КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 590244 томов
Объем библиотеки - 894 Гб.
Всего авторов - 235051
Пользователей - 108047

Впечатления

Arabella-AmazonKa про Тейлор: Небесная Река (Эпическая фантастика)

первая книга в серии заблокирована. значит скоро и эту 4-ю заблокируют. успеваем скачать

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про серию Сказки народов России. По мультфильмам студии «Пилот»

Серия "На заре времен" задумана как своеобразная антология произведений о далёком прошлом человечества. Это книги о нашей Земле. О том, что было до нас. До нас - умных и цивилизованных. Наших предков на каждом шагу подстерегали опасности, но их мир завораживает. Каждая книга этого комплекта приоткрывает нам щелочку в дверном проеме времени. Давайте заглянем туда… Вернее "в тогда". Каждый том серии представляет собой сборник нескольких

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Бжехва: Академия пана Кляксы. Путешествия пана Кляксы (Сказки для детей)

2 Arabella-AmazonKa
Прозрачные черно-белые файлы, если сделаны с умом, весят много меньше соответствующих непрозрачных jpeg.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про Бжехва: Академия пана Кляксы. Путешествия пана Кляксы (Сказки для детей)

Примечания книгодела
Полностью переработал структуру книги и заменил все иллюстрации, в результате вес книги снизился в 4 раза - вот за это спасибо. а то иногда обложка весит много- больше самого текста. чёрнобелые файлы для прозрачности вводят тож много весят. роулинг вроде этим страдает. в общем очень полезное дело обращать на излишний вес иллюстраций...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Кучер: Твоя на 7 ночей (О любви)

Уважаемые пользователи!
Тех, кто будет заливать книги в "Неотсортированное" или в "Старинную литературу" книги, не имеющие отношение к старинной литературе - будем блокировать!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Ермаков: Аристотель — Прокруст от Познания (Эзотерика, мистицизм, оккультизм)

Уважаемый пользователь Олег Ермаков!
Если Вы будете продолжать заливать свой эзотерический бред в научные жанры - я Вас просто заблокирую!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
starevs про серию Следак

Давно не получал такого удовольствия.Автор ты гений.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Дитя Всех cвятых. Цикламор [Жан-Франсуа Намьяс] (fb2) читать онлайн

- Дитя Всех cвятых. Цикламор (пер. Леонид Н. Ефимов) (а.с. Дитя Всех святых -3) (и.с. Исторический роман) 2 Мб, 608с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Жан-Франсуа Намьяс

Настройки текста:



Жан-Франсуа Намьяс Дитя Всех святых. Цикламор

***

1 ноября 1337 года Эдуард III Английский объявил войну королю Франции Филиппу VI; это стало началом длительного противостояния, впоследствии названного Столетней войной. В тот же день, незадолго до полуночи, в замке Вивре в Бретани родился ребенок, названный Франсуа. Согласно местному поверью, каждому, кто появляется на свет в последний час Дня всех святых, суждено прожить сто лет…

Начало 1423 года. Прошло больше восьмидесяти пяти лет, и предсказание, похоже, сбывается, поскольку Франсуа де Вивре по-прежнему жив и полон сил.

Он отнюдь не бездействовал за время своей долгой жизни. После множества рыцарских подвигов он занялся алхимией, пытаясь постичь высшую мудрость.

Пережив из-за собственного долголетия всех родных, Франсуа все же обретает истинного преемника в лице правнука, одиннадцатилетнего Анна. Анну де Вивре придется столкнуться с другой ветвью потомства Франсуа, идущей от его проклятой любовницы Маго: с Адамом де Сомбреномом и его женой Лилит, поклявшейся погубить род Вивре.

Но Анн будет также сражаться за Францию, переживающую самый драматический период своей истории. Захваченная англичанами и их союзниками бургундцами, страна стоит на краю гибели.

Если его потомок выйдет из этой двойной битвы победителем, значит, Франсуа де Вивре правильно прожил свою жизнь и будет вознагражден, увидев в свой последний день таинственный свет Севера.

Часть первая «ВОЛЧЬЯ ДАМА»

Глава 1 УРОКИ ВИВРЕ

6 января 1423 года, на праздник Богоявления [1], в день, когда Анну де Вивре исполнится одиннадцать лет, мальчик, наконец, узнает все.

Сам прадед обещал ему это. Целый месяц после приезда правнука в замок Вивре Франсуа на все его робкие вопросы давал неизменный ответ:

– Скажу на Богоявление.

И вот оно, утро столь долгожданного дня! Холодный, ясный солнечный свет наполнил часовню замка, и священник начал мессу, восславляющую пришествие царей-волхвов к яслям новорожденного Господа.

Глядя на него, Анн де Вивре ангельски улыбался. Да и во всем облике прелестного ребенка чудилось что-то неземное. Белокурый, кудрявый и голубоглазый, он был просто восхитителен в своем широком белом плаще, расшитом золотыми лилиями. Но в этом ангелочке не наблюдалось ничего слащавого или женственного. И никакой наивности не было в его остром и живом взгляде, выдававшем ум и удивительную любознательность. Да и хрупким его не назовешь: крепыш, даже здоровяк – в свои одиннадцать лет Анн де Вивре выглядел тринадцатилетним…

Ребенок смотрел на священника, говорившего на латыни – о волхвах, о звезде, – и эти слова, эта церковь зачаровывали его. Прежде Анн жил в гораздо более пышной обстановке Орлеанского двора, однако впервые он испытывал настоящий восторг, поскольку чувствовал: все здесь имеет к нему самое непосредственное отношение.

Анн де Вивре сознавал, что в свои одиннадцать лет почти ничего о себе не знает. Он не мог помнить матери, умершей через несколько дней после его рождения. Едва ли больше знаком был ему отец, убитый в битве при Азенкуре: ребенку исполнилось тогда всего три года. В Блуа, у герцогов Орлеанских, воспитанием мальчика занимался Изидор Ланфан, оруженосец его отца, но преданный слуга не хотел говорить с Анном о его семье, оставляя эту заботу его прадеду, Франсуа де Вивре: дескать, когда настанет время отправиться к нему, тот сам все расскажет. И вот, в последний день прошлого ноября, Изидор повез мальчика сюда…

Анн отвел взор от алтаря. Кроме священника и его самого в часовне находились только двое. И первым из них был сам носитель титула с незапамятных времен, существо совершенно фантастическое: его прадед Франсуа де Вивре.

Тому минуло восемьдесят пять лет – возраст, который в представлении ребенка связывался лишь с волшебниками и императорами из прочитанных сказок. Да и сам Франсуа величавостью и внутренней мощью, несомненно, походил на них.

Белоснежные волосы, до сих пор густые и кудрявые, красивой волной ниспадали на шею. У старца было очень мало морщин, его черты сохранили совершенную правильность, а глаза – яркую синеву. Даже не слишком наблюдательный человек заметил бы, что они с Анном поразительно похожи.

Одетый в скромное серое платье Франсуа де Вивре был высок ростом, безупречно прям и выглядел внушительным, словно статуя. Но он не подавлял, не нагонял страха. В складке его губ, в блеске глаз таилось что-то лукавое – признак высшей мудрости. Чувствовалось, что этот человек достиг великого знания, но сохранил чувство меры и человечность. Знакомство с истиной отнюдь не отдалило его от прочих людей, но, напротив, сделало снисходительным к их ошибкам и готовым прийти на помощь чужому невежеству.

Второго из присутствующих на богослужении Анн, наоборот, знал очень хорошо, поскольку провел с ним практически всю жизнь. Это был Изидор Ланфан.

Видясь с ним каждодневно, мальчик почти перестал обращать на него внимание. Однако тридцатичетырехлетний Изидор ни в коей мере не являлся заурядным человеком. Хорошо сложенный, с сильными руками и ногами, с мужественным загорелым лицом и открытым взором, он внушал доверие с первого же взгляда.

Оставаясь грозным бойцом, Изидор Ланфан отнюдь не пренебрегал изяществом и хорошими манерами. За длительное время, проведенное при Орлеанском дворе, он вполне усвоил его дух и отлично умел держать себя. Несмотря на простонародное происхождение, Изидор был представителен, словно паж старинного рода. С удивительной непринужденностью он носил красно-черное одеяние – цвета Вивре.

Анн снова посмотрел в сторону алтаря. Тот, кто пел мессу, скоро станет его наставником. Постижение книжной премудрости, равно как уроки владения оружием и верховой езды, начнутся только завтра. Пока Франсуа де Вивре дал своему правнуку отсрочку.

Анн, которого книги влекли не меньше, чем кони и оружие, исподтишка приглядывался к священнодействующему монаху. Будет ли тот столь же хорошим учителем, как ученые клирики Блуаского замка? Удовлетворит ли его ненасытную жажду знаний? Сделает ли его искусным в латыни и французском языке, о чем мальчик так мечтал?

Когда Франсуа де Вивре призвал молодого монаха для обучения своего наследника, он тоже задавался этими вопросами – и ответил на них утвердительно.

Того звали брат Тифаний, и было ему двадцать пять лет. Его, сироту из деревни Вивре, в самом юном возрасте приняли к себе монахи аббатства Мон-Сен-Мишель. Мальчик тотчас же проявил замечательные способности к учебе. А поскольку подобрали его на Богоявление, то и назвали так, как обычно именуют всех рожденных в этот день, Тифанием, и с тех пор другого имени у него не было.

Последнее обстоятельство определило выбор Франсуа. Человек, оказавшийся под покровительством того же самого святого праздника, что и Анн, обязательно должен иметь с ним какое-то сходство. Франсуа де Вивре верил в силу дня рождения и имел для этого веские основания, ведь обстоятельства его собственного прихода в этот мир были, по меньшей мере, исключительными…

У брата Тифания были красивые волосы глубокого черного цвета. Ладно скроенный, с приятным, проникновенным голосом, воспитанник аббатства Мон-Сен-Мишель казался в своем роде точным повторением Изидора Ланфана, только в образе ученого монаха. Некоторым образом это было совершенно естественно: ведь оба они приставлены к одному ученику – чтобы совершенствовать и тело его, и дух.

Месса продолжалась. Брат Тифаний говорил о путеводной звезде волхвов:

– Vidimus stellam ejus in Oriente et venimus cum mune– ribus adorare Dominum… [2]

Анн де Вивре больше не слушал. С жадным любопытством он разглядывал витражи часовни, которые наверняка имели отношение к его роду. Однако все они изображали святого короля Людовика. Выходит, предки Вивре были лично знакомы с самой выдающейся личностью во всей истории христианства? Мальчик не осмеливался поверить, настолько это было чудесно!

Замковая часовня действительно была посвящена Людовику Святому и украшена семью витражами. Те, что слева, повествовали о жизни короля в мирное время: как он слушал поучения своей матери, Бланки Кастильской, как творил правосудие под Венсеннским дубом, как отдавал кошелек студенту, вознаграждая того за ночные занятия. Те, что справа, воспевали воинские подвиги короля: вот он садится на корабли, отправляясь в крестовый поход, вот одерживает победу при Дамьетте, вот погибает от чумы в Тунисе.

Но последний витраж, расположенный за алтарем, затмевал все прочие. На нем святой король посвящал в рыцари некоего крестоносца, рыжеволосого и рыжебородого исполина. Королевские слова «Отлично, мой лев!» были начертаны исходящими из уст Людовика. Набранный из стекол пурпурных тонов, витраж производил потрясающее впечатление. В лучах бьющего сквозь него утреннего январского солнца казалось, что он струится кровью.

Анн забылся надолго. В отличие от остальных сюжетов (кроме разве что сценки со студентом) этот эпизод из жития Людовика Святого был ему незнаком. Мальчик предположил, что бородатый крестоносец – один из Вивре, быть может, даже родоначальник…

– Цари аравийские и савские принесут свои сокровища…

Последние слова гимна застали Анна врасплох. Он и не заметил, как служба закончилась. Брат Тифаний уже собрался уходить.

Но дальнейшее удивило мальчика еще больше. Франсуа де Вивре не последовал за священником. Перекрестившись, он направился к своему правнуку. Изидор Ланфан ступал следом.

– А теперь ты узнаешь историю нашего герба.

В тоне прадеда проскальзывало нечто лукавое, словно он собирался рассказать какую-то забавную историю.

– Тебе ведь известно, каков он, не так ли?

– Да, монсеньор.

Собственно, это было практически все, что Анн знал о своей семье. Изидор Ланфан согласился сообщить ему только о гербе.

Герб де Вивре был раскроен на «пасти и песок», то есть был красно-черным, разделенным по диагонали: красное в верхней правой, черное – в левой нижней части щита.

– Взгляни на витраж за алтарем.

Франсуа де Вивре чуть повысил голос. Прежде он почти шептал, и Анна, который ловил каждое слово прадеда, это поразило еще больше.

– Запоминай все, что я скажу. Я слышал предание из уст моего собственного отца и помню его почти слово в слово. Когда он рассказал мне его, я тоже был еще ребенком. Это случилось перед тем, как он уехал на войну, с которой ему не суждено было вернуться…

Анн буквально впился глазами в огромный, сияющий кровавым светом четырехугольник за алтарем с фигурами святого короля и крестоносца. Мальчик так напрягал зрение, что вскоре ему начало чудиться, будто он и сам перенесся в те отдаленные края, в те времена, когда на земле появился его род.

– Герб де Вивре восходит к тысяча двести сорок девятому году, к крестовому походу, предпринятому святым королем Людовиком. Эд, от которого до нас дошло только имя, был простым оруженосцем у некоего рыцаря, чье прозвание также осталось неизвестным. Этот Эд, говорят, был настоящий колосс, рыжеволосый и рыжебородый. Он был великим воином. Когда его господин погиб, он покрыл себя славой во всех битвах похода…

Франсуа де Вивре взглянул на своих молчаливых слушателей – притихшего от восхищения Анна и сдержанного Изидора Ланфана. Потом продолжил рассказ тихим уверенным голосом:

– Однажды летним днем тысяча двести сорок девятого года Людовик Святой, чтобы дать своим рыцарям передышку, устроил для них охоту на львов в дельте Нила. Хотя Эд был всего лишь простым оруженосцем, ему по причине его доблести тоже позволили участвовать в той охоте. И к вечеру он сразил хищников больше, чем кто-либо другой: от его меча пало не меньше семи львов, чьи отрубленные головы он разложил перед собою на песке. Людовик Святой, окруженный военачальниками, подошел, чтобы поздравить его. «Оруженосец, за этот подвиг я сделаю тебя рыцарем. Полагаю, ты возьмешь своей эмблемой льва?» Ко всеобщему удивлению, Эд отрицательно покачал головой: «Нет, государь, мне будет довольно красно-черного щита, раскроенного на „пасти и песок“». И при виде удивления короля добавил просто, указывая на львиные головы, громоздившиеся на земле пустыни: «Вот пасти, а вот песок!» Людовик Святой громко расхохотался, дал ему оплеуху в знак посвящения и воскликнул: «Отлично, мой лев! Вот ты и рыцарь!» Эд вернулся из крестового похода невредимым. Получив во владение сеньорию Вивре, он решил, что слова Людовика Святого «Мой лев» станут боевым кличем и девизом его рода…

Франсуа умолк. Потом хитровато улыбнулся:

– Так-то вот, Анн. Наш родовой герб – твой герб – на самом деле всего лишь игра слов. Мог ли ты когда-нибудь вообразить такое?

Анн не в состоянии был произнести в ответ ни единого слова. Перед ним только что открылась самая прекрасная, самая славная, самая неожиданная из книг, и написанное в ней было его собственной историей!

Внезапно прадед отвернулся от мальчика и обратился к Изидору Ланфану:

– Вели стражникам войти!

Его голос утратил легкую насмешливость и стал серьезным, даже торжественным. Стражники, должно быть ожидавшие прямо за дверью, явились тотчас. Увидев, что они держат факелы, Анн слегка вздрогнул. Что еще ему предстоит?

Ответ не заставил себя ждать. Один из солдат опустился перед алтарем на колени. Но вовсе не для молитвы. Ребенок с удивлением заметил, что в одну из плит пола вмуровано большое железное кольцо. В следующее мгновение плиту подняли, и под ней обнаружилась крутая лестница, ведущая прямо вниз. Подняв факел, стражник без единого слова начал спускаться, а за ним – и Франсуа. Анн, которого Изидор Ланфан пропустил вперед, последовал за прадедом. Остальные стражники замыкали шествие.

Они очутились в просторном круглом зале. В стену на равном расстоянии друг от друга были вделаны железные держатели. Стражники вставили туда свои факелы, поднялись по лестнице обратно, наверх, и исчезли.

И Анн понял, что находится в усыпальнице Вивре. Подземелье было озарено факелами, и в их колеблющемся свете мальчик видел двенадцать прорубленных в стене ниш, и над каждой – щит, раскроенный на «пасти и песок». Одиннадцать были пусты, а последнюю, перед которой остановился Франсуа, закрывала мраморная плита.

Послышался голос прадеда, чуть приглушенный, раскатывающийся негромким эхом – отчего только усиливалась мрачноватая торжественность его речи.

– Это я велел построить склеп. Когда-нибудь я и сам лягу здесь, да и ты тоже… Наверху я поведал тебе об основателе нашего рода. Теперь расскажу о других Вивре, более близких к нам по времени. О тех, кого я знал.

Франсуа указал на нишу напротив. В его голосе зазвучало волнение.

– Здесь я похоронил мою жену Ариетту. Она была англичанкой. Я познакомился с нею в Лондоне. Тогда, после нашего поражения при Пуатье, я был пленником англичан… Больше сорока лет прошло с тех пор, как она покинула меня, но по-прежнему лежит здесь одна. Причина этому – война. Все Вивре, кроме наших матерей, твоей и моей, погибали в сражениях…

Франсуа остановился на мгновение, чтобы перевести дух. Ему было трудно дышать здесь, в этом спертом воздухе. В висках Анна стучало, во рту пересохло, сердце готово было выскочить из груди. Но мальчик слушал напряженно, жадно…

И снова раздался голос прадеда:

– Мой отец, твой прапрадед, пал в первой же битве, которую мы проиграли, – при Креси. Там он и погребен вместе с теми, кто познал тот же славный конец. Твоя бабка, супруга моего сына Луи, родилась в Англии. Она приняла мученическую кончину, пытаясь воспрепятствовать перевороту, свергнувшему Ричарда II: этот английский король благоволил к французам. Что касается моего сына Луи, то его смерть была поистине ужасна: бургундцы казнили его в Париже и надругались над телом…

Франсуа де Вивре закрыл глаза, словно отгоняя трагическое воспоминание. Потом окрепшим голосом продолжил:

– Твой отец Шарль, как ты знаешь, пал при Азенкуре и там же погребен. Он был почти слепым, но это не помешало ему пойти в бой, навстречу верной гибели, ради защиты своего короля, своей страны и чести собственного имени.

Франсуа повернулся к правнуку. Положил руку ему на плечо. Изидор Ланфан, стоявший в темном углу, был, по обыкновению, так неподвижен и молчалив, что ребенок и старец совершенно забыли о его существовании.

– После моего отца, после меня самого, моего сына Луи и твоего отца Шарля скоро и тебе предстоит вступить в битву. Хочешь меня о чем-нибудь спросить?

Анн отрицательно покачал головой. Однако одна странная деталь все же поразила его. И у прадеда, и у деда жены были англичанками. А ведь его собственная мать – хотя бы это он знал о ней! – носила имя Энн и тоже была англичанкой. Из поколения в поколение Вивре женились на англичанках. Как же так? Мальчик поколебался мгновение, не решаясь задать вопрос. Однако, чуть поразмыслив, он решил, что по сравнению с только что услышанным это – сущий пустяк, и предпочел промолчать.

Франсуа де Вивре перекрестился перед гробом жены и стал подниматься по лестнице. Анн и Изидор последовали за ним. Вскоре они уже вышли из часовни.

Вновь оказавшись на ярком солнце, Анн испытал настоящее облегчение. После мрачной атмосферы склепа и таинственного шепота перед витражом с его кровавым светом самый обычный легкий январский морозец показался мальчику живительным. Со всех сторон понеслись приветственные крики, и Анн, закрывший глаза, чтобы полнее насладиться свежим воздухом, только теперь заметил, что приглашенные на праздник жители деревни уже здесь и теснятся перед церковью веселой гурьбой.

От толпы отделился стражник. Он держал под уздцы белую лошадь. Таких Анн никогда прежде не видел – без единого пятнышка! Казалось, белоснежное животное сияет. Норовистая лошадка нетерпеливо пританцовывала на ходу, встряхивая прекрасной длинной гривой. Стражник подвел ее прямо к ребенку и остановился перед ним. Тот широко распахнул глаза, не осмеливаясь поверить: неужели это ему?

И это оказалось чистой правдой! Франсуа де Вивре подошел поближе.

– Вот самая красивая кобыла, какую я смог отыскать. Немного горяча, но Изидор сказал, что ты неплохой наездник.

Анн недоверчиво приблизился к великолепному животному. В этой кобылке и впрямь чувствовалось нечто диковатое. Она вздрагивала; из ноздрей на холодный воздух вырывались облачка пара.

– Она… моя?

– Твоя и ничья больше. На ней ты и поскачешь в бой – крушить врагов.

– Я одолею их, монсеньор!

– Уверен, но это не так легко. Ты должен знать, что они опасны и сильны, особенно один, который поклялся погубить тебя.

– Кто он?

– Узнаешь позже.

Анн де Вивре вытянул руку и погладил кобылу по шее. Он был восхищен, опьянен! Да, его прадед и впрямь сказочный волшебник. Вслед за такими потрясающими откровениями сделал ему еще и самый чудесный из подарков. Анн – наследник рода героев! Он отправится навстречу захватывающим приключениям. Он – белый рыцарь, защитник добра, противник черного рыцаря, сил зла, и обязательно станет победителем!

Анну безумно захотелось немедленно помчаться вскачь, до потери дыхания. Он коснулся седла:

– Дозволите, монсеньор?

– Да, но сначала ты должен дать ей имя. Выбирай хорошенько.

Анн задумался. Надлежит придумать дивному созданию поистине достойное имя. Такое, чтобы всегда напоминало ему этот незабываемый день… И вдруг он вспомнил слова молитвы, которую слышал сегодня в церкви, витая в мечтах: Vidi– mus stellam in Oriente.

– Стелла! Я буду звать ее Стеллой.

Франсуа удивленно вскинул брови, потом улыбнулся. Он вспомнил, что свою первую лошадь назвал Звездочкой. И Анн, почти не раздумывая, сказал: «Стелла». Мальчишка такой же хороший наездник, каким и сам он, Франсуа, был в том же возрасте, но Анн к тому же знает латынь. А это уже большая разница!

Анн вдруг обеспокоился:

– Вы смеетесь, монсеньор? Вам не нравится имя?

– Наоборот, очень красивое. Садись же!

Одним невероятно ловким прыжком ребенок вскочил в седло.

– Я поскачу до самого Мон-Сен-Мишеля!

Франсуа покачал головой, не переставая улыбаться.

– Нет. Нас ждет пир. Праздник пока не окончен, да и я еще не все тебе сказал.

Анн радостно вскрикнул и, сделав на Стелле круг галопом, соскочил на землю, чтобы последовать за прадедом.

В трапезном зале замка был установлен большой стол. За ним сидели около полусотни приглашенных, а прочих поселян потчевали на кухне. Анн поместился между Франсуа и Изидором, сидящим слева от его прадеда. Брат Тифаний занял место справа.

Слуги поднесли вина. Франсуа встал с кубком в руке. Анн, очень взволнованный, поскольку еще никогда не пил вина, сделал то же самое. Жидкость в его кубке была восхитительного, густого желтого цвета с янтарными отблесками. Все приглашенные тоже поднялись, и воцарилась торжественная тишина.

– Анн, мне восемьдесят пять лет, и все эти восемьдесят пять лет длится жестокая война. Я родился как раз в тот самый день, когда она началась. Нам, мужчинам рода Вивре, несмотря на всю нашу храбрость, достались в ней одни лишь поражения, унижения и смерть. Стань же первым Виврепобедителем! Отплати врагам за всех нас! Мой лев!

Полсотни глоток подхватили хором: «Мой лев!» – девиз и боевой клич рода Вивре, и Анн выпил вместе с остальными. Ему показалось, что он влил в себя жидкий огонь, и он чуть не задохнулся. Но, заметив, что все смотрят на него, из гордости сумел проглотить напиток, не поперхнувшись и даже не закашлявшись. Голова закружилась; мальчик не сел, а почти упал на свое сиденье.

Франсуа де Вивре жестом показал, что можно начинать пиршество. Слуги принесли первые блюда, завязались разговоры, и вскоре зал наполнился гулом. Франсуа склонился к своему правнуку. Теперь уже никто не мог их слышать, кроме Изидора Ланфана и брата Тифания.

– У тебя пятнадцать лет, чтобы победить, Анн. Я хочу видеть твою победу.

– Я не совсем вас понимаю, монсеньор.

– Ты и не можешь понять. Речь идет о тайне моей жизни. Сейчас я тебе открою ее.

– Монсеньор!

– Слушай меня. В наших краях есть одно поверье. Тот, кто родится в последний час ночи Всех святых, живет сто лет, а тот, кто родится в первый час Дня поминовения усопших, – лишь один день. Я появился на свет в ночь Всех святых тысяча триста тридцать седьмого года, ровно за «Отче наш» до полуночи. Если предсказание верно – а сам я считаю его верным, – то я умру в ночь Всех святых тысяча четыреста тридцать седьмого года. Стань победителем прежде этого срока!

Анн даже не знал, что сказать, что подумать, настолько все перемешалось в его голове. Он вдруг вспомнил, что еще несколько минут назад скакал на Стелле. Каким же далеким теперь это казалось! Сквозь нынешний безумный день он тоже несся галопом, и, похоже, скачка еще не окончилась…

Франсуа де Вивре опять взял слово.

– А теперь я хочу рассказать тебе о моих драгоценностях.

Действительно, едва только попав в замок, Анн был поражен, увидев драгоценности своего прадеда, которые так не вязались с его строгим одеянием: у того было по перстню на каждой руке, да еще небывалой красоты брошь на груди – роза из золота, серебра и эмали, украшенная алмазами и рубинами.

Франсуа снял перстень с правой руки: золотой, в виде рычащей львиной головы с рубиновыми глазами.

– Его повелел сделать наш предок Эд. Лев – в напоминание о словах святого короля Людовика. Все носители титула передавали его по наследству. Так что ты получишь его после моей смерти. Тебе следует знать, что этот перстень принес мне с поля боя мой дядя. Ради этого ему пришлось отрезать палец моему погибшему отцу. Когда будешь носить львиный перстень, никогда не забывай о том, что эти несколько унций металла заключают в себе боль и мужество…

Франсуа де Вивре вернул на место перстень со львом и снял другой, с левой руки. Этот был из серебра и представлял собой голову оскалившегося волка; два агата, изображавшие глаза, искрились черным блеском.

– Есть боль и в этом перстне. Он мне достался от матери и ее рода, Куссонов. Их эмблемой были волки. Род угас после смерти моего дяди, и теперь я ношу их титул. Как и перстень со львом, перстень с волком перейдет к тебе после моей смерти.

В первый раз за все это долгое время Анн решился задать вопрос:

– А Куссон – это где?

– В Бретани, неподалеку отсюда. Мы туда съездим как-нибудь… Скажи мне, кого ты предпочитаешь, львов или волков?

Анн не колебался ни мгновения.

– Львов!

Прадед задумчиво покачал головой.

– Тебе придется полюбить и тех и других, а горячность, с которой ты дал ответ, только доказывает, насколько это трудно. Мне и самому-то удалось соединить их лишь на пороге старости, и я был первым, кто это сделал. Не следует разделять перстень со львом и перстень с волком, поскольку они уравновешивают и дополняют друг друга. Если носить только один из них, это неминуемо приведет к гибели. Понимаешь?

– Постараюсь, монсеньор.

Анн взял свой кубок и снова отхлебнул, но в этот раз без всякого неудовольствия. Облизал губы. Приходилось признать, что теперь вино ему понравилось. И не только вкусом; оно привело мальчика в состояние приятной эйфории. Ему даже казалось, что оно подхлестнуло его способность рассуждать: никогда Анн не чувствовал свой ум столь острым. Да и отваги у него тоже прибавилось. Поскольку Франсуа принялся за еду и ничего больше не добавил, Анн позволил себе задать вопрос, на который иначе никогда бы не осмелился:

– Вы забыли еще одну драгоценность, монсеньор. А как же ваша брошь?

Прадед быстро глянул на правнука, удивленный его дерзостью, но все же ответил со снисходительной улыбкой:

– Эта драгоценность принадлежит только мне. Вряд ли я оставлю ее тебе в наследство.

Он ненадолго задумался, словно мысль о дальнейшей судьбе розы пришла ему в голову впервые, потом заключил:

– Отдам ее какому-нибудь пахарю.

На сей раз Анн удержался от каких-либо вопросов, хотя это неожиданное заявление и сбило его с толку. Впрочем, он заметил, что брат Тифаний и Изидор Ланфан удивлены не меньше его, однако хранят почтительное молчание…

Анн не слишком хорошо понял, как очутился вечером в своей постели. Хмель и испытанное за день волнение начисто лишили его всякого чувства реальности. Только оказавшись в тишине и темноте, он попытался навести порядок в мыслях и осознать, что же с ним произошло.

Ему не хватало слов, чтобы выразить свое счастье. Слова Рождественской мессы исполнились, но касательно его самого! Это он – божественное дитя, которому цари во всем своем величии явились принести дары. Это ему, словно Искупителю, обещаны блестящее будущее, победа и слава!

Анн де Вивре еще долго размышлял и вынужден был признаться себе, что одна вещь его все-таки смущает. Волки, которых он должен полюбить. Для ребенка своих лет Анн вовсе не был боязлив и никогда не боялся волков, но одно дело – не бояться, и совсем другое – любить!.. Тем более что они как-то не вязались со всем остальным. Кроме этих волков, все прочее великолепно согласовывалось между собой: Людовик Святой, крестоносец Эд, львиные головы на песке пустыни, героический перстень со львом, белая лошадь для благого рыцаря… При чем же тут волки?

Анн долго ломал голову, но усталость и вино, в конце концов, одолели. Мальчик смирился и оставил размышления, решив подумать напоследок перед сном только о самом прекрасном из того, что случилось с ним в этот день: о Стелле. Он был уверен, что у его таинственного противника конь черный. На этом умозаключении он и заснул.


***

Утром Анн еще спал, и замок пробудился без него.

Родовое гнездо Вивре было полностью перестроено самим Франсуа. Довольно скромное по размерам, оно было сооружено с большим вкусом и изобретательностью.

Посредине замка возвышался донжон, большая квадратная башня. Ее нижний этаж состоял всего из одного пустого помещения. На голой стене висел щит с гербом Вивре, тот самый, который Франсуа носил на груди во время прохождения рыцарского поприща. Почти вся поверхность щита была иссечена – трагическое свидетельство бедствий эпохи. Эти удары нанес когда-то несчастный, ныне уже покойный король Карл VI в приступе безумия, случившегося с ним в Манском лесу. Под щитом прямо в камне были вырезаны два слова: «Мой лев».

На втором этаже донжона тоже имелось всего одно-единственное помещение, служившее караульней. Тут и поселился Изидор Ланфан.

Третий этаж был разделен на две комнаты, по одной с каждой стороны лестницы. Анн занимал ту, что выходила окнами на восток: такое местоположение считалось благоприятным для детей, поскольку солнце заглядывало туда по утрам. Зато в другой, довольно темной, обитателей не имелось. Из всей обстановки в ней осталась только наглухо закрытая бретонская кровать.

Четвертый, последний этаж тоже был поделен надвое: на комнату Франсуа и библиотеку, служившую также музыкальным залом. Сверху, с дозорной площадки, открывался широкий вид на окрестные равнины и море на севере.

По бокам донжона располагались часовня и парадный зал; этот последний был выстроен на подземных кухнях. Но самым удивительным, составлявшим славу замка Вивре в тех краях, являлся лабиринт.

Обводные стены с пристроенными к ним казармами и жилищем для челяди были изрядно удалены от центральной части замка и очерчивали просторный четырехугольник. Именно в этом пространстве и был возведен каменный лабиринт. Стены его сплетали замысловатый узор, а гребни их были утыканы железными остриями. Все вместе представляло собой надежнейшее оборонительное сооружение, ибо стоило осаждающим преодолеть внешнюю стену, как они попадали в смертельную западню.

В таком вот окружении и началась для Анна новая жизнь. Если наутро после Богоявления Франсуа позволил правнуку – в порядке исключения – поваляться в постели, то в другие дни никаких поблажек уже не было.

Как и в Блуа, Изидор Ланфан терпеливо, энергично и весьма успешно занимался физической подготовкой своего подопечного. Отныне это были уже не просто уроки верховой езды и телесные упражнения: в одиннадцать лет Анну пора было научиться обращению с оружием. И Франсуа де Вивре захотел, чтобы мальчика школили точно так же, как некогда его самого.

К собственно военной подготовке приступали после физических упражнений. Начиналась она с конного боя. Это занятие больше всего нравилось Анну, но именно тут его поджидали самые большие трудности…

Причиной их оказалась Стелла. С самого начала это великолепное животное обнаружило непокорный, строптивый нрав. Чередуя мягкость и твердость, Анну удалось укротить свою любимицу, но Изидор, несмотря ни на что, оставался недоволен ее поведением. Стремительная, горячая Стелла была превосходна как скаковая лошадь, однако ее своеволие и непредсказуемость могли оказаться очень опасны в бою.

Как-то раз Изидор заикнулся о том, что неплохо было бы подыскать ей замену. Но Анн так безгранично любил это волшебное животное, сказочный дар волхвов, что нередко даже видел свою Стеллу в чарующих снах. При одном только намеке на разлуку с нею мальчик зарыдал столь безутешно, что Изидор Ланфан предпочел отложить дело на потом.

В фехтовании Анн тоже встретил неожиданные трудности. Его товарищами по тренировкам были молодые крестьянские пареньки. Изидор набрал их в деревне Вивре, чтобы потом сделать из них стражников замка. Они обучались своему ремеслу вместе с Анном. Дети фехтовали деревянными мечами тех же размеров, что и настоящие.

Однако, к великому огорчению Изидора и самого Франсуа, часто присутствовавшего при схватках, Анн никак не мог достичь требуемого совершенства. Он, конечно, был неплох, считался даже одним из лучших, но отнюдь не самым лучшим.

А потом вдруг произошло чудо!.. Как-то раз Анн бился с одним из крестьянских мальчишек, и именно с самым одаренным, который регулярно одерживал над ним верх. Анн сделал мощный выпад, но его юный противник ловко увернулся, и Анн, увлекаемый вперед собственным порывом, наткнулся на стену. Он больно ушиб себе руку и выронил меч. Победитель не спеша приблизился, чтобы нанести мальчику решающий удар. Анн, взбешенный, задетый за живое, подобрал меч левой рукой и, не желая проигрывать еще раз, продолжил бой.

Все изменилось в мгновение ока. Несколько точных и быстрых ударов – и Анн одержал победу. Случай открыл ему, что он хоть и не совсем левша, поскольку для письма пользовался все-таки правой рукой, но с оружием лучше управляется левой.

Тогда у Изидора Ланфана родилась гениальная мысль, превратившая это преимущество в решительное превосходство. Как бы там ни обстояли дела с левой рукой мальчика, правой Анн владел тоже очень неплохо, поэтому Изидор начал приучать своего воспитанника сражаться двумя мечами сразу. И результат оказался просто ошеломительным. Анн научился фехтовать так, что это напоминало ловкий трюк, виртуозность ярмарочных фокусников: противники неизменно получали удар, даже не заметив, откуда он был нанесен.

Несомненно, Анн был одарен не меньше, чем сам Франсуа, а ведь старик некогда слыл исключительным бойцом…

Однако у Анна оказалась одна скрытая слабость. Изидор Ланфан обнаружил ее, когда заставил его взбираться по высокой лестнице, приставленной к донжону. Анн поднялся на несколько ступенек, а потом, впервые в жизни, задрожал от испуга. И, несмотря на все свои усилия, не смог больше сделать ни шагу наверх: мальчик обливался потом и чувствовал себя полностью парализованным.

Напрасно Изидор понукал его и бушевал – мальчик не сдвинулся с места. Он страдал от страха высоты, сопряженного с сильнейшим головокружением.

Впоследствии оруженосец пытался как-то излечить молодого сеньора от этого недостатка, но ничто не помогало. Тогда Франсуа отговорил Изидора от бесплодных попыток: у него самого тоже случались приступы головокружения от высоты. Никто ничего не мог тут поделать; Франсуа и по сию пору от них не избавился…

После военных упражнений Анну нередко разрешали вволю поскакать на Стелле. Излюбленной целью этих верховых прогулок был Мон-Сен-Мишель. Мальчик узнал, что аббатство, хоть и совсем близкое, располагается уже на территории Нормандии, в то время полностью захваченной англичанами. Однако Мон-Сен-Мишель оставался единственным местом в провинции, которое еще принадлежало французам.

После чудесной скачки по пляжу во время отлива Анн неизменно отправлялся приветствовать храбрых защитников крепости. Мальчик знал, что, кроме самой богатой в краю библиотеки, монастырь славен и своими ученейшими мужами. На самом деле Мон-Сен-Мишель как раз потому так и завораживал Анна, что был одновременно и грозной военной твердыней, и обителью знаний. Юный Вивре и сам отличался тем, что был на равной ноге и с оружием, и с книгами…

За книги Анн брался после полудня. Уроки происходили в зале чтения и музыки, на четвертом этаже донжона. С первого же дня ребенок проникся симпатией к брату Тифанию. Все его прежние учителя были клирики Орлеанского дома, люди просвещенные, но слишком уж серьезные, озабоченные проблемами двора, взвалившего на себя ответственность за королевство. Новый наставник Анна был молод и не имел подобных забот. Брат Тифаний был человек жизнерадостный, не дурак выпить и поесть – это Анн заметил еще во время рождественского пира.

Во время первого занятия молодой монах обратился к своему ученику вполне дружески:

– По каким книгам вас учили латыни?

– По Ветхому и Новому Завету и по житиям святых.

– Стало быть, священных текстов с нас довольно. Перейдем к мирским авторам. Вы знакомы с римской историей?

– Нет, святой отец.

Брат Тифаний раскрыл толстый том, который принес с собой.

– Мы найдем ее у Тита Ливия. Начнем, пожалуй, с основания города. Читайте, пожалуйста. Думаю, это вам понравится…


***

Брат Тифаний отвечал за образование Анна; сам Франсуа взял на себя заботу просветить мальчика насчет деяний его предков; ввести же молодого сира де Вивре в курс политических событий было поручено Изидору Ланфану. И эти уроки вовсе не считались второстепенными, поскольку именно они придавали определенный смысл всей жизни будущего рыцаря.

Как сказал на пиру Франсуа, Франция находилась в состоянии войны с Англией уже восемьдесят пять лет. Эта распря обернулась для их родины бесконечной чередой невзгод и несчастий, но еще никогда, пожалуй, ситуация не была такой драматичной, как сейчас.

Восемь лет назад, в 1415 году, Генрих V Английский высадился во Франции. Страну, возглавляемую Карлом VI, безумным королем, раздирала свирепая гражданская война. Приверженцы герцогов Орлеанского и Бургундского, называвшиеся «арманьяками» и «бургундцами», безжалостно истребляли друг друга. В таких условиях англичане без особого труда одержали ошеломляющую победу при Азенкуре.

Заключив союз с бургундцами, они захватили весь север Франции, в том числе Нормандию и Париж. В прошлом, 1422 году, Карл VI умер. Перед этим англо-бургундцы вынудили безумного монарха лишить наследства собственного сына и объявить своим преемником короля Англии.

Так обстояли сейчас дела. Во Франции имелось два короля, каждый из которых был признан одним из двух враждующих лагерей: Генрих VI Английский, малый ребенок, за которого правил его дядя, герцог Бедфорд, и Карл VII, сын Карла VI. Поскольку этот последний не мог быть коронован, ибо Реймс находился в той части страны, что принадлежала англичанам, то его называли пока не королем, а «дофином».

За дофином оставались все земли к югу от Луары и несколько изолированных очагов на севере, среди которых были Мон-Сен-Мишель в Нормандии и Вокулер в Лотарингии. На протяжении многих месяцев он тщетно пытался отвоевать свое королевство. Несколько сражений с неопределенным исходом ни к чему не привели и лишь еще больше обескровили страну.

Нищета во Франции царила ужасающая: деревни в руинах, сожженные поля, вырубленные деревья да рыскающие повсюду стаи мародеров и волков.

С начала года напор англичан на Луарские земли стал сильнее. Они хотели захватить Орлеан, этот заслон на пути к югу страны и город-эмблему защитников Франции. Обстановка складывалась чрезвычайно тревожная. Английских солдат хорошо снаряжали, им регулярно платили, тогда как войска дофина представляли собой плохо организованные и оголодавшие толпы.

Несчастный дофин Карл! Про него говорили, будто он настолько беден, что не может даже купить себе башмаки, а кормится тем, что удается раздобыть его поварам! Пока воодушевление и героизм нескольких его сторонников еще позволяли ему сопротивляться, но долго ли он продержится?

Анн слушал эти речи, не задавая вопросов. Зачем о чем-то спрашивать? Его судьба – война, это он и так прекрасно понял. Сейчас в Бретани мир, но это ничего не меняет. Война уже здесь; ее легко разглядеть в ясную погоду и довольно лишь пришпорить Стеллу, чтобы оказаться с нею рядом. Она воплощена в доблестном Мон-Сен-Мишеле, оставшемся верным дофину, несмотря ни на что. Родись Анн в другое время или в другой стране, он мог бы мечтать о рыцарских турнирах и битвах ради славы – в крестовом походе, например. Но присутствие англичан на родной земле не оставляло ему выбора…


***

Месяц проходил за месяцем, Анн продолжал делать успехи во всех областях. Фехтование двумя мечами давно превратило его в непобедимого противника для всех одногодков, так что Изидор начал выставлять его против стражников замка, что не помешало мальчику и взрослых соперников побивать с той же регулярностью…

В латыни теперь для него больше не оставалось тайн, и он усвоил привычку беседовать со своим наставником исключительно на этом языке. Анн изъяснялся на латыни с такой легкостью, что уже брату Тифанию приходилось делать усилия, чтобы поспевать за юным учеником.

В начале сентября 1424 года по Франции прокатился ужасный слух, достигший и Вивре: дофин проиграл решительную битву и скоро будет побежден окончательно! Анн, наведавшись к Мон-Сен-Мишелю, заметил там признаки самого крайнего уныния.

Вскоре он узнал о произошедшем из уст Изидора Ланфана. Дофин действительно претерпел страшный разгром при Вернее, в Нормандии. Англичане почти истребили французскую армию, и немало ее военачальников погибло, в том числе – коннетабль д'Омаль и комендант Мон-Сен-Мишеля Луи д'Эстувиль. Англичане и их союзники бургундцы уже считали себя победителями. Скоро Генрих VI будет безраздельно владеть всей страной. Это конец Франции, ни больше, ни меньше!

Отныне в Вивре установилась напряженная атмосфера. В душе Франсуа клокотала ярость, которую он с трудом сдерживал. Ведь Анну еще нет и тринадцати лет, он вступит в борьбу слишком поздно; все решится без него.

Изидор Ланфан стал более суровым, более требовательным к своему ученику. Упражнения, к которым оруженосец принуждал юного Анна, делались все сложнее и тяжелее для его возраста. Однако сам мальчик безропотно выполнял все, и так шли дела вплоть до рокового Михайлова дня 1424 года…

Изидор был по-прежнему недоволен Стеллой. Она капризничала и не слишком-то слушалась всадника, в частности нередко отказывалась брать препятствия. Однако поскольку Анн ни за что не желал расставаться со своей лошадью, требовалось непременно улучшить ее поведение. Вот почему Изидор решил всерьез заняться ее выездкой и особенно – прыжками через барьеры.

То был дождливый сентябрьский день… Изидор с Анном отправились на равнину в сопровождении нескольких конных стражников. После недолгой стремительной скачки Изидор Ланфан указал на изгородь какого-то поля. Сначала он сам перемахнул через нее на собственном коне, вслед за ним – и стражники. Наконец, настал черед Анна, замыкавшего цепочку.

Стелла легко пошла галопом, но в последний момент уперлась всеми четырьмя копытами – и сделала это так резко, что всадник чуть не вылетел из седла головой вперед. Анн как можно мягче постарался успокоить кобылу. Он ласково уговаривал ее, гладил по шее, потом развернулся, отошел назад для разбега и снова погнал Стеллу к препятствию.

Лошадь никак не могла выбрать между послушанием и отказом, и эта нерешительность послужила причиной трагедии. Стелла помчалась во весь опор и вдруг снова в последний миг остановилась. Но сделала это слишком поздно. Поскользнувшись на раскисшей от дождя земле, она проехалась вперед и рухнула в глубокую канаву, выкопанную вдоль ограды.

Анн не смог удержаться в седле. Больно ударившись при падении, он с трудом встал, весь перепачканный грязью… И тотчас же закричал от ужаса. Стелла барахталась на земле, не в силах подняться. Она сломала себе ногу. К несчастью, надежды не было никакой. Сломанная кость торчала наружу, и животное ржало от боли…

Изидор подошел к своему юному господину.

– Мужайтесь, монсеньор…

И пока Анн стоял, застыв от горя, вынул из-за пояса кинжал, подошел к животному и метко всадил клинок в шею, перерезав яремную вену. Кровь хлынула потоком. Стелла дернулась пару раз и замерла.

Анн содрогнулся всем своим существом. Испустив ужасный вопль, в котором слышалось рыдание, он вскочил на лошадь одного из стражников и бешено помчался в сторону Вивре…

Мальчик заливался горючими слезами. Стелла, волшебная кобылица, Стелла, дар волхвов, валялась в грязи и крови! Стелла, которой он поверял все свои мечты и надежды! Бессловесная тварь, она, тем не менее, стала его единственным другом, его наперсницей, сестрой, которой у него никогда не было. И вот злая судьба в один миг уничтожила все!

Анн скакал к замку сломя голову. В те мгновения в его груди горело только одно желание: поделиться невыносимым горем с прадедом.

Он нашел Франсуа в большом зале греющимся у камина и бросился к нему.

– Монсеньор! Моя лошадь, ваша лошадь…

Захлебываясь от рыданий, Анн рассказал все. Когда он умолк, заговорил прадед. Тон его был сочувствующим, но в нем звучала твердость.

– Я понимаю твою боль, Анн, но в некотором смысле даже лучше, что это произошло сейчас. Стелла была капризна, вот что ее сгубило. Случись такое в бою, ты бы тоже погиб.

У Анна перехватило дух. Холодность прадеда лишила его дара речи. Неужели Франсуа ничего не понял? А тот продолжал с пугающим, как казалось мальчику, спокойствием:

– Веди себя как мужчина. Утри слезы. Я подарю тебе другую лошадь, такую же красивую, но более послушную.

Анн не захотел ничего слушать. Забыв даже поклониться, он выбежал вон…


***

Франсуа разослал по всей Бретани верных людей, поручив им доставить лучшего коня, какого сыщут, и уже спустя несколько дней смог сделать Анну подарок. Это был жеребец, тоже белый, но крупнее и сильнее Стеллы. Он выглядел куда более спокойным – стоял неподвижно, дожидаясь своего нового хозяина.

Франсуа сказал Анну те же слова, что и в тот раз, когда дарил Стеллу:

– Возьми его. Он понесет тебя в битву на врага.

Но Анн больше не был тем восхищенным ребенком, как на то Богоявление, в день своего одиннадцатилетия. Его лицо приняло замкнутое, даже враждебное выражение. Долго в молчании он рассматривал нового коня и, наконец, объявил:

– Стелла была белоснежной, а он – нет. У него там пятно.

Действительно, у животного на лбу имелось вытянутое рыжеватое пятнышко, словно язычок пламени.

– Он таков, каким его создал Творец. А теперь дай ему имя.

Анн воспротивился этому приказанию всем своим существом.

– Не могу, монсеньор. Я любил Стеллу. А его не люблю.

Впервые Франсуа де Вивре повысил голос на своего правнука.

– От тебя требуют не любить его, а назвать. Повинуйся!

Анн вздохнул.

– Я повинуюсь вам, монсеньор. Но только нет мне в нем никакой отрады. Так я его и назову: Безотрадный.

Франсуа пропустил мальчишечью дерзость мимо ушей. Анн одним махом вскочил в седло, дал шпоры своему Безотрадному, и тот пустился в галоп…

Франсуа де Вивре рассудил, что, когда горе пройдет, Анн снова станет таким же, как прежде. Но старый сеньор ошибся. Смерть Стеллы оставила в душе мальчика глубокий надлом.

Анн стал замкнутым, скрытным. Безрассудно и несправедливо злился на весь белый свет. На Изидора – в первую очередь. Упрекнуть оруженосца за то, что он прекратил страдания Стеллы, Анн не мог, но и с собой ему не удавалось сладить: снова и снова он видел перед собой, как Изидор вонзает кинжал в шею волшебной, белоснежной лошади, и та истекает кровью. Отныне и, быть может, навсегда Изидор Ланфан стал неотделим от этого образа.

Злился мальчик и на Франсуа. Забывая о том, что тот говорил по поводу опасности, которую представляла бы строптивая Стелла в бою, Анн считал прадеда человеком циничным и бессердечным.

Примерно в то же время он попросил брата Тифания обучить его греческому. Однако молодой монах, немного смутившись, признался, что не знает этого языка. И с тех пор Анну, полагавшему – может, и справедливо, – что он владеет латынью уже лучше, нежели его учитель, стало казаться, будто он только теряет время с подобным наставником.

Однако несправедливее и суровее всего он обходился с Безотрадным. Когда Анну разрешали вволю поездить верхом, он чаще всего отправлялся к Мон-Сен-Мишелю. И по пути нарочно искал препятствия – изгороди, пни, поваленные деревья, скалы, – принуждая своего коня к упражнению, оказавшемуся роковым для Стеллы. Эти злые выходки, по счастью, не только не угробили жеребца, но даже привели к счастливому открытию. Анн вдруг обнаружил, что Безотрадный просто обожает прыгать. И вкладывает в свои прыжки столько же мощи, сколько и легкости.

Шло время… Анну исполнилось тринадцать, и он подрос еще больше. Поражение при Вернее отнюдь не обернулось для страны катастрофой, как того опасались. Франция не пала; соотношение сил между войсками англичан и дофина опять выровнялось, и война все тянулась, превратившись в своего рода рутину. Наступил Троицын день 1425 года, который потряс Анна не меньше, чем памятное Богоявление.

Во время службы в часовне Анн горячо молился. Троицын день, праздник Святого Духа, был для него, быть может, самым важным из всех, поскольку именно Духу Святому он отдавал предпочтение, ставя эту ипостась Троицы даже выше Бога-Отца или Иисуса. Он закрыл глаза и произнес вполголоса, со всем пылом души:

– Дух Святой, просвети меня!

Когда он снова взглянул на алтарь, увиденное вдруг поразило его. Черная ряса брата Тифания составляла удивительный контраст с кровавыми тонами витража, видневшегося позади… Красное и черное, священник и воин! Внезапно Анну показалось, что у герба его рода совсем другое значение, нежели то, о котором поведал ему прадед. Надо непременно поговорить с ним, даже если Анн рискует показаться самонадеянным! После богослужения он наберется мужества и сделает это…

Как и на всякий большой праздник, в парадном зале замка Вивре был устроен пир. Анн, конечно, сидел рядом с Франсуа. Он решительно повернулся к нему.

– Монсеньор, простите мою дерзость, но я думаю, что сам Дух Святой внушил мне эту мысль. Герб нашего рода не может быть просто игрой слов.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То обстоятельство, что в нем соединено красное и черное, мне представляется гораздо более глубоким…

Франсуа остолбенел. Сам-то он никогда не ставил под сомнение историю про пасти и песок в пустыне. И только его брат Жан, богослов, великий ум, много лет спустя открыл ему, что существует и другое истолкование, до которого он додумался… Решительно, Анн – существо незаурядное! Однако отзывы Изидора о своем воспитаннике уже давно вызывали у Франсуа серьезное беспокойство. Если он хочет образумить мальчишку, то сейчас – самое время.

– Верно. Согласно другой традиции, история с охотой на львов – выдумка, и только те, кто ставит под сомнение первую версию, имеют право услышать вторую…

Глаза подростка сверкнули гордостью. Он впился взглядом в лицо прадеда, чтобы не упустить ни слова. А тот обронил, не повышая голоса:

– Кроме глупцов…

– Глупцов?

Это было так неожиданно, что Анн застыл с раскрытым ртом. Прадед продолжил, чуть громче:

– Можно быть одновременно и умным, и глупым: ты этому живой пример! Жаль только, что Святой Дух не до конца просветил тебя. Стоило бы открыть тебе всю нелепость твоего поведения!

Анн де Вивре был сражен и тем больше уязвлен, что разговоры за столом внезапно смолкли.

– Монсеньор…

– Что ты ставишь в вину Изидору? Желая вышколить Стеллу, он думал только о твоей жизни. С такой лошадью ты бы погиб в первом же бою! Что ты ставишь в вину брату Тифанию? Что он не знает греческого? Для тебя, выходит, все, кто не знает греческого, достойны презрения?.. Взгляни-ка на меня, Анн: я тоже не знаю греческого. Ты и меня презираешь?

– Монсеньор!

– Что ты ставишь в вину Безотрадному? Как ты его обозвал? Разве он повинен в смерти твоей кобылы? Это прекрасное животное, сильное и послушное. А ты хочешь угробить его, бросая на скалы!

Анн заплакал.

– Я прошу у вас прощения.

– Не у меня надо просить прощения, а у тех, кого ты обидел.

Потрясенный, Анн бросился в ноги брату Тифанию и Изидору Ланфану и на глазах у гостей, со слезами, умолял их простить его. Но Франсуа де Вивре решил быть суровым до конца.

– Ты забыл коня. Иди каяться к нему в конюшню, на коленях, в соломе, и до ночи не возвращайся!

Когда стемнело, Анн вернулся в большой зал. Он был весь перепачкан и взъерошен, глаза его покраснели от слез. Мальчик стоял, трепеща, перед прадедом, не зная, что говорить, что делать.

– Ты достаточно поразмыслил, Анн?

– Я понял все свои ошибки, монсеньор. Отныне я никогда не повторю их. И больше не буду звать своего коня Безотрадным, я назову его…

– Будешь и дальше звать его Безотрадным, чтобы, покуда он жив, это напоминало тебе о твоем тщеславии и глупости… А теперь подойди. Я расскажу тебе о втором истолковании нашего герба.

– Монсеньор, я недостоин!

– Это мне решать, достоин ты или нет. Молчи и слушай… Некоторые полагают, что Эд де Вивре был вовсе не мясником, а философом. Красное и черное действительно не имеют никакого отношения к львиным головам в пустыне. Они олицетворяют собой мужество тела, и мужество мысли, жизнь рыцаря и жизнь отшельника, действие и размышление, свет и тень. Поместив оба эти цвета на свой щит, Эд де Вивре тем самым повелел одному из своих потомков объединить в себе обе половины герба, примирить непримиримое.

Анн забыл о волнениях дня и был весь во власти откровения, которое обрушил на него прадед.

– Анн, цвета Вивре – не пасти и песок, но кровь и чернила! Цель каждого из Вивре состоит в том, чтобы стать рыцарем, ищущим знаний, или книгочеем-воителем. Сам я осознал это лишь на склоне лет, слишком поздно, чтобы осуществить на деле. Но ты-то узнал это в юном возрасте. У тебя вся жизнь впереди. Я не спрашиваю, понял ли ты, потому что уверен: для тебя все очевидно. А теперь ступай и заслужи доверие, которое я оказал тебе, открыв тайну…


***

Как и после поражения при Вернее, политическая ситуация во Франции еще раз непосредственно повлияла на жизнь обоих Вивре.

Новым коннетаблем, которого назначил дофин вместо убитого в сражении герцога д'Омаля, стал Артур де Ришмон, младший брат герцога Бретонского. Последствием такого назначения явилось то, что провинция, прежде нейтральная, оказалась втянутой в войну. Англичане вознамерились вторгнуться в Бретань.

Новость стала известна осенью 1425 года. Франсуа не хотел подвергать Анна риску. Он решил покинуть Вивре и перебраться в Куссон, свой второй замок. Там они будут в безопасности: если Вивре мощно укреплен, то Куссон попросту неприступен.

Он объявил это своему правнуку в один из октябрьских дней.

– Анн, наши враги приближаются. Мы отправляемся в Куссон.

Анн молча кивнул. После Троицына дня страх охватывал его всякий раз, как он представал перед прадедом. Но тот, казалось, уже позабыл обо всем и благосклонно продолжил:

– Тебе там понравится. В Куссоне библиотека гораздо богаче, чем в Вивре. Раз уж ты так любишь учиться, сможешь читать вволю. Анн…

– Да, монсеньор?

– Помнишь, на Богоявление я говорил тебе о противнике, который поклялся погубить меня и мой род? Поскольку наши враги уже близко, думаю, настала пора назвать тебе его имя. Если, конечно, ты достаточно окреп духом.

– Полагаю, окреп, монсеньор.

– Знай же, что этот враг – мой сын.

– Ваш сын!

– Он не законный мой сын, а бастард, которого я прижил довольно поздно. Теперь он в расцвете лет. Хотя вас разделяют два поколения, он всего лишь на пятнадцать лет старше тебя… Его имя – Адам, он владеет замком Сомбреном в Бургундии. Это он обрек на смерть твоего деда Луи, а твоего отца убил собственными руками.

Анн стиснул кулаки.

– Как мне узнать его?

– По гербу. Он нарочно, ради вызова, взял себе герб обратный моему: раскроенный на песок и пасти, черное над красным.

– Вы сталкивались с ним?

– Он приходил сюда осаждать мой замок. Я сумел отбиться. Он был тяжело ранен и бежал… Но это еще не все. Ты должен знать также про его жену. Ее зовут Лилит.

Франсуа де Вивре подошел к сундуку, открыл его и достал оттуда листки, исписанные его собственной рукой.

– Согласно Писанию Лилит – проклятая супруга Адама. Исайя называет ее «духом ночи и воздуха, демоницей обольстительной и ненасытной».

Франсуа перевернул страницы.

– А вот что сказано про нее в «Алфавите» Бен Сиры: «Первым мужчиной и первой женщиной были Адам и Лилит. Поскольку они были сотворены одновременно и были равны, то стали спорить, кто будет сверху. В гневе своем Лилит произнесла имя Божье. Она обрела крылья и была изгнана из рая. Адам же в отчаянии молил Всемогущего вернуть ее. Всемогущий отправил к Лилит трех ангелов: Сеноя, Сансеноя и Семангелофа, чтобы убедить ее покориться. Она отказалась. Тогда Бог в наказание обрек ее порождать одних только демонов, а для Адама, оставшегося в одиночестве, сотворил вторую жену, Еву… Лилит долго искала себе спутника. Наконец, встретила Самаэля, падшего ангела, который признал за ней право быть сверху. Они поселились в долине Гееннской и наплодили тысячи демонов».

Франсуа умолк. Поскольку Анн тоже молчал, прадед, немного удивленный, заговорил снова:

– Ты не спрашиваешь, зачем я тебе столько рассказываю о Лилит?

– Нет, монсеньор. Думаю, что понял: не только вражеских солдат надо опасаться.

Франсуа кивнул.

– Как и с Адамом, я уже встречался с Лилит. И победил ее. Быть может, ты тоже встретишь ее на своем пути.

– По вашему описанию я сумею узнать ее, монсеньор. Не сомневайтесь…


***

Франсуа покинул Вивре 1 ноября 1425 года, в день своего восьмидесятивосьмилетия, когда англичане уже двинулись к Бретани. Анн и Изидор Ланфан поехали вместе с ним, но брат Тифаний остался в замке. Он сказал Франсуа, что ничему больше не может научить своего ученика и предпочел бы, ради его же блага, отказаться от своей должности. Кто-нибудь более ученый пусть станет его преемником…

Пускаясь в дорогу, Анн испытывал глубокое радостное чувство. Он ехал шагом на Безотрадном, рядом с прадедом, который, несмотря на преклонный возраст, непринужденно держался в седле. Все влекло юношу в Куссон – новизна, неизвестность, и он без всякого сожаления оставлял свои тягостные воспоминания в Вивре.

Нет, теперь он хочет думать только о Куссоне! И в первую очередь – о волках, ибо Куссон, прежде всего, – их вотчина… Но, собственно, кто же они такие, эти волки? Анн долго ломал над этим голову, но чем дальше углублялся в размышления, тем больше встречал вопросов. Решительно, эти дикие, нелюдимые звери, обитатели сумрака, содержат в себе какую-то завораживающую тайну. Насколько же они превосходят львов, зверей света, разочаровывающих своей прозрачностью!

Анн ехал слева от прадеда, и его взгляд случайно упал на серебряный перстень с волчьей головой. Блеснули гагатовые глаза. Юноше вдруг захотелось сказать, что уж теперь-то он отдает предпочтение волкам перед львами, но, разумеется, он не осмелился заговорить об этом.

Глава 2 ДВА ЧУДОВИЩА

Утром Дня всех святых 1425 года в один из домов деревни Сомбреном, что в Бургундии, ввалились вооруженные люди.

Возглавлявший их человек был не из тех, что остаются незамеченными: настоящий великан с окладистой черной бородой, подстриженной квадратом. Борода была так черна, что отливала синевой. Все в его облике внушало страх, если не ужас: жесткий взгляд, огромные волосатые ручищи, странный панцирь из грубо подогнанных друг к другу железных пластин и кусков сыромятной кожи, который придавал колоссу вид варварского воина, огромная секира, подвешенная к поясу за кольцо и при ходьбе бившая его по правой ноге. За ним шагали четыре вооруженных латника в черно-красных плащах.

Великан оглядел дом. Слово «лачуга» подошло бы здесь лучше, настолько отталкивающей выглядела царившая в нем нищета: земляной пол кишел насекомыми, никакой мебели, кроме циновки, постеленной прямо на землю, да нескольких досок, кое-как скрепленных между собой наподобие ящика. Было темно, и от невыносимого зловония перехватывало дух.

– Сир де Сомбреном ищет хорошо сложенного мальчишку, чтобы сделать его пажом в своем английском поместье. Но, похоже, здесь я такого не найду… Эй, ты, ну-ка поди сюда!

Свет проникал в лачугу только через дыру над очагом, но великан успел приметить подростка среди крестьян, жавшихся друг к другу в испуге.

Тот выступил вперед. Паренек был грязен и оборван, но природа явно оказалась к нему благосклонна. На вид он был лет шестнадцати, очень смуглый, кудрявый, почти курчавый, с полными губами, белозубый. Темные глаза лучились простодушием. Телом он был хлипковат – наверняка потому, что никогда не ел досыта, но зато на диво соразмерен.

– Как тебя звать, милок?

– Колине, сир Полыхай.

Полыхай, начальник стражи замка Сомбреном, довольно ухмыльнулся. Ему льстило, что даже последний из местных крестьян знает его прозвище. Это показывало, до какой степени его тут все боятся…

Он запанибратски положил свою ручищу на плечо подростка.

– Ну, Колине, как ты насчет того, чтобы хорошенько набить брюхо? А потом надеть красивую ливрею да прокатиться в Англию?

Глаза подростка заблестели в предвкушении. Но тут от кучки крестьян отделилась какая-то женщина. Еще не старая, она была уже вся сморщенная и почти совершенно седая, прямые волосы висели словно клочья пакли. Она заговорила с видимой натугой, стараясь побороть страх.

– Это мой старшенький, сир Полыхай. После того как муж в прошлом году помер, он – наш единственный кормилец. Для меня он дороже, чем все ваше золото.

Начальник стражи расхохотался. Его люди подхватили этот грубый смех.

– Ас чего ты взяла, что тебе дадут золота? Ни гроша не получишь! Сир де Сомбреном и так оказывает великую честь твоему отродью. Радуйся еще, что мы у тебя ничего не требуем взамен!.. Ну-ка, ты, пошли!

Женщина схватила сына за руку.

– Вообще-то… про Сомбреном всякое болтают в деревне… Слухи ходят…

Полыхай взялся за рукоять секиры.

– Какие слухи? Что болтают? Говори!

Колине в первый раз проявил себя, встав между матерью и начальником стражи.

– Пожалуйста, не делайте ей худого! Я сам хочу с вами поехать, чтобы стать пажом.

Полыхай, казалось, поколебался мгновение, потом что-то прорычал и увел подростка, не сказав больше его матери ни слова…

Вскоре они поскакали куда-то бодрым аллюром. Хоть деревенский подросток никогда прежде и не сидел в седле, ему все же удавалось не отставать. Они были уже далеко и деревня давно скрылась из виду, когда Полыхай подъехал к нему и спросил совсем не злобно:

– Ну что, Колине, доволен?

– Да, сир Полыхай.

Подросток не лгал. У него было впечатление, что все это ему снится. Вдруг кончилось разом его ужасное прозябание в нищете, грязи и тесноте… Конечно, слухи, о которых упоминала его мать, и впрямь ходили. Но мальчик не верил. Все это враки, выдуманные завистниками.

Он осмелился спросить начальника стражи:

– Мы в Англию едем?

– Да. И надо поторапливаться: путь не близок.

– А сир де Сомбреном с нами поедет?

– Мы его встретим по дороге.

Колине блеснул белозубой улыбкой.

– А как называется английское имение нашего хозяина?

– Дембридж. Сам-то я там ни разу не бывал, но, говорят, оно великолепно, гораздо лучше здешнего.

– И я там увижу вельмож, знатных дам?

– Еще бы! Будешь даже самому королю английскому прислуживать. Он туда часто наведывается…

Полыхай нагнал передовых отряда. Стараясь не отстать от остальных, Колине восхищенно повторил про себя:

– Королю английскому!

Вскоре они углубились в густой лес и довольно долго ехали меж деревьев. Уже почти стемнело, когда впереди сквозь листву мелькнул огонек. Они направились на свет и вскоре выехали на широкую поляну. Колине тихонько вскрикнул от удивления.

В самом ее центре несколько солдат жгли большой костер. Пламя ярко освещало странную картину: по всей окружности поляны из земли торчало десятка два кольев. Они были высотой в человеческий рост, и каждый венчала надетая сверху солдатская каска.

Возле костра возвышался неподвижный всадник. Трудно было даже вообразить себе что-то более впечатляющее. Всадник этот восседал на вороном коне – очень крупном, рослом жеребце. Доспехи незнакомца тоже были совершенно черными. На груде висел щит с гербом, черно-красным, разделенным по диагонали, черное над красным. Шлем был необычной формы: широкий и круглый, увенчанный двумя загнутыми рогами; опущенное забрало – решетчатое, из вертикальных прутьев – было позолочено. Рыцарь держал в руке огромную булаву; ее длинная и толстая деревянная рукоять оканчивалась ужасающих размеров стальным цилиндром с острыми шипами.

Полыхай и его люди остановились на краю поляны. Рыцарь хрипло прогремел из-под забрала:

– Р-р-аа, Самаэль!

Могучий черный жеребец немедленно пустился в галоп. Всадник обскакал поляну по кругу, чтобы взять разбег. Затем на бешеной скорости пошел на второй круг, и тут началось что-то невообразимое.

Взметнув булаву, он на всем скаку принялся обрушивать ее на колья с касками, не целясь и не замедляя бег коня. Он взмахивал оружием с невероятной быстротой, мощью и точностью. Так всадник сокрушил все двадцать кольев… и всего за каких-нибудь несколько мгновений. Затем перевел коня на шаг и стал проверять результаты. Он не промахнулся ни разу, поразив каждую цель с неслыханной силой. Те колья, что были вбиты неглубоко, оказались начисто снесены, остальные лишились верхушки.

Полыхай почтительно приблизился к нему.

– Мои поздравления, монсеньор!

Не ответив, рыцарь спешился и снял шлем. Стоявшие вокруг костра солдаты подскочили и принялись хлопотать, освобождая своего господина от доспехов.

У Колине перехватило дыхание. Он еще никогда не видел так близко сира де Сомбренома.

А тот воистину обладал весьма незаурядной внешностью. Лет ему было около тридцати, черты лица – правильные и красивые; белокурые, кудрявые волосы, голубые глаза. Но это приятное, даже миловидное лицо венчало собою тело борца: мощная шея, могучий торс, руки и ноги с выпуклой мускулатурой. Сир де Сомбреном был настоящим геркулесом!

Начальник гарнизона спешился и сделал знак Колине следовать за ним.

– Вот этот юнец, монсеньор. Надеюсь, он вам подойдет.

Адам, сир де Сомбреном, подошел поближе и при свете костра начал рассматривать парнишку. Тому невольно сделалось не по себе. Пристальный взор, изучавший его с головы до ног, был ужасен. В конце концов, сир де Сомбреном кивнул с довольной ухмылкой.

– Хорошо. Очень хорошо! Теперь не будем терять времени. Завтра трудный день…

Вокруг костра стали разбивать лагерь. Одни солдаты жарили мясо, другие принесли местное вино, остальные на скорую руку готовили ночлег…

За ужином Колине пытался оправиться от пережитого волнения. Что скрывать – сир де Сомбреном внушал ему страх. Причем пугали мальчугана даже не столько его облик или сила, с которой тот орудовал своей булавой; ему никак не удавалось забыть пронзительный взгляд сеньора.

Время от времени мальчик исподтишка наблюдал за ним. Поведение господина удивляло Колине не меньше, чем его внешность: он один из присутствующих ничего не ел, лишь выпил немного воды. Как это возможно после таких упражнений? И к тому же в такой день, как сегодня, в праздник Всех святых! Все происходящее с самого начала было чрезвычайно странным. Где они находятся? Что это за лес? Что произойдет завтра и потом? На душе у Колине было неспокойно…

Но страхи оказались слабее голода. Тут подавали мясо, которым Колине мог наесться вволю. Он не ел мяса уже не одну неделю и никогда за всю свою жизнь даже не видел столько снеди! Да еще вино, сомбреномское вино, знаменитое во всей Бургундии, которое производили крестьяне его деревни, не имеющие права выпить хоть каплю собственной продукции! Колине пил с наслаждением, наливая снова и снова. Когда ужин закончился, ему дали одеяло, в которое он завернулся и сразу же заснул…

Проснулся он перед самым рассветом, точнее, был разбужен. Чей-то голос шептал его имя прямо в ухо. Мальчик приподнялся. Над ним склонился один из стражников, совсем юный, едва ли старше, чем он сам.

