы родом из Суррея.

– Да, как и Мирибель, покойная жена Трегоннинга. Она и моя мать были соседками и лучшими подругами. Потом обе вышли замуж, и Мирибель перебралась сюда. Но через несколько лет она и мама устали от переписки, и, поскольку Трегоннинг не желал покидать Хеллбор-Холл, мама убедила отца купить Тресдейл-Мэнор, и ... вот мы здесь.

Он широким жестом обвел столовую и осушил бокал.

Джерард заметил иронически искривленные губы и неприязненный тон. Интересно, знает ли Джордан, насколько явно его нежелание быть похороненным в деревне, вдали от блестящего общества? Возможно, и знает, только ему все равно.

– Вы пробыли в Хеллборе целый день. Вполне достаточно, чтобы понять, в какой мавзолей он превратился. Мирибель была жизнью этого дома. Они с мамой постоянно устраивали вечеринки и балы, большей частью здесь, но веселья хватало на оба дома: даже Трегоннинг иногда улыбался.

Джордан поставил бокал и потянулся к графину. Он еще не был пьян. Всего лишь навеселе.

Джерард, не отвечая, молча ждал. Как он и надеялся, Джордан продолжил свой рассказ:

– Потом Мирибель умерла. Неожиданно, без всяких причин упала с террасы. С тех пор в округе почти не устраивают вечеринок. – Он снова скривил губы, мрачно оглядел комнату и уже спокойнее добавил: – Конечно, все представили как несчастный случай.

Вот оно!

Джерард застыл, ошеломленный своим открытием. Теперь он понял, зачем Трегоннингу понадобился портрет. Понял, почему Трегоннинг был так убежден, что Джерард – единственный, кто способен этот портрет написать, что не задумался прибегнуть к шантажу. Понял, почему Жаклин считает, будто портрет его кисти – именно то, что требуется ей и отцу. Недаром она столь большое значение придавала необходимости показать, какова она на самом деле ...

Подняв стакан, Джерард глотнул превосходного портвейна лорда Фритема ... и едва ощутил вкус. И все же неожиданный взрыв чувств, столь же внезапное озарение ничуть не отразились на его лице, за что он был крайне благодарен Кинстерам. Не хватало еще выдать себя перед швалью вроде Джордана Фритема!

– Интересно ...

Всякий, кто хоть немного знал его, поостерегся бы, услышав этот ледяной голос. Джордан поднял глаза, явно не понимая, что к чему. Джерард снова выпил и вопросительно поднял бровь.

– Насколько я понял, все присутствующие знают о причине, по которой мне поручено написать портрет мисс Жаклин?

Как он ни старался сдержать рвущийся наружу гнев, ему это не слишком хорошо удалось. Даже Джордан почуял что-то неладное, и встрепенулся было. Но тут же слегка пожал плечами.

– Я же сказал: все, кто хорошо знаком с семьей Трегоннингов.

– Значит, большинство тех, кто сегодня здесь собрался.

– Только не молодежь вроде девушек, Роджера и Седрика.

– Понятно.

Джерард неожиданно уверился, что и в самом деле все понял.

Лорд Фритем выбрал именно этот момент, чтобы отодвинуть стул. Барнаби закончил рассказ: тут же последовали соответствующие замечания и комментарии.

– Весьма забавно, мистер Адер. А теперь нам пора. Думаю, дамы уже заждались, – заметил сияющий лорд Фритем, вставая.

Послышался скрежет стульев о паркет. Джентльмены поднялись. Лорд Фритем принялся отдавать распоряжения дворецкому. Джерард вместе с остальными направился к двери, но при этом намеренно отстал. Барнаби подошел к нему.

Они плелись в хвосте компании. Лорд Фритем остался в столовой, вне всякого сомнения, собираясь догнать остальных. Друзья замедлили шаг.

– Что случилось? – спросил Барнаби.

Джерард метнул на него раздраженный взгляд: Барнаби был одним из немногих, способных заметить его состояние.

– Я только сейчас узнал кое-что неприятное, но это слишком сложно, чтобы объяснить на ходу. А ты? Разнюхал что-то новенькое?

– Не о гибели леди Трегоннинг, а о поклоннике Жаклин.

– У нее есть поклонник?

– Не есть, а был. Сын местного землевладельца, славный парень, прекрасная партия. Очевидно, они симпатизировали друг другу, со дня на день ожидалось объявление о помолвке ... а потом он исчез.

– Исчез?

Джерард уставился на Барнаби. Тот мрачно кивнул:

– Просто взял и исчез. Как-то раз навестил Жаклин, после чего пошел на конюшню, и по сей день его никто не видел.

– Господи Боже! – пробормотал Джерард, глядя перед собой.

– Именно.

Они остановились перед дверью гостиной и оглянулись. И увидели приближавшегося гостеприимного хозяина. Оба поколебались, и Барнаби пробормотал:

– Как странно, что эти два необъяснимых события случились в одном доме, не находишь?

. – Нахожу, – вздохнул Джерард, входя в гостиную.

Он стал искать глазами человека, которого хотел допросить самолично. Но Митчела Каннингема нигде не было видно.

Миссис Хэнкок и мисс Кертис, сидевшие на диване, мгновенно заметили его и окликнули. Джерарду волей-неволей пришлось подойти. Он поболтал с ними, пока сестры Майлз и Мэри Хэнкок развлекали общество игрой на фортепиано и пением. Митчел не появлялся. Время шло, а его все не было. Уставший ждать Джерард пристально оглядел собравшихся и отметил отсутствие Элинор Фритем.

Не прошло и нескольких минут, как шторы в конце комнаты шевельнулись, и вошла Элинор, как всегда неотразимая, с длинными белокурыми волосами, обрамлявшими ангельское личико, и стройной хрупкой фигуркой. Конечно, неземной ее вряд ли назовешь, и все же было в ней нечто не от мира сего. Кроме того, она тоже была не замужем и даже не обручена.

Джерард угрюмо наблюдал, как Элинор приблизилась к Жаклин и взяла ее под руку жестом, говорившим о старой дружбе. Учитывая все его нынешние подозрения, Джерард усомнился в столь явной близости. Жаклин стояла вполоборота к нему, так что ее реакции он не видел.

Джерард снова оглядел комнату и уже собирался отправиться на поиски, когда те же шторы, из-за которых возникла Элинор, снова шевельнулись, и в комнате появился Митчел Каннингем.

Джерард поспешно изменил направление и перехватил Митчела, прежде чем тот успел присоединиться к остальным гостям.

– Можно перемолвиться с вами словечком, Каннингем? – осведомился он и, увидев озадаченное лицо Митчела, добавил: – Это насчет портрета.

Митчел достаточно часто общался с Джерардом, чтобы распознать истинное значение его сухого тона. Недовольно поджав губы, молодой человек кивнул:

– Разумеется.

Джерард свернул к высоким стеклянным дверям, выходившим на террасу.

– Нам придется поискать более уединенное место. Каннингем последовал за ним. Когда они вышли на террасу, Джерард огляделся. Та дверь, через которую прошли Митчел и Элинор, находилась в густой тени деревьев.

Теперь ему стало ясно, почему Джордан Фритем вел себя в отношении сестры как собака на сене, особенно каждый раз, когда Каннингем подходил ближе. Вряд ли ему льстила мысль о простом управляющем в качестве зятя.

Каннингем заметил взгляд, брошенный на дальнюю дверь. Джерард даже не дал себе труда скрыть свои наблюдения; впрочем, честолюбивые надежды молодого человека вряд ли его касались.

– Я обнаружил, – начал он, – что за настойчивыми требованиями лорда Каннингема написать портрет дочери кроется нечто иное, чем обычное восхищение моим искусством.

Каннингем смертельно побледнел. Даже в полумраке было заметно, как он нервничает.

– Э ... видите ли ...

– Вижу, – перебил Джерард, усилием воли держа себя в руках. – Вижу, что вы об этом знаете. У меня один вопрос: почему никто не позаботился сказать мне правду?

Каннингем судорожно сглотнул и вскинул голову.

– Я советовал сказать вам, но лорд Трегоннинг запретил.

– Почему?

– Потому что не был уверен, как вы отреагируете на его доводы. Боялся, что в подобных обстоятельствах вы откажетесь писать портрет. А позже, когда вы приняли заказ ... не хотел влиять на ваше мнение.

Джерард из последних сил старался не выказать захлестнувшей его ярости. Ситуация была более чем возмутительна ... и все же... он не мог повернуться и уйти.

– А мисс Трегоннинг знает, чего ждет ее отец от портрета?

Каннингем даже отшатнулся.

– Полагаю, что нет ... но наверняка сказать не могу. Она не обсуждала это со мной.

– Ясно.

Его трясло от гнева, мысли беспорядочно метались. Есть ли выход из этого положения? Представить только, что Трегоннинг мог питать подобные подозрения в отношении родной дочери! А Жаклин?! Зная о планах отца, так покорно согласилась выполнить его желания?! Немыслимо! Как могла она смириться, признать резонность подобных подозрений?! Как могла спокойно принять известие о том, что он, совершенно чужой человек, имеет право судить ее? Как посмела она ... они ... возложить на него подобное бремя?

Джерард был в бешенстве, но все еще сдерживался. Мрачно уставясь в бледное лицо Каннингема, он кивнул:

– Прекрасно. Поскольку лорд Трегоннинг не желает, чтобы я знал о его намерениях, лучше не сообщать ему о нашем разговоре.

Адамово яблоко Каннингема чуть дернулось.

– Как пожелаете, – кивнул он.

– Предлагаю забыть, что этот разговор вообще имел место. И я ... – он снова подчеркнуто глянул в конец террасы, – я сделаю то же самое.

Каннингем с очередным нервным кивком повернулся и направился в гостиную. Выждав немного, Джерард последовал за ним. Остановился на пороге и отыскал взглядом Жаклин Трегоннинг.

Ему не терпелось вернуться в Хеллбор-Холл.

Глава 5

Званый ужин подходил к концу. Джерард и Барнаби вместе с Миллисент и присмиревшим Митчелом поблагодарили хозяев и покинули Тресдейл-Мэнор, отправившись домой в старомодном экипаже лорда Трегоннинга. Расстояние было невелико: Тресдейл-Мэнор стоял по соседству, но поскольку тяжелую карету тянули только две лошади, дорога заняла почти полчаса.

Джерард сидел рядом с Барнаби и напротив Жаклин. Ее колени, прикрытые тонким шелком, при каждом толчке легонько касались его ног. Но не это лишало ее равновесия, а его неотрывный взгляд. Он понимал, что ей неловко, но сейчас это не имело ровно никакого значения. Джерарду требовались ответы на бесчисленные вопросы, и она знала самые важные.

«Именно то, что нужно мне ... моему отцу ...»

Она знала; он хотел услышать это из ее уст.

Они добрались до дома, вошли в холл и остановились, чтобы пожелать друг другу спокойной ночи. Джерард склонился над рукой Жаклин, сжал, поймал ее взгляд и отступил. Она не знала, что он задумал, но, по крайней мере, теперь будет настороже.

Взгляд, которым она ответила ему, прежде чем подняться наверх вслед за Миллисент, подтвердил это.

Митчел кивнул Джерарду и Барнаби и быстро зашагал по коридору. Приятели последовали примеру дам. Галерея, начинавшаяся от верхней площадки, превратил ась в смешение лунного света и теней. Женщины свернули вправо, Джерард и Барнаби направились налево, к своим комнатам. Джерард вытянул руку, остановив Барнаби, и оглянулся. Убедившись, что Жаклин и Миллисент ушли достаточно далеко, он прошептал:

– Ты что-нибудь узнал о поклоннике?

– Только то, что он исчез года два с половиной назад, когда Жаклин было двадцать лет. И хотя формально объявления о помолвке не делалось, она надела полутраур. Потом, четырнадцать месяцев назад, умерла ее мать, что объясняет отсутствие других поклонников.

– А что ты слышал о гибели ее матери?

– Ничего. Просто не представилось возможности узнать. Нужно подольститься к другим дамам.

– Тут ты прав, – вздохнул Джерард, снова оглядываясь на Жаклин и Миллисент. – Увидимся утром, – бросил он и, развернувшись, бесшумно пошел следом.

– Эй! – шепотом воскликнул Барнаби.

– Завтра, – вполголоса повторил он, продолжая идти. Дошагал до конца коридора и увидел, что там никого нет. Но в самом конце виднелся еще один коридор. Джерард поспешно метнулся туда и осторожно заглянул за угол, в следующее крыло. И увидел, как Жаклин остановилась у одной из дверей, что-то, сказала Миллисент, которая пошла дальше. Жаклин открыла дверь и вошла. Джерард оставался на месте, наблюдая, как темная фигура Миллисент тает во мраке. Наконец она тоже остановилась, открыла дверь и вошла. Джерард выждал, пока замок не щелкнул, и стал красться по коридору. Ненадолго замер у двери комнаты Жаклин, резко, но не слишком громко стукнул дважды, и дверь почти сразу же открылась. На него ошеломленно уставилась молоденькая горничная.

Джерард попытался заглянуть через ее плечо.

– Холли! Кто там? – спросила Жаклин.

Глаза Холли растерянно округлились.

– Э ... это ...

За ее спиной появилась Жаклин. Она успела снять украшения, но еще не распустила волосы. При виде Джерарда она тоже лишилась дара речи.

Джерард не обратил внимания на горничную, зато повелительно поманил Жаклин к себе:

– Мне нужно поговорить с вами.

Его тон не допускал ни малейших возражений: очевидно, он пришел не затем, чтобы предложить тур вальса при лунном свете.

Девушка мгновенно насторожилась, но все же шагнула к двери.

Маленькая горничная поспешно отскочила в сторону. Жаклин оперлась о дверной косяк.

– Вы хотите говорить со мной сейчас?!

– Именно сейчас, – кивнул Джерард и, подавшись вперед, сжал ее пальцы. Она даже не попыталась вырваться. – Подождите здесь. Ваша госпожа скоро вернется, – велел он горничной и потянул Жаклин за собой. Та было приоткрыла рот, но получила в ответ неприкрыто взбешенный взгляд и сочла за лучшее промолчать. Джерард бесцеремонно протащил ее по коридору, сначала в галерею, потом – к боковой лестнице, которая вела прямо на террасу.

Они оказались рядом с гостиной, прямо напротив парадной лестницы, по которой можно было спуститься в сады, к дорожке, вьющейся через сад Ночи. Только сейчас Жаклин попыталась освободиться.

– Нет! Только не туда!

– А что, ваша мать умерла ночью.

– Нет, – помедлив, ответила Жаклин. – Скорее вечером.

– Значит, вы сами не знаете? – нахмурился Джордан.

Жаклин покачала головой:

– Ее нашли, когда только-только стемнело.

На миг ее лицо исказилось болью. Глаза мгновенно потемнели и словно заволоклись дымкой. Джерард коротко кивнул и продолжал неумолимо тащить ее по террасе, прочь от главной лестницы.

Жаклин все поняла и неохотно последовала за ним.

– Куда мы идем?

– Куда-нибудь, в относительно открытое место.

Где их увидит каждый, кому вздумается выглянуть в окно. Где никому не удастся их подслушать. Тогда все приличия будут соблюдены. Они останутся наедине, но не собираются прятаться. И никто не осудит их за тайную беседу среди ночи.

– Сад Афины вполне подойдет.

Английский сад, менее всего подходящий для обольщения. Да и обольщение – последнее, что было у него на уме. Сад Афины – место, где любой намек на мудрость не пройдет даром.

Жаклин, смирившись, последовала за ним через всю террасу, подобрала юбки и поспешно спустилась по ступенькам, ведущим в сад Афины. Одного взгляда, брошенного на нее, когда она уже собиралась протестовать, оказалось вполне достаточно, чтобы убедиться в необходимости во всем угождать похитителю, независимо от того, что взбрело ему в голову. Очевидно, он узнал о гибели ее матери и скоро она поймет, что именно ему удалось пронюхать.

Несмотря на сковавшее ее напряжение, с трудом подавляемый Джерардом гнев, резкие речи, несмотря на силу пальцев, сжимавших ее руку, она не испытывала ни малейшей тревоги, ни малейшего волнения, когда позволяла ему увести ее из комнаты в глубину садов посреди ночи.

Правда, здесь было не так уж темно. Пока они шли по усыпанной гравием дорожке между аккуратно подстриженными кустами и геометрически посаженными оливковыми деревьями, луна заливала все окружающее желтоватым светом.

Скоро они остановились в центре сада, в круге между четырьмя длинными прямоугольниками. Джерард выпустил руку Жаклин и повернул девушку лицом к себе. Его глаза, казавшиеся сейчас совсем черными, вонзились в нее, как два кинжала.

– Вы знаете, почему ваш отец хотел, чтобы я, именно я нарисовал ваш портрет?

– Да, – буркнула она, вскинув подбородок.

– Как вы узнали?

Потому что она и Миллисент затеяли весь этот план, и Миллисент удалось уговорить отца обратиться к Джерарду Деббингтону.

Но она скорее умрет, чем признается. По крайней мере, пока не узнает, почему он так зол.

– Он не говорил мне ... но когда я узнала о вашей репутации, его ... намерения было нетрудно угадать.

– Нетрудно? Только вам? Или другим, интересующимся тайной гибели вашей матери?

Знакомые клещи медленно сжали грудь, она постаралась не обращать на них внимания.

– Полагаю, и другим тоже, хотя я не слишком об этом задумывалась.

– А вот они, несомненно, подумали.

Вполне вероятно ... но он так злобно шипел, что она побоялась отвечать.

После долгого, мрачного молчания он резко бросил:

– Давайте снимем перчатки.

Девушка удивленно подняла брови.

– Будем говорить прямо, – пояснил он. – По неясной мне причине люди подозревают, что вы каким-то образом стоите за смертью леди Трегоннинг, то есть за ее падением с этой террасы.

Он круто развернулся и принялся бродить между клумб.

– Ваш отец, будучи одним из тех, кто считает, будто портретисты обладают способностью видеть истину за красивыми фасадами, заказал мне ваш портрет, свято убежденный, что я сумею разглядеть и показать всему миру вашу вину или невиновность.

Едва сдерживаемый гнев ... нет, ярость пропитывала каждое решительное, размашистое движение, звенела в голосе, в холодных, коротких словах. Повернувшись, он направился обратно и остановился перед ней.

– Я прав?

Жаклин бесстрашно посмотрела ему в глаза, перед тем как кивнуть:

– Абсолютно.

На какое-то мгновение ей показалось, что он сейчас взорвется. Но Джерард отскочил как ошпаренный и воздел глаза к небу, словно взывая к богам, чьи сады их окружали.

– Во имя неба, почему? – завопил он, пронзив ее яростным взглядом. – И почему отец вас заподозрил? Как он мог вас заподозрить? Вы не имеете со всем этим ничего общего.

Жаклин ошеломленно уставилась на него, в полной уверенности, что земля под ногами покачнулась. Пришлось зажмуриться, но, когда она открыла глаза, выражение убежденности на его залитом лунным серебром лице нисколько не изменилось. Жаклин медленно выдохнула: обруч, сжимавший легкие, чуть ее отпустил.

– Откуда вы знаете?

Он знал. Совершенно точно. Вера в нее светилась в его глазах. Он уже видел правду там, где другие не могли ее разглядеть.

Джерард нетерпеливо поморщился. Она сразу поняла, что он действительно в нее верит.

– Я вижу... знаю. Не сомневайтесь: знаю.

Он шагнул ближе, острым как бритва взглядом резанул по ее лицу.

– Я видел много зла ... и смотрел в глаза не одному человеку, олицетворявшему зло. Некоторые люди прекрасно это скрывают, но если провести с ними достаточно времени, они обязательно себя выдадут. От меня невозможно что-то скрыть. – Он немного помедлил, не отводя от нее глаз. – Я внимательно следил за вами, хотя и совсем недолго: меньше двух дней. За это время вы успели испытать множество эмоций, сложных и утонченных чувств, но я не увидел и тени порока. К этому моменту я бы успел понять. Но сейчас вижу нечто совершенно иное.

Его голос неожиданно смягчился. Достаточно для того, чтобы она посмела спросить:

– Что же вы в таком случае видите?

Джерард нахмурился и покачал головой.

– Я не слишком красноречив ... но просто рисую то, что не могу выразить словами.

Жаклин молчала, и Джерард пояснил:

– Мне нужно знать, прежде чем я поговорю с ним, почему ваш отец считает, что вы каким-то образом виновны в гибели матери?

– Но ... о чем вы собираетесь с ним беседовать? – выдавила девушка, сгорая от дурных предчувствий.

Он снова нахмурился и, судя по улыбке, едва сдерживал гнев.

– Потому что не желаю быть ничего не подозревающей пешкой, которую он использует, чтобы судить собственную дочь.

– Нет! – вскрикнула она, вцепившись в его рукав. – Пожалуйста ... вы должны написать портрет! Вы согласились!

Она была вне себя от отчаяния. Джерард резко вырвался и поймал ее руку. Она ощутила крепкое пожатие его пальцев.

Прошло несколько мгновений, наконец, он вздохнул, провел свободной рукой по волосам и пробормотал;

– Не понимаю. Почему бы просто не сказать ему о своей невиновности? Не заставить его поверить вам? В конце концов, он ваш отец.

Сочувствие, неприкрытое и искреннее, звучало в его голосе. Сочувствие к ней. Как давно никто не предлагал ей столь безусловную и полную поддержку, более того – защиту!

Ей хотелось закрыть глаза и наслаждаться всем, что обещал этот низкий голос.

Но Джерард был сбит с толку и хотел понять ... понять, чтобы писать ее портрет.

Оглядевшись, Жаклин заметила скамью у центрального фонтана, сейчас безмолвного и спокойного.

– Пойдемте сядем, я объясню, что случилось, и вы сами увидите, что происходит.

Не выпуская ее руки, Джерард повел девушку к скамейке, дождался, пока она усядется, и сам сел рядом. Подался вперед, опершись локтем о колено, чтобы лучше видеть ее лицо, и стал ждать.

Его близость невероятно ее смущала, но Жаклин, игнорируя постыдную слабость, деликатно откашлялась.

– Отец ... вы должны признать, что он в сложном положении. Он горячо любил мою мать: она воистину была светом его жизни. Когда она умерла, свет погас, и он потерял ... потерял все связи с миром. В этом смысле он зависел от нее, и теперь ему вдвойне труднее смириться с ударом судьбы.

Жаклин чуть помедлила, чтобы собраться с мыслями.

– Мы с матерью прекрасно ладили. В не котором отношении я больше похожа на нее, чем на папу: не чураюсь развлечений, балов и вечеринок. Но мама ими жила. Развлечения были частью ее существования. И я с удовольствием участвовала в них. Но во мне есть многое и от отца – я спокойно могу обходиться без шума и веселья. А вот маму тишина и бездействие сводили с ума.

Легкая улыбка заиграла на ее губах при дорогих сердцу воспоминаниях.

– Она была в восторге, когда Томас Энтуистл стал наносить нам визиты. Он сын сэра Харви Энтуистла, и, полагаю, его можно назвать моим поклонником. Мы собирались обвенчаться, решили объявить о помолвке ... но тут Томас исчез. Мама очень расстроилась. Я, разумеется, тоже. Но потом она посчитала, что мои неосторожные слова могли охладить чувства Томаса и побудить его уехать из страны. Это стало началом ...

Она нахмурилась, опустила глаза и пожала плечами.

– Это стало началом растущего отчуждения. Никакой ссоры, просто она почему-то ко мне охладела. Я так и не поняла, что случилось. Возможно, со временем ... но потом ...

Она судорожно вздохнула, подняла голову и уставилась прямо перед собой.

– В тот день она поздно спустилась к завтраку ... папа уже ушел в кабинет. Входя в столовую, она столкнулась с Митчелом. Потом он уверял, будто она выглядела так, словно не спала всю ночь. Видите ли, моя мать была красавицей, но малейшее недомогание сразу отражалось на ее лице. Я спросила, что случилось, но она поспешно ответила, что все в порядке. Очевидно, хотела, чтобы я не обращала внимания на ее состояние, поэтому я не настаивала. И вдруг она увидела, что на мне амазонка. Помню, как она смотрела на меня ... вернее, на амазонку ... это было так странно! Мама видела ее много раз, сама купила мне этот наряд, но в то утро воззрилась на него с такой брезгливостью ... как на грязную кухонную тряпку. Она спросила, куда я собираюсь, и голос был сдавленным. Я сказала, что еду на прогулку вместе с остальными, и она ... запретила мне выходить из дома.

Я так опешила, что даже рассмеялась, но тут же поняла, что мама не шутит. Спросила почему, но она только качала головой и твердила, что мне нельзя ехать.

Жаклин вздохнула. Мертвящее ощущение, которое всегда преследовало ее при воспоминании о том дне, медленно распространялось по венам.

– Мы поспорили. Нужно сказать, очень горячо. Слуги, разумеется, слышали, и, думаю, Митчел тоже: его контора как раз напротив утренней столовой. Мама все время повторяла, что мне нельзя ехать на прогулку, без всяких доводов и объяснений. В конце концов, она так вышла из себя, что я просто повернулась и оставила ее.

Жаклин надолго замолчала. Джерард, погладив ее по руке, мягко спросил:

– И что было дальше?

– Я поехала кататься.

– А она? Она упала с террасы?

– Нет, – покачала головой Жаклин. – Это случилось позже. Мы с друзьями отправились в Сент-Джаст. Вернулась я только во второй половине дня и сразу поднялась к себе. Несмотря на быструю скачку, я была расстроена. Несчастна и растерянна. Я не знала, что будет дальше. Но не желала, чтобы со мной обращались как с младенцем, отдавали приказания и ожидали немедленного повиновения.

Я бросилась на постель и заснула, а когда проснулась, приняла ванну, оделась к ужину и спустилась вниз. Отец тоже пришел: судя по всему, он ничего не знал о ссоре. Потом появился Митчел, и мы стали ждать маму. – Она беспомощно махнула рукой. – Но так и не дождались. Наконец отец послал за маминой горничной. Та прибежала и сообщила, что мама не пришла переодеваться к ужину. Только выпила чая в гостиной, но когда Тредл пришел за подносом, ее уже не было. Тредл предположил, что она гуляет на террасе или спустилась в сад. Тогда все решили, что она пошла гулять и, вероятно, подвернула ногу. Слуги отправились на поиски и осмотрели каждый сад. Сад Ночи был последним, поскольку он ближе всего к дому, оттуда можно услышать любой крик, и тот, кто находится там, слышит все, что происходит на террасе. Но она к тому времени уже была мертва.

Джерард выпрямился, медленно погладил ее руку, пытаясь осмыслить все сказанное Жаклин.

– Но я так и не понял, почему кто-то способен посчитать, будто вы виновны в смерти матери.

Девушка рассмеялась. Тихо. Невесело. С болью в голосе.

– Можно сказать, это подразумевается само собой. Просто потому, что других подозреваемых не было. И я ... я и не подумала объявить о своей невиновности. Пока не стало слишком поздно. – Она тяжело перевела дыхание. – Сразу после ... когда ее нашли, я была вне себя. Несмотря на странное отчуждение, мы были по-прежнему очень близки. Меня снедала тоска не только из-за ее смерти и ее причин, но из-за ссоры, из-за того, что мы расстались в гневе, а последние слова, которыми обменялись, были слишком ужасны.

Голос девушки дрогнул.

– Я целыми днями плакала. Не помню, что говорила тогда, но знаю одно: люди посчитали мое поведение доказательством вины.

Джерард ощутил, как челюсти судорожно сжимаются. Откровенно и открыто грустить о матери, чтобы потом это использовали против тебя ... Он проглотил едкие слова, вертевшиеся на языке. Она, наконец, разговорилась, сейчас не время прерывать ее исповедь.

Жаклин продолжала тихо, но отчетливо, уставившись на сцепленные руки:

– Мы все были в глубоком трауре. Я не выходила из дома три месяца и не принимала визитеров. И почти ничего не помню о том времени. Только то, что Миллисент приехала на похороны и осталась. Не знаю, что бы я делала без нее. Но, в конце концов, я снова стала вести прежнюю жизнь и только тогда осознала, что обо мне думают люди. Что это я столкнула маму с террасы! Сначала я смеялась, считая это чистым абсурдом. Не могла поверить, что кто-то способен думать подобным образом. Предполагала, что это одна из глупых случайностей, которые возникают и скоро забываются. Только ничего не забылось.

Голос Жаклин креп. Сквозь боль и обиду пробивался гнев, подогревающий желание добиться своей цели и получить портрет.

– Повторяю, к тому времени, как я это поняла, было слишком поздно. Я пыталась потолковать с отцом. Но он отказался обсуждать эту тему. Остальные – Фритемы, миссис Элкотт – вели себя как обычно и ничего не скрывали. Именно миссис Элкотт и дала мне понять, что происходит, и почему все хотят, чтобы гибель мамы отнесли на счет несчастного случая. Они свято верили, что любое расследование укажет на меня как убийцу.

Жаклин снова перевела дыхание и уже спокойнее продолжала:

– Они воображают, будто таким образом защищают меня. Единственные, кто верят в мою невиновность, – это Миллисент, Джордан и Элинор. Правда, те, кто помоложе, ни о чем не подозревают или не имеют собственного мнения ... но все остальные ... мы пытались, но никто не желает даже упоминать о случившемся.

В голосе девушки звенело давно копившееся раздражение; Джерард сжал ее пальцы.

– Значит, пока вы были в глубоком трауре и не выходили из дома, вас судили, признали виновной и затем простили, с тем, чтобы замять инцидент.

– Именно! – Немного подумав, она поправилась: – Нет, не совсем. Соседи знали меня всю жизнь. Они не хотят верить, что я виновна. Но боятся, что так и есть. Поэтому и решили вообще избегать этого вопроса. Не хотят узнать, кто убил маму. Боятся, что преступницей окажусь я. Поэтому и объявили ее гибель несчастным случаем и полны решимости забыть обо всем.

– Но вы этого не хотите.

– Не хочу! – воскликнула она, сама не понимая, почему чувствует, что имеет право быть с ним полностью честной и откровенной. – Гибель мамы не была несчастным случаем. Но пока не смогу убедить их, что это не я толкнула ее вниз, они не станут искать настоящего убийцу.

Она встретилась с ним глазами. И увидела, что он все понимает. Поэтому и продолжала, не отводя взгляда:

– Джордан и Элинор сдались, но мы с Миллисент продолжали думать. Искать способы разубедить людей в моей виновности. Вот и вспомнили о портрете. Если он будет достаточно хорош, чтобы ясно показать мою невиновность ... это единственный способ открыть людям глаза.

– Так, значит, портрет – это ваша идея, – заключил он.

Жаклин покачала головой:

– Наша. У Миллисент ушло несколько месяцев на то, чтобы убедить отца в необходимости получить мой портрет. Она сумела доказать ему, что это своеобразный выход из положения: если он увидит, что я виновна, просто уничтожит его или скроет от посторонних глаз. Даже если портрет найдут, это еще не доказательство. Во всяком случае, не такое, чтобы обвинить кого-то в преступлении. Для него это единственная возможность положить конец своим страданиям. Он любит меня, но маму любил больше и терзается мыслями о том, что я могла ее убить, – хрипло пояснила она, но тут же откашлялась. – Через своих приятелей в городе Миллисент услышала о выставке в Королевской академии искусств и ваших портретах: словно сам Господь ее надоумил. Она назвала ваше имя папе. Ну ... остальное вам известно.

Джерард, наконец, отвел глаза и стал рассматривать стройные ряды олив. Камни фонтана, на которые он опирался, холодили спину, и это помогало ему собраться с мыслями, заново составить мнение о том, что происходит в Хеллбор-Холле.

Все гораздо сложнее, чем он воображал, соглашаясь писать портрет дочери лорда Трегоннинга.

Джерард не сомневался, что все сказанное Жаклин – правда. Он был искренне убежден, что она не умеет лгать. Мало того, ее история объясняла многое из того, что до сих пор было ему непонятно: например, странное, отчужденное поведение Трегоннинга и отношение окружающих к Жаклин. И ее отношение к окружающим.

Все это время он держал ее руку. Прикосновение ее тонких пальцев помогало сосредоточиться и придать мыслям верное направление.

– Но что, по-вашему, произойдет, когда портрет будет написан и выставлен на всеобщее обозрение? Как только люди усомнятся в обстоятельствах смерти вашей матушки ... не посчитают ли они ... – Он запнулся, прежде чем пере фразировать вопрос. – Не могло это быть самоубийством?

Жаклин яростно затрясла головой:

– Нет! Никто из знавших маму не предположил бы ничего подобного. Она так любила жизнь! И с чего бы ей вдруг умирать по собственной воле?

– Вы уверены?

– Абсолютно. Никто даже не задавался этим вопросом. Несмотря на то, что считали виновной меня и одновременно не желали, чтобы это было так. Они схватились бы за любую соломинку. Только не за эту. Пока мы не убедим их ... что это не я ... они не станут искать убийцу мамы. И настоящий преступник останется на свободе.

Он понимал, что хотела сказать Жаклин, и все же для пущей верности уточнил:

– Убийца вашей матери все еще здесь. Он из тех, кого вы хорошо знаете.

Она спокойно смотрела ему в глаза.

– Иначе и быть не может. Вы видели поместье. Согласитесь, не так-то легко проскользнуть сюда незамеченным, особенно если не знаете здешних мест. Кроме того, когда она погибла, во всей округе не было ни цыган, ни подозрительных чужаков.

Джерард снова отвернулся, оглядывая спокойный, молчаливый, призрачно-прекрасный сад, и вдруг ощутив, как напряглись ее пальцы, повернул голову и вопросительно вскинул брови.

– Вы напишете мой портрет, правда?

Как он мог отказать?

Она склонила голову набок, словно боясь услышать «нет».

– Вы сумеете сделать это? Показать всем мою невиновность?

– Конечно, – уверенно кивнул он.

Жаклин перевела дыхание.

– Вы не желаете, чтобы вами манипулировали, и это вполне понятно. И хотя вы не пожелали стать моим невольным судьей, согласитесь ли по моей просьбе сознательно судить меня?

– Если вы искренне хотите этого, тогда соглашусь.

Жаклин улыбнулась.

– Но за определенную цену.

Девушка удивленно уставилась на него, не сразу поняв, что цена не выражается в деньгах.

– Какую именно?

Он сам не знал. Не знал даже, что подтолкнуло его сказать это. Но не собирался брать свои слова обратно.

– Пока еще не уверен.

– В таком случае дадите знать, когда придет время, – спокойно ответила она.

Желание пронзило его. Хотя в тихом голосе звучали чувственные нотки, он не мог понять, намеренно ли она бросает ему вызов или просто со своей обычной прямотой встречает его выпад.

– Ну а до той поры, – бесстрастно продолжала она, – я сделаю все, что вы ни попросите. Расскажу все, что захотите знать. Стану позировать столько часов, сколько потребуется. Лишь бы вы выразили на холсте мою суть, чтобы все поняли: я не убивала мать.

– Договорились, – кивнул он, поднося ее руку к губам.

Коснулся поцелуем костяшек пальцев, уловил легкую дрожь, которую она постаралась подавить, и, продолжая наблюдать за ней, намеренно прижался куда более интимным поцелуем к ладони. И с удовлетворением заметил, как опустились ее ресницы. Ощутил неизбежную реакцию.

Она была воплощением попавшей в беду дамы и попросила его стать ее рыцарем на белом коне. Ее защитником. Поэтому он имел право на ее благосклонность.

Но Джерард еще не решил, чего хочет от нее, и, кроме того, они стояли посреди сада. Поэтому ему пришлось сдержать свои порывы. Поднявшись, он помог Жаклин встать и проводил домой.


– Ад и проклятие! Ну и попали мы в переплет! – воскликнул Барнаби. – Неужели ты способен на такое: изобразить ее невиновность?

– Да, только не спрашивай, каким именно приемом, – бросил Джерард. Он встал раньше приятеля, и сейчас приходилось дожидаться, пока тот оденется. – Это не настолько определенное качество, которое проявляется в отсутствие других, которые скрывают или чернят человека, как, например, злоба и вина. В этом случае, учитывая воздействие убийства на Жаклин, придется выражать все черты ее характера, уравновесив самые различные элементы так, чтобы всем стало ясно, каких качеств в ней нет и никогда не было.

– Того зла, которое побуждает совершить убийство матери?

– Совершенно верно.

Наблюдая, как Барнаби сует в карманы различные мелочи, которые всегда носил с собой, не те, что обычно требуются джентльменам, как, например, носовой платок, часы и кошелек, а карандаш, альбом, бечевку и перочинный нож, Джерард покачал головой и встал.

– В создавшихся обстоятельствах я хотел бы начать портрет прямо сейчас. Чем раньше я схвачу суть дела, пойму, как показать все необходимое, и решу, какие способы для этого требуются, тем лучше для всех.

Тем скорее Жаклин освободится от подозрений. И тем скорее освободится он. Хотя ... так ли уж он стремится к свободе?

Они направились к выходу, но Барнаби неожиданно приостановился и серьезно спросил:

– Значит ... теперь ты обречен писать портрет и благодаря этому начать поиски истинного убийцы?

– Да. Ты же и сам это знаешь. Почему же спрашиваешь?

Они зашагали по коридору. Барнаби долго молчал, прежде чем ответить без тени обычной беспечности:

– Потому что, дорогой мальчик, если такова твоя цель, значит, я действительно понадоблюсь тебе. Нужно же кому-то охранять тебя со спины.

Они добрались до лестницы; шум внизу привлек их внимание. Жаклин, не ведая, что за ней наблюдают, пересекла вестибюль, направляясь к утренней столовой. Они тоже стали спускаться.

– И, разумеется, – продолжал Барнаби, – кто-то должен охранять и прелестную мисс Трегоннинг.

Джерард мгновенно распознал издевку, но, даже понимая, что не должен реагировать, все же услышал собственный голос, слишком решительный для обычной дружеской перепалки:

– Это можешь предоставить мне.

– Я так и думал, – негромко фыркнул Барнаби.

Однако когда они спустились вниз, Барнаби уставился на друга с серьезным видом и сказал:

– Кроме шуток, старина, нам нужно быть настороже. Я еще не узнал ничего существенного, но слышал больше чем достаточно, чтобы убедиться: в этом доме творится нечто очень странное.


Он хотел начать сеансы немедленно, но ...

– Мне ужасно жаль, – смущенно пробормотала Жаклин. – Вчера вечером Джайлз Треуоррен пригласил меня и еще нескольких человек прогуляться верхом до Сент-Джаста. Я обещала встретиться с ним у ворот.

Судя по выражению глаз, она действительно жалела, что приняла предложение Джайлза, тем более что обещала Джерарду сделать все в обмен на согласие писать ее портрет. Поэтому он решительно отказался от намерения закатить истерику, как приличествует творческой натуре, и настоять, чтобы она провела с ним день в прогулках по дому и садам, где сможет запечатлеть ее в первых карандашных набросках. Сколько еще их будет, прежде чем он поймет, что нашел нужный фон, нужную позу и, что важнее всего, необходимое выражение лица для портрета, который намеревался создать ...

В нем так и бурлили энтузиазм и энергия. Преданность задаче была абсолютной. Сейчас он был уверен, что портрет Жаклин намного превзойдет портреты близнецов и станет его лучшей работой. Его пальцы не просто чесались: кончики почти горели от желания поскорее схватить карандаш и бумагу и провести первую линию.

– Надеюсь, вы не возражаете?

Зеленовато-карие глаза отражали неподдельную искренность.

Джерард тихо вздохнул.

– Может быть, вы позволите мне и мистеру Адеру сопровождать вас?

Девушка с облегчением улыбнулась:

– О, это было бы чудесно! Вы еще не видели здешних мест, а Сент-Джаст – ближайший от нас город.

Барнаби тоже обрадовался прогулке, вернее, возможности познакомиться с местными жителями и узнать о здешних тайнах все, что только возможно.

После завтрака все трое встретились на террасе и направились к конюшням.

Жаклин оказалась прекрасной наездницей, по крайней мере, Джерард именно так и посчитал, судя по гнедой кобылке, которая ждала ее у деревянной колоды, на которую обычно вставали дамы, чтобы сесть в седло.

Вскочив на резвого гнедого мерина, выбранного для него конюхом, Джерард натянул поводья. Жаклин тем временем дала лошадке порезвиться, прежде чем усмирить ее твердой рукой.

Как только Барнаби поближе познакомился со своим вороным жеребцом, они поскакали вперед. Жаклин показывала дорогу. Она почти сразу же свернула с подъездной аллеи на заросшую травой тропу между зелеными полями. Джерард успел поймать смеющийся взгляд, брошенный ему через плечо, перед тем как Жаклин коснулась каблуками боков кобылы и полетела вперед. Он инстинктивно, не задумываясь, последовал ее примеру. Барнаби, в первый момент растерявшийся, тоже пришпорил жеребца. Они мчались по рыхлой земле, превращая легкий бриз в буйный, свистевший в ушах и трепавший волосы ветер.

Вот так, неуклонно взбираясь в гору, они выбрались из долины, в которой стоял Хеллбор-Холл. Оказавшись на вершине, Жаклин натянула поводья; кобылка приплясывала, готовая скакать дальше.

Девушка снова оглянулась. Джерард догнал ее и успел остановиться рядом. Барнаби немного запоздал, зато первым обратил внимание на открывавшийся сверху вид.

– Вот это да! – ахнул он.

Джерард повернулся и ничего не сказал, но, увидев его лицо, Жаклин улыбнулась. Он явно лишился дара речи. В этот момент было ясно, что перед ними истинный художник. Способность таланта целиком завладевать им была очевидна. Он не шевелился, завороженный великолепной панорамой, открывавшейся от Каррик-Роудз до Фалмута и морского побережья.

– Да-а-а-а, – протянул Барнаби. – Вот уж не скажешь, что в Корнуолле нет живописных пейзажей.

– Не скажешь, – согласилась Жаклин и принялась расспрашивать о природе его родины. Барнаби уже успел рассказать, что родился и вырос в Суффолке.

– Там все куда обыденнее – множество ветряных мельниц, полей и лугов. Но ничего подобного этому, – пожал плечами Барнаби и, взглянув на все еще безмолвного Джерарда, не сводившего глаз с искрящейся на солнце воды, обратился к Жаклин: – Попробуйте допросить его о ландшафтах его графства: может, хотя бы это снимет чары.

– Я се слышу, – пробормотал Джерард.

– Да, но ничего не видишь. Кроме пейзажа, разумеется, – съязвил Барнаби, показывая вниз, где собралась компания всадников – Они ждут нас?

Жаклин проследила за направлением его взгляда и помахала рукой.

– Да. Это мои друзья.

– Насколько я понял, это начало дороги? – осведомился Джерард, знаком велев ей ехать вперед. – Совершенно верно.

Жаклин вынудила лошадь спускаться вниз шагом.

– Там мы обычно встречаемся. Отсюда, если поехать на юг, можно добраться до Сент-Моуса. А свернув на север, мы скоро окажемся на дороге в Сент-Джаст.

Джерард присмотрелся к молодым людям. Здесь были Джайлз и Седрик Треуоррены, Элинор и Джордан Фритем и сестры Хэнкок, Сесили и Мэри. Джерард заметил удивленный взгляд Жаклин в сторону Сесили. Учитывая его вчерашнее обхождение с Сесили, странно, почему она предпочла приехать. Насколько понял Джерард, она не была членом этой компании.

Но долго удивляться не пришлось. Сесили очень холодно поздоровалась с ним, после чего все свое внимание обратила на Барнаби.

Джерард едва заметно усмехнулся. Если Сесили считает, что он был чересчур груб, когда ставил ее на место, лучше ей не пытаться загнать Барнаби в угол!

Предоставив другу самому о себе заботиться, он стал исподтишка наблюдать за Жаклин. Интересно, как она реагирует на других, а они – на нее?

Он отметил, что она держится чуть в стороне, не высказывая своего мнения, никого не ободряя, не предъявляя требований, но всегда готовая рассмеяться веселой шутке. Так она вела себя всю дорогу до Сент-Джаста, где компания добралась до древней гостиницы «Кувшин и якорь». Оставив там лошадей, молодые люди пешком пошли по вымощенной камнями дорожке, которая вилась вдоль крутого берега, откуда открывались великолепные виды на Каррик-Роудз и дальше, до самого горизонта.

Обычно подобные пейзажи целиком завладевали умом и мыслями Джерарда, но сейчас, как ни странно, возможность идти рядом с Жаклин и острое желание взять ее за руку заставляли забыть обо всем на свете. Он не сводил с нее глаз, каждую минуту ожидая непонятно чего, пока не сообразил, что по какой-то неизвестной самому причине считает, будто остальные мужчины – Джордан, Джайлз и Седрик – представляют некую угрозу для Жаклин.

Она же оставалась спокойной, сдержанной, не столько отчужденной, сколько закрытой невидимым панцирем, как всегда, когда бывала в компании старших. Но в то же время казалась вполне способной отразить любую бесцеремонную атаку. Впрочем, молодые люди и не пытались.

Прислушиваясь к разговору между Жаклин и Элинор, шагавшей рядом с подругой, он заключил, что все они просто друзья и поэтому так непринужденно себя чувствуют. Только Джордан вносил в общий разговор ноту неловкости, и то из-за своего высокомерия. Очевидно, он искренне считал себя выше остальных, и Джерард изо всех сил старался не показать, как его смешит поведение молодого Фритема.

В какой-то момент, когда Джордан в очередной раз покровительственно изрек, что «все, кто имеет хоть какой-то вес в обществе, знают, что самый модный цвет сюртуков – светло-коричневый, – коричневато-рыжий, если быть точным», Жаклин встревоженно уставилась на Джерарда, словно боясь, что тот оскорбится: что ни говори, а на нем был темно-зеленый сюртук.

Он ободряюще кивнул. Она ответила легкой улыбкой, прежде чем отвернуться, и он вдруг почувствовал, что вполне способен пропускать мимо ушей все, что ни вздумается наговорить Джордану.

В середине дня они вернулись в гостиницу, решив пообедать перед обратной дорогой: очевидно, это уже вошло у них в обычай. Джерард оглянулся, чтобы проверить, как там Барнаби, и, к собственному удивлению, не увидел в лице друга признаков обычной досады. Наоборот, Барнаби блистал обаянием и остроумием, а Сесили не скрывала, что очарована новым другом.

Очевидно, Барнаби обнаружил источник информации, куда более интересный, чем пожилые дамы. Джерард ухмыльнулся и нагнал Жаклин.

Они поднялись на крыльцо. Дверь распахнулась, и на пороге появился молодой джентльмен. И замер при виде вновь прибывших. Его взгляд скользнул по мужчинам и остановился на Жаклин.

– Я видел, как вы спускались вниз ... и приказал подать обед в гостиной.

После секундного колебания Жаклин улыбнулась и шагнула вперед.

– Мэтью! Как мило, что вы о нас позаботились. – Подав ему руку, она обернулась. – Мэтью Бризенден – Джерард Деббингтон. Мэтью, отец просил Джерарда написать мой портрет. Мистер Деббингтон, Мэтью – сын здешнего пономаря.

Джентльмены обменялись рукопожатием. Джерард без труда понял причину откровенно неодобрительного взгляда Бризендена. Для некоторых людей художники стояли лишь на несколько ступеней выше, чем балетные танцовщицы или «лица, чье существование достойно сожаления». Однако элегантный костюм и тот факт, что заказ был сделан самим лордом Трегоннингом, явно сбивали с толку молодого Бризендена. Очевидно, бедняга никак не мог сообразить: как обращаться с Джерардом.

Джерард очаровательно улыбнулся и предоставил Бризендену самому решать, как быть дальше.

По крайней мере, таково было его намерение, пока Мэтью не потянулся к руке Жаклин. Джерард ощутил, как она сжалась, но на крыльце было слишком тесно, и девушка не смогла увернуться от жадных пальцев, сомкнувшихся на ее локте.

Джерард успел заметить удивленное лицо Барнаби и быстрый предостерегающий взгляд друга. Но осознал только свою неожиданную реакцию: нахлынувшее напряжение, оглушившее и на мгновение ослепившее. Правда, зрение скоро вернул ось, но размытое по краям и кристально ясное в центре: то явление, которое в обычные дни повергло бы его в панику, но сейчас казалось совершенно естественным ...

Трудно сказать, к чему бы это привело, но его ... их спасло появление двух мужчин, пытавшихся выйти из гостиницы. Они никак не могли протиснуться в дверь, которую загораживал Бризенден. Ему пришлось выпустить Жаклин и отодвинуться, чтобы дать им дорогу.

Джерард потянулся к руке Жаклин и положил ее ладонь на свой рукав ... пальцы Жаклин дрогнули, но тут же, словно успокоившись, она легонько сжала тонкое сукно. Нерешительное прикосновение словно обожгло его.

Незнакомцы с грохотом скатились по ступеням. Бризенден занял прежнее место; Джерард показал ему на дверь:

– Почему бы вам не пойти вперед, Бризенден?

И тут Мэтью заметил, что Жаклин держит Джерарда под руку, и лицо его словно окаменело. Он поднял глаза, но, встретив жесткий взгляд Джерарда, молча наклонил голову и шагнул через порог.

С этой минуты Джерард с помощью Барна6и, который попеременно изображал из себя шута, сыпавшего анекдотами, и ловко рассаживал компанию, направляя беседу в нужное русло, принял бразды правления. Он был сыт по горло вызывающим поведением Бризендена – последнего изгнали на дальний конец стола, откуда он мог только мельком видеть Жаклин, которая заняла место между Джерардом и Джорданом Фритемом.

Джордан, несмотря на почти болезненное самолюбие, не проявлял ни малейшего интереса к Жаклин. Поскольку Барнаби все это время самоотверженно занимал Бризендена, Джерард посчитал, что самое меньшее, что он мог сделать для друга, – спасти его от Джордана.

Обед прошел гладко и достаточно приятно. Беседа была оживленной и касалась не только мелочей сельской жизни, приближающейся церковной ярмарки, рыбалки, ожидаемых балов и вечеринок, но и тех счастливцев, кто был в Лондоне во время сезона и приедет, чтобы сообщить последние новости ...

