Хэнг Ши, Здесь-и-Там. 1

Я вошла в дом Мастера Забытья,

когда деревья теряли листья,

и свет фонарей отражался в дожде,

соединяя землю с небесами.

.

Я вошла, не оглядываясь,

Не считая оправданий и шагов.

Это шутка для всех: так отчаянно бежать,

Чтобы снова прийти сюда.

.

Я смотрю в дыры пустых глазниц,

Но страх истёк воском на острые камни.

Ибо теперь я помню, что насмешка забытья

В том, что мы не забываем.

.

Цена моего забытья — вырванное из груди сердце.

***

Хэнг-ши проснулась, сделав судорожный вдох, отняла руку от сердца, заходящегося фантомной болью, и медленно опустилась обратно на подушки, позволяя волнам дыхания разогнать энергию по телу, уводя кошмар прочь.

Снова тот же сон.

Он приходит с пеплом на губах, с болью в сердце, (пока ещё) будущей.

Но будущее имеет свойство становиться настоящим — рано или поздно, исход не изменится. И это уж ей время…

Хэнг-Ши, госпожа Здесь-и-Там, настоятельница монастыря Паникёров, имела свои отношения со временем.

Порой её будущие раны ныли.

Порой пока ещё несказанные слова прощания отдавали горечью.

Порой она жила вне времени.

Порой это было больно.

— Мы все умрём, — сказала Хэнг-Ши со смешком.

Находить в этой очевидной правде успокоение, а не страх — вот один из главных путей ордена Паникёров, в конце концов.

— Но не сегодня! — ответил ей весёлый голос её старшего ученика. Оный как раз тенью выскользнул из-за ширмы, как всегда, не потревожив своим присутствием даже воздуха. — Как тебе спалось, учитель?

О, ну разумеется…

Она быстро сложила руки на груди и выразительно покосилась в сторону ширмы.

— Слагала стихи во сне.

— О… И как оно?

— Отвратительно, — ответила она с чувством. — Посредственные, без огонька… Пора признать, что я — бездарность! И слишком много сердец.

— Разбитых? — поиграл бровями он. — Учитель, ты соблазняешь во сне каких-то бедняг? Почему не меня? Я хочу соблазниться!

Она бы тоже хотела, ещё как! Но прекрасно знала, что не стоит.

— Увы, нет. Сердца мне достаются не метафорические, а очень даже реальные, кровоточащие. И на кой они мне? Была бы я демоническим культиватором, балующимся некромантией, или очередной белой призрачной девой, которая вернулась мстить обидчикам, тут ещё куда ни шло. А так — сплошная антисанитария… Ты пришёл по какому-то определённому поводу, или просто хотел узнать, что мне снится? — она знала ответ, конечно, но в некоторых вопросах предпочитала сохранить им обоим лицо.

Разумеется, он пришёл, потому что почувствовал, что ей снится кошмар.

Разумеется, у него наготове какой-нибудь повод.

И конечно, этот красавец закивал радостно, потом спохватился, состроил печальную мину и заголосил:

— Учитель, мы все умрём! Всё плохо!

— Конечно плохо! Когда это у нас было хорошо? У нас никогда не хорошо, за этим не к нам. У нас всегда всё плохо, мы — Монастырь Паникёров! У нас что бы ни было, всё не так и не туда! Если всё хорошо, значит что?

— Значит, мы чего-то не знаем!

— Вот! Так что плохо — это хорошо, потому что мы хотя бы в курсе, что у нас сегодня плохо. Вопрос один! Что именно у нас плохо на этот раз?

Он показательно вздохнул и схватился за сердце.

— Учитель, вот какое дело: там сестру Помело убивать пришли.

Ну что ты будешь делать.

— О, опять? Ужас какой. Ну, с другой стороны, постоянство — это хорошо. Как бы мы замечали бег времени, если бы сестру Помело не приходили убивать каждый месяц?.. И да, просто чтобы развеяться. Кто на этот раз у нас такой глупый нашёлся?

— Орден Масок, мастер.

— Страсти какие рассказываешь! Не внутренний круг хотя бы? — потому что если да, то там, если гости не ограничатся сестрой Помело, Хэнг Ши придётся сражаться самой.

С другой стороны, с Лан Фао, молодым главой Масок, отношения у неё сложились скорее хорошие, чтоб не сказать отличные: именно в Монастыре Паникёров он с матерью провёл свои первые годы жизни. И про малыша Фао много можно сказать, хорошего и не особенно, но неблагодарность никогда не входила в число его черт. Значит, не он и не его приближенные, скорее всего. С остальными Хэнг Ши, паника ей в помощь, справится… А если нет, то ученик, конечно, закончит начатое.

Это было бы некстати, конечно: она всё ещё старалась, чтобы он прибегал к насилию как можно меньше. Стабилизация психики, всё такое. Но если уж приспичит…

— ..Нет, внешний круг, наёмники. Прошли сквозь стражу и теперь ищут сестру Помело.

— Хм. Кто-то умер?

— Нет, учитель! На страже стояли брат Чаво и сестра Таво.

— А, близняшки! Удивительно, что там вообще кто-то стоял, если ты спросишь меня…

— Они проспорили братцу Пельменю.

— А, это объясняет… Ну, и что они?

— О, сестра упала в обморок, как только увидела нападающих, а брат принялся плакать и умолять, а после сбежал.

— Хм. Ну, по крайней мере, моя наука не прошла даром, и никого не тянет на излишний героизм… Путь этим красавцам расчистили?

— Конечно, учитель! Все получили сигнал и прячутся в тайниках.

— Ну да. А сестра Помело что? Это её проблема, если честно. Я не знаю, кого она соблазнила на этот раз…

— Какого-то придворного чиновника.

— ..И, что характерно, знать не хочу...

— Я тебя понял. Сестра Помело готовится к встрече, но я не уверен, кто победит.

— Ну посмотрим! Ставки уже начали делать, я надеюсь?

— Да, учитель! Мы запустили шляпу, но пока ставки примерно один к двум в пользу сестры Помело. Никто не хочет ставить против неё после прошлого раза!

— Хм. Ну, как возвышенная бессмертная, я не имею права принимать в подобном участие... Ты поставил за меня, я надеюсь.
— Конечно!

Разговор на этом вроде бы надо было бы закончить, но парень мялся.

Хэнг Ши покосилась на своего любимого ученика и принялась мысленно отсчитывать время. Четыре, три, два…

— Учитель, я мог бы вмешаться.

..Ну вот, именно чего-то подобного она и ожидала.

— Что? — поразилась она. — Вмешаться? Тебя что, покусала муха героизма?.. Ты мне это прекращай. Мы, орден Паникёров, не умеем в героизм. Он вызывает у нас тяжёлую аллергическую реакцию. Иы видим героизм и бежим в обратном направлении.

— Но учитель!

— Никаких “но”! Я должна торжественно и с помпой заявить перед небом и землёй, что не воспитала ни одного героя! И с тобой, заблудшее ты создание, тоже не совершу подобной осечки!

— ..Но это не героизм! Я просто хочу развлечься!

— Если ты хочешь развлечься, ты можешь сделать уборку, когда убийцы уйдут.

На неё посмотрели глаза, полные вселенской обиды и скорби. Не знай Хэнг Ши, что этот милый юноша с жалобным взглядом однажды, будучи тяжелораненным, превратил три сотни императорских солдат в кровавый фарш, она бы может даже и купилась.

— В искусстве жалобных глазок ты понемногу преуспеваешь, — постановила она, — но развлекаться я тебе всё равно не разрешаю. Слишком похоже на героизм. Что о нас другие ордена подумают? Имидж надо блюсти! И вообще, смирение плоти — важный путь к самосовершенствованию!

— Учитель! Ты опять это делаешь!

— Делаю что?

— Выдаёшь возвышенную ерунду, чтобы манипулировать окружающими.

— Ну потому я тут и учитель, разве нет? Это приходит с должностью. И вообще, только за то, что ты у нас такой умный, на кухне ближайшие три дня убираешь тоже ты.

— Неет!

— Даа! А теперь проваливай с глаз моих, пока я тебя ещё куда не послала… А да, и скажи сестре Помело, чтобы, если не помрёт, заглянула ко мне потом.

— Будет сделано!

Хэнг-Ши проследила за ним взглядом и тихо вздохнула.

Она до сих пор не могла определиться, повезло ли ей с учеником сказочно — или так же сказочно не повезло.

*




2

День, когда у неё появился этот ученик, ничего особенного не предвещал.

То есть, пожелай того Хэнг Ши, она могла бы попытаться вспомнить, что именно он там предвещает, благо последние лет сто её память работала в разные стороны, иногда даже в разные миры, воплощения и жизни. Вспомнить, что именно случилось завтра — несложная игра при таком раскладе.

Звучало замечательно, отличный повод похвастаться перед сборищем престарелых властолюбивых маразматиков, именующих себя Советом Бессмертных; проблема только в том, что в яме отхожей она видала всех этих так называемых “бессмертных”, сильнейших, мудрейших и бла-бла. Даже если сама, вроде как, формально к ним принадлежала. Но ключевое слово тут “формально”, и благодарить за эту ерунду надо её почтенного учителя, который перепил недозревшего персикового вина и после решил, что сделать их орден полусветским — отличная идея.

Она по сей день отчаянно хотела узнать, где старый пройдоха спёр эти самые персики — все знали, что Настоятель Липкие Пальцы был патологическим вором, и оставляли ему вещички “на умыкнуть”. Если встретит она однажды доброхота с персиками…

..Так или иначе, но настоятель обблевал ближайших коллег, а после провозгласил, что они должны чаще выходить в мир, заводить друзей и всё в таком роде. На фоне этого он объявил Монастырь Паникёров полусветским, то бишь, имеющим право участвовать в самых крупных сборищах орденов и представать перед Императором.

После того случая почти что каждый первый паникёр в ордене втайне желал настоятеля если не прибить, то хотя бы стукнуть.

Нет, с высоты своего настоятельского опыта Здесь-и-Там понимала уже, что всё не так просто с этим объявлением, и наверняка у настоятеля были причины помимо персиков, как минимум экономические, а может и политические, поступить так, как он поступил. Она даже догадывалась, что это были за причины, не совсем уж она тупая, спасибо большое.

Но правда в том, что, поскольку вся эта срань почти сразу же после того инцидента свалилась именно на её плечи, она считала, что имела некоторое право быть стервой по этому конкретному поводу. И каждый раз поминать настоятеля и учителя незлым тихим словом: он, значит, умудрился почти сразу помереть на большой дороге, а ей теперь отдуваться?..

Но отдуваться ей приходилось, ничего не поделаешь, формально будучи главой главой ордена, не великого слава столетним яйкам, но всё ещё достаточно заметного, чтобы люди эпизодически хотели от неё странного. Например, присутствия на главных сборищах светских орденов.

К счастью, это случалось нечасто.

К сожалению, подавляющее большинство присутствующих, за редкими тихо медитирующими (или пьющими в сторонке) исключениями, обожали хвастаться всякой малозначительной хренью.

То есть, простите, великими деяниями и талантами.

И вот, будь у Здесь-и-Там чуть побольше амбиций (и чуть поменьше мозгов), она бы похвасталась перед так называемыми коллегами своими способностями. В лучшем случае, ей бы не поверили; начали бы просить доказательств, что само по себе сбивает и путает подобные вещи, как любое скептическое внимание, смеяться и шутить… В худшем случае, ей бы поверили. Поверили и, в лучших традициях светских орденов, решили, что она — отличный приз, который поможет им достичь величия.

Она это заметила давно, и оно так почти всегда: чем меньше из себя представляет маг, тем больше ему хочется величия.

Эти так называемые “бессмертные”, по её скромному мнению, в подавляющем большинстве своём не очень много из себя представляли… Но как раз это и делало их особенно опасными.

Как оно частенько и бывает.

Потому Здесь-и-Там не спешила рассказывать коллегам о таких своих талантах. Великие деяния, которыми она делилась на таких сборищах обычно, звучали примерно так: “Господа, в этом году я изобрела новый рецепт супа”, или прошлогоднее “Уважаемые бессмертные, я издала свою сотую книгу, на этот раз — сборник бородатых анекдотов со всего континента, мы всем монастырём собирали”, или недавнее “Господа, мой новый ученик наконец-то заговорил”.

Когда она выдавала нечто подобное, придурки хихикали в уголке, смотрели на неё с жалостью и шептались о скорбных умом Паникёрах. Здесь-и-Там была не в обиде, потому что серьёзно, было бы на кого обижаться.

Нет, она могла бы объяснить конечно, что новый (и довольно простой) рецепт супа, проясняющего и успокаивающего разум — большая штука, потому что в перспективе, втихую перепроданный лекарским орденам, спасёт немало если не жизней, то нервов точно. Ну и, не без того, пополнит казну, позволит взять ещё пару учеников. Что книга, как бы ни звучало глупо её содержание для почтенного сборища, будет зачем-то важна для будущих учёных. Здесь-и-Там не особенно вникала, зачем, она не любила вспоминать о будущем слишком много деталей, не только из-за того, что было это энергозатратно, но и в силу того, что обратная память сводила с ума быстро и качественно. Здесь-и-Там безумие очень не понравилось, она бы по-возможности не рекомендовала.

Говоря же об ученике, который заговорил… Ну так был он из тех, что практически не говорят ничего, не потому что немы, а потому что в принципе разговаривать не хотят. Ну или правильней сказать не могут, но по причинам не физическим, а тем, что в голове. С мальчишкой тем большой шок приключился, он заблудился в проклятом лесу, провёл там несколько месяцев, а вернулся… В общем, неспособность говорить была не самой серьёзной, но одной из самых упрямых проблем. Родители его в монастырь Паники привели, когда стало понятно, что всё серьёзно, и Здесь-и-Там согласилась мальчика взять в младшие ученики. Она с ним четыре года возилась, на минуточку. И — ну да, ему двадцать. Ну да, сказал своё первое слово. Если вам не кажется, что это достижение, то пойдите отлюбите демона-носорога!..

Ладно, это было излишне жестоко и неуважительно.

По отношению к демонам-носорогам.

Ребята на всё это не подписывались, и вообще с ними порой проще иметь дело, чем с людьми.
..

...В любом случае, как уже было сказано, Здесь-и-Там предпочитала без необходимости не вспоминать будущее, особенно в подробностях. Да, она подсматривала детали там и здесь, преимущественно чтобы находить своих учеников, писать нужные книги и держать орден на плаву, но даже в этих случаях она позволяла реке памяти плыть под поверхностью разума, не погружаясь в неё.

Так что, в тот день ничего особенно не предвещало.

То есть да, да, у них в разгаре был (очередной) передел власти, в ходе которого культиваторы весело и задорно выпиливали друг друга направо и налево. Фаэн Шо от имени своего малолетнего племянника объявила объединение империи, законный наследник этой самой империи такого поворота не оценил… Или сделал вид, что не оценил, потому что хотел сменить мир. Кто этих Кошмаров разберёт… В любом случае, в культивационном мире разразилось очередное побоище, в котором, очевидно для всех, дому Фаэн была уготована победа. Чтобы предсказать этот итог даже не надо быть ясновидящим. И на тот момент он уже почти сбылся.

Здесь-и-Там активно благодарила всё и всех, что Паникёров всегда считали слишком жалкими для того, чтобы куда-то там воевать. Это хорошо. В конечном итоге, именно на поддержание этого имиджа они неусыпно работали с самого становления монастыря.

Паникёры трусы.

Мало кто понимает, что порой быть трусом — очень разумная жизненная позиция.

Вот и в этот раз они сидели себе тихонько в стороне и просто готовились спокойно и мирно принести клятвы верности победителю. Здесь-и-Там, как положено настоятельнице-паникёрше, ужасно волновалась об этом. В её представлении, переживать нужно с комфортом, потому она засела на веранде в компании отличного винограда и стопки книг.

Жизнь, полная волнений и паники, была хороша.

Единственным, что несколько омрачало её переживания, были отзвуки магической битвы, что не стихали уже третий день.

Разразилось неведомое побоище на приличном расстоянии. Но тут надо понимать, что, когда сражаются серьёзные мастера высокой ступени, происходит смена ландшафтов и пейзажей. Там была гора — и нету, там не было озера — и вот есть… Ну и так далее.

Судя по звукам, кто бы ни сцепился на этот раз, к переработке надоевшего пейзажа они отнеслись обстоятельно и с огоньком. Грохот стоял дикий, и место сражения видно было за много ли, ибо над ним круговоротом закручивались штормовые тучи, били молнии и вспыхивали огненные столпы.

— Сестра Здесь-и-Там, мне страшно, — сказал брат Таракан, — у меня стресс. Можно я схожу, свежим воздухом подышу?

Хэнг Ши критически покосилась на одного из своих младших духовных братьев.

Было ему сотня лет от роду и страдал (а порой и наслаждался) от того же недуга, что и её покойный учитель: парень пёр всё, что не так лежало — в его случае, надо отдать должное, при условии, что оно интересное и магическое. Большую часть времени этот полоумный носился по всяким древним гробницам, заброшенным селениям, проклятым домам, полям магических побоищ и прочим местечкам, где теоретически можно всякого нарыть. Каким образом он в процессе всех этих вылазок не убился в местах, где культиваторы и посильнее него убивались, не знал доподлинно никто. Но был парень поразительно живуч (за что ему даже духовное имя пожаловали, вот).

Можно было не сомневаться, что и сейчас этот красавец не справился с искушением и порывался лично пойти посмотреть, чего такого интересного там показывают и не получится ли под шумок что-то спереть…

Хэнг Ши ещё раз покосилась на вихрь, отмечающих место сражения, и отметила, что вроде как понемногу всё затихает.

— Ладно, — решила она, — но учти: помрёшь там по глупости, обратно не смей приходить!

— Договорились! — обрадовался братец-Таракан. — Я буду за тебя молиться!

— Лучше принеси в монастырскую казну чего интересного, — отмахнулась Хэнг-Ши, — одними молитвами, знаешь ли, не перезимуешь… Кыш с глаз моих!

— Исчезаю!

Вздохнув, Хэнг-Ши прикрыла глаза, позволяя себе погрузиться в размышления об учениках. У них было несколько новеньких, как на подбор сложные. Ну так простых в их орден и не принимал никто…

Мальчик, лет тридцати от роду, с приступами паранойи, тревожности и паники, всё как у их почтенного основателя. Был талантливым мастером-оружейником, оказался не в то время и не в том месте, провёл два года то в подвале, пытки и прочие типичные для обстоятельств вещи включены. Привёл его в монастырь Паникёров один старый знакомый из ордена Шелест Листвы, странствующий бард — предположил, что Здесь-и-Там может заинтересоваться парнем. Не зря, там налицо талант, который отчаянно жаль губить. И теперь, когда этому таланту перебили все пальцы и сломали разум, лишь ей одной решать, в какую сторону пойти, чтобы попытаться его вытащить и сделать одним из паникёров…

Ещё, конечно, та слепнущая девочка. Но той только семь, родители из знатного рода сбросили её на монастырь Паникёров, чтобы не “позорила” семью... Ну с ней всё понятно, её к сестре-Неваляшке в младшую группу, сделать упор на второй энергетический центр, отвечающий за внутреннее зрение и ясновидение — там тоже талант есть, и в этом случае слепота может быть компенсирована. Она даже станет своеобразным преимуществом, потому что обострённые чувства помогают ясновиденью развиваться, не зря в некоторых варварских практиках их специально ослепляют…

Тот мальчик с нервными движениями, тиками и заиканием — там придётся много работать, с другой стороны, нужен комплексный план тренировок, уникальный для него стиль боя, и…

— Сестра, я нашёл труп!

Ну что ты будешь делать, а? Хоть когда-то её в этом дурацком ордене оставят в покое?!

— И что теперь? — спросила она чуть раздражённо полного энтузиазма братца-Таракана. — У нас сейчас опять династии на троне меняются, если ты не в курсе свежих новостей двухлетней давности. Трупами вообще никого не удивишь, и я не поняла, зачем…

— Это живой труп!
— ..Тоже не редкость по нашим временам, демонических мастеров вокруг немало развелось. Чему ты так радуешься-то?

— Ты не поняла, сестра, — сверкал глазами брат-Таракан. — Тот человек… По всем законам логики, он должен быть мёртв. Но он жив! Магический парадокс! — Таракан явно был в восторге, что есть на свете кто-то настолько же живучий, как он.

“Ладно, это может быть интересно”, — подумала Здесь-и-Там.

— Ладно, — сказала она вслух, — веди!




3

…

— Ну, по крайней мере, у нас появилась новая долина, — сказала Там-и-Здесь задумчиво. — Да ещё с водопадами! И горячим источником! Когда пыль уляжется, мы можем сделать здесь купальни.

— Хм, — сказал братец-Таракан, наблюдая, как парочка мертвецов медленно варится в кипящей воде. — Ты думаешь, это место когда-либо будет безопасно для обычных людей?

— Не в ближайшие лет двести точно, — отмахнулась Здесь-и-Там. — Именно потому, если мы мило попросим и притворимся, что не знаем об этом, нам его быстро и по хорошей цене продадут. Ещё и порадуются, что надурили дураков.

— И мы сделаем тут купальни?

— Конечно.

— Но людям здесь не будет слишком комфортно…

— Ты же не думал, что я предлагают обустраивать их для обычных людей, правда?

— ..Настоятельница мудра.

— О, это было бы очень мило, — сестрица-Помело махнула косичками. — Можно этим займусь я?

— Нет, — буркнул брат-Пельмень, — тебе я не доверил бы обустраивать даже кошачью подстилку.

— Эй!

Здесь-и-Там потёрла лоб.

— Заткнулись оба, — ласково сказала она, — пока я не решила, что вы должны позаботиться обо всех местных мертвецах. Самостоятельно.

Ребятки икнули, но послушно заткнулись.

Разумно с их стороны.

Здесь-и-Там ещё раз задумчиво осмотрелась вокруг. Везде, куда падал её взгляд, лежали… Тела, пожалуй, было бы очень громко сказано, скорее — останки. Более-менее целых было немного, но достаточно, чтобы оценить их одежду и форму.

Орден Рассвета; гильдии Жала и Клыка; вольные наёмники; императорская гвардия… Она оттолкнулась от земли и плавно спланировала по воздуху, читая картину битвы. Братец-Таракан последовал за ней.

— Минимум сотня на одного, и это только те, кого реально сосчитать, — хохотнул он, — не очень честный расклад получается, а?

— Да, этим несчастным остаётся только посочувствовать, — усмехнулась Хэнг Ши. — Нечестно по отношению к ним; кто бы ни поставил их против него, их возвращение явно не планировалось. Все, кто пришли сюда, должны были остаться здесь, судя по узорам ловушки-печати. Но это то, что ты получаешь, провозглашая себя героем, не так ли?

— Ради справедливости, судя по следам, он изначально был ранен, что в теории могло дать этим ребятам фору…

Хэнг-Ши только покачала головой.

— Мне что, ещё раз принимать у тебя экзамен по чтению узора боя?

— Это скучно!

— Скучно ему… Эй, брат-Пельмень! Расскажи нам, что тут случилось.

Брат-Пельмень раздроажённо надул губы, но послушно взмыл вверх.

Здесь-и-Там в который раз почувствовала приступ гордости за их общего учителя, на её вкус, вполне оправданной: Пельмень парил свободно и небрежно, будучи не тяжелее пёрышка; искусство лёгкого шага давалось ему так же просто, как дыхание.

Был он одним из немногих ровесников Здесь-и-Там, которые, отучившись и отработав долг перед монастырём, не отправились на вольные хлеба, предпочитая навсегда остаться в (условно) безопасных стенах.

Что по-своему грустно, но и объяснимо.

Брат-Пельмень был… большим во всех смыслах мальчиком, во все стороны большим. На две головы выше среднестатистического человека, полный и мясистый, широкоплечий, с огромными ладонями и ступнями. Не помогал делу и тот факт, что брат-Пельмень, если судить об этом с точки зрения общепринятых стандартов, был довольно уродлив: непропорционально большие и отвисшие губы, глубоко запавшие глаза, плюс общее впечатление от непропорциональных черт его лица… Добрые люди, приближенные к его семье, утверждали, что его мать якобы зачала его с ракшасом.

Или гуем. Или яогуаем. Или демоном-слоном… На что фантазии хватало, в общем и целом. На этот счёт сплетники не сходились во мнениях, но уверены были в одном: что-то с его рождением нечисто.

На самом деле, полный бред, что характерно, и ни капли нелюдской крови в его жилах не было, да и отцовство проверяли несколько раз с определённым (положительным) результатом. Но сила общественного мнения — большая штука, и его отец, мелкий чиновник на побегушках у ещё более мелкого чиновника, к таким вещам относился очень серьёзно.

В итоге, Пельменя решено было отослать в один из мелких орденов, к строгому учителю на “переделку”. Чтобы он похудел, перестал всё ломать (потому что исключительная физическая сила как бы тоже входила в комплект) и научился маскировать своё лицо.

Учитель, которому отдали братца-Пельменя, был человеком свеобразным, старой закалки в худшем смысле этого слова. Он верил, что строгость и лишения воспитывают настоящих воинов, и одного из таких настоящих воинов он собирался сделать из Пельменя. Мол, если его кормить поменьше, заставлять тренироваться побольше и толкать к самой грани — вот тогда из него выйдет толк.

Толк не вышел.

То есть да, опытным путём великому гуру удалось доказать, что, если не кормить человека практически ничем, он похудеет — кожа повиснет, кости обтянут скелет и всё в таком роде. Если же добавить сюда ещё и нагрузки, то, наверное, он станет немного сильнее… Ну, если его сердце не взорвётся раньше, конечно. И это не упоминая вреда для прочих внутренних органов.

В общем, если коротко, то, когда Пельменя принесли в Монастырь Паники, провозгласив слабаком и трусом, он уже выглядел, как жертва голода в южных провинциях. И умирал. Здесь-и-Там до сих пор помнила все цветастые выражения, которыми комментировал учитель эту ситуацию.

Какое-то время не было понятно даже, будет ли парень жить. Ещё больше времени ушло на то, чтобы более-менее поставить его разум на место — ну, насколько это возможно после таких вот жизненных поворотов. Потом ещё несколько лет Пельмень тренировался на пару с ней, скромно замотав лицо платком.

Потом он понял, что платок не нужен.

Потом он занял второе место во внутреннем турнире Паникёров-учеников, уступив только ей.

Потом он занял первое и сам получил право на первого личного ученика.

Потом…

Потом его отец сообщил, что разрешает ему вернуться, если тот уже научился менять внешность.
Пельмень в ответ сообщил отцу, что он отрекается от всего и объявляет себя монахом-паникёром.

..С тех пор много воды утекло. Брат-Пельмень обрёл много способностей и показал себя одним из самых талантливых паникёров поколения. Здесь-и-Там даже полагала, что именно ему следовало бы стать настоятелем… Но он не был человеком многих амбиций, а она помнила, что лишь под её началом этот орден сможет сохранить своё жалко-паникующее величие и преумножить его в горниле тех интересных времён, что грядут…

Хотя, честно, в этом есть своя ирония. Потому что может и бывают земли, где порой приходит скучная стабильность. Но для себя Здесь-и-Там признала давно: смейся или плач, на этой земле, по которой ей судьбой дано ходить, на том веку, что ей отведён, все времена будут интересные.

— ..Что ты видишь, брат-Пельмень? — спросила она. — Покажи юному поколению, как стоит читать следы.

— Что тут читать, — буркнул Пельмень, небрежно приземлившись на древко торчащего из земли копья. — По дороге шли двое, один охранял второго. Охранник был ранен, довольно серьёзно — энергетический след нарушен, шаги оставляли следы на земле, что для такого уровня мастера почти невозможно… Здесь, в ущелье — пока это ещё было ущельем — на них напали. Засада подготовлена заранее. Охранник прикрыл своего спутника и ввзялся в бой. Его спутник ушёл вперёд и укрыл радиус в несколько ли выпивающим силы и создающим напряжение куполом, который не исчезнет, пока внутри остаётся что-либо живое. И добьём то живое, что осталось.

— Но купол исчез…

— Потому что технически все, кто был внутри, умерли.

— Но что насчёт него?

— Действительно, что насчёт него… Вот где начинаются по-настоящему интересные вопросы.

Здесь-и-Там спланировала вперёд и осторожно опустилась рядом с телом, лежащим в центре побоища, в глубокой воронке.

Состояние его… Если не вдаваться в излишне глубокие описания, оно было некоторым образом несобрано. И местами сожжено. В целом, нормальный человек умер бы уже очень много раз… Но сердце, отлично видимое в огранке развороченных последним взрывом рёбер, всё ещё билось.

Здесь-и-там протянула руку вперёд и небрежно провела ладонью над грудной клеткой.

— Ну разве не занимательно? — отметила она мягко. — Самое интересное, он действительно жив. Умер на несколько минут, чтобы сбросить ловушку, но всё ещё цепляется за жизнь.

— Без шансов, — отметил брат-Пельмень, — не с такими повреждениями.

— А всё же интересно, умрёт ли, если сердце ему раздавить, — почесал нос Таракан, — проверим?

— Ты идиот?

— Я идиот? А что ты, интересно, предлагаешь с ним делать, м? Нам всё равно его добивать, так почему бы заодно…

Здесь-и-Там не вслушивалась в их болтовню. Её рука зависла на пару мгновений над сердцем, чтобы скользнуть вверх и вытащить из кровавого месива амулет со знакомыми символами.

— Взгляните, — сказала она, — узнаёте?

— Твою же налево, — выдохнул Таракан, — это же…

— Пёс дома Фаэн, — сказал Пельмень, — Это… Ты был прав. Мы должны убить его. Или уйти, сейчас, пока ещё можем.




4

**

Печальная и ироничная часть заключалась в том, что брат-Пельмень был абсолютно прав: логически не существовало ни одного расклада, при котором это всё могло закончиться хорошо, оставь они его в живых. Любой разумный человек, зная о ситуации всё, что знают они, пришёл бы к точно такому же выводу.

Нет, был вариант просто оставить его лежать здесь, конечно, и таким образом сохранить свои руки чистыми, отдав всё на откупь судьбе… Но, кроме них, спасать его тут некому. И, учитывая его культивацию, он будет умирать долго.

Мучительно.

Днями.

И лично Здесь-и-Там считала концепт “обречь на мучительную смерть, когда можешь подарить быструю” проявлением не милосердия, а трусости.

Опция “забрать с собой и попытаться ему помочь” была опасна и нелогична по целому ряду причин. И по-хорошему никакое милосердие не должно перевешивать эти причины. Доброта — это хорошо, но нести в орден неприятность, которая может стоить жизни всем его участникам… На взгляд Здесь-и-Там, милосердие и идиотизм всё же не должны быть синонимами.

Проблема заключалась в том, что она не хотела его убивать…

Ну что за неловкая ситуация.

Она долго смотрела на лицо, практически неразличимое за кровью и гарью, и всё больше понимала, что помнит его. О, как хорошо она его помнит. И теперь ей осталось решить…

— Мастер, при всём уважении, принимайте решение быстро.

Решения, решения… Кому бы из живых не хотелось хоть ненадолго быть свободными от невозможных решений? Но это желание, конечно, ловушка. И ему не исполниться на (этом) её веку. Как только примеряешь на себя мантию настоятельницы и позволяешь обрить себе голову, всё, к чему сводится дальше твоё существование — решения, и они никогда не просты.

Вот и в данном случае…

— Мы возьмём его с собой, — сказала она.

Предсказуемо, это возымело эффект взорванного посреди бани феерверка; феерверком в данном случае была Здесь-и-Там.

— Настоятельница, я всегда восхищался вашим чувством юмора, — сказал брат-Таракан, — но это немного слишком даже для вас.

Ну, разумное предположение. Но увы ему.

— О, братья и сёстры, я по жизни очень трусливый человек, а трусливые люди достаточно храбры, чтобы не бояться быть смешными! Но в данном случапе у меня для вас плохие новости. То есть всего одна, но это случай, когда новость за десять. Так вот, крепитесь: я не шучу.

Не неё смотрели со здоровым сомнением.

Это ничего: Здечь-и-Там сама на себя смотрела с нездоровым сомнением, но ничего не поделаешь, всё равно что-то решать надо, и не кому-то, а именно ей.

Брат-Пельмень молчал.

Это был плохой знак, но Хэнг Ши с самого начала знала, что с ним будет сложнее всего.

— Так, — выдал брат-Пельмень в итоге, — молодёжь, займитесь чем-нибудь важным где-нибудь подальше. Мне не надо повторять, надеюсь?

Повторять не понадобилось — все знали, что бывает, когда брат-Пельмень начинает разговаривать таким вот тоном.

Под раздачу никто попасть не хотел.

Сестру Помело мгновенно смело куда-то подальше, брат-Таракан залез в какую-то нору. Хэнг-Ши завистливо посмотрела им вслед.

Она, может, тоже сбежать хотела. Ещё как! Можно даже с криками, в слезах и соплях.

Но кто ж ей даст.

— Почтенная Настоятельница, — ай, как всё серьёзно-то, — я нижайше прошу вас пересмотреть своё решение.

Здесь-и-Там вздохнула.

— Сделано. Прости, но результат тот же.

Брат-Пельмень одарил её тяжёлым, как гробовая плита, взглядом.

— Ши-и, сейчас не время для шуток.

Ох, даже имя…

— Ты такой серьёзный сейчас, что я готова обвинить тебя в нарушении устава… Ну, почти. Это было бы слишком серьёзно с моей стороны…

— Ши-и.

Она вздохнула и закатила глаза, глядя на затянутое низкими тучами небо.

— ..Ты знаешь, почему меня называют Там-и-Здесь, — сказала она в итоге. — Ты знаешь, что я редко ошибаюсь. Прошу, брат по духу, доверяй мне.

По упрямому блеску в его глазах она поняла, что не отделается так просто.

— Обычно я доверяю тебе, и ты это знаешь, — отрезал он. — Но то, что ты приказываешь в данном случае, не может закончиться хорошо ни при каких условиях. Во-первых, пёс дома Фаэн безумен…

— Про нас это тоже говорят.

— Мы не оставляем за собой такой след.

— С нами тоже разное случалось, и ты это получше прочих знаешь.

— Не в таких масштабах.

— Ну так мы как бы и не сражаемся активно ни с кем и ни за что, правда? А у пса дома Фаэн множество обязанностей, и ни одна из них не может считаться мирной…

— Ши-и, это факты: он безумен и он опасен. Посмотри вокруг.

— Ну знаешь, я тоже не всегда бываю душкой, когда странная толпа пытается меня прикончить. У меня в таких случаях случается лёгкое нервное помутнение, и не сказать чтобы результат выглядел намного красивей того, что мы тут наблюдаем.

— Ты это ты. И я знаю прекрасно, какой жестокости от тебя ждать и какой всё же не стоит. С ним другой случай. Ты знаешь эту сказочку не хуже меня: Фаэн Шо, убив его мать, воспитала из него идеальное орудие. Ты понимаешь, я надеюсь, что именно это подразумевает — по меркам дома Фаэн? И именно это ты хочешь пригласить туда, где у нас полно беззащитных и уязвимых подопечных? И только не говори, что ты веришь, будто наша обычная защита поможет против этого, реши оно напасть.

Здесь-и-Там вздохнула и потёрла лоб. Вот ведь…

— ..Более того, — продолжил Брат-Пельмень безжалостно, — даже если предположить, что это оружие в человеческой форме не впадёт в амок и не решит всех вокруг перебить, просто потому что солце встало… Даже тогда останется одна ма-аленькая, как пожирающий миры мифический змей, проблема. Мы ведь оба понимаем, что тут промзошло, не так ли? Уверен, ты тоже слышала те слухи о том, что после вознесения сестры пёс начал скалиться на своих хозяев. Именно потому то, что мы тут видим, вроде как… Закономерный итог. Ну, учитывая всё, что этот парень знает и видел. С его должности живыми не уходят. И если тот, кто соорудил барьер и дождался подтверждения его смерти, поймает хотя бы шёпот о том, что он может быть жив, и спасли его мы… Мы все умрём, Ши-и. И не когда-то там в необозримом будущем, но в тот же самый момент. И, зная всё это, что ты можешь сказать мне, что могло бы послужить противовесом? Потому что он — человеческая инкарнация слова “неприятности”.
— Ну, хоть одно хорошо: мы, вдруг что, определились с его будущим духовным именем. Брат Неприятности, почему бы и не да?.. Ох не надо так таращить на меня глаза, я не испугаюсь, не надейся. А если отвечать на твой вопрос… Тут вот какое дело, Мин-и: что бы я тут ни выбрала, всюду свои клинья. От этого момента в разные стороны расходится столько разных будущих. Я помню их все, пусть смутно и неточно, но достаточно, чтобы ужасаться. И я не знаю, к какому из них потянуться, потому что ни одно из них не оптимально, но некоторые всё же получше чем другие. И этот мальчик — о, не смотри так, ему и тридцати нет, конечно же он мальчик, как ещё я его называть должна?.. — так вот, этот мальчик, если я его спасу, мне много чего хорошего принесёт в будущем.

— Это что же?

— Шанс на дальнейшее существование нашего ордена, например. И тарелку, полную мандаринов. И спасение пусть не мира, но кучи народу… Мандарины будут отличные, да.

Брат-Пельмень устало вздохнул и потёр лицо руками.

— Мы все об этом пожалеем, — сказал он.

Хэнг-Ши облегчённо выдохнула: с братцем-Пельменем на её стороне, дальнейшее пойдёт проще и веселее.

— Так, молодёж, возвращаемся, — сказала она. — Кто из вас хочет поиграть в “собери человека — получи конфетку”? Хотите или нет, но играть придётся прямо сейчас! 




5

**

— Настоятельница, со всем моим глубочайшим почтением и пониманием я признаю, что никто не сравнится с вами в мудрости. Но всё же нижайше прошу ответить на один вопрос: какого хрена?

Здесь-и-Там с сожалением оторвалась от новой книги и повернулась к вошедшей, нацепив своё лучшее “я — непостижимая бессмертная” выражение лица.

К сожалению, старшую сестру Валерьянку такими выражениями не впечатлишь, она их у своих подопечных видит чуть ли не каждый день, иногда по несколько раз на дню.