– Тебе надо бежать, Колине, иначе тебя отвезут в замок и убьют!

Подросток вытаращил черные глаза.

– Так эти слухи… правда?

– Да.

– Но почему?

– Это все сеньор… Он… в общем, ему нравятся мальчишки нашего возраста, а потом он их убивает. На, возьми и беги скорее!..

Молодой стражник протянул ему кинжал. Колине ошеломленно уставился на него.

– Ты что, не веришь?

Не отвечая, Колине стал озираться. Костер еще не совсем погас. В слабом свете тлеющих углей мальчик отчетливо видел, что вокруг них никого нет. Куда все подевались? Что это значит? Наверняка это сон. Нет другого объяснения. Он проснется в своей лачуге, рядом с матерью, братьями и сестрами!

– Верь мне, Колине, иначе ты погиб! Клянусь, я правду говорю!

– Но почему ты хочешь спасти меня?

– Я тоже деревенский, как и ты. Меня насильно сделали стражником. Не хочу больше смотреть, как гибнут мои товарищи. Держи!

Колине внезапно схватил протянутый ему кинжал и отчаянно бросился в лес, как бросаются в воду…

Какое-то время юный стражник оставался один. Затем появился верхом Полыхай со своими людьми и, наконец, сам сир де Сомбреном, снова облаченный в доспехи. Стражник поклонился ему.

– Ваше приказание исполнено, монсеньор.

– Хорошо. Все по местам. Молчать и ждать моего сигнала…

Они исчезли, а Адам, сир де Сомбреном, остался один на поляне, втягивая ноздрями студеный утренний воздух. Он улыбался… Сейчас состоится единственная охота, которая ему по нраву: охота на человека! Это не убийство, а настоящая охота, где у дичи есть шанс уцелеть – ведь ей давали возможность оторваться от преследователей, вручали кинжал… Хотя до сих пор Адам еще ни разу не упускал свою добычу.

Он сошел с коня и снял шлем… Перед охотой ему надо было исполнить кое-какой долг. Занимался День поминовения усопших и, хотя Адам не был ни крещеным, ни даже верующим, для него это тоже был День мертвых. Пришло время сосредоточиться, помянуть своих покойных – свою мать.

Адам опустился на одно колено и закрыл глаза… Он любил ее так, что и высказать нельзя. Маго-Пруссачка, Маго-Язычница, наперсница королевы Изабо Баварской, беззаветно преданная ей Маго, которая из всего французского двора остановила свой выбор на Франсуа де Вивре и родила от него троих детей.

Адам и его сестры росли в нищете, вдали от дворца. Он долго считал, что это отец их бросил, и лишь много лет спустя выяснилось, что все обстояло совсем наоборот. Но даже открывшаяся правда не помешала Адаму ненавидеть отца – так же пламенно, как он обожал мать.

Маго забрала детей, всех троих, и пустилась в бега. Она успела сделать из сына своего преемника и сообщила ему о его предназначении – служить Злу. А после умерла в жутких муках от ужасного «священного огня», заживо сгнив за одну ночь…

Адам отогнал нахлынувшие воспоминания и взглянул на бледнеющее небо.

– Слушай, мать, слушай нашу молитву: «Да извратит солнце свой извечный ход, да последует за осенью лето, а за весной – зима. Да превратятся люди в диких зверей. Да совокупится женщина с женщиной, а мужчина – с мужчиной, старик – с молодой, а юнец – со старухой. Да станут короли шутами, а шуты – королями. Да перевернется мир. Да выйдут из земли мертвецы и сойдут в землю живые!»

Он поднялся, сел на коня и надел свой шлем, открыв золоченое решетчатое забрало.

– Мать, приношу тебе в жертву этого юнца. Приношу его слезы и кровь, которые он прольет сегодня, приношу его отчаяние, которое уже охватило его и прекратится только со смертью. Да возрадуется твое сердце!

Адам схватил рог, притороченный к седлу, и протрубил сигнал. После короткой тишины из лесу со всех сторон отозвались другие рога. Этот зловещий глухой рев леденил кровь. Адам крикнул:

– Пошел, Самаэль!

И черный конь рванулся с места вскачь…

Углубляясь в лес, Адам почувствовал, как его охватывает дикое наслаждение. Он любил охоту на человека, потому что лишь это немного успокаивало его; муки, которым он подвергал свои невинные жертвы, позволяли ему на мгновение забыть собственную боль.

Хотя как забыть такое по-настоящему? Ведь рана по-прежнему оставалась в нем. Хуже того – он сам был этой раной! Со времени осады замка Вивре сир де Сомбреном больше не был мужчиной, сир де Сомбреном стал евнухом!..

Наперекор Лилит он решил расквитаться с отцом в его собственном логове. Наперекор Лилит пошел ночью на приступ. Атаку осажденные отбили, а сам он напоролся на один из шипов лабиринта, и пришлось оскопить его. С тех пор в сердце Адама жила только ненависть. В его жизни оставался лишь один смысл: отомстить этим Вивре, истребить всех потомков Франсуа, а если удастся, то и самого Франсуа.

Кроме Адама о его несчастье знала только Лилит. Судя по его наружности, все полагали, что он – ненасытный самец. А дело обстояло совершенно иначе. Подобное увечье вызвало склонность к полноте, и Адам мог справиться с нею, лишь постоянно тренируя мышцы. Потому-то он, бывший когда-то довольно стройным, и приобрел это грузное тело…

Полыхай и его подручные прекрасно знали свое дело. Со всех четырех концов леса охотничьи рога гудели зловеще и яростно. При этом стражники жутко вопили, улюлюкали и колотили мечами по латам. Адам же безмолвствовал, насторожив зрение и слух. Обычно человеческая дичь, поднятая загонщиками, вскоре сама выбегала на него. Конечно, если бы она проявила хладнокровие и, затаившись, не двигалась с места, это бы наверняка спасло ее. Но пока такого не происходило ни разу. Объятые ужасом крестьянские пареньки начисто лишались здравого смысла, словно какая-нибудь олениха или кролик. Адам поймал себя на том, что зазывает свою добычу вполголоса:

– Иди сюда, мой красавчик. Иди сюда!..

И торжествующе ухмыльнулся. О волке речь, а он навстречу… Хотя какой это волк, скорее уж ягненок… Подросток был здесь, среди деревьев. И даже не думал прятаться. Ждал, парализованный страхом, словно мышь перед змеей.

Адам огладил своего черного коня. Став на сторону сил Зла, он из какого-то кокетства решил завести себе скакуна именно такого цвета. И назвал его Самаэлем, как того падшего ангела, спутника Лилит.

Адам приблизился к Колине спокойно, шагом, и только в этот момент юноша решился бежать. Адам неспешно пустил Самаэля вдогонку. У беглеца не было ни малейшего шанса. Потому-то Адам и выбрал этот лес для охоты: деревья здесь нигде не росли достаточно густо, чтобы стать препятствием для коня.

Однако крестьянский паренек решился на отчаянную уловку. В том месте пролегал довольно широкий и глубокий овраг. Мальчик скатился вниз и стал карабкаться вверх по противоположному склону. Разумеется, сир де Сомбреном в своей тяжелой броне не мог последовать за ним. Выбравшись наверх, Колине увидел, что его преследователь разворачивается, и уже вообразил, будто спасся.

Но Адам вовсе не отказался от погони, совсем наоборот. Он остановился, снова развернул своего коня и выкрикнул:

– Р-р-аа, Самаэль!

Затем погнал его к оврагу во весь опор… Конь не дрогнул. Разогнавшись до предельной скорости, на какую только был способен, он оттолкнулся от самого края обрыва и с невероятной легкостью прыгнул. Какой-то миг чудилось, будто черный конь с черным всадником повисли в воздухе. Потом Самаэль упруго приземлился, перелетев на другую сторону оврага.

– Молодец, Самаэль! Черный мой ангел!..

Адам соскочил на землю. Несчастный Колине, окаменевший перед таким дивом, не мог опомниться от потрясения. Он даже не шевельнулся, когда ужасный рыцарь в рогатом шлеме с золотой решеткой на лице приблизился к нему. Адам никогда не пользовался оружием на своей охоте. Зачем? Что такое жалкий кинжал против его доспехов? Железная перчатка сдавила руку Колине. Мальчик упал на колени.

– Пощадите, монсеньор!

– Какой пощады заслуживаешь ты после того, что сделал?

– Но я ничего не сделал!

– Ты отказался стать моим пажом. Сбежал с кинжалом одного из моих стражников. И ты называешь это – «ничего»? Будешь доставлен в Сомбреном и наказан по заслугам.

Колине заплакал. Сир де Сомбреном поднял железный кулак и обрушил на затылок подростка. Затем снял притороченный к седлу Самаэля рог и протрубил несколько раз…

Вскоре все стражники были в сборе. Один из них, достав оленью шкуру с головой и рогами, засунул туда юношу и стал зашивать. Уловка была необходимой. Когда они, возвращаясь в замок, будут проезжать через деревню, крестьяне ничего не должны заподозрить. Впрочем, поскольку такое происходило уже неоднократно, подозрения, в конце концов, все же возникли. Поползли слухи: ведь всякий раз, когда очередного юношу забирали, чтобы сделать якобы пажом в Англии, на следующее утро сеньор возвращался после охоты с крупной добычей поперек седла…

Отряд поскакал к Сомбреному. Утро было уже не раннее, приходилось поторапливаться.

Вскоре после полудня они въехали на землю своей сеньории. В этот ноябрьский день огромные виноградники, составлявшие главное богатство поместья, казались совсем голыми после сбора урожая. Они простирались, насколько хватало глаз, по холмистой равнине. Идиллический пейзаж. Погода стояла переменчивая, солнце сменялось дождиком, и картина в целом навевала что-то ностальгическое.

В замок влетели галопом. Только миновав обводную стену, очень высокую, окруженную глубоким рвом с зеленоватой водой, можно было по-настоящему рассмотреть это место…

Сомбреном представлял собой, скорее, скопление нескольких строений, нежели замок в полном смысле слова. Посредине возвышался господский дом, продолговатое трехэтажное здание, прорезанное красивыми окнами в мелком переплете и все увитое диким виноградом с ярко-красной листвой.

Вокруг теснились хозяйственные постройки – приземистые, толстостенные, с низкими дверями и отдушинами вместо окон. Они предназначались для хранения вина. Крыши, как это распространено в том краю, были набраны из разноцветных черепиц, образующих изящные геометрические рисунки в теплых тонах.

Маленький отряд спешился перед домом, похожим на прочие. Единственное отличие заключалось в том, что его вход охранялся двумя солдатами. Именно здесь находились самые ценные сорта вин, предназначенные для стола герцога Бургундского, который щедро платил за них золотом. За бочками имелся закуток, забранный решеткой. Он издавна служил тюрьмой. Поэтому уже не одно поколение живущих в замке привыкло называть лучшее местное вино «тюремным».

Адам спустился в подвал. За ним последовали Полыхай и двое стражников, тащивших оленью шкуру. Из шкуры доносились стоны: Колине пришел в себя. Солдаты положили свою ношу перед решеткой. В узилище уже находилась какая-то женщина неопределенного возраста, видимо, крестьянка – грязная, оборванная, с совершенно черными ногами.

При виде Адама она принялась заламывать руки и умолять. Тот приказал было стражникам временно запереть ее в другом подвале, но один из них заметил:

– Не стоит хлопот, монсеньор: первый зуб уже выпал.

Услышав эти загадочные слова, узница завопила от ужаса:

– Смилуйтесь, монсеньор! Смилуйтесь над безвинной! Во имя всех святых в раю!

Какое-то время Адам смотрел на нее с искренним огорчением.

– Какая досада! Твои причитания изрядно меня забавляли. Мне будет не хватать тебя…

Он отдал приказ, и его люди исчезли вместе с жалобно стенавшей женщиной. Остался только Полыхай, который тем временем распорол оленью шкуру и вытащил оттуда дрожащего Колине со связанными за спиной руками. Втолкнув подростка за решетку, он тоже удалился…

Оставшись наедине с сиром де Сомбреномом, Колине закричал:

– Не трогайте меня!

– С чего ты взял, будто я собираюсь тебя трогать?

– Не знаю, монсеньор…

– Я не трону тебя. Клянусь…

За его спиной дверь подвала-тюрьмы медленно отворилась. Адам ухмыльнулся:

– …головой моей жены!

И тут некий призрак проник в помещение. То была женщина, с головы до пят облаченная в черное. На ней была туника из тончайших газовых покрывал цвета ночи, придававшая ей вид крылатого пагубного божества. Она медленно приближалась к застенку – должно быть, босиком, потому что двигалась совершенно бесшумно.

Вскоре она оказалась достаточно близко, чтобы Колине мог рассмотреть ее лицо. Она выглядела еще молодой, лет тридцати. Черные, очень длинные волосы ниспадали ниже плеч. Глаза, тоже черные, были густо обведены углем, губы накрашены очень темной красной помадой – того же оттенка, что и ногти на руках, видневшиеся из-под вуалей. Зато тело оставалось совершенно неразличимым, полностью скрытым под странным нарядом.

Ни произнеся ни единого слова, она остановилась перед прутьями решетки и принялась осматривать Колине. С откровенным удовольствием скользила взглядом по его кудрявым волосам, по сочным губам, темным глазам, совершенно обезумевшим от ужаса. Потом чуть отступила, чтобы оценить его целиком, впиваясь жадным взором в чуть хрупкое, но восхитительно ладное тело… Затем она обернулась к хозяину замка.

– Щедрый подарок! Он гораздо красивее того, что был на страстную пятницу… и такой нежный…

Она бросилась к Адаму и приникла к нему страстным поцелуем. Какое-то время они стояли неподвижно, слившись друг с другом и шепча нежные слова. Они тихонько смеялись, сообщнически переглядывались. Колине, на которого не обращали внимания, оцепенел от ужаса. Собрав все свои силы, он жалобно пролепетал:

– А когда мы поедем в Англию?

Призрак в черном засмеялся и направился к нему.

– Умоляю вас, госпожа. Если вы хозяйка замка Сомбреном, смилуйтесь над своим подданным!

Не переставая смеяться, она открыла дверь из вертикальных стальных прутьев и проскользнула в застенок. Неожиданно она сделалась серьезной и замерла перед узником, гордо выпрямившись.

– С чего ты взял, что я хозяйка замка Сомбреном? Я – Лилит, царица Ночи, Черная Луна, смуглая Ева, темная Мать… Смотри!

Рывком она распахнула свои покрывала. Между ее маленькими крепкими грудями краснела выжженная каленым железом перевернутая пятиконечная звезда… Колине отвел взгляд, но было слишком поздно. Он понял, что погиб. Если хозяйка замка так оголяется перед ним, значит, живым он отсюда не выйдет.

– Знаешь, что это?

– Ваша грудь, госпожа, но я ничего не видел, клянусь вам!

Она снова расхохоталась.

– Простачок!.. Я тебе про звезду говорю: это перевернутая пентаграмма, знак демона.

Лилит вытащила из-под вуалей золотой кинжал. В отчаянии Колине стал шарить глазами по стенам в тщетных поисках спасения: выхода, норы, чтобы юркнуть, какого-нибудь предмета, чтобы схватить… Но не было ничего. Да и что бы он мог сделать со связанными за спиной руками?

Из-за решетки раздался голос сира де Сомбренома:

– Он все-таки молод и силен. Ты уверена, что тебе нечего бояться?

– Не беспокойся. Я привычна. Ступай!..

Адам бросил последний взгляд на застенок и удалился, не сказав больше ни слова. Лилит никогда не разрешала ему видеть продолжение, но он прекрасно знал, что будет дальше.

Четыре раза в году Лилит хотела мужчину, чтобы съесть его сердце. Это и было истинной целью охоты на человека. Кроме Дня поминовения усопших – Дня мертвых – она устраивала это жуткое пиршество в Пепельный четверг, в Страстную пятницу и в первую безлунную ночь после Иоаннова дня, знаменовавшую собой возвращение к мраку.

С тех пор, как Адам перестал быть мужчиной и не мог больше удовлетворять желания своей супруги, это стало ее способом выказывать ему свою страсть. Не имея возможности предаваться любви, они занимались тем, что называли «предаваться смерти», и совместное упоение ужасом и кровью жертв доставляло им больше услады, чем в силах выразить слова…

Самаэль спокойно поджидал хозяина у дверей тюремного подвала. Сир де Сомбреном вскочил в седло и направился к виноградникам. Первый зуб выпал – его ждет новое лакомое зрелище. Решительно, никогда еще День мертвых не был так достоин своего названия!

Сомбреномская виселица виднелась издалека. Она была воздвигнута на высокой насыпи среди виноградников, так что работавшие там крестьяне постоянно натыкались на нее глазами… Когда Адам добрался до места, начался сильный, частый дождь. Согнанные к месту казни жители деревни уже толпились перед виселицей в окружении стражников. В отличие от Полыхая и его людей, тепло одетых, в касках, крестьяне стояли под дождем в жалких лохмотьях, с обнаженными головами – так им было велено.

Адам остановился перед ними, не слезая с Самаэля, и удовлетворенно окинул взглядом это дрожащее и чихающее стадо. Он был совершенно уверен, что жители деревни что-то подозревают насчет всех этих исчезновений, потому и старался их запугать, чтобы помалкивали.

Здесь регулярно вешали кого-нибудь из поселян без всякой вины, просто для острастки. Нагое тело оставляли гнить на виселице, пока на землю не выпадал первый зуб. Тогда хватали следующего, также выбранного наугад, совершенно произвольно. При таком ритме случалось примерно три казни в год, и должное впечатление было обеспечено.

Адам спешился. Чумазая крестьянка, извлеченная из тюрьмы, плакала у подножия насыпи меж двух стражников. Третий, исполнявший обязанности палача, подошел к Адаму и протянул ему какой-то маленький предмет.

– Первый зуб, монсеньор…

Адам подбросил кусочек кости на латной рукавице. Тот глухо брякнул о железо.

– Сними.

Палач взобрался по лестнице и спустил вниз повешенного – нагой, совершенно одеревеневший труп. Некогда это был человек, а теперь, обезображенный при участии ворон, солнца и дождя, он превратился в средство устрашения.

Адам усмехнулся. Решительно, нынешний день пришелся ему по нраву. Почему бы не позабавиться еще немного? Он приблизился к осужденной крестьянке, схватил ее за руку и подтащил к казненному.

– Смотри хорошенько! Ты станешь такой же! Тоже сгниешь нагишом перед всем честным народом!

Бедная женщина испустила душераздирающий вопль, способный надорвать самое жестокое сердце, но у Адама де Сомбренома уже давно не было сердца. Он бросил Полыхаю:

– Тащи сюда ее выродков. Пусть стоят в первом ряду!

Их было трое. Трое мальчуганов. Они были так напуганы, что даже не плакали. Адам велел поставить их на колени и обернулся к стражникам.

– А теперь раздеть донага!

Крестьянку раздели и связали ей руки за спиной. Она была тощая, почерневшая от грязи, вся в красных пятнах от какой-то кожной заразы… Сир де Сомбреном наклонился к троим ребятишкам.

– Слушайте меня хорошенько, висельное отродье, если не хотите, чтобы с вами случилось то же самое! Стражники будут приводить вас на это место каждый день, и с восхода до заката вы будете на коленях молиться здесь о прощении грехов вашей матери, пока она тут висит.

Испуганный ропот прокатился по толпе поселян и тотчас же смолк сам собою. На какой-то миг возмущение и ненависть чуть не прорвались наружу, но страх возобладал. Страх оказался сильнее гнева. Адам оценил это как знаток. Он отвернулся и произнес любезным тоном:

– Господин капеллан, мы ждем ваших святых наставлений…

Приблизился некий человек, доселе державшийся в стороне. Он был довольно тучен, дрябл и белолиц, лет около пятидесяти.

Замкового капеллана Адам выбирал очень тщательно. Этот был чревоугодником, падким до роскоши, денег и даже плотских утех – настоящая карикатура на развращенного священнослужителя. Адам осыпал его золотом, потакал всем его страстишкам и взамен добился сообщничества, которое никогда его не подводило.

Но сейчас, несмотря ни на что, капеллан пребывал в дурном расположении духа. Шел дождь, было мокро и холодно. Ему не терпелось вновь оказаться в тепле, за добрым столом. Перед каждой казнью сир де Сомбреном поручал ему наставлять крестьян в добродетели. Сегодня речи капеллана звучали особенно раздраженно.

В нескольких фразах он угрюмо призвал их молить Бога о прощении грехов. Вся сеньория погрязла в буйстве и распущенности, а сир де Сомбреном, на взгляд капеллана, слишком мягок к своим подданным. Им всем уготовано вечное проклятие, если они не искупят свою вину примерным трудом и смирением.

Кивком Адам поблагодарил священника и громким голосом объявил приговор:

– Я, Адам, сеньор де Сомбреном, в силу моих прав творить суд и расправу на собственных землях, приговариваю эту женщину за ее преступления к смерти через повешение.

Палач накинул петлю на шею осужденной, взобрался на лестницу и перекинул другой конец веревки через блок на конце горизонтальной перекладины.

Женщина упала перед Адамом на колени, в последний раз умоляя о милосердии. Палач потянул за веревку, что подняло ее на ноги, но не прекратило мольбы. Он дернул сильнее, оторвав несчастную от земли. На этот раз она умолкла и принялась неистово брыкать ногами. Когда осужденная повисла на надлежащей высоте – приблизительно в метре над землей, – палач закрепил веревку узлом. Еще какое-то время крестьянка безмолвно дрыгалась под дождем, а потом затихла. Капеллан и крестьяне осенили себя крестом, после чего Адам приказал:

– К Вороньей башне!

Воронья башня была широкой круглой постройкой, стоящей на отшибе. Без сомнения, то был остаток древнего, уже исчезнувшего замка. Ее стены уцелели, но все перекрытия и кровля обрушились, что сделало ее похожей на гигантский пересохший колодец. Адам решил выставлять там тела снятых с виселицы крестьян, чтобы они продолжали разлагаться, оставаясь без погребения. С тех пор туча черных птиц постоянно кружила над этим местом.

По приказу сира де Сомбренома труп привязали к доске и потащили к башне головой книзу, как и подобает казненному. Всем селянам велели следовать за ним, кроме детей повешенной крестьянки, которым было велено остаться и молиться перед виселицей.

Вскоре кортеж прибыл к круглой руине. Вороны каркали оглушительно. Адам приказал открыть тяжелую дверь и вошел первым. Вид мертвецов, выстроенных вдоль стен по кругу, ужасал. Некоторые превратились в скелеты, на других еще оставались клочья кровавого мяса. Нового мертвеца поместили рядом с его предшественниками, и все крестьяне должны были, двигаясь гуськом, пройти мимо трупов. Только после этого они получили дозволение вернуться домой, чтобы воспользоваться отдыхом, положенным в День поминовения усопших, и помянуть других своих покойников, не попавших в Воронью башню…

Адам уехал вдвоем с Полыхаем. Им предстояло наведаться в тюрьму, где их поджидало другое дело. Сир де Сомбреном пребывал в отличном настроении, что и побудило начальника стражи заговорить с ним по дороге.

– Монсеньор, вы уже подумали, кого вздернуть следующим?

– Честно говоря, нет. А ты кого-нибудь присмотрел?

– Да, монсеньор: Жан-Жана, смотрителя винного погреба.

– У тебя какая-то особая причина?

– Мы с его женой, монсеньор…

Адам удивленно поднял брови.

– Неужели стоит из-за этого вешать? Он хорошо делает свое дело. Я бы предпочел оставить его. Неужели тебя стало сдерживать присутствие мужа?

Полыхай смутился. Ужасный бородач подыскивал слова, смущаясь, словно девушка. Он едва не краснел и, наконец, решился:

– Монсеньор… у нас с ней вроде как любовь. Мы бы хотели пожениться…

Это оказалось так неожиданно, что сир де Сомбреном расхохотался. Он долго не мог остановиться, а когда отдышался, хлопнул своего начальника стражи по спине.

– Будь по-твоему, Полыхай! Получишь и своего висельника, и свадьбу… Можешь взять его хоть сегодня, как только с этим покончим.

Полыхай начал было рассыпаться в благодарностях, но Адам оборвал его. Они вернулись к виселице. Трое детишек по-прежнему молились на коленях, в грязи, под дождем, перед покачивавшимся телом их матери.

Адам окликнул их:

– Громче, негодяи! Я хочу слышать, как вы просите прощения.

Тоненькие, испуганные голоса зазвучали громче.

Полыхай заметил:

– Уж эти-то трое не забудут День мертвых!

Вместо ответа Адам усмехнулся, и вскоре они уже оказались в подвале-тюрьме.

Лилит там не было. Тело Колине плавало на полу застенка в луже крови, все покрытое ранами. Вместо сердца зияла черная дыра. Лицо убитого было искажено ужасной гримасой, широко раскрытые глаза выражали неописуемое страдание.

Сир де Сомбреном взял мертвеца за ноги, начальник стражи – под мышки. Вдвоем они засунули его в оленью шкуру. Затем Полыхай туго перевязал ее и взвалил на плечо. Предвкушение скорого союза с возлюбленной привело его в благодушное настроение: он даже насвистывал, пока делал эту грязную работу. Потом объявил жизнерадостно:

– А теперь на звериный погост!

И исчез со своей ношей…

То, что они с хозяином именовали «звериным погостом», было подвалом казармы, где обитали сам Полыхай и прочие стражники. Там они и закапывали жертвы Лилит, подальше от нескромных взглядов, предварительно завернув трупы в оленьи, медвежьи или кабаньи шкуры. Их число, как и число их собратьев-мучеников в Вороньей башне, постоянно росло.

Адам тем временем достиг господского дома. Его жилище было роскошным, удобным и изысканно обставленным. Кроме парадного зала и покоев оно включало в себя музыкальный зал, где были собраны самые разнообразные инструменты, библиотеку с богато иллюстрированными книгами в дорогих переплетах и даже зал совета, украшенный гербом Бургундии, поскольку Сомбреном, до того как Адам получил его во владение, был зимней охотничьей резиденцией герцогов. В последний зал никто никогда не заходил.

Переодевшись в своих покоях на первом этаже, Адам присоединился к супруге в парадном зале, где для них одних был приготовлен пир.

На стенах просторного, вытянутого в длину зала висело оружие, чередуясь со щитами, «раскроенными на песок и пасти». Зал ярко освещали три большие люстры и факелы в держателях, хотя вечер еще не наступил.

Стол имел форму очень длинной подковы, и возле ее изгиба находились два высоких деревянных кресла, богато украшенных резьбой. Они напоминали королевские троны. В правом уже восседала Лилит, и Адам направился к ней неспешной, торжественной поступью.

Как у него давно повелось, он был облачен в белое, цвет невинности. Его просторное одеяние с непомерной длины прорезными рукавами, ниспадавшими до самого пола, было украшено на груди золотым шитьем, изображавшим слово «любовь» в окружении пронзенных стрелами сердец.

Лилит же, как и всегда в торжественных случаях, нарядилась в красное – цвета дьявола. Ее мужское платье, правда, было не таким просторным, как у ее мужа, и туго стянутым в талии. Подобный наряд был необходим, чтобы щегольнуть необычным украшением, составлявшим гордость Лилит и предмет зависти всех женщин: небольшим гербовым щитком, похожим на рыцарский, который она носила на груди.

Как и сомбреномский герб, он делился надвое по диагонали. Верхняя правая часть была красной, усеянной черными слезами, а нижняя левая – черной с золотыми слезами. Это был ее собственный герб, герб «дамы слез».

Теперь, когда Лилит избавилась от своей дьявольской раскраски и оставила лишь чуть-чуть помады на губах, проступило ее истинное лицо. В ее свежей естественной красоте проглядывало что-то дикое – в чересчур пронзительном взгляде, в белизне острых, жадных зубов. Длинные волосы были убраны в толстые косы на висках и перевиты жемчугом и рубинами.

Когда Адам приблизился к ней, Лилит, как и недавно в темнице, приникла к нему долгим, страстным поцелуем… Отняв, наконец, губы от его рта, дьяволица проворковала:

– На них еще вкус крови. Чувствуешь?

– Да. И умираю от голода!

Сир де Сомбреном занял место рядом со своей супругой и хлопнул в ладоши. Слуги, ждавшие его приказов в буфетной, поторопились принести пиршественные блюда.

Их во множестве расставляли вокруг на подносах, чтобы подать по первому же знаку. Были там кушанья из дичи: кабаньи головы, рагу из лани; жареная птица: павлин, журавль, фазан и цыпленок; рыба: лещ, карп и щука; а еще мясо кита и морской свиньи, лангусты, раки, устрицы… Настал черед сладостей – легких десертов и пирожков, пирожных, печений, тортов, украшенных самым причудливым образом: сахарный замок с апельсиновой водой во рвах, дама верхом на медведе среди гор из мороженого, музыканты, чарующие драконов своей игрой. Запивали все это исключительно «тюремным» вином, обычно подаваемым к герцогскому столу.

Адам набрасывался на еду, как людоед, что было совсем не удивительно, поскольку в последний раз он прикасался к пище лишь два дня назад. В этом он следовал завету своей матери. Храня верность ее языческим обрядам, Адам принуждал себя поститься во все крупные церковные праздники: на Пасху, Рождество, Вознесение, Троицу, на праздник Тела Господня и, как теперь, в День всех святых.

Лилит, тоже язычница, не переняла этот обычай своего мужа. Она понемногу отщипывала от каждого блюда. Время от времени она скармливала содержимое тарелки какой-нибудь из борзых, ожидавших своей доли у ее ног, и забавлялась завистливыми взглядами слуг, которыми те провожала недоступное им лакомство.

Лилит была в самом нежном настроении, как и всякий раз после того, как утоляла свои желания…

Фокусники и акробаты, явившись к пиршеству, принялись забавлять их своими трюками. Особенным успехом пользовались те, что умели извергать из глотки огонь. Адам их просто обожал, поскольку они, по его словам, были истинным олицетворением демона. Он собирал их со всей Бургундии и даже привозил из других краев. Сегодняшние оказались особенно искусными. Сир де Сомбреном заворожено следил за каждым, рукоплеща от всей души. Лилит же смотрела только на своего мужа. Положив ему руку на плечо, она не спускала с него глаз и совершенно забыла о трапезе.

Когда выступление закончилось, Адам бросил огнеглотателям полный кошелек. Те удалились, наперебой рассыпаясь в благодарностях и отвешивая почтительные поклоны.

Адам выглянул в окно и радостно воскликнул:

– «Дьявольский дождь»!

Действительно, снаружи по-прежнему шел дождь, но при этом выглянуло солнце. Такое явление в тех краях и называли «дьявольским дождем». Не выпуская кубка из руки, Адам показал на окно Лилит. Но движение оказалось неловким, и красное сомбреномское вино плеснуло на одно из сердец его белого камзола, как раз против его собственного сердца…

Адам увидел, как Лилит внезапно побледнела.

– Что случилось?

– Мне только что было видение. Текущая кровь. Бойся «дьявольского дождя»! Он прольется в день твоей гибели!

В отличие от своей жены Адам де Сомбреном в колдовство не верил. Он пожал плечами.

– Это всего лишь винное пятно, ничего больше.

– Нет, Адам, это течет твоя кровь. Я ее вижу!

Она в ужасе закрыла лицо руками. Адам понял, что должен немедленно что-нибудь предпринять, и поспешно хлопнул в ладоши:

– Позвать трувера!

Тот не заставил себя ждать. При первых же звуках виолы Лилит расслабилась. Это был их собственный трувер, связанный с самыми прекрасными мгновениями их счастья. Мелодичным голосом он затянул песню – песню, которая принадлежала только им:

– Прекрасному богу любви воздаю благодарность, Хочу я ему принести свой торжественный дар…

Лилит на ощупь нашла руку своего мужа и сжала ее. Взоры их встретились, и глаза в глаза, влюблено, супруги дослушали песню до конца.

Ибо так все и обстояло: они были изверги, они были демоны, они были чудовища, но они любили друг друга! Лилит продолжала любить Адама, хоть он и перестал быть мужчиной, а Адам продолжал любить Лилит, хоть она была бесплодна. Оба не понимали, как такое возможно, но знали: некоторые вещи и не надо пытаться понять.


***

Их любовь началась в тот самый день, когда они встретились. То был не самый обычный день: это случилось назавтра после Азенкурской битвы.

Адам шел с поля боя, упиваясь собственным торжеством. Двигаясь наудачу, он попал в деревню Эден как раз в тот момент, когда там готовилась двойная казнь. Инквизиция собиралась сжечь мужчину, вступившего в плотскую связь со своей свиньей, и колдунью, утверждавшую, что является воплощением Лилит… Той самой Лилит, проклятой жены Адама! Адам узрел в такой встрече перст судьбы.

В Эдене существовал обычай: любого могли помиловать, если девственница или не познавший женщины юноша соглашались взять осужденного в супруги. Так Адам и добился освобождения Лилит. Они отправились к Бургундскому двору, где Адама, посланца и тайного уполномоченного английского короля, ждал герцог. По дороге, в Марсанее, они попали на «турнир слез».

«Турнир слез» был бургундской традицией. Рыцари сражались за щит с гербом, который требовалось отбить ради прекрасных глаз дамы. Однако завоеванный щит носил не мужчина, но женщина. Она и становилась «дамой слез» на зависть всем прочим дамам.

На ристалище в Марсанее было выставлено два щита: красный, усеянный черными слезами, – для тех, кто пожелал биться пешим; и черный, усеянный золотыми слезами, – для всадников. Трувер, которого они потом взяли к себе на службу, пел ту самую песню, зазывая охотников попытать удачу. У Адама не было коня. Он одолел в пешей схватке тринадцать рыцарей и завладел красным щитом с черными слезами.

Продолжение истории было поистине великолепным. Адам вел блестящую жизнь при Бургундском дворе. Позже, по наущению Лилит, он стал любовником королевы Изабо. Она-то и выхлопотала ему титул и сеньорию Сомбреном.

Но в своем упрямом и яростном желании отомстить отцу Адам накликал беду. Наперекор увещеваниям жены, пренебрегая приказом короля Англии, который требовал от своего агента осторожности и тщательного соблюдения тайны, Адам осадил замок Вивре – с уже известным плачевным исходом.

Спасаясь от гнева английского короля, Лилит и Адам бежали в Париж, где прозябали в нищете и безвестности. Олимпа и Мышонок – пара сомбреномских шутов, великанша и карлик, – дали приют и убежище своим бывшим господам. В благодарность за спасение Адам убил обоих благодетелей и захватил их сынишку, маленького Филиппа, чтобы подарить его Лилит, которая не могла иметь детей.

Это был уже второй злодейски украденный ими ребенок. Первый умер во время бесславной осады Вивре, в отсутствие Адама и Лилит. Филипп действительно стал им словно родной сын, тем более что, по любопытному капризу природы, он на следующий же день после преступления начисто забыл о своих настоящих родителях.

А потом судьба снова улыбнулась дьявольским супругам. Смерть Генриха V Английского, поддержка королевы Изабо и герцога Бургундского – все эти удачные обстоятельства позволили им вернуться в Сомбреном.

Почти год назад герцогу Филиппу пришла блажь жениться вторым браком на собственной тетке, Бонне д'Артуа, и по дороге на церемонию Адам с Лилит познали, быть может, самый прекрасный момент их совместной жизни.

Направляясь в Дижон, где должно было состояться венчание, они вновь проехали через Марсаней. И в честь бракосочетания герцога там опять устроили «турнир слез». В этот раз Адам был верхом на Самаэле и бился за другой щит, черный, усеянный золотыми слезами. Он завоевал трофей в честном бою, и Лилит добавила новый герб к предыдущему. Теперь наверняка она стала единственной во всей Бургундии дважды «дамой слез».


***

Трувер допел песню, и виола замолчала одновременно с голосом певца. Теперь полный кошелек бросила Лилит.

Когда трувер удалился, Адам коснулся в разговоре предмета, который втайне тяготил его сердце.

– Мне предстоит отправиться на войну. Готовится решительная схватка.

Лилит недовольно надула губы. В отличие от своего мужа, яростного сторонника англичан, она мало интересовалась борьбой, раздиравшей страну.

– Выходит, Вернейской победы было недостаточно?

– Увы, нет. Дофин оказался крепче, чем думали.

Адам налил себе вина и бросил нарочито небрежным тоном:

– Мы вторгнемся в Бретань.

Лилит подскочила в кресле, словно ее ужалила оса.

– Ты не поедешь!

– Но я получил приказ регента…

– Скажешь регенту, что ты болен, что упал с коня… Наплети ему что угодно, но ты не поедешь в Бретань, потому что в Бретани – Вивре!

Адам попытался возражать, хотя знал, что это бесполезно.

– С чего мне бояться Вивре? Я уже победил своего сводного братца Луи и его сына Шарля.

– И тебе удалось взять замок твоего отца, быть может? Что ты там хочешь оставить на сей раз? Собственную жизнь?

– Отпусти меня в Бретань. Обещаю ничего не предпринимать против отца.

– Не пущу. Я тебе не верю!

Она умолкла и больше не произнесла ни слова. Меж ними повисло напряженное молчание. Про себя Лилит поклялась, что, как только представится случай, она сама уничтожит всех Вивре. Это единственный способ помешать Адаму столкнуться с ними, рискуя жизнью. Но как? Следует хорошенько поразмыслить над этим – позже…

Она поднялась из-за стола.

– Идем, навестим нашего сына…


***

Маленького Филиппа де Сомбренома и в самом деле сегодня не было с ними. Обычно он обедал в обществе «родителей», но только не в те дни, когда Лилит устраивала свои чудовищные трапезы. В такие моменты ей и Адаму хотелось побыть наедине. К тому же если бы ребенок находился рядом, он бы, возможно, что-нибудь заметил. Поэтому Филиппа запирали в его комнате, в другом конце дома.

Филиппу де Сомбреному недавно исполнилось пять лет. Его нельзя было назвать ни красавцем, ни уродом: смуглый, с очень густыми черными волосами; на теле, несмотря на малый возраст, уже пробивался темный пушок. Мальчик был недурен лицом и правильно сложен.

Однако главной его отличительной чертой была постоянная грусть. Он печалился с утра до вечера, беспричинно и безнадежно, каким бы ни задался день.

Ничто не помогало, ни знаки внимания, которыми осыпали его родители, ни подарки высокородного крестного, Филиппа Доброго. Ибо герцог Бургундский, уже крестивший плод их первого преступления, согласился стать крестным отцом и второго, полагая, что Лилит родила нового ребенка в Париже, во время изгнания…

Адам и Лилит обнаружили Филиппа в вольере, примыкающем к его комнате, который велели соорудить нарочно для ребенка. Только птицы немного отвлекали малыша от меланхолии, и эти птицы были поистине достойны короля.

Там имелись редчайшие образчики пернатых, купленные при Бургундском дворе – а Бургундия через свою провинцию Фландрию торговала с целым светом. Их доставляли из Испании, Нубии, Эфиопии, сарацинских стран и даже из Индии. Самым прекрасным был разноцветный говорящий попугай, подаренный лично самим герцогом.

При виде мнимых родителей Филипп, как обычно, подошел к ним и почтительно поклонился.

– Добрый вечер, матушка… Добрый вечер, отец.

И по своему обыкновению ничего не добавил. Лилит без особой надежды попыталась вызвать в нем хоть какой-то интерес.

– Посмотри на мои прекрасные одежды! Они тебе нравятся? А мой герб? Хочешь, я повешу его тебе на грудь?

Филипп не ответил. Она обняла его.

– Чем же тебя обрадовать? Проси у меня чего угодно, клянусь, ты это получишь! Еще птичек? Или какую-нибудь другую живность: собаку, обезьяну… да хоть льва?

Лилит тщетно ждала ответа: Филипп молчал.

– Может, тебе по душе придутся плоды из жарких стран, златотканые одежды, музыкальные инструменты?

Адам вздохнул.

– Бесполезно. Идем спать.

Они уложили ребенка в постель, закрыли дверь его комнаты и вышли в вольер. Адам многозначительно посмотрел на жену.

– Думаю, надо бы сказать ему, что мы не настоящие его родители. Не исключено, что он все-таки помнит о карлике и великанше, потому так и печалится.

Лилит яростно замотала головой.

– Никогда! Я уверена, он забыл их. Я хочу быть его единственной матерью, настоящей. И я сделаю его счастливым! Если существует на свете хоть что-то, чего он хочет, – я это устрою!

За ее спиной раздался чей-то гнусавый голос:

– Хочу умереть!

Лилит обернулась. Разноцветный попугай, подарок герцога, смотрел на нее в упор круглым глазом. Разрыдавшись, она бросилась в объятия Адама, а птица все повторяла высоким, скрипучим голосом, раскатывая «р»:

– Хочу умер-р-реть! Хочу умер-р-реть!


***

Несколько дней спустя произошло событие, заставившее Лилит на время забыть об ужасном беспокойстве, которое внушал ей сын: в Сомбреном прибыл Иоганнес Берзениус.

Духовное лицо, магистр богословия в тридцать с небольшим лет, Иоганнес Берзениус числился одним из самых ярых приверженцев англичан, а с некоторых пор они доверили ему новые обязанности – столь же важные, сколь и тайные. Он стал одним из руководителей Интеллидженс сервис, шпионской организации, недавно созданной королем Генрихом V, победителем при Азенкуре.

Берзениус был старым знакомым для сира и дамы де Сомбреном. Некогда они поддерживали добрые отношения, но охватившая церковника страсть к Лилит резко положила конец дружбе. Монах оказался чересчур настойчив, и она не нашла ничего лучшего, кроме как плеснуть ему в лицо кипятком. Это быстро остудило пылкого любовника, но оставило на его физиономии некоторые следы.

С тех пор он несколько раз наведывался в Сомбреном, передавая приказы английских властей. Поначалу держался крайне холодно, но со временем постепенно смягчился, особо по отношению к Лилит.

Предупрежденный о визите, Адам поспешно перебрался в свою комнату, и, чтобы оправдать свое отсутствие на войне, велел сказать, что не встает с постели из-за падения с лошади. Берзениус не замедлил явиться лично. Магистр богословия не очень изменился: он остался все таким же толстолицым, белобрысым и курчавым, точно барашек. Только брюхо стало выпирать еще больше.

Берзениус недовольно скривился, видя Адама, стонущего в постели, поскольку собирался поручить ему некую миссию в Бретани. Лилит любезно взяла гостя под руку, сказав, что и для нее одной будет удовольствием принять его. После этого настроение монаха сразу же улучшилось.

Они отужинали наедине в большом зале, сидя в парадных креслах, похожих на троны. На Лилит было то же одеяние, что и в День мертвых: длинное, красное, с гербом дважды «дамы слез». Она желала, чтобы угощение было как можно более роскошным, и по такому случаю приказала подать «тюремное» вино. Лилит намеревалась кое-что выпросить у Берзениуса и ради этого готова была пойти на все.

Монах достойно воздал честь превосходной трапезе, отведав каждого блюда и выпив несколько больше, чем подобало. Почувствовав, что визитера уже охватила приятная эйфория, Лилит обратила к нему свою самую обольстительную из своих улыбок.

– Испытываете ли вы ко мне хоть какую-то дружбу, мэтр Берзениус?

– Даже большую, нежели вы можете представить себе, моя дорогая Ева!

Он знал ее только под этим именем. Ведь не могла же Лилит прилюдно именовать себя своим окаянным прозванием! Для всех посторонних она была «Ева де Сомбреном».

– Тогда докажите!

Иоганнес Берзениус пребывал на седьмом небе, недалеко от полного блаженства.

– Каким образом? Вам стоит только намекнуть…

– Отомстите этим Вивре! Отомстите им за то, что они нам сделали! Уничтожьте их! Это в вашей власти.

Монах внезапно остыл. Замкнулся, напустил на себя суровый вид.

– Я не собираюсь заниматься вашими личными распрями. Сожалею.

– Но это же ярые враги англичан!

– Неужели вы думаете, что у меня есть время заниматься всеми врагами Англии? Впрочем, и у меня самого найдутся личные причины взяться за этих Вивре. Старый счетец между нашими двумя семьями.

Лилит отчаянно подыскивала доводы.

– Замок Вивре опасен. Для вас он – постоянная угроза.

– Опасен не столько Вивре, сколько Куссон. Куссон неприступен.

– Вот видите! Не оставите же вы неприступную крепость вашим противникам?

– А что бы вы сделали на моем месте? У вас есть план?

Нет, плана у Лилит не было. Но ей непременно требовалось придумать его!..

Наступило долгое напряженное молчание. И вдруг ее лицо просияло.

– А разве у Франсуа де Вивре нет юного наследника?

– Верно.

– Скоро он войдет в возраст, чувствительный к женским прелестям. Тут-то вы и направите к нему одну из ваших шпионок, чтобы она его соблазнила, женила на себе и устранила. Она станет наследницей вместо него – и тогда все перейдет в ваши руки!

Лицо Иоганнеса Берзениуса снова изменилось: было очевидно, что он заинтересовался.

– А если с соблазнением и женитьбой ничего не выйдет?

– Придется рискнуть…

Берзениус задумался. Лилит прервала ход его размышлений, коснувшись пальцами его руки.

– У меня есть и другой довод, мэтр Берзениус. Чтобы добиться вашего согласия, я готова дать вам все!

Глаза монаха вспыхнули.

– Все?

– Все, мэтр Берзениус…

Она поднялась и протянула ему руку, по-прежнему глядя на него с самой искусительной улыбкой. Берзениус поколебался мгновение, потом тоже встал.

– Думаю, у меня найдется одна шпионка при Бретонском дворе. Для этой роли она… превосходна!

Глава 3 КУССОНСКИЕ ВОЛНЕНИЯ

Замок Куссон поистине обладал гордой статью. Он высился на юге Бретани, на островке, образованном небольшой приморской речкой с тем же названием. В этом месте она неожиданно широко разливалась. Окрестная равнина, холмистая и зеленая, была восхитительна в осеннюю пору. Тополя и плакучие ивы окаймляли низкие берега, красуясь мягкими переливами рыжеватых и золотистых оттенков. Высокий белый силуэт замка по контрасту казался еще более величавым.

После двух дней спокойного путешествия Франсуа, Анн и Изидор Ланфан прибыли в сеньорию 3 ноября, в День святого Юбера. Встречные крестьяне не скрывали радостного удивления. Уже двенадцать лет миновало с тех пор, как Франсуа покинул Куссон, а он уже тогда был в весьма преклонном возрасте. То, что он еще жив, казалось чудом; все преклоняли колена, чтобы испросить его благословения. А присутствие рядом с их господином юного наследника, такого красивого, ладного, такого нарядного, еще больше подогревало общее воодушевление. Сопровождаемые ликующей свитой, прадед, правнук и оруженосец въехали на подъемный мост.

Наконец, они достигли замковых покоев, которым на неопределенное пока время предстояло стать их жилищем.

Сам замок стоял посреди острова, и главным его сооружением был донжон – прекрасная высокая башня, сложенная из того же белого камня, что и крепостные стены. Изначально она совершенно естественно служила жилищем сеньору. Так всегда и бывало в случае сильных холодов или дурной погоды. В остальное время сеньор и его близкие устраивались на ночлег в одной из четырех угловых башен. Ее называли Югова башня – по имени самого известного из предков рода Куссон.

Как раз там Анну и отвели комнату, на самом верху. Она была просторной и очень светлой, с двумя стрельчатыми витражными окнами. Собственно, витражи помещались только в самом их центре, и каждый изображал зеленого волка, стоящего на задних лапах. Оба стеклянных зверя были обращены мордами друг к другу. С высоты из окна открывался восхитительный вид на речку Куссон и прилегающую равнину.

В первое же утро, едва проснувшись, Анн почувствовал, как его переполняет восторг. Ему здесь нравилось все: сам замок, исходившее от него впечатление спокойной мощи, окрестный пейзаж. Вивре и связанные с ним мучительные воспоминания решительно остались в прошлом. Здесь его ждет новая, увлекательная жизнь!

Его комната была обращена окнами на восток, и встающее солнце било прямо в двух зеленых, гордо вскинувшихся на задних лапах волков. Они сверкали, словно два изумруда… Волки! Еще одно обещание Куссона. Прадед наверняка не замедлит поведать о них. И это случится – почему бы и нет – на следующее Богоявление…

Обустройство на новом месте заняло несколько дней, поэтому Анн не сразу вернулся к тренировкам и учебе. Он воспользовался передышкой, чтобы ознакомиться с тем, что когда-нибудь станет его собственностью.

Верхом на Безотрадном он шагом объезжал окрестности. Все в этой сеньории говорило о достатке и, более того, – о процветании. Дороги содержались прекрасно, дома, даже самые простые, были крепко построены, крестьяне, обнажавшие головы при его приближении, прилично одеты.

Завершался осенний сев. В полях мужчины и женщины бросали семена в прекрасный чернозем. Кое-где торчали пугала, изображавшие солдата или лучника, поставленные в надежде, чаще всего напрасной, отогнать птиц. В лесах настала пора сбора желудей. То тут, то там можно было встретить крестьянина, окруженного своими свиньями, который швырял большую палку в крону дуба, после чего животные дружно кидались на поживу.

Да, Куссон – не Вивре: Анн убеждался в этом на каждом шагу. Куссон богаче, надежнее защищен. Хотя это была все та же Бретань, люди здесь чувствовали себя гораздо дальше от войны. Вивре находился на самой передовой, лицом к английской Нормандии и крепости Мон-Сен-Мишель. Здесь же, к югу от Ренна, жили в стороне от пути вторжений. Впрочем, и сюда доходили слухи, что англичане собираются атаковать Понторсон, находившийся как раз неподалеку от Вивре, и что коннетабль де Ришмон уже двинулся в ту сторону, чтобы дать им отпор.

Тем не менее, возвращаясь в замок, Анн имел случай заметить, что его прадед принимает необходимые предосторожности. Тяжелые повозки, груженные мешками и бочками, зерном и вином, с гулким грохотом проезжали по подъемному мосту. Подвозили не только продовольствие, но также оружие: мечи, латы, луки и арбалеты со стрелами к ним, порох и ядра. Обилие и качество товара достаточно свидетельствовало о высоких доходах сеньории…

Вскоре боевая подготовка Анна возобновилась. Чтобы наверстать упущенное со Стеллой время, Изидор Ланфан поначалу отдавал предпочтение верховой езде. Оставив на время изгороди, он велел Анну отрабатывать прыжки в длину. И каждый раз тщательно следил за тем, чтобы молодой господин был облачен в доспехи, тем самым, приучая коня к тяжести. Сперва Безотрадный перескакивал через речку Куссон в самом узком месте, потом расстояние постепенно увеличивали. Возможности жеребца казались неограниченными. Поначалу крестьяне изумлялись, но, в конце концов, привыкли к этой великолепной картине: белый конь со своим закованным в железо седоком, парящий меж небом и землей.

В отличие от физических упражнений возобновления книжной учебы пришлось ждать. Франсуа немедленно начал подыскивать Анну нового наставника. Заменить брата Тифания оказалось сложнее, чем он думал. Желая занять ум, мальчик много читал. Он бесконечно рылся в библиотеке, богатство которой, особенно греческими книгами, превосходило всякое воображение. Анн искал там какой-нибудь труд о волках, но, не обнаружив такового, продолжил изучать по Титу Ливию историю Рима с того самого места, на котором остановился в Вивре…


***

Анн не ошибся: откровения про волков, которых он ждал так долго, были действительно дарованы ему на следующее Богоявление, в день, когда мальчик достиг своих четырнадцати лет.

Поначалу он уже было решил, что ничего такого не случится. Пир шел своим чередом, а прадед, рядом с которым он сидел, не проявлял ни малейшего намерения сообщить ему хоть что-нибудь. Поэтому Анн с горечью наблюдал за тем, как сменяют друг друга блюда на узорчатой скатерти. Когда трапеза подходила к концу, в зал впустили стражников, крестьян и замковую челядь, чтобы одарить их в честь праздника. Они проходили перед ними чередой и брали лакомства из гигантской вазы в виде корабля, поставленной прямо на полу возле стола. Когда удалился последний, Франсуа де Вивре повернулся к своему правнуку и произнес:

– А теперь пойдем в Югову библиотеку.

Анн никогда не слышал об этой комнате, которая была, по всей видимости, каким-то тайным местом. Он понял, что настал решительный момент, и последовал за прадедом в полном молчании.

Югова библиотека, расположенная на втором этаже башни, носившей то же имя, была совершенно необычным местом. Франсуа достал из-под своего платья ключ и открыл дверь. Глазам Анна предстала маленькая каморка с одним-единственным узким окном. Из всей обстановки там были лишь стол да стул, а одну из стен целиком занимали книжные полки. Все книги, составлявшие библиотеку, были в одинаковых серых переплетах довольно неприятного вида.

Не говоря ни слова, Франсуа де Вивре запер дверь на ключ, снял с полки один из томов и протянул правнуку. Тот взял его в руки. Прикосновение показалось странным, шероховатым. Франсуа объявил:

– Это и есть Югова библиотека…

Только тут до Анна дошло, что книга в его руках, как и прочие, что здесь находились, переплетена в волчью шкуру. Он открыл ее и перелистал: страницы были пустыми, без малейшего следа каких-либо записей. Прадед показал на полки:

– Остальные такие же – девственно чистые. В них ничего не написано…

Потом он сел на единственный стул. На столе перед ним лежала стопка густо исписанных листов. Анн неподвижно стоял с книгой в руках, ощущая под пальцами волчью шкуру. Он вспомнил, какое жадное любопытство охватило его во время другого праздника Богоявления, когда он узнал историю про львов. Сегодня любопытство было таким же острым, но к нему примешивалось и немного страха…

В каморке зазвучал голос прадеда:

– Этот текст повествует о том, что произошло здесь почти два века назад. Когда-то я записал эту историю, чтобы прочесть ее моим потомкам. Время пришло…

Снаружи, в холодном и чистом воздухе январского дня, каркали вороны, ищущие пропитания. Но Анн не слышал их. Он пребывал вне мира, вне времени. Он даже закрыл глаза, чтобы еще четче слышать обращенный к нему голос.

– В тысяча двести двадцать третьем году носитель титула звался Юг де Куссон. Его отец, Тьерри де Куссон, умер прежде его рождения. Но в самом ли деле Юг де Куссон был посмертным сыном Тьерри? Многие утверждали, что нет, и ссылались при этом на очевидность и на легенду. Очевидностью они полагали вид Юга де Куссона: он был покрыт волосом с ног до головы. Легенда же касалась его матери, Теодоры де Куссон…

Она умерла родами, произведя на свет своего отпрыска. Прежде она вела весьма бурную жизнь – и особенно во время зачатия Юга. Когда Тьерри уже был близок к кончине и не вставал с ложа, Теодора ночи напролет проводила в окрестных лесах, кишевших волками. Отсюда оставался лишь один шаг до предположения, что ее сын рожден от противоестественного союза дамы с волком. И большинство обитателей Куссона сделали этот шаг, узнав, на что похож новорожденный.

Как бы там ни было, ничего страшного, кроме облика, в Юге де Куссоне не наблюдалось. Даже наоборот, весьма скоро своей мудростью он приобрел добрую славу, которая разнеслась по всему краю. Его замок сделался прибежищем для всяческих искусств. Здесь постоянно толпились труверы. Сам же Юг увлекся алхимией… Когда разразилась зима тысяча двести двадцать третьего года, ему было тридцать лет.

То была самая страшная зима на памяти людской. Но в Куссонской сеньории она оказалась даже страшнее, чем в любом другом месте, ибо кроме мороза объявилась еще одна напасть: волки. Точнее, один-единственный волк чудовищной величины.

Все свидетельства сходились в одном: шкуру и вид зверь имел волчьи, но был раз в пять больше, ростом примерно с теленка. Он нападал внезапно, не боясь ни оружия, ни многочисленности противников. Вспоров живот своим жертвам и свирепо растерзав их, он оставлял несчастных выпотрошенными, с разбросанными вокруг и замерзшими внутренностями.

Когда число жертв перевалило за сотню, к Югу явился куссонский священник. От имени всех прихожан он попросил его избавить их от чудовища. «Почему я?» – спросил Юг. «Монсеньор, – ответил кюре, – мы думаем, что такого зверя может одолеть только тот, кто сам ему подобен».

Юг де Куссон не рассердился на эти речи, намекавшие на противоестественные увлечения его матери. Несмотря на мольбы своих жены и детей, он выехал из замка и отправился на поиски зверя. Едва он миновал подъемный мост, как тот сам выскочил из леса, бросился на него и перегрыз ему горло. Однако тотчас же другой волк, такой же громадный и ужасный, явился из леса, и оба чудовища сцепились.

Второй зверь был гораздо темнее, так что невозможно было перепутать. Он сразу одержал верх. В несколько мгновений темный волк перегрыз глотку своему ужасному сородичу, оставил его бездыханным на трупе человека и скрылся там, откуда пришел. Никогда больше его не видели.

Жители Куссона во главе со священником устроили большой крестный ход, чтобы отметить избавление от напасти и почтить своего героя. Ибо ни у кого не оставалось сомнений: Юг де Куссон добровольно позволил убить себя, чтобы его наполовину волчья душа воплотилась в истинном волке и победила чудовище.

В память об этом небывалом самопожертвовании сын Юга решился изменить родовой герб. На прежнее серебряное поле он поместил двух муравленых волков, хищных и противостоящих – то есть зеленых, обращенных друг к другу, стоящих на задних лапах.

С тех пор в Куссоне и по всему краю говорят, что во дни больших холодов огромный волк рыщет по равнине. Но те, кто видит его, не боятся. Они знают, что это душа Юга, их господина, отдавшего за них свою жизнь. Они лишь осеняют себя крестом и обнажают голову в знак благодарности.

Говорят также, что по весне, в пору звериной любви, странный голос примешивается к хору волчьей стаи: женский голос, прекрасный, как у певчих в церкви, но песнь его – песнь адская, ибо это Теодора стенает в ночи о своем нечистом желании и призывает самцов совокупиться с нею…

Франсуа де Вивре умолк и положил листки на стол.

– А теперь настало время рассказать тебе о моем брате Жане. Он был магистром богословия Парижского университета, епископом и советником самого Папы. Это был один из самых ученых людей своего времени. Всю жизнь он учился и искал истину, вплоть до своего последнего вздоха. Я был свидетелем его мучительных поисков. Беспокойство и сомнение никогда не покидали его. Это он научил меня любить волков, хотя в моей рыцарской жизни для меня имели значение только львы. Надеюсь, когда-нибудь ты тоже поймешь, что такое волки, и полюбишь их…

– Но я и так люблю волков, монсеньор!

– Уже? Как же это случилось?

Анн и сам не мог объяснить.

– Не знаю, монсеньор.

Франсуа посмотрел на него с удивлением, почти восхищенно. После недолгого молчания он спросил:

– У тебя есть вопросы?

Да, один был.

– Расскажите мне о Теодоре!

Франсуа де Вивре невольно напрягся.

– Что ты хочешь узнать о ней? Я тебе уже все сказал.

– Нет, монсеньор, не все. Какой она была? Вы рассказали только о внешности Юга.

– Если я ничего не сообщил о ее наружности, значит, ничего не знаю. Есть еще вопросы?

Франсуа де Вивре солгал: он прекрасно знал, как выглядела Теодора де Куссон. Он мог бы описать ее так, словно она была рядом. Но не испытывал ни малейшего желания говорить об этом с Анном.

Тот, немного разочарованный, коснулся другого предмета.

– Почему в Юговой библиотеке только пустые книги? У такого человека это не могло быть случайностью. В этом должен заключаться какой-то смысл.

Прадед изобразил на лице одну из своих тонких улыбок, одновременно загадочную и ироничную.

– Так ты думаешь, во всем есть какой-то смысл?

– А разве я ошибаюсь, монсеньор?

Франсуа опять улыбнулся и не ответил. Они покинули комнату, но прадед не стал запирать ее на ключ.


***

Через несколько дней у Анна появился, наконец, наставник, которого он так давно ждал.

В замок прибыл некий человек и попросил доложить о себе сиру де Вивре. Он назвался Соломоном Франсесом. По всей очевидности, это был еврей. Лет сорока пяти – пятидесяти; длинная борода и седеющие волосы делали его похожим на постаревшего Христа.

Когда появился Франсуа, он отвесил тому глубокий поклон. Франсуа устремился к гостю, схватил за руку и пылко пожал.

– Мастер Соломон! Как я рад видеть вас!

– А я, монсеньор, рад узнать, что вы все еще среди нас, полны жизни и здравия. Но должен ли и я называть вас мастером?

Вместо ответа Франсуа вынул из-под платья шестиконечную звезду, подобную той, что носят евреи в знак верности своей религии. Увидев этот знак, Соломон Франсес истолковал его совсем в ином смысле.

– Я вижу, вы соединили красного мужа с белой супругой…

– Благодаря вам, мастер Соломон! Это вы наставили меня на истинный путь Юга.

Франсуа спрятал звезду под платье.

– Вы – единственный, кто видел у меня эту звезду. Я открою ее существование моему наследнику лишь в тот день, когда он приобретет все необходимые качества для того, чтобы сменить меня.

– А другие наши тайны?

– Их он, возможно, узнает раньше. Будет зависеть от него… Но какая причина привела вас к нам?

– Как раз ваш наследник. Я находился в Нанте, когда узнал, что вы ищете для него учителя. Если сочтете меня достойным, думаю, что смогу заняться его образованием.

Франсуа де Вивре не колебался ни мгновения.

– Я вам полностью доверяюсь, мастер Соломон. К тому же я ваш должник. Ставлю только одно условие: вы ни словом не обмолвитесь ему о вашей религии.

Соломон Франсес улыбнулся.

– Это будет тем легче, монсеньор, что в отличие от христиан мы никого не пытаемся завлечь на свою сторону.

Франсуа послал за Анном, представил ему учителя и отпустил обоих в библиотеку, где без дальнейшего промедления и состоялся первый урок.

Они расположились вдвоем в огромном пустынном зале. Прежде чем приступить к делу, Соломон Франсес захотел узнать, что из себя представляет его ученик, и дал ему возможность высказаться свободно. Анн поведал об уроках с братом Тифанием и, сам того не заметив, отозвался о нем несколько пренебрежительно, заключив:

– Греческому он меня научить не смог. Сам его не знал. А вы знаете?

Соломон Франсес рассудил за благо сразу же преподать урок смирения.

– Да будет вам известно, что кроме латыни и греческого я знаю сарацинский и древнееврейский. Вы тоже сможете выучить их. Но если вы преуспеете в этом, то лишь потому, что заботливый и просвещенный человек открыл ваш ум наукам. Чем выше поднимаешься в познании, тем больше надобно чтить своего первого учителя. Неужели вам этого никогда не говорили?

Анн тотчас же присмирел.

– Да, мэтр Соломон. Я прошу у вас прощения.

Новый наставник открыл книгу.

– Довольно об этом. Читайте. Посмотрим, достаточно ли хорошо вы владеете латынью, чтобы приступить к греческому…

Анн де Вивре ею владел – и даже лучше, чем ожидал наставник! Ум и память молодого человека были сопоставимы лишь с его тягой к знанию. Под руководством Соломона Франсеса, несравненного эрудита, обучавшегося в Гранаде, этом перекрестке христианской, греческой, еврейской и сарацинской культур, юноша стремительно постигал науки.

Порой между двумя уроками ему случалось думать о другом сире де Вивре, об ученом – о Жане, своем двоюродном прадеде. Анн как раз следовал по его стопам, но, в противоположность Жану, не ощущал никакого беспокойства, и мучительные сомнения были от него далеки. Анн немало размышлял об этом, и такие раздумья позволили ему лучше осознать, что же представляет учение для него самого.

В отличие от Жана де Вивре Анн искал не истину, а знание. Само учение было для него праздником, пиршеством. Когда Соломон Франсес открывал свои книги, Анн воображал себе стол, накрытый узорчатой скатертью для торжественных дней, уставленный неисчислимыми яствами. Его аппетит был неутолимым, а восхищение – безграничным. Какое-нибудь новое слово на латинском или греческом казалось ему драгоценностью, которую он хотел бережно заключить в своей памяти вместе с другими. Новая мысль, серьезная или легкая, глубокая или остроумная, становилась источником бесконечного наслаждения…

Как-то раз Анн открылся наставнику, рассказав о своем умонастроении. Он ожидал, что его осудят за столь малое рвение в поисках истины, но все оказалось иначе. Мэтр Соломон всерьез одобрил его.

– Несмотря на ваши юные лета, вы дали доказательство изрядного благоразумия, избегнув самой распространенной ловушки, которая как раз и состоит в поиске истины.

Анн уставился на мэтра Соломона удивленно и даже укоризненно.

– Значит, мой двоюродный прадед был безумцем?

– Конечно нет. Но он жил во времена, когда человек больше нуждался в уверенности. Анн…

Анн вздрогнул. Впервые мэтр Соломон назвал его по имени. У него возникло ощущение, что слова, которые тот сейчас произнесет, будут иметь для него решительное значение. Юноша почтительно воззрился на обращенное к нему красивое лицо пожилого Христа.

– Анн, когда-нибудь настанет день, – быть может, он даже ближе, чем мы оба думаем, – и вам придется расстаться со мной. Вы должны будете начать думать самостоятельно. Бога ради, продолжайте в этом же духе. Ищите не истину, но знание и распространяйте его вокруг себя. Ибо в том и состоит его величие.


***

Шло время; наступила весна 1426 года, четырнадцатая в жизни Анна… Он сказал себе, что самое время предаться размышлениям о волках. Появление Соломона Франсеса, последовавшее за откровениями прадеда, заняло его мысли другими предметами, но пора было вспомнить и об этой таинственной теме.

Для начала он задумался о том, что представляло собой самопожертвование Юга де Куссона. И тут же невольно отвлекся.

По причине хорошей погоды, а также ради того, чтобы символические родовые волки находились перед глазами, он оставил окна открытыми. И вот, через несколько часов после того, как он предпринял свое размышление, в наступившей ночи с равнины донесся высокий, протяжный, рыдающий вой, подхваченный множеством других голосов: то волки испускали свой любовный клич.

Внезапно Анн вздрогнул и спрыгнул с ложа. Ему показалось, что он различает какой-то другой голос, не похожий на звериный. Насторожившись, он подошел к окну и стал вглядываться в ночь. Действительно, одна из любовных жалоб, долетавших к нему на вершину Юговой башни, звучала не так, как другие. Она была гораздо более волнующей, хватающей за душу, более… человеческой. И само собой сорвалось с его губ:

– Теодора!

Теодора де Куссон, чья личность и поступки так живо интриговали его и о которой прадед рассказал так мало, вспомнилась ему тотчас же. Разумеется, он не думал, будто это она сама выла там, внизу, вдалеке, в ночи. Но то был знак: именно с Теодоры следует начать свои размышления.

Итак, Анн де Вивре попытался разгадать тайну, окружавшую женщину-волчицу. Однако через некоторое время вынужден был отступиться. В горле у него пересохло, сердце бешено колотилось. Поэтому он решил поспать и перенести умственные упражнения на завтра. Но всю ночь он не мог заснуть, а поутру смута в его душе вовсе не прекратилась.

Она продолжилась и даже, к его великому изумлению, в последующие дни усилилась еще больше. Это по-настоящему встревожило Анна. И тут произошло новое событие, которое резко повернуло ход его мысли совершенно в другую сторону.

Одной из апрельских ночей того 1426 года Анн, как это уже вошло у него в обычай, стоял возле окна и ждал начала волчьей переклички. Равнина молчала. Вероятно, было еще рано… Скрашивая себе ожидание, мальчик стал любоваться луной и белыми стенами замка, отражавшимися в реке. И вот тогда-то, наклонившись из окна, он и заметил в Юговой башне бойницу, которая никогда прежде не попадалась ему на глаза.

Несмотря на донимавшее его смятение, Анн не потерял живости ума. Нечто странное заинтересовало его в этой бойнице. На других этажах, как и в его комнате, имелись только стрельчатые окна. А эта бойница была пробита как раз рядом с Юговой лабораторией.

Он не раздумывал долее. Улыбка прадеда в ответ на его слова о том, что пустые книги должны иметь смысл, дверь лаборатории, которую тот не запер на ключ… Все совпадает! Там имеется потайная комната, вход в которую и маскирует пустая библиотека; Франсуа нарочно оставил правнуку возможность найти ее. Зачем? Какое новое открытие ждет его в этом месте?

Сердце юноши отчаянно стучало. Ему было страшно, но любопытство все-таки пересиливало. К тому же это хоть немного развеет его одержимость волками. Поэтому, когда те вдруг завыли, Анн более не колебался: спустился по лестнице и открыл дверь Юговой библиотеки.

Один за другим снимал он с полок тома, переплетенные в шкуры их воющих собратьев. Но Анн больше не слышал волчьих голосов. Его переполняла жажда узнать тайну. Вскоре полки опустели, и в стене обнаружилась дверь, которую юноша немедленно толкнул. Взяв в руку свечу, он вошел…

И оказался в маленькой каморке. Справа от него помещалась бойница, чуть дальше, на той же стороне, – примитивная молельня, состоящая из крохотной скамеечки и висящего на стене распятия; слева находились соломенный тюфяк и всякого рода тигли и реторты. Прямо перед ним на стене было вырезано одно-единственное слово из трех заглавных букв: LUX.

Никакого сомнения – Анн попал в алхимическую лабораторию Юга, который, как он знал, занимался этим искусством. Новое открытие заставило сердце юноши биться еще сильнее. Рядом со странными инструментами лежал листок пергамента с надписью: Богоявление 1412 жидкое серебро.

Эти строчки были написаны рукой его прадеда! Кто бы еще мог их начертать? К тому же выцветшие от времени чернила явно указывали на то, что надпись была сделана как раз в указанную дату. Но что означают таинственные слова, относящиеся ко дню его рождения?

– Я знал, что ты найдешь. Ведь ты – упрямец, для которого все имеет смысл!..

Анн вздрогнул и обернулся. Франсуа де Вивре стоял на пороге со свечой в руке. Дрожащий свет пламени делал его еще больше похожим на древнего мудреца.

– Монсеньор, я не хотел…

Жестом прадед прервал его оправдания.

– Я провел здесь не один год. Ты первый человек, который вошел сюда после меня. Скажи-ка: что тебя больше всего здесь поражает?