Все взгляды почти одновременно обратились на Барнаби. Тот улыбнулся и немедленно принялся излагать историю о двух сестрах, намеревавшихся взять общество и его членов штурмом и натиском. Только Джерард знал, насколько приукрашен рассказ, и, весело покачивая головой, восхищался живостью воображения Барнаби.

Наконец молодые люди поднялись из-за стола, предварительно велев хозяину гостиницы отнести расходы на счета отцов семейств.

Оседланные лошади уже ждали, Мэтью маялся поблизости, очевидно, надеясь помочь Жаклин сесть в седло. Надеялся он напрасно. Джерард помог ей спуститься, коротко приказал конюху покрепче держать кобылу под уздцы и, сжав талию девушки, без особых усилий усадил в седло.

Но взгляды их встретились, и ощущение ее тела, гибкого и невыразимо женственного, ударило ему в голову. А когда ее прелестные глаза расширились, словно она испытывала то же самое, он понял, что задыхается. Пришлось усилием воли оторвать руки, отпустить Жаклин и отступить.

– Спасибо.

Она казалась еще более взволнованной, чем он.

Подойдя к своему мерину, он вскочил в седло. К тому времени, когда все уже были готовы тронуться в обратный путь, Джерарду, наконец, удалось расцепить челюсти и втянуть в легкие воздух.

Он даже сумел догнать Жаклин, и они вместе стали взбираться на склон. Жаклин это заметила, но, если не считать мимолетного взгляда, ничем себя не выдала. И ничего не сказала.

Да и что она могла сказать? Ничего такого, чтобы разрядить обстановку. Успокоить его и себя.

Мэтью Бризенден стоял на крыльце гостиницы, подняв руку в прощальном жесте. Несмотря на то, что мысли были заняты женщиной, ехавшей с ним бок о бок, Джерард все же чувствовал мрачный взгляд Бризендена, вонзавшийся кинжалом между лопаток. Сверливший спину до тех пор, пока они не поднялись на вершину гребня, оставив гостиницу далеко позади.

Глава 6

– Надеюсь, вы не придали особого значения поведению Мэтью?

– Бризендена? – Джерард пожал плечами. День уже перевалил за половину, когда они направились к садам. Под мышкой он держал альбом. В кармане лежали три остро заточенных карандаша. – Почему вы спрашиваете?

– О ... да потому что он уделял мне столько внимания, ловил каждый мой взгляд ... только на самом деле это ничего не значит.

– Это действительно так? – удивился Джерард, внимательно взглянув на нее. – По моему мнению, он вел себя чересчур фамильярно, и другие тоже это заметили.

Жаклин прикусила губу.

– Возможно, но он всегда ведет себя так.

– Словно ваш хозяин? Словно имеет на вас права?

– Обычно все не так уж плохо. Кажется, ему взбрело в голову, что его личный долг – защищать меня и охранять от всякого зла.

– Хм ...

Джерард не сказал, что для Бризендена одно его намерение написать портрет Жаклин уже включает в себя понятие «зла».

Добравшись до ступеней, ведущих в сад Афины, Жаклин стала спускаться.

– Вся его семья несколько ... я бы сказала, чересчур ревностна. Во всем, что касается религии, Бога и всего остального. И он – их единственный сын.

Джерард, немного поразмыслив над сказанным, приостановился.

– Как бы там ни было, Бризендену лучше держать свои руки при себе, по крайней мере, когда от него не требуется помощь.

Они без всяких приключений вернулись назад. Джордан и Элинор проводили их до Хеллбор-Холла: Тресдейл-Мэнор лежал чуть дальше, и самая короткая дорога проходила по землям поместья. К облегчению Джерарда, Фритемы не задержались и, оставив их у конюшен, поехали дальше.

Барнаби распрощался у самой террасы. К этому времени Джерард убедился, что освещение в садах идеальное, и объявил, что Жаклин должна ему позировать, по крайней мере, пока свет не померкнет. Жаклин, немного поколебавшись, согласилась, но все же решила сначала переодеться. Он позволил ей, и сейчас; приглядевшись к Жаклин, заметил, что выбранное ею платье прекрасно подходит к этому времени суток: мягкое, светло-зеленое, оттенявшее волосы и глаза. У него была прекрасная память на цвета, нескольких ему одному понятных пометок на полях будет вполне достаточно, чтобы оживить наброски.

Сады расстилались перед ними. Джерард огляделся, чувствуя знакомый прилив энергии, вдохновения, которое приходило с началом новой работы. Он показал на скамью у фонтана, где они сидели прошлой ночью.

– Давайте начнем отсюда.

Жаклин послушно уселась.

– Вам придется объяснить мне, как позировать.

– На этом этапе у меня нет особых требований.

Он сел на другом конце скамьи, лицом к Жаклин.

– Повернитесь ко мне и постарайтесь чувствовать себя непринужденно.

Он положил ногу на ногу и, пристроив альбом на колене, нанес несколько штрихов, чтобы очертить перспективу.

– Ну вот. – Подняв голову, он встретил ее взгляд и улыбнулся с привычным обаянием. – Поговорите со мной.

– О чем? – удивилась она.

– О чем хотите ... расскажите о своем детстве. С той минуты как себя помните.

Высоко поднятые брови постепенно опустились, взгляд стал мечтательным. Джерард терпеливо ждал, не сводя с нее глаз. Она смотрела не на него, да он этого и не ожидал. Как многие люди, вспоминающие о своем прошлом, она смотрела в сторону. Выбор темы не был таким уж случайным, как казалось на первый взгляд: воспоминания о детстве пробуждали многообразные эмоции, обычно отражавшиеся на лицах его моделей.

– Полагаю, – начала она, – что помню себя с того момента, как меня впервые посадили на пони.

– И вам это понравилось?

– О да! Его звали Кобблер. Он и был породы коб, рыжеватый, с черными пятнами. Добрее лошадки не было на свете. Кобблер давно умер, но я до сих пор помню, как он любил яблоки. Кухарка всегда давала мне одно, когда я шла на урок верховой езды.

– Кто вас учил?

– Ричардс. Старший конюх. Он все еще служит у нас.

– И вы всегда гуляли в садах?

– Да. Мы с мамой. Каждый день, даже в дождь.

– В детстве?

– И в юности тоже.

На несколько секунд воцарилось молчание. Она не шевелилась, то ли захваченная воспоминаниями, то ли потому, что знала, как быстро движутся его пальцы, как моментально ему удается запечатлеть выражения, сменявшиеся на ее лице: простой восторг детских радостей вытеснила печаль зрелой женщины.

Наконец Джерард перевернул страницу и, не поднимая глаз, заметил:

– В детстве вам, наверное, было очень одиноко: Фритемы тогда жили в другом месте, верно?

– Да, вы совершенно правы, мне было одиноко. Ни у слуг, ни у арендаторов, которые жили поблизости, не было детей, так что компанию мне составляли сначала няня, а потом гувернантка. С приездом Фритемов началась совершенно новая, волнующая жизнь.

И снова лицо ее просияло счастьем.

– Сколько лет было вам тогда?

– Семь. Элинор было восемь. А Джордану – десять. Наши матери были школьными подругами, поэтому и решили жить рядом. Я сразу приобрела старшего брата и сестру. Конечно, я знала округу, особенно сады, куда лучше, чем они, так что, если так можно выразиться, мы с самого начала были на равных. Позже ... нет, можно считать, что Элинор по-прежнему моя лучшая подруга, а Джордан относится ко мне так же, как к Элинор. Как старший брат.

Его так и подмывало спросить, какого она мнения о Джордане. Но вместо этого он осведомился об их юношеских приключениях. Она охотно описала несколько случаев, сама смеясь над детскими проделками, но, закончив, с некоторой тревогой пробормотала:

– Что-то получается?

Он добавил еще пару штрихов и только тогда поднял голову.

– Все идет лучше некуда. То есть для этого этапа. Продолжайте говорить и позвольте мне получше узнать ваше лицо и привыкнуть к смене выражений.

Завершив последний набросок, он перелистал заполненные страницы, критически оценивая каждую.

– Все последующие дни, – пояснил он, разглядывая эскизы со всех углов, – я буду заниматься тем же самым. Но когда пойму, какие именно выражения мне понадобятся для портрета и какими эмоциями они вызваны, набросков станет меньше, зато они станут значительно более детальными. И так будет продолжаться, пока мне не удастся запечатлеть тот эффект, который я хочу показать на портрете. Пока не сумею выразить то, что необходимо нам обоим.

Жаклин встрепенулась, хотела что-то сказать, но отвела глаза.

– В ваших устах все кажется гораздо легче, чем я думала, по крайней мере для меня.

– Это до поры. Чем больше времени будет занимать работа над каждым ... уже не эскизом, а этюдом, тем дольше вам придется сидеть на одном месте, в одной позе, – с улыбкой пояснил Джерард, захлопнув альбом. – Но ничего страшного. Когда дело дойдет до последних сеансов, когда придется не шевелиться по целому часу, вы уже привыкнете.

Жаклин рассмеялась, ощущая, как грудь сдавило напряжение, которое она отнесла на счет волнения и предвкушения чего-то необыкновенного.

Он поднялся и протянул ей руку.

Она спокойно вложила пальцы в его ладонь и постаралась не вздрогнуть, ощутив пожатие длинных пальцев. Но сердце пропустило удар, а потом забилось снова, уже куда быстрее.

Их взгляды встретились; он не двигался с места.

И Жаклин вдруг увидела, осознала, поняла, что не только она одна чувствует, ощущает происходящее между ними ... Он тоже испытывал нечто подобное. Она видела правду в его выразительном лице, плотно сжатых губах, почти неуловимой вспышке неопределимых эмоций в светящихся карих глазах.

Он помог ей подняться и, поколебавшись, выпустил ее руку.

Жаклин, опустив голову, принялась расправлять юбки, но воспользовалась моментом и украдкой глянула на него сквозь ресницы. И увидела, как неровно вздымается его грудь, словно скованная тем же напряжением.

– Давайте пройдемся, – предложил Джерард, махнув рукой в сторону следующего сада. – Я хочу видеть вас на разном фоне. При разных уровнях освещения.

Они вошли в сад Дианы, но, сделав два наброска, он покачал головой:

– Слишком пятнистая тень! Не годится!

Тогда они перешли в сад Марса, который Джерард полностью одобрил. Он заставил Жаклин сесть у роскошной цветущей клумбы, а сам устроился рядом. И снова задавал вопросы, на которые она послушно отвечала. Судя по долгим периодам молчания, Джерард не столько слушал, сколько наблюдал. Изучал выражение ее лица.

Весьма любопытный способ общения, тем более что Жаклин быстро сообразила: можно говорить все, что угодно, он не отреагирует. Потому что не собирается вступать в диалог. Ему необходимо понять, что испытывает она, чем затрагивают ее выбранные для разговора темы.

Как давно она не высказывалась так свободно, без всяких опасений! И это он, сосредоточившись на ее реакциях, позволил ей разобраться в своих эмоциях и переживаниях.

Наконец Джерард встал и показал в сторону сада Аполлона. Там он усадил ее перед солнечными часами и на этот раз стал рисовать с другого ракурса.

– Раз уж мы здесь, – заметил он, – давайте поговорим о времени.

– В каком смысле? – пробормотала она, прижавшись щекой к высоко поднятым коленям, как потребовал Джерард.

– Как шло время, пока вы жили здесь одна? Что вы тогда чувствовали? Что оно летит мимо и проходит зря?

Жаклин немного подумала.

– Полагаю, именно так и было. Здесь почти нечего делать. Мне двадцать три года, и жизнь, моя настоящая жизнь, должна бы уже начаться, а на самом деле этого не произошло, – вздохнула она и, помедлив, добавила: – А когда Томас исчез и погибла мама, я словно оказалась в чистилище.

– Вам необходимо освободиться. Чтобы двигаться дальше.

– Вы правы, – кивнула она, но тут же вспомнила, что позирует, и повернула голову. – Совершенно правы. С тех пор как умерла мама, время для меня остановилось. Я не могу уехать, не сняв с себя гнусные подозрения: они последуют за мной, куда бы я ни отправилась. Поэтому мне необходимо развеять их, стереть, уничтожить, прежде чем снова начать жить.

Джерард ничего не ответил. Она снова украдкой посмотрела в его сторону. Он продолжал рисовать. В уголках губ играла легкая манящая улыбка.

– Что вас развеселило?

Он поднял голову, встретился с ней глазами. И Жаклин мгновенно осознала некую общность, связь, которую до сих пор она не делила ни с одним человеком.

Джерард снова опустил голову, продолжая рисовать, но улыбка стала еще шире.

– Я подумал, что мне стоит назвать эти рисунки «В ожидании начала жизни».

Жаклин улыбнулась, слегка повернув голову, чтобы он мог видеть эту улыбку.

Джерард поднял глаза, чуть прищурился и насторожился.

– Не шевелитесь, оставайтесь в этой позе.

Он уже успел перевернуть страницу и принялся лихорадочно водить карандашом по бумаге.

Жаклин едва не вскинула брови, но вовремя сдержалась и сделала, как он просил.

Позирование было занятием утомительным, но одновременно странно успокаивающим.

Минут десять они оба молчали, но шум шагов на тропинке заставил обоих обернуться.

Джерард вскочил и захлопнул альбом.

– Спасибо, я успел поймать эту позу.

Он шагнул к тому месту, где она стояла, и, игнорируя их взаимную уязвимость, чрезмерную чувствительность и это странное сердцебиение, поднял ее с места. Сжал руку и обернулся посмотреть, кто нарушил их покой. Это оказался не Барнаби. И не садовник, обладающий такой необычайно уверенной походкой.

– Джордан, – пояснила Жаклин, словно поняв причину его настороженности.

И действительно, перед ними появился Джордан: каштановые волосы по-модному взъерошены, фигуру облегает модный фрак, по мнению Джерарда, даже чересчур модный. Джордан ступил на каменное возвышение, выпрямился и увидел их.

Сразу стало понятно, что он их не искал, и все же на лице не отразилось ни малейшего удивления, – обычная капризная гримаса, но по мере приближения Джордана у Джерарда сложилось впечатление, что его раздражало само их пребывание в саду, а вовсе не тот факт, что они были наедине.

Жаклин попыталась высвободиться, Джерард послушно разжал пальцы.

– Добрый вечер, Джордан.

– Жаклин, – кивнул тот. – Деббингтон. Рад встрече.

Джерард ответил кивком:

– Фритем. Ищете лорда Трегоннинга?

Странно, если это так, поскольку Джордан шел не со стороны дома.

– Нет-нет ... просто хотел прогуляться. Я часто бываю здесь. Нам с Элинор давно разрешили здесь бывать. А вы? – спросил он, показывая на альбом. – Приступили к портрету?

– Совершенно верно.

– Неплохо, неплохо. Чем скорее он будет написан, тем лучше для всех.

Замечание, как тон, так и слова, показалось Джерарду двусмысленным. Он взглянул на Жаклин, но ничего не смог прочесть в ее лице: внутренний барьер уже был па месте. Никаким домыслам Джордана не дозволялось коснуться ее, и все же она утверждала, что именно он был одним из немногих, веривших в ее невиновность.

– Ну что ж, – пробормотал Джордан. Жаклин не давала ему никаких поводов задержаться. Да он, кажется, и не хотел. – Пожалуй, я вас оставлю. Не стоит мешать столь важной работе.

И, снова кивнув обоим, направился в сад, к северной площадке обозрения.

Джерард повернулся в ту сторону, откуда он пришел.

– Как он добрался сюда?

Сдержанность Жаклин растаяла просто на глазах.

– Пешком. Мэнор находится в соседней долине, и, хотя по дороге идти довольно долго, есть путь короче. Стоит перевалить через тот гребень ... – она кивнула на южный гребень, граничивший с садами, – и до бокового входа в Мэнор всего десять минут ходьбы. Есть там тропа, которая ведет через лес к саду Дианы.

– И он часто появляется здесь?

– Собственно говоря, сама не знаю. Сады так велики, что в них можно легко затеряться.

– Хм ...

Джордан прошел сквозь деревянную беседку и исчез в саду Диониса.

Джерард смерил взглядом западный горизонт, отметил, что солнце спустилось совсем низко, и покачал головой:

– Давайте попробуем сад Посейдона. Вода на закате становится совершенно необычным элементом пейзажа.

Как и вчера, он устремил взгляд на то место, где ручей, вытекающий из сада Ночи, оказывался на свету и каскадом падал с пологих каменных ступенек, чтобы влиться в узкий прямоугольный пруд. Похоже, он нашел идеальный фон.

Теперь, когда он знал, чего должен добиться своим портретом, в душе не осталось ни капли сомнения. Он напишет портрет в мастерской, но фон, на котором она будет стоять, останется именно таким.

– Сядьте на берегу пруда, – потребовал он.

У подножия каменных ступенек вода собиралась в канал и далее текла в пруд по желобу.

Жаклин молча направилась к берегу, и Джерард с облегчением отметил, как естественны ее движения. Ни малейшего следа неловкости.

– Вот так? – Она грациозно опустилась на каменную плиту, рядом с желобом.

– Идеально, – улыбнулся он.

Вот оно: золотистый свет заходящего солнца отражался от поверхности пруда и окутывал ее мягкой позолотой. Кожа девушки словно лучилась сиянием, волосы переливались всеми оттенками красного и каштанового. Даже губ коснулась некая загадка, а в глазах ... в глазах таилась мечта.

В душе Джерарда что-то замерло; она смотрела мимо него, на долину, в золотистое сияние. И выражение ее лица ...

Не успев додумать, он стал рисовать. С бешеной скоростью переносил на белую страницу все, что сумел увидеть в это короткое, ослепительное мгновение. И сразу понял, когда должен остановиться, потому что всего одна линия могла все испортить. Перевернул страницу и поднял глаза, держа карандаш наготове.

– Что дальше? – с любопытством поинтересовалась она.

– Оставайтесь на месте.

Дальше ему предстояло зарисовать первый эскиз необходимого фона. Нижний вход в сад Ночи, арка из темно-зеленых листьев и лоз, за которыми прятались темные тени, высилась за спиной девушки, шагах в десяти. Но перспектива в руках художника становилась необходимым инструментом, орудием. На готовом портрете она будет стоять в этой арке: сад Ночи – идеальный символ того, что держит ее в плену. Того, что она так стремится избежать. Плена, из которого ее освободит портрет. Прямоугольный пруд ляжет у ног, отражая свет, падающий на нее, символизируя побег из тьмы на свободу. На солнечный свет.

Идеально.

Сущность сада Ночи возродилась к жизни под его карандашом, воссозданная уверенными движениями пальцев.

Закончив и проверив свою работу, он остался доволен. Более того, тронут: впервые он попытался совместить свои творческие устремления как любителя готических пейзажей и мастера, стремившегося запечатлеть людей и их эмоции. Он не стремился к этому сознательно, но сумел достичь почти недостижимого, и теперь ему не терпелось глубже вникнуть в проблему.

Перевернув очередную страницу, он окликнул девушку:

– Расскажите о своей матери.

– Маме?

Жаклин уже усвоила, что не стоит смотреть на него прямо, и поэтому продолжала оглядывать долину. Немного помолчав, она начала:

– Мама была очень красива ... и довольно тщеславна, зато полна жизни. Она действительно наслаждалась каждым днем и, если просыпалась и впереди ждал пустой день, устраивала пикник или какую-нибудь импровизированную вечеринку. Да, она походила на бабочку, но счастливую, веселую, опьяненную радостью и очень добрую, так что ...

Он позволил ей говорить, но при этом наблюдал и выжидал нужного момента, чтобы спросить:

– А когда она умерла?

Лицо девушки мгновенно изменилось. Он увидел, как печаль вуалью окутала тонкие черты, отсекая счастливые воспоминания. Увидел боль от потери не только дорогого человека, но от потери в более широком смысле: потери невинности, доверия, ощущения безопасности мира, в котором она существовала.

Жаклин не ответила, и все же его пальцы продолжали летать над бумагой.

Она очень долго молчала, прежде чем прошептать:

– Когда она умерла, мы все это потеряли. И это место, и все обитатели дома потеряли источник жизни.

– И любви?

Он не хотел говорить это – слова сами слетели с языка.

После очередной долгой паузы она ответила:

– Нет. Любовь осталась, но теперь она смешана с болью и непониманием.

Он продолжал рисовать, всем существом ощущая, что она смотрит прямо на него. Несколько мгновений лицо ее оставалось бесстрастным. Потом Жаклин спросила:

– Что вы видите?

«Женщину, пойманную в капкан любви окружающих ее людей ... »

Слова звенели в его мозгу, но он молчал. Не хотел открывать, что видит ее насквозь. Пока не время.

– Думаю, – ответил он, захлопнув альбом, – что вы понимали ее лучше, чем она – вас.

Девушка наклонила голову, изучая его, изучая только что сказанное ... и не только слова, но, кажется, и мотивы, побудившие их произнести.

– Вы правы, – со вздохом признала она наконец.

Джерард спокойно смотрел на нее. Втайне он был уверен, что то же самое можно сказать об остальных: ее отце, Митчеле, Джордане, даже Бризендене.

Они считали ее слабой женщиной. Люди такого типа были уверены, что женщины по складу своему менее способны, менее умны, чем они, причем в любой области. Сам Джерард, выросший среди сильных женщин, и не подумал совершить подобной ошибки в суждениях. Жаклин была так же сильна духом, и невзгоды судьбы лишь закалили ее.

На месте убийцы он бы всячески остерегался этой женщины.

Эта внезапно возникшая мысль оледенила его. Подавив внутреннюю дрожь, он принялся просматривать эскизы. Нужно оценить сделанное. Хотя бы наскоро.

Жаклин тем временем наблюдала за ним. На этот раз он рисовал ее стоя, широко расставив ноги и расправив плечи. Спокойная, расслабленная поза. Он словно не чувствовал потребности двигаться, словно все жизненные силы, вся энергия сосредоточились в пальцах и глазах.

Поразительный, необыкновенный человек. И не она одна так считала. Элинор наверняка тоже нашла бы его привлекательным. Но он так стремился командовать, приказывать, быть главным ... хотя ...

Жаклин усмехнулась. Вряд ли он сам сознает это: уж слишком сосредоточен на своих целях. Именно эта необычайная, почти нечеловеческая целеустремленность способна привлечь Элинор. Она непременно захочет вынудить его обратить только на нее все свои стремления завоевывать и побеждать. Нет, вернее, сложить эти стремления к ее ногам.

А она, Жаклин? Чувствует ли она то же самое? Скорее всего, нет. В этом ее отличие от подруги. Элинор будет счастлива применить силу. Для Жаклин же победа будет в его добровольной готовности обрушить на нее всю свою преданность. Преданность, которую она заметила в нем, когда он рисовал ее. Когда рассматривал как свою модель. Не как обычную девушку ...

Но Жаклин тут же пробрала дрожь предчувствия при воспоминании о «цене», которую потребует Джерард, и о своем легкомысленном обещании, данном при свете луны. Обещание заплатить любую цену, какой бы высокой она ни была. Видел ли он тогда в ней только модель? Или ее, Жаклин Трегоннинг? Тогда она предполагала первое, но сейчас осознала, что были моменты, когда он испытывал к ней то же физическое влечение, что и она – к нему ...

А тот страстный поцелуй, горячие губы, прижатые к ее ладони? Неужели только для того, чтобы узнать, как она реагирует на подобные вещи? Неужели он хотел узнать ее только как художник? Что, если он испытывал к ней чисто мужской интерес?

Она вдруг почувствовала, что стоит на краю пропасти, не зная, шагнуть вперед или отступить. Отступить было бы куда безопаснее, а вперед ... Если человек, которого она находила необыкновенным и завораживающим, поманит ее, осмелится ли она?

И снова по ее спине прошел озноб, на этот раз предвкушения. Она позволила себе оглядеть Джерарда, и сердце куда-то покатилось ...

Джерард захлопнул альбом и поднял голову.

– Ваши волосы ...

– Что с моими волосами?

– Они должны лежать иначе. Не могли бы вы распустить их? Я должен решить, как вам больше идет, и отныне вы должны укладывать их так, как я скажу.

Ее волосы были уложены в аккуратный пучок. Жаклин подняла руки и принялась одну за другой вытаскивать шпильки. Убрав последнюю, она тряхнула головой и взбила волосы. Длинные пряди рассыпались по плечам.

Джерард нахмурился.

– Нет, так тоже нехорошо.

Он шагнул вперед, отложил карандаши и альбом и уселся на плиту, лицом к ней.

Ей тут же стало не хватать воздуха. Но она уже привыкла, что его близость неизменно действует на нее подобным образом.

Джерард не отрывал взгляда от ее лица. Потянулся к ее подбородку. Чуть приподнял, зарылся пальцами в непокорную массу волос. Жаклин затаила дыхание. Только бы не покраснеть! Только бы он не заметил, что с ней творится!

Продолжая хмуриться, он собрал ее волосы, перекинул на грудь, покачал головой, явно неудовлетворенный. Скрутил пряди, уложил на макушке и неожиданно застыл.

Потом снова взялся за ее подбородок, стараясь не замечать хрупкости косточек и нежности кожи, повернул лицо сначала налево, потом направо, наклонил под углом, который, как считал, лучше всего подходил для портрета, но при этом продолжал удерживать узел волос на макушке.

Вот оно. Нужный ракурс и поднятые волосы: тяжелый узел, из которого справа выбивается локон ... чтобы подчеркнуть изящный изгиб шеи.

Именно эту линию он хотел запечатлеть. Показать сочетание грации, беззащитности и силы. Молодости и подлинной мудрости, инстинктивной и истинной. Вот она, поза, пронизанная ясностью. Источающая правду.

И снова он обвел глазами линию ее шеи: белоснежная безупречная кожа, слегка окрашенная в золото закатными лучами. И смесь всех оттенков рыжеватого и каштанового в ее волосах. Это нужно запомнить и использовать. А ее глаза ... теперь зеленый потемнел, а золотой стал ярче ... Полные губы, как лепестки розы ... Время остановилось.

И в ее глазах вдруг вспыхнуло любопытство сродни тому, что испытывал он в этот момент.

Каково это будет?

Он опустил голову, приподнял ее лицо и коснулся ее губ своими. Ощутил ее дрожь. И прижался к ним, уже более властно. Маняще. Искушая и соблазняя.

Он хотел впиваться в эти сочные губы, завладеть ими, но это она завладела им, робко ответив, так нерешительно, что казалось, ничего и не было, кроме мимолетного мгновения невинного удовольствия. Но в это мгновение он почувствовал себя пленником. Невольником и рабом ... пока не вернулась реальность. Пока он не осознал, что наделал. Схватил ее в объятия. Сообразил, что сделал шаг, которого пока не собирался делать. Поддался зову не только своих, но и ее желаний. И все же ощущение ее тела в его объятиях, ее губ под его губами ... чувства, вызванные этими ощущениями, на каком-то примитивном уровне убедили его в собственной правоте. Однако будет умнее, если он не станет спешить. Подняв голову, Джерард заглянул в глаза цвета лесного мха и глубоко вздохнул. И очень удивился, обнаружив, что легкие горят от недостатка воздуха.

– Прости ... – начал он, но тут же осекся, поняв, что не сможет лгать под взглядом этих глаз. – Нет, я ни о чем не сожалею, но мне не следовало этого делать.

– Почему? – выдохнула она.

Он пристально уставился на нее: нет, она не кокетничает. И спрашивает со своим обычным чистосердечием. С неприкрытой искренностью, которую он так в ней ценил.

– Потому что теперь мне еще труднее не сделать этого снова.

И это правда. Он увидел в ее глазах досаду, Быстро сменившуюся задумчивостью.

– О, но ведь ...

Он тонул в ее глазах, тонул безнадежно ... Мысленно выругавшись, Джерард поспешно зажмурился.

– Не делайте этого.

– Чего именно…

Он скрипнул зубами. Но не открыл глаз.

– Не смотрите на меня так, словно хотите, чтобы я снова вас поцеловал.

Она не ответила. Секунды шли.

Он как раз спорил с собой, стоит ли открывать глаза, когда до него донесся едва слышный шепот:

– Я не слишком хорошо умею лгать.

Всего шесть слов, и он уничтожен. Та часть разума, которая еще боролась за самообладание, сдалась без боя. Он плывет по воле волн в океане желания, который отразился в ее глазах, когда он все-таки поднял веки.

Жаклин запрокинула голову, чуть поколебалась и легко коснулась его губ.

Больше он не мог противиться недвусмысленному приглашению, которое помешало солнцу утонуть за морем.

Пытаясь сдержать свои порывы, он поцеловал ее, но, не в силах отказать ни себе, ни ей, властно завладел губами, зная, что она этого ждет. Ждет ли? И каковы ее ожидания ... но тут он обвел кончиком языка ее нижнюю губу, она приоткрыла рот, и все мысли вылетели у него из головы.

Жаклин затрепетала, когда его язык проник внутрь, затаила дыхание, когда он сжал ее в объятиях, и отчего-то почувствовала, что теперь она в безопасности. Его руки были стальными обручами, державшими ее как в клетке, но при этом властно, бережно и покровительственно. Его грудь была твердой массивной стеной, за которую никто не мог проникнуть.

Она нерешительно коснулась его ищущего языка своим, легонько погладила·и вдруг поняла, что все делает правильно.

Поэтому расслабилась в его объятиях и стала подражать каждому его движению. По телу разливался жар, обещающий больше ... гораздо больше ... но не сейчас. Позднее. Пока она довольство вал ась тем, что возвращала его ласки. Встав на цыпочки, она легко обвела его лицо, угловатый контур, так отличающийся от ее собственного, чуть поморщилась, уколовшись щетиной.

Его поцелуй становился все крепче, и она, следуя древнему инстинкту, отвечала тем же, с растущей уверенностью целовала его в ответ и наслаждалась реакцией, буквально купалась в восторге и взаимном удовольствии.

На вкус она была словно летнее вино, хмельное и сладкое, крепкое и теплое. Вино, несущее обещание темных, чувственных ночей и обжигающей страсти. И хотя теперь; когда он испил этого вина, следовало бы отстраниться, Джерард медлил. Снова возник вопрос, что она искала в этом поцелуе. Кроме того, теперь он знал, что ее уже целовали до него, хотя не с таким пылом.

И не он один страшился положить конец этой сцене. И это поражало его. Кто кого соблазнял, и насколько это безопасно?

Вопрос придал ему сил действовать. Поэтому он потихоньку отстранился и поднял голову. И дождался, пока она откроет глаза, ошеломленно моргнет и поймет, кто перед ней.

Джерард целовал многих женщин при куда более непристойных обстоятельствах, во время куда более запретных свиданий, но сейчас прославленное обаяние не пришло ему на помощь. На губы не просилась вкрадчивая улыбка, с языка не слетали льстивые слова. Теперь ему хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Отпустить ее? Нет ... невозможно. Несмотря на весь свой опыт, он не мог больше делать вид, что это всего лишь легкая интрижка.

Глядя в эти глаза, великолепное смешение зелени и золота, он мог только обнимать ее и мечтать, мечтать о большем ...

Жаклин видела его колебания, ощущала нерешительность в самих объятиях рук, крепко ее обхвативших. Она предполагала, что так и будет, и тоже понимала ... понимала, что только сейчас испытала нечто важное, то, что хотелось бы продлить ... но мгновение уже ускользало ...

Ее ладони легли на его грудь. Она с трудом растянула губы в подобии улыбки и мягко оттолкнула его. После секундного колебания он опустил руки и отступил.

– Солнце почти зашло.

Она оглянулась на долину, туда, где горящее око светила исчезало за горизонтом. Наконец она вновь взглянула на него.

– Нужно идти домой. Пора переодеваться к ужину.

Джерард кивнул и встал. Взял альбом, сунул карандаши в карман и протянул руку.

Она спокойно вложила пальцы в его ладонь и тоже поднялась. Он тут же отпустил ее. Они дружно повернулись и молча, без единого слова, пошли обратно. И расстались только на террасе, попрощавшись долгим красноречивым взглядом.

Глава 7

Позже, когда на небо вышла луна, Джерард стоял в дверях балкона своей спальни, мрачно глядя на серебряные сады и гадая, что приготовила ему судьба. Куда она ведет его. Ведет отнюдь не за нос, но за другую часть его тела вместе с тем уголком души, о существовании которого он до сих пор не подозревал.

Вряд ли он мог утверждать, будто не знает, что делает. Будто не сознает всей опасности, риска, которому подвергает ее и себя. Он все знал, но это его не остановило. Трудно припомнить, когда он в последний раз вот так же безоглядно поддавался безумным порывам.

Сложив руки на груди, он прислонился к косяку и невидящими глазами уставился на сгустившиеся внизу тени. И в который раз попытался осознать, что именно толкает его на столь непонятные поступки.

Он знал, чего хочет: Жаклин. Хотел ее с той минуты, когда, впервые приехав в Хеллбор-Холл, заметил стоявшую у окна одинокую женщину. Но что побуждает его делать неосторожные шаги? Откуда взялась та потребность, которая растет день ото дня... потребность, вынуждающая сделать ее своей?

Да, здесь, несомненно, присутствовало вожделение, но и не только оно ... Желание совершенно необычного уровня. Он и раньше вожделел дам ... но это другое. На этот раз потребность исходила из самых глубин души, из какой-то примитивной, горячечной области эмоций. Слова, как всегда, не давались ему, и, тем не менее, если бы он нарисовал все, что испытывает в эту минуту, рисунок сиял бы мириадами оттенков красного. Всеми мыслимыми переливами.

Видение стояло перед глазами. Джерард чуть шевельнул мечами и снова прислонился к косяку.

Его реакция на Жаклин, его увлечение ею были только частью проблемы. Другой частью было ее увлечение им. Каждый легкий трепет, каждое инстинктивно женственное ответное движение ощущались Джерардом как удар острой шпорой. Вонзалось, усиливая его осознание происходящего, будоражило похоть и потребность удовлетворить ее.

Никогда раньше он не пребывал в тисках столь первобытного и откровенного желания.

Вот что привело к первому поцелую. А потом ... потом ее любопытство, ее прямота застали его врасплох и увлекли в более глубокие воды.

Безумие. Он знал это с самого начала, но не взял себя в руки, как следовало бы сделать. Хуже того, он ничуть не сомневался, что все случится снова и не закончится одним поцелуем. Если он останется и напишет портрет, который теперь отчаянно стремился написать, примет вызов судьбы, перед которым устоять невозможно, и создаст картину, которую ждали от него Жаклин и ее отец ...

И что же теперь делать? Если он останется и напишет портрет Жаклин, значит, рискует влюбиться в нее.

Неужели страсть, вожделение, желание – все, что входит в понятие любви, – отнимут у него творческие силы? Лишат таланта? Разные ли это вещи? Или дополняют друг друга?

Таковы были вопросы, которых он всячески избегал. Которые, как надеялся, не возникнут по крайней мере еще несколько лет. Но они возникли, и он не знал ответов. И понимал, что есть только один способ их узнать.

И все же, если он последует этим путем и ответ на первый вопрос окажется положительным ... есть опасность потерять все. Отказаться от заказа и немедленно покинуть Хеллбор-Холл – только так он избежит испытания. Сурового испытания. Только так об этих вопросах можно надолго забыть.

Холодная, логическая, призывающая к осторожности часть его разума требовала отъезда как наиболее здравого решения.

А вот художник твердил, что не сделает этого. Ни за что.

Не говоря уже о садах ... никогда он не найдет столь поразительную модель для портрета. Портрета, требовавшего всего его умения и таланта. Уйти, даже не попытавшись достигнуть цели ... уж очень это пахнет святотатством, по крайней мере, для души любого художника.

Мужчина тоже сказал «нет». Ни в коем случае. Жаклин доверяла ему: это было заметно по ее поведению. Недаром она попросила его стать ее защитником. Добровольным судьей. Она нуждалась в нем. Ситуация, в которой оказалась Жаклин, была гибельной. Угрожающей ее жизни. Она и ее отец были правы: только он способен восстановить погубленную репутацию. Только он способен просветить других и освободить Жаклин от той странной паутины, в которой она запуталась.

Джерард еще долго стоял, глядя в ночь. Сумеет ли он продолжать работу? Освободить ее? Принять и смириться с возможностью влюбиться в Жаклин и рисковать таким образом потерять единственное, что он ценил превыше всего: свое творчество?

За спиной в темной комнате часы на каминной полке пробили один раз. Джерард с уничижительной гримасой оттолкнулся от двери и шагнул в комнату. Зря он терзал себя тяжкими мыслями: его решение уже принято. Он здесь. Она тоже здесь. Значит, он остается. Никуда не уедет, особенно теперь, после того как держал ее в своих объятиях, ощутил вкус ее губ.

Жребий брошен. Его судьба решена.

Закрыв дверь балкона, он уже хотел задернуть штору, но случайно уловил какое-то движение в саду. Джерард пригляделся и снова увидел яркую вспышку.

Подзорная труба на треножнике появилась в комнате на следующий день после его приезда благодаря любезности лорда Трегоннинга. Джерард уже успел направить ее на сады. Подойдя к трубе, он поднес ее ближе к окну и поспешно настроил.

По тропе, идущей от рощи, в саду Дианы медленно шла Элинор. Лунный свет, отразившийся от белокурых волос, и дал тот отблеск, который он заметил.

– Час ночи! Какого черта она делает здесь ... – начал он и осекся, заметив, что впереди идет кто-то еще.

Судя по широким плечам, это был какой-то мужчина.

Темнота мешала разобрать, кто это. Элинор шагала за ним, легко ступая по гравию. Еще несколько секунд – и они исчезли из поля зрения.

Джерард отошел от трубы, нисколько не сомневаясь в том, что только сейчас видел. Ночные сады Хеллбор-Холла были идеальным местом для любовного свидания. Богу известно, он сам почувствовал их магию сегодня днем.

Пожав плечами, он задернул штору и предоставил Элинор и ее любовнику наслаждаться тишиной и покоем.


– Ну же, расскажи мне поскорее, какой он? – оживленно щебетала Элинор.

Жаклин, улыбаясь, продолжала идти. Утром, после завтрака, Элинор, как обычно, навестила подругу, чтобы вместе погулять по садам и поболтать. Жаклин думала, что придется отказать ей и посвятить все время Джерарду, но он, заметив ее вопросительный взгляд, извинился и объяснил, что должен посмотреть вчерашние наброски.

Распрощавшись с Элинор, он поднялся наверх, а Жаклин пошла с Элинор.

– Ты сама его видела, – пожала плечами Жаклин. – Разговаривала. Лучше скажи, что ты думаешь о нем.

Элинор притворно застонала.

– Ты прекрасно понимаешь, что я не это имела в виду, но, если хочешь знать, меня застали врасплох и удивили. Должна добавить, приятно удивили. Он совсем не то, чего я ожидала.

Еще бы!

Жаклин шла по тропе, ведущей через сад Дианы в сад Персефоны, к тому месту, где они с Элинор чаще всего сидели и разговаривали.

– Его нельзя назвать спокойным или отчужденным, но в нем столько сдержанной силы, верно? – выдохнула Элинор. – Он наблюдает, следит, замечает, но не реагирует ... и вся эта энергия, и напряжение ... они чувствуются, почти физически ощущаются. Но ты не можешь их коснуться, и они вроде бы тоже не могут коснуться тебя.

Она картинно вздрогнула, взглянув на подругу. Жаклин заметила игравшую на ее губах жадную, откровенно понимающую улыбку.

Элинор поймала ее взгляд, ее глаза засияли.

– Готова прозакладывать мамины жемчуга, он фантастический любовник.

Брови Жаклин сами собой поползли кверху. Элинор имела любовников. Жаклин никогда не знала их имен и даже того, сколько именно их было. Подруга красноречиво описывала свои впечатления, но только с точки зрения чувств, волнения и физических ощущений. Благодаря Элинор она узнала больше, чем следовало бы знать, хотя только в общих словах. До этой минуты.

«Он целовал меня, и я целовала его ... »

Слова готовы были сорваться с языка, но она поспешно сжала губы. Не стоит делиться своей тайной с Элинор, которая, разумеется, придет в полный восторг. Можно представить следующие вопросы подруги: что она при этом испытывала, был ли он нежным или властным, каковы на вкус его губы?

Головокружительное счастье ... он открыл ей глаза ... да, он был властным, но нежным ... мужчина ... на вкус он истинный мужчина.

Таковы были бы ее ответы. Только вот отвечать она не хотела. Случившееся вчера стало неожиданностью для них обоих. Он не играл ее волосами, намереваясь соблазнить поцелуем. В этом она была уверена. А сама Жаклин не знала, что стоит их губам слиться... всего один раз, как в ней вспыхнуло желание испытать поцелуй снова... И была настолько дерзкой, что сама припала к его губам. Так оно и вышло, и она сама еще не была уверена, что чувствует по этому поводу.

Хотя Элинор всегда делилась с ней интимными подробностями своей жизни, Жаклин была более скрытной и не слишком любила откровенничать. Зато хорошо знала Элинор: она не успокоится, пока не вытянет из нее как можно больше сведений.

– Знаешь, позирование пока что оказалось не слишком сложным занятием. Он делал только эскизы, и то очень быстро.

– А ты должна была принять определенную позу? Джордан сказал, что встретил вас вчера в саду, но Деббингтон уже закончил рисовать.

– Не закончил: мы как раз переходили в другой сад в поисках подходящих мест. Дело вовсе не в позах. Главное, сесть так, как он велел, и говорить.

– Говорить? – удивилась Элинор. – О чем?

Жаклин улыбнулась и продолжала идти к их любимой скамье между двумя цветочными клумбами.

– Обо всем. Темы вовсе не важны. Я даже не уверена, что он меня слушает.

– Тогда зачем говорить? – нахмурилась Элинор, садясь.

Жаклин последовала ее примеру.

– Видишь ли, для него имеет значение, о чем я думаю. Ведь не могу же я бездумно молоть языком. Его больше интересует выражение моего лица в такие моменты.

– Вот как! – кивнула Элинор. Несколько минут они сидели молча, после чего она оживилась: – Мистер Адер – такой интересный джентльмен, верно?

Сдержав циничную усмешку, Жаклин с готовностью согласилась.

– Знаешь, он третий сын графа!

Затем последовало длинное, в большинстве своем одностороннее обсуждение характера и личности Барнаби, прерываемое нечастыми сравнениями с Джерардом. Жаклин сразу определила, что Элинор считает Джерарда куда более привлекательным, и это влечение только усиливалось его очевидной недоступностью, полным невниманием к Элинор, которая считала Барнаби легким завоеванием.

– Джерард, возможно, слишком поглощен своим творчеством. Насколько мне известно, художники могут быть ужасно эгоистичными в этом отношении.

Элинор выжидающе молчала.

– По крайней мере, я так считаю, – пробормотала Жаклин.

Но вчера он ничуть не походил на эгоиста. Он был ... каким? Добрым? Определенно великодушным. Должно быть, привык к опытным любовницам. Не то, что она с ее неумелыми поцелуями. Однако он не казался разочарованным. Или это простая вежливость с его стороны?

Жаклин слегка нахмурилась.

– Хм ... – промурлыкала Элинор и довольно потянулась. Глядя в ее поднятое к солнцу лицо, Жаклин снова отметила впечатление, которое произвела на нее подруга сегодня утром. Настоящая сытая кошка, слизавшая сливки и теперь вальяжно потягивающаяся под теплым солнышком.

Жаклин уже видывала такое выражение лица: вчера ночью Элинор была с любовником.

Странные чувства охватили ее: не ревность, потому что как можно ревновать к тому, кого не знаешь ... но, возможно, всему причиной жажда жизни? Элинор всего на год старше ее, и все же Жаклин остро чувствовала, как растет пропасть между ними. До исчезновения Томаса они были куда ближе, хотя Элинор уже тогда имела любовника. Но когда Томас ушел и не вернулся, ее жизнь словно остановилась. Потом умерла мать, и мир окрасился в черные тона.

Да, она была жива, но словно превратилась в ледяную статую: никуда не выезжала, ничему не училась, не испытывала всего того, из чего, по ее мнению, и состояла настоящая жизнь. Она устала влачить унылое существование.

И так будет продолжаться, пока Джерард не закончит портрет. Не вынудит окружающих увидеть правду и начать поиски убийцы ее матери. Отомстить за ее гибель. Только тогда она будет свободна начать все сначала и идти дальше.

Ее вдруг охватило беспокойство. Почему она не находит себе места? Жаклин встала и расправила юбки, чем крайне удивила Элинор.

– Мне нужно вернуться домой. Я обещала Джерарду, что буду свободна всякий раз, когда он назначит сеанс. Должно быть, он уже успел просмотреть эскизы.

Вопреки ожиданиям Жаклин Джерард не искал ее. И не послал никого на ее поиски. Тредл сообщил, что мистер Деббингтон все еще находится в мастерской.

Жаклин сказала Элинор, что Джерард запрещает кому-то еще присутствовать на сеансах и дал ясно понять, что не покажет посторонним предварительные наброски или этюды. Разочарованная, но заинтригованная, Элинор отправилась домой.

Жаклин вернулась к себе, только чтобы обнаружить, что не нужна никому, в особенности самому модному лондонскому художнику.

Раздраженная и злая на себя за то, что так расстраивается по пустякам, она взяла новый роман и уселась в гостиной. И попыталась читать. Когда Тредл сообщил, что второй завтрак готов, она облегченно вздохнула.

Но Джерард за столом не появился. Миллисент, благослови ее Господь, спросила, где мистер Деббингтон, чем избавила Жаклин от необходимости сделать это самой. Тредл уведомил их, что камердинер мистера Деббингтона отнес в мастерскую поднос. Очевидно, хозяин, погруженный в работу, частенько пропускал не только обеды, но и ужины, и в обязанности Комптона входило не дать ему умереть с голоду.

Жаклин никак не могла понять, достойно ли восхищения подобное качество.

Когда в конце завтрака Миллисент спросила, не хочет ли племянница посидеть вместе с ней в гостиной, та покачала головой:

– Пожалуй, я погуляю на террасе.

Она медленно прошла от одного конца до другого, пытаясь ни о чем не думать, особенно о художниках, приберегавших весь свой огонь души для творчества. К сожалению, ничего не получилось. Добравшись до южного конца террасы, она подняла глаза к его балкону, потом скользнула взглядом по широким чердачным окнам старой детской. Ничего.

Жаклин прищурилась, поджала губы, пробормотала совершенно не подобающее леди ругательство и шагнула в ближайшую дверь, рядом с которой оказалась ведущая в мастерскую лестница.


Джерард стоял у окна и смотрел в сад, но не видел ни единого дерева. Он держал в руках лучший из сделанных вчера набросков. Правда, все были хороши, а перспективы казались просто сказочными, но ...

Как идти вперед? И каким должен быть следующий шаг? Он провел весь день, перебирая возможности. Может, настоять, чтобы отныне на сеансах присутствовала Миллисент?

Его творческие инстинкты немедленно восстали. Миллисент будет отвлекать не только его, но и Жаклин. Они должны оставаться наедине, особенно теперь, когда между ними возникла близость. Но эта близость должна оставаться строго духовной. Самое главное – не дать этой духовной близости перерасти в физическую. Возможно, они и стали бы любовниками ... но она невинна, и мудрость диктовала ему держать в узде свои сладострастные порывы.

– Войдите! – крикнул он, услышав стук в дверь и предположив, что это горничная пришла за подносом.

На пороге появилась Жаклин. Увидела Джерарда, спокойно встретила его взгляд и, захлопнув за собой дверь, огляделась.

Она впервые была здесь с тех пор, как детскую переделали под мастерскую, и сейчас с любопытством отметила появление длинного раскладного стола; а также кистей, красок и бумаги, разложенных по всей его длине. На одном конце лежала стопка эскизов. Да и в руке он держал несколько бумажных листочков.

Но тут она отвлеклась, заметив большой мольберт и пустой холст, натянутый на него. На холст была наброшена марля, вероятно, чтобы защитить его от пыли.

Девушка медленно шагнула вперед, словно оценивая открывшуюся перед ней сцену.

– Я хотела спросить, не нужно ли сегодня позировать? – пробормотала она, остановившись у окна.

Он пристально уставился на нее, после чего, не глядя, бросил на стол эскизы, сложил руки на груди и прислонился к оконной раме.

– Нет. Вы хотели узнать, что случилось.

Она настороженно смотрела на него, не зная, что ответить. Джерард вздохнул и провел рукой по волосам – признак нетерпения и расстройства, недаром Вейн так старался отучить его от этого жеста.

– Мы только что познакомились, и все же мне кажется, что я знал вас всю жизнь.

И считал себя обязанным защитить, даже от себя самого.

Жаклин растерянно свела брови.

– И поэтому?.. – поколебавшись, спросила она.

– Поэтому я не уверен, что смогу сделать это.

– Написать портрет?

Он поднял глаза и увидел, что лицо ее исказилось страхом.

– Да ... только не смотрите на меня так.

– Но как же еще? Мне необходимо иметь этот портрет. Вы знаете это и знаете почему.

– Верно, но я также знаю ... – он выразительно ткнул пальцем сначала в нее, потом в себя, – об этом.

Она снова насторожилась.

– О чем именно?

Выведенный из себя, Джерард раздраженно взмахнул рукой.

– О том, что происходит между нами. И не делайте вид, будто ничего не понимаете и не чувствуете.

Девушка долго молчала, прикусив губу. Наконец она прерывисто вздохнула и гордо вскинула подбородок.

– Если вы насчет вчерашнего поцелуя ...

– Только не извиняйтесь!

От возмущения девушка даже подскочила.

Он снова ткнул в нее указательным пальцем.

– Во всем виноват исключительно я.

Жаклин презрительно фыркнула.

– Не представляю, с чего бы это! По-моему, я первая вас поцеловала. И при этом не была ни очарована, ни околдована, что бы вы там ни воображали.

Он плотно сжал губы, чтобы не улыбнуться, и выпрямился.