— Тебе придётся выражаться точнее, — ответила Здесь-и-Там. — Потому что знаешь, я в целом считаю твой вопрос квинтэссенцией нашего текущего бытия. По крайней мере, он идеально описывает мироощущение многих моих знакомых…

— Ты понимаешь, что ты мне принесла?

Ещё бы не понимать.

— Пациента, — похлопала глазами Здесь-и-Там. — Называй его братом Неприятности.

— Какое подходящее имя…

— Скажи? Брат-пельмень выбирал.

Сестра-Валерьянка посмотрела с терпеливым осуждением человека, давно привыкшего иметь дело с чужим бредом. Более того, предмет “Практическая паника”, который обучал выкормышей монастыря качественно и вдохновенно морочить окружающим голову, у младших преподавала именно сестра Валерьянка, потому против всех стандартных техник такого рода у неё был серьёзный иммунитет.

— У меня возникли сомнения в твоих суждениях, настоятельница, — сказала она. — Серьёзные сомнения. Достаточные для вызова. Так просвети же меня, почему я не должна этого делать?

Здесь-И-Там тихо вздохнула.

Она прекрасно понимала, что ей придётся прыгать через пороги и порожки, чтобы протащить своё (со всех сторон сомнительное, кто бы спорил) решение. С большинством братьев и сестёр она могла обойти этот вопрос так или иначе. В конце концов, многим из них просто не надо знать правду о происхождении брата Неприятности, и что они не знают, то им не повредит… И то они не могут перессказать кому-то постороннему. Сплошные плюсы и никаких минусов.

К сожалению, с сестрой Валерьянкой это так не работало.

Не только была она старейшей из постоянно живущих в монастыре монахов-паникёров, она ещё и являлась их главным лекарем. Именно ей предстояло собирать брата Неприятности по кускам, притом не только в физическом смысле. Даже, строго говоря, не столько в физическом смысле — парень был настолько живуч, что его достаточно было правильно собрать, напитать энергией и подкормить питательным раствором, чтобы регенерация заработала и начала восстанавливать искорёженное тело. Впечатляющие способности, воистину; с другой стороны, сколько там поколений назад в роду Фаэн в последний раз отмечались демоны? Не больше трёх, ей казалось; и понятно, что с такой родословной члены этой семейки будут живучи, как тараканы, и безумны, как одержимые творцы…

С другой стороны, самым одержимым из ныне живущих членов семьи Фаэн была женщина, вовсе не связанная с ними кровным родством. И демонов в роду почтенной Фаэн Шо вроде как не встречалось, даже в отдалённых ветвях — что не помешало ей стать одной из самых кровавых, безжалостных и опасных представителей милейшего семейства.

С другой стороны, тут тоже надо признать: после жизни (читай — выживания) и возвышения в гареме главы Фаэн даже у подлинного бодхисаттвы бы слегка испортился нрав. Потому, возможно, Фаэн Шо была всего лишь порождением времени и обстоятельств… Как и все они, в той или иной степени.

Так что да, главной проблемой было не тело мальчишки, но его разум.

Никто официально не признавал существование пса дома Фаэн, но слухи ходили, и вещи, которые шептали в тёмных комнатах с закрытыми ставнями, были поистине пугающими. Учитывая, кто и как его взрастил и как, нет никакого смысла рассчитывать на то, что успокаивающий чай и задушевный разговор помогут. Опять же…

— Настоятельница, я должна напомнить вам, что, обращаясь с оружием, есть два пути: либо не брать его в руки вовсе, бегая от битв, либо, коль уж взял, держать крепко-крепко, не оглядываясь на цену и не сомневаясь, больше не опуская. Многие верят, что есть вариант между, но это самообман. И каждый для себя выбирает одно из двух и следует этому выбору. Так сказал основатель Монастыря Паники.

— И ты говоришь мне это, потому что… — она знала почему, конечно, но некоторые танцы должны быть исполнены до конца.

— Важно знать, что, выбрав второй вариант, ты навсегда отказываешься от первого. Должна ли я напомнить, какой именно из вариантов предписан уставом нашего ордена?.. Мы не сражаемся, Настоятельница. Мы не играем в мерянье орудьями и грубую силу. Мы подстраиваемся под времена, в которые живём, и пытаемся выжать лучшее из худшего. Наш монастырь основан трусами и для трусов. Мы — паникёры. Все это знают, и в этом заключается наша защита. И я не позволю тебе выбросить её в окно в угоду глупым амбициям.

Здесь-и-Там задумчиво повертела в руке чашку.

— Сестра Валерьянка, позволь узнать: что, по твоему мнению, тут происходит?

— Играешь в непонимание?.. Изволь. Ты решила присвоить себе смертоносное оружие, вот что происходит.

— Я спасла человека, нуждающегося в помощи.

— И поверит ли хоть кто-нибудь в это объяснение, когда его услышит?

— Ты не веришь? — сделала большие глаза Здесь-и-Там.

— Разумеется нет.

Справедливо, она бы тоже не поверила.

— Досадно. Между тем, я говорю правду. Однажды, много лет, а для кого-то и жизней, спустя, он станет опорой и защитой нашего ордена. Не оружием. Это не в его природе.

Сестра Валерьянка приподняла брови.

— Не в его природе?.. Настоятельница, даже если когда-то там было что-то кроме, оно покорёжено и искажено. Правда в том, что на этом этапе он может быть только оружием. Попади он к нам в детские или хотя бы более юные года, шансов всё исправить было бы больше. Сейчас…

— Они всё ещё есть. Конец третьей жизненной декады — возраст осознания и переосмысления, шанс избавиться от множества искажений характера и внутренних демонов. Мы потому часто и берём учеников этого возраста, что для наших путей это отлично подходит…
— Да, но мы берём таких, которые изначально или не обучались духовным практикам, или имеют созвучную нашим техникам основу, или в теории переобучаемы. Здесь ни то, ни другое, ни третье. Если ты говоришь правду, я не понимаю, на что ты надеешься.

— Не слишком ли ты быстро судишь о том, кого не знаешь?

— Не делает ли твоё мнимое всеведенье тебя слепой?

Хороший вопрос, Здесь-и-Там сама себе его частенько задавала.

И если дошло до хороших вопросов, значит, давно пора закругляться.

— Сестра, я предлагаю компромисс, — сказала она.

— О, — приподняла брови сестра-Валерьянка, — ну давай, порадуй меня.

— Я не буду скрывать, я хочу, чтобы брат-Неприятности стал частью нашего монастыря, и у меня есть на то причины. Серьёзные. Но твои опасения разумны, и я не имею право отметать их. В качестве решения нашего спора я предлагаю сделать то, что мы сделали бы в ситуации с любым потенциальным учеником, который проявляет жестокость и далёк от человеческих эмоций. Проще говоря, я предлагаю испытание малым.

Взгляд сестры-Валерьянки сделался задумчивым.

— Вот как… Что же, я создам фантом малого животного…

— Нет, никаких фантомов. Не в данном случае. Он почувствует любой обман в этом вопросе. Отправь детей на поиски, пусть найдут животное, нуждающееся в помощи. Используй его.

Губы сестры-Валерьянки пренебрежительно дрогнули.

— Подобрать нуждающееся в помощи существо и отправить на верную смерть? Какой отличный урок сестра-настоятельница преподаёт младшим ученикам.

— Это можно понимать так, если есть желание. А можно сказать, что я даю шанс двоим. Ты вольна читать это, как нравится, сестра, но всё же не забывай о двойственности всего сущего. Она тоже может (и должна) быть уроком.

Пару мгновений они смотрели друг на друга.

— Мы обе знаем, что пёс Фаэн провалит испытание, — сказала сестра-Валерьянка сухо. — Не стоит убивать ради этого живое существо, пусть даже животное, уже обречённое на смерть. Это бессмысленно.

— Брат-Неприятности может удивить нас всех, — ответила Здесь-и-Там холодно. — Но, если он провалит испытание полностью, ты вольна поступить с ним, как сочтёшь нужным. Ты права, у нас нет места для бешеных псов.

Сестра-Валерьянка помедлила, после чего отступила на шаг и склонила голову.

— Госпожа-настоятельница мудра, — сказала она, — и я рада вновь слышать здравые речи. Я сделаю, как приказано.

Дверь за ней закрылась с мягким хлопком.




6

**

— И как оно? — спросила Здесь-и-Там. — Давай, сестра, порадуй меня. Кто у нас помер?

Сестра-Валерьянка бросила на неё косой взгляд.

— Пока никто, но я бы на твоём месте не была слишком оптимистична: твой так называемый брат-Неприятности только-только начал возвращать себе силы. Он пока ещё физически не способен бегать вокруг и убивать всех, кто под руку подвернётся.

— Нет? Какая жалость! Ты плохо работаешь, сестра Валерьянка. Как можно!

— Простите, Настоятельница, у меня просто аллергия.

— Н-да? И на что же?

— О, Настоятельница, не ты ли говорила, что некоторые вещи лучше не знать для твоего же блага?

Здесь-и-Там усмехнулась и небрежно отпила чаю.

— Желаю тебе исцелиться от твоей аллергии быстро и качественно, — сказала она. — Что за зверь достался нашему новому новому брату, кстати?

— Лиса. Зачем оригинальничать? Ребята выкупили полумёртую тварь со звериных боёв. Собаки почти что разорвали её на части,

— Вот как… Обычная или из рода Яо?

— Яо. Тварюшка совсем мелкая, только начал обретать сознание. Я оставила её вместе с братом Неприятности, как обычно принято в подобных ситуациях.

— Хорошо. Держи меня в курсе. Сообщи, когда его состояние стабилизируется.

— Которого из них?

— Любого.

— Будет сделано.

— Конечно-конечно, — улыбнулась Здесь-и-Там, — я знаю, что могу на тебя рассчитывать.

*

На деле она сказала правду: сестра-Валерьянка была, по любым возможным стандартам, одним из самых талантливых лекарей поколения. Что делало её откровенным уникумом, так это тот факт, что она была хтоником. Чистым. От рождения.

Чтобы понимать, насколько это удивительно, надо знать: тяжёлая, густая и инертная хтоническая энергия почти не порождает лекарей.

Спиритологов? Сколько угодно. Плетильщиков? Множество. Зельеваров? Большинство из них хороши в этом. Хтоники как они есть — менталисты, сноходцы, демонологи, творцы, стихийники, если не упоминать огня. Но лекари из них…

Во-первых, или гениальные, или вовсе никакие.

Во-вторых, ориентированые исключительно на “инертные” направления лекарского дела вроде хирургии или зельеварения; хтоник может починить чужое тело, но не воздействовать своей энергией напрямую, чтобы ускорить регенерацию, как то способны делать солярные лекари.

В-третьих, существует проблема ментальности, и именно из-за этой проблемы сестра-Валерьянка была в своё время изгнана из всех стоящих лекарских гильдий, несмотря на поистине колоссальные успехи в своём деле.

Тут дело вот в чём: прирождённые хтонические маги — редко командные игроки. Их правильнее назвать “кошмаром всея команды” или “тот молчаливый парень, который, как вдруг оказалось, всё это время _нужное подчеркнуть_” и всё в таком духе.

Ещё хуже хтоники в делах, где надо следовать чужим правилам, особенно социальным, спорным и частенько довольно бессмысленным. Ты ещё можешь объяснить человеку такого типа, почему важны запреты, напрямую связанные с жизнью и здоровьем других. Но как только доходит до сферы “ну потому что так положено”, там наступает тьма и разверзается бездна. Здесь-и-Там, сама прирождённый хтоник, могла написать на эту тему диссертацию, использовав себя в качестве примера… Да что уж там, самые бродистые из известных орденов были основаны именно хтониками.

Тот же Монастырь Паникёров взять.

В любом случае, сестра-Валерьянка никогда не вписывалась в лекарское сообщество, потому что, если она считала это релевантным для текущего дела, она могла нарушить любое их правило, глазом не моргнув, и просто пожимать плечами в ответ на возмущённые вопли. То же самое касалось лекарских исследований: если она считала, что некоторые некрасивые вещи в перспективе будут оправданы, она совершала их.

Если так подумать, из неё вышел бы отличный демонолог, преступник или политик, реши она применить свои основные черты в другой сфере. К счастью, лекарское дело (и возможность заниматься лекарским делом) были всем, что сестру-Валерьянку интересовало по-настоящему.

Здесь-и-Там не волновалась, что сестра-Валерьянка навредит пациенту — та никогда не поступила бы подобным образом. Не из сострадания (на большую часть пациентов ей было плевать, остальные ей активно не нравились), но из профессиональной гордости.

Впрочем, это не значило, что сестра-Валерьянка не сделает ничего; они давно играли в эту игру, в конечном итоге…

Здесь-и-Там вздохнула и взяла с подноса маленький сладкий пирожок. Она покосилась на красивый пруд, в котором сонно валялся на дне на редкость уродливый сом (не всем главам орденов пафосно смотреть на карпов кои в пруду, не всем; впрочем, тот же малыш Фао, говорят, держит у себя донных хищников и барракуд; и не приведи небо вспоминать, что именно держат некоторые другие, те же Фаэн, в недоступных для гостей садах).

— Покажи мне брата-Неприятности.

Сом сонно моргнул на неё, всем своим видом выражая глубокое нежелание куда-либо двигаться в ближайшие несколько столетий.

— Это важно!

Сом перевернулся на спину и притворился дохлым.

Эта роль ему всегда удавалась, как и роль коряги: он был духовным сиволом их ордена, в конце концов.

— Это важно для процветания и благоденствия монастыря!

..Сом притворился ещё более дохлым, что впечатляло: актёрское мастерство этого поросшего мхом полена-обжоры росло с каждым годом. Здесь-и-Там демонстративно закатила глаза и схватилась за середце.

— Предательство и произвол! Никто, никто не слушает меня в этом ордене! Как быть бедной несчастной мне! ..Хорошо, я принесу тебе тех раков, которые тебе так нравятя.

Сом слегка шевельнулся, но потом снова “умер”.

Здесь-и-Там показательно вздохнула:

— А усы у тебя не слипнутся?.. Ну хорошо, хорошо, нечего мне тут! Ладно, получишь ты своих карпов!

Усы сома драматично затрепетали. Эй, когда этот паршивец научился изображать судороги? 
— Да, да, и раков тоже! А теперь показывай уже давай, потому что я ведь и передумать могу. И учти, что мне нужны будут твои услуги на протяжении всей этой истории.

Сом выпустил возмущенные пузыри, но вода в пруду наконец-то потемнела, обращаясь зеркалом, а после показывая Здесь-и-Там комнату брата-Неприятности.

..

Стоило отдать должное сестре-Валерьянке: выглядела их находка действительно намного лучше. Всё ещё как впопыхах сшитая кукла, но вот с этим ничего не поделаешь: даже со знаменитой демонической регенерацией после такого быстро не оклемаешься.

Тем не менее, черты его уже были различимы, и Здесь-и-Там какое-то время просто наблюдала, как поднимается и опускается его грудная клетка в такт дыханию.

Лиса лежала на подстилке в углу, поскуливала. Но раны её были обработаны, что уже хорошо: пусть сестра-Валерьянка разделяла общественное мнение и считала всех Яо животными, невзирая на их разум, но по крайней мере бессмысленная жестокость к животным никогда не входила в число её недостатков… Что не мешало ей разбирать разумных зверей на запчасти в медицинских целях, впрочем. Но будем же честны, это считалось общественной нормой, как и знаменитые “человеческие пилюли”, если уж на то пошло. По крайней мере, в отличие от гильдии лекарей, сестра-Валерьянка прибегала к подобным методам только тогда, когда их было не избежать, и только в той степени, в которой это было действительно необходимо.

И всё же, порой Здесь-и-Там тошнило от этого лицемерия.

— Времена, в которые мы живём… — пробормотала она задумчиво. — Времена…

Сом булькнул, выпуская ещё пузырей.

Грудь брата-Неприятности вздымалась и опадала.

Лиса начала понемногу приходить в себя.

…

На второй день алые и воспалённые рубцы на коже парня начали понемногу выравниваться и растворяться. Он всё ещё не приходил в сознание, но уже преимущественно благодаря амулетам, что не позволяли ему очнуться.

Между тем, дежурные по кухне превзошли самих себя, приготовив совершенно неповторимые паровые булочки. Сом выманил одну, остальные Здесь-и-Там сжевала, наблюдая за копошением лисы и тихим дыханием парня.

Амулеты, удерживающие его без сознания, вспыхивали и гасли. Было совершенно очевидно, что он пытается проснуться, и они не продержатся долго.

Лиса всё ещё выглядела совершенно жалкой, но сумела съесть немного оставленной для неё духовно богатой еды.

Всё шло своим чередом.

…

Он проснулся на третий день, что классика для магических травм и потому немного банальщина.

Здесь-и-Там ждала этого момента, с любопытством наблюдая, как истончается сила амулетов, которые в теории могут месяц удерживать в бессознательном состоянии демона средневысокого уровня.

Мальчишка был упрям. И слишком силён для своего собственного блага. Неудивительно, что Фаэн Шо, даже сочтя его угрозой собственному положению, не пожелала избавиться от него сразу: понимала, насколько мальчишка может быть полезен.

Он не вздрогнул, когда проснулся, не попытался дёргаться или двигаться. Просто амулеты вспыхнули в последний раз и погасли, да лиса забилась в угол, тихо попискивая. После в комнате воцарилась темнота, и один лишь редкий свет танцевал в знаменитых янтарных глазах Фаэн, отражаясь гранями, перетекая из солнечно-золотого в коричневый и болотно-зелёный.

Невидящий взгляд скользнул по комнате, задержался на лисе на пару мгновений и сфокусировался, столкнувшись с её собственным взглядом.

Она вдруг почувствовала себя вне времени.

— Как там говорил мой учитель?.. Ах да. Поистине, эти глаза — ловушка для глупых мух, — сказала Здесь-и-Там насмешливо. — Один раз посмотришь и увязнешь, застынешь на века там, где нет ни времени, ни жизни, ни тебя самой. Одни лишь эти глаза. Он говорил, что мне никогда не стоит подходить и на выстрел катапульты ни к кому из этой семьи. Но сколько бы я ни помнила будущих, иронично, но глаза Фаэн смотрят на меня из каждого из них. И я застываю вне времени.

Сом выпустил пузырей, слегка размывая картинку.

Пузыри выглядели очень скептически.

— Ты прав, — усмехнулась Здесь-и-Там, — я опять теряюсь… В любом случае, доброе утро, спящий красавец. Наша судьба начинается здесь.

..

По проществии ещё трёх дней лиса была всё ещё жива, как, в общем-то, Здесь-и-Там и ожидала. Состояние её не было таким уж замечательным, пепельный мех вылезал клочьями и судорожность движений выдавала боль, но в остальном Яо была в порядке.

Первый день она дрожала и жалась к стене; брат-Неприятности сидел и медитировал.

Второй день она принялась осторожно бродить по комнате.

Брат-Неприятности сидел и медитировал.

На третий день лиса осмелела настолько, что подобралась к нему осторожно и “незаметно” прижалась к его ноге, воруя энергию. Здесь-и-Там прищурилась: так вот почему сестра-Валерьянка выбрала для этого Яо и едва-едва её подлечила… Здесь-и-Там одобрительно улыбнулась: поистине, её драгоценная старшая сестра отлично сочетала в себе яд и лекарство.

Зверь ворует энергию брата-Неприятности, но формально все условия испытания выполнены: испытуемый закрыт вместе с чем-то маленьким, беззащитным, умеренно раздражающим и уязвимым — с чем-то, что не вызывает особенного умиления, но может считаться классической жертвой. В случае с нелюдимыми или агрессивными случаями это работало отличным индикатором того, насколько всё плохо и плохо ли в принципе: ничто так не раскрывает человека, как его поведение с уязвимыми, раздражающими, зависимыми и беззащитными. В данном случае…

Не все одинаково спокойно относятся к Яо, да ещё и к тому же лисам. Эта ещё дурашка, полтора хвоста, и те подранные и облезлые; какой там человеческий облик, у неё мозгов как у ребёнка, но ещё и звериные инстинкты впридачу. Она жмётся к неподвижному источнику энергии, потому что так ей подсказывает её сущность, и верит, что он не заметит, потому что пока ещё очень глупа… Или, как вариант, считает, что другого выхода нет.
Брат-Неприятности может отреагировать на воровство, как большинство культиваторов на его месте поступили бы. Но это всё ещё формально будет нарушением, за которое сестра-Валерьянка будет вправе его наказать. Здесь-и-Там сможет вмешаться, конечно, но тогда у драгоценной сестры будет повод созвать малый паникующий круг.

И о, после того, как они узнают суть проблемы, всё обернётся уродливо…

Брат-Неприятности открыл глаза.

Он долгое время смотрел на лису, потом хмыкнул и закрыл глаза снова.

Здесь-и-Там выдохнула.

Основное испытание длится четыре дня. Значит, у драгоценной сестры не так уж много времени, чтобы сделать свой ход…

**

— Просыпайся, Настоятельница! Я жду от тебя подтверждения, что испытание этого так называемого “брата-Неприятности” провалено!

Ну вот, прямо ко времени.

— Я не сплю, я пробую те новые пироженные с юга. Ты знаешь, что они научились заправлять тесто акоголем?

— Настоятельница, ты меня слышишь?!

— Слышу, слышу… И что, он таки убил лису?

— Лиса жива-здорова, но всё хуже! Он напал на одного из наших! Несчастный брат-Ножницы может умереть, настолько тяжело он ранен!

Здесь-и-Там усмехнулась.

— Вот как…




7

**

— Ну это же просто отлично! — сказала Здесь-и-Там. — Много интересных жизненных поворотов, не так ли, сестра? Но я хотела бы понять для начала, что именно случилось.

— Что именно тут понимать? — скривилась сестра-Валерьянка. — Брат-Ножницы принёс еду, и этот безумец на него бросился! У брата-Ножницы сломано множество костей, состояние нестабильно, мне его выхаживать несколько месяцев…

— Да, неудобно, твой любимый ученик ведь — по крайней мере, последние лет тридцать… Мальчик смотрит на тебя влюблёнными глазами и не отводит взгляда.

— Мальчику сто лет недавно стукнуло, между прочим. И, если ты хочешь обвинить меня в нарушении орденских табу…

— Даже не думала, — пожала плечами Здесь-и-Там, — я прекрасно знаю, что между вами ничего нет. Даже если бы, вы оба достаточно взрослые и ментально стабильные, чтобы засматриваться на кого угодно, я вам уж точно не нянечка, и не для таких случаев орденские правила придуманы. Но, будь у вас что-то серьёзное, ты бы первая убрала его из своей команды — ты получше прочих знаешь, что и с чем не стоит смешивать ни при каких обстоятельствах. Но в том-то и дело: это никогда не перейдёт никаких границ. Какой это по счёту твой протеже, влюблённый в тебя годами и столетиями? Третий?

Сестра-Валерьянка насмешливо приподняла брови.

— Ты собираешься использовать это перед советом ордена? Сказать им, что мои ученики в меня влюбляются и, хотя я никогда не преступаю границы, это всё равно моя вина?.. Не гоняй мышей сыром, драгоценная сестра, это даже смешно; это могло бы подействовать в одном из тех придворных старомодных орденов, где женщина всегда виновата в любой непонятной ситуации, потому что не так дышала и лишний раз моргнула. У нас все только плечами пожмут… Но, если тебе действительно так любопытно, то — пятый. Тебе стоит уделять больше внимания деталям, младшая сестрица.

Намёк на то, что она младше и провела в ордене меньше времени, был очевиден, но Здесь-и-Там никогда не предавала подобным вещам слишком много значения.

— Зачем? — склонила голову набок она. У неё были свои догадки, разумеется — чай не в игрушки они тут играли — но ей действительно всегда было любопытно услышать это объяснение из первых уст. Это было, опять же, куда более продуктивно, чем глупые обиды.

Сестра-Валерьянка пару мгновений смотрела на неё, словно прикидывала, стоит ли соврать и если да, то что. Но в итоге она пожала плечами.

— Я люблю свою работу, младшая сестра. Только её.

— Я знаю…

— ..И я пришла к пониманию, что великие вещи могут быть созданы только из любви. В прямой или искажённой её форме, вроде ненависти или жажды мести, не важно, но суть неизменна. В делах, требующих самоотдачи и страсти, подлинных высот добиваются только одержимые безумцы. Это правда, которая многим не нравится, но она есть.

— Это так, — нечто примерно такое Здесь-и-Там, в общем-то, подозревала с самого начала.

— ..Разумеется, далеко не все приходят в науку ли, искусство ли, магию ли, лекарское ли дело из подлинной любви. Она — редкость, и, сколько я ни искала, мне так и не удалось найти ученика, который бы по-настоящему разделял мою любовь. О, не пойми меня неверно, у меня под крылом выросло много хороших ребят. Я горда ими. Но были ли они достаточно хороши? Мы обе знаем ответ.

Сестра-Валерьянка прошлась по комнате, посмотрела на притворяющегося мёртвым сома и продолжила:

— Некоторые из них приходят, потому что хотят творить добро и спасать людей. Неплохо по сути, в этом суть нашей работы — спасать. Но лекарь видит мир как он есть, боль как она есть, старость как она есть, людей как они есть. Это редко красивое зрелище. И те, что были полны желания творить добро направо и налево, либо взрослеют и обрастают цинизмом, либо выгорают, как лучины. Это не делает их плохими лекарями, но они теряют тот огонь, что я ищу в них… Есть другие, что приходят за славой и признанием. Тоже не худшая когорта, но они слишком зависмы от чужого мнения, чтобы иметь своё, слишком трясутся над своей драгоценной карьерой, чтобы принимать решения в неприятных обстоятельствах. Проблема только в том, что у лекаря очень многие обстоятельства — неприятные… Наконец, есть те, кто идут в это ради денег. Тоже релевантно, они честно работают ради честной оплаты. Но болезни не выбирают людей по толщине их кошелька, но вот боязнь потерять деньги может быть мотиватором для того, чтобы предать самого себя — и пациента… Потому, сестра моя, мой идеальный ученик — некто, кто одержим, как и я. Некто, кто любит своё дело без дополнительных условий, кто ценит деньги, славу и спасение людей, но будет заниматься своим делом вне зависимости от того, насколько это благодарная в любом из смыслов работа, но потому что он любит его. Безусловно. Потому что не может не.

— Как ты.

— Как я, — улыбнулась сестра-Валерьянка. — Но я отдаю себе отчёт, что в любой сфере такие люди редки, и ещё реже шанс присвоить их себе. Потому мне приходится работать с талантливыми ребятами, но — недостаточно талантливыми. Они не могут любить свою работу так, как я…

— Но они всё ещё могут любить тебя… — усмехнулась Здесь-и-Там. — Ты безумна, сестрица.

— Как и все мы здесь. И я напомню тебе, что я воспитала великих лекарей. Каждый из них очнулся в итоге от своей безответной любви, но всё, что они узнали, всё, что они прошли в гонке за любовью, подарило им величие так или иначе. И какая разница, что они кривятся и отводят глаза при упоминании моего имени? Мне плевать, что они думают обо мне. Мне важно только, что они могут нести в наше общее искусство — и о, могут они многое. Самый неуспешный из моих студентов нынче глава столичной лекарской комиссии… И на этой ноте, младшая сестра, давай не будем больше играть в “передай вину другому”. Брат-Неприятности напал на одного из наших без причины. Мне нужно твоё одобрение, чтобы покончить с этим.

— Хм, — сказала Здесь-и-Там. — Да, давай пожалуй покончим с этим, сестра… Эй ты, кои неудавшийся. Оживай давай! И покажи нам, что именно произошло. 
Сом, полный праведного негодования, тут же ожил. И даже заговорил, что с этой ленивой задницей редко случалось.

“Эй! Какой орден, такая и духовная рыба! И вообще, ты на себя когда в последний раз в зеркало смотрела? Может, я не кои, но ты тоже не особо похожа на бессмертную красавицу,” — прозвучало очень отчётливо у неё в голове.

— Ты имеешь в виду этих расфуфыренных фей с глазами прожжённах старух и лицами восемнадцатилетних девчонок? Трагично, но я как-нибудь это переживу.

“Ну вот и нечего мне пенять, что я не кои!!

— А кто тебе виноват, что ты каждый раз на это реагируешь?.. Показывай уже, ну! А то я не принесу тебе тех золотистых кои на обед.

“Предательство и произвол!” — пробулькал сом, но поверхность воды уже шла рябью, показывая, что именно произошло в лекарском крыле.

..

Сцена начиналась спокойно и стабильно: брат-Неприятности сидел и медитировал, лиса, уже куда более здоровая на вид, жалась к нему.

Потом ограждающие чары дрогнули, и брат-Ножницы вошёл в комнату.

Брат-Неприятности открыл глаза, которые полыхнули в неверном свете.

Брат-Ножницы сделал несколько шагов вперёд, собираясь поставить еду перед лисой.

Брат-Нерпиятности взвился на ноги, как змей из травы, и слегка пихнул брата-Ножницы в грудь.

Брат-Ножницы вышиб своим телом дверь и улетел в коридор, оседая где-то там в грохоте падающих камней.

Брат-Неприятности снова прикрыл глаза и принялся медитировать.

…

— Ты видишь это? — спросила сестра-Валерьянка ядовито. — Что тут можно ещё добавить?

— Ничего. Пойдём, я хочу лично взглянуть на состояние несчастного брата-Ножницы. Может, подсоблю чем-нибудь.

— Я справлюсь.

— Я настаиваю.

Они застыли, столкнувшись взглядами. Сом булькнул, забился под лилии и принялся с удвоенной силой эмитировать корягу.

— Хорошо, идём.

…

Если сказать вкратце, брат-Ножницы был скорее жив чем мёртв. Но ближе всё же к отметке “жив”, что само по себе о многом говорило: брат-Неприятности, по его меркам, просто шлёпнул его легонько. Другой вопрос, что разница в силах была слишком внушительная.

Здесь-и-Там вздохнула, прошла в коридор, сияющий защитными и атакующими чарами, отбросила ближайший обломок стены, подняла с пола осколки тарелки с остатками еды и вернулась к брату-Ножницы.

— Сестра, — сказала она с улыбкой, — я предлагаю тебе поиграть в игру.

Сестра-Валерьянка, которая уже всё прекрасно поняла, просто холодно смотрела на неё в ответ.

— Зачем выбрасывать духовную еду, предназначенную для лисы, когда мы можем скормить её больному?

— Ты думаешь, что мальчишка что-то добавил в лисью еду, — ответила сестра-Валерьянка. — Я не собираюсь ставить на нём эксперименты.

Здесь-и-Там приложила к тарелке свой определитель ядов. Когда тот засиял, намекая на некую вариацию ментального дестабилизатора, она склонила голову набок:

— Значит, ты не знала? Потому что, если это ты приказала ему, то вина лежит на тебе, не на нём. Ты будешь отстранена от работы на месяц и никогда не заговоришь о брате-Нерпиятности, на этом всё. Если же он сделал это по своей воле, я вышвырну его из ордена, скормив ему предварительно эту еду, и эксперимент будет всё ещё провален по вашей вине.

— Что бы он ни сделал, он сделал по своей воле, — ответила сестра-Валерьянка сухо. — Это было глупо с его стороны.

— Да, любовь делает из людей идиотов, — только и сказала Здесь-и-Там на это.

— Ты совершаешь ошибку, — сказала сестра-Валерьянка резко и зло, — ты разрушишь годы моей работы, ты разрушишь этот орден до основания из-за глупого решения!

— Прости, но тест пройден, и права оказалась я, не ты. А теперь, сестра, прошу меня простить… И да, я хочу, чтобы ты сама наказала своего ученика.

— Разумеется, — ответила сестра-Валерьянка сквозь стиснутые зубы. — Но ты делаешь глупость. Я не знаю, какими именно идеями ты руководствуешься, но ты навлекаешь опасность на наш орден. Мы традиционно лежим на дне и ничего не знаем о конфликтах снаружи. Мы не вмешиваемся.

Здесь-и-Там задумалась о том, что сказать, и в итоге решила — правду.

— Сестра, я вижу будущее. И да, не провоцировать большую рыбу и лежать на дне всегда было нашей лучшей стратегией. Это работало. Но всему есть предел. И правда в том, что не от всякого шторма можно спастись, если залечь глубоко на дно. Даже если ты не хочешь ничего знать о них, порой они просто приходят за тобой. Не потому, что ты что-то сделал так или иначе, а просто потому что ты есть. И живёшь вот в такое время.

Сестра-Валерьянка нахмурилась.

— Что нас ждёт впереди?

— Много штормов, — сказала Здесь-и-Там. — Таково наше время.

Покончив с этим, она решительно направилась в сторону комнаты, где были запечатаны брат-Неприятности и лиса.

Когда она вошла, парень, что всё ещё сидел в позе медитации, открыл глаза.

— Ты пришла, — сказал он. — Надоело просто смотреть?

Здесь-и-Там не сдержала тихого смешка.




8

**

Здесь-и-Там улыбнулась этим знакомым-незнакомым глазам, медленно вошла в комнату и присела напротив него, скрестив ноги.

Он рассматривал её холодными глазами, оценивая.

Она знала, какой он видит её: бритая голова с вытатуированными рунами паники, показательно неброские, но довольно дорогие одежды из заколдованной ткани, скрытая магическая вышивка, несколько украшений-амулетов, традиционный символ знания в центре лба. Здесь-и-Там была высокой, худощавой и жилистой, с тонкими чертами лица и красиво вылепленными кистями рук. Её ониксовые глаза считались завораживающими (по версиям некоторых — пугающими), но в общем и целом она обладала внешностью яркой, но не красивой, особенно по стандартам культиваторов. С другой стороны, среди прекрасных “цветов” с их одинаково-кукольными лицами Здесь-и-Там всегда выделялась, как опоссум среди болонок. И тут вот какое дело: если погладил предостаточно одинаковых ухоженных собачек, рано или поздно возникает желание присмотреться поближе вон к той странной крысе, пусть даже из любопытства. Что за зверь, укусит или нет? Так, монастырь Паникёров не заставлял своих адептов блюсти целибат, и, когда случалось у Здесь-и-Там игривое настроение, поиск партнёров никогда не представлял собой проблему.

Впрочем, глядя реалистично, вряд ли брат-Неприятности хоть как-то оценивал её внешность в тот момент: его взгляд был из тех, что проникают под кожу, выцепляя энергетическую структуру, силу и навык.

— Говори, чего ты хояешь в обмен на моё спасение, — сказал он в итоге. — Но учти, что ты заигрываешь со смертью.

— Как и все мы, — усмехнулась Здесь-и-Там. — Слушай, почтенный гость, расклад вот какой: я пришла к тебе с предложением. Согласишься, хорошо. Откажешься, и можешь идти на все четыре стороны. Не болтай направо и налево, кто именно тебя спас, и между нами не будет долгов.

Он помедлил, рассматривая её. Любопытство победило.

— И что же за предложение?

— Я приглашаю тебя к нам в орден, в мои персональные ученики и, потенциально, преемники.

Он оскалился:

— О, госпоже настоятельнице захотелось всё же вступить в игру за власть?

— Госпожа настоятельница всё так же предпочла бы сохранить нейтралитет.

Он пренебрежительно скривил губы.

— Ну разумеется. Все, кто хотят сохранить нейтралитет, зазывают к себе в орден ходячее оружие. Это именно так работает, без вариантов!

Здесь-и-Там вздохнула.

— Мне не нужно оружие.

Оскал стал шире.

— О, представляешь меня в роли эдакого гаранта безопасности?.. Так себе идея. Когда Фаэн Шо услышит, что ты присвоила её пса, когда шёпот об этом пронесётся по горам и долинам, все будут знать, что твой орден опасен. Это неизбежно.

— ..При условии, что они узнают об этом — да.

— То есть, ты собираешься хранить меня в тайне? Хочешь держать меня на привязи до момента, когда надо будет делать финальный ход? Умно, но я сомневаюсь, что это сработает.

Здесь-и-Там вздохнула ещё раз.

— Мне не нужно оружие, мне нужен ученик. Ты очень хорошо подходишь.

— Правда, — фыркнул он. — Мне казалось, что орден Паникёров позиционирует себя как сборище мягко говоря странных посредственностей. Монахи-паникёры почти легендарно неловки в бою и крайне редко вступают в драку. Да, тот факт, что этот монастырь существует и процветает, говорит сам за себя. Но вы всё ещё не бойцы, вы сборище безумцев и отбросов, которым развешили культивировать, грибочки с местечковыми амбициями, демонстрирующие на конференциях новые виды супа. Зачем тебе в учениках кто-то как я? Каким местом я подхожу вашему ордену?

— Кто-то как ты, — повторила Здесь-и-там. — Как ты — это, прости, как?

Он фыркнул.

— Я создан для сражений и больше ни для чего. Я — бешеный пёс у ног своего мастера.

— Мм. И это всё, что можно о тебе сказать? Правда?

— Что ещё?

Здесь-и-Там склонила голову набок.

— Никто не прост настолько, что о нём можно сказать всего несколько слов, особенно ты. И — создан для сражений? Сломать и создать, это разные вещи, даже если некоторым кажется иначе.

Она замолчала, давая возможность возразить; он не ответил.

— …Глядя на тебя, я вижу огромный потенциал, и не обязательно разрушительного толка. Часть этого потенциала была заточена, как клинок, но основа — сломана и искажена. Как большинство носителей крови Фаэн, ты — потрясающий менталист, но и это не всё. У тебя яркий, редкий даже по меркам твоей семьи талант к магии духа во всех её воплощениях, ты один из немногих, кто способен сочетать и развивать одновременно солярный и хтонический энергетический корень. И вот это уже причина, по которой ты мне интересен.

Он отвернулся и небрежно погладил лису по боку.

— Даже если ты говоришь правду, для меня уже слишком поздно. Об этом позаботились.

Горечь было не услышать в голосе, но она там определённо была.

Здесь-и-Там приподняла брови в притворном удивлении.

— Слишком поздно? Уверяю тебя, ты, вопреки стараниям твоих протиивников, всё ещё жив. Я проверила.

— Не притворяйся глупее, чем ты есть на самом деле. Культивацию нужно начинать в юном возрасте. Я определённо слишком стар, чтобы быть учеником.