– Вот этот пергамент и то, что вы на нем написали. Франсуа де Вивре указал на слово LUX, высеченное в камне перед ним.

– То, что написано здесь, гораздо больше достойно внимания. И знаешь почему?

Анн напряг весь свой ум. Он был уверен, что речь идет об испытании, в котором он должен победить, чтобы иметь право услышать продолжение, но, несмотря на все усилия, не смог дать ответа.

– Нет, монсеньор. Прошу у вас прощения.

– Неважно. Когда-нибудь поймешь. Чтобы услышать то, что я собираюсь сказать, ты дал уже достаточно доказательств сообразительности и упорства. Знай же, что я, как и наш предок Юг, был алхимиком…

Анн в восхищении поднял глаза на старца, собиравшегося поведать ему еще один из своих секретов. Неужели им нет числа?

– Что ты знаешь об алхимии?

– Ничего, монсеньор. Я слышал, что она занимается превращением свинца в золото, вот и все.

– Можно сказать и так. При условии, что ты понимаешь это лишь как образ. Потому что занятие алхимией – не материальное действо, но духовное. И по-настоящему оно творится в самом алхимике. Он должен заменить в себе все низкое на сияющую чистоту. Алхимическое золото – не обыкновенное золото, оно нематериально, это сокровище из сокровищ.

Голос Франсуа де Вивре проникал в душу, словно само сияние того таинственного золота, над чудесами которого он едва приоткрыл завесу.

– Алхимическое искусство включает в себя три деяния, три ступени: черную, красную и белую. Оно движется от беспорядка к порядку, от мрака к свету. Неважно, как оно осуществляется. Тебе следует знать, что я преодолел третью и последнюю ступень. Но совершенство, которое я ношу в себе, мне в мои лета тяжело распространить вокруг. Поэтому сделать это предстоит тебе… Анн, таков приказ, начертанный на нашем гербе!

Анн де Вивре слушал с напряжением всех душевных и умственных сил. Он сознавал, что после услышанного ничто уже не будет для него таким, как прежде.

– Анн, наш герб, раскроенный на пасти и песок, является, хотим мы того или нет, гербом алхимическим. Это – третье истолкование, после воинского и философского. Оно не заменяет два предыдущих, но присовокупляется к ним…

Прадед и правнук стояли друг напротив друга, глаза в глаза, и горящие свечи, которые они держали в руках, озаряли их. Сцена была впечатляющей, но при ней не присутствовал посторонний наблюдатель…

Франсуа продолжил:

– Наши цвета – красный и черный. Красное, как и надлежит, преобладает над черным, а белое – идеальная, незримая глазу линия, которая их разделяет. Носитель такого герба – поборник порядка и света. Его долг – вернуть мир и единство нашей раздираемой войнами стране.

Волнение в голосе Франсуа зазвучало еще сильней.

– Не случайно наш враг, выбирая себе эмблему, извратил наш герб. У него черное подавляет красное. Он – поборник хаоса и мрака. Тебе предстоит сразиться с ним. И ставкой в вашей битве будет Франция!

Глубокая тишина воцарилась в тесной каморке. Анн молчал. Он ждал продолжения. Франсуа указал на пергамент, лежавший рядом с инструментами.

– Я написал это после того, как преодолел белую ступень, в тот самый день, когда ты родился. Я вижу в этом счастливое предвестие. Ты явился на свет как раз между черным и красным, а это знак совершенного равновесия.

И Франсуа де Вивре удалился. Остаток ночи Анн провел перед распятием, в молитве и размышлениях о том, что ему открылось…

На следующий день он спросил у прадеда, можно ли ему делать уроки в алхимической лаборатории, на что Франсуа дал благосклонное согласие. Отныне Анн проводил там часть своих ночей. Всякий раз, выходя из лаборатории, он неизменно возвращал на место пустые книги. И всякий раз, входя, ему приходилось снова освобождать полки.

Анн пробовал писать. Ему хотелось внести порядок во все открытия, накопившиеся с тех пор, как он приехал к своему прадеду. Но никакого удовлетворительного результата он так и не достиг. Тысяча мыслей теснилась в его голове. Анн не был способен сосредоточиться ни на одной.

Однако после множества тщетных попыток он нашел-таки, что такого замечательного заключалось в надписи LUX. Алхимическая лаборатория была обращена бойницей на восток. Стало быть, стена с надписью смотрела на север. Свет, о котором шла речь, был светом Севера, но Анн толком не понимал, что это означает.

Все это время война между французами и англичанами шла своим чередом. И как всегда, Изидор Ланфан держал Анна в курсе событий.

Перевеса не появлялось ни у той, ни у другой стороны. Войска дофина под командованием коннетабля де Ришмона столкнулись с англичанами на севере Бретани, неподалеку от Вивре. Коннетабль добился блестящих успехов, но вскоре дала себя почувствовать острая нехватка денег. До такой степени острая, что Ришмону пришлось продать собственную посуду, чтобы заплатить солдатам, и удалиться. После чего с англичанами, которые отказались от своих планов захватить Бретань, было заключено перемирие.

Франсуа де Вивре воспользовался передышкой в военных действиях, чтобы заняться делами не столь серьезными. Все это время Анн вел жизнь довольно суровую. Речи о волках и алхимии наверняка произвели на него должное впечатление. Так не пора ли мальчику и развлечься, как подобает в его возрасте? Поэтому в честь перемирия прадед устроил в Куссоне майский праздник.

Его отмечали во всех деревнях первого числа и называли просто «маем». В этот день юноши и девушки обычно ходили в лес и приносили оттуда зеленые ветки. Простонародье украшало себя листьями и молодыми веточками, а знать облачалась в пышные наряды цвета «веселой зелени», то есть очень нежного оттенка, и даже волосы полагалось украшать чем-нибудь зеленым. Такой наряд назывался «майским убором». На бегу распевали традиционную песенку:

Это май, это май! Это милый месяц май!

Анн был удивлен, когда прадед объявил ему о своем намерении, а еще больше поразился он поутру первого мая, когда увидел прибытие в замок праздничного кортежа. Со всей округи были приглашены благородные юноши и девушки. Они как раз въезжали на подъемный мост в сопровождении музыкантов, играющих на духовых инструментах: трубах, флейтах и тромбонах.

В честь праздника Анн был весь в зеленом, равно как и Безотрадный, чья белая шкура почти скрылась под зеленой попоной. Юноше было приятно облачиться в этот цвет – цвет Куссонов; но в том, что касалось остального, он был скорее заинтригован, нежели по-настоящему рад. Затея казалась ему довольно пустой и ребяческой. Особенно девушки, чье кокетство доходило чуть не до смешного. Сидя боком на своих лошадях, они принимали какие-то нарочитые позы. И вели себя довольно дерзко. С чего это они на него так смотрят? Что все это значит?

А означало это, что красивый и богатый наследник сеньорий Вивре и Куссон, которым они молча любовались, пребывал в полной наивности. Он, блестящий ученик, отважный фехтовальщик, был совершенно несведущ и безоружен в отношении собственных чувств. Он и помыслить не мог, что душевная смута, завладевшая им с некоторых пор, была лишь признаком того, что настало время любить…

Так что Анн нехотя и довольно угрюмо присоединился к остальным всадникам, чтобы принять участие в затевавшейся игре. Он решительно находил нелепым и жеманство девиц, и бахвальство парней. Но, не желая вызвать неудовольствие прадеда, старался не подавать вида.

Майские игры открывались конской скачкой. Девушки начинали первыми, а юноши мчались им вдогонку и хватали ту, которую выбрали. Образованные таким образом пары проводили день вместе, срывая ветки и готовя из них подношение местной святой – Флоре, которая считалась покровительницей влюбленных. Посвященная ей маленькая часовенка располагалась как раз напротив замка.

Несмотря на все свое уважение к прадеду, Анн не мог решиться на подобные пустяки. Поэтому, отправившись вместе с остальными всадниками, он нарочно отстал в лесу и, уверенный в том, что его никто не видит, повернул обратно.

Так он ехал вдоль берега Куссона и неожиданно наткнулся на пещеру, которой никогда не замечал раньше. Она находилась прямо напротив мельницы. Вход в нее был частично скрыт растительностью, и она оказалась достаточно просторной, чтобы Безотрадный мог войти туда. Спрятавшись тут до вечера, Анн избежит докучливой игры.

В гроте было прохладно и тихо. Размеренный шум мельничного колеса, крутившегося в потоке, был приятен и неназойлив. Анн прилег на камне, и желанный покой не замедлил снизойти на него.

Вдруг от входа в пещеру донесся девичий голосок:

Это май, это май! Это милый месяц май!

Анн едва не выругался. Одна из всадниц все-таки отыскала его, и теперь придется участвовать во всех этих глупостях вместе с остальными! Он ждал, что она сейчас появится, но та не входила – продолжала мурлыкать свою песенку снаружи. Голосок был такой красивый, такой нежный и чистый, что Анну, в конце концов, захотелось взглянуть, кому же он принадлежит. Стараясь не показываться из-за листвы, он выглянул и увидел…

Девушка рвала папоротник и молодые побеги, украшая ими свои волосы. Вероятно, она была его ровесницей. В ее женской прелести еще сохранилось что-то детское. Явно не дочь сеньора, но и не крестьяночка. На ней было белое платье, очень простое, прямое, но изящное и хорошо скроенное.

Тонкое личико обрамляли темно-русые волосы, причесанные на прямой пробор. Она старательно украшала их зеленью. Хрупкая, с большими карими глазами и загорелой кожей, девушка улыбалась, блестя мелкими круглыми зубами, похожими на жемчужинки.

Анн не смог удержаться. Не покидая своего укрытия, он спросил:

– Что вы делаете?

Девушка вскрикнула и быстро обернулась. Левая половина ее прически, искусно увитая листьями папоротника, придавала ей сходство с зеленой звездой; правая оставалась пока гладкой. Девушка вздохнула и ответила покорно:

– Делаю себе майский убор, но теперь уже слишком поздно!

– Майский убор?

– Ну да. Кто вы такой, что не знаете наш обычай? И почему прячетесь?

Анн и в самом деле не торопился выйти из пещеры. Он любовался девушкой в белом платье. Она была намного приятнее, чем давешние всадницы. А то, что она выглядела немного обиженной, только добавляло ей прелести.

– Я Перрина, Мельникова дочка. А теперь вы скажите. Вы кто? Мне нужно знать, кого я поцелую!

– Поцелуете?

– Если парень застанет девушку врасплох, когда она делает себе майский убор, она обязана его поцеловать, а парень должен вернуть ей поцелуй. Да покажитесь же вы, не то я уйду!

Анн вдруг решился. Он раздвинул ветви и явился перед ней в своем великолепном зеленом одеянии с широченными рукавами, ниспадающими почти до земли. Перрина вскрикнула:

– Вы, сеньор!

Анн ничего не сказал и не пошевелился.

– Почему вы не с теми красивыми всадницами?

Анн не ответил.

– Вы ждете ваш поцелуй?

Поскольку Анн по-прежнему безмолвствовал, Перрина вздохнула, подбежала к нему, зажмурилась, поднялась на цыпочки и быстро прикоснулась губами к его губам. Потом отскочила и спряталась в гроте.

Этот беглый, целомудренный поцелуй, длившийся едва мгновение, потряс Анна. Внезапно он понял все! Понял, чего ему так жестоко не хватало и чего он так сильно желал, не осмеливаясь в этом признаться… Он вдруг осознал, что в последний раз его целовали при Орлеанском дворе. Крестная, Бонна д'Арманьяк. С тех пор вокруг него находились одни только мужчины: Франсуа де Вивре, Изидор Ланфан, учителя. Он знал лишь суровые уроки тела и ума. И не получал ни малейшего знака нежности. Поцелуй незнакомой девушки был первым за многие годы, и он пылал на его губах!

Анн вернулся в грот. Перрина сидела перед расселиной в скале, немного похожей на бойницу, через которую видны были река и мельница. Он присел рядом. Посмотрел на нее. Она не обернулась – продолжала пристально глядеть на реку через отверстие в скале. Анн видел ее нежный профиль.

– Поговорите со мной! – попросил он.

– О чем, сеньор?

– Не знаю. О том, что вы любите больше всего…

Мельникова дочка, казалось, поколебалась мгновение, потом решилась.

– Тогда о воде. Я – дитя реки. Послушайте сами, взгляните, как она красива!

Анн приблизился, чтобы посмотреть через отверстие. Мимоходом его щека коснулась щеки Перрины. Сквозь трещину видно было только колесо, крутившееся плавно и размеренно…

Девушка продолжала:

– Моя комната как раз над мельничным колесом. Я слышала говор воды с тех самых пор, как родилась. И научилась понимать его гораздо раньше, чем речь моих родителей.

– И что она вам говорит?

– Отвечает на мои вопросы. Дает советы. Я делаю все, что она мне скажет. Вот сюда я и прихожу ее слушать. Беру лодку, переплываю через речку и сажусь здесь. На этом самом месте, где мы сейчас…

Перрина поговорила еще немного о милой ее сердцу реке, а потом и сама отважилась задать своему сеньору некоторые вопросы. Анн отвечал ей, испытывая несказанную радость. Он заметил, что, быть может, впервые в жизни говорит о чем-то помимо учебы и повседневных забот. Он говорил ради удовольствия быть услышанным, ради того, чтобы видеть, как вспыхивает искорка интереса в больших карих, немного мечтательных глазах, как приоткрываются губы его собеседницы, обнажая белые зубки.

Для Перрины же это был сон наяву. Ее удивление и страх испарились. Она просто слушала красивого юношу, своего ровесника с таким теплым, ласкающим слух голосом. Юношу, который при этом был ее сеньором. Разве выпадал еще какой-нибудь деревенской девушке такой прекрасный май? Никогда в жизни не забудет она этот день. Много, даже очень много лет спустя, даже после того как она выйдет замуж и нарожает кучу детей, даже состарившись, она все еще будет беседовать об этой встрече со своей подругой – текучей водой…

Но самые прекрасные мгновения коротки. Перрина вдруг осознала, что день тускнеет. Поскольку Анн замолчал, она улыбнулась ему.

– Нам пора расстаться, сеньор. Верните мне мой поцелуй.

Анну показалось, что после долгого полета он упал на землю.

– Уже?

– Кажется, я слышала сову.

Перрина приблизила к нему лицо и застыла. Он понял, что она ждет поцелуя. Вопрос сам собой сорвался с его губ:

– А что будет, если я не поцелую вас?

Перрина вздрогнула.

– Молчите! Это было бы ужасно!

– Почему?

– Если парень не вернет поцелуй, он отнимает у девушки свободу. Это значит, что он хочет на ней жениться и вернет полученное только в день свадьбы.

Анн проворно вскочил.

– Тогда я забираю вашу свободу! Я хочу снова видеть вас здесь и говорить с вами, как сегодня.

Перрина бросила на него отчаянный взгляд.

– Умоляю, сеньор!

Но Анн уже взялся за узду Безотрадного, который все это время смирно стоял в гроте, и вышел.


***

Вернувшись в замок, Анн немало позабавился досадой, которая проступила на лицах знатных девиц. На вопрос прадеда он ответил, что заблудился, чем изрядно удивил его. В другое время Анн ужаснулся бы подобной дерзости, близкой к нахальству, но на сей раз счел свой ответ, напротив, очень забавным и во время пира, завершавшего майский праздник, ел и пил от души.

Собственно, он желал только одного: поскорее оказаться в алхимической лаборатории, чтобы осмыслить все, что с ним произошло сегодня…

После того как девушки, цвет бретонской знати, довольно хмуро попрощались с ним, когда, наконец, откланялся последний гость, Анн пожелал спокойной ночи Франсуа. Прадед по-прежнему был несказанно удивлен поведением юноши. А тот поскорее побежал в Югову лабораторию. Быстрее, чем когда-либо, он очистил полки от фальшивых книг, под конец сбрасывая их прямо на пол, и устроился перед маленьким письменным прибором, который поставил на соломенный тюфяк, освобожденный от алхимических инструментов.

Анн схватил перо. Теперь ему надо найти верные слова. Ибо в этот первый майский день 1426 года произошло нечто совершенно необычайное! Но что именно? Он надолго застыл с пером в руке, не в состоянии привести в порядок обуревавшие его мысли и чувства. И тут вдруг раздался волчий вой.

Как и обычно, Анн подошел к бойнице, чтобы послушать его. Но, к своему удивлению, уже не ощутил ни дурноты, ни тревоги, прежде накатывавших на него всякий раз при этом звуке; у него не пересохло в горле, дыхание не прерывалось, в висках не стучало. Наоборот, юноше даже приятна сделалась тягучая жалоба, долетавшая к нему из ночи. Волчий вой не только не ужасал его, но был ему любезен!

Юноша вернулся к письменному прибору и задумался. Как такое могло случиться? И вдруг его осенило: этот вой нравился ему именно потому, что был зовом любви. Волки влюблены, и он – тоже!

Он влюблен! Эта очевидность поразила его как вспышка молнии. Он влюблен в карие глаза, что задумчиво смотрели на него, в гладкую щеку, которой он коснулся, в нежные губы, приникшие к его губам… И словно для того, чтобы увериться в этом, Анн произнес в крошечной каморке:

– Перрина, я люблю тебя.

И тотчас же, как при падении, у него засосало под ложечкой. Нечто похожее он ощущал и в предыдущие дни, слушая волков Куссона, но сейчас в его душе больше не было никакого смятения. Наоборот, это было чудесно, упоительно!

Если бы он находился не в потайной комнате, существование которой нельзя открывать никому, он бы засмеялся, запел, закричал от радости. Его счастье казалось безграничным. Ему хотелось немедленно побежать к гроту, чтобы вновь встретить там Перрину, и говорить, говорить с ней…

Что он и сделал на следующий день, едва закончив урок с мэтром Соломоном. Перрина пришла не в белом платье – в другом, попроще, удивительного серо-голубого цвета, немного похожего на цвет реки. Анн нашел ее еще более привлекательной, чем вчера. И как он смог провести столько часов без нее?

Она сидела на том же самом месте, глядя на реку через «бойницу». Девушка вовсе не показалась удивленной, когда вошел молодой сеньор. Она повернулась к нему и просто сказала:

– Верните мне мой поцелуй.

– Перрина, я люблю вас!

Перина никак не отозвалась. Анн удивился.

– Вы не слышали?

– Нет, сеньор. Я слышала только воду, которая говорила со мной.

– И что она вам сказала?

– Что вы должны вернуть мне мой поцелуй.

И так было почти каждый Божий день. Анн приходил в пещеру, и Перрина оказывалась там, ни печальная, ни веселая, но, скорее, покорная судьбе. Обернувшись к реке, она внимала рассказам Анна о его любви и напрасно просила вернуть ей поцелуй, сделавший ее пленницей…

Пришло лето. Настали теплые, погожие, даже прекрасные дни. До Анна больше не доносился вой волков, его собратьев. Их любовная тоска завершилась, но сам он любил по-прежнему… Потом, в свой черед, наступила осень. В этом году ее краски показались ему особенно восхитительными. Анн провел в Куссоне ровно год, но ему мнилось, что он прожил здесь уже целую жизнь.


***

Анн хотел сохранить свои встречи с Перриной в тайне. Добираясь до грота, юноша старался никому не попадаться на глаза, петлял. Но о его связи с девушкой в сеньории прознали быстро, и, разумеется, поставили в известность Франсуа – тем самым, разбудив в его сердце дорогие воспоминания о былом.

Ведь именно здесь, в Куссоне, в том же возрасте, что и правнук, Франсуа де Вивре познал свою первую любовь. Встреча с той девушкой произошла на морском берегу, на пустынном пляже… И вот, в один из погожих дней той осени, Франсуа испытал непреодолимое желание снова побывать там.

Анн, собиравшийся поехать к своему гроту, увидел, что его прадед куда-то отправляется один, верхом. Это оказалось совершенной неожиданностью. Прежде тот никогда и никуда не ездил в одиночестве. Юноше стало так любопытно, что он решился последовать за ним. С Перриной можно увидеться и завтра.

Путь оказался не близкий. Франсуа направился к югу, в сторону моря. Следуя один за другим, оба всадника, в конце концов, достигли берега.

Был отлив… Песок, весь в мелких складках, простирался так далеко, что первые волны были едва видны. Дул довольно сильный ветер, и по ясному небу, меняя очертания, быстро проносились облака. Сильный запах йода бил в ноздри.

Франсуа де Вивре спешился. И бросил не оборачиваясь:

– Можешь приблизиться, Анн!

Юноша вздрогнул. Удивительно, но, несмотря на возраст, этот старец сохранил необычайную остроту чувств! Анн пришпорил Безотрадного и, поравнявшись с прадедом, пробормотал те же слова, что и той ночью, когда тот застал его в алхимическом кабинете:

– Монсеньор, я не хотел…

– Совать нос в мои секреты? Это и впрямь один из них – но не от тебя. На этом пляже я встретил свою первую любовь.

– Монсеньор…

– Я хочу поговорить об этом с кем-нибудь. Пусть это будешь ты, а не кто-то другой. Она была дочкой рыбака, чьи родители погибли в море. Жила в бедности. Ее звали Маргариткой, потому что она родилась в пасхальный четверг [3]

Анн онемел. Если прадед ведет себя с ним так, значит, ему известно о приключении с Перриной. Может, даже и вся сеньория знает. Страх в душе юноши боролся со стыдом. Но Франсуа, казалось, ничего не замечал. Он продолжал рассказывать, обращаясь не столько к своему потомку, сколько к самому себе.

– До чего странная вещь – человеческая память! То, о чем я сейчас вспоминаю, случилось больше семидесяти пяти лет назад, а я помню это гораздо отчетливей, чем все случившееся вчера.

Анн понял: прадед хочет, чтобы он спросил его о чем-нибудь. Поэтому пересилил свое смущение:

– О чем вы разговаривали с той девушкой?

– Она поведала мне чудесные истории, я такие слышал только от нее одной… Видишь те две скалы?

В той стороне пляжа, куда показывал прадед, Анн различил большую плоскую скалу, усыпанную ракушками, а напротив нее – другую, вытянутую вверх.

– Это статуя юноши и русалочья могила…

Голос Франсуа де Вивре сделался отдаленным – таким же недосягаемым, как воспоминания, всплывавшие из глубин его сердца.

– Пока не появился рай земной, рассказывала она, существовало только по одному животному каждого вида. Не было ни самок, ни самцов, и смерть тогда была неведома. И вот однажды на этот пляж приплыла русалка. Но море и ветер случайно выточили из камня статую юноши дивной красоты. Когда русалка увидела это чудо, ее охватило неведомое доселе чувство, и она стала петь. Она пела так долгими днями – и умерла от изнеможения и тоски. Остальные животные похоронили ее под этим плоским камнем. Но они слышали русалочью песню. И тоже повлюблялись друг в друга и поумирали от тоски.

Франсуа зашагал в сторону двух скал, ступая по складчатому песку. Анн пошел следом. Слушая повествование, он думал о Перрине: сейчас она одиноко сидит в гроте, глядя на мельничное колесо через бойницу.

А рассказ тек своим чередом, как морская или речная вода:

– Тогда Бог заново создал животных, но уже парами: они-то и стали жить в раю земном. Но русалку в наказание Господь решил воссоздать одну, без спутника. С тех пор она и поет в море о своей любви морякам, которые похожи на эту статую…

Они как раз приблизились к плоской скале, которую называли русалочьей могилой. Франсуа опустился на камень и стал смотреть в небо. Анн понял, что пора оставить старика в одиночестве, и повернул назад, не сказав ни слова.

Франсуа видел, как тот удаляется, потом садится на коня… Только когда юноша скрылся с глаз, старик обнаружил подлинную причину, которая привела его на этот пляж как-то раз, очень давно, много лет спустя после того, как они расстались, уже после своей смерти, Маргаритка явилась возлюбленному во сне и обещала прийти в его последний день, чтобы помочь при переходе от жизни к смерти. Если обещание о ста годах, которые ему суждено прожить, верно, то через десять с небольшим лет они встретятся.

Франсуа вытянулся на плоской скале и стал смотреть в осеннее небо. Маргаритка много говорила об облаках. Например, что среди них можно увидеть образы ушедших. Он пересмотрел их все и, наконец, обнаружил ее лицо. Она ему улыбалась, но, по своему обыкновению, с серьезным видом морщила лобик. Потом запела русалочью песенку, трогательно, чуть картавя. Тогда он стал подпевать. Никогда, за все семьдесят пять с лишним лет, он не забывал эти бесхитростные слова:


Отлив мне рыцаря принес Прилив уносит прочь.

Кому поведать горе мне, Кроме ракушек морских?


***

Прекрасная, погожая осень затянулась до самого Рождества. Никогда на памяти людской не было такой теплой погоды в зимнюю пору. Но несвоевременная теплынь не предвещала ничего хорошего, и во второй январский день 1427 года, как раз перед пятнадцатилетием Анна, вдруг ударил лютый мороз.

Он был ужасен. Для его описания вполне подошли бы те же слова, которыми Франсуа описывал ту легендарную зиму, когда свирепствовал чудовищный волк Куссонов.

Жизнь Анна изменилась совершенно и внезапно. Об упражнениях с оружием и речи быть не могло, о верховой езде тоже – Безотрадный переломал бы себе ноги на обледеневшей земле. Да и остальные занятия пришлось прекратить. Как писать, если замерзают чернила? Что касается чтения, то хотя в библиотеке и пытались разжигать огонь, но зал был слишком большим, чтобы хорошо прогреться. Неразумно подвергать себя смертельной опасности ради продолжения учебы. Так что ее отложили до более благоприятной поры. Прекратились и встречи с Перриной. В пещере было слишком холодно, а на мельницу Анн не пошел бы ни за что на свете. Он по-прежнему желал хранить их отношения в тайне. Для Перрины тоже настали тяжелые времена. В одиночестве сидела она у окошка своей комнаты и грезила. Девушка часами смотрела на неподвижное колесо, обросшее ледяными иглами, на замерзшую реку, ставшую похожей на проезжий тракт. Вид этой почти нереальной красоты нагонял на нее тревогу. Она не любила зимние холода, потому что в такие месяцы вода умолкала. Перрина чувствовала себя одинокой, ведь случись что – совета ждать неоткуда…

Франсуа де Вивре одолевали тяжелые думы. Он знал, что из-за преклонного возраста холод для него крайне опасен, и практически не покидал свою комнату в донжоне. Там находился самый большой камин, в котором днем и ночью пылал адский огонь.

Во время этих мрачных раздумий Франсуа пришла в голову странная мысль. Видя из окна замерзшую воду во рвах, он пришел к заключению, что во время лютых морозов замок перестает быть неприступным. Осаждающие могли бы атаковать стены со всех сторон, пройдя по льду. Конечно, никакое войско не способно сражаться в такую погоду, но неприятное ощущение все же оставалось. Пока зима не кончится, Франсуа будет чувствовать, что Куссон уязвим, а ему это крепко не нравилось…

Так прошел весь январь. Настал февраль, а на дворе все не теплело. Солнце по-прежнему сияло на свинцовом небе, воздух был чист и студен.

Анн смертельно скучал. Ему было совершенно нечем заняться, ему не хватало Перрины.

А как юноше хотелось снова увидеть ее, а главное – поцеловать! То беглое прикосновение продолжало будоражить его. Пусть майское чудо произойдет еще раз, тысячу раз, миллион раз! Во всякую минуту дня и ночи он воображал его в своих мечтах. Ведь все так просто: достаточно только подойти к ней, зажмуриться и вновь оказаться в раю!..

Так просто и так недостижимо! Потому что этот чудесный поцелуй был бы одновременно концом всему: его грезам, его надеждам, гроту и реке. Поцеловав Перрину, он вернет ей свободу, откроет клетку прекрасной птице, которая упорхнет навсегда, далеко-далеко, вить свое гнездо с другим.

Вот тогда к нему впервые пришла новая мысль: ведь существует верное средство вернуть Перрине поцелуй и не возвращать свободу. Она сама сказала: сохранив поцелуй, парень дает понять, что намерен жениться на девушке… «Свадьба», «жениться»: Анн повторял эти слова, и они волновали так сильно, что становилось невыносимо! Всю жизнь с Перриной, навсегда… Это было бы чудесно!

Однако Анн одергивал себя. Нет, невозможно. Никогда его прадед не согласится на такое… И все же, разве он не самый мудрый и лучший из людей? Разве не любит его как сына? Не хочет для него только счастья?

Незадолго до этого Франсуа, чтобы как-то занять себя, попросил Анна приходить к нему каждый день, чтобы сыграть партию в шахматы. Старый воин вовсе не был знатоком этой игры, и правнук регулярно побивал его. В тот день Анн явился для сражения, решив собрать все свое мужество и задать вопрос прадеду, от которого зависела его жизнь.

Он застал Франсуа сидящим спиной к камину, где пылали толстые поленья. Перед огнем, чтобы умерить и рассеять жар, стояла плетеная ширма. Анн устроился напротив прадеда и, когда партия началась, спросил его как можно более непринужденно:

– Как вы считаете, может молодой сеньор жениться на простой девушке?

Франсуа де Вивре отвел взгляд от шахматной доски и внимательно посмотрел на Анна. Потом ответил со всей серьезностью, желая показать, что отнюдь не считает вопрос пустым:

– Мой дядя взял в жены дочь кузнеца, а сам я хотел вступить в брак с той девушкой, о которой рассказывал. И сделал бы это, если бы она согласилась.

Франсуа ничего больше не добавил. У Анна сердце заколотилось так сильно, что он чуть не упал в обморок.

– Как мне надлежит понимать это, монсеньор?

– Тебе надлежит понять, что мой ответ: «Да».

Анн был на седьмом небе. Сделав несколько ходов, он проиграл партию из-за невероятной оплошности, поспешно покинул комнату и побежал в конюшню – седлать Безотрадного. Из замка он ускакал галопом.

Никогда еще мороз не был таким лютым, как в тот день. Казалось, холод вознамерился истребить все живое. Какая-то птица, кружившая в воздухе, безнадежно ища пропитание, вдруг камнем упала неподалеку. Но Анн не ощущал холода. Более того, он весь кипел! В этот раз он поедет на мельницу средь бела дня и попросит у родителей Перрины ее руки!

Но родителей Перрины он не увидел. Они были больны и лежали в своей спальне. Девушка осталась на мельнице одна. Увидев Анна, она вздрогнула.

– Вы, сеньор!

Анн пришел в восхищение. Он и забыл, каким тонким было это лицо, обрамленное гладкими волосами, распределенными на прямой пробор, как прелестно смотрели карие глаза, как влекли к себе губы. Он бросился к мельниковой дочке.

– Перрина, хотите выйти за меня замуж?

Перрина вскрикнула почти в испуге, но тотчас же заявила:

– И вам не стыдно насмехаться надо мной?

– Я не насмехаюсь, Перрина. Я верну вам поцелуй в день нашей свадьбы и хочу, чтобы это произошло как можно скорее!

– Вы сошли с ума?

– Я совершенно в своем уме. Я только что просил согласия у своего прадеда и получил его. Он сказал «да»! Понимаете? А вы, что скажете мне вы?

Перрине почудилось, что земля качается под ней, что она в бушующем море, на утлом суденышке. Она инстинктивно глянула в окно, ожидая помощи от своей верной реки. Но колесо и сверкавший на солнце ледяной поток были недвижны, являя собой восхитительную, но безмолвную картину. Вода была столь же прекрасна, сколь и нема.

Девушка повернулась к своему сеньору. Она чувствовала себя как зверек, попавший в силки. Он тоже растерянно смотрел на нее. Должна же она сказать что-нибудь! Наконец, ей удалось выговорить:

– Я дам ответ весной.

Анн явно хотел что-то добавить, но передумал, поклонился и вышел. Только тогда Перрина поняла…

Конечно же, она тоже любит его! Любит с первого же мгновения их встречи. Еще до того, как увидела, еще до того даже, как узнала, что он – ее сеньор, она влюбилась в его голос. Потом ей удалось спрятать чувство в самых потаенных глубинах сердца. Она считала такую любовь обреченной. И вдруг она узнает, что все возможно, что чудеса случаются и наяву!

О нет! Вовсе не мысль о том, что она станет дамой де Куссон заставляла так биться ее сердце. Просто этот молодой человек, этот мужчина предназначен ей судьбой. Перрина любила его так, как никогда уже не полюбит в жизни. В этом она была уверена.

Не раздумывая, девушка снова подбежала к окошку, чтобы доверить, чтобы прокричать свой секрет реке. И вдруг резко остановилась. Она была одна. Вода ничего не услышит, ничего не ответит. От нее веяло холодом, как от могилы.


***

Вернувшись в замок, Анн не чуял под собой ног. Ему хотелось совершить что-нибудь великое, прекрасное, но он не знал что. Его озарило: надо прочесть какую-нибудь книгу, где говорится о любви. Поэтому он побежал в главное здание, направляясь в библиотеку на втором этаже. Но, проходя мимо большого зала на первом, вдруг резко остановился.

Как и во всех остальных помещениях, здесь ярко пылал камин, и пламя освещало… Франсуа де Вивре! Присутствие прадеда в этом месте – после того, как он неделями не покидал своей комнаты из-за холода – было само по себе удивительным. Но еще поразительнее было то, что он находился тут не один, а в обществе незнакомца. Гость! Какое же человеческое существо могло оказаться столь безрассудным, чтобы пуститься в путь при такой погоде?

Анн подошел поближе. Им овладело неприятное чувство. Незнакомец стоял к нему спиной, греясь у огня. На нем был плащ из какого-то грубого меха, который, по размышлении, можно было счесть волчьим. Плащ был натянут на голову. Вся фигура гостя скрывалась под покровом. И в этом чудилось что-то варварское, даже пугающее.

Но еще больший испуг внушало Анну лицо Франсуа, который заметил приход правнука и посмотрел в его сторону. Оно выражало страх. Никогда Анн не видел такого выражения на лице прадеда. Юноша инстинктивно взялся за рукоять кинжала.

И тут пришелец обернулся…

Женщина! Сначала Анн увидел ее волосы, очень длинные, белокурые, перевитые кое-где темными прядями. Потом заметил, что она смотрит прямо ему в глаза и улыбается. Никогда ему так не улыбались…

Франсуа де Вивре глухим голосом представил его гостье:

– Мой наследник – Анн де Вивре. Не угодно ли напомнить ваше имя, сударыня?

– Альенора д'Утремер.

Она скинула волчий плащ. Под ним оказалась горностаевая мантия, достойная принцессы, и трудно было вообразить более разительный контраст между двумя одеяниями. Затем она сняла и мантию, оставшись в сером платье, тяжелом и теплом, но изящном, стянутом золотым поясом. Облегающий покрой подчеркивал тонкую талию и пышную грудь.

Альеноре д'Утремер было, должно быть, лет около двадцати пяти. Она была неоспоримо красива, с удивительными светло-серыми глазами, очень бледной кожей и ярко-розовыми губами. Дама сделала несколько шагов, двигаясь непринужденно и легко.

– Я обязана вам жизнью, сир де Вивре. Когда показались башни вашего замка, я уже готова была отчаяться и ждала смерти.

Голос, довольно низкий для женщины, звучал горячо и певуче.

Франсуа принужденно улыбнулся и мрачным тоном спросил:

– Могу ли я узнать, сударыня, что вас заставило пуститься в дорогу, несмотря на мороз?

Анн глазел на своего прадеда с удивлением. Всем своим видом тот демонстрировал замкнутость, и даже враждебность. И юноша не понимал, почему он оказывает столь неприветливый прием этой красивой даме, такой гордой и благородной с виду.

Появились слуги, принесли подогретое вино с пряностями, сладкие пирожки и изюм. Вместе с ними пришел и Изидор Ланфан. Он коротко поклонился и по своей привычке молча встал поодаль. Сперва Альенора д'Утремер с жадностью подкрепилась, потом весьма словоохотливо поведала о том, что с ней произошло. Хотя рассказ был довольно драматичен, она не проявила особого волнения.

По ее словам, она была вдовой богатого купца из Нанта, который по поручению герцога Бретонского отправился торговать в Азию. Вместе с мужем она добралась до Венеции. Там он сел на корабль, а она осталась ждать. Он вернулся через четыре года, сказочно разбогатев. Когда они снова оказались в Бретани, герцог пожаловал мужу титул д'Утремер, то есть – «Заморский», и позволил выбрать себе сеньорию на герцогских землях.

Они как раз отправились смотреть поместье, когда внезапно ударил мороз. Пришлось укрыться от стужи в какой-то заброшенной хижине. Муж отбивался от бесчисленных волков, рыскавших вокруг, и сшил для супруги этот грубый плащ из их шкур. Но сам он подхватил горячку и скончался, промучившись несколько часов. Ей пришлось оставить его тело. Она отправилась куда глаза глядят на единственной оставшейся у них лошади… И вот добралась сюда.

Франсуа выслушал рассказ без единого замечания, после чего велел слуге проводить гостью в одну из комнат донжона. Альенора Заморская изящно поклонилась ему и Анну, которого даже одарила улыбкой, затем исчезла.

Франсуа обратился к правнуку:

– Теперь оставь меня.

Голос был сухим, приказ – категоричным. Анн повиновался. Все меньше и меньше он понимал, что творится в голове его прадеда. Это озаботило его так сильно, что он почти позабыл свою волнующую встречу с Перриной.

Когда юноша удалился, Франсуа де Вивре обернулся к Изидору:

– Это Теодора!

– Что вы говорите?

– Эта женщина – вылитая Теодора де Куссон, какой ее описывают все здешние хроники. Когда она явилась, я было подумал, что вижу самого дьявола!

– В таком случае прогоните ее. Дайте охрану и отправьте к герцогу!

Франсуа долго качал головой.

– Невозможно. Я обязан оказать ей гостеприимство, по крайней мере, до тех пор, пока не спадут холода.

Он ничего не добавил, но его охватило мрачное предчувствие. Франсуа не ошибся, когда глядел на замерзшие рвы: в эту суровую зиму Куссон перестал быть неприступным…

Великая зима была исключительной не только своими морозами: она оказалась и на редкость затяжной. Наступила уже середина марта, а она все не кончалась.

Затянувшееся сверх всякой меры ожидание тепла было особенно невыносимо для Анна. Перрина обещала ему дать ответ весной, а где она, эта весна? Чтобы занять себя, он читал в своей комнате. Время от времени замечал из своего окна ту странную женщину, гулявшую по дозорному ходу обводных стен.

На ней опять был ее неприятный волчий плащ поверх роскошной горностаевой мантии. Теперь Анн знал, почему прадед обходился с ней так неприветливо. Прочие обитатели замка приняли ее ничуть не лучше, и, в конце концов, юноша случайно подслушал одну из их бесед. Все признавали в незваной гостье Теодору де Куссон, проклятую хозяйку замка. Они называли ее не иначе как «волчья дама»…


***

Как-то утром Анн услышал под окнами конское ржание. Он пошел взглянуть, в чем дело, поскольку с наступлением холодов никто отсюда не выезжал. Его удивление удвоилось: Альенора д'Утремер сидела на лошади и намеревалась покинуть замок. Неужели она уезжает насовсем, даже не попрощавшись? Нет, в такую погоду это невозможно! Подобный поступок можно счесть самоубийством. А вдруг она собирается на прогулку – одна, по местам, кишевшим стаями голодных волков? Такое тоже не укладывалось в голове. Без колебаний Анн побежал в конюшню седлать Безотрадного и поскакал вдогонку.

Вскоре заметил след всадницы, но не осмелился подъехать ближе из опасения показаться нескромным. К тому же, что скрывать, странная гостья произвела на него немалое впечатление. Юноша не знал бы, ни что сказать, ни как вести себя.

Поэтому он следовал за ней издали – на фоне снега она была видна хорошо. Но самое удивительное заключалось в том, что эта женщина, похоже, действительно решила прогуляться. Она ехала через поля неспешной рысцой, видимо, наугад. Вскоре на ее пути вырос лес. Анн подумал, что она свернет, но «волчья дама» без колебаний въехала в чащу.

Юноша не мог поверить своим глазам! Как ей только духу хватило? Ведь этот лес – настоящее волчье логово. Уже и вой отчетливо слышен. А ему-то что делать? Если он немедленно не догонит Альенору, то наверняка потеряет след.

Додумать он не успел. Так и не сдвинувшись с места, он вдруг увидел выскочившую из лесу лошадь без всадницы, а потом и молодую женщину, увязающую в снегу. Анн вскрикнул и погнал Безотрадного вперед. После короткой скачки он оказался рядом. Серые глаза смотрели прямо на него. Брови и ресницы блестели от инея. Альенора отрывисто произнесла:

– Моя лошадь… поскользнулась… упала…

Вой волков звучал теперь еще громче. Должно быть, они совсем близко. Анн протянул ей руку и, сильно потянув, поднял женщину на круп своего коня, которому тотчас же дал шпоры. Безотрадный понесся так быстро, как только позволяла обледеневшая земля и двойная ноша.

Конь скакал во весь опор, и Альенора, чтобы не упасть, была вынуждена изо всех сил обхватить за талию своего спасителя. Она явно еще не пришла в себя от волнения и тяжело дышала. Анн, чувствовавший ее дыхание на своей шее, никак не мог избавиться от мысли, что это дышит какой-то зверь…

Возвращаясь в замок, они проехали мимо мельницы. Перрина как раз смотрела в окошко. Она заметила их и побледнела. Кто это жмется сзади к ее сеньору? Она бы хотела убедить себя, что это оруженосец или какой-то солдат, которого он взял поупражняться с оружием на снегу. Но оруженосцы не сидят на лошади боком, по-дамски…

Когда они вернулись, Франсуа тоже увидел их из своего окна. И помрачнел больше, чем когда-либо. Готовилось свершиться то, чего он так боялся. Ведь Теодора страшила его именно из-за Анна…

Анн доехал на Безотрадном до самого входа в донжон, спешился и протянул руку, чтобы помочь всаднице сойти на землю, но сделал это так неловко, что поскользнулся. Пока он восстанавливал равновесие, она сама проворно соскочила с коня.

Анн удивился. Непонятно, почему раньше Альенора казалась ему более высокой. Она вовсе не была малорослой – для женщины, но все же Анн возвышался над ней на добрую голову. «Волчья дама» обратилась к нему с улыбкой, одновременно усталой и сияющей:

– Как мне выказать вам мою благодарность?

– Я всего лишь исполнил свой долг, сударыня.

– Не говорите так. Если бы не оказалось рядом храброго человека, который решился выехать в такой холод, меня бы уже не было в живых…

На следующий день Франсуа де Вивре с удивлением услышал, что Альенора д'Утремер стучит в дверь его комнаты. Он принял ее, стоя спиной к камину. Принужденно осведомился о ее здоровье. Она скупо поблагодарила и сразу же перешла к цели своего визита.

– Я хочу стать хозяйкой Куссона. Продайте мне сеньорию!

Хоть Франсуа и ожидал от этой женщины чего угодно, но тут от удивления просто онемел.

Альенора д'Утремер ничуть не смутилась.

– Разве у вас не два замка? Продайте мне этот. Назовите вашу цену. Я гораздо богаче, чем вы можете вообразить!

К Франсуа, наконец, вернулся дар речи:

– Куссон не продается.

– Ни за какую цену?

– Ни за какую цену.

Альенора принялась расхаживать по комнате. Она двигалась с большим изяществом.

– Тогда сделайте меня хозяйкой замка по-другому. Я прошу у вас руки вашего наследника.

На сей раз Франсуа почувствовал, что ему не хватает воздуха. Он не сразу сумел отдышаться.

– Анну всего пятнадцать лет!

– А мне – двадцать шесть. Возраст нам обоим позволяет иметь детей.

Франсуа посмотрел на столь самоуверенную женщину и не смог сдержаться:

– Возвращайтесь лучше туда, откуда явились!

– Какое гостеприимство! И куда же я должна вернуться?

– Вы сами прекрасно знаете. Не вынуждайте меня произносить это вслух.

– Все же – скажите.

– Возвращайтесь к своим – к волкам и мертвецам!

Какое-то время Альенора молчала, сочувственно глядя на своего старого собеседника, словно полагая, что он лишился рассудка. Затем сухо поклонилась и вышла.

Оставшись один, Франсуа не отрываясь уставился на огонь в камине. Он знал, что ничего не может поделать против этой женщины. Само ее появление здесь – в порядке вещей. Альенора прибыла не покупать Куссон. Она ведь всегда принадлежала к Куссонскому роду. «Волчья дама» вышла из царства мертвых к живым, чтобы вернуть собственное добро. Альенора Заморская была на самом деле Альенорой Загробной…


***

Великая зима внезапно кончилась на Страстную пятницу. Это произошло внезапно, без всякого перехода. Ледяная вселенная вдруг резко стала таять, извергая влагу со скоростью водопада, и заснувшая природа неожиданно проснулась. Наступила грандиозная оттепель, воистину – взрыв жизни.

В тот день Анн не смог отправиться к пещере. Страстная пятница – не самое подходящее время для признаний в любви. К тому же он должен был присутствовать на заупокойной службе в часовне. Оттого ему еще больше не терпелось поскорее оказаться вечером в Юговой лаборатории, за своим письменным прибором, поскольку с наступлением оттепели, наконец-то, появилась возможность писать.

Он держал перо в руке и как раз собирался доверить книге итог своих размышлений, когда неожиданно до его слуха донесся знакомый звук. Внизу, в ночи, завыли волки. Анн улыбнулся. Ну да, обычное дело. Так и должно было случиться. Звери приветствуют возвращение тепла, окончание бесконечной зимы, от которой страдали не меньше людей.

Юноша приблизился к бойнице, чтобы послушать этот хор, чье звучание отныне стало так приятно его слуху, и вдруг замер. Не может быть: опять его охватило прежнее беспокойство! Опять пересохло в горле, дыхание участилось, в висках застучало. Он попытался урезонить себя, силился дышать спокойнее. Ведь с тех пор, как он понял, что любит Перрину, волки стали его друзьями, его братьями…

Внезапно Анна прошиб ледяной пот. Новый голос, присоединившийся к звериному вою, – совсем как у человеческого существа, страстный, бесстыдный, распутный… Никакого сомнения: это голос Теодоры!

Молодой человек вернулся к письменному прибору, но его смятение было таково, что он не мог оставаться на месте. Анн стремглав выбежал из комнаты, впервые не вернув книги на место. Он поднялся по лестнице и вышел на дозорный ход.

Небо было ясное, звездное, сияла полная луна. Это немного успокоило Анна и отвлекло от волков. И тут он увидел белый силуэт. Альенора! Она медленно шла в его сторону.

Длинные белокурые волосы, перевитые темными прядями, развевались свободно. Шлейф ее длинного светлого одеяния волочился по земле. Оно было открытым спереди, со шнурованным декольте. Заметив, что рядом кто-то есть, она запахнула на груди белый шерстяной шарф, укрывавший ее плечи.

Анну хотелось побыть в одиночестве, но не мог же он оказаться настолько невежливым, чтобы просто повернуться к даме спиной и уйти. К тому же он не разделял общего мнения о странной гостье. Он вовсе не считал ее неприятной, а с тех пор, как спас, чувствовал, что стал даже как-то ближе к ней…

Вскоре они оказались лицом к лицу. Впервые Анн видел Альенору не в мехах или тяжелом зимнем платье, поэтому ее нынешний наряд смутил его. Не зная, что сказать, он глуповато брякнул:

– Вы не спите, сударыня?

Альенора не обратила внимания на эту неуклюжесть. Наоборот, она улыбнулась юноше весьма ласково.

– Меня немного лихорадит. Должно быть, из-за перемены погоды. А вам, как я вижу, тоже не лежится в постели.

– Я писал…

– Вы пишете по ночам?

Анн подыскивал слова для ответа, но сказать ничего не успел. В тот самый миг опять раздалась жалоба Теодоры, и она прозвучала настойчивее, чем прежде. Юноша вздрогнул, и это не ускользнуло от молодой женщины.

– Что с вами?

Мгновение Анн колебался, но потом решился ответить правду:

– Услышал голос Теодоры.

– Теодоры? Кто это?

Он не стал ничего скрывать:

– Здесь говорят, что это вы.

Альенора издала легкий смешок.

– Вы слышите меня внизу и видите перед собой? Для этого мне надо быть духом или призраком.

– Все так и думают.

Светло-серые глаза воззрились на него. Раньше Анн почему-то не замечал, до чего они красивы.

– Ваш прадед тоже говорил мне, что я принадлежу к миру мертвых. Что все это значит?

Тогда Анн стал рассказывать историю, – какой узнал ее от Франсуа.

Слушая, Альенора присела на край зубца. При этом шарф соскользнул с ее плеч на землю, но она, видимо увлеченная рассказом, даже не пыталась вернуть его на место. Казалось, она не замечала также, что ее небрежно зашнурованное декольте выглядит довольно вызывающе.

Зато Анн заметил это. Не переставая говорить, он вступил в бурный внутренний спор с самим собой. Следует ли ему поднять шарф? Галантность и даже элементарные приличия требовали этого. Но, с другой стороны, поступить так – все равно, что признаться в собственной нескромности, в том, что он все-таки успел полюбоваться прелестями своей собеседницы. К тому же если он наклонится, то уткнется лицом прямо в то, чего видеть не должен.

Так что Анн продолжил рассказ, повернувшись в ту сторону, откуда доносился волчий вой, и, стараясь сделать так, чтобы голос его звучал как можно естественнее.

Когда он замолчал, Альенора д'Утремер сама подняла свой шарф и вернула его на прежнее место без всякой поспешности или признаков стеснения. Анн ожидал, что она станет расспрашивать его, но дама не сделала ни малейшего замечания. Напротив, она игриво улыбнулась, словно они болтали о пустяках.

– Вы прочитаете мне то, что писали?

Анна снова охватила внутренняя борьба, но на сей раз она длилась недолго. Ведь ради чтения ему пришлось бы впустить молодую женщину в потайную комнату, а на это он не имел права.

– Сожалею, сударыня. То, что я писал…

Он подыскивал слово, чтобы оправдать свой отказ, и, в конце концов, сказал:

– …это очень личное.

Альенора улыбнулась чуть насмешливо.

– Понимаю! Но вы согласитесь, по крайней мере, поговорить со мной?

Не дожидаясь ответа, она возобновила прогулку по дозорному ходу; Анн последовал за ней. Волчий вой казался ему оглушительным. Вначале юноша обменялся с Альенорой ничего не значащими словами. Но потом, мало-помалу, начал говорить о себе самом. И уже не мог остановиться. Никогда и никому он еще так не доверял.

Он говорил о майском празднике, о Перрине и о том, что попросил ее выйти за него замуж.

Сперва Альенора слушала молча, потом обронила:

– Какая жалость! Когда вы поженитесь, встреч в гроте больше не будет.

– Вы полагаете?

– Конечно! Только влюбленные делают подобные вещи. В браке все становятся скучными и серьезными.

– Что же тогда делать?

– Не спешить. Вы оба так молоды. Пользуйтесь жизнью… А теперь я вас покину. Становится зябко.

И она оставила его, больше ничего не добавив.

Какое-то время Анн стоял, ошеломленно застыв, а после очнулся, прибежал в тайную комнату и заперся там. Но усидеть на месте не мог и начал ходить по кругу – так велико было его возбуждение. Конечно же, Альенора Заморская права! Как он мог быть настолько глуп, чтобы собственными руками разрушить очарование грота, женившись на Перрине? Конечно, он женится на ней, но не сейчас…

Утром он нашел свою подругу в гроте. Был канун Пасхи, и она опять надела то же белое платье, что и в майский праздник. Увидев его, Перрина впервые сама пошла ему навстречу, радостно улыбаясь. Анн быстро заговорил, захлебываясь от восторга:

– Перрина, знаете, что я понял этой ночью? Мы не должны венчаться прямо сейчас. Давайте подождем лет десять! Хотите?

– Я ничего не хочу, сеньор.

– Вы не понимаете? Ведь так я буду иметь счастье встречаться с вами здесь столько, сколько захочу!

Перрина подошла к трещине-бойнице и долго стояла молча, глядя на текущую воду Анн удивился.

– О чем вы думаете?

– Ни о чем. Я слушаю реку.

– И что она говорит вам?

– Ничего, сеньор, ничего важного.

– Скажите все-таки.

Перрина поколебалась мгновение, потом ответила, по-прежнему не глядя на него:

– Она говорит о «волчьей даме», которую вы катали на вашем коне…

Анн встрепенулся.

– Я ее вовсе не катал. Я спасал ее от смерти. И к тому же она не «волчья дама», не Теодора! Все это глупые россказни!

– Как вы ее защищаете…

– Защищаю, потому что на нее нападают. Если бы вы узнали ее получше, вы бы сами устыдились!

Перрина натянуто улыбнулась.

– Я должна вас покинуть, сеньор. Мои родители до сих пор хворают. Мне надо идти ухаживать за ними.

– Ну что ж, ступайте… Не знаю, сможем ли мы увидеться завтра. Ведь наступает Пасха.

– Это неважно, сеньор.

Перрина вышла из грота, села в свою лодку, взяла весло и поплыла через реку. Анн же вскочил на коня и галопом поскакал к замку.

Перрина солгала: ее родители были здоровы и вовсе не нуждались в заботах дочери. Вернувшись на мельницу, она сразу же побежала в свою комнату, чтобы остаться одной.

Размеренное движение колеса, возобновившееся, наконец, после долгих дней безмолвия, убаюкало ее на какое-то время, но вскоре боль вернулась и заполнила ее целиком.

Все закончилось, даже не начавшись! «Волчья дама» завладела сердцем ее сеньора – пусть даже он сам еще не отдает себе в этом отчета. Быть может, он когда-нибудь женится на ней, а может – нет. Это не имело значения. «Волчья дама» достаточно вскружила голову молодому сеньору, чтобы заставить его забыть Перрину.

Но смеет ли Перрина жаловаться? Могло ли обернуться иначе? Они оба, и Анн, и Альенора, – из одного мира. Оба знатные. А она, Мельникова дочка, пахнет мукой. Ей нечего делать среди важных господ.

Внезапно девушка мучительно вздрогнула. А как же ее поцелуй? Теперь-то ясно, что сеньор никогда не вернет его. Она хотела его, этого поцелуя… Она его так ждала!

Девушка подбежала к окну. Вода знает! Вода ответит ей, потому что теперь снова может говорить… Перрина склонилась над колесом. Никогда еще голос воды не был таким громким. Он звучал просто оглушительно. И впервые Перрина не понимала свою реку. Ответ был какой-то неясный, запутанный. Она напрягала слух изо всех сил. И поняла, наконец… Конечно, вода права, вода никогда не ошибается.

И Перрина, склонившись из окна, повторила для себя самой, вполголоса, то, что ей сказала вода:

– Приди! Я сама верну тебе твой поцелуй…


***

Анн вернулся в замок все в том же состоянии счастливого восторга. Ему с трудом удавалось сдерживать мысли, так они толкались в его голове, но одна все же возобладала над прочими: он непременно должен увидеть Альенору и поговорить с ней!

Он заметил ее верхом на лошади, рядом с часовней. Подскакал к ней и поклонился.

– Сударыня, не знаю, как вас и благодарить за ваш совет, который вы дали мне сегодня ночью. Он был совершенно верен! И я бы хотел просить вас об одной милости: будьте моей наперсницей!

– Вашей наперсницей?

– Да. Полагаю, что никто и никогда не понимал меня лучше, чем вы!

Альенора д'Утремер иронически улыбнулась.

– Если я соглашусь, то ненадолго! Как только потеплело, ваш прадед велел мне уезжать. Разрешил остаться только до завтра, до окончания пасхальной службы.

Она тряхнула головой, всколыхнув свои длинные волосы.

– Я согласилась, но потом передумала. Я уезжаю немедленно, прямо сейчас. Мне уже нестерпимы и это место, и эти люди!

Анн остолбенел. Слишком много потрясений обрушилось на него, одно за другим. Альенора улыбнулась ему так же, как и в первый раз, когда он ее увидел в большом зале возле камина.

– Разумеется, к вам это не относится… Вы проводите меня до Нанта?

Анн поднял глаза. Увидел силуэт Франсуа в одном из окон донжона. Альенора посмотрела в ту же сторону.

– Не беспокойтесь о вашем прадеде. Он уверен, что я уеду только завтра, и подумает, что мы просто решили покататься.

От этих слов, живо напомнивших ему упрек Перрины, Анну стало не по себе. Он спросил, лишь бы спросить хоть что-нибудь:

– Вы ничего с собой не берете?

– Я уезжаю, как приехала, – налегке. Я даже оставляю мой волчий плащ и горностаевую мантию. Пусть их берет любой, кто захочет!

Анн по-прежнему не мог решиться. Альенора д'Утремер приблизилась к нему. Ее голос сделался настойчивей.

– Едем, и я отвечу на вопрос, который вас мучает…

– Откуда вы знаете про вопрос, который меня мучает?

– Знаю. Быть может, я знаю о вас даже больше, чем вы сами.

– И… что это за вопрос?

– Вправду ли я – Теодора.

На сей раз ошеломление Анна было столь велико, что он застыл с открытым ртом.

– Но… как?..

– Так вы хотите узнать это или нет?

– Да, конечно.

– Тогда едем!

Она больше не стала ждать и пришпорила свою лошадь. Анн последовал за ней на Безотрадном. У него было ощущение, что в этот момент решается его судьба. Хотя нет: скорее, у него возникло стойкое ощущение, что все уже давно решено.

Глава 4 ВЕНЧАНИЕ В НАНТЕ

Какая же гордая стать была у этих двоих всадников, скакавших бок о бок по дороге, когда они вместе покидали замок Куссон! Анн де Вивре был великолепен на своем белоснежном коне, в красно-черном плаще. На груди юноши – вышитые золотой нитью обращенные друг к другу волк и лев, стоящие на задних лапах.

Альенора д'Утремер ехала в дамском седле, лицом в сторону своего спутника. На ней было ее единственное платье, тяжелое и серое, слишком теплое для такого погожего дня, но бесподобное по изяществу. Оно и без того было очень облегающим, а дивный золотой пояс еще больше подчеркивал восхитительные формы молодой женщины.

Со времени отъезда они не обменялись ни единым словом. Наконец, Анн решился и глухо спросил, не глядя на свою спутницу:

– Вы – Теодора?

Та звонко рассмеялась.

– Отвечу в Нанте.

– Почему не раньше?

– Потому что я хочу быть уверена, что вы проводите меня до конца. К тому же по дороге вы и сами сможете поразмыслить над этим. Посмотрите на меня! Как по-вашему, я «волчья дама» или нет?

Анн заглянул в ее светло-серые глаза. Длинные белокурые пряди трепал теплый ветерок. Когда лошадь перескочила через небольшой валун, пышная грудь всколыхнулась под платьем. Юноша вздрогнул. Никогда еще у него так не кружилась голова. Альенора заметила это и спросила с насмешливой обеспокоенностью:

– Вам нехорошо?

– Пустяки, сударыня…

Они выехали на берег Куссона. Анн вдруг смутился.

– С вашего позволения, я бы предпочел проехать через лес.

– Из-за вашей мельничихи? Верно! Что она подумает, если увидит нас вместе?

– Она уже видела нас вместе, когда я спасал вас от волков.

– И что сказала?

– Думаю, она ревнует.

– Неужели?

Оставив без внимания просьбу Анна, Альенора д'Утремер двинулась вдоль берега. Он последовал за ней с сожалением.

– А знаете, еще до того, как вы сказали, что она – ваша нареченная, я просила вашей руки у вашего прадеда. Он мне отказал, разумеется!

– Моей руки?

– Буду откровенна: лишь для того, чтобы стать хозяйкой Куссона. Хотя выйти за вас вовсе не было бы пыткой…

И вдруг время остановилось. Мир перевернулся. Небо упало на землю. Анн так резко дернул поводья, что Безотрадный взвился на дыбы. Юноша погнал коня во весь опор к реке. Послушное животное перемахнуло через поток и приземлилось на другом берегу.

Место было совершенно очаровательное. Куссон здесь внезапно сужался, образуя маленький водопад, высотой едва в метр, который в сеньории называли «порожком». Прекрасные плакучие ивы осеняли берег. Анн на ходу соскочил с седла и побежал к реке. Он узнал платье, белое платье Перрины! В его голове мелькнула беглая и нелепая мысль: «Это ее платье. Перрина бросила свое платье в реку». Но он знал, что это неправда.

Пренебрегая опасностью – поскольку вода тут была особенно глубокой и бурной, – он торопливо добрался до гряды камней, громоздившихся на самом верху водопадика.

Беспрепятственно проплыв от самой мельницы, Перрина остановилась именно здесь, словно поджидая его. Она лежала, укрытая чистой водой, прозрачной, как воздух, и смотрела на него. Не было никакой боли в ее глазах, разве что чуть-чуть удивления. Приоткрытые губы словно хотели что-то сказать. Длинные водоросли обвились вокруг ее волос, словно тот майский убор, который она так и не завершила.

Анн встал на колени, просунул руку ей под плечи и приподнял из воды. Шепнул:

– Твой поцелуй, Перрина…

Он приник к ее губам и вскрикнул: они были холодны как лед.

Собрав все свое мужество, он с трудом дотащил ее до берега. Там Анн и уложил ее, закрыл ей рот и глаза. Потом долго смотрел на неподвижное тело – оглушенный, объятый ужасом. Еще никогда Анн не сталкивался со смертью лицом к лицу. И вот судьба обернулась так, что именно это прекрасное любящее создание – первое, которое он видит мертвым. Перрина погибла по его вине!

Анн словно провалился в глубокий колодец. Мир вокруг него рушился, медленно, неотвратимо, а он мог лишь наблюдать за размахом катастрофы. Он-то считал себя самым одаренным, самым сильным во всех областях человеческих знаний и умений… И вдруг обнаружил, что ничего не знает, что он – ничто. Разве греческая словесность помогла ему понять Перрину? Кого спасло его искусное владение мечом? Ему еще никогда и ни с кем не доводилось сражаться по-настоящему. Ни в чем из того, чем он владел, нет никакого проку. Он совершенно пропащий…

Вдруг Анн напряг слух. Ему почудилось, что он тоже стал понимать язык воды. Он приблизился к ней. Никакого сомнения. Водопадик, лепеча под сенью плакучих ив, твердил:

«Анн проклят! Анн проклят! Анн проклят!»

Он бросился на землю и замолотил по ней кулаками. Воистину, он проклят! Все Вивре были чистые герои, а ему прямая дорога в ад. И он будет там один, вечно один, среди чудовищ, которых ему так и не довелось победить!

Конечно, другой на его месте смог бы найти себе оправдание. Ведь это Альенора убедила его отложить свадьбу. А сам он искренне хотел жениться на Перрине. К тому же не все ведь кончают с собой из-за любовных мук. Но Анну все эти доводы были ни к чему. Он же поборник добра, белый рыцарь. Он обязан быть безупречным. И вот он запятнал себя, стало быть, погиб…

Юноша поднял глаза и увидел Безотрадного, который спокойно щипал траву рядом с неподвижной Перриной. Безотрадный, конь, которого он недостоин! Ему теперь впору серая кляча, грязная, старая, безобразная.

Послышался топот копыт. Лошадь Альеноры приближалась галопом вместе со своей всадницей. Спутница Анна не отважилась перескочить через реку вслед за ним, и вынуждена была сделать крюк в поисках брода, находившегося довольно далеко.

Юноша вернулся к реке и посмотрел на водоворот под водопадом. Он уже никогда не будет достоин своей миссии. Для него нет другого выхода, кроме смерти…

Однако в последний момент некая сила помешала ему броситься в омут. Нет, он не совершит второго преступления – самоубийства! Уж тогда-то он точно будет обречен. Если же Анн продолжит жить, то станет, быть может – о, не героем, – но хотя бы просто человеком. Возможно, после долгого покаяния это позволит ему воссоединиться с прочими Вивре в раю.

Прочие Вивре… Неожиданно Анн похолодел: он вспомнил о Франсуа. Никогда ему не хватит мужества предстать перед прадедом после такого бесчестья. Никогда не сможет он вернуться в замок. Он должен уехать, уйти куда глаза глядят, хоть на край света, в надежде искупить свою вину… Анн вскочил на Безотрадного и помчался прочь.

Альенора д'Утремер, подъехавшая к нему как раз в этот миг, вскрикнула в ужасе: она увидела тело Перрины. Затем всадница бросилась вслед за Анном.

Вскоре она догнала его. Он заметил ее присутствие с удивлением, поскольку начисто забыл о ней. Анн придержал коня, позволяя Альеноре поравняться с ним, после чего направился в сторону Нанта. Обещание есть обещание. Он проводит ее, а после уедет один, ни о чем не спрашивая. Потому что теперь ему совершенно безразлично, Теодора она или нет. Теперь ему безразлично все. Отныне ничто не имеет ни малейшего значения.

Они долго ехали в молчании. В конце концов, молодая женщина обратилась к своему спутнику:

– Когда мы будем в Нанте…

Она прервала свою речь, чтобы перевести дух. Нечто ужасное тяготило ее, и она, казалось, делала над собой огромное усилие, чтобы высказаться. Анн же, весь во власти отчаяния, ничего не замечал.

– …почему бы вам не сходить к священнику? Мой духовник, мэтр Берзениус, человек мудрый, наверняка даст вам благой совет…

При слове «духовник» у Анна впервые мелькнуло смутное ощущение надежды. Конечно же, ему нужен именно духовник! Он один сможет сказать юноше, что ему делать, а быть может, отпустит грехи, наложив ужасную епитимью.

Анн повернулся к Альеноре.

– Не знаю, как вас и благодарить, сударыня…

Она закусила губу и поспешно отвернулась. Он не понял почему…


***

Они продолжили свое путешествие в молчании, и вскоре оно стало особенно мрачным. За те три месяца, что длились холода, земля настолько промерзла, что невозможно было никого похоронить, а умирало в эту страшную зиму особенно много. Весь предыдущий день в деревнях строгали гробы. Теперь люди толпились в церквях со своими покойниками, торопясь предать их земле до великого праздника Воскресения Христова, поскольку на Пасху погребальные церемонии запрещены.

Анну и Альеноре то и дело попадались на пути похоронные процессии, а вокруг, с колокольни каждой деревни, неумолчно раздавался похоронный звон. Ничего мрачнее и вообразить было нельзя. Анн, которого смерть до сих пор обходила стороной, был теперь окружен ею отовсюду. Он подумал о теле Перрины, которое уже должны были найти. Теперь его тоже укладывают в гроб…

Хотя нет! Перрина никогда не будет погребена по-христиански. Ее, как прочих самоубийц, оставят лесному зверью на поживу. Ибо Перрина проклята. По его вине она обречена на вечное одиночество в адском пламени! Всей душой Анн сожалел о том, что не бросился в воды Куссона. Его посетило искушение умертвить себя немедля, но, вспомнив об исповеднике, он в последний миг передумал. Надо подождать, что скажет священник…

Путешествие оказалось особенно долгим и тяжелым из-за оттепели вода разлилась потоками, и кони, увязая копытами в грязи, еле продвигались вперед. В какой-то момент всадникам полностью преградило путь дикое нагромождение камней вперемешку с землей. Анн спешился, чтобы отыскать проход. Ему это удалось не без труда, и он повел лошадь Альеноры, ведя ее под уздцы.

Снова садясь на Безотрадного, Анн заметил, что вымазан грязью с головы до ног. Даже цвета нельзя было различить на его великолепном красно-черном плаще, а главное – исчезли вышитые золотом волк и лев. Да и Безотрадный был заляпан по самую грудь. От этого Анн испытывал мрачное удовлетворение: теперь его вид соответствует тому, что творится в его душе.

Альенора Заморская, конечно, не достигла таких бездн отчаяния, но и ей уже было невмоготу. Добрый, чистый юноша с разбитым сердцем так мучается из-за нее, а она еще собирается отправить его на смерть!.. Альенора стискивала зубы и старалась не смотреть в его сторону. Разумеется, она не дрогнет и выполнит поручение до конца, но уж поскорей бы все кончилось…

Обольщая Анна по приказу Иоганнеса Берзениуса, она вела себя как подобает хорошему агенту Интеллидженс сервис. Впервые увидев Анна, Альенора заинтересовалась им лишь как добычей. Его юность и явная наивность успокоили ее. А красота молодого наследника Куссона ничуть не смутила шпионку, даже наоборот: она сказала себе, что соблазнить такого будет только приятнее. И тем легче будет довести дело до конца, то есть женить его на себе.

Когда Анн объявил о своей скорой свадьбе с Перриной, это оказалось непредвиденным затруднением. Альенора даже почувствовала укол ревности: она-то воображала быть у мальчишки первой – и даже представить себе не могла, что у нее заведется соперница. Но даже и здесь Альенора великолепно вышла из положения. А потом случилась ужасная смерть мельниковой дочки.

Увидев тело утопленницы, «волчья дама» испытала потрясение. Она совершенно не хотела смерти невинной девушки. Конечно, теперь она уверена в успехе. Бедный мальчик полностью уничтожен. Альенора передаст его в руки Берзениуса, «духовник» убедит его жениться на ней, а потом подошлет убийц. Это будет самым легким из ее заданий. Но теперь оно внушало Альеноре отвращение. Ей казалось, что она ведет ягненка к мяснику.

Их продвижение еще больше замедлилось. Близ Луары почва окончательно раскисла и стала болотистой. К вечеру, они все еще не добрались до города, хотя до него оставалось рукой подать. Они решили пренебречь опасностью и продолжить путь ночью, пользуясь полнолунием. В особо трудных для прохода местах Анну не раз приходилось спешиваться. Утром они добрались до Нанта совершенно измученные.

Путешественники немедленно отправились в собор Святого Петра – не только ради пасхальной службы, но и потому, что там, по словам Альеноры, они наверняка встретят мэтра Берзениуса.

В соборе было черно от народа. Месса как раз началась. Они слушали ее, стоя бок о бок, и, хоть по разным причинам, для обоих радостная пасхальная служба обернулась кошмаром.

Для Анна была невыносима сама атмосфера всеобщего ликования. Величайший праздник христианства выпал на самый черный день в его жизни. Слова священных песнопений, которые радостно подхватывала паства, говорили о надежде, о победе над смертью, о воскресении, тогда как в его собственной душе царили безысходность, траур и смерть…

Альенора же приходила в ужас оттого, что в этот день славили невинную жертву. Ей казалось, что она повинна не меньше, чем палачи Господа. «Волчьей даме» мнилось, будто она… Иуда!