– Я и не предполагал, что могу кого-то околдовать.

Девушка подозрительно прищурилась.

– Возможно, вы считаете, будто я была так ослеплена вашим обаянием, что сама не знала, что делаю.

– Нет, я так не считаю. Зато уверен, что вообще не должен был вас целовать.

– Это еще почему? – встревожилась она. – Из-за ...

– Нет! – Он неожиданно осознал, какое направление приняли ее мысли, и остановил Жаклин решительным взмахом руки. – Господи, только не из-за того, в чем вас подозревают.

Он снова запустил пальцы в волосы, рассеянно взъерошив аккуратно уложенные локоны, после чего, словно опомнившись, резко опустил руку.

– Это не имеет ничего общего ни с какими подозрениями. – Потому что все дело в нем и в ней. – Потому что ...

Он глянул ей в глаза и завороженно замер, чувствуя, как крепнет связь между ними. Страсть и желание вновь ожили, крошечными молниями проскакивая от него к ней.

– Все из-за этого. Этого, – медленно, отчетливо произнес он. – Того, что возникло между нами.

Она молчала. Молчала и прислушивалась всем своим существом.

Он отступил от окна и неспешно обошел ее.

– Чем больше времени я провожу с вами, – выдохнул он, останавливаясь за ее спиной, так близко, что между ними почти не осталось расстояния, – тем больше хочу целовать вас ... и не только в губы.

Он поднял руки, но не дотронулся до нее. Только очертил воздух в дюйме от ее тела. Ласкающе провел ладонями над ее плечами, над грудью, талией, животом и бедрами ...

– Хочу целовать твои груди, гладить каждый кусочек твоего тела, пробовать на вкус каждый клочок кожи. Хочу владеть тобой полностью и безраздельно ... – Он осекся, судорожно вздохнул, потрясенный собственными словами. – Хочу узнать твою страсть, всю, до конца. И отдать тебе мою.

Желание билось в нем жаркими крыльями. И она, конечно, тоже это ощущает. Страсть окутывала их обоих: почти ощутимый водоворот, увлекающий их в самую глубину бурного океана.

– Я не могу быть рядом и не хотеть тебя ... не хотеть взять тебя, как мужчина берет женщину. Делить с тобой каждый секрет твоего тела и сделать эти секреты и тебя моими и только моими.

Глядя на Жаклин, молчаливо впитывавшую каждое его слово, он усилием воли опустил руки, чтобы не схватить ее в объятия.

Наконец ему удалось прийти в себя. Джерард облегченно вздохнул.

– Я не испугал вас? Богу известно, сам я до смерти испуган.

Она, не отвечая, повернулась к нему лицом.

Ее груди почти касались его торса.

И Джерард потрясенно отметил, что ее взгляд так же прям, честен, открыт ... и решителен.

– Да, я тоже это чувствую. Но боюсь смерти, а не жизни. Боюсь умереть, не испытав, что этот такое – настоящая жизнь. Не испытав ... не испытав того, что вы называете страстью. Особенно страсти и желания.

Жаклин покачала головой, перевела дыхание и добавила:

– Не знаю, что может или не может случиться, что ждет впереди, грозит ли мне опасность и придется ли рисковать. Но мне все равно. Потому что и опасности, и риск означают, что я живу, а не просто существую, как последние несколько лет.

Такая откровенность взывала к его честности. Ее решимость смела все его добрые намерения.

– Вы понимаете, что говорите ... о чем просите?

– Да. – Ее ресницы затрепетали. Но она снова встретила его взгляд. – Вы ведь тоже были чистосердечны со мной.

Не совсем.

– Я ... ничего не могу обещать. Не знаю, во что это выльется. И сколько я смогу дать вам. Я никогда ... – Его губы дернулись, но глаз он не отвел. – Никогда раньше не встречал такую женщину, как вы.

Женщину, которая произвела на него ошеломляющее впечатление. Которая действовала на него, как хмельное зелье. Но он понятия не имел, будут ли они счастливы в браке.

– Я не просила никаких обещаний, – спокойно объявила она. И ему еще больше захотелось защитить ее. – Однако сама я могу его дать. Как только вы захотите положить конец нашим отношениям, отойти на безопасное расстояние, только скажите. И я пойму.

Не успела Жаклин договорить, как он потянулся к ней, прижал к себе, стиснул плечи. Глаза ее широко раскрылись, и все же, когда он опустил голову, она не попыталась отстраниться. Наоборот, потянулась к нему. Их губы встретились.

Теперь дороги назад не было. Ни для него, ни для нее. Бурное течение все-таки утащило их под воду. Страсть разгоралась все сильнее: жаркая волна, мощная и неукротимая, тянула их в самый водоворот.

У него кружилась голова. Все это так отличалось от прежних романов и прежних поцелуев ... и она была совершенно иной, чем его прежние женщины.

Сознание этого потрясло его, словно открылись шлюзы и в освободившееся пространство хлынули чувства, окрасившие страстью каждое ощущение, превратившие ее губы в новую и чарующую страну чудес, а тело – в ослепительно прекрасный ландшафт, который ему не терпится исследовать. Он словно вновь стал зеленым юнцом, впервые познавшим женщину. Медленно. Наслаждаясь каждым шагом, каждым моментом.

Жаклин приоткрыла губы, моля его о поцелуе, и вспыхнула от радости, когда он прильнул к ее рту. И все же оба не спешили. Не было нетерпения, жадной, всепоглощающей страсти. Похоже, настало время изучать и знакомиться.

Однако совсем скоро в его поцелуе прорвался неприукрашенный, неутолимый голод. Она отвечала тем же. Брала все, что он предлагал. Все, в чем нуждалась. Жаклин подняла руки, обвила его шею и затрепетала, когда его руки сжались сильнее, прижимая ее тугие груди к мужской мускулистой груди, округлые бедра к каменно твердым бедрам.

Ни одна часть его тела не была мягкой: сплошные кости и мышцы. Мощный, непривычный – истинный мужчина. Здравый смысл твердил ей, что следует испугаться, ощутить себя беспомощной перед лицом этой мужской силы. И все же, к ее удивлению, оказалось, что она ничуть не боится. Мало того, ее восхищал контраст. Его мужественность только подчеркивала ее женственность, и в ней нарастало предчувствие чего-то необыкновенного.

Он на миг стиснул ее талию, но тут же разжал длинные пальцы и принялся гладить спину. Жар медленно растекался по всему ее существу, особенно когда поцелуй стал еще крепче. Она с готовностью прильнула к нему. Соблазнительная и готовая на все.

Его рука снова обняла ее талию и притянула еще ближе. Другая скользнула по плечу, задержалась у основания шеи и почти незаметно переместилась ниже, искусительно обводя голую кожу над вырезом, прежде чем сомкнуться на груди.

И тут Жаклин окончательно потеряла голову, ощутив нечто вроде удара молнии по и без того натянутым нервам. Он продолжал ласкать упругую плоть и, взвесив на ладони, стал осторожно мять.

Дрожь незамутненного наслаждения охватила ее. Опасаясь, что он не так поймет и посчитает, будто она струсила, Жаклин прижалась еще теснее, запустила пальцы в его волосы и принялась целовать, моля о большем губами и языком.

Он понял и принял ее безмолвное приглашение, целуя ее еще исступленнее, еще интимнее. Язык сплетался с ее языком в каком-то неизвестном доселе ритме, который она быстро усвоила.

Перед закрытыми глазами Жаклин плыли странные фантастические образы, разум быстро тонул в тумане теплого блаженства.

Он продолжал ласкать ее грудь, чуть сжимая сосок, перекатывая между пальцами, пока она не охнула. Пока наслаждение не расцвело пышным цветом и не обдало ее горячей волной, сосредоточившейся между бедрами.

Он оперся спиной об оконную раму и увлек ее за собой. Пальцы продолжали играть с туго сжатым соском. Другая рука провела по ее бедрам, ягодицам, лаская, пощипывая, сжимая ...

Колени Жаклин подогнулись.

Но он удерживал ее. Беспомощную, разгоряченную, истерзанную желанием. Желанием, захлестнувшим ее. Но его руки, губы и язык продолжали разжигать огонь.

Она стиснула его лицо, продолжая целовать с незнакомым доселе пылом ... Но тут за дверью раздались шаги. Кто-то поднимался по лестнице.

Они отскочили друг от друга. Жаклин расслышала тихое ругательство, сообразила, что не она его произнесла, хотя полностью согласилась с Джерардом.

Джерард подхватил Жаклин, поставил перед окном и, отступив, взял со стола альбом и карандаш.

Дверь с шумом распахнулась. На пороге стоял раскрасневшийся, запыхавшийся Барнаби.

Они недоуменно уставились на него. Барнаби растерянно развел руками:

– Простите, но ... дело в том, что мы нашли труп.


– Я гулял по тропе вдоль северного гребня, – на ходу рассказывал он, когда все трое почти бежали по дорожке, рассекавшей огород. – Тропа идет через сад Аида, там целый лес кипарисов. Я заметил оголившийся участок на склоне гребня; похоже, часть земли обрушилась, и на этом месте что-то лежало. Я различил какую-то странную груду тряпок. Поднялся повыше и присмотрелся ...

Ненасытное любопытство. Основная черта Барнаби.

Барнаби оглянулся. Жаклин с мрачной решимостью встретила его встревоженный взгляд. – И кто это был?

Барнаби пожал плечами и отвернулся.

– Трудно сказать. Тело пролежало там ... довольно долго.

Желудок свело судорогой, но она стиснула зубы. Они недолго, но яростно поспорили в мастерской, когда Барнаби попытался оставить ее в доме. Джерард соглашался с ним, но, как истинный мудрец, не высказал своих соображений вслух; мало того, взял ее за руку и позволил идти с ними. Но все это крайне ему не нравилось.

Жаклин упрямо вскинула подбородок. Это ее дом, и если в саду лежат незахороненные мертвецы, она сама должна узнать обо всем.

Сердце неприятно билось, подступив почти к самому горлу; голова слегка кружилась. Тяжелые облака накрыли небо, превратив солнечное мирное утро в мрачный, гнетущий день. Вдалеке уже слышались раскаты грома, и на горизонте сверкали огненные стрелы молний.

Когда они покинули деревянную беседку и зашагали через виноградники сада Диониса, она вдруг обрадовалась, что длинные пальцы Джерарда сжимают ее локоть, не давая упасть.

Перед тем как их найти, Барнаби предупредил Тредла и отца Жаклин, так что, когда они вошли в сад Аида, впереди уже слышались голоса. У обрушившегося карниза стояла группа мужчин, среди которых были лорд Трегоннинг, Тредл, старший садовник Уилкокс с двумя помощниками, вооруженными лопатами, и старший конюх Ричардс.

Девушка остановилась на тропинке. Барнаби стал подниматься наверх. Джерард взглянул на Жаклин и предпочел остаться рядом.

Отец поговорил с Барнаби, повернулся и увидел дочь. Барнаби, по-видимому, что-то предложил. Отец, поколебавшись, кивнул и стал осторожно спускаться вниз. Тредл шагал рядом, готовый в любую минуту подхватить его под руку. Барнаби шел следом.

Добравшись до тропинки, бледный, тяжело дышавший лорд Трегоннинг одернул сюртук и тяжело оперся на трость.

– Прости, дорогая. Но это чудовищное зрелище ...

Жаклин вцепилась в его плечо.

– Кто это?

Отец печально покачал головой.

– Мы пока что не уверены, – вздохнул он и, подняв правую руку, разжал кулак. – Мистер Адер спрашивал, не узнаешь ли ты это?

На ладони отца лежали карманные часы.

Жаклин долго молчала: не хватало воздуха, и слишком сильно колотилось сердце. Потом протянула руку: не для того, чтобы взять часы. Для того, чтобы счистить грязь с гравировки на закрытой крышке. Жаклин наклонилась ниже, всмотрелась ...

– Это часы Томаса.

Гулкий рев ударил в уши, и перед глазами все потемнело.

Глава 8

Она не знала, сколько пробыла без сознания. А когда пришла в себя, оказалось, что лежит в гостиной на диване. Стоявшие рядом Миллисент, Джерард и Барнаби о чем-то тихо переговаривались.

Заметив, что Жаклин пытается встать, Миллисент тут же ринулась к ней.

– Тебе следует еще немного полежать, дорогая. Ты была в глубоком обмороке, когда мистер Деббингтон принес тебя сюда.

Жаклин, с трудом повернув голову, взглянула на Джерарда.

– Спасибо.

Лицо его оставалось каменным.

– Если хотите поблагодарить меня, не вставайте.

Миллисент, пораженная его тоном, растерянно моргнула.

– Э ... может, принести воды, дорогая?

– Лучше чая.

– Да, разумеется, – кивнула Миллисент, поспешив к сонетке.

Под неотступным взглядом Джерарда Жаклин опустилась на подушки.

– Мистер Адер, что происходит?

Барнаби оглянулся на Джерарда и шагнул ближе.

– Ваш отец послал письмо местному судье. Тем временем Уилкокс и Ричардс руководят ... э ... э ... эксгумацией.

Ледяной озноб прошел по спине.

– Возможно ли узнать ... может кто-то сказать, когда он был убит? Или каким образом? Его застрелили?

Барнаби снова уставился на Джерарда. Тот вздохнул и; жестом показав другу на ближайшее кресло, устроился на другом конце дивана.

– Раз уж она так решительно настроена, может, лучше обсудить это здесь и сейчас?

Вернувшаяся Миллисент тоже опустилась на кресло и сказала:

– Не вижу причин делать вид, будто в саду не найден мертвец и что это не тот бедный мальчик, Томас Энтуистл. Уверена, что Жаклин будет спокойнее, если мы подойдем к этому вопросу как здравомыслящие люди.

– Совершенно верно, – кивнула Жаклин. Благодарение Господу за здравомыслящую тетку!

Она снова взглянула на Барнаби: похоже, он единственный, кто знал все.

– Известно, когда он ... Томас ... умер?

– Только то, что это было давно, – поморщился Барнаби. – Не меньше года, а возможно, и больше. Когда его видели в последний раз?

Девушка задумалась, мысленно считая месяцы:

– Два года и четыре месяца назад.

– В таком случае, вероятнее всего, он был убит в тот день. Он как раз был здесь, не так ли?

Ее снова передернуло от озноба.

– Да. Он был со мной. Я была последней, с кем он говорил ... совсем как в случае с мамой.

Барнаби нахмурился.

– Однако это вряд ли означает, что вы его убили, – уверенно заявил он, пожав плечами.

Джерард и Жаклин удивленно воззрились на него.

Барнаби помрачнел еще больше.

– А в чем дело?

– Пока что ни в чем, – заверил Джерард. – А что ты еще выяснил?

– Видите ли, Томаса убили булыжником. Большим булыжником. – Он даже развел руки, чтобы показать, каких именно размеров был булыжник. Около двенадцати квадратных дюймов. – Примерно вот таким. Кто-то поднял его с земли и разбил бедняге затылок.

Жаклин поежилась. Но Томас мертв, погиб давным-давно, а ей необходимо знать правду сейчас.

– Я провожала его по тропе, которая ведет к конюшням. Мы расстались в саду Геркулеса. Почему ... почему он оказался в саду Аида? Это довольно далеко от конюшен.

– Совершенно верно. – Барнаби постучал по ручке кресла. – Итак, вы простились в саду Геркулеса, то есть не доходя до перекрестка тропинок, одна из которых ведет вдоль северного гребня через сады Геркулеса, Деметры, Диониса и Аида.

– Это так, – согласилась девушка. – Я не собиралась спускаться с террасы, но все же прошлась с Томасом до границ сада.

– Раз так, кто-то неизвестный мог встретить Томаса в гуще сада без вашего ведома.

– Что же, это вполне вероятно, – вздохнула девушка. – А вы услышали бы голоса, заговори он с кем-то?

– Нет, если речь идет о той тропинке, которую вы имеете в виду: к тому времени как он до нее добрался, я уже была на террасе и не узнала бы, что он с кем-то встречается, разве что Томас вскрикнул бы, да и то неизвестно, донесся бы его голос до дома: ветер обычно дует в другом направлении.

– Сомневаюсь, что он успел крикнуть.

– Почему ты так считаешь? – оживился Джерард.

– Потому что ... видите ли, Томас был довольно высок, не так ли?

Жаклин кивнула:

– Примерно такого роста, как Джерард, только стройнее.

– Судя по тому, что удар нанесен сзади, убийца стоял у него за спиной и, скорее всего, был выше его ростом. Думаю, Томас не подпустил бы к себе незнакомого мужчину. Значит, он был знаком с убийцей.

Джерард увидел, как от лица Жаклин отлила краска.

– Так это был мужчина? Не женщина?!

– Женщина? – изумился Барнаби и, немного подумав, решительно покачал головой: – Ни в коем случае! Тот, кто орудовал этим булыжником, должен обладать немалой силой. Большинству женщин трудно просто удержать камень таких размеров. И поскольку Томас был высок, даже стоя над ним, на самой крутой части тропы, пришлось бы поднять камень на вытянутых руках, чтобы с такой силой опустить его на голову ничего не подозревавшей жертвы. Поймите, он был убит одним ударом!

Тихий, потрясенный стон сорвался с губ Миллисент.

Барнаби, покраснев, обернулся к ней:

– Прошу прощения. Но, так или иначе, это не могла быть женщина, во всяком случае, обычная. Такое по плечу разве только великанше, но если в округе таковой нет, значит ...

Барнаби не договорил, ограничившись извиняющейся улыбкой и явно пытаясь смягчить напряжение момента.

– Хочешь сказать, – вмешался Джерард, – что Томас был убит мужчиной и почти наверняка знакомым.

Барнаби кивнул:

– Это кажется вполне разумным заключением.

Двери гостиной распахнулись. Барнаби и Джерард поднялись при виде лорда Трегоннинга и пожилого джентльмена, с которым они ранее не встречались. Жаклин села и опустила ноги на пол. Джерард подал ей руку и помог подняться. Ему не нравились бледность и напряжение, сковавшее девушку, поэтому он положил ее руку себе на рукав и накрыл ладонью. Миллисент тоже встала и шагнула к племяннице.

Джентльмен поклонился женщинам. Те почтительно присели.

Лорд Трегоннинг показал на Барнаби и Джерарда:

– Это мистер Адер, который нашел тело, и мистер Деббингтон, еще один мой гость. Сэр Годфри Маркс. Наш судья.

Барнаби и Джерард обменялись тихими приветствиями и рукопожатиями с сэром Годфри.

– Простите, что беспокою вас, дорогая, – обратился сэр Годфри к Жаклин, – но ваш отец показал мне эти часы, которые были найдены на трупе. Уверены, что они принадлежали Томасу?

И без того бледное лицо Жаклин стало белее снега. Коротко глянув на протянутые ей часы, она опустила голову.

– Совершенно уверена. Сэр Харви и леди Энтуистл, несомненно, их узнают.

Сэр Годфри помедлил, пристально глядя на девушку, и снова положил часы в карман.

– Жаль, что это было так давно, но прошу, освежите мою память: вы проводили его до конюшен и расстались там?

– Нет! – отрезала Жаклин, вскинув подбородок. Джерард почувствовал, как ее пальцы вцепились ему в рукав. – Я немного проводила его по тропинке, и мы попрощались у входа в сад Геркулеса. Томас пошел дальше, а я вернулась в дом.

Сэр Годфри глянул на лорда Трегоннинга, потом на Жаклин. Во взгляде промелькнуло нечто, подозрительно напоминавшее жалость.

– Значит, вы были последней, кто видел его живым.

Пальцы Жаклин дрогнули, но подбородок оставался выcoкo поднятым, а лицо бесстрастным.

– Да.

– Что же, пока мы закончим на этом, – с тяжелым вздохом объявил сэр Годфри. – Я поговорю с Энтуистлами и дам им знать. Разумеется, это какие-то цыгане или бродяги. Нет смысла начинать расследование: ничто не вернет беднягу Энтуистла к жизни.

Лицо лорда Трегоннинга оставалось суровым и замкнутым.

– Как пожелаете, – глухо обронил он и, ни на кого не глядя, сухо поклонился сэру Годфри и проводил его до двери.

Ничего не понимающий Барнаби с раскрытым от изумления ртом вытаращился на Джерарда, а затем взглянул на Жаклин. Прежде чем Джерард успел остановить его, Барнаби догнал мужчин и коснулся плеча сэра Годфри.

– Сэр Годфри, насчет обстоятельств смерти Томаса ...

Сэр Годфри остановился и свирепо уставился на Барнаби.

– Не думаю, что нам нужно углубляться в эти дебри, сэр. Вряд ли есть нужда напоминать, что вы здесь только гость. Нет особой необходимости создавать ненужную суматоху ... Понимаю, обстоятельства крайне печальные. Но сделать уже ничего нельзя.

И с этим окончательным приговором сэр Годфри коротко кивнул и удалился вместе с лордом Трегоннингом.

Барнаби потрясенно смотрел им вслед. Дождавшись, пока закроется дверь, он обернулся и оскорбленно прошипел:

– Этот хам вел себя так, словно это вы, Жаклин, убили Томаса. Как ему это в голову взбрело?!

Джерард ощутил, как напряжение покидает девушку. Беспомощно пожав плечами, она почти рухнула на диван. Он помог ей сесть поудобнее.

– Видишь ли, – холодно отрезал он, – слишком много людей в округе уверены, будто Жаклин убила свою мать. Так почему бы и не Томаса? Заодно, так сказать.

– Что?! – ахнул Барнаби, явно не веря собственным ушам. – Но это абсурд! Чушь! Чепуха! Вы физически не могли убить свою мать.

Джерард на мгновение закрыл глаза и поблагодарил богов за Барнаби. Подняв ресницы, он увидел, как краски возвращаются на лицо Жаклин. Он застиг ее врасплох, когда объявил о ее невинности, но когда кто-то, совершенно посторонний, подтвердил это... она была абсолютно сбита с толку.

Джерард сам задал вопрос, который, по-видимому, вертелся у нее в голове:

– Почему ты считаешь ... что это абсурд? Почему Жаклин не могла убить свою мать?

Барнаби снова вытаращился на него.

– Интересно, ты внимательно осматривал балюстраду на террасе?

– Обычные каменные перила. Ничего особенного.

– Именно обычные. Верх из сплошного камня, десяти дюймов шириной. Мужчине доходят до пояса, женщине среднего роста – почти по грудь. Насколько я понимаю, леди Трегоннинг была женщиной именно среднего роста? Так вот, – Барнаби поклонился Жаклин, – женщина среднего роста, как вы, мисс Трегоннинг, не может толкнуть или перевалить другую женщину среднего роста, да еще наверняка большего веса, через такой высокий и широкий барьер. В противном случае это означало бы совершить невозможное.

Он снова обернулся к Жаклин; в широко раскрытых глазах появилось нечто вроде потрясенного понимания.

– Поймите, вы не могли убить свою мать, физически не могли. Ее пришлось поднять над перилами, а потом толкнуть или, скорее всего, сбросить вниз. У вас просто не хватило бы сил проделать такое в одиночку, – докончил он торжествующе, и, поколебавшись, спросил: – Они действительно уверены, что вы это сделали?

На этот раз ответила Миллисент:

– Совершенно уверены.

Ей пришлось коротко объяснить опешившему Барнаби, как обстояли дела в день гибели Мирибель Трегоннинг.

– Поэтому они вбили себе в головы, что это Жаклин, – фыркнула она. – Я просто представить не могла подобной ситуации, но к тому времени, когда узнала об этом, было уже поздно. Вся округа считает это хоть и недоказанным, но фактом.

– Но недоказанные факты вообще не могут считаться фактами! – возмутился Барнаби.

Учитывая его веру в силу логической дедукции как верного средства для решения любого преступления, Барнаби считал веру в чью-то вину без отсутствия точных доказательств чем-то вроде ереси. Джерард молча слушал, как Барнаби задает вопрос за вопросом, а Миллисент подробно отвечает. Вскоре перед ними стала вырисовываться картина того, каким образом в умах соседей укоренилась уверенность, что именно Жаклин – убийца матери.

Все начиналось пугающе просто, но итог был убийственным. И не только. Исправить что-либо было почти невозможно.

Жаклин ничего не говорила, но, казалось, внимательно прислушивалась, хотя Джерард не был в этом уверен. Тредл принес поднос, и Миллисент разлила чай. Жаклин взяла чашку и поднесла к губам. Барнаби и Миллисент продолжали разговор, обсуждая, как лучше справиться с ситуацией. Ничего нового они не могли предложить. Ничего такого, о чем бы она уже не успела подумать.

Джерард молча наблюдал, как она все глубже уходит в свои раздумья.

Бедняжка только сейчас обнаружила, что молодого человека, к которому она была неравнодушна и который был неравнодушен к ней, зверски убили. И хотя Жаклин не смотрела на Джерарда, он прекрасно понимал, что она сейчас испытывает.

Скорбь ... и еще слишком много эмоций, которые сложно различить. Часть его души, принадлежавшая учтивому джентльмену, отвергала всякое вмешательство в ее скорбь. Другая – та, что относилась к творческой натуре, отмечала и запоминала; просто мужчина жаждал схватить ее в объятия, утешить и ободрить.

Очнувшись, Джерард поставил чашку на блюдце. Он не помнил, когда еще так сильно жаждал кому-то помочь. Защитить и не дать в обиду. Действовать быстро и решительно, разделить с Жаклин бремя, а еще лучше принять его на себя.

Он осторожно взглянул на Жаклин сквозь ресницы. Если он начнет действовать, как она отреагирует?

Он не забыл этого мгновения в мастерской, мгновения, так трагически прерванного. Они сделали шаг вперед. Сделали его вместе ... и что теперь? Какая связь окрепла между ними?

Жаклин допила чай и, по-прежнему не глядя на него, поднялась. Видя, что мужчины тоже встали, Миллисент осеклась и вскинула голову. Жаклин улыбнулась. Мимолетно. Рассеянно.

– Прошу меня простить, я пойду к себе и отдохну. Мне что-то не по себе.

– Разумеется, дорогая, – кивнула Миллисент, отставив чашку. – Позже я к тебе загляну.

Жаклин шагнула к двери. Джерард смотрел ей вслед. Ему не понравился ее ничего не выражающий взгляд.

Он обернулся к Миллисент и Барнаби.

– Пойду пройдусь по той тропинке, где в последний раз шел Томас, – объявил приятель.

– Я с тобой, – решил Джерард. Ему необходим свежий воздух. И необходимо подумать.

Оставив Миллисент в гостиной, они вышли на террасу и зашагали маршрутом, которым Томас и Жаклин прошли два с лишним года назад, после чего свернули на тропу вдоль северного гребня. Жаклин сказала правду: она не могла видеть, с кем встречается Томас на перекрестке дорог. Да и провожать его так далеко не было смысла: мать ждала ее возвращения.

Они прошли через сады Деметры и Диониса. Барнаби предположил, что, если преступление было совершено на тропе, значит, учитывая рост Томаса, это случилось на самом крутом отрезке, где тропа спускал ась в сад Аида. Используя Джерарда в качестве манекена, Барнаби заключил, что убийца был, по крайней мере, на три дюйма ниже Томаса; человек, которого последний знал достаточно хорошо, чтобы подпустить близко, да еще со спины.

– Я должен устроить встречу с леди Энтуистл, – объявил он, скорчив гримасу. – Матери всегда знают, с кем водятся их дражайшие детки. Она точно скажет, кого Томас считал ближайшим другом.

В этом месте тропинка сделала поворот. Они остановились и, запрокинув головы, уставились на то место, где лежало тело Томаса.

– Похоже, они успели его унести, – заметил Барнаби.

Остались только Уилкокс и Ричардс. Первый опирался на лопату.

Барнаби стал карабкаться по крутому склону, то и дело спотыкаясь о толстые корни кипарисов. Джерард последовал за ним.

Завидев их, Уилкокс и Ричардс почтительно коснулись шапок. Джерард кивнул в ответ. Барнаби отряхнул руки.

– Я бы хотел спросить: вы оба были здесь, когда Энтуистл исчез?

– Да, сэр, – хором ответили мужчины.

– Не припомните, никто другой не бродил по садам примерно в то время, кoгдa Энтуистл покинул дом?

Мужчины переглянулись.

– Мы тут головы ломали, стараясь вспомнить, – высказался Ричардс. – Похоже, в тот день по скалам бродил молодой мистер Бризенден. Он часто тут гуляет. Сэр Винсент Перри, еще один местный джентльмен, приехал с визитом к леди Трегоннинг и мисс Жаклин. Он как раз покидал дом, когда приехал молодой Энтуистл, но не сразу пришел за своей лошадью. Правда, он любит ходить к маленькому заливу, что находится по пути к конюшням. Что же до остальных ...

Ричардс взглянул на Уилкокса, который немедленно перехватил нить рассказа:

– И лорд Фритем, и мистер Джордан тоже любят гулять в садах, но мы никогда не знаем, увидим ли их поблизости. И еще в тот день тут было полно местных парней, ловили рыбу, охотились: был самый разгар сезона. Обычно они не слоняются здесь, но иногда, чтобы срезать дорогу, проходят напрямик через сады. Любой в округе знает эти тропы и все перекрестки и повороты. Самый короткий путь от Тресдейл-Мэнора идет через северные скалы.

Барнаби сосредоточенно нахмурился.

– Но зачем местным парням убивать Энтуистла? Его не любили?

– Почему же? Он был весьма дружелюбным молодым джентльменом.

– Мы все надеялись, что он и мисс Жаклин поженятся. Знали, куда клонится дело.

Барнаби мгновенно насторожился:

– Значит, нет особых причин убивать Энтуистла, кроме ревности к мисс Жаклин?

Мужчины снова переглянулись и дружно кивнули.

– Да, – пробормотал Ричардс, – это верно. Вернее некуда.

Джерард глянул на холмик только что вскопанной земли.

– Вы нашли еще что-то?

– Ничего, что принадлежало бы бедняге, но ... – Уилкокс показал куда-то вверх по склону. – Я бы очень удивился, окажись, что не этот камень разбил ему голову.

Барнаби вскарабкался повыше, взвесил булыжник на руках и кивнул:

– Похоже, именно этот. Значит, Томаса убили именно здесь или поблизости ... – начал он, но тут же осекся, глядя на собеседников. – Что-то не так?

– Видите ли, – пояснил Ричардс, – поблизости просто нет таких больших булыжников. Это корни деревьев крепят землю, не дают ей сползти, почва вовсе не такая уж каменистая.

– Единственное место, где можно найти такие булыжники, – вершина гребня. – Уилкокс показал куда-то вверх: – Вон там их много валяется. Вот мы и подумали: что, если молодой Энтуистл и злодей, который его убил, поднялись на гребень? Тогда после того, как беднягу ударили по голове, он, скорее всего, покатился вниз, прямо сюда, вместе с булыжником.

– А тело легко засыпать высохшими иглами кипариса, – добавил Ричардс, подбрасывая носком сапога ворох игл. – Они всегда лежат тут плотным ковром. Со временем от мертвеца остались бы одни кости.

– Мои парни редко сюда забредают. Деревья растут сами по себе, а иглы убирать не нужно, – вторил Уилкокс.

Джерард тоже поднял глаза. Гребень словно заострялся, превращаясь в выветренную скалу, спускавшуюся к подножию морских утесов.

– Но зачем джентльменам так уж нужно сюда подниматься?

– Видите ли, все так делают. Конечно, приходится довольно долго карабкаться наверх, но те, кто вырос по соседству, знают: отсюда видны Циклопы. При высоком приливе зрелище просто удивительное.

– Вот как!

Глаза Барнаби зажглись.

Им не пришлось долго убеждать Ричардса и Уилкокса показать дорогу, единственную дорогу на вершину гребня. Там сразу стало ясно, что садовник и конюх правы: тело, покатившееся по склону, действительно приземлилось бы среди кипарисов.

– Ну, – объявил Барнаби, едва сдерживая возбуждение, когда они распрощались с собеседниками и возвращались обратно, – теперь мне ясно, каким образом убийца нагнулся и незаметно для Энтуистла, поднял большой булыжник.

– Да, но ему пришлось бы это сделать, даже если они стояли на вершине ...

Джерард осекся, живо представив эту картину.

– Но это оказалось легче легкого! – торжествующе объяснил Барнаби. – Во-первых, Энтуистл отвлекся, наблюдая за Циклопами и, во-вторых ... он не стоял. Пойми. Вполне естественно присесть на камень, особенно если болтаешь с другом и при этом смотришь вдаль.

– Это означает, что убийца не обязательно был высоким, – охнул Джерард.

– Совершенно верно ... дьявол! Это значительно увеличивает список подозреваемых!

– Но ... Но это все же был мужчина?!

– О да! Размеры камня, а есть все основания утверждать, что это тот самый камень, ничего иного не предполагают. Даже если Томас сидел, женщине нелегко было бы поднять булыжник, и он сразу бы заметил ее старания. Более того, этикет диктует хорошие манеры: если дама стоит, мужчина вряд ли будет сидеть. Нет. Это не могла быть женщина.

Они добрались до лестницы на террасу; Джерард с мимолетной улыбкой помчался наверх, перескакивая через две ступени.

– И что? – удивился Барнаби при виде этой ухмылки.

– Есть еще одна, более определенная причина, почему убийцей не могла быть дама.

Барнаби задумчиво почесал в затылке и вздохнул:

– Интересно почему?

– Представь, как она взбирается на этот гребень, мы едва сами не покалечились. – Джерард показал на царапину на носке сапога и грязное пятно на штанине. – Ни одна дама в нарядном платье не смогла бы туда вскарабкаться и вернуться домой без следов грязи на одежде. Да ее вид наверняка вызвал бы фурор! Каждый слуга, каждый гость запомнил бы этот случай.

– Прекрасный довод. Это определенно была не леди, – заключил Барнаби.

– Следовательно, – процедил Джерард, – это ни в коем случае не была Жаклин.


Она не спустилась к ужину.

– Попросила принести поднос в спальню, – ответила Миллисент встревоженному Джерарду. – Сказала, что ей необходимо время, чтобы справиться с потрясением.

– Конечно, – пробормотал он, делая вид, что все в порядке, но втайне сгорая от беспокойства.

За ужином, как всегда, было тихо, что дало ему время поразмыслить. Лорд Трегоннинг в нескольких коротких словах дал понять, что считает вопрос о гибели Энтуистла закрытым.

Барнаби послал Джерарду вопросительный взгляд, очевидно, желая знать, стоит ли оспорить заявление хозяина. Но Джерард едва уловимо качнул головой и одними губами произнес:

– Не стоит.

Сейчас самое главное – Жаклин.

После ужина он в крайне расстроенном состоянии присоединился к сидевшим в гостиной Миллисент и Барнаби.

– Нет, это вздор, бессмыслица! Какой кошмар! – неожиданно взорвалась Миллисент. – Это ужасно как для Жаклин, так и для бедного Томаса! Пока здешние глупцы считают ее виновной, настоящий убийца гуляет на свободе!

Мужчины заверили ее, что так просто это дело не оставят. Умиротворенная, Миллисент подтвердила, что, хотя друзья всегда сообщали ей о здешних происшествиях, она никогда ни слова не слышала о каком-то скандале, в котором было замешано имя Томаса. Во всяком случае, таком, который мог бы привести к убийству. Дружно решив, что тут нет мотива для преступления, они обратились к другой правдоподобной причине: может, Томаса убили из-за того, что он ухаживал за Жаклин, был готов предложить ей руку и, скорее всего, Жаклин приняла бы это предложение.

– Мисс Трегоннинг, верно ли то, что они собирались пожениться? – обратился Джерард к Миллисент.

– О да. Это была прекрасная партия с обеих сторон.

– Итак, кто мог ревновать Жаклин к счастливому сопернику? – вмешался Барнаби.

Он предполагал услышать имя Мэтью Бризендена, но Миллисент отвергла саму мысль об этом и держалась твердо, как ни настаивал Барнаби.

– Нет-нет, он отвел себе роль ее защитника, благородного рыцаря. Его долг – служить ей, а не жениться. Не стоит воображать, будто он всерьез задумал жениться на ней, уверена, что это не так.

Джерард неохотно подтвердил, что Жаклин сказала примерно то же самое.

– Верно, – кивнула Миллисент. – Вряд ли Мэтью ревновал Жаклин.

– Тем не менее, – возразил Барнаби, – Бризенден мог иметь некие причины считать Томаса опасным для Жаклин. Этого вполне достаточно, чтобы напасть на Томаса, а Бризенден, как известно, в то время находился поблизости.

Миллисент сделала гримаску.

– Неприятно признавать, но такая возможность имеется. Однако я ставлю на сэра Винсента Перри – он много лет с нежностью поглядывал на Жаклин.

Итак, сэра Винсента, с которым Джерарду и Барнаби еще предстояло встретиться, тоже включили в список подозреваемых вместе с пока еще не известными лицами. К сожалению, это ни к чему не привело. Барнаби со скорбным лицом был вынужден признать: доказать, кто убил Томаса, невозможно. На этой печальной ноте они и расстались. Распрощались в галерее и направились каждый к себе.

Джерард потолковал с Комптоном, тот не узнал ничего полезного.

– Все немного шокированы. Еще день-другой, когда все случившееся уляжется в головах, они могут и припомнить что-то. Будьте уверены, уж я ничего не пропущу.

Судя по рассказам Комптона, слуги никогда не верили, что Жаклин имеет какое-то отношение к исчезновению Томаса и смерти матери.

– Им и мысли такой не приходило.

Джерард отпустил камердинера, подошел к окну и, сунув руки в карманы, стал перебирать в памяти все, что знал об убийствах. Если люди посмотрят на обе трагедии с точки зрения логики, без всякой предубежденности, невиновность Жаклин засверкает словно факел. Но люди не сделают этого только потому, что кто-то сеет сомнение в их умах. Намеренно.

Кто-то подло и со злобным удовольствием сделал Жаклин козлом отпущения.

Что-то темное взорвалось в него в душе: сплошные оскаленные клыки и острые когти.

Пробормотав яростное проклятие, он сжал кулаки и постарался успокоиться: теперь не время для подобных эмоций, пока еще не известно, кто его враг.

Джерард долго смотрел на темные сады, на черное с пурпурным небо, на быстро бегущие на запад облака самых фантастических форм: мечта любого пейзажиста ... но почти ничего не замечал.

Самое важное, самое необходимое сейчас – спасти Жаклин. Не только ради нее. Ради него тоже:

Как она чувствует себя? Что происходит в ее душе? Эти вопросы занимали его с той минуты, как Барнаби рассказал о страшном открытии. Он не находил себе места, тревожась за нее, мучась тяжелыми мыслями. Сердце сжималось от боли, а грудь теснило страхом.

Он стремился сделать вид, что все дело в инстинктах художника, побуждавших увидеть ее в состоянии эмоционального конфликта. Но все это ерунда! Она небезразлична ему, точно так же как Пейшенс и женщины вроде Аманды и Амелии ... пожалуй, это ближе к правде и все же не совсем правда.

Его живое воображение создавало одну трагическую картину за другой: она одна в своей комнате, скорбит ... и остро ощущает свое одиночество и беспомощность ... Когда-то ее защитником был Томас, но он исчез, оставил ее одну ... по крайней мере, она знала, что это было ненамеренно.

Но теперь ее защитником стал он.

Джерард отошел от окон и стал мерить шагами комнату, изнемогая от бессилия и раздражения. Часы пробили одиннадцать. Он яростно уставился на них как на напоминание о том, сколько времени придется терпеть, прежде чем он вновь увидит ее, прежде чем сумеет уверить себя, что она осталась прежней ... и все еще готова испробовать все, что родилось и еще родится между ними.

Конечно, это было одним из мотивов, но, к его удивлению, оказалось, что не основным. Главное – знать, что она не терзается тревогой, печалью и особенно страхом.

Он не сможет заснуть спокойно, пока не узнает, что с ней все в порядке. Но сумеет ли он обнаружить это сейчас, сегодня вечером?

Но как же смехотворно он будет выглядеть, если постучится в дверь и спросит ее ... не в этот же час ...

Творческое воображение – вещь великолепная. Как оказалось, вдохновение посетило его: всего несколько секунд ему потребовалось, чтобы уточнить детали.

Он даже не стал тратить время на обдумывание. Устремился к двери, открыл и тихо прикрыл за собой.

Глава 9

Ему нужно только увидеть ее. Поговорить. Убедиться, что у нее все хорошо.

По пути он не встретил ни единой живой душ, и неудивительно в таком большом доме! Подойдя к ее спальне, он опустил глаза. Из-под двери пробивался яркий свет. Джерард с мрачным удовлетворением кивнул головой и постучался.

Ждать пришлось недолго: Жаклин открыла почти сразу. И широко распахнула глаза при виде Джерарда.

Он старался не слишком пристально смотреть на нее. На ней были тонкая батистовая сорочка с накинутым сверху прозрачным пеньюаром. Волосы раскинулись по плечам густой каштановой вуалью. С первого взгляда было заметно, что она не ложилась. И поскольку за спиной ярко горели лампы, он сразу заметил еще кое-что, весьма соблазнительное.

Она раскрыла рот, но не смогла выговорить ни единого слова.

Джерард, стиснув зубы, схватил ее за руку, потянул в глубь комнаты и захлопнул за собой дверь.

– Что ... – выдавила она, все еще не сводя с него глаз. Теперь он ясно увидел ее лицо. И бледность, и ошеломленное, растерянное выражение не относились к его приходу.

– Мне нужно перебрать ваш гардероб:

Оглядев комнату, он увидел у боковой стенки большой шкаф и устремился туда.

– Мой гардероб? – неверяще переспросила она, следуя за ним.

– Ну да. Посмотреть на ваши платья.

– Мои платья? – Судя по тону, она полагала, что он явно не в себе. – Вам срочно потребовалось увидеть мои платья прямо сейчас?

– Ну да.

Он распахнул дверцы шкафа, где стройными рядами висели ее платья.

– Вы же все равно не спите.

Он потянулся за туалетом из шелка цвета янтаря. Жаклин попыталась заглянуть ему в лицо.

– Что все это значит? И откуда такое жгучее желание взглянуть на мои платья? – Она посмотрела на каминные часы. – Сейчас начало двенадцатого!

– Необходимо подобрать наряд для портрета. Понять, что лучше всего на вас выглядит.

– Ночью?!

Держа перед собой янтарное платье, Джерард искоса взглянул на нее ... и замер.

– Поразительно ...

Он упивался волшебным зрелищем: свет мягко обтекал ее кожу, золотя ее нежным сиянием.

Джерард прерывисто вздохнул.

– С таким же успехом я могу рисовать вас и при свечах. Вот, держите это.

Сунув ей в руки платье, он снова нырнул в шкаф.

– Это ...

На свет появился шедевр из бронзового шелка, который он и швырнул ей.

– И это.

К груде одежды в ее руках добавился туалет из зеленого атласа с тисненым рисунком.

– Хотя ... – тут же спохватился он, – это слишком темный оттенок. Но посмотрим.

Он снова принялся отбирать наряды.

– У меня сложился определенный образ: цвет и фасон вашего платья могут стать критическими факторами.

Растерянная Жаклин с некоторым подозрением наблюдала за ним поверх горы платьев.

Наконец он потянулся к дверцам шкафа и бросил на нее быстрый взгляд – сабельно-острый, слишком оценивающий, чтобы быть небрежным.

Жаклин подняла брови.

Джерард мрачно усмехнулся, закрыл шкаф и протянул ей руку.

– Идите сюда.

И потянул ее, нагруженную семью платьями, к камину. По обе стороны каминной полки стояли лампы, разливая по комнате яркий ровный свет.

– Сюда, – велел он, поставив ее у камина на расстоянии примерно в фут от лампы на одном конце. Отступил, проверил впечатление и переставил ее чуть ближе к лампе, проверяя игру света в ее волосах. – Ну вот. Теперь слегка поднимите лицо к лампе.

Его пальцы коснулись ее подбородка. Чуть задержались.

– Вот так, – пробормотал он, откашлявшись – Начинаем.

Выхватив платья у нее из рук, он выбрал одно, весенне-зеленого цвета, и уложил остальные на кресло.

Игнорируя мысль о жалобах горничной, Жаклин наблюдала, как он расправил платье, оглядел его, потом ее, скользнул взглядом по ее телу ... и тут она вспомнила, насколько тонки ее сорочка и пеньюар. Вспомнила, что стоит спиной к огню!

Он поспешно поднял платье, словно вспомнив о правилах приличия ... хотя смотрел на нее и острым взглядом художника видел все, что можно было увидеть.

– Приложите к себе, и посмотрим.

Сбитая с толку, девушка сделала, как ее попросили, удивляясь, почему потакает ему, но все же продолжала стоять на том же месте, залитая светом, и позволяла Джерарду протягивать платье за платьем. Некоторые он отбрасывал сразу, к остальным возвращался. Пока что он сразу отверг темно-зеленое, оттенка лесного мха, и еще одно, цвета потускневшего золота.

– Что-то среднее, – бормотал он, возвращаясь к шелковому платью цвета нильской воды.

Она уже поверила, что ему действительно приспичило выбрать подходящее одеяние для портрета, но испытующие взгляды, которые он то и дело бросал на нее, доказывали, что эта цель – не единственная. И верно: пока он выбирал платья различных оттенков бронзового, она все больше убеждалась, что интерес к нарядам и игре света в ее волосах был только предлогом.

Наконец Джерард отступил, подбоченился и стал внимательно изучать ее, наклонив голову и критически хмурясь.

– Пожалуй, это ближе всего к идеалу: насыщенная бронза, но в ней больше золота, чем нам необходимо. И, разумеется, складки лежат не так, как требуется. Зато я, по крайней мере, знаю, что нам нужно.

– Да неужели? – Она подождала, пока он снова взглянет ей в лицо, прежде чем спросить: – Итак, зачем вы здесь?

Он попытался что-то ответить.

– Только не говорите, что пришли изучать мой гардероб.

Джерард плотно сжал губы. Но девушка продолжала неумолимо держать его под прицелом своего взгляда. Не выдержав, он громко выдохнул, правда, сквозь зубы и довольно раздраженно.

– Я волновался, – пробормотал он.

– Из-за чего?

– Из-за вас.

Судя по тону, он был этим недоволен. Когда же она озадаченно вскинула брови, он неохотно пояснил:

– Из-за того, что вы сейчас думаете и чувствуете. – Его пальцы привычно потянулись к волосам, но он усилием воли сдержался и опустил руку. – Боялся, что открытия этого дня могут плохо на вас отразиться.

Джерард отвернулся и посмотрел на разбросанные платья.

– Но мне действительно хотелось выбрать подходящий наряд. Я хочу закончить портрет как можно скорее.

Холодный стальной обруч стиснул ее грудь.

– Да, разумеется, – кивнула она, вешая на спинку кресла одобренное им платье, – насколько я понимаю, вам не терпится уехать.

Старательно стерев с лица всякое выражение, она обернулась и увидела, как он, по-прежнему подбоченившись, смотрит на нее в упор.

– Нет, я вовсе не собираюсь уезжать. Нужно закончить портрет, чтобы освободить вас, – он резко обвел рукой комнату, – ... от всего этого. Подозрений и тюрьмы, сложенной из добрых намерений, в которой вы добровольно остаетесь пленницей.

В глазах сверкнуло что-то такое, отчего сердце глухо забилось. Жаклин нервно обвела языком губы, наблюдая, как он следит за каждым ее движением.

– Я подумала ... – она глубоко вздохнула и постаралась говорить спокойно, – подумала, что, может, после сегодняшнего вы захотите уехать и уже жалеете, что согласились писать мой портрет.

– Нет! – отрезал Джерард. – Повторяю, я хочу вырвать вас из этой невыносимой ситуации. – Он ощутимо поколебался, но тут же продолжил, тщательно выговаривая слова: – Освободить, чтобы мы смогли смело отдаться тому, что росло ... растет между нами.

Не успел он договорить, как неподвижная маска, бывшая лицом, волшебным образом исчезла.

Он, как никогда остро, ощущал почти непреодолимое желание перекрыть расстояние между ними, схватить ее в объятия, утешить нежностью и ласками.

С трудом втянув воздух в неожиданно сжавшиеся легкие, он вынудил себя повернуться к камину.

– Итак, что вы испытываете, узнав о смерти Томаса?

Нелегкий вопрос, тем более что был задан не из вежливости: он определенно хотел знать. Сейчас Джерард не смотрел на нее, а старательно изучал лампу на каминной полке. Но чувствовал ее взгляд, словно слышал ход ее мыслей и ощутил изменения в атмосфере, когда она решила сказать ему.

Она обошла кресло; он повернул голову и молча наблюдал, как она разглаживает платье, которое повесила на спинку, после чего, скрестив руки на груди, принимается бродить по комнате.

Остановившись у окна, она вперила взор в темноту.

– Странно, но меня больше всего расстраивает то, что я не могу припомнить его лица.

Джерард прислонился к каминной полке.

– Но вы не видели его больше двух лет.

– Знаю. Поймите, это реальное подтверждение того, что его больше нет. Что он давно мертв, а я ничего не в силах изменить.

Он ничего не ответил. Просто выжидал.

– Понимаете, он был славным ... мальчиком. Добрым. Мы много смеялись вместе, и он мне нравился ... но теперь я так и не узнаю, что случилось бы дальше между мной и Томасом ...

Жаклин отошла от окна и снова стала бродить по комнате, опустив глаза в пол. Остановилась в двух шагах от него и резко вскинула голову.

– Вы спросили, что я чувствую. Я в ярости.

Она откинула волосы, закрывшие половину лица.

– Сама не понимаю почему ... и не только из-за Томаса. Убийца взял то, на что не имел права: жизнь Томаса, но это еще не все. Он нанес предательский удар, потому что мы – Томас и я – скорее всего, поженились бы, завели семью, а этого убийца не хотел.

Грудь ее взволнованно вздымалась.

– Повторяю, он не имел права! Он убил Томаса и очернил меня, заключил в клетку, созданную его злодеянием. А потом расправился с мамой. Почему? Зачем ему это нужно?!