Эти уж ей стереотипы…

— Если речь идёт о физическом аспекте — да. И то я бы спорила, другой вопрос что в таких делах полный потенциал не раскрыть без поставленной в детстве базы. Заменить одну базу на другую ещё тяжелее, тоже верно. Но в случае с духовными путями, нет такого понятия как “слишком стар”. Твой возраст может считаться идеальным… И вообще, слышать это от культиватора, не разменявшего даже четвёртый десяток — смешно, учитывая, что у тебя впереди сотни лет. Если на то пошло, то в твоём возрасте у наших только понемногу начинают образовываться зачатки мозгов… Иногда. Если повезёт. Может быть.

Он смотрел на неё с очевидным скепсисом того, кто очень хотел бы верить.

— И я должен поверить, что ты хочешь меня именно из-за моих духовных способностей?
— Я, как ты выразился, “хочу тебя” по целому ряду причин, но ни одна из них не включает использование тебя в качестве оружия. Строго говоря, мне придётся, наоборот, учить тебя держать агрессию в узде… Да, не смотри так, одним из правил будет — не убивать.

Он всё ещё смотрел недоверчиво, но теперь в глазах появилось отражение чего-то другого.

Многообещающего.

— Если не убивать и не служить опорой твоей власти, что же ты хочешь чтобы я делал?

Здесь-и-Там склонила голову.

— Чтобы ответить на этот вопрос, нам стоит вернуться практически на тысячу лет назад, когда наш монастырь был основан… Ты, возможно, читал или слышал о войне семи принцев?

— Да, знаменитое времечко…

— Ну вот. Именно тогда было введено правило — которое, очевидно, скоро перестанет быть актуальным, — что принцы не имеют права обучаться культивации за пределами самых основ и самозащиты. Тогда же ввели таблички преемственности. Та война была… страшной. Принцы-маги, бессмертные и могущественные, втянули весь континент и соседние измирения в кровавое побоище.

— ..и какое отношение это имеет…

— ..Мало кто знает, но первым монахом-паникёром был культиватор из великого дома Шэн, который пережил эту войну. Ещё меньше народу знает, что он был стрелком из легенды — если ты понимаешь, о чём я.

Брови брата-Неприятности медленно поползли вверх.

— Погоди. Ты хочешь сказать, что основатель монастыря Паникёров, над которым принято насмехаться в приличных магических кругах — тот самый великий бессмертный, убийца шести принцев?

— Да, — ответила Здесь-и-Там, — именно это я хочу сказать.

— Но никто не упоминает, что он из рода Шэн, давно павшего; все предполагали, что он из ордена Вершины, и они просто это скрывают. Он был самым могущественным культиватором поколения — а потом он ушёл от мира и основал монастырь Паникёров? Вот так просто?

— Вкратце — да. Как это обычно бывает, длинная версия истории выглядит куда сложнее… Видишь ли, Шэн-Хо до начала сражения принцев слыл весельчаком и душой компании. Могущественный маг, блестящий придворный, очень красивый юноша, поэт и потрясающий танцор… Побратим и ближайший человек для третьего принца.

— Разве тритий принц не был одним из тех, кого он убил?

— Да, был, — улыбнулась Здесь-и-Там. — Начинаешь понимать, возможно?.. В любом случае, изначально война принцев не выходила за пределы обычных в таких случаях интриг. Но потом император слёг, притом при подозрительных обстоятельствах, и начались шепотки, что его последняя воля — подделка. Под этим предлогом зелёная армия, что поддерживала второго принца, начала восстание. И дальше всё покатилось по наклонной. Как ты, возможно, знаешь, вся эта катавасия затянулась на несоколько лет, и под конец вся долина лежала чуть ли не в руинах. Род Шэн пал, как и несколько других, многие ордена пали, но принцы всё ещё продолжали биться, обращаясь всё к более и более ужасным методам. Все понимали, что победитель сделает с побеждёнными, потому никто не отступал. Некуда было отступать… К тому моменту, когда в этой гонке оформились фавориты — третий и пятый принц — и появился “таинственный герой”, который принялся убивать принцев по-одному. Через несколько лет, в последнем сражении, которое продлилось семь дней, этот великий герой убил третьего принца, тем самым закончив эту войну.

— Но почему не позволить третьему принцу взойти на престол, если они были так уж дружны?

— Третий принц был могущественным культиватором. Шестой, который в итоге сел на трон, не был; он рассчитывал в этой войне на орден Рассвета и единственный из них имел шансы однажды умереть от старости. Он выжидал, участвовал в войне куда менее активно, чем прочие, что тоже фактор. Третий же принц к концу войны стал одновременно очень могуществен и очень жесток; некоторые вещи, которые он делал под конец, откровенно пугали. Основатель любил его, но не мог позволить кому-то вроде него взойти на трон. Это решение далось ему непросто, но в финальном сражении он всё же одолел его.

— Вот как…

— ..Как ты понимаешь, после основатель не хотел ни смотреть на фейерверки, ни слышать слова благодарности. Все или почти все славили неизвестного героя, что спас страну, но он чувствовал только опустошение, горечь и боль. Его тело было серьёзно травмировано в финальной битве, разум тоже не остался таким, как раньше. Война превратила его из блестящего, полного перспектив юноши в тень, полную страхов и сожалений, кошмаров и вины. У него случались приступы паники, с которыми ему пришлось учиться бороться, совмещая это с магией. Он блуждал по долине, и всем казалось, что он — какой-то безумный проходимец… Примерно тогда, общаясь с людьми, традиционно презираемыми, ночуя среди свиней и дремая в придорожных кустах, он оброс попутчиками, которых принялся понемногу учить. И вот тогда внезапно выяснилось, что порой большим талантом обладают не только дети знгатных семей или те, что были отобраны в юности. Порой, если постараться и немного поработать, отличный маг может получиться из вон того бродяги, или той дамы из борделя, или вон того безумца, что не сожет перестать пересчитывать всё вокруг. Основатель вдруг понял, что хоронить себя заживо было бы трусостью, что, быть может, он ещё способен сделать что-то для этого мира. Создать место, которое примет и обучит неправильных, неуместных, тех, кого однажды сломали и отвергли, тех, кого не возьмёт никто другой. Так скажи мне, ошиблась ли я, приглашая в этот орден тебя?

Торжество запузырилось в ней, когда она прочла в его глазах ответ.




9

**

— О чём ты так глубоко задумалась, наставница?

— О бренности бытия.

— У… И кто у нас сегодня в роли бренности? Деньги, ученики или сестра-Помело?

Здесь-и-Там фыркнула и, отвернувшись наконец от роскошного вида на горы, уставилась на брата-Неприятности.

— Бренность бытия у нас нынче ты, — сказала она с усмешкой. — Ты польщён?

Брат-Неприятности показательно схватился за сердце.

— Я сражён и счастлив, но моя бренность требует подробностей! Что именно обо мне настоятельница думала? О том, насколько я прекрасен?

— Не совсем, хотя близко… Я вспоминала день, когда мы впервые встретились, когда все в ордене всё ещё считали моё решение принять тебя в наши ряды ошибкой.

Его губы тронула мягкая улыбка.

— Прошло почти двадцать лет…

— Да, прошло, — для условно бессмертных годы летят быстро, всегда. Но в этот раз ей казалось, что вот она моргнула — и время, проведённое вместе, пробежало мимо, оставив их на пороге нового шторма.

Она смотрела на улыбчивого парня напротив, который так натурально влился в орден, который изучил все их пути и стал лучшим из её студентов. Отличный лекарь-менталист, идеальный монах-паникёр, могущественный и осторожный маг, умеющий и заключать деловые сделки, и спасать жизни, и изображать обморок… Теперь мало в ордене осталось тех, кто не видел в брате-Неприятности будущего настоятеля. На последнем совете брат-Пельмень довольно говорил о том, что лет через пятьдесят Здесь-и-Там, если пожелает, может отправиться в длительное путешествие или уйти на отдых.

“Это только если старшей сесте надоело кресло настоятельницы, — добавил он, — ты сидела на нём дольше всех, за исключением разве что основателя. Впрочем, если ты не слишком устала, то оставайся — все знают, как тебе нравится роль местного бытового тирана.”

“Ты таким изящным образом пытаешься сказать, что ценишь все торговые сделки, которые я заключила?” — отшутилась Здесь-и-Там. Она знала прекрасно, что от неё в восторге не все. Справедливо: управляя, невозможно не нажить врагов. Опять же, Здесь-и-Там, категоричная, ленивая и упрямая, закономерно не метила во всеобщие любимицы. Но плюшки, которые она приносила монастырю, видели все, у кого были в наличии мозги.

За время управления Здесь-и-Там орден разросся и обогатился, обзавёлся новым учебным крылом для разных возрастов, лабораториями и ботаническим садом. Да, они старались сделать изменения не слишком заметными со стороны, но факт остаётся фактом: с одной горной вершины здания монастыря расползлись по двум ближайшим горам. Учеников тоже стало больше, причём не все они были людьми.

Всё это время монастырь Паникёров осторожно балансировал между духами и людьми, яо и гуями, известностью и неизвестностью. Они умудрялись тихонько проскальзывать сквозь сита и решётки, избегая чрезмерного интереса сильных мира сего и не наживая врагов там, где в этом не было жизненной необходимости. Под неусыпно-ленивым руководством Здесь-и-Там монахи-паникёры не забывали поддерживать имидж их заведения, демонстрируя на публику исключительно трусливое и нелепое поведение. Боевой стиль паникёров, основанный на демонстративных случайностях, показушно-хаотичных движениях и лже-пьяных наклонах, был своего рода искусством, требующим огромных вложений. И о, ученики ордена могли драться и всерьёз, если подобная необходимость возникала; устав ордена, однако, называл очень ограниченный список обстоятельств, в которых подобное позволялось (всегда — вопросы жизни и смерти).

Тот же самый, тайный устав гласил: взвесь всё тысячу раз, прежде чем драться всерьёз. Если уж решился, то не оставляй свидетелей, способных потом рассказывать сказки… Но это отдлельная история.

Сам факт: надо быть слепым, чтобы не заметить, как расцвёл монастырь при Здесь-и-Там. Потому она вполне верила, что мало кто горит желанием её заменить.

“Я подумаю об этом через пятьдесят лет,” — только и сказала она в ответ, зная прекрасно, что брату-Неприятности придётся стать настоятелем в ближайшее время.

Но тут ничего не поделать: этот выбор она сделает скоро, но вместе с тем сделала уже очень давно.

Издержки жизни вне времени.

— ..Я думала о том, что ты уже готов понемногу брать обязанности настоятеля на себя, — сказала она.

Брат-неприятности сверкнул на неё глазами:

— Наставница, не смеши. Ты меня вообще видела? Я ничего не знаю и не понимаю; мои супы отвратительны. Ты хочешь, чтобы я опозорил орден? Нет? Ну вот и не надо мне страшные вещи рассказывать. У меня стресс!

— Ты ещё обморок изобрази!

Брат-Неприятности пожал плечами и картинно упал в обморок, умудрившись приземлиться в красивой позе.

Здесь-и-Там вздохнула: вот ведь паршивец.

— Ну и лежи теперь, — буркнула она.

Разумеется, долго лежать тихо он не пожелал.

— Наставница, я умираю!

Она закатила глаза.

— Не надейся.

Брат-Неприятности хмыкнул, разлёгся в соблазнительной позе и поднял на неё внимательные глаза.

— ..Я не хочу быть твоим преемником.

..А. Так они, значит, всё же поговорят об этом серьёзно.

Она предпочла бы этого избежать, но если очень надо…

— Ну извини, дружок, я тебя именно для того тренировала. Если тебя это утешит, никто тебя цепями привязывать к креслу настоятеля не станет: посиди в нём лет эдак двести, пока император Кан на троне, и воспитай достойного преемника. Как только все звёзды сойдутся, можешь отправляться в путешествие и забыть монастырь, как страшный сон.

Он хмыкнул, закинул руки за голову и уставился в небо.

— Мастер, тут вот какая штука: когда ты отправишься в путешествие, я хочу последовать за тобой.

— Есть места, куда ходят только в одиночестве.

— Даже в этом случае я постараюсь составить компанию. Уйти раньше, или последовать за тобой сразу, как только ты уйдёшь.

Здесь-и-Там знала прекрасно, что этот разговор не имел особого смысла, потому что мир забудет её очень скоро, но всё равно не могла не ответить на эту тираду. 
— Не говори глупостей, не заставляй меня краснеть за мою же собственную науку! Ты принял устав паникёров и принёс соответствующие клятвы. Значит, должен знать, что героизм, подростковая категоричность, классические “всё или ничего” и “любой ценой” — не про нас и не для нас. Я — не полоумный царёк из ранних династий из тех, что даже на тот свет пытались с собой прихватить всё и всех. Они приказывали похоронить вместе любимых наложниц, и чиновников, и слуг, и богатства, и боги одни знают что ещё. И эти гробницы по сей день являются самым большим памятником человеческой слепоты. Есть дороги, по которым ты ходишь один; с этим фактом ничего не поделать.

Он перевёл на неё взгляд потемневших глаз.

— Что-то случится, — сказал он.

— Что-то рано или поздно случается, такова жизнь, — ответила Здесь-и-Там. — Я хочу быть уверена, что, если вдруг что-то произойдёт, монастырь останется в хороших руках. Твоих руках.

Он задумчиво кивнул.

— На то время, пока сын моей сестры сидит на драконьем троне.

— Да.

— Потом я волен делать, что пожелаю.

— Разумеется.

Он перекатился и сел, внимательно глядя ей в глаза.

— Я не знаю, какое будущее ты себе нарисовала, наставница, но у меня нет никого дороже и ближе тебя. Я найду способ следовать за тобой, куда бы ты ни шла. И никогда не отступлюсь.

Она едва заметно улыбнулась.

Она знала о его чувствах, конечно. Она даже разделяла их. Но — о ирония! — теперь она немного понимала сестру-Валерьянку: она не смогла бы ответить ему взаимностью и перевести их отношения в другую плоскость. Не только потому что это было бы неуместно и неэтично, хотя это тоже фактор, потому что тогда пришлось бы искать другого преемника; главная проблема заключалась в том, что это было бы очень нечестно по отношению к нему.

..Или, скажем так, ещё более нечестно, чем уже есть.

— Маг вроде тебя может прожить тысячелетия, — сказала она мягко. — Однажды, очень скоро, ты забудешь меня.

— Я не забуду тебя никогда, Мастер.

Она покачала головой:

— Никогда не давай подобных обещаний.

…Ибо теперь я помню, что насмешка забытья

В том, что мы не забываем…

Она тряхнула головой, прогоняя прочь эти воспоминания о том, что ещё не наступило.

Не сейчас.

— Я скоро отправляюсь в столицу, — сказала она, — есть поставщик, с которым мне надо встретиться лично. Пока я буду в отъезде, ты проследишь за делами ордена.

— Мастер, ты не должна путешествовать одна.

Она отвернулась.

Письмо с личной печатью Фаэн Шо, казалось, жгло её даже сквозь зачарованный рукав.

— Прости, но это один из случаев, когда я не могу взять тебя с собой, — сказала она.




10

**

Хэнг-Ши не любила столицу.

Никакое количество вина, отвлечений и медитаций не могло справиться с этой проблемой: она смотрела на эти улицы открытыми глазами, но больше не находила особенной красоты за их сиянием.

— Может, это просто старость, — сказала она, наблюдая с крыши за шумным мельтешением города пяти рек. — Дорогуша, признай: ты просто слишком стара для этого дерьма.

Когда-то давно, несколько сотен лет назад, когда она была ещё подростком с горящими глазами, она считала себя непобедимой, неповторимой и бессмертной. Тогда, переодевшись в мальчишку, она сбежала в этот город, который тогда ещё не стал столицей, но уже тогда было понятно, что однажды это может измениться. Малютка Хэнг-Ши думала, что уже знает всё на свете, что никогда и ничего она не будет любить больше, чем шумный, полный красок, фонарей и неизведанных мест город…

Эта стадия почти неизбежна для молодых, наверное. Кто в юности не хочет сбежать в столицу и её непременно покорить? Мало таких. Но у многих это проходит… Не у всех. Обобщения такого рода в принципе всегда лгут. Отношения людей с городами и дорогами — дело очень личное, каждому своё. И, если любую жизнь можно назвать попыткой побега, то многое в итоге зависит от того, кто и от чего бежит.

Но, по её наблюдениям, чем старше вчерашние восторженные юнцы становятся, тем больше среди них появляется тех, кто предпочёл бы построить дом где-нибудь как можно дальше от основной движухи, разбить там сад с огородом, пить вино, ловить рыбу и как можно реже видеть других людей — по крайней мере тех, кого не приглашал.

Это случилось с ней, по крайней мере — и не все ли мы немножечко меряем окружающих мерилом своего собственного опыта?..

Когда-то юная Хэнг-Ши смотрела на этот огромный город и видела в нём множество возможностей и волшебство новых начал. Она была готова бросать вызов небесам, порядкам и правилам, платить любую цену — потому что все эти “всё или ничего” и прочее, им созвучное, кажутся такими закономерными в шестнадцать лет…

Нынешняя Хэнг-Ши не верила в это больше. Может быть потому что в какой-то степени она выполнила и даже перевыполнила мечты той наивной девочки, но не чувстволвала по этому поводу ни триумфа, ни восторга. Тогда казалось, что всё станет идеально, стоит только добраться до какой-то вершины и покорить её…

Теперь стало понятно, что добраться до неё невозможно, так уж всё устроено: любая вчерашняя вершина оказывается или подножием следующей горы, или небесами, внезапно рухнувшими на твои и только твои плечи.

Чаще всего, два в одном.

Нынешняя Хэнг-Ши не хотела никаких великих дел — ни просто так, ни с чаем. И дело было не только в путях их ордена, но и в её жизни в целом. Она очень многое отдала бы за то, чтобы провести в своих далёких труднодоступных горах, куда почти не ступают ноги по-настоящему знатных и важных, чуть больше времени: переругиваться с ленивым сомом, пить чай с учениками, обмениваться подковырками с братом-Неприятности, посмотреть, какой же всё-таки человеческий облик обретёт маленькая Яо… Самые простые, скучные и пресные, вещи.

Кто-то говорил, вечность культиваторская скучна? Ребята, плохие новости: вы просто не умеете её проводить в своё удовольствие. Когда Хэнг-Ши начинала скучать, она просто бралась за новый рецепт лекарства, или отправлялась в путешествие, или принимала в орден нового проблемного ученика…

Этот мир прекрасен. Он интересен. Он полон разных вещей, ради которых стоит жить — искусства, природы, вкусов, ощущений, эмоций, переживаний. Нет никакого “сейчас или никогда”, есть только “если не сейчас, то когда-нибудь”, потому что в конечном итоге побеждает тот, кто выжил…

Она хотела бы повернуть назад. Но правда в том, что едва ли ей бы это кто-то позволил сделать.

**

Дворец вырос перед ней, как огромный, пошлощающий пространство гриб.

Она знала, что, как и в случае с грибами, то, что на поверхности — лишь малая часть, крошечная манифестация огромного, расходящегося в разные стороны мицелия.

“Дворцы похожи на грибы, — подумала она, — разномастные и разноцветные на вид, но по сути, под поверхностью…”

— Следуйте за мной, мать дракона ожидает вас, — служанка без лица коротко поклонилась ей, миновав безмолвных стражей.

— Конечно-конечно, — заторопилась Здесь-и-Там, всем своим видом демонстрируя волнение и тревогу. — Какая честь!

Мысленно, Здесь-и-Там ощерилась.

Императрица-мать, мать дракона? Фаэн Шо не имела ни малейшего права на этот титул, но после объединения империи она присвоила его, формализировав таким образом свой статус самой могущественной женщины и подчёркивая её влияние на императора. Дар-Кан, без преувеличений самый могущественный маг поколения, сын неба, был при этом всё ещё очень молод, подвержен влиянию и уязвим. Он пока что не умел строить альянсы, постоянно путал союзников с врагами, что типично для юности, но почти приговор для императрёнка, и делал глупости. Несмотря на всю его силу и искусство на поле боя, не так уж много находилось при дворе тех, кто подлинно оставался на его стороне — и их количество в последнее время сокращалось.

У Фаэн Шо, с другой стороны, было множество своих людей в разных департаментах и несколько армий; она воспитала парочку новых Псов, куда менее могущественных, чем брат-Неприятности, но куда более послушных. Называя себя матерью дракона, она говорила миру, что именно ей принадлежит драконий трон — и по-своему не лгала.

Но, вместе с тем, всё в ней, начиная от титула и заканчивая претензиями на власть, было ложью.

Здесь-и-Там следовала за служанкой к легендарному Дворцу Феникса, самому дорогому и изысканному зданию на женской половине, традиционно принадлежащему жене имеператора, матери его детей — и то не каждой. Дворец Феникса при нормальных обстоятельства был знаком высшего фавора. Этот Дворец Феникса, возведённый с помощью магии и руками духов, отличался от обычного небывалой роскошью и масштабом. Он был воплощением величия и могущества.
Здесь-и-Там стояла на пороге и понимала, что ничего не может с собой поделать: она ненавидела.

— Заходите, вас ждут. Не забудьте о церемониале; мать дракона ожидает поклона-перед-солнцем.

— Конечно-конечно, — закивала Здесь-и-Там, — всё сделаю!

— Проходите.

Ну разумеется, поклон-перед-солнцем, тот, который положен лишь императору. Странно было бы ожидать чего-то иного!..

..Ненависть бурлила под кожей, но достаточно глубоко, чтобы её нельзя было просто так рассмотреть — Здесь-и-Там не зря все эти столетия ела свою кашу, в конце-концов. Она дошла до положенной линии, не поднимая глаз, и опустилась в поклоне на пол, приживая лицо к земле, показывая тем самым, что ослеплена, что не смеет смотреть на сияние чужого величия.

В зале было тихо.

Она ждала.

— Встань.

Здесь-и-Там поднялась и наконец-то встретилась взглядом с той, кого она ненавидела больше, чем когда-либо хотела бы ненавидеть.

Фаэн Шо была красива.

Что, собственно, невеликий сюрприз, учитывая, какому количеству магических существ она выпускала кровь, чтобы потом в ней купаться, сохраняя тем самым своё юное, свежее обличье. Она выглядела — лет на двадцать, быть может, двадцать пять? Для такого слабого культиватора, как она, выглядеть так молодо и жить так долго — эта привилегия могла быть куплена только очень дорогой ценой.

Здесь-и-Там спрашивала себя, не с этим ли связано исчезновение драконов на их землях, породившее недавнюю великую засуху на юге… Впрочем, ни к чему спрашивать, когда и так знаешь ответ.

Одеяние Фаэн Шо было прекрасно — многослойная вязь благородного пурпура и золота, высокая причёска с украшениями в виде башен, прекрасные ткани, кольца, буквально искрящиеся магией. Лицо её было покрыто традиционными символами и косметикой, что подчёркивала природную красоту самой безумной из ныне живущих Фаэн.

— Эта ничтожная приветствует мать дракона, — сказала Здесь-и-Там, добавив в голос решительности и дрожи одновременно.

По губам Фаэн Шо пробежала жестокая улыбка.

— Эта императрица приветствует Мастера Забытья, — сказала она.




11

**

И тут вот какое дело: Здесь-и-Там этого ожидала.

Она знала прекрасно, зачем её пригласили в столицу на самом деле, и добровольно шагнула навстречу этому будущему, широко открыв глаза. Не в силу героизма или большого желания, а потому что альтернатива выглядела ещё уродливее текущих обстоятельств. В этот момент, она как никогда понимала и основателя, и своего собственного наставника; возможно, судьба передаётся в наследство с титулом и частичкой силы. Она читала подобные теории о связях учителей и учеников, в конце концов.

Но, даже зная чего ожидать, она всё ещё с трудом подавила прошедшую по телу дрожь, но с удовольствием продемонстрировала растерянность и испуг.

— Я не Мастер Забытья, мать дракона. Кого бы ваша пресветлость не искала, она ошибается.

— Вот как? — Фаэн Шо небрежно прокрутила в руке веер. Пёс у её ног сверкнул алыми глазами и ощерил клыки, источая угрозу и готовность убивать. — Полагаю, ещё нет. Пока что нет. Но ты можешь им стать.

Технически верно, но сдаваться просто так было бы просто неспортивно.

— Полагаю, здесь закралась какая-то ошибка. Эта ничтожная боится…

Веер щёлкнул, захлопываясь.

— Не стоит, — сказала Фаэн Шо очень мягко. — Будьте осторожнее со словами.

Здесь-и-Там захлопнула рот и склонила голову; она не имела особенных иллюзий на тему того, на что способна Фаэн Шо.

— Эта ничтожная приносит свои извинения, — сказала она нервно. — Что бы я ни сказала неправильно, это по глупости! Что бы ни хотела от меня пресиятельнейшая, всё будет сделано!

Веер схлопнулся и захлопнулся.

— Я слышала, время — интересный концепт, — сказала она задумчиво. — Для людей, оно линейно. Или кажется таковым нам, живущим в этом потоке. Для духа, однако, всё иначе; говорят, некоторым забавным образом наш дух способен помнить то, что ещё не случилось, как и то, что случилось не с нами. Эта память спрятана глубоко, так глубоко, что даже мастера духовных практик очень могут до неё дотянуться… Но иногда мост истончается. У этого может быть очень много названий и причин, но в целом именно этот принцип лежит в основании того, что называется предвидением. Я помню, мне объясняли: провидец, в отличие от пророка, не получает знания из информационного поля, или от некой высшей сущности, этим полем порождённой. Провидец просто помнит наоборот.

Фаэн Шо поиграла веером; Здесь-и-Там стояла, склонив голову, и смотрела в пол.

— Я познакомилась с этим концептом давно, — протянула Фаэн Шо, задумчиво глядя куда-то в пустоту. — На самом деле, один из мастеров времени объяснил мне его, когда я была ещё мала. Я не могла спать, постоянно слышала шорох крысиных лап, видела огромную крысу, мерзкую уродливую тварь, сидящую в изголовье — но никто, кроме меня, её не замечал. Ко мне вызывали культиваторов разных мастей, они предполагали разные вещи, яо, призраков и проклятия, но ничего не помогало. Целители тоже ничего не могли сказать, подозревая у меня разные болезни. Мой брак повис на волоске. Однако, тот мастер…Его привели ко мне больше от безнадёжности, чем от чего-то ещё. Он объяснил мне, что меня посещает воспоминание о будущем. Мрачный вестник, он это называл, призрак неслучившегося. Теперь это не важно, полагаю, потому что то неведомое будущее, что мучило меня, очевидно не сбылось. Но тогда, когда мастер времени избавил меня от этого видения, его объяснения и помощь стали откровением. Потому я всегда очень интересовалась этим вопросом. Став кем-то, я даже хотела заполучить себе своего личного мастера времени… Но они редки. Вы редки.

Здесь-и-Там молчала. Что тут скажешь?

Ну то есть было что, конечно.

“Ты просто дура, если считаешь, что убежала от того самого будущего. Зачатки твоих способностей заблокированы, что к лучшему по многим причинам. Но призрак грядущего праздника, как этих спектров называл один мой безумный приятель, всё ещё стоит за твоей спиной. Твоя комната тонет в шорохе крысиных лап, просто ты его не слышишь. Пока что. Он зазвучит снова в тот момент, когда судьба твоя будет решена, когда время, взятое взаймы у вечности, закончится. Ты летишь навстречу сосбственному проклятию, и я сделаю всё, чтобы проложить тебе ровную дорогу”, — например вот так вот.

Или как-то так: “Я местами знаю, а местами догадываюсь, какой путь ты прошла. При других обстоятельствах, мне было бы жаль. Но я никогда, по ту сторону могилы и по эту, не прощу тебе того, что ты с ним сделала. Но это даже не о мести. Я видела будущее, где ты побеждаешь. И, несмотря на отдельные положительные моменты, в общем и целом оно ужасно — до тех пор, пока ты жива. Мы с тобой встречались раньше, хотя ты меня не помнишь, что может и к лучшему. Тогда мы обе были полны юношеской веры в собственное бессмертие и желания добиться целей любой ценой. И вот мы здесь; забавно, куда иногда приводят такие вещи, правда?”

Или: “Ты ошибаешься, Лин-Лин. Остановись,” — коротко и честно, как когда-то.

Но, конечно, таким как Фаэн Шо подобные вещи не говорят в лицо. Да и попахивает дешёвой театральщиной и самооправданием. Какой смысл говорить “остановись”, если останавливаться уже давно поздно, и обе вовлечённые стороны это прекрасно понимают?

— Мать дракона мудра, — сказала Здесь-и-Там вслух.

— И всё ещё ты недооцениваешь мою мудрость, — Фаэн Шо подпёрла кулаком подбородок и посмотрела на Здесь-и-Там своими прекрасными бездонными глазами. Её перстни, имитирующие когти птицы, отражали блеск магических светильников. — Я всё спрашивала себя: если мастера времени есть, то почему у них нет своего ордена? Почему никто из них никогда не добивался величия? Не может быть, что все вы предпочитаете относительно тихую жизнь и прячетесь от тех, кто жаждет ваших знаний…

“О, дорогая, ты удивишься, — подумала Здесь-и-Там мрачно. — Подлинные носители этого дара понимают прекрасно, что с ними будет, попади они в руки кому-то вроде тебя, и это ты знаешь. Более того, они — мы — прекрасно видим подлинные ставки. Вот то, чего упорно не желают понимать многочисленные желающие погадать: людям, далёким от магии нитей и времени, не стоит знать будущего. Никогда не кончается хорошо, ни для кого. В самых лучших случаях, судьба просто приходит и кусает тебя за задницу, как тот змей с мистических картинок; в худшем случае, ты становишься рабом озвученного предсказания, неосознанно воплощая его в жизнь и считая это — судьбой… Зачастую, и то и другое справедливо.”
— Мне непросто было докопаться до этой информации, но она в конечном итоге попала мне в руки; однажды существовал мастер времени, который не боялся показать себя. Подлинно великий мастер…

“Подлинно спятивший ублюдок”, — прокомментировала Здесь-и-Там мрачно про себя. — “Он наворотил дел, а другим теперь столетиями разгребать, ибо ему величие покоя не давало и попытки обуздать время спать мешали.”

— ...Он бросил вызов законам природы, как и положено подлинному культиватору.

Здесь-и-Там мысленно простонала.

Да, все маги так или иначе бросают вызов основополагающим силам. Те же ребята из паучьего ордена спорят с судьбой, а озвученный противник всех лекарей — смерть.

Это не только магам свойственно, в общем-то; человечество одним своим существованием доказывает это правило. Люди раз за разом выходят за рамки звериных инстинктов и продиктованных природой ролей. Они обуздывают элементы, меняют русла рек, строят города и пишут книги. Люди бросают вызов небесам и проходят испытания, к добру или к худу.

Другой вопрос, что делать это можно очень по-разному. И у первого Мастера Забытья методы были в лучшем случае спорными.

— ..Великий мастер не просто научился жить вне времени — временное состояние, доступное только самым могущественным из вас, — но и построил особняк вне времени, став таким образом чем-то большим… Говорят, в итоге он переродился в демона. Но люди называют демонами всех успешных демонических культиваторов, потому я бы не верила подобным словам. Некоторые называют демоном меня, в конце концов; они просто не могут смириться с тем, что никакие демоны не сравнятся в своих деяниях с людьми, никогда.

Здесь-и-Там ненавидела это признавать, но в этом она с Фаэн Шо была полностью согласна.

— А ты что скажешь, мастер Хэнг? — прищурилась Фаэн Шо между тем. — Веришь ли ты, что он стал демоном?

— Подозреваю, что произошедшее было несколько сложнее, хотя это и можно описать именно так.

— Хм. В любом случае, что бы с ним ни произошло, контроль над своим особняком он потерял… Однако, оставил лазейку, благодаря которой любой другой мастер времени может занять его место. В обмен на какую-то ерунду. Что-то там про сердца в разных формах, подумать только… Что скажешь, мастер Хэнг? Вспоминаешь о чём-то подобном?

А не пошла бы ты…

— Да, какие-то истории всплывают в памяти.

— Ну разве не чудесно?.. Я думаю, ты уже понимаешь свою ситуацию, мастер Хэнг. Ваш орден в последнее время оброс жирком, не так ли? Новые земли, новые купальни, несколько новых корпусов… Эта владычица слыхала разные истории и оставляла всё, как есть. Разве я не милосердна?

— Мать дракона милосердна.

— Разумеется… Было бы, право, очень обидно, если бы вас признали виновными, например, в практике нечестивых путей, измене и прочих неприятных вещах, — она демонстративно постучала перстнем-когтем по стопке бумаг, лежащей у неё на столе. — Но даже без этого, вы играете в опасные игры. Видишь ли, мастер Хэнг, мои люди знают свою работу. В этих отчётах есть много разного, в том числе о ваших связях с орденом Масок (чего его драконье величество ни при каких обстоятельствах не простит), происхождении твоего любимого ученика, равно как и ещё нескольких интересных членов ордена, и многом другом. Если вдруг эта информация станет известна широкой публике, ваш столь успешно культивированный щит мнимой слабости и некомпетентности рассыпется в пыль. Мир гор и долин увидит вас тем, чем вы являетесь на самом деле: опасными хищниками, затаившимися в донном иле, могущественным, но немногочисленным великим орденом, буквально сидящим на полной ценных секретов и интересных артефактов коробочке. Как ты думаешь, что они сделают тогда, мастер Хэнг?

Да что уж, тут не имеет смысла гадать, всё ясно, как очень солнечный день.

— ..Думаю, мы понимаем друг друга, — улыбнулась Фаэн Шо. — Ты помнишь будущее своего ордена, мастер Хэнг. С моей помощью и без неё.

— Да, всё так.

— В таком случае, ты всё понимаешь. Мне нужен новый Мастер Забытья, не живой и не мёртвый, живущий вне времени, имеющий доступ к чудесам разных измерений, будь то мёртвая вода, кровавые цветы, чёрные ягоды для самого изысканного из вин или личный колокольчик Госпожи Проводов. Принеси мне это, и твой орден станет самым могущественным из нынешних орденов; откажи мне, и итог будет быстр, но закономерен. Что скажешь, мастер Хэнг?

Понятно, что не так уж и много она могла на это сказать.

— Я всё сделаю, мать дракона; я стану Мастером Забытья.




12

**

Здесь-и-Там честно и откровенно считала, что после посещения дворца ей жизненно необходим глоток свежего воздуха в каком-нибудь более безопасном и спокойном местечке, вроде подпольного теневого рынка. Или может быть борделя.

Люди, которые считают, что дворцы спокойнее и безопаснее, очевидно никогда не бывали во дворцах.

Здесь-и-Там прошлась по крыше, прикидывая свои варианты. Подпольный рынок? У неё там было полно знакомых, и неплохо было бы встретиться с торговыми контактами, нот это значит — работа.

Этим вечером она работать не хотела.

Остался ещё вариант с борделем, конечно. Неплохо было бы навестить знакомых, посидеть в Тёплом Доме в отличной компании со стаканчиком хорошей наливки и переговорить обо всех последних сплетнях. Этот вариант ей в целом нравился больше, если бы не два “но”. Во-первых, у неё сегодня была запланирована ещё одна встреча. Этот собеседник её сам найдёт, тут никаких особенных сомнений, но она не хотела бы подставлять ребят под его внимание. Во-вторых, эту ночь Здесь-и-там предпочла бы провести в объятиях тёплого сильного тела, желательно без дополнительных обязательств. Как ни странно, это исключало бордель.

Не то чтобы там не было подходящих кандидатур, способных на энергообмен — случались даже заведения исключительно для культиваторов, которые обслуживали женщин. Однако, Здесь-и-Там прекрасно знала, как бордели, обычные или специализированные не суть, обзаводятся работниками: покупают как скотину, если речь идёт о человеке, порабощают, если это дух или яо.

Здесь-и-Там приходилось, и не раз, выкупать новых учеников из борделя. Это было… сложно. Привести в относительный порядок головы тех, кто прошёл через всё это, частенько бывало тем ещё трюком; после всего, на что Здесь-и-Там насмотрелась и наслушалась в процессе, сама мысль о том, чтобы прикасаться к сотрудникам борделя в интимном плане, вызывала у неё тошноту. Музыкальные вечера, танцевальные представления, чтения историй и просто совместные посиделки? С удовольствием и щедрыми чаевыми, всех не выкупишь, но им надо за что-то жить. Всё остальное? Нет, спасибо. У неё никогда не было проблем с любовными утехами разных мастей, но только до тех пор, пока все участвующие действительно хотели там присутствовать.

Потому, поразмыслив так и эдак, Здесь-и-Там решила, что для этого вечера идеально подойдёт лисий дом.

..Технически, лисьи дома тоже были борделями, по крайней мере, в своём роде. Они всегда прятались в теневых частях города и ограждались внушительными защитными чарами, не позволяющими обычным людям туда входить — по крайней мере, без приглашения одного из гостей. И о, как же некоторые старались заполучить это приглашение…

Тут дело вот в чём: лисьи дома — места, где существа, питающиеся сексуальной энергией, могли получить желаемое. Это не всегда лисы, собственно — суккубы, инкубы, культиваторы пути страсти, водные духи некоторых типов и прочая, прочая. Объединяло их одно: все они были заинтересованы в энергетически сильных, соответствующих их стандартам партнёрах, которые точно не помрут в процессе и получат свои бонусы от такого обмена.

Разумеется, хосты лисьих домов сами выбирали, с кем они хотят или не хотят провести вечер. Внесённая плата за вход не гарантировала приятной компании, и, в отличие от борделей, никто никому ничего не компенсировал…

Однако, ни разу на её памяти Здесь-и-Там не отказывали в компаниии в лисьих домах — и, если ей повезёт, она сможет насладиться компанией кого-то из своих старых знакомых.

Но сначала — работа.

**

Лисий дом располагался на реке, среди доков, складов и дешёвых постоялых дворов, спрятанный под вуалью иллюзий, которая позволяла так называемым праведным культиваторам с честными лицами делать вид, что они ничего не замечают.