Когда раздались первые слова пасхального гимна «Immo– latus est agnus! [4] Alleluia! Alleluia!», Альеноре пришлось сделать над собой сверхчеловеческое усилие, чтобы не заткнуть себе уши.

Слова «Ite missa est» положили конец ее страданию. Колокола зазвонили во всю мочь. Они вышли на паперть, где Альенора пыталась высмотреть Берзениуса в людском потоке, хлынувшем из собора. Наконец, она заметила его, окликнула, торопливо представила ему Анна, сказала, что тому срочно надо исповедаться, – и убежала.

Анн остался наедине со священником, внушившим ему инстинктивную неприязнь. Только тонзура среди его белесых, курчавых, как у барашка, волос, свидетельствовала о принадлежности этого человека к духовному сословию. Лицо же, розовое, рыхлое, толстогубое, равно как и выпирающее пузо, наоборот, говорили скорее об искателе плотских удовольствий. К тому же у Берзениуса был весьма самодовольный – если не сказать самовлюбленный – вид.

Но Анн тотчас же рассердился на себя за столь низкие мысли. Слишком хорошо он знал, что нельзя судить о людях по одной только внешности. Разве у него самого под приятной наружностью не таится чернейшая душа?

Берзениус улыбнулся юноше:

– Само Провидение привело вас ко мне, сын мой. Я исповедовал и величайших мира сего… Следуйте за мной.

Путь оказался недолог. Берзениус проживал в епископской резиденции, построенной рядом с собором. По знаку «духовника» Анн преклонил колена на молитвенной скамеечке возле окна и собрал все свое мужество, чтобы начать. Снаружи, прямо напротив окон, он мог видеть каменный крест, каких много в Бретани. Под крестом резчик изобразил Деву Марию, держащую на коленях тело своего сына. Анн подумал о матери, умершей ради того, чтобы дать ему жизнь. Об англичанке Энн, чьим именем он назван. Сейчас юноша остро сожалел о том, что никогда не просил Изидора, хорошо знавшего ее, рассказать о ней.

– Слушаю вас, сын мой…

Пора было начинать. Не сводя глаз с Девы Марии, Анн заговорил. Рассказал обо всем, настолько связно, насколько позволяло ему состояние души: о майском празднике, о гроте, разговоре с Альенорой, о том, как объявил Перрине об отсрочке свадьбы, о роковом ее поступке и об отъезде – из страха перед Франсуа. Закончив, молодой человек без всякого удивления увидел, что заплывшие глазки церковника выражают величайшую строгость.

– Вы хорошо сделали, что покинули вашего прадеда, сын мой. Он никогда бы вам не простил подобного преступления.

– Я готов искупить содеянное. Хоть пойти на край света.

– На это Церковь моими устами вас и осуждает. Вы отправитесь на богомолье в Иерусалим. Босиком, посыпав голову прахом земным, в убогом рубище паломника.

Анн смотрел на Христа, чье безжизненное тело скульптор изобразил на коленях матери. Значит, ему предстоит вымаливать прощение в тех самых краях, где был погребен Спаситель, где Он целых три дня пребывал в могиле…

Молодого человека отнюдь не испугал суровый приговор. Напротив, скорее он чувствовал успокоение. Если Анн вернется живым, то сможет надеяться на прощение.

Но Берзениус еще не закончил.

– А теперь, сын мой, поведайте мне о той, кого я наставляю на путь истинный.

– О ком, простите?

– О госпоже д'Утремер, которая побывала у вас. Что вы мне о ней скажете?

Я был весьма тронут ее несчастьями, она ведь потеряла мужа при таких трагических обстоятельствах…

По требованию Берзениуса, который, по-видимому, не знал этого, Анн рассказал обо всем, что случилось с Альенорой д'Утремер до ее приезда в Куссон. Когда он закончил, «исповедник» покачал головой.

– И это все? Она не внушила вам греховных помыслов?

Греховные помыслы… Анн вспомнил о шарфе, который не осмелился подобрать, когда выли волки… Новое открытие стало для него полнейшим потрясением. До этой минуты он даже не сознавал, что молодая женщина разбудила в нем чувственное желание, а ведь с этого все и началось! Не ради счастья вновь и вновь встречаться в гроте с Перриной отложил он их брак, а потому, что больше не любил Мельникову дочку. Та, кого он воистину любил, звалась Альенорой. И Перрина поняла это раньше его, потому-то и предпочла умереть. Ему вдруг открылось, до чего же он был слеп…

Анн ответил, побелев как полотно:

– Да, святой отец…

Голос церковника загремел:

– Несчастный! К первому преступлению ты добавил еще и похоть. Прочь с глаз моих!

– Святой отец!

– Изыди! Не получишь отпущения!

Анн умоляюще сложил руки.

– Святой отец, умоляю вас! Я на все готов, чтобы искупить свой грех.

Наступило короткое молчание, потом Берзениус, немного смягчившись, заговорил вновь:

– Единственным возможным искуплением была бы женитьба на женщине, которую вы возжелали настолько, что сделались преступником. Но захочет ли она соединиться с подобным человеком?

Анн торопливо заговорил, по-прежнему стоя на коленях:

– Захочет! Она просила об этом у моего прадеда!

– Неужели?

– Она сама сказала!

– Тогда вам очень повезло… Если вы оба согласны, я обвенчаю вас завтра утром. Разумеется, вы не имеете права коснуться супруги до окончания вашего паломничества. Вы немедля отправитесь в Святую землю, а она будет ждать вашего возвращения.

– Согласен, святой отец!

Берзениус перекрестил его.

– Ego te absolvo apeccati tuis… [5]

Анн испустил вздох огромного облегчения. Спасен!

По указанию духовника он отправился в соседний монастырь, где ему предоставили келью. Он был так измучен волнениями и недосыпанием, что тотчас же заснул и проспал до утра.

Разбудил его Берзениус. Он держал в руках убогое одеяние из грубой шерстяной ткани, все в дырах и совершенно неопределимое по цвету из-за грязи и пыли. Такой тряпкой погнушался бы даже самый смиренный монах.

– Наденьте. В этом рубище вы и отправитесь в свое паломничество. В нем же будете и венчаться. Ибо женитесь вы не для радости, а во искупление.

«Венчание», «паломничество»… После благотворного забвения во сне все вчерашние драмы вспомнились Анну с невероятной остротой. Ужаснейшее из пробуждений…

Он снял с себя свою одежду и напялил гнусный балахон. Надевая рубище, юноша словно взваливал на себя новую судьбу. И дырявое тряпье показалось ему тяжелее, чем самые тяжкие доспехи.

Снарядившись таким образом, Анн последовал за Берзениусом в собор.

Ожидавшее его венчание выглядело как траурная церемония. Обстоятельства сделали его еще более зловещим. Начиная с понедельника возобновились заупокойные службы по погибшим во время великой зимы, и собор Святого Петра был отведен для них целиком. Со стен сняли вчерашние белые драпировки и заменили их черными. Отпевания проводились одновременно и в хоре, и в боковых приделах. Родственники усопших, все в слезах, заглушали своими причитаниями молитвы. Ничего более мрачного и вообразить было нельзя.

Был свободен один-единственный алтарь, за хором. Альенора ждала там. На ней было все то же серое платье, но без золотого пояса. Они с Анном не обменялись ни единым словом, едва взглянули друг на друга, и обряд начался.

Берзениус торопливо пробормотал полагающиеся слова и перешел к брачному благословению. Он протянул Анну позолоченное кольцо, приказав ему надеть его поочередно на указательный, средний и безымянный пальцы своей будущей жены, повторяя за ним священную формулу:

– Перед Богом и самим собой обещаю хранить тебе верность. Этим кольцом беру тебя в жены и отдаюсь тебе всем своим телом и одаряю всем своим добром. Во имя Отца и Сына и Святого Духа да будет так.

Затем Берзениус велел Альеноре проделать то же самое; когда она надела кольцо Анну, они стали мужем и женой.

Берзениус достал из-под рясы пергамент.

– Я составил документ, который узаконивает ваш союз.

Он проводил новобрачных к главному порталу, где рядом с приходскими книгами находились письменные принадлежности, и супруги по очереди подписали брачный договор. Затем они вышли наружу, а вслед за ними несли чей-то гроб. Спустившись вместе со своими подопечными по ступеням паперти, Берзениус обратился к Анну:

– Ждать долее незачем. Вы должны пуститься в путь без промедления. Берегом моря дойдете до Бордо, оттуда направитесь в Тулузу. Дальнейший путь вам укажут в монастырях. Но прежде измените ваш облик, как подобает.

Анн сначала не понял, что тот имеет в виду, но потом вспомнил: ему надо посыпать себе голову прахом земным. Он наклонился, чтобы зачерпнуть пригоршню, но из-за оттепели земля превратилась в жидкую грязь. Она растеклась по его прекрасным белокурым волосам, длинными потеками заструилась по лицу. Анн помедлил еще несколько мгновений, неподвижно стоя в своем жалком рубище, босыми ногами в грязи, словно не решаясь уйти.

Альенора потрясенно смотрела на него. Ей показалось, что она перенеслась на три дня назад, в Страстную пятницу, и воочию видит страсти Христовы. Несчастный Анн, жалкий, униженный, наводил на мысль об Иисусе в терновом венце у подножия Голгофы. Анн тоже готовился взойти на свою Голгофу. Но убийцы, нанятые Берзениусом, подстерегут его гораздо раньше. Быть может, он даже не выйдет за предместье Нанта!

Неожиданно Анн улыбнулся ей жалкой улыбкой.

– Спасибо вам за всю вашу доброту, сударыня. Если я доберусь до Иерусалима, то призову на вас благословение нашего Господа.

Это было уже чересчур. Альенора разрыдалась. Анн хотел было махнуть ей рукой на прощание, но не осмелился, а вместо того просто повернулся и медленно зашагал прочь. Берзениус перекрестил его вдогонку.

«Духовник» дождался, пока Анн не скроется из виду, и весело обратился к молодой женщине:

– Мои поздравления, дорогуша! От начала до конца вы были выше всяких похвал. Даже ваши слезы – вопиющая правда.

Альенора вытерла лицо рукой.

– Как вы можете оставаться таким бесчувственным к его судьбе? Это же ребенок!

– Вы полагаете? Я как следует присмотрелся к нему на исповеди. Этот ребенок способен уложить троих хорошо натренированных мужчин.

– Я говорила о его сердце.

Берзениус изобразил удивление, затем коротко хохотнул:

– Впервые слышу от вас это слово!

– Больше всего мне отвратительна эта изощренность. Почему бы не покончить с ним прямо здесь? К чему это паломничество, унижение… Зачем такие страдания?

– Потому что в городе есть патрули и местные власти. Убийство всегда может повлечь за собой расследование. А на больших дорогах ничего такого нет. Что может быть зауряднее, чем нападение разбойников на безвестного паломника? К тому же…

– Что – «к тому же»?

– К тому же я вовсе не прочь, чтобы он хорошенько отчаялся, прежде чем умрет. Я даже подожду несколько дней, прежде чем послать моих людей.

– Какое удовольствие вам от отчаяния этого несчастного юноши?

Берзениус ухмыльнулся.

– Давным-давно родной братец его прадеда убил одного из моих предков. Я хочу, чтобы он был отомщен. И как следует отомщен.

Альенора д'Утремер воскликнула возмущенно:

– Не вы ли сами мне говорили, что агент должен навсегда забыть о своих личных чувствах?

Толстяк вдруг утратил всю свою веселость и сухо возразил:

– Я и впрямь требую этого от своих агентов. Что же до меня самого, то я действую так, как считаю нужным!

Альенора не смогла сдержаться:

– Тогда вы не достойны быть моим начальником! Вы – всего лишь тщеславный дурак!

Воцарилось молчание. Оскорбленный Берзениус побледнел.

– Следуйте за мной. Идем к «Полосатому ослу».

– Я не голодна!

– А я и не собираюсь потчевать вас. Там вам предоставят комнату. Посидите пока под присмотром наших людей.

– Выходит, я узница?

– Хочу уберечь вас от соблазнов – прогуляться по Бордоской дороге, например… Но, успокойтесь, это ненадолго. Я быстро приму решение на ваш счет…

Вскоре они оказались в гостинице «Полосатый осел». Вся обслуга этого заведения, от хозяина до горничной, состояла из английских шпионов. Оно неоднократно служило тюрьмой и даже местом казней. Альенора вполне сознавала, что, оскорбив такую тщеславную душонку, как Берзениус, она погубила себя. Но она ни в чем не раскаивалась.


***

Анн де Вивре шел по дороге вдоль берега моря. Навстречу ему попадалось немало паломников, возвращавшихся из Компостелы, поскольку дорога была одна и та же. Один из них, житель Нанта, добравшись до родных краев, подарил страннику свой посох с железным наконечником и загнутым концом. Анн продолжил свой путь, опираясь на этот жезл. Чуть дальше сердобольная женщина, возвращавшаяся с полевых работ, подала ему мелкую монетку. После некоторого замешательства Анн смиренно принял и эту жалкую милостыню. Он, бывший сеньор, должен теперь привыкать к крестьянским подаяниям.

С наступлением ночи Анн не остановился. Ходьба немного успокоила его нестерпимую душевную боль. Юноша сделал привал только на заре, совершенно обессилев. Он упал на обочине дороги и тотчас заснул.

Проснулся Анн внезапно, потому что кто-то сильно тряс его за плечо. Его о чем-то спрашивали. Он приоткрыл глаза.

Солнце поднялось уже высоко. Паломника окружали солдаты. Разбудивший его человек повторил вопрос:

– Вы не видели тут молодого рыцаря на белом коне – и с ним всадницу чуть постарше?

Анн вскочил. Перед ним стоял Изидор Ланфан. Он вопросительно смотрел на своего молодого господина, явно не узнавая его.

– Больше нет никакого рыцаря, Изидор.

Изидор Ланфан испуганно вскрикнул.

– Монсеньор! Что с вами?

– Больше не называй меня так. Я искупаю свою вину. В сеньории уже известно о смерти Перрины?

– Да. Но вы не виноваты. Священник объявил, что это несчастный случай, и бедняжку похоронили в освященной земле.

– Нет, я виноват, Изидор. Потому-то мой исповедник и велел мне идти пешком в Иерусалим в том виде, в каком ты меня видишь.

– Наказание чересчур сурово!

– Я его заслужил и повинуюсь.

– У меня приказ отвезти вас обратно в замок. Ваш прадед весь извелся.

– Передай ему мою смиренную просьбу о прощении, хоть я того и не заслуживаю.

– Монсеньор…

– Погоди, это еще не все. Вчера в Нанте я обвенчался с нашей гостьей. Она осталась в городе.

Изидор Ланфан вытаращил глаза.

– Вы женились на Теодоре?

– Называй ее как хочешь. Мне все равно…

– Но как? Почему? Кто вас на это надоумил?

– Мой исповедник потребовал этого во искупление моих грехов.

От волнения Изидор забыл, с кем говорит. Он завопил:

– Но это же чудовищно! Кто этот человек, ваш исповедник? Откуда он взялся?

– Она меня с ним и познакомила. Он ее духовник.

Изидор Ланфан опомнился. Он помолчал немного, чтобы успокоиться.

– Послушайте, монсеньор. Вы стали жертвой мошенничества. Нам следует действовать немедленно. Мы не можем позволить Теодоре стать хозяйкой Куссона!

– Что тут теперь поделаешь?

– Очень просто: возвращаемся в Нант. Через пару часов вы овдовеете!

Настал черед Анна повысить голос.

– Я тебе запрещаю! По моей вине уже погибла одна женщина, второй не будет! Поклянись, что повинуешься мне. Я желаю слышать твою клятву!

И Изидор повиновался. Анн мгновенно успокоился.

– Мы наверняка видимся в последний раз. Так что я хочу попросить у тебя прощения…

– У меня, монсеньор?

– Ты был со мной всю мою жизнь, направлял меня, воспитывал, а я даже не замечал тебя. Ты мне дал все, а я ничего тебе не вернул. Я забывал о тебе, я даже почти не разговаривал с тобой. Будь я внимательнее к тебе, все бы сложилось иначе.

– Монсеньор!..

Голос Анна сделался далеким.

– До чего странно: как много я вдруг начал понимать! И как жаль, что слишком поздно… Хотя нет, не жаль, наоборот, это вполне естественно. Именно потому, что слишком поздно, я и начинаю понимать.

Он отвел взгляд от оруженосца, поднял свой страннический посох и зашагал прочь, босиком, с высохшей грязью на голове. Изидор Ланфан остался недвижен, словно окаменев, а потом произнес, подавляя рыдание:

– Помилуй вас Господь!..


***

На следующий день в большом зале замка Куссон разыгралась поистине драматическая сцена. Изидор примчался назад сломя голову и тут же рассказал Франсуа о случившемся. Внезапно старый сеньор побелел, будто мертвец, схватился за край стола и, задыхаясь, рухнул в кресло. Оруженосец бросился к двери.

– Я за мэтром Франсесом!

Франсуа с трудом приподнялся.

– Нет, останься! Со мной ничего не случится. Бог не подарит мне такую милость.

Он направился к одному из окон и поднял глаза к синему весеннему небу. Быстрый ветер гнал пушистые белые облачка.

– Боже, как тяжела десница твоя на голове моего правнука! Как неотвратим твой гнев! Хотя самый жестокий удар уготован мне…

– Вам, монсеньор?

– Теодора не должна завладеть Куссоном. Не должна наследовать Анну, если он умрет раньше нее. Для этого существует только одно средство: надо, чтобы у Анна ничего больше не было. Я… лишу его наследства.

В большом зале воцарилась мертвая тишина. Франсуа де Вивре и Изидор Ланфан, оба бледные, смотрели друг на друга.

– Оседлай моего коня. Мы немедленно едем в Нант. Я повидаю герцога. Попрошу объявить Анна недостойным наследовать мне, поскольку правнук женился против моей воли.

– И… вы думаете, герцог согласится?

– Я не думаю, я в этом уверен, потому что лишу Анна наследства в пользу герцога.

Голос старца дрогнул.

– После моей смерти Вивре и Куссон отойдут герцогству Бретонскому.

Снова повисла гнетущая тишина, потом прозвучали шаги Изидора.

– Погоди, не уходи пока… Вернувшись из Нанта, ты проводишь меня в Вивре. Там я и окончу мои дни. Там – мое истинное гнездо, там я увидел свет… Мне больше нечего делать в Куссоне. А затем ты отправишься на войну.

– Слушаюсь, монсеньор.

– Ты облачишься в доспехи Анна и будешь носить наши цвета.

Изидор Ланфан содрогнулся всем своим существом.

– Но я не имею на это никакого права!

– Носи не герб, а только флажок на копье, это дозволено и оруженосцу. Так цвета Вивре будут с тобой в битве. Ты станешь… последним. А теперь ступай!

Изидор Ланфан покинул комнату. Оставшись в одиночестве, Франсуа обхватил голову руками и зашатался. Все произошло по его вине, все! Ответственность за случившееся с Анном вдруг обрушилась на старика, подобно удару грома, и она была ужасна! Франсуа смотрел на правнука лишь как на орудие, на пешку. Мальчик был для него тем, кто обязан доблестно завершить его собственную судьбу, не более.

Преступник, да, преступник! Крестовый поход, философские, алхимические толкования, львы, волки… Какое бремя взвалил он на плечи этого ребенка, какую тяжкую задачу навязал его юношеской храбрости! Но при этом забыл научить всему остальному… И вот первое же дуновение жизни унесло его, точно хрупкого мотылька.

И ведь Франсуа уже думал об этом! Он совершенно искренне воображал, что озабочен гармоничным развитием правнука. Будто достаточно устроить один майский праздник, чтобы сделать из Анна такого же юношу, как все прочие! Чего не хватало Анну, так это товарищей-ровесников и женского общества… Да, женщин в особенности. И не столько из-за нежности, сколько из-за здравого смысла, которым мужчины не обладают. Женщина бы сказала ему, что величие и благородство – еще не все, что в жизни существует не только долг, но и обычные вещи, порой бесполезные, порой даже ничтожные…

Франсуа де Вивре испустил ужасный крик и поспешно выбежал из зала. Он знает, что обязан сделать! Он пересек двор, остановился перед колодцем и сорвал с шеи цепочку, которую носил под платьем. Посмотрел на свою шестиконечную звезду, знак мастера-алхимика: два равнобедренных треугольника, один, обращенный вверх, символизирует огонь, другой, обращенный вниз, символизирует воду… Такой символ имеет право носить только тот, кто осуществил Великое Деяние, союз противоположностей. Как же он недостоин этого знака! Франсуа яростно швырнул его в колодец, громко воскликнув:

– О, как недостоин!

Затем его взгляд упал на перстни – со львом и волком… Нет, только не это! Он велит похоронить себя с ними, потому что ему больше некому их передать… А роза, приколотая к его груди? У нее – своя история. Когда-то прекрасная брошь была подарена ему дамой по имени Роза, безумно его любившей. Гораздо позже Франсуа догадался, что эта драгоценность – тоже алхимический символ. Разумеется, Роза и не помышляла об этом, но алмазы и рубины символизировали белую и красную ступени алхимического совершенствования.

Франсуа не задумывался над тем, что станет с этой розой после его смерти, пока Анн не задал ему этот вопрос. В тот момент старый сеньор принял решение завещать ее какому-нибудь алхимику, «пахарю», как он сказал своему правнуку, то есть одному из тех, кто пытается извлечь квинтэссенцию самой земли…

К задыхающемуся от отчаяния старику подоспел Соломон Франсес – мастер Соломон, алхимик, благодаря которому Франсуа удалось преодолеть последнюю ступень Деяния. Франсуа отстегнул брошь и протянул ему.

– Позвольте мне преподнести это вам, мастер Соломон. Я поклялся передать ее одному из наших. Вы – самый достойный.

Соломон Франсес отрицательно покачал головой.

– Я не могу принять такой дар, монсеньор. Это бесценное сокровище, а я ничуть не нуждаюсь в подобных богатствах, ведь я уже видел исполнение моей задачи. Кому-нибудь другому, не так далеко продвинувшемуся на своем пути, оно будет куда более полезно.

Франсуа с сожалением приколол розу обратно. Соломон Франсес мягко продолжил:

– Я видел, что вы сделали, монсеньор. Почему вы так поступили? Неужто шестиконечная звезда внушает вам такое презрение?

Франсуа де Вивре вздрогнул, как провинившийся ребенок, пойманный с поличным.

– Я поступил так вовсе не потому, что она – еврейская эмблема, вы это сами прекрасно знаете. Это – знак мастера.

– Вот именно. Позволив вам свершить Великое Деяние, Бог судил, что вы достойны звания мастера. Кто вы такой, чтобы ставить под сомнение решения Всевышнего?

– Вы же не знаете, что случилось.

– Знаю, монсеньор. Изидор Ланфан мне все рассказал.

– И вы по-прежнему судите, что…

– У одного Бога есть такое право – вершить над смертными суд… Поскольку мое присутствие здесь, увы, больше не обязательно, я вернусь в Нант. Я отправлюсь туда вместе с вами, если, конечно, вы не против моего общества.

– Как я могу быть против?

Бывший наставник Анна поднес руки к своей шее и снял цепочку с шестиконечной звездой, которую носил под платьем.

– Но прежде позвольте вернуть вам то, что вы потеряли в минуту смятения.

Франсуа покачал головой, пробормотав:

– Я не могу!

– Вы должны.

– Но как же вы?

– Обо мне не беспокойтесь…

И Соломон Франсес возложил свою звезду на грудь Франсуа. Тот не сопротивлялся, словно оцепенев.

– Достигший мастерства хранит его всю жизнь. Вот что самое трудное. А вы не знали?

– Знал, мастер Соломон… Как мне отблагодарить вас?

– Приняв испытание, которое посылает вам Господь.

Оба умолкли. Франсуа смотрел на воду, темневшую в глубине колодца, и машинально поглаживал свою звезду.

– Что значит мое испытание по сравнению с тем, что выпало ему? Какие неисчислимые невзгоды ждут его? Один-одинешенек, без поддержки, такой хрупкий…

– Он умеет владеть оружием, у него просвещенный ум и чистое сердце. Это немало.

– И вот его-то я вынужден лишить всего!..

– Мы разделим эту боль.

Соломон Франсес протянул сеньору руку.

– Идемте, мастер Франсуа.

Франсуа поколебался, глядя на обращенное к нему красивое лицо пожилого Христа.

Соломон улыбнулся.

– Идемте, брат мой.

Протянутая рука взяла его ладонь, и, впервые за столько лет, что он и счет потерял, Франсуа де Вивре заплакал.


***

Иоганнес Берзениус провел отвратительный пасхальный четверг. Именно в этот день один из его шпионов при дворе герцога Бретонского принес ему невероятную новость: Франсуа де Вивре побывал у герцога и лишил своего правнука наследства!

Оставшись один, Берзениус долго изрыгал страшные проклятия. Он был чертовски зол на себя! Если бы он отдал приказ убить Анна сразу же после венчания, Франсуа бы опоздал со своей мерой предосторожности. И Куссон достался бы вдове правнука – то есть англичанам. Однако, желая подольше помучить юношу, Берзениус упустил время. Да и Анн де Вивре до сих пор пышет здоровьем!

Но когда гнев Берзениуса на самого себя поутих, церковник быстро обратил его против Альеноры. И возненавидел ее до степени просто невообразимой. Он никак не мог простить «волчьей даме» ее правоты! Ведь все, что она ему высказала, было сущей правдой: шпион должен навсегда забыть о собственных чувствах и менее всего думать о личной мести. Поступив так, как он поступил, мэтр Берзениус и впрямь повел себя тщеславным дураком.

Но Альенора заплатит ему за оскорбление! И как можно дороже! За такое преступление даже смерть была бы слишком мягкой карой. Он должен устроить ей бесконечные муки!.. Берзениус размышлял над этим до вечера, и, наконец, его лицо озарилось злобной ухмылкой.

Вскоре он уже был в гостинице «Полосатый осел» и велел впустить его к Альеноре д'Утремер. В пленнице ничего больше не оставалось от нарядной дамы, явившейся в Куссон во время великих холодов: блестящие белокурые волосы поблекли, лицо осунулось. Ей не позволили переодеться, и ее серое платье выглядело несвежим.

Увидев на пороге своего начальника, Альенора сразу же поняла, что это означает. Но она не проявила никакого страха. Лишь бросила на него усталый, почти безразличный взгляд.

В двух словах церковник рассказал ей о последних событиях, потом замолчал и уставился на нее. Некоторое время спустя Альенора решилась задать своему мучителю вопрос, которого тот ждал.

– И что вы теперь намерены делать?

Лицо Берзениуса выразило нескрываемое ликование.

– Ничего! Ничего не собираюсь делать!

– Не понимаю…

– Раз дело не выгорело, чего ради избавляться от этого мальчишки? Его смерть не принесет нам никакого барыша. Заметьте, я все же мог бы убить его. Но откажусь от прежнего замысла. Это и станет вашим наказанием!

– По-прежнему не понимаю…

– Я не намерен убивать Анна де Вивре, а это означает, что вы остаетесь его женой. Он наверняка сгинет во время своего паломничества, но где и как – кто же узнает об этом? Так что вы никогда, никогда не будете объявлены вдовой…

Он подошел к ней и почти вплотную приблизил к ее лицу свою одутловатую физиономию.

– Никогда вы не сможете выйти замуж, моя милочка! Никогда не сможете родить законного ребенка. Всякое ваше отродье будет плодом греха, плодом стыда, как у падшей монашки или шлюхи!

– Вы чудовище!

Берзениус распахнул дверь.

– Ступайте, госпожа де Вивре! Вы свободны.

Видя, что потрясенная Альенора даже не шевельнулась, он расхохотался.

– Но я ошибся. Никакая вы не госпожа де Вивре, поскольку ваш супруг больше не наследник. Он теперь пустое место. Никто, ничто и звать никак. Так что ступайте, госпожа Никто! Ступайте, госпожа Звать Никак! Догоняйте вашего доблестного муженька и вместе с ним молите о прощении Господа нашего у гроба Его… Можете даже взять мужнина коня. А если Иерусалим вас не прельщает, ну что ж, милочка, тогда отправляйтесь к черту!

Альенора д'Утремер медленно встала и вышла из комнаты, а Берзениус хохотал во все горло. Даже покинув гостиницу «Полосатый осел», она еще слышала этот хохот.


***

Анн все шагал по путям своего паломничества – голова в грязи, ноги в крови. Его вид был так жалок, что почти все, кто попадался ему на пути, оборачивались и сочувственно смотрели вслед. Как же вышло, что этот благородный юноша, такой красивый и сильный, такой статный, дошел до столь плачевного состояния? Какое несчастье, какая вина так рано сломали его жизнь?

Несмотря на усталость и боль, он двигался вперед довольно бодро и находился уже не слишком далеко от Бордо. Оказавшись в приятной холмистой местности, Анн решил немного передохнуть и присел у подножия придорожного креста.

Дорога вилась над долиной. Со своего места путник видел деревню у берега реки, маленький замок на отроге холма, луга, поля. Мирная, прелестная картина…

Он достал из сумы краюху хлеба, которую ему дали милосердные монахи, и с аппетитом поел. Какой день сегодня? Ни малейшего понятия. С тех пор, как он пустился в странствие, потерялось всякое представление о времени. Анн останавливался, лишь когда падал от усталости, и засыпал – будь то день или ночь.

Внезапно он застыл, разинув рот с недожеванным куском. Он понял, что за день сегодня! Понял по пронзившей его боли. Ничто на этом свете его не пощадило!

Из долины доносились молодые голоса, распевавшие веселую песенку. Для Анна же эта радостная мелодия была ужаснее и горше всего, что он когда-либо слышал в своей жизни:


Это май, это май!

Это милый месяц май!


Сегодня первое мая! Юноши и девушки в майских уборах шли в лес за зелеными ветками. Ровно год миновал с тех пор, как… Он долго лежал ничком на холме, уткнувшись головой в подножие креста. Даже плакать он больше не мог: слезы закончились.

Стук копыт заставил юношу обернуться. Сперва он узнал Безотрадного. Затем увидел на нем Альенору. И ничуть не удивился. За столь короткое время на него обрушилось столько волнений, что его чувствительность притупилась. Уже ничто, казалось, не могло затронуть его по-настоящему. По крайней мере, так полагал сам Анн.

Альенора тоже узнала его. Она остановила коня и соскочила на землю. Безотрадный заржал и стал пританцовывать на месте от радости.

На «волчьей даме» было все то же серое платье, изрядно обносившееся и ставшее почти таким же жалким, как и его собственное рубище. Но сильнее всего изменилось ее лицо. Победный блеск ее былой красоты померк. Она, несомненно, постарела. Анн подумал, что только ужасное страдание могло вызвать в его супруге столь разительную перемену. Он даже забыл на миг о собственном несчастье, пожалев эту женщину, которую не переставал уважать.

– Что с вами случилось, сударыня?

– Я – не в счет. У меня для вас ужасная весть.

– Никакая весть теперь не может быть ужасной.

– Не говорите так! Ваш прадед лишил вас наследства. Вы больше не сир де Вивре.

Где-то в душе Анн сказал себе нечто вроде: «Это и впрямь ужасно». Но остального он не понимал и спросил:

– Почему?

– Это был единственный способ расстроить наши планы.

– Ваши планы?

– Мэтр Берзениус и я – английские шпионы. Мне дали приказ женить вас на себе и завладеть вашим имуществом после того, как вас убьют.

Все это звучало настолько нереально, что Анн решил, будто грезит наяву. Он задавал и задавал какие-то бессмысленные вопросы, но впечатление у него складывалось такое, будто говорит сейчас не он, а кто-то другой, совсем незнакомый.

– Так вы – не вдова богатого купца?

– Нет. Меня зовут «Заморской» просто потому, что я англичанка.

– А этот Берзениус – тоже самозванец?

– На вашу беду – нет. Он английский шпион, но при этом настоящий священник. Так что наш брак вполне законен…

Анн медленно покачал головой.

– Понимаю… И когда же меня убьют? Вы для этого и приехали?

– Клянусь, нет! Я сама наказана за неповиновение, но вы… Вас не убьют, потому что… это уже ни к чему.

Альенора вдруг разрыдалась:

– Это я виновата, я одна! Возвращайтесь домой. Вместо вас я пойду в Иерусалим. Я уверена, что ваш прадед простит вас и вернет вам ваше добро.

Заламывая руки, она бросилась на колени у подножия креста.

– Умоляю, позвольте мне пойти в Иерусалим!

Анн смотрел на нее. Она дрожала как лист. Ее волосы слиплись от пота и пыли, глаза ввалились и покраснели, щеки блестели от слез, побледневшие губы беззвучно шевелились, словно шептали молитву…

И Анн заговорил – со спокойствием, которое его самого удивило:

– Окажите мне огромную милость, сударыня. Возвращайтесь туда, откуда пришли, и никогда больше не появляйтесь.

Альенора Заморская встала. Ее лицо выразило внезапную решимость.

– Вы правы! Я должна исчезнуть. Я сделаю так, что ваш прадед узнает об этом и восстановит вас в ваших правах, ибо я одна во всем повинна. Я утоплюсь в Куссоне!

Она рванулась к Безотрадному, но Анн резко перехватил ее за руку. Альенора коротко вскрикнула.

– Я вам запрещаю! – сказал Анн. – И одной смерти довольно на моей совести. Поклянитесь, что ничего с собой не сделаете!

Но Альенора неистово замотала головой, путаясь в длинных волосах.

– Я должна исчезнуть!

Анн сдавил ей руку еще крепче. Ему случалось крошить таким образом камни. Но Альенора сопротивлялась нестерпимой боли и все трясла головой. Наконец, Анн ослабил хватку.

– В таком случае оставайтесь при мне – коль скоро только так я могу быть уверен, что вы не наделаете глупостей… Дайте мне несколько минут, чтобы подумать.

Растирая себе запястье, Альенора бросила на него благодарный взгляд. Она отошла подальше, на другую сторону дороги, в поле, и села в траву под деревом.

Анн вернулся к кресту. Взгляд его снова стал рассеянно блуждать по окрестностям. До чего же ограничен человеческий ум! Как поскупился Господь Бог, наделяя людей воображением! Думаешь, что упал на самое дно, думаешь, что хуже не бывает, ан нет! Всегда может оказаться еще хуже…

Вдалеке, в долине, рядом с замком, Анн с трудом различил зеленые фигурки людей. Может, это благородные всадники и всадницы, разодетые в свои майские наряды? Да, наверняка так оно и есть! Он и сам был таким ровно год назад, а теперь – всего лишь убогий паломник.

И даже того меньше! У всякого паломника есть имя, семья, собственная история. А у него нет даже этого. Он разом лишился всего. Нет больше ни льва, ни волка. Оба ушли куда-то, далеко-далеко. Нет больше ни замка, ни герба, ни предка-крестоносца, ни философа, ни богослова, ни алхимика. Нет даже смертельного врага. Если он и встретит его, то черный рыцарь побрезгует поднять на него руку. Анн теперь и удара мечом не заслуживает. Он – никто!

Анн отвел глаза от далеких всадников, и его взгляд невольно упал на обручальное кольцо, блеснувшее на левом безымянном пальце… Никто? Нет! У него есть кое-что, чего прежде не было: законная жена, низкая английская шпионка, которая провела его, как ребенка!

Подумать только, а он-то воображал, будто эта великолепная женщина прельстилась его красотой, его умом! Он был этим так взволнован, так опьянен! А на самом деле она лишь делала свою работу. Она просто выполняла приказ. Она вела бы себя точно так же с самым отталкивающим, с самым тупым существом… Конечно, этот последний удар по самолюбию – просто ничто по сравнению с крушением всей его жизни, но он довершает остальное. Маленький конечный мазок, который добавляет к своему произведению талантливый художник.

Внезапно Анн расхохотался. Ему только что пришла в голову ужасно смешная мысль. В одном, по крайней мере, его никто не может упрекнуть. Уж тут-то он повел себя как самый настоящий Вивре. Поступил, как и все остальные в его роду: женился на англичанке! И сквозь смех он с яростью, с отчаянием затянул:


Это май, это май!
Это милый месяц май!

Глава 5 АНН ИЕРУСАЛИМСКИЙ

Анн поднялся на ноги. Его качало. Боль была слишком сильна. Ему немедленно требовалось сделать что-нибудь, не важно что!

Безотрадный щипал траву у обочины дороги. Анн свистнул коню и вскочил в седло. И поскакал прямо вперед, к Бордо, куда лежал его путь. Обезумев от радости, конь начал выделывать поистине фантастические прыжки, и это еще больше усугубило отчаяние Анна. Ему было невыносимо при мысли о том, что радость еще может существовать где-то в мире, пусть даже в сердце животного…

Дорога резко пошла в гору, и Анн вдруг выскочил на довольно крутой поворот, ведущий вдоль обрыва – настоящей пропасти. И это было для него словно приказ. Молодой человек резко остановил Безотрадного на самом краю. Им овладело нечто еще более беспросветное, еще более нестерпимое, чем отчаяние, – то была полная невозможность двинуться дальше, прожить следующие минуты. Просто его жизнь завершалась здесь и сейчас, вот и все. Он сойдет с коня и бросится в пустоту.

Но перед этим окончательным шагом у него все же мелькнуло последнее желание. Ему захотелось снова увидеть холм с распятием, чтобы последним образом, который он унесет с этой земли, был крест. И Анн обернулся.

Три всадника неслись по дороге во весь опор. Завидев их, Альенора вскочила и бросилась к холму с распятием. Повинуясь инстинкту, Анн развернул Безотрадного и галопом помчался в ту же сторону.

Он даже не заметил, как проделал обратный путь. Взобравшись на каменное подножие, Альенора из последних сил цеплялась за крест. Таким образом, она вверяла себя Божьей защите, и никто не смел коснуться ее под страхом вечного проклятия. Но всадники, похоже, не боялись ни Бога, ни дьявола, поскольку уже обнажили мечи.

Анн действовал быстро и точно. У него не было при себе никакого оружия; единственное, чем он располагал, был его конь. Молодой человек направил Безотрадного против одного из нападавших и в последний миг поднял коня на дыбы. Опуская копыта, Безотрадный сшиб вооруженного всадника на землю. Тот покатился вниз по склону и остался лежать без движения. Анн тотчас же соскочил на землю, намереваясь завладеть его мечом, который валялся рядом.

Но, бросив взгляд в сторону распятия, резко остановился. Альенора спрыгнула с креста и упала на дорогу. Двое других нападавших кружили над ней, размахивая клинками, но с высоты своих коней не могли достать лежащую ничком женщину. Тогда один из них решил спешиться.

Анн опять действовал инстинктивно. Он упал на Альенору, прикрывая ее своим телом, и при этом схватил свой страннический посох, оставленный на месте их встречи. Нападавший нанес Анну яростный удар мечом, но, удивленный столь неожиданным вмешательством, промахнулся. Анн проворно вскочил на ноги, держа посох перед собой.

Убийца замахнулся снова, и удар пришелся прямо посредине посоха, разрубив его ровно пополам. Анну того и надо было! Он тотчас же перешел в наступление, да так быстро, что взгляд не успевал уследить. Правым обрубком он ударил противника по руке, державшей меч. Тот дернулся от удивления и боли, и этого оказалось достаточно. Изо всех сил Анн впечатал левый обрубок ему в висок, отчего тот рухнул как подкошенный.

Анн вырвал у противника оружие еще до того, как тот коснулся земли, и обратился лицом к последнему из нападавших. Отразить его выпад было детской игрой. После чего он сам нанес точный удар, рассекший неприятелю грудь. Завладев вторым мечом, Анн направился к тому из всадников, которого Безотрадный свалил в овраг.

Тот с трудом поднимался. Завидев приближающегося Анна с мечами в обеих руках, враг не стал дожидаться: вскочил на коня и пустился наутек – однако не в сторону Нанта, откуда приехал, а в сторону Бордо.

Битва завершилась, продлившись не больше минуты.

Однако Анн не считал дело оконченным. Он кликнул Безотрадного и вскочил в седло. Немного замешкался со своими двумя мечами – прицепить их к седлу было не за что, поэтому пришлось держать в руке. Так он проскакал вслед за беглецом какое-то время, но вскоре сообразил, что уже не нагонит его. Поравнявшись с тем местом, откуда он хотел броситься с обрыва, Анн остановил коня и двинулся обратно, к распятию.

Он нашел Альенору всю в пыли и крови из-за многочисленных ссадин на лице. Она ошеломленно уставилась на него.

– Зачем вы это сделали? Вам достаточно было не вмешиваться, и моя смерть освободила бы вас. А вы вместо этого рисковали ради меня собственной жизнью!

Возбуждение битвы уже улеглось, и Анн вновь обрел былое спокойствие. Он ответил холодно:

– Я поступил так, потому что должен защищать слабого от сильного. Вот и все.

Он спешился, отстранил ее рукой и направился к телам, лежавшим близ распятия. Склонился над каждым по очереди. Оба противника были мертвы. Тот, кого он поразил в висок, наверняка был убит сразу. Анн осмотрел свой посох. То, что от него осталось, уже никуда не годится. А ведь сбежавший убийца наверняка предупредит остальных сообщников, так что на него снова могут напасть по дороге. Следует браться за дело без промедления.

Анн взял один из мечей, направился к дубу, внимательно его осмотрел и срубил крепкий сук. Альенора, хранившая до этого молчание, боязливо спросила:

– Что вы делаете?

– Делаю себе две дубинки. Мне для боя нужно по одной в каждую руку.

– А как же мечи?

Анн принялся обстругивать сук. Ответил, не поднимая глаз:

– Вы когда-нибудь видели паломника с мечом?

Подбородком он указал на мертвецов, застывших в пыли.

– Вы их знаете?

– Да. Они были поварами в «Полосатом осле», нашем штабе.

– Я-то уж было поверил, что ваш Берзениус решил подарить мне жизнь… Да и вам тоже.

– Должно быть, передумал. Не знаю…

Она помолчала мгновение, словно колеблясь, потом проговорила:

– Вы не обязаны идти в Иерусалим, поскольку ваша епитимья была предательством.

– Я все же пойду. Я это заслужил.

– Тогда я пойду с вами. Мы сможем сесть на какое-нибудь судно в Марселе: прежде чем уехать, я успела забрать деньги.

– Не нужны мне ваши деньги!

– Но они – ваши. Ведь мы…

Анн перестал строгать свои дубинки и бросил на Альенору такой взгляд, что она немедленно умолкла. Он снова взялся за работу. Когда обе дубинки были готовы, он, примеряясь, долго крутил ими. Потом подошел к лошадям убийц и прогнал прочь, крича и размахивая руками.

Альенора удивилась.

– Вы не оставите лошадей себе?

– Паломничество не совершают верхом, сударыня. Почему бы уж тогда не путешествовать в карете?

Она кивнула на Безотрадного.

– А его мы тоже бросим здесь?

– Нет, он мой. У меня есть долг по отношению к нему, как и по отношению к вам. Даже больший: он-то меня не предавал…

Альенора поникла головой. Анн продолжил сухо:

– На нем поедете вы.

– Я не могу. И у вас все ноги в крови.

Новый взгляд Анна заставил ее умолкнуть. Она покорно направилась к белому коню, но оклик Анна резко остановил ее:

– Стойте, сударыня! Вам тоже надо подчиниться приказу вашего духовника.

Она замерла, не понимая. Потом увидела, как Анн наклонился и подобрал горсть земли, чтобы посыпать себе голову. Она тоже взяла щепотку. Анн сурово ее одернул.

– Еще, сударыня! Не бойтесь выглядеть некрасивой. Вам сейчас некого обольщать.

Альенора подчинилась. Она села на Безотрадного, вся перемазанная грязью, кровью и потом, и тихонько заплакала. Слезы оставили длинные борозды в этой маске, приставшей к ее лицу.

Анн взял коня под уздцы, и они тронулись в путь – в первый день мая, на край света…


***

Первую ночь они провели в каком-то разрушенном доме. А наутро увидели, что пошел дождь. И снова пустились в дорогу тем же порядком, что и вчера: Альенора верхом на Безотрадном, Анн пешком, со своими двумя дубинками. Земля, которой они пачкали себе голову, не держалась и стекала им на шею. Приходилось накладывать ее снова и снова. Они стали грязны до жути.

Остановившись попить воды из быстрой речушки, Анн принялся размышлять. Он попытался представить себе, чем станет отныне его жизнь. От самоубийства он отказался. Миг слабости, когда он почувствовал себя полностью уничтоженным, уже миновал. Он будет жить. Но как? И для начала, кто он теперь такой? Ведь у него больше нет ни прошлого, ни предков…

Ответ пришел к нему, когда они снова пустились в дорогу: он англичанин. Англичанин! Ведь в жилах у него практически одна только английская кровь. Соломон Франсес обучил его начаткам арифметики, поэтому, чтобы чем-то занять свой ум, Анн попытался подсчитать, сколько именно…

Луи, его дед, сын Франсуа и англичанки, был англичанином наполовину. Его сын Шарль, родившийся при таких же исходных, был англичанином уже на три четверти, а сам Анн представляет собой половину целого плюс три четверти, то есть семь восьмых. В нем семь восьмых английской крови! Теперь можно заглянуть дальше. Ребенок от его брака с Альенорой Заморской будет англичанином на пятнадцать шестнадцатых… Хотя, конечно, не будет у них с Альенорой никакого ребенка. Никогда в жизни не прикоснется он к этой женщине.

А что, если они оба вернутся из своего паломничества живыми? Как только они снова окажутся во Франции, Анн попросит Альенору уйти в первый же попавшийся монастырь, который захочет принять ее, а сам отправится на войну. Агония не затянется надолго. Он будет искать геройской смерти в бою, а если с приближением мира все еще не погибнет, то в каком-нибудь последнем сражении просто не отобьет роковой удар меча.

Такой станет его жизнь: короткой и отчаянной, насколько только возможно. Но главное – трагически одинокой: до самого конца он останется на этом свете совершенно один. У него нет больше предков, не будет и потомства. Ни прошлого, ни будущего. Им ничто не кончается и ничто не начинается.

Анн долго травил себя этими мыслями, наполнившими его несказанной горечью, но вскоре их вытеснила другая, еще более мучительная: предательство Альеноры. Приходилось признать: вопреки тому, что он считал поначалу, именно ложь этой женщины терзала его больше всего. Больше, чем потеря семьи, титула, прошлого. Это было нестерпимо.

Он бросил взгляд в ее сторону. Альенора ехала на Безотрадном, поникнув липкой от грязи головой. Сидела она в седле не по-дамски, боком, а по-мужски, неизящно, словно какая-нибудь крестьянка на рабочей кляче. Англичанка-жена показалась юноше вульгарной, глупой, толстой. Подумать только! И это она провела его, как ребенка!.. То, что он испытывал к ней, было больше, чем злопамятство, это было отвращение, ненависть.

Потом он пытался урезонить себя, подавить в себе чувства, не подобающие паломнику. Но не смог.

Они обошли стороной Бордо, принадлежавший англичанам, и продолжили путь вдоль Гаронны, успокоенные, но несколько удивленные тем, что так и не повстречали других подручных Берзениуса.

Так они путешествовали четыре дня, нигде не находя монастырей, где могли бы попросить приюта. Они ночевали под открытым небом. Несмотря на май, беспрестанно лил дождь. Наконец, на пятый вечер они заслышали вдалеке колокол.

Это и точно оказался монастырь. Он был довольно мрачного вида и таился в самой глубине долины. Из-за его серых стен виднелась только похожая на гребень звонница часовни. Дождь усилился, путники ускорили шаг. За воротами их встретил монах в капюшоне, надвинутом по самые глаза. После приветствия он спросил, кто они такие. Анн ответил:

– Бедный англичанин с женой. Идем в Иерусалим замаливать грехи.

Монах проводил их в трапезную и принес по чашке супа, разбавленного вином. Анн ел с наслаждением. Это была его первая горячая еда с… да, с самого Куссона!

Потом появился отец настоятель. Высокий, с короткой седоватой бородой, он производил впечатление человека властного. Он благословил паломников и поинтересовался, точно ли они направляются в Иерусалим. И, услышав подтверждение, заключил:

– У вас великое мужество.

На что Анн мягко возразил:

– Нет, святой отец. У нас великие грехи…

В этот миг в трапезную, сопровождаемый монахом-привратником, вошел еще один человек. Вероятно, какой-то отшельник. Вида он был еще более жуткого, чем они сами. Лохмотья прикрывали только часть его волосатого тела, седые волосы ниспадали до середины спины, борода закрывала всю грудь. Казалось, это какой-то диковинный зверь. Невозможно было даже определить его возраст. Наверняка он очень стар, если только лишения и умерщвление плоти не одряхлили его преждевременно.

Монах-привратник обратился к настоятелю:

– Думаю, он откуда-то издалека, потому что изъясняется на языке, которого я не понимаю.

Отшельник стал что-то говорить дрожащим голосом, а когда закончил, то настоятель, ко всеобщему удивлению, ответил ему на том же языке. Таким образом, между ними состоялась короткая беседа, после чего отшельник удалился. Настоятель подошел к Анну и его спутнице.

– Он из одной глухой испанской долины, я там бывал. Тамошнее наречие не похоже ни на какое другое.

Наконец, он позволил себе заметить жалкое состояние, в котором пребывали оба паломника.

– Прежде чем вы пойдете отдыхать, я отведу вас в нашу баню. Сначала – дама. Хоть вы и супруги, но здесь вам мыться вместе не подобает.

Альенора ушла вслед за настоятелем, пробормотав несколько слов благодарности. Оставшись один, Анн подождал немного, потом тоже вышел.

Он оказался на широком дворе. Баня располагалась в постройке, напоминавшей амбар, напротив собственно монастырских зданий. Анн увидел, как настоятель ввел туда Альенору и сразу же вышел. Анн подождал, пока тот скроется из виду, и потихоньку вошел сам.

Внутри царил полумрак. Посредине стоял большой бак, гревшийся на медленном огне, который представлял собой единственный источник света, а чуть поодаль виднелась прикрепленная к стене жердь, чтобы вешать одежду.

Там уже висело серое платье Альеноры, а также пояс с кошелем, который она обычно прятала под одеянием. Сама она голышом сидела в подернутой паром воде. Смывая с тела грязь, Альенора поначалу не видела, как вошел ее муж. А, заметив его, вскрикнула:

– Вы! Но что вы здесь делаете?

Жестом Анн велел ей умолкнуть.

– Молчите! Вам нечего меня бояться. Ведите себя так, будто меня тут нет. Держитесь как можно спокойнее. От этого зависит ваша жизнь!

– Вы объясните мне?

– Позже.

Он отступил в темный угол, она же, поколебавшись, продолжила мыться, но неуверенно, слегка вздрагивая и время от времени бросая взгляд в его сторону.

Анн отстраненно наблюдал за своей супругой. Сейчас он был спокоен, как никогда. Он видел свою «волчью даму» полностью обнаженной – и хранил полное безразличие к ней. Ее грудь, так взволновавшая его тогда, на стене замка, теперь оставила его совершенно равнодушным.

Дверь снова отворилась, и вошел отшельник. Альенора вскрикнула от удивления и возмущения:

– Святой отец!..

Вопреки предположениям Анна отшельник не был вооружен. Он стал приближаться к Альеноре, вытянув вперед руки с крючковатыми пальцами. Отчетливо выделялись черные ногти. Было очевидно, что отшельник решил попросту задушить свою жертву. Анн бросился вперед.

Отшельник услышал приближение противника, зарычал и резко обернулся, изрыгая проклятия. В его голосе больше не было никакой дрожи. Под бородищей скрывался вполне молодой человек.

Последовала короткая борьба. Убийца умел драться, но до Анна ему было далеко. Тот оторвал его от земли и швырнул в чан, потом, схватив за волосы, стал топить, удерживая голову убийцы под водой. Лжеотшельник отчаянно отбивался, но Анн не ослабил хватку. Напротив, ощутив сопротивление, юноша разъярился еще больше. Он испытывал какую-то дикую радость, убивая этого человека. Пусть заплатит за все, что его заставили выстрадать!..

Через какое-то время Анн почувствовал, что его противник обмяк. Тогда юноша отпустил его и оставил плавать лицом вниз на поверхности.

Только тут он вспомнил о присутствии Альеноры, которая по-прежнему сидела в чане, с ужасом наблюдая за схваткой. Женщина дрожала с ног до головы.

– Оденьтесь, сударыня, мы уходим отсюда.

– Но что… что все это значит?

– Оденьтесь, у вас неприличный вид!

Надеть платье и затянуть пояс было делом недолгим. Они вывели Безотрадного из конюшни. Анн как раз помогал Альеноре сесть в седло, когда явился настоятель.

– Что случилось? Куда вы в такое время, на ночь глядя?

Анн встал перед ним.

– Мы уходим.

– Но к чему такая поспешность?

Анн сказал, не повышая голоса:

– О anachorиtes tetneken…

Услышав эти слова, настоятель вытаращил глаза и побелел, как полотно.

Анн открыл тяжелые ворота, и бездомные странники опять оказались на дороге, под дождем, в темноте, – но живые. Анн не стал дожидаться, пока спутница задаст ему ожидаемый вопрос.

– Я сказал ему «Отшельник мертв» по-гречески. На этом языке они и беседовали в трапезной, полагая, что убогий паломник не сможет понять их. Но вот незадача, встречаются изредка убогие паломники, знающие греческий.

Голос Альеноры выразил безмерное восхищение:

– И о чем они говорили?

– Отшельник сказал, что ваш духовник решил прибегнуть к хитрости, потому что я слишком хорошо владею оружием. А настоятель, который, насколько я понял, тоже принадлежит к вашей организации, предложил убрать нас в бане, одного за другим.

Они помолчали. Альенора вздохнула:

– Как мне доказать вам свою признательность?

– Умолкнув, сударыня, умолкнув…

На сей раз молчание между ними воцарилось окончательно. Они прошагали всю ночь и утром тоже не остановились.

Шли дни… Из-за грозившей им опасности – поскольку и другие убийцы Берзениуса могли выследить их – Анн все же решил, чего бы ему это ни стоило, принять деньги Альеноры и сесть в Марселе на корабль. Ведь главное – добраться до Иерусалима, чтобы получить там Божье прощение, а проделать весь путь пешком у них практически не было шансов.

Как раз для того, чтобы ускользнуть от возможных преследователей, Анн, проходя через Минервуа, решил срезать путь. Хотя монахи из обители, приютившей их в предыдущую ночь, предупредили, что короткая дорога трудна и опасна, он не обратил на это внимания и, добравшись до перекрестка, решительно свернул на кратчайший путь.

Поступив так, Анн совершил важную ошибку: он забыл о своем головокружении.

В первые часы все шло относительно гладко. Избранная ими тропа то поднималась, то спускалась по крутым холмам, но была вполне сносной. А потом, когда время близилось к полудню и на смену дождю выглянуло палящее, ослепительное солнце, все разительно переменилось.

Они только что взобрались на невысокую вершину, и перед ними предстала обратная сторона холма. Анн застыл как вкопанный. Его лицо и руки покрылись липким потом. Впереди простирался совсем другой пейзаж! Никакой растительности, только темные, почти черные скалы. Еще какое-то время тропа спускалась по довольно пологому склону, но вскоре она превращалась в узкий уступ, одной стороной лепившийся к отвесной стене, а другой обрывавшийся в пропасть.

Если бы в этот миг Анн послушался голоса рассудка, ничего страшного бы не произошло. Было достаточно попросту повернуть назад и вернуться на прежнюю дорогу. Они бы, конечно, потеряли время, но это дело поправимое. Однако юноша опять поддался своей былой гордости. Ему не хотелось, особенно на глазах у Альеноры, обнаружить свою слабость. Поэтому Анн отважно зашагал вперед.

Добравшись до уступа, он стал продвигаться медленнее, держась лицом к стене; Альенора шла следом, ведя Безотрадного под уздцы. Таким образом, Анн проделал несколько сот метров, уставясь глазами в черную гладкую скалу и все больше замедляя шаг. На повороте, желая взглянуть, сколько еще осталось пройти, он обернулся. И это стало катастрофой!

Пустота зияла прямо под ногами, здесь и повсюду, а впереди проклятому уступу не было конца! Тропинка все вилась и вилась вдоль отвесной скалы, насколько хватало глаз. Анн замер. До него донесся встревоженный голос Альеноры.

– Вам нехорошо?

Скрывать долее было невозможно. Он ответил еле слышно:

– Голова кружится…

Анн знал, что погиб. Он вжался лицом в каменную стену, одинаково не способный ни двигаться вперед, ни отступить назад. Впрочем, в любом случае повернуть назад было уже невозможно: Безотрадный не смог бы развернуться на узкой тропинке. Так что жизнь Анна оборвется прямо здесь, среди черных скал, напоминающих преисподнюю. Уж лучше тогда покончить со всем сразу и броситься в эту манящую пустоту!..

Из-за спины Анна вновь донесся голос Альеноры:

– Я помогу вам.

– Вы? Что вы можете сделать?

Она не ответила. Он услышал треск рвущейся ткани: женщина оторвала лоскут от подола своего платья.

– Не двигайтесь. Я завяжу вам глаза. Затем пойду впереди и поведу вас за руку.

Анн не сопротивлялся. Он стоял ни жив, ни мертв, похолодевший, одеревеневший. Когда полоса шерстяной ткани закрыла ему глаза, он почувствовал себя немного лучше. В спасительной тьме Анн нащупал протянутую ему руку.

– А вам самой не страшно?

– Нет, от высоты у меня голова не кружится. Идемте.

Анн сделал шаг, потом другой… Дыхание его прерывалось, в висках стучало, по телу струился пот. Это было до крайности мучительно, на пределе возможного, но все же выполнимо. Альенора постоянно подбадривала его. Ее голос внушал доверие, и это его успокоило немного.

Но все же переход длился долго, бесконечно долго. Время от времени Альеноре приходилось отпускать своего мужа, потому что Безотрадный тоже не мог идти без посторонней помощи. Найдя место, где тропа немного расширялась, Альенора оставляла там Анна, велев ему вцепиться в скалу, и возвращалась за конем. Отсутствовала она обычно довольно долго, а потом, приведя Безотрадного, оставляла его ждать вместо Анна.

Когда они преодолели, наконец, опасный участок и Альенора сказала Анну, что он может снять повязку с глаз, солнце уже клонилось к закату. Анн рухнул на землю. Никогда в жизни он не был так измучен. Альенора показала ему на Безотрадного.

– Сядьте на коня.

Он отрицательно покачал головой и попытался встать, но снова упал: ноги его не держали. Так что он не только вынужден был согласиться и сесть в седло – он даже не смог проделать это без ее помощи… Чуть позже Альенора увидела, как ее муж повязывает себе на шею лоскут серого платья, который до этого сжимал в руке.

– Что вы делаете?

– Шейный платок, чтобы он всегда напоминал мне о моей глупости и гордыне. Я… благодарен вам, сударыня.


***

В Марсель они прибыли беспрепятственно. В порту как раз нашлось подходящее судно, отплывающее в Святую землю. Его название, «Надежда», красовалось на корме, выписанное красными буквами.

На причале за столом сидел человек с пером в руке. Анн подошел к нему. Тот был седоват, довольно дороден, с несколько тяжеловатыми чертами лица. На широкой физиономии выделялись толстые губы и маленькие проницательные глазки. Но ничего неприятного в его наружности не было, поскольку из-под грубоватого облика проглядывало изрядное добродушие. Человек этот жизнерадостно улыбнулся.

– Я Сезар Кабриес, марселец и капитан «Надежды». Милости прошу… Паломники в Иерусалим – желанные гости. И вам повезло: мы отчаливаем через час!

– Откуда вы знаете, что мы паломники в Иерусалим?

Сезар Кабриес расплылся в улыбке еще шире.

– Я уже двадцать лет хожу этим путем. Паломники в Иерусалим – это как попутный ветер: я их чую еще до того, как они появятся! С вас полсотни ливров: по двадцать за пассажира и десять за лошадь… Как мне вас записать?

– Бедный англичанин с супругой.

– Так ведь это не имя. Зовут же вас как-нибудь?

– Ну, будем считать, что так и зовут: мессир Англичанин с супругой.

Капитан записал без лишних вопросов, и Анн расплатился с ним из кошеля, который Альенора передала ему, когда они вошли в город.

Погрузка началась немедленно. Сезар Кабриес не солгал: «Надежда» была готова отчалить. Безотрадного ввели в трюм через грузовой люк в борту корабля, откидная крышка которого служила сходнями. Потом коня поместили в выгородку, своего рода стойло. Остальные матросы тем временем грузили провизию в ящиках и бочках.

Анн и Альенора тоже поднялись на борт.

В кормовой части палубы корабля располагалась капитанская каюта, красивая, ладная надстройка из дерева, украшенная резьбой, с окнами в мелком переплете, а на носу – что-то вроде тростникового шалаша с полотняной крышей. Это было помещение для женщин, которое Альеноре предстояло занять одной, поскольку, кроме нее, женщин на борту не было. Анну же отвели место в верхней части трюма, над лошадьми и провизией, вместе с прочими паломниками, числом около дюжины.

Закуток был тесный и темный, но Анн решил тут и остаться. Он был слишком измучен усталостью и волнениями путешествия. А больше всего его радовало то обстоятельство, что он, наконец, остался в одиночестве, подальше от Альеноры. Молодой человек сразу же заснул – и все еще спал, когда «Надежда» подняла якорь и взяла курс на Иерусалим…

Анн пробудился среди ночи, когда явились остальные паломники и стали располагаться на ночлег. Один из них, немолодой коротышка, черноволосый и чумазый, бесцеремонно толкнул его.

– Ну-ка, подвинься, увалень! Ишь, один развалился, где места на двоих.

Разбуженный столь грубо, Анн хотел было отшить нахала, но сдержался, извинился и вышел на палубу.

Высоко в небе блистали звезды. Анн долго стоял, облокотившись о борт. «Увалень»! Коротышка обозвал его «увальнем»! И сколь бы невероятным это ни показалось, такое обращение не только не задело Анна, но даже обрадовало его.

Впервые кто-то высказался на его счет откровенно. Раньше-то никто на подобное не осмеливался, потому что он был сеньор, наследник Вивре. Вот что производило на всех сокрушительное впечатление – и все ему лгали. А теперь он стал как прочие. Один из многих. Упав с высокого пьедестала, лишенный наследства, Анн разбил и свое одиночество. Отныне у него есть собственное место в великой цепи людской. Они бедны, они страдают, они такие же, как и он сам, – его ближние, его братья…

Анн вновь спустился в закуток и устроился там, втиснувшись между чернявым ворчуном и каким-то другим паломником. В первый раз со времени своего ухода из Нанта он заснул спокойно.

В последующие дни Анн получил отличную возможность познакомиться со своими попутчиками поближе. Они были неразговорчивы, даже замкнуты, и каждый хранил в себе тяжкую тайну, которая погнала его на край света. Но из-за юности Анна почти все отнеслись к нему с симпатией. Он хотел, чтобы его звали «Англичанином», – его так и звали, хотя ни по повадкам, ни по выговору не было похоже, что он родом из-за Ла-Манша.

Он был силен и не гнушался помогать матросам. Те тоже взяли его под свое покровительство. Так что с самого начала путешествия никто не чувствовал себя на борту более непринужденно, чем Анн…

Даже раннее средиземноморское лето не тяготило его. Жары он не боялся, наоборот, она его бодрила. Молодой человек с удивлением открывал для себя этот новый, неведомый ему прежде климат с горячими, иссушающими ветрами, абсолютно не похожий на влажную Бретань. Все это оказалось неоспоримым благом, как для его тела, так и для ума.

А главное, тут было море…

Именно Сезар открыл ему силу моря. Это произошло во второй день плавания, когда они шли вдоль берегов Прованса. После радостного открытия, которым стало для него грубоватое простосердечие паломника-ворчуна, Анна вновь обуяла тоска, и он, сидя на палубе, мучительно размышлял о последних событиях своей жизни. Капитан корабля по-приятельски подсел рядом.

– О чем печалитесь, сир Англичанин?

Анн вздохнул.

– О своих грехах. Я великий грешник…

Сезар Кабриес улыбнулся широченной улыбкой снисходительного жизнелюбца.

– Ну, этим вы меня не удивите. У меня тут, на борту, сплошь великие грешники. Но такого молодого, как вы, везу впервые. Если вы и не самый великий, то наверняка самый скороспелый, вот уж точно!

– Не обращайте все в шутку. Мне вовсе не до смеха.

– Вот и ошибаетесь, посмеяться никогда не грех.

Смех… Анн поразмыслил над словом, которое прежде слышал так редко. Можно сказать, он никогда в своей жизни не смеялся по-настоящему.

– Так вы мне советуете смеяться, сир капитан?

– Ну, сейчас, может, и рановато. Я вам пока посоветую надеяться. Ведь как раз для ободрения великих грешников, которых вожу, я и назвал свою посудину «Надеждой». А в придачу к этому я вам рекомендую еще и море…

Анну нравился его певучий выговор, так не похожий на тот, что он слышал при Орлеанском дворе или в бретонских замках.

– Как это – море?

– А нет ничего сильнее моря, разве что Господь Бог, чтобы узнать его силу, надо только смотреть да слушать. Но не несколько минут, а целыми часами. И тогда вдруг настает миг, когда оно уносит вас с собой. Этот миг – благословенный. Какими бы ни были твои несчастья, возвращаешься ты всегда счастливым…

Анн начал следовать этому совету буквально. И все оказалось правдой: при долгом созерцании море, в конце концов, вызывало своего рода оцепенение тела и ума. Возникало впечатление, что Анн уже не на палубе, но глядит на волны откуда-то сверху, с большой высоты, подобно крикливым чайкам, или, наоборот, с самой близи, как это делали сопровождавшие корабль летучие рыбы и дельфины. Когда этот сон наяву кончался, никакого чуда не происходило: боль и горе по-прежнему оставались при нем, но все же Анн чувствовал, что сам стал спокойнее, сильнее.

Новая жизнь заставила его совсем забыть Альенору, которая, со своей стороны, вела себя совершенно незаметно: ела в одиночестве и почти никогда не выходила из-под своего навеса. Как-то ночью, почти через месяц плавания, Анн смог осознать, насколько изменилось его отношение к ней.

После того как вечно недовольный паломник опять заявил, что он ему мешает, Анн выбрался на палубу. Он уселся, свесив ноги за борт, и стал смотреть на полумесяц, отражавшийся в пологих волнах. Молодой человек слышал внизу плеск воды о форштевень, а совсем рядом – равномерное поскрипывание какого-то блока.

И вот тогда чуть поодаль раздалось едва различимое песнопение. Анн и не заметил, что оказался совсем рядом с жилищем Альеноры. Это она молилась, и впервые за все время плавания он стал думать о ней.

Он вдруг осознал, что она была вовсе не так виновна, как он считал вначале, и что он сам в значительной мере несет ответственность за случившееся… Конечно, Альенора старалась соблазнить его, повинуясь приказу. Но ведь только от него одного зависело, удастся ли ей задуманное. Все произошло оттого, что он сам в нее влюбился той ночью, на Страстную пятницу, на стене замка… Да, он влюбился в эту женщину, хотя думал, что все еще любит Перрину. Вот что послужило причиной драмы.

Никто не может быть осужден без обжалования, а ведь Альенора кается в своем грехе, как и он сам. Ее вина велика, но она уже начала искупать ее. Доказательством тому служит серый шерстяной платок на его шее.


***

Они провели в плавании около двух месяцев. Лето было уже самом в разгаре, когда Сезар Кабриес подошел к Анну. Тот по своей привычке грезил, опершись о борт и блуждая взглядом по поверхности моря.

Между ними сложились доверительные отношения. Анн даже рассказал капитану свою историю, что сильно облегчило ему душу. Капитан выслушал, никак не проявляя удивления. За то время, что он плавал этим путем, ему уже не раз доводилось принимать самые разные исповеди своих паломников.

Сезар Кабриес был, как обычно, настроен весьма добродушно. Он дружески положил руку на плечо молодого пассажира.

– Опять коротаете время с морем за компанию, сир Англичанин?

– Благодаря вам, сир капитан.

– Мы доберемся до Святой земли в конце августа, может, в начале сентября. Рановато!

– Почему?

– Для вас было бы лучше оказаться в Иерусалиме на Страстной неделе. Настоящий паломник молится у Гроба Господня со Страстной пятницы по Пасхальное воскресенье.

– Это я знаю, но что тут поделаешь?

– Вам надо всего лишь подождать. На вашем месте я бы так и поступил. Вы молоды, у вас вся жизнь впереди.

– Но где ждать? В Святой земле, у сарацин?

– Завтра я делаю остановку в Ларнаке, на острове Кипр, в христианской стране. Ежели хотите, могу развести вас с супругой по двум монастырям. Проведете там осень и зиму, а весной, когда снова сюда приплыву, опять возьму вас на борт.

– Вы полагаете, сир капитан?

– Я ведь частенько разговариваю с людьми и малость в них разбираюсь… Что вам нужно, так это время. Вы ждете Божьего прощения, но ведь это прощение само по себе есть в некотором смысле испытание. Надобны силы, чтобы вынести его.


***

На следующее утро Анн высадился в Ларнаке вместе с Альенорой, которая покорно согласилась следовать за ним. Это был их первый разговор со времени отплытия из Марселя.

Сезар Кабриес знал в Ларнаке всех – или почти всех. Среди говорливой и пестрой толпы, так мало походившей на христианский люд, капитан поминутно приветствовал то одного, то другого. Он оставил Альенору в женской обители в центре города и проводил Анна чуть дальше, в бенедиктинский монастырь на берегу.

Анна поселили в тесной келейке, которую он нашел совершенно прелестной. Из нее открывался великолепный вид на море – яркого, густого синего цвета. Солнце заглядывало к нему через узкое, вытянутое окошко. Продолговатое световое пятно в течение дня перемещалось по белым стенам.

Прямо под окном рос жасмин, постоянно источая нежный, сладкий аромат, особенно по ночам.

Анн проводил в этом месте долгие часы, ничего не делая, даже не думая. Сезар Кабриес оказался прав: хоть Анн и пребывал в бездействии, все в нем непрестанно изменялось – уже из-за одного того, что шло время. Ибо только время стягивает и сглаживает края ран – и тела, и души.

Однако Анн все же регулярно выходил из монастыря и прогуливался по окрестностям верхом на Безотрадном. С восхищением он открывал для себя пышные пейзажи, незнакомые растения, белоснежные домики, смуглых от загара мужчин и женщин.