Джерард оттолкнулся от каминной полки и пожал плечами.

– В этом случае вряд ли причиной могла быть ревность. Возможно, ваша мать узнала что-то о личности убийцы или подробности гибели Томаса.

– Но ведь в обоих случаях был один и тот же человек, верно?

– Барнаби сказал бы вам, что вероятность появления двух убийц в одной довольно ограниченной местности весьма невелика, – заметил Джерард.

– Мы должны поймать его. Обличить и предать суду. Поэтому нам необходимо торопиться! – горячо воскликнула девушка.

– Совершенно верно, – коротко бросил Джерард. – И, прежде всего нам нужно закончить портрет.

Похоже, страшная находка и размышления о смерти Томаса только усилили ее решимость. Недаром он подумал, что, будь она убийцей, ее стоило бы опасаться. И было бы глупо недооценивать ее силу.

Джерард потянулся к ее руке.

– Я всерьез подумываю написать вас при свете свечей. Подойдите сюда.

Он потянул ее к камину и поставил на том же месте, что и раньше. Снял со спинки кресла последнее платье, цвет которого был наиболее близок к тому, который Джерард себе представлял, и протянул ей:

– Приложите это к себе.

Жаклин молча послушалась. Она давно выплакала все слезы по Томасу, и возможность излить свой гнев давала ей силы жить дальше.

Джерард отступил и стал изучать ее наметанным взглядом художника. Она уже знала этот взгляд человека, поглощенного своим творчеством.

И это тоже было хорошо, поскольку она в это время могла думать о своем, признать, что он, услышав о ее гневе, – довольно необычной реакции молодой женщины на убийство нареченного, – и не подумал ее осудить. Кажется, Джерард даже понял ее: во всяком случае, не нашел ничего странного или шокирующего в ее чувствах.

– Свет слишком ровный, – нахмурясь, пробормотал он. – Где подсвечник?

– На комоде, у двери.

Он отошел и принес подсвечник. Зажег огарок от язычка пламени, пробивавшегося сквозь решетку, выпрямился и потянулся к ее правой руке.

– Вот ... держите это.

Одной рукой она по-прежнему прижимала платье к груди, другой – держала свечу. Джерард подошел к лампе на дальнем конце каминной полки и прикрутил фитиль. Огонек погас.

Снова шагнув к Жаклин, он смерил ее оценивающим взглядом, погасил вторую лампу и поправил руку девушки.

– Не шевелитесь. – Он отступил на несколько шагов и тихо пообещал: – Я не заставлю вас держать свечу на весу ... просто пытаюсь понять, как бы это выглядело, если ...

Он осекся, и снова воцарилась тишина. Девушка молча наблюдала, как изменяется выражение его лица, как играет свет на чеканных чертах, как во взгляде медленно проступает благоговение.

– Идеально, – обронил он наконец.

Жаклин улыбнулась.

Он опустил ресницы. Снова поднял. И она вдруг поняла, что в эту минуту он смотрит на нее не как художник. Как мужчина. И видит ней не модель, а женщину – женщину, которую, судя по загоревшимся страстью глазам, он безумно желает.

Жаклин задохнулась. Сердце на миг перестало биться. Потребность убедиться в правоте своего предположения не давала ей покоя. Убийца украл у нее шанс на счастливую жизнь с Томасом, и все же именно благодаря убийце Джерард приехал сюда;

Потребность укоренилась, росла, заполняя ее. Она медленно стиснула платье, отняла от груди, разжала пальцы и позволила ему упасть, даже не проводив взглядом.

Они все еще смотрели в глаза друг другу. Его кулаки судорожно сжались, губы превратились в тонкую ниточку-линию.

Жаклин поняла, что он не сделает первого шага. Не воспользуется, как он предполагал, ее беспомощным положением. Он боролся со своими порывами, своей страстью, ярко горевшей в его глазах.

Жаклин наклонила голову, изучая Джерарда так же откровенно, как он ее. Чувствуя, как его взгляд медленно скользит по ее телу, ее обдало жаром. Тело покалывали десятки мельчайших иголочек, словно Джерард коснулся ее. Всего один взгляд ... и голод, который она так остро ощущала ...

Часы отсчитывали секунды ... а желание держало их в плену. Она наслаждалась им, мечтала утолить ... но это все, на что осмеливалась: Джерард достаточно силен, чтобы вырваться, если она позволит.

Она все еще держала свечу; бывшую, если не считать почти погасшего камина, единственным источником света в комнате. Чтобы отставить свечу, ей пришлось бы повернуться, отвести от него взгляд и разорвать паутину чар.

Нет. Чары навела она сама и, если понадобится, использует их. Она решилась. И медленно протянула свободную руку, открыто приглашал ...

На какое-то мгновение ей показалось, что он откажется. Но стоило посмотреть на него, и глупая мысль вылетела из головы.

Он шагнул к ней, как хищник, преследующий добычу, каким казался ей с самого начала. Светский лев превратился в настоящего, и он был здесь, в ее спальне, хотя часы вот-вот пробьют полночь.

Он опустил голову и прижался губами к ее ладони. Этот поцелуй словно заклеймил ее: жаркий, жгучий, властный. Она почти не заметила, как он взял у нее свечу и поставил на каминную полку.

Джерард подступил ближе и прижал ее к себе. Ее рука упала ему на плечо. Его ладони обжигали ее талию сквозь тонкий пеньюар и ночную сорочку.

Одним взглядом они сказали друг другу все. Она подняла лицо ... их губы встретились. Соприкоснулись ... слились ... Она робко дотронулась до его языка своим. Потому что хотела этого и отдавала себя без оглядки, без ограничений, принимая каждую неторопливую ласку, возвращая ее, хотя не представляла, что будет дальше. Но хотела знать, хотела чувствовать, и, когда поцелуй стал еще жарче, по ее жилам разлился огонь, лишая разума, отнимая рассудок ... тогда она отдалась ощущениям, одним ощущениям, а желание захлестнуло ее и требовало познать больше, еще больше ...

Джерард почувствовал этот нарастающий прилив желания, а вместе с ним и страсти, страсти более мощной, более могущественной, более властной, чем ему доводилось испытать раньше. О эти губы, мягкие, нежные, соблазнительные, едва прикрытое тело в его объятиях, так доверчиво к нему льнущее ...

Джерард заставил себя поднять голову, прервать поцелуй и взглянуть в ее полуприкрытые глаза. И осознал, как тяжело дышит, как бешено кружится голова. Всего лишь от одного поцелуя!

– Это опасно, – выдавил он, поражаясь, насколько мрачно и хрипло звучит его голос.

Жаклин, не моргая, изучала его лицо. Грудь ее нервно вздымалась.

– Нет, – вымолвила она, помолчав, и он невольно отметил ее влажные, слегка распухшие губы. – Это правильно. Неужели ты не чувствуешь?

Он чувствовал. Все его инстинкты взбунтовались, требуя продолжить начатое. Не отступать. Если она готова идти вперед, значит, так тому и быть.

Уголки ее губ чуть приподнялись. Золотисто-зеленые глаза просияли.

– Ты сам это знаешь. – Она провела ладонями по его лицу, приподнялась на носочки и выдохнула: – Не смей от этого отказываться. И от меня. – И тут она поцеловала его.

Джерард сдался. Перестал отвергать ее и свои желания. Их общую страсть. И притянул ее к себе. Она с готовностью прильнула к нему, запутавшись пальцами в его волосах. Он улыбнулся хищной улыбкой завоевателя, прежде чем дать рукам волю.

Она затаила дыхание, когда он сжал ее роскошные, полные, упругие груди и стал мять. Ощутил, как растет ее желание, когда ввел Жаклин в мир чувственных наслаждений.

Их губы снова слились, языки плясали в чувственном танце. Острые соски кололи его ладони. Она восхищала его, и, отняв руки, он втайне восхитился ее прямотой, искренностью даже в делах любви. Она открыто поощряла его, и он осыпал исступленными поцелуями ее губы, все сильнее прижимая к себе ее податливое тело.

Вскоре пеньюар перестал служить препятствием: его ладони легли на тончайшую ткань сорочки, сжали талию, бедра... наконец он, поддавшись искушению, погладил ее попку и с силой притиснул ее бедра к своим, к стальной колонне мужской плоти.

Жаклин вздрогнула, но не отстранилась. Она опять сжала его лицо и стала целовать.

Он снова прижался к ней своей восставшей плотью и был вознагражден стоном, задушенным их встретившимися губами.

Все мысли вылетели у него из головы. Он сорвал с нее пеньюар, бросил на пол, подхватил ее на руки и отнес на кровать.

Они прервали поцелуй, когда он уложил ее на мягкую перину, и, когда их глаза встретились, он не увидел ни намека на желание отступить. На колебания. Только спокойную решимость, которая, как он уже понял, была неотъемлемой частью ее характера.

Она крепче обняла его и привлекла к себе; привлекла на постель и к себе. Он без колебаний повиновался. После долгого, обжигающего поцелуя, от которого Джерард окончательно потерял голову, он приподнялся, сбросил фрак, сел и стал стягивать сапоги. Когда второй сапог с глухим стуком обрушился на пол, он снова вернулся в ее объятия. Наклонился над ней, откинул с ее лица волосы, нашел губы и проник языком в пещерку рта.

Никогда еще Жаклин не чувствовала себя такой живой. Полной энергии. Искрящегося возбуждения. Она хотела знать все, что он был готов показать ей, следовать туда, куда он вел. Жаклин и не подозревала, что на свете существует подобное, и стремилась в неизведанный мир всем своим сердцем, со всей страстью, так долго копившейся в ней. Сейчас она желала одного: идти с ним и узнать как можно больше.

Пламя свечи заколебалось и погасло. Ночные тени мягко окутали их. Глаза привыкли к темноте настолько, чтобы они могли достаточно хорошо видеть. Видеть его пальцы, расстегивавшие ворот ее сорочки, руку, скользнувшую в вырез. Потом он коснулся ее ... и ее веки опустились ... И все же она наслаждалась каждой лаской, которой он осыпал ее жаждущую плоть, когда учил страсти.

Но тут он снова поднял голову и стянул с ее плеч сорочку, обнажив груди. Жаклин подавила дрожь, опустила глаза и замерла, когда его рука вновь легла на ее грудь.

Прошло не меньше минуты, прежде чем она прерывисто втянула в себя воздух. Потом он шевельнулся, прильнул к ее губам, проложил дорожку из поцелуев по ее шее к груди. Долго ласкал набухшие холмики, припал губами к тугому соску. Лизнул, обвел языком, взял в рот и стал легонько сосать.

Наслаждение, резкое и мощное, как молния, пронзило ее; Жаклин охнула, выгнулась, пытаясь осознать все, что с ней происходит. Но его язык снова увлажнил ее сосок. Жар обрушился на нее. Она застонала, снова выгнула спину и сжала его голову, безмолвно моля о ласках.

Которыми он ее и осыпал. Жадно, безмолвно.

Но ей и этого было недостаточно. Она отчаянно ждала, сама не зная чего. Некоего завершения.

Но он, казалось, знал это лучше, чем она. Понимал природу головокружительного, пьянящего прилива, который подхватил ее и уносил в океан желания. Все это время он украдкой наблюдал за ней. Вел ее туда, где сам бывал много раз. Поэтому и знал дорогу.

Она не сомневалась, что он наслаждается своей ролью ментора и проводника. Ее груди притягивали его словно магнитом. Он обожал пробовать ее на вкус: губы, кожу, каждый изгиб груди и шеи. В полумраке она не могла видеть горевшего в его глазах желания, но чувствовала его пламя, ласкавшее, гревшее, побуждавшее идти дальше. Напряжение, наполнявшее каждую его мышцу, превращавшее ее в сталь, было, как она инстинктивно понимала, еще одним признаком его хищной натуры: его окружала аура тщательно сдерживаемой агрессии, которую она постоянно ощущала в реакции на себя.

Но это не пугало Жаклин. Скорее возбуждало.

Почти невыносимо.

И тогда она, сжав его щеки, прижалась к губам губами в дерзком зове. Требуя ответа. Уже через несколько секунд между ними разгорелась настоящая дуэль, в которой она бросала ему бесстыдный вызов.

Его рука сжала ее бедро, напряглась ... пальцы разжались, погладили ее колено ... скользнули под подол сорочки. Смело двинулись вверх, легко погладили чувствительную внутреннюю поверхность бедра. Внизу живота копился жар, пульсировал, требовал ... и тут он коснулся влажных темно-каштановых завитков.

Жаклин словно в беспамятстве подняла бедра, требуя большего. Жажда его ласк подстегивала ее.

Он развел ее ноги коленом как раз в тот момент, когда его язык ворвался в ее рот. Она мгновенно отвлеклась и тут же ощутила, как его ладонь сжимает ее нежную плоть. Такое интимное, такое властное прикосновение.

Она оцепенела, ожидая какого-то потрясения ... но вместо этого водоворот желания увлекал ее все дальше, в море жадной потребности и бесстыдного наслаждения. Он продолжал ее ласкать, и она, захваченная неведомыми доселе чувствами, стала двигаться, безмолвно умоляя его о чем-то ...

Он понимал ее голод, ее настойчивость. И когда стал ласкать розовые сомкнутые лепестки, она тихо стонала. Нервы были натянуты туже тетивы лука. Перед глазам и все плыло. Ей хотелось просить его, заклинать, но он закрыл ей рот поцелуем. И чуть ослабил напор, только когда один длинный палец скользнул в нее.

Жаклин задохнулась от неожиданности ... от наслаждения ... в голове не осталось мыслей. Одни только чувства. Он знакомился с ней, изучал ... и она тоже училась. Усваивала, как тяжело жить без его прикосновений, какой жаркой, жгучей, настойчивой может стать ее потребность в нем и в том, что должно последовать дальше.

Он знал и безошибочно вел ее по этому пути, пока мир не раскололся на миллиарды осколков и перед ее закрытыми глазами вспыхнули звезды. И каждая звезда несла с собой экстаз и восторг.

Она плавала в золотистом море счастья, и волны физического удовлетворения омывали ее. Каким-то краем сознания она понимала, что он не оставил ее. Что он не ...

Джерард наблюдал, как она бьется в конвульсиях наслаждения, никогда раньше он не видел зрелища, столь лестного для его мужского эго. Его трясло, буквально трясло от желания взять ее, последовать этой дорогой до естественного конца, и все же, сгорая от страсти, он знал, что не сделает этого. Что еще слишком рано.

Несмотря на ее уверенность, на ее непоколебимую решимость, она была чересчур невинна. Невинна и чиста.

Осторожно отняв руку от соблазна ее плоти, он одернул сорочку и отодвинулся. Настала пора усмирить неотвязных демонов.

Когда ее веки все-таки затрепетали и поднялись, он властно поцеловал ее и лег рядом, остро ощущая ее недоумение. Тонкие пальцы вцепились в ее рукав. Он осторожно сжал ее руку, поцеловал и снова коснулся губами губ.

– Еще не время, – пробормотал он в распухшие губы.

Ее пальцы застыли в его ладони.

– Не ... не понимаю, – нахмурилась она.

Он горько скривил губы, отнял руку, сел и потянулся за сапогами.

– Знаю. Но торопиться нет нужды ... а идти дальше сейчас означает ненужную поспешность.

По крайней мере, это было ему предельно ясно. Даже несмотря на то, что он мужчина и отнюдь не святой. Еще немного, и он не устоит перед ней.

Поэтому он натянул сапоги, встал и потянулся к одежде.

– Постарайся уснуть. Увидимся утром.

Он вынудил себя втиснуться во фрак и направиться к выходу. Открыл дверь и, не оглядываясь, вышел.

Направляясь к своей комнате, он не мог опомниться от изумления. Нежность и понимание не в его характере, не говоря уже о самопожертвовании. В подобных ситуациях он предпочитал быть властным и требовательным. Если дама предлагала, он брал.

А тут она молила взять ее, хотела этого и не скрывала своего желания, и все же ради нее, ради того, что может расцвести между ними, он посчитал более необходимым уйти.

Но при этом боялся и не желал думать о том, что именно может расцвести между ними.


Вопреки своим ожиданиям спал он крепко, как говорится, сном праведника. И к тому времени, как вошел в утреннюю столовую, его одолевала одна мысль: поскорее начать портрет.

Детали картины уже вырисовывались, но в целом композиция еще ускользала. Пока она не сложится, он не сумеет приступить к работе.

Сразу же после завтрака он велел Жаклин идти с ним и одновременно отверг предложение Барнаби поехать втроем в Сент-Джаст и послушать, что говорят об убийстве Томаса Энтуистла. Барнаби невозмутимо пожал плечами и ускакал без них.

Джерард бродил по террасе, пока не пришла Жаклин, после чего взял ее за руку и повел в сады. Сначала в сад Аполлона, где посреди газона красовались солнечные часы. Отложив альбом и карандаши, Джерард поставил Жаклин у часов.

Одно долгое мгновение они изучали друг друга: он искал намеки на девическое раскаяние, которого ожидал, и, как выяснилось, напрасно. Прошлой ночью она обнажила перед ним свои груди, позволила самые интимные ласки, извивалась и стонала под ним, пока он не довел ее до экстаза. Сегодня он думал, что встретит отчуждение и замкнутость.

Но в ее глазах сияла обычная уверенность. Спокойная, непоколебимая, твердая. Они стояли в нескольких шагах друг от друга, и все же на ее губах играла легкая улыбка, словно она знала, чего он ищет, и была счастлива его разочаровать.

Джерард хмыкнул, нагнул голову и быстро поцеловал ее.

– Стой здесь, – велел он и, стараясь не встречаться с ней глазами, вернулся к своему альбому.

Эта реплика задала тон всему утру. Они болтали ни о чем, весело и беспечно, истинный разговор велся взглядами, улыбками, небрежными прикосновениями. Они не сгорали от желания, но отчетливо сознавали про исходящее и одновременно были полны других впечатлений, – их занимали ласки легкого ветерка, теплое солнышко, запахи цветов и мелькающие тени ...

Услышав звук гонга, они вернулись в дом. Миллисент присоединилась к ним. Барнаби еще не вернулся, а Митчел оставался у себя в конторе.

Миллисент казалась рассеянной и немногословной.

– Не знаю, как смогу выдержать все эти расспросы, – обронила она.

– Расспросы? – нахмурился Джерард.

– Видите ли ... в саду найдено тело. Тело молодого человека, который исчез и которого все мы считали женихом Жаклин. Уверяю вас, сегодня весь будет полно гостей. Единственная причина, по которой эта орда еще не нагрянула, вполне ясна: они слишком поздно услышали о находке. И посчитали, что утренние визиты делать уже неприлично.

К сожалению, Джерард так сосредоточился на работе, что все остальные проблемы вылетели у него из головы. Он взглянул на Жаклин и ощутил, как она уходит в себя, прячется за привычный барьер, которым окружила свой мирок.

– Вы сможете справиться одна? Боюсь, Жаклин понадобится мне до конца дня. Нужно определить точную позу, прежде чем начинать портрет, и, как вы сами понимаете, закончить его необходимо как можно скорее.

– Собственно говоря, даже лучше, если Жаклин будет отсутствовать, – кивнула Миллисент и с решительным видом обратилась к племяннице: – Я не жила здесь, когда Томас исчез, так что мне будет легче придерживаться фактов и отметать любые домыслы. А без тебя им будет труднее предполагать какое-либо твое участие в этих печальных событиях. Как бы то ни было, вам обоим следует целиком посвятить себя портрету и предоставить разделываться со злыми языками мне.

Джерард улыбнулся и вопросительно глянул на Жаклин.

Она упрямо вздернула подбородок, помедлила и все же кивнула:

– Вероятно, вы правы, тетушка. Следует лишить их возможности часами перебирать свои ошибочные предположения и бессмысленные сплетни. Пусть занимаются этим в другом доме.

Но когда он повел Жаклин обратно в сад, та снова помрачнела. Он ничего не имел против: ее отчуждение не играло роли. Сегодня он работал с ее телом и позами, а не с лицом и выражениями.·Их он уже успел узнать. А вот ее тело ...

Ее смятение помогло, позволив ему сосредоточиться на фигуре, на контурах, линиях и изгибах, не возбуждаясь при мысли о ее безупречной прелести.

Он увел Жаклин в сад Посейдона и снова поставил у продолговатого пруда, в нескольких ярдах от входа в сад Ночи, а сам отступил и стал рисовать: не столько девушку – ее силуэт он набросал несколькими штрихами, – сколько окружающий пейзаж.

Только изобразил ее, стоящую прямо под арочным входом, как в раме.

Дневное освещение было идеальным: на виду оставался только вход. Остальное скрывалось в тени. На портрете все будет залито лунным светом, изобразить который труднее всего. Но сегодняшнее освещение помогло ему нарисовать все необходимые линии, очертить каждый лист на лозах, каждый изгиб ветки, каждый ползучий побег.

Набросав ее силуэт в зеленой раме, он велел ей сесть поблизости.

– Я работаю над фоном, пока что можешь отдохнуть: сейчас ты не нужна.

Буквально выдернутая из невеселых размышлений, Жаклин подняла брови. Судя по тону, определенно принадлежавшему не мужчине, а увлеченному работой художнику, она попросту ему мешала. Нет, она не возражает и даже рада отдохнуть, поскольку почти весь день провела на ногах.

Жаклин села на скамью из кованого железа, стоявшую перед цветочным бордюром, и, опершись на руку, стала наблюдать за ним.

Она воображала, что все это время будет гадать, как там справляется Миллисент в гостиной и каков настрой местных дам. К сожалению, все было известно наперед: они уверены, что она и с Томасом разделалась. И это ранило почти так же больно, как в то время, когда она, выйдя из глубокого траура, поняла, что о ней думают люди.

Но сейчас, глядя на Джерарда, она обо всем все забыла.

И думала о нем. Не только о прошлой ночи и наслаждении, которое он ей дарил, не только о его уверенности в том, что наутро она станет раскаиваться и жалеть, не о том факте, что она не чувствовала ни малейшего сожаления ... а о нем. О нем одном.

До чего же увлекательно следить за его лицом, манерой рисовать, держать карандаш... Для него создание портрета означает ее освобождение из странной тюрьмы, и осознание этого до глубины душ и трогало девушку.

По-своему это напоминало ей битву благородного рыцаря за ее честь и достоинство, и, как всякая оскорбленная дама, она не могла отвести глаз.

Наконец он отложил карандаши и стал рассматривать свои эскизы. Энергия, владевшая им, улетучилась: она чувствовала, что он доволен своей работой.

Соблазн был велик, но, помня о его предупреждении, она не попросила разрешения посмотреть.

Словно услышав ее мысли, он поднял глаза, подумал; сунул в карман карандаши и направился к скамье. Сел рядом и открыл свой альбом.

– Я хочу, чтобы ты поняла основную идею, над которой я работаю.

Жаклин пораженно уставилась на него.

– Но я думала, что ты никогда никому не показываешь свои наброски.

Губы Джерарда дернулись, но голос оставался ровным. Разве что чуть раздраженным:

– Обычно так и есть, но в твоем случае все иначе. Ты достаточно артистична, чтобы увидеть то, что я вижу и пытаюсь запечатлеть.

Она кивнула и взялась за альбом.

– Так вот что ты пытаешься запечатлеть ...

Она осеклась, увидев первый лист: ее силуэт под входом в сад Ночи. Далее следовали различные детали арочного входа в нескольких ракурсах.

Теперь стало очевидным, почему он редко показывал наброски. Жаклин по достоинству оценила его веру в то, что она сумеет понять его замысел и соединить все эскизы в одно целое, чтобы получить идею готовой работы.

– Я в ужасе убегаю из сада Ночи, – вымолвила она, неожиданно ощутив всю силу его замысла. И взглянула на вход, позолоченный закатным солнцем. Сзади теснились таинственные, гнетущие и одновременно манящие тени.

Наблюдая за ней, Джерард понял, что она оценила эскизы. Он нарушил свое до сих пор нерушимое правило, не желая скрывать от нее, что портрет будет обладать достаточной силой, чтобы развеять все злые слухи о ее стремлении убивать. Потому что лучше всяких слов и доказательств возвестит о ее непричастности к преступлениям и убедит людей изменить свое мнение. Мало того, он побудит их начать розыск настоящего убийцы.

И ее вера в то, что это произойдет, крайне важна для его работы. Жаклин поможет привнести в портрет истинную жизнь, сделать его подлинным шедевром. Лучшим его произведением. Он хотел ее одобрения. Ее поддержки. И осознание этого потрясло Джерарда. Он постарался поскорее выбросить из головы эту кощунственную мысль.

– Но ты еще не нарисовал меня под аркой. Я готова позировать именно там.

Джерард покачал головой:

– В этом нет необходимости. Я стану рисовать тебя в мастерской. Мне нужно, чтобы сцена была залита лунным светом. И хотя я нарисовал достаточно пейзажей, чтобы знать, как это делается, с людьми все гораздо сложнее. Мне придется писать тебя при свечах, а уж потом преобразить их теплое сияние в холодный лунный свет. Приготовься к тому, что тебе придется нелегко. Такая поза достаточно сложна, и часами стоять неподвижно – испытание не из приятных.

Жаклин сделала забавную гримаску и оглянулась на сад Ночи.

– Спасибо за предупреждение. Ты уверен, что это самый лучший фон?

– Совершенно уверен.

Оба оглянулись, заслышав шаги, доносившиеся со стороны сада Весты.

– Барнаби, – кивнул Джерард, захлопнув альбом.

– Интересно, он уже успел побывать в доме?

Барнаби вышел на тропу и, увидев парочку, широко улыбнулся:

– Ричардс так и сказал, что вы должны быть здесь. Я решил, что после всех утренних трудов не должен больше подвергать свои нервы тяжкому испытанию: если верить тому же Ричардсу, в гостиной собралась целая орда местных дам.

Опустившись в траву перед скамьей, он тяжело вздохнул, растянулся как ни в чем не бывало, скрестил руки на груди и закрыл глаза.

Джерард, ухмыльнувшись, толкнул приятеля носком сапога.

– Лучше доложи, что ты узнал в Сент-Джасте.

Барнаби так помрачнел, что и без слов стало ясно: вряд ли он принес хорошие новости.

– Бред какой-то! Просто невероятно! Лично я совершенно не могу взять в толк, как это люди приходят к каким-то идиотским выводам на основе всего одного, абсолютно незначительного факта. Что бы там ни было, а всей округе известно одно: Томас исчез, и последней, кто его видел и провожал, была Жаклин. Если бы я сам не был свидетелем, ни за что не поверил бы, как широко и быстро распространяются подозрения против вас! Как оказалось, мне пришлось быть крайне осторожным в словах, высказываниях и, самое главное, реакциях на ... – Явно выведенный из себя, он широко взмахнул руками. – На этот вполне установленный факт. Но ... но заверяю, мисс Трегоннинг, я был самим воплощением благоразумия. Однако это крайне угнетало и выводило из себя.

Джерард нахмурился и покачал головой. Барнаби никогда не употреблял слова вроде «угнетало» и «выводило из себя» без особых на то причин. Нужно заметить, очень немногое могло вывести Барнаби из себя.

Высказавшись, Барнаби снова лег, скрестил руки и закрыл глаза.

– Что ты обо всем этом думаешь? – решительно спросил Джерард: очевидно, в мозгу Барнаби уже зрели кое-какие дельные мысли.

– : – Если хочешь знать, я считаю, что мы должны действовать, и немедленно. Не ждать, пока портрет будет закончен и откроет людям глаза. Да, он необходим, чтобы люди поверили в невиновность Жаклин. Но в этом случае речь идет о гибели ее матери. А вот Томас ... Это дело другое, и мы не можем позволить им осудить вас без всякой вины. Если мы упустим момент, не бросим им вызов сейчас, значит, позже нам предстоит поистине кровавая битва, чтобы заставить их понять и пересмотреть свои убеждения. И поэтому нам необходимо поговорить с Трегоннингом. Представить веские доказательства, что Жаклин никоим образом не могла убить Томаса и, разумеется, не имеет никакого отношения к гибели матери.

– Но почему? – ахнула Жаклин. – Почему нам так уж необходимо убедить папу?

Барнаби спокойно пожал плечами:

– Потому что мы должны выступить единым фронтом, а когда речь зайдет о местном дворянстве, его мнение должно стать решающим. Конечно, мы с Миллисент и Джерардом на вашей стороне, но если отец вас не поддержит, считайте, плохи наши дела. – Он снова плюхнулся на траву и погрозил кулаком небу. – А это не должно быть сложно, потому что вы не виновны! Так что простите, но мы во что бы то ни стало должны перетянуть лорда Трегоннинга на нашу сторону.

Глава 10

Барнаби был прав. Если они станут медлить, Жаклин на самом деле начнут считать убийцей не только матери, но и Томаса, и попытка открыть людям глаза с помощью портрета окажется вдвойне сложной.

Они принялись обсуждать, как лучше поговорить с лордом Трегоннингом.

– Отец был вне себя от отчаяния после смерти мамы. Боль и боязнь разбередить старые раны не дают ему здраво поразмыслить о том, как именно она погибла. И больше всего он опасается, что, если начнет присматриваться слишком пристально, обнаружит, что истинный виновник – это я.

– Но, в конце концов, сейчас речь идет не о вашей матери, а о Томасе.

Джерард взял руку Жаклин и взглянул ей в глаза.

– Пойми, необходимо как можно скорее поговорить с твоим отцом. Сейчас. Когда у всех на устах убийство Томаса. Однако думаю, ты недооцениваешь своего отца. Он уже попытался выяснить причину гибели твоей матери. И сделал все, чтобы убедить меня написать твой портрет.

Жаклин долго раздумывала. Наконец, присмотревшись к Барнаби, который ответил ободряющим преданным взглядом, вызвавшим у нее улыбку, она кивнула:

– Так и быть. Мы пойдем к отцу.

Но сначала они отправились к Миллисент. Вернувшись в дом, они нашли ее бессильно распростершейся в гостиной на шезлонге. Едва до нее донеслись шаги, она мгновенно ожила, но, увидев, кто это, снова обмякла.

– Господи Боже мой, в жизни не видела таких сплетниц! Правда, тем легче было вызвать их на разговор и задать вопросы, над которыми им стоит поразмыслить. Не пришлось даже сообщать о находке тела: они только об этом и говорили.

– Вам удалось заставить их задуматься над тем, кто мог убить Томаса?

– С переменным успехом, – нахмурилась Миллисент, – но, как ни странно, именно Марджори Элкотт прислушалась к фактам, что весьма для нас удачно, поскольку она самая злоязычная сплетница в округе.

– А кто еще приезжал? – полюбопытствовал Джерард.

Миллисент перечислила имена. В списке оказались все местные дамы, с которыми успели познакомиться Джерард и Барнаби.

– Миссис Майлз и Мерайя Фритем так и не осознали того факта, что ни одна женщина просто физически не смогла бы убить Томаса, поэтому Жаклин тут совершенно ни при чем. Миссис Хэнкок и мисс Кертис были более внимательны, как и леди Треуоррен, хотя, боюсь, почтенная дама попросту растерялась. Остальные тоже совершенно потеряли всякий интерес к делу, как только я начала говорить о доказательствах. – Миллисент поморщилась. – Все же это лучше, чем думать, будто я поощряла идиотские теории, которые завладели их умами.

– Спасибо, тетя, – со вздохом кивнула Жаклин. Миллисент фыркнула и погладила племянницу по руке. – Жаль только, что мы не в силах добиться большего.

Печально видеть, как широко распространилась и глубоко укоренилась уверенность в твоей вине, дорогая. Мне кажется, что кто-то ... весьма заинтересованное лицо, надо полагать, специально распространяет эти слухи. Не только сейчас, но все это время. Я спросила нескольких дам, кто, по их мнению, это мог быть, а в ответ получила недоумевающие взгляды и стандартный ответ: «Но ведь всем известно ... »

– Такую твердую убежденность трудно опровергнуть, – покачал головой Барнаби.

– Особенно еще и потому, что все они деликатно отказались уточнить, что именно известно всем.

– Ясно, – кивнул Джерард, садясь в кресло. – Поэтому мы и решили, что следует начинать развернутую кампанию именно сейчас, а не ждать, пока портрет будет закончен.

Миллисент вопросительно воззрилась на Джерарда. Тот с помощью Барнаби изложил план их новой задачи.

– Я тоже согласна, – вмешалась Жаклин. – Как указал мистер Деббингтон, отец уже прилагал усилия разгадать тайну маминой смерти, заказав мой портрет.

– Ты права, – поддакнула Миллисент. – Но, как я уже упоминала, меня здесь не было много лет. Поэтому я не слишком хорошо знаю Маркуса. Однако он любил Мирибель, и не простой любовью. Для него она была солнцем, луной и звездами. Словом, всем на свете. Но и Жаклин он любит. Тот, кто стоит за всем этим, не просто убийца, а еще и негодяй, избравший Жаклин козлом отпущения. Но, кроме того, он поставил и Маркуса в ужасное положение, которое, я уверена, терзает несчастного хуже всякой пытки. Подозревать дочь в убийстве родной матери ... – Миллисент помедлила, прежде чем угрюмо договорить: – Думаю, несчастный Маркус, хоть и не лежит в могиле, тоже стал жертвой этого убийцы.

– Абсолютно с вами согласен! – воскликнул Барнаби, бесшумно аплодируя.

– Значит, договорились? – подытожил Джерард.

– Разумеется, мальчик мой, – согласилась Миллисент.

Джерард и Барнаби дружно кивнули.

– Вот что мы должны сделать, – предложил Барнаби. – Как можно точнее спланировать первый этап нашей кампании.


Они не просто планировали; они отрепетировали каждый шаг, и к тому времени, когда отправились переодеваться к ужину, все было готово.

Первая реплика принадлежала Миллисент.

Все, как обычно, собрались в гостиной. Лорд Трегоннинг присоединился к ним за несколько секунд до появления Тредла. Когда брат поклонился ей, Миллисент поднялась и взяла его за руку:

– Маркус, не могли бы мы с Жаклин поговорить с вами после ужина? Если не возражаете, в вашем кабинете.

Лорд Трегоннинг озадаченно нахмурился, но, конечно, согласился.

Ужин прошел в тишине. Джерард был только благодарен за это: у них оставалось время отточить свои аргументы.

В конце ужина Миллисент, вместо того чтобы увести Жаклин из комнаты, многозначительно взглянула на брата:

– Не угодно ли, Маркус ...

Лорд Трегоннинг встрепенулся, словно возвратившись к действительности.

– О ... да ... да ... Прошу простить меня, джентльмены ...

– Собственно говоря, Маркус, – вмешалась Миллисент, – было бы неплохо, если бы мистер Деббингтон и мистер Адер присоединились к нам: То, что необходимо обсудить, касается и их тоже.

Лорду Трегоннингу нельзя было отказать в сообразительности: переведя взгляд с сестры на молодых людей, он прищурился и коротко кивнул:

– Как пожелаете. Мой кабинет?

Они оставили сгоравшего от любопытства Митчела Каннингема и направились в кабинет графа. Правда, для пятерых там было немного тесно, но стульев хватило на всех.

Как только все уселись, лорд Трегоннинг, снова оглядел собравшихся и обратился к сестре:

– Итак, Миллисент, что все это значит?

– Как оказывается, очень многое, но прежде чем перейти к деталям, необходимо, чтобы вы знали: я внимательно выслушала каждый аргумент, каждый факт и вывод и всем сердцем с ними согласна. А теперь, дорогая, твоя очередь.

Жаклин, примостившаяся на краю большого кожаного кресла, нервно стиснула руки, моля Бога, чтобы голос не дрожал.

– Я знаю, папа, мы никогда об этом не говорили, но сейчас хочу сказать, что не имею никакого отношения к смерти Томаса. И клянусь, я бы никогда не причинила вреда маме. Не тронула бы и волоса на ее голове, Да, в тот день мы поспорили, но и только. Я ушла, оставив ее в утренней столовой, и больше ее не видела. Не представляю, кто мог убить ее или Томаса. Зато прекрасно понимаю, почему ты просил мистера Деббингтона написать мой портрет.

Лицо лорда Трегоннинга окаменело. Переводя взгляд с него на Жаклин, Джерард мучительно жалел, что не может взять ее за руку, напомнить, что он на ее стороне, но сейчас вряд ли стоит еще больше нервировать графа.

Атмосфера в комнате словно сгустилась, бурля невысказанными эмоциями. Жаклин тяжело вздохнула.

– Мне известно о слухах, сплетнях ... только, к сожалению, узнала я о них слишком поздно, чтобы опровергнуть в тот момент, когда бы мне поверили. К тому времени, когда я осознала ... – Жаклин осеклась и беспомощно взмахнула руками. – Сначала я старалась не обращать внимания. Не понимала, какую они представляют опасность, пока не стало слишком поздно. – Голос ее понемногу креп. – Но я не убивала маму и не убивала Томаса. Это сделал кто-то другой. И все мы ... – Она обвела взглядом Джерарда, Барнаби и Миллисент. – Все мы считаем, что это дело рук одного и того же человека, который к тому же распускает про меня сплетни и слухи. Я думала ... молилась, чтобы портрет открыл людям глаза на правду. Однако теперь, когда найдено тело Томаса ... если ничего не предпринять, меня обвинят и в его гибели. Но мистер Деббингтон и мистер Адер лучше меня сумеют объяснить детали. Прошу, хорошенько поразмысли над тем, что·они скажут.

Она обернулась к Джерарду. Сознавая, что лорд Трегоннинг наблюдает за ними, он лишь слегка наклонил голову.

– Я говорю с точки зрения не только художника, но и делового человека. Я не раз смотрел в лицо злу и отлично знаю, как оно выглядит. Но как портретист, я работал в основном с людьми честными, порядочными и добрыми. И эти качества мне обычно тоже удается распознать: я создавал их на полотне последние семь лет. Глядя на вашу дочь, я вижу то же самое: невинность и чистота сердца сияют в ее глазах. – Он помолчал, дожидаясь, пока лорд Трегоннинг полностью осознает его слова. – Услышав о слухах, касающихся причастности мисс Трегоннинг к гибели ее матери, я был возмущен. Мне было трудно представить, что подобные подозрения вообще могли иметь право на существование: с моей точки зрения, у них нет ни малейшего основания. В доказательство этого могу заверить, что готовый портрет мисс Трегоннинг посеет серьезные сомнения в достоверности этих слухов. И поскольку она не убивала мать, тогда возникает естественный вопрос: кто это сделал?

Внимание лорда Трегоннинга было целиком устремлено на собеседника: Все мысли о том, что они не сумеют поколебать его и что граф предпочтет остаться в стороне, улетучились. По болезненной напряженности его взгляда Джерард вдруг понял, какие муки приходится переносить этому внешне невозмутимому человеку, сколько горя он уже вынес и, возможно, еще вынесет.

– Вы уверены, что она ... – Лорд Трегоннинг обернулся к Жаклин: – Прости меня, дорогая, но мистер Деббингтон, вы действительно считаете, что она вне подозрений?

Джерард кивнул:

– Однако я вполне сознаю, что мнение художника не поколеблет убеждений властей, хотя наверняка переубедит любого, кто принадлежит к высшему обществу. В этом случае существует немало фактов, наблюдений и выводов, собранных и сделанных мистером Адером, фактов, которые с абсолютной точностью докажут, что Жаклин не имеет никакого отношения к трагическим смертям Томаса Энтуистла и вашей жены, Мирибель Трегоннинг.

Джерард глянул на Барнаби, словно передавая ему слово в этом хорошо поставленном спектакле.

Барнаби подробно перечислил все собранные им факты, указывающие на то, что женщина, особенно изнеженная дама, физически не могла расправиться с Томасом и перекинуть Мирибель через перила террасы.

– Кроме того, ходят сплетни, что она убила мать в припадке ярости, но этому нет свидетелей. Слуги, всегда знающие подобные вещи, ничего такого не подтверждают. Да и друзья не замечали, что она когда-нибудь была подвержена приступам вспыльчивости, не говоря уже о ярости. Короче говоря, все эти сплетни не выдерживают ни малейшей критики, однако убийца, который, по моему твердому убеждению, и стоит за всеми сплетнями, очень умен. Он использовал не только положение Жаклин, но и любовь к ней окружающих. Поскольку все считают преступницей именно ее, никто и не думает начинать расследование и розыски истинного убийцы. – Барнаби помолчал и тихо добавил: – У меня нет никаких сомнений, что в обоих случаях действовал один и тот же человек. Пока что его имя остается тайной. Но, учитывая, с какой скоростью распространяются сплетни о виновности Жаклин, можно предположить, что убийца все еще здесь, в округе, и никуда не уехал.

Лорд Трегоннинг тяжело вздохнул и медленно положил руки на письменный стол.

– Почему вы решились сказать мне именно сегодня?

Все дружно уставились на Джерарда.

– Из-за новых слухов. Сначала мы решили следовать вашему плану: использовать портрет для того, чтобы открыть людям глаза. Но теперь, когда обнаружено тело Томаса и убийца воспользовался возможностью, чтобы подлить масла в огонь подозрений, и без того окружающих Жаклин, медлить больше нельзя. Иначе тень сомнения останется в любом случае, и наша позиция будет ослаблена. Даже если портрет яснее ясного докажет ее невиновность, к этому времени паутина окажется сплетенной слишком крепко, и разорвать ее мы просто не сумеем.

Лорд Трегоннинг долго молчал, прежде чем обратиться к Жаклин:

– Дорогая, смиренно прошу твоего прощения. Почему я вообще прислушивался к сплетням посторонних ... – Голос старика задрожал и прервался. – Мне не следовало сомневаться в тебе. Мое единственное оправдание – безвременная гибель твоей матери ... мне было трудно думать о чем-то ином. Надеюсь, в своем сердце ты найдешь силы меня простить.

Простые, искренние слова тронули всех присутствующих. Жаклин, сорвавшись с места, бросилась обнимать отца.

– О, папа!

Джерард отвел глаза. Барнаби тоже старался не смотреть на отца и дочь, хотя его голубые глаза весело блестели, а вид был положительно самодовольным. Миллисент вытирала глаза платочком. Джерард прикрыл глаза, думая о Пейшенс, близнецах и остальных родственницах, которые в подобные моменты неизменно заливались слезами. Даже он, мужчина, был растроган семейной сценой.

Джерард громко откашлялся, и, подняв голову, увидел, как лорд Трегоннинг неловко гладит плечо Жаклин.

– Спасибо, дорогая, – громко проворчал граф и, вынув платок, высморкался. Жаклин стиснула его руку, вернулась в кресло, выхватила из кармана клочок белого батиста и промокнула глаза.

– Да. Прямо сейчас.

Лорд Трегоннинг поправил пресс-папье и оглядел присутствующих.

– Благодарю всех за то, что не оставили нас в беде. Нам с Жаклин повезло иметь таких союзников. Однако ... – Его голос постепенно набирал силу. Граф вскинул голову и расправил плечи. – Полагаю, учитывая необходимость немедленно пресечь эти гнусные сплетни, вы уже составили некий план?

Барнаби подался вперед:

– Совершенно верно. – И он принялся объяснять подробности.

Лорд Трегоннинг выслушал и кивнул:

– Согласен. Если столько людей воображают, будто Жаклин ответственна за смерть Мирибель и, скорее всего, убила Томаса, значит, мы должны действовать быстро и решительно.

– И не только, – добавил Барнаби. – Нам необходимо не просто говорить, а кричать о невинности Жаклин. Сегодня утром Миллисент уже успела многое сделать, но мы пойдем еще дальше.

– Но будет ли этого достаточно? – встревожилась Миллисент.

– Скорее всего.

Джерард вспомнил о власти и могуществе, которыми обладали некоторые светские дамы. О своих связях с Кинстерами, имеющими такое влияние в обществе. Жаль, что он не может позвать их в Корнуолл: Хелену, вдовствующую герцогиню Сент-Ивз, леди Озбалдестон, Минни и Тиммс, и, возможно, Гонорию и Горацию. Они бы мигом поставили Жаклин на пьедестал, увенчав короной невинности, и отправили бы целое войско на охоту за убийцей.

– Но в этом случае нам следует быть более прямыми. В конце концов, сплетни – оружие обоюдоострое, – продолжал он.

– Хотите сказать, что мы тоже должны распространять ... – ахнула Жаклин.

– Факты, – докончил за нее Барнаби. – Он распространял ложь, а мы станем говорить правду и, будем надеяться, последняя перевесит все его измышления. И, поселив сомнения в умах окружающих, мы, что всего ценнее, подорвем его позицию. А когда портрет будет написан, люди поймут, как ошибались, и уж тогда начнут искать настоящего убийцу.

Лорд Трегоннинг медленно кивнул:

– Поскольку злодей воспользовался случаем, чтобы еще раз очернить Жаклин, мы, замалчивая правду, рискуем опоздать сразиться с ним. Но если начнем свою атаку сейчас, значит, выбьем из его рук оружие еще до того, как портрет будет закончен. Он совершил оплошность, недооценив противника: Своим неосмотрительным поступком он сам приблизил свой конец.

Барнаби недоуменно нахмурился, но тут же, что-то сообразив, широко улыбнулся:

– Именно. Он сам приближает свой конец. Какая ирония!

– Верно, – усмехнулся лорд Трегоннинг. – Итак, каков план действий?

– Очень простой.

Джерард поведал о том, какую тактику использовали бы в подобном случае его неустрашимые родственницы.

Миллисент кивнула.

– Через три дня назначен Летний Охотничий бал, который устраивают Треуоррены. Это ежегодное событие, куда съезжаются гости со всей округи. Маркус, что вы думаете по этому поводу?

– Считаю, что следует ехать всем, включая и меня. Терпеть не могу балы и вечеринки, и в прошлом крайне редко их посещал. Но именно по этой причине мое появление в Треуоррен-Холле создаст тот эффект, на который мы рассчитывали.

– Ну конечно!

Глаза Миллисент воинственно сверкнули.

– Все настолько поразятся, что будут из кожи вон лезть, лишь бы узнать, почему вы здесь. Конечно, вы замшелый старик, но от вас тоже бывает польза. Представляю, какой фурор произведет ваш приезд!

– Зато тебе придется вести светские беседы, – проворчал лорд Трегоннинг, – сама знаешь, я на них не мастак.

– Не волнуйтесь, – заверил Барнаби, – когда речь заходит о светских тонкостях, тут нам с Джерардом нет равных. Мы проходили школу у истинных экспертов!

– Кстати, об экспертах, – вмешался Джерард. – Необходимо тщательно выбрать туалет Жаклин.

– Да, дорогая, – согласилась Миллисент. – Следует перебрать весь твой гардероб. Надеюсь, мистер Деббингтон поможет нам отобрать нужное платье.

Джерард поклонился:

– Буду счастлив сделать все возможное, мадам. Жаклин пронзила его негодующим взглядом, но он сделал вид, будто ничего не заметил.

– Кроме того, нам нужно как можно чаще появляться на людях еще до бала, – продолжала Миллисент. – Завтра Мерайя Фритем принимает визитеров – прекрасная возможность приехать туда всем вместе. А потом следует навестить мою старую подругу, леди Таннауэй. Она близко знакома с Энтуистлами, думаю, неплохо бы, чтобы они услышали наши доводы. Помимо всего прочего, они заслуживают точного отчета, и Элси передаст им все до последнего слова.

Джерард поднял брови. Барнаби ответил обреченным взглядом. Джерард повернулся к Миллисент:

– Будем счастливы проводить вас и мисс Трегоннинг, мадам.


Для того чтобы манипулировать мнением общества, необходимо бывать в этом обществе как можно чаще. И хотя Джерард считал написание портрета своей первоочередной и важной задачей, все же, прежде всего, следовало поставить преграду приливным волнам бесчисленных сплетен, пока они не унесли Жаклин.

Поэтому на следующее утро он и Барнаби были вынуждены заниматься именно тем, из-за чего они сбежали из Лондона, – развлекать приятной беседой молодых барышень в гостиной очередной светской дамы.

Приемы леди Фритем обычно посещала вся округа. И сейчас в гостиной толпилось немалое общество. Судя по внезапно воцарившейся тишине и любопытным взглядам, устремленным в их сторону, нетрудно было угадать основную тему сегодняшней беседы.

Миллисент с безмятежной улыбкой на губах уверенно вплыла в комнату первой. Леди Фритем, поднявшись, чтобы приветствовать ее, не знала, как истолковать эту улыбку.

– Миллисент, дорогая, – пробормотала она, прикладываясь к ее щеке своей, – счастлива видеть тебя в таком хорошем настроении.

Но тут ее внимание отвлекла Жаклин, столь же веселая и невозмутимая. Леди Фритем слегка нахмурилась.

– Я все гадала, как отразятся на тебе и на Жаклин, разумеется, последние кошмарные новости.

Миллисент вскинула брови:

– Видишь ли, дорогая, хотя известие о том, что в дебрях наших садов находится почти истлевшее тело, действительно потрясло всех нас, особенно когда мы узнали, что этот несчастный – Томас, мы с самого его исчезновения подозревали, что тут ведется какая-то грязная игра. Найдя неопровержимое доказательство нашей правоты, мы, разумеется, опечалились, но не настолько, чтобы рвать на себе волосы. Все в доме, даже слуги, не сомневались, что бедняга пал жертвой преступления.

Леди Фритем хлопнула глазами.

– Но они не ... то есть, конечно, они не ...

Миллисент ободряюще погладила ее по руке.

– Я объясняла вчера, но ты, должно быть, не поняла. Совершенно очевидно, что какой-то человек ударил бедного Томаса по голове, когда они вдвоем стояли на северном гребне. Похоже, это мог быть любой мужчина из тех, кого хорошо знал Томас. Больше нам ничего не известно. Кстати, дорогая, господа Адер и Деббингтон знают гораздо больше подробностей и будут счастливы все объяснить.