К счастью для Здесь-и-Там, какой-какой, а праведной она отродясь не была, потому совершенно спокойно нырнула в многочисленные алые вуали иллюзий, позволяя им оценить её уровень и опознать энергетическую подпись.

В следующее мгновение там, где раньше был тупик, из ниоткуда перед ней выросли ворота. Здесь-и-Там, пордчиняясь традиции, прикоснулась к талисману, отдавая часть своей энергии в счёт тех, кто не может или не хочет кормиться от доноров напрямую, положила золотой слиток на специальную подставку и шагнула внутрь, окунаясь в мир ароматов, иллюзий и звуков.

Лисий Дом был большим, чуть хаотичным, полным коридоров, комнат и скрытых пространств особняком, который, если считать и подземные (и подводные) этажи, тянул на маленький город. Тут была часть, функционирующая как гостиница, зал для выступлений, бани, игорный павильон… Даже без учёта постельных утех, посетители знали, за что платят.

— Госпожа, — одна из безликих дев скользнула вперёд, склонив голову в лёгком поклоне. — Мастер Струн сегодня не здесь, потому он не сможет составить вам компанию.

— О, какая неудача; я не отказалась бы повидаться, — Яо Мо, пепельного цвета восьмихвостый лис и один из совладельцев этого конкретного лисьего дома, всегда был приятной компанией, во всех возможных смыслах. Здесь-и-Там не отказалась бы повидаться с ним, прежде чем завтра наступит. Это уж ей завтра…

Но, что есть то есть.

Значит, больше никаких встреч. Не в этой жизни.

— В таком случае, я открыта к новым знакомствам и с удовольствием приму визитёра. Мои предпочтения вам известны.

— Разумеется. Ваша обычная комната свободна.

Ну, хоть это хорошо: Здесь-и-Там хотела бы провести этот вечер, равно как и предстоящую деловую встречу, в привычной атмосфере. Опять же, ей нравилась оливковая комната, спрятанная среди чар и оливковых деревьев. В ней она чувствовала себя уютно, как если бы это был один из (многочисленных) её домов.

Здесь-и-Там устроилась на подушечке, пригубила принесённый безликой чай и едва заметно улыбнулась, услышав тихий шелест одежд напротив.

Ну, по крайней мере, он не заставил себя ждать. 
— Это необычно — встретить крысу в лисьих домах, — отметила она, не поднимая глаз.

— Госпожа разочарована? Она ожидала более благородную компанию?

Здесь-и-Там хмыкнула и распрямилась, встречая взгляд знакомо-незнакомых глаз.

— Целый Король Призраков. Куда уж благородней?

Её собеседник тонко улыбнулся.

— Короли Крыс не равно Короли Призраков.

— Если, веря в это, тебе спать по ночам, то почему нет, — пожала плечами Здесь-и-Там.

— Это разные сущности.

— Это разные названия для одних и тех же сущностей, ты хочешь сказать.

— Ты ошибаешься.

Здесь-и-Там флегматично пожала плечами.

Из всех глупых вещей, которыми она могла бы заниматься этим вечером, развлечение в стиле “как объяснить сильнейшему из ныне существующих в мире призраков, что он призрак” не входило в топ десять её приоритетов. Это даже звучало глупо! Его природа была как бы очевидна любому, кто даст себе труд по-настоящему посмотреть. И если насчёт Паучьей Королевы у неё ещё были некоторые сомнения, то Лит-Тир, Король Крыс, ближайший друг и злейший враг молодого императора, бывший старший наследник дома Фаэн — этот Лит-Тир был классическим, как по старинным учебникам, королём призраков. Хочется мальчику это отрицать? Она не собиралась лезть на эту конкретную амбразуру.

— Ошибаюсь так ошибаюсь, — зевнула Здесь-и-Там. — Почему бы тебе не перейти к основной части представления, Твоё Крысиное Величество? Зачем ты здесь?

Он с улыбкой повертел в руках чашу, изящно проворачивая запястье. Свет фонарей, преломляясь, мягко отражался в его янтарных глазах.

Сейчас, глядя на него, невозможно было не заметить семейное сходство с братом Неприятности. В других обстоятельствах Здесь-и-Там задалась бы вопросом, ослепли ли все коллективно, если они этого не видят… Но куда вероятнее был более простой сценарий: Король Крыс знал о брате Неприятности, и подчёркнутое сходство — частично манипуляция и частично угроза.

Ничего из этого, разумеется, она не собиралась признавать вслух.

— Моя госпожа, стоит ли тратить этот вечер на разговоры о работе? — приподнял брови он. — Ты знаешь, что я пришёл тебе предложить. Ты помнишь, я уверен.

— Потрудись озвучить; память порой подводит, знаешь ли. Старость.

Он потянулся с ленивой грацией и улёгся, небрежно подперев голову рукой.

— Ах, Хэнг Ши, Хэнг Ши… Столько наглости и неуважительности, что хоть плачь. Неужели ты совсем меня не боишься?

Она только хрюкнула.

— Я? Боюсь конечно! Я ж паникёр, не на помойке себя нашла, так что вот прям сижу — и поджилки трясутся… Я бы упала в обморок, да пельмешки не дают.

— О. Пельмешки предотвращают обмороки?

— А то! Пока я буду там валяться и причитать, пельмешки остынут. А ведь местные повара делают лучшие пельмешки с креветками, чтоб ты знал! Потому нет, никаких обмороков. А говоря о грубости… Ещё скажи, что тебе это не нравится. Впрочем… Одно твоё слово, и я буду вести себя с тобой так же, как с достопочтенной Фаэн Шо.

Он помедлил, а после лениво улыбнулся.

— Пожалуй, я не готов к подобной чести.

— Ну то-то же. Так почему ты здесь, Твоё Крысиное Величество?

Он медленно провёл кончиком пальцев по ободку чашки.

— ..Думаю, госпожа Хэнг не удивится, если я скажу, что в последнее время отношения между драконом и матерью дракона нельзя назвать безоблачными, — сказал он мягко.

Тоже мне, открыл секрет бытия.

— Полагаю, после казни императорского учителя этот процесс можно назвать неизбежностью.

— Да, без сомнений, это стало поворотной точкой. Сейчас вопрос не в том, что происходит, а том, как это закончится. И кто именно поставит на какую лошадь.

— Я не вполне понимаю, признаться, зачем твоя драгоценная тётушка делает то, что делает. Ссора с императором была глупостью в её ситуации, — Здесь-и-Там, впрочем, не сомневалась, что в этом вопросе Король Крыс очень даже поспособствовал, методично и уверенно вбивая клин между “тётушкой” и императрёнком.

— Полагаю, в жизни любой женщины наступает неприятный момент, когда воспитанные ею дети становятся слишком самостоятельсными. Далеко не все способны это принять. Ничего серьёзного, просто конфликт поколений.

Что тоже правда.

В детстве и ранней юности Дар-Кан, до смешного могущественный культиватор, владеющий обоими типами энергий в равной мере, был послушной игрушкой в руках Фаэн-Шо. Но время идёт, мальчишка взрослеет. Сколько ему там нынче, ближе к трём десяткам? Он уже обуздал свою звериную сторону, одержал немало серьёзных побед; юный дракон понемногу становится на ноги, и двум драконам не место в одном дворце.

И Фаэн Шо, что бы она там сама о себе ни говорила, не мать дракона. Она ничья мать, если уж на то пошло; она сама дракон, или метит в таковые.

Потому, с вмешательством Лит-Тира или без него, возможно, этот конкретный конфликт действительно был неизбежен.

— Младшим бывает сложно понять старших, — Здесь-и-Там смотрела на отражение луны в воде. — Но это не отменяет того факта, что юные драконы вроде того, о котором говорим мы, бывают глупы и наивны, порывисты и неразумны. Он может быть силён, может быть сильнейшим, но имеет ли это значение, если он не отличает друзей от врагов, если никто на самом деле не стоит на его стороне? Авторитет Фаэн Шо построен столетиями. Да, она только женщина, но на её стороне — сила многих. Не так-то просто было бы столкнуть её вниз… Но ты, разумеется, думал об этом. Именно потому ты подсунул ей информацию о Мастере Забытья. Я права?

Крысиный Король улыбнулся.

— Мастер Хэнг мудра, — ответил он с лёгкой насмешкой. 




13

**

Ей немного хотелось его изгнать. Не результата ради, и так понятно, что придурок никуда не изгонится так просто, а разрядки для. Но показать свою злость — это уже поражение, особенно с такими, как Король Крыс. Она не собиралась отдавать ему эту победу.

…Он типичный сын своей семьи, в конце концов. И что в этом мире сложнее, чем преломить свою собственную природу?

— Это всё интересно, Твоё Крысиное Величество. Но скажи мне вот что: почему я должна делать этот выбор между несколькими безумными членами вашего клана? С моей точки зрения, никто из вас не лучше и не хуже другого. Ты можешь считать, что твои мотивы благородней и твои права правее. Но по сути, какая разница? Фаэн предназначены для магии и величия, без оглядки на цену и последствия. Это в крови. Почему я должна вмешиваться в ваши семейные дела?

Его улыбка стала шире, показав заострённые клыки.

— Потому что это в крови, Настоятельница, — сказал он ласково.

“Да не пошёл бы ты,” — не сказала Здесь-и-Там.

Очень выразительно не сказала, всем своим видом.

Он, разумеется, услышал. И подмигнул.

— Я не говорю о кровном родстве, но имеет ли это значение? Орден Паникёров всегда был сложнее, чем кто-либо мог оценить со стороны, и сложность эта восходит к вашему основателю. К ноше, которую он взял на себя. Разве не говорят они, что судьба учителя продолжается в ученике?

— Тебе что, Паучьей Королевы недостаточно, чтобы говорить о судьбе? — раздражает, особенно потому что он прав.

Его глаза сверкнули нечеловеченским светом.

— Будь вежливей, упоминая Её Паучье Величество. И — нет, орден Паука не имеет права вмешиваться в такие вещи. Не напрямую, не тогда, когда ставки земные, а не небесные. Как бы они ни хотели помочь, прямое вмшательство в передел сил — не их дело. Они делают, что могут, но не больше; даже Паучья Королева не может защитить молодого императора от всего.

— Он верит, что Паучий Орден — его враги.

Смешок.

— Он верит во множество идиотских вещей. Не удивлюсь, если однажды он скажет мне, что солнце встаёт на западе, и весь двор согласится с ним, просто потому что никто не глуп достаточно, чтобы спорить с императорами. Это не так уж важно; он может размахивать мечом, мужественно всех завоёвывать и любить всё, что движется. Думать за него буду я.

— Очень скромно.

— Госпожа хочет, чтобы я демонстративно принижал себя? Если да, то мы можем поиграть в эту игру, но как же откровенность?

Здесь-и-Там только отмахнулась.

— Слушай, Твоё Крысиное Величество… Ты пришёл ко мне, чтобы сделать меня твоей фигурой в этой игре. Я понимаю твою небольшую проблему: император не может просто взять и убить Фаэн Шо. Не открыто, по крайней мере — расклад не тот. У неё множество союзников, во-первых, и она играет роль его матери, во-вторых. Даже если у них нет общей крови, это ничего не значит с точки зрения устоев. Пойди он против неё открыто, это было бы проявление непочтения, которое мало кто ему бы простил. Есть вещи, которые даже дракон на троне не имеет право делать. Она это знает, потому-то так настаивает на своём титуле матери нации… Тебе нужен повод, чтобы пойти против неё. Очень серьёзный повод. Неоспоримо доказуемый, такой, который отвернёт от неё сторонников, который разрушит её политически. И это проще сказать, чем сделать. Она убивала и мучила соперниц и их детей, она купается в крови разумных яо каждые полгода — исключительно тех, что превращаются в молодых девушек, — но ничто из этого никого не смущает, не так ли? В случае с любыми финансовыми преступлениями она найдёт, на кого их повесить; то же самое с прочими её проступками. Ты разматываешь сеть, но пока что едва дошёл до среднего слоя, и время — твой враг.

— Мастер Хэнг много знает…

— Мастер Хэнг предпочла бы ничего из этого не знать.

— Увы, едва ли это возможно — перестать знать.

— О, ты даже не представляешь, насколько прав и неправ одновременно… — она вздохнула и тряхнула головой, прогоняя воспоминания о будущем. — Так вот, Твоё Крысиное Величество, как я уже сказала, я всё понимаю, кроме одного: почему ты считаешь, что я в этом буду на твоей стороне? Фаэн Шо хитра и жестока, молодой император силён, но нестабилен. Она попытается добиться от него наследника и править из-за спины ребёнка по старой доброй традиции гаремных интриг; он попытается дискредитировать её, чтобы удержать всю власть в своих руках. Что в этом мне? Почему я должна выбрать вашу сторону? Чем ты собираешься мне угрожать, какую награду пообещаешь?

Он пожал плечами.

— Привилегии для твоего ордена, я так понимаю?

— Ты оставишь мой орден в покое, да. Никаких привилегий, пожалуйста, просто продолжай нас не замечать.

В его улыбке было определённо слишком много зубов.

— О, мастер Хэнг так жадна! Не замечать вас, таких потенциально опасных и потенциально полезных — не это ли наивысшая привилегия? Или ты не знаешь, какая это награда — быть незамеченным?

— Знаю. Но этого мало. Фаэг Шо предложила многое. Что предложишь ты?

Он помолчал, а после серьёзно глянул на неё.

— Я сделаю этот мир лучше.

Нет, ну вы послушайте…

— Мне это уже говорили. Причём нынешняя мать дракона была в числе этих людей, — Здесь-и-Там хорошо это помнила. Их совместные посиделки, переплетённые пальцы, тепло летнего вечера, шёпот разделённых секретов.

“Я никому не скажу правду о тебе, не волнуйся. Я навсегда запомню твои уроки, мастер времени. Скоро, очень скоро я стану женой главы дома Фаэн. Младшей, но я буду не я, если не завоюю его благосклонность. Я изменю этот мир, Ви-Ви. Я покажу этому миру, что женщина тоже может обладать властью. Я сделаю всё лучше для таких, как я и ты. Ты только подожди, и увидишь!”

Что сказать… Король Крыс прав: в случае с главами орденов, учениками и учителями, в наследство даруется не только часть силы, но и судьба. И тут уж бегай, не бегай…

— Эти обещания можно давать по-разному, мастер Хэнг, — Король Крыс был смертельно серьёзен. — Я не наивный ребёнок, полный идиллистических иллюзий. Я знаю, что некоторые вещи не исправить вовсе, другие меняются мучительно медленно, с откатами и ошибками, набитыми шишками и отчаянным сопротивлением. Я знаю цену благим намереньям и вере в собственную непогрешимость. Но я выполз из грязи, мастер Хэнг. Я умирал и убивал, и та власть, что я нынче держу в своих руках, далась мне очень дорогой ценой, в том числе — ценой обещания. Я клялся сделать всё физически возможное, чтобы освободить таких, как моя мать, чтобы принести в этот мир пусть относительное, но равновесие. Если ты поможешь мне, я сделаю всё, чтобы поколебать те устои, которые уже загнили и пованивают. Вот моё обещание тебе.
Экий дерзкий.

— И ты думаешь, что сможешь его сдержать?

— Не сразу, конечно. На это уйдёт очень много времени. Но я буду тянуться в эту сторону. Неустанно.

Здесь-и-Там задумчиво посмотрела на свой стол.

Она помнила, что обещание своё он выполнит и в чём-то даже перевыполнит.

— ..Да будет так, — сказала она в итоге. — Я стану Мастером Забытья. Я дам тебе повод, который ты так неустанно ищешь. Даже Фаэн Шо не сможет отмыться, если её поймают с вином мертвецов в руках. И я дам ей его в руки… Если ты уверен в этом.

— Да, я уверен, — его глаза мягко сияли, — благодарю мастера Хэнг за понимание.

— Ну вот и отлично, — она небрежно хлопнула в ладони. — На этом всё, надеюсь? Я всё ещё хочу провести этот вечер в своё удовольствие. И в приятной компании.

— Моя компания неприятна?

Здесь-и-Там приподняла брови, глядя на усмешку Крысиного Короля, на новый блеск, что появился в его глазах.

Ни одного шанса в мире, что он не понимает, что именно предлагает.

— Ты спишь со всеми, кто тебе полезен, или только с некоторыми?

— О, я предпочитаю совмещать приятное с полезным.

— Ты бы лучше в орден Масок сходил, по старой привычке. Тебя там ждут и удовольствие, и очередная возможность плюнуть в лицо любимому кузену. Два в одном, разве нет?.. Ох точно, даже три в одном. Как забыть про ваши подпольные сделки?

Его глаза слегка сузились.

— Мастер Хэнг осведомлена, — сказал он с опасной улыбкой. — Это делает её вдвойне интересной… И вдвойне угрозой. Что только добавляет желания выпить с ней вина этим вечером.

Здесь-и-Там усмехнулась.

— Желать только опасное и тянуться к чужим игрушкам — это, как я понимаю, тоже в крови.

— Быть может, — протянул он лениво. — Но, право, мастер Хэнг, учитывая все переменные — кто бы говорил?

Туше.

Здесь-и-Там мысленно взвесила все причины, по которым она должна была бы отказаться.

Было их много, все как одна — скучные, не столь уж важные в свете этих мерцающих, знакомо-незнакомых глаз.

— ..Так и быть, — сказала она, — давай сюда своё вино.

..Как показала дальнейшая ночь, оно того стоило.




14

**

— Наставница, ты жива. Это отлично! Мы тебя очень ждали, ты просто не поверишь! Я ночей не спал, и даже три раза заплакал!

Здесь-и-Там тут же почувствовала себя дома.

Голос брата Неприятности разносился по двору, громкий, как осадная труба; у неё ушло очень много времени просто на то, чтобы отучить его разговаривать коротко и тихо, потому этот факт она считала своей личной победой.

— А плакал-то хоть чего?

— Наставница, ну дак как же мы без тебя?

— А если по существу?

— Ну как тебе сказать? Сестра-Валерьянка довела до истерики очередного богатенького клиента, и всё его семейство, включая безумную бабушку и личных рабов, пришло рассказывать, какие мы плохие и за что именно они нам платят. Я их честно слушал, учитель! Я попытался поцеловать их умеренно уродливые задницы и объяснить, как, где и насколько они нам дороги! Но потом они потребовали, чтобы сестра Валерьянка взяла их сыночка в ученики!!

Хм. Так вот зачем лорд Джэ прислал своего отпрыска, совершенно неприятного во многих смыслах, но здорового как бык детинушку, лечиться к ним в орден! Всё это время Здесь-и-Там гадала, простите, на кой — обычно к ним знатные прыщи обращались только в качестве самого последнего средства. Особенно с вымышленными болезнями.

Но с чего бы аристократу, пусть и средней руки, пихать своего сыночку именно сюда? Неужели их репутация стала настолько хорошей, что богачи готовы слать сюда своих детей? Ох, надо будет покопаться в ситуации, может даже припрячь сестру Помело…

Ладно. К добру или к худу, но эти проблемы теперь придётся решать не ей.

— ..И потом я позвал сестру Валерьянку, она выслушала наших почтенных гостей, покивала и сказала, что их сынуля совершенно бездарен, но она возьмёт в ученики одного из их рабов.

..О, значит, сестра Валерьянка была во вдохновлённом угаре и увидела что-то действительно интересное — так-то обычно она более-менее дипломатична.

Ну, слегка.

В любом случае, это будет интересно.

— И что дальше было-то?

— Дальше был писец, наставница! То есть прям совсем! Все орут, ругаются, трясут оскорблёнными достоинствами и чем-то ещё там трясут, раб в шоке и смотрит на нас на всех большими и очень красивыми глазами, в которых явная надежда мешается с желанием поубивать хозяев, прям вообще всех. Не то чтобы я не мог его понять, но не у тебя же в кабинете! Я не готов опять читстить тот дурацкий ковёр от крови и мозгов, мне хватило предыдущих пяти раз!.. И я только собираюсь что-то цензурное по этому поводу сказать, и тут в северном крыле кааак рванёт!

Ну что ты будешь делать.

— ..Опять брат-Огонёк со своими экспериментами?

— Не, его ещё после прошлого раза из залов для уединённых медитаций не выпустили.

Здесь-и-Там сдавленно простонала:

— Вот только не говори мне, что у нас ещё один такой самородок выискался. Наш бюджет этого не переживёт!

— Нет, всё оказалось веселее! Оказалось, там опять пришли убивать сестру-Помело…

— Она же обещала с этим разобраться!

— Да она разобралась! Но одна из наёмничьих гильдий посчитала, что их честь задета, и прислали сюда народ прямо всерьёз прямо убивать всех подряд. Потому что у них кодекс, или что-то там в таком роде. И, ну, поскольку я был занят, сестра-Хвостик решила защитить наш славный орден и нашу с тобой честь заодно!

Здесь-и-Там потёрла лоб.

Яо, которая разделила тогда камеру с братом-Неприятности, под их присмотром (и на казёных энергохарчах) успела вырасти в совершенно замечательную шестихвостую бестию. Лисица, кроме всяких шуток, стала гордостью ордена. Одна проблема: если ей казалось, что ордену угрожают и брата-Неприятности обижают, она становилась… Слегка нервной.

— ..Так вот, сестра-Хвостик нас очень активно и качетственно защитила, но в процессе слегка увлеклась, и везде стало горячо.

— Северное крыло ещё стоит…

— Да! Нас даже не завалило! Но тут оказалось, что сестра Валерьянка под шумок украла раба и оставила меня это всё как-то объяснять! Наставница!!

— Ну типичный день в нашем ордене, что. Ты сестру Валерьянку не знаешь? Радуйся, что она трупы из семейной гробницы не украла, как в прошлый раз. Вот ту историю разгребать, вот где кошмар был! А тут — ну раб и раб, она давно собиралась сменить любимого ученика. Что ты голосишь?

— Потому что они все ненормальные! Наставница, почему ты запретила мне говорить посетителям, что я приду и убью их! Это же так ускоряет процесс! Люди становятся сразу очень послушными и понимающими, ну!

— Ну знаешь ли, мы тут не за скоростью гоняемся. Поспешишь — людей насмешишь, слыхал такое? Культиватор должен идти сложными путями и бросать себе вызов каждый день своего существования. Выбрать простой путь? Это не про нас! — она натянцула на лицо маску возвышенной бессмертной, таинственной и вот это вот всё.

Брат-Неприятности, зная её давно и близко, не впечатлился.

— Мастер, ты опять начинаешь придумывать всякую несуществующую культивационную ерунду? Мир ещё не отошёл от твоих пельменных упражнений!

— Ха!.. Если мой ученик такой умный, я пойду отдыхать. Проблему с лордом Джэ, рабом, сестрой-Валерьянкой и гильдией убийц решаешь ты. Бумажки заполняешь тоже ты.

Он взвыл.

Получилось очень аутентично, мальчик учился прямо не по дням, а по часам; все, кто верил, что он не создан для путей Паникёров, могли дружно пойти и закопаться в песочек.

— Наставница, нееет!

— Наставница, да! Наставница провела время в столице в компании маньяков и хищных тварей, наставница напугана и одинока, ей надо отдохнуть и отоспаться. А её наглому ученику пора учиться брать дела ордена в свои руки полностью, не оглядываясь на эту старую больную женщину…

Он моргнул. Улыбка дрогнула.

— Я всё ещё не собираюсь тебя заменять, — сказал он. — Я не собираюсь оставлять тебя.

Ну ути-пути, какая драма.

Всё ложь, конечно; но это её выбор, не его.

— Ну это же отлично! Если всё так, то я уйду в состояние духовных погружений на десяток дней, я буду сидеть в горячих источниках и медитировать на тайны мира…
Он упёр руки в бока.

— То есть, опять пьянствовать и соблазнять всех попавшихся под руку духов-красавцев?

— Во-первых, не всех, у меня стандарты. Во-вторых, не твоё соплячье дело. Декаду орден на тебе, всё!

— Неет! Я же умру! Наставница!

Здесь-и-Там гордо проигнорировала очередную порцию воплей, направляясь в свои покои с поднятой головой. Надо и правда провести время в купальне…

Заодно написать письмо малышу Лан-Фао и ещё парочке тех, кто вряд ли полноценно её забудет. И проследить, как будет справляться с репетицией должности брат-Неприятности. Срок слишком короткий, чтобы полноценно что-то исправить, но хотя бы базовые линии имеет смысл прочертить…

Ну и духов-красавцев никто не отменял, да. Благо в купальнях этого добра навалом, одними Призрачными Королями сыт не будешь, и у этой старой больной женщины есть свои маленькие слабости.

**

Десять дней прошли быстро.

Несмотря на показательные вопли и сопли, брат-Неприятности показал себя отличным настоятелем, разумным, хладнокровным, манипулятивным и методичным. Если у Здесь-и-Там и были какие-то замечания, она придержала их при себе: по сути он хорош, а нюансы? Ему решать. Ему вырабатывать собственный стиль лидерства.

Он забудет её. Все воспоминания о ней останутся в глубине его разума, затуманенные, прикрытые илом, придающие дну форму, но не открывающие его секретов. Всем её наставлениям суждено стать частью его бессознательного, и — на кой ещё больше усложнять, добавляя головной боли со своим особо ценным мнением? Здесь-и-Там всегда презирала глав, которые старались сделать своих учеников и преемников копиями себя; глупое, очень человеческое желание напоследок сделать по-своему…

Но воды стирают следы на песке, портреты на стенах, на которые вчера молились, завтра будут втаптывать в грязь, а послезавтра забудут. Глупо пытаться строить себе разного рода гробницы ещё при жизни, изо всех сил стараясь оставить след.

Это не нам решать.

..В любом случае, десять дней прошли, и Здесь-и-Там навестила брата-Неприятности на рассвете в смутной надежде разбудить.

Он не спал, разумеется: жук всегда чуял её приближение ещё в тот момент, когда она решала его увидеть.

Вот и сейчас он уже сидел на подушечках, чисто вальяжный кот, и разливал чай по чашкам.

— Ты проснулась так рано! Меня это немного пугает. О чём я не знаю, Наставница? Мы все умрём?

— Да, но не сегодня. Я, на самом деле, пришла с подарком… По крайней мере, я думаю, ты это подарком посчитаешь.

Он прищурился.

— О… ты меня обнимешь и поцелуешь? Или стукнешь? Мне и то и другое…

— Слишком много информации! Я не хочу об этом знать. Желательно никогда! И мы уже говорили об этом.

— Я всё жду, пока ты передумаешь.

— Ждать придётся долго.

— Я терпеливый.

— Ты ничего не знаешь о том, что такое настоящее долго… Не важно. Так вот, насчёт обещаного подарка: хочешь отправиться в небольшое путешествие со мной? Обещаю отличную развлекательную программу.

Он сделал вид, что задумался.

— Ну, я даже не знаю… А кто именно будет гвоздём представления?

— О, там вариативно. Возможно, кучка демонов, возможно, хищные деревья и мёртвый лес, возможно, спятивший колдун из древних легенд и его полный проклятий дом… Вопрос вкуса, знаешь ли, есть из чего выбрать. Вот ты кого бы предпочёл?

Его глаза загорелись предвкушением.

— Столько всего интересного, и всё нам… Когда отправляемся?

— Когда солнце поднимется над самой высокой горой хребта. Так что поторопись со сборами; монстры, знаешь ли, сами себя не победят.




15

**

— Господа, это невежливо. Совсем невежливо! Мне не нравятся ваши манеры! Зачем вы на меня рычите, мне же страшно!

Мертвецы, прыгучие и сильные, лет не менее ста от роду, брата Неприятности гордо проигнорировали. Они действительно особенными манерами не отличались: слишком слабые для самоосознания, слишком сильные для всего остального, они бросались вперёд, скаля клыки, с явным желанием выпотрошить наглых людишек, посмевших ворваться на их территорию. Не самые опасные противники для культиваторов их уровня, но реальная угроза для среднестатистических групп, не говоря уж об одиночках. И ведь это только граница этого скрытого царства…

Здесь-и-Там вздохнула, вытащила из бездонного мешочка пирожок и принялась жевать, наблюдая за сражением.

— Наставница! Только не говори мне, что ты собираешься оставить мне всю работу! — вскричал брат-Неприятности. — Как ты можешь быть так жестока!

— Ничего не знаю, наблюдать со стороны, как ученики набивают шишки — тяжкая ноша учителя, — отрезала она, походя сожрав ещё пирожок. — Не видишь? Я страдаю!

— Ха! — брат-Неприятности извернулся и пнул мертвеца, который попытался под шумок подобраться к Здесь-и-Там, пока они обменивались мудростью (или чем-то другим, если она будет с самой собой ну совсем уж честной).

Мертвец улетел по красивой дуге куда-то далеко. Здесь-и-Там махнула ему вслед рукой и закончила с пирожком.

— Ну ты мне ещё поной, и я действительно тебя отправлю сидеть на ветке и ждать перемен, а то и вовсе домой. Хочешь?

— Нет!!

— Ну вот то-то же. А то разумничался мне тут, мертвецы ему не такие, эта мастер тебя, бедняжку, драться заставляет… Как будто я не знаю, что тебе это нравится.

Он оглянулся на неё через плечо и подарил ей одну из своих самых хищных улыбок.

— Разумеется, мне это нравится! Но разве могу я, презрев устав ордена Паникёров, делать всю грязную работу без нытья? Да наши основатели в гробницах перевернутся!

— У них нет гробниц.

— У них даже нет гробниц! Мы вот настолько бедный и несчастный орден!

Здесь-и-Там фыркнула и выкопала со дна мешочка сладкие коржички. Брат-Неприятности, будучи по совместительству немного братом-сладкоежкой, тут же почуял запах и заныл с новой силой.

— Наставница, оставь мне парочку! — голосил он, раздирая походя очередному мертвецу челюсть. — Мои любимые коржики!

— Вот и шевели быстрее другими коржиками, если так уж поесть хочется! — отрезала Здесь-и-Там, в которой от перспективы раздела сладостей тут же проснулась жилка строгости. — Возишься и возишься, что за ерунда… Вот успеешь тут убрать вовремя, будут тебе коржики, а так — неть!

— Произвол и издевательства!.. Могу я хотя бы пропустить часть с предупреждениями? Я знаю, что это правило, но ты посмотри на них! Они же тупые! Они всё равно не понимают!

Ну так-то да, но потворствовать жажде кровопролития, которая в брате Неприятности и так была сильна, обусловоленная нечеловеческими предками, наследственностью и воспитанием… Она отметила, что глаза ученичка уже полыхают подозрительно ярко для человеческой особи.

Контроль таки надо возвращать, пока самым страшным демоном в этом лесу не стал брат-Неприятности.

..Не то чтобы он не был им при любом раскладе, но — приличия, приличия… Потому Здесь-и-Там строго покачала головой:

— Никаких поблажек, правила есть правила! Разве мы не праведный орден?

— Конечно же нет!

Туше.

— Ладно, ты прав — нет. Мы никаким местом не праведные, факт. Единственный приличный у нас — брат-Пельмень, и того сестра Помело активно портит… Но мы притворяемся, причём не хуже, чем все остальные так называемые “праведные”, а местами даже ещё и убедительней. Так что давай, притворяйся! Свои реплики ты знаешь.

Брат-Неприятности издал страдательный вздох, но спорить дальше не стал.

— Господа мертвецы и прочие не вполне живые, — прокашлившись, начал он, параллельно отправляя в полёт очередную тварюшку. — В последний раз я вас предупреждаю, что вам лучше оставить нас с моим мастером в покое вот-прямо-сейчас, пока я ещё добрый. Потому что если нет, то я тоже слегка разозлюсь!

Мертвецы его проигнорировали полностью, что в целом не сюрприз: Здесь-и-Там небезосновательно подозревала, что настоящее веселье их ожидает, так сказать, чуть дальше в лес. Пока что встречающая делегация представляла собой скорее разминку, созданную, чтобы отсеить совсем уж мимопроходящих гостей. Совершенно неразумные куклы, а потому вся их сила ничего не стоит в серьёзных играх…

— Мастер, так достаточно, или я должен с них ещё расписку взять, что они точно-точно собираются нас на части порвать?

— Уговорил, можно без расписки. И нечего мне тут насмехаться над старшими! Давай уже, заканчивай тут уборку!

Его оскал продемонстрировал заостренные зубы.

— Как прикажет мастер.

В следующий миг брат-Неприятности размазался в воздухе, распространяя волны смешанной энергии, и уже всерьёз принялся за мертвецов.

Не то чтобы это было так уж сложно. То есть да, эти твари теоретически бессмертны и неубиваемы, обычные раны попросту не заметят, оторванные конечности прирастают обратно, все эти дела. Этих надо разбирать на запчасти достаточно мелкие, чтобы не регенерировали сразу, и потом сжечь…

Здесь-и-там поморщилась, слушая хруст костей.

— Слушай, обязательно голыми руками? Не хочешь свои мечи материализовать, м-м?

— Так веселее, — хмыкнул брат-Неприятности, — они не стоят того, чтобы мечи об них пачкать. К тому же, это был тяжёлый год, или как там принято говорить в таких случаях? Я выполнял твою работу и имел дело со множеством идиотов. Мне нужно немного катарсиса!

Здесь-и-Там закатила глаза, но спорить не стала: ну что тут скажешь, парень засиделся, заслужил немного веселья. Особенно учитывая, что ему ещё предстоит больше сотни лет торчать в кресле настоятеля и тащить орден сквозь разномастные кризисы… Здесь-и-Там прищурилась, наблюдая, как быстро растёт гора мёртвой плоти на поляне.
Брат-Неприятности в деле был разрушительно прекрасен. Подлинный шедевр, неудержимый и свободный; она знала, что под его руководством её орден ещё больше расцветёт. Она ещё помнила завет наставника: “Когда ты будешь уходить с должности, я ожидаю, что ты поступишь так же, как и я — то есть, оставишь его кому-то более могущественному, чем ты сама, тому, кто сможет принести нам больше всего нового и верного”.

Здесь-и-Там была уверена, что в данном случае её выбор совершенно правильный.

..Насчёт ключа к особняку времени она была не настолько уверена. Но легендарных магов-ключей, да ещё таких, чтобы могли свободно вмешиваться в дела мирские, в горах и долинах не водилось, уж Здесь-и-Там знала бы. Первого и последнего ей известного, рождённого в этом мире, великий и чудесный создатель особняка вне времени, которым Фаэн Шо так радостно восхищается, прикончил, чтобы этот самый особняк создать. Такой вот несмомненно великий человек. Так что теперь приходилось ставить на альтернативный способ открыть врата, и варианта лучше, чем брат-Неприятности у неё не было.

Она с самого начала готовила его в том числе для этого момента, в конце концов. Он был и наследием, и ключом. И иногда, в тёмные моменты, она думала о том, что они с Лин-Лин… то есть, Фаэн Шо… не так уж далеко ушли друг от друга.

Она заела горькое послевкусие от этой мысли ещё одним пирожком.

— ..Они слишком быстро закончились, — сказал брат-Неприятности, активируя оненные талисманы и наблюдая хладнокровно, как полыхает огромная, в два человеческих роста высотой, куча. — Как ты думаешь, кем они были?

— Разве не очевидно? — хмыкнула Здесь-и-Там. — Это те, кто попытался войти сюда без приглашения.

— Но не колдуны из того особняка?

Здесь-и-Там даже рассмеялась. Ох, если бы…

— О нееет, что ты… Я уверена, тут бродит приличное количество Мастеров Забытья, несостоявшихся и перестоявшихся. Их будет тем больше, чем дальше в лес.

Брат-Неприятности широко улыбнулся.

— Так чего же мы ждём тогда? Пошли, я жажду веселья!

Здесь-и-Там только вздохнула, оттолкнулась от ветки и плавно спланировала к брату-Неприятности.

— Не верю, что говорю тебе это, но вынуждена попросить: отнесись к этому серьёзней, — сухо сказала она, всем своим видом показывая, что на этот раз она действительно имеет в виду то, что говорит. — Не спеши чувствовать себя властелином горы, только потому что твари из внешнего круга мертвы. Поверь мне на слово, мастера забытья, даже мёртвые — опасные противники. Таких лучше не недооценивать.

Он моргнул и с любопытством наклонился к ней, заглядывая в глаза.

— Ты боишься, мастер?

Правду сказать или соврать?

— Да, — правда или ложь, она сама не была уверена. Мастерам времени не свойственен страх, потому что неизвестность, которая этот самый страх рождает, им неведома. С другой стороны, у страха есть и другой родитель — боль. И вот с этим уже было сложнее; Здесь-и-Там не нравилось признаваться в этом даже самой себе, но да, скорее всего, она ответила честно.

Янтарные глаза напротив полыхнули янтарным пламенем, глядя остро и болезненно-серьёзно.

— Мастер, рядом со мной тебе бояться нечего. То, что придёт за тобой, должно будет сначала пройти сквозь меня.

Ну вы только подумайте, какая гора глупостей. С другой стороны, какие его годы? Четыре десятка лет — ерунда для магов, особенно с нелюдской кровью. В таком возрасте у них ещё слишком много дури в голове.

— Красиво сказано. Я вот хотела спросить… Ты любишь меня?

Он моргнул. Не покраснел, но уставился на неё ищуще, вопросительно — как же, разрушен их многолетний статус ква-ква, позволяющий не замечать драконов в комнате.

— Да, — ответил он медленно, — я люблю тебя.

Здесь-и-Там кивнула.

Какая всё же глупость.

С другой стороны, а кого ему ещё любить? Он до сих пор считает самым близким своим родственником сестру, которая “милосердно” приходила поболтать с ним, пока он сидел в клетке, и кормила раз в пару дней. Стоит ли удивляться, что с такими стандартами он на каком-то этапе реабилитации решил, что любит Здесь-и-Там?

Разумеется, чувства эти были травмированными и незрелыми. Даже при самых лучших раскладах, Здесь-и-Там не приняла бы их, не отправив парня в путешествие по миру на десяток лет — чтобы расстояние и новый опыт расставили всё по местам, прочищая голову.

Но это было несбывшееся гипотетическое. Здесь, во сбывшемся, у неё не было возможности учить его и дальше, что-то корректировать и чего-то ждать.

Её интересовал лишь один вопрос: хватит ли его любви, чтобы открыть дверь?