Однако больше всего в этой удивительной стране его поражало полное отсутствие зимы. Проходили месяцы – ноябрь, потом декабрь, жара немого спадала, – но это было и все. Деревья по-прежнему зеленели, море и небо синели. Солнце сияло и на Рождество, когда ему исполнилось шестнадцать. И Анн недоумевал: какими молитвами, какими дарами сумели обитатели здешней страны снискать такую Божью благодать – вечное лето?

В начале февраля 1428 года Анн решился, наконец, возобновить свои благочестивые размышления. Как сказал Сезар Кабриес, Божье прощение – это в некотором смысле тоже испытание, и отныне молодой человек чувствовал себя готовым к нему. Но в чем именно состоит Божье прощение? Чего же на самом-то деле Анн ожидает от Бога?

И как-то ночью, когда он стоял, облокотившись о подоконник своего окна, вдыхая аромат жасмина, к нему вдруг пришел ответ: он ждет от Бога нового имени. Ведь он больше не Вивре. Он назвался «Англичанином» только в насмешку над самим собой, из самоуничижения, и надеется теперь обрести настоящее имя. Если Бог простит его, то Он прямо в Иерусалиме дарует Анну новое имя…

Отныне юноша был готов. Сезар Кабриес и «Надежда» могли приходить и брать его на борт. Сиру Англичанину не терпелось оказаться в Святой земле!


***

Сезар Кабриес вернулся в конце зимы, этого удивительного времени года, в котором не было ничего зимнего, кроме названия. С искренним удовольствием Анн увидел, как этот человек, вызывавший у него столько симпатии, входит в его келью.

Сир капитан, какая радость увидеть вас снова!

Сезар Кабриес пристально посмотрел на юношу своими проницательными глазками, и его толстые губы растянулись в улыбке.

– Вижу, время сделало свое дело! Идемте, «Надежда» ждет вас.

– Мы поспеем в Иерусалим к Пасхе?

– Поспеете.

Они зашли за Альенорой в ее обитель, и, к своему удивлению, Анн вновь испытал прилив радости. Прошлое забылось. Он ощущал некое сообщничество с той, чья судьба, хотел он того или нет, была связана с его собственной. Анн больше не противился этому чувству. Впрочем, Альенора тоже изменилась и уже не выглядела столь трагически подавленной. Как и он сам, она, похоже, была готова возродиться к жизни.

Однако по дороге в гавань они не говорили между собой, а, оказавшись на корабле, вновь разделились, как и раньше: Альенора устроилась одна в шалаше на носу, а Анн – в трюме с прочими паломниками.

Плавание затянулось дольше, чем они предполагали. Все шло хорошо, и уже показался берег, но тут корабль попал в полосу штиля и перестал двигаться. Не было ни малейшего дуновения ветерка, море стало гладким, как зеркало, и парус уныло обвис. Для Анна, Альеноры и всех прочих паломников это ожидание, когда Святая земля уже виднелась вдали, было невыносимо. Все задавались одним и тем же мучительным вопросом: попадут ли они в Иерусалим к пасхальным праздникам? Сезар Кабриес, знавший, что подобное безветрие может длиться неделями, ободрял своих пассажиров, как только мог, но в душе полностью разделял их опасения.

Наконец, в один из дней, около полудня, они вдруг испытали уже забытое ощущение, исторгнувшее у всех крик радости: мореплаватели почувствовали на лицах дуновение воздуха. Они бросились на колени, дабы возблагодарить Бога, а парус тем временем надувался ветром, и судно постепенно набирало ход…

«Надежда» прибыла в порт Яффа в Страстной понедельник. Сезар Кабриес их успокоил: до Иерусалима отсюда всего три дня пути, они поспеют вовремя. Но не мешало поторопиться, и Анн лишь коротко попрощался с этим человеком, которому, как он сам сознавал, был обязан столь многим.

Анн и Альенора оказались среди довольно внушительной толпы, поскольку к паломникам с «Надежды» вскоре присоединились и другие. Но они вдвоем двигались немного поодаль: Альенора – на Безотрадном, Анн – пешком, уже без своих дубинок, отныне ставших ненужными. Как и прежде, они посыпали себе головы прахом земным, но то была совсем другая земля. Она перестала быть символом боли и унижения. Она была мягка, как бальзам, и благотворна, как летний дождь: то была Святая земля, обещание искупления!..

Сезар Кабриес не солгал: они поспели в Иерусалим как раз к Страстной пятнице. Паломники оказались там даже накануне вечером. И пали на колени при виде зрелища, в котором действительно было что-то божественное. Святой город возник перед ними, словно по волшебству: посреди сухой, бесплодной земли внезапно выросли высокие стены, состоявшие, казалось, из одних прямых линий. Из-за мощных стен виднелись причудливые купола и башни сарацинских культовых сооружений, но как раз это Анна не удивило. Он знал, что со времен Саладина город находился во власти магометан. Молодой человек поневоле отдал мусульманам безмолвную дань уважения за то, что они беспрепятственно впускают сюда христиан.

Анн и Альенора не стали входить в город немедленно. Прочие паломники продолжили путь, и в лучах заходящего солнца молодые супруги увидели, как за вошедшими затворились ворота. Сами же они намеревались вступить в Святой город в Страстную пятницу, ровно через год – день в день – после своего грехопадения. Они провели ночь в молитвах на горке поблизости от ворот, и оба не спали до самого утра. С рассветом они снова двинулись вперед.

Когда они проходили через величественные ворота, сердце Анна колотилось так отчаянно, что готово было выскочить из груди. Однако внутри Иерусалим оказался таким же городом, как и другие. Дома здесь стояли самые разнообразные: некоторые – из хорошего камня, другие – глинобитные, крытые тростником. На иных улочках с трудом расходились два ослика; иные, напротив, были достаточно просторными и широкими, но и там продвигаться приходилось ничуть не быстрее – из-за густой толпы. Здесь было немало христианских паломников, явившихся к Страстной пятнице, но больше всего – торговцев. Просто несметное количество!

Несмотря на важность момента, Анн не смог удержаться и не поглазеть на все эти не виданные им доселе товары. Были там светильники из цветного стекла, кривые сарацинские сабли, украшения из позолоченной меди; разноцветные, с серебряным узором кожаные туфли без задника; сарацинские ковры, по сравнению с которыми те, что имелись при Орлеанском дворе – знаменитые на всю Францию! – выглядели лишь бледным подобием; благовония с пьянящим ароматом в граненых стеклянных флаконах; сласти всех форм и цветов; полные корзины странных плодов, о которых Анн слышал от Соломона Франсеса: фисташки, финики, бананы… А еще – певчие птицы с несравненным оперением и голосом… Юного паломника толкали, тянули в разные стороны, его несло и укачивало толпой в невероятном смешении криков, запахов и красок, круживших голову!

Тем большим оказался контраст с благоговейной тишиной, ожидавшей его в храме Гроба Господня. Вокруг не было людных улиц. Церковь, построенная на горе Голгофе, на ток самом месте, где была найдена Христова гробница, возвышалась посреди открытого пространства. Ее фасад разделяли полукруглые арки; в центре помещался клирос; три придела примыкали к центральному. Самое священное здание христианского мира не обладало величественной статью соборов Франции, но могло ли быть иначе в самом сердце сарацинской страны? Впрочем, глубину и жар молитвы порождает отнюдь не красота резного камня и витражей…

Анн и Альенора вместе участвовали в ночном бдении на паперти, стоя на коленях среди прочих паломников, и духовных и мирян вперемешку. В три часа на колокольне зазвонил колокол, призывая на богослужение, и они вошли в церковь.

С детских лет, с тех самых пор, как научился он молиться, Анн каждую Страстную пятницу пытался возвысить свой дух, причащаясь мук Христовых. Но в те блаженные годы он еще не ведал, что такое муки. И теперь ему казалось, что его молитва впервые обрела истинное значение.

Впервые также ему было о чем попросить Бога; вожделенное Анном заключалось в единственном слове: «Прощение». В этот миг, на том самом месте и в тот самый час, когда умер Спаситель, Анн от всей души молил Создателя о прощении…

После службы священники устроились на паперти и стали исповедовать паломников под открытым небом. Тот, что достался Анну, был молодым человеком скромного вида. Худой и темноволосый, тщедушный, внешне он выглядел полной противоположностью Берзениусу. Анн был рад этому обстоятельству. У него появилась уверенность, что злые чары нантской исповеди, наконец-то, развеются.

Священник внимательно выслушал молодого человека, а после заговорил сам. Но не для того, чтобы произнести обычное внушение и наложить епитимью. Наоборот, с его уст сошли слова любви и надежды.

– Сын мой, вы первый в вашем роду пришли помолиться ко Гробу Господню. Вы стяжали славу более великую, нежели все ваши предки, ибо слава эта – неземная.

Анн почувствовал, как его охватывает несказанная радость. Молодой исповедник осенил его крестным знамением.

– Даю вам отпущение. Я не налагаю на вас покаяние, вы каялись уже достаточно. В день Своего Воскресения сам Господь решит вашу участь. Если Он прощает вас, то даст вам имя, которого вы ожидаете. И каким бы оно ни оказалось, оно будет более великим, нежели любое, что вы носили до сих пор, ибо исходит оно от Самого Спасителя.

– Но что мне делать, святой отец?

– После пасхальной службы ступайте на Масличную гору. Там, на Масличной горе, Иисус был схвачен, там он оплакивал Иерусалим, глядя на город. Но там же Он восходил на небеса в день Преображения. И если будет на то воля Его, это место станет для вас также знамением радости и победы. Новая жизнь явится на смену боли и поражению. Ступайте же с миром…

И Анн удалился, погрузившись в самого себя, ссутулившись, скрестив на груди руки. Он даже не видел, что Альенора, желавшая исповедаться у того же священника, заняла его место.

Паломники молились на паперти весь день, здесь же провели они и ночь. Занялось утро субботы. В Страстную субботу, в день самой большой скорби, службы не было. Алтарь стоял пустым. В вечерню пели одни псалмы.

Все это время небольшая группа мужчин и женщин, сподобившихся ценой великих опасностей и тягот молиться у Гроба Господня, пребывала в полном молчании. Каждый замкнулся в себе, сосредоточившись на тайне своего сердца.

После новой короткой ночи, когда почти никто не спал, наконец, настал день Пасхи. Занялось розовое утро, дружно приветствуемое всеми петухами Иерусалима. Легкий воздух благоухал.

Первой заботой Альеноры и Анна было умыться. На паперти нашелся маленький источник с тонкой струйкой; к нему они и направились. Конечно, это было не настоящим мытьем, которое они изредка позволяли себе в некоторых монастырях да в ручьях и родниках, попадавшихся по дороге. То было символическое омовение, очищение. Они освежили водой лишь руки и лица. Кроме того, Анн тщательно отмыл свой серый шерстяной лоскут, после чего снова повязал себе на шею.

Было около десяти часов, когда колокола церкви Гроба Господня зазвонили во всю мочь, призывая на богослужение.

За ночь церковь украсили белыми расшитыми драпировками и гирляндами из всевозможных цветов – из садовых роз и скромных полевых растений. По прибытии паломников хор монахов грянул приветственное песнопение, припев которого подхватили все присутствующие. Пасхальная служба началась…

Никогда еще Анн не испытывал такого блаженства. Он вспомнил прошлогоднюю пасхальную службу, привкус пепла во рту и рану, которую ему растравляли слова о радости, надежде и победе. Те же самые слова следовали друг за другом, повинуясь нерушимому порядку литургии, но теперь они находили в нем глубокий отклик. Каждое новое слово стирало то, что было услышано во время ужасной службы прошлого года в соборе Святого Петра. Невыносимое бремя вины по отношению к Перрине больше не подавляло Анна. Речь шла не о забвении греха, но о том, чтобы научиться достойно жить с этим воспоминанием. И Анн понял, с невыразимой радостью понял, что как раз это и называется прощением.

«Аллилуйя! Христос воскрес!» Анн возрождался, хотя, сам того не желая, слушал мессу все более и более рассеянно. Значит, он будет жить, но в ожидании своего нового имени. А в том, что оно будет ему открыто, он более не сомневался, ибо только что получил прощение – ему пора задуматься над тем, на что он употребит свою жизнь.

И вскоре Анн понял, что должен просто применить дарованные ему Богом способности. В том, как он разделался с наемными убийцами Берзениуса, заключался ясный ответ: он – воин, исключительный боец. Раз во Франции идет война, он обязан поставить свое боевое искусство ей на службу. Конечно, Анн никогда не будет рыцарем, но сражаются ведь не одни только рыцари. Голодранцы, вроде него, тоже кое на что годны, и он это докажет!


***

По обычаю церкви Гроба Господня причастие совершалось после мессы. Паломники перед уходом подходили к столу, украшенному пальмовыми и оливковыми ветвями, и брали кусочки освященного хлеба.

Анн тоже направился туда вслед за Альенорой. Теперь-то он точно знал, как будет участвовать в освобождении французского королевства, и это открытие поглотило его настолько, что он чуть не забыл про пасхальную мессу в церкви Гроба Господня! И только прикосновение к губам благословенного хлеба вернуло его к действительности.

Выйдя наружу, Анн решил немедленно отправиться на Масличную гору. Заметив молодого священника, который его исповедовал, юноша справился у того о дороге.

– Вам надо выйти через восточные ворота и перейти через речку, которая называется Кедрон. Там увидите вытянутый холм: это и есть Масличная гора.

Его голос зазвучал весело и при этом торжественно:

– Ступайте, сын мой. Внемлите гласу Божию!

Священник повернулся к Альеноре, стоявшей рядом с Анном.

– И вы тоже, дочь моя. Господь ответит и на ваш вопрос.

Священник благословил супругов. Анн удивленно посмотрел на Альенору. Какой же вопрос она желает задать Богу? Но его удивление длилось недолго. Он уже спускался по склону Голгофы, чтобы углубиться в людные улочки Иерусалима…

Анн и Альенора покинули город через восточные ворота, названные Золотыми, перешли за Кедрон по мосту, ведущему к Иерихонской дороге, и поднялись по склону Масличной горы. Анн был удивлен и немного разочарован увиденным. Он-то ожидал, что на этом холме, как сказано в Евангелии, раскинулся, возвышаясь над городом, большой сад, а наделе это оказалось всего лишь предместьем Иерусалима. Повсюду стояли дома. Взобравшись на вершину, Анн все же обнаружил довольно широкое незастроенное пространство с несколькими оливковыми деревьями. Под одним из них он и остановился.

Юный паломник посмотрел на Иерусалим. С того места, где он стоял, церковь Гроба Господня была не видна. Зато на первый план выступили сарацинские мечети. Высокий купол одной из них возвышался из-за ближайшего участка стены, другой, поменьше, торчал левее. За ними простирался город со своими улочками, площадями и домами в охристых и белых тонах.

Анн почувствовал, как у него перехватывает горло, а сердце вдруг забилось быстрее. Время пришло. Здесь и сейчас он получит свое новое имя!

Он попытался дышать ровнее, чтобы обрести спокойствие. Торопиться некуда. У него достаточно времени, чтобы решить, как действовать. Для уверенности в том, что имя дано божественным соизволением, ему следует закрыть глаза, а потом открыть их через какое-то время. Первое, на что наткнется его взгляд, будь то предмет или существо, и станет его новым прозванием. Если это окажется камень, муха, червяк, то он так и назовется: «Анн Камень», «Анн Муха» или «Анн Червяк»!

Чтобы крепче утвердиться в своем решении, Анн произнес вслух:

– Клянусь!

Жребий был брошен. Он закрыл глаза. Пошел наугад. Он вполне мог наткнуться на что-нибудь или упасть, но это не имело значения: удар заставит его открыть глаза, и он увидит… Втайне молодой человек надеялся наткнуться на ствол оливкового дерева: «Анн Олива» – такое имя ему нравилось. Но напрасно он кружил, ходил туда-сюда. Ему не попалось никакого препятствия, никакой рытвины или ухаба.

Какое-то время спустя пришлось, наконец, решиться. Анн остановился, открыл глаза…

И застыл в смущении, почти в растерянности. Перед ним не было ничего, по крайней мере, ничего близкого. Он стоял на краю холма и непременно свалился бы под откос, если бы сделал еще один шаг. Его взгляд был устремлен на распростертый внизу город, такой прекрасный пасхальным утром… Что бы это значило?

Анн видел не что-то конкретное, определенное, но тысячу разных вещей одновременно: крепостные стены, сарацинские купола, скопище улиц и домов… Ничто из всего этого не выделялось, не навязывало себя. Так какое же имя ему взять?

И вдруг он содрогнулся всем своим естеством: невероятно, но все же это так! Имя было здесь, перед ним. Его имя – весь этот бело-охристый город, озаренный солнцем Востока, его имя – сам Иерусалим!

Он был готов взять себе самое смиренное, самое убогое прозвище, а получил величайшее!

Анн отрицательно покачал головой. Нет, не может он назвать себя «Анн Иерусалимский», это было бы больше, чем гордыня, это было бы святотатство. Надо все начать сначала. Следует вновь закрыть глаза.

Однако Анн отказался от этого. Он должен покориться Божьей воле. А тем, кого подобное имя покоробит, он ответит просто, что получил его на Пасху, на Масличной горе. Так что вопрошающим ничего другого не останется, кроме как понять…

Тут Анн очнулся от размышлений и заметил Альенору, смотревшую на него с приоткрытым ртом. Должно быть, она решила, что ее муж потерял рассудок, коль скоро он расхаживает вот так, с зажмуренными глазами, проявляя все признаки сильнейшего возбуждения.

Анн подошел к ней, собираясь объяснить все. Он хотел, чтобы Альенора поняла и разделила с ним его радость.

И рассказал ей – все. Альенора выслушала его в молчании. Он заключил пылко:

– Анна де Вивре больше нет. Только что родился Анн Иерусалимский, и он будет сражаться за освобождение Франции! У меня такое впечатление, будто несчастья никогда и не было – оно попросту стерлось!

– Так оно и есть…

Альенора Заморская говорила, не повышая голоса. Он взглянул на нее так, словно видел впервые. Потом продолжил, чуть увереннее:

– Я хотел сказать, что… я больше не испытываю к вам никакой злобы, никакого гнева…

– Все это неважно. Теперь и вы послушайте. Мне тоже есть что сказать.

И поведение Альеноры, и ее голос были уже не те. Несмотря на истрепавшееся платье и нечесаные волосы, она вдруг перестала походить на смиренную паломницу, удрученную своей судьбой. Казалось, она снова стала той величавой всадницей, какой была в Куссоне.

– Вы правы: прошлое стерто. Этого года больше нет. Мы вернемся к тому, с чего начали.

– Не совсем вас понимаю…

– Я отвечу на ваш вопрос.

– На какой вопрос? У меня их тысяча.

– На самый важный из всех.

– И вы знаете, какой именно?

– Разумеется. Я знаю о вас даже больше, чем вы сами. Я ведь уже говорила.

Анн смотрел на нее со все возрастающим удивлением. Он еще не понимал. Чувствовал только, как что-то происходит.

– И… что это за вопрос?

– Теодора я или нет.

Он отшатнулся, прислонившись спиной к стволу оливы. Открыл рот, но ни единого звука не слетело с его губ. Его спутница продолжала говорить, пристально глядя ему прямо в глаза:

– Мне сейчас Бог тоже дал имя. Или, скорее, дал право назвать его. Так что слушайте: я – «волчья дама», былая хозяйка замка Куссон. Я – Теодора…

Воцарилось мертвое молчание. Анн был так потрясен, что буквально онемел. Его же спутница не сводила с него серых глаз, таких светлых, таких пронзительных.

Наконец, он обрел дар речи. Ему казалось, что он вынужден отдирать от нёба каждое слово.

– Я думал, что… Вы сами говорили… Разве вы не английская шпионка?

– Это мое земное воплощение. Ведь для того, чтобы вернуться на землю, душа Теодоры должна была вселиться в какое-нибудь тело.

– Я не в силах поверить вам.

– Присмотритесь ко мне, и сами увидите…

Анн с величайшим трудом оторвался от серых глаз, чтобы окинуть взглядом ее всю, целиком. И почувствовал, как земля уходит у него из-под ног… Это невозможно – прежнее волнение вновь охватило его! Он же видел Альенору совершенно нагой в монастырской бане, и это зрелище оставило его совершенно бесстрастным. А теперь, в своем истрепанном сером платье, похожем на драный мешок, она производит на него то же самое впечатление, что и тогда, на крепостной стене Куссона! Альенора влекла, притягивала его к себе, и это притяжение было почти сверхъестественным. В этом влечении не было ничего человеческого…

Анн отступил на шаг.

– Если вы – та, о ком говорите, то вы – зло.

– Теодора – зло лишь для того, кто видит в ней зло. И добро для того, кто умеет ее любить.

Не слишком сознавая, что делает, Анн побежал прочь. Добежав до края холма, он остановился перед невысоким склоном, там, где ему было даровано имя. Обратив взор к Иерусалиму, он попытался собраться с мыслями.

Нечто подобное произошло с ним почти год назад, когда Альенора догнала его на паломническом пути, чтобы сообщить о своем предательстве и о решении его прадеда. Тогда Анну мнилось, что он испытал уже все потрясения, какие способно выдержать человеческое существо. И все же Альенора потрясла его еще сильнее.

Сегодня случилось то же самое. Он только что получил самое ошеломляющее из откровений: его зовут Анн Иерусалимский, и вот эта женщина заявляет, что она – Теодора! Для одного раза чересчур.

Анн опустился на колени, сложил руки и воззвал к Духу Святому. Молодой человек не сомневался в признании, которое только что обрушилось на него: его спутница по паломничеству, его жена – поскольку он, увы, женат на ней – воистину Теодора.

Но как же ему быть? Он долго размышлял и рассудил, что у него нет другого выхода, кроме бегства. Ему надо немедленно вскочить на Безотрадного и оставить здесь это создание. Ибо Теодора – зло, даже сам дьявол. Разве дьявол – не искуситель по преимуществу? А эта женщина – искусительница, суккуб. Если он поддастся ей, то станет недостоин своего нового имени, вновь сделается таким же несчастным, как прежде!

Анн направился было к коню, когда его остановило одно воспоминание. Его глазам вновь предстала пасхальная служба, окончившаяся всего два часа назад, но уже такая далекая. Он стоял как раз за молодой женщиной, своей супругой, когда та взяла благословенный хлеб с праздничного стола. Если бы Альенора на самом деле была посланницей дьявола, то простое прикосновение к освященному хлебу обратило бы ее в дым.

Теодора… Много раз Анн повторил про себя это имя – и вдруг что-то случилось. Он начал куда-то падать – падать стремительно, бесконечно. Он даже не знал, чудесно это или ужасно. Знал только, что падает, и открытия следовали одно за другим.

Конечно, Теодора от Бога, а не от дьявола, ведь само имя «Теодора» по-гречески означает «дар Божий». И если Бог решил послать ее к нему, то просто потому, что она – женщина, которую он любит!

Он любит Теодору, всегда любил… Влюбился в нее с того самого мига, как узнал о ее существовании, когда прадед впервые произнес это имя в алхимической лаборатории. Анн любил ее так сильно, как только может любить человеческое существо! Именно любовь к Теодоре обожгла его той ночью, когда он различил ее голос в хоре волков, завывающих в темноте.

Да, Анн любил Теодору и всегда любил только ее. Вопреки тому, что он сам считал, ни минуты он не был влюблен в Альенору д'Утремер, Альенору Заморскую. Познакомившись с этой дамой, Анн испытал лишь смутную симпатию. А интересоваться ею начал лишь в тот день, когда предположил, что она может оказаться Теодорой. Если она так заворожила его в ту ночь Страстной пятницы на стене замка, то лишь потому, что он тогда уже был уверен: зимняя гостья Куссона и есть «волчья дама».

Оставалось самое трудное, самое страшное: теперь, когда он знает все, ему предстоит приблизиться к ней. Анн сделал шаг, потом другой, и невыносимое волнение охватило его с новой силой. Во рту и горле пересохло, в висках бешено застучало, ноги подгибались. Ему показалось, что он опять в своей комнате, на самом верху Юговой башни. И снова слышит волчий вой…

Головокружение! Оно охватило его целиком и ужасало тем больше, что требовалось не сопротивляться, но уступить ему. Сам Бог разрешает, более того, повелевает поступить таким образом! И Анн очутился перед своей Теодорой, сам не зная как.

Начал:

– Вы были правы… Я понял, что…

– Что любите меня? Я и сама это знаю, иначе зачем бы вернулась к вам на землю?.. С тех пор, как моя песнь звучит в лесах, люди находят ее бесстыдной, нечистой, похабной. Вы первый, кто слушал ее с любовью.

– Теодора!

– Да, я – Теодора, вы не ошиблись. А теперь говорите мне о своей любви. Повторяйте за мной: «Теодора, любимая!»

– Я никогда не осмелюсь…

– Надо покориться воле Божией. Если это может вам помочь, закройте глаза, как делали недавно.

Анн зажмурился. Он считал, что не сможет, но смог.

– Теодора, любимая…

Его качнуло, он потерял равновесие и схватил ее в объятия, сам того не желая.

Она осторожно высвободилась.

– Пора уходить. Не к месту доказательства любви там, где страдал наш Господь…

Она направилась к Безотрадному, который пасся неподалеку, и села в седло как прежде, по-дамски. Он двинулся следом, и вот так, молча, не глядя друг на друга, Анн Иерусалимский и Теодора де Куссон спустились с Масличной горы.


***

Через три дня они вернулись в Яффу. В гавани стоял готовый к отплытию в христианские страны корабль. Он назывался «Спирито Санто» – «Святой Дух» – и направлялся в свой порт приписки, в Венецию. Анн колебался: сесть на него или дожидаться судна, идущего в Марсель? Он склонялся ко второму решению – отчасти из желания вновь повстречать «Надежду» и ее капитана. Однако вскоре Анн выяснил, что из-за прихоти ветров можно прождать много недель, так и не увидев ни одного французского судна. Вдобавок, название венецианского корабля само по себе звучало как приглашение: Святой Дух не может обмануть…

На «Спирито Санто» все было устроено так же, как и на «Надежде». На корме – капитанская каюта, на носу – укрытие для женщин. К тайному разочарованию Анна, на борту оказалась еще одна женщина-паломница, разделившая это помещение с Теодорой. Так что проводить ночи с женой, как он надеялся, ему было невозможно.

Впрочем, его супругу это, казалось, ничуть не раздосадовало. А когда Анн стал удивлялся и даже раздражаться на это обстоятельство, Теодора попросила его проявить терпение и довериться ей.

Во время плавания они мало говорили между собой. Она неоднократно поправляла его, когда он обращался к ней «сударыня», и заставляла называть себя Теодорой, к чему он, в конце концов, привык. Кроме того, к своему величайшему счастью, Анн заметил, что с каждым днем к Теодоре возвращается ее былая красота. Она расцветала, блистала, она становилась еще краше, чем была в Куссоне…

Разумеется, все дни Анн проводил в грезах. Он никак не мог надивиться превратностям судьбы и неизмеримым тайнам божественного промысла. Он уходил уничтоженным, отчаявшимся, а возвращается Анном Иерусалимским, супругом Теодоры де Куссон!

Порой ему случалось вспоминать об Альеноре Заморской. Но эта дама пропала, а вместе с нею исчезла и огромная рана, которую нанесло ему ее предательство. И более того, не было никогда никакой Альеноры. Она была лишь видимостью, оболочкой, которую использовала Теодора, чтобы добиться своего.

Анн женат на Теодоре!.. Порой его охватывало сочувствие к прочим мужчинам, которым дано познать лишь обыкновенных женщин, к капитану, например, самодовольному толстяку, бахвалившемуся своими похождениями в Венеции. Что бы они все подумали, если бы узнали, что его супруга – существо не от мира сего, существо фантастическое, волшебное?

Для Анна возвращение в Европу стало возвращением к жизни. Он чувствовал, как его переполняет энергия, ликовал. Его беспокоило только одно: что произойдет, когда они с Теодорой станут мужем и женой на самом деле? Задумываясь над этим, он сам себе казался морем, расстилавшимся перед его глазами, клокочущим океаном желания. Разумеется, такое не слишком его успокаивало.

Анн и Теодора высадились в Венеции майским утром. Какого числа? Они не хотели этого знать. Заметив в городе активные военные приготовления, они предпочли сразу же пуститься в дорогу.

Сперва им попадались солдаты, потом потянулись сожженные дома, и, наконец, они увидели трупы: в краю шла война. Путники ускорили шаг и остановились только ночью, в недавно разрушенном доме, который совершенно очевидно пострадал в ходе боевых действий.

Со времени откровения на Масличной горе Анн впервые лежал рядом с Теодорой. Его сердце неистово колотилось, тем более что где-то вдалеке затянули свою ночную песнь волки. Его жена легла и приготовилась ко сну, внешне безразличная.

Анн решился заговорить с ней. Хоть он и боялся этого мига больше всего на свете, но слишком его желал, чтобы промолчать. Он грезил о Теодоре с тех самых пор, как Франсуа открыл ему ее существование, с того Богоявления, с четырнадцати лет.

– Теодора!

– Да, любимый…

У Анна перехватило горло: впервые она назвала его так! Он онемел надолго, в то время как она вопросительно на него смотрела.

Наконец, ему удалось продолжить:

– Теодора, долго мы еще будем ждать? Уже больше двух лет я желаю вас, жажду!

Она приподнялась на локте – восхитительная, светлоглазая, с влекущими губами. Ее белокурые волосы, перевитые темными прядями, вновь стали гладкими и красивыми.

– А я – больше двухсот лет. Спите, возлюбленный мой. Когда час придет, от долгого ожидания он будет только прекраснее…


***

Через двенадцать дней они вышли на берег прелестного озера, окруженного холмами, которые отражались в его чистых водах. Склоны покрывала буйная растительность, дарившая человеку все краски и запахи конца весны. Картина оставляла впечатление богатства, мира и довольства.

На берегу, напротив небольшого островка, возвышался уединенный замок. Красота этих мест, усталость и волнения путешествия побудили их сделать то, на что они еще никогда не решались. Поскольку день уже клонился к вечеру, а они не знали, где остановиться на ночлег, то постучались в ворота и попросили гостеприимства. Прежде они из смирения искали приюта лишь в монастырях, но разве теперь их паломничество не кончилось?

Их встретили довольно дружелюбно. Хотя оба не говорили по-итальянски, они все же поняли, что владелец замка их примет. А пока их ввели в большой зал и велели ждать.

Осмотревшись, молодые супруги буквально онемели от изумления. Никогда еще не видывали они таких чудес. Продолговатый, очень светлый – благодаря высоким окнам в частом переплете, – зал весь был уставлен дивными мраморными статуями, изображавшими обнаженных мужчин и женщин. Их собралось там столько, что они казались настоящей каменной толпой. Анн узнал богов и богинь, о которых читал в латинских и греческих книгах, и хотел было рассмотреть их поближе, но передумал: слишком уж их было много!

К тому же то было не единственное богатство помещения: книги в роскошных переплетах громоздились на большом столе, который и сам представлял собою произведение искусства. Он тоже был мраморный, зеленый – светлые прожилки выписывали тысячи узоров на более темном фоне.

Анн как раз рассматривал один из томов, когда появился хозяин – представительный мужчина лет пятидесяти, с седеющими волосами и живым взглядом умных глаз. Он был облачен в длинное красное одеяние, расшитое серебром.

Анн поклонился низко, как подобает простолюдину.

– Монсеньор, меня зовут Анн Иерусалимский, а это Теодора, моя супруга. Не сочтите мое прозвание кощунственным. Бог сам даровал его мне во время Пасхи, на Масличной горе.

– А я – Виргилио д'Орта. Я бесконечно рад принять паломников из Иерусалима. Такие люди столь редки…

Он знаком пригласил их за стол. Слуги уже расставляли серебряную посуду и подносили первые кушанья.

Виргилио д'Орта заговорил снова. Он изъяснялся по-французски очень правильно, хоть и с сильным акцентом. Он засыпал своих гостей множеством вопросов об Иерусалиме и, лишь удовлетворив свое любопытство, перешел к себе самому.

– Я выучил ваш язык во Франции, в Блуа, у сестры моего сюзерена, несчастной Валентины Висконти…

Анн вздрогнул: Блуа – место его рождения, Валентина Висконти – крестная его отца!

Превозмогая боль воспоминаний, он не удержался и спросил:

– Вы не знавали там некоего Вивре?

Виргилио д'Орта удивленно посмотрел на юношу и погладил себе подбородок длинной тонкой рукой.

– Да, Шарля де Вивре. Они с женой были странной парой. Кажется, ее звали Анной, почти как вас. Они неизменно привлекали к себе взоры. Он был еще ребенок, она – уже взрослая женщина, но это не мешало им обожать друг друга. Кем они вам приходятся?

– Давнее знакомство. Прошу прощения, что побеспокоил вас, монсеньор.

Тут Анн позволил себе спросить хозяина о войне, зловещие признаки которой они видели по дороге. Виргилио д'Орта объяснил, что его сюзерен, Филиппе Мария Висконти, герцог Миланский, уже пять лет воюет против Савойи, Флоренции и Венеции. И заключил с улыбкой:

– Иногда возраст только на пользу. Я уже слишком стар для доспехов, так что эта война обходится без меня. Что позволяет мне целиком отдаться моей давней страсти: латинским поэтам, особенно тому из них, чье имя я ношу.

Поскольку ужин был завершен и уже стемнело, Виргилио поднялся из-за стола. Анн последовал его примеру и подошел еще раз взглянуть на книгу, которой любовался в ожидании хозяина.

– Монсеньор, у вас тут великолепная «Одиссея»!

– Откуда вы знаете, что это «Одиссея»?

– Я позволил себе заглянуть в нее.

– Вы читаете по-гречески?

– Да, монсеньор…

Эрудиция убогого странника явно удивила Виргилио д'Орту, который воззрился на него с возросшим интересом.

– Не хочу допытываться, кто вы, синьор Анн, или, точнее, кем были, но вы мне нравитесь. А как вам понравится предложение взглянуть на мою библиотеку?

– Это было бы для меня великой честью и великой радостью, монсеньор!

Тогда Виргилио д'Орта обернулся к молодой женщине.

– Угодно ли синьоре Теодоре сопровождать нас, или она предпочитает удалиться в свою опочивальню?

Теодора ответила, что чувствует себя слишком усталой, и Виргилио д'Орта распорядился, чтобы ее проводили в спальные покои, а сам зашагал к выходу из зала, лавируя среди мраморных статуй. Анн двинулся следом.

Библиотека располагалась на втором этаже, прямо над залом. Ее стены до самого верха занимали полки с томами в темно-коричневых переплетах. Анн никогда не видел такого множества книг. Он даже застыл, заглядевшись на них, но тут Виргилио д'Орта подошел к сундуку, где хранились намотанные на деревянные валики пергаментные свитки.

– Взгляните! Настоящие сокровища – здесь! Вот «Буколики» Вергилия. Эти свитки были созданы еще в те времена, когда великий поэт был жив, а некоторые, полагаю, переписаны даже им самим.

Он обращался с ними благоговейнее, чем священник со святыми дарами.

– Per disgrazia [6], текст, как видите, обрывается на третьей эклоге! Продолжение свитка оторвано. Я уже перевел оставшееся на итальянский, но собираюсь переделать перевод. Он мне не нравится.

Виргилио д'Орта рассказывал еще долго и словоохотливо. Когда речь заходила о его драгоценных латинских текстах, он сразу же загорался и расцвечивал свою речь выражениями на родном языке. Какое-то время спустя он взялся за перевод, склонившись над столом возле подсвечника. Анн предпочел обследовать остальную библиотеку.

Его взгляд наткнулся на стопку пергаментных листов. Он взял верхний и пробежал его глазами. Там повествовалось о житии святого Юлия, окончившего свои дни как раз в Орте и погребенного на том самом островке, который они с Альенорой заметили по прибытии. Однако его внимание привлек не текст, а сам пергамент. По виду он был точно такой же, как и в свитках Вергилия. Анн взял тот, что был разорван, и приложил его к житию святого Юлия.

Предположение оказалось верным: линии обрыва совпали. Видимо, давным-давно какой-то монах соскреб строчки и воспользовался бесценным манускриптом, чтобы переписать на него этот текст, весьма назидательный конечно, но лишенный малейшей художественной ценности.

Виргилио д'Орта, с головой ушедший в перевод, ничего не заметил. Анн решил не сообщать ему о своем печальном открытии, которое могло лишь привести беднягу в отчаяние.

Однако тут ему пришло в голову исследовать листок с житием святого на просвет. Анн поднес пергамент к свечам и чуть не вскрикнул от радости… Нет, ревностный монах все-таки не совершил непоправимого! Древний текст, поспешно стертый, не исчез окончательно. Всмотревшись повнимательнее, его можно было различить под более поздними буквами. Особенно выделялся первый стих, в самом верху пергамента.

Анн возвысил голос:

– А вы знаете, как начинается четвертая эклога, монсеньор?

На другом конце комнаты Виргилио д'Орта поднял глаза от своей работы:

– Вы причиняете мне боль, синьор Анн! Увы, ее здесь нет. Я читал в одном комментарии, что речь там шла о сицилийских музах, но это и все, что я знаю.

– Sicelides Musae, paulo majora canamus… [7]

В библиотеке вдруг случился переполох. Виргилио д'Орта сломя голову бросился к Анну, опрокинув свою скамью и спотыкаясь по пути о стопки книг, разбросанных на полу.

– Cos'e? Что вы сказали? Где, где вы это вычитали?

Анн как мог успокоил лихорадочное возбуждение своего гостеприимца и все ему объяснил. Увидев вожделенные строчки собственными глазами, тот рухнул на колени.

– Это самый прекрасный день в моей жизни! Siate bene– detto, benedettissimo [8], синьор Анн! Да хранят вас все святые в раю!

Громкими криками он принялся созывать слуг, требуя, чтобы ему немедленно принесли остро отточенные ножи и кинжалы, чтобы использовать их в качестве скребков, а также уксус и лимоны, чтобы оттирать чернила. Словно оправдываясь перед Анном, Виргилио пробормотал, сопровождая свои слова выразительными жестами:

– Понимаете, житие San Giulio можно стереть, это не святотатство. Копий наверняка много. И к тому же здесь его и так все знают!

Когда слуги принесли требуемое, Виргилио д'Орта повернулся к своему гостю. Он почти умолял, трепеща от возбуждения:

– Вы ведь поможете мне, синьор Анн? Такая работа требует точности. А вы молоды, у вас твердая рука… Я знаю, синьора Теодора одна в опочивальне. Но ведь она может подождать вас немножко?

– У нас вся жизнь впереди, монсеньор…

С бесконечной осторожностью выскребая поздний текст, чтобы, не дай Бог, не коснуться того, что виднелся под ним, Анн, тем не менее, поймал себя на том, что его голова занята совершенно другим. Он испытывал странное возбуждение, слыша, как кто-то другой произносит имя «Теодора». Виргилио д'Орта сказал «синьора Теодора», словно это было самое обычное дело, словно та, что стала его женой, не выла веками в ночном лесу! Это было в некотором роде официальным признанием их супружества. В лице синьора д'Орты весь мир людской признавал их сверхъестественный союз и давал ему свое благословение.

Гостеприимный хозяин и его молодой гость провели всю ночь над пергаментом. Добавив уксусу после первого соскребания, они не без труда разобрали первые строки Виргилиевой четвертой эклоги. Там говорилось о рождении некоего чудесного ребенка, которому будет принадлежать мир.

К утру оба были измучены. Виргилио д'Орта попросил Анна остаться хотя бы на несколько дней; Анн не ответил пока ни да, ни нет.

Они нашли Теодору в поистине волшебном саду замка, где та прогуливалась среди пальм, олеандров, канн, банановых деревьев и роз всех цветов. Виргилио д'Орта поспешил к ней навстречу. Рассказав о событиях ночи, он продолжил:

– Ваш супруг согласился остаться здесь на несколько дней, чтобы помочь мне. Я предлагаю вам обоим поселиться в моем маленьком замке на острове. Он называется Кастеллино. Мы с моей бедной женой порой проводили там лето. Вам будет там хорошо. Это настоящее любовное гнездышко. Я велю доставить вас туда на моей галере.

Да, да, у Виргилио д'Орты имелась собственная «римская галера»! То была уменьшенная копия, которую он велел построить по образцу боевых кораблей Древнего Рима. Он отвел к ней молодых супругов немедля.

Галера была выкрашена в цвета рода д'Орта – красная с серебром – и приводилась в движение десятью гребцами. Хозяин занял место на носу, чета последовала его примеру, и судно неспешно направилось к острову.

Виргилио д'Орта говорил без умолку, но Анн не слушал его, блуждая взглядом по пейзажу. Чем ближе они подплывали к острову, тем тише становилось вокруг. Анн растроганно подумал о бедняге святом Юлии, житие которого они стирали. Славный малый, родившийся в Греции и бежавший от гонений, добрался до озера Орта и решил поселиться на острове. За неимением лодки он переправился туда на собственном плаще, гребя посохом как веслом. Остров кишел змеями, но он изгнал их оттуда и стал проповедовать Евангелие местным жителям. Крестив весь край, он умер, всеми почитаемый, в 400 году…

Галера подошла к главному причалу. Остров был невелик, и вытянут в длину. На одном его краю возвышалась церковь со стройной колоколенкой в окружении зданий, служивших приютом для монахов, все из прекрасного белого камня, простой и строгой архитектуры. Дальше простирались фруктовые сады – вплоть до крохотной деревушки, состоявшей всего из нескольких рыбацких и крестьянских домиков. На другом конце острова находился Кастеллино.

Нельзя было выразиться лучше, назвав его «любовным гнездышком»; более того, это выражение подходило ему почти буквально! Кастеллино, построенный у самой кромки воды, был продолговатым одноэтажным зданием с большими стрельчатыми окнами. Внутри он состоял из одного-единственного покоя. Оригинальность постройке придавали две круглые башни.

Одна служила опочивальней. Невысокая лесенка приводила в круглую комнату с изысканным убранством. Наибольшее восхищение вызывало здесь ложе под синим балдахином, украшенное амурами и двумя статуями наподобие тех, что во множестве имелись в замке Орта; одна фигура была мужской, другая – женской.

Вторая башня, в точности такая же по форме и размерам, была необитаема. Точнее, там не жили человеческие существа: это была голубятня, где ворковали десятки голубей и горлиц.

Таким образом, Кастеллино представлял собою любовное гнездо для всех Божьих созданий, будь то люди или птицы.

Показав своим гостям их новое обиталище, Виргилио д'Орта умиленно и чуть печально заметил:

– Я не заглядывал в Кастеллино с тех пор, как моя жена покинула этот мир. Благодаря вам он снова оживет.

Затем он спросил Анна, не угодно ли ему вернуться обратно для работы над переводом Вергилия. Если синьора Теодора пожелает, то может остаться на острове. Вечером он пошлет за ней галеру, и они поужинают все вместе. И добавил учтиво:

– Располагайтесь как дома. Торопиться совершенно некуда.

Анн и Теодора поднялись в спальню, открыли окно и выглянули наружу. Внизу равномерно плескалась вода, еле слышная из-за неумолчного воркования на голубятне. Вперед выдавалась дощатая пристань гораздо более скромных размеров, нежели та, на которую они высадились на другой стороне острова, а вокруг расстилалось озеро.

Оно было восхитительно спокойным, чуть тронутое легкой рябью; лесистые берега безупречно отражались в зеркальной воде. Воздух был пронизан светом и благоухал. На совершенно ясном небе виднелось одно-единственное, словно заблудившееся облачко. Окружавшая их красота казалась осязаемой: возникало ощущение, что достаточно лишь открыть глаза, уши и ноздри, чтобы она проникла в человека, заполнила его собой и превратила в свою частицу…

Анн понял, что эти места ждали их вечно.

Теодора сказала:

– Здесь…

Он не ответил, погруженный в созерцание. И снова услышал ее голос:

– Мы проживем лето здесь.

На сей раз, он обернулся к ней, но встретил взгляд серых глаз и утонул в них. Они были спокойнее и прозрачнее озера, яснее, чем небо с единственным облаком. Любой, самый роскошный пейзаж меркнул перед этой необъятностью. Там отражались не только лесистые берега, какими бы восхитительным они ни были, но весь белый свет.

Анн не отводил от нее взгляда. У него возникло ощущение, что он и сам где-то в этих глазах, словно на острове.

– Но меня ждет Франция…

– Знаю. Я прошу у вас одно только лето. Мы похитим его у людей, у войны и у самого Бога. Это будет украденное лето. Когда настанет пора уйти, вы уйдете.

– Теодора!

Она отвернулась. Чары развеялись.

Весь этот день, проведенный в библиотеке с сеньором д'Ортой, Анн вовсе не думал о четвертой эклоге «Буколик». Он так витал в облаках, что вскоре был даже вынужден отказаться от выскабливания текста: рассеянность делала его неловким. Но Виргилио д'Орта был слишком ему признателен, чтобы сердиться, и продолжил работу один.

На самом деле Анн смотрел только на небо. Он находил небосклон безнадежно ясным. Чего ждет солнце, почему все не закатывается? Разве можно так медленно ползти по своему дневному пути? Наконец, свет, лившийся сквозь частый переплет окон, порозовел, и Виргилио зажег свечи, чтобы продолжить труды в сумерках. Анну пришлось все же прождать еще целую бесконечность – час, быть может, – прежде чем хозяин отложил рукопись и скребок и заявил:

– Синьора Теодора, должно быть, уже заждалась. Пойдемте ужинать. Я умираю от голода!

Синьора Теодора действительно уже находилась в большом зале, неподвижно застыв, словно из озорства, среди статуй. На ней по-прежнему было ее серое платье паломницы, но ни одна королева, с тех пор как появились на свете королевы, не носила своих одежд с большим изяществом.

Они уселись за стол, хозяин и гости друг против друга. Люстры ярко их освещали. Быть может, в тот вечер у Анна на тарелке побывали самые редкие яства, а в кубке – самые хмельные вина; быть может, Виргилио д'Орта вел тогда самые глубокие и мудрые речи. Этого Анн так и не узнал. Он насыщался, глядя на губы Теодоры, он пьянел от взора Теодоры и знал, что с нею происходило то же самое. Разделявший их зеленый стол был короче дыхания. Они уже перенеслись на свой остров, и мир вокруг них казался лишь плеском волн…

Виргилио д'Орта встал. Они оба вздрогнули.

– Уже поздно. Я велю приготовить вам галеру.

Анн отрицательно покачал головой.

– Мы бы предпочли вернуться одни. Нет ли у вас просто лодки?

Хозяин улыбнулся.

– Конечно! Какой же я глупец. Моя свадебная лодка, на которой я отвозил мою жену на остров, в Кастеллино.

Он пошел первым, они следом. Кто бы мог описать сладость этой ночи? Но она отозвалось болью в сердце Анна. Он понял, что с этого мгновения начинается «украденное лето» и что дни его сочтены для них. Отныне время становилось их врагом и неизбежно будет победителем…

Анн отогнал мысль о будущем, чтобы вернуться к настоящему.

Хозяин показал им лодку. На ней имелись два серебряных фонаря, один на носу, другой на корме. Слуги вставили туда свечи, и суденышко осветилось мягким белым светом. Они сели по местам. Анн взмахнул веслами.

Виргилио д'Орта не смог утаить волнения.

– Будьте счастливы, дети мои! Felici come noi un tempo! [9]

Анн продолжал медленно грести. Фонари освещали их обоих. Он смотрел на Теодору, неподвижно сидящую на корме, она смотрела на него. Все вокруг них было черно, свет плескал только на них, а остального мира не существовало.

Анн понял: даже если ему суждено прожить сто лет, как прадеду, никогда уже он не познает подобного мгновения. Ему захотелось, чтобы остров оказался дальше, чем Иерусалим, чтобы пришлось грести еще две сотни лет, прежде чем они с Теодорой достигнут берега и счастья.

Он бросил весла. Какое-то время они оба слышали, как лодка продолжает скользить в черной воде. А потом – ничего. Они посмотрели друг на друга. Анн сказал ей нежно:

– Теодора, дар Божий.

Она улыбнулась в ответ.

Где-то совсем рядом послышался быстрый, легкий всплеск: рыба! Повсюду вокруг была жизнь, невидимая, но явственно ощутимая. У Анна крепло чувство, что все твари и растения любят их и завидуют им.

Донесся голос Теодоры:

– Любимый, летние ночи коротки.

Он снова взялся за весла. Легкий толчок суденышка о причал заставил его вздрогнуть. Он обернулся и увидел при свете фонарей ждавшую их башню Кастеллино. В полумраке ему почудилось, что это одна из башен Куссона, а там – окно его комнаты. Но Теодора находилась не в далеких лесах, за стенами и рвами, Теодора ждала рядом, готовая войти туда вместе с ним.

Анн покачал головой:

– Не могу поверить.

– Это так трудно?

– Слишком прекрасно, слишком…

Теодора ступила на пристань. Он был так смущен, что забыл сойти первым и подать ей руку. Анн догнал ее и пошел рядом.

Серые глаза взглянули на него.

– Не сомневайтесь в вашем счастье. Я – Теодора, «волчья дама», былая хозяйка Куссона, та, кого вы призывали в ваших мечтах. Но поверьте, ваше счастье – ничто в сравнении с моим.

– Теодора!

– Да, повторяйте мое имя, твердите его с любовью. Вы единственный, кто произносил его так. Единственный за века…

В ту ночь Анн пожал плоды двухсот лет любви. Волна, бросившая его к Теодоре, накатила из такой дали, что захлестнула его целиком. И соприкосновение с этим сверхъестественным созданием чуть не сокрушило его бренную, телесную оболочку. Ему казалось, что после первых объятий от него останется один лишь пепел. Но его это не страшило, а впрочем, ничего подобного и не произошло.

Никогда еще в башне Кастеллино не пылала такая страсть. Будучи островом на острове, она стала самым укромным местом на свете. Там супруги познали и бури, и мгновения затишья, казавшиеся вечными. И говорили, и молчали веками, но ведомо им было и то, что это не имеет никакого значения: ведь в каждом из своих слов и в каждом молчании они любили друг друга.

И время текло, а волшебство не рассеивалось ни на миг… Украденное лето не походило на обычную жизнь человека, потому что от начала и до конца оставалось двояким. Существовали два совершенно отдельных времени: ночь и день; два места, меж которыми не было ничего общего: башня Кастеллино – и все остальное; и две женщины, лишь внешне похожие друг на друга: Теодора, ставшая, наконец, сама собой – в башне, и Теодора в обличье Альеноры – за ее стенами.

У возлюбленных, однако, имелся четкий распорядок, так что со стороны могло показаться, что в их жизни нет никакой тайны. Утром они покидали остров и переправлялись в замок. Анн присоединялся к Виргилио д'Орте в библиотеке, а Теодора отправлялась в конюшню, садилась на Безотрадного и объезжала окрестности. Они встречались за обедом, в обществе хозяина. Тот безумно обрадовался, когда синьор Анн сообщил, что вместо нескольких дней подарит ему целое лето совместных трудов, и чествовал своих гостей по-королевски.

Вторая половина дня всецело принадлежала им. Они проводили ее в прогулках вплоть до вечера. А ночью, после ужина, вновь уплывали на остров. Именно там, в кругу белого света посреди черной воды, наступал самый прекрасный миг. Оба предвкушали ожидавшее их счастье, но не говорили об этом.

Они пожелали сохранить свои паломнические одеяния. Виргилио д'Орте они объяснили это смирением, но слукавили: истрепанный наряд был им так дорог потому, что именно в нем они полюбили друг друга. Анн вообще не хотел, чтобы Теодора когда-нибудь сменила на новое свое старенькое серое шерстяное платье, лоскут от которого он даже во время объятий не снимал с шеи.

Лето выдалось очень жаркое. Чтобы освежиться, они постоянно купались в озере. Когда они оказались в воде первый раз, Анн изрядно удивился, обнаружив, что Теодора не только умеет плавать, что довольно большая редкость среди женщин, но и чувствует себя в воде как рыба. Она плавала почти так же быстро, как и он, и была столь же вынослива. Анн быстро к этому привык и даже сердился на себя за собственное удивление: в том, что касается Теодоры, его ничто не должно удивлять.

Теодора – его жена, он женат на Теодоре, он каждую ночь предается любви с призраком… Но напрасно Анн повторял себе это по тысяче раз на дню: ему все равно не удавалось свыкнуться с этой ослепительной истиной, с этим невероятным счастьем. Та, что по-волчьи выла в туманах Куссона, прошла сквозь толщу пространства и времени, чтобы соединиться с ним в сияющем лете Орты. Ему казалось, что он грезит, но это происходило наяву!

Его жена – Теодора, а то, что она выглядит как Альенора, – лишь пустая видимость. Анн осознавал это, когда после купания они ложились нагие на берегу, чтобы передохнуть и обогреться на солнышке. Сколько бы он ни любовался ее восхитительным телом, оно ничуть не волновало его. Мысль прикоснуться к ней, ласкать, предаться любви средь бела дня даже не приходила ему в голову, настолько это казалась нелепым. Теодора ждет его позже. Теодора существует только ночью, ибо только ночью приходит к нему дивное головокружение. Теодора – лишь головокружение…

Она никогда не рассказывала о себе, и Анн уважал ее молчание. Конечно, ему хотелось бы, чтобы она поведала о своем сказочном прошлом, но об этом, без сомнения, людям не рассказывают. С него хватало и того, что Теодора – его жена и принадлежит ему одному, навек. Он смотрел на обручальное кольцо, прикасался к серой шерстяной повязке на шее, и это его успокаивало.

И все же как-то ночью, жаркой, почти душной, Теодора заговорила…

Они покинули спальню после объятий, ища прохлады на причале. Над озером кружило множество светлячков, образуя изменчивые созвездия. И вот тогда вдалеке, на другом берегу, они услышали волков. Этот вой доставил Анну огромную радость, и он торжествующе рассмеялся.

– Они вас зовут, а вы здесь! Ревнуют, что вы предпочли им человека!

Но Теодора не засмеялась с ним вместе. Наоборот, внезапно она посерьезнела.

– Правда, это они меня зовут. И однажды мне придется уйти к ним.

– Что вы такое говорите?

– Я не смогу навсегда остаться с человеком из крови и плоти. А вы не можете вечно жить с тенью.

– Теодора!

– Идемте, вернемся! Вернемся скорее!


***

В один из первых сентябрьских дней, направляясь в замок, Анн увидел нечто ужасающее: опавший лист! Только тут он осознал то, что доселе отказывался замечать: лето уходило. Дни стали короче, солнце – не таким палящим, вода в озере остыла и уже не позволяла им плавать вволю.

А на следующий день они встретили паломника. Это случилось после обеда. С утра все заволокло туманом. Супруги отказались от своего каждодневного купания и отправились покататься на Безотрадном: он – сидя в седле, она – сзади, боком, крепко обхватив его руками. Оба были серьезны и молчаливы. Подобно сновидцам, чувствующим сквозь забытье близящееся пробуждение, они сознавали, что их волшебная греза вот-вот развеется.

С дороги, сквозь туман, долетел чей-то голос. Невидимый путник пел:


Где благородный дофин,

Что с королевством сталось?

Орлеан, Божанси, Вандом да Клери —

Вот и все, что осталось…


Анн резко остановил Безотрадного и соскочил на землю. Этот человек был французом. Что он тут делает? И что это за песня с такими ужасными словами?

Анн столкнулся с путником почти нос к носу. На том было бурое рубище, напоминающее его собственное, голову прикрывал капюшон. Странник был молод.

– Кто вы? Куда держите путь?

– Бедный паломник, иду в Иерусалим и еще так далек от своей цели! А вы сами кто будете? Вы тоже из французского королевства?

Анн объяснил в двух словах, потом спросил с беспокойством:

– А что творится в нашем королевстве? Что это за великие несчастья, о которых вы пели?

– Увы, самые печальные из всех! Англичане повсюду, они уже добрались до Луары. Если перейдут и ее, с дофином будет покончено! Я сам из Орлеана. Когда уходил, они как раз собирались осадить город.

– Боже!

– Храбрый род герцогов Орлеанских теперь – последняя опора Франции. Жан Бастард, который его возглавил с тех пор, как все законные отпрыски герцога погибли или оказались в плену, взялся за оружие. Я его хорошо знаю. Если бы вы видели, какой это благородный человек! Но что он сможет один против стольких противников?

Анн почувствовал, как его пронзила нестерпимая боль. О да, он все это знал. Ведь этот «храбрый род», как назвал герцогов Орлеанских незнакомый паломник, был ему не чужой. А Жана, Бастарда Орлеанского, Анн хорошо знал. Ведь Жан – его крестный отец, а крестная мать – не кто иная, как Бонна Орлеанская, жена несчастного герцога Карла, томящегося в плену в Лондоне. Теперь они все в опасности, в трудах, а он – в тысяче лье оттуда, упивается счастьем на берегу озера… Как властно Бог напомнил ему о себе, как громок глас Господень, как настоятельно повеление!

Паломник, видя, что Анн молчит, решил, что это знак осуждения, и захотел оправдаться:

– Вы, небось, думаете, почему такой молодой человек, как я, не остался воевать…

Он откинул капюшон и показал тонзуру.

– Я священник. Единственный способ для меня помочь несчастной моей стране – это паломничество ко Гробу Христову. Только там у моей молитвы будет достаточно силы, чтобы спасти королевство французское.

Анн вдруг заметил, что Теодора исчезла. Он вскрикнул, вскочил на Безотрадного и бросился за нею. Он долго искал Теодору на дороге, но не нашел. Анн доскакал до самого берега озера, беспрестанно окликая:

– Теодора!

Но берег был пуст. Он помчался к замку, так быстро, как только позволял туман, и остановился возле пристани. Лодки на месте не было. Теодора уплыла на ней к острову. Он смог заметить ее через просвет в тумане: она зажгла оба фонаря, чтобы освещать себе путь, и гребла, сидя на том месте, где раньше сидел он сам. Теперь она одна была на этом островке света, который они прежде делили на двоих.

Час настал. Ему пора вернуться в те края, где он провел раннее детство, чтобы они остались такими, какими он их знал: свободными. И ради этого Анну Иерусалимскому надлежит расстаться – быть может, навсегда – со сверхъестественным существом, которое даровал ему Бог.

Он стиснул в кулаке свою серую шерстяную повязку и прошептал:

– Теодора, дар Божий!

И снова посмотрел на озеро. Теперь оно было равномерно белым. Теодора скрылась в тумане. Она права. Действовать надо быстро, нельзя мешкать, нельзя размягчаться.

У Анна мелькнула мысль об их столь любезном хозяине, о превосходном Виргилио д'Орте. Покинуть его без малейшего слова благодарности, словно вору, было совершенно недостойно, но Анн не мог поступить иначе. Он не чувствовал в себе достаточно мужества, чтобы объявить Виргилио о решении уехать в одиночку, без Теодоры. Быть может, впоследствии, если удастся, он напишет ему письмо, где все объяснит и попросит прощения. А сейчас следует просто уехать! Анн вскочил на Безотрадного и тоже скрылся в тумане.

Вот и все. Украденное лето уступило место воинствующей осени. Анн Иерусалимский направился в сторону Франции и тех городов, о которых пел паломник: Орлеан, Божанси, Вандом и Клери…

Однако следующим утром вернулся назад.

Он не смог заснуть ночью. И не только потому, что боль от потери Теодоры была ему нестерпима. Угрызения совести касательно Виргилио д'Орты тоже не давали покоя.

Чем больше Анн думал об этом человеке, тем сильнее убеждался, что не имеет права исчезнуть подобным образом. Ибо чудом «украденного лета» Анн всецело обязан ему.

Конечно, они с Теодорой были бы счастливы где угодно. Они любили бы друг друга с той же страстью даже в самой жалкой лачуге, в чаще самого враждебного леса. В любом другом месте их любовь была бы столь же велика, но не столь же прекрасна!

Без Виргилио д'Орты не было бы восхитительных берегов, отражавшихся в серых глазах, ни лодки с серебряными фонарями, ни Кастеллино, двойного любовного гнезда, где воркование птиц вторило эхом их любви, да и стольких еще других чудес! Анн должен вновь повидать гостеприимного своего хозяина, чтобы попросту поблагодарить его за чудо.

И вновь он оказался на берегу озера в конце утра. Хорошая погода вернулась. Никогда еще солнце не казалось более ясным. Оно уже не опаляло, как летнее, но лишь восхитительно очерчивало контуры и выделяло каждую подробность пейзажа. От этого Анну стало не по себе. Не следовало ему находиться здесь. Он увидел то, чего не должен видеть. Он сам себе показался мертвецом, открывшим глаза после того, как над ним отпели заупокойную службу…

Тем не менее, Анн поспешил к замку. Решив, что в этот час Виргилио д'Орта должен находиться в библиотеке, он направился прямо туда, не объявив о себе.

Виргилио действительно оказался там. Завидев гостя на пороге, он поспешно вскочил, уронив драгоценный манускрипт, над которым работал.

– Синьор Анн! Какое счастье! Я так беспокоился за вас обоих.

– За нас обоих?

– Вчера вечером, поскольку вы не пришли ужинать, я искал вас повсюду. Вашу лодку нашли на острове; вас же не было… Ведь не покинули же вы остров вплавь! Я уж начал было думать, что вы утонули.

Некоторое время Анн молчал, потом проговорил вполголоса, обращаясь не столько к своему собеседнику, сколько к самому себе:

– Да, конечно… покинула остров вплавь…

– Но… Разве синьора Теодора не с вами?

– Я объясню вам, монсеньор…

– Не говорите ничего, синьор Анн. Это меня не касается. Я бы просто хотел знать, куда вы направляетесь, чтобы переслать вам продолжение моего перевода Вергилия. Для меня будет великой радостью ознакомить вас с ним.

– Я еду в Орлеан, монсеньор. Королевство французское в смертельной опасности.

– Я слышал…

– Буду сражаться. Но еще не знаю, где окажусь.

– Вы ведь наверняка знакомы там с кем-нибудь. Туда бы я и отправил «Буколики».

– Я ни с кем не знаком, монсеньор.

Виргилио д'Орта приблизился к молодому человеку. Его красивое умное лицо, которому седеющие волосы придавали еще большую мягкость, улыбалось.

– Прошу вас… Почему вы таитесь от меня, почему не хотите мне довериться… сир де Вивре?

Анн отшатнулся.

– Я не сир де Вивре!

– Простите, если я причинил вам боль… Но все же ответьте: кого вы знаете в Орлеане?

Анн глубоко вздохнул и решился. У него не было никакой причины лгать этому человеку.

– Мой крестный – Жан Бастард, а крестная – Бонна Орлеанская.

Виргилио д'Орта кивнул.

– Я отправлю свое послание герцогине. Ваш крестный, должно быть, слишком занят войной.

У Анна теперь было одно на уме: уехать как можно скорее. Все тут причиняло ему слишком острое страдание. Он начал благодарить своего гостеприимца, но тот прервал его.

– Это я обязан вам всем! Всю свою жизнь я буду вашим должником. Если когда-нибудь я смогу сделать что-то для вас, я буду счастливейшим из смертных. Не забудьте, что я могу многое. Я ведь богат, очень богат…

Он протянул Анну кошелек, но тот отказался. Они вышли. Анн откланялся и вскочил на Безотрадного. Виргилио д'Орта махнул ему на прощание рукой.

– Прощайте, синьор Анн Иерусалимский, прощайте и grazie! He знаю, почему вы больше не сир де Вивре, но уверен: когда-нибудь вы снова им станете.

Часть вторая ЛАЗУРНАЯ ДЕВА

Глава 6 «ДЕНЬ СЕЛЕДКИ»

Паломник не солгал, сказав Анну, что положение во Франции сделалось катастрофическим. Хуже того, оно стало почти безнадежным.

На самом деле Франции как таковой больше не существовало. Точнее, их стало две: Франция захватчиков и их приспешников – и Франция французов и тех, кто остался верен дофину.

После смерти несчастного Карла VI в 142 2 году для англичан, бургундцев и почти всех провинций к северу от Луары королем Франции стал Генрих VI Английский. А поскольку тот был слишком мал (ему и года не исполнилось, когда умер Карл VI), то от его имени правил регент, его дядя герцог Бедфорд.

В противоположность северным, все южные провинции считали своим королем старшего и законного сына покойного Карла VI, которого называли «дофином» из-за того, что он пока не был коронован, поскольку Реймс, где традиционно проходили все коронации французских королей, оказался на английской половине страны.

Если неоспоримое право дофина на корону могло быть так попрано, то лишь потому, что его собственная мать, Изабо Баварская, приняла сторону англичан и не поколебалась лишить сына отцовского наследия. Она дошла даже до того, что заявила, будто он – вовсе не сын короля, но плод ее прелюбодеяния.

Собственно, во всей этой истории сила с самого начала надругалась над правом, и англичане, победители при Азенкуре, лишний раз хотели доказать, на чьей она стороне.

В прошлом июне их лучший военачальник Джон Монтегю, граф Солсбери [10], высадился в Кале во главе двенадцатитысячного войска. Его замысел был прост: завоевать Мен и Анжу, две последние провинции к северу от Луары, сохранившие верность дофину, а затем взять Орлеан. Нападение на Орлеан противоречило кодексу рыцарской чести, поскольку носитель титула, Карл Орлеанский, был пленником в Лондоне, но англичан уже давно не заботили рыцарские условности, коль скоро они вели войну.

И все у них прошло, как на параде. Опрокинув противника, люди Солсбери взяли Ле-Ман, Анжу и вышли к берегам Луары. Никогда еще дофин не попадал в более тяжелое положение. Он уже давно распродал свои драгоценности, и денег у него не осталось никаких. Пришлось решиться на крайние меры. Он впервые собрал Генеральные штаты верных ему провинций.

И те сумели дать доказательство патриотизма, проголосовав за исключительный налог в четыреста тысяч ливров на борьбу с англичанами. Платить должны были все, кроме состоящих в армии дворян, студентов, нищих и служителей Церкви.

Но пока Штаты заседали, враг не оставался в бездействии и завладел главными городами на берегах Луары: Менгом, Божанси, Жарго, Клери. Так что песня паломника успела устареть! Держался только Орлеан, да и то лишь потому, что пока не был атакован. Но скоро настанет и его черед!

Орлеан… Обе противоборствующие стороны были уверены в том, что решительное столкновение неминуемо. Дофин Карл был готов на все, чтобы спасти Орлеан. Этот город закрывал путь в его земли. Взломав последний запор, враг всей силой обрушится на остаток «французской Франции». Регент Бедфорд и граф Солсбери намеревались употребить любые средства, чтобы завоевать Орлеан. Уж они-то знали, что, взяв этот город, они заграбастают и всю Францию.

К началу осени 1428 года французы и англичане, воевавшие уже около ста лет, оказались согласны в одном пункте: судьба их бесконечной распри решится в Орлеане.


***

Покидая Орту во второй раз, Анн чуть было не поддался отчаянию, но Безотрадный отвлек его и доставил самое неожиданное из утешений.

Как только они снова пустились в путь, конь стал резвиться и прыгать. Он весело несся вскачь. Верный спутник Анна уже вел себя так – в самом начале паломничества, но тогда неуместная радость животного лишь усугубила боль всадника, чуть не толкнув к самоубийству.

Сейчас все происходило по-другому. Хоть и велика была скорбь от разлуки с Теодорой, она ни в какое сравнение не шла с чувством полной обреченности, охватившим Анна на дороге в Бордо. Наоборот, теперь он был растроган и даже умилен обожанием, которое неизменно демонстрировало ему благородное животное.

Впервые Анн по-настоящему задумался об этом своем товарище, последовавшем за ним на край света, впервые понял, что любит его. Прежде он сохранял к нему привычное равнодушие, если не враждебность – из-за давнего детского каприза, из-за прихоти избалованного ребенка, о чем свидетельствовало доставшееся коню имя. Как же он был несправедлив и глуп!

Конь продолжал резвиться и пританцовывать, и продолговатое рыжеватое пятнышко на его лбу казалось пляшущим язычком пламени. Дивный, великолепный Безотрадный, столь же благородный, сколь и скромный! Сколько радостей и невзгод разделили они! Анн вновь и вновь вспоминал счастливые и печальные минуты их совместной жизни – и вдруг перестал чувствовать себя одиноким. Он даже начал разговаривать со своим конем.

– Как по-твоему, Безотрадный, где сейчас Теодора?..

Где Теодора? Ну конечно, именно этот вопрос занимал его прежде всего. Анн надолго задумывался над ним, трогая пальцами серую шерстяную повязку на шее и время от времени поднося ее к губам. Как он сказал Виргилио д'Орте, она наверняка покинула остров вплавь, подобно волчице. Она ведь и есть волчица. И чем больше юноша размышлял над этим, тем крепче становилась его уверенность: Теодора движется в ту же сторону, что и он сам.

Теодора будет сопровождать его, держась на расстоянии, она станет оберегать своего мистического супруга, если он вдруг окажется в опасности. Она затаится где-нибудь неподалеку, в лесах, в своей вотчине. Он немного надеялся, что она навестит его как-нибудь ночью, хотя в глубине души и знал: этого не будет. Слишком она любит его, чтобы отвратить от выполнения долга. Теодоре известно, что война и любовь не слишком хорошо сочетаются. Нет, она дождется победы и в тот день, наконец, явит себя. Женщина-призрак, победительница, как и он, – вот что будет ему наградой!

Пока Анн мчался верхом на коне, у него не проходило ощущение, что Теодора здесь, где-то на обочине, – она тайно наблюдает за ним. И так будет во все время боевых действий. Ему предстоит постоянно сражаться на глазах у Теодоры. Ради нее он станет еще более храбрым, еще более доблестным, он станет героем!

Война… Анн не мог отрицать: его радует, что он едет на войну. Только сражения могут занять его ум настолько, чтобы забыть разлуку с любимым существом. Пока длится война, он станет думать только о войне.

Свое решение он принял еще в Иерусалиме, в церкви Гроба Господня, прямо во время пасхального богослужения. Раз он лишен своего звания, раз отныне он принадлежит к простому народу, то вместе с ним и будет сражаться. Он постарается поднять французских простолюдинов, воодушевить их на борьбу. Анн Иерусалимский станет неутомимым глашатаем войны против захватчиков! Он уверен: деревня может стать неисчерпаемым источником не только бойцов, но и лазутчиков. Анну не терпелось взять реванш над организацией Берзениуса.