Как они и договорились по пути в Тресдейл-Мэнор, Барнаби немедленно принялся удовлетворять любопытство матрон, собравшихся вокруг леди Фритем, тогда как Миллисент сообщала новости всем желающим. Джерард, обменявшись приветствиями с собравшимися, проводил Жаклин к компании молодых людей. Она шла под руку с ним, высоко держа голову и беспечно улыбаясь, но он чувствовал, как напряжена девушка. Это было ее первое появление на публике с тех пор, как было найдено тело Томаса. Поэтому следовало с самого начала задать верный тон.

Они уже успели обсудить, как ей следует вести себя. Главное – не замыкаться в своем внутреннем мирке при упоминании о смерти Томаса или ее матери. Не дать другим ощутить тот барьер, который она неизменно возводила вокруг себя. Для всех, кто знал ее раньше как особу общительную и доброжелательную, такие перемены, несомненно, считались доказательствами ее виновности.


В сад выходили три высоких открытых окна, перед которыми и собирались веселые компании. Подведя Жаклин к одной из них, Джерард пробормотал:

– Только будьте собой, этого вполне достаточно.

Она мельком глянула на него, прежде чем весело приветствовать Мэри Хэнкок. Та изумленно вытаращила глаза:

– Должно быть, для тебя стало ужасным потрясением узнать, что Томас мертв.

Жаклин сделала вид, что призадумалась, прежде чем спокойно ответить:

– Знаешь, мне скорее стало грустно. Мы всегда подозревали тут что-то неладное. Но я предпочитала считать, что исчезновению Томаса есть какие-то иные объяснения. К сожалению, я ошибалась, и теперь остается надеяться, что мы сумеем найти убийцу и доставить его в суд.

Голос ее звенел искренностью. Мэри кивнула. Очевидно, она, как и стоящий поблизости Роджер Майлз, полностью соглашалась с Жаклин.

Однако не все были столь дружески настроены. Сесили Хэнкок презрительно скривила губы, по-видимому, готовясь съязвить. Джерард, поняв, что сейчас с ее губ сорвется очередная злоехидная реплика, глянул ей в глаза. Похоже, это подействовало, потому что Сесили мигом проглотила все, что хотела высказать, и только тихо фыркнула.

Довольный, Джерард стал отвечать на более детальные вопросы, поскольку было заранее решено, что девическая скромность обязывает Жаклин воздерживаться от откровенных ответов.

Вскоре им удалось несколько рассеять сгустившиеся над головой Жаклин тучи. Девушка даже немного расслабилась и к тому времени, когда они стали беседовать с компанией, собравшейся у второго окна, чувствовала себя более уверенно и не выглядела такой замкнутой, как раньше.

Он воздерживался от похвал, но, когда они направлялись к третьей группе, Жаклин украдкой ущипнула его:

– Ну как?

Он глянул на нее, понял, что она ощутила его реакцию, но, сохраняя бесстрастное выражение лица, коротко обронил:

– Неплохо.

В третьей группе оказались Джордан, Элинор и Джайлз Треуоррен. Элинор и Джайлз подвинулись, давая им место. Они поздоровались с остальными. Джордан, как всегда, надменно и снисходительно улыбнулся Жаклин, хотя при этом явно намеревался ее ободрить.

– Дорогая, не позволяй гнусным слухам вывести тебя из равновесия. Никто из твоих друзей все равно им не поверит.

Слова неестественно громко прозвучали во внезапно наступившей тишине. Кое-кто из собравшихся покраснел; Клара Майлз и Седрик Треуоррен, ранее болтавшие с Барнаби, смущенно потупились: они были единственными в компании, кто знал о последних событиях. Джерард уже решил было вмешаться и, как человек посторонний, разыграть полнейшее неведение, дерзко осведомившись, какого дьявола имеет в виду Джордан. Но Жаклин его опередила. Не скрывая своего недоумения, она высоко вскинула брови:

– Ты это о чем, Джордан?

Джордан явно растерялся и, ошеломленно уставясь на Жаклин, промямлил:

– Я ... то есть ... это ...

Элинор подалась вперед и сжала руку подруги:

– Джордан пытается объяснить, что после того, как в вашем саду нашли тело Томаса, плохо осведомленные люди ударились во всяческие измышления. Но мы хотим сказать, что никто из твоих друзей не верит ни единому слову.

Жаклин перевела озадаченный взгляд на Элинор. Прошло несколько секунд, прежде чем она позволила себе понимающе улыбнуться:

– Дорогая Элинор! Ты моя самая лучшая подруга и всегда стояла за меня горой. Но сейчас, когда нашли бедного Томаса, единственный вопрос, на который все желают найти ответ: кто тот мужчина, который так безжалостно его убил?

– Мужчина? – непонимающе переспросила Элинор.

Жаклин кивнула. Теперь она открыто наслаждалась, убивая грязные сплетни на корню.

– Выяснилось, что Томас с каким-то знакомым поднялся на северный гребень, а там этот неизвестный ударил его по голове и убил. Тело скатилось в сад, и убийца засыпал его иглами кипариса.

– Даже подумать о таком страшно! – вздрогнула Элинор.

– Каким, должно быть, потрясением для тебя стала эта находка! – вежливо заметил Джайлз, хотя во взгляде светилось нечто вроде понимания. – Мама сказала, что это ты опознала часы Томаса.

Жаклин кивнула:

– Именно потрясением. Но сейчас осталась лишь печаль. Страшно подумать, что убийца до сих пор на свободе.

Джерард слушал, как мужественно отвечает она на вопросы, используя их для того, чтобы изложить доводы и факты, рассеивая скопившиеся над головой тучи. Всех, кто желал узнать подробности, она отсылала к Барнаби.

Джордан и Элинор обменялись взглядами: очевидно, обоим было неловко оказаться среди тех, кто упоминал о столь недвусмысленно опровергнутых слухах. Оба оставались необычайно молчаливыми, но прислушивались к каждому слову Жаклин. Она становилась все хладнокровнее и увереннее и с необычайным мужеством защищала себя.

Получилось на редкость убедительно.

К тому времени как Миллисент объявила, что желает уехать, у Джерарда не осталось сомнений в том, что еще немного усилий и все потуги убийцы очернить Жаклин останутся втуне.


Они вернулись в Хеллбор-Холл как раз ко второму завтраку. К всеобщему удивлению, в столовой появился лорд Трегоннинг: ему не терпелось узнать о результатах первой атаки. Митчел Каннингем куда-то уехал по делам поместья, так что можно было беседовать без помех. Сегодня Барнаби определенно был в ударе, и все время смешил лорда Трегоннинга.

Судя по удивленному лицу Жаклин, она уже очень давно не слышала отцовского смеха. Девушка поспешно опустила глаза, промокнула губы салфеткой и постаралась взять себя в руки.

Эта мимолетная смена эмоций напомнила Джерарду о необходимости приниматься за портрет. К сожалению, на три часа был назначен отъезд к леди Таннауэй.

Встав из-за стола, он поклонился дамам:

– Мне нужно поработать в мастерской. Встретимся у входа в три.

– Да, конечно, дорогой.

Миллисент помахала ему рукой и поплыла в гостиную.

Барнаби последовал за ней, продолжая рассказ о новой полиции, недавно организованной в столице.

Жаклин немного задержалась.

– Спасибо за вашу поддержку сегодня утром.

Джерард, не сводя с нее глаз, взял тонкую руку, поднес к губам и поцеловал.

– Для меня это было большой радостью. Я счастлив, что мы так слаженно действуем.

С этими словами он повернулся и ушел, чувствуя, однако, что она продолжает смотреть ему вслед, пока он не скрылся из виду.


– Ну как дела? – осведомился Барнаби, входя в мастерскую и с интересом осматриваясь. Джерард поднял глаза от эскизов, которые тщательно сортировал, что-то буркнул в ответ и вернулся к работе. Барнаби лениво прошелся по комнате, остановился у окна, прислонившись плечом к раме, сунул руки в карманы и уставился на Джерарда. – Итак ... сколько времени это займет?

– Портрет?

Джерард заменил один из лежавших на столе набросков другим, который держал в руке, и, критически рассматривая его, пробормотал:

– Думаю, что смогу закончить его довольно быстро. Сам знаешь, некоторые работы складываются в мозгу с удивительной быстротой. В этом случае я уже точно знаю, что хочу выразить своей работой и как должен выглядеть готовый портрет. Мне просто нужно поскорее приступить к делу. – Склонив голову набок, он продолжал рассматривать эскизы. – Сначала напишу фон, потом попрошу Жаклин позировать отдельно и только потом помещу ее в то окружение, которое выбрал заранее. Учитывая, что теперь я знаю, как следует нарисовать и то, и другое, должно пройти не больше месяца.

– Хм-м, – пробормотал Барнаби, пристально изучая друга. – Вижу, что тебе не терпится начать ... так что нет причин провожать дам на балы.

Джерард удивленно вскинул глаза. Барнаби встал в изысканную позу.

– И я, как преданный друг, готов принести себя в жертву и занять твое место на каждом званом ужине, вечеринке и светском сборище.

– О, не настолько я доверчив! – рассмеялся Джерард. – Просто ты обожаешь сплетни и стремишься быть центром внимания, особенно когда речь заходит об убийстве. И хотя дражайшие леди могут этого не подозревать, мне точно известно, что ты, улыбаясь и непрерывно болтая, самым незаметным образом вытягиваешь из них все, что может послужить уликой или доказательством.

– Верно, – ничуть не устыдившись, ухмыльнулся Барнаби. – Но я знаю, что говорю: если предпочитаешь оставаться дома и работать над портретом, я буду преданным эскортом Жаклин и не отойду от нее ни на минуту. Кроме того, если я верно понял Миллисент, сегодня мы едем в гости без приглашения.

Джерард, примостившись на табурете, продолжал просматривать наброски. Они притягивали его, манили сосредоточиться на картине, которую он создаст на их основе. У него чесались руки поскорее взяться за кисти. Да и предложение Барнаби было соблазнительным, если только не считать ...

Он решительно покачал головой:

– Нет. Я тоже поеду. Сегодня нам все удалось отчасти потому, что мы сплотились и сумели очень ловко разделять и властвовать. У тебя талант покорять сердца матрон, тогда как мой экзотический статус интригует молодое поколение. Вместе мы сумеем стать идеальными союзниками для Миллисент и Жаклин.

Кроме того, если его не будет с ними, готового в любую минуту помочь, сделать все, чтобы никто не поколебал только что окрепшей уверенности Жаклин ... он не сможет сосредоточиться на портрете.

– Давай оставим все как есть: я могу писать ночами.

Барнаби долго изучал лицо друга, совершенно бесстрастное, лишенное всякого выражения, и наконец кивнул.

– Ну ... если ты так уверен ... – бросил он, оттолкнувшись от окна. – Тогда я оставляю тебя. Встретимся в три в холле.

Джерард кивнул и вновь погрузился в созерцание эскизов.


Их визит к леди Таннауэй, живущей по соседству в имении Таннауэй-Грейндж, как и предсказывал Барнаби, оказался импровизированным. Но стоило Миллисент отдать дворецкому карточку, как их почти сразу же попросили в гостиную.

Элсевия, Элси – леди Таннауэй, изящная дама несколькими годами старше Миллисент, приветствовала гостей с безграничным дружелюбием, хотя в глазах светилось нечто вроде настороженности.

– Прошу садиться, – пригласила она, показывая на удобные диваны и кресла. – Вы просто обязаны рассказать мне об этой истории с несчастным Томасом Энтуистлом.

Миллисент только этого и ждала. Джерард молча наблюдал, как она при умелой поддержке Барнаби объяснила все, что стало известно о гибели Томаса Энтуистла.

К тому времени как они выпили чай, разделались с блюдом восхитительных пирожных и поведали свою историю, леди Таннауэй забыла о необходимости изображать не слишком живой интерес к рассказу гостей.

– Ну и ну! – воскликнула она, обводя присутствующих взглядом и останавливаясь на Жаклин. – Дорогая, надеюсь, вы позволите мне сообщить эти новости – все, что вы поведали мне, – сэру Харви и Маделин Энтуистл. Несчастные, они столько лет надеялись, что сын жив ... и ... – Живые глаза леди Таннауэй ярко блеснули. – Могу только представить, что наговорил им этот набитый дурак Годфри Маркс, вернее, о чем умолчал, если понимаете, что я имею в виду.

Леди Таннауэй замолчала, очевидно, перебирая в уме недостатки сэра Годфри, после чего вновь обратилась к Жаклин:

– Хотя родителям будет легче от сознания, что тело бедного сына все-таки найдено и будет предано земле по христианскому обряду, им необходимо услышать и обо всех обстоятельствах его смерти. Пожалуйста, разрешите передать им все, что вы сейчас сказали.

Жаклин сочувственно вздохнула:

– Разумеется, мадам. Мы и надеялись, что вы согласитесь стать нашим послом. Сами мы не хотели бы врываться к Энтуистлам в·такое тяжелое для них время. Но вопросы, возникшие у них, требуют ответов.

Леди Таннауэй просияла:

– Предоставьте это мне, дитя мое! Даю слово, что факты, которые я узнала от Миллисент и мистера Адера, будут абсолютно точно изложены сэру Харви и Мадди. – Поставив чашку, она вопросительно воззрилась на Миллисент: – Надеюсь, вы посетите Летний Охотничий бал?

Миллисент ослепительно улыбнулась:

– Обязательно. И Маркус тоже будет.

– О Господи! – ахнула леди Таннауэй и добавила тоном человека, предвкушающего редкостное развлечение: – Просто восхитительно!

Глава 11

Они вернулись в Хеллбор-Холл, полностью удовлетворенные результатами своего визита. Вечер прошел спокойно. После ужина Джерард извинился и ушел, оставив Барнаби развлекать дам в гостиной. Поднимаясь по лестнице, он представил Жаклин, весело смеющуюся над историями Барнаби, и внутри что-то шевельнул ось. Отпирая дверь в мастерскую, он понял, что это такое. Ревность.

Постояв немного, Джерард сунул ключ в карман и захлопнул дверь. Чувствуя себя не в своей тарелке, он подошел к столу, где были разложены наброски, и стал внимательно их разглядывать.

Он велел Комптону оставить зажженными все лампы в комнате. Огоньки отбрасывали ровный немигающий свет на мольберт и стоявший на нем большой чистый холст.

Несколько мгновений он продолжал смотреть на эскизы, впитывая все, что они передавали: форму, очертания, энергию. Потом сбросил фрак, отшвырнул на стул, закатал рукава сорочки и принялся перебирать карандаши. Взяв один, с грифелем, заточенным под нужным углом, он поднял первый набросок и повернулся к холсту. Работа началась.

Он почти не отходил от мольберта, только менял один набросок на другой. Каждый представлял определенный ракурс, определенную часть зловещей тайны, которой будет пронизан фон: вход в сад Ночи. Он никогда еще не работал с подобным материалом, никогда не писал сначала фон, а уж потом фигуру модели. Но его вели вперед инстинкт, непонятное убеждение в том, что так и только так нужно работать над портретом.

Вероятно, это имело некий смысл, хотя Джерард почти об этом не задумывался. Но именно Жаклин будет центральным и последним критическим элементом, сердцевиной, значением, целью. Станет жизнью картины, и, каким бы живописным ни было окружение, оно не сможет ее затмить.

Время шло, но Джерард ничего не замечал, целиком поглощенный работой. За окном сгущалась тьма, и ночь вступила в свои права. Дом постепенно затихал. Только Джерард продолжал рисовать.

За дверью скрипнули ступеньки. Резкий звук отвлек Джерарда. Он нахмурился и посмотрел на дверь. Вряд ли Комптон посмеет помешать работе, да и Барнаби тоже ... если только у него нет на это особой причины.

Кто-то подошел ближе ... в дверь тихо постучали. Не Комптон. И не Барнаби.

Как раз в ту минуту, когда он едва не окликнул полуночного гостя, дверь отворилась. В комнату заглянула Жаклин и, увидев его, вскинула брови.

– Можно зайти?

Он окинул взглядом холст, снова оглянулся на Жаклин, почти ожидая, что ее образ расплывется перед глазами, но видение было ясным и отчетливым.

Отложив очередной набросок, он знаком велел ей войти и тут же потерял всяческий интерес к холсту. Потому что не сумел отвести от нее глаз.

Жаклин закрыла дверь и, слегка улыбаясь, направилась к нему. Сегодня на ней был пеньюар поплотнее, из атласа цвета слоновой кости, туго подпоясанный. И все же, судя по тонким кружевам, выглядывавшим в вырез пеньюара, сорочка оставалась такой же прозрачной, как и вчера.

Ему немедленно захотелось проверить, так ли это: тело среагировало не столько на вопрос, сколько на возможный ответ.

Он с трудом перевел взгляд на лицо Жаклин и отошел от мольберта. Схватил альбом и карандаш одной рукой, сжал ее локоть другой и потащил в другой конец комнаты.

– Поскольку ты все равно здесь, позволь нарисовать тебя.

Жаклин весело уставилась на него:

– Меня?

Джерард кивнул и, плотно сжав губы, подвел к скамье под окном. И заставил себя отпустить ее.

– Садись сюда.

Она так и сделала, расправив полы пеньюара. Ее волосы, освещенные лампами, переливались сочными оттенками каштанового. Полные, розовые, чуть влажные губы манили, звали ...

Джерард вынудил себя оглядеться ... поднял со стула фрак и уронил на пол. Отодвинул стул на безопасное расстояние, сел, положив ногу на ногу, пристроил на колене альбом и взглянул на нее. Велел себе рассматривать ее только как модель, но ничего не получилось.

Пришлось поднять руку и повертеть в воздухе пальцем:

– Повернись и обопрись локтем о подоконник.

Она так и сделала, шевельнув бедрами и подняв ногу на скамью.

Пеньюар распахнулся на груди и чуть ниже колен. Оказалось, что ночная сорочка действительно просвечивает насквозь, и при виде гладкой, белой кожи у него пересохло во рту.

– Не шевелись, – мрачно приказал он и стал рисовать: не один из обычных поспешных набросков, а детальный этюд, передававший грацию ее тела. Захвативший его полностью, совершенно по-иному, чем любая другая работа.

И хотя он старательно передавал беззащитную линию шеи, манящий призыв губ, чувственные изгибы груди и бедер, едва очерченных тонким слоем атласа, все же остро сознавал, что увлечен, потрясен и очарован самой моделью. Сознавал, насколько бесполезно противиться этому властному влечению.

Должно быть, прошло минут двадцать, и все же она не жаловалась. Просто следила за ним золотисто-зелеными глазами. Он запечатлел этот прямой взгляд и стал внимательно изучать рисунок. В ее глазах не было и тени вызова: только простая уверенность, отражение цельности характера, поразившие его с первой встречи.

Тяжело вздохнув, он вскинул голову.

– И вовсе ни к чему меня обольщать.

Если она предпочитает прямоту и откровенность, он готов последовать ее примеру.

Жаклин широко раскрыла глаза, но тут же улыбнулась:

– Правда, ни к чему.

– Правда. Ты, похоже, не сознаешь, что играешь с огнем. Как это может быть опасно... для тебя.

И для него. Джерард чувствовал, что забрел в густую чащу, из которой нет выхода. Он и сам не знал, что теперь делать и как быть.

Жаклин выдержала его взгляд, темный и откровенно неистовый. Что означает его предупреждение?

– Я подумала над твоими словами, – ответила она, наконец, – но решила, что самая большая опасность кроется в бездействии.

Джерард нахмурился. Но она не собиралась ничего объяснять, посчитав, что сделала вполне логичные выводы. Вряд ли он останется здесь после того, как напишет портрет: только сегодня вечером Барнаби сообщил, что она может лишиться общества Джерарда менее чем через два месяца. Поэтому медлить нет смысла. Она хотела понять, почему каждый раз, когда они оказываются рядом, между ними загорается пламя. Джерард ничего не обещал ... Но она должна воспользоваться возможностью, которую предоставила ей судьба. Должна познать доселе неведомое.

Когда ей повезет в следующий раз? Джерард был первым и единственным мужчиной, вызвавшим в ней подобные чувства.

И что, если, выбрав безопасный путь, они что-то потеряют? Не испытают того, что могло бы привести к чему-то жизненно серьезному для них обоих?

Нет, вне всякого сомнения, бездействие – самый страшный риск.

Она опустила локоть и повернулась к нему лицом. Он мельком взглянул на ее полные груди, вздымавшиеся под пеньюаром, и озадаченно нахмурился.

– Что-то случилось? – спросила она.

Джерард цинично усмехнулся:

– Просто я задался вопросом: действительно ли это естественные последствия светского воспитания? Значит, вот что получается, если девица довольно зрелого, двадцатитрехлетнего возраста сидит в глуши, без всякого сколько-нибудь достойного общества и почти не видя взрослых мужчин!

Девушка рассмеялась.

Если это так, – продолжал Джерард, – могу гарантировать, что подобные вещи скоро войдут в моду.

Он открыто шарил глазами·по ее телу: в глазах горело желание. И все же он не шевелился. И, кажется, не собирался.

Тогда Жаклин опустила ноги на пол, медленно встала, дерзко потянулась к альбому. Пальцы Джерарда на мгновение сжались, но тут же выпустили альбом.

Жаклин стала просматривать наброски. И ощутила не столько шок, сколько удовлетворенное удивление: неужели это действительно она? Манящий взгляд, чувственная улыбка, нескрываемый призыв в каждой линии тела – тела, которое она наблюдала достаточно часто, но никогда не считала откровенно сексуальным.

Теперь Жаклин увидела себя глазами Джерарда, поняла и обрадовалась.

– Поразительно, – прошептала она, отдавая ему альбом.

– Хочешь сказать, весьма точно?

И тут Жаклин прочла в его взгляде нечто, подсказавшее, что она стоит на самом краю. Девушка с трудом перевела дыхание, дрожа, но не от страха. От предчувствия.

– Да.

Джерард уронил альбом. Карандаш покатился по полу. Он потянулся к ней, усадил себе на колени, сжал в объятиях и завладел губами в поцелуе, зажегшем яростное пламя в каждой ее жилке. Потом прижал ладонью ее затылок и губами раскрыл губы, проник языком в рот и взял все, что она предлагала. И Жаклин беззаветно отдавала ... отдавала ... отдавала ... Вцепилась в тонкое полотно его сорочки, туго сжала кулачки ... потом подняла ... медленно разжала пальцы и распластала ладони на его груди. Ощущая бедрами напряженную сталь его плоти, задыхаясь в его объятиях, сгорая от чего-то, очень похожего на счастье. Впилась пальцами в тяжелые мышцы и прильнула ближе, притягиваемая его теплом. Потребностью стать еще ближе к нему.

Положив руки на его плечи, она прижала набухшие, ноющие груди к его груди и ощутила, как заколотилось его сердце, как перехватило дыхание. Губы его словно отвердели; огонь и расплавленная лава изливались из него, наполняя ее странным жаром.

Голова Джерарда шла кругом. Опять. Стоило ему очутиться рядом с ней, как почти болезненное возбуждение охватывало его. И поцелуи превращались в истинную пытку.

Но он не мог остановиться.

Однако какой-то частью своего сознания он отчетливо понимал, что делать, какой путь избрать. Для него стало настоящим откровением существование этой стороны его натуры: более безжалостной, более примитивной и страстной, донельзя властной и покровительственной, подстегиваемой первобытными инстинктами. Подобные качества до сих пор ассоциировались с Девилом и Вейном, а также с другими Кинстерами, которых он знал. Только не с ним самим.

До встречи с ней он не знал о существовании этих свойств своего характера. Но теперь ощущал, что прав во всем; иного выбора у него просто не было.

Джерард дернул за пояс ее пеньюара, развязал, просунул руку под атлас, провел по теплой коже, защищенной только прозрачным шелком, сжал ее грудь и стал властно мять.

Инстинкт подсказал ему, какие ощущения она должна испытывать и что он хотел достичь этими ласками. Поэтому он стал учить ее страсти, которая таилась в ней и только ждала пробуждения.

Жаклин плыла на гребне теплой волны, не чувствуя ни страха, ни колебаний, отдаваясь буйному и неукротимому примеру. Жажда познания не давала покоя, предвкушение и ожидание неведомого пьянили, возбуждение и желание нарастали.

Он ласкал ее губами и языком, длинные пальцы мяли, дразнили, успокаивали ... Она глухо охнула, сжала его голову, требуя большего ... Потому что хотела знать все. Потому что продолжала целовать его, посылая откровенный призыв ... И была совершенно уверена, что Джерард все понимает. Недаром он так нежно и уверенно обводил ладонями все контуры ее тела. Распахнувшийся пеньюар свисал с плеч, и в каждом прикосновении Джерарда чувствовались неутоленный голод, безумное желание, до сих пор ей неизвестные, и плоть ее пульсировала, тело кололо сотнями крошечных иголочек.
Она так хотела поскорее узнать все, что разочарованно вздохнула, когда он отстранился, лишенная уже привычного тепла. Но он тут же нагнул голову и, приподняв ее подбородок, прильнул к горлу, пощекотал языком чувствительное местечко за ухом, провел губами по шее к ключице, помедлил, чтобы припасть к бешено бьющейся жилке, увлажнил тонкий шелк, еще прикрывавший ее грудь, и чуть прикусил тугой сосок.
Она напряглась в ожидании острого ощущения, испытанного накануне. Но на этот раз ласки странно успокаивали: он лизал, обводил языком, сосал, потом снова прикусил, и ее мир содрогнулся.
Ее груди, полные и упругие, молили о ласке. Он прильнул к другой и стал сосать. Так повторялось, пока она не застонала.
Тогда он поднял голову, накрыл ее губы своими и ворвался в ее рот, как в покоренную крепость. Его руки скользнули ниже, обвели талию, впились в бедра. Она вообразила, будто он изучает ее тело как художник, но тут его пальцы дерзко вжались между ее бедер, погладили завитки, проникли глубже, нашли пульсирующую плоть, нажали чуть сильнее, и ... и она потеряла способность мыслить здраво. И к своему удивлению, обнаружила, что может только чувствовать и ждать его прикосновений, открыто хищных и жадных ласк.
Она предлагала, он брал. Несмотря на почти полную потерю рассудка, это она понимала отчетливо.
Уверенная, что он идет по той дороге, которую хотела бы выбрать она, девушка вздохнула и сделала то, о чем давно мечтала. Его рубашка была из тонкого полотна; она ощущала его плоть, бугрившиеся под пальцами мышцы. Но этого было недостаточно. Ей нужно было добраться до гладкой мужской кожи. Опершись локтями на его грудь, стараясь не думать о чересчур соблазнительной игре его пальцев между ее бедер, она принялась развязывать галстук.
Джерард, ласкавший жаркую влажную плоть, не сразу понял ее замысел, пока она не распахнула сорочку, обнажив грудь. Жаклин даже на миг прервала поцелуй, чтобы получше рассмотреть ... один взгляд на ее лицо, на выражение, вспыхнувшее в ее глазах, и Джерард пропал. Был захвачен желанием, таким полным, таким глубоким, не пощадившим его, не оставившим свободным ни единого уголка души. С этой минуты он принадлежал ей, пусть Жаклин об этом не знала. Из-под отяжелевших век он наблюдал за ней, завороженный игрой эмоций, прямотой, которую отметил и ценил в ней с самого начала.
Вот оно: самым возбуждающим элементом в любой сексуальной встрече была реакция партнера. С ней ему не нужно было думать или гадать: она отвечала такими же смелыми ласками и только этим поработила его.
Он предоставил ей делать все, что вздумается ... так долго, сколько посмел, зная, что будет дальше. Зная то, чего не знала она. Самообладание, его самообладание сейчас жизненно важно. А она лишала его этого самообладания.
Ее руки спускались все ниже. Судя по выражению, ее заинтересовал его упругий живот. Расставив пальцы, она ласкала, гладила, остановилась на миг и с легкой улыбкой продолжала увлекательную игру. Мозг художника с радостью воссоздал сцену под заглавием «Сирена ликующая».
Она и была сиреной ликующей. Торжествующей над своим покорным рабом.

Но когда ее руки сползли еще ниже, его вновь обретенная безжалостность взяла верх. Сжав ее пальцы, он положил их на свои плечи, выпустил, проигнорировал вопросительный взгляд и вновь лишил Жаклин разума обжигающим поцелуем, бросившим в море желания, хмельной бесстыдной страсти, которое бушевало все сильнее. И она очертя голову бросилась в это море с самозабвением, терзавшим его еще больше. Теперь уму все труднее становилось поступить так, как следовало. Он должен разорвать паутину ее чар, должен во что бы то ни стало.

И прежде чем Джерард успел передумать, прежде чем она успела ослабить его решимость, он поднял ее, встал и отнес к скамье под окном. Сквозь длинные ресницы она смотрела в его глаза, изучала лицо ... Он легко читал ее мысли: видел предвкушение, огонек ожидания и страсти, горевший в сверкающих изумрудно-золотистых глазах.

Детская была старой, скамья – широкой и заваленной мягкими подушками. Он бросил Жаклин на эти подушки и придавил своим телом. Она мягко рассмеялась, и этот тихий звук ударил в самое сердце и подогрел желание. Жаклин притянула к себе его голову, припала к губам, и он с радостью принял дар, наслаждаясь ее откровенным поощрением, тем искренним призывом, который был частью ее самой. Он хотел этого, хотел взять ее, но опыт предупреждал, что с этой девушкой необходимы осторожность и нежность.

Взяв себя в руки, он мысленно приготовился отступить, но пока что ничего не выходило.

Она и желала быть обнаженной. Желала ощутить его руки на своем теле, жаждала все большей близости, мечтала, чтобы последнее препятствие между ними исчезло. Его прикосновение стало более властным, более требовательным. Он касался ее так, словно она принадлежала ему, мял ее плоть и, казалось, не знал удержу.

И каждая ласка разжигала огонь под ее кожей, пока она не стала извиваться под ним, сознавая только, что это еще не все. Она сама не знала, чего добивается, но он провел ладонью от ключицы до груди, сжал сосок, прежде чем погладить ее живот, властно сжать треугольник завитков, скользнуть по бедру к колену и подолу сорочки.

Он поднял подол пеньюара до самой талии. Холодный воздух коснулся ее кожи. Он раздвинул коленом ее бедра, и она снова охнула. И может быть, отстранилась бы, прервала поцелуй, чтобы втянуть в себя воздух и успокоить разгоряченную голову, но он не позволил. Снова завладел ее губами, положил руку на ее колено, провел ладонью выше, по бедру ... и нашел ее.

Сжал нежную плоть, раздвинул сомкнутые створки и проник внутрь не одним, а двумя пальцами.

Она мгновенно выгнулась. Не протестуя. Принимая его. Он гладил властно и уверенно, все глубже погружая ее в несказанное наслаждение. Мир снова пошатнулся, закружился, исполненный желания и страсти, горевших так же ярко, как его собственные.

Она хотела его, и он хотел ее. И это казалось единственно правильным.

Но он медленно поднял голову, долго изучал ее лицо; губы дрогнули в улыбке. Он продолжал ласкать ее, умело подогревая безумную потребность, грозившую лишить разума. Она впилась ногтями в его плечи, пытаясь оттолкнуть, но он поймал рукой подол сорочки, поднял еще выше и наклонил голову.

Горячие влажные губы сомкнулись на ее соске. Она едва не закричала; ощущение было не новым, но стало гораздо острее. И разрасталось по мере того, как он брал все, что она с такой готовностью предлагала. Упорно увлекал ее в более глубокие воды, в горячие, бурные воды страсти. И Жаклин ничего не стеснялась, сознавая, что горизонты ее знаний быстро расширяются, что давно потеряна связь со старым, знакомым миром и что придется положиться только на него, если она захочет вернуться обратно.

Ее тело больше ей не принадлежало. Мир сузился до скамьи под окном. Почти обнаженное тело извивалось под его искусными ласками, отвечая на каждое умелое прикосновение. А он ... он наблюдал, и видел, и был доволен.

Мрачно доволен. Она поняла это, когда он оглядел ее набухшие груди, ноющие соски, порозовевшую от желания кожу. Опустился ниже, скользнул взглядом по ее талии, животу, влажным завиткам, которые лениво гладил большим пальцем, по развилке бедер, туда, где шевелились его пальцы, непрерывно лаская, но ни разу не нажав, как было раньше.

Медленно поднял глаза к ее лицу, встретил затуманенный взгляд своим взглядом победителя и снова нагнул голову.

Губы коснулись ее пупка, язык проник в крохотную ямку.

Она взвизгнула, но на громкий звук не хватило дыхания. Он усмехнулся, осторожно подул на влажную плоть, снова коснулся ее губами и принялся осыпать страстными поцелуями ее живот ... треугольник волос ... и ...

Жаклин вскрикнула и попыталась освободиться, но он стиснул ее бедра и продолжал дарить ей наслаждение, ублажая одновременно себя.

– Джерард! – потрясенно прошептала она.

– Ммм?

Он не поднял головы и даже не приостановился. Она не знала, что делать.

– Ты ... так нельзя.

Жаклин чувствовала, что умирает. Грудь стеснило, каждый нерв был натянут до предела.

– Можно.

Он доказал, что можно все, и действительность перестала существовать. Жаклин вцепилась в подушки, боясь, что сейчас улетит. О таком Элинор даже не подозревала.

Он приподнял ее бедра еще выше. Она бессильно обмякла. И каждой частичкой тела ощутила головокружительное наслаждение.

Выдохнула его имя и закрыла глаза. Отказалась от сопротивления, чтобы отдаться ему. Позволить делать с собой все, что он пожелает.

И он осыпал ее новыми ласками. Наслаждение росло, достигнув почти невыносимых высот, и она рассыпалась. Разлетелась каскадом удовольствия и небывалой радости, пролилась золотым и серебряным дождем.

Жар продолжал пульсировать в ней, наполняя душу и тело, сводя с ума ...

Джерард в последний раз коснулся губами комочка напряженной плоти, прежде чем осторожно уложить ее на подушки.

Жаклин слепо потянулась к нему. После минутного колебания он лег рядом, позволил обнять себя и стал осторожно гладить разгоряченное тело, медленно возвращая ее на землю.

Что-то было не так. Ее тело тонуло в дремотных волнах отзвуков пережитого экстаза, который он ей подарил, и все же Джерард не пошел дальше. Он опустил подол сорочки и накрыл Жаклин пеньюаром, защищая от холода.

Подняв отяжелевшие веки, она увидела, что он все еще горит желанием, но не спешит его удовлетворить. Жаклин подождала, пока их взгляды встретятся, и коротко спросила:

– Почему?

Джерард не стал делать вид, будто не понял. Пусть она еще новичок в любви, но все же ясно, что, отдав ей все, сам он не получил ничего ... так быть не должно.

Продолжая смотреть Жаклин в глаза, он поймал ее руки, поднял над головой и наклонился так, что губы были совсем близко от ее губ.

– Я хочу тебя. И ты это знаешь.

Она знала. Все в выражении его лица говорило о неутоленном желании: не только взгляд, не только хриплый голос, но и напряжение, сковавшее каждую мышцу большого сильного тела. И, словно этих доказательств было недостаточно, его мужская плоть вздыбилась и прижалась к ее бедру, огромная и мощная.

Жаклин облизнула губы.

– В таком случае почему?

– Потому что ... – Он осекся. – Ты дважды предложила себя мне. Дважды я давал тебе возможность отступить, ретироваться на более безопасное расстояние. Возможность избавиться от меня и от требований, которые я предъявлю к тебе, если сделаю своей.

Он был так близко, что она слышала тревожный стук не только своего, но и его сердца.

– А ты хочешь, чтобы я ушла?

Он невесело усмехнулся, чуть коснулся губами ее губ.

– Нет. Я хочу овладеть тобой. Но то, что я желаю, то, что потребую, если ты отдашься мне, может стать чересчур для тебя непомерным.

Каждое слово обещания и предупреждения обдавало ее рот горячим дыханием. Она подняла глаза и утонула в его взгляде.

– Что же ты потребуешь от меня?

– Все. Всю тебя. – Он положил руку на ее грудь, и тело Жаклин послушно ожило. – До сих пор я взял гораздо меньше, чем жаждал. Я потребую каждую частицу страсти, которая горит в тебе, каждую йоту желания, которое ты можешь мне дать. Я хочу владеть и завладею тобой полностью и безраздельно.

Вокруг них царила тишина; между ними горела страсть и пылало желание. Сейчас он, как никогда, походил на хищного зверя, готового схватить свою жертву.

Но Жаклин не испугалась. Она тоже знала, чего хочет. И уже открыла рот, чтобы сказать это.

Но он поцеловал ее. Поцеловал со всем пылом, который до сих пор удерживал в узде. Завладев ее ртом и чувствами, давая понять ... узнать вкус своего ненасытного голода, прежде чем отодвинуться.

– Будь уверена, – хрипло прошептал он голосом, резанувшим ее по нервам, – если ты предложишь себя в третий раз, я возьму, но тогда пути назад не будет. Я не стану разыгрывать из себя джентльмена и отсылать тебя в твою комнату. Я хочу тебя, и, если тебе вздумается снова меня соблазнять, ты станешь моей. Душой и телом. Каждым биением сердца, каждым вздохом, каждым стоном. – Он приподнялся над ней на вытянутых руках и тихо предупредил: – Подумай хорошенько. Если решишь, что воистину этого желаешь, я буду здесь.


Оставшись один, он стал метаться по комнате. Энергия, бурлившая в нем, была совершенно неизведанной ранее. До сих пор он не испытывал ничего подобного. Он почти не смотрел в темные окна: слишком велико было возбуждение.

Какая-то часть его души, души хищника, которая теперь не давала ему передышки, не желала предостерегать Жаклин и требовала схватить жертву ...

Но с другой стороны, он понимал, что этого делать нельзя. Те качества его характера, которые проявились за эти годы благодаря школе Кинстеров, теперь твердили: цена, которую он платил за то, что предупредил Жаклин, отпустил и позволил принимать собственные решения, окупится сторицей, и в результате он окажется в выигрыше. Он получит бесценную награду. Жаклин. И она придет к нему сама. Не сдастся под натиском страстных ласк.

Джерард отчетливо сознавал, что испытывает к ней. Те чувства, которые уже не думал познать. Теперь он понимал то, что ускользало от него раньше: ту страсть, то стремление завладеть любимой женщиной, которыми всегда отличались мужчины рода Кинстеров, особенно Девил и Вейн, свидетелем супружеской жизни которых он был в течение нескольких лет. Девил, будучи Девилом, то есть дьяволом, всегда был надменно-дерзким, тогда как Вейн казался более спокойным, упрямым и несгибаемым. И все же силы, управляющие их поведением, были одними и теми же. Он не ожидал от себя такого безумия, но теперь, когда это случилось, его действия будут более осмотрительными.

Отныне он, победив свои инстинкты, знает, по какой дороге следует идти. И когда придет время, она посчитает, что стала принадлежать ему по своему выбору, и, как он надеялся, без жалоб смирится со своей участью.

Его план вполне надежен и хорошо подготовлен. Он обязательно сработает.

Подавив желание зарычать, он развернулся и подошел к двери. Его кровь все еще чересчур сильно бурлила в жилах, желание все еще терзало, и страсть не давала покоя. Но он сумеет взять себя в руки. Ненадолго ...

Он так же высокомерен, как Девил и Вейн; настолько, чтобы чувствовать уверенность в ее решении. В ее выборе. Она предпочтет принадлежать ему, и тогда он овладеет ею.

Сама того не подозревая, жертва уже была схвачена.

Глава 12

Наутро Миллисент с помощью Джерарда перебрала гардероб Жаклин. Жаклин не удивилась, когда он объявил платье из бронзового шелка наиболее подходящим для Летнего Охотничьего бала. Платье подарила ей матушка незадолго до смерти: самый изысканный и открытый туалет из всех, что имелись у нее, но Жаклин еще ни разу его не надевала; очевидно, теперь время пришло.

Стояла середина лета. В этой глуши, так далеко от столицы, у местных семей вошло в привычку каждые несколько дней устраивать развлечения. Сегодня миссис Хэнкок пригласила всех на пикник, или, как она торжественно именовала событие, «завтрак на лоне природы».

Они выехали из дома в полдень; к тому времени, когда добрались до поместья Хэнкоков, неподалеку до Сент-Джаста, большинство гостей уже прибыли.

И снова Жаклин сжалась от напряжения, когда они поднялись на террасу и взгляды присутствующих устремились на нее. Некоторые из гостей были вчера у Фритемов, но нашлись и те, которым только предстояло узнать новые факты. Жаклин во всем следовала указаниям Миллисент, Джерарда и Барнаби: высоко держала голову, на губах играла беспечная улыбка. Девушка была бесконечно благодарна за поддержку, особенно Джерарду: как и вчера, у Фритемов, он неизменно держался рядом с ней.

К необычайному удивлению Жаклин, миссис Элкотт, жена викария, суровая, неулыбчивая особа, оттаяла настолько, чтобы похвалить ее светло-зеленое муслиновое платье.

– Счастлива видеть, что вы не запираетесь в четырех стенах. Не сомневаюсь, что вас крайне расстроило известие о смерти бедного мистера Энтуистла, но не стоит замыкаться в себе и предаваться скорби. Следует идти вперед и смело смотреть в будущее – вот что приличествует молодой леди вашего положения и воспитания.

Миссис Элкотт поджала губы, словно удерживаясь от дальнейших замечаний, но все же поддалась искушению:

– Вы уже говорили с Энтуистлами?

Жаклин удалось сохранить хладнокровие.

– Пока еще нет.

Джерард поспешно сделал какое-то незначительное замечание, чем отвлек миссис Элкотт. Еще несколько пустых реплик – и он увел Жаклин.

– Она хотела знать, успеет ли первой сообщить Энтуистлам подробности, – шепнула Жаклин, позволив увлечь себя к раскладному столу, где уже были приготовлены освежающие напитки и легкая закуска.

Джерард потянулся к кувшину с лимонадом.

– Верно, но, похоже, она достаточно проницательна, чтобы не верить сплетням убийцы, а если раньше и верила, то сейчас предпочитает слышать правду.

Жаклин взяла у него стакан с лимонадом.

– Отдадим дьяволу дьяволово или в данном случае должное – жене викария. Она никогда не злословит; просто любит первой узнавать, что происходит.

Совсем как она, Жаклин. Ей тоже ужасно хотелось понять, что происходит между ними. Прошлой ночью, вернувшись к себе, она упала на постель и мгновенно заснула. Сегодня же надеялась найти время, чтобы обдумать его предложение, вернее, завуалированный ультиматум. Жаклин была уверена, что следует хорошенько поразмыслить, прежде чем она позволит своему чересчур импульсивному желанию взять над собой верх и броситься в его объятия. Особенно еще и потому, что, по его словам, этот шаг будет означать полную капитуляцию, по крайней мере, с ее стороны.

К несчастью, в его присутствии она теряла остатки здравого смысла, а это означало, что сейчас все попытки оценить ситуацию абсолютно бесполезны. Оставалось наслаждаться минутами, проведенными в его обществе.

Он был идеальным кавалером: неизменно держался рядом и при этом ухитрялся не навязываться. Заботливый, внимательный, но не властный и не снисходительный, он прекрасно помогал ей производить необходимое впечатление на окружающих.

К тому времени как они расселись на расстеленных на траве ковриках отведать деликатесов, приготовленных кухаркой миссис Хэнкок, Жаклин расслабил ась настолько, чтобы весело смеяться, не опасаясь осуждающих взглядов. Пока Барнаби, веселя компанию, продолжал очередную историю, она то и дело подносила к губам бокал с шампанским, принесенный Джерардом. Он поймал ее взгляд, кивнул, чокнулся с ней и тоже сделал глоток.

Шампанское мгновенно ударило в голову Жаклин. Она поспешно отвела глаза. Грудь тяжело вздымалась в вырезе летнего платья. Под жарким взглядом Джерарда она едва заметно порозовела и выпила еще шампанского, чтобы успокоить быстро бьющееся сердце. Жаль, что она не захватила веера!

– Вы такой удивительный рассказчик, – заметила Элинор, награждая Барнаби нескрываемо зазывной улыбкой. – Да ваши приключения кажутся почти легендарными!

Барнаби заметно напрягся.

– О нет! – весело ответил он. – Просто повидал кое-что на своем веку. Неизбежное явление в столице.

– Ах да, столица, – вздохнула Элинор, ни в малейшей степени не обескураженная таким холодным ответом. – Вы проводите там большую часть времени?

Барнаби что-то неразборчиво пробормотал и немедленно задал ничего не значащий вопрос, чем, однако, вовлек в разговор остальных: Клару, Седрика, Хьюго и Томазину Грабб. Джерард, сидевший рядом с Жаклин, насторожился и ловко ответил на очередную реплику Элинор, явно призванную снова привлечь внимание Барнаби.

Несмотря на подводные течения, в основном создаваемые Элинор, общее настроение оставалось беспечным. Жаклин в отличие от мужчин понимала, что Элинор просто развлекается, желая обвести Барнаби вокруг пальца, завлечь, а потом бросить. Если не считать таинственного любовника, основным развлечением Элинор было обретение власти над мужчинами, появлявшимися на ее горизонте.

Жаклин наблюдала подобные явления много лет, но до сих пор не находила в них ничего особенного. Теперь же ... не могла не признать, что поведение Элинор, по меньшей мере, неприлично и в какой-то мере даже подло.

К счастью, Барнаби, на которого были направлены стрелы Элинор, вовсе не думал поддаваться ее чарам.

После завтрака матроны расселись в тени и принялись сплетничать. Молодежь предпочла погулять в соседнем лесу и отправилась туда большой компанией.

То ли благодаря удаче, то ли вследствие ловкости Джерарда он и Жаклин оказались в самом хвосте процессии, что крайне не понравилось Мэтью Бризендену. Скоро его увлекла веселая толпа, но он, насколько позволяли изгибы тропинки, продолжал оглядываться на девушку, идущую под руку с Джерардом.

Джерард отлично замечал мрачные взгляды Мэтью. Как ни смехотворно это звучало, мальчишка был настоящим собственником. Джерард мгновенно понял и оценил его чувства, хотя они его ничуть не забавляли. Кроме того, он мучительно сознавал присутствие Жаклин, шагавшей рядом с таким видом, словно у нее не было ни единой заботы в этом мире. Конечно, хорошо, что она успокоилась и готова показать миру свою истинную натуру, и все же ...

Они постепенно все больше отставали. Она казалась поглощенной цветами и деревьями, за что он был благодарен судьбе: сейчас у него не было настроения для бесцельной болтовни. Зато он мог без помех следить за ее лицом и ощущал, что все больше подпадает под ее чары.

Жаклин неожиданно ойкнула и остановилась. Он проследил за направлением ее взгляда; остальные исчезли за очередным поворотом. Жаклин повернулась к нему; в глазах плясал вызывающий огонек.

– Если хотите рискнуть, можно срезать дорогу.

Он был готов рискнуть всем ради нескольких минут наедине с ней.

– Давайте.

Жаклин улыбнулась и, обогнув густой куст, привела его на узкую тропинку.

– Она ведет к ручью. Основная дорога пересекает эту у деревянного моста, потом идет на другую сторону, но учтите, так выйдет довольно далеко.

– И в чем же риск?

Не успел он задать вопрос, как кусты расступились, и перед ним появился широкий журчащий ручей, через который было перекинуто поваленное дерево.

– Вот он, – показала Жаклин на дерево. – Риск, и немалый.

Она стала спускаться по пологому склону. Джерард смело последовал за ней. За лето ручей успел пересохнуть, оставив по краям берегов широкие зеленые полосы, следы весеннего паводка. Однако перепрыгнуть через ручей или перейти вброд оказалось невозможно, а ствол дерева был довольно узким.

– Ну как? – подначивала Жаклин – Решитесь?

– А если у меня получится? Меня наградят?

Жаклин молча посмотрела в глаза Джерарда, гадая, почему только в его присутствии она ощущает себя сиреной. Кокетливо опустив ресницы, она обронила:

– Возможно ... все возможно.

– В таком случае ... – он наклонился к ее уху, – после вас, дорогая. После вас.

На ее перевозбужденный слух это прозвучало львиным рыком.

Жаклин перевела дух, оперлась на его руку, ступила на бревно и легко перебежала на другую сторону: недаром проделывала это тысячу раз. Спрыгнув на землю, она обернулась и обнаружила, что Джерард спускается вниз прямо за ней.

Он поймал ее, сжал талию, закружил и только потом поставил на ноги.

– Настало время получить награду, – объявил он и завладел ее губами в неистовом поцелуе, потрясшем обоих. Жидкий огонь разлился по венам, груди напряглись и заныли, внизу живота копилось тайное желание.

Она держалась за его плечи, пока их губы и языки вступили в дуэль не за превосходство, но ради восторга наслаждения.

Время застыло; мгновение все длилось и длилось.

Наконец он отстранился. Оба дышали слишком тяжело, чтобы идти дальше.

– Ты уже приняла решение? – неожиданно спросил он, хотя перед этим твердил себе, что не станет давить, не станет спрашивать. Но он умирал от желания знать.

Жаклин попыталась нахмуриться, но не сумела.

– Нет. У меня создалось впечатление, что нужно хорошенько все обдумать. Я пока не ведаю, к чему приведет мое согласие.

Ее взгляд упал на его губы, и он едва подавил порыв снова осыпать ее поцелуями.

– Ты права, – кивнул он. Мысль о том, что последует за ее решением ...

Шаги. Оба услышали хруст веток под подошвами сапог. Они поспешно разошлись в разные стороны как раз в тот момент, когда из леса вышли Элинор и Мэтью Бризенден.

– А вот и вы! – воскликнула Элинор. Джерард с радостью отправил бы ее в ад вместе со спутником, который метал на него злобные взгляды. – Говорила же я Мэтью, что вы срежете дорогу, и будете ждать нас здесь!

Явно довольная своей предусмотрительностью, Элинор шагнула вперед, не сводя глаз с Джерарда. Тот учтиво подхватил Жаклин под руку.

– Совершенно верно: мы были уверены, что остальные не задержатся.

– Они остались на главной дороге, – неодобрительно пробурчал Мэтью, подходя к Джерарду. – И нам следует к ним присоединиться.

– О, разумеется, – кивнул Джерард. – Показывайте, куда идти.