— ..И что же, ты любишь меня достаточно, чтобы пожертвовать чем угодно ради меня? — спросила она медленно.

Его брови слегка приподнялись, но он не задал ни одного лишнего вопроса.

— Да, разумеется.

— Хорошо.




16

**

— Мне кажется, это всё немного неловко.

— Ты думаешь?

Брат-Неприятности с сомнением осмотрел сидящую на ветке прекрасную деву в наряде настолько откровенном, что его присутствие можно было назвать скорее художественно подчёркнутым отсутствием. Дева ласково улыбнулась и приосанилась, стреляя в сторону брата-Неприятности глазками (образно, не буквально; ну или пока не буквально — кто их разберёт, этих личей).

— Какой мужчина забрёл в наши края, — промурлыкала она. — Я под впечатлением!

Здесь-и-Там немного невежливо хрюкнула.

— Слышал? Ты очень впечатляющий.

Брат-Неприятности покосился на неё немного обиженно и сказал личу:

— Неужели нельзя было придумать что-то оригинальней? Есть множество более интересных вступлений! Ну что это за “ах, какой мужчина” банальщина? Ты с таким подходом свой контракт в борделе столетиями бы выкупала!

Дева усмехнулась.

— Это вопрос с подвохом или попытка сделать комплимент? Потому что мы оба знаем, чем ценнее работник, тем сложнее выкуп его контракта. Они не отпускают, для начала не выжав полностью. Я начинала в борделе, мне ли не знать? Я работала упорно, но цель не приближалась. Потом я поняла правила игры. На удивление, все рабовладельцы становятся очень сговорчивыми, если им вспороть живот и подвесить их за кишки к потолку. Контракты волшебным образом выкупаются… Кто бы мог подумать?

Она хихикнула и кокетливо изобразила в воздухе царапающее движение. Брат-Неприятности закатил глаза:

— Ну я же говорю — банальщина.

Здесь-и-Там окинула деву быстрым оценивающим взглядом, пытаясь оценить, к какому периоду могла бы принадлежать одежда. На внешность ей было плевать, понятно, что та казалась очень юной и прекрасной и белокожей и пухлогубой и вот это вот всё — в грёбаном культиваторском мире почти все девы от шестнадцати до восьмиста так выглядели, издержки моды. Дурацкой на её вкус, но кто бы её спрашивал.

Данная конкретная дева, конечно, была давным-давно мертва. Лет триста минимум, судя по наряду, и жила скорее всего не меньше, а то и дольше: она явно была сильным культиватором, раз смогла сюда пробраться. И при жизни, скорее всего, ходила по пути страсти — типичная история для подобной подноготной, большинство из них начинают примерно так. Не все, конечно. Ту же сестру Помело возьми, начинавшую свою жизнь в качестве монахини одного из самых аскетичных ответвлений Веретена… У той художественно-прикладное блядство — это скорее призвание и стиль жизни, она без сексуального энергообмена, драмы и парочки сложных любовных историй на стороне зачахнет, как цветочек без полива… Она это выбрала, всегда выбирала.

Но с девой-личем, очевидно, с самого начала был другой случай.

Уже в любом случае не важно, впрочем; она мертва. И не культивирует путь некромантии самостоятельно, что в целом тоже вариант (Здесь-и-Там серьёзно рассматривала призрачный путь для себя в конце всей этой истории, если что), но выполняет роль чужой игрушки на побегушках.

Пока что не бывший мастер времени; но и не безмозглая кукла вроде тех, других.

— И зачем мне что-то придумывать, позволь спросить? — протянула она. — К чему мне искать способы очаровать тебя? Это ведь, на самом деле, очень простая математика. Вы оба тут умрёте, это случится. Свой шанс повернуть назад вы проморгали на границе. И ты, красавчик, станешь моим обедом!

Она спрыгнула с ветки вниз в вихре взметнувшихся шелков, и лес вокруг мгновенно изменился, прорастая множеством ненавтурально-ярких цветов.

Здесь-и-Там закатила глаза и отскочила назад, блокируя и замедляя процессы в своём теле: проклятые цветочки с пыльцой-афродизиаком не относились к её любимым развлечениям ни при каких условиях, сильно другая специализация. А уж выращенные местными мастерами… Здесь-и-Там сжала зубы, чувствуя, как дурацкая растительность начинает вытягивать из неё силы, наполняя воздух дурманом: защиты Здесь-и-Там не хватало на то, чтобы полностью нивелировать действие отравы. Между тем, проклятые цветы распускались прямо совсем везде — на стволах деревьев, на камнях, на дорожке…

Недобитый ботаник-любитель в Здесь-и-Там занудно бухтел, что они вообще не цветы так-то даже, а грибы, как и большая часть подобных культивированных тварей произошла от одного особенно вздрюченного грибочка, завезённого одной особенно весёлой девятихвостой лисицей прямо из Бездны Безумия к всеобщему счастью (*нет). Грибочки, притворяющиеся цветочками, охотно вступали в симбиоз с могущественными демоническими культиваторами определённых типов (и охотно пожирали тех, что себя переоценили). Мицелий прорастал сквозь тело и энергетические каналы хоста, но не убивал его, а сливался с ним, формируя единый, весьма голодный организм. У некоторых особенно весёлых гибридов такого рода мицелий в развернутом виде растягивался на несколько ли.

В теории, это интересная магическая практика, которую забавно изучать всяким любителям непонятной страшной срани. На практике, встреча с такими вот грибочками, особенно взрослыми и разросшимися — удовольствие для избранных, и да, по скромному мнению Здесь-и-Там, туда лучше не избираться.

Но кто б её ещё спрашивал.

— Учитель, поднимитесь выше! — вон, даже брат-Неприятности понял, что дело дрянь, взмывая над лесом лёгким пером и небрежнно встав на тонкие иголки сосновой верхушки. Здесь-и-Там присоединилась к нему, мрачно наблюдая, как внизу всё заволакивает разноцветной блестящей пыльцой.

— Нихрена себе, — сказала она, — если это второй уровень защиты, то что же дальше…

Брат-Неприятности хохотнул, очень демонстративно размялся и с хрустом провернул голову. По кругу.

Позер.

— Мастер, не волнуйся так: этот ученик — неплохой садовник, сказываются все те тренировки по вскапыванию твоего личного сада для познания духовного спокойствия…

Так, вот тут совсем уж наглый поклёп!

— Ты их все пропустил! Ты нагло ленился и саботировал мои, несомненнно развивающие дух и укрепляющие всё, что только можно укреплять, тренировки!
— Я медитировал на твою мудрость!

— Пожирая сладости на верхушке ближайшей сосны? И заметь, я даже не спрашиваю, что ты подразумеваешь под моей мудростью!

— В данном случае или в целом?..

— Не заканчивай это предложение.

— Ученик следует за наставником, тут ничего не поделаешь.

— Ты на что намекаешь?!

— Ну как тебе…

…

— Кхм. Вы что, издеваетесь? Вы будете сидеть и флиртовать, пока я тут вас убиваю? — прекрасная дева, на теле которой художественно распустились глазастые цветочки, выглядела намного оригинальней, чем раньше. Здесь-и-Там моргнула, многочисленные глаза в цветах заморгали в ответ. Ну вот, вот теперь взгляду есть на чём остановиться!..

Ладно.

Оглядываясь назад, возможно, брат-Пельмень был прав, когда намекал на её своеобразные вкусы. Виновна!

— Помолчи! — рявкнули они с братом-Неприятности на деву, слегка увлечённые перепалкой.

Дева, к таким жизненным поворотам глубоко непривычная, удивлённо приподняла бровь. Брат-Неприятности вытащил из каких-то бездонных дыр веер с изображением кособокого рогатого тюленя, у которого, судя по выражению на морде, происходит что-то среднее между поносом и интенсивной медитацией, и небрежно этим веером в сторону девы помахал.

Её тут же унесло подальше, с пыльцой вместе — но понятно, что это было не перманентное решение проблемы.

— Что за нечисть пошла, — возмутился брат-Неприятности, — никаких комментариев, только нецензурные! Мне аж плакать хочется от такой невежливости. Перебивать-то зачем? Я ж теперь не помню, на чём остановился!

— ..Ты говорил, что всех ради меня победишь, — решила напомнить (и заодно слегка обнаглеть) Здесь-и-Там. — Сам говорил, что сможешь!

Если честно, после встречи с шоибочко-цветочком у Здесь-и-Там начали появляться некоторые сомнения в том, что даже брату-Неприятности такая победа может даться легко. Или даться в принципе.

Но назад поворачивать было откровенно некуда, потому, как обычно в таких обстоятельствах, оставалось только блефовать и наглеть.

У брата-Неприятности, впрочем, по поводу ситуации не было ни сомнений, ни волнений.

— Ну конечно, я всех победю, — сказал он. — А может быть, даже и побежу. Как пойдёт! Но я, страшно сказать, старший ученик ордена Паникёров, будущий настоятель и вот это вот всё! А это значит что?

— Что ты должен победить из почтения к науке своей наставницы?

Ох уж эта улыбка.

— Что я не собираюсь никого побеждать бесплатно!

Здесь-и-Там демонстративно схватилась за сердце; слёзы гордости, заблестевшие в глазах, ей даже имитировать не пришлось — таким учеником можно гордиться. Действительно же самое важное выделил!

— И чего же ты хочешь? — прищурилась она. — Потмоу что прямо сейчас эта несчастная мастер в аскезе!

Он моргнул, а потом широко улыбнулся:

— Поцелуй.

Хм.

Ну не наглеет ли кто-то не по дням а по часам, а? Хотя, быть может, давно пора. Но…

— Забираю свои слова обратно. Ты безнадёжен!

— Ну наставница, ну почему ты чуть что, сразу обижаешь! Я же ранимый!

— Да тебя не я обидела, а природа! Тебя заставляют сражаться с кучей разумных не-живых запредельного уровня, и ты просишь — что? Поцелуй? Чему я тебя учила все эти годы?! Где ты начитался этой литературы? Мне следовало серьёзнее обыскивать твою комнату! Какой поцелуй? Это ж самая бесполезная ерунда, которую можно попросить в таких случаях!.. И вообще, ты даже не уточнил условия — о каком именно поцелуе идёт речь! Позор!

Брат-Неприятности демонстративно приосанился:

— ..Мои грехи неизмеримы, но я всё же умею в формулировки. Потому я и говорю — поцелуй. А уж какой именно… Решать тебе.




17

**

Здесь-и-там должна была признатться хотя бы самой себе, что, будь на то её воля, вышеозначенный “поцелуй” она бы выполнила, стоя на коленях, и не остановилась бы, пока этот высокомерный засранец не запоёт во весь голос и не осыплется на лесную подстилку в виде не особенно разумной массы…

Но — увы ей, так оно всё не работало.

Не в этой жизни…

Повезло ещё, что для магов в их мире “не в этой жизни” не значило “никогда” — по крайней мере, если речь не идёт о уничтожении духа. Но эти ритуалы, в отличие от изгнания и очищения, являлись частью по-настоящему запретных и презираемых ответвлений демонической культивации. Так называемые праведные ветви тоже иногда делали подобные вещи, ради справедливости, но для такого им всегда нужно очень серьёзное обоснование — часто лживое, к сожалению. Но это праведные культиваторы для вас, дамы и господа. Они делают то же, что и демонические, но с хорошим объяснением и всеобщим одобрением.

В остальных случаях, многое зависело от воли и талантов конкретного мага.

В этой жизни Здесь-и-Там не собиралась ничего начинать с собственным учеником. И не только из-за моральной стороны вопроса, вроде “он же ученик”, “он всё равно всё забудет, его чувства — разменная монета в большой игре” или “его т.н. любовь — травматический ответ”; его обучение практически закончено, он достаточно взрослый для принятия решений, даже по магическим меркам, и вполне стабилен. Опять же, ложью было бы сказать, что она не чувствовала по отношению к нему совсем ничего.

Нет, главная причина её отказа была очень проста: если бы она согласилась разделить с ним нечто серьёзное, он не смог бы стать её преемником.

Тут вот какое дело: в общем и целом, их орден не отличался особенной строгостью. Правила были, да, но мало какие из них действительно являлись частью магического фундамента, и их нарушение не привело бы к началу небесного испытания; всё рассматривалось бы с точки зрения либо орденского совета, либо светских законов. К сожалению или к счастью, отношения учитель-ученик, вне зависимости от ситуации, были в числе немногих исключений из этого правила: запрет был заложен в фундамент орденской магии.

На самом деле, правило это, в той или иной форме, существовало почти везде. Но обычно относилось оно к обычным, не-фундаментальным запретам, трактовка и серьезность которого зависела от обстоятельств, ака возраста учеников, или стадии обучения, или уровня развития ученика, или одобрения главы ордена и признания официального союза, равносильного брачному — список можно продолжить при желании, но эти критерии чаще всего играли роль.

Однако, с паникёрами совсем другой случай.

Специфика ордена предполагала, что все ученики, вне зависимости от возраста, уровня и прочих факторов, вступают в орден в довольно… сложных обстоятельствах, если пытаться охарактеризовать это тактично. Со многими случаями мастерам приходится возиться годами, и это только для того, чтобы привести их разум в норму и заложить фундамент для будущей культивации. Это предполагает по-своему близкие, почти интимные отношения — если договориться, что под “интимностью” подразумевается не секс, но духовная близость. В зависимости от стадии обучения и конкретной ситуации, ученик и мастер могут разделять разум и сны, переживать вместе истерики, срывы и кошмары, проходить сквозь психологические сломы… С тем же братом-Неприятности всё вышеперечисленное имело место, и не только оно.

Разумеется, такая близость не может не зародить в человеке определённого уровня привязанности. И ученик, даже если он физически старше учителя, будет в этой игре очень уязвимой, во многих смыслах, стороной. Немногие заходят в этом так далеко, как сестра-Валерьянка (или как Здесь-и-Там в случае с братом Неприятности), но в среднем на определённой стадии лёгкая влюблённость ученика в своего учителя считается одной из нормальных стадий обучения, описанных в орденских учебниках. Другой вопрос в том, что в их традиции зависимость ученика от учителя высока, и никакие равноценные, основанные на нормальном энергетическом обмене отношения не могут строиться на подобном фундаменте. Даже если ученику сотня лет, даже если он старше учителя, всё равно он в данном случае ментально уязвим. А так называемые любовные отношения, кто бы там что о них ни говорил, в целом довольно эгоистичная штука, способная будить в людях самое худшее. То бишь, желание владеть другими людьми и всё, что из него вытекает.

Учитывая всё вышесказанное, у Здесь-и-Там не было особых вопросов на тему того, почему конкретно в их ордене отношения с учениками были настолько серьёзным табу. На этапе начального обучения они были запрещены по умолчанию, и откат за нарушение очень серьёзен; за серьёзные движения в эту сторону, кроме шуток, можно даже помереть. Прецеденты были.

После того, как ученик становился полноценным членом ордена, признавался полностью стабильным и прошедшим все ритуалы… Тут были варианты, точнее, один-единственный вариант — отречение. Не просто слова, но полноценный ритуал, разрывающий все связи между учителем и учеником, прерывающий порядок магического наследия. Для такого надо было получить одобрение настоятеля (за пару столетий настоятельствования Здесь-и-Там давала такое разрешение только единожды) и совета ордена, потом пройти через ряд дополнительных ритуалов… Не невозможно для них, совсем нет. Брат-Неприятности соответствовал всем критериям.

Да, скорее всего совет потребовал бы от брата-Неприятности путешествие в пару лет длиной, чтобы расстояние и новые впечатления расставили чувства по местам, либо укрепив их, либо разрушив. Но проблема заключалась не в этом, что для них два года, в конце концов; проблема в том, что после отречения брат-Неприятности лишался возможности стать следующим настоятелем. Без шансов.

И Здесь-и-Там была не из тех, кто поставит под угрозу стабильность ордена и отличное перспективное будущее ради красивого личика.

Даже больше чем красивого личика, если она будет совсем уж честной с самой собой.
Потому — не в этой жизни.

А жаль, потому что в следующих, какой вариант бы не сбылся, она не может вспомнить ясно ничего после мандаринов, и значит…

А, ладно. Ты не будешь жалеть, если не помнишь, о чём сожалеешь… Наверное.

— Поцелуй так поцелуй, — сказала она, — воля твоя.

— Вот и отлично, — оскалился брат-Неприятности, — а можно мне аванс?

Здесь-и-Там не смогла сдержать одобрительной усмешки, появившейся на губах.

Ох, он стоил всех тех неприятностей, на которые она ради него пошла.

И, возможно, даже немного больших.

Он улыбнулся ей в ответ, показав клыки.

— Ну довольно! — взвыла обиженная на весь мир дева-цветочкогрибочек, выбираясь наконец из небольшого кратера, в который её унесло. — Вы мне заплатите за это!

Весь лес на несколько ли вокруг взорвался великолепием цветения. Очевидно, цветочкогрибочек была по-настоящему взбешена, что Здесь-и-Там слегка даже озадачило: как только дожила до таких лет — с такой-то горячей головой? Ребятки, которых настолько легко вывести из себя в бою, в их сфере обычно жили не дольше пары сотен лет, и то если очень могущественные. Так как…

А. Ну да, она же мертва, и всё ещё чужая игрушка. Девица выглядела настолько самостоятельной, что Здлесь-и-Там совершенно об этом забыла.

Брат-Неприятности между тем повернулся к ней медленно, с очевидной угрозой на лице.

— Скажи, дорогая, никто не учил тебя не перебивать? — прошипел он.

Девица презрительно улыбнулась.

— Ты мне больше не нравишься, — сказала она, — груб и невоспитан. Более того, ты слишком скучный, все лица в твоей голове сводятся к одному. И ты думаешь, конечно, что это любовь, но на самом деле ты жалок. Ты просто её игрушка, не так ли? А ей… Возможно, ей наплевать, как ты выглядишь, пока ты играешь в её игру… Или пока твои глаза соответствуют её вкусу.

Мгновение — и облик девицы поплыл, преображаясь в Яо Мо, Лит Тира и, наконец, того кота, с которым Здесь-и-Там проводила время в купальнях. И да, да, возможно, она предпочитала, чтобы у всех её любовников были глаза цвета янтаря или близкие к тому. У неё есть вкусы, ладно? Это ничего не значит, это мир полон совпадений, и вообще…

— Но ты сам это знаешь, правда? — промурлыкала цветочкогрибочек. — Кого бы она ни выбирала, она никогда не выберет — тебя.

Улыбка брата-Неприятности стала почти нежной.

— Ну, если ты так говоришь…

…

Зря она это, конечно.

То есть брат-Неприятности парень в целом довольно пугающий, особенно если знать, на что смотреть, и ощущать его реальную силищу. Но вот-прямо-сейчас убийственное намерение, исходившее от него, могло свалить с ног даже очень стойко стоящего индивида.

Пыльца закружилась вокруг него, подпитываясь от его ауры. Внизу расцветало всё больше и больше цветов.

..Так вот какова твоя игра.

— Не позволяй ей вызывать у тебя эмоции, — сказала Здесь-и-Там, — это именно то, что ей нужно.

Цветочкогрибочек рассмеялась.

— О, ну разве это не прелесть? Видишь ли, она всё ещё не доверяет тебе, и ты это знаешь. Ты жалок, вот в чём твоя проблема. Ты — всего лишь одна из фишек в её игре, и всё же, вопреки всему, ты бежишь за ней по первому же зову, глупец… Воистину, убить тебя здесь — милосердие с моей стороны. Ты слишком красив и глуп для этой жизни. Ох, знакомое сочетание… Я тоже была такой, пока Мастер Забытья не показал мне истину бытия. Скоро её увидишь и ты…

Здесь-и-Там слегка передёрнуло; она подозревала, что ей всё равно придётся выслушать бредни хозяина Особняка Вне Времени, но чем позже, тем лучше: она здорово подозревала, что излишнее количество безумия скажется плохо на общей атмосфере.

Что хуже, брат-Неприятности слушал цветочкогрибочек слишком уж внимательно, и вот это было уже не дело.

— Истину бытия он тебе показал, — пробормотала Здесь-и-Там, — ну серьёзно. Эти уж мне идейные эксгибиционисты, показывающие свою истину всем кому ни попадя… Хорошая истина, знаете ли, на дороге не валяется! Её искать надо, правдами и неправдами, на себя примерять, под тебя ли али нет, в деле проверять, не испорченная ли, даже если выглядит красиво. А то они заваниваются быстро, истины эти, у них срок годногости. Это я тебе, прожив несколько сотен лет, точно могу сказать! Каждые несколько десятков лет — новая истина, как по расписанию, живи с ней, как хочешь. И создатель этого карманного измерения из тех, кто свою истину, давно сморщившуюся и изрядно пованивающую, суёт всем в лучшем случае под нос… Милочка, оставь его истину себе. Нам и без неё хорошо.

Её речь была так себе, если честно, три из десяти; при других обстоятельствах брат-Неприятности снова прочитал бы ей лекцию на тему полной ерунды, выдаваемой в массы с умным видом — и кто бы спорил, а? Здесь-и-Там была наполнена ерундой, как спелый гранат зёрнами, ерунда была её стилем. Но в данном случае её монолог своё предназначение выполнил: с одной стороны, цветочкогрибочек слегка отвлеклась и очень взбесилась, с другой стороны, брат-Неприятности слегка выпал из состояния слепой ярости. Недостаточно на её вкус, пыльца всё ещё проникала в него, создавая проблемы, но, по крайней мере, парень начал осознавать происходящее достаточно, чтобы бороться с постепенно поглощающим его мороком.

— Ты! — оскалилась цветочкогрибочек, и Здесь-и-Там пошатнулась, чувствуя, как всё больше цветов распускается под её ногами, выпуская пыльцу. — Тебе не останется ничего, кроме забвения!

Здесь-и-Там открыла было рот, чтобы что-то ответить, но закрыла, почувствовав, что дышать — плохая идея, вот совсем-совсем.

К счастью, брат-Неприятности таки решил, что хорошенького понемногу, и метнулся к цветочкогрибочку, сцепившись с ней уже всерьёз. В разные стороны полетели листья, ошмётки цветов и ещё непонятно чего. Энергии полыхали. Цветы вокруг начали разрастаться, открывая множество ртов и завывая на множество голосов.

Некоторые голоса были предсказуемыми и ожидааемыми.
“Ты ничто, как и твоя мать!”, “Принеси мне их головы, пёс”, или “Посмотри на себя. Ешь с пола, как последний зверь… Мерзкое зрелище. Разве ты достоин имени?”

Здесь-и-Там на это только скривилась: Фаэн Шо была в своём непередаваемом репертуаре.

“Вот, я принесла тебе поесть. Ты там жив вообще, братишка?”, и “Сегодня снова приходил мастер Лин, он так прекрасен и возвышен, ты должен был видеть его!”, или “Я знаю, что тётушка Шо иногда бывает груба, но она делает это для блага дома Фаэн. Потерпи, ладно? Мастер Лин говорит, что у добра бывает дорогая цена. Кто мы такие, чтобы не платить?.. Но погоди, я принесу тебе что-нибудь вкусненькое, чтобы не так болело.”

Здесь-и-Там проглотила тошноту и заставила себя не прислушиваться больше к этому конкретному голосу. Она быстро запустила несколько направленных порывов энергии в сторону тех цветов, которые говорили этим конкретным голосом, прекрасно зная, что была и остаётся лицемеркой.

Потому что из всех прочих голосов, полных ненависти, нежности, мольбы и угроз, её собственный звучал громче всех.

“Я живу вне времени, потому, как ни беги, ты никогда меня не догонишь”, и “Ты однажды потеряешь всех, включая себя самого. Но это ничего, главное — найтись снова,” или “Твоя судьба — стать следующим настоятелем, и ничто не стоит того, чтобы с неё сворачивать.”

И много-много чего ещё её собственным голосом; у Здесь-и-Там просто силы бы не хватило на то, чтобы уничтожить все.

К счастью, у брата-Неприятности не было таких проблем. Скорее наоборот, у него явно открылось множество тайных резервов и пяток что ли дыхание… Серьёзно, выдыхать столько огня — нездраво для хтонического мага, даже если это пламя духов. Особенно если это пламя духов!

С другой стороны, правда про грибочко-цветочки заключается в том, что их, как особенно упрямый сорняк, можно уничтожить только с помощью масштабной направленной атаки, желательно стихийной, в идеале — огонь. Вот так и получилось, что Здесь-и-Там медленно удалялась подальше, наблюдая, как зеленоватое пламя быстро захватывает всё на своём пути.

Очень скоро и грибочки, и цветочки кончились. Но не успела Здесь-и-Там порадоваться по этому поводу, как брат-Неприятности вдруг начал падать.

Поймать она его, разумеется, успела, пусть и у самой земли. Но это не отменяло того факта, что её ученик был в глубоком обмороке и по всем признакам в ближайшее время собирался оставаться имуществом недвижимым.

— Эх ты, — пробормотала Здесь-и-Там, — ну как так-то, а? А мне тут рассказывал, всех победю, потом побежу… Мужики, блин.

Из внезапно потемневшего леса в ответ на её фразу кто-то тихо, мерзенько захихикал. Она поморщилась; похоже, второй раунд начнётся прямо сейчас, и в нём придётся сражаться ей самой.




18

**

— Ненавижу свою работу. Почему у остальных глав орденов нет таких проблем, м? Почему чуть что, так бедные, несчастные, хрупкие паникёры?.. Да отцепись ты, чудо-юдо-что-за-нах!

Свежеименованный зверь отцепляться категорически не собирался, потому Здесь-и-Там пришлось его прицельно пнуть. Один раз, а потом ещё парочку, для верности, ногами с разворота, вкладывая в удар как можно больше духовной энергии.

— Ну что за день, — пробормотала Здесь-и-Там, подправив повисшего на плече брата-Неприятности. — Слыш, оставил бы ты меня в покое, а?

Ответом ей было яростное звериное рычание.

..То есть, это был даже не зверь, технически выражаясь.

В данном случае чудо-юдо-что-за-нах было вполне корректным, на её взгляд, термином. Ну то есть или так, или “неопознанная усложнённая конструкция некроматического толка”, без вариантов. Но чудо-юдо звучало банально веселее.

В остальном, конечно, нихрена весёлого в ситуации не было.

— Ненавижу грёбаную некромантию, — пробормотала Здесь-и-Там, — вот правда, ненавижу!

..Что тоже было не совсем правда.

Логически Здесь-и-Там прекрасно понимала, что, как любое другое магическое направление, некромантия некромантии рознь. И незрелое это дело — судить большую группу людей по самым больным на голову её представителям; ни разу за всю известную историю это хорошо не кончалось.

Да, с точки зрения классических официальных учений и верований осквернение мертвецов — штука мягко говоря нехорошая. Что разумно и объяснимо. Даже высшие хтонические ордена вроде Пауков и Тишины признавали только те части учений, что связаны с взаимодействием с духами и призраками, с серьёзными ограничениями и оговорками; полноценные некроманты относились к культиваторам демоническим и могли пойти либо в теневые ордена, либо к малышу Лан-Фао. Никуда больше их не брали, включая монастырь Паникеров.

Были на то причины как этические, так и чисто практические: постоянное взаимодействие с некротической энергией искажённого толка здорово сказывалось на психике практикующего. Тут как с той же демонологией: можно, но очень осторожно, постоянно уравновешивая энергии и перепроверяя, не улетела ли кукушечка в далёкое путешествие. И да, Здесь-и-Там несколько раз по просьбе малыша Лан-Фао помогала кукушечку отловить, при условии что улетиела она не особенно далеко. Тем же частенько занимались на досуге пауки, перехватывая стихийных демонических культиваторов и пытаясь привести их во вменяемое состояние, пока те не натворили делов.

И тут надо оговориться, что годные, поддерживающие равновесие энергий мастера такого рода идут на вес нефрита. Проблема только в том, что на одного вменяемого мастера, который по ходу дела изобретёт несколько великих техник и откроет новый способ связываться с иными мирами, приходится несколько десятков совершенно отбитых ребят, которых перевоспитывать уже поздно и при этом хрен убьёшь.

Одним словом, сложное.

Так уж вышло, что Здесь-и-Там чаще всего приходилось сталкиваться лоб в лоб именно с этой категорией… Вот как сейчас.

Чудо-юдо был тварюшкой странной, Здесь-и-Там такого раньше не видала, хотя в целом опыт у неё был ничего себе так — она лично проводила на тот свет несколько спятивших некромантов, по ходу дела убедившись, что те точно-точно не выползут обратно, как это у них принято. Это сейчас особенно отбитыми случаями занимаются либо малыш Лан-Фао, либо Королева Пауков; в период до их становления эта честь в порядке жеребьёвки частенько выпадала Здесь-и-Там, как самой лысой, и видела она разное и интересное.

Всё ещё, не такое.

Существо было… Как бы так сказать… Как будто был магазин игрушек, тех самых, страшноватых и заморских, у которых все части тела выполнены отдельно и потом вместе сложены в мертвенно улыбающуюся фарфоровую пародию на человека. И вот, кто-то в такой вот магазин влез, выпив предварительно слишком много вина и воскурив несколько трубок с неведомым токсичным дерьмом, и решил разобрать кукол и сложить из запчастей огромного кукольного монстра.

Ну так вот, представьте на их месте тела мертвецов, и вы получите общую картину.

При этом проблема с Особняком-Вне-Времени заключалась в том, что они не могли умереть полноценно…

Здесь-и-Там перевернулась в воздухе, уворачиваясь от нескольких рук и ног, на которых клацали многочисленные челюсти.

— Нет уж, спасибо, — буркнула она, — я знаю, вы хотите познакомиться поближе, но я категорически против. Кто знает, что у тебя на зубах?

Чудо-юдо-что-за-нахрен, будучи постоянно меняющей форму массой из изуродованной плоти, следовал за ней неустанно, обтекая деревья, дотягиваясь до самих верхушек. Здесь-и-Там чувствовала, как ворочаются в голове тяжёлые и мрачные мысли.

Сколько тел надо, чтобы построить это? И откуда взялись все эти люди? Как это возможно, что никто не заметил такого количества пропаж? Тут же население крупной деревни, как минимум, это не шутки, а повод для настоящей большой охоты. Так каким же образом вопрос с Особняком не поднялся раньше? Кто должен был его вынести как минимум перед Советом Теней… Но Особняк построен Мастером Забытья.

Потому о нём все очень правдоподобно и вовремя забывают. И вспоминают только тогда, когда это выгодно.

Особняк и заключенные в нём твари убивают людей сотнями, в этом не может быть сомнений. И речь не только о случайных культиваторах, забредших на эту территорию, как Здесь-и-Там раньше считала. Всё серьёзней и, откровенно, в разы страшнее.

И будем же честны: мир гор и долин — довольно опасное и, что уж таить, жестокое местечко. Обещание бессмертия и могущества манит разных бабочек, но правда в том, что век большинства из них очень короток. Охотники за дармовыми силами мрут пачками, кучи мертвецов устилают дороги к гробницам с ценным содержимым, разного рода мрачное дерьмо случается за закрытыми дверями орденов, куда не способен дотянуться светский закон… С этой точки зрения культиваторы, сгинувшие в очередном скрытом царстве, обещающем посетителям безбрежные сокровища, не новость. Такие вещи случаются, более того, воспринимаются как норма. Правила игры просты: раз шёл, значит знал, чем рискуешь.
Но это в первую очередь касается практикующих. С людьми обычными совершенно другая история. Это часть хрупкого равновесия, дающая орденам свободы и права: держаться в рамках здравого смысла и не допускать необоснованных жертв… Ну либо, как вариант, хорошо прятать трупы.

Тех культиваторов, которые переступают невидимую и зыбкую, но всё ещё вполне реально существующую грань, в итоге убирают свои же коллеги. Причина проста: никому не хочется из-за пары невменяемых идиотов, которых в глаза не видел, попасть под горячую руку защитникам истины и прочим вдохновенным мстителям, решившим, что пора вопрос с магами как-то решать.

Решают, ни к чьему удивлению, традиционно паршиво.

..Так вот, судя по состоянию… фрагментов… чуда-юда, при жизни они не были культиваторами. Очень разный возраст, разный пол; сложно сказать о происхождении, все нормальные признаки скрыты общим состоянием тел, но Здесь-и-Там ставила на относительно небогатых людей, возможно, слуг или земледельцев. Таких хватятся не сразу, особенно если красть их вразброс, но всё же — столько?

Она перевернулась в воздухе, уклоняясь от очередной попытки монстра познакомиться поближе, и с мрачной решимостью подумала, что с Особняком надо покончить. Одна проблема — как это сделать? Это скрытое измерение действительно вне времени, что делает попытки уничтожить его той ещё задачкой. Здесь-и-там, будучи Мастером Времени, прекрасно понимала проблему.

Там, где не существует времени, разрушение и созидание, две тесно переплетённые и вечно дополняющие друг друга силы, определяющие всё сущее, просто не работают так как положено. Тот, кто вне времени, не может умереть, что ты с его телом ни делай; то, что застыло вне времени, не может быть ни улучшено, ни разрушено.

Но в этом и дело, не так ли? Хозяин этого пространства, как и все его гости, вкусившие местной магии, являются заложниками, они физически не могут сбежать, даже если осознают в какой-то момент, насколько попали. Соответственно, все жертвы должны приходить сюда сами. Но как? Как они заманивают сюда людей, незаметно и так, что никто вне их сферы влияния не начинает расследования?..

Ай!

— О, чтоб тебя! Нежнее! — рявнула Здесь-и-Там, когда чудо-юдо-что-за-нах достал её на излёте, располосовав бок. — Ну твоего же праведного меча тебе в задницу и провернуть, ну что за день, а?! Я ненавижу противоядия от некроядов! Я в стрессе!

Здесь-и-Там добавила ещё несколько выражений, просто чтобы почувствовать себя комфортнее. В этом плане она обожала учения паникёров, которые не только не запрещали, но даже поощряли “потерю достоинства и невозмутимости”, по крайней мере, внешнюю. На взгляд Здесь-и-Там, многие люди здорово недооценивали возможность выплёскивать свои эмоции на окружающих и не только падать лицом в грязь, но ещё и с удовольствием принимать там грязевые ванны.

— ..А ты весёлая, — сказал ласково юный голос, тот самый, который так задорно смеялся в лесу. — Ты мне нравишься.

Здесь-и-Там закатила глаза и направилась в сторону, откуда звучал голос:

— Ты — хозяин этого… что бы оно ни было?

— О да, — она вылетела на широкую, округлую поляну, покрытую пожухлой травой. Посреди неё стоял, безмятежно улыбаясь, очень красивый юноша. Такой же мёртвый, как и все присутствующие тут, облачённый в многослойные одежды и преступно юный — по крайней мере, на вид. Причём глаза его тоже были юны, полны яркости и интереса…

Но о, разная бывает яркость. И чудо-юдо, обернувшийся вокруг юноши послушным плащом, наглядное тому доказательство; изуродованные фрагменты человеческих тел служили очень своеобразным обрамлением для красивой улыбки.

— Да, — сказал юноша, — ты мне нравишься. Мне нравятся твои руки, красиво вылепленные и элегантные. Они будут очень красиво смотреться на одном из моих созданий… А твою голову, пожалуй, я поставлю на полку. Остальное тело надо рассмотреть поближе, но в целом — ты мне очень, очень нравишься! Отличная добыча. И мне сложно угодить, у меня богатый опыт в этом вопросе.

— Да, это я увидела. Мне вот интересно, где ты берёшь материалы для своих… милых проектов?

Он хихикнул.

— О, раньше это было большой проблемой, знаешь? Мне всегда нравилось смотреть, что у них внутри. Особенно когда они ещё живы… Я — человек искусства, но почему-то никто не понимает, что подлинное искусство требует жертв!

— Эти плебеи, — закатила глаза Здесь-и-Там, — никакого понимания, никакого знания эстетики…

— Скажи? — развёл руками он. — Я всегда был хорош в создании картин из плоти, но они никогда, никогда не ценили мой гений!

— Бедняжка, — у Здесь-и-Там начала болеть голова. Возможно, причина была в некроядах, но, вероятнее всего, общение с юношей так на неё влияло.

“Какая прелесть, — подумала она мрачно, — один из этих.”

Вопреки общественному мнению, звёзды очень редко сходились так, что желание активно причинять вред людям из спортивного интереса, магическая сила и мозги сочетаются в одном человеке. Другой вопрос, что, если уж совпадение случается, то это резко становится всеобщей большой и серьёзной проблемой.

— Да, мне тоже себя постоянно жаль, увы. Но потом я попал сюда, и многое стало в разы проще.

— И всё же, как? Откуда берутся все эти люди?

— О, они к нам прихордят… Ты тоже хочешь свои собственные игрушки? Ну извини, это будет не так легко. Для начала доберись до особняка, докажи своё право стать одной из нас, подари этому миру своё сердце. И тогда, возможно, ты получишь право на игрушки! Но это вряд ли. Я не собираюсь отпускать тебя просто так. Когда ещё ко мне забредёт кто-то с такими красивыми руками?

Здесь-и-Там не успела придумать хороший ответ, потому что чудо-юдо как раз попыталось ей одну из упомянутых рук оторвать. Успеха не добилось, но ощущения вышли не из приятных.

— О, ты действительно очень интересная, — веселился юноша, — и я впервые вижу этот конкретный стиль. Что, ты из масок? Внутренний круг небось, самые приближенные? Меня не взяли в Маски, хотя казалось бы, силой я вышел. Свободный орден, свободный орден, но что же в итоге? Ограничения на убийства, запреты, правила, целых пять! Почему никто не ценит свободу художественного творчества?
Здесь-и-Там попыталась на пробу достать парнишку с помощью одной из своих воздушных техник, но противником он был проблемным — ему даже двигаться не надо было, его мясные куклы просто поглощали все атаки, контратакуя в ответ. И да, уклоняться от них было сложно, особенно с братом-Неприятности на плече.

..Собственно, вся тайная тактика Здлесь-и-Там в данном случае сводилась к тому, чтобы дождаться, пока брат-Неприятности изволит пробудиться: из них двоих, только он обладал достаточным количеством сырой, неразбавленной огневой мощи. Сама Здесь-и-Там была больше про точечные удары, дистанционный бой и ментальные техники. Она неплохо могла сражаться, но — не с таким противником.