Дни летели один за другим… Благодаря Безотрадному Анн делал большие прогоны и быстро приближался к своей цели. Сначала ночи были невыносимы из-за воя волков, напоминавшего ему об утраченном счастье. Но потом он сказал себе, что Теодора наверняка среди них, и этот ночной хор стал приносить ему успокоение.

Вскоре Анн приобрел привычку останавливаться только в монастырях, где ему не задавали вопросов. Во всех прочих местах вид нищего, гарцующего верхом на великолепном скакуне, вызывал слишком большие подозрения. Несколько раз за ним даже гнались солдаты, приняв его либо за конокрада, либо за шпиона, и своим спасением он был обязан лишь исключительной резвости своего четвероногого товарища.

Но когда Анн прибыл в Луарский край и встречи с вооруженными людьми стали постоянными, ему пришлось признать очевидное: пора расстаться и с Безотрадным. Голодранцу не подобает сказочный скакун.

Анн проклинал судьбу, заставлявшую его покидать своего коня как раз тогда, когда он полюбил его, но выбора не оставалось. Требовалось лишь сообразить, как поступить с ним. О том, чтобы продать Безотрадного или, того хуже, бросить, и речи быть не могло. И Анн решил передать Безотрадного своему крестному, Бастарду Орлеанскому. Он только еще не придумал как.


***

Анн добрался до окрестностей Орлеана в первых числах октября. В деревнях, как он заметил по пути, было очень неспокойно. Только что разнесся слух: появились англичане!

Он пришпорил Безотрадного и поднялся на небольшую возвышенность, откуда увидел город. Мощная, красивая крепость высилась на северном берегу Луары. Недавно обновленные стены производили сильное впечатление. Широкий каменный мост соединял город с южным берегом, где сейчас находился он сам.

Затем на противоположном берегу Анн увидел французское войско. Оно вышло за стены, чтобы кирками и лопатами разрушить предместье. Для Анна это было верным подтверждением близости неприятеля. Он знал, что так поступают при неминуемом приближении противника, чтобы не оставить тому укрытия и освободить место для действий артиллерии. Сейчас ворота Орлеана были открыты. Анн решил переехать через реку по мосту и присоединиться к армии.

Однако, очутившись на другом берегу, он сообразил, что больше уже не может оставаться в обществе Безотрадного. Он схоронился вместе с конем в какой-то лачуге, дожидаясь подходящего момента, чтобы выбраться наружу…

Этот момент настал вместе с темнотой. И, что любопытно, войско не вернулась в город, закрывший свои ворота, а разбило лагерь прямо на месте. Когда стемнело по-настоящему, Анн покинул свое укрытие, оставив там коня.

Некоторое время он прислушивался к суете, раскатам голосов, пению – и недоумевал, что же там такого может происходить. Бесшумно и незаметно, прячась в тени, Анн подобрался поближе и увидел… С наступлением ночи в лагерь явились девицы, окрестные крестьянки, молодые и не очень, хорошенькие и не очень. Они все прибывали и прибывали. Это и была та причина, по которой армия не заперлась за стенами: солдаты хотели женщин!

Пришли и крестьяне, и, пока их жены и дочери предавались блуду за деньги, они продавали военным еду и питье, плоды своих полей и виноградников. Анн содрогнулся от удивления и отвращения: как они могут смеяться, пить и целоваться в такой важный момент, когда от них зависит судьба Франции? Ужасная мысль пронзила его: все пропало!

Внезапно Анн остановился… Нет, не все пропало, покуда остаются еще такие люди, как Изидор! Изидор Ланфан находился здесь же, но в стороне от всей этой возни и непотребства, единственный из всех сохранявший достоинство и спокойствие. Он сидел перед своим бивачным костерком, жевал кусок сушеного мяса и запивал трапезу простой водой. Он был серьезен, невозмутим и, казалось, глубоко ушел в свои мысли.

Анн приблизился, держась в тени. Он увидел рядом с костром воткнутое в землю копье с цветами Вивре, «пасти и песок», и свои собственные доспехи, части которых, каждая по отдельности, были выложены на полотно и тщательно посыпаны смесью золы и песка, чтобы защитить от сырости.

При виде этой картины Анн не испытал ни малейшей горечи. Напротив, он почувствовал, как его переполняет любовь и признательность к этому человеку долга, благодаря которому цвета и герб Вивре были там, где им надлежало быть.

Великолепный Изидор, которым он пренебрегал, на которого не обращал внимания, в то время как тот неизменно оставался рядом! А все потому, что его оруженосец всегда был сдержан и исполнен достоинства, а сам он – легкомыслен и тщеславен… Изидор Ланфан мог бы стать его наперсником, старшим другом. Пример этого человека, не столь подавляющий, как пример Франсуа, хорошо помог бы Анну в жизни.

По-прежнему глядя из тени на своего давнего товарища, Анн почувствовал, как его охватывает чувство огромного сожаления. И вдруг его осенила счастливая мысль: Безотрадный!.. Этот человек и это животное просто созданы друг для друга. Изидору Анн и оставит своего чудесного коня. Впервые в жизни он отдаст оруженосцу частицу самого себя.

Анн выступил вперед:

– Изидор…

Изидор Ланфан буквально подскочил. Его солдатский котелок упал на землю, и вода разлилась, погасив костер. Оба оказались в полной темноте.

– Вы ли это, монсеньор?

– Не зови меня больше «монсеньор». Отныне я – Анн Иерусалимский.

– Вы побывали в Святом городе?

– Я как раз оттуда. А ты?

– Ваш прадед велел мне отправляться на войну и носить цвета Вивре, поскольку надобно вам сказать…

Изидор Ланфан не успел закончить фразу. Его прервал чей-то могучий рев:

– Клянусь яйцами Папы Римского! Тут видать не больше, чем в заднице у епископа! Посвети-ка мне, постная рожа!

Прибежал слуга с факелом, и богохульник явился на свет Божий. Это оказался бородач лет пятидесяти, внушительного телосложения, удрученный сильной хромотой. При ходьбе он опирался на палку, точнее, учитывая ее размеры, на дубину.

Забыв о собственных переживаниях, Анн шепотом полюбопытствовал:

– Кто это?

– Этьен де Виньоль, но все его здесь зовут Ла Ир, из-за его великого гнева против англичан [11]. Это один из наших самых видных капитанов.

– При его-то хромоте?

– Вы бы видели его в седле…

Анн обменялся с Изидором еще несколькими замечаниями по поводу этой удивительной личности. Между ними как-то сразу, само собой, установилось новое согласие: они понимали друг друга с полуслова, словно и не расставались на год с лишним при самых печальных обстоятельствах, словно их нынешняя встреча не была настоящим чудом.

Тем временем появилась какая-то молодая смазливая крестьяночка. Ла Ир громогласно окликнул ее:

– Сюда, милашка! Дай-ка я тебя потискаю малость, прежде чем отдрючу этих выблядков-годонов, бастардов проклятущих!

Мимо проезжала группа пышно одетых рыцарей в сопровождении многочисленных оруженосцев с факелами. Один из рыцарей весело расхохотался, чем неожиданно смутил внушительного бородача.

– Простите, монсеньор! Когда я говорил «бастарды», это я просто так выразился…

Анн вздрогнул. Да, прямо перед ним был он – его крестный Жан, Бастард Орлеанский! Теперь ему, наверное, лет двадцать шесть. Все так же изящен станом, высокий, длинноногий, с тонким лицом в обрамлении черных волос, ниспадающих до плеч. И по-прежнему приветлив и добродушен.

Он оказался в точности таким, каким запомнился Анну. Может, чуть менее высоким – но это, конечно, из-за того, что Анн сам подрос.

На камзоле Бастарда был вышит его герб: три золотые лилии на лазоревом поле с серебряным титлом вверху и узкой левой перевязью красного цвета [12] по центру, то есть дважды «надломленный» [13] герб Франции.

Бастард лопнул хромого вояку по плечу.

– Не извиняйтесь, Ла Ир, лучше сделайте, как сказали: сперва девицу, потом годонов!

– Кто такие «годоны», Изидор? – спросил Анн.

– Англичане. Их недавно так окрестили.

– Почему?

– Да из-за их любимого ругательства: Goddam или что-то вроде этого.

Анн двинулся прочь быстрым шагом. Вид его крестного в окружении рыцарей, всех этих людей, миру которых он стал чужд, внезапно причинил ему боль. Изидор поспешил за ним.

– Куда вы?

– Туда, где я оставил Безотрадного. Мне предстоит расстаться с ним. Теперь это твой конь.

– Но, монсеньор…

– Не называй меня больше «монсеньором». Я больше не Вивре. Я Анн Иерусалимский.

– Значит, вы уже знаете?

– Теодора мне все рассказала.

– Она не Теодора. Мы выяснили, она – английская шпионка. К несчастью, это уже ничего не меняет…

– Нет, Изидор, она и вправду Теодора!

Анн остановился возле яркого костра, пылавшего перед большой палаткой, охраняемой солдатами. В первый раз оба рассмотрели друг друга как следует. Изидор воскликнул:

– Как вы изменились! Стали мужчиной…

– А тебе к лицу быть рыцарем.

– Молчите! Не говорите так!

– Почему? Кто больше тебя достоин занять мое место в бою?

Анн снова зашагал к хижине. Он все рассказал своему оруженосцу, начиная с появления Альеноры на Бордоской дороге – и вплоть до их недолгого счастья в Орте…

Слушая эту невероятную повесть, Изидор Ланфан сначала испытывал недоумение и тревогу, но после верх одержала глубокая радость. Пыл и явное удовольствие, с которым молодой человек изливал ему душу, доставили оруженосцу безмерное счастье. После стольких лет молчания и отчужденности они с Анном, наконец-то, обрели друг друга!

Анн заключил:

– Прислушивайся к волкам! Скоро ты их услышишь. Я уверен, что она там.

Но ни один волк не выл этой ночью, и только гомон французского лагеря был еще слышен, когда умолк его голос. И тут Анн заметил Безотрадного, перед которым они стояли уже некоторое время. Узнав Изидора, конь приветливо зафыркал.

– Безотрадный – твой. Веди его к победе!

Изидор испуганно затряс головой.

– Ни за что! Вы должны оставить его себе.

Анн подошел к нему вплотную.

– Я буду драться вместе с крестьянами и босяками, потому что я такой же, как они. Думаешь, они примут меня с конем, достойным королевской свиты? Посмотри на меня. Мое лицо выдублено солнцем, босые ноги ороговели так, что не нуждаются в башмаках. Возьми Безотрадного и позволь мне уйти к своим.

– Ваши – здесь, монсеньор, среди сподвижников Бастарда.

На этот раз Анн вспылил.

– Ты с ума сошел или насмехаешься надо мной? Я же велел тебе не называть меня «монсеньором»! Я больше никто.

– Я в своем уме и называю вас как подобает. Послушайте и вы меня…

Достоинство, с каким говорил Изидор, заставило Анна умолкнуть. В недолгой тишине издалека долетали пьяные песни.

– Ваш прадед лишил вас прав на сеньории Вивре и Куссон, но ваша мать тоже была благородного звания. По крайней мере, она была возведена в дворянское достоинство.

– Моя мать?

– Герцог Орлеанский подарил ей на свадьбу сеньорию Невиль-о-Буа, это совсем неподалеку отсюда, в Орлеанском лесу. И уж это-то владение никто не вправе отнять у вас. Вы – сир де Невиль!

Анн не верил собственным ушам. Он не знал этого лишь по собственной вине, потому что в свое время не удосужился расспросить о матери сдержанного, умеющего хранить тайны Изидора. Изидора, который столько всего знал о нем самом.

Тот продолжил:

– Ступайте к Бастарду Орлеанскому: он подтвердит ваши права. А потом займите свое место среди нас… На Безотрадном.

Опять наступило молчание, на этот раз более долгое. Ночное непотребство на равнине продолжалось. Слышны были женские выкрики, испуганные или возбужденные, им вторил грубый мужской хохот.

– Расскажи о моей матери. Ты ее хорошо знал?

Изидор Ланфан выглядел и удивленным, и взволнованным. На мгновение он закрыл глаза, потом снова посмотрел на молодого сеньора.

– Наверное, лучше, чем кто другой. Это ведь я выдал ее за вашего отца. Они встретились при Блуаском дворе, одним зимним днем, белым от снега. Она была брюнетка, он блондин; она была взрослая, он – почти ребенок. Однако они полюбили друг друга с первого взгляда. И любили до самого конца.

– Какая она была?

– Девушка из самого простого народа. Пока ее не возвели в дворянское достоинство, состояла служанкой в Вестминстерском замке. Она была самая чудесная из женщин. Красивая. Но если бы только красивая! Она была простой, естественной… и веселой. Такой веселой!

Анн был растроган до глубины души, но собрал всю свою волю, чтобы не поддаться чувствам. Да, «Анн де Невиль» – звучит хорошо. Ему бы понравилось так называться. Взять себе имя, которое его мать носила до брака. Да, он предпочел бы остаться вместе с Изидором, вновь обретенным товарищем, надежным человеком, наперсником, старшим братом… Однако все это должно быть забыто, бесповоротно и окончательно! Анн покачал головой.

– Не могу. Я должен биться плечом к плечу с простым народом: я поклялся в этом у Гроба Господня.

– У Гроба Господня!

– Во время пасхальной службы…

Изидор Ланфан вздохнул. Возразить было нечего.

– Какого рыцаря теряет Франция…

– Не думай так. Я могу быть не меньше полезен Франции как простолюдин. У меня есть дар слова – надеюсь, по крайней мере, что это так. Я попытаюсь поднять народ.

– Тогда пусть Господь вдохновит вас и даст вам силу убеждения!

Анн улыбнулся.

– Изидор, ты не сказал мне, где находится Невиль-о-Буа…

– Там. Прямо на север.

– Я пойду туда. Стану одним из подданных моей матери. Надеюсь, что там, где она сейчас, ей не придется краснеть за своего сына.

– Монсеньор…

Но Анн уже убежал в темноту, и Изидор Ланфан остался один вместе с Безотрадным.


***

12 октября английское войско появилось перед Орлеаном. Как и говорили, оно было грозным: более десяти тысяч человек под командованием самых замечательных заморских полководцев: Джона Солсбери, Джона Тэлбота, Уильяма Гласдейла и Уильяма Ла Поля, графа Суффолка.

Но и осажденные – пятитысячный гарнизон – тоже были полны решимости. Вместе с Жаном, Бастардом Орлеанским, и Ла Иром там находился храбрый Потон де Ксентрай. Еще молодой, лет около тридцати, весь покрытый шрамами и вечно взлохмаченный, Жан Потон был поначалу всего лишь авантюристом, но проявил столь безумную отвагу, что дофин сделал его своим капитаном и пожаловал храбрецу сеньорию Ксентрай. Да и многие другие отважные военачальники собрались здесь: и южане из провинций, оставшихся верными дофину, и северяне, бежавшие из захваченных врагом областей, чтобы поступить на службу к своему истинному королю: Пьер де Гравиль, Раймон де Вил ар, Жан де Барнер и хирург Жан де Жондуань.

Среди них выделялся военный совсем иного, нового рода – глава пушкарей Монтеклер. Рослый, с черной окладистой бородой, он всегда держался с чуть высокомерным видом, был крайне горд своим особым ремеслом и постоянно предавался каким-то расчетам, в которых никто ничего не смыслил. Он расставлял и наводил свои орудия с тщательностью ювелира. В распоряжении Монтеклера находилась лучшая артиллерия, какую только удалось сыскать: семьдесят деревянных пушек, окованных железными обручами. С удивительной точностью они метали каменные ядра от двадцати до двухсот фунтов весом. Большая часть этих орудий была нацелена на мост через Луару и небольшую предмостную крепость Турель, поскольку Монтеклер был уверен: рано или поздно противник попытается атаковать именно с этой стороны.

Осада не застала жителей Орлеана врасплох. Они готовились к ней уже двадцать лет, со времени убийства их герцога и начала гражданской войны с бургундцами. Крепостные стены, и прежде мощные, были укреплены еще надежнее, и каждый защитник знал свой пост. Обороняющиеся отнюдь не исчерпывались пятью тысячами человек гарнизона! Горожане были готовы прийти им на помощь. Весь город с мужеством и даже воодушевлением собирался противостоять англичанам…

Военные действия начались почти сразу же. Англичане, пришедшие с севера, расположились на том же берегу. На следующий день после своего прибытия они двинулись на штурм одной из стен. Но, разумеется, лишь для того, чтобы оценить боеспособность осажденных, потому что, получив отпор, быстро отступили, сохраняя правильный порядок. Во всяком случае, они получили возможность убедиться в решимости орлеанцев. Горожане, включая женщин, толпами бросились на стены и лили кипящее масло на головы штурмовавших.

Серьезные дела начались 17 октября. Солсбери велел перевести армию на южный берег по наплавному мосту и попытался захватить каменный мост через Луару.

Этот мост имел двойную защиту. Посреди реки он опирался на островок, где находилось первое укрепление, крепость Сент-Антуан, потом достигал берега, где его прикрывало второе – крепость Турель.

Завидев подходящего неприятеля, все боеспособные орлеанцы перешли по мосту в Турель, и на этом пятачке произошло особенно яростное столкновение. Женщины опять отличились: они выливали на атакующих потоки кипящего масла, но этого оказалось недостаточно. Англичан было слишком много, и форт оказался в их руках. Бастард был вынужден дать приказ к отступлению. Он повелел разрушить мост между Турелью и бастионом Сент-Антуан на острове посреди Луары.

Последствия оказались весьма серьезны. Конечно, городские укрепления остались целы, но сообщение с южным берегом, а тем самым и с внешним миром прервалось.

Однако удача или воля Божья – если только не мастерство старшего пушкаря Монтеклера – изменили ситуацию.

24 октября граф Солсбери захотел осмотреть захваченные им позиции. Он прохаживался по дозорному ходу Турели, когда многочисленные орудия орлеанской артиллерии, направленные в ту сторону, дали залп.

Уильям Глэсдейл, находившийся рядом со своим командиром, как раз говорил ему: «Милорд, видите ваш город?» – когда пушечное ядро проломило стену неподалеку от беседующих. Осколок камня угодил Солсбери в голову, и он вскоре умер, не приходя в сознание.

Смерть графа Солсбери стоила победы в целой битве. Это был лучший английский полководец. Его стратегического чутья англичанам потом будет жестоко недоставать. К тому же его гибель нанесла суровый удар по боевому духу войск, в то время как орлеанцев она, наоборот, изрядно ободрила. По городу и окрестностям тотчас же разнесся слух, что это сам Бог поразил графа, чтобы покарать за разграбление церкви Богоматери в Клери.

Отныне все взоры были обращены к Орлеану, и каждый, на чьей бы стороне он ни находился, чувствовал: близится решительная битва…


***

Расставшись с Изидором, Анн незамедлительно отправился в Невиль-о-Буа. Как и прежде, на Бордоской дороге, он вырезал себе две дубинки и решил, что будет биться только ими. Они станут его единственным оружием.

Невиль-о-Буа оказался очаровательной деревушкой, удивительно мирной и безмятежной для столь неспокойных времен. Дома были отделены друг от друга садиками, в которых поселяне ставили ульи. Мед был главным источником дохода в Невиле, располагавшемся на самом юге области Гатине, да и в остальном краю.

Анн остановился на городской площади. Был рыночный день. Анн испытал странное волнение, видя этих людей: они походили на любых других, но с ними его связывали крепчайшие узы подданства. Крестьяне из соседних деревень продавали кое-какие овощи и фрукты. Рядом поставил свою тележку точильщик, и жители приносили ему на заточку свои нехитрые орудия.

Анн осмотрелся. На площади находилась церковь недавней постройки, а рядом – укрепленное здание, тоже совсем новое. Его окружал ров с водой, затянутой тиной. Через ров прямо ко входу, закрытому высокой решеткой, был перекинут каменный мост.

Само здание было высоким, с островерхой аспидной крышей и большими прямоугольными зарешеченными окнами. Оно больше походило на какой-нибудь городской особняк, чем на укрепленный деревенский замок. Часть фасада заросла плющом.

Анн долго рассматривал красивое здание, казавшееся нежилым. Чем еще оно может быть, если не жилищем сеньоров де Невилей? Была ли тут хоть раз его мать? Отражалось ли в воде этих рвов ее лицо?.. Он отогнал эти мысли. Сейчас пора не мечтаний, а действий. Пора исполнить обет, принятый у Гроба Господня!

Посреди площади на довольно высоком основании стоял железный кованый крест. Анн проворно взобрался на него и громко заговорил, обращаясь к крестьянам:

– Друзья, послушайте! Меня зовут Анн Иерусалимский. Если я ношу столь гордое имя, то лишь потому, что оно было дано мне самим Господом на Масличной горе, в день Пасхи…

Гул голосов стих, люди подошли поближе.

– И возле Гроба Господня я дал торжественную клятву Богу: вернуться во Францию, чтобы избавить королевство от англичан, терзающих его так давно. Поможете вы мне в этом деле?

Анн умолк в замешательстве. Вместо воодушевленного «да!», на которое он рассчитывал, ответом ему была лишь мертвая тишина. Все как один смотрели на оратора, но лица слушателей выражали в лучшем случае подозрительность, а в худшем – враждебность. Анн был почти уничтожен их реакцией. Неужто жители Невиля благоволят англичанам?

Несколько крестьян отделились от остальных. Их предводитель, дюжий бородач, настоящий великан, вырос перед Анном.

– А не слишком ли ты молод, чтобы вернуться из Иерусалима? Может, скорее, ты приполз из Лондона?

Анна окружила угрожающая толпа. Ничего не понимая, он спустился с креста, чтобы объясниться:

– Но я же говорю вам, что англичане…

Он хотел уйти, но ему не давали прохода. Выбора не оставалось. Он проложил себе путь с помощью дубинок, стараясь бить не слишком сильно. Бородач сграбастал его за шиворот и приподнял над землей. Анну ничуть не хотелось драться с этим здоровяком, заподозрившим, что он англичанин, но иначе было нельзя. Ударом по предплечью молодой человек заставил своего противника разжать пальцы. После второго, нанесенного в грудь, тот рухнул на колени, но все еще не унимался, поэтому Анн треснул его по макушке и оставил оглушенным в пыли.

Поражение бородача вызвало настоящий бунт. На чужака набросились все, включая женщин. Не мог же Анн отлупить всех этих людей! Он попытался вернуться к кресту и взобраться на подножие, где оказался бы под Божьей защитой, но ему не позволили этого сделать. Он уже выронил одну из дубинок и подвергался нешуточной опасности быть разорванным в клочья, как вдруг раздался низкий, властный голос:

– Стойте!

Все застыли как по волшебству. Человек лет пятидесяти, одетый в черную сутану, решительно проложил себе путь сквозь толпу. Он был высок ростом, с очень густыми бровями и волосами, посеребренными сединой. Анн вновь повязал себе на шею серый лоскут, сорванный в потасовке, и подошел к нему.

Ему редко встречался человек столь внушительного вида. Незнакомец был выше его ростом, худой и прямой; трудно было выдержать взгляд его светло-голубых со стальным отливом глаз.

– Я отец Сильвестр, здешний священник. А вы, сын мой, значит, пришли из Иерусалима?

– Да, святой отец. И я не поздравляю вас с гостеприимством ваших прихожан!

– Оставьте вашу язвительность при себе и лучше расскажите о Масличной горе, где вы, по вашим словам, побывали.

– Так вы мне тоже не верите?

– Отвечайте!

Анн с яростью выдохнул воздух.

– Надо выйти из Иерусалима через восточные ворота, затем перейти Кедрон по мосту, который ведет к Иерихонской дороге. Там и будет Масличная гора. Вам этого довольно?

Нет. Скажите, что вы почувствовали в своем сердце, когда поднялись на Масличную гору?

– Разочарование, святой отец. Я думал, что увижу большой оливковый сад, а это оказалось всего лишь предместьем Иерусалима. Там одни только дома и почти нет деревьев.

Отец Сильвестр кивнул.

– В молодые лета я тоже ходил в Иерусалим и испытал те же чувства. Идемте, сын мой, нам есть о чем поговорить…

Анн прошел сквозь толпу, покорно расступившуюся и неожиданно молчаливую, и направился в церковь вслед за кюре. Когда дверь за ними закрылась, юноша не смог сдержать горечи.

– Кто эти люди, святой отец? Я призываю их к борьбе против англичан, а они обвиняют меня в том, что я, дескать, сам англичанин!

– Надо понять их. Сейчас много шпионов развелось в округе. Они нарочно ведут подстрекательские речи против захватчиков, чтобы сторонники дофина выдали себя.

– И вы тоже считаете, что я похож на шпиона?

– Вообще-то… У вас и повадки, и выговор не местные. Впрочем, вы – любопытное создание Божье. Я бы и сам не прочь узнать, кто вы такой!

Анн вдруг почувствовал себя ужасно уязвленным. А он-то думал поднять народ одной силой своего красноречия: как же он был наивен! Он ответил несколько сухо:

– Если не возражаете, я бы хотел сохранить это при себе.

– Боюсь, вы не поняли. Мне необходимо знать это ради нашей общей безопасности. Вы побывали в Иерусалиме, это несомненно. Но Град Святой не заповедан и нашим врагам, насколько я знаю.

– Тогда я открою вам себя на исповеди. Хочу, чтобы вы были связаны ее тайной.

Невильский кюре согласился. Он перекрестил своего юного собеседника, и Анн опустился на колени. Он не утаил ничего. Когда юноша умолк, священник оставил свой властный тон, которым говорил прежде.

– И впрямь, сама воля Божия привела вас к нам, сын мой! Следуйте за мной в обитель. Я должен показать вам кое-что важное.

– В обитель?

– В то красивое здание рядом с церковью, которое вы не могли не заметить. Это господский дом, жилище сеньоров де Невилей. Герцог Орлеанский велел построить его к замужеству вашей матушки, но она там ни разу не побывала. Я поселился там, чтобы уберечь от воров и запустения.

Тропинка за церковью вела к другому входу в господский дом. К дверце в обводной стене через ров были переброшены мостки.

По ту сторону ограды Анну открылся сад сурового очарования. Две липовые аллеи пересекались в его центре, возле круглого пруда, заросшего кувшинками.

Следуя за отцом Сильвестром, Анн вошел в дом и попал в главное помещение: просторный трапезный зал с украшенным резьбой и росписью потолком. Гобелены с изображением охотничьих сцен закрывали все стены, кроме той, где находился камин. Над камином висел лазоревый щит с большим золоченым кольцом посредине.

Отец Сильвестр поднялся на скамью, чтобы снять щит со стены, и протянул его Анну.

– Герб Невилей: лазурь и золотой цикламор. Он прост и прекрасен!

– Цикламор?

– Так называется большое кольцо в центре щита.

Анн взял его в руки. Молодой человек весь дрожал, так велико было его волнение. Отец Сильвестр прав: нет ничего проще и прекраснее. Словно сияющий ореол средь ясного неба…

Священник продолжил:

– Род Невилей весьма древний, но угас уже век с лишним назад. Герцог Орлеанский восстановил титул ради вашей матушки. Этот герб – ваш. Неужели вы отвергнете его?

С болью в душе Анн покачал головой.

– Я не могу, святой отец. Я обещал Богу сражаться вместе с крестьянами.

– По крайней мере, разделите со мной это жилище, оно ведь ваше по праву.

– С вашего позволения, я бы предпочел жить среди них.

– Да будет по воле вашей, сын мой…

Они вышли к людям. Священник объявил своим прихожанам, ожидавшим снаружи, что Анн Иерусалимский – истинный приверженец дофина и искусный воин. Он призвал их перейти под его начало.

Восторженные крики встретили эту речь. Бородатый великан бросился к Анну и протянул ему руку. На макушке у него вздулась здоровенная шишка.

– Меня зовут Колен Руссель. Даже и не знаю, как мне заслужить прощение!

Анн показал пальцем на шишку, прежде чем обменяться с ним дружеским рукопожатием.

– Это я должен просить тебя о прощении, Колен! Я хочу устроиться в деревне. Окажешь мне гостеприимство?

– Так ты не у кюре будешь жить?

– Эти хоромы годятся для благородных или священников, а я ни то, ни другое… Ну так что, примешь меня?

– Нас там многовато, ну да ничего, потеснимся! Согласен, и от всего сердца!

С этого дня деревня Невиль-о-Буа стала самым ярым оплотом сопротивления. Все здоровые мужчины сделались солдатами, в ущерб пчеловодству. Подростки служили разведчиками, наблюдая главным образом за передвижением неприятельских войск. Женщины работали за двоих и дома, и на пасеках, чтобы возместить отсутствие мужей и братьев.

Было бы неточным сказать, что Анн стал вожаком отряда. Руководящую должность разделяли трое – они принимали решения сообща. Колен Руссель, как никто другой, знал окрестности, особенно Орлеанский лес, в котором для него не было тайн. Отец Сильвестр со своей рассудительностью, опытом и авторитетом был духовным вождем. Анн занимался боевой подготовкой и всеми военными вопросами.

Колен Руссель не солгал, сказав Анну, что у него тесновато. Дом-то был большой, но кроме жены и шестерых детей там жили еще его родители, родители жены, свояченица с детьми… не считая соседки, которую он приютил из человеколюбия.

Весь этот люд укладывался на ночь на больших пятиместных лежанках, а наименее расторопные – прямо на полу, среди свободно разгуливающих кур и свиней. Поначалу немного растерявшись от такой тесноты, Анн, в конце концов, пообвык, и ему это даже стало нравиться. Он хотел делить с народом его судьбу и для начала должен был притерпеться к скученности.

Нет, он не сожалел о Невильском замке. Один в большой спальне этого аристократического жилища он бы беспрестанно думал о Теодоре. А здесь, на жестких топчанах, где все лежали вповалку, где постоянно приходилось отпихивать чьи-то руки, ноги и груди, среди храпа, вскриков, стонов, сопенья и пуканья он и не вспоминал об оставленной супруге.

Когда первое удивление миновало, Анна, в конце концов, признали в Невиле. Несмотря на то, что пришелец был не похож на остальных, он вполне естественно влился в деревенскую общину. Мужчины восхищались его ловкостью во владении оружием, отвагой и непоколебимой верой в победу. А женщинам он глянулся своей пригожестью, непринужденностью в обращении, красноречием – и окружавшей его тайной.

Конечно же, не одна молоденькая крестьяночка увлеклась им, но лишь одной из всех хватило духу открыться; быть может, потому что она была смелее других… Она приходилась старшей дочкой гостеприимцу Анна, Колену Русселю, и это обстоятельство, возможно, придало ей смелости.

Филиппина Руссель, кареглазая брюнеточка, которой недавно исполнилось восемнадцать, миловидная, веселая и бойкая. Она любила жизнь и смеялась по любому поводу, позволявшему ей поминутно блестеть ровными зубками, которыми ее одарила природа. Красота этой девушки была здоровой, свежей и тем более заметной, что одевалась она без всяких прикрас. Контраст между бедностью наряда и ее собственным очарованием никого не оставлял равнодушным. Да что говорить – Филиппина была прехорошенькая, и все деревенские парни ее обхаживали.

Она влюбилась в Анна, как только увидела его драку с отцом на деревенской площади. Она полюбила пришельца сразу же и всем сердцем, а когда он поселился в их доме, думала, что умрет от счастья.

Увы, продолжение принесло ей лишь разочарование и огорчения. Сказать, что Анн не обращал на нее внимания, было бы недостаточно: ее для него попросту не существовало. Анн помышлял только о войне и только о ней и говорил – с другими мужчинами. Напрасно Филиппина исхитрялась попадаться ему повсюду на пути. Анн замечал ее не больше, чем если бы она была прозрачной. По ночам она издалека смотрела на него, спящего. Устроиться с ним рядом она не решалась – это причинило бы ей слишком большие страдания. Но и находясь в отдалении, она продолжала мучиться.

Через какое-то время Филиппине Руссель пришлось признать очевидное: Анн Иерусалимский – не для нее. Она-то считала, что он послан ей самим небом, что он – ее суженый, а оказалось, что это всего лишь пустая мечта. Анн принадлежал другому миру и когда-нибудь туда вернется. Он только рядится простолюдином, да и то дурно! Комедианты и то больше похожи.

Теперь она лишилась и надежды, и иллюзий, но все же хотела поговорить с ним. Как-то раз в конце осени Филиппина пошла за ним в лес, где, как она знала, Анн обучал крестьян обращаться с оружием. Она нашла его под дубом. Он был весь в поту. Отдыхая после упражнений, вконец измотавших его соратников, он что-то писал.

– Что делаешь?

Анн даже не поднял глаз от листка.

– Пишу проповедь. Обличаю грехи Солсбери и рассказываю, как Господь покарал его. В воскресенье все священники Гатине прочитают это своей пастве.

– А почему отец Сильвестр ее не напишет?

– Потому что он предпочел, чтобы это сделал я.

Анн по-прежнему не удостоил ее даже взглядом. Филиппина пылко воскликнула:

– Возьми меня к себе в солдаты! Я тоже хочу драться! На сей раз, он оставил свои записи.

– Ты с ума сошла?

– Не с мечом, а с луком. Научи меня стрелять!

– Это единственное оружие, которым я не владею.

– Тогда я сама выучусь!

Он хотел было вернуться к писанию, но она села рядом и прикрыла листок рукой.

– Анн, я люблю тебя!

Наступило молчание. Он в упор посмотрел на эту кареглазую темноволосую девушку, почти вплотную приблизившую к нему лицо, но не удивился и не рассердился. У него был чуть раздосадованный вид, какой бывает у человека, которого попусту отрывают от дела. Наконец, он опять взялся за прежнее занятие, но Филиппина опять ему помешала.

– Кто ты? Почему такой бесчувственный? Можно подумать, у тебя и женщины-то никогда не было!

На сей раз он поспешно отвернулся. И показался ей далеким, полностью отчужденным, погруженным в себя.

– Ты права. У меня никогда не было женщины.

– Тогда почему носишь обручальное кольцо? На ком ты женат? Говорят, некоторые отшельники носят обручальное кольцо, желая показать, что обвенчаны с Богом.

– Я не отшельник.

– И не крестьянин тоже. Я давно к тебе присматриваюсь: ты ничего не смыслишь ни в растениях, ни в скотине…

Филиппина так и впилась в него своими карими глазищами.

– Так кто ты такой? Ты бы побил на турнире всех рыцарей Франции и Англии, а говоришь, что не из благородных. Ты непорочнее, чем юный послушник, а врешь, будто не священник. Ну так кто же ты, Анн Иерусалимский?

– Я твой командир, раз ты хочешь драться вместе со мной. Так что отстань, это мой первый приказ!

Она весело вскочила.

– Слушаюсь! Ты ведь мне потом еще что-нибудь прикажешь, ладно?

Она не стала дожидаться ответа, помчалась прочь – и бросила на бегу:

– Меня Филиппиной зовут!



***

Настала зима. С ее приходом война стала топтаться на месте. В Орлеане и возле него и осажденные, и осаждающие не двигались со своих позиций. После захвата Турели англичане не осмелились на штурм. Они предпочли взять город измором. Для этого они соорудили ряд небольших укреплений вокруг городских стен, чтобы помешать орлеанцам выйти.

Джон Тэлбот, назначенный заменить графа Солсбери, получил в начале декабря трехтысячное подкрепление. Но и Джон Стюарт, коннетабль Шотландии, страны яростно антианглийской, тоже высадился во Франции. Ему удалось прорвать блокаду и войти в город во главе своих трех тысяч человек, чтобы оказать помощь защитникам Орлеана. Соотношение сил осталось прежним.

Осада все больше обрастала рутиной. Англичане вместе с подкреплениями получили несколько десятков бомбард, мечущих камни в сотню фунтов весом. Эти снаряды регулярно обрушивались на город, тут пробивая крышу, там убивая курицу или собаку, а порой и человека. В ответ грохотали семьдесят деревянных, окованных железными обручами орудий старшего пушкаря Монтеклера.

В конце января Бастард Орлеанский решил побудить противника к каким-нибудь активным действиям. Во время сильного дождя он развернул войско перед городом и предложил сражение по всем правилам. Сам он командовал центром, Ла Ир и Потон де Ксентрай – двумя флангами.

Но англичане отказались от битвы и остались на месте.

Изидор Ланфан вернулся в Орлеан со смешанным чувством. Он был раздосадован тем, что так и не пришлось вступить в бой. Впервые за много недель он сидел, наконец, верхом на Безотрадном и подобно ему, фыркавшему от нетерпения, с трудом сдерживал себя. Но с другой стороны, он сохранил ужасное воспоминание о битве при Азенкуре, тоже начавшейся под проливным дождем. Та битва завершилась в кровавой трясине. Так что, может, оно и к лучшему. Час французской победы еще пробьет…

Изидор много думал об Анне. Как разворачивается его битва – в столь трудных, столь неблагодарных условиях, которые он сам для себя избрал…

Для Анна зима оказалась поводом для большого удивления: он забыл, что это такое! Холод, кажущаяся смерть природы – всего этого в прошлом году на Кипре не было.

Кипр… Словно целый век назад зимовал он на Кипре, хотя прошел всего год. Последней зимой на памяти Анна была та великая куссонская зима: появление Альеноры, волки. Ему казалось, что он пережил за минувшие два года столько, сколько большинство людей проживают за всю свою жизнь.

От таких мыслей голова кружилась так отчаянно, что Анн пытался заглушить это чувство действием. Он возглавил небольшой отряд, составленный из самых решительных и наиболее закаленных жителей деревни, и они превратились в разбойников с большой дороги. Нападали, конечно, только на англичан и их союзников.

Они ушли из деревни. Ночевали в заброшенных домах или пещерах, о существовании которых знал Колен Руссель. Были стремительны, непредсказуемы, неуловимы. Если им сообщали о продвижении вражеской колонны, они устраивали засаду. Пропускали ее целиком, а когда появлялся последний, отставший солдат, из зарослей выпархивало несколько стрел. Они бросались к упавшему, чтобы прикончить, если тот был еще жив, завладевали его одеждой, латами, оружием и исчезали. Сами потери для англичан были невелики, но подрывали их боевой дух. Те чувствовали себя не просто неуютно, но в постоянном враждебном окружении. Страх уже не покидал захватчиков.

В маленьком отряде была и Филиппина Руссель. Сначала Анн воспротивился этому, но она так настаивала, что он смирился. Девушка самостоятельно научилась стрелять из лука. Конечно, она не могла тягаться силой с мужчинами, но восполняла это большой меткостью стрельбы. Правда, Анн не хотел, чтобы Филиппина участвовала в настоящих стычках. Так что стреляла она не по вражеским солдатам, но обеспечивала отряд продовольствием, охотясь на мелкую дичь – на птиц, белок, кроликов…

На Рождество 1429 года Анну исполнилось семнадцать лет. Весь этот день он провел в какой-то пещере. Англичане гнались за ними по пятам. Один из крестьян был убит и лежал среди живых, уже совсем окоченевший. Земля промерзла, и они не могли его похоронить. Филиппина смотрела на Анна, а он слушал волков. Он думал о Теодоре, совсем близкой, быть может. Вспоминал об Изидоре, находившемся чуть дальше, за стенами Орлеана. И о Франсуа де Вивре, который был совсем далеко, в своем замке. Кого из близких людей он еще увидит, а кого уже нет? Что судил Бог ему самому и Франции в этом 1429 году?


***

В среду, 9 февраля 1429 года, в Орлеане узнали, что к осаждавшим из Шартра двинулся английский обоз с продовольствием. Он состоял из трехсот подвод с сельдью, потому что как раз начинался пост. Сопровождало его пятнадцать сотен англичан, парижан, пикардийцев и нормандцев под командованием английского капитана Джона Фастолфа [14] и парижского прево Симона Морье.

Бастард Орлеанский собрал военный совет, на котором было решено перейти к действиям. Победа не только уничтожила бы маленькую армию, составлявшую эскорт, но и лишила бы противника провианта. Случай был тем более благоприятный, что неподалеку находилась французская армия – четыре тысячи человек во главе с графом де Клермоном, которые готовились двинуться в Орлеан из Блуа. Достаточно было передать им, чтобы они направились к Шартру. Осажденные со своей стороны сделали бы вылазку, соединились с графом де Клермоном, и у полутора тысяч англо-французов не останется ни малейшего шанса против подобного численного перевеса.

Так и произошло. 10 февраля из Орлеана выступила тысяча человек под командованием Бастарда: пятьсот французских всадников с маршалом де Сен-Севером, Ла Иром, Ксентраем и пятьсот шотландских всадников, ведомых коннетаблем Джоном Стюартом.

Изидор Ланфан находился в числе французов. Впервые он шел в бой с тех пор, как покинул Вивре. Он ехал на Безотрадном, в доспехах Анна, с флажком «пасти и песок» на копье. Его сердце готово было выскочить из груди…

Им удалось беспрепятственно пройти через английские линии и взять направление на северо-запад.

Обе французские армии увидели друг друга у Рувре-Сен-Дени, неподалеку от Шартра, в субботу, 12 февраля 1429 года. Они заметили также и вражеский обоз, который практически не продвинулся вперед. Однако, несмотря на приказы, переданные ему через гонцов, граф де Клермон необъяснимо отказался соединиться с войском Бастарда. Он удовлетворился тем, что остановился на некотором расстоянии и наблюдал за развитием событий.

Англо-французы тоже заметили противника. Сначала они дрогнули, поскольку кавалерийская атака наверняка раздавила бы их. Но, удостоверившись в том, что никто на них пока не нападает, и немало удивленные столь нежданной отсрочкой, они стали поспешно готовиться к обороне: поставили повозки в круг, впереди наклонно вбили заостренные колья, направив острие на высоту конской груди. Между повозками и кольями заняли место лучники. Рыцари же встали в середину круга, под надежной защитой, чтобы контратаковать в подходящий момент.

Казалось бы, дело ясное: в таких условиях атаковать невозможно. Из-за непонятного поведения графа де Клермона благоприятный момент упущен. Оставалось только вернуться в Орлеан, надеясь, что когда-нибудь представится и другой случай. Но пылкость Бастарда Орлеанского, а также тщеславие и глупость коннетабля Шотландии привели к катастрофе.

Между ними завязался яростный спор. Бастард жаждал немедленной кавалерийской атаки. Джон Стюарт соглашался: да, следует напасть; однако, ко всеобщему удивлению, намеревался сделать это в пешем строю. И ничто не могло заставить его прислушаться к голосу рассудка. Напрасно Бастард горячился, угрожал – тот в ответ упрямо твердил:

– Я коннетабль в своей стране. У вас нет права мне приказывать!

В конце концов, договорились так: пусть каждый нападает как ему угодно. Вот таким образом и завязалась битва…

Пока граф де Клермон и его четыре тысячи солдат наблюдали за происходящим, тысяча человек из орлеанского гарнизона бросилась на англичан. У них и без того уже было мало шансов против полутора тысяч противника, надежно укрепившегося за повозками. Двинувшись на врага наполовину пешими, наполовину верхом, они могли прийти только к собственному разгрому.

Герольды Бастарда отправились передать приказ французским всадникам. Заслышав их, Изидор вздрогнул. Настал высший миг. Он, скромный простолюдин, понесет в бой цвета своих господ, как он надеялся, навстречу победе! Он молился, чтобы к вечеру этого дня Бог дал ему победить или погибнуть.

Конечно же, он, как и все остальные, понятия не имел о ситуации. В гуще войска ничего не знают ни о замыслах военачальников, ни об общем плане сражения. Видят только тех, кто впереди да по бокам. А что до противника, то он появляется лишь в самый последний миг…

Французская кавалерия ринулась вперед с неописуемым гамом и грохотом. Изидор Ланфан кричал во весь голос:

– Мой лев!

Так он выполнял торжественный наказ Франсуа де Вивре, пожелавшего, чтобы боевой клич и девиз Вивре в последний раз прозвучал в бою. У Изидора мелькнула мысль об Анне, но всеобщая безудержная скачка увлекла его вперед.

Учитывая, что одни были пешими, а другие конными, французское войско немедленно распалось на две части. Рыцари добрались до повозок гораздо быстрее, и это была истинная катастрофа…

Для Изидора Ланфана все промелькнуло так стремительно, что он едва успел понять, что произошло. Он вдруг увидел перед собой кол, на который Безотрадный непременно должен был напороться. Он резко вскинул скакуна на дыбы. Со всех сторон он слышал мяуканье невидимых стрел. Но конь потерял равновесие и приземлился неудачно, с силой ударившись грудью о повозку. Изидор вылетел из седла и кувыркнулся в нее головой вперед.

Он оказался в чем-то липком и удушающе зловонном. Он ничего не видел, только скользил и задыхался. Наконец, ему удалось высунуть голову из кучи сельди. И как раз вовремя, чтобы увидеть какого-то англичанина, бросившегося к нему с кинжалом в руке. Изидор вышиб врага из телеги ударом кулака в железной перчатке, захотел выбраться и сам, но поскользнулся на рыбе и растянулся во весь рост.

Это падение спасло ему жизнь. Один из лучников пустил стрелу, и Изидор услышал, как она просвистела над его головой.

Он и сам не понял, как оказался снаружи. Вокруг уже шла сплошная резня. Лошади со вспоротыми животами ржали от ужаса и боли, повиснув на кольях. Упавших всадников топтали, истребляли массами. Чудом уцелевший Безотрадный оказался рядом – верный друг словно ждал своего всадника. Приходилось спасаться бегством. Другого выбора не было.

Лишь исключительная быстрота скакуна позволила Изидору прорваться. Он слышал у себя за спиной яростные крики, но его не догнали. Он придержал коня, лишь поравнявшись с отрядом Ла Ира, который тоже бежал, но сохранив строй, окруженный своими людьми…

Вопли, которые доносились до Изидора во время его бегства, были боевым кличем английской кавалерии, перешедшей в нападение. Пока лучники добивали французских всадников, напоровшихся на колья или разбившихся о повозки, рыцари атаковали пеших шотландцев и устроили им кровавую баню.

Некоторое время спустя подсчитали убитых. Итог оказался удручающим. В столкновении погиб Джон Стюарт Дарили, шотландский коннетабль, ставший первой жертвой собственной глупости, а с ним пали и много других дворян, разделивших его участь: Гильом д'Альбре, Жан Шабо, Луи де Рошешуар. Только Ксентрай и Ла Ир, прикрывшие отступление, помешали довершению катастрофы.

Но для Изидора Ланфана она была полной. Возвращаясь в Орлеан, он пережил самое безысходное отчаяние в своей жизни. Ведь он познал гораздо худшее, нежели поражение, он познал стыд и бесчестье. А еще кричал: «Мой лев!» – уж лучше бы отрезал себе язык! По его вине боевой клич Вивре сделался посмешищем.

Но все бы это еще ничего… Он бежал, как трус, как презренный трус, бросив все. Он оставил там стяг Вивре! Его удостоили такой чести, а он бросил его в телеге с селедкой! Флажок «пасти и песок» сейчас погребен под кучей вонючей рыбы!

Изидор Ланфан пожалел о том, что лишился оружия. Иначе он убил бы себя.


***

Как раз в это время разразилось крестьянское восстание в Гатине. Оно готовилось давно и имело ту же цель, что и битва, закончившаяся плачевным разгромом: прервать подвоз продовольствия англичанам.

Главную роль взял на себя Анн. Подобно отцу Сильвестру, деревенские священники были самыми ревностными сторонниками дофина. Они же были единственными, кто умел читать, и Анн писал для них наставления и проповеди, с которыми те обращались к своей пастве на богослужениях, поскольку юноша из Иерусалима изъяснялся гораздо лучше, нежели любой из них.

Было решено, что великопостная проповедь станет одновременно призывом к восстанию. Анн вложил в нее всю свою душу. В простых, доходчивых словах он говорил о том, что Бог справедлив и не сможет долго выносить такую несправедливость, как присутствие англичан на французской земле. Так стерпит ли крестьянин, чтобы чужак захватил его дом, спал в его постели, овладел его женой и дочерью, ел сало его свиньи и яйца, которые снесла его курица? В иных случаях Бог не только дозволяет взяться за оружие, но даже и повелевает сделать это. Пусть же они поднимутся против супостатов, и Господь обеспечит им победу!

Анн просил селян нападать на рыбные обозы, ежедневно проходившие через Гатине, но не на большие, которые сопровождают многосотенные отряды, как тот, из-за которого разгорелась битва, а на маленькие – по две-три телеги под охраной дюжины солдат.

Восстание началось назавтра после «дня селедки» и, в противоположность ему, увенчалось полным успехом. Атакованные в глухих лесах или на пустынных дорогах десятками человек, которые вдруг выскакивали из засады, англичане погибали почти без сопротивления, настолько велик был эффект неожиданности. Их тела, избавленные от одежды и оружия, закапывали в заранее приготовленных ямах, рыбу зарывали чуть дальше, а телеги сжигали. Через час после нападения не оставалось ни малейших следов. Казалось, что и люди, и предметы, и лошади просто испарились.

Восстание в Гатине повсюду увенчалось полным успехом. Повсюду, кроме деревни Невиль-о-Буа!

Эту неудачу определили чисто географические причины. Невиль, расположенный на самом юге Гатине, был последней деревней, через которую двигавшиеся с севера англичане были вынуждены проходить перед Орлеаном, и когда они добирались до нее, ни о какой неожиданности больше не могло быть и речи. Англичане решили напоследок отомстить за тяжелые потери.

Анн, отец Сильвестр, Колен Руссель и еще человек тридцать устроили засаду к югу от деревни, в Орлеанском лесу. Но англичане до нее не дошли. Вместо них явился запыхавшийся, весь в слезах мальчишка из Невиля. Завидев Анна и его людей, он только и смог, что всхлипывать:

– Годоны! Годоны!..

Анн, думая, что идут англичане, приготовился было отдать приказ, чтобы каждый занял свое место. Но понял, что речь совсем о другом. О гораздо более страшном…

Ребенок упал в его объятия и разрыдался.

– Годоны пришли со своими телегами… Им и не сделали ничего, а они стали убивать всех подряд! Все дома подожгли, кроме церкви и замка!

Раздались крики отчаяния. Анн спросил крестьянского парнишку:

– Сколько их?

– Не знаю… Много… Много…

Рыдания помешали ему продолжить. Часть крестьян помчалась в сторону деревни. Анн попытался задержать их.

– Не ходите туда! Англичан слишком много. Они вас перебьют!

Вместо ответа один из них замахнулся на своего предводителя мечом, и Анн едва увернулся от ужасного удара, отпрыгнув в сторону. Тем временем другой селянин схватил священника за сутану.

– Зачем было врать, что Бог даст нам победу? Теперь и деревни нет, и наши семьи погибли! Все из-за вас! Будьте прокляты!

И человек припустил бегом к Невилю. Осталась только маленькая группа, те, кто сражался всю зиму, самые закаленные, самые стойкие, да еще отец Сильвестр. Колен Руссель, сраженный горем гигант, рухнул на колени. Он сжал рукоять своего топора так, что костяшки его грубых пальцев побелели, и тихо заплакал.

Анн отошел в сторону и упал ничком под деревом. Невиль-о-Буа, его деревня, его дорогая деревня, ниспосланная ему как дар небес, более не существовала! Он хотел делить жизнь и надежды с подданными своей матери, а принес им смерть и траур.

Он произнес ожесточенно, сурово:

– Клянусь, я отстрою Невиль заново!

– Я и не сомневаюсь. Наверняка ты можешь это сделать. Наверняка ты богат и могуществен. Но ты не Бог. Мою мать и братьев ты не воскресишь.

Филиппина Руссель присела рядом. Впервые она не улыбалась; ее прекрасные карие глаза были полны слез. Он взял ее руку и стиснул в своей.

– Я прошу у тебя прощения. Все из-за меня!

– Ты тут ни при чем. Так Бог судил.

Девушка посмотрела на него пристально, почти с отчаянием.

– Но почему Господь так судил? Не понимаю… Прошу тебя: ты умеешь читать и писать, ты ученее, чем священник, – объясни мне!

Этот вопрос, такой простой, поразил Анна в самое сердце. Да, почему Бог дал победу англичанам, чужакам, а не французам, которые хотели просто жить в своих домах, в кругу семьи? Почему Соломон Франсес, знавший сарацинский и древнееврейский, ничего не поведал обо всем этом своему одаренному ученику? В какой книге искать ответ на подобный вопрос? На каком она написана языке?

Анн храбро сражался, страдал душой и телом, но все оказалось напрасно, потому что Бог судил ему поражение. Тогда уж лучше лежать и ждать, пока Бог не переменит решение! В таком случае правы ленивцы, сластолюбцы и трусы, а глупцы, вроде него, желая помочь своим ближним, приносят им лишь горе!

Мысли разбегались. Анн ничего не знал, ничего не понимал, он снова был ничем. Он-то считал, что пережил больше приключений и волнений, чем выпадает на долю большинства людей за всю их жизнь, и вдруг заметил, что ему лишь семнадцать лет!

Юноша повернулся к Филиппине.

– Ты меня спрашивала о том, кто я такой. Я тебе отвечу.

Он положил голову ей на колени.

– Я ребенок, Филиппина… Ребенок…


***

В Орлеане царило отчаяние. Битва при Рувре-Сен-Дени, которую называли не иначе, как «День селедки», поразила жителей в самое сердце, потому что к разгрому добавила унижение.

Самые ужасные слухи поползли по городу. Например, о том, будто дофин так потрясен событием, что готов оставить борьбу. Дескать, он собирается отречься от короны и удалиться в Дофине. Поговаривали даже о некоем плане, предусмотренном на крайний случай: Орлеан-де будет разрушен, чтобы не попал в руки англичан. Жители получат приказ снести свои дома, а гарнизон – заминировать и взорвать крепостные стены…

Новость о восстании крестьян в Гатине принесла осажденным некоторое утешение, но только не Изидору Ланфану, узнавшему о разорении Невиля. Последнее известие добило его. Изидор решил не сопротивляться смерти. После битвы его не покидало ощущение, будто от него постоянно несет селедкой. Видимо, это зловоние неистребимо, как и его стыд.

Изидор избрал своим жилищем заброшенный дом, лег на усыпанный соломой земляной пол и перестал есть и пить. Он потерял всякую надежду; после такой череды несчастий надеяться больше не на что.

Чтобы понять это, достаточно вспомнить судьбу рода Вивре. Отец Франсуа погиб в первой же проигранной французами битве, при Креси. Сам Франсуа попал в плен при Пуатье вместе с королем Иоанном Добрым и цветом его рыцарства. Луи, сына Франсуа, замучили до смерти парижские живодеры; Шарль пал при Азенкуре. А теперь вот и Анн наверняка убит англичанами. Отлично. А оруженосец Изидор Ланфан уморит себя здесь. Когда придут сносить эту лачугу, она обрушится одновременно с остальным городом и погребет его тело…

– Эй, друг! Проснись, дружище!

Изидор Ланфан открыл глаза. Он и впрямь заснул. Сколько же времени длилось его забытье?.. Его тошнило, голова кружилась, во всем теле чувствовалась крайняя слабость. Какой-то седобородый старик, смеясь, тряс его за плечо. Может, он уже умер и это Бог-Отец?.. Нет, у Бога-Отца все зубы целы, а у этого лишь несколько черных пеньков во рту.

– Просыпайся, друг! Ты, должно быть, последний, кто еще не знает новость!

– Какую новость?

– Говорят, какая-то пастушка явилась к благородному дофину, чтобы снять осаду с Орлеана. Говорят, ей сам Бог повелел.

– Пастушка?

– Ее все называют «Девственницей»…

Изидор Ланфан приподнялся. Ему очень хотелось пить. Он понял, что должен жить, поскольку от него больше не разило селедкой.

Глава 7 ЗОЛОТОЕ КОЛЬЦО

Следующие дни жители Орлеана и сам Изидор Ланфан провели словно во сне. Военные действия замерли на мертвой точке. Англичане, видимо удовлетворившись своим успехом в «День селедки», не делали никаких поползновений к штурму. Французские войска, еще под впечатлением своей мучительной неудачи, больше не выходили за пределы городских стен.

Не происходило ничего, однако возбуждение среди орлеанцев достигло предела. Что это за таинственная пастушка, эта Девственница, получившая от Бога повеление освободить их? Стало известно, что Бастард отправил двоих дворян, Аршамбо де Вилара и Жаме дю Тийе, разузнать об этом при дворе дофина. Все нетерпеливо ждали их возвращения. Только об этом и говорили теперь в городе, только тем и были озабочены – помимо продовольствия, конечно, поскольку осажденным уже практически нечего было есть.

Наконец, столь долгожданный миг настал. Ясным утром затрезвонили колокола собора Святого Креста. Поскольку это не было призывом к обычному богослужению, каждый понял, в чем дело, и бросился к паперти, вскоре почерневшей от народа.

Действительно, Аршамбо де Вилар и Жаме дю Тийе уже прибыли. Рядом с ними находился и Бастард Орлеанский, которого все узнавали по высокому росту и узкому лицу, обрамленному длинными черными волосами. Все трое были верхом. Лошади де Вилара и дю Тийе в пыли – посланцы явно только что приехали. Английская блокада на самом деле была весьма неплотной. Практически любой желающий мог выезжать из Орлеана или въезжать в него, за исключением подвод с продовольствием и боеприпасами.

Изидор Ланфан застрял в давке. Он вновь начал пить воду, но практически ничего не нашел поесть. Он страшно исхудал и видел, что его товарищи выглядят ничуть не лучше. Но сейчас все забыли про свои пустые животы.

Аршамбо де Вилар начал говорить, и их общая надежда стала приобретать конкретные очертания. Она начала воплощаться в некой юной девушке, явившейся спасти Францию.

История, которую они услышали, казалась чудесной, похожей на сказку… Жанна была родом из Домреми, лотарингской деревни на границе с Шампанью и Барруа. Особенностью Домреми было то, что она находилась в поддерживающем дофина анклаве, окруженном бургундскими землями. В прошлом году англичане пытались подавить этот очажок сопротивления, послав туда несколько тысяч солдат, но жители под командованием своего сеньора, Робера де Бодрикура, храбро выстояли.

И вот тогда-то, сразу же после той победы, Жанна явилась к сиру де Бодрикуру. Она попросила у него коня и сопровождение, чтобы направиться к дофину. Дескать, она получила от Бога повеление изгнать англичан из Франции. Святой Михаил, святая Екатерина и святая Маргарита сошли с небес, дабы сказать ей это.

Сперва Бодрикур отмахнулся от юной девушки с ее вздорными речами, но Жанна проявила такую настойчивость, что сумела убедить его. Старый вояка дрогнул и дал ей коня и охрану.

Выехав 12 февраля, Жанна прибыла в Шинон, где находился тогда двор дофина, в пятницу, 4 марта. Сам дофин колебался, не зная, стоит ли принимать ее, и сперва отправил к ней посланца, чтобы узнать, чего она хочет. Ответ прозвучал яснее ясного: освободить Орлеан, а самого дофина доставить в Реймс и короновать…

«Благородному дофину», как его называли сторонники, исполнилось двадцать шесть лет. Это был нерешительный и робкий молодой человек, некрасивый, вида серьезного и унылого.

Да и как могло быть иначе? Ничто не готовило его к тому, чтобы занять место, на котором он оказался. Он был всего лишь одиннадцатым ребенком Карла VI и Изабо Баварской. До него дофинами побывали уже двое его братьев. Став законным претендентом на корону, он был отстранен от престолонаследия собственной матерью.

Он мужественно сражался, чтобы отвоевать свое королевство, но терпел неудачу за неудачей. А главное, постоянно терзался сомнением в своей законнорожденности. Карл, дофин Франции, был несчастнейшим существом на свете.

Все эти невзгоды сделали его уязвимым для самых пагубных влияний. За скудные почести и богатства его двора постоянно грызлись между собой бесстыжие фавориты. Но нынешний временщик, Жорж де Ла Тремуйль, по своему цинизму и грубости, бесспорно, превосходил всех предыдущих.

Уже немолодой, сорока четырех лет, он раньше состоял шамбелланом герцога Бургундского, Жана Бесстрашного, но без зазрения совести предал своего государя, чтобы переметнуться к его противнику. В то же время он женился на Жанне, вдове герцога Беррийского, которая была на десять лет старше его. Говорили, что она понесла большую утрату: ее возлюбленный, некий рыцарь, погиб при Азенкуре. Как бы там ни было, она упрочила положение своего нового супруга при дворе, а через несколько лет умерла. Ла Тремуйль вновь женился, на прелестной Катерине де Л'Иль-Бушар, вдове предыдущего фаворита; бракосочетание произошло всего через пять месяцев после его смерти.

Такова была среда, куда эта простая пастушка намеревалась явиться, да к тому же в наихудший момент. После «селедочного разгрома» моральный дух пал окончательно, и добрая часть придворных из окружения Ла Тремуйля поговаривала о том, чтобы бросить все.

Дрожь возбуждения пробежала по толпе, теснившейся на паперти собора Святого Креста. Аршамбо де Вилар умолк, и его сменил Жаме дю Тийе, чтобы рассказать о прибытии Жанны ко двору. Узнав, кто такая эта Девственница, откуда взялась и чего хотела, теперь все приготовились услышать, какова она с виду, как была одета и что говорила.

– И вот в прошлое воскресенье мы увидели, как она входит в парадный зал замка Шинон. Дело шло к вечеру, часов, наверное, около семи. Зажгли факелы. Большой зал был полон: когда она туда вступила, там собралось не меньше трехсот рыцарей.

Перед собором царила полнейшая тишина, еще более благоговейная, чем в церкви при возношении Святых Даров.

– Она была одета по-мужски и очень скромно: черный камзол, серые штаны, черно-серая туника поверх камзола, черный капюшон. Она направилась прямо к дофину, без колебания и страха, и для этого ей наверняка потребовалась Божья помощь!..

Дофин и в самом деле затеял уловку, чтобы испытать посланницу Небес. Он оделся скромно, без единого знака своего королевского достоинства, и затерялся среди придворных. Но это не помешало девушке опуститься перед ним на колени и обнажить голову с коротко остриженными темными волосами.

Дофин указал на некоего богато одетого сеньора, стоявшего рядом с ним:

– Я не король. Вот король!

Вот тогда они впервые услышали голос Жанны. Девушка возразила кротко, но уверенно:

– Богом клянусь, это – вы и никто другой. Меня зовут Жанна-Девственница, и Владыка Небесный моими устами повелевает вам короноваться в городе Реймсе.

Затем она попросила дофина остаться с ней наедине, чтобы открыть ему некую тайну, одному Богу ведомую. Оба уединились в оконной нише и долго о чем-то беседовали. А когда вернулись, у дофина впервые в жизни был радостный вид. Он сиял счастливой улыбкой. Наверняка эта тайна касалась обстоятельств его рождения, и Карл был, наконец, совершенно успокоен.

Жаме дю Тийе умолк. Он уже ничего не мог добавить, поскольку сразу же после той встречи они с Аршамбо де Виларом уехали, чтобы принести благую весть жителям Орлеана.

Пока из толпы сыпались вопросы, Изидор Ланфан испытывал чувство, подобного которому еще не знавал. Должно быть, оно было вызвано радостью. Но ею не ограничивалось. К неслыханному счастью примешивался страх, почти суеверный ужас. Изидор понял, что должны были ощущать те, кто стал свидетелем чуда. И возблагодарил Бога от всей души, но при этом его терзала острая боль за Анна: молодой сеньор почти наверняка погиб, так и не познав ничего подобного…


***

После уничтожения Невиля и убийства его жителей Анн резко переменился. Когда прошел первый миг подавленности, он возобновил борьбу, но все уже было не так, как прежде. Он необычайно посуровел и повзрослел. Порой в уголках его губ появлялась горькая складка, а в глазах – непреклонный блеск. Эта война стала для него не просто долгом совести, но личным делом, почти местью.

Оставшиеся с ним товарищи тоже стали иными. Филиппина Руссель, казалось, навсегда потеряла свою детскую веселость, ее прекрасный карий взор выражал теперь печаль, а порой – и ненависть. Что касается ее родителя, Колена, то на этого могучего черноволосого бородача теперь нельзя было смотреть без страха. Да и отец Сильвестр явно страдал. Он чувствовал себя ответственным за бойню – ибо именно он побуждал крестьян к восстанию. Его прежнее заразительное воодушевление превратилось в какую-то темную страстность.

Маленький отряд обошел Гатине, поднимая деревенских жителей. Те ответили на их призыв, и англичане, разорившие Невиль-о-Буа, оказались в осаде. Вместе со своим командиром, сэром Бишемом, они укрепились в замке.

Пока длилась эта осада, Анн делил время между руководством боевыми действиями в Невиле и произнесением пламенных речей по всему Гатине, чтобы поддержать и усилить мобилизацию крестьян.

Анн воевал словом. Хоть он больше не был Вивре, но, подчиняясь желанию прадеда, объединил два цвета их родового герба: красное и черное, действие и мысль. Он сделался воинствующим мыслителем. И если ныне, несмотря на неудачный дебют, его слову внимали целые толпы, то в первую очередь потому, что он больше не был один. Отец Сильвестр, Колен и Филиппина обеспечивали ему поддержку Церкви и народа. Этот удивительно юный иерусалимский паломник, столь убого одетый и такой пригожий, который говорил получше любого священника и держался как сеньор, перестал внушать опасение. Наоборот, он стал человеком, известным во всем Гатине, неоспоримым крестьянским вожаком и непримиримым врагом годонов: Анном Иерусалимским!

Но главное, теперь у них появилась она, Жанна д'Арк… Если бы не Девственница, никогда бы речи Анна не имели того веса, той силы. Ее чудесная история облетела деревни, повсюду вызывая неописуемый восторг. Для всех этих людей, на протяжении жизни многих поколений страдавших от войны, Дева стала предвестницей столь долгожданного избавления. И каждый вспоминал давнее предсказание, согласно которому французское королевство, женщиной погубленное, девою будет спасено. Изабо Баварская, лишив наследства своего сына, отдала страну англичанам, но Девственница прогонит их навсегда!

Каждый день привносил что-то новое в легенду Жанны. После встречи в Шиноне дофин решил отправить ее в Пуатье, дабы она была испытана людьми Церкви. Таким образом, простая пастушка предстала перед самыми учеными докторами Университета и всех их поразила благочестием и убежденностью. Ее речи были простыми и ясными: она послана Богом, чтобы спасти Францию, и она докажет это, освободив Орлеан.

Получив благословение докторов богословия, Жанна-Дева покинула Пуатье и отправилась в Сен-Катрин-де-Фьербуа, близ которого Карл Мартелл некогда разбил сарацин. В церкви она потребовала, чтобы копали под алтарем – и, о чудо, там обнаружился меч Карла Мартелла, весь ржавый, но легко узнаваемый по клейму: пяти крестам! Когда Девственница взяла его в руку, ржавчина отпала сама собой.

Затем она написала англичанам торжественное послание, желая бросить им вызов по всем правилам.

Ознакомившись через некоего путника с содержанием ее письма, Анн смог огласить его прилюдно на площади Питивье, главного города области Гатине.

– «Иисус-Мария. Король английский и вы, герцог Бедфорд, именующий себя регентом королевства французского, верните Девственнице, посланной самим Богом, ключи от всех добрых городов, которые вы захватили и осквернили во Франции. А вы, лучники, ратники и прочие, кто стоит перед городом Орлеаном, уходите в свою страну, ради Бога. Ибо я послана Владыкой Небесным, чтобы изгнать вас из Франции».

Неистовыми криками и рукоплесканиями толпа приветствовала чтение письма, но иерусалимский паломник на этом не остановился.

– Вы не забыли дю Геклена?

Площадь Питивье загудела дружным «нет!», свидетельствуя о том, что и через пятьдесят лет после смерти коннетабля, победителя англичан, память о нем все еще жива в народе.

Тогда Анн объяснил, что его вдова, Мари де Лаваль, на которой тот женился, когда ему было около шестидесяти, а ей – всего шестнадцать, до сих пор жива. И Жанна-Дева недавно послала ей золотое кольцо – обручальное колечко, давая тем самым понять, что спустя полвека возобновляет борьбу ее мужа во имя Франции…

Анн Иерусалимский заключил:

– Это золотое кольцо для нас – верный знак победы, столь же истинный, как и сияющее на небе солнце, которому оно подобно своим видом!

Новая волна воодушевления прокатилась по площади Питивье, где собрались по большей части женщины, крестьянки, чьи мужья осаждали сейчас Невиль-о-Буа. Они окружили Анна возбужденной толпой. Филиппина раздраженно отогнала их.

– Оставьте нас. Нам надо держать совет.

Те нехотя удалились, и Анн остался наедине с обоими Русселями, отцом и дочерью, невильским священником и еще несколькими соратниками. Они расположились немного поодаль, в рощице на берегу Эфа – омывающей Питивье реки.

Отец Сильвестр несколько укоризненно произнес:

– Я бы предпочел, чтобы вы в ваших речах не забывали о том, что Девственница – посланница Небес. Это не просто новый дю Геклен в юбке!

– Я не знаю, кто она, святой отец, знаю только, что она принесет нам спасение… Впрочем, предлагаю равняться на нее в наших собственных действиях. В день, когда она освободит Орлеан, мы выбьем засевших в Невиле годонов. И поверьте мне, мало им не покажется!..

Внезапно Колен Руссель резко вскочил, исчез за кустами и выволок оттуда за шиворот какого-то бродягу – кривого, грязного, заросшего бородой. Тот вырывался и жалобно хныкал.

– Ишь ведь! За нами шпионил… Хорошо, что у меня слух тонкий!

Оборванец дрожал как лист.

– Клянусь, нет, господа! Я всего лишь несчастный, вшивый бедняк. Меня все так и зовут, Вшивым. Другого имени нет. Но я добрый француз, господа, добрый француз…

Колен Руссель, не обращая внимания на вопли босяка, принялся трясти его, как молодое деревце. Тот сразу умолк. Что-то блестящее выпало из его лохмотьев. Колен Руссель нагнулся и поднял.

– У такого нищего – и золотая монета!.. Сейчас ты нам скажешь, Вшивый, кто тебе заплатил!

Угрожающий круг сомкнулся вокруг оборванца. Невильский священник попытался вмешаться, исполняя свой пастырский долг. Однако речь его прозвучала не слишком убедительно.

– Во имя христианского милосердия…

Анн покачал головой.

– Надо, чтобы он заговорил, святой отец… И он заговорит, поверьте мне!