Мэтью недоуменно моргнул, но что он мог поделать? Не мог же он отказаться! Поджав губы, он молча повиновался. Джерард повел Жаклин следом. Но тут Элинор совершенно неожиданно порхнула к нему и тоже взяла под руку. Джерард удивленно вскинул брови, но Элинор, казалось, совершенно не тронул его недоуменный взгляд.

– Мы говорили о нашем традиционном завтрашнем собрании, – щебетала Элинор. – Жаклин, ты, надеюсь, придешь?

– Скорее всего, – пожала плечами Жаклин.

– И мистер Деббингтон просто обязан прийти. Там почти также весело, как на балу ... а иногда и больше.

Глаза Элинор хищно блеснули.

– Традиция, – пояснила Жаклин, – состоит в том, что все молодые люди собираются утром в Треуоррен-Холле и украшают бальный зал.

– И террасу, и сады, – добавила Элинор.

Жаклин кивнула.

– Итак, – настаивала Элинор, пожирая глазами Джерарда, – вы к нам присоединитесь?

Джерард повернулся к Жаклин. Он не должен оставлять ее одну, особенно если Мэтью Бризенден будет маячить поблизости.

– Скорее всего, – пробормотал он. – Сплошная работа, и никакой игры ... Кончится тем, что я превращусь в ужасно скучного художника-зануду.

Губы Жаклин дернулись, но она упорно смотрела вперед.

– Превосходно! – воскликнула Элинор.

Этим вечером за столом лорд Трегоннинг шокировал собравшихся, спросив Миллисент:

– Как прошел ваш пикник сегодня?

– О, просто чудесно, Маркус, – поспешила ответить сестра, после чего перечислила фамилии тех дам, которые предпочли приехать. – Хотя я не стала бы утверждать, что мы убедили всех и во всем, думаю, все же заронили сомнения в умах многих и подготовили почву для дальнейших действий.

– Что же, неплохо, – согласился лорд Трегоннинг. – Значит, все идет, как задумано?

– И очень гладко, – заверил Барнаби, потянувшись к бокалу с вином. – Насколько я понял, завтра молодые люди собираются в Треуоррен-Холле, что будет последним событием перед балом.

– Ах да, украшение зала, – вспомнил лорд Трегоннинг и сочувственно поинтересовался у дочери: – Тебе не будет там неловко, дорогая?

– Нисколько, папа. До сих пор я не столкнулась с ожидаемыми трудностями, и с поддержкой мистера Деббингтона и мистера Адера мне ничего не страшно. – Рассеянно играя с вилкой, она продолжала: – Хотя сначала многие были сбиты с толку, однако задумались над тем, что мы сообщили. Вряд ли это произошло бы, если бы мы не поколебали уже установившееся мнение.

Лорд Трегоннинг утвердительно кивнул.

Джерард заметил озадаченную физиономию Митчела Каннингема. Бедняга понятия не имел, о чем идет речь, но наверняка скоро все узнает. Обратившись к Жаклин, Джерард осведомился:

– А что обычно бывает на этом балу?

– Ну ... все, как всегда, с музыкантами и танцами. Что же до остального ... – Она коротко описала обычные развлечения: карты, шарады, пение, игра на фортепиано ... – Кстати, терраса и дорожки в саду будут освещены всю ночь.

Джерард, вполне удовлетворенный ответом, перевел разговор на более общие темы.

Вечером Жаклин стояла в спальне у выходившего на балкон окна и гадала, рисует ли сейчас Джерард. Ее окна смотрели на сад Деметры; она не могла понять, есть ли свет в старой детской. И все же она была уверена, что он сейчас там, перед мольбертом, создает фон, на котором будет сиять ее невиновность.

Даже вчера, покидая мастерскую, она оглянулась и увидела, как он вновь шагнул к мольберту, словно стоявший там холст притягивал его.

Жаклин тронули преданность Джерарда творчеству, его стремление спасти ее.

Она до малейших подробностей помнила все, что было вчера между ними. И не сомневалась в том, что он хочет ее. Так же сильно, как хочет его она. Она по-прежнему желала воспользоваться возможностью и узнать, что в действительности может дать им взаимное желание. И все же его настойчивое требование принять решение, которое может означать ее полную капитуляцию ... нет, он прав, ей необходимо подумать.

Он заявил, что хочет ее всю, хочет владеть ею безраздельно. Но это достаточно растяжимое понятие, и Жаклин не была уверена, что понимает истинное его значение.

Согласие означает, что ей придется беззаветно довериться ему, поверить в то, что, до какой бы степени ни простиралось это его «все», он не обидит ее. Не причинит зла. Не ранит. Ей этого и в голову не приходило. Но такое безраздельное доверие, которого требует от нее Джерард, поможет понять, почему он потребовал именно этого. И откуда взялся столь глубокий к ней интерес?

Ответ очевиден: она привлекает его как модель, но вся ли это правда? Он действительно поглощен своей работой и все же, когда держит Жаклин в объятиях, явно увлечен ею как женщиной. Но движет ли им в обоих случаях одна и та же сила? Трудно понять. И не все ли ей равно, если он руководствуется исключительно вдохновением художника? Еще один вопрос, на который нельзя так легко ответить.

А она? Чего хочет она? Чем объяснит то, что так неудержимо вспыхнуло между ними?

Это Жаклин знала. Ей нужен опыт. Физический, чувственный, касающийся всех аспектов жизни женщины, которых она так и не успела изведать. Короче говоря, она искала познания. И теперь, когда явился Джерард и неожиданно предложил ей эту возможность, собирается ли она, Жаклин, этим воспользоваться?

Все ее инстинкты пели «да», И все же она цеплялась за осторожность и здравый смысл. Имеется ли причина, по которой ей не следует принимать его условия?

Она попыталась все просчитать, думая, каким образом подобная связь может повлиять на ее жизнь ... и обнаружила пустоту.

Нахмурившись, она попыталась сосредоточиться на своих ожиданиях, но так и не смогла. Не сумела представить свое будущее.

Невидящими глазами уставясь в ночь, она ощущала странную усталость, но с этой усталостью приходило и осознание ужаса случившегося. Убийца украл ее надежды, будущее оказалось чем-то вроде пустого холста, и она не представляла картины, которую хотела на нем увидеть.

Каким потрясением было обнаружить такое полное и окончательное небытие там, где непременно должно было что-то находиться. Ей двадцать три года. Знатна, богата и достаточно привлекательна и все же застыла ... на пороге жизни. И до сих пор остается в том же положении. Те мечты, которые она лелеяла, когда был жив Томас, исчезли вместе с ним. Не осталось даже призраков. Возможно, как только она освободится от кошмара гибели матери и Томаса, к ней возвратится способность думать о будущем. А пока ... придется смириться.

Но нельзя забывать о Джерарде и его предложении. Что она ответит?

Согласится. Он ясно дал понять, что имеет в виду не будущее, а настоящее. И только физическую страсть, без всяких обязательств.

Будь она моложе и чаще вращайся в обществе, наверняка была бы шокирована, посчитала бы, что рискует слишком многим, и колебалась бы дольше. Но сейчас?

Если вспомнить обо всем, чего судьба лишила и еще может ее лишить, стремление принять его условия крепло.

– Я хочу жить, – прошептала она, словно бросая миру вызов. Если она подождет ... но сколько ей придется ждать?! Пока не станет старой девой? Что, если второго шанса не представится?

Убежденность в своей правоте росла. Ей, разумеется, придется руководствоваться инстинктом. Но у нее так мало опыта, она совсем не привыкла слушаться своего сердца...

Сложив руки на груди и сжав губы, она постучала по полу носком домашней туфельки. Сейчас ей больше всего хотелось забыть обо всем, открыть дверь, пробежать по пустым коридорам и вернуться в его берлогу и в его объятия. Она никогда не была импульсивной по природе, но сейчас инстинкты властно побуждали ее отбросить все сомнения.

И все же она не спешила.

Жаклин отошла от окна и остановилась перед дверью, гадая, что лучше: сдаться и идти к Джерарду или дождаться еще одного знака?

Или, возможно, задать еще несколько вопросов? Потребовалось немало усилий, чтобы отвернуться. Но она отвернулась. Сбросила пеньюар, легла в постель, подтянула повыше одеяло и заставила себя заснуть.

* * *

Удалось ей это с трудом. Но она успела достаточно отдохнуть, когда спустилась в столовую к завтраку. И хотя ощущала пристальный взгляд Джерарда, просто пожелала ему доброго утра и принялась за чай с тостами.

Пристальный взгляд еще не может считаться знаком. День выдался чудесный. Она, Джерард и Барнаби решили добраться до Треуоррен-Холла в экипаже Джерарда: его лошадям требовалось размяться. Они спустились по тропинкам к Портскато и дальше помчались вдоль утесов, охранявших Ла-Манш. Треуоррен-Холл находился в нескольких милях от скал, но достаточно далеко, чтобы деревья в парке росли высокими и прямыми, а не изуродованными ветром, постоянно дувшим с пролива.

Леди Треуоррен даже растерялась, обнаружив, что Джерард и Барнаби решили присоединиться к молодежи. Но быстро пришла в себя и отослала Барнаби украшать гирляндами бальный зал, а Джерарда и Жаклин – руководить развешиванием фонарей на деревьях. Двое садовников уже принесли ящик с фонариками. Ей и Джерарду оставалось только указывать наиболее подходящие места: задание, с которым Джерард с его верным глазомером пейзажиста справился без труда.

Первая половина утра прошла в приятных занятиях. Потом те, кто закончил украшать бальный зал, стали выбегать в сад, и нашли Джерарда и Жаклин. Первыми явились Роджер, Мэри, Клара и Роуз. Они немного поболтали с парочкой, после чего помахали на прощание и направились к озеру. Джерард посмотрел им вслед и поднял брови:

– Полагаю, традиция требует, чтобы день заканчивался праздником у озера?

– Мы собираемся там и вокруг летнего домика, – улыбнулась она, – пока гонг не призовет нас к завтраку на террасе.

Следующая группа молодежи· включала и Сесили Хэнкок. Остановившись рядом с Жаклин, она спросила Джайлза Треуоррена, ожидают ли вечером прибытия Энтуистлов? Ведь что ни говори, а сэр Харви – главный распорядитель охоты.

Джайлз, бросив на Жаклин извиняющийся взгляд, признался, что родители Томаса сообщили о своем прибытии, хотя на танцы оставаться не собирались.

Все замолчали, ожидая реакции Жаклин. Она всеми силами старалась держаться естественно. Помогало и сознание того, что Джерард рядом. Она спокойно и дружелюбно встретила взгляд Сесили, позволив окружающим увидеть искреннее сочувствие к несчастным старикам.

– Мне не терпится поговорить с ними. Они столько вынесли! Будучи сама в трауре, я не имела возможности потолковать с ними по душам. И теперь, когда тело Томаса найдено, я просто обязана выразить им свое сочувствие. И, разумеется, представить им мистера Деббингтона и мистера Адера, которые нашли тело и так много узнали о подробностях гибели Томаса.

Сесили удивленно уставилась на нее. Остальные тоже наблюдали за Жаклин, но, очевидно, приняли ее слова как факт. Джайлз заверил Джерарда, что отец обязательно представит его сэру Харви, после чего компания попрощалась и тоже направилась к озеру. Сесили присмирела и, очевидно, задумалась.

Жаклин удовлетворенно усмехнулась. Обернувшись к Джерарду, она увидела в его глазах нескрываемое одобрение.

– Молодец. Чем больше людей изменит свое мнение о тебе, тем опаснее положение убийцы. Думаю, после сегодняшнего вечера он будет сыпать проклятиями и скрипеть зубами от злости.

Девушка улыбнулась, но тут же, став серьезной, вздохнула:

– Нам остается только надеяться.

К ним приближались еще три компании. Успешно справившись с Сесили, Жаклин без труда ответила на вопросы: о ее решении присоединиться к молодежи, украшавшей дом, о том, станет ли она снова танцевать после смерти матери, и, разумеется, об ужасной находке, подробностях смерти бедного Томаса и возможной реакции его родителей на ее рассказ.

И все же каждое упоминание о Томасе, о подозрениях, все еще не дававших покоя людям, было напоминанием о том, как глубоко пустило корни гнусное злословие.

Джерард видел, как все больше мрачнеет Жаклин с каждым таким напоминанием. Когда последний фонарик был повешен и садовники ушли, он вытащил часы:

– До второго завтрака осталось не более получаса.

Все остальные уже были у озера: сквозь деревья виднелись мелькавшие фигуры.

– Я с удовольствием побыл бы немного вдали от толпы, – заметил он, пряча часы и осматриваясь. – Нельзя ли найти укромное местечко на всех этих просторах?

– Чуть выше по течению ручья есть пруд. Никто туда не пошел: они всегда бегут к летнему домику, – сообщила Жаклин.

– Обожаю пруды, – обронил он.

Она повела его по тропинке, обсаженной высокими деревьями, и уже через несколько минут и озеро, и отдыхающие исчезли из виду.

– Ты прекрасно держишься, – похвалил Джерард.

Она глянула на него, но ничего не ответила. Уверенность действительно шла ей на пользу, и теперь Жаклин крайне редко замыкалась перед посторонними. Она даже сумела выстоять против злобной зависти Сесили Хэнкок, и ему не пришлось вмешаться. И все же он должен быть рядом с ней.

Он даже себе боялся признаться, что основная причина его стремления постоянно находиться в ее обществе совершенно иная.

Она еще не согласилась принадлежать ему. Он воображал, будто к этому времени она примет решение или хотя бы намекнет на свое согласие ... свои намерения. Он действительно не хотел давить на нее, и, хотя однажды дал слабину, это больше не повторится.

И все же ...

Джерард исподтишка глянул на шагавшую рядом Жаклин. Та ночь в детской ... может, он перегнул палку? Но он был так уверен, что она придет к нему; вчера ночью, даже работая, он то и дело отрывался, чтобы взглянуть на дверь. Каждый шорох побуждал его насторожиться и уставиться на ручку двери в ожидании, что она повернется. Но этого не произошло.

Может, он просто не понял ее?

Но Джерард тут же вспомнил, как она извивалась под ним, как жадно целовала. Значит, ее удерживает что-то. Какая-то мысль, какие-то соображения. Заставляют колебаться, размышлять и взвешивать «за» и «против».

Отчаяние охватило его, тисками сжав грудь. Но нет, нельзя до такой степени терять самообладание: ею владеет лишь временное колебание. Если она нуждается в ободрении, Джерард готов сделать все. Если нужно изменить подход, смягчить требования, отступить с занятых позиций, он и на это согласен. Может, она просто нуждается в некотором поощрении?

Жаклин упорно смотрела вперед, на дорогу, по которой они шли, хотя отчетливо ощущала настойчивые взгляды Джерарда. Похоже, он находил ее такой же загадочной, как и она – его. И, как она, был целиком ею поглощен. Его внимание, его сосредоточенность на ней ни на секунду не колебались.

Деревья расступились; тропа привела к поляне, разделенной надвое глубоким прудом, куда впадал ручей. Правда, этот ручей продолжал мирно течь дальше, до самого озера. В неподвижной поверхности воды отражались древесные кроны и небо. По берегам рос тростник, на темно-зеленых листьях плавали белые и розовые водяные лилии.

– Мы сделали круг, дом совсем недалеко, – сообщила Жаклин и, показав на другую тропинку, на противоположном берегу пруда, направилась к большому плоскому валуну, на котором стояла каменная скамья: идеальное место отдыха, где можно было посидеть и полюбоваться прудом.

Джерард подождал, пока усядется Жаклин, прежде чем сесть рядом, и показал вдаль, где переливалась серебром узкая полоска:

– Полагаю, там мы оставили озеро?

– Да, – кивнула она, едва не подскочив, когда он взял ее за руку. По спине прошел знакомый озноб, но Жаклин не пошевелилась. Он поднес ее руку к губам и, глядя ей в глаза, прижался пылким поцелуем к ладони.

И снова ей усилием воли пришлось подавить свою реакцию.

Но прежде чем она успела взять себя в руки; он сжал ладонями ее лицо, привлек к себе и поцеловал в губы. Страстно. Не делая секрета из своего желания к ней. Из того, что он хочет.

Он нашел ее язык своим и стал ласкать, требуя ответа. Вовлекая в чувственную игру. В открытое проявление их взаимного желания.

Жаркий, настойчивый, жадный поцелуй. Поцелуй встречи после недолгого расставания. Поцелуй-приманка, поцелуй-капкан ...

Она не знала, как это получилось, но когда все же смогла поднять голову, чтобы перевести дух, оказалось, что он откинулся на спинку скамьи, а она прильнула к нему, приоткрыв губы и глядя в бездонные карие глаза, опушенные темными ресницами.

– Почему, – вырвалось у нее против воли, – ты требуешь так много от меня ... почему хочешь, чтобы решала я?

Он замер, и эта неподвижность показала ей, какое напряжение им владеет. Ее вопрос застал его врасплох, и он лихорадочно искал ответа.

Жаклин боролась с желанием настаивать, повторить вопрос: смысл и без того был достаточно ясен, и он все прекрасно понял.

Джерард облизнул губы, помолчал и неожиданно сжал ее талию, не пытаясь, однако, привлечь ее к себе.

– Я уже сказал: хочу все, что ты способна мне дать.

– Что ты под этим подразумеваешь и почему так этого хочешь?

– Потому что в этом смысл желания между мужчиной и женщиной.

– Но ты намекнул, что желаешь большего. Больше обычного, – возразила Жаклин. Он молчал. Она ждала, впервые ощутив в нем некую неуверенность, не столько смущение, сколько настороженность.

Почему он ее остерегается?

Он по-прежнему не произнес ни слова. Только провел большими теплыми ладонями по ее спине. Жаклин выгнула брови:

– Ты очень скрытен. Что за тайны ты прячешь?

Его глаза вспыхнули.

– Во мне нет ничего таинственного.

Она и не заметила·, как он поднял ее себе на колени, и теперь в ее бедро упиралась его взбунтовавшаяся плоть. Сила его рук, низкий, почти рычащий голос лишь подчеркивали ауру опасности пребывания в объятиях хищника.

Жаклин не испытывала страха, ни малейшего трепета. Просто смотрела в темнеющие глаза и знала, что, как бы дерзко он ее ни жаждал, как бы откровенно ни выказывал свой пыл, в его намерения не входило ранить ее физически или душевно.

Жаклин не могла объяснить, почему в его объятиях чувствовала себя так спокойно, так надежно.

– Ты не ответил на мой вопрос, – напомнила она.

Но он лишь плотнее сжал губы.

– Так объясни же, почему ты хочешь от меня большего? И почему так важно, чтобы я на это согласилась?

Джерард шумно выдохнул. Его взгляд упал на ее губы. Его собственные были упрямо сжаты.

Она наклонилась ближе, и смело провела по ним своими полураскрытыми губами.

– Я не приму решения, пока не услышу ответа, – прошептала она и, ощутив, как вздымается его грудь, поняла, что победила. Потому что ультиматумы могут предъявлять обе стороны!

Прижавшись к нему, она снова стала его целовать, словно бросая вызов.

Шелест листьев был почти неразличим. Но она услышала, просто не обратила внимания, слишком поглощенная целью добиться его реакции, ласки этих неподатливых губ.

И только когда за ее спиной кто-то театрально ахнул, девушка от неожиданности дернулась, выпрямилась, обернулась...

На краю поляны стояла Элинор, широко раскрыв глаза и прижав к губам руку. Рядом обнаружился мрачный как туча Бризенден. Жаклин с огромной радостью удавила бы обоих!

Пробормотав под нос не приличествующее леди ругательство, она попыталась вырваться из объятий Джерарда, соскользнуть с его колен. Но его руки сжались еще крепче, и она повиновалась безмолвному приказу. Только тогда Джерард спокойно, не спеша, поднял ее и поставил на ноги. Продолжая обнимать ее талию одной рукой, он тоже встал и с невозмутимой учтивостью кивнул незваным гостям:

– Мисс Фритем, мистер Бризенден! Вы гуляли у озера?

Жаклин невольно отметила ленивый, слегка скучающий тон, словно он обсуждал прогулку в парке. Поцелуй не считался таким уж кошмарным неприличием, и он отказывался позволить этим двоим обращаться с ними как с преступниками.

И тут, как раз вовремя, прозвучал гонг, эхом отдаваясь среди деревьев.

– А ... кажется, нас зовут к столу, – заметил Джерард. Сжал локоть Жаклин, поднял брови в вежливом вопросе, обращенном к Элинор и Мэтью, И показал на ведущую к дому тропинку: – Итак?

Им ничего не оставалось, кроме как следовать за ним и Жаклин. Элинор с готовностью согласилась вернуться в дом; Мэтью, как подозревал Джерард, с огромным удовольствием вызвал бы его на дуэль, но, по-прежнему угрюмо хмурясь, неохотно топал в арьергарде.

Вскоре Элинор, как и прежде, взяла Джерарда под руку. Сухо кивнув, он продолжал развлекать беседой Жаклин, а именно – обсуждал деревья, мимо которых они проходили: иногда его хобби совершенно неожиданно оказывалось очень полезным.

Жаклин непринужденно отвечала: вместо того чтобы смущаться и конфузиться из-за неприятной ситуации, в которой их застали, она вела себя с абсолютным хладнокровием. Правда, он отчетливо ощущал ее раздражение, направленное на чересчур бесцеремонных друзей. И это неожиданно обрадовало Джерарда: возможно, он чего-то добьется сегодня! Помимо явных знаков внимания Элинор, которых до этого момента всячески старался избегать.

В свое время он знал немало подобных хищниц. Элинор определенно принадлежала к этому племени. Теперь, когда она увидела его интерес к Жаклин и поняла природу этого интереса, ее азарт, подстегнутый духом ревности, неожиданно разгорелся. Она считала, что ему требуется легкая, необременительная связь, и была готова предложить ему себя, уверенная в собственной неотразимости.

Он с неприязнью ощущал каждый взгляд, брошенный в его сторону Элинор. Она не пыталась вмешаться в их с Жаклин разговор, но явно оценивала его, решая, как половчее набросить узду.

Элинор ожидало разочарование, но больше всего Джерарда интриговало то, что Жаклин знала о наглых притязаниях подруги. По крайней мере, она уже успела заметить оценивающие взгляды Элинор, и в ее глазах стыло грустное понимание.

Только на него она не смотрела. Даже для того, чтобы проверить, заметил ли он. Отвечает ли взаимностью Элинор. Ни намека на ревность, жажду обладания ... она просто наблюдала и отмечала.

Неужели была так уверена в нем? В своей власти над ним?

Или ей действительно было все равно?

Последнее беспокоило его куда больше, чем хотелось бы.

Даже больше, чем ее вопрос и угроза ждать ответа, если он хочет, чтобы она согласилась принадлежать ему. Подобные вещи определенно не входили в его планы.


Они первыми добрались до террасы, но, к его облегчению, остальные ввалились в дом смеющейся, весело болтающей толпой еще до того, как успевшие прийти раньше положили на тарелки холодное мясо и пирожки.

Барнаби тоже был среди тех, кто вернулся с озера. Джерард взглядом потребовал его помощи. Попросив Жаклин подозвать к их столу молоденьких девушек, они ухитрились держать Элинор на расстоянии. Та, признав временное поражение, присоединилась к компании Джордана, но почти не обращала внимания на разглагольствования брата. И не сводила глаз с Джерарда. Иногда, правда, скользила взглядом по Барнаби, но немедленно возвращалась к Джерарду. Джордан тоже частенько посматривал в его сторону.

Джерард выругался про себя и продолжал держаться настороже. И, как выяснилось, не зря: когда все весело сбежали по ступенькам, обмениваясь обещаниями и планами на сегодняшний вечер, Элинор сумела подобраться к нему. Но Джерард немедленно отделался от нее и повел Жаклин к своей коляске. Серые нетерпеливо рвались вперед, ничуть не усмиренные звонкими голосами молодежи; однако конюх крепко держал их под уздцы, что-то ласково бормоча.

Барнаби подошел с другого бока: в коляске хватало места как раз для троих.

Рядом стояла коляска Джордана, запряженная парой красавцев гнедых.

– Я тут подумала, мистер Деббингтон ... – начала Элинор, дерзко схватив его за руку и вынудив повернуться к ней лицом. При этом она ослепительно улыбалась. – Я тут подумала: что, если нам с Жаклин поменяться местами, по крайней мере, до поворота к нашему дому? Обожаю таких вот могучих чудовищ!

Джерард решительно подавил порыв закатить глаза к небу и еще более вкрадчиво, чем она, ответил:

– Боюсь, это невозможно. Мы решили ехать другой дорогой.

– Неужели? – резко бросила Элинор. – И какой же?

В направлении, противоположном тому, куда вздумает отправиться она. Но вот в каком? Джерард понятия не имел. Ему в голову не приходило, что она будет так нагло его допрашивать.

Но прежде чем он успел по достоинству осадить ее, Жаклин вцепилась в его рукав и, подавшись вперед, спокойно ответила:

– Мистер Деббингтон выразил желание осмотреть церковь в Тревитиане. Мы ненадолго завернем туда, а уж потом поедем домой.

– Понятно, – мигом помрачнела Элинор.

Жаклин беспечно улыбнулась и, сняв ее руку с рукава Джерарда, пожала на прощание и выпустила.

– Увидимся вечером.

Элинор разочарованно, но вполне дружелюбно кивнула:

– Да, разумеется.

Джерард, опомнившись, поспешно попрощался. Барнаби, уже сидевший в коляске, помахал рукой. Словно не сознавая, что ее только что поставили на место, Элинор наклонила голову и отвернулась.

Джерард несколько мгновений смотрел ей вслед, после чего встряхнулся, помог Жаклин подняться в коляску, сам последовал за ней, взял поводья и пустил коней в галоп.

– Вот это да! – воскликнул Барнаби, откинувшись на сиденье, как только колеса покатились по аллее. – Чуть было не попались! А вы молодец, Жаклин! Быстро соображаете! Примите сердечную благодарность за то, что спасли нас, дорогая.

– Присоединяюсь, – кивнул Джерард и, увидев веселый блеск глаз Жаклин, качнул головой: – Нам действительно следует свернуть на восток?

Жаклин взглянула на быстро приближавшиеся ворота.

– Пожалуй, так будет лучше. Но это приятная прогулка, и дорога ненамного длиннее. Особенно с такими ... – она показала на коней, – могучими чудовищами.

Джерард и Барнаби дружно рассмеялись. Жаклин широко улыбнулась.


Несмотря на задержку в пути, они вернулись в Хеллбор-Холл не слишком поздно. Джерард проследовал прямо к конюшне, после чего они втроем пошли через луг к дому, мимо статуи Пегаса.

– Барнаби, ты что-то узнал? – осведомился Джерард. Барнаби намеревался осторожно расспросить молодое поколение об источнике сплетен. Правда, сначала он задал пару вопросов лорду Трегоннингу, но его сиятельство, хорошенько подумав, только и смог припомнить, что после того, как немного отошел от удара, сэр Годфри и лорд Фритем уже вели себя так, словно все были уверены в виновности Жаклин. Да и не только они. Остальные тоже старательно избегали говорить о гибели леди Трегоннинг, а если и упоминали, то исключительно как о несчастном случае. Графу пришлось смириться с молчаливым приговором: печаль лишала сил в нем усомниться, а без точных доказательств оспорить слухи было невозможно.

Только позже, окончательно придя в себя, он понял необходимость бороться.

Барнаби вышел на охоту, как хорошая гончая, пытаясь определить, кто автор злых слухов. Джерард считал, что это вряд ли возможно, но был благодарен Барнаби за то, что он неустанно исследует каждый закоулок этого запутанного дела.

Барнаби поморщился и пожал плечами:

– Только то, что слухи распространяются довольно давно: ни один человек не помнит, кто первый предположил, что именно Жаклин может быть виновна в гибели матери. Ну а смерть Томаса лишь подлила масла в огонь. Однако и Джордан, и Элинор открыто вас поддерживают. Насколько я понял, они всегда были на вашей стороне.

– Мы почти родные, – пояснила Жаклин. – Они мои ближайшие друзья.

– Значит, мы далеко не продвинулись, – констатировал Барнаби, – но старшее поколение должно знать больше, тем более что молодежь до сих пор не слишком задумывалась о тайнах гибели леди Трегоннинг и Томаса. Их подобные темы просто не интересовали.

Привыкший к манере друга выражаться, Джерард спросил:

– А какие еще подробности ты успел накопать?

Барнаби сверкнул белозубой улыбкой.

– Не столько накопал, сколько сумел додуматься. Мне был непонятен мотив убийства леди Трегоннинг. Покамест его просто нет. Отчасти именно поэтому и оказалось так легко бросить подозрения на Жаклин. У вас одной было нечто вроде причины, хоть и крайне шаткой. Если мы примем за аксиому, что Мирибель и Томаса убил один и тот же человек и с Томасом расправились именно потому, что он намеревался сделать предложение Жаклин, вполне можно предположить, что и Мирибель сбросили с террасы по весьма похожей причине.

– Какой же именно? – выпалил Джерард.

– Что, если некий джентльмен с самого начала увлекся Жаклин и решил заручиться поддержкой Мирибель?

Джерард надолго задумался.

– Я всегда считал подобные выводы чересчур натянутыми, но теперь ... все сходится.

Барнаби кивнул:

– Когда Томас исчез, Жаклин надела полутраур. Это ненадолго остановило убийцу, но когда она снова стала принимать визитеров, что может быть более естественным, чем искать поддержки у матери любимой девушки?

Жаклин перевела взгляд с Джерарда на Барнаби.

– Полагаете, она ему отказала и поэтому была убита?

Барнаби задумчиво поджал губы и покачал головой:

– Нет, это было бы чересчур просто ... скорее она напрочь отвергла его предложение, отказалась даже поразмыслить над ним и прямо сказала ему об этом. Заявила, что будет всячески противиться такому союзу. Этого, думаю, было вполне достаточно, чтобы побудить человека, уже совершившего одно убийство, добиваться своего, устранив очередное препятствие.

Направляясь к саду Геркулеса, они пытались рассмотреть старые факты с новой точки зрения.

– Смерть матери означала, что Жаклин будет в трауре целый год, – заметил Джерард, – но, видимо, это оказалось на руку злодею.

– Да, – согласилась Жаклин, – но вот уже несколько месяцев, как я сняла траур.

Несмотря на жаркое солнце, она вздрогнула. Джерард поймал ее руку и легонько сжал.

– Скажи, за последнее время никто не просил твоей руки?

Жаклин, не глядя на него, качнула головой:

– Папа наверняка сообщил бы мне. Нет. Никто не просил разрешения жениться на мне, кроме Томаса, да и то о помолвке не было объявлено официально.

Впереди замаячил сад Геркулеса. Тени все сгущались по мере того, как они приближались к дому. И когда добрались до ступенек, ведущих на террасу, Джерард, все еще державший руку Жаклин, повернул девушку лицом к себе.

– Если некий джентльмен попросит твоей руки, не забудь рассказать мне.

Жаклин невесело усмехнулась:

– Если какой-то джентльмен попросит моей руки, ты узнаешь первым.

Повернувшись, она стала взбираться наверх. Джерард последовал за ней, не совсем понимая, как истолковать смысл ее слов. Принять за чистую монету? Или как обещание принадлежать ему?

Глава 13

– Одно дело переубедить тех, кто хорошо меня знает, – шепнула Жаклин Джерарду, когда под руку с ним поднималась за отцом и Миллисент на крыльцо Треуоррен-Холла. Судорожно втянув в себя воздух, она подавила жгучее желание прижать к животу затянутую в перчатку руку и изобразила восхищенную улыбку. – А вот остальное общество не склонно быть столь доверчивым.

– Вздор, – возразил Джерард. – И перестань волноваться. Постарайся быть собой. И слушайся своего сердца.

Легко сказать, когда это самое сердце вот-вот вырвется из груди!

Она снова вздохнула, поняв, что он пожирает глазами ее груди. И от этого взгляда становилось теплее, и все тревоги таяли.

Ей не нужно было спрашивать, останется ли он рядом: она и так это знала. И ни к чему было гадать, не станут ли окружающие сплетничать при виде тех знаков внимания, которые оказывал ей Джерард: это было ясно и без слов. Но сейчас она задыхалась и все же сгорала от приятного возбуждения. Неудивительно, что голова кружилась.

Пока они стояли в длинной цепочке прибывших гостей, она старалась не думать о том моменте, когда Джерард в вечернем костюме вошел в гостиную. С ним был Барнаби, но его она сначала даже не заметила. Потому что видела только Джерарда, в черном и белом, в шелковом жилете с узором из янтарно-коричневых завитков. Резкий контраст черного и белого подчеркивал ширину плеч, костюм облегал стройную фигуру и оттенял суровые, благородные черты лица. Сдерживаемая мощь, которую она так часто замечала в нем, сегодня проявлялась как нельзя ярче, а присущая ему страстная энергия казалась откровенной и безграничной. Чувственность окутывала его невидимым плащом: она почти ощущала вкус неукротимой силы и то клеймо страсти, которое он уже успел поставить на ней.

Элинор наверняка язык проглотит от зависти!

Они никогда не соперничали за внимание одного джентльмена, и до сегодняшнего дня Жаклин была почти уверена, что они не станут отбивать друг у друга Джерарда, но когда Элинор так открыто попыталась им завладеть, Жаклин стала опасаться, что серьезно поссорится с подругой: еще одна причина для волнения.

Другой причиной был мужчина, державший ее под руку ... не джентльмен, а именно мужчина.

Она и в нем не была уверена, особенно сегодня, когда увидела в истинном свете. Стоя рядом с Джерардом, она остро ощущала его физическое присутствие и едва не корчилась от неловкости.

С тех пор как было сшито бронзовое платье, она подросла на несколько дюймов. И теперь подол развевался вокруг щиколоток совершенно соблазнительным образом. Но это тревожило ее меньше всего. За прошедшее время грудь и бедра так округлились, что, если она посмеет вздохнуть чуть глубже, ее ждут серьезные неприятности.

Продолжая растягивать губы в улыбке, она присела перед леди Треуоррен и мысленно велела себе отыскать дамскую комнату на случай, если произойдет катастрофа: по крайней мере, будет знать, куда бежать.

Поднявшись, она заметила странное выражение в глазах леди Треуоррен, и едва подавила желание оглядеть себя. Но взгляд хозяйки немедленно скользнул по ее лицу: в глазах светилось неподдельное тепло. Они поздоровались, соприкоснувшись щеками, после чего Джерард увел ее.

Как и ожидалось, появление графа немедленно вызвало настоящий фурор. Головы присутствующих поворачивались в их сторону. Да-да, сегодня сам Трегоннинг решил посетить бал!

Жаклин тихо радовалась, поскольку гости не обратили на нее никакого внимания.

Она уже хотела оглядеться, когда, случайно подняв голову, поняла, что Джерард за ней наблюдает.

– Расслабься, – прошептал он, наклонившись ближе. – Выглядишь ты великолепно.

Его взгляд лениво и откровенно скользнул по ее груди и ушел вниз. Губы слегка дернулись, и он поспешно отвернулся.

– Приятно видеть, что я прав. Этот цвет просто восхитителен на тебе.

Восхитителен! Может, поэтому ей показалось, что он не прочь ...

Она не позволила себе додумать до конца: и без того впереди у нее нелегкий вечер.

Джерард прекрасно усвоил свою роль: главное, не дать Жаклин сосредоточиться на слухах на том, что о ней думают люди. Жаклин не должна отступать, замыкаться в себе, иначе привычные барьеры, которые с таким старанием возводила, не позволят окружающим увидеть, кто она на самом деле: молодая девушка, абсолютно неспособная на убийство.

Он здесь, чтобы отвлекать ее от тяжких дум, и знает, как это сделать.

Они влились в толпу, наполнявшую бальный зал. Предоставив лорду Трегоннингу и Миллисент оспаривать слухи при поддержке Барнаби, они разошлись в разные стороны. Лорд Трегоннинг с сестрой направились налево, Барнаби – направо. Джерард принялся занимать Жаклин разговорами.

Леди Треуоррен раздала всем незамужним молодым леди бальные карточки: старый обычай, исключавший споры соперников. Как выразилась хозяйка дома: «Не желаю улаживать никакие свары».

– Первый вальс – мой, – пробормотал Джерард. – Если будете так добры.

Жаклин величаво наклонила голову:

– Если желаете.

Взявшись за крохотный карандаш, прикрепленный к карточке, она послушно нацарапала его имя в соответствующей строке.

– И вальс перед ужином тоже.

Жаклин с сомнением взглянула на него, но все же послушалась.

– Жаклин! – весело воскликнул подошедший Джайлз Треуоррен. – Выглядишь ослепительно! Кажется, я успел вовремя! Буду весьма польщен, если удостоишь меня первого контрданса.

Меньше чем через минуту их окружили неженатые джентльмены со всей округи, умолявшие записать в карточку их имена. Джерард стоял рядом, втайне радуясь удивлению, мелькнувшему в ее глазах: она действительно понятия не имела, какой эффект производит в этом платье на впечатлительных мужчин. И даже на не столь впечатлительных ...

У него неожиданно появились манеры собственника! Джерард сам это заметил. Он почти не разговаривал, но управлял беседой, готовый в любую минуту вмешаться и придать ей иное направление. Он не желал, чтобы кто-то упоминал о Томасе или ее матери, испортив девушке настроение и вновь повергнув ее в тоску. Не сейчас, когда ее глаза блестят, а сама она цветет красотой и здоровьем.

И тут появился Бризенден. Бросил мрачный взгляд в сторону Джерарда, но по отношению к Жаклин его поведение было безупречно учтивым. Джерарду пришлось признать, что так было всегда. Парнишка – ему трудно было думать о Мэтью как о равном – продолжал вести себя так, словно кто-то назначил его защитником Жаклин.

Джерард с трудом удержался от сообщения, что эта должность уже занята.

– Моя дорогая мисс Трегоннинг, – приветствовал джентльмен чуть постарше Джерарда, хорошо сложенный, но уже начинавший толстеть, и с низким поклоном провозгласил: – Сегодня вы затмили луну и звезды! Осмелюсь ли я попросить последний вальс перед ужином?

– Сэр Винсент, я была бы в восторге, но, боюсь, мистер Деббингтон вас опередил.

Услышав имя очередного поклонника, Джерард мгновенно насторожился. Миллисент говорила, что он ухаживал за Жаклин!

– По-моему, вы не знакомы, – продолжала Жаклин. – Позвольте представить: мистер Деббингтон, сэр Винсент Перри.

Сэр Винсент смерил его взглядом, но вернул поклон.

– Деббингтон ... – пробормотал он и вновь обратился к Жаклин: – В таком случае, может, удостоите меня первым танцем после ужина, мисс Трегоннинг?

Жаклин, сверившись с карточкой, кивнула и записала имя сэра Винсента.

– Буду счастлива, сэр.

Остальные джентльмены тоже присоединились к просьбе сэра Винсента и, добившись согласия на танец, переходили к свободным дамам. Но сэр Винсент не двигался с места. Жаклин находчиво отвечала на его остроты, но ничем не выделяла из окружающих и, уж конечно, не поощряла.

Сэр Винсент стал недобро поглядывать на Джерарда. Тот, как мог, игнорировал его, но при этом исподтишка сам следил за соперником. В то же время лорд Трегоннинг, расхаживая по комнате, останавливался то у одной, то у другой компании, заводил разговоры, шутил и смеялся. Вид немолодого джентльмена, веселившегося так искренне, словно душу не туманили никакие тревоги, заставлял собеседников непременно оглядываться на Жаклин. Джерард от всей души надеялся, что в этих взглядах не светилось подозрение.

Помедлив, граф направился к сэру Годфри и что-то ему сказал. Миллисент и Барнаби немедленно поспешили на помощь. Джерард уже знал, чем кончится дело. Лорд Трегоннинг представил Барнаби и рассказал о его открытиях, предоставив последнему объяснять детали. Сэр Годфри, казалось, с трудом вникал в доводы Барнаби.

Лорд Трегоннинг извинился и медленно, величественно направился в игорную комнату, где собирался описать другим пожилым джентльменам, как был потрясен, получив сообщение о трагедии в саду. Кроме того, ему не терпелось высказать свое мнение о том, кто виноват в смерти несчастного, а заодно опровергнуть убежденность присутствующих в вине его дочери.

Барнаби и Миллисент продолжали что-то тихо и серьезно втолковывать сэру Годфри. Наконец Миллисент, явно раздраженная, показала на дверь, подхватила сэра Годфри под руку и едва не насильно потащила в библиотеку: как полагал Джерард, продолжить обработку, пока тот не поймет все доводы Барнаби. Тот решительно последовал за ними. Джерард был совершенно уверен, что эта парочка успешно выполнит свою миссию и основательно прочистит мозги сэру Годфри.

– А вот и моя дорогая Жаклин!

Надменный тон Джордана Фритема мигом вернул Джерарда к действительности.

Жаклин улыбнулась и подала Джордану руку.

– Джордан! А где Элинор? Я еще ее не видела.

– О, где-то там. Спешит заполнить бальную карточку, – небрежно отмахнулся Джордан – Ну а я тоже решил подойди и внести свою лепту. – И, лениво оглядев толпу, он добавил: – Думаю, котильон. Как ты считаешь?

Джерард напрягся; сэр Винсент, казалось, вот-вот взорвется. Голос, манеры и самоуверенность Джордана граничили с грубостью. Впрочем, Джерард был готов побиться об заклад, что безмозглый фат даже не сознавал всего неприличия подобного поведения. Он уже приготовился как следует отчитать Джордана, когда услышал ответ Жаклин.

– Извини, Джордан, но ты опоздал, – с мягкой улыбкой произнесла она, показывая карточку. – Как видишь, моя карточка уже заполнена.

Джордан с тупым изумлением уставился на Жаклин. Джерард едва удержался от смеха, особенно когда встретился глазами с сэром Винсентом.

– Вот как? – пробормотал Джордан, похоже, не в силах осознать очевидного: Жаклин имеет такой успех у мужчин, что не нуждается в его покровительстве и тем более в партнерах для сегодняшних танцев. – П-понимаю, – выдавил он нерешительно – Тогда ... я, пожалуй, пойду. – И, коротко поклонившись, исчез в толпе.

– Жаклин, дорогая! – окликнула Миллисент, неотразимая в сиреневом бомбазиновом платье. – Леди Таннауэй и Энтуистлы только что прибыли и очень хотят поговорить с тобой. И с мистером Деббингтоном, разумеется. Надеюсь, остальные джентльмены извинят тебя.

Заинтригованные джентльмены с поклонами ретировались.

Жаклин взяла Джерарда под руку. Он ободряюще взглянул на нее.

– Будь собой, ничего другого не требуется. И не бойся выказать свои чувства.

Он ощутил дрожь ее пальцев. Но Жаклин вздохнула и расправила плечи, глядя в тот угол, где леди Таннауэй стояла рядом с высоким, представительным, но уже сгорбленным, словно под неимоверной тяжестью, джентльменом и маленькой кругленькой дамой в темно-сером платье простого покроя.

Жаклин высоко держала голову, мысленно повторяя слова Джерарда. То, что она испытывала к Энтуистлу, к Томасу ... Она старалась сосредоточиться именно на этом. Разделить с будущими собеседниками свои эмоции.

Джерард остановился перед сэром Харви и Маделин, леди Энтуистл. Взгляды Жаклин и Маделин скрестились: она смутно слышала, как Миллисент представляла Джерарда сэру Харви, но продолжала смотреть на леди Энтуистл, в лице которой читались понимание, сочувствие и сознание той же потери, которую она сама ощущала до сих пор.

– Дорогая, – прошептала леди Энтуистл, улыбаясь дрожащими губами и протягивая ей руки.

Жаклин поспешно сжала пухлые пальчики.

– Я знаю, как вы тяжело пережили потерю, дорогая, как скорбите по Томасу. Он был милым, милым мальчиком, и мы тоскуем по нему, но вы ... – Леди Энтуистл тихо всхлипнула. – Представляю, каким потрясением для вас было узнать о смерти Томаса. Но теперь, когда его тело упокоится в земле, вы начнете все заново. Мы были очень счастливы, когда он выбрал вас, но не хотим, чтобы его кончина разрушила вашу жизнь. Я и понятия не имела, что кто-то смел подумать ... однако Элси все мне объяснила. Но насколько я знаю, в распоряжении неких джентльменов имеются доказательства, полностью вас оправдывающие. Думаю, теперь ситуация станет абсолютно ясна и остальным.

Леди Энтуистл перевела дыхание и, снова улыбнувшись Жаклин, притянула девушку к себе и коснулась щекой щеки.

– Дорогая, я желаю вам счастья. Уверена, что и Томас хотел бы того же.

Жаклин смахнула слезы с глаз и пробормотала:

– Спасибо, леди Энтуистл. Спасибо от всей души.

– Гм ... – откашлялся сэр Харви и кивнул Жаклин: – Рады видеть вас в добром здравии, дорогая. Маделин, я только что поговорил с Деббингтоном.

Джерард поцеловал руку леди Энтуистл.

– Он сказал, что его друг может лучше объяснить детали ... а вот и он.

Барнаби, которого Джерард успел подозвать жестом, подошел и был представлен Энтуистлам. Сэр Харви и леди Энтуистл решили удалиться в библиотеку, чтобы без помех его выслушать.

Джерард и Жаклин попрощались с ними и уже хотели присоединиться к другим гостям, когда леди Таннауэй взяла ее за руку.

– Пройдемся немного, дорогая. Я спасу вас от чрезмерного любопытства окружающих, пока не начнутся танцы.

Джерард предложил одну руку леди Таннауэй, а другую Жаклин.

– А я тем временем поговорю с этим старым грешником, сэром Годфри, – пообещала Миллисент. – Я с него глаз не спущу.

Они расстались. И троица гуляла по комнате, леди Таннауэй непрерывно щебетала о каких-то пустяках. Ее положение в местном обществе было порукой тому, что никто не посмеет вмешаться в разговор. Все наблюдали со стороны. Многие поняли значение этой сцены, и теперь поспешно объясняли неосведомленным, в чем дело.

Леди Таннауэй повела их на террасу, откуда можно было полюбоваться светящимися среди ветвей фонариками. Услышав, что Джерард и Жаклин тоже помогали их развешивать, Элси похвалила общий эффект.

– Великолепное зрелище! – воскликнула она.

Из бального зала донеслась музыка, призывающая танцоров. Леди Таннауэй проводила их в зал и улыбнулась:

– Что же, мы сделали все, чтобы развлечь гостей: Герти Треуоррен должна быть чрезвычайно нам благодарна! Теперь мы можем и сами повеселиться. Наслаждайтесь вечером, дорогие. – И она удалилась, грациозно кивнув на прощание.

Через толпу протолкнулся Роджер Майлз и, улыбаясь, склонился перед Жаклин:

– Мой танец, о прекраснейшая!

Жаклин рассмеялась и подала ему руку.

Джерард сжал лежавшие на его рукаве пальчики и прошептал:

– Возвращайся ко мне, когда закончится танец.

Она подняла брови, но кивнула.

Он отпустил ее и посмотрел вслед удалявшейся парочке.

Решив, что танцы – именно то, в чем нуждается Жаклин для поднятия настроения, Джерард отошел в сторону. Все шло, как задумано, и леди Таннауэй оказала им неоценимую поддержку. Отмечая, сколько леди и джентльменов бросали одобрительные взгляды на Жаклин, он еще больше уверился, что их план сработал. После сегодняшнего вечера уже никто не поверит, будто Жаклин каким-то образом замешана в гибели Томаса.

Музыка еще играла, когда рядом появился Барнаби.

– Сэр Харви – человек умный и сразу понял, что я имел в виду. Как и Жаклин, они уже оплакали Томаса. У них есть и другие дети, и супруги хотят, чтобы ради всех остальных об этой истории как можно меньше говорили. Во всяком случае, они определенно на нашей стороне. И сделают все, чтобы помочь нам узнать, кто стоит за этим.

Джерард кивнул, не сводя глаз с танцующей Жаклин.

Барнаби же, напротив, оглядывал стоявших у стены, в основном представителей старшего поколения.

– Я уже и забыл, как это бывает в деревне: все только и говорят что о найденном мертвеце. Пожалуй, погуляю по залу и, воспользовавшись своим положением невежественного чужака, попробую вытянуть из них, кто распускает слухи.

– Думаешь, что-то получится?

– Не знаю, но чем больше стараюсь понять, тем больше убеждаюсь, что убийца крайне осмотрителен и одновременно умеет убеждать. Он, должно быть, имеет доступ во многие здешние дома.

С этими словами Барнаби отошел. В зале прозвучали последние ноты. Танцующие со смехом остановились: цепочки дрогнули и мгновенно распались. Джерард увидел, как Жаклин обернулась и поискала его взглядом. Роджер подхватил ее под руку и повел к нему. Но едва они оказались рядом, как музыканты снова заиграли, и на этот раз ее партнером оказался Джайлз Треуоррен.

Джерард перестрадал и этот танец, зато следующим оказался первый вальс!

Встретив Жаклин и Джайлза в центре зала, он весело болтал с ними, пока не раздались первые звуки скрипок, после чего обнял ее за талию и увлек в вихре вальса. И почувствовал, как внутри что-то отпустило. Что это было? Облегчение от того, что она снова в его объятиях?

Они продолжали кружиться, пока Жаклин не задохнулась. Легкий шорох шелка о сукно его фрака, прикосновение его длинных ног к ее юбкам, жаркий мужской взгляд, такой пристальный, невероятно будоражили воображение ... она судорожно вздохнула и возблагодарила Бога, что он не отводил глаз.

– Ты очень хорош в этом ...

Она не имела в виду вальс.

Судя по легкой улыбке, Джерард понял, но в ответ обронил только:

– И ты тоже.

Он провел ее в вальсе до конца длинного зала. Тяжелая горячая рука на ее спине посылала озноб по ее телу.

Во время второго тура он снова заговорил:

– Не думаю, что в последнее время ты много танцевала.