С другой стороны, выпускать брата-Неприятности из рук тоже было нельзя. Так что она скакала, уклонялась, ругалась — и, разумеется, рано или поздно это должно было закончиться ошибкой.

Она оступилась.




19

**

Понятное дело, парень воспользовался её ошибкой тут же — с его уровнем было бы странно и неправдоподобно, если бы он не.

На чистом упрямстве и поминая всех так, растак и перетак, Здесь-и-Там умудрилась преимущественно уклониться, насколько это было возможно. В числе положительных результатов значился тот факт, что она не лишилась головы, равно как и прочих частей тела, и успела отбросить брата-Неприятности подальше, мысленно понадеявшись, что щиты и общая неубиваемая удача спасут парня и в этот раз.

На этом хорошие новости закончились, и начались паршивые: в её теле прибавилось лишних дырок.

С хладнокровием, приходящим с опытом, Здесь-и-Там отметила, что человек обычный с такими повреждениями бы помер: одно из лёгких, рёбра, три кости, селезёнка, множество ран разной степени поверхностности… Не, будь поблизости сестра-Валерьянка, она бы вытащила, но в целом очень вряд ли.

Для культиватора, особенно уровня Здесь-и-Там, раны летальными не были, но и лёгкими тоже. Она уже не могла так же весело и задорно прыгать (даже с отличной подготовкой, на сломанных ногах особо не попрыгаешь), потому свои главные преимущества, ака лёгкость и ловкость, она потеряла. С ними ушла возможность дальнего боя, а сблизи чудо-юдо противником был хреновым.

Материализовав свой боевой посох и выпустив острые концы, Здесь-и-Там принялась отмахиваться от чуда-юда, прекрасно понимая, что поражение — вопрос времени.

Но время, купленное и подаренное, порой может принести очень много. Жизнь и смерть, например. Кому, как не ей, знать цену времени?

— О, ты весёлая, — сказал юноша со смешком. — Я люблю весёлых, таких, которые до последнего сопротивляются… Прелесть куклы в том, что она должна веселить. Какая польза в бесполезных куклах?

На этом этапе, чудо-юдо окружил её полностью, перекрывая все возможности вырваться. Здесь-и-Там самой себе напоминала взбесившуюся мельницу, и она не хотела даже представлять, как выглядит прямо сейчас — даже самые продвинутые очищающие чары едва ли могут справиться с этим.

Между тем, общительность красавчика-некроманта не позволяла ему просто заткнуться.

— ..Знаешь, ты очень даже в моём вкусе, — говорил он. — Я начал играть в куклы очень рано, знаешь? Это как все дети, только у меня был свой собственный вкус в выборе кукол. Моей первой куклой была моя сестра, если тебе интересно. И кукла из неё вышгла просто отличная! Самая любимая по сей день, даже с учётом того, что то была откровенно профанская работа. И знаешь, превращение в куклы пошло ей на пользу. До превращения она была настолько раздражающим, мерзким ребёнком, абсолютно неспособным заткнуться…

— Семейная черта, точно тебе говорю, — буркнула Здесь-и-Там. Не то чтобы это была первая подобная история — в орден приводили детей с подобными особенностями, и из некоторых в итоге даже получалось вырастить вполне вменяемых, пусть даже не особенно эмоциональных или совестливых людей. Некоторым из них Здесь-и-Там даже одобряла обучение магии, хотя и не всем; что уж там, сестра-Валерьянка, с её детской страстью вскрывать и исследовать всё, что движется — хрестоматийный пример такого случая.

Но что-то (например, уровень происходящего кабздеца и общее безумие услышанного) подсказывало Здесь-и-Там, что даже на самых ранних этапах, когда обычно ещё можно что-то исправить, об этот конкретный случай они бы обломали зубы… Собственно, отказались бы брать на самом раннем этапе, потому что как бы тут всё очень даже понятно. Интересно, кто вообще его магии обучил и что с этим человеком было не так? Да, безумцы такого типа порой умеют очень хорошо скрывать свои особенности, но не настолько, чтобы спрятать их от учителя. Обучение магии, как ни крути, процесс интимный, особенно в рамках тёмных традиций.

— Кто обучал тебя? — спросила она. Ответит или нет, надо же о чём-то поболтать, чтобы смертная битва скукой смертной не казалась? Тут ведь на самом деле вероятностей, в глобальном смысле, всего две: либо она не выживет, и почему бы не утолить любопытство напоследок, либо она выживет, и тогда информация ей понадобится, чтобы вычистить это осиное гнездо. И в данном случае всё просто.

Обучать подобных детей магии — серьёзный запрет в хтонической традиции. О, они опасны и в солярной, без вариантов, но в науке, которая стоит на столбах из воли, ментальной энергии и принятия, это кончается исключительно плохо примерно всегда.

— Обучал меня? — хихикнул юноша. — Почему ты хочешь знать, надеешься тоже получить уроки? Ну, может быть и да, может быть и нет, но в целом — вряд ли… Чтобы дойти до моего учителя, ты должна пройти мимо меня, и мы посмотрим, получится у тебя это или нет. Пока что не похоже, дорогая; разочарование, я ждал твоего визита.

Минуточку…

Здесь-и-Так настолько ошалела, что даже пропустила удар, к счастью, несерьёзный.

— Ты — Мастер Времени! Один из Мастеров Забытья! Ты был учеником первого из них, — о дерьмо, насколько же всё плохо.

— Да, я такой! — он весело рассмеялся. — Хотя, многие путают, не так ли? Мастер Забытья — это, всё же, только создатель этого места. Он — больше чем человек. Ты, если достойна, однажды увидишь его и поймёшь, насколько он прекрасен…

Здесь-и-Там слегка подташнивало.

Теоретически она знала, что Мастера Времени — отличные некроманты, это данность. Это входит в описание должности, если можно так выразиться. Время и смерть-жизнь — энергии тесно переплетённые, и вторая находится в прямой зависимости от первой. Тот, кто стремится обмануть смерть, должен так или иначе справиться со временем; выход из потока времени — один из классических способов оставаться вечно юным и прекрасным. Не самый простой, но один из самых действенных. Приходит с побочными эффектами, конечно, первый из которых — невозможность иметь детей и очень медленное ментальное развитие. Застывшее вне времени не может меняться, и всё такое. Наверное даже не слишком странно, что именно этот тип бессмертия подвластен разного рода нечисти. Также неудивительно, что из Мастеров Времени потенциально получаются отличные создатели и повелители для упомянутой нечисти. И всё же…
Мысль о том, что вот это её брат на пути, вызывала тошноту. Не просто кто-то там на улице, не просто один из адептов многочисленных демонических учений, но кто-то, рождённый с таким же даром, как и она сама. Редкий дар, зачастую один в поколение. И просто…

— Как? — выдохнула она. — Как ты дошёл до такого?

Он хохотнул.

— Ой, только не говори, что сейчас прочтёшь мне лекцию о морали. Это дурной тон, тебе не кажется? И давай честно: мы, Мастера Времени, знаем точно — все они, ходящие по улицам, уже мертвы. Так какая разница, раньше или позже? Мы, точно знающие, когда смерть придёт за нами и сколько раз, способные видеть бег времени и его безжалостность — кому, как не нам, плевать на дурацкие законы морали? Или ты хочешь сказать, что сама не смотришь на людей вокруг, как на игрушки. Потому что ты можешь, конечно, но я думал, у нас тут с тобой интимный момент! Я ведь ждал тебя, я так давно тебя ждал…

Здесь-и-Там снесла чуду-юду очередную голову.

— Ну да, точно, — буркнула она. — Как я могла забыть? Вы, ребята, всегда просто такие же как все, обиженные и оскорбленные. И в детстве вас обижали…

— Ещё как обижали! Я люблю, когда они сначала меня жалеют. Потом это делает игру веселее?

Ну конечно.

— ..и общество вас не понимает, и мы с тобой конечно же похожи, один в один.

— О, а ты считаешь себя лучше и чище меня? Как мило!

— Нет, я считаю, лучшее, что я могу сделать для бешеных собак — свернуть им шею.

Тихий смешок.

— О, дорогая… Я бессмертен.

— Сочувствую, — что тут ещё сказать-то. — Я обещаю сделать всё, чтобы помочь тебе с этим.

Он хохотнул. Внезапно его лицо возникло посреди месива плоти прямо напротив неё, прекрасное и улыбающееся.

— А зачем, ты думаешь, я тебя ждал?

О… Кажется, она начинала понимать.

— ..По глазам вижу, что ты начинаешь понимать… Возможно, мне стоит вынуть эти глаза и сделать из них украшение… Бессмертие — скучная штука, знаешь? Кто бы мог подумать!

..Нет.

В целом, ей было очень сложно предствить момент, когда ей наскучит жизнь. Перемены и путешествия, новые знания и ощущения, движение мира. Она знала, что некоторые мастера уставали жить, придавленные тяжестью однообразия и столетий, и предпочитали покой Тьмы и эликсир забвения всему остальному. Но ей, пока что, такого ощущать не доводилось. Её соперник, с другой стороны…

Она извернулась, отрубив очередную руку. Какая уже это по счёту? Зачем мучиться, если они прирастают обратно? Что за дурацкое приключение.

— Ты неправильно всё понял, — сказала она, — бессмертие — весёлая штука, я проверяла. Можно написать несколько книг, обойти полмира в одеждах странника, закрутить несколько головокружительных романов, измениться множество раз, побывать всем, чем дано побывать… Бессмертие — весёлая штука. Но мы оба знаем, что ситуация, в которой ты не способен ни жить, ни помереть толком — паршивое бессмертие. Как антикварное ожерелье императрицы, купленное у теневого перекупщика за три монеты, вот такого качества бессмертие.

Он хмыкнул.

Одним плавным движением он скорльзнул вперёд, легко обходя её защиту, смыкая руку на её горле.

— ..Множество игрушек и свобода, — протянул он со смешком. — Как такое может надоесть?

— Ты это называешь свободой? — Здесь-и-Там не удержалась от пренебрежения в голосе. — Если так, то о свободе ты не знаешь ничего.

— Зато ты, конечно, знаешь, — ощерился он.

Знает ли она?

Свобода — это оглянуться в последний раз на родительский дом и, нарядившись мальчишкой, сбежать в сторону восходящего солнца.

Свобода — это запах мяса, что жарится над костром, и шелест воды, что невидима во тьме, но всё ещё там, и звёзды над головой, и твёрдая мягкость соснового настила, и шершавая кора под ладонями.

Свобода — это уходить всякий раз, когда больше не хочешь оставаться, и плевать на последствия. Потому что время дорого, будь у тебя три дня или три сотни лет впереди, и ты лучше прочих научилась не тратить его не на то и не на тех.

Свобода — это самой решать, кем быть, и никого потом не винить за последствия.

— Каждому своё, — сказала она. — Мы вряд ли поймём, что такое свобода для другого.

К этому моменту она была в ловушке, не вырваться. Лёгкая защита ещё держала, но монстр окружал её полностью, удерживая руки и ноги, вгрызаясь в плоть. Её тело было серьёзно сломано… Но она и так знала, соглашаясь на эту авантюру, что это конкретное тело сохранить не удастся.

И всё же, одно дело это осознавать, а другое — ощущать.

— Ты жалкая, — сказал он с сожалением, — какое разочарование. А ведь я действительно ждал тебя, знаешь? Время идёт, и все кукольные лица становятся одним лицом. Я так хотел свободы для моего творчества, но всё становится… Скучно. Они сливаются. Тебе нравится моё творение?

— То, которое сейчас пытается раскрошить мои кости?

— Оно самое!

— О, оно незабываемо.

— Ну вот. Оно мне приснилось, прежде чем я его создал.

— Очень мило, — что тут ещё скажешь? — Интересные у тебя сны.

— О да, но они сливаются, и в какой-то момент хочется большего. Перемен; хоть чего-нибудь. Чувствовать.

Здесь-и-Там вздохнула; типичная проблема для застрявших вне времени, не так ли? Проблема некоторых призраков, вампиров и прочей нечисти, бич всех этих так называемых вознесшихся божков, что бегали по Золотым Дворцам. Для них не меняется ничего, никогда, ни при каких обстоятельствах.

И это ли не определение безумия?

— Я вспомнил тебя и обрадовался. Там были все эти вероятности, знаешь? Вероятность того, что ты убьёшь меня в итоге. Это всё могло бы быть так интимно, так интересно… Но увы, ты всего лишь очередная кукла. Что же. По крайней мере, твоя голова будет отлично смотреться у меня на полке.

Его рука сомкнулась уже всерьёз, явно собираясь эту самую голову оторвать.
Но в тот же момент острый духовный клинок отсёк его руки одним лёгким движением.




20

**

— Ты.. — начал некромант.

Здесь-и-Там в целом подозревала, что там предполагалась какая-то речь. Парень был из тех, что очень любят звучание своего голоса. Здесь-и-Там могла его очень даже понять в этом вопросе! Она сама очень любила комментировать сражения, особенно когда всё очень легко… или, как сейчас, очень нелегко. Приятно слышать хоть чей-то голос, и всё такое.

К счастью или сожалению, брат-Неприятности был явно не в настроении кого-то там слушать.

В других обстоятельствах она бы раскритиковала его за это, но в этот момент ничего говорить она была не в состоянии: повреждённые голосовые связки плохо влияют на говорливость.

Брат Неприятности, между тем, выглядел как чайничек, у которого жопа в огне и паром сорвало крышечку. Здесь-и-Там его в разных агрегатных состояниях видала, тут не поспорить, но такое, пожалуй, всё же наблюдала впервые; хтоническое пламя расходилось от него волнами, перетекая из пепельно-серого в ядовито-зелёный. Оно ласкало Здесь-и-Там, не причиняя ни малейшего вреда, но безжалостно выжигало всё вокруг.

Здесь-и-Там прикрыла глаза, которые резало ярким светом, сменившимся темнотой. От концентрации энергии Предвечной в воздухе у неё заломило затыолок.

“Возможно, брату-Неприятности даже удастся это провернуть, — подумала она рассеянно. — Вне времени невозможно умереть, но только если не Она Сама стоит над тобой. Нет пространства, куда Она не может проникнуть. Но до какой степени нужно разогреть призрачное плямя, чтобы оно стало дверью к основе силы, его породившей? Быть может, я узнаю.”

И точно, Здесь-и-Там ощутила момент, когда грань была пройдена. Мало с чем можно перепутать внезапную тишину, заполняющую разум и лёгкие, приносящую с собой уютное спокойствие материнской утробы и благословенное отсутствие боли.

Она выдохнула, впервые с того момента, как они вошли в это проклятое измерение — свободно.

..Конечно, технически в Предвечной Тьме тоже нет времени. Но это совершенно другое отсутствие — правильное, как возвращение домой, лёгкое, как вдох у распахнутого ночного окна.

Отсутствие чего-то, что никогда не было там нужно, очень отличается от отсутсвия того, без чего жить невозможно. Даже если слово “отсутсвие” одно и там, и тут.

Интересно, действительно ли брат-Неприятности сможет приоткрыть дверь достаточно, чтобы убить некроманта?

Отвечая на её вопрос, знакомый безумный смех раздался неподалёку, как будто бы над самым её ухом.

— Ты убил меня! — воскликнул он в радостном восхищении. — Правда, убил! Ну наконец-то что-то интересное!

Голос растаял, постепенно стихая. Тьма-под-веками сменилась отсветами зелени. Здесь-и-Там медленно открыла глаза, без особенного удивления обнаружив себя в тлеющем кратере — и, конечно, склонившегося над ней брата-Неприятности.

Вот дерьмо.

Парень выглядел хуже, чем она — что, учитывая обстоятельства и количество сломанных костей в её теле, ещё надо было исхитриться.

— Мастер… — его голос звучал, как треск разбитой вдребезги фамильной вазы под сапогом. — Мастер, всё будет хорошо.

В такие моменты она вспоминала, насколько же он ещё по магическим меркам юн.

Здесь-и-Там ощерилась:

— Ученик, ты меня разочаровываешь? Что сталось с “мы все умрём”, м-м-м? Откуда этот дешёвый оптимизм, идущий вразрез со священными устоями нашего ордена? Конечно же, всё плохо!

Его губы дрогнули, подавляя не улыбку, но гримасу.

— Наставница, твоё тело… Нам надо вернуться. Сестра-Валерьянка сможет его починить.

“Разумеется не сможет, — подумала она почти что равнодушно, — ты всё ещё слишком привык ориентироваться на твои собственные регенеративные способности. Вас ведь попробуй ещё убей, демоническая кровь и столетия магии в крови гарантируют паранормальную живучесть. Но моя культивация никогда не была сконцентрирована на физической силе… Что, впрочем, не так уж и важно. Это тело было потеряно в тот момент, когда я согласилась на эту интригу. Главное, чтобы сердце оставалось в груди, пока мы не доберёмся до особняка. Остальное… опционально. Я в любом случа не смогу тут умереть. А потом… прелесть моего типа культивации заключается в том, что на одном теле свет никогда клином не сходится.”

Разумеется, ничего из этого она не сказала вслух; он и так реагировал слишком эсоционально.

Намного эмоциональнее, чем она ожидала, учитывая его историю.

Она очень скептически воспринимала все его рассказы о любви — Здесь-и-Там в принципе не была большой любительницей любовей и всего, с ними связанного, и как правило умела качественно отделять личное от не-личного. На её памяти брат-Неприятности всегда относился к людям такого же типа. Она никогда не ожидала от него большего. Может ли быть, что она попала в классическую ловушку и видела не его самого, но отражение её собственных представлений и предубеждений?

— ..Мастер, пожалуйста. Мы должны убраться отсюда!

…

Это что, слёзы в его глазах?! Да он не плакал, когда тот обиженный дракон располосовал его практически на кусочки!

— Мастер, я тебя умоляю… Ты умираешь. Твои раны не регенерируют, как должны. Тебе надо к лекарю. Пожалуйста, что бы тебе ни было нужно здесь, оно не стоит твоей жизни!

Умоляет? Так, ну это уже ни в какие ворота. Пёс Дома Фаэн не умоляет никогда, никого. Это одна из причин, почему она его в своё время выбрала в качестве преемника.

“Но он больше не Пёс, не так ли? — вкражчиво спросил её внутренний голос, звуча подозрительно как малыш Лан-Фао. — Ах, тётушка, ты такая смешная. Так ли ты отличаешься от малышки Лин-Лин? И так ли странно, что однажды вы были, кем были?”

Она сглотнула и медленно вдохнула через нос.

— Достаточно, — отрезала она так твёрдо, как только могла. — Во-первых, я не могу умереть в этом измерении. Во-вторых, раны затянутся.

— Затянутся? Твоя регенерация замедлилась в разы…

— Тут нет времени, ученик. Ты помнишь суть моей основной ветви культивации, да?
Он сжал челюсти так, что они хрустнули.

— Ты тренирована физически, но основа твоей регенерации — магия времени.

— Ну и к чему были все эти вопросы? И хватит хрустеть резцами направо и налево, у меня тоже зубы заболели, просто за компанию. Ты знаешь, сестра-Валерьянка не умеет лечить зубы, хоть ты что с ней делай…

— Наставница. При всём моём уважении. Заткнись!

— Не слишком ли ты обнаглел? Возьми себя в руки!

Но куда там! Он дышал, как будто воздуху в его лёгких не хватало места, и смотрел на неё дикими глазами. — Я забираю тебя из этого мирка кошмаров, хочешь ты того или не хочешь! С этим скрытым царством не так всё, что только может быть не так!

— Не то чтобы у меня были возражения по предмету — это измерение действительно извращено и безумно, но…

— Мастер, давай смотреть правде в глаза: оно сконструировано, как ловушка для Мастеров Времени. Это паутина, созданная именно для вас, с пауком в центре. Пусть это пространство сотворено одним из вас, это не значит хороших намерений… Тебе нельзя находиться здесь. Для этого места ты — вкусный и сочный обед.

А. Она надеялась, что он до последнего не поймёт.

— Я знаю, что делаю…

— Мастер, позволь забрать тебя отсюда, прошу. Потом я вернусь и уничтожу тут всё. Спущу огонь с поводка, пооткрываю двери во Тьму, благо в этой каморке давно пора проветрить… Тебе не обязательно тут быть. Тебе опасно тут быть!

Здесь-и-Там тяжело вздохнула.

Рано ему в Настоятели всё же, ой рано… Пока не совсем готов. С другой стороны, она тоже в своё время была не готова. Возможно, это часть той самой судьбы, что неизбежно передаётся от учителя к ученику.

Но в целом, несмотря на общую эмоциональность, он был бы в нормальных обстоятельствах прав: эту аномалию лучше спалить до основания, одним из магических Пламеней, подпитанных полностью от Источников. Ни одним другим способом с этим не справишься, и никакие полумеры тут не помогут, учитывая общее количество жертв. Мастер Забытья — подлинный, создатель и хозяин этой ловушки, переродившийся в нечто, далёкое от человеческого, — набирается силой с каждой жертвой.

Проблема в том, что, как бы она ни ненавидела эту ситуацию, она не могла уничтожить это измерение.

Не сейчас.

— Успокойся, — выдохнула она, — я действительно знаю, что делаю. Память наоборот, помнишь? Я клянусь тебе магией, что мы оба выберемся отсюда и проведём множество вечеров вместе. Я видела нас много раз, болтиающих на кухне, блуждающих по базару, практикующих магические техники… Я знаю, что делаю. Я знаю, что мы уничтожим с тобой это место — однажды. Но не сейчас. Да, я не в форме, но мы должны только добраться до особняка, и дальше волноваться не о чем.

Старое искусство равновесия — солгать, ни словом не солгав. Она освоила его давно и с удовольствием.

Другое дело что её слова были не только предсказанием, но и пожеланием. Своего рода наглым воровством судьбы, понятным ей одной — и о, она прекрасно знала, насколько это неправильно, но это её не волновало.

Большинство пророчеств, за редкими исключениями, связанными напрямую с нитями судьбы или божественным вмешательством, были самоисполняющимися. Они не имели смысла без того, кто их услышит. И даже Мастера Времени никогда не могли предсказать будущее с неизменной точностью — они видели более или менее вероятные варианты вечно меняющегося, до конца не сбывшегося будущего. Но существовал способ сделать один из вариантов куда вероятнее другого, способ, на котором основывались все или почти все гадательные практики: “Озвучь это, и это сбудется.”

Здесь-и-Там знала, что до определённого уровня культивации её новое тело едва ли будет что-то полноценно помнить.

Всё, что она могла — озвучить эти слова, чтобы они сбылись.




21

**

— Он хотел встретить кого-то, кто остановит его, — заметил брат-Неприятности задумчиво, — если что-то можно понять про эту спятившую тварь, то только это. Меня злит то, что я подарил этому уроду желаемое, и так быстро. Как ты думаешь, проявление бунта по отношению к местному хозяину, как единственный возможный способ сбежать, или просто безумие?

Здесь-и-Там, что висела на плечах у брата-Неприятности, как мешок, только задумчиво хмыкнула. Она была просто рада, что они не возвращаются к обсуждению сложных тем, и по этому поводу с удовольствием углубилась в анализ мотивации некроманта — даже если сама лично считала, что с такими людьми не стоит слишком углубляться в озвученные причины. Её опыт с подобными персонажами научил её, что вопрос “почему?” не имеет тут ни особенного значения, ни практической ценности. Потому что, когда речь идёт о подобном разуме, нет там никакого удовлетворительного ответа, сколько ни спрашивай.

— И первое, и второе, и десерт, — сказала она. — То, что парень безумен, даже не теория, а неоспоримый факт. И красавцы вроде него частенько подсознательно желают быть остановленными. Часть анамнеза. Насколько его рассказы были при этом откровением, а насколько — рассчётом, сказать сложно, впрочем. Как и отделить одну мотивацию от другой. Но одно я могу тебе гарантировать точно: его форму существования жизнью назвать сложно.

— ..Отлично сказано.

Новый голос, мягкий и бархатистый, прозвучал, как гром с потолка — хотя точнее было сказать, что прилетел он со всех сторон с лёгким порывом ветра.

Здесь-и-Там устало прикрыла глаза, понимая, что они столкнулись с ещё одним (бывшим) Мастером Времени, и ей стало слегка не по себе от мысли, насколько тяжёлым будет это сражение. Особенно учитывая, что уровень противников повышается с каждым разом, и этот предположительно даже хуже предыдущих.

Брат-Неприятности ничего не сказал вслух, но, судя по тому, как он напрягся, его посетили те же самые мысли.

Мастера Времени, даже (особенно) переродившиеся в тварей — опасные противники.

Но секунды шли, никто не нападал на них, не выпрыгивал из-за ближайшего куста и не пытался убить. Лес, в этой точке густой и поросший многочисленными лианами, излучал спокойствие, не угрозу.

Они ждали.

И потом ждали ещё немного.

Здесь-и-Там могла оценить подход: мало что ломает людей так, как постоянное напряжённое ожидание удара. Именно потому она не собиралась позволять этой тишине и дальше висеть в воздухе.

— Я всегда говорю умные вещи, — сообщила она, — именно потому я — великий учитель! В любой сложной ситуации я делюсь с учениками мудростью!

— В любой сложной ситуации ты учишь учеников падать в обмороки, изображать истерику или готовить суп, — брат-Неприятности, молодец, тут же включился в игру. — Хорошо, что я научился падать в обмороки раньше, чем ты попыталась приобщить меня к готовке и уборке. Если бы не это, всё могло бы обернуться катастрофически!

— Катастрофически, вы только послушайте его, — буркнула она. — Жук ты, вот ты кто! Ты ни одного задания не выполнил нормально, и даже не притворяйся, что это была случайность! Никто в этом мире не может падать в обморок при виде метлы!

— Настаница, мётлы меня нервируют!

— Тебя всё нервирует! Что мне делать вообще с тобой?

— Ты не знаешь? Не переживай, я могу предоставить список! По пунктам, если надо — с картинками.

— Ой, давай, наверное, без картинок…

Сейчас!

Услышал ли он её мысленную команду или срегировал сам, сложно сказать. В любом случае, Брат-Неприятности резко крутанулся на месте, отправляя свой клинок в полёт.

Когда по лесу пронеслась волна силы, сопровождаемая низким гулом, Здесь-и-Там поняла: духовное оружие встретило равного по силе противника. Что, в их случае, не слишком хорошие новости.

Клинок вернулся к брату-Неприятности, чёрный и ониксовый, хищно вибрирующий, как раздраконенный шмель. Из-за деревьев, удерживая в руке серо-пепельный духовный меч, вышел их новый противник.

“Даже хуже, чем я ожидала,” — подумала Здесь-и-Там мрачно.

Это был высокий мужчина с тёмной, почти чёрной кожей, внушительной статью и точёными чёртами лица. Его голова была обрита, и витые руны, выбитые на ней, Здесь-и-Там узнала: один из могущественных культов из южных земель, Танцующие с Огнём. Агрессивные маги, но умеренно, они специализировались на боевом деле, но слыли также отличными учёными, математиками, алхимиками и астрономами. Преимущественно мужской орден, но женщины там тоже время от времени мелькали, обучаясь некоторым путям.

Мастер Времени, выходец из подобного ордена, заслуживший татуировки служителя — опасный противник. Даже для брата-Неприятности.

— Моё почтение Мастеру Времени и Мастеру Зелёного Пламени, — сказал он своим мягким, густым, словно мёд, голосом. — Мастер Алого Пламени, неслучившийся Мастер Времени и неслучившийся Мастер Забытья приветствует вас.

Быстро обменявшись несколькими ментальными сигналами, они пришли к согласию и поприветствовали пришедшего. Тот убрал клинок и медленно подошёл к ним, удерживая почтительное расстояние не-нападения. Небрежно взмахнув рукой, он сотворил плоский камень с элегантным чайным сервизом.

— Прошу, присоединитесь ко мне.

Здесь-и-Там мысленно закатила глаза: он же не рассчитывает, что они будут соблюдать правила чайной церемонии, так? Или ему нужен повод, чтобы напасть? В любом случае, имело смысл до поры немного поиграть в его игру, так что они с учеником послушно уселись на траву и взяли чашки.

Огненный мастер взял свою и отхлебнул.

— Хозяин этого места приказал мне задержать вас, — сообщил он спокойно. — К сожалению, я обязан ему повиноваться, потому я предлагаю выпить с вами чай и поговорить. Мне не кажется, что альтернативные варианты уместны.

Здесь-и-Там невольно фыркнула. Серьёзно? За кого он их принимает?

— Ему столько столетий, и он так и не научился закону правильных формулировок?
По красиво очерченным губам огненного мастера проскользнула улыбка.

— Казалось бы да, не так ли? Но видите ли, в случае с мастером Шо-Хэ, или Мастером Забытья, как его принято именовать нынче, всё не так уж просто. Он очень уверен в своей неуязвимости. И в том, что его куклы не посмеют его предать. Ему подобные часто обретают излишнюю самоуверенность… На определённой стадии. Я, к сожалению, пример.

Разговор поворачивал во всё более интересное русло. Это всё ещё могло оказаться ерундой, но даже ложь и полуправда говорят намного больше молчания.

Она сама очень мало знала о Мастере Забытья, в конце концов. Она не помнила ничего, что происходило в этом измирении, или почти ничего — её дар не мог сюда добраться. Потому любой источник информации был ценен.

— Возможно, вы поделитесь, что именно имеете в виду, почтенный Мастер?

— Разумеется, — склонил голову он, — таковы были мои планы с самого начала. Вы Мастер Времени, как и я сам. И, в отличие от меня, Время явно является основным, а не одним из побочных Путей. Так что вам известно, наверное лучше даже чем мне, что подобные истории имеют множество начал и не меньше финалов. Но начну я с того, как сам я оказался здесь и сейчас — если слово “сейчас” вообще уместно по отношению к этому месту… Мастера, для поддержания разговора извольте подсказать: насколько хорошо вам известны Пути горячего пламени и их влияние на личность практикующего?

— Неплохо известно, — ответила Здесь-и-Там. — Считается одним из опасных путей, и небезосновательно: пламя подпитывает агрессию и амбиции, категоричность и упрямство. Люди на этом Пути часто теряют чувство самосохранения, способность распознавать нюансы, очень резки, часто до радикальности, в мнениях и суждениях, крайне самоуверенны. Агрессия и жажда крови также фактор. Пути Пламени запрещают реже, чем хтонические, но правда в том, что в среднем они так же опасны для разума, если не в большей степени. Даже если риски совсем другие.

— Именно. Я задал этот вопрос, чтобы определить, поймёте ли вы моё следующее утверждение: когда я впервые услышал об Особняке-вне-Времени, мне было двадцать пять, и я только-только подчинил себе Всесжигающее Пламя.

Здесь-и-Там медленно кивнула.

— Возраст ответственности для обычного человека, но лишь начало юности для мага. Вы были талантливы и горды собой. Уверена, покорив Всесжигающее Пламя в таком возрасте, вы считались великим талантом (не то чтобы безосновательно, но порой слепит) и полагали, что знаете о жизни и магии всё.

— Да, вы понимаете всё верно. Вы видали на своём веку немало таких ребят, я подозреваю.

— В той или иной степени. Юные маги, только распробовавшие вкус могущества, все в общем-то похожи, хотя у хтоников это всё же обычно чуть по-другому выглядит. Однако, я имела дело с несколькими учениками смешанного типа, потому могу составить представление.

— Солярных магов не принимают в ваш орден совсем? — уточнил мастер огня с некоторым любопытством. — Даже несмотря на заявленные цели и равное отношение ко всем?

Здесь-и-Там тяжело вздохнула.

Этот вопрос был из сложных, что уж.

— На начальном этапе, когда к нам приводят кого-то, нуждающегося в помощи? Часто. На постоянной основе? Почти никогда. Ордена делятся по признаку источника, и не на пустом месте это деление возникло. Наши пути всё же не слишком совместимы с солярниками, особенно теми, чья сущность тянется к огню. Держать такого в нашем ордене — всё равно что хищную птицу в клетке. Вы для иного заточены.

Он слегка улыбнулся, странно глядя на неё.

— Я уважаю вашу мудрость и опыт работы с учениками. Но иногда, только иногда, мне действительно хочется, чтобы люди не были категоричны в таких вопросах, не были так уверены в том, что знают, что лучше для других.

Это ударило больнее, чем должно было.

— Я не…

— Оставьте, я слишком мёртв для споров на эту тему. Просто сам совершал эту ошибку, и не раз. Но вернёмся к нашему разговору: мне было двадцать пять, я полагал себя великим мастером огня, и мне случайно (или я на тот момент искренне верил, что случайно) попался свиток, повествующий о Мастере Забытья. И мне тут же пришла в голову светлая, как на тот момент казалось, идея: уничтожить его.

— Могу я спросить, почему? Или свиток описывал местные… некродостопримечальности?

— Не во всех деталях, нет. Но для меня было достаточно очень кратких описаний: в нашем краю в принципе и ордене в частности, отношение к хтоническим путям довольно сложное. И я вырос в этой атмосфере, именно настолько же категоричный, как того следовало ожидать от юноши моего возраста и типа дара.

— Но погодите, вы же сами Мастер Времени, по крайней мере потенциально. Это делает вас…

Здесь-и-Там запнулась.

Оглядываясь назад, тому, кто в двадцать пять подчинил самое горячее из существующих в одномерной магической науке пламеней, явно есть что доказывать и компенсировать. Такие вещи требуют таланта, да, но ещё за ними должна стоять подлинная одержимость.

Он слегка улыбнулся:

— О, вы видите проблему, да? Разумеется, часть моей магической сущности была хтонической, по-другому с людьми, поцелованными Временем, не бывает. И да, моё окружение было по этому поводу настолько невыносимо, насколько только можно представить. На определённом этапе они превратили мою жизнь в очень неприятное мероприятие… И, в поисках того, кого стоит обвинить, я решил, что мой дар — самый логичный источник проблемы. Требующий, разумеется, усмирения и искоренения. Особенно когда это касается тех, кто нагло выбирает его в качестве основного Пути, осознанно потворствуя злу... Так я, по крайней мере, это видел.




22

**

Здесь-и-Там повертела в руках чашку. Она, разумеется, не сделала ни глотка, но было приятно иметь что-то, чем можно занять себя.

— Как все хтоники, я большой аллергик, когда дело доходит до слов “добро” и “зло”, — признала она осторожно. — Но я могу понять, почему это милое местечко можно охарактеризовать как злое. Хотя это и упрощение, но ваше юное “я” было очень даже право по сути.

Огненный мастер покачал головой.

— Как любой последователь моего учения, я верю в существование добра и зла, как метафизических полюсов, ориентиров и источников. И не кривитесь, мастер; я знаю, почему хтоники ненавидят эти понятия. Очень часто, возможно, слишком часто, зло прячется под маской добра. Но от того, что одно притворяется другим, правда о том, что правильно и неправильно, фундаментально не меняется. Нужна только смелость, чтобы называть вещи своими именами, отринув притворство. Зло остаётся злом, добро добром, как понятия ни смешивай. Проблема не в словах, но в нежелании называть вещи своими именами. Она всегда была только там.

Здесь-и-Там очень тяжело вздохнула; наверное, это конкретное различие меджду традициями никогда не устареет.

Язык чесался от желания поспорить.

Она могла бы сказать, что представления о том, что “правильно и неправильно”, меняются от века к веку и от общества к обществу, трансформируются с возрастом и опытом, мутируют от культуры к культуре. Она могла бы сказать, что люди, в конце строчки перед точкой, не бывают абсолютно добрыми и злыми, по крайней мере, она никогда не встречала реальных примеров. Люди бывают ментально нездоровыми, как давешний некромант, это да. А ещё — озлобленными, и запутавшимися, и отчаявшимися, и выплёскивающими свою боль наружу, и сражающимися за свои иллюзии, и ещё тысячи нюансов цветов, которые между вымышленным чёрным и белым смешиваются в серую палитру хаотичной и полной противоречий жизни. То же самое с событиями и поступками: случаются трагедии и ужасные преступления, и их можно назвать злом, именование имеет смысл. Но вместе с тем это слово всегда будет субъективной оценкой, упрощением и замещением череды решений, ошибок, причин и обстоятельств, которые привели всех участвующих вот сюда.

Но она очень, очень давно зареклась спорить с представителями солярной братии на эти темы: даже лучшие из них не поймут. Они просто смотрят на такие вещи иначе, и с этим тоже ничего не поделаешь. Так-то они даже правы. Но и она тоже. Никто из них не ошибается, просто они созданы видеть этот пейзаж, стоя спиной к спине на границе между лесом и полем.

Иногда она ловила себя на том, что хотела бы порой верить, что солярники правы. Иметь чёткую линию горизонта и никогда не сомневаться в её существовании… Это было бы намного проще, намного легче.

Но увы, не с её природой.

— ..И да, Мастер Забытья — это зло, если я хоть когда-то видел таковое. Но вместе с тем я должен признать, что всё немного сложнее, чем кажется…

Кто бы мог подумать, а.

— …и мои представления о том, что такое зло, очень здорово выросли вместе со мной. Тогда я был юн и глуп. Я увидел, что есть некий Мастер Забытья, бывший Мастер Времени, который вовлечён в искусство сродни некромантии. Что он великий маг и создал мир, в котором любой другой Мастер Времени, считающий себя достойным, может бросить вызов и победить… Я был юн и силён. Разумеется, я считал себя достойным. Именно эта иллюзия привела меня в его ловушку.

— И что же произошло?

Мастер огня склонил голову набок и слегка улыбнулся.

— О, со мной случилось примерно то же самое, что и с вами. Я встретил мага по дороге, который предложил мне помощь.

Как интересно.

— И чай?

— И чай.

Пару мгновений они смотрели друг на друга, не отводя взгляда.

Она могла бы спросить что-то вроде “Правильно ли я тебя понимаю?”, но, если честно, чего тут не понимать-то.

Брат-Неприятности зевнул.

— Если мы уже дошли до того момента, когда я на тебя нападаю…

Огненный маг покачал головой.