Но еще до того, как его коснулись, Вшивый бросился на колени, сложив перед собой руки.

– Это правда! Один человек мне заплатил. Велел разузнать, где Анн Иерусалимский. Но я не знаю его имени, клянусь вам! Вроде из духовных.

– Где ты должен с ним встретиться, с этим человеком?

– Сегодня вечером, перед церковью Питивье-ле-Вьей.

Анн коротко приказал:

– Принесите веревку. Святой отец, у вас есть время исповедовать его.

Подошел Колен Руссель с топором в руке.

– Оставь его мне, прошу.

– Он будет повешен, Колен. Мы бойцы, а не чудовища…

Пока Вшивый, хныкая, исповедовался, Анн сообщил остальным о своем решении.

– Я пойду на встречу сам вместо него. Хочу узнать, что это за поп так мною интересуется.

Филиппина тронула его за запястье.

– Не ходи. Может, это западня.

– Не думаю.

– Позволь, я пойду с тобой.

– Нет, Филиппина, я пойду один. Это приказ.

Филиппина Руссель вздохнула и посмотрела на Анна долгим взглядом своих прекрасных карих глаз.

К ближайшему дереву поволокли Вшивого, который опять принялся вопить.

Вечером Анн спрятался неподалеку от церкви Питивье-ле-Вьей, особенностью которой было то, что она находилась внутри кладбищенской ограды. На ступенях он заметил чей-то силуэт и постарался, прячась за могилами, подобраться к нему как можно ближе, при этом оставаясь незамеченным.

Без особого удивления Анн узнал белокурые, курчавые, как у барашка, волосы, розовое, рыхлое лицо с толстыми губами, выпирающий живот… Как он и предполагал, Берзениус был один, без всякой опаски поджидая своего шпиона с отчетом.

Анн еще не решил, как поступит. Убивать Берзениуса он не собирался, разве что окажется под угрозой его собственная жизнь. Может, задаст ему трепку, которую тот запомнит надолго. Но в любом случае посчитается с ним!

– Добрый вечер, мэтр Берзениус…

Тот вскрикнул от удивления, но не растерялся и тотчас же юркнул в церковь.

– Назад! Не входите, не трогайте меня, не то будете прокляты!

Анн, взбешенный оттого, что добыча ускользнула, замер на пороге, оставив дверь приоткрытой.

– Я оставляю вам жизнь, мэтр Берзениус. В отличие от ваших убийц, которые без колебаний разят тех, кто отдается под защиту Божью.

Настала тишина. Анн улыбнулся. Он только что придумал, как отплатить священнику-предателю.

– А знаете, почему я захотел прийти вместо вашего шпиона, которого постигла та же участь, что и всех предыдущих? Чтобы сказать вам кое-что… Я хочу поблагодарить вас.

– Поблагодарить меня? За что?

Голос Берзениуса невольно выдал сильнейшее любопытство.

– За мое счастье, мэтр Берзениус! Величайшим блаженством моей жизни я обязан вам – и никому другому. Ведь это вы женили меня на женщине моей мечты, и она испытывает ко мне такую же страсть, что и я к ней.

– Правда? Так она с вами?

– Она в безопасности. Мы снова встретимся, когда придет время. Неужели вы не рады своему успеху, мэтр Берзениус?

Что-то свистнуло, раздался вскрик, послышался шум падения. Анн резко обернулся. Прямо за ним стояла Филиппина Руссель с луком в руке. Тетива еще трепетала.

– Филиппина! Что ты наделала!

Девушка не ответила. Все так же неподвижно стояла она, держа лук, и была бледна.

Анн заглянул в церковь. В полумраке одного из приделов на полу можно было рассмотреть неопределенную продолговатую массу… Но оттуда не доносилось ни звука.

– Ты же убила его! Теперь попадешь в ад!

– Я не жалею. Я должна была… ради матери, ради братьев.

Вдруг она разрыдалась и бросилась к нему на грудь. Он мягко высвободился.

– Ты ведь не из-за этого его убила, верно? Ты слышала, что я ему сказал…

Она молчала, прижавшись к Анну. Потом провела пальцами по обручальному кольцу на его левой руке и прошептала:

– Золотое кольцо…


***

На следующий день Изидор Ланфан отправился встречать Жанну д'Арк. Среди посланных навстречу Деве были главные защитники Орлеана. Все они двинулись в Блуа, где находилась тогда армия дофина. Жанна, выехав из Тура, направлялась туда же. Была среда, 20 апреля 1429 года. Завтра, в четверг, он впервые увидит Девственницу!

В первый раз после ужасного «Дня селедки» Изидор оседлал Безотрадного. Как все изменилось с того холодного январского утра, когда он надеялся покрыть себя славой в злополучном бою! У него больше не было стяга с цветами Вивре – знамя его господина было постыдно оставлено в куче рыбы. Изидор мог бы изготовить себе другое – из двух кусков красной и черной ткани, но не захотел. Отныне он станет безвестным воином. Ничего другого он не достоин.

Однако унынию не удалось сломить Изидора. Да и могло ли быть иначе? Подобно всем остальным он чувствовал, что переживает незабываемые мгновения. Подобно всем остальным, едва услышав о Девственнице, почувствовал, что в его жизни наступает великий поворот.

По дороге в Блуа все только о ней и говорили… На какое-то время Изидор прибился к отряду бретонцев. У него не было веской причины находиться среди них, ведь сам он – парижанин и теперь уже не представляет род Вивре, но привычка – вещь стойкая.

Бретонцев возглавлял знатный вельможа, о чьем могуществе немало говорили великолепные доспехи с золотой насечкой, число оруженосцев и блеск их одеяния. Жиль де Л аваль и де Краон, сеньор де Ре, владетель обширных земель близ Нанта, был, наверное, самым богатым человеком королевства. Он только что прибыл на войну.

Ему было не больше двадцати пяти лет; несмотря на свой малый рост, он сразу же привлекал к себе внимание. Его лицо окаймляли иссиня-черные волосы и борода, но особенно интриговал его взгляд. Он был так пронзителен и оживлен столь странным пламенем, что наблюдателю поневоле становилось не по себе… [15]

Изидор Ланфан часами слушал, как тот с каким-то невероятным религиозным пылом рассуждает о Девственнице. Он называл ее «Лазурной Девой» и ожидал от нее всего. Для него, как и для всей страны, она являлась единственной надеждой, единственным путем спасения. Он говорил о ней как о самом Господе Боге.

Через некоторое время к отряду присоединился Потон де Ксентрай. У смельчака был более земной взгляд на вещи. Выходец из народа, выслужившийся в капитаны из простых солдат, сорвиголова, но благородное сердце, он мечтал только о драке. Для него самым важным оставалось то обстоятельство, что благодаря Жанне можно как следует всыпать годонам. А прочее, в том числе и всякая мистика, его ничуть не заботило.

Еще чуть позже бретонцы увидели подоспевшего Ла Ира и его гасконцев, окруженных смазливыми крестьянками, следовавшими за ними повсюду. Тут уж послышались совсем другие речи. Перемежая крепкие ругательства полными стаканами вина, Ла Ир божился, что поставит на место эту девчонку в штанах, которая, в конце концов, всего лишь баба. И он заключил, раскатисто хохоча:

– А бабье место, разрази меня Бог, в постели!

Изидора Ланфана совершенно не коробило от подобных речей. Наоборот, он улыбнулся…

Девственница заставляла шуметь, бурлить целое войско. Все эти люди, такие разные, представляли ее по-своему и говорили о ней каждый на свой лад, но она уже находилась среди них. Изидор был уверен, что завтра, когда она, наконец, появится во плоти, начнется великая эпопея, и всех их подхватит могучим ураганом…

На следующий день, 21 апреля 1429 года, Жанна и защитники города Орлеана встретились.

Когда они прибыли, армия дофина стояла лагерем под стенами Блуа. В первый раз с тех пор, как Изидор покинул город, отправляясь в Вивре, он вновь увидел эти крепостные стены. Но его радость была бы куда более полной, если бы, как и прежде, рядом был Анн.

Он искал Девственницу глазами, но не видел ее. Какое-то время он кружил по лагерю. Заметив вдалеке толпу, он сообразил, в какую сторону ехать. Изидор пришпорил Безотрадного и вскоре оказался перед плотной группой всадников, над которой возвышался белый стяг.

Он был треугольный, очень вытянутый, на высоком древке. Легкий ветер развевал его, позволяя видеть попеременно обе его стороны. На одной, усеянной лилиями, был вышит восседающий на небесном престоле Бог-Отец и слова «Иисус Мария»; на другой два ангела держали лазоревый щит с белой голубкой.

Толпа заколыхалась, и ее движением Изидора вытолкнуло в первые ряды. Жанна верхом на белом боевом коне сидела спиной к нему. Она держала свой стяг в правой руке, уперев древко в стремя. Ее доспехи, совсем новехонькие, были, без сомнения, сработаны лучшим оружейником. Тщательно отполированная сталь ослепительно сверкала.

Изидор Ланфан был немало удивлен внушительностью ее эскорта. Жанну обеспечили военной свитой, достойной самого высокопоставленного вельможи. Ее окружали: оруженосец Жан д'Олон, крепкий гасконец лет тридцати, оба ее пажа, четырнадцатилетние подростки Луи де Кут и Реймон, герольды Амблевиль и Гиень. Не меньше дюжины лошадей было предоставлено в ее распоряжение: пять рысаков и семь боевых коней.

– Едемте, мой милый герцог. Познакомимся с храбрыми жителями Орлеана!

Жанна, чье лицо Изидор Ланфан по-прежнему не мог видеть, обращалась к всаднику, находившемуся рядом. Голос был свежий и спокойный. Она пришпорила своего коня, ее собеседник сделал то же самое.

Тот, кого она величала «милый герцог», звался Жан д'Алансон. Этот белокурый ангел несравненного изящества был наделен всеми дарами природы. Ему было ровно двадцать два года, но из-за войны он уже познал бурную, полную тревог и опасностей жизнь. Когда он был совсем юным, его отец пал в битве при Азенкуре, а сам он получил рану в битве при Вернее, в которой участвовал еще подростком.

Подобранный англичанами среди убитых, он поправился только благодаря исключительной телесной крепости. Пять лет провел в плену и был освобожден совсем недавно. Прибыв в армию несколько дней назад, он был так восхищен, увидев Жанну верхом на коне и с копьем, что счел для себя великой честью состоять в ее свите – при том, что сам носил одно из знатнейших имен Франции.

Сразу за ними ехала весьма важная особа – как в прямом, так и в переносном смысле. То был тучный краснолицый прелат, чья широкая шляпа и фиолетовое, подбитое горностаем облачение указывали принадлежность к числу самых высоких иерархов Церкви. Реньо де Шартр, епископ Реймский, канцлер Франции, по личному поручению дофина повсюду следовал за Жанной, дабы своим присутствием засвидетельствовать Деве поддержку Церкви.

Эта миссия пришлась ему явно не по вкусу. Старый, брюзгливый и неразговорчивый скряга возненавидел Девственницу с самого ее прибытия ко двору. Говорил он мало, согласно собственному присловью: «В закрытый рот муха не влетит», но делал все возможное, чтобы очернить девушку. Он неустанно твердил, что нет ничего смехотворнее и нелепее, чем эта экспедиция, которую она возглавила; что вместе с нею войско движется к катастрофе. Хотя, быть может, втайне он как раз и боялся, что она добьется успеха, поскольку вместе с Ла Тремуйлем был из тех, кто желал бы пойти на сговор с англичанами…

Теперь Девственница вместе с Реньо де Шартром и Жаном д'Алансоном неспешной рысью объезжала ряды войска, чтобы, как она сказала, познакомиться с защитниками Орлеана. Как раз в этот момент она обернулась, и Изидор увидел ее в первый раз…

Он готовился к чуду, а испытал чувство тревоги и неловкости. Хоть он и знал, что Жанне всего семнадцать лет, но все же не ожидал узреть столь юное лицо. Мало того, что ему впервые довелось видеть женщину в доспехах! Эти наивные глаза, эти чистые, невинные черты под открытым забралом сбивали с толку и казались здесь, в боевом лагере, почти неуместными.

Изидор Ланфан вздохнул, по-прежнему следуя за всадницей, которую видел теперь только со спины. Разумеется, как могло быть иначе? Как он мог представить себе, будто какая-то пастушка и в самом деле сможет командовать французской армией? Когда она явилась к дофину, тот всего лишь ловко воспользовался ею в собственных целях. Она притянет к себе разрозненные силы страны и зажжет их верой, что, быть может, сулит большой успех. Но в ней самой нет ничего…

Изидор Ланфан смотрел, как впереди развевается прекрасный белый стяг со словами «Иисус Мария», вышитыми золотыми буквами. Вот что такое Девственница: живое знамя. Она – всего лишь продолжение этого символа, который держит в руке.

Вдруг она остановила коня и воскликнула от удивления:

– Бога ради, кто вы?

Перед нею были Ла Ир и его гасконцы со своими женщинами. Их командир спешился и обнял двух девиц за талию.

– Этьен де Виньоль, готов служить… Но все здесь зовут меня Ла Ир. Сами поймете почему, когда увидите в драке с годонами!

Вся ватага разразилась хохотом. Гасконцы смотрели Жанне прямо в глаза, дерзко, с вызовом. Грубые солдаты, забубённые головы, побывавшие во всех битвах, нагло выставляли напоказ свои разбойничьи рожи. Кругом были сплошь красные от вина носы, щеки в шрамах, выбитые глаза, щербатые рты, похотливые губы.

– Ну что ж, сир Ла Ир, ежели хотите служить мне, придется отослать всех этих бесстыдниц.

Девственница говорила, не повышая голоса, но тон был сухой, резкий.

Смех умолк.

– Бесстыдниц?

– Те, что останутся, должны немедля выйти замуж. А остальные пусть уходят!

– Но, чертом клянусь, чтоб меня…

– И приказываю вам также не богохульствовать. А коли не можете удержаться, клянитесь…

Тут она заметила дубину, на которую тот опирался, поскольку обнимавшие его девицы отошли.

– Вашей палкой!

Настала гробовая тишина. Грозный бородатый вояка ошеломленно уставился на девушку, восседавшую на белом коне, словно не веря собственным глазам. Он хотел сказать что-то, но не нашелся и поник головой.

Приблизились священники. Несколько решившихся гасконцев направились к ним, держа своих подружек за руку, остальные девицы стушевались и скрылись из виду.

На Блуасской равнине по-прежнему царило молчание. Изидор знал, что каждый из присутствующих сейчас испытывает то же самое, что и он. Как же он ошибся, посмев только вообразить, что Жанна – всего лишь марионетка, созданная дофином! Эта семнадцатилетняя пастушка только что превратила в ягнят самых отчаянных головорезов армии. Как назвать такое, если не чудом? Кто, если не сам Бог, смог дать ей такую властность, такую силу?

Белый стяг с Богом-Отцом, ангелами и словами «Иисус Мария» развевался над ней в лазурном небе. Никакого сомнения: отныне сам Бог вступил в войну, заливавшую Францию кровью вот уже почти сто лет…


***

Хоть Жанна д'Арк и в самом деле была полководцем по складу характера, но она не обладала всеми необходимыми полномочиями и обнаружила это с самого начала кампании. Инструкции дофина на сей счет оставались нечеткими: она должна командовать армией наравне с другими военачальниками. Однако эти военачальники, сплотившиеся вокруг маршала де Буссака, были из клики Ла Тремуйля и архиепископа Реньо де Шартра; они опасались Девы, были ей враждебны.

Армия двинулась в сторону Орлеана, но они постоянно хитрили, заставляя ее попусту терять время. Вместо того чтобы избрать правый берег Луары, где находился город, они пошли по левому и проскочили мимо своей цели.

Поняв это, Девственница впала в ярость, еще раз доказав, что не тот у нее характер, чтобы с нею можно было не считаться. Однако она превозмогла себя и поступила как человек действия. Ведь главное, чтобы она сама как можно скорее оказалась в Орлеане и подняла боевой дух его жителей. Армия подойдет следом.

Жанна приказала, чтобы ее переправили через Луару вместе с прибывшими к ней защитниками города. Для этого собрали плоскодонные барки, способные перевозить лошадей, а остальное войско тем временем повернуло обратно. Командиры попросту отвели его назад в Блуа, где оно и остановилось в бездействии.

Бастард Орлеанский, предупрежденный о приближении Жанны, выехал ей навстречу за городские стены. Англичане с полнейшим равнодушием допустили это.

Встреча сразу стала бурной.

– Вы – Бастард Орлеанский?

– Да, я. Рад вашему прибытию.

– Это вы дали приказ идти по другому берегу, а не по этому, где годоны?

Бедный Бастард был тут совершенно ни при чем и первым же осудил подобный маневр. Однако он не хотел порочить маршала и прочих командиров.

– Этот совет был продиктован только осторожностью…

– Бога ради! Совет Господа нашего мудрее вашего! Я доставила вам лучшую подмогу, которой вы никогда не получали ни от одного солдата: поддержку самого Владыки Небесного. Я послана Богом, который по молитвам Людовика Святого и Святого Карла Великого смилостивился над городом Орлеаном.

Бастарду было нечего возразить. Он попросил Жанну следовать за ним вместе со своими спутниками; вечером они вступили в город.

В восемь часов в пятницу, 29 апреля, ворота открылись, чтобы впустить кортеж. Заслышав шум, жители Орлеана высыпали на улицы. Девственница ехала впереди, на белом коне, по правую руку от Бастарда, окруженная латниками с факелами. Орлеанцы высовывались в окна или толпились на улицах, столь узких, что дома порой соприкасались наверху крышами.

Столпотворение творилось невообразимое. Все хотели прикоснуться к ней или хотя бы к ее коню. К ней обращались, кричали ей с радостью, с надеждой. Она же, словно нечувствительная к этому восторгу, не поворачивала головы ни вправо, ни влево. Не откликалась, не отвечала на приветствия. Смотрела прямо перед собой, будто целиком сосредоточившись на ожидавшей ее задаче, собирая каждую частицу своей внутренней силы…

Изидор Ланфан ехал в самом хвосте кортежа. На его пути было уже темно, крики смолкли, зато разговоры, наоборот, оживились, и он смог осознать, до какой же степени все готово измениться.

Одни и те же слова передавались из уст в уста:

– Мы спасены!

Людям казалось, что англичане уже ушли и осада снята. Однако что же они увидели на самом деле? Совсем юную девушку на коне со знаменем – и ничего больше. Армия дофина, вместо того чтобы оказать Орлеану действенную помощь, вернулась туда, откуда пришла; только что проехавший кортеж не доставил ни крошки продовольствия, а голод свирепствовал по-прежнему. Но все это больше не имело значения: Девственница – здесь, и только это было важно. Теперь каждый был уверен в победе. Чудо продолжалось…

Жанна д'Арк провела ночь в особняке Жака Буше, казначея герцога Орлеанского, а с утра 30 апреля для нее и для всех жителей Орлеана началось бесконечное ожидание. Жанна хотела атаковать немедленно; орлеанцы тоже хотели этого. Но это означало забыть о недоверии и враждебности других военачальников. Первый же военный совет, в котором она приняла участие тем утром, вылился в откровенное столкновение.

Поскольку сама Жанна и Ла Ир, ставший верным ее сторонником, упорно требовали вылазки, у них произошла стычка с неким сиром де Гамашем. Тот обратился к Бастарду:

– Раз тут предпочитают слушать глупую болтунью из простонародья, а не такого знатного рыцаря, как я, то я слагаю свое знамя. Лучше уж стану простым оруженосцем!

Он опустил свой стяг и протянул его Бастарду Орлеанскому, который отказался его принять и велел смутьяну извиниться перед Девственницей. Однако вместе с тем Бастард попросил Жанну отказаться от своего намерения. Потом заключил, что нельзя ничего предпринимать, пока не подошло вспомогательное войско. Впрочем, он отправится за ним немедленно.

Сразу же после этого Бастард покинул город. Хотя ему хватало и храбрости, и решительности, «День селедки» был еще слишком свеж в памяти. С тех пор боязнь нового унижения не покидала Бастарда.

Так что Жанна д'Арк осталась в Орлеане, вынужденная бездействовать, поскольку Бастард был командующим всеми вооруженными силами города, и в его отсутствие Дева ничего не могла предпринять.

Чтобы унять гнев и как-то обмануть нетерпение, она поднялась на стены. В некоторых местах англичане подступили так близко, что до них можно было докричаться. И жители могли слышать, как Жанна кричала им своим девическим тонким голоском:

– Уходите! Сам Бог вам велит!

В ответ доносились смех и поток ругательств… Чуть поодаль, перед разрушенным мостом через Луару, где находилось главное укрепление, захваченное англичанами, – крепость Турель, – Жанна закричала вновь, обращаясь на сей раз прямо к начальнику гарнизона, Уильяму Гласдейлу, имя которого выговаривала как могла:

– Сдавайся, Класида, по велению Господа нашего!

Гласдейл отвечал вполне серьезно:

– Иди паси своих коров, деревенщина, не то мы тебя схватим и сожжем!

Тянулись дни… Все высматривали со стен прибытие Бастарда с подкреплением, но горизонт оставался безнадежно пуст. И, наконец, в среду, четвертого числа, появились солдаты.

Жанна д'Арк выехала им навстречу в сопровождении только Ла Ира и Потона де Ксентрая. Вернулась вскоре после полудня вместе с Бастардом и Реньо де Шартром, причем этот последний выглядел угрюмее, чем когда-либо. За ними следовала только часть подкрепления, остальное войско пока стало лагерем за стенами.

Поскольку дорога была тяжелой, Бастард посоветовал всем немного передохнуть. Жанне с болью в душе пришлось удалиться. Но вскоре люди увидели, как она во всеоружии покинула особняк Буше, в котором проживала. Удивленным жителям она сказала, что голоса святых сообщили ей о начавшемся сражении и что она должна отправиться туда.

Жанна не ошиблась. От нее опять утаили правду: оставшиеся за стенами войска действительно ввязались в бой за одно из захваченных англичанами укреплений – бастион Сен-Лу. Это была незначительная стычка, и к прибытию Жанны укрепление было почти взято, но люди приписали победу именно ей. Хитрость военачальников, желавших отстранить Деву от боевых действий, обернулась против них же самих: вся слава досталась Девственнице. Что касается ее, то она плакала, возвращаясь в Орлеан, поскольку впервые увидела, как погибают солдаты.

На следующий день, в четверг, в праздник Вознесения Господня, Жанна и слышать не хотела ни о каких сражениях. Она побывала на мессе в соборе, исповедалась и причастилась. Потом решила отправить англичанам третье предупреждение, как того требовали правила. Два первых были доставлены ее герольдами Гиенем и Амблевилем, но вопреки всем законам войны их захватили в плен.

Итак, она велела написать следующее:


Вы, англичане, не имеющие никакого права на королевство французское, Владыка Небесный вам повелевает и приказывает через меня, Жанну-Девственницу, чтобы вы оставили ваши крепости и вернулись в свою страну, не то я вам сделаю такое, о чем сохранится вечная память. Вот что я вам пишу в третий раз и больше писать не буду.


Не желая, чтобы очередной гонец попал в плен, она прибегла к помощи необычного средства: привязала свое послание к стреле и пустила ее в английский лагерь, крикнув:

– Читайте! Весточка для вас!

Из-под стен опять донеслась ругань:

– Шлюха арманьякская!

Грубое слово задело ее, Жанна заплакала. Но солдаты и горожане, стоявшие рядом, утешили ее: скоро англичане уже не будут издеваться над ней. Скоро ни одного англичанина вообще не останется на земле Франции, поскольку она прогонит их всех…


***

Настала ночь Вознесения, потом занялось утро пятницы, и каждый понял, что это заря решающего дня. Никакие военные соображения, никакие религиозные праздники больше не сдерживали Девственницу, час битвы пробил!

Чтобы одолеть англичан, требовалось сломать их оборонительную систему. На севере, вокруг города, они построили линию небольших фортов, описывающую широкий полукруг, частью которого был взятый позавчера бастион Сен-Лу. Но именно на юге, на противоположном берегу, располагался самый сильный их пункт. Крепость Турель, захваченная англичанами в самом начале осады, располагала значительным гарнизоном. Прикрывая мост через Луару, который орлеанцам пришлось разрушить, она сама была защищена другим укреплением, бастионом Огюстен. Было очевидно, что взятие этих двух крепостей будет равнозначно снятию осады.

В пятницу, 6 мая 1429 года, орлеанцы проснулись в лихорадочном волнении. Жители высыпали из своих домов на улицы, ратники вооружились. Девственница еще не появилась, но все знали, что она вот-вот должна подойти. Изидор Ланфан, верхом на Безотрадном, находился среди бретонских всадников, неподалеку от Жиля де Ре. Он втягивал ноздрями терпкий воздух этого весеннего утра, чувствуя совершенно особое возбуждение, предшествующее битве.

Отдаленные крики предупредили его о прибытии Жанны. Вскоре и она сама пронеслась перед ним в топоте копыт. Он едва успел заметить белый стяг и красавца герцога Алансонского, скакавшего с ней рядом. Изидор двинулся вслед за нею вместе с остальными по узким улицам города сквозь невероятную давку. Потом все остановились – и началось долгое ожидание.

Причина была все та же: Девственница наткнулась на противодействие военачальников. Она уже подъехала к городским воротам, но Рауль де Гокур, комендант Орлеана, упрямо отказывался открыть. Потратив некоторое время на переговоры, Жанна не сдержалась:

– Угодно вам это или нет, но ратники пойдут со мной и вылазка состоится, потому что здесь все хотят этого!

Громкий крик одобрения раздался в ответ. Жанна была права: ее сила состояла в том, что за нею стояли жители Орлеана. Они хотели биться вместе с Девой. И никакой комендант ничего не мог с этим поделать. Сир де Гокур поклонился и отдал приказ – открыть перед Девственницей городские ворота.

Выход прошел в хорошем порядке. Жанна велела остановить войско в нескольких сотнях метров далее по берегу реки, напротив большого острова, называвшегося Полотняным. В этом месте Луара разделялась на два узких рукава. Жанна приказала навести наплавной мост. Каждый понял, что Девственница решила атаковать крепости Огюстен и Турель на другом берегу. Это и будет решающим сражением.

Реакция англичан оказалась довольно вялой: те, что укрепились на северном берегу, даже не показались и не сделали ничего, чтобы помешать переправе через реку, делу всегда опасному. Засевшие на южном берегу удовлетворились тем, что наблюдали за переправой с крепостных стен, а потом, так ничего и не предприняв, заперлись в форте Огюстен. Но эта пассивность была вполне осознанной. Раз и навсегда они решили добиться сдачи города измором и не желали тратить силы на бесполезные столкновения.

Как только войско очутилось на другом берегу Луары, Девственница поскакала в сторону крепости Огюстен, но до конца не доехала. Штурмовать бастион с ходу было слишком рискованно. Единственным разумным решением было бы отступить. Все военачальники придерживались того же мнения, да и сама Жанна вынуждена была склониться к нему.

Так что французы повернули назад и стали отходить. Они уже собирались снова ступить на наплавной мост, как вдруг Ла Ир воскликнул:

– Клянусь моей палкой!

В самом деле, англичане совершили грубую ошибку. Видя, что их противники поворачивают вспять, они покинули укрепление и пустились вдогонку, помышляя, конечно, о легкой победе. Но Девственница, тоже увидевшая это, опустила забрало, взяла копье наперевес и помчалась на них во весь опор, а вслед за ней – ее оруженосец Жан д'Олон, Ксентрай и Ла Ир. Они атаковали вчетвером, не заботясь об остальных.

При виде этого французское войско заволновалось. Неужели они позволят им пойти на смерть? И с оглушительным криком все бросились в атаку.

Это была бешеная скачка, неудержимый натиск, исполненный пыла и воодушевления. Поняв свою ошибку, англичане поспешно повернули назад, пытаясь добраться до бастиона, но было слишком поздно. При отступлении они получили сокрушительный удар в спину и были почти все истреблены.

У Изидора Ланфана не было копья, и он разил мечом. Разил яростно, думая лишь об унижении «Дня селедки», и даже испытывал дикую радость при виде текущей крови. Вопли боли и отчаяния радовали его. Вскоре он оказался перед бастионом Огюстен…

Собственно говоря, это было не военное сооружение, а бывший укрепленный монастырь. И он не выдержал натиска французской армии. Часть защитников попала в плен, другим удалось бежать и укрыться в крепости Турель, расположенной прямо за ней.

Изидор рубился посреди виноградника, разделявшего Огюстен и Турель, как вдруг вскрикнул, заметив убегавшего английского рыцаря, на груди которого болтался щит, раскроенный на пасти и песок… Герб Вивре – по крайней мере, точно такой же!

Во французском королевстве подобное было невозможно. Один из самых высоких сановников двора, «гербовый король», следил за тем, чтобы все гербы французских дворянских родов, записанные в гербовник страны, отличались друг от друга. Но у двоих рыцарей из разных стран вполне могли оказаться одинаковые эмблемы. И если они случайно сталкивались, это вело к беспощадному поединку.

Изидор Ланфан пришпорил Безотрадного и помчался за англичанином, но тот был уже слишком далеко. После короткой скачки беглец взлетел на опущенный подъемный мост Турели. Туча стрел вынудила Изидора повернуть назад.

Когда он вернулся к Огюстену, бой уже закончился. Французское войско ликовало. С самого начала осады Орлеана это была первая большая победа, поскольку крепость Турель теперь осталась без прикрытия и была полностью отрезана от остальных частей английской армии. Окончание осады, быть может, уже не за горами!

Но радость длилась недолго. Около середины дня, когда войско отдыхало перед заключительным штурмом, прибыл сир де Гокур, потребовавший встречи с Девственницей. Он приблизился к ней с натянутой улыбкой.

– Жанна, Бог оказал вам сегодня великую милость. Однако упорствовать далее будет неблагоразумно. Следует вернуться в город и ждать дополнительных подкреплений от дофина.

Дева-победительница была менее чем когда-либо, расположена вступать в словопрения. Так что он совершенно впустую увещевал ее от имени военного совета – она попросту выпроводила его прочь. И пока Гокур ехал восвояси, еле сдерживая гнев, она обратилась к своим войскам:

– Будьте готовы завтра встать раньше, чем сегодня. Ибо завтра нам предстоят великие дела. Завтра моя кровь прольется из раны над грудью, но еще до наступления вечера мы победим…

Солдаты Жанны расположились на ночлег в бывшей августинской обители. С наступлением ночи их ждал самый трогательный из сюрпризов. Жители Орлеана вместе с женами и детьми явились навестить своих защитников. Они прошли по наплавному мосту и принесли ратникам еду и вино. Им самим было нечего есть, но какое это имело значение? Ведь солдатам надо набраться сил для победы… Орлеанцы не пускались в расчеты, они не имели задней мысли, как сир де Гокур или архиепископ Реньо де Шартр. Они просто верили в Девственницу и Божью справедливость.

В тот вечер, жуя краюху черствого хлеба и запивая ее вином с привкусом уксуса, Изидор Ланфан думал, что это самое прекрасное пиршество в его жизни. Он уж и забыл, когда ел досыта в последний раз!

Но главное, он думал о завтрашнем дне. Из головы не выходил англичанин со щитом «пасти и песок». Конечно, было бы неплохо отыскать этого рыцаря и в честном бою отбить цвета Вивре, которые сам Изидор утратил столь постыдно, но не стоит мечтать об этом слишком сильно. Изидор идет в бой под началом Жанны-Девственницы, героини, посланницы Небес, а это уже больше того, на что он смел надеяться.

Утром в субботу, 7 мая 1429 года, на рассвете, Жан Пакерель, капеллан Жанны д'Арк, отслужил мессу в церкви бывшей обители августинцев, которую ради такого случая использовали по прямому назначению. Затем войско двинулось к крепости Турель, расположенной всего-то в сотне метров оттуда, и бросилось на приступ.

Однако вскоре стало ясно, что дело будет трудным. На сей раз, речь шла не просто об укрепленной постройке, но о настоящей военной крепости, грозной твердыне. Обращенная тылом к Луаре, к мосту, у которого орлеанцы разрушили несколько пролетов, Турель располагала, в частности, чрезвычайно глубокими рвами. К тому же эффект неожиданности уже не сработал. Гарнизон успел подготовиться к столкновению и по примеру своего командира мужественно встретил натиск.

Однако французы проявили величайшее рвение, атакуя вновь и вновь. Полудетский голосок Жанны сыграл в этом немалую роль. Она беспрестанно выкрикивала слова, сказанные ею накануне:

– Вперед без страха! Еще до вечера вы победите!

Изидор находился в самой гуще схватки. Он сражался пешим, как и все остальные; только Дева и главные капитаны оставались верхом. Надежно укрыв Безотрадного в Огюстене, Изидор Ланфан теперь был в толпе, облепившей штурмовые лестницы. Осадные орудия постоянно опрокидывались и ломались, отброшенные осажденными, но французские плотники чинили их под дождем стрел, и солдаты вновь и вновь карабкались на стены.

Около полудня по войску разнесся слух: «Девственница ранена! В левую грудь!» Обычно подобного рода новости вызывают панику и порой решают судьбу сражения, но тут все оказалось прямо наоборот. Пророчество, сделанное Жанной накануне, исполнилось в точности. В божественном характере ее личности уже никто не мог усомниться…

Жанна д'Арк действительно получила рану: стрела вонзилась над левой грудью. От неожиданности и боли она повела себя совершенно естественно для совсем молоденькой девушки: заплакала. Жан д'Олон вынес ее из боя, снял с девушки доспехи и уложил под деревом. Спешно призванный хирург вынул стрелу и успокоил: ничего серьезного… Впрочем, к Жанне уже вернулось ее обычное спокойствие, хоть она и смущалась немного после проявленной ею слабости. Она позволила врачам перевязать себя. Рану смазали оливковым маслом, приложили сало, и Жанна вернулась в бой.

Ее возвращение возбудило еще больший задор, если только такое было возможно. Попытали новый штурм. Попробовали поджечь крепость сзади, пустив по реке судно с горящей смолой. Но стены крепости были толстыми, и языки пламени напрасно лизали их…

Мало-помалу майское солнце перестало припекать, постепенно краснело. У бойцов, не щадивших себя с раннего утра, стала чувствоваться накопленная за день усталость, а с нею вместе в армию французов начали проникать уныние и даже сомнение. Ведь сказала же Девственница: «До вечера». А вдруг она ошиблась?

Именно эта мысль не давала покоя Бастарду Орлеанскому. Весь день он рисковал собой в первых рядах, подавая пример остальным. Теперь же он вышел из боя и направился к Жанне.

– Люди измучены. Я дам приказ вернуться в город.

Девственница и слышать ничего не хотела. Надо продолжать: победа близка.

– Еще чуть-чуть, Бастард, Бога ради!

Но она признала, что войско изнурено, и согласилась дать ему передышку. Потом начнется последний штурм – и если он провалится, все вернутся в город.

Приказы, разнесенные герольдами, обежали ряды солдат, и недовольный шум стих. Жанна верхом удалилась в виноградник, разделявший Огюстен и Турель. Отъехав в сторонку, она молилась долго, быть может, с четверть часа.

Перед тем она доверила свой стяг оруженосцу, Жану д'Олону. Тот, совершенно обессиленный, рухнул в пыль вместе со стягом. Закончив молитву, Жанна посмотрела в ту сторону и решила поднять знамя. Но, не сумев дотянуться до него с коня, спешилась и взяла в руки. С самого начала схватки она впервые сошла с коня, и войско решило, что их предводительница хочет самолично возглавить штурм. Все поднялись и бросились вперед.

Видя неожиданный оборот, который приняли события, Жанна дала новое доказательство большого присутствия духа. Она принялась размахивать знаменем и кричать:

– Берите, все ваше!

Войско дружно ринулось к Турели. Усталость, сомнение, боль – все забылось. Порыв был всеобщим, чудесным, неудержимым… Изидор Ланфан бросился вперед одним из первых и уже добежал до подножия стены. Он стал карабкаться по ближайшей лестнице, уверенный, что на этот раз она не упадет, не сломается! И не ошибся: через несколько мгновений он уже ступил ногой на стену.

Ему сразу же стало понятно, что это победа. Англичане защищались стойко, но были испуганы. Это читалось в их глазах. Видя со стен, как Девственница размахивает своим стягом, они наверняка почувствовали исходящую от нее сверхчеловеческую мощь.

Французы волнами выплескивались с лестниц на дозорный ход Турели, и англичане отхлынули к противоположной стороне, возвышавшейся над рекой. Изидор вместе со всеми побежал в ту сторону и вдруг увидел: самозванец здесь! Со щитом «пасти и песок» на груди, опустив забрало, тот яростно отмахивался мечом, нанося удары почти наугад.

Изидор крикнул ему:

– Мессир, сдавайтесь мне!

Тот даже не повернул голову в его сторону. Может, не слышал, а может, не понимал по-французски. В любом случае его дело было плохо: на него насело сразу несколько орлеанских солдат, и он отбивался с трудом, стоя спиной к одному из зубцов дозорного хода. Изидор делал все возможное, чтобы пробиться к нему, но свалка была неимоверной. Наконец, ему это все-таки удалось. Он опять крикнул:

– Мессир, сдавайтесь мне!

И англичанин снова не ответил. Наоборот, словно поддавшись панике, он шагнул в амбразуру. Изидор понял, что тот собирается прыгнуть вниз, и протянул руку, чтобы помешать ему, но было слишком поздно. Изидор успел лишь сорвать щит с груди самозванца, когда тот падал в Луару, где камнем пошел ко дну.

Повсюду англичан охватила паника. Это было почти массовое самоубийство. Уильям Гласдейл, обозвавший Жанну «деревенщиной» и грозивший сжечь ее, был напуган не меньше своих людей, когда увидел ее на стенах. Он бросился в реку в доспехах, с оружием и мгновенно утонул.

Когда англичане опомнились и начали сдаваться в плен, они понесли уже значительные потери, а крепость Турель решительно перешла в руки их противников. День был совсем близок к концу, но солнце еще не закатилось: Жанна не солгала!

Славные плотники, не жалевшие сил с самого утра, вновь без промедления взялись за работу. Из осадных лестниц они соорудили временные мостки и перебросили их через разрушенные пролеты моста, так что еще до наступления ночи Девственница, Бастард и главные капитаны смогли вернуться в город этим путем. Кольцо блокады было разорвано, осада с Орлеана снята…

Изидор Ланфан остался в крепости Турель с большей частью войска. С другого берега реки доносились радостные крики и песни. А Изидор все еще держал в руках щит « пасти и песок», отбитый у безвестного английского рыцаря. Он так и не увидел его лица и никогда не узнает его имени.

Тут колокола собора Святого Креста, а затем и всех остальных церквей Орлеана зазвонили во всю мочь. Изидор блаженно улыбнулся и начал читать благодарственную молитву, но еле смог закончить ее. Он был так измучен, что лег прямо на дозорном ходу и тотчас же заснул на каменных плитах, прижимая к сердцу вновь обретенные цвета рода Вивре.


***

Тем временем Анн бодрствовал всего в нескольких километрах к северу, за Орлеанским лесом, в Невиле. Как и каждую ночь, сегодня крестьянское войско устраивалось на ночлег перед замком, где укрепились англичане. В эти первые ночные часы стоять в карауле выпало ему и еще нескольким мужчинам.

Ночь была тихой и ясной. Сгрудившись вокруг костра, крестьяне соревновались в ловле вшей. Они яростно чесались и, поймав насекомое, бросали в огонь, объявляя число с громким смехом.

Прошел уже год с тех пор, как Анн высадился в Венеции и пустился в путь через Италию. На миг он задумался об этом… и внезапно насторожился.

– Слушайте!

Звук был далеким, но отчетливым: никакого сомнения, это голос большого соборного колокола. Торжественный звон подхватили и другие колокола. Весь Орлеан гудел и звенел, и то был не призыв к заупокойной службе, а веселый, торжествующий перезвон. Освобождение, победа!

Одним прыжком Анн вскочил на ноги и побежал к церкви.

Невильская церковь, не тронутая англичанами, служила приютом крестьянскому войску. Повсюду на связках соломы спали люди. Анн Иерусалимский ворвался туда и громогласно объявил:

– Проснитесь! Орлеан свободен! Девственница победила! Святой отец, велите звонить в колокола!

Филиппина Руссель подняла голову. Анн подскочил к ней и встряхнул за плечи.

– Хватай свой лук, сестренка! Сейчас пригодится…

Он вышел наружу и глубоко, с наслаждением, вдохнул ночной воздух. Настал долгожданный миг! Он поклялся пойти на приступ и выбить английский гарнизон из Невиля, когда станет известно об освобождении Орлеана. Благая весть пришла среди ночи – так даже лучше.

Крестьяне начали сбегаться к своему вожаку, возбужденно крича. По ту сторону площади, в замке, поднялась суматоха: англичане тоже услышали звон из Орлеана и объявили боевую тревогу. На невильской колокольне раздался первый удар колокола, потом, через недолгий промежуток, – второй, третий; колокол бил все чаще и чаще, и крестьяне отзывались криками яростной радости.

Анн взял по мечу в каждую руку и поиграл ими. Хватит ему драться дубинками. Постепенно люди собрались вокруг него. Пришла Филиппина с луком в руке, с колчаном за плечами. Она посмотрела на него своими прекрасными карими глазами.

– Я готова. Идем!

– Еще рано. Я хочу, чтобы они поняли.

– Поняли что?

– Вот это…

Невиль-о-Буа подал первый сигнал, и теперь все остальные деревни Гатине вторили ему. Одна за другой деревенские церкви отзывались звоном – одна ближе, другая дальше, одна низким голосом, другая высоким. Весь край просыпался в ночи…

Анн улыбнулся Филиппине.

– Теперь им конец, и они это знают.

В Невильском замке англичане лихорадочно готовились к обороне. Сэр Бишем, молодой, довольно миловидный блондин, уже велел своему оруженосцу облачить себя в доспехи, но вдруг жестом остановил его и приблизился к окну большого зала. Он только что услышал другие колокола Гатине, ответившие церкви Невиля. И не было звука ужаснее. Набат доносился отовсюду. Они окружены, одни среди враждебного края, словно на крошечном островке в момент прилива. Голос Орлеана пробудил всю Францию: англичанам конец!

Сэр Бишем перекрестился, вслед за ним осенил себя крестом и оруженосец, а вскоре и весь английский гарнизон опустился на колени, чтобы помолиться.

Битва была неминуема. Анн составил план нападения. Войско разделится на два неравных отряда. Большой во главе с Коленом Русселем атакует замок в лоб через ворота главного входа; ему предстоит преодолеть каменный мост и вскарабкаться на решетку портала.

В это время он сам, взяв с собой лишь нескольких человек, попытается проникнуть через задний вход, к которому ведет тропинка от церкви. Конечно, англичане готовы к тому, что их могут атаковать и с этой стороны, но в пылу боя у главного входа наверняка отвлекутся…

Анн умолк в ожидании вопросов. Был только один: Филиппина спросила, может ли она пойти с ним. Он дал согласие.

Колен Руссель взмахнул топором, и толпа крестьян с оглушительным криком ринулась вслед за ним на приступ. Несмотря на ливень стрел, они быстро преодолели каменный мост и приставили к решетке первые лестницы. Настал черед Анна и его отряда.

Обогнув церковь, он остановился перед мостками, ведущими к двери в обводной стене. Подождал немного, пока бой на другой стороне разгорится как следует, и подал знак. К стене приставили еще одну лестницу. Анн первым вскарабкался по ней и спрыгнул вовнутрь. Он не ошибся: тут не осталось ни одного защитника, все столпились возле ограды. Он дождался, пока спустится последний человек из его отряда, и бросился вперед с ужасным криком.

Новые вопли вызвали панику среди англичан. Филиппина выпустила первую стрелу. Пробегая по усаженной липами аллее, Анн налетел на первого противника и быстро разделался с ним: это произошло в тот самый миг, когда Колен Руссель, потрясая топором, перелез через решетку и спрыгнул на головы осажденных.

Тут началось настоящее избиение. Анн круговыми взмахами обоих мечей и Колен своим топором устроили страшную резню. Остальные, которых подстегивала бешеная ненависть, были не менее ужасны. Пощады не давали никому. Французские крестьяне были здесь лишь для того, чтобы убивать.

Англичане отступали к главному залу замка. Анн проник туда вслед за ними и не без волнения вновь увидел резной потолок, гобелены с изображением охотничьих сцен и синий щит над камином.

Возле камина и сгрудились уцелевшие англичане со своим командиром. Их оставалось не больше двадцати. Сэр Бишем поднял забрало и протянул свою латную перчатку в знак сдачи. Анн приблизился, опустив мечи.

– Вы мой пленник, мессир!

Стрела, вылетевшая из-за спины Анна, вонзилась рыцарю прямо в лоб. Какое-то мгновение он еще удивленно протягивал победителю свою перчатку, потом рухнул.

Анн обернулся:

– Филиппина!

Но Филиппина не слушала. Напротив, она запустила руку в колчан и достала следующую стрелу. Он попытался остановить остальных, но те были разъярены не меньше девушки. Англичан стали безжалостно истреблять. Вскоре в живых не осталось никого. Большой зал был залит кровью… Анн резко повернулся и вышел оттуда.

И наткнулся на отца Сильвестра – тот давал благословение смертельно раненному крестьянину. С самым серьезным видом священник повернулся к молодому человеку.

– Сын мой, теперь, когда вы отвоевали вашу сеньорию, вы должны сражаться как сир де Невиль.

Анн покачал головой.

– Не могу, святой отец. Я поклялся у Гроба Господня оставаться простым паломником.

– Властью, Богом мне данной на этой земле, я освобождаю вас от этой клятвы. Отныне вы уже не Анн Иерусалимский, вы Анн де Невиль. Ступайте за мной…

Они вернулись в зал. Невильский кюре потребовал тишины и велел позвать остальных крестьян. Когда собрались все, отец Сильвестр поднялся на скамью, снял лазоревый щит с золотым цикламором и воздел его над головой Анна.

– Клянитесь в верности вашему сеньору, Анну, сиру де Невилю, законному наследнику титула, ибо он представил мне верные доказательства того.

Крестьяне разом опустились на колена. Все лица сияли радостью. И никто из них не был удивлен по-настоящему.

Анн спросил Колена Русселя:

– Так вы знали?

Чернобородый великан весело усмехнулся:

– Поняли…

С сэра Бишема уже сняли доспехи. Отец Сильвестр указал на них рукой:

– Они ваши, сын мой, согласно законам войны.

По знаку кюре крестьяне стали облачать в них своего сеньора. Анн больше не сопротивлялся. Когда был затянут последний ремешок на доспехе, невильский кюре протянул молодому рыцарю щит.

Анн взял его в руки и долго любовался золотым цикламором, как называлось большое кольцо в центре, на лазурном поле. Цикламор… Как ему нравится это название – и до чего же красив его герб! Как он мог отказаться носить его? Анн повесил щит себе на грудь, и радостный крик загремел в зале.

Молодой человек взволнованно заговорил:

– Я уезжаю на войну, но не забуду вас и непременно вернусь. Бастард Орлеанский – мой крестный отец. Я расскажу ему о несчастье, которое вас постигло из-за того, что вы осмелились поднять оружие против англичан. Я уверен, что он велит заново отстроить вашу деревню. А пока это жилище – ваше. Можете оставаться здесь, сколько потребуется.

Оборвав благодарственные возгласы, он вышел. Филиппина покинула помещение еще раньше – девушка скрылась, как только кюре начал говорить. Она ждала Анна снаружи. Уже занимался день.

Филиппина прикоснулась к его закованной в железо руке.

– Доспехи вам к лицу!

– Теперь ты говоришь мне «вы»?

– Да, монсеньор…

Анн посмотрел на нее. Она улыбалась, и в этой грустной улыбке была покорность судьбе. Красота Филиппины Руссель была такой простой, такой естественной. Несколько месяцев у них была общая жизнь, они делили и кров, и опасности – и вот пропасть разверзлась меж ними. Он вдруг почувствовал себя неловко.

– Я должен уехать, Филиппина.

– Когда вы вернетесь? С нею…

– Ну, после победы.

– Значит, скоро.

– Конечно…

Его смущение достигло предела. Ничего не добавив, девушка убежала по липовой аллее. Поневоле это успокоило его.


***

Занялась воскресная заря 8 мая 1429 года. Жители Орлеана высыпали на стены, чтобы посмотреть, что поделывают англичане после вчерашнего разгрома. Но сперва, с первыми лучами солнца, они увидели возвращение своих. Большая часть французской армии, остававшаяся в крепости Турель, шествовала в город по наплавному мосту. Солдат приветствовали криками, перед ними распахнули городские ворота. Но едва тяжелые створки закрылись за победителями, как раздался крик:

– Годоны!

В самом деле, в свой черед появились и англичане. Со стен можно было видеть, как они собираются на равнине. Покинув свои укрепления, где они отсиживались месяцами, враги стягивали под стены все свои силы, вызывая французов на новую битву.

В неописуемом воодушевлении французское войско, равно как и все жители Орлеана, способные держать оружие, вышли из города и развернулись лицом к неприятелю. О да, орлеанцы принимали вызов! После вчерашней победы и с Девственницей во главе они чувствовали себя поистине непобедимыми.

Вскоре армия построилась в превосходном порядке: впереди лучники, затем рыцари и позади всех – пехота. Жанна на своем белом коне держалась впереди и была прекрасно видна. Из-за раны она вместо тяжелых доспехов надела простую кольчугу, но по-прежнему держала свой стяг на высоком древке. Никто не сомневался: скоро она взмахнет белым стягом, чтобы дать сигнал к атаке, ибо на сей раз ни архиепископ, ни комендант, ни один из военачальников не посмеют ей и слова сказать!

Однако время шло, и напрасно все ждали. Приходилось признать очевидное: знамя Жанны так и не шевельнулось. Неужели опасливые, расчетливые, малодушные опять одержали верх? Невероятно!

На самом же деле все обстояло совершенно наоборот: сражаться хотели все, кроме Девственницы. Не только смельчак Потон де Ксентрай, необузданный Ла Ир, доблестный Бастард умоляли ее атаковать, но даже Рауль де Гокур присоединил свой голос к их общему хору.

– Атакуем, Жанна. Они наши!

Девственница возражала:

– Не в день Господень.

Напрасно ей втолковывали, что Церковь в воскресенье запрещает работать, а не сражаться, она ничего и слышать не желала: если англичане сами начнут, надо им храбро ответить, но первыми не нападать.

Так оба войска и стояли друг против друга – в пределах досягаемости голоса, почти соприкасаясь. Минул час, потом второй, но никто не сдвинулся с места, ни англичане, ни французы…

Изидор Ланфан, как и другие, ничего не понимал. Чего они ждут? Он клокотал от нетерпения, сидя на Безотрадном, но вдруг ход его мыслей принял совсем другой оборот. В рядах английского войска произошло движение, и в первом ряду появился некий рыцарь. Изидор застыл от изумления…

Он здесь – черный рыцарь, о котором говорил Франсуа де Вивре! Черными были не только его доспехи, но и конь. А на груди висел щит с перевернутым гербом Вивре: черное над красным, разделенные по диагонали.

Пока тянулось ожидание, Изидор смог хорошенько рассмотреть врага: широкий круглый шлем, увенчанный двумя загнутыми рогами; опущенное забрало позолочено, что странно контрастировало с прочими доспехами. Рядом другой всадник, наверняка оруженосец, колосс с окладистой черной бородой, держал копье с флажком тех же цветов. За ними – еще четверо в черно-красных плащах, верный знак состоятельности и высокого ранга их господина.

Нетерпение Изидора превратилось в настоящую ярость. Когда же Девственница даст, наконец, сигнал к атаке? Смертельный враг рода Вивре – здесь, перед ним! Пусть же поднимется белый стяг – и Изидор помчится в битву с ним, заставит его кровью заплатить за смерть Анна! Такого случая больше никогда не представится. Изидор чувствовал, что даже Безотрадному не стоится на месте.

И тут в стоявшем напротив войске зазвучали приказы, и ряды противника медленно пришли в движение: англичане уходили…

Они уходили, отступали, сохраняя порядок, по дороге на Менг! Это было невероятно! Конечно, битва не состоялась и войско врага не уничтожено, но все равно это было грандиозное событие! Ведь Девственница ясно сказала, что освобождение Орлеана будет доказательством божественного характера ее миссии. Никто теперь не мог более сомневаться в том, что она и в самом деле посланница Божия…

В эти минуты Анн тоже находился в рядах французской армии – он присоединился к солдатам Жанны всего несколько часов назад, на коне сэра Бишема. Издалека он видел Девственницу и ее белый стяг, а после наблюдал и невероятный уход англичан. Теперь он искал глазами Изидора. Было весьма мало шансов отыскать одного-единственного человека в таком скопище народа, однако Анн заметил друга почти сразу же.

На самом деле он узнал Безотрадного и свои собственные доспехи, поскольку у самого Изидора не было никакого отличительного знака, даже флажка с цветами Вивре. Анн пустил своего коня в его сторону. Изидор увидел какого-то скачущего к нему рыцаря с лазурным щитом и золотым цикламором. И только в последний миг догадался, кто это. Узнал хозяина и Безотрадный, взвившийся на дыбы от радости.

Французское войско возвращалось в Орлеан, колокола вновь зазвонили во всю мочь. Друзья крепко обнялись, хлопая друг друга по плечам с железным лязгом. Изидор пробормотал:

– Вы живы… Как велик Господь и как красив герб Невилей!

– Да ты тоже – жив и здоров! Почему без флажка?

Изидор рассказал ему о злосчастном «Дне селедки», потом о взятии Турели. С некоторой робостью показал ему щит английского рыцаря, висевший на луке его седла. Анн взял щит в руки бережно, как драгоценность, потом вернул Изидору:

– Носи его!

– Но, монсеньор, я не вправе…

– Носи. Он твой. Ты завоевал его так же, как я завоевал свой.

Трепеща, Изидор повесил на грудь щит «пасти и песок», и бок о бок, рысью, оба въехали в Орлеан.

Глава 8 ГОЛУБИ РЕЙМСА

Было около полудня, когда колокола орлеанского собора Святого Креста зазвонили во всю мочь по окончании торжественной службы в воскресенье, 8 мая 1429 года. Толпа хлынула через распахнутые настежь двери, однако покинуть собор оказалось делом непростым, ибо все те, кому не удалось попасть внутрь, теснились на паперти.

Анна и Изидора вынесло через портал вместе с железной волной рыцарей в доспехах и латников. И тотчас их ослепило майское солнце, и оглушил гул толпы.

Никогда они не видели подобного ликования. Крики, смех, песни неслись со всех сторон, почти заглушая звон колоколов. Но это была не просто радость. В эти минуты свершалось нечто великое, торжественное. Все те, кто находился здесь, сознавали: проживаемые ими мгновения отныне и вовек принадлежат не только им, но и всей памяти людской. То, что им довелось пережить, уже стало достоянием истории.

Люди толкались, обнимались. Девушки бросались на шею рыцарям, горожане подбрасывали в воздух шапки, матери поднимали младенцев над головой, чтобы Девственница их благословила.

Ибо именно к ней взывали. Хотели видеть ее, слышать. А пока бурно приветствовали происходящее.

Толстый архиепископ Реньо де Шартр также получил свою долю рукоплесканий. И ответил на них еще более мрачной, чем обычно, миной, понукая сопровождавших его клириков, чтобы те очистили ему дорогу.

Анн и Изидор качались, словно пьяные. Десятки рук прикасались к стали их доспехов; какая-то совсем юная девушка поднесла букет Изидору, немолодая толстуха прижала Анна к себе и чмокнула в щеку от всей души. Он вырвался из ее объятий и спросил своего спутника:

– А ты знаешь, где Жанна?

– Ну-ка пошевеливайтесь, паскуды! Что за бардак хренов!..

Голос, бранившийся у них за спиной, произносил проклятья с сильным гасконским акцентом, да и другие, вторившие ему, не отличались от первого ни интонациями, ни словарным запасом. В отсутствие Девственницы у соратников Ла Ира развязались языки.

Изидор прыснул со смеху.

– Не здесь, во всяком случае! Иначе вы бы в жизни не услыхали этой ругани!

– Неужели они ее так боятся?

– Даже больше, чем вы думаете!

Анн тоже засмеялся, легко и непринужденно. Все вокруг казалось ему чудесным! После долгих страшных месяцев, после всей этой бесчеловечной жестокости он мог, наконец, не сдерживать себя.

Когда они выехали на перекресток, какая-то хорошенькая орлеаночка схватила их за руки. На ней был венок из зеленых веток и полевых цветов.

– Сюда, прекрасные рыцари! Выпейте за победу.

В самом деле, почти повсюду на козлах стояли открытые бочки, ибо хотя съестного в городе чертовски не хватало, вина все еще оставалось вдоволь. Владелец трактира по соседству принес кубки и протянул каждому. Они чокнулись. К опьянению победой добавилось опьянение вином.

Изидор показал на щит, висевший у Анна на груди:

– У вашего герба цвета Франции. И неба. Настает время лазури!

Анн бросил взгляд на свой блестящий щит. И правда: он голубой, как небо, а золотой цикламор на нем – словно сияющее солнце…

Изидор осушил свой кубок.

– После той селедки я хотел умереть, и моя последняя мысль была о роде Вивре. Ведь все, начиная с отца вашего прадеда, знали только поражения. Вы первый, кто познал победу!

Лицо Анна на мгновение омрачилось.

– Увы, я больше не Вивре…

– Вы опять им станете.

Слова, в точности повторившие предсказание Виргилио д'Орты, растрогали его, однако Анн не должен думать обо всем этом. Никогда!

– Я всего лишь Невиль, Изидор.

И сразу же рассердился на себя за эту фразу. Нет у него права так говорить. «Всего лишь Невиль!» Словно извиняясь, Анн попросил своего товарища:

– Расскажи мне еще о моей матери…

То же чувство, что и при их ночной встрече на биваке, отразилось в лице Изидора. Он хотел бы ответить доверительным тоном, вполголоса, но из-за оглушительного гвалта вокруг вынужден был прокричать:

– Вы мне ее сейчас напомнили! У вас ее смех…

– Ее смех?

Вдруг окружавшая их толпа по-настоящему взвыла и метнулась куда-то, увлекая их за собой. Кубки покатились по земле… Она! Она здесь!

Латники сурово осаживали народ:

– Дайте дорогу! Она ранена!

Меж двумя солдатскими касками Анн едва успел разглядеть тонкий силуэт в кольчуге. Девственница уже проехала. Видение было настолько мимолетно, что он запомнил только темные, коротко остриженные волосы. Да еще осталось впечатление потрясающей юности.

Снова раздался крик. Перед ними проплыло знамя. Оно было лазоревое, с тремя золотыми лилиями, серебряным титлом в верхней части и тонкой красной левой перевязью по центру: дважды «надломленный» герб Франции, герб Бастарда Орлеанского!

Пока орлеанцы криками приветствовали своего сеньора, Анн стал пробиваться к нему. И, несмотря на сопротивление толпы, ему все же удалось проложить себе дорогу.

– Монсеньор, я – Анн, ваш крестник! Осаждаемый со всех сторон Бастард Орлеанский не мог уделить ему ни времени, ни внимания. Яростно работая локтями, чтобы удержаться рядом с Бастардом, Анн сумел-таки сказать ему в нескольких кратких словах о главном: о восстании в Гатине, о разрушении деревни Невиль-о-Буа, о речах, которыми он поднимал окрестное население, а также о победной атаке на английский гарнизон прошлой ночью.

Несмотря на просьбы, которыми его осыпали со всех сторон, Бастард не остался равнодушен к вести о гибели Невиля. Когда Анн умолк, он растроганно проговорил:

– Скажите жителям, что я за свой счет заново отстрою их деревню и что они всегда могут рассчитывать на мое покровительство.

Анн хотел поблагодарить, но глава Орлеанского дома перебил его:

– Мне нужны верные люди, чтобы разнести по краю весть о победе и подвигах Девственницы. Можете ли вы с вашими товарищами взяться за это?

– С радостью, монсеньор!

– Тогда отправляйтесь не мешкая. Двигайтесь в сторону Реймса. Сам я буду сопровождать Жанну к дофину.

Анн хотел добавить еще что-то, но тут новый натиск толпы окончательно отрезал его от крестного и лазурного стяга с тремя золотыми лилиями. Анн вновь оказался рядом с Изидором и крикнул ему:

– Я уезжаю! Встретимся в Реймсе!

Он начал было проталкиваться в обратную сторону, но Изидор удержал его.

– Погодите! Я еще не все вам сказал: я видел черного рыцаря.

– Ты уверен?

– Уверен. У него и точно вывернутый герб Вивре, раскроен на «песок и пасти». Но, клянусь, если встречу его, то не трону. Оставлю вам.

– Храни тебя Бог, Изидор!

– Вас тоже. До скорого, увидимся на коронации…

Вырываясь из дружеских объятий орлеанцев, Анн исчез.

Изидор опять остался один, среди неистовой давки, криков и пения. Он слышал, что Бастард собирается ехать с Жанной к дофину, и решил, что не было бы для него большей радости, чем оказаться в их свите. Поэтому постарался приблизиться к орлеанскому знамени. Изидор не мог знать в точности, как они с Анном проживут последующие дни, но в одном он был уверен: они уже стали участниками героической эпопеи.


***

Желание Изидора Ланфана неожиданно сбылось. Спеша покинуть Орлеан, Бастард уехал с первыми же рыцарями, что попались под руку, и Изидор оказался в их числе.

Небольшой отряд прибыл в Лош 11 мая. Лош резко отличался от остальных городов Луарской долины. Это была настоящая твердыня, над которой возвышался неприступный мрачный замок с мощным квадратным донжоном без окон, лишь с редкими бойницами.

Узнав о прибытии Жанны, дофин выехал из города. Их встреча состоялась за крепостными стенами. Увидев своего государя, Девственница обнажила голову и глубоко поклонилась, не сходя с коня. Бастард торопливо соскочил на землю и помог девушке спешиться. Дофин поцеловал ее несколько раз и ласково заговорил с нею.

Кортеж Девы въехал в Лош, жители которого встретили его с воодушевлением, и сразу же проследовал в замок.

Там Жанну ждала еще одна волнующая встреча. Именно в Лоше, в этой мощной цитадели, находился настоящий дофин. Ибо тот, кого называли «дофином», Карл VII, давно был женат и имел ребенка. И если бы Господь даровал его шестилетнему сыну достаточно долгую жизнь, мальчик воцарился бы когда-нибудь под именем Людовика XI.

Дева попросила принести вина и чокнулась с малышом за победу Франции и за его будущее царствование.

Изидора Ланфана необычайно тронул этот удивительный образ девы и ребенка. И он возблагодарил Небеса за дозволение стать одним из соратников Жанны: чудеса не прекращались.

После этого трогательного момента девушка вернулась к злобе дня. Она направилась к Карлу, бросилась к его коленям и обняла их.

– Благородный дофин, не медлите! Поезжайте в Реймс и коронуйтесь!

Карл не откликнулся на ее воодушевление. Он поморщился и указал на группу молчаливых людей, среди которых выделялась тучная фигура архиепископа Реймского.

– Милый друг, я должен спросить мнение у моих советников.

Его советники…

Десять дней в Лоше держали совет, не обращая никакого внимания на Жанну, словно Девы и не существовало. Громко высказались все. Бездарные военачальники, побежденные при Вернее и от постоянных неудач ставшие малодушными, желали бы довольствоваться нежданным успехом при Орлеане, но не двигаться дальше. А политики, вроде Реньо де Шартра, мнили себя тонкими дипломатами и предпочитали переговоры боевым действиям. Эти строили ученые расчеты. И были еще такие, как Ла Тремуйль, единственной целью которого было избавиться от Жанны: ради этого он без колебаний был готов прибегнуть к предательству.

Итак, одни хотели вести переговоры, другие – атаковать Париж, который действительно казался первоочередной целью. Ла Тремуйль, со своей стороны, предлагал вторгнуться в Нормандию: операция была заведомо обречена на провал и наверняка привела бы Жанну к поражению, а может, и к гибели, оставив фаворита наедине с побежденным дофином.

Девственница сопротивлялась им всем. Чтобы отправиться в Реймс, придется пересечь Бургундию, рискуя оживить войну с герцогом? Не имеет значения. Париж в военном отношении важнее Реймса? Черед Парижа настанет потом. «Ибо, – твердила она, – как только дофин будет коронован, его противники окончательно ослабнут».

Дофин, по своему обыкновению, колебался, и это тянулось нескончаемо, день за днем.

Бастард Ореанский неустанно поддерживал Жанну. Он был вполне осведомлен о развитии событий. А события, происходившие в стране, пока совет терял время, были весьма значительны.

Весть о подвигах Жанны, искусно разнесенная посланцами главы Орлеанского дома, вызвала у французов настоящий взрыв воодушевления, а у англичан – приступ подлинного ужаса.

Содержание письма регента Бедфорда восьмилетнему Генриху VI не оставляло никаких сомнений на сей счет:


Постигло ваших людей, собранных у Орлеана в большом количестве, несчастье, причиненное ложным страхом, что внушила ученица и пособница дьявола, именуемая Девственницей, употребив на то лживые чары и колдовство. Сие несчастье сгубило немало ваших людей пред Орлеаном, но также чудесным образом лишило мужества уцелевших и взбодрило наших противников…


А разве не говорили еще, что англичане из страха перед Девственницей даже охраняли гавани, чтобы воспрепятствовать дезертирам своей армии вернуться домой? Все это прозвучало на совете, но Карл по-прежнему колебался…

Дофин все еще не знал, на что решиться, и в тот майский день, когда Изидор встретил Девственницу. Он стоял в карауле на стенах, когда заметил вдалеке какого-то юношу, одетого в светло-серый камзол с рубчиками, белые штаны и черные башмаки с длинными носами. Приблизившись, Изидор понял, что это вовсе не юноша. То была она! Впервые он видел ее так близко и без доспехов.

Жанна была красива и хорошо сложена. Несмотря на мужскую одежду, которая так мало подчеркивала девичьи формы, никто и ни в коем случае не принял бы ее за мальчика-пажа. Все в ней было женственно: красивые, коротко остриженные темные волосы, фигура, манера держать себя…

Изидор подошел еще ближе и только тогда обнаружил, что она плачет. Струйки слез тихо стекали по розовым щекам, губы были горестно сжаты. Изидору захотелось обнять ее, как ребенка, и унять это великое детское горе. А ведь та, что в слезах стояла напротив него, перевернула ход почти вековой распри, и именно от нее зависела судьба страны!

Изидор застыл в молчании, неподвижно глядя на это непостижимое, чудесное проявление божественной воли…

В конце концов, Жанна заметила присутствие другого человека. Она заговорила с ним совершенно естественно, словно с давним знакомым, делясь своими тягостными заботами:

– Они хотят идти на Париж, но сперва надо идти на Реймс! Пока дофин не будет коронован, все впустую.

Жанна умолкла, глядя на Изидора, кивнувшего ей в знак согласия, потом попыталась улыбнуться и вытерла слезы.

Момент уныния прошел. Жанна уже хотела вернуться в зал совета, когда Изидор осмелился спросить:

– А после коронации мы пойдем на Париж?

– Вам не терпится попасть туда?

– Я оттуда родом.

Теперь лицо Жанны совершенно изменилось. Она снова стала безмятежно спокойной, почти веселой.

– Благородный парижанин, вы вновь увидите Париж и вернетесь туда: это вам Девственница говорит от имени Бога!

Изидор опустился на колени. Жанна пошла прочь легким шагом, но вдруг живо обернулась.

– Пожалуйста, не сказывайте никому, что видели, как Девственница плачет из-за своего короля…

В этот же день Жанна отстояла свое мнение. Переговорив с дофином наедине, она сумела найти доводы, чтобы убедить его. Дева твердо заявила, что он не вправе противиться дольше голосам ее святых и чинить препятствия воле Божией.

Непостоянный и непредсказуемый молодой человек, Карл в одно мгновение переменился и немедля собрал совет, на котором объявил остолбеневшим Реньо де Шартру, Ла Тремуйлю и прочим, что решил идти на Реймс и что его решение непоколебимо.

После этого еще дней десять ушло на приготовления. В самом деле, ведь требовалось собрать как можно более внушительную армию. Английские войска, изгнанные из-под Орлеана, по-прежнему оставались в Луарской области. К ним присоединились и другие английские отряды. Прежде чем думать о Реймсе, надо бы сначала разбить их…


***

Девственница уехала из Лоша во главе восьми тысяч человек и без промедления начала Луарскую кампанию.

Во французской армии недоумевали многие, даже самые ревностные ее сторонники. В этот раз приказ дофина был ясен: Девственница командует единолично. Как она справится с этим? Ободрить, зажечь своей энергией и храбростью гарнизон осажденного города – это одно, но руководить целой армией – совсем другое. Как поведет себя семнадцатилетняя девушка, которая всего несколько месяцев назад пасла овец?

Но вот Жанна отдала свои первые приказы, и все заметили, что чудо продолжается! Она не только оказалась способной командовать войсками, но, сверх того, раскрылась как исключительный полководец.

Девственница порвала с привычками, установившимися в лагере дофина: медленное, осторожное продвижение, сложные маневры. Жанна была за стремительное движение. Она велела немедленно пуститься в путь форсированным маршем, сведя время на отдых к минимуму.

С самого начала она требовала от своих людей очень многого – и с самого начала добилась еще большего. Ибо все чувствовали: Жанна совершенно точно знает, чего хочет. С ней было уже не так, как с предыдущими военачальниками, принуждавшими войска к беспорядочным, непонятным, противоречивым перемещениям. Жанна-Дева шла прямо вперед, к битве и победе.

К тому же ею не просто восхищались – она вызывала всеобщую симпатию. Ела с хорошим аппетитом и от души пила. Она была веселой и нередко смеялась от переполнявшей ее жизни. В ней не было ничего от мистиков, пророков или ясновидцев. Она никогда не снимала свои доспехи, ни на привалах, ни на биваках, она даже спала в них. Во главе восьми тысяч солдат Жанна была вполне на своем месте. Эта крестьянская девушка оказалась самым настоящим полководцем, наиболее выдающимся со времен дю Геклена, а быть может, даже превосходила его…

Через три дня удалось обнаружить если не всю английскую армию, то, во всяком случае, сильный отряд под командованием Уильяма Ла Поля, графа Суффолка, одного из лучших заморских полководцев. Он заперся в городе Жарго, на Луаре, чуть выше по течению от Орлеана. Жанна со своим войском прибыла на место в тот же день, 11 июня.