– Вернее, совсем не танцевала с самого исчезновения Томаса, – поправила она.

И никогда прежде с таким искусным партнером, столь уверенным в своих способностях. Партнером, которому могла безраздельно довериться и просто наслаждаться моментом, движениями и живительной энергией танца.

– Я люблю вальс, – неожиданно для себя призналась она.

– Я тоже.

Они достигли другого конца зала, и он незаметно для других привлек ее еще ближе. Она ощутила его силу, когда он увел ее в самый центр зала.

Ее захлестнуло радостное возбуждение, быстро сменившееся желанием, подогреваемым выражением его глаз, сознанием того, о чем он думает, какой ее видит. Она ощутила, что падает, тонет в сияющей глубине его карих глаз ... беспомощно покоряется его чарам.

Чувственная дрожь пробежала по спине; она раскраснелась, затрепетала ... соски напряглись, откуда-то изнутри хлынула волна жара.

– Если мне придется еще танцевать с тобой, нужно срочно попросить у кого-нибудь веер.

Джерард усмехнулся, глаза хищно блеснули. И все же его взгляд, даже при всей ее неопытности, оставался страстным и напряженным: не приглашение, но обещание. Обещание того, что между ними может быть нечто большее.

Жаклин удивлялась одному: почему она не боится? Почему не ощущает и следа волнения? Подобные эмоции никогда не влияли на ее мнение о нем, вернее, о них обоих. О том, что может быть и будет, как только она согласится.

Мелодия поднималась к кульминации; выражение его лица стало более серьезным, а взгляд – более пристальным.

– Ты что-то решила?

Тон был ровным, спокойным. Не требовательным. Скорее манящим.

– Нет. Но решу, – заверила она.

Он долго изучал ее лицо, прежде чем кивнуть. И, вынудив себя отпустить ее, повел в сторону. Немедленно словно из-под земли возник следующий партнер.

Он все неохотнее отпускал ее. С какой радостью он увлек бы Жаклин в какой-нибудь укромный уголок, где провел бы следующие несколько часов, убеждая ее безраздельно отдаться ему. Но вместо этого, помня о других целях, он танцевал с другими дамами и во время танца старался довести до их сведения как можно больше фактов о гибели Томаса.

Но тут к нему подступила Элинор и ясно дала понять, что приберегла для него танец. В обычных обстоятельствах он не оставил бы ей никакой надежды. Но даже с риском поощрить ее, пусть и в самой малой степени, он решил принять приглашение, желая узнать, что думает Элинор об обстоятельствах гибели Томаса.

Но, как оказалось, Элинор не интересовали мертвецы.

– Ах, все это было так давно! Я уверена, что бедняжка Жаклин не имеет ничего общего с его убийством, так что и говорить не о чем!

Глядя ему в лицо возбужденно блестящими глазами, она попыталась прижаться к нему, но Джерард деликатно отстранился. И тогда Элинор, опустив ресницы, чувственно улыбнулась:

– Я бы предпочла поговорить о более волнующих вещах.

Ему удалось дотерпеть до конца танца, не прочтя ей уничтожающей проповеди. С облегчением отпустив девушку, он невольно задался вопросом, знает ли леди Фритем о поразительно непристойном поведении дочери. Пусть сам он пытается соблазнить Жаклин, но он твердо уверен в ее невинности. А вот Элинор ... какая-то блудливая тень в ее глазах подсказывала, что она уже окунула ноги в фонтан Эроса.

А Элинор продолжала бомбардировать его многозначительными взглядами.

При обычных обстоятельствах Джерард вряд ли стал бы осуждать ее за это: не настолько он лицемерен, и все же в развращенности Элинор было нечто отталкивающее. Так считал не только он, но и Барнаби. Правда, они это не обсуждали: достаточно было переглянуться, чтобы понять друг друга. Странно только, что его совершенно не влечет к Элинор: нельзя отрицать, что она очень красива.

При этой мысли он отправился на поиски Жаклин. На душе сразу стало легче при виде девушки, несмотря на то, что она шла под руку с Мэтью Бризенденом. Но ведь и Мэтью не питал ни малейшей симпатии к Элинор, мало того, в отличие от Джерарда он не скрывал своего неодобрения. Видимо, поэтому Элинор старалась поменьше бывать в его обществе. Вот и сейчас она поспешно отошла.

Джерард с трудом сдержал неуместное стремление поблагодарить Мэтью, но вовремя поймал его взгляд и молча наклонил голову.

Вечер продолжался: гости циркулировали между террасой, садами, бальным залом и парадными комнатами.

Наконец прозвучали первые аккорды заключительного вальса, возвещавшего о скором начале ужина. Джерард с истинным облегчением и надеждой на то, что мечты сбудутся, закружил Жаклин в танце.

Но она улыбнулась, тихо вздохнула, расслабилась в его объятиях, и у него не хватило смелости требовать от нее обещаний. Он нежно прижал ее к себе и позволил глазам высказать то, о чем молчали уста. И она отвечала ему. Их безмолвная беседа становилась все задушевнее, все интимнее. К концу танца Жаклин только и думала что о нем, о них обоих и решении, которое должна принять. О знаке, которого еще не увидела. Об ответе, который еще не получила.

Джерард повел ее в столовую. Не успели они наполнить тарелки, как к ним за столик уселись Джайлз, Седрик, Клара, Мэри и последним – Барнаби. Завязалась оживленная беседа. Только Жаклин была рассеянна и немногословна; слишком тревожила ее близость Джерарда.

Они уже решили было вернуться в бальный зал, когда появились Джордан и Элинор. Жаклин улыбнулась друзьям, осознав, что в прошлом они были бы вместе на любом балу. Но не сегодня ... Ее долгое отсутствие в бальных залах и на вечеринках вызвало растущее отчуждение между ней и детскими приятелями. Правда, когда они приезжали в Хеллбор-Холл, это не было так очевидно, но в подобных ситуациях полное несходство характеров становилось абсолютно ясным.

Джордан и Элинор присоединились к разговору. Заметив, что Жаклин смотрит на него, Джордан обошел стол, встал рядом, нагнулся к ее уху и прошептал:

– Сегодня здесь только и говорят о смерти Томаса: похоже, до всех наконец-то дошло, что ты тут ни при чем. Конечно, люди все еще продолжают шептаться о гибели твоей матери, но, можешь быть уверена, я постарался объяснить, насколько они не правы. – Он выпрямился и с высокомерным видом бросил: – Глупые сплетни: мы, разумеется, все знаем, что это абсолютный бред.

И тут Жаклин вдруг осознала, что за столом воцарилось неловкое молчание: хотя Джордан и понизил голос, но, видимо, недостаточно.

Она не знала, что ответить. Сердце захлестнул знакомый холод, грудь сковали невидимые клещи. Но Жаклин спокойно наклонила голову:

– Благодарю за помощь.

Повернувшись, она заставила себя оглядеть остальных.

И увидела неуверенность, конфуз, растерянность, которые могли означать все, что угодно. Беспечная атмосфера испарилась ...

Джерард, учтиво улыбаясь, отодвинул стул и встал. Барнаби последовал его примеру.

– Думаю, пора вернуться к танцам, – объявил Джерард, легонько сжимая ее руку. – Музыканты уже настраивают инструменты.

Остальные охотно приняли предложение и, оживленно переговариваясь, пошли в зал. Их голоса показались Жаклин фальшивыми, но, по крайней мере, нарушили кошмарную тишину.

Под руку с Джерардом она направилась в бальный зал.

Через уже собравшуюся толпу пробился сэр Винсент и с восторженной улыбкой отвесил ей поклон:

– Дорогая, кажется, это наш танец.

Жаклин с вымученной улыбкой подала ему руку, заметив, что он словно не видит Джерарда. Пока сэр Винсент вел ее в центр зала, она оглянулась. Джерард стоял на том же месте, неотрывно глядя ей вслед.

Но тут рядом возникла Элинор и взяла его под руку. Джерард обернулся к ней.

Жаклин старалась смотреть вперед, пораженная болью, ударившей в самое сердце, неожиданно напрягшимися мышцами и реакцией на появление теперь уже бывшей подруги. Жаклин ожидала, что воздействие слов Джордана лишит ее прежней уверенности, вновь вовлечет в водоворот сомнений, но ничего этого не было – она думала только о Джерарде. Элинор настолько опытна, что Джерард вполне может поддаться ее чарам.

Что-то зависит от ее решения? От знака, которого она ждет? Музыка, наконец, смолкла, и она поискала взглядом своих приятелей. Они стояли у дверей террасы, на другом конце бального зала, противоположном тому, где она оставила Джерарда.

– Дорогая, не уделите мне несколько минут вашего времени? Следующий танец начнется не сразу.

Сэр Винсент показал на двери террасы.

– Возможно, нам стоит немного прогуляться: остальные уже вышли на свежий воздух. Заверяю, это вполне прилично.

И действительно, в зале было душно. Стоит, пожалуй, немного освежиться. Идея показалась Жаклин заманчивой.

Опершись о руку сэра Винсента, она направилась к террасе. Они остановились у перил, чтобы полюбоваться освещением. Увешанные фонариками дорожки вели через газон и пропадали между кустов и деревьев. Дул легкий ветерок, шелестя листвой; фонарики качались и подмигивали, как крошечные звездочки.

Здесь действительно было полно гуляющих. Жаклин огляделась, и ... сердце ее упало. На другом конце стоял Джерард. За его руку цеплялась Элинор и, судя по жестам, пыталась заманить его в сад.

Жаклин и сэр Винсент остановились в тени, но Джерард и Элинор были залиты светом, струившимся в окна бального зала. Элинор стояла к ним лицом, но ничего не замечала, кроме Джерарда. Судя по всему, она явно пыталась его соблазнить. Но ... он оставался равнодушным ко всем знакам внимания. Покачал головой и отступил, пытаясь высвободиться. Но Элинор нагло цеплялась за его руку и, подняв лицо, словно для поцелуя, попробовала подобраться ближе.

Джерард почти грубо отстранился и с ледяным видом демонстративно поднял руку Элинор и уронил. И бросил что-то резкое, потому что лицо Элинор тут же.

Джерард, резко повернувшись, направился в зал.

Сэр Винсент громко откашлялся и запоздало увел Жаклин в противоположном направлении.

– Должен сказать, я задавался вопросом ... никогда не узнаешь, как поведут себя эти лондонские аристократы, но у Деббингтона, похоже, достаточно холодная голова. Я не стал бы упоминать ни о чем подобном, поскольку знаю, что она ваша подруга, но мисс Фритем просто необходимо прогуляться и подумать о своем поведении.

Они достигли конца террасы. Сэр Винсент заглянул за угол здания.

– Ах да. Как раз то, что нужно.

Он повел ее туда. Жаклин, поглощенная тем, чему стала свидетельницей, и почти падая от облегчения при виде столь недвусмысленного отношения Джерарда к Элинор, решительно отвергшего признанную красавицу, не сразу отметила странные нотки в голосе сэра Винсента.

Что именно ему нужно?!

К этому времени он успел подвести не сопротивлявшуюся девушку к стеклянным дверям, ведущим в одну из небольших гостиных. Двери были не заперты. Сэр Винсент широко их распахнул и с обычной придворной учтивостью повел ее в комнату. Девушка неуверенно переступила порог. Подозрения ее все росли.

Лунный свет был достаточно ярок, но сэр Винсент немедленно зажег лампу, и по гостиной разлился мягкий свет, немного успокоив непонятные страхи Жаклин. В конце концов, это был сэр Винсент, и, несмотря на свои постоянные знаки внимания, он принимал ее отпор как истинный джентльмен. Когда он решительно обернулся к Жаклин, той показалось, что он собирается предупредить ее о слухах. Мысленно готовя подобающий ответ, она ожидала услышать пространную речь. Но к ее ужасу, сэр Винсент бросился на колени.

– Дорогая! – воскликнул он, сжимая ее руки.

Шокированная, девушка попыталась вырваться, но он только крепче стиснул пальцы.

– Нет-нет ... не бойтесь! Вы должны извинить мою безумную страсть, милая Жаклин, но я больше не в силах молчать.

– Сэр Винсент! Прошу вас, встаньте!

Жаклин бросила взгляд на боковую террасу. Пока что там никого не было, но в любую минуту может появиться скучающий гость и, разумеется, заглянет в прекрасно освещенную комнату!

Но сэр Винсент, вместо того чтобы встать, поднес ее руки к губам и стал осыпать пылкими поцелуями.

– Дражайшая Жаклин, вы должны меня выслушать! Я не могу позволить вам увлечься этими лондонскими щеголями: они вас не стоят!

– Что?! – охнула она, уставясь на него. – Сэр ...

– Я слишком долго молчал. Сначала считал вас чересчур молодой ... – Все еще держа ее руки, сэр Винсент поднялся. – Потом случилась беда с Энтуистлом, а едва вы немного пришли в себя, умерла Мирибель. Но дольше ждать я не желаю! Дорогая, я жажду сделать вас своей женой.

Рот Жаклин раскрылся сам собой.

– Э ... – пробормотала она, стараясь прийти в себя. – Сэр Винсент, мне и в голову не приходило ...

– Что же, это вполне естественно. Я человек светский, вы – почти затворница. Но я давно мечтал о вас, и ваша мама знала о моих намерениях. Она настаивала, чтобы я подождал, прежде чем просить вашей руки, а я уважал ее желания.

Шагнув ближе, он снова сжал ее руки и умоляюще спросил:

– Итак, дорогая, что вы скажете?

Жаклин с трудом перевела дыхание.

– Сэр Винсент, вы оказываете мне большую честь, но я не смогу выйти за вас замуж.

Сэр Винсент побледнел. Жаклин снова дернулась, но он крепко ее держал. И думал о чем-то ... по ее мнению, чересчур усердно.

– Сэр Винсент ...

– Нет – нет, теперь я понял свою ошибку. Вы, вне сомнения, грезите о неземной страсти! – выпалил он, пытаясь привлечь ее к себе.

Жаклин стало дурно. Но она уперлась локтями ему в грудь, не давая себя обнять.

– Сэр Винсент, нет!

– Не нужно бояться меня, дорогая, – твердил он, неумолимо притягивая ее к себе. – Всего лишь поцелуй, чтобы показать вам ...

– Перри!

Единственное слово упало с сокрушающей тяжестью жернова. Резкое, холодное, звенящее злобой, оно, по всей видимости, потрясло сэра Винсента до глубины души. Жаклин тревожно встрепенулась, хотя почему-то не ощутила ни растерянности, ни изумления.

В комнату вошел Джерард.

– Предлагаю вам немедленно отпустить мисс Трегоннинг.

Сэр Винсент хлопнул глазами и, видимо, придя в себя, немедленно разжал руки. Жаклин подвинулась к Джерарду, разминая сплющенные пальцы.

– Он сделал вам больно? – сухо осведомился Джерард.

Она со страхом смотрела на него: безжалостное обещание немедленного наказания было словно вытравлено в суровых чертах жесткого, непрощающего лица. Жаклин втайне обрадовалась, что ничего ужасного не произошло.

– Нет, – честно ответила она. – Все случилось ... слишком неожиданно.

Оглянувшись, она заметила, что сэр Винсент, залившийся краской до самых корней волос, потрясен, растерян и, кажется, раздражен.

– Сэр Винсент, повторяю, вы оказываете мне большую честь, но я не намерена становиться вашей женой. И поверьте, что никакие ваши уговоры не заставят меня передумать.

Что еще она могла добавить? Ничего.

Поэтому девушка, вежливо наклонив голову, протянула руку Джерарду:

– Мистер Деббингтон?

Но он не сводил глаз с сэра Винсента. Жаклин ждала. Джерард, очевидно, страстно желавший торжества справедливости, продолжал медлить. Но все же очень неохотно повернулся и, смирившись с молчаливым приказом, взял Жаклин под руку и повел из комнаты.

Позади послышался громкий, облегченный вздох сэра Винсента.

Оказалось, что у входа ждет Барнаби. Он отступил, чтобы дать им пройти.

Очутившись на террасе, Жаклин перевела дыхание. Под пальцами ощущалась сталь, в которую превратились мышцы Джерарда. Они медленно побрели к центральной части террасы. Рядом молча шагал Барнаби.

– Спасибо, – пробормотала она, пытаясь смягчить напряжение. – Я понятия не имела о том, что он затеял.

– Хм-м-м, – протянул Барнаби, сосредоточенно хмурясь. – Я верно расслышал? Он всего лишь просил вашей руки?

Жаклин вспомнила их гипотезу и вздрогнула.

– Да. Но поверить не могу ...

Она осеклась, стараясь вспомнить поточнее.

Джерард впился взглядом в ее лицо.

– Что?! Что он сказал?!

Может ли это быть?!

– Он сказал, что говорил с мамой. И был в доме во время последнего визита Томаса. Сэр Винсент ушел раньше ... или мы так считали.

Барнаби покачал головой:

– Ваш конюх уверяет, что он не сразу явился за своей лошадью. Они полагали, что он был в бухточке.

Они дружно остановились.

– В бухточке·или в саду Геркулеса.

Джерард глянул сначала на Барнаби, потом на нее.

– Кто может сказать наверняка?!

Глава 14

Вернувшись в зал, Барнаби немедленно отошел, полный решимости продолжать расследование. Музыканты уже сложили инструменты, однако веселье было в полном разгаре.

Джерард не отходил от Жаклин, но когда они остановились поболтать с компанией гостей, сообразил, что не в таком развлечении она нуждается. История с сэром Винсентом и его признаниями снова расстроила Жаклин, заставив углубиться в свои мысли.

Джерарда это очень огорчило. Если не считать неловкого момента за ужином, она держалась прекрасно, естественно и непринужденно. Но из-за откровений сэра Винсента вечер был испорчен.

Воспользовавшись первой же возможностью, Джерард извинился и увлек Жаклин к террасе.

– Пойдем прогуляемся в саду, – предложил он. – ·По крайней мере, сможем оценить наше творчество.

Жаклин улыбнулась. Джерард обрадовался, увидев ее облегченный взгляд.

В саду было довольно тепло; парочки и целые компании бродили по дорожкам. Джерард помог Жаклин спуститься вниз. Они пересекли газон и направились к пруду. Над головами раскачивались фонарики. Жаклин огляделась, изучая узор сверкающих огоньков.

– Ничего лучше я не видела, – улыбнувшись, призналась она.

Он сжал ее руки, и они пошли дальше.

Цепочка фонариков обрывалась у пруда. Они специально не велели освещать поляну, чтобы ни у кого не возникло соблазна подойти ближе к глубокой воде. Добравшись до границы тени и света, они обменялись взглядом и продолжали идти.

Ночная тьма обняла их. Глаза быстро привыкли к серебристому лунному свету. И хотя до полнолуния было еще далеко, все же окружающий пейзаж был достаточно ярко освещен. Пруд казался темным неподвижным пятном. Тишину нарушало только отдаленное журчание ручья.

Высокие деревья и кусты, окружавшие поляну, создавали иллюзию замкнутого пространства, принадлежавшего им одним.

Жаклин приблизилась к каменной скамье и уселась на одном конце. Джерард боялся сесть рядом, понимая, что может не сдержаться.

Жаклин задумчиво уставилась на пруд. Джерард, пристально глядя на нее, сунул руки в карманы и остался стоять.

Холодный камень и ночной воздух привели в порядок хаотические мысли Жаклин. Она очень волновалась, входя в бальный зал, но вскоре обрела уверенность и в своей внешности, и в общении с окружающими. Особенно растрогало ее отношение Энтуистлов, людей, с которыми она смогла безбоязненно разделить скорбь. До сих пор в ушах звучало напутствие леди Энтуистл с пожеланием начать жизнь сначала. А потом ...

Она искренне наслаждалась танцами, особенно вальсами с Джерардом, пробудившими в ней столько эмоций, и без того обуревавших ее в последние дни.

Но вот реплика Джордана, вместо того чтобы ободрить ее, лишила спокойствия и погасила радость. А поведение Элинор с Джерардом и его реакция снова вернули одержимость этим человеком.

Что же до сэра Винсента ...

Жаклин тихо вздохнула, наслаждаясь напоенным ароматами цветов воздухом. Неужели Барнаби и Джерард правы и сэр Винсент куда более опасен, чем кажется?

Она знала его почти всю свою жизнь и, честно сказать, не могла поверить, что он способен расправиться с Томасом, не говоря уже о ее матери. Но и не видела в нем будущего жениха. Но с другой стороны, нет ни малейшего сомнения в том, что она знает убийцу.

Жаклин помедлила, позволяя мыслям улечься, словно листьям, поднятым ветром. Сейчас для нее важнее всего только один человек, тот, кто совсем недавно вошел в ее жизнь.

Джерард.

Прошло всего несколько минут с тех пор, как она сидит здесь, но все остальное ушло прочь, показалось совершенно незначительным. Главное, что он здесь и с ней.

Тем более что ей еще предстоит принять решение и объясниться с тем, кто этого решения требовал. Девушка невольно вспомнила подробности сегодняшнего вечера. Когда сэр Винсент сжал ее в объятиях, осыпая руки страстными поцелуями, она не ощутила ничего, кроме отвращения. Но стоило Джерарду взглянуть на нее – и она отвечала, инстинктивно, пылко, забывая обо всем.

Облегчение, которое она ощутила, услышав его голос, поняв, что он здесь, снова нахлынуло на нее. Как получилось, что всего за одну неделю он стал олицетворять для нее безопасность и защиту?

И неужели это знак, которого она ждет?

А тот момент, когда он отвернулся от Элинор? Никто не отрицает, что подруга неизмеримо ее красивее и гораздо опытнее в искусстве привлечь мужчину, и все же он не проявил ни малейшего к ней интереса, даже когда Элинор открыто ему навязывалась.

Еще один знак? Возможно.

Джерард молча наблюдал, как все эти мысли сменяют друг друга на ее лице. Некоторые он смог прочесть, остальные ...

Он хотел узнать все до единой. Хотел понять и быть уверенным в Жаклин. В любой мелочи. Но достичь этого будет нелегко. Он до сих пор не ведал, согласится ли она принадлежать ему так, как он желал и временами даже опрометчиво требовал.

Возможно, пора изменить свою позицию?

Он шагнул ближе, и она вопросительно вскинула брови.

– Когда мы были здесь днем, ты спросила, почему я так хочу услышать твое решение.

Заметив, как застыло ее лицо, он продолжал, на этот раз уже осторожнее:

– Пойми, я не намеревался брать тебя натиском и укладывать в постель на волне желания, в основном моего. Не намеревался обольщать тебя.

Жаклин тихо ахнула.

Но он неумолимо продолжал:

– Знаю, что сумел бы добиться своего. Для этого всего лишь следовало действовать более энергично. Но ... – Он осекся, отвел взгляд и тяжело вздохнул. – Но мне нужно от тебя не только это. Не хочу, чтобы между мной и тобой завязалась пошлая интрижка.

«Интрижка, затеянная исключительно мной ... »

Эти слова не были сказаны вслух, но Жаклин услышала.

Света было достаточно, чтобы удостовериться, что его лицо напоминает грозовую тучу.

С самого начала он ясно дал понять, что не собирается ничего обещать, но при этом выделяет ее из всех остальных женщин. Считает ее чем-то большим, чем очередная победа, одна из многих. И все же не давал никаких обещаний. Не мог или не хотел?

Глядя в его лицо, жесткое, суровое, она вдруг впервые поняла, что за этой надменной светской маской кроется не очень уверенный в себе человек ... совсем как она сама.

Что, если он не обещает, потому что не знает? Потому что не больше, чем она, сознает природу того, что лежит между ними? Не представляет, во что выльются их отношения, чем могут стать?

Что, если она откажет ему, уйдет и никто из них так и не получит ответа?

Жаклин поднялась. Все колебания куда-то исчезли. Она направилась к нему, и он с голодным желанием наблюдал за каждым ее шагом. Вынув руки из карманов, он потянулся к ней. Жаклин остановилась, только когда ее груди коснулись его груди.

Какое-то мгновение, чувствуя, как его руки скользят по ее талии, как жар просачивается через тонкий шелк, она продолжала смотреть в его глаза ... и не нашла никаких изменений в его намерениях: никакого желания схватить и овладеть, никакого стремления отступить. Он по-прежнему ждал – ждал ее решения. Ждал, пока она захочет его так же сильно, как он – ее.

Подняв руки, она обхватила его шею, встала на цыпочки, потянулась к нему губами и поцеловала. Поцеловала первой, и он позволил ей. Позволил прижать губы к его губам, скользнуть языком в его рот, установить свой ритм. Он же послушно следовал за ней, принимая все, что она сочла нужным дать, предлагая все, что она хотела в ответ, чуть склонив голову, чтобы крепче прижаться к ее рту, когда она безмолвно потребовала это сделать.

Поцелуй пьянил. Получить Джерарда в полное свое подчинение, вести вперед, в неведомую обоим страну – что может быть прекраснее?

Желание, теплое и уже знакомое, поднялось и захлестнуло их, становясь все жарче, сильнее, мучительнее. Желание звало. Манило.

Он с трудом оторвался от нее, продолжая прижимать одной рукой. Другая легла на ее затылок.

– Не знаю, куда это приведет, но хочу идти по этой дороге с тобой.

Жаклин обвела его щеку кончиком пальца.

– Да. Ты прав. И я согласна.

Она ощущала больше, чем видела, знала, что он так же не способен управлять своими чувствами, как она сама. Не он диктует развитие их отношений. Не он их направляет. И, как она, лихорадочно ищет ответы.

То, что лежало между ними, казалось неодолимым соблазном, искушало не только ум, но и тело, и Джерард понимал это, но все остальное было скрыто в тумане и сбивало с толку как его, так и Жаклин. Оказалось, что ни у одного из них не было опыта в подобных вещах.

Да, между ними существует сильнейшее притяжение, но, сделав шаг вперед, Жаклин очень рискует. Но не больше, чем он, Джерард.

Его дыхание коснулось ее губ, и она возжаждала не только поцелуя, но и гораздо большего.

– Ты знаешь мое решение, – тихо промурлыкала она, сирена, которую умел возрождать к жизни только он, и дерзко прижалась к нему, в свою очередь, выдохнув ему в губы: – Убеди меня, что я поступаю правильно.

Она интуитивно почувствовала его порыв наброситься, завладеть ее губами в испепеляющем поцелуе. Но он сдержался. Только медленно отнял руки от ее талии и провел снизу вверх, пока не сжал ее груди, прикрытые шелком, не потер большими пальцами изнывающие соски.

Буря ощущений захватила ее; почти неслышный стон сорвался с губ. Продолжая играть с ее сосками, он нагнул голову и завладел ее губами в долгом поцелуе. А когда наконец отстранился, тело Жаклин обдало жаром, а натянутые нервы не выдерживали напряжения. Но она ждала. Ждала.

– Обязательно, – пообещал он, усмехнувшись. – Но не здесь. И не сейчас.

Она с трудом вернулась к реальности, на полянку у пруда.

Он был прав. Не здесь и не сейчас. Им необходимо вернуться, поблагодарить хозяев, попрощаться и ехать домой в одном экипаже с лордом Трегоннингом, Барнаби и Миллисент.

Ее губы горели, тело налилось сладостным предвкушением. Жаклин одним пальчиком обвела его губы и отступила.

– Позже.

Они направились к дому.


Ожидание наверняка прикончит его.

Джерард метался по спальне, подгоняя не желающее торопиться время. Они с Жаклин вернулись в бальный зал, где вели себя согласно светскому этикету. Перетерпели обратную поездку, сидя друг против друга в восхитительно темной карете.

Лорд Трегоннинг распрощался с ними в холле. Жаклин и тетка поднялись наверх. Мужчины последовали их примеру. Но Джерарду пришлось свернуть к своей комнате, что потребовало немалого усилия воли.

Он отпустил Комптона. Дом стал постепенно затихать. Как только все успокоится, он придет в спальню Жаклин.

Сколько времени ей понадобится, чтобы отделаться от горничной?

Негромко выругавшись, он повернулся, шагнул к камину и злобно воззрился на часы. Прошло всего несколько минут.

Ему следовало бы посоветовать ей не раздеваться: одной из причин его любви к бронзовому шелку была отдаленная возможность сорвать его с Жаклин. Он много отдал бы, чтобы мечта стала реальностью, но вряд ли она догадается ...


В коридоре послышались легкие шаги. Секундой позже его дверь отворилась, и порог переступила Жаклин. Увидела его, закрыла дверь и полетела в его объятия: платье из бронзового шелка и все остальное ...

Он поймал ее, подхватил на руки и припал к губам в пламенном поцелуе.

Она обхватила его за шею, приоткрыла губы и обмякла. Он, не раздумывая, прижал ее бедра к своим и придавил ладонью затылок, чтобы насладиться вкусом губ.

И никаких барьеров между ними.

Он предупредил ее. И теперь поражался такой смелости: даже в самых безумных мечтах он не представлял, что будет именно так. Мгновенная вспышка. Лесной пожар. Страстная потребность, примитивная и жадная.

И это он, изысканный, элегантный, умудренный жизнью опытный любовник? Какие же дикарские инстинкты ухитрялась она пробуждать в нем? Достаточно прикосновения ее губ, ощущения стройного тела в объятиях, нерешительной невинной ласки пальцев, гладящих щеку, и он теряет рассудок, джентльменские манеры, ошеломленный настоятельной, почти первобытной потребностью сделать ее своей. Полностью. Абсолютно. До конца. Как он и предупреждал ее, безгранично. Во всех отношениях.

И Жаклин, ощущая в нем эту страсть, видела, как все барьеры падают под натиском этой силы, под властными требованиями его рук. Ей и в голову не приходило спасовать перед этим примитивным голодом – она умирала от счастья, гордая сознанием того, что может довести его до этого состояния. Что ее тело может быть столь желанным для него.

До безумия. До умопомрачения.

Там, где они были сейчас, только действия имели значение, только чувства.

Их языки сплетались в причудливом танце. Отдавшись мгновению, она льнула к нему. Его руки скользнули по ее спине, и лиф сполз с плеч: он успел ослабить шнуровку.

Жаклин перевела дыхание, когда он отстранился и стал осыпать поцелуями ее лицо, чувствительное местечко за ухом, шею и, наконец, прижался губами к нервно бьющемуся пульсу у основания горла. Расплавленная лава потекла по ее венам...

Теперь его ладонь легла на грудь, все еще спрятанную под бронзовым шелком. Пальцы начали мять упругую плоть, обвели край выреза, и Жаклин стало намного легче, когда лиф сполз до самой талии. Крошечные рукава-фонарики были чуть шире газовых лоскутков. Жаклин проворно высвободила руки.

Она едва могла дышать, когда он поднял голову. Груди по-прежнему оставались прикрытыми тонкой сорочкой, присобранной у шеи.

Один рывок – и завязки разошлись. Он развел вырез пошире.

Комната была полна таинственных теней: Джерард не зажег лампы. Но света было достаточно, чтобы видеть его лицо. Чтобы различить выражение, с которым он дерзко рассматривал представшее его взору чудо.

Он и раньше видел ее груди, и все же теперь, едва дыша, она разглядела в его взгляде нечто куда более страстное, чем простое одобрение.

Джерард самозабвенно сжал теплый холмик, взвешивая, оценивая, лаская, доводя Жаклин до исступления, после чего стал нежно гладить, изучая текстуру кожи, словно напрягшаяся горошинка соска стоила самого пристального внимания.

Порабощение. В этот момент он казался ей преданным рабом, покорным ее колдовству.

Жаклин не шевелилась, наблюдая, как пристально он изучает ее. Женская сила, доселе не изведанная, медленно копилась в ней.

Истинный знак того, что она избрала верный путь. Единственно верный для нее.

Радость, расцветшая в ней, подтвердила, что это именно так.

Он прижался пылким поцелуем к ее груди, и всякая мысль об отступлении, о чем-то ином, кроме самозабвенного полета вместе с этим человеком, покинула ее голову. Его губы скользили по ноющей, набухшей плоти, добрались до крошечного розового соска, потянули ...

Жаклин, охнув, бессильно откинула голову, зажмурилась и вцепилась в его плечи. Разжала пальцы, запустила их в шелковистое чудо его волос и держалась изо всех сил, пока он ублажал ее, поддерживая за талию и не давая упасть.

Голова сильно кружилась: калейдоскоп ощущений обрушился на нее. Его ласки будили эмоции, с которыми не могло сравниться ни одно волшебство, все это было куда сильнее, куда безжалостнее простого желания: исступленная страсть, в которой она узнала жажду обладания.

Джерард ни о чем не думал. Не собирался скрывать свои чувства или намерения. Она сама пришла к нему, больше он не нуждался ни в ее согласии, ни в поощрении. Демоны вырвались на волю, и теперь их не удержать.

Единственное, что мешало ему сорвать с нее одежду, уложить на постель и погрузиться в жаркую мягкость, поставив на ней клеймо этого обладания, было странное и непонятное ощущение слияния двух половинок в единое целое. Словно до сих пор он был лишен этой второй половины и теперь внезапно ее обрел. Демоны его мужественности, подгоняемые страстью и жаждой собственника, действовали в полном согласии с его эстетическими принципами.

Она, и только она одна, взывала к тем и другим.

Пока его демоны бушевали, превращая каждое прикосновение в требование, каждое действие – в приказ, он отчетливо сознавал необходимость не торопиться, понять и испытать каждую каплю страсти, желания, которые вызывала в нем ее капитуляция.

Не спешить. Наслаждаться медленно и чувственно. Тем более что прекрасно владел этим искусством. Когда он оторвал губы от ее грудей, она изнемогала настолько, чтобы, забыв о невинности, предъявить свои требования. И начала лихорадочно срывать с него фрак. Он не противился, позволяя раздеть себя. За фраком последовал жилет. Ее ладони распластались по его груди, и он затаил дыхание, осознав, как велико ее нетерпение. Как горят желанием ее глаза, когда она потянулась за его галстуком, как сосредоточенно она развязывает узел, чтобы небрежно отбросить длинную полосу полотна.

Галстук зазмеился по полу, и она подступила ближе, уничтожая последние жалкие дюймы, еще остававшиеся между ними. Смело выдернула полы его сорочки из-за пояса и скользнула маленькими ладошками по обнаженной коже. Замерла на миг, осторожно погладила его по груди. Прильнула к нему, подняла лицо, и их губы встретились. И слились.

Несколько долгих мгновений он наслаждался вкусом ее нарастающей страсти, сладостной, жаркой и изысканно женственной. Редкостной смесью невинности, чувственности, неосуществленного обещания.

Его. Только его.

И ему выпало наставлять ее. Пробудить.

Обладать.

Обняв ее, он провел рукой по спине, изгибу бедра, потянул бронзовый шелк ниже, еще ниже ...

Платье упало к ногам Жаклин, увлекая за собой сорочку. Джерард сжал упругое полушарие попки и стал возбуждать девушку, готовя к тому, что произойдет сейчас. Обводя крошечный бугорок, лаская, он ощутил на своих пальцах росу желания и понял, что первое потрясение сметено волной жаркого вожделения.

Наконец он завладел ее ртом, как давно желал, сминая ее губы безжалостными поцелуями и наслаждаясь ее покорностью. Безоговорочной. Безоглядной. Потому что она лежала у него на груди, позволяя делать с собой все. Все, что угодно. Обнаженная, в его объятиях, прижатая к телу, упругая твердость которого олицетворяла мощное, беспредельное желание. Жаклин давно оставила все попытки взять себя в руки и позволила своим чувствам бушевать ураганом. Каждое его прикосновение, каждая интимная ласка сводили ее с ума.

Теперь она ничего не боялась. Теперь она сама жаждала, чтобы он обладал ею.

Томилась, сгорая от отчаяния, яростно вонзая ногти в его плечи.

Ночной ветерок, охладивший ее тело, заставил вспомнить о наготе; ей следовало бы смутиться, потерять уверенность в себе, но Жаклин было все равно. Она буквально захлебывалась в восхитительной близости.

Сдержанность, застенчивость, скромность ... она забыла обо всем, ошеломленная новыми для нее ощущениями, куда более сильными и острыми, чем она предвидела. Она хотела все: хотела увидеть его обнаженным, почувствовать легкую шероховатость его кожи, обвиться вокруг него и никогда не отпускать.

Скорее ... скорее ... сейчас!

Прильнув к нему, смело предлагая губы, покоряясь каждому требованию, она провела распластанными ладонями по его груди, вниз, по горячей, вздрагивавшей коже его живота, по упругим мышцам, к поясу брюк. И еще ниже. Туда, где дыбилась его плоть.

Услышала, как его дыхание пресеклось, медленно погладила и потянулась к пуговицам.

Джерард перевел дух и поймал ее руки. Сжал, отвел, выпустил, прервал поцелуй и подхватил ее, оторвав от земли. Он предпочел бы не спешить, но это она торопила его.

Он отнес Жаклин к кровати, встал на колени и уложил ее поверх одеяла. Помедлил, оглядывая ее, упиваясь видом обнаженной, порозовевшей от желания, жаждавшей его так откровенно девушки ... и не помнил, как сбросил сорочку и в мгновение ока разделался с туфлями, брюками и чулками. Оставшись голым, он лег рядом и приподнялся на локте, чтобы полюбоваться ею. Но Жаклин жадно потянулась к нему; он снова поймал ее руки, взял в плен и поднял над ее головой.

Жаклин тяжело задышала, нахмурилась, приоткрыла рот ... Он заглянул в ее мятежные глаза, отметил расширенные зрачки.

– Молчи. Я знаю, что тебе нужно.

«И что нужно мне ... »

Он снова оглядел ее, восхитительный дар, полученный от богов. И в этот момент на него обрушилась правда. Всего лишь обладание – это настолько ничтожно, настолько меньше того, чего они оба достойны, в чем нуждаются.

Ее груди набухли и болели от малейшего прикосновения, упругие и тугие. Розовые вершинки молили о ласке. Жемчужно-белая кожа почти светилась, мягкая, как атлас, чуть розоватая от желания. Изгибы ее талии, крошечная капелька-углубление пупка соблазняли испробовать их на вкус.

Он не мог насмотреться на ее нежные бедра, стройные ножки, узкие щиколотки и изящные ступни. Для него она воплощала саму суть женственности. Он протянул руку и погладил. Словно вылепил из глины.

Жаклин вздрогнула.

Джерард медленно повел руку наверх, от щиколотки до икры, к колену, бедру и талии. Чуть задержался на груди, переместился к плечу и снова вниз, по внутренней стороне руки. Изменил направление, надавил чуть более властно, лаская горло, груди, пупок, плоский живот. Нежно нажал, наблюдая, как темнеют ее глаза. Как нервно облизывает она губы, распухшие от его поцелуев. На этот раз он не выдержал и снова припал к ним. Пальцы медленно пробрались сквозь завитки к влажной зовущей плоти.

Она изогнулась. Ноги распахнулись в молчаливом призыве. Он разделил их коленом еще шире, сжал женскую плоть, стал ласкать, прежде чем медленно и глубоко проникнуть двумя пальцами в узкий грот, в роскошное святилище ее тела.

Жаклин застонала, но звук застрял между их губами. Он наполнил ее жаждущий рот своим языком, продолжая ласкать крохотную изюминку плоти, пока она не стала извиваться под ним, пытаясь вырваться, притянуть его к себе, но он крепко держал ее руки. И задрожал, когда она, беззастенчиво пользуясь своими женскими прелестями, попыталась соблазнить его.

Он долго терпел, прежде чем выпустить ее и нависнуть над ней. Она закинула руки ему на плечи, жадно впивая все, что он мог ей дать.

И все же Джерард не торопился. И хотя уже лежал между ее бедер, знал, что желает от нее еще большего.

Она прервала поцелуй. Откинула голову, тяжело дыша, но, прежде чем успела опомниться, он припал к ее груди.

Жаклин дернулась, поняв, что теряет рассудок, и тихо всхлипнула. Влажный жар его рта, опаливший невыносимо чувствительные вершинки грудей, стал одновременно наказанием и наслаждением.

Его тяжелая плоть прижималась к внутренней стороне бедра. Но она хотела ощутить его в себе. Хотела, чтобы он взял ее.

Продолжая сжимать ее грудь, он сосал все сильнее и одновременно проникал все глубже в расселину между ее бедер.

– Джерард! – ахнула она, выгибаясь, цепляясь за его плечи, умоляя не длить сладостную пытку.

Продолжая нависать над ней, мощный, тяжелый, готовый на все, он заставил ее остро осознать собственную уязвимость.

С трудом переводя дыхание, она подняла ресницы. И уловила хищный блеск его глаз.

– Сейчас ... пожалуйста! Возьми меня сейчас! – с мольбой выдохнула она.

Его лицо превратил ось в жесткую маску желания. Снова взглянув ей в глаза, он наклонил голову и запечатал горячими губами ее пупок.

Жаклин едва не потеряла сознание и отчаянно вцепилась в него, решив, что он снова будет ее ласкать. Но вместо этого его напряженная плоть ткнул ась между бедер, растягивая ее, упорно втискиваясь все дальше.

Жаклин прикусила губу и только успела подумать, как ...

Он выгнул спину и вонзился в нее. Неумолимо. Яростно.

Боль пронзила ее. Жаклин охнула и прикрыла глаза. Горло перехватило.

Он крепко держал ее, по-прежнему наполняя собой. Невозможно большой, невозможно тяжелый. Абсолютно чужой.

Настоящий мужчина ...

Поразительно желанный.

Резкая боль уже затихала, и Жаклин смогла расслабиться и разогнуть судорожно сведенные пальцы. Она не сознавала, что в беспамятстве провела кровавые царапины по его спине.

– Теперь нам некуда спешить, – прошептал он, прежде чем накрыть ее губы поцелуем.

Но он ошибся. Она вернула поцелуй, вложив в него всю силу накопившегося голода, и судорожно прильнула к нему. Едва он начал двигаться, она поняла, чего хочет от него. В чем нуждается. Сейчас.

Он вошел в нее глубоко, и она нетерпеливо поднялась под ним, словно подгоняя. Она хотела, хотела, хотела ... хотела всего и, давая, требовала такой же щедрости от него.

И Жаклин ее получила.

Джерард застонал и сдался, забыв о самообладании. Чувственный танец захватил их, поймал в свою паутину. Жар охватил их, бурля в венах, пульсируя между обнаженными телами. Его тело двигалось над ней, в ней, находя особый ритм. И она инстинктивно подлаживалась под него. Ее тело вздымалось и опадало. Темп постепенно увеличивался: языческое крещендо движений и обжигающего жара ... Несколько секунд они отчаянно стремились к завершению, которое все не наступало ... И внезапно оба оказались в эпицентре шторма, окруженные водоворотом страсти, пламенем, горевшим, не сжигая, возносившим их к вершинам любви.

Их взгляды встретились, скрестились ... и каждый нерв Жаклин ожил, когда он снова резко, мощно вонзился в нее, и ее тело ответило, самозабвенно и пылко.

Она смело встречала каждый выпад, каждое могучее проникновение. Отчаянно цеплялась за него.

Потом она взорвалась.

И жалобно вскрикнула, ощутив, как тает, словно снег под солнцем. В последнее яркое мгновение она увидела его над ней с искаженным от страсти лицом, властно предъявляющим права на ее тело.

Потом экстаз захватил ее, поднял, унес и бросил в золотистое море. Она ощутила, как он со стоном излился в нее и обмяк. Но Жаклин продолжала плыть по волнам, защищенная его силой и теплом.

В последний миг, перед тем как погрузиться в приятное забытье, она повернула голову и коснулась губами его виска.

– Спасибо.

В этом единственном простом слове она выразила все, что чувствовала, прежде чем отдаться приливу и позволить экстазу завладеть ею.


Спасибо ...

Смысл и эмоции, вложенные в благодарность, эхом отдались в мозгу Джерарда; он медленно возвращался к жизни, наслаждаясь ими, ощущая, как они согревают душу: самый хмельной, самый сладостный бальзам, вкус которого он познал только сегодня.

Значит, он с самого начала был прав, предпочтя·выжидать. Она пришла сама и теперь принадлежит ему.

Он приподнялся, отодвинулся и рухнул рядом с ней. Судя по ее лицу, она до сих пор тонула в блаженстве. Джерард осторожно заключил ее в объятия. Еще не совсем придя в себя, она повернулась к нему, обняла за талию и положила голову на его грудь.

Он давно привык к этим мгновениям, когда обессиленная женщина льнула к нему, но на этот раз все было по-другому. Его захлестывало счастье только оттого, что она с ним. Вся. От мягкого облака волос до кончиков ног. Ее тихое дыхание казалось ему музыкой. Соединив тела, они создали неразрывную связь. Подобной он не знал ни с одной женщиной. Пока не встретил Жаклин.

Может, именно так и бывает, когда мужчина находит свою женщину?

Его губы лениво, надменно скривились при одной этой мысли. Что там она сказала ему?

Джерард замер; от улыбки не осталось и следа.

Спасибо?!

Он не открыл глаз, несмотря на охватившее его смятение. Почему она его поблагодарила? Ведь это Жаклин отдалась ему ... не наоборот. Она приняла его как любовника и будущего мужа, разве не ему следует благодарить ее?

Но ведь он и раньше ошибался, предсказывая ее поступки или пытаясь определить реакцию! Если у нее хватило храбрости и самоуверенности судить его способности портретиста, невозможно определить, какое направление примут ее мысли.

И почему она его благодарила?

Ему вдруг стало немного не по себе. Она наверняка знает, что он намеревается жениться на ней. Что считает ее сегодняшний приход согласием выйти за него замуж.

Но, даже уверяя себя, что это именно так и есть, он уже знал ответ. Вполне вероятно, она ни о чем не подозревает.

Его намерения были кристально ясны только ему самому. Он не мог вспомнить, когда решил жениться, но принял эту идею с абсолютной уверенностью в собственной правоте, несмотря на свое недавнее отвращение к браку.

В нем ничто не изменилось, он просто увидел свет во тьме. Он по-прежнему опасался, что любовь помешает его творчеству, но этих сомнений было недостаточно, чтобы заставить его свернуть с избранного пути, помешать той страсти, которая теперь владела им.

Однако Жаклин не сделала ни единого шага, чтобы повести его к алтарю. Он слишком хорошо знал все повадки молодых охотниц за мужьями, но в ней не проглядывало ни малейшего сходства с этими особами. Ее увлечение им и тем, что родилось между ними, было невинным и истинным, лишенным всякой расчетливости.

И это одна из причин, по которой она притягивала его. Даже в свои двадцать три, даже по стандартам провинциальной глуши она была абсолютно неопытной. После исчезновения Томаса и гибели матери она почти не покидала дом и, уж разумеется, никогда не бывала в тех кругах, где вращался Джерард. Жаклин не знала, как ведут себя в таких кругах, как принято обращаться с мужчинами. Не знала ничего.

И поскольку ее единственной подругой была Элинор Фритем ...

Он плотно сжал губы.

Неудивительно, что Жаклин до сих пор не поняла его намерений.

Наслаждение, бушевавшее в нем, постепенно улеглось; сон манил, но он упорно продолжал обдумывать свой следующий шаг.

Если она еще не думает о замужестве, значит, он просто обязан направить ее мысли по этому пути, прежде чем он объяснит, чего добивается. Он знал женщин, по крайней мере, в общих чертах: они предпочитают считать, что сами принимают решения в подобных делах. В этом Жаклин, разумеется, ничем не отличается от остальных. Значит, он наведет ее на мысль о замужестве и позволит решать самой. Пусть увидит свет истины, как увидел он. И только потом можно произносить обычные слова и предлагать руку и сердце.

Вот только как и когда?

Он пытался что-то сообразить, но сон слишком властно тянул его в забытье и тяжелил веки.

Но сквозь дремоту все же прорвалась единственная упрямая мысль: у него огромный опыт в искусстве ловко отделываться от назойливых молодых леди и ни малейшего – когда приходится убеждать их идти к алтарю.


Мысли Жаклин лениво ворочались в голове, пробиваясь сквозь туман наслаждения и постепенно сосредоточиваясь на реальности. Где она и что чувствует?

Где руки, которые так медленно, так нежно ласкали, губы, которые коснулись ее плеча, прижались на миг и исчезли?

Где тот призрачный любовник, который во тьме ночи пробудил ее к жизни? Уговорил присоединиться к нему?

Она лежала на боку, почти на животе ... С трудом подняв тяжелые веки, она попыталась что-то разглядеть.

Но вокруг стояла тьма. Луна зашла, и в комнате царил полный мрак.

Оставались только ощущения. Только жестокая жаркая реальность мужчины рядом с ней. И желание, пылавшее между ними…

Она повернулась к нему. В его объятия. Протянула руки. Нашла тяжелые мышцы и слепо обвела. Увидела кончиками пальцев, ладонями, которыми гладила широкие плечи.

Сейчас он был невидим и она тоже, когда он окружил ее своей силой ... оба могли дать волю своему желанию, давать и брать без ограничения.

Они могли общаться только прикосновениями и неразборчивыми восклицаниями страсти. Слова были не нужны ... и хотя зрение тоже отказывало, каждая ласка, каждое прикосновение пальцев сводили обоих с ума.

Он унес ее дальше, чем в прошлый раз, выше, глубже в царство чувственного желания и физических потребностей. В темноте слышались ее стоны и тяжелые звуки его дыхания.

Она остро ощущала, как ее тело реагирует на каждую изысканную ласку, ощущала, что отдается безраздельно, самозабвенно ему и его страсти.

Он хорошо знал границы и, хотя подталкивал к ним снова и снова, все же каждый раз удерживал их на краю. И позволял ей ласкать его, узнавать о нем все больше, позволял ублажать его, вел вперед, учил познавать мужчину.

И когда она окончательно опьянела от желания и оба были мокры от пота, он вдавил ее в матрац, широко развел ее бедра и вторгся в нее.

На этот раз все было по-другому, и даже эхо боли не затуманило наслаждения. Рев пламени стоял в ушах, жидкое золото разливалось по жилам, пожирая обоих, и все же они льнули друг к другу, смешивая дыхание и пыл, пока не достигли пика ... и не обрели экстаза.