— О, ещё нет. Мы ещё не там, но скоро будем. Так вот, говоря обо мне… Моего собеседника звали Шо-Хэ, и он был очаровательным, очень общительным мужчиной средних магических лет на вид — что где-то между тридцатью и тремя тысячами, конечно, но я был уверен в тридцати. Наивно с моей стороны, но я действительно был молод. И Шо-Хэ не казался мне опасным противником — совершенно не воин, книжник даже на вид. Он рассказал мне, что заблудился и угодил в это измерение случайно. Он рассказал мне о безумном демоне, Мастере Забытья, который создаёт монстров из человеческих тел и держит всех в страхе…

— Вы имеете в виду…

— Безумного Бо-Бо, которого вы благополучно убили? Да, именно его. Я верил, что он и есть главный Мастер Забытья, представляете себе? И пытался его уничтожить, объявив себя его врагом. Я убивал его раз за разом, но моё пламя, каким бы горячим оно ни было, всё ещё не способно ничего изменить в этом пространстве. Оно могущественно, но не более того. Он всегда возвращался и просто смеялся мне в лицо, называя меня идиотом. Оглядываясь назад, мне стоило его послушать

Здесь-и-Там отчётливо слышала горечь в его голосе и поджала губы, чтобы не впрыгнуть в привычную “твоя магия не хуже его магии просто потому что работает по-другому” лекцию, которую она давала ученикам на протяжении столетий на постоянной основе. Это было как у девчонок с волосами: кто-то хочет кудрявые, но получает прямые, и наоборот.

Здесь-и-Там была очень рада, что ей статус позволял сбривать волосы и не заморачиваться подобными глупостями. К сожалению, по свету бродило множество взрослых и предположительно разумных магов, которые постоянно хотели выпрямить кудрявое и завернуть прямое, просто потому что именно так и должны поступать взрослые и мудрые люди.

И да, она иногда сама поражалась тому, насколько любое сборище почтенных магов напоминает детский утренник… Ну, если предположить, что дети супермогущественные, слегка маньячные и сражаются за магические артефакты вместо лопаток для песка. Но сумма от перестановки слагаемых не меняется; выходцам из некоторых магических орденов, особенно светских, она не доверила бы не то что суперсилу, но даже морскую свинку. Но кто бы её спрашивал.
— Итак, вы его убивали, он оживал, и так по кругу. Долго вы так развлекались?

— Несколько лет, я полагаю? Но тогда мне казалось, конечно, что несколько дней. Мне сложно сказать, сколько времени прошло, но кончилось всё закономерно: мой друг Шо-Хэ сказал мне, что есть способ победить его окончательно. И цена этому невысока: всего лишь…

— …Чужая память и твоё сердце, — о, она могла оценить иронию.

— Именно. Я всё понял, конечно, к моменту, когда моё сердце покинуло клетку из рёбер. Какое-то время не хотел признавать, убивал безумного Бо-Бо снова и снова и забывал об этом на следующий день… Но однажды он сказал мне “Ну что, наивный дурак, всё ещё не помнишь себя?” — и тогда я вспомнил.

Он горько улыбнулся и заглянул ей прямо в глаза.

— ..Потому что секрет забытья в том, что мы не забываем.

Её передёрнуло. Рука брата-Неприятности сжалась предупреждающе на её предплечье, обещая поддержку.

— Да, Бо-Бо, — протянул мастер пламени, — я рад, что для него это ужасное недопосмертие кончилось, наконец. Он совершенно безумен, но не настолько, насколько это может показаться на первый взгляд. По крайней мере, Он — некромант, что стал рабом этого места в надежде на свободу быть тем, что он есть… Ему пообещали безопасность и возможность использовать его дар без преград… И избежать преследования, конечно, за совершенные преступления.

— Он утверждал, что превратил свою сестру в куклу.

— Так и было, насколько мне известно. Они были рабами, девочка умерла от голода и “наказаний”, и он оживил её… Ну, как умел. Получилась голодная нечисть, которой эпизодически надо было кого-то скармливать. Что он и делал, считая это частью долга старшего брата.

Здесь-и-Там прикрыла глаза. Если это правда, то… Как жаль.

Как жаль, что даже сейчас, с Пауками и их сетью, они вовремя не находят всех.

— Потом их раскрыли, жители деревни во главе с владельцем детей попытались сжечь монстров, некроманта и его создание. Бо-Бо в ответ пошёл вразнос, выкосил там всех и сбежал сюда.

— И вы это знаете, потому что…

— Мы провели столетия бок о бок, будучи мёртвыми рабами этого места, в поисках возможности найти свободу, хоть какую-то. Однако, пока наши сердца у Мастера Забытья, помочь нам может только несколько очень специфических вещей, и то без гарантий. Бо-Бо… монстр. После всех тех лет, что я пытался упокоить его, странно признавать, что кто-то подобный стал моим другом. Но вместе с тем, он вполне вероятно слегка приукрасил свои подвиги в разговоре с вами…

— Чтобы мне было проще сделать выбор.

— Именно.

Здесь-и-там пожала плечами; едва ли это что-то меняло. Даже если у мальчика однажды был шанс, это давно прошло, к сожалению.

— Теперь вы знаете, как я стал рабом этого места, — сказал мастер пламени мягко. — Но есть ещё другая история, которую однажды рассказал мне Шо-Хэ, пока я играл в его игру. Я не знаю, насколько она правдива, но что-то говорит мне, что вам стоит её услышать. Итак… Однажды, несколько тысяч лет назад, жил безумно могущественный Мастер Времени. Он никогда не ошибался и помнил всё наоборот. Был у него один-единственный недостаток: слишком большое сердце.

О, хотела бы она не понимать, к чему эта история идёт…

— Он любил многих? — спросила Здесь-и-Там тихо. — Зависел от них?

— Да. К добру или к худу, но он был главой большого семейства. У него была прекрасная жена, единственная и безумно любимая; у них родилось несколько детей, которых он обожал. Но способности его становились всё сильнее, и однажды, когда его младшая дочь заболела, он нарушил Запрет Знания.

Здесь-и-Там прикрыла глаза.

— Худшая из ошибок, — сказала она. — В нашем искусстве любовь опасна, но если уж любишь и не можешь смотреть на это отстранённо, то запечатай спрособность видеть.

— Именно. Но Шо-Хэ не сделал этого. Он хотел точно знать будущее тех, кого он любит. И о, будущее он увидел.

Здесь-и-Там почувствовала острое, почти болезненное сочувствие. Она уже знала, что случилось дальше.

Раньше она считала, что Мастер Забытья, сотворивший этот уродливый мирок, был твоим типичным, родным и знакомым мегаломаньячным малолетним деточкой лет эдак ста - двухсот от роду (самый сложный возраст для культивирующих мальчиков), которому желание силушку показать застелило всё остальное. Возможно, всё было не так. Не то чтобы это что-то меняло принципиально. Особняк-вне-времени и окружающее его измерение всё ещё были образцом уродливого безумия, которое нужно остановить любой ценой; Мастер Забытья всё ещё должен быть уничтожен. Его мотивы не меняли результата, по крайней мере, в данном случае. Но она понимала.

Ни одно известное ей учение не поощряло в культиваторах излишнюю привязчивость, по крайней мере, за границами магических уз. Причина проста: долголетие и полная опасностей жизнь гарантируют множество потерь. Если ты единственный культиватор в семье, ты обречён однажды похоронить всех — это причина, по которой ученики традиционно должны отдалиться от своей семьи. В орденах магов медленно и осторожно приводят к мысли, что они переживут множество потерь. Их готовят к тому, что они должны уметь отпускать и не смотреть назад. Некоторые, как те же Лисьи Шаги, просто запрещают своим адептам личные контакты с семьёй или браки с не-культиваторами. И, положа руку на сердце, это не бессмысленная жестокость, но разумное правило.

Мастерам Времени, особенно очень могущественным, в этом плане тяжелее прочих. Они точно знают, когда и как потеряют тех, кого любят. И о, это знание лежит на плечах тяжёлой ношей. Мало кто его выдерживает, потому мастера, неспособные отпускать, ставят специальные блоки, когда дело касается самых близких. В таких вопросах незнание лучше знания.

Здесь-и-Там не ставила блоков. Она научилась жить с этим, но ей повезло: её едва ли можно назвать любвеобильной или излишне привязчивой натурой. Она умела отпускать и относилась к смерти спокойно, будь то её смерть или чья-то ещё. Но для человека, который ставил в жизни семью на первое место, который любил жену и детей больше всего… Для него такое знание было бы невыносимым.
— Как быстро он сошёл с ума? — уточнила она.

— И нескольких лет не прошло.




23

**

Здесь-и-Там молчала, чуть отстранённо рассматривая плещущийся в чашке чай.

С её опытом, она легко могла догадаться, что случилось дальше. И не то чтобы она сильно хотела слышать подтверждение своим предположениеям: теперь все правила этого уродливого мира вдруг начали иметь смысл.

..Она подумала, разумеется, о малыше Мин-Хан.

Правда в том, что, несмотря на всю свою холодность, она любила его. Безумно.

Её сын был случайностью, неосторожностью молодости, но она обрадовалась ему; она оставила орден на два десятка лет, чтобы позаботиться о нём. Демон-полукровка, талантливый и яркий ребёнок, её мальчик основал целую династию выдающихся хтонических магов и культиваторов, стал видной фигурой в мире магии. Это не помешало ему погибнуть, не дожив и до ста лет, в огне одного из многочисленных династических диспутов.

Здесь-и-Там помнила это заранее, конечно, как один из возможных вариантов. Она пыталась это предотвратить столько, сколько могла. Но в какой-то момент поняла, что из все возможные, более-менее вменяемые будущие линии сходятся в одной точке, сколько ни беги, и шансы на жизнь и смерть один к одному, и чем больше она пытается что-то исправить, тем хуже ситуация становится… Именно тогда наставник пришёл в ней и сказал, что она должна сделать.

После нервного срыва и истерики, она всё же нашла в себе силы заблокировать способность видеть судьбу сына. Всё, о чём она сказала ему в последнем разговоре — намекнула на возможные последствия и уточнила, уверен ли он в своём выборе.

Получив в ответ “да”, Здесь-и-Там кивнула и позволила судьбе взять своё, позволив себе надеяться, как обычный человек, и ждать вестей, как ждёт их любая мать. Вести пришли, и трагические; самое вероятное будущее сбылось.

Видят все возможные высшие сущности, это был самый тяжёлый момент в её жизни. Колодец из горя и вины, из которого она бы и не выбралась, наверное, если бы наставник не вытащил её из дыры, куда она забилась, и не приставил к группе свежеприбывших маленьких, испуганных учеников, осиротевших в очередной идиотской войне, нуждающихся в ком-то, кто исцелит их.

В этом она была с ними заодно; ей нужно было хоть за кого-то уцепиться.

Тогда она была, по магическим меркам, очень молода. Прошло много лет и даже столетий, и боль ушла, потому что время не только забирает всё, но и исцеляет всё. Оглядываясь назад, с высоты опыта она знала, что, заблокировав те видения, поступила правильно. Это может казаться со стороны чем угодно, но это часть пути для таких, как она: принимать без тени сомнения, что не каждое будущее можно предотвратить, и вовремя остановиться, когда всё становится слишком личным.

Она навещала внуков, когда была им нужна — впрочем, случалось это нечасто, учитывая что невестка перехватила власть над делами семьи Мин железной рукой и не хотела делиться традиционной позицией матери семейства; Здесь-и-Там понимала. Она издали приглядывала за своими многочисленными потомками, благо детей её сын, унаследовавший от отца страстную натуру, настрогал приличное количество. Она порой тихонько протягивала руку помощи, но никогда напрямую не вмешивалась в их дела: все эти ходячие магические предки, бессмертные и нестареющие, командующие толпами потомков, были, по её мнению, полной безвкусицей.

Предкам, в частности тем, которые включают несколько пра-, надо молиться в специальных храмах, оставлять ужины на могилах, а не иметь на постоянной основе дело с помешанной на магии пра-пра-пра-прабабкой, которая выглядит моложе тебя, никак не помрёт и требует почтения и послушания от потомков… Не то чтобы некоторые условно бессмертные в подобное не играли, конечно — к ужасу потомков, потому что магические семейные узы попробуй ещё сбрось, особенно силой и традициями подпитанные. Но она подобного не понимала. Опять же, семейство Мин вело очень активную светско-политическую жизнь, одна мысль о которой заставляла Здесь-и-Там нервно чесаться. Её сколько-то-там-пра-внучка, если что, была приближенной молодого императора наравне с советником, не тень наплакала — и Здесь-и-Там точно не хотела, чтобы эти конкретные родственные связи стали известны широкой общественности.

Учитывая всё вышеперечисленное, Здесь-и-Там понимала, что случилось с Шо-Хэ. Если его действительно так звали, конечно, и если хоть какая-то часть этой истории — правда, а не сказочка, сочинённая именно для неё.

Чутьё говорило ей, что скорее правда. Но кто знает, насколько вообще стоит верить чутью в этом мире победившего безумия.

Так или иначе, Здесь-и-Там не собиралась уточнять, потому что она знала. Но, к сожалению, в брате-Неприятности любопытство проснулось с новой силой.

— Но почему он сошёл с ума? — спросил он. — Как это случилось? И при чём тут его любовь ко всему, что происходит здесь? При всём уважении, одно не имеет никакого отношения к другому!

Губы огненного мага тронула лёгкая усмешка с лёгким оттенком насмешки.

— Мастер Зелёного Пламени, вы, как я понимаю, очень молоды…

Улыбка брата-Неприятности стала откровенно опасной.

— О, я очень не советую разыгрывать эту карту, — протянул он холодно. — Моя предполагаемая молодость не имеет отношения к заданному мной вопросу.

..Культиваторы в дикой природе. Посади их пить чай, и они начинают меряться всяким выпирающим, вроде мечей.

— Довольно, — сказала она холодно, — и да, уважаемый мастер, даже маги многих лет от роду часто не знают правил, окружающих мастеров времени. Что-то мне подсказывает, что вы тоже не знали в своё время.

Он едва заметно поморщился.

— Я не развивал свой дар времени.

— Вот и ответ на этот вопрос, не так ли?.. Ученик мой драгоценный, если бы у тебя спросили, что общего для всех культиваторов вне зависимости от школы и полярности, что бы ты сказал?

— Желание бросить вызов судьбе и небесам?

— Близко, хотя противники бывают разные. Но я говорю о другом, хоть и взаимосвязанном. Правда в том, что любая культивация — опасная для разума, души и тела штука. Исключений не бывает. Официально принято говорить, что одни пути опасней других; в некоторых случаях это правда, в других — политически выгодная полуложь. Правда, как она есть, заключается в том, что не существует полностью безопасного, неспособного в теории уничтожить практикующего или породить монстра пути; у каждого из них свои риски. Именно потому у любой школы, равно как и у каждого личного пути, есть свои внутренние запреты разной степени серьёзности. Не человеческие запреты, магические, что делает их по-настоящему неизбежными: ты можешь спрятаться от людей, но не от магии. Последствия нарушения могут варьироваться от небесного наказания до полного краха. Так, мастера Вершин не могут убивать. Они скорее умрут сами, если нет возможности защититься другими методами. И их проблема не только в моральной стороне вопроса. Не просто так даже светские законы не видят проблемы в оправданной самозащите; опять же, если постоять под правильными знамёнами, убивая направо и налево, тебя ещё по головке погладят, объявят героем и дадут пару наград. Это не хорошо или плохо, просто факт бытия. Но законы магии порой куда категоричней, и сила, которая дарует тебе могущество, может так же легко обернуть его против тебя. Из высших солярников, убивших кого-то, входит с ума каждый первый, это вопрос времени и ничего больше. Именно потому в Вершине убийство карается только казнью: последний красавец, которого вовремя не добили, оставил после себя реки крови. Причём это даже не метафора. Слыхал, может, о Тёмном Веке, времени правления Кровавого Жреца? Ну вот, это именно оно. Война орденов, истребление хтоников, преследование неугодных… Нам всем сказочно повезло, что в итоге почти весь его родной орден отдал свои жизни, чтобы его остановить.
Брат-Неприятности изумлённо моргнул.

— Я всегда думал, что Кровавый Жрец был демоническим культиватором…

— О нет, — хохотнула Здесь-и-Там, — праведный, но искажённый. Это то, что случается с нарушителями базовых запретов: искажение… И на этой оптимистичной ноте мы подходим к мастерам времени и нашим запретам. И да, помнить будущее самых любимых людей запрещено, если мы не способны с этим справиться. Не просто светскими правилами, а магическими. Причина проста: далеко не каждое будущее можно изменить, не от всякой судьбы возможно сбежать. Игры со временем опасны, особенно когда они продиктованы отчаянием, когда тот, кто играет, ставит одного человека намного выше всего мира. Это может работать только до определённого предела и всегда вызывает ответку. Если очень долго бежать по этому пути, не останавливаясь и не оглядываясь… Безумие, в той или иной его форме, неизбежно. Таково наказание.

Она отвернулась, глядя на деревья.

Вспоминая.

— Это обычно начинается с одного видения, — сказала она ровно. — Будущего, в котором всё идёт очень не так. Часто это мимолётная вероятность, и многие неопытные мастера времени цепляются за неё, напитывают её силой своего страха, изо всех сил пытаются предотвратить, тем самым порождая самосбывающееся пророчество… Это одна часть проблемы, но такое случается только с совсем неопытными новичками. Однако, по мере накопления опыта тоже не всё так просто. Вторая часть проблемы заключается в том, что, даже если ты победил страх, осторожно предотвратил неугодное будущее, не позволив ему напитаться твоими эмоциями, — даже при таком раскладе очень часто бывает так, что вероятности упорно возвращаются на место, как ты ни пытайся их менять. Просто потому что эта конкретная развилка предопределена. Потому что судьбы нет, но при этом она есть, и что хочешь, то с этим фактом и делай…

— Вот примерно поэтому я не люблю хтонические учения, — едва заметно скривился мастер огня. — Судьба или есть, или нет, одно из двух!

Здесь-и-Там была слишком стара и задолбана, чтобы это комментировать, обсуждая практики разного уровня глубины, равно как различия между определениями существования.

— Что печально, очень часто такими вот предопределёнными бывают трагедии и смерти, — продолжила она, не вступая в бессмысленные споры. — Чем упорнее и активнее мастер времени пытается изменить такое вот предопределённое будущее, тем сильнее становится сопротивление реальности, его собственная магия начинает бунтовать внутри него, расшатывая ментальное равновесие. Если у мастера не хватает сил остановиться в нужный момент, страх, тревога и отчаяние начинают поглощать его, замещая все другие эмоции. Видения становятся многослойнее, активнее, истощая носителя, добираясь до самых потаённых границ и страхов его духа, убеждая его, что вот ещё немного, и он всех спасёт. Чем дальше, тем более абсурдными и опасными становятся методы “спасения”. В итоге? Безумие вроде того, что мы наблюдаем здесь и сейчас. Всё логично.

— Логично? — по какой-то (совершенно очевидной, если честно) причине брат-Неприятности упорно не желал это отпускать. — Я стесняюсь спросить, но всё же спрошу: в какой именно абсурдной трактовке этот мирок кошмаров может быть связан с желанием мастера времени сохранить свою семью?! Что тут логичного?!

Здесь-и-Там грустно улыбнулась.

— Я много раз говорила тебе: у ментальных состояний, алогичных со стороны, есть своя логика, пусть и сугубо клиническая. Люди, страдающие от одинаковых типов безумия, во многом похожи, даже если считают себя уникальными. Случай подобного безумия — не исключения, потому да, логично. В своём роде. Он попытался остановить предначертанное и в процессе он потерял всех и столкнулся с пониманием того, что время — его враг. Он попытался создать мир, в котором времени не существует, никому не надо умирать и в целом все вот так вот замечательно. В его голове, это почти наверняка был великий дар людям или что-то в этом роде. Они все так начинают думать, когда доходят до этой точки.

— Что-то в этом роде, — кивнул мастер огня. — Так он себе это представлял: он создат мир без времени, в котором его семья будет счастливо жить вечно. Ради этой великой цели он убил мага с даром ключей. И ещё немало народу в процессе, просто чтобы напитать силой своё чудное творение. Его семья не дожила до создания “идеального мира без времени”, разумеется — их убили, когда пришли за ним. Но если быть уж совсем откровенным, я считаю что им повезло. Никому, даже злейшим из своих врагов, я не пожелал бы стать частью этого мира; никто не нагрешил настолько, чтобы стать нечистью, зависшей между жизнью и смертью. Но особенно я этого не желаю ни в чём не повинным людям.

— Они погибли, — пробормотала Здесь-и-Там задумчиво, — именно потому для него так важно было забыть. Он дошёл до стадии, где время его враг, а любовь — аналог боли, от которой нужно отрешиться любой ценой. Они все до неё доходят, те, кто не сумел вовремя смириться. Он создал мир без боли и без памяти, мир Забвения, в котором всё застывает и ничего никогда не меняется. Мир без смерти и боли. Входя в него, ты отдаёшь память о любимых и сердце. Всё логично.

— Память о любимых? — уточнил брат-Неприятности.

Мастер пламени ничего не уточнял, он просто продолжал смотреть на неё своими бездонными глазами с притаившейся в уголках губ усмешкой.

Здесь-и-Там спокойно встретила его взгляд; она знала, что он знает.

Она понимала, с кем на самом деле разговаривает, в конце концов.

— Тот, кто хочет войти в особняк, должен принести в жертву несколько воспоминаний, — ответила она небрежно, — ничего слишком серьёзного.

— Но мы ведь найдём другой способ, так?

Здесь-и-Там улыбнулась.

— Разумеется. Я ещё не сошла с ума, знаешь ли!

..Про себя Здесь-и-Там подумала, что вполне вероятно сошла, причём ещё на стадии ученичества. Без лёгкой безуминки в их ордене никак, да и опять же, любой полностью нормальный человек, узнав всё, что она узнала, бежал бы от Особняка Забвения так быстро, как только возможно, и роняя всё, что только можно уронить.
Впрочем, Хэнг Ши бы тоже бежала, и ещё как, не знай она наверняка, что лежит на другой чаше весов: её орден, все, кого она ещё любит, и ещё множество невинных жизней.

— У нас нет больше вопросов, — подытожила она. — Если вы не собираетесь на нас нападать, мы, пожалуй, пойдём дальше.

Он хмыкнул; чай в его чашке отражал кровавые блики.

— Есть ещё кое-что, что вам стоит знать… Этот мир, в своём роде, собрание уникальных явлений в магической теории. Одно из этих явлений — рождение сотворённого демона. Тот самый момент, когда искажение магии столь велико и грандиозно, что оно разрывает мага изнутри, разбивает его дух на осколки, замещает его воплощением искажённой магии и безумия. Именно это случилось здесь, и теперь…

— О да, — она не отводила от него взгляда. — Я знаю.

Мастер огня склонил голову.

— Разумеется, ты знаешь.

После, он растворился в воздухе, оставив после себя пустоту.

Здесь-и-Там вздохнула и поставила на пол полную свернувшейся крови и копошащихся червей чашку.

— Весёлое местечко. Хорошо что мы уже почти на месте. Пойдём дальше?




24

**

— Это причина, по которой ты не подпускаешь никого близко, мастер? Ты не позволяешь себе любить из-за своего дара?

Он задал этот вопрос, когда Особняк-Вне-Времени уже виднелся впереди во всём своём пугающем, поглощающем великолепии. Здесь-и-Там смотрела на него, и тошнота стояла у неё в горле комком.

Она видела этот дом во снах.

Она видела его горящим в зареве пожара.

Она видела…

Вопрос вырвал её из кошмарных воспоминаний и погрузил в Неловкую Ситуацию. Этот мальчишка…

В другое время, возможно, она была бы с ним нежна и пощадила его чувства.

Но не прямо сейчас.

— Да, — сказала Здесь-и-Там самым мерзким своим голосочком, — разумеется, ты меня раскусил. Я не позволяю себе любить тебя из-за травмы! Разве это не очевидно? Я сижу вечерами в саду, глядя на дождь, мечтательно ощипываю цветочек и закрываю своё сердце на множество замков, чтобы чувства в него не просочились… Ты какого-то такого монолога от меня ожидаешь? Тебе что, сестра-Помело дала почитать её личную библиотеку?

— Вообще-то это был брат-Пельмень, у сестры-Помело там только весенние книги без романтического контекста. И ты увиливаешь от ответа…

Она неприятно хохотнула.

— Нет, драгоценный мой ученик, я не увиливаю от ответа, я пытаюсь дать тебе ментального пинка. Я бы дала и реального, по зубам, чтобы лучше запомнилось, но да здоровье не то… Неприятность, слушай и запоминай: никогда — и я имею это в виду, никогда — не ищи оправданий для нелюбви, своей или чужой. Нет там никакого дефекта, который можно исправить, никакого ответа на вопрос “почему?”, никакой трагической предыстории, которая что-то изменит для тебя лично, пока тебе не идут навстречу. Тебя или любят, или нет! И это не что-то, поддающееся контролю или логичесчким доводам. Не начинай копаться в причинах, если ты не ментальный лекарь и тебе за это не платят. Если тебя не любят, разворачивайся и уходи. Потому что не может быть там никаких оправданий, по определению. Любовь по-другому работает.

Его рука сжалась вокруг её ладони; она чувствовала одновременно облегчение и сожаление от того, что не может заглянуть ему в глаза.

— Но ты всё ещё не отвечаешь на мой вопрос, учитель, — сказал он тихо.

— Я-то отвечаю, это ты не желаешь слышать!.. Знай, это мой самый главный урок тебе. Помни его, даже когда не помнишь меня, — её голос напитался силой, оставляя след, — я — не таинственно-мечтательный персонаж из истории, который однажды обжёгся о страдание и теперь отрицает любовь, в глубине души отчаянно её желая. Я — старая, почти восьмисот лет от роду, перечница, которая живёт, как нравится, и любит, кого и как хочется. Вот и вся разгадка твоей загадки. Да, я любила; да, я теряла. Да, дар мастера времени добавляет в эту кашу изрядную порцию дохлых мух. Да, больно бывало и хорошо тоже, потому что это всегда два в одном, ты не получаешь одно без другого. Но я живу как живу, потому что хочу так жить, потому что выбрала свои приоритеты и им следую. Не смотри на меня, как на трагическую фигуру, не ищи оправданий тому, что я сделала…

..Особенно когда вспомнишь…

Она не заметила, как они подошли, но Особняк-Вне-Времени уже возвышался над ними, безжалостно глядя в душу пустыми окнами. Так быстро… Казалось бы, миг назад она видела его издалека, но что теперь? Они уже стояли у двери — о, сколько раз она приходила к этой двери в своих снах! — и серебрянный молоточек в виде пожирающего свой хвост змея сверкал на неё насмешливо рубиновыми глазами.

Последний шанс повернуть назад, но она не станет.

— Поставь меня на землю.

— Твои ноги…

— Они исцелились достаточно, — они никогда не исцелятся, увы.

Она встала и гордо распрямилась (имульс, полностью блокирующий боль, работает недолго, но ей хватит). Она потянулась к молоточку и осторожно обвила пальцами мастерски сделанную змею.

Ты дошла до этой точки, — сказала она себе, — так имей теперь смелость хотя бы посмотреть ему в глаза.

У неё осталось не так уж много этой самой смелости — орден Паникёров, чего от неё хотеть-то? — но своими играми она собиралась ранить своего ученика, возможно, даже больше, чем изначально предполагала. И только за это она была ему должна.

Она всегда говорила себе, что не делает ничего плохого. Что он — взрослый и самостоятельный человек, которому давно пора распрощаться с глупыми одержимостями. Что его чувства больше напоминают привязанность охотничьего пса к новому, доброму хозяину, чем любовь (и о, как старательно она старалась не думать эту мысль!). Что никто не пострадает от того, что он потеряет эту “любовь”. Что забыть её для него — к лучшему.

Теперь, стоя на пороге Дома-Вне-Времени, она больше не могла лгать самой себе. Плохо или хорошо, настоящие чувства или ненастоящие (и кто она такая вообще, чтобы оценивать подлинность чужих чувств? кто дал ей право? кем она себя возомнила?), она всё ещё отчаянно труслива. И крадёт у него намного больше, чем имеет право просить.

Вздохнув, она заглянула в его глаза, как умирающий от жажды заглядывает в слишком глубокий колодец с видимой, но недостижимой водой. Она бы просила у него прощение, если бы не осознавала, что это намного хуже. Намного подлее. Потому что он бы простил, прямо сейчас; в этих глазах было слишком много доверия, куда больше, чем она заслуживала.

И возможно, ей стоило бы сказать ему что-то умное, возвышенное, как положенно учителю, но правильные слова застыли в её горле.

— Не прощай меня, — выдохнула она вместо того.

Он моргнул.

— Мастер?..

— ..Потому что, в конце строчки перед точкой, я — всего лишь эгоистичная стерва, которая взяла в руки твоё сердце и не пожелала отдать своё в ответ. Не потому что меня кто-то сильно обижал, нет — никогда на моей памяти сильные чувства не были моей стезёй, и я не склонна бегать от них кругами, как тот, кто построил это место. Я не отвечала взаимностью, потому что у меня другие приоритеты. Потому что множество вещей на этом свете для меня важнее, чем ты. Потому что ты слишком молод, даже если по меркам обычных людей уже считаешься почтенным человеком средних лет — но мы маги, и мы стареем иначе, и ты не жил первые двадцать лет своей жизни, ты существовал, и это неправильно... Потому что с самого начала я взяла тебя в ученики ради своих собственных целей.
Потому что, даже если ты забудешь, твоя душа не забудет.

Мы не забываем, как я могла об этом забыть? Или может я просто слишком не хотела об этом думать? Но чем я тогда лучше того безумца, что сотворил это полное кошмаров место?..

Память уйдёт, но боль от предательства останется, следуя за тобой неустанно.

Потому что мы не забываем, не на самом деле.

Особенно то, что очень хотим забыть.

Он моргнул.

— Мастер, — протянул он мягко, — я знаю, что значит быть использованным, поверь мне. Я был Псом Дома Фаэн, помнишь? Она забрала меня к себе на обучение, когда мне было лет пять. Она стояла за смертью моей матери. Она дала мне образование только для того, чтобы я стал её оружием.

Здесь-и-Там передёрнуло. Они, разумеется, проходили через всё это, когда она восстанавливала его ментальное равновесие; она знала подробности даже больше, чем хотела бы знать.

— Я отличаюсь от неё не так сильно, как кажется, — признала она.

Он на это только фыркнул.

— Я знаю, что значит быть использованным. И вижу отличие. С тобой всё иначе, и никогда не предполагай иного. Вне зависимости от того, что так гложет тебя прямо сейчас… Я прощу тебе что угодно, мастер. Я всегда буду на твоей стороне. Ты можешь верить, что это заблуждения человека, чей разум ты восстановила из пепла, но это не изменится. Я не изменюсь.

Печаль и ирония заключались в том, что она и сама начинала в это верить.

Она помедлила, а после тихо заговорила; она была должна ему хотя бы это объяснение.

— Во времена моей юности, этот мир был… жесток к женщинам. Ещё более жесток, чем наше здесь и сейчас. Нас калечили, переламывая кости стоп, продавали без права возразить. Мне повезло родиться в семье выходца из южных племён, которые не перематывали своим дочерям стопы. “Что с этих варваров взять?” — говорили об этом жители долины. Люди порой видят варварство в нежелании пытать других людей, не забавно ли это устроено?.. Не важно. Даже если мне повезло не остаться калекой, неспособной толком ходить, что уже большая удача по тем временам, всё равно перспективы мои не впечатляли — я должна была стать младшей женой одного из самых состоятельных людей в городе. Большой мезальянс, потому что моя семья не отличалась богатством и родовитостью, но мой дар с лихвой компенсировал эти недостатки. Мой жених, чиновник пятидесяти что ли лет от роду, очень хотел себе сыновей-магов и вечно юную жену. И да, даже в мире культиваторов женщины с даром считались в первую очередь теми, кто однажды родит одарённых сыновей. Только три или четыре ордена принимали женщин на постоянной основе, остальные просто брали нас на обучение на несколько лет, чтобы научить сохранять молодость и обращаться с “женскими науками”. После нас сдавали в руки мужа… По крайней мере, таков был план для меня.

— В какой орден?..

— Меня отдали в Лисьи Шаги. Там я провела время, обучаясь. Мои родители, получив аванс за мою продажу, или как там это правильно называется, считали годы, пока я войду в брачный возраст и они смогут благополучно сбыть меня с рук, получив остальное. Потому, даже когда учителя в Лисьих Шагах увидели мой талант и попытались перекупить меня (они иногда брали самых одарённых девочек на полноценное обучение), мои родители отказали им. Талант не имел значения. И чем старше я становилась, тем больше я чувствовала отчаяние. Учителя из Шагов смотрели на меня с сожалением, с которым любой наставник глядит на потерянный талант; мои сверстники, куда менее талантливые чем я, уже налаживали контакт со своими тотемными зверями. Я же хотела стать культиватором, и ничего больше; я хотела спасать и учить, повидать мир и стать главой ордена. Именно тогда один из учителей осторожно подал мне идею. Сбеги я просто так, меня бы быстро нашли, да и не могла женщина путешествовать сама по себе в те времена. Потому натянула на себя мужскую одежду, подкорректировала немного свой облик и начала новую жизнь.

Она моргнула, стараясь прогнать множество воспоминаний, стоящих перед глазами.

— Я была очень одинока, — призналась она тихо. — Нигде и ни с кем я не могла найти своё собственное место. В Шагах, у меня мало находилось общих тем со сверстницами, которые преимущественно обсуждали будущих мужей, свадьбы, наряды и подобные, не слишком мне интересные, темы. Общаться же с мальчишками правила запрещали, любой разговор считался уроном для репутации. Потом, когда я сбежала… Жизнь беглеца и лжеца — никогда не сказка. В те дни для женщины носить мужскую одежду считалось преступлением, и серьёзным, равно как и побег от брачных обязательств. Всегда оставаться настороже, никому не доверять правду о себе, вечно бродить по миру, нигде не задерживаясь надолго… Мне однажды казалось, что это будет просто. Я ошибалась.

Она помнила это одиночество, то, которое не зависит от количества окружающих тебя людей, то, что приходит с необходимостью хранить тяжелые секреты, с неспособностью говорить ни с кем откровенно. По её скромному мнению, это можно считать самым одиноким из всех возможных одиночеств. Многие недоооценивают его вес, но оно тяжелее, чем кажется.

— Я развивала свой дар мастера времени, как могла самостоятельно, и со временем построила себе относительно стабильную репутацию. Именно тогда меня пригласили к деве из относительно родовитой, но в целом посредственной семьи. С совсем юного возраста она, красавица с латентными хтоническими способностями, была обещана в наложницы главе дома Фаэн. Для её семьи, просто отличная сделка. Сама она, впрочем, тоже предвкушала этот шанс. Всегда полна амбиций, эта девчонка… Лин-Лин. Тогда, её так называли. По всем признакам, её ожидало блестящее будущее, но вот в чём проблема: чем старше она становилась, чем ближе подходило время подготовки к свадьбе, тем серьёзнее становились её кошмары. Видишь ли, она помнила неслучившееся. Несколько видений, откровенно неприятных, предвкушающих мрачный финал, мучили её неустанно, и она не могла от них освободиться.
Он молчал и смотрел, не отрываясь. Здесь-и-Там приказала себе не отводить глаза во что бы там ни было.

— Как ты знаешь, порча или другая форма магического вмешательства — дело обычное, когда доходит до важных браков. Традиционные семьи никогда бы не приняли “порченную” невесту, и под порченностью под правильным соусом можно понять много чего разного, начиная от родственников-преступников заканчивая проблемами со здоровьем. Бывали случаи, когда нервный обморок становился причиной для расторжения брака. Что уж говорить о ложных воспоминаниях, намекающих на потенциальную ментальную болезнь?.. Потому совершенно логично, что семья предположила саботаж. Они бегали кругами, пытаясь найти решение, но состояние Лин-Лин между тем становилось всё хуже. Её могли признать безумной, и это стало бы огромной проблемой для всей семьи. Именно тогда, в отчаянной попытке найти хоть кого-нибудь, они позвали меня.

— Ты могла помочь ей.

— Да, я знала что делать, — прикрыла глаза Здесь-и-Там. — Но всё не так просто было с этой ситуацией. Видишь ли, она обладала слабыми зачатками дара мастера времени. Её мучили видения о её собственном возможном будущем, поглощая её и пересиливая. Касаясь её, я видела два основных возможных варианта развития событий. Я могла развернуться и уйти, оставив её наедине с кошмарами будущего. Но тогда её брак был бы разрушен, и любящие родственники просто тихонечко убили бы её. Просто чтобы “избавиться от позора”. Ужасная и невменяемая практика, но в те времена подобное случалось постоянно. Второй вариант… Я могла бы помочь ей. И тогда, с огромной долей вероятности, однажды её кошмарное будущее сбылось бы. Но перед тем… она бы изменила мир. Подлинно и во многих смыслах. Она бы уничтожила одни жизни и спасла другие. Она привела бы свой дом к величию и руине.

— И ты выбрала вариант номер два… Мастер, это объяснимо. Ты милосердна. Ты спасла её, потому что считала это правильным. Ты спаешь людей.

— Нет. Ты очень серьёзно путаешь меня с кем-то, дорогой мой. Я далеко не всегда спасаю, и только тех, кого, по моему мнению, стоит спасать; встречая будущих потенциальных монстров, я осторожно взвешиваю варианты. И всегда прикидываю количество потенциальных жертв. С Лин-Лин… Это оказался сложный выбор. Самым лучшим было бы забрать её из того дома и обучить, но тогда на то не было ни одного шанса. Ограниченный выбор, всё такое. Сейчас я бы взяла такую, как она, в ученицы, и сделала бы в итоге из неё отличного хтонического мага. Но в тех обстоятельствах, с теми ограничениями… Такая, какая я есть сейчас, я в итоге поступила бы так же точно, как в молодости. Не из милосердия, но потому что будущее может сбыться, а может и нет, и судьба мира была слишком переплетена с этой девочкой, чтобы позволить ей просто сгинуть. Её смерть принесла бы слишком много непонятных переменных, и не факт, что даже к лучшему… Я нынешняя позволила бы времени идти своим чередом, стараясь осторожно повлиять со стороны там и здесь, чтобы предотвратить самое худшее. Но я, такая как я была тогда? О, я не думала ни о чем подобном, даже близко. Я просто не хотела потерять своего самого первого друга.