Расположились в предместье, и, хотя право окончательного решения принадлежало ей одной, Девственница призвала главных командиров на совет. Следует ли брать Жарго приступом? Она выслушала их мнения, в большинстве своем самые осторожные, а когда все высказались, заключила:

– Мы пойдем на приступ, ибо так Бог велит. Если бы я не была в этом уверена, то вернулась бы пасти своих овец…

Однако штурм был отложен. Вскоре англичане попытались сделать вылазку. Жанна со своим стягом в руке собрала войска и начала мощную контратаку, заставившую неприятеля отхлынуть назад. Но дело затянулось допоздна, и продолжать его было уже нельзя. Штурм перенесли на завтра.

Однако следующий день, 12 июня, был воскресеньем! В войске вновь разгорелось любопытство. Как поступит Жанна? Все знали, как она спешит короновать дофина. Станет ли она ради этого биться в день Господень? Что возобладает: ее воинское нетерпение или религиозная щепетильность?

Ответ был дан незамедлительно. После торжественного богослужения перед войсками Жанна повернулась к герцогу Алансонскому, находившемуся, как обычно, рядом с нею, и сказала ему весело:

– Вперед, прекрасный герцог, на штурм!

В этот раз Изидор Ланфан не удостоился счастья биться рядом с Девственницей. Английская армия находилась где-то неподалеку, и сохранялась немалая опасность того, что она может нагрянуть как раз во время приступа. Поэтому часть французского войска под командованием Жиля де Ре осталась в прикрытии, на некотором расстоянии от города. Туда-то и попал Изидор.

С самого начала похода небо над их головами было восхитительно голубым. Несколько раз Изидор видел, как командир бретонцев проезжал перед ними верхом в своих пышных, раззолоченных доспехах. «Лазурной девой» назвал он Жанну. Как это верно! Жанна преображала, озаряла собою все, даже погоду, даже самые сумрачные, самые мятущиеся души, к каковым, без всякого сомнения, относился и сир де Ре.

Вскоре со стороны крепостных стен донесся шум: приступ начался. Изидор не испытывал ни малейшего беспокойства. Он был уверен в победе.

И не ошибся. Победа оказалась быстрой, полной – и была всецело заслугой Жанны. Встав перед войсками, она обратилась к ним с краткой речью:

– Смелее в бой! Не бойтесь ничего. Час настал. Бог с нами!

Потом сама бросилась вперед, потрясая знаменем, и стала подниматься по ближайшей лестнице. Едва она преодолела две ступеньки, как на ее шлем упал камень, причем с такой силой, что раскололся. Дева рухнула на землю, но тотчас же встала и подняла забрало.

– Друзья, друзья, бей их! Мессир Бог обрек англичан! Они наши!

То, что Жанна ничуть не пострадала, показалось новым чудом, и натиск французов стал неудержимым. Ибо с высоты стен англичане тоже видели все. Пуще самой смерти они боялись «пособницы дьявола», как назвал ее в своем послании регент Бедфорд. И вот – даже камни не причиняют ей вреда! Они все пропали!

Через час Жарго был взят. Англичане потеряли убитыми четыре сотни, остальные были взяты в плен вместе с их командиром, графом Суффолком.

После этого триумфа Девственница не стала мешкать. Все это пока что ничего не значит. Требовалось найти и уничтожить вражескую армию. Жанна незамедлительно пустилась в путь…

18 июня она находилась в окрестностях Жанвиля, в пятидесяти километрах севернее, когда разведчики донесли, что англичане идут за ней по пятам. Она тотчас же созвала главных капитанов: герцога Алансонского, Бастарда и коннетабля Ришмона. Объявила им новость и спросила вдруг – ни с того ни с сего:

– Шпоры у вас хорошие?

Ее прекрасный герцог оторопел.

– Что вы такое говорите, Жанна? Неужто сегодня мы покажем им тыл?

– Нет. Это англичане сделают – и вам понадобятся ох какие хорошие шпоры, чтобы догнать их!

И добавила при всеобщем внимании:

– Сегодня вечером дофин одержит величайшую из своих побед!

Вскоре французская армия развернулась и форсированным маршем двинулась к югу. Коннетабль, Ла Ир и Ксентрай шли в авангарде, Девственница, Алансон и Бастард – в главном отряде, Жиль де Ре командовал арьергардом. С каждой минутой столкновение с англичанами становилось все более неизбежным.

Командовал неприятелем Джон Тэлбот, побежденный при Орлеане. Боевой дух этого войска был ниже некуда. Англичане тоже поняли, что битвы не миновать, и чем дальше шагали, тем больше рос их страх.

Сир де Сомбреном был совершенно сбит с толку. Он присоединился к англичанам под Орлеаном, поспев как раз к снятию осады. Впервые он видел своих могущественных союзников побежденными. Обстоятельства этого поражения представлялись ему еще более удивительными. Кто такая эта Девственница, посланница дьявола, выбившая у них почву из-под ног? Кто эта Жанна, о которой они беспрестанно говорили?

Ибо она всех их попросту ужасала, никаких сомнений. Даже Полыхая, служившего Адаму оруженосцем, даже четырех сопровождавших его стражников…

Въезжая верхом на Самаэле в небольшой лесок, Адам заметил что-то совсем невероятное: Полыхай, кровавый, безжалостный Полыхай дрожал! Сир де Сомбреном хлестко, презрительно высмеял этого громилу. Тот даже не пытался ничего отрицать:

– Но, монсеньор, она же дьявол!

– Умолкни и не болтай вздора!

Полыхай показал на английских всадников, стоявших вокруг.

– Они думают как я, монсеньор.

Адам прислушался. Действительно, одно и то же слово повторялось в их разговоре: «devil, devil!»

Адам взорвался:

– Все вы трусы! Трусы и глупцы! Никакой она не дьявол!

И добавил про себя:

– Уж я-то знаю, кто настоящий дьявол…

В этот момент Джон Тэлбот отдал армии приказ остановиться. Они были на лесистом плато рядом с местечком Пате. На протяжении почти трехсот метров дорога сужалась, проходя между двумя густыми живыми изгородями. Этот узкий проход удивительно напоминал Азенкурскую теснину, где застряла и дала себя истребить французская конница.

Английский командир приказал лучникам занять позиции за обеими изгородями. Как же ему расположить остальных? Тэлбот начал размышлять над этим, но докончить раздумья не успел.

Неожиданно французы оказались совсем рядом. Люди коннетабля де Ришмона, составлявшие головной отряд авангарда, едва войдя в Патейский лес, вспугнули крупного оленя. Искушение было слишком велико, и они пустились за ним в погоню. Животное скрылось в зарослях, но вскоре выскочило обратно, пронзенное стрелами.

Стрелы?.. Английские лучники здесь! Англичане, прятавшиеся в засаде, тоже не устояли – охотничий инстинкт оказался сильнее благоразумия!

Без долгих раздумий французские всадники с оглушительным криком бросились в атаку; за ними последовал остальной авангард, а вскоре – и вся армия. Битва при Пате началась сама собой.

Нанося первые удары мечом в Патейском лесу, Изидор Ланфан быстро понял, что этот день станет днем победы. Англичан обуял страх. Они сопротивлялись, но в их руках не было твердости, а крикам не хватало огня. Вскоре они уступят, вскоре будут помышлять только о спасении собственной шкуры.

Действительно, застигнутые врасплох как раз в тот момент, когда они начали занимать позиции, стремительно атакованные со всех сторон, англичане дрогнули, подались назад, а потом и побежали в неописуемом смятении.

Все, кроме одного!.. На дороге между двумя густыми живыми изгородями, там, где шло избиение лучников, один лишь огромный черный всадник в рогатом шлеме с решетчатым забралом пытался дать отпор наступающему противнику.

Размахивая булавой и издавая ужасный рев, Адам пытался пробиться к французам, борясь против потока английских рыцарей, увлекавшего его в обратном направлении. Он видел, как двое из его людей дали убить себя, а двое других пустились в бегство вместе с Полыхаем, несмотря на угрозы, которые он изрыгал им вслед. Теперь Адам хотел попросту драться, но ему это никак не удавалось – мешало бегство англичан…

Наконец, какой-то французский рыцарь оказался вблизи и по неосторожности вздумал напасть на него. Страшным ударом своей булавы Адам де Сомбреном почти снес глупцу голову с плеч.

Внезапно Адам замер. Там, чуть дальше по дороге, – рыцарь на белом коне… И на груди у него – щит, раскроенный на «пасти и песок»! Никакого сомнения, это он, Анн де Вивре!

Адам бросился к нему яростно, исступленно. Но ему пришлось продвигаться против течения бегущего войска, и с каждым мгновением это становилось все труднее. Вдруг какой-то охваченный паникой английский рыцарь налетел на Адама с такой силой, что выбил из рук булаву. Адам посмотрел, куда она упала, выругался, а когда поднял голову, обнаружил прямо перед собой сира де Вивре с занесенным мечом. Он подумал о Лилит и закрыл глаза. Но тот не ударил – наоборот, опустил меч.

– Убирайся! Не от моей руки ты умрешь.

Адам оторопел. Почему смертельный враг оставил его в живых? И от чьей руки предрек гибель? Он ничего не понимал…

Бегство вокруг него ускорилось. По крайней мере, ясно одно: ему нельзя здесь долее оставаться. Надо последовать примеру остальных, бежать. Адам развернул коня и прорычал:

– Р-р-аа, Самаэль!

Огромный черный жеребец понес его сквозь обезумевший от ужаса людской поток…

Если бы англичане не поддались панике, их поражение не привело бы к катастрофе. Но они совершили глупость: покинули Патейский лес и помчались, куда глаза глядят.

Однако сразу же за опушкой начиналась Босская равнина – ровная и почти бескрайняя. В хлебных полях, простиравшихся насколько хватало глаз, несчастные беглецы, побросавшие свое оружие, были беззащитны, как кролики. Началась безжалостная охота на человека. Избиение завершилось только перед Жанвилем.

Подобрав тела павших, насчитали более двух тысяч убитых англичан. Кроме того, почти столько же попало в плен, и среди них оказался военачальник Тэлбот. У французов погибло всего трое. Это была их крупнейшая победа с самого начала войны. Весть о ней вызвала панику в самом Париже…

К несчастью, она ничуть не воодушевила дофина, даже совсем наоборот!

Жанна встретилась с ним на следующий день в Сюлли-сюр-Луар, замке, который он некоторое время назад избрал своим местопребыванием. Сюлли-сюр-Луар принадлежал Ла Тремуйлю. Дни напролет фаворит пытался сломить дух Карла.

Бедная Жанна! Она приехала, сияя от гордости и счастья, она ожидала взрыва радости, а удостоилась лишь натянутой улыбки и насупленного взгляда.

Приняв ее, дофин объявил, указывая на Ла Тремуйля и его клику:

– Узнаем мнение моего совета.

И все началось сначала: пустые разглагольствования, трусливые мнения, коварные наветы… Англичане еще сильны и не все перебиты при Пате, а силы бургундцев и вовсе нетронуты. Пока Жанне очень везло, но не может же это продолжаться вечно. Лучше всего остановиться на достигнутом. Коронация может и подождать! И снова Жанна плакала…

Потеряв два дня, 2 июня, в праздник святого Бенуа, она решила повторить маневр, который удался ей в Лоше: остаться наедине с дофином и вынудить его решиться. Придя к нему, Жанна обнаружила его более подавленным и унылым, чем обычно. Ей стоило немалого труда увлечь Карла за собой в ближайшее аббатство – Флери.

Там находились дорогие могилы: места погребения святого Бенуа и короля Франции Филиппа I. И вот, стоя перед его останками, Карл вдруг встрепенулся: он будет коронован подобно своему предку! Он решился отправиться в путь без промедления.

Как и в Лоше, Ла Тремуйлю пришлось смириться, но фаворит все же вырвал у дофина две уступки. Первая: Ришмон, чьему званию коннетабля он завидовал, не будет присутствовать на коронации. И вторая: в Реймс двинутся не через Орлеан, слишком хорошо помнивший подвиги Девственницы, а через Осер…

Жанна д’Арк дала сигнал к отправлению 27 июня. За ней следовала двенадцатитысячная армия. Девственница ехала рядом с дофином, развернув свое знамя; за ними – Жан д'Алансон и Бастард.

Через Луару переправились у Жиена. Пока жители Орлеана украшали свой город знаменами с лилиями, напрасно ожидая свою героиню и своего государя, кортеж направился в Осер. Большой бургундский город, который Ла Тремуйль и его дружки расписывали дофину как враждебный, с ликованием распахнул перед ним ворота.

4 июля слух о приближении дофина достиг Труа, вызвав большое волнение среди его обывателей. В самом деле, Труа был в своем роде совершенно особенным городом. Ведь именно там был подписан договор, согласно которому Карл лишался наследства в пользу короля Англии. И именно там Генрих V Английский был провозглашен правителем Франции и получил в жены Катерину, дочь Карла VI. Для дофина Труа оставался местом унижения.

Мнения горожан разделились. С одной стороны, существовал риск, что дофин захочет отомстить. Поэтому осторожность требовала закрыть перед ним ворота. Но, с другой стороны, как воспротивиться ему? Разве сопровождавшей его Девственнице не помогает сам Бог? Каждый день приходят новые свидетельства о ее чудесных подвигах. Так не лучше ли устроить дофину хороший прием и надеяться на его великодушие?


***

Анн был в числе тех, кто под самым носом у англичан и бургундцев обходил край, рассказывая о подвигах Девственницы. В тот день он находился совсем неподалеку, в соседней деревушке Сен-Фаль, вместе с Филиппиной Руссель и отцом Сильвестром.

Покинув Орлеан, он незамедлительно отправился в Невиль-о-Буа. Там он рассудил, что Колен Руссель должен остаться на месте. Никто лучше него не возглавил бы оборону Невиля, в чем, учитывая военное положение, имелась настоятельная потребность. Зато Филиппину и отца Сильвестра Анн попросил сопровождать себя. Втроем они представляли собой Церковь, дворянство и народ, символический образ страны, и благодаря этому население гораздо охотнее прислушивалось к их речам.

Как и просил Бастард, они двигались в сторону Реймса, предшествуя дофину. Обращались к народу на площадях, на рынках, на дорогах. Отец Сильвестр вкладывал в эти речи всю свою властность, Анн – весь пыл души, а Филиппина творила чудеса своей веселостью.

После недолгого отчуждения она стала вести себя с Анном совершенно естественно. Эта девушка была не из тех, что мрут от любовной тоски. Раз и навсегда осознав, что новый сеньор не для нее, Филиппина сумела претворить свое чувство в простодушную сестринскую привязанность. Впрочем, и Анн, как у него повелось с той ночи, когда они освобождали Невиль, называл ее сестренкой. Они прекрасно ладили и частенько смеялись вместе: Филиппина – потому что для нее это было естественно, Анн – по противоположной причине. Он, прежде такой строгий, благодаря ей научился просто радоваться жизни.

В Сен-Фале был рыночный день, но когда Анн заговорил, все сразу же отвлеклись от покупок, чтобы послушать. Надобно заметить, что у него была гордая стать, у этого молодого красивого рыцаря, чей щит блистал лазурью и золотом, словно летнее небо в солнечный день!

Стояла жара, и Анн сильно томился в доспехах, что отнюдь не уменьшило горячности его речей.

– Нам говорят, что англичан побила юная девушка, но это не так! Девственница – не просто юная девушка. Она – посланница самого Господа Бога. Ведь Бог справедлив, и Ему не нравится, что нашу страну почти сто лет топчут чужаки. Вот почему Он дал Жанне повеление изгнать англичан из Франции – и вот почему англичане воистину уйдут!

Анн долго перечислял доказательства божественной миссии Жанны, начиная с чудесного меча, обретенного в Сен-Катрин-де-Фьербуа, продолжив оленем в Патейском лесу и заканчивая камнем, который раскололся о ее шлем при штурме Жарго, не причинив ей ни малейшего вреда.

Анна сменил отец Сильвестр, рослый, седовласый, внушительный в своей черной сутане.

– Сам Бог ведет дофина в Реймс на коронацию, дабы миропомазать его в древнем соборе. Так неужто же вы, жители Шампани, воспротивитесь воле Божией?

И он в грозной проповеди сулил ослушникам вечное проклятие…

Когда же его сменила, блестя жемчужными зубками, хорошенькая Филиппина, обыватели Сен-Фаля, напряженно слушавшие предыдущих ораторов, испытали явное облегчение. До чего же она мила и свежа, эта восемнадцатилетняя брюнеточка с карими глазками! У нее и слова такие же, как она сама: полны жизни и надежды.

– С приходом Девственницы окончатся ваши невзгоды, мир и счастье вернутся в ваши дома! Она, как и вы, родилась в убогой деревне, была простой пастушкой, но по воле Божией стала той, кто освободит нашу страну. Слушайте чудесную историю…

И Филиппина пересказала все, что тогда говорили про Жанну: как она ребенком пасла коз, а малые птички слетались клевать с ее колен; как ее слушалась скотина, когда она творила над ней крестное знамение; как имела власть воскрешать новорожденных…

Когда девушка умолкла, селяне выразили свои чувства ликующими криками и даже слезами. Они не хотели отпускать их от себя, засыпали тысячей вопросов. Но по знаку Анна все трое ушли дальше на север, в сторону Реймса…


***

Несмотря на все слышанное о Девственнице, жители Труа все-таки не решились открыть ей ворота. Ее войско уже стояло под их стенами, а они все еще колебались. Разумеется, среди французских военачальников нашлись приверженцы осторожности: может, лучше обойти город или даже повернуть назад?

Но на сей раз Девственница полностью доверяла дофину и прибегла к радикальным мерам. В ночь с субботы 9 на воскресенье 10 июля она велела установить артиллерию напротив стен и завалить рвы вязанками хвороста. Результат сказался немедленно: перепуганные жители отправили посланцев к дофину, который обещал явить им милосердие. Поутру Карл с великой торжественностью вступил в город.

Два дня спустя армия подошла к Шалону-на-Марне. Герольд подъехал к стенам и от имени дофина объявил горожанам о прощении. Ворота тотчас растворились, и делегация жителей поднесла Карлу ключи. Перед Реймсом больше не оставалось ни одного города.

Реймс… Настал решающий момент.

Карл написал торжественное послание его жителям:


Мы направились в Реймс, дабы короноваться там и миропомазатъся согласно доброму обычаю наших предшественников. Повелеваем, наказываем и требуем, чтобы вы верноподданно и покорно, как то подобает, готовились принять нас.


Он ожидал получить ответ днем, но никто не явился; дофина вновь охватили привычные страхи и сомнения. Девственница ответила ему твердо, почти нетерпеливо:

– Горожане предстанут пред вами и изъявят покорность раньше, чем вы приблизитесь к городским воротам. Смело ступайте вперед и ничего не бойтесь, ибо если будете действовать мужественно, то все ваше королевство вернется к вам.

На сей раз, она получила помощь от самого неожиданного союзника – от Реньо де Шартра. Сеньор архиепископ Реймский вдруг осознал, что благодаря Жанне он может вернуть себе и город, и архиепископство, и все свои богатства. К тому же благодаря своему сану именно он будет руководить коронацией и извлечет из этого обстоятельства новые почести, которыми также не стоит пренебрегать. Так что сеньор Реньо покинул лагерь Ла Тремуйля и примкнул к Жанне-Деве. Ради такого случая он даже заговорил оживленнее:

– Государь, Жанна верно говорит! Ваша коронация не может ждать. Я сам поеду впереди войска. Пообещаю обывателям уважить вольности моего доброго города, и они тотчас явятся с изъявлением покорности…

Тучный прелат чинно удалился в окружении священнослужителей, составлявших его свиту.

Результат не заставил себя ждать. В субботу, 16 июля, утром дофин, находившийся в замке Сент-Со, откуда был виден город, принял депутацию жителей Реймса, которые подтвердили свою полную и безоговорочную покорность. Ничто более не препятствовало коронации. Войско тронулось в путь, с Карлом и Жанной во главе.

Новость разнеслась по Реймсу почти мгновенно, вызвав у большинства восторг. Впрочем, нашлись и такие, кто впал в настоящую панику. Пока жители Реймса украшали свой город, за ворота в большой спешке выехал маленький отряд. Во главе его находился некий пузатый церковник с жестким лицом. То был Пьер Кошон, главный уполномоченный англичан в Шампани и, без сомнения, самый фанатичный из их сторонников. Уроженец Реймса, бывший ректор Парижского университета, епископ города Бове, он являлся одним из главных творцов договора, подписанного в Труа. Толпа встретила его бегство веселыми воплями.

Анн находился в городе уже несколько дней и ждал прибытия армии на паперти собора вместе с Филиппиной и отцом Сильвестром. Атмосфера, царившая в Реймсе, напоминала ему Орлеан, даже если воодушевление здешних жителей, не познавших испытаний, что выпали на долю орлеанцев, не достигало тех же высот. Но радостные возгласы, возносившиеся в чистое небо, были те же:

– Ноэль! Ноэль!

Почти спустился вечер, когда дофин и Девственница прибыли на паперть. Карл поднялся по ступеням, прошел в собор и выразил желание остаться в одиночестве, чтобы помолиться. Двери затворились. Дофина оставили наедине с благочестивыми размышлениями о чудесном событии, которое он переживал.

Тем временем Анн и Изидор искали друг друга. Но кругом было столько народа – жители Реймса, солдаты и постоянно прибывавшие крестьяне из окрестных деревень, – что, лишь когда уже совсем стемнело, они, наконец, встретились…

На следующий день в полдень они стояли бок о бок в нефе собора Богоматери; Филиппина и отец Сильвестр не осмелились войти и остались снаружи. Давка была такая, что едва можно было пошевелиться. Всех охватило сильнейшее волнение. Коронация короля Франции – событие само по себе исключительное, и не каждому выпадает удача присутствовать при нем хоть раз в жизни; но то, что происходило в Реймсе воскресным днем 17 июля 1429 года, было даже больше, чем коронация. Столь знаменательного дня люди никогда, быть может, и не знавали…

– Дорогу! Дорогу! Дайте дорогу!

Королевские стражи, облаченные поверх лат в короткие лазоревые туники с золотыми лилиями, прокладывали путь среди толпы, расталкивая рыцарей, благородных дам, горожан и горожанок рукоятью булавы. Анну и Изидору повезло – они очутились в первом ряду прохода, образовавшегося в центре нефа. Они смогли видеть, как кортеж вступает под своды.

Под многоголосое пение хора монахов главные действующие лица вышли на сцену.

Впереди нес крест священник в белом облачении. Его сопровождали восемь других, по четверо с каждой стороны, то в белом. Затем шествовал Реньо де Шартр, молитвенно сложивший руки. Сеньор архиепископ Реймский впервые оставил свой вечно насупленный вид и демонстрировал безмятежную улыбку. В своем пышном фиолетовом облачении он, несмотря на тучность, выглядел весьма величаво.

За ним шагали пэры королевства. Пэры церковные поместились слева: епископ Ланский, епископ граф Шалонский, епископы Сэ и Орлеана, замещавшие епископов Нуайона и Бове. Пэры светские находились справа, на той же стороне, что и Анн с Изидором: герцоги Анжуйский и Бурбонский, герцог Алансонский вместо герцога Бургундского и Бастард Орлеанский вместо своего брата Карла, находившегося в плену. Заключал шествие сеньор д'Альбре. Он нес меч коннетабля Артура де Ришмона, отсутствующего по воле фаворита Ла Тремуйля.

Наступила пауза. Анн и Изидор затаили дыхание. А затем появился тот, кого еще несколько мгновений назад величали «дофином» и кто по окончании церемонии станет Карлом VII, королем Франции.

Карл был в коронационном наряде – одновременно трогательном и величественном. То было длинное платье, совсем простое, похожее на одеяние кающихся, с прорезями на сгибах рук, на плечах и на груди для священного миропомазания.

Он прошел перед Анном так близко, что его можно было коснуться. Выглядел дофин моложе своих двадцати шести лет. У него были маленькие глаза, длинный нос, тонкие губы. Испытания, среди которых он рос, наложили на это некрасивое лицо не слишком приятный отпечаток, но приближение долгожданного мига преобразило его. Карл смотрел прямо перед собой, восхищенный и будто зачарованный.

В десяти шагах позади него тихо шла Девственница.

Единственная из всего кортежа она была в доспехах, и стук ее железных башмаков странно отдавался в ушах после мягкой поступи предшествовавших. Жанна сжимала в руке белый стяг с изображением Бога-Отца и словами «Иисус Мария» на одной стороне и двумя ангелами, держащими лазоревый Щит с белым голубем, – на другой.

Анн впервые видел ее по-настоящему, поскольку тот раз, когда ее силуэт промелькнул перед ним в Орлеане, в счет не шел. Как и Изидор, он был поражен ее женственной прелестью. Но было в ней и нечто другое, что гораздо труднее поддавалось определению. Верно отец Сильвестр корил Анна за то, что прежде он почитал Жанну неким дю Гекленом в юбке, гениальной авантюристкой. Теперь-то Анн де Невиль ясно видел: личность Девственницы не исчерпывается ее воинскими подвигами. От нее исходила какая-то сила, мощное духовное излучение, от которого Анн попросту онемел. Впрочем, не он единственный: даже при проходе короля шушуканье в соборе не прекращалось, но при появлении Девственницы наступила благоговейная тишина…

– Дорогу! Дорогу! Дайте дорогу заложникам Святого Сосуда!

Снова королевские стражи применили силу и рукоятками своих палиц расширили центральный проход, поскольку «заложники Святого Сосуда» въезжали в собор верхом.

Со времени папской буллы 1179 года Святой Сосуд с освященным елеем для миропомазания французских королей был доверен монахам аббатства Сен-Реми в Реймсе. Лишь высочайшим военным сановникам королевства жаловалась привилегия доставлять и сопровождать его из аббатства. Тех, кто выполнял эту миссию, называли «заложниками Святого Сосуда». В этот воскресный день, 17 июля, таковых было только четверо, поскольку коннетабль отсутствовал: трое маршалов и один адмирал.

Снаружи, вокруг собора, толпа собралась несметная. Вместе с армией и окрестными жителями Шампани в Реймс набилось вдвое больше его обычного населения. И не только на улицах, но и в окнах, и на крышах было черно от народа. Посреди необъятного человеческого моря медленно продвигался вперед Святой Сосуд, висевший на шее отца Канара, настоятеля обители Сен-Реми, сопровождаемого адмиралом де Кюланом, маршалами де Буссаком, де Гранвилем и де Ре. Ибо Жиль де Ре за свои подвиги во время кампании был сделан маршалом Франции – в двадцать пять лет.

В соборе стало тихо, песнопения смолкли. Через распахнутые настежь врата портала было слышно, как приближается гул толпы, завидевшей кортеж. Наконец, раздался столь необычный в этом месте цокот конских копыт по плитам пола. Анн повернулся к Изидору. Луч солнца, упавший из нефа, ярко осветил висящий поверх доспехов его товарища щит «пасти и песок». Анн положил Изидору на плечо руку в железной перчатке.

– Герб Вивре там, где должен быть!

Изидор Ланфан сделал то же самое.

– Герб Невилей – тоже!

Торжественный хор загремел под сводами Реймского собора Божьей Матери, и коронация Карла VII, короля Франции, началась… Со своего места Анн и Изидор могли видеть ее лишь урывками, когда перед ними немного смещались те, что заслоняли им обзор, но они легко домысливали остальное, и у них возникло впечатление, что они собственными глазами видели все.

Сначала Карл был посвящен в рыцари герцогом Алансонским. Он преклонил колена на ступенях алтаря. Красавец герцог слегка ударил дофина плашмя мечом по плечам, поднял с колен и поцеловал.

Затем новоиспеченный рыцарь приблизился к алтарю, где его ожидал Реньо де Шартр. Двенадцать пэров и их заместителей заняли места справа и слева. Позади короля встала Жанна д'Арк – одна, преклонив колени на ступенях.

Отслужили большую торжественную мессу, которая длилась довольно долго, поскольку прерывалась великолепными хоралами. Затем состоялась церемония собственно коронации.

От архиепископа Реймского Карл получил миропомазание – на лоб, на сгибы и кисти рук. Два священника облачили его в тяжелую синюю мантию, усеянную золотыми лилиями и подбитую горностаем. Архиепископ взял корону с бархатной подушки, какое-то мгновение подержал ее над головой короля – и медленно возложил на редкие волосы Карла под звуки грянувшего гимна Те Deum.

После этого Реньо де Шартр надел на палец Карла VII кольцо, символ союза между государем и его народом, вручил ему королевские знаки отличия: золотые шпоры, скипетр и жезл правосудия из резной слоновой кости.

И Карл воссел на трон, поставленный возле алтаря, и предстал во всем величии королевской власти. Церковные пэры и пэры светские приветствовали его традиционным возгласом:

– Vivat rex in aeternum! [16]

И под гром труб, раскатившийся под сводами, все присутствовавшие радостно его подхватили…

Устав птицеловов Реймса включал одну статью, подобной которой было не сыскать нигде во всем королевстве. В день коронации они обязывались выпускать в соборе на волю четыреста птиц. И как раз в этот торжественный миг со всех сторон вспорхнули и закружили над головами голуби. Эта птица была избрана в честь двух голубок, изображенных на знамени Жанны и в честь самой Девственницы, голубкой слетевшей с небес, чтобы спасти Францию.

Когда сотни белых голубей разлетелись во все стороны с громким хлопаньем крыльев, Жанна встала, поднялась по ступеням алтаря и преклонила колена перед Карлом. Обняв его ноги и плача, Жанна в первый раз назвала «милого дофина» королем.


***

Господи, до чего же восхитительно было белое реймское вино, которое все пили на перекрестках в тот день! Погода выдалась такая жаркая, а радость была так велика, что люди чокались и чокались до самого вечера.

Анн с Изидором отыскали Филиппину и отца Сильвестра. Между девушкой, священником и бывшим оруженосцем сразу же сама собой возникла симпатия, и Анн вполне разделил их веселое оживление. Выпитое уже давало знать о себе, и все четверо, включая отца Сильвестра, сладостно охмелели. В какой-то момент вполне невинная шутка Филиппины насчет забавной походки проходившего мимо священнослужителя вызвала у Анна такой приступ смеха, что он поперхнулся и едва не задохнулся…

Он пришел в себя чуть позже, среди ночи, и вдруг вся его эйфория разом куда-то улетучилась, уступив место серьезности и даже грусти. Где-то сейчас Теодора?

До сих пор он постоянно убеждал себя в том, что она следует за ним, что она где-то неподалеку, но, чтобы не смущать его, не появится, пока идет война, пока не настанет победа. Однако день победы пришел, а Теодоры все нет!

Ничего не сказав своим товарищам, Анн оставил их и побрел наудачу по Реймсу.

Ноги привели его к собору. Портал оказался закрыт, и Анн толкнул маленькую боковую дверь. Как все изменилось – всего за несколько часов! В соборе было темно. Яркое солнце, бившее сквозь верхние витражи, давно погасло и сменилось крошечными огоньками нескольких свечей. Огромный неф, недавно оглашавшийся тысячами голосов, опустел. Рядом с алтарем священник служил вечерню без песнопения – для нескольких монахов. Анн присоединился к молящимся и опустился на колени на том самом месте, где недавно видел коленопреклоненной саму Девственницу. Он закрыл глаза.

Тихий шелест заставил глянуть наверх. Голубь опустился перед ним и принялся расхаживать по мраморным плитам. Голубь, птица Духа Святого! Анн хотел взять его в руки, но тот упорхнул, хлопая крыльями, и уселся на алтарь, откуда уставился круглым глазом на священника.

Анн вздохнул, вытянул из-под доспехов свою шерстяную повязку и поднес к губам. Почему Теодора не последовала за ним? Почему не направилась к Реймсу? Почему?

Глава 9 ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ

Альенора д'Утремер тоже думала о Теодоре.

Колокол монастырского приюта Сен-Маркуль близ Реймса прозвонил подъем монахиням. Настал День святой Маргариты, 20 июля 1429 года. После коронации прошло три дня, и Альенора стала размышлять о череде событий, которые привели ее в это место.

Все началось в Нанте, в день ее бракосочетания, когда она увидела, как Анн с залитым грязью лицом уходит пешком в Иерусалим. Это зрелище и решило все. Бунт против Берзениуса, последовавшее наказание, паломничество – и остальное…

Как же она, Альенора Заморская, авантюристка высокого полета, ловкая и беззастенчивая шпионка, из-за внезапных угрызений совести осмелилась поломать всю свою жизнь? Кто бы мог подумать!.. Ведь она занималась темными делишками не только из-за денег, но и ради удовольствия. Она обожала риск, и ей все всегда превосходно удавалось. Она соблазняла, лгала, предавала – и не испытывала никакого сострадания к жертвам. Она лишь удовлетворяла собственное самолюбие. Ну, еще к этому чувству иногда примешивалось легкое возбуждение.

И вот молодой человек, который отправлялся на смерть по ее вине, благословляя свою губительницу, обратил Альенору в ничто. Отныне Анн был всем, она – ничем. Став ее невинной жертвой, Анн приобрел над Альенорой абсолютную и непререкаемую власть. Она стала отвратительна сама себе, она презирала себя и ненавидела. Отныне в ее жизни будет лишь один смысл: искупление.

Во время паломничества Альенора беспрестанно думала о том, как исправить зло, которое она причинила Анну. В Иерусалиме на нее снизошло озарение: она сыграет роль Теодоры.

Прежде «волчья дама» была для нее лишь средством обольщения. В Куссоне она поняла, что Анн заворожен ею и довольно лишь поддержать его веру в то, что она, и есть Теодора, чтобы он оказался в ее власти.

Авантюристка не ошиблась. Случившееся даже превзошло ее ожидания…

У Гроба Господня Альенора впервые изъявила намерение стать Теодорой на самом деле. Она сказала об этом исповеднику, позаботившись выбрать того же самого, который принимал признания Анна.

Священник ответил, что она и в самом деле, таким образом, сможет исправить совершенное зло, но предостерег: ее затея выходит за рамки того, что обычно дозволено людям, и когда-нибудь ей придется заплатить за это сполна. Тогда Альенора не поняла – не пыталась понять. Она усвоила лишь одно: став Теодорой, она искупит свою вину…

Начиная с этого момента, она просто следовала судьбе. Идиллия в Орте была для Анна временем безмятежного счастья. Для Альеноры – тоже, но это не имело значения; важен был только он.

Ортинское лето закончилось так же внезапно, как и началось… Как и предполагал Анн, Теодора следовала за ним на отдалении с намерением предстать перед мужем, когда на землю Франции вернется мир. Она проделала тот же путь, что и он, останавливаясь в монастырях. И только тогда до конца осознала слова иерусалимского священника: да, рано или поздно настанет время, когда маска Теодоры потребует от нее самопожертвования.

Не могла же она вечно, как диктовала роль женщины-волчицы, пропадать где-то месяцами и лишь изредка появляться вновь? Что будет делать Анн в ее отсутствие? Томиться от уныния и скуки, пока постоянное чередование счастья и тоски не станет ему нестерпимо?

Но ей заказано подолгу оставаться с ним и просто жить бок о бок с любимым, как жила бы любая другая женщина со своим мужем. Теодора не имела права постареть, стать матерью, обремененной детьми, домашними заботами. В конце концов, Анн поймет, что не было в его жизни никакой «былой хозяйки замка Куссон», а была лишь английская шпионка, жестоко его предавшая.

Так что все ясно: рано или поздно ей придется умереть. И случится это, когда Анн разлюбит ее. Пока он влюблен в свою «волчью даму», она будет дарить ему счастье, на которое он надеется: но как только он почувствует, что чары рассеиваются, Альенора исчезнет. И даже скрыться в безвестности она не посмеет. Ее смерть должна быть надежно засвидетельствована, чтобы Анн по закону был объявлен вдовцом и мог бы жениться снова…

Приняв свою судьбу, Альенора Заморская остановилась неподалеку от Орлеана, в обители Питивье. Там и находилась все время осады.

Много раз слышала она имя Анна Иерусалимского. Альенора узнала о роли, которую тот сыграл в восстании Гатине. Видела она также, как появился ее давний знакомец, Иоганнес Берзениус! Его доставили в монастырь с тяжелым ранением, полагая, что толстый церковник уже не жилец на этом свете. Он даже получил последнее причастие, но вопреки всяким ожиданиям поправился и, в конце концов, отбыл. Альенора испугалась, как бы тот не узнал о ее присутствии, но этого не произошло.

После освобождения Орлеана «волчья дама» снова пустилась в дорогу. У нее не было ни малейшего сомнения, какое направление избрать, дабы оказаться, в конце концов, рядом с Анном: достаточно следовать за Девственницей, чьи подвиги были у всех на устах. Так Альенора совершенно естественно оказалась в Реймсе на коронации.

В этот победный день она решила явиться Анну: война, по крайней мере, на время, могла подождать. Теодора заметила своего супруга на выходе из собора. Увидев его после Орты в первый раз, она испытала потрясение. Анн необычайно повзрослел, стал мужчиной и был одет как рыцарь, с незнакомым ей гербом на груди.

Теодора последовала за ним по улицам Реймса. Он присоединился к маленькой компании, в которой была какая-то девушка, его ровесница, свежая и миловидная. И Анн пил вместе с этими людьми и в какой-то момент засмеялся.

Этот смех стал для Теодоры сигналом. Анн радовался жизни в ее отсутствие. Значит, она больше не нужна ему. Ее жизнь закончилась, едва начавшись. Она должна исчезнуть. И Альенора покинула Реймс на следующий же день, с рассветом.

Она долго колебалась, все не решаясь, как ей поступить… Но, блуждая по окрестностям города, в конце концов, оказалась перед женским аббатством Сен-Маркуль. Ей пришло на ум остановиться там. Она посоветуется с матерью настоятельницей, и та, конечно, даст ей добрый совет…

Беседы пришлось ждать. Альенора опять погрузилась в свои размышления, но тут некое ужасное зрелище внезапно отвлекло ее.

В ворота аббатства ввалилась толпа больных. Она запрудила весь двор, окружив Альенору. «Волчья дама» и прежде видела пораженных этим ужасным недугом, но никогда в таком количестве. А они все прибывали и прибывали!

Все страдали от одной и той же болезни, разъедавшей им лица. Но то была не проказа. Проказа оставляет черные, засохшие струпья, а у этих гноились кровавые, красные язвы; казалось, люди заживо разжижаются. Но хуже всего, однако, показался Альеноре не их вид, а поведение: эти кошмарные создания веселились вовсю!

Они держались за руки, пели и плясали; их изъеденные заразой лица были радостны. Альенора хотела убежать, но не успела, очутившись в центре неистового хоровода.

Она видела перед собой какую-то молодую, красивую, хорошо сложенную женщину, правая сторона лица которой стала сплошной язвой от основания шеи до уха. Рядом с нею зрелый мужчина, с кровавой размазней вместо носа, смеялся во все горло.

– Ноэль! Ноэль!

Альенора отшатнулась, поневоле вскрикнув от ужаса. Да, она хотела умереть, но не так же! Не от этой кровавой проказы, сводящей с ума, – поскольку несчастный явно впал в безумие, коль скоро так ликовал – в его-то состоянии…

– Возьмите себя в руки, дочь моя. К нам прибывает король.

Какая-то монахиня, слышавшая крик гостьи, сурово глядела на нее.

– Король? – переспросила Альенора.

– Он избрал наш монастырь для исцеления золотушных. Это великий день.

Действительно, скоро в воротах появились конные латники, а за ними – пышно одетые люди. Больные, прекратив петь и плясать, по очереди опускались на колени. Альенора, не слишком понимая, в чем дело, присоединилась к группе монашек и женщин-мирянок, вставших чуть поодаль.

Будучи англичанкой, Альенора Заморская не знала того, что здесь было известно каждому. Коронация наделяла королей Франции чудесным даром исцелять золотуху. Так называли эту болезнь, поражавшую в основном лицо и шею; она не была смертельной, но оставляла ужасные следы. В тот день, 20 июля 1429 года, Карл VII, как того требовал обычай, прибыл после коронации в монастырь Сен-Маркуль, чтобы излечивать своим прикосновением золотушных. Несчастные, проявлявшие столь великую радость, вовсе не были безумцами. Они получили единственную надежду на исцеление…

Карл VII въехал на сером коне, под громкие звуки труб. На нем были бело-голубой с золотом плащ и строгая черная шляпа. Для тех, кто видел короля, становилось очевидным: от воодушевления, проявленного Карлом на коронации, не осталось и следа. Он вновь стал унылым, неуверенным в себе молодым человеком – с маленькими глазками, острым носом и тонкими губами, сложенными в неприятную складку.

Карл VII спешился и подошел к коленопреклоненным больным. Его некрасивое лицо побледнело, когда он увидел их вблизи. Придворные, державшиеся за его спиной, в частности пузатый архиепископ Реньо де Шартр, попятились назад. Только Жанна д'Арк сошла с коня и встала рядом с королем. На Деве по-прежнему оставались доспехи, и в руке она держала белый стяг.

Карл начертал крест на лбу первого больного и неуверенным голосом произнес полагающуюся формулу:

– Король тебя касается, Бог исцеляет…

Альенора смотрела не на короля, а на Орлеанскую Деву, которую видела впервые, хотя и часто слышала о ней. Англичанка рассматривала Жанну с сильнейшим любопытством. Кто она? Святая, как утверждали французы, или колдунья, как называли Жанну ее соотечественники англичане? У самой Альеноры не было предубеждения. «Волчья дама» вышла из политической борьбы. Ее эта распря более не касалась.

Она закрыла глаза и прочитала короткую молитву. А, открыв их вновь, решила, что Жанна д'Арк и в самом деле святая, поскольку ее молитва исполнилась… Анн был здесь!

Он находился совсем рядом, в королевской свите, их разделяло всего лишь несколько человек. Он не заметил Альенору среди монахинь, но она-то прекрасно его видела, и это лицо не могло обмануть ее. Анн был несчастен, даже потерян. Время от времени вытаскивал из-под стального нагрудника свою серую повязку и подносил к губам.

Сердце Альеноры так и подскочило в груди! Слишком рано жертвовать собой. Анн до сих пор любит Теодору и нуждается в ней. Когда войско двинется в путь, Альенора последует за ним и явится ему при первом же затишье.

Альенора улыбнулась… Она все еще «волчья дама», хозяйка зимнего замка. Она все еще Теодора де Куссон.


***

Несмотря на то, что ему пошел уже девяносто первый год, Франсуа де Вивре находился в пути. Он покинул свой замок Вивре и отправился в Нант во главе небольшого отряда.

После отъезда Изидора Ланфана старик заперся у себя и решил, что это уже навсегда; но письмо от самого Изидора положило неожиданный конец его затворничеству.

Никто бы не мог описать словами счастье, которое принесло послание оруженосца старому сеньору… Анн вернулся живым и невредимым из своего паломничества! Он стал сеньором де Невилем!

И эта радость удваивалась, ибо впервые в жизни сердце Франсуа не скорбело за его страну. Изидор, писавший свое письмо на следующий же день после освобождения Орлеана, сообщил сиру де Вивре о снятии осады и о подвигах Жанны. Франсуа, добровольно заточивший себя в полном одиночестве, был одним из немногих, кто еще не знал о существовании Девственницы. А, узнав, сразу же уверовал в победу. Бог смилостивился, наконец, над Францией. За освобождением Орлеана скоро последует коронация Карла VII, освобождение Парижа – и всего королевства!

Но когда момент первого восторга миновал, Франсуа де Вивре понял, что должен действовать. Его долг ясен: поскольку, благодарение небу, Анн жив, надлежит восстановить его в правах, вновь сделать своим наследником. Однако легко сказать, да трудно выполнить.

О возврате Куссона нечего и думать. Никогда герцог не вернет ему эту неприступную крепость. Так что Франсуа попросит у своего сеньора только Вивре, чтобы Анн мог носить титул и герб. Но даже у этой просьбы весьма мало шансов на успех. С какой стати герцог согласится на подобное? Предложить выкупить замок за деньги? Но все имущество Франсуа принадлежит ему, лишь покуда он жив, а после кончины отойдет герцогству. Взывать к естественной справедливости? Но причина, по которой прадед лишил Анна его прав, никуда не делась: тот ведь по-прежнему женат на английской авантюристке…

От безысходности Франсуа решил отправиться в Нант самолично. Он надеялся, что герцог, увидев, что древний старец лично явился к нему, несмотря на преклонный возраст и тяготы путешествия, посочувствует и проявит великодушие. Честно говоря, только на это и мог рассчитывать Франсуа.

Пустившись в дорогу, сир де Вивре не переставал размышлять, и мало-помалу первое место в его мыслях заняла Теодора. Ибо самым удивительным в письме Изидора показалось ему именно это: Анн и Теодора любили друг друга. Кто такая на самом деле супруга Анна, английская шпионка или Теодора, уже не важно. Ведь он отлучил своего правнука от имущества и титула, всерьез полагая, что тот женился на «волчьей даме». И даже не задумывался тогда, справедливо ли это решение. А теперь вот задумался. И это повергло старика в смущение, возраставшее все больше и больше.

К Франсуа вернулось некое воспоминание, в тот роковой момент самым необъяснимым образом почему-то совершенно выскочившее у него из головы: ведь он и сам некогда совокупился с Теодорой!.. Да, да, он предавался с ней любви пятьдесят лет назад, в Италии, и после этого она спасла ему жизнь. Теодора – вовсе не зло, и Франсуа прекрасно знал это. В таком случае, почему же он так поступил? Пытаясь защитить своего правнука? Возможно. Но, может, также… из ревности? Может, в какой-то темной части своей души Франсуа хотел остаться единственным из Вивре, кто познал это фантастическое создание и был им любим?..

Он уже миновал Куссон и добрался до леса Ланноэ, когда заметил круглую хижину из нетесаных камней. Франсуа велел своей свите остановиться и вошел туда один. Второй раз проникал он сюда. Когда-то здесь разыгралась одна древняя история, еще более древняя, чем он сам, поскольку он был зачат именно в этой хижине, как узнал впоследствии, – на глазах шести мертвых волков. Франсуа так и не узнал почему. В любом случае это место осенено знаком волка.

Старик преклонил колена. На земле оставалось немного белой пыли, быть может, остаток древних костей. Франсуа прошептал:

– Анн, прости!

Потом еще тише:

– Прости, Теодора…


***

Став королем, Карл VII вновь поддался своим прежним демонам. Пыжась от официального признания, полученного благодаря коронации, он прислушивался теперь только к льстивым речам самых подлых придворных. Он забыл о своей стране, забыл о войне, забыл о Жанне д'Арк.

Лишь по необходимости – поскольку ликующее население деревень и городов, через которые он проезжал, желало видеть их вместе – он появлялся рядом с Девственницей, но если время от времени и смотрел в ее сторону, то с раздражением. Карл VII знал, что обязан Жанне всем, и не мог вынести этого…

Покинув аббатство Сен-Маркуль, он направился в сторону Парижа, потому что так было надо, потому что так было решено еще при отправлении в Реймс; но двигался как можно медленнее и по самой длинной дороге. В то самое время, когда англичане уже подумывали об окончательном возвращении на свой остров, а герцог Бургундский намеревался изъявить ему покорность, Карл VII затеял переговоры.

В его ближайшее окружение опять вернулся Ла Тремуйль, дувшийся на короля после отбытия с берегов Луары, – все такой же тучный, круглолицый, вкрадчиво улыбающийся. А вслед за ним возвратились и все остальные – с прежними коварными советами, недальновидными суждениями, трусливыми мнениями. После освобождения Реймса и восстановления архиепископства Реньо де Шартр не видел больше никакой выгоды в продолжении войны. И требовал незамедлительного возвращения в Шинон.

Все эти прихвостни опять щеголяли при дворе, отпускали шуточки и грубо хохотали, теша свое тщеславие.

Как-то утром армия застигла врасплох отряд англичан. Ла Тремуйль, заметив убегавших, решил атаковать их. Но он был так толст, что лошадь под ним рухнула на всем скаку, раздавленная его тяжестью. Понадобилось немало народу, чтобы вызволить фаворита…

Все это время Жанна держалась в стороне, молчаливая и бледная. Никогда еще она не казалась столь красивой и столь печальной.

Анн тоже грустил, хоть и по другой причине. Теодоры все не было; коль скоро она не появилась в Реймсе, то, видимо, никогда уже больше не появится. Она навсегда вернулась к волкам. Правда, Анну не удавалось понять почему.

Он поделился своей болью с Изидором, рядом с которым ехал, и это его немного утешило. Ибо теперь они держались вместе во французском войске. Бастард Орлеанский сказал своему крестнику, что тому больше незачем заниматься пропагандой: весть о коронации говорит уже сама за себя. Так что, уходя из Реймса, Анн расстался с Филиппиной и отцом Сильвестром. Те вернулись в Невиль-о-Буа…

Проходили дни. Население повсюду встречало французских солдат горячо и даже восторженно, однако маршрут, которым они следовали, сбивал с толку. Один за другим радостно открыли им свои ворота Лан, Суассон, Шато-Тьерри, Куломье, а они, вместо того чтобы идти прямо на Париж, уже совсем близкий, вновь забирали к северу по направлению к Компьеню. Делалось ли это для того, чтобы изолировать столицу, или же былая нерешительность снова одержала верх? Анн и Изидор склонялись ко второму мнению. До сих пор воодушевление и быстрота были их лучшими козырями. А подобная медлительность оставляла англичанам драгоценное время, чтобы организоваться.

Французское войско остановилось в Компьене в последний день июля, и сразу же распространился слух, что они останутся тут надолго. Начались переговоры с врагом. Приходилось ждать. Таким образом, Карл VII открыто признал, что вовсе не Париж был его истинной целью; он перестал притворяться.

Поскольку это был не просто привал, а длительная остановка, лагерь в чистом поле разбивать не стали и разместились на постой в городе. Сеньоров расселили по домам у обывателей.

Анн был с Изидором, когда от Бастарда Орлеанского явился посланец, чтобы указать ему место для постоя. Несмотря на протесты своего товарища, желавшего остаться не с рыцарями, а с основной частью армии, Анн вынудил оруженосца последовать за собой.

Их новое жилище оказалось не в самом Компьене, но за городскими стенами. Вскоре оба, следуя за своим провожатым, получили возможность восхититься при виде внушительного буржуазного особняка на берегу Уазы, с большим садом и тенистыми аллеями. Чем-то этот дом напоминал Невильский замок, но был гораздо больше и намного богаче. Возле реки, в самом конце парка, имелись огромные конюшни, в которых держали великолепных боевых коней. А на противоположном берегу начинался величественный Компьенский лес.

Однако восхищение двух товарищей возросло еще больше, когда они увидели владелицу этого поместья, которая учтиво вышла им навстречу. Ее звали Сабина Лекюрель, ей было ровно двадцать пять лет.

Любого поразила бы ее красота – совершенная, классическая. Она могла бы показаться холодной, если бы не была при этом так наполнена жизнью. Даже влюбленный в свою Теодору Анн, даже Изидор, столь скромный и сдержанный, были восхищены ею. При своем среднем росте Сабина Лекюрель была прекрасно сложена. У нее были округлые щеки с прелестными ямочками, кожа ослепительной белизны, голубые глаза, золотые волосы и улыбка, неизбежно побуждавшая улыбнуться в ответ.

Тот, кто подпадал под ее обаяние, обнаруживал и изящество ее туалета, столь же изысканного, сколь и целомудренного. В тот день Сабина Лекюрель надела белое бархатное платье с прорезными рукавами, закрытое до самой шеи, а голову покрыла не высоким убором по тогдашней моде, а простым муслиновым покрывалом. Изнанка очень длинных, расширяющихся раструбами рукавов была из голубого шелка. И никаких драгоценностей, кроме золотого крестика на цепочке. Довольно теплое и тяжелое для лета одеяние, казалось, ничуть не тяготило ее.

Сабина Лекюрель приветствовала своих гостей прелестным голосом и попросила следовать за слугами, которые покажут им их жилище. Потом добавила, что устраивает сегодня вечером празднество. Редко можно было встретить столь изысканные манеры, столь совершенную учтивость.

Изидор упрямо отказался занять комнату, предоставленную ему в доме, и устроился в амбаре на берегу Уазы, рядом с конюшнями. Помрачневший Анн поскорее заперся у себя. Тем не менее, он не удержался и расспросил провожавшего его слугу о молодой женщине.

Он узнал, что Сабина Лекюрель – единственная дочь богатого менялы. Ее мать умерла, дав ей жизнь, а отец скончался в прошлом году. Несмотря на то, что вокруг нее постоянно увивались женихи, она ни за кого не захотела выйти замуж.

И даже став единственной владелицей имущества, которым от ее имени управляли компаньоны отца, она по-прежнему отказывалась от брачных уз, что для всех представляло истинную загадку…

Вечером Анн и Изидор присутствовали на устроенном Сабиной пиру. Ревностная патриотка, она сделала все, что смогла, несмотря на то малое время, которым располагала, чтобы как можно лучше почтить французских рыцарей.

В прилегающей к дому части сада были поставлены столы, где каждый мог выбрать себе любое кушанье по вкусу. На помосте играли музыканты. Ярко горели факелы. Хотя солнце давно село, небо было еще не черным, но темно-синим.

Анн и Изидор, разумеется, были не единственными, кто поселился в просторной усадьбе Лекюрелей. Всего там собралось около десятка рыцарей. Без всякого удовольствия Анн и Изидор выяснили, кто делит с ними кров. Это оказались те из придворных, что вылезли на сцену после отъезда из Реймса: прихлебатели Ла Тремуйля, Реньо де Шартра и прочие господа того же пошиба.

Эти не стеснялись в выражении своих чувств. Навалившись на стол и обжираясь, они громогласно утверждали, что, обосновавшись в Компьене, Карл VII принял самое благоразумное из возможных решений. Наконец-то, можно отдохнуть, как следует, вместо того чтобы дышать пылью, таскаясь по дорогам!

Не обращая никакого внимания на остальных и в первую очередь на хозяйку дома, оказавшую им гостеприимство, они пьянствовали и пустословили меж собой, громко рыгая и оглушительно хохоча. От их поведения всем было не по себе, и праздник проходил довольно безрадостно.

Анн едва прикоснулся к пище, но из-за своей тоски выпил больше, чем следовало. Изидор же был воздержан, как в отношении еды, так и питья…

Вдруг хохот рыцарей сделался просто оглушительным. Оказывается, Сабина Лекюрель подошла к ним и робко попросила рассказать о Девственнице. Тут-то они все и заорали наперебой:

– Девственница, Девственница! Скажут ведь такое, Девственница!

– Вот-вот, а как же ее красавчик герцог?

– Уж он-то свое дело знает, этот Алансон. Сзади – бац! Вот и вся девственница!

Анн ринулся на говорившего и одной затрещиной свалил его наземь. Рыцарь вскочил в бешенстве, но Сабина встала меж ними и знаком велела музыкантам играть громче. Стычка на этом закончилась.

Анн быстро зашагал в глубь сада. Изидор последовал за ним.

– Куда вы?

– В лес, на другой берег. Может, она меня ждет… В любом случае, если я здесь останусь, то кого-нибудь из них убью!

– Но тут нет моста.

– Переберусь вплавь.

Они подошли к берегу Уазы. Анн повернулся к своему бывшему оруженосцу.

– Позаботься о Безотрадном и о моих доспехах. Встретимся в бою.

Изидор Ланфан хотел сказать что-то, но Анн уже погрузился в черную воду…

Изидор Ланфан остался один. Анн прав. Общество этих рыцарей и впрямь нестерпимо, а тут еще духота перед грозой, которая все никак не может разразиться… Он повернул обратно. Хозяйка позаботилась расставить в саду факелы, все аллеи были освещены, и Изидор опять восхитился ее превосходным вкусом.

Но, сделав несколько шагов, он раздумал возвращаться. Ну уж нет, снова видеть этих людей – увольте. Он оказался как раз перед амбаром, который решил избрать своим пристанищем. Лучше всего сразу же лечь и заснуть.

Он уже собрался растянуться на соломе, когда донесшийся снаружи легкий шум остановил его. Он вышел на порог.

Сабина Лекюрель медленно ступала по аллее. Она печально вздыхала, и, казалось даже, чуть не плакала.

Следует ли подойти к ней и сказать что-нибудь в утешение? Пока Изидор раздумывал над этим, он увидел одного из недавних рыцарей, но не того, которого Анн свалил на землю, а другого, помоложе, лет, наверное, двадцати. Искусно разукрашенный камзол не оставлял никаких сомнений в высоте его ранга. У юнца было смазливое и довольно фатоватое лицо. Он подошел к хозяйке с самонадеянной улыбкой.

– К чему эти вздохи, моя милая?

Сабина бросила на него короткий взгляд и не ответила. Он преградил ей путь.

– Ишь какая неприступная! Коли уж мы проведем какое-то время вместе, надо бы познакомиться поближе.

Он попытался поймать ее за руку. Она хотела высвободиться и позвать на помощь, но молодой человек зажал ей рот ладонью. Изидор бросился к нему и схватил за запястье.

– На колени!

– Пустите меня!

Изидор надавил сильнее. У него была железная хватка. Тот скривился.

– Я Робер де Кудре, кузен Ла Тремуйля, я с самим королем говорю.

– На колени!

В этот раз противник Изидора взвизгнул и упал на землю. Изидор отпустил его. Тот бросил на него полный ненависти взгляд.

– Вы мне за это заплатите!

– Исчезни!

Робер де Кудре поколебался мгновение, потом убежал по аллее парка. Сабина Лекюрель взглянула на спокойное лицо своего избавителя.

– Благодарю вас, рыцарь.

– Я не рыцарь.

– Как же так?

Изидор, казалось, смутился. Он указал на постройку, откуда вышел.

– Я собирался лечь спать. С вашего позволения я хотел бы удалиться.

– Вы спите в амбаре! Но почему? Кто вас сюда отправил?

– Никто…

Они стояли рядом с факелом. Сабина Лекюрель вгляделась в этого мужчину, такого сильного, такого уверенного в себе, но при этом ведущего столь несуразные речи.

– Странный вы человек. Кто вы?

Впервые Изидору задавали подобный вопрос. На какой-то миг растерявшись, он объявил резко:

– Я самозванец! Этот герб не мой.

– Вы его украли?

– Нет, взял в бою у английского рыцаря.

– Где?

– Под Орлеаном…

– Расскажите.

– Что в этом интересного?

– Я не хочу возвращаться к ним, а одной здесь оставаться страшно. Прошу вас, расскажите…

Отказаться было невозможно. Они уселись на берегу Уазы. И в черной ночи, лицом к уже невидимому Компьенскому лесу, рядом с молчаливой, скрытой во тьме слушательницей, Изидор Ланфан сделал то, чего не делал еще никогда: стал рассказывать о себе.


***

Утренний туман окутал Компьенский лес, предвещая такой же жаркий день, что и предыдущие. Анн, который прошагал без остановки всю ночь, лег под большой ивой у пруда. Вокруг росло множество цветов: васильки, вереск, лютики, а в зеленой и гладкой как зеркало воде плавали водяные лилии, еще не раскрывшие свои лепестки.

Напрасно он выкликал ночью имя Теодоры: никто не ответил на его зов, даже волки. Но это ничуть не обескуражило его. По сравнению со вчерашним днем он чувствовал себя до странности спокойным. Конечно, Теодора не ответит на первый его призыв, она ведь не собака, которую подзывают свистом. Она – волчица! Однако у Анна было чувство, что он на верном пути. Лето – пора ее возвращения к людям, а ночь – ее время суток: Теодора неизбежно должна прийти.

Он закрыл глаза. Сейчас незачем продолжать поиски. Как и прежде, Анн будет идти ночью, а спать днем. Прочешет все окрестные леса, придерживаясь того же направления, на юг, к Парижу; ибо, если армии предстоит тронуться в путь, Теодора неизбежно пройдет здесь, и он ее не упустит…

Вечером Анн опять пустился через лес. Ночи продолжали сменять друг друга, все схожие меж собой и одинаково прекрасные. Он вступил в царство летних ночей, над которым властвовала его супруга, и чувствовал себя совершенно непринужденно. Вспомнив прочитанные книги, взывал на античный лад к богиням деревьев, источников и озер, внимая признаниям их шелестящих листьев, журчащих или недвижных вод.

Анн не знал, куда движется. Это не имело значения. Он шествовал по пути чар и призраков, и только этот путь был верным…

Как он мог воображать, будто Теодора явится ему на городских улицах или в войсковом лагере? Тому, кто женат на тени, приходится избирать обходные пути и уходить подальше от мира людей.

Мало-помалу Анн углублялся в магическую вселенную. Двигаясь ночью и отсыпаясь днем, он все меньше и меньше отличал сон от яви. Думая только о Теодоре, он потерял способность мысленно воспроизводить ее облик. Это не огорчило его. Ведь скоро она сама будет здесь – не во плоти, конечно, потому что не принадлежит миру сему, но доступная чувствам.

В одну из ночей полнолуния, когда Анн выкрикивал имя Теодоры на какой-то опушке, его удивило появление молоденькой крестьяночки с корзиной, собиравшей травы при луне. Та спросила, чего он так кричит. Он ответил, что ищет свою жену, с которой разлучился. Девушка улыбнулась.

– Так вам надо не сюда, а в Мортфонтен.

– Мортфонтен?

– Это немного южнее, за Флёреном. Дождитесь праздника Святой Любви.

Девушка рассказала Анну о местном обычае. В Мортфонтене иоанновы огни зажигали 9 августа, в День Святой Любви. Так у всех влюбленных, не сумевших встретиться в Иоаннову ночь 24 июня, появлялся новый шанс…

На следующее утро, когда Анн спал под деревом, его застигла долгожданная гроза. Она была ужасна. Хлынул чудовищный ливень, и Анну показалось, что настал его последний час. Он наверняка утонет в грязи, если только его не убьет молния. И тут он заметил вдалеке какой-то замок. Анн побежал в ту сторону, хоть и подумал, что видение вполне может оказаться миражом…


***

Столь же неистовая гроза разразилась и над Компьенем. Усадьба Лекюрель, несмотря на свои внушительные размеры, исчезла под потоками воды. Изидор с трудом пробирался вперед, напрасно ища ее взглядом. Он качался, время от времени хватаясь за раскалывающуюся от боли голову. Хватит ли у него сил дойти? Насколько серьезна рана? Хуже всего, если он свалится здесь, а войско уйдет и Девственница выиграет войну без него!

Несколько минут назад, когда он прогуливался по берегу Уазы, на него напали люди рыцаря де Кудре. Самого-то юнца с ними не было: слишком труслив, чтобы рисковать собственной шкурой. Но нападавшие были посланы от него – сами сказали. Изидор сбил с ног двоих, прежде чем они навалились на него всем скопом.

Собственно, нападение не стало чем-то неожиданным: натянутость в усадьбе установилась с первого же вечера и с тех пор только возрастала. Рыцари проявляли открытую неприязнь к Сабине и Изидору, и дело уже не раз чуть не доходило до стычки. Изидор не отступал от девушки ни на шаг, бдительно оберегая ее от возможных посягательств, но вел себя подчеркнуто скромно. Он был не из тех, кто извлекает выгоду из подобных обстоятельств, хотя ему было нелегко. И с каждым днем становилось все труднее…

По-прежнему спотыкаясь среди потопа, Изидор Ланфан стал думать о Сабине. Они не разлучались с утра до вечера. Он прекрасно видел, что девушке приятно его общество, но это наверняка из-за отвращения к остальным рыцарям. Сравнение с ними было явно в его пользу, что и могло породить иллюзию, будто Изидор пришелся красавице по нраву. Но пока что происходящее было для оруженосца тяжелым испытанием. Он избегал, насколько возможно, смотреть на нее, особенно когда она улыбалась, что было отнюдь не легко, поскольку улыбалась она постоянно – и чаще всего без причины.

Изидор вдруг заметил, что стоит на пороге ее дома. Силы покинули его. Он потерял сознание…

Он очнулся, с трудом приходя в себя. Сначала до его слуха донесся грохот грозы: стихия ярилась еще сильней. Потом Изидор осознал, что лежит и что Сабина Лекюрель перевязывает ему голову. Воспоминание о нападении вернулось вместе с пронзившей его болью.

– Это серьезно? Я смогу вернуться на войну?

Сабина медлила с ответом. Она смотрела на него внимательно и восхищенно.

– До чего же вы не похожи на них! У них на уме одни только удовольствия, а вы даже раненый думаете о долге.

Где-то совсем близко ударила молния. Загремело. Девушка даже не вздрогнула.

– Они говорят громко, хотя им нечего сказать, а вы молчаливы, но слышно только вас…

Он по-прежнему вопросительно смотрел на нее. Она улыбнулась.

– Успокойтесь, это несерьезно. Я вас вылечу. И к тому же война продолжится не завтра.

Изидор приподнялся на локтях и только теперь заметил, где находится. Он был в роскошном покое с изысканным убранством. На стене висела великолепная картина, изображавшая невиданных зверей в каком-то дивном саду. Рисунок был замысловатый, немного напоминавший сарацинские узоры. И он среди всего этого – на постели, весь мокрый и окровавленный… Изидор хотел встать, но не смог.

– Что вы делаете?

– Хочу пойти к себе. Негоже мне здесь оставаться.

– Это комната моего отца, лучшего и мудрейшего из людей. Здесь вы на своем месте.

Изидор Ланфан пришел в смятение.

– Вы смеетесь надо мной! Моя мать была нянькой при детях герцога Орлеанского во дворце Сент-Поль. А кто мой отец, я даже не знаю.

– Вы были воспитаны при дворе королей Франции и герцогов Орлеанских. Теперь я ничуть не удивляюсь вашему благородству.

– О каком благородстве вы говорите? Это рыцари, ваши гости благородны, но не я.

Ценой отчаянного усилия Изидору удалось встать. Он сделал шаг, но Сабина Лекюрель преградила ему путь.

– Вы слышали о встрече Девственницы и дофина в Шиноне?

– Кто этого не слышал? При чем тут она?

– Когда Девственница вошла в парадный зал Шпионского замка, там было полно народа. Не меньше трехсот рыцарей, один знатнее другого. Дофин был одет скромно и не имел на себе никаких знаков королевского достоинства. Однако Девственница направилась прямо к нему, без колебаний. Дофин попробовал испытать ее. Указал на какого-то богато одетого сеньора, стоявшего рядом. «Я не король, – сказал он ей. – Вот король». Но Жанна не послушала. Опустилась перед ним на колени и сказала…

Произнося эти слова, Сабина сама опустилась на колени. Потом подняла глаза на мокрого Изидора.

– Богом клянусь, это – вы, и никто другой…


***

Когда Анн добрался до замеченного из лесу замка, гроза уже стихала. Под последними каплями дождя он прошел по подъемному мосту и вступил на пустынный двор. Он решил, что обитатели замка, видимо, укрылись где-нибудь и скоро выйдут. Позвал, но никто не появился. Анна это не слишком удивило: сон наверняка продолжался.

Оказавшись перед часовней, он толкнул дверь. Ему требовалось собраться с мыслями, а также попросить у Господа помощи в своих поисках. Конечно, в церкви тоже никого не оказалось. Анн дошел до хоров и там вдруг подумал, что его сон (если это сон) и вправду принимает странный оборот…

Все витражи – впрочем, довольно красивые – изображали обычные религиозные сцены. Все, кроме одного, расположенного прямо за алтарем. Он был из белого стекла, а посредине его красовался красно-черный щит, разделенный по диагонали, «раскроенный на пасти и песок»!

На какой-то миг Анн решил было, что это герб владельцев замка, но потом вспомнил, что такое невозможно, по крайней мере, на землях французского королевства. Так что перед ним, несомненно, был герб Вивре. Что бы это значило?

Сзади послышались чьи-то шаги. Анн быстро обернулся. Подошедшему было лет сорок. Явно кто-то из челяди. Анн успокоился: теперь-то он узнает, в чем тут дело! Вместе они вышли из часовни.

Человек представился:

– Я Мартен Белло, управляющий замком Флёрен. Сам замок принадлежит епископу Кошону. В гарнизоне были одни англичане, они ушли, когда узнали о коронации государя. С тех пор я тут один с несколькими слугами. Вы французский рыцарь?

– Да. Меня зовут Анн…

Он собирался сказать «де Невиль», но передумал.

– …де Вивре.

К его большому удивлению, Мартен Белло не проявил никакой особой реакции.

– Добро пожаловать, монсеньор. Я добрый патриот.

– Имя «Вивре» вам ничего не говорит?

– Нет. Сожалею.

– Однако же герб Вивре изображен в вашей часовне.

На этот раз управляющий удивился.

– Так вы – потомок того жакерийского рыцаря?

Анн знал, что его прадед в свое время отбивался от восставших крестьян в эпоху Жакерии, ужасного крестьянского бунта. Поэтому юноша утвердительно кивнул.

Тогда Мартен Белло рассказал, что у Розы де Флёрен, последней, носившей это имя, родился незаконный сын от рыцаря, защитившего ее во время Жакерии. Это случилось в те времена, когда ее муж был пленником в Англии. Потом этот сын погиб на войне, а сама Роза заразилась проказой. Эта дама завещала все свое имущество епископству Бове, но, прежде чем удалиться в лепрозорий, наказала, чтобы в часовне поместили герб рыцаря ее сердца. Имени его она не назвала, и оно осталось неизвестным…

Анн решил провести во Флёрене несколько дней, остававшихся до праздника Святой Любви. Он отдохнул и подкрепился, поскольку со дня своего ухода довольно плохо спал и практически ничего не ел.

Попытка встретить Теодору привела его к тому, чего он был лишен: к Вивре. Стоит ли удивляться этому? Ведь поиски Теодоры де Куссон были вместе с тем и поисками самого себя, и в итоге его ожидает – он уповал на это – возврат к утраченному единству своей личности…

С исполненным веры сердцем пустился он в путь утром 9 августа. Вновь с наслаждением любовался пейзажем, исполненным изящества, прелести и тайны. Это была область Валуа, вотчина королей Франции, где билось сердце страны и где в названиях самых скромных деревенек звучало что-то аристократическое и даже королевское: Флёрен, Версиньи, Мортфонтен, Ле-Лиз, Ла-Шапель-ан-Серваль.

Анн не видел Мортфонтена. Он добрался туда в сумерках, и костры праздника Святой Любви уже го