И этот экстаз потряс их, швырнул высоко в небо, оставил сгорать в блаженстве среди звезд, и много-много времени спустя они оказались на земле, на смятой постели в храме взаимных объятий. И заснули.

Глава 15

Джерард проснулся, мысленно выругался, поднял голову и, прищурившись, посмотрел на часы. Почти шесть утра. Слишком поздно, чтобы ...

Тяжело вздохнув, он осторожно коснулся плеча Жаклин.

– Просыпайся, милая. Тебе нужно успеть в свою спальню, пока не проснулись горничные.

Она с трудом приоткрыла глаза и недоуменно моргнула. И тут же, вспомнив все, улыбнулась довольно, как слизавшая сливки кошка. И не успел он остановить ее, как она прижалась к нему и поцеловала.

С предсказуемыми результатами.

Джерард застонал, но не смог противиться сладости, простому, незамутненному восторгу. Но когда она счастливо просияла, он скрипнул зубами и отстранился.

– Тебе нужно возвращаться. Немедленно.

Она заворчала, но Джерард держался твердо. Почти спихнув ее с постели, он наскоро натянул одежду и принялся шнуровать ей платье.

Все еще плавая в облаках наслаждения, Жаклин прислонилась к нему спиной, открыто восхищаясь упругостью его мышц. Откинула голову, поймала взгляд, потянулась к нему губами.

Джерард, поколебавшись, покорился. Жаклин тихо торжествовала. Похоже, он не в силах перед ней устоять!

Что же, это к лучшему. После сегодняшней ночи она опасалась, что окончательно потеряла голову. Приятно сознавать, что он тоже не остался равнодушным.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем он поднял голову, но тут же поцеловал ее в висок. Жаклин улыбнулась и расслабилась, чувствуя, что сейчас растает.

– За что ты меня благодарила? – вдруг прошептал он. – Объясни, чтобы я понял.

Ее улыбка мгновенно смягчилась.

– За то, что так нежно и преданно показал мне все, что я хотела знать.

Он выпрямился и снова стал затягивать шнуровку.

– Надеюсь, ты достаточно благодарна, чтобы пожаловать мне награду?

– Твои усилия, несомненно, заслуживают таковой, но ...

Он затянул шнуровку, и она повернулась к нему лицом.

– Что еще ты потребуешь от меня? Что еще я могу тебе дать?

К ее удивлению, его лицо было совершенно бесстрастным. В глазах ни намека на шутливый блеск.

– Я что-нибудь придумаю. Ну а пока ... – Он взял ее за руку. – Я постараюсь благополучно доставить тебя в спальню.

Верный слову, он проводил ее до двери. Снизу уже доносились шаги и голоса слуг; к счастью, еще никто не поднялся на верхние этажи. У двери они простились последним, страстным поцелуем, и Джерард быстро прошел по пустым коридорам.

Как он и подозревал, ей в голову не приходит мысль о замужестве. Ничего, ей придется об этом подумать, и скоро. Неужели он не сможет склонить к замужеству двадцатитрехлетнюю девушку из хорошей семьи?


Жаклин проснулась поздно. Она наскоро умылась, думая не столько о событиях прошедшей ночи, сколько о последствиях.

Как теперь вести себя с Джерардом? Весь ее чувственный опыт до появления Джерарда заключался в нескольких поцелуях. Теперь же ... Она понятия не имела.

Минут через пять в платье из узорчатого муслина она входила в утреннюю столовую.

Джерард, уже сидевший за столом, поднял глаза и учтиво улыбнулся. Но взгляд хранил воспоминания, пославшие приятный озноб по ее спине.

– Доброе утро, – приветствовал он, наклоняя голову.

Девушка неловко откашлялась.

– Доброе утро.

И, отвернувшись, кивнула Барнаби, ответившему ей с бесхитростной улыбкой. Положив на тарелку тост, она вернулась к столу и села. Миллисент налила ей чаю. Митчел передал чашку. Жаклин сделала глоток и постаралась собраться с мыслями.

Миллисент принялась распространяться об их общих успехах на балу.

– Не уверена, что Годфри все правильно понял, – посетовала она и стала обмениваться впечатлениями с Джерардом и Барнаби.

– Предупреждаю, – заявила она, откладывая салфетку, – сегодня утром к нам нагрянет небольшая армия визитеров. И все захотят узнать подробности, поэтому я попрошу вас, джентльмены, помочь мне.

– Разумеется, – кивнул Барнаби.

Джерард, однако, не спешил согласиться.

– Видите ли, я хотел бы провести день в мастерской. Нужно работать. Прошу вас меня извинить.

Миллисент грациозно махнула рукой. Жаклин, скрывая разочарование, улыбнулась и не произнесла ни слова. Если он собирается рисовать ...

Она повернулась к Миллисент:

– Мне надо проверить бельевые шкафы. Если я тебе не нужна, хотелось бы покончить с этим сегодня.

Миллисент согласилась и завела с Барнаби разговор о каких-то общих знакомых в Бате.

Митчел поднялся и проводил Жаклин до двери.

– Полагаю, вчерашний бал удался? – спросил он.

Митчел иногда посещал подобные собрания, но не слишком часто.

– Удался, – улыбнулась она. – Больше, чем я ожидала.

– А Энтуистлы тоже были? – поколебавшись, пробормотал он.

– Да, – спокойно кивнула она. – Каким облегчением было поговорить с ними! Они, как и я, полны решимости найти убийцу бедного Томаса.

– П-понимаю, – озадаченно выговорил Митчел и поспешил откланяться.

Впервые задавшись вопросом, что в действительности думает о ней Митчел, Жаклин отправилась в комнату миссис Карпентер.

Поговорив с экономкой, она собрала горничных, которые под ее руководством принялись за довольно скучную работу: проверять простыни и полотенца, после чего перешли к столовому белью.

Она как раз осматривала большую скатерть, когда часы пробили двенадцать. Девушка с некоторым удивлением сообразила, что Элинор не пришла на обычную прогулку в саду. Странно ... Она не могла припомнить ни одного бала, который Элинор не пожелала бы подробно обсудить, но на этот раз ее не было.

Мысленно поблагодарив судьбу, Жаклин облегченно вздохнула. Она вовсе не желала выслушивать жалобы на Джерарда, отвергшего заигрывания Элинор. И хотя гордилась тем, что сама завладела его вниманием, все же не собиралась признаваться подруге, что добилась успеха там, где она потерпела неудачу. В конце концов, это нехорошо. И не слишком умно. Элинор довольно мстительна по натуре. Не стоит подвергать испытанию долгую дружбу.

Обед прошел без Джерарда.

Как и предсказывала Миллисент, едва часы пробили три, к дому стали подъезжать экипажи. Гости заполнили гостиную и террасу.

Барнаби немедленно пришел на помощь хозяйкам. Оглядев толпу, он остановился рядом с Жаклин.

– Пойду за Джерардом. Думаю, он действительно работает, поскольку именно в этих случаях забывает о времени.

После вчерашней ночи Жаклин уже увереннее играла свою роль. Но сейчас колебалась: стоило ли вмешиваться в его работу?

– Если он так занят, может, лучше оставить его в покое? – пробормотала она. – Думаю, мы с вами справимся и без него.

Барнаби покачал головой и улыбнулся:

– Сомневаюсь, что Джерард согласится. Если его спросить, что он предпочитает: быть в подобной ситуации рядом с вами или спокойно рисовать портрет на чердаке, подозреваю, он без колебаний оставит холст и кисти. Так что поднимусь наверх и напомню ему. Помимо всего прочего, он снимет с меня голову, если я этого не сделаю.

Он стал пробираться через толпу. Жаклин задумчиво смотрела ему вслед. Интересно, о многом ли он догадывается? И говорит ли правду? Как бы то ни было, но он прекрасно знал Джерарда.

– Куда подевался мистер Адер?

Жаклин обернулась. Перед ней, рядом с леди Фритем, стояла Элинор, мрачная и хмурая, очевидно, расстроенная из-за Джерарда, который, разумеется, не подумал явиться, чтобы ее утешить.

– Поднялся на чердак. Решил привести мистера Деббингтона. Они сейчас вернутся.

Не сводя глаз с двери, за которой исчез Барнаби, Элинор склонила голову набок.

– Значит, он все-таки рисует? Я имею в виду мистера Деббингтона.

– Да. Он начал портрет.

– А ты его видела? – полюбопытствовала Элинор, впившись взглядом в ее лицо.

– Нет ... он никому не показывает работу, пока она не закончена. Даже модели.

– Какое ... чванство, – фыркнула Элинор, по-кошачьи сузив глаза. – Представляешь, прошлой ночью он наотрез отказался позабавиться со мной в саду, и был откровенно груб! Честно говоря, я начинаю немного сомневаться в мистере Деббингтоне. Похоже ... он немного странный.

– Неужели? – резко спросила Жаклин, но тут же одернула себя, изобразив обычное любопытство. – Ты это о чем?

– Ну ... знаешь, что поговаривают о художниках, – пояснила Элинор, понизив голос. – Может, он один из тех, кто предпочитает мальчиков девочкам.

Жаклин возблагодарила Бога за то, что Элинор все еще смотрит на дверь и не замечает ее разинутого рта. Она едва не дала достойный отпор подруге, но вовремя прикусила язык.

– Не ... не может быть!

Как защитить Джерарда от такого обвинения? Как она объяснит, что знает истину?

И тут ее поразила ужасная мысль. Что, если именно так распространяются сплетни, злые слухи, не имеющие под собой основания? Одно язвительное, подлое предположение, и ...

Она огляделась, желая убедиться, что поблизости никого нет. Что никто не слышал гадостей, которых наговорила Элинор. Леди Таннауэй махнула ей рукой, приглашая подойти.

– Пойдем, – велела Жаклин, подхватив Элинор под руку. – Леди Таннауэй желает поговорить с нами.

Она решительно утащила Элинор за собой, подальше от других, не так хорошо информированных гостей.


Через открытые окна детской доносились голоса гулявших по террасе гостей. Джерард посмотрел на маленькие часы, поставленные Комптоном на выщербленную каминную полку, вздохнул, отложил кисти и спустился вниз переменить сорочку.

Он уже шагал по коридору к галерее, когда едва не столкнулся с Барнаби.

– Ну, как дела? – спросил Джерард.

– Все интереснее и интереснее. Им не терпится узнать побольше. Судя по преобладающим настроениям, можно с уверенностью заключить, что нам почти удалось снять с Жаклин все подозрения, касающиеся убийства Томаса. Что же до смерти ее матери, многие из дам считают, что вряд ли Жаклин способна на преступление.

– И многие из них затронули эту тему? – осведомился Джерард.

– Нет. Скорее намекали. Но пока еще никто не осмелился открыто сомневаться в устоявшемся мнении.

– Значит, нам по-прежнему необходим портрет.

– Бесспорно. Портрет предоставит им прекрасную возможность выразить вслух то, чего они до сих пор не смели сказать открыто.

Они спустились вниз, скрывая решимость за дружелюбными улыбками, вошли в гостиную, обменялись взглядами и расстались.

Джерард увидел Жаклин, беседующую с леди Таннауэй. Рядом стояла Элинор. Обе смотрели в другую сторону; ни одна его не заметила. Поскольку, по его мнению, Жаклин пока не грозила опасность, он стал разгуливать по комнате, обмениваясь любезностями с дамами, которым не терпелось узнать подробности о его семье, продолжительности пребывания в здешних местах и, самое главное, о гибели Томаса Энтуистла.

Барнаби проводил время примерно в тех же разговорах. Миллисент, сидевшая посреди комнаты, правила балом. Все гости, включая тех, кто вышел на террасу полюбоваться видом и посмотреть на кипарисы сада Аида, вели себя совершенно иначе, чем при первой встрече с семейством Трегоннингов в бальном зале леди Треуоррен: Им открыли глаза. Убедили в полной бессмыслице ходивших про Жаклин слухов. Барнаби оказался прав: больше никто не винил девушку в смерти Томаса.

Джерард удовлетворенно улыбнулся, еще раз обошел комнату и направился к Жаклин.

Она подняла на него глаза и улыбнулась. Глаза засветились неподдельным теплом. Щеки чуть порозовели.

– Здравствуйте.

Джерард молча наклонил голову.

Уже через мгновение Жаклин опомнилась и взяла себя в руки.

– Леди Таннауэй спрашивала про вас ... и про портрет.

– Совершенно верно, – подтвердила леди Таннауэй, протягивая ему руку.

Джерард поклонился, поцеловал ее пальцы, охотно ответил на вопросы и в награду получил предложение прогуляться с молодыми дамами на террасе. Девушки присели, Джерард снова поклонился и, приобняв Жаклин за талию, повернул к стеклянным дверям.

Она смотрела на него открыто, доверчиво, совсем как ребенок, и Джерард на миг прикрыл глаза, словно ослепленный, после чего обернулся к Элинор Фритем.

Та, по-видимому, что-то сообразила, потому что быстро перевела взгляд с него на Жаклин, прикусила губу и слегка поколебалась, прежде чем ледяным тоном обратиться к подруге:

– А я считала ...

– Леди, – поспешно перебил Джерард с чарующей улыбкой, беря Жаклин под руку, – мы идем?

Жаклин кивнула и повернулась к Элинор.

Джерард сделал то же самое и встретился с Элинор глазами поверх головы Жаклин.

Должно быть, она сумела распознать предостерегающие нотки в его голосе, вовремя заметить суровый взгляд. Поколебавшись, она сухо кивнула:

– Ну конечно ... погуляем. Погуляем по террасе.

Джерарду не понравился ее тон. Впечатление было такое, будто она намеревается отплатить ему за недвусмысленный отказ. За то, что предпочел Жаклин.

Правда, к тому времени как они добрались до террасы, к Элинор вернулось обычное дружелюбие, по крайней мере, по отношению к Жаклин. С Джерардом она вела себя по-прежнему сдержанно, настороженно и словно неотрывно следила за ним. Как кошка, выслеживающая мышь.

Жаклин, напротив, была весела, спокойна, и взгляд каждый раз теплел, когда останавливался на Джерарде. Похоже, она сама этого не сознавала, как и то, что Элинор видела ее насквозь и, он мог поклясться, уже все поняла. Искренность и чистосердечие Жаклин не позволяли ей увидеть двуличие Элинор.

Он был постоянно начеку, но время шло, они переходили от компании к компании, весело болтали с дамами и молодыми людьми, и ничего не происходило. Он уже начал было успокаиваться, когда Элинор резко остановилась и с улыбкой повернулась к Жаклин.

– Мне здесь надоело. Пойдемте побродим по саду Ночи! – предложила она. Они находились как раз напротив главной лестницы, ведущей в сады. Элинор широко раскинула руки, привлекая внимание стоявших неподалеку дам. – Сегодня прекрасный день, и я уверена, что мистер Деббингтон хотел бы осмотреть сад с проводником, хорошо знающим дорогу. Жаклин, ты ведь еще не водила его туда. Готова поклясться, что это так и есть!

Джерард глянул на Жаклин и увидел привычную каменную маску. Те самые внутренние барьеры, казалось, навеки разрушенные, снова возникли из небытия.

– Нет, – коротко бросила она без всякого выражения. Смятение выдавали только вцепившиеся в его рукав пальцы.

Элинор с притворным упреком покачала головой и снова улыбнулась.

– Не пойму, почему ты отказываешься туда спуститься: твоя мама ушла больше года назад. Когда-то тебе все равно придется туда пойти, – почти пропела она и неожиданно потянулась к ее руке. Однако Жаклин успела поймать ее запястье.

Элинор, растерявшись, отскочила и удивленно распахнула глаза.

Жаклин разжала пальцы и глубоко вздохнула. Джерард встревоженно посмотрел на нее и увидел, как она оживает, как рушатся барьеры, оставляя ее чувства незащищенными и открытыми. Очевидно, она все-таки решила стать собой и показать это всем окружающим.

– Я обязательно буду там гулять – когда-нибудь. Но, на случай если ты забыла, моя мать не ушла. Кто-то подло сбросил ее с террасы, и она нашла свою смерть именно в саду Ночи. И этот кто-то – отнюдь не я. Мама умирала там, в темноте, одна. Ноги моей не будет в саду, пока мы не найдем настоящего убийцу. Пока он не будет обличен и не заплатит за все, что сделал. Только тогда я войду в сад Ночи и, возможно, покажу мистеру Деббингтону его сокровища. Ну а пока ... вам всем придется меня извинить.

С каждым словом ее голос набирал силу. И последнее предложение превратилось в величественную декларацию. Холодно кивнув Элинор, Жаклин отвернулась. Джерард последовал ее примеру и бережно взял девушку под руку. Она вскинула голову: в глазах сияли решимость и отвага.

– Думаю, мы чересчур здесь задержались.

– Вы совершенно правы. Кажется, чай уже подали. Не хотите ли?

Она кивнула и, распрямив плечи, шагнула вперед. И ни разу не оглянулась. В отличие от нее Джерард поспешно обернулся, отметив едва сдерживаемое изумление и нарастающее одобрение в глазах дам, подслушавших разговор. Отметил и ошеломленное, потрясенное лицо Элинор Фритем.

Он повел Жаклин в укромный уголок, подальше от оживленной толпы, оставил на несколько минут и принес чашку чаю. Протягивая чашку, он улыбнулся не обычной обаятельной улыбкой, а чувственной, искренней, предназначенной только для нее.

– Браво, – прошептал он. – Прекрасная работа!

Жаклин сделала крошечный глоток и поставила чашку на блюдце.

– Ты так думаешь?

– Можно было бы назвать это внушающим уважение спектаклем, только я знаю, что ты говорила чистую правду. От самого сердца. И все, кто тебя слышал, понимали, как это трудно сделать. И хотя Элинор явно желала отомстить, на этот раз попала в яму, вырытую своими руками. Она идеально подготовила сцену, а у тебя хватило мужества воспользоваться моментом и сыграть самую сложную роль.

Жаклин взглянула ему в глаза и задохнулась при виде нескрываемого восхищения во взгляде. На сердце сразу стало легче.

– Ты же сказал, что это не спектакль?!

– Не спектакль. Ты сыграла саму себя.


Он так хорошо понимал ее! Гораздо лучше, чем кто-либо из родных и знакомых. Жаклин понятия не имела, чем заслужила такой подарок судьбы, но она не собиралась от него отказываться.

И не желала тратить зря ни одной драгоценной минуты, которую могла бы провести в его объятиях.

Этой ночью она подождала, пока Холли уйдет, досчитала до двадцати и вылетела из комнаты.

К нему. Скорее к нему. К наслаждению, которое она найдет там. Туда, где узнает больше, забредет дальше в таинственное королевство, открывшееся перед ними.

Бесшумно скользя по полу, она промчалась по галерее.

И вспоминала сегодняшнюю неприятную сцену, во время·которой она не страдала молча, как все последнее время, но завладела ситуацией и повернула ее себе на благо. Джерард показал Жаклин необходимость стать собой и убедил, что у нее есть на это силы. Силы сыграть самую сложную роль.

На бегу она смотрела в окна: на террасу, на поблескивавшие под луной мраморные ступеньки, которые вели вниз, в темное скопление крон, шелестевших под ветром. Таивших под своими куполами сад Ночи.

Жаклин нахмурилась, замедлила шаг, остановилась и подступила к окну. Посмотрела налево, потом направо. Убедилась, что погода безветренная. Не шевелились даже перистые травы в саду Весты.

Она снова взглянула на кусты, окружавшие верхний вход в сад Ночи. Еще секунду назад кусты определенно шевелились, но сейчас все было абсолютно спокойно. Жаклин пожала плечами: «Должно быть, кошка».

Повернувшись, она продолжала путь.


– Видишь! Сказано было тебе! Она бежит в его комнату! Шлюха!

– Не кричи! Тише!

Прошло несколько долгих минут. Первая фигура, окутанная темными тенями сада Ночи, встрепенулась и злобно уставилась на вторую.

– Знаешь, что он начал портрет?!

Собеседник пожал плечами и не ответил.

– Говорю тебе, это серьезно! Слышал бы ты, что плетут старые вороны: мол, если портрет покажет ее невиновность, тогда и они изменят мнение. Они уже почти готовы это мнение изменить!

– В самом деле? – пробормотал второй. – Ну нет, так не пойдет.

– Именно! И что нам теперь делать? Как это остановить?!

Последовала еще одна долгая пауза. Первым заговорил мужчина – спокойно, бесстрастно, холодно:

– Не волнуйся, я обо всем позабочусь.

– Но как?!

– Подожди и увидишь. Идем.

Высокая фигура исчезла в непроглядной тьме сада Венеры.

– Идем же!


Жаклин вихрем ворвалась в комнату Джерарда, захлопнула дверь, огляделась и увидела его у окна.

Он тут же повернулся. Лампы в комнате не горели. Стоя в полумраке, он наблюдал, как она идет к нему.

Жаклин с неизвестно откуда взявшейся тревогой всмотрелась в его лицо. Неумолимое. Бесстрастное. Жесткое. Но он тут же открыл ей объятия, и она бросилась в них. Его руки обвились вокруг ее талии, сжимая, притягивая ближе.

– Знаешь, я не был уверен, что ты придешь, – неожиданно признался он.

Жаклин вскинула брови:

– По-твоему, я удовольствуюсь одной ночью?!

Он слегка пожал плечами и улыбнулся:

– Только не слишком умный человек претендует на знание женской натуры.

Его губы коснулись ее пересохших губ, и последние мысли вылетели из головы Жаклин. Она вздохнула, прильнула к нему, но он держал ее на расстоянии. Жаклин не знала почему, но предпочла покоряться. Он приоткрыл языком ее губы, проник внутрь, завладел ртом полностью и окончательно. Без промедления. Но и без всякой спешки. Он взял от этого поцелуя все, что мог, и оставил задыхавшуюся Жаклин. Она слегка пошатнулась и поднесла руку ко лбу.

– Думаю, – пробормотал он, сверкая глазами, – что, прежде чем мы двинемся дальше, следует условиться о некоторых правилах.

– П-правилах? – пролепетала она.

– Да. Надеюсь, ты помнишь, что я предупреждал: если придешь ко мне, я должен обладать тобой полностью и безраздельно?

Как она могла забыть!

– Конечно, помню!

Он выпил ответ с ее губ в долгом нежном поцелуе.

– Из этого правила следует вывод.

Он отстранился, медленно провел руками от талии вверх, захватил ее груди, стал играть с тугими вершинками, прекрасно зная, как это на нее подействует.

Жаклин едва дышала.

– Какой?

– Согласившись быть абсолютно моей, ты не должна отступать. И остаешься в моей власти, пока я не освобожу тебя. Пока не отпущу.

Он никогда ее не отпустит.

Джерард ждал. Видел ее внутреннее сопротивление, попытки обдумать его ультиматум. И решил не дать ей прийти в себя. Отняв руки, он развязал ее пояс, развел полы пеньюара и проник внутрь, к талии, бедрам, нежным изгибам ягодиц.

Ее глаза затуманились. Внимание отвлеклось.

– Ты согласна? – настаивал он.

Она с трудом сосредоточилась.

– У меня есть выбор?

Он теснее прижал ее к себе.

– Никакого.

Жаклин положила руки ему на плечи и откинула голову, не спуская с него глаз.

– В таком случае, зачем спрашивать?

– Потому что я хотел, чтобы ты знала ответ. Поняла, как все отныне будет ... между нами.

– Ясно.

Жаклин зябко вздрогнула, гадая, что успела заметить за горящим коричневым пламенем его глаз.

– И теперь, когда я знаю ... что дальше?

– Теперь, когда ты знаешь ... – Он наклонил голову. – Мы идем дальше.

Дальше. Именно то, чего она хотела.

Жаклин с трепетом вернула ему поцелуй, горя нетерпением узнать, какой путь он выбрал, каким чувственным волшебством собирается ее одарить.

Он наклонил голову набок: поцелуй становился все жарче и требовательнее. Его руки вновь сомкнулись, властно притягивая ее, не оставляя ей сомнения в его возраставшем голоде.

К ее удивлению, он отстранился так неспешно, словно знал: если она принадлежит ему, можно наслаждаться сколько угодно, теперь все время принадлежит им.

Наконец он поднял голову. Она открыла глаза и увидела, что он пристально изучает ее лицо. Но что он ищет? Она не знала.

Он подхватил ее, поднял, дерзко прижимая ее бедра к своей ненасытной плоти.

– Лампы ... не возражаешь, если я их зажгу?

Тон и хищный блеск глаз говорили о том, что это не просто вежливое предложение.

«Если хочешь!», – едва не выпалила она, но, вовремя удержавшись, спросила:

– Зачем?

– Я хочу тебя видеть. Видеть, какой ты становишься, когда я обладаю тобой.

Сердце Жаклин куда-то покатилось. Голова шла кругом. Жар в его глазах манил, ласкал, обещая миллион запретных восторгов.

Не сводя с нее глаз, он поднял руку, провел пальцем по ее губам и обжег ладонь поцелуем.

Ноги Жаклин подогнулись.

– Хорошо, – кивнула она, смутно отмечая, как дрожит ее голос. Она не сопротивлялась, когда он повел ее туда, где на противоположных концах узкого пристенного столика стояли две бронзовые лампы. На стене висело прямоугольное зеркало, высокое и широкое, в затейливой позолоченной раме.

Он остановился у стола и зажег обе лампы. Огоньки взметнулись, потом опали. Он открыто любовался золотистым светом, окутавшим ее. Она ожидала, что Джерард подведет ее к кровати, но он повернул ее лицом к зеркалу и поставил между лампами, а сам встал за спиной. Оглядел ее тело, лицо, взглянул в глаза. И улыбнулся. Не той светской улыбкой, которую приберегал для посторонних. Просто слегка приподнял уголки губ, и от этого улыбка казалась куда более зловещей и бесконечно более хищной.

– Прекрасно, – обронил он, стягивая пеньюар с ее плеч. Небрежно бросил его на кресло и подступил ближе. В зеркале она проследила за его взглядом и увидела то, что видел он: тугие вершинки полных грудей, гордо торчавшие соски, готовые проткнуть тонкий батист ночной сорочки.

Сорочка была девственно белой и очень мягкой. Золотистые отблески огня играли на батисте. Она застегнула длинную планку так, чтобы последняя пуговица приходилась как раз над грудью. Его взгляд скользил все ниже к тонкой талии, нежным бедрам, плоскому животу и легкой тени завитков треугольника между бедер. Ниже, ниже ... после чего он медленно поднял глаза.

Этот беззастенчивый осмотр возбудил ее, и она опасалась, что он это заметит. Жаклин сжалась и уже хотела обернуться, когда он поднял копну ее волос, которую она успела расчесать. Густая волнистая река растекалась по ее спине, но он собрал ее в горсть, перекинул на грудь и принялся укладывать прядь за прядью, пока они не легли так, как ему хотелось. Отступив, он проверил результат и удовлетворенно кивнул. Теперь волосы частично скрывали ее груди и казались золотыми в свете ламп.

Жаклин хотела что-то сказать, но он обнял ее за талию и прижался сзади. Спиной она чувствовала твердость и тепло его тела и немного расслабилась, но он не дал ей прильнуть к нему.

Продолжая держать ее перед собой, он прижался долгим поцелуем к чувствительному местечку за ухом.

– Расстегни сорочку, – прошептал он. Слова буквально истекали чувственностью. Она улыбнулась, поймала его взгляд в зеркале, подняла руку и высвободила из петли первую пуговицу.

Он, не мигая, наблюдал, как она расстегивает одну пуговицу за другой.

– Распахни ее. Пошире, – резко приказал он, и по спине Жаклин прошел озноб. Продолжая смотреть на свое отражение, она вцепилась в края сорочки и медленно развела их. Обнажила груди, полные, упругие, уже напряженные.

Он рассматривал ее обнаженную плоть пристально, с ленивым одобрением. Под этим откровенно мужским взглядом ее соски свернулись тугими бутонами.

Джерард выпрямился, поднял голову, осторожно снял с ее плеч сорочку и высвободил ее руки из рукавов.

– Обопрись на край стола.

Жаклин, недоумевая, все же подчинилась и оперлась ладонями о деревянную столешницу.

– Не отнимай рук, пока я не разрешу.

Пока он не разрешит...

Она неожиданно уверилась, что он намеренно выбирает слова. Каждое звучало командой. Не обычной просьбой. Командой, которой следовало повиноваться ... словно она полностью принадлежит ему. И он может делать с ней все, что пожелает.

Дрожь прошла по телу, но она не испытывала опасения ... ни тени страха ... Только возбуждение. Жаркий трепет бесстыдного восторга. И это сделал с ней он ... Но почему?

Она вопросительно уставилась в его лицо, не столько бесстрастное, сколько сосредоточенное. Он смотрел на ее груди ... живот ... Ночная сорочка собралась на бедрах свободными складками. Его руки вновь заскользили по ее обнаженной коже, теплые и сильные, увлекая за собой сорочку. Пока не оставили ее абсолютно голой. Окутанной лишь светом ламп.

Жаклин задохнулась, напряженная, не зная, что будет дальше. И вдруг она поняла, что упивается зрелищем смуглой нимфы, феи, случайно попавшей в этот мир. Неземной. Нереальной. Волшебной.

Она смутно узнавала свое лицо, свои волосы, свою фигуру. Все это принадлежало ей и одновременно не принадлежало: в зеркале отражалась правда, которой она раньше не видела, женщина, которую раньше не знала. Сама сирена, возникшая из пены морской.

А он ... его взгляд жег огнем. Он снова обхватил пальцами ее талию, медленно прижал ладони к разгоряченной коже и припал губами к плечу. Скользнул ниже к жилке, бешено бьющейся у основания шеи.

– Не разговаривай. Не двигайся. Только смотри. Наблюдай. И чувствуй.

Ее словно околдовали. Заключили в паутину сотканной им фантазии. Фантазии, где не было никаких запретов, никаких ограничений. Были он, она и желание.

Его желание завладеть ею полностью и навсегда. Ее – достичь вершин блаженства.

Желание.

Оно росло и крепло, и вскоре его руки проникли под занавес волос и сжали груди. Ее голова упала на его плечо, но он продолжал неумолимо мять, сжимать и гладить соблазнительную плоть. Жаклин едва слышно охнула, когда он нашел ее соски и стал играть с ними.

Он знал, как довести ее до исступления, как лишить разума, как заставить потерять всякий стыд. Как зажечь в ней всепожирающее пламя.

Едва приподняв внезапно отяжелевшие ресницы, она наблюдала, как он возбуждает ее, как, удовлетворив свою прихоть, отбрасывает в сторону вуаль волос, чтобы обнажить ее груди и наполнить ими ладони.

Она в его власти. Рабыня, исполняющая каждую его прихоть.

Свет ламп коснулся его лица, жесткого и неумолимого. Одна загорелая рука распласталась на ее животе, замерла и прижала ... прижала ее бедра, ягодицы к его твердым бедрам, так что в поясницу уперлось напряженное живое копье.

Жаклин тяжело задышала, чувствуя, как подгибаются колени. На языке явственно ощущался вкус наслаждения. Почему он хочет, чтобы все было именно так? Но без слов было понятно, какое самообладание от него требуется, чтобы не взять ее прямо сейчас, какая сила воли необходима, чтобы вести ее по этой дороге. В запретный рай.

Она попала в нечто вроде рабства, где не было стальных цепей. Только невидимые, и Джерард это знал. Как и то, какой вопрос зрел в ее голове. И чтобы отвлечь ее, пропустил между пальцами рыжеватые завитки, поймал один и потер, словно оценивая текстуру. Потом взбил завитки и заметил, что она почти не дышит. И помедлил у самой расселины между бедрами. Снова стал мять ее груди, сжимать соски, сильно, еще сильнее, пока она не начала извиваться, только что не умоляя взять ее. Его пальцы скользнули к заветному входу.

Он принял приглашение. Проник в пышущую жаром впадину. Нашел чувствительную жемчужину, уже пульсирующую в ожидании, погладил и нажал.

Она попыталась раздвинуть ноги, чтобы облегчить ему доступ.

– Нет. Не двигайся.

Слегка задыхаясь, широко раскрыв глаза, она повиновалась. Он заставил ее снова сжать бедра так, что не мог проникнуть глубже чем на дюйм.

Вполне достаточно для его целей. Вполне достаточно, чтобы повергнуть ее в отчаяние. Он безжалостно сводил ее с ума, давал ей слишком мало и, очевидно, не собирался идти дальше.

Жаклин прерывисто вздохнула, стараясь поймать его взгляд.

– Чего ты хочешь от меня?

– Больше.

– Больше чего?

И внезапно он понял, словно этот вопрос приоткрыл в его мозгу некую дверцу. Он намеревался показать ей ее собственную чувственную натуру, но при этом получалось так, что она, в свою очередь, дала ему разглядеть похожие грани его натуры. Ее губы были приоткрыты, кожа уже раскраснелась, и все же она ждала ... его ответа.

Потому что хотела узнать, чего в действительности он от нее хочет.

– Я желаю, чтобы ты своими глазами увидела, как достигнешь экстаза. Здесь, при свете ламп. И желаю, чтобы ты позволила мне наблюдать тот момент, когда ты рухнешь с вершины.

Прошло три коротких мгновения, пока смысл сказанного дошел до нее. Пока она поняла, чего он просит. Даже, вероятно, почему он просит.

– Хорошо, – кивнула она и снова попыталась развести бедра.

– Нет. Не так.

Она вопросительно взглянула на него.

Он выпустил ее грудь, положил руку на живот и заставил чуть наклониться вперед. Только после этого он сжал ее бедро, вынул пальцы из жаркой пещерки под завитками, чуть отодвинулся назад, погладил сладостный изгиб ее ягодиц, темную канавку, пересекающую два полушария, и снова глубоко запустил пальцы в ее лоно.

Она громко ахнула и выгнула спину, но он, продолжая удерживать ее на месте, проникал все глубже, почти обжигая пальцы. До него донесся мускусный запах ее розы. Он напряг все силы, чтобы не поддаться соблазну. И сосредоточился на том, чтобы подарить ей небывалое наслаждение, не сводя при этом взгляда с ее ошеломленного лица. Нашел верный ритм, идеальный угол, правильную глубину и продолжал ласкать, не давая ей опомниться.

Она отвечала стонами и мольбами, все сильнее налегая на его пальцы. Понимая, чего он жаждет. Инстинктивно отдавая все, что он требовал. Возрождая к жизни его безумное запретное видение.

Он не мог оторвать от нее глаз и изо всех сил старался отрешиться от соблазна ее тела, от влажного манящего лона, от аромата страсти, который окутывал его и манил. Сейчас он был человеком, изнемогавшим от жажды. И упивался красотой ее трепещущего тела, обнаженным желанием, искажавшим ее лицо.

И Жаклин, так безраздельно отдаваясь страсти, не переставала наблюдать за ним. Он уловил лихорадочный блеск ее глаз под опущенными ресницами и понял, что она не единственная в этой комнате так открыто выражала свои эмоции.

И тогда он отпустил ее бедро, отступил назад и в сторону. Теперь единственное, что их связывало, – его рука, утонувшая между ее бедрами. Теперь он более отстраненно мог наблюдать реакцию ее тела.

Она подняла голову и тряхнула волосами: груди встали гордыми холмиками. Соски казались крошечными бутонами, которым еще не пришло время расцветать.

Он стал перекатывать сосок между пальцами. Вознося ее все выше.

Глаза ее закрылись. Руки с силой сжали край стола. Но он не отступал. Пока она почти не достигла пика. Громко застонала, открыла темные безумные глаза и нашла его, горящие и страстные.

– Пойдем со мной. Сейчас.

Невероятно выразительная мольба: полувсхлип-полуприказ.

Он не намеревался подчиняться, но зов видения, соблазн ее тела, такого женственного и источавшего желание, нежные изгибы и впадины и аромат страсти поймали его в стальную сеть искушения. Теперь уже он не мог быть просто наблюдателем.

Пуговицы брюк разлетелись в разные стороны, когда он встал за ее спиной. Он изнемогал от боли-наслаждения в ноющей плоти: каким невыразимым облегчением было отнять руку и заменить пальцы, ласкавшие ее лоно, той частью тела, которую он так жестоко игнорировал весь последний час. Несказанное облегчение – вонзить свою пульсирующую плоть в тесный грот между ее бедрами.

Джерард застонал, и этот стон обнаружил больше, чем он ожидал. Он с трудом приоткрыл сомкнутые веки и увидел в зеркале ее настороженный взгляд. Слабая улыбка играла на губах.

Он стиснул ее бедра, отстранился и с силой вошел в нее. Она не просила пощады. Не всхлипывала, не стонала, не молила. Только крепче прижалась спиной к нему, встречая его выпады и подгоняя вперед.

Он вонзался в нее глубоко, резко, часто, освобожденный ею от оков ограничений и условностей. Освобожденный готовностью дать ему все, что он просит, ее открытостью, безмерной честностью во всем: в остром удовольствии, которое она получала, которое обрела в соитии с ним, в согласии принять его в свое тело и в том наслаждении, которое обрушила на него.

И все это было в ее лице: веки сомкнуты, колдовская улыбка чуть кривит губы, брови сведены, как всегда, когда она сосредоточенна, все внимание устремлено к тому месту, где они соединены в одно целое. К безумному экстазу, который он дарит, наполнив ее собой.

И пик этого экстаза манил, маячил все ближе ... Он вонзился еще сильнее, глубже, пытаясь продлить мгновение, но тут мелкие конвульсии сотрясли ее тело и захватили его: она стиснула истомившуюся плоть и увлекла его за собой.

Через край и в океан незамутненного восторга.


Он не помнил, как удерживал их обоих в некоем подобии равновесия, но все же сумел выйти из нее, подхватить на руки и отнести в кровать. Нашел в себе силы погасить лампы, раздеться и лечь рядом.

Она что-то сонно довольно пробормотала и с прежней улыбкой прижалась к нему.

Он лежал, слушая громкий, постепенно замедлявшийся стук собственного сердца. Думая о чувственном приключении, острота которого превзошла все его ожидания. Он задался целью, она приняла вызов, отдала все, что он потребовал ... но потом случилось непредвиденное.

Ни с одной другой женщиной он не терял самообладания, не сталкивался с силой, способной перевесить его собственную, не поддавался ее влиянию.

Правда, жаловаться было не на что.

Он закрыл глаза, устроился поудобнее, понял, что она умудрилась вымотать его до конца, и неожиданно улыбнулся.

Он добился всего, чего хотел: создал чувственные, сексуальные цепи, связавшие их, приковавшие ее к нему. И пусть эта мысль примитивна и откровенно собственническая. Джерарду она нравилась. Кроме того, эти цепи вполне реальны. Если она настолько пылкая и страстная, такая открытая и искренняя в своих желаниях, именно этим можно привязать ее. Наслаждением.

Самим актом обладания. Обладания ею и ... как оказалось, им тоже.

И это было последней мыслью, перед тем как сон завладел им.

Глава 16

Но если она связана с ним, значит, тем самым он тоже связан с ней. Странно, почему он не видел этого раньше? И, что всего удивительнее, обнаружив это, он нисколько не встревожился. Скорее обрадовался.

Поднявшись на рассвете и проводив сонную и довольную Жаклин в ее комнату, Джерард понял, что не может уснуть и слишком бодр, чтобы возвращаться в постель. Поэтому он умылся, оделся и спустился вниз, в столовую. Вскоре к нему присоединился Барнаби.

– Как дела? – осведомился он, подходя к буфету. – Интересно, это преданность творчеству не дает тебе спать, или что-то иное потревожило твой покой?

Отказываясь поддаваться на удочку и реагировать на коварные взгляды Барнаби, Джерард покачал головой:

– Не могу рисовать по утрам: чересчур обманчивое освещение. Я подумывал прогуляться и освежить мои воспоминания о саде Ночи.

Барнаби с тарелкой в руке подошел к столу.

– Ты используешь его как фон?

– Да, нижний вход. Символично, не находишь?

Всецело занятый колбасками, Барнаби, однако, кивнул.

Утолив голод, они поднялись и вышли на террасу. Воздух был прохладным, но день обещал быть теплым. Сады лежали перед ними, безмятежные и зовущие.

– Только подумай, что бы мы делали, если бы не оказались здесь! – пробормотал Барнаби.

Они медленно вышли на террасу, перебрасываясь репликами: обычная болтовня о знакомых и событиях, которые заполнили бы их время в столице; что ни говори, а они были людьми городскими, и сельская жизнь их не слишком привлекала.

Добравшись до северного конца террасы, они зашагали к саду Геркулеса, свернули на более живописную тропинку, идущую через плодовый сад Деметры, а потом от деревянной беседки направились вдоль верхней границы сада Аполлона, гревшегося под лучами утреннего солнышка, пересекли сад Посейдона и оказались у нижнего входа в сад Ночи.

Барнаби застыл на месте и, сунув руки в карманы, лениво оглядывал журчащий ручеек, протекавший по саду Посейдона и вниз по долине. Поднял голову и всмотрелся в воды залива.

Оставив его любоваться пейзажем, Джерард пошел к саду Ночи. В десяти шагах от входа, густо увитого лозами плюща, он остановился, чтобы получше рассмотреть изгибы веток и расположение листьев.

Удостоверившись, что сумел запечатлеть на холсте общий эффект, он отправился дальше, но снова помедлил перед аркой, изучая переплетение различных ползучих растений. Заметив новый побег, бледный, почти белесый, пробившийся через плотный слой листьев и едва поднявшийся над землей, он опустил руки и присел, чтобы получше его изучить.

Мимо уха что-то просвистело. Послышался глухой удар.

Джерард насторожился и уже был готов вскочить, как из лоз выпала стрела и упала у его ног.

– Беги внутрь!

Обернувшись, он увидел, что Барнаби лихорадочно машет ему рукой, буквально загоняя в сад Ночи. Сам он ринулся по тропинке в том направлении, откуда прилетела стрела.

На какой-то момент Джерард оцепенел, но тут же опомнился, подхватил стрелу и скрылся во влажной пещере сада Ночи.

Здесь было почти невозможно пробраться сквозь густую, буйную растительность. Зато никто не мог бы выстрелить в него. Стрела просто застрянет в ветвях. Но кем бы ни был злоумышленник, он явно предпочел остаться невидимкой. А это, скорее всего, означало, что Джерард его знает.

Джерард остановился у скрытого в гроте пруда, в самой гуще сада, под нависающей террасой. Он чувствовал себя странно. Отрешенно. Словно это случилось не с ним. Хотя ... он не сомневался, что, не нагнись он к новому побегу, сейчас лежал бы со стрелой в спине.

Значит, он только что избежал смерти? Возможно. В лучшем случае надолго лишился бы способности рисовать, что для него, наверное, оказалось бы хуже смерти.

Похолодев от запоздалого ужаса, Джерард опустился на каменный карниз, окружавший бассейн, уперся локтями в бедра и повертел в руках стрелу. Прекрасная работа, хорошо сбалансирована и снабжена острым наконечником, который легко пронзил бы мышцы, отскочил от кости и вонзился бы еще глубже. Именно такие предназначались для охоты на оленей.

Джерард сжал губы. Барнаби, разумеется, опоздал. Никого он не увидит и тем более не догонит. Стрела, должно быть, пролетела значительное расстояние и была пущена с северного склона и все же ... он упорно ждал возвращения Барнаби.

Он перевел взгляд на поляну, центральную часть сада Ночи. Самой живописной частью сада считался грот. Ручей, наполнявший пруд, затем уходил под землю, скрывался под полянкой и извилистой тропой, прежде чем вновь появиться на свет в том месте, где тропа исчезала в саду Посейдона.

Глаз художника бессознательно отмечал линии, масштаб, расстояния: план сада приобретал законченные очертания, словно начертанный самим дизайнером. Продолжая сидеть на берегу пруда со стрелой в руках, Джерард еще раз оглядел поляну и нахмурился.

Для соблюдения оптического баланса здесь должно что-то стоять: статуя в нише или нечто подобное. Но вместо этого противоположный берег представлял собой густую массу ползучих растений ... или это не так?

Джерард поднялся и подошел поближе. Вблизи стало ясно, что перед ним две плакучие ивы, до самых вершин увитые лозами. Стоило отодвинуть зеленую вуаль и заглянуть внутрь, как перед ним открылось то, что когда-то было мирной и безмятежной беседкой, в которой приятно сидеть и любоваться фонтаном посреди пруда.

Джерард огляделся по сторонам, в полной уверенности, что оказался прав: именно таким был оригинальный замысел. Теперь, однако, ползучие растения разрослись буйно, как в джунглях, превратив беседку в зеленую комнату, потайную, скрытую ... и часто посещаемую.

Пол был устлан толстым слоем соломы, покрытым мягким пожелтевшим мхом, увядшими цветами, головками лаванды и другими травами.

Идеальное место для любовных свиданий. Цветы и травы не так уж сильно высохли, а тюфяк из мха был совсем недавно разворошен.

Джерард услышал шаги. Кто-то шел по тропинке к тому месту, где находился он. Это Барнаби.

Джерард опустил зеленый занавес. Кажется, он догадался, кто использовал зеленую комнату для ночных встреч с любовником.

Под арочным входом появился Барнаби.

– Не повезло, – поморщился он.

Джерард иронически скривил губы.

– Стрела пущена со слишком далекого расстояния, – пояснил он, протягивая стрелу.

Барнаби уселся на берегу пруда и принялся вертеть ее в руках. Лицо его все больше мрачнело.

– Я вижу здесь определенный умысел.

– Все те, кого убийца выбрал жертвой ... – Джерард помедлил. – Любили Жаклин?

Барнаби кивнул, пробуя пальцем острие наконечника.

– Верно, но, думаю, дело не в этом. То есть не совсем в этом.

– Если я не прав, тогда, может, объяснишь?

– Я еще могу объяснить убийство Томаса и покушение на тебя близостью к Жаклин, но при чем тут ее мать?

– Мы уже ответили на этот вопрос, – отмахнулся Джерард, выходя из беседки.

– Возможно, но мы должны помнить то, что известно всем. Всех нас связывает стремление защитить Жаклин.

– И это означает, что ты тоже в опасности, – задумчиво пробормотал Джерард.

– Возможно, но не я представляю самую страшную угрозу, а ты. Именно ты – ключ к освобождению Жаклин: без тебя не будет ни портрета, ни ее оправдания в глазах окружающих.

Джерард остановился и задумался, пытаясь оценить правоту слов приятеля. Может, Барнаби не прав и убийца просто ревнует его к Жаклин?

Барнаби вгляделся в лицо Джерарда и скорчил гримасу.

– Так или иначе, нам придется вернуться в Лондон.

– Лондон? – опешил Джерард. – Но почему?

– Потому что покушение обязательно повторится.

– По-моему, я в полной безопасности, – отмахнулся тот, – тем более что теперь мы будем настороже.

– Да и нет: что, если убийце не важно, умрешь ты или только лишишься возможности закончить портрет? Поверь, есть много способов этого добиться, и мы совершенно бессильны предотвратить несчастный случай. Уверен, что желаешь рискнуть?

Воображение Джерарда мгновенно разыграл ось: он тут же представил несколько подобных способов: поджог дома, нападение на Жаклин ...

Барнаби угрюмо нахмурился.

– Какие бы аргументы ты ни приводил, один факт по-прежнему неизменен: пока портрет не закончен, Жаклин остается в плену. Ты, и только ты, способен ее освободить.

Джерард уставился в ясные голубые глаза Барнаби, тяжело вздохнул и кивнул:

– Ты прав. Значит, Лондон. Мы, Миллисент и Жаклин.

– Когда? – спросил Барнаби, вставая. – Ты сумеешь закончить портрет там?

– Конечно. Главное – фон. Потом пойдет быстрее и легче. Если следующие два дня я буду занят только работой, на третий мы сможем уехать.

– Значит, через два дня? – уточнил Барнаби.

Джерард кивнул. Ему самому не терпелось поскорее увезти Жаклин на безопасную территорию. Друзья направились к дому.

– Думаю, не стоит пугать дам, – заметил Барнаби. – Объясним все Трегоннингу и придумаем предлог для посещения столицы.

– И придумывать не надо, – объявил Джерард. – Я уже сказал Жаклин, что для портрета требуется новое платье.

– Превосходно! – обрадовался Барнаби, взбегая на террасу.


Следующие два дня Жаклин не знала ни минуты покоя.

С самой смерти ее матери в доме не царило подобной суматохи.

Они все отправлялись в Лондон: Жаклин, Миллисент, Джерард и Барнаби. По крайней мере, именно так сказал отец за обедом на второй день после бала. Очевидно, Джерард поговорил с ним о необходимости сшить новое платье для портрета, и отец согласился не только на путешествие, но и на предложение Джерарда закончить портрет в городской студии.

До этого она выезжала только в Бат и никогда не была в столице. Теперь же благодаря Джерарду ей и Миллисент приходилось совершить невозможное, чтобы за такой короткий срок приготовиться к путешествию и пребыванию в городе: Джерард дал им всего полтора дня. Что возьмешь с мужчин! Разве они понимают, сколько времени надо, чтобы сложить платья, выбрать и упаковать шляпы, туфли, перчатки, шали, ридикюли, чулки, драгоценности и все другие аксессуары, необходимые для достойного появления в городе!

Она и Миллисент были едины в своей решимости не посрамить род Трегоннингов. Им наверняка предстоит встретиться с родными Джерарда, известными своей элегантностью и изысканностью. Не хватало еще показаться жалкими провинциалками, деревенскими простушками!

Кроме того, нужно было препоручить кому-то управление домом.

Жаклин почти обрадовалась, когда Джерард заперся в старой детской. После объявления о поездке он оттуда не выходил ни на ужин, ни на завтрак, ни на обед следующего дня.

Конечно, по ночам она приходила к нему. В первую ночь, обнаружив, что его нет в спальне, она потихоньку поднялась наверх, бесшумно прошла мимо комнаты Комптона и открыла дверь детской.

Ночь была теплой и душной. Одетый в одни бриджи, босой, ·он стоял перед мольбертом. Как и раньше, она почувствовала, что мгновенно отвлекла его от работы, и ск