Ну вот, эти слова прозвучали... Глубоко вздохнув, она продолжила:

— Она быстро стала мне очень дорога, понимаешь? Потому что мы были похожи — амбициозные, решительные, умные… Вынужденные притворяться, пойманные в ловушку мира, где нашего мнения никто не спрашивал, где наши мечты ничего не стоили. У неё тоже не было друзей. Все девушки её круга ненавидели её, потому что её избрали невестой дома Фаэн. Мужчинам не позволяли к ней подходить и близко, потому что да, в те времена женщина и мужчина наедине — уже повод считать женщину “порченной”, если мужчина не отец, брат или муж. Исключение — только наставники и лекари, приносящие соответствующие обеты. Я принесла очень серьёзные клятвы, когда начала её лечить, потому мне позволяли проводить с ней время — “общество этого странствующего монаха идёт девочке на пользу”, говорила мать семейства. И да, как для меня, для Лин-Лин я стала первым другом.

Он смотрел на неё внимательно, задумчиво, но не сердито.

— Она знала, что ты женщина?

— Догадалась в какой-то момент… У неё блестящие мозги, всегда были. Идеально заточенные для игр и интриг.

— Это правда, — усмехнулся он.

Горло Здесь-и-Там сжалось. Значит, он понимает — но всё ещё смотрит на неё.

— Ты не обязан хвалить её. По отношению к тебе, она была монстром…

— О брось, наставница, ты сама учила меня никогда не позволять эмоциям перевешивать здравые суждения. Монстр, не монстр, она бы не стала фактической императрицей, объединившей страну, если бы не эти её блестящие мозги. Она не смогла бы стать женой двух глав дома Фаэн подряд, потом матерью дома ещё при двух. Чтобы суметь провернуть нечто подобное, нужно быть блестящей. И стать монстром.

Здесь-и-Там медленно кивнула; он понимал, и это самое главное.

— Она приняла имя Фаэн Шо, войдя в дом мужа. Мы не виделись с тех пор столетия: гаремы относительно легко впускают, но выпускают нерхотней тюрем. Когда я всё же встретилась с ней, она уже вполне заслуживала звание монстра. Но для меня она осталась Лин-Лин — монстром, которого я выпустила в этот мир. Потому тебе не за что чувствовать благодарность: если бы не я, она бы не была твоей “матерью”.

— А я бы был? В смысле, родился ли бы я вообще в мире, где нет Фаэн-Шо? — уточнил он с любопытством.

— Я не знаю, — в этот раз она не солгала.

Брат-Неприятности тяжело вздохнул и, медленно подняв руку, положил ладонь ей на щёку. Она на мгновение прикрыла глаза, купаясь в его тепле.

— Наставница, я никогда не понимал этого раньше, но теперь знаю: быть мастером времени значит нести всю тяжесть мира на плечах. Послушай… Я не уверен, что происходит, но у меня есть некоторые догадки. И, если тебе нужно моё сердце в качестве жертвы, чтобы остановить Фаэн-Шо, то я отдам его без сомнений. Тебе не в чем себя обвинять; я твой. Я сделаю для тебя всё, что угодно, и это не блажь, но факт. Я обязан тебе всем.
Она смотрела в эти глаза, серьёзные и уверенные, и с внезапной горечью осознала, что он действительно имеет это в виду. Что это настоящее, и она собирается это уничтожить прямо сейчас.

И заблокированная боль начинает понемногу возвращаться, потому нет смысла тянуть — она решительно постучала четырежды. И, поскольку долги нужно отдавать, наклонилась вперёд, оставив лёгкий поцелуй на уголке его губ, стараясь навсегда запечатлеть в памяти эти полные янтаря глаза.

— Не прощай меня, — повторила она серьёзно. — Никогда, никогда меня не прощай.

Дверь открылась.




26

*

Здесь-и-Там более ли менее знала, чего ожидать от этой ситуации.

Боль в груди была резкой, ослепляющей, но прошла очень быстро, сменившись холодом и пустотой. Она попыталась вдохнуть, но не могла дышать, потому что это тело было, теперь уже официально и окончательно, мертво.

Мертвецам же дыхание ни к чему.

Все чувства оставили её, и каким-то образом эта потеря оказалась хуже боли. Если низшая нечисть постоянно испытывает нечто подобное, то неудивительно, что рано или поздно многие из них скатываются в безумие. Прямо сейчас что-то в ней, неспособной ни жить, ни умереть, готово было отдать всё что угодно, чтобы просто чувствовать.

“У тебя есть план, — напомнила она себе, — ты не пришла сюда неподготовленной. Ты знаешь выход и найдёшь его. Следуй плану.”

С этим, она подняла взгляд на того, кто встречал её — и о, это был он, вышедший прямиком из её кошмаров.

— Такие интересные подарки пришли ко мне сегодня, — проворковала тварь, стоящая на пороге. — Такие отличные, интересные подарки… Мне нравится моё новое обличье.

Здесь-и-Там порадовалась, что её новая жизнь неупокоенного мертвеца (недолгая, как она надеялась) подразумевает типичную застывшую мертвецкую рожу. Потому что видеть, как это нечто расхаживает, натянув на себя облик брата-Неприятности, было… отвратительно. К счастью, это не имело ничего общего с воровством кожи, и всё же отчего-то от этого не становилось легче.

Сама близость существа вызывала у неё тошноту. Сотворённые демоны… В некоторых смыслах, они были даже хуже голодных. И, разумеется, в разы хуже демонов обычных.

Тут нужно объяснить, что изначально природа не знает добра и зла. На свете могут существовать весьма своеобразные формы жизни, которые технически вредят человеку — вроде заражённых москитов из южных провинций или тварей из Бездны Безумия — но проблема с этими существами не в том, что они хотят причинить людям зло, а в том, что они хотят жить и питаться. Осложняется это тем, что их любимая добыча — человек, что выливается в закономерный конфликт существования, в котором кто выжил, тот и победил. Типичная честная сказка.

Сложности начинаются там, где за создание магических существ берутся люди — а им дан дар творения, к добру или к худу. Демон, родившийся из человека, будь то перерождение или чистое творение, редко подчиняется законам обычной логики. Он воплощает собой либо страсти и желания, возведенные в маниакальный абсолют, либо то, как конкретный человек, порождённый безумиями, культурой и обстоятельствами, представляет себе зло.

И да, у людей, как показывает практика, частенько очень хорошо развита фантазия. И одержимости их заводят порой на совершенно дикие дорожки.

И вот сейчас одно из порождений одержимостей и больных фантазий стояло прямо напротив неё, примерив облик её ученика, улыбаясь холодной, жёсткой улыбкой.

— Я тебя не ждал, — сказал он с усмешкой, которая на лице брата-Неприятности смотрелась красиво и отталкивающе одновременно, — это преимущество моего положения: все, кто приходят ко мне, были тут вчера, завтра, тысячу лет назад и тысячу лет спустя. И всё же, из всех них ты, наверное, самая большая моя любимица. Не знаешь, почему?

— Тебе нравятся мои глаза? — спросила она сухо. — Или моё непревзойдённое чувство юмора?

Он улыбнулся и поднял руку, в которой сжимал её окровавленное, трепещущее сердце. Не отводя от неё взгляда, он поднёс его к лицу и медленно лизнул своим удлинившимся языком.

— Ты самая вкусная, — сказал он, и кровь на его губах подчеркнула утончённые, хищные черты. Там, где брат-Неприятности привык всячески подавлять демоническую сторону своей привлекательности, это существо буквально источало её. — Ты вкусная… И его чувства тоже.

Он сделал шаг вперёд, медленно и почти что нежно обхватив её горло длинными элегантными пальцами, насильно поворачивая её голову в сторону, заставляя взглянуть на реального брата-Неприятности. Тот стоял, застыв, и смотрел в пустоту ничего не видящими глазами.

— Посмотри на него, — прошептал демон ей на ухо, и голос его казался самым изысканным ядом, пока губы едва-едва касались мочки уха, не согревая, впрочем, теплом дыхания, — посмотри, что ты сделала с ним ради твоих собственных целей. Разве он не прекрасен теперь?

У Здесь-и-Там было много ответов на этот вопрос, но все они начинались со слова “нет”. Потерянный и равнодушный вид такому живому и по-магически юному брату-Неприятности был совсем не к лицу, он казался куклой, из которой выжали всю жизнь.

— О, не волнуйся, он очухается! Наследие змеев грозы и прочая ерунда, которую Фаэн делали со своей кровью из поколения в поколение, чтобы сделать своих потомков положительно неубиваемыми. Плюс твои потуги, конечно… Его разум восстановится в итоге, заполнит пробелы в памяти и чувствах. И выполнит всё, что ты прикажешь, даже сейчас. Но разве это не любопытно — воочию увидеть, как много места ты занимала в его маленьком, жалком мире? Все его цели, мечты, желания и пристрастия вращались вокруг тебя. Разве это не интересно?

“Это нездорово, — сказала Здесь-и-Там самой себе. — Пусть я и не имела права решать за него, но ему будет лучше без этой всепоглощающей привязанности, которая ничего хорошего ему пока что не принесла.”

— ..Кровь тварей, да, — проворковал демон, — она, текущая в жилах потомков, делает их чувства острее, а привязанности возводит до одержимостей. Даже я, поглотив его любовь, примерив его обличье, начал испытывать по отношению к тебе нечто очень любопытное… Я хочу пролезть к тебе под кожу. Я хочу раскрыть руками твои рёбра и забраться внутрь. Я хочу добраться до каждого порыва твоего сердца и сделать так, чтобы все они сходились только на мне. Я хочу смотреть, как ты будешь корчиться от боли, и хочу быть единственным, кто тебе эту боль причиняет… Скажи, разве не это, в конечном итоге, люди называют любовью?

— Да, порой они это так называют, — признала она тихо, не отводя взгляда от ученика. 
Монолог демона намекал, что их совместное времяпровождение в Особняке будет филиалом внешних кругов Бездны Безумия, со всеми вытекающими из определения кошмарами и пытками. Но Здесь-и-Там не могла себя заставить начать всерьёз волноваться об этом; она не могла отвести взгляда от своего ученика.

Тот выглядел совершенно опустошённым. И очень юным.

Он потерял память о ней, все чувства по отношению к ней. Это — плата за вход, как и сердце. Это считается милосердием своего рода, потому что некому теперь будет оплакивать нового Мастера Забытья… Она помнила, что именно так всё случится, и это всегда казалось необходимой, а местами так и полезной жертвой — брат Неприятности исцелится от своей глупой одержимости, мир избавится от Фаэн-Шо, Здесь-и-Там возродится в новом теле, слегка помучившись, и начнёт новую жизнь вдали от Ордена Паникёров…

Как со всеми замечательными и очень логичными планами, с этим всё тоже оказалось (внезапно! никогда не было, и вот опять!) не так-то просто.

Брат-Неприятности выглядел ужасно. Никогда не желала она стать причиной такого выражения на его лице… И когти демона сжимались на её подбородке всё крепче, так, что кость хрустнула, разворачивая её лицо обратно.

— Я передумал, — прошипел он, и в глазах его, мерцающих янтарём, загорелись отблески раскалённых углей. — Мне не нравится, когда ты смотришь на него.

Он подался вперёд, прикасаясь губами к её губам, и когти его вошли в её плоть.

— Ты — моя. Ты пришла ко мне, чтобы выполнить свои смешные мирские желания, ты принесла своё сердце, любовь самого близкого существа и память людей о тебе в жертву, безвозвратно и окончательно. Условия выполнены верно, сделка закреплена. Теперь, мой драгоценный Мастер Забытья, ты будешь со мной, пока я не наиграюсь. Ты получишь могущество, но взамен будешь плясать под мою музыку, потому что таковы условия сделки. Ты будешь моей любимой игрушкой, пока я ношу облик твоего самого близкого человека, пока я не найду тебе достойной замены. И даже не надейся на то, что тебе удастся сбежать; пока у меня есть твоё сердце, ты — моя собственность, и так будет навек… Добро пожаловать, Мастер Забытья. Твоя плата принята.




27

**

“Роскошь и деградация, — думала Здесь-и-Там, — и то, и другое пустое. Почему все не-живые так любят именно это сочетание? Это не вопрос комфорта, их жилища никогда не уютны, их богатства никогда не приносят им самим ни малейшей пользы. Они не способны ничего творить, за редкими исключениями, но те исключения перерождаются в высших, потому не считаются. В остальном, я никогда не понимала этих огромных мрачных домов, в которых почти никакие комнаты не используются, роскошных игрушек, не приносящих никому никакого удовольствия, и прочей бессмыслицы. Почему не-живых так тянет к этой ерунде? Инстинкт? Инструмент завлекания добычи? Особенно кровопийцы всех мастей этим грешат, если припомнить…”

Таким образом размышляла она, ступая по роскошным коридорам особняка.

Было приятно занять свою голову хоть чем-нибудь, чтобы не думать о том, что уже случилось, что ещё предстоит пройти. Она вспоминала потерянные глаза брата-неприятности, глядящие на неё в момент прощания; она думала о прикосновениях демона, о его шёпоте.

“Ты будешь моей и только моей; забавное чувство — я люблю тебя примерно так же сильно, как я ненавижу тебя. Это так интересно… Это так ново… Все предыдущие подарили мне многое, но не это. Он первый. Я не знаю, сколько должно пройти времени, чтобы ты мне надоела. Ха-ха, ты оценила шутку, да? Времени… Время есть там, за границей нашего с тобой маленького мирка. Но здесь есть ты, я — и чистая, неразбавленная вечность…”

Здесь-и-Там тряхнула головой.

Не думать.

— Следуйте за мной, госпожа, — прошелестела одна из мёртвых служанок, глядя на Здесь-и-там своими пустыми глазницами. — Господин приготовил множество подарков для вас.

— Он очень любит вас, — зашелестела другая, которой отсутствие губ и носа не мешало быть довольно болтливой особой. — Это поразительно — видеть, что господин влюбился. Он приказал найти всё самое лучшее для вас… Он послал своих слуг, чтобы те перехватили караваны нескольких богатых невест с дарами, собрали сокровища и одежды для тебя…

Ну просто отлично.

Здесь-и-Там совершенно не нравилось осознавать, что где-то там куча народу было ограблено и травмировано в её честь, даже если сама она об этом не просила. Она составила план, основываясь на своих воспоминаниях, считая себя всезнающей, но теперь всё летело в бездну, и она просто не понимала, что дальше.

— Мне нравится моя одежда, — сказала она сухо.

— Но она не нравится господину, — прошелестела безгубая служанка, — да и кто может его винить? Никому не придётся по вкусу, что его будущая жена расхаживает в монашеских одеждах.

Чем дальше, тем больше Здесь-и-Там “радовало” происходящее.

— Жена, — повторила она. — Я прямо-таки стесняюсь спросить: за него все Мастера Забытья замуж выходят, или это только мне так сказочно повезло?

— О, не говори глупостей, госпожа, — служанка ощерилась, и её улыбка, и без того… впечатляющая, стала и вовсе незабываемой. — У господина своя игра, и с каждым из гостей он играет отдельно. Что уж говорить об особенных гостях! Для них он создаёт целые карманные миры, в которых они свободны и всемогущи. Но ты, госпожа… Я работаю тут давно, с тех пор, как господин купил меня. Я его любимица, потому он меня держит при себе. Но такое я вижу впервые! Он влюбился! О, это такая романтичная история!

— ..Весьма, — пробормотала Здесь-и-Там. — Так это потому у тебя не зашит рот, как у остальных? Потому что ты — любимица?

— И это тоже, — хихикнула она. — Но на самом деле всё проще: я не кричала и не умоляла. Я улыбнулась господину, потому он решил, что я всегда должна улыбаться.

Здесь-и-там снова покосилась на десяток служанок, что косяком следовали за ней. У всех у них были зашиты рты.

“В этой жизни или следующей, духом, телом или разумом, но однажды, клянусь Тьмой Предвечной, клянусь Безвременьем, что рождает Время, так или иначе, я уничтожу это место,” — сказала Здесь-и-Там мысленно.

Не в первый раз сказала, но для неё эта фраза давно стала своего рода якорем, за который она держалась, не отпуская. Потому что без этого повторения она едва ли могла рассчитывать на то, чтобы остаться в здравом уме.

— Это мой тебе совет, моя госпожа, как новой хозяйке этого дома, — сказала между тем безгубая служанка. — Не кричи, не плачь и не проси о пощаде. Иначе ты быстро наскучишь хозяину, а скуку он не любит больше всего на свете.

— У него тонкое душевное устройство.

— О, очень! Господин неповторим. Он ждёт тебя к ужину, госпожа, и мы должны одеть тебя по его вкусу. Сегодня ты должна выглядеть идеально — тебе обсуждать вашу будущую игру. И роли в ней.

Здесь-и-Там медленно кивнула, прикидывая, может ли она всбрыкнуть и насколько ли. Демон шёл в комплекте с особняком, являлся персчонализацией его воли и имел огромную власть над Мастером Забытья — но не полную. Однако, ей нужна помощь демона, чтобы управлять особняком…

Она попыталась заглянуть в будущее.

Перед ней замелькали картинки воспоминаний о не-случившемся, но здесь, в особняке, это были вязкие, спутанные картинки о случившемся и не-случившемся, среди которых она не могла выделить правду и ложь.

— Следуй за мной, госпожа…

И она последовала, ступая по роскошному тёмному дереву, устилающему пол, вглубь роскошно обставленного гулкого коридора.

Особняк-Вне-Времени был роскошен, полон теней и очень, очень пуст. В нём не жило ничего, кроме заблуждений и сожалений — и Здесь-и-Там тоже больше не жила.

**

Она не слишком любила светскую женскую одежду.

Полсотни лет, проведённые в мужской одежде, сменились для неё одеждой культтиваторской. Паникёры носили традиционные многослойные монашеские робы, немаркие, зачарованные на все случаи жизни, относительно универсальные для женщин и мужчин. Наряды паникёров, весьма практичные и дорогие, специально стилизовали так, чтобы одежда выглядела очень просто и ни при каких обстоятельствах не привлекала внимания. 
Здесь-и-Там привыкла носить именно такую одежду. Именно потому роскошные шелка, в которые её нарядили, вызывали у неё раздражения и лёгкую почесуху. Скользкая, мерзковато-холодная ткань, несмотря на всю свою возвышенность, лёгкость и чего там ещё, мялась, скользила и в целом раздражала неимоверно. Покрой, не рассчитанный на нужды культиваторов, ограничивал движения, а количество бессмысленных побрякушек на ней, добавляющих мёртвого веса, посрамило бы иные ювелирные лавки.

В общем и целом, медленно ступая в обеденный зал, Здесь-и-Там чувствовала себя неуместно, примерно как свинья на кухне в качестве повара, а не основного блюда.

Демон ждал её там, разумеется. Он сидел, развалившись на роскошном сидалище, и пламя пылающих в жаровне углей отражалось в его глазах алыми огнями.

— Ты здесь, — протянул он с дразнящей усмешкой, — тебе к лицу этот наряд, как я и думал. Садись рядом со мной, поужинаем.

Здесь-и-Там не была более способна чувствовать голод, да и, даже если бы не этот маленький факт, она ничего не собиралась есть в этом мире. Однако, она послушно села рядом, потому что им с демоном действителдьно предстояло провести некоторое время вместе.

Ей нужны были вина мёртвых — и вся сила, какую Особняк только мог ей дать.

— О, как ты на меня выразительно смотришь, — хохотнул демон. — Я помню это выражение… Раньше он помнил, но теперь его память — моя. Его больше нет, если разобраться, есть только я. Сначала меня раздражало, насколько она навязчивая, но теперь мне начинает нравиться. Я помню это твоё выражение, я знаю твои мечты и желания… Ты пришла сюда за способом уничтожить твою старую подружку. Ты пришла сюда за силой, заплатив своей любовью, и это очень… типичное. Они все приходят за силой, как бы это ни оправдывали передо мной, да и перед самими собой. Все они придумывают какие-нибудь важные причины, почему именно им нужна сила, прямо сейчас. Твоя причина не уникальна, надеюсь, ты прекрасно понимаешь это…

— Я понимаю, всё, кроме одно: почему ты это мне говоришь.

Он прищурился и наклонился вперёд, хищно глядя на неё.

— Всё просто: я дам тебе силу. Много, так много, как ты даже вообразить не можешь, столько, что ты в ней захлебнёшься. Любой твой приказ, я выполню. Но взамен… Взамен ты станешь моей женой и будешь приходить кл мне всякий раз, когда я позову, выполняя все мои прихоти так же, как я выполню твои. Такова будет наша сделка.




28

**

— Иди домой, — прошептала Здесь-и-Там ему на ухо, и получила в ответ растерянный и почти обиженный взгляд, потому что конечно, у него нет дома. Откуда этому взяться? В его голове нет места, которое ассоциировалось бы со словом. “Где ты, там мой дом, Мастер”, — говорил он с той глупой, дразнящей улыбкой, которую так любил примерять последние годы. Сколько лет они были знакомы, прежде чем он научился улыбаться?..

— В монастырь паники, — уточнила она мягко, с сожалением глядя в его расфокусированные глаза. — Это твой дом, был таковым, и будет таковым много лет. Ты станешь настоятелем. По пути назад ты вспомнишь всё, чему там научился, и только образ твоего наставника всегда останется размытым и безликим. Твоя память будет соскальзывать с воспоминаний об учителе, ты будешь знать только, что тот сгинул в одном из опасных скрытых царств на очередном задании, назначенном советом орденов. Ты не будешь задумываться слишком глубоко о твоём Мастере, но знания и умения будут всплывать в твоей голове, когда нужны, сопровождаемые безликой тенью. Ты сделаешь всё, что можно и в мерах разумного что нельзя, чтобы обеспечить выживание твоё и монастыря паникёров. Если однажды перед тобой встанет выбор между этими двумя опциями…

Тут она запнулась, ища в себе силы сказать необходимое, но не нашла, раздираемая двумя равными по силе порывами… И не пугающе ли, что она оказалась на этом раздорожье? Всё это время она говорила себе, что относится к брату Неприятности, как к любимому ученику и ничего больше, как к любому другому члену ордена. Может чуть теплее, может чуть мягче, но это ведь позволено, когда речь идёт о личных учениках и будущих последователях…

“Даже если я что-то и чувствую, — говорила она себе, — даже если без если, то это всё равно не слишком серьёзные и глубокие чувства. Это можно отложить на дальнюю полку и оставить там пылиться, пока что-то не изменится… Или пока эта полка окажется погребена среди сотен таких же. Издержки долголетия: великая любовь, которой страдал сотню лет назад, перестаёт иметь так уж много значения. Чаще всего, ты не можешь вспомнить даже имён тех, из-за кого однажды готов был чуть ли не помереть. А потом оглядываешься назад — и радуешься, что не помер. Вполне вероятно, по воле времени он станет одним из таких забытых имён и лиц.”

Но этот момент перед разлукой, ведущей в их личную вариацию на тему пугающего и невозможного слова “вечность”, она призналась самой себе, что быть может, эти чувства с её стороны, они тоже были чуток глубже, болели слегка сильнее, чем то самое, привычное. Не первая (и даже не десятая) её любовь — восемь сотен лет, не белочка начихала, за такое время кто угодно успеет налюбиться вдоволь, — но настоящее случается не так уж часто, сколько лет ни живи.

Возможно, для неё это тоже могло бы стать настоящим… Но что уж теперь.

“Если тебе придётся выбирать, спаса й орден”, — вот что должна была она сказать, ради чего всё затевалось с самого начала, это стандартная инструкция от одного настоятеля к другому. Но правда в том, что “Спасай в первую очередь себя,” — вот что ей хотелось сказать, и это стало в некоторой мере откровением. Запоздалым, понятное дело, но так оно зачастую и бывает.

Оказавшись на перекрестье этих в равной мере могущественных импульсов, она запнулась, уместив личную вечность в одну секунду.

В итоге она (в очередной раз) поступила как трус и отказалась делать выбор — что само по себе выбор, и серьёзный.

— ..Если тебе однажды придётся выбирать, сделай так, чтобы выбирать не пришлось. Если же этого никак не избежать, то сделай лучшее, что можешь, и пусть будет, как будет. Решай сам, каких жертв требует та или иная ситуация; я доверяю тебе это наследие — и этот выбор.

Он медленно моргнул.

Здесь-и-Там всей кожей чувствовала раздражение демона. Она начала ощущать его почти что на физическом уровне, кожей, костями и той зияющей пустотой, где раньше грелось в колыбели рёбер её сердце.

Она знала, что, если позволит себе слишком уж сердечное прощание, демон попытается вмешаться. Он и так не хотел отпускать брата-Неприятности, сдерживаемый только контрактом, и Здесь-и-Там не собиралась давать ему лишнее пространство для маневра.

— Уходи так быстро, как можешь, — сказала она, — ты сделал всё, что мог, и немного больше, ты не виноват в гибели своего мастера. Уходи — и постарайся быть счастливым. Сейчас!

Он моргнул снова и унёсся прочь смазанной тенью, не оставляя после себя следов, кроме разве что порыва ветра и множества сожалений. Здесь-и-Там осталась стоять, не мёртвая, но и не живая, на пороге дома, полного кошмаров, с ладонью демона, сжимающей плечо.

Ощущение того, что, возможно, она где-то очень серьёзно ошиблась, осталось с ней.

**

Здесь-и-Там открыла глаза и уставилась на вычурный потолок.

Сны…

Возможно, неправильно называть это “снами”. Мёртвые не видят снов, а она больше мертва, чем жива. Скорее то были видения, воспоминания, полные сожалений о том, что не сбылось, и том, что уже не исправить.

“Кто в здравом уме выбирает подобное существование? — размышляла она устало. — И ведь находятся такие. Не то чтобы я была так уж капризна в вопросах бессмертия, у каждого культиватора свой путь, но это… Это напоминает мне истории о пекле, как его видят некоторые учения в упрощённой трактовке — посмертное пространство, где ты, наедине с демонами, воспоминаниями и последствиями своих ошибок, проводишь вечность в страданиях, неспособный забыть и отпустить… Никогда не понимала, зачем они так стремятся придумать себе подобное посмертие. Всю эту категоризацию и игры со словом “вечно”, будь то прекрасный сад или ужасное пекло. Ничего не бывает “вечно” — но я забыла, что, в конечном итоге, люди очень хорошо умеют сами организовывать для себя их личную вечность, умещая её в одном мгновении. И дальше всё просто. Любое пространство, где ты навсегда закрыт, не имея возможности меняться и развиваться, это одновременно тюрьма и квинтэссенция невозможности. Меняется всё, всегда, таков закон поворота круга и превращения энергий… Впрочем, тут сказывается разница мировоззрений. Ну и того, что тут всё же очень разное “вечно” подразумевается. Но в таком формате, как она есть в этом особняке? Честно, в Бездну такую вечность. Теперь, как никогда, я понимаю того безумного некроманта: стать удобрением для деревьев, позволив своему духу раствориться в безвременье — такая судьба лучше, чем это.”
Сама она не помнила, сколько времени уже здесь провела. Это могли быть пару дней или пару месяцев, потому что время потеряло своё значение в этом проклятом пространстве, оставив после себя только ощущение вязкости.

“Может быть, я на самом деле просто муха, — думала Здесь-и-Там, — может быть, я угодила в каплю янтаря, наблюдая созданное разумом последнее сновидение. И это не так уж плохо в итоге, потому что мне нравится янтарь, он похож на его глаза, где мне самое место… А может, я просто схожу с ума.”

— Думаешь о том, что сходишь с ума? — дразнящие пальцы демона скользнули по её коже, оставляя за собой ледяной след. — Не сопротивляйся этому. Всё, что называют безумием, на деле — всего лишь разница виденья.

— Не всё, — пробормотала она. — Безумие романтизируют, крича “Я безумен!”, ступая против норм общества и морали, опровергая законы логики и настаивая на своём видении мира. Это безумие — право быть не таким, как все. Но есть другое безумие, которое — агония разума, пленённого в иллюзиях, страхах, воспоминаниях и паттернах повторения, неспособного освободиться от этих оков. Разум бьётся, пытаясь убежать, но возвращаясь всегда в одну точку. Это болезнь, где твой разум — твоя клетка и твой палач. В подобном нет ничего романтичного. Это страшно.

— Страшно, — повторил демон задумчиво, вырисовывая пальцами узоры у неё на лице. — Но все мы — свои собственные палачи и свои собственные клетки. Разве это не значит, что все мы немного безумны?

Ей нечего было ему возразить. Он тоже понял это, потому улыбнулся. Его холодные губы коснулись её губ с пугающей нежностью, что свойственна поцелуям смертельно ядовитых цветов.

— Мы с тобой — повелители нашего личного маленького мира, — прошептал он ей на ухо. — Я дам тебе силу и вечность, всё, чего только можно пожелать. Я стану смертью для твоих врагов. А ты… Ты только смотри мне в глаза.

Здесь-и-Там послушно перевела взгляд.

“Это неправильный янтарь, — подумала она, — но я всё ещё в нём тону, как та самая маленькая муха. Как долго сможет мой разум сопротивляться этому?”




29

**

Здесь-и-Там не могла бы сказать, сколько времени она здесь провела, потому что сама формулировка не имела смысла.

Возможно, в реальности прошёл день, возможно, столетие. Но из того, что она могла понять об этом месте, цепляясь за осознанность остатками угасающего разума, выходило, что сравнение не имело смысла: мирок кошмаров был полностью отсоединён от общего временного потока. Время в нём не шло параллельно, и невозможно было высчитать, какова разница между тем и этим, равно как и хоть каким-то образом измерить время. Все часы без исключения, которые она наколдовывала, не отмеряли время.

Стандартные каменные часы, ориентирующиеся на тени, светила и прочие небесно-земные факторы, не могли работать по умолчанию, потому что в мирке царили вечные сумерки. Водные часы, что отсчитывали время количеством упавших капель, работали чуть надёжнее, но только в том смысле, что могли показать всю безнадёжность попытки: вода то текла быстро, то капала крайне медленно, то застывала в воздухе, а то и вовсе начинала течь обратно. Здесь-и-Там только и оставалось, что наблюдать бессильно, как опустевшая колба наполняется снова утекшей, казалось бы, безвозвратно водой.

Она зашла так далеко, что создала подобие диковинных механических часов с юга, с бегающими по кругу стрелками и всем прочим. Они бы в любом случае не просуществовали долго, но Здесь-и-Там надеялась, что их тихое тиканье поможет ей уцепиться за какие-то ориентиры в этом бушующем океане, в котором она, возможно, давно и прочно утонула, но всё ещё трепыхалась из упрямства. Возможно, если бы ей удалось выстроить в ряд видения и сны, моменты сознания и полусознания, тогда этот кошмар стало бы проще переносить — но ничто не подарило ей такого наслаждения.

Нет, сначала казалось, что часы работают. Потому что это местечко, как и демон, его физическое воплощение, было потрясающим пыточных дел мастером, потому знало: мало что так ломает, как надежда дарованная и отобранная.

Сначала ей казалось, что она смогла отсчитать два дня… Но потом пережила очередной момент ясности и увидела краем глаза, как, стоит только отвернуться, стрелки часов то замирают, то начинают нестись в обратном направлении, то дёргаются туда-сюда, как будто не могут определиться, куда в конечном итоге двигаться. Когда она повернулась, окончательно осознав бесполезность затеи, часы насмешливо расплавились, вызвав у неё воспоминание о картине, которую она увидит много лет спустя и, вполне вероятно, даже не в этом воплощении.

В целом, жизнь в этой временной аномалии походила на непрекращающийся, никак не желающий заканчиваться прилив видений, когорые порой её, Мастера Времени, посещали. Но если из воспоминаний о прошлом, будущем и неслучившемся можно было вынырнуть, при должной тренировке даже без особых последствий для сознания, то из этого потока безумия выплыть было совершенно невозможно.

Что бы ни происходило, на её теле не оставалось следов. И ей быстро начало хотеться, чтобы это было иначе — но, очевидно, изменить что-то в этом чудном измерении можно только с согласия его подлинного хозяина, то бишь, конечно же, демона. А ему Здесь-и-Там нравилась в состоянии цельном и вполне привлекательном… По крайней мере, пока у него не случался очередной приступ противоречивых желаний, в процессе которых он выполнял все свои обещания по поводу “мне хочется раскрыть твою грудную клетку, разорвать тебя на кусочки и тарам-пам-пам”. Но потом, в лучших правилах психопатических уродов, у него случались приступы раскаяния, в ходе которых он объяснял, что это Здесь-и-Там виновата, что её, дескать, так сильно любят.

Ну да, плавали-видали.

Глобально во всём этом дерьме не было для Здесь-и-Там ничего особенно нового. Восемьсот лет, да в её статусе? Она провела среди культиваторов достаточное время, чтобы на подобное насмотреться вдоль и впоперек. Пути и практики соблазнения и интимного энергообмена (порой заключающиеся в банальном воровстве энергии, и не факт, что обворованный это переживёт вообще), равно как и демоны, подобной энергией питающиеся, всегда в изобилии, и далеко не всегда практики подобных путей отягощены кодеском чести, как та же сестра-Помело. И если за нападение на обычных людей можно ещё огрести (свои же загонят, чтобы избежать проблем с человеческими властями), то в мире культиваторов в этом плане царило право сильного: кто кого сожрал первым, тот и сладкий пирожочек. Потому для многих, желание было оружием, которым пользовались в своих целях без зазрения совести.

Опять-таки, зачем уподобляться предубеждённым обывателям и поминать практиков пути соблазнения, как самых худших в этом смысле? Те хоть как правило знают, что делают и зачем, и в большинстве своём какими-никакими границами всё же отягощены. Чего не скажешь о приворотных зельях и растениях страсти, подпольный рынок которых всё пытались запретить, но с крайне переменным успехом. Что на самом деле к сожалению: случайно подсунуть любви своей жизни цветочек с особенной пыльцой, дождись результата — и предлагай свои услуги, “помощь”, так сказать. Это чуть ли не началом романтической истории считается… Ну, у некоторых.

Случаются на свете странные люди.

Здесь-и-Там тоже так попадалась пару-тройку раз. Один раз, впрочем, действительно случайно, и они с невольным любовником, её напарником по той работёнке, просто не разговаривали об этом больше никогда. Не-случайно бывало тоже, да. Обычно она при этом ломала кому-нибудь нос и руки. Одному особенно отличившемуся “помогальщику” даже помогалку оторвала впоследствии, оставив истекать кровью и честно заплатив виру в магистрат с прилагающимся объяснением. С неё взяли ровно три мелких монеты: парень, ботаник-любитель, вырастил у себя редкие цветочки из садов соблазнения и обожал подсовывать их “любовям всей его жизни”, чтобы потом “помочь им в минуту желания”. К тому моменту так “помог” приличному количеству народа, одну деву из купеческого сословия даже довёл до смерти — бедняга оказалась опозорена перед свадьбой и по этому поводу получила классический в таких случаях яд в бутылочке от любящих родителей…
Здесь-и-Там всегда радовалась, что эта традиция понемногу сходит на нет.

В любом случае, тому факту, что любитель цветочков наконец-то нарвался, в городе преимущественно порадовались, а жених погибшей девы даже принёс Здесь-и-Там дары. Но сколько их по миру бродило, таких вот помогальщиков и помогальщиц… Любовная магия, в среднем, довольно мерзкая штука. Совет орденов и личные друзья-чиновники частенько просили Здесь-иТам разобраться с подобными случаями, и о, то была одна из её нелюбимых категорий.

В среднем, Здесь-и-Там на своей и чужой шкуре успела познакомиться с теми ребятами, у которых любовь и страть принимают разного рода уродливые формы. По разным причинам, будь то влияние зелий или цветов, лисий флёр или практическая необходимость, Здесь-и-Там приходилось не раз делить ложе (или что попадётся, на самом деле, её всегда забавляли эти фигуры речи, её личным фаворитом стала дворцовая подсобка) с теми, кого она совершенно не желала. В этом смысле демона нельзя назвать исключением.

Проблема с этой чокнутой тварью заключалась в том, что тварь любила её. Насколько умела. Получалось не очень, но доставляло неприятносччти всем участникам действа.

Здесь-и-Там прекрасно видела, что демону такое положение вещей нравится не больше, чем ей самой. Он бы и рад избавиться от этих эмоций, но демоническая природа брата-неприятности, что определила силу и вкус его эмоций, сыграла очень дурную шутку со всеми участниками этого безумного мероприятия: они оба, Здесь-и-Там и демон, оказались в ситуации, которую никак не могли предвидеть.

Демон желал её. Он желал, чтобы все чувства, которые она способна испытывать, были связаны только с ним одним.

— ..Мастер Забытья больше не может чувствовать боль, — шептал он ей, когда они оставались наедине в её неуместно роскошной холодной спальне, — он не может чувствовать наслаждения. Но со мной, всё будет не так. Я стану единственным, с кем ты сможешь чувствовать хоть что-то.

И не то чтобы он врал, что характерно.

Когда на него находили приступы кровожадности, Здесь-и-Там отлично чувствовала последствия его веселья. Всей кожей, так сказать. В других обстоятельствах…

Честно, конкретно в таких случаях она откровенно предпочитала боль удовольствию. Боль не оставляет по себе того мерзкого, вязнущего на губах послевкусия собственной слабости, предательства собственного тела, которое смотрится красиво на страницах весенних романов, в качестве фантазии, наедине с которой приятно скоротать вечерок, которую забавно сыграть с кем-то, кому доверяешь. Но в реальности, с партнёром, которого изначально не хотел, полученное удовольствие оставляет после себя тошноту и отвращение. В скромном рейтинге Здесь-и-Там оно хуже, потому что ломает разум намного сильнее.

Демон, что характерно, тоже прекрасно это понимал.

— Теперь ты знаешь, — шептал он в её разгорячённую, покрытую испариной кожу, — теперь ты понимаешь, что делаешь со мной, правда? Не волнуйся, я ненавижу тебя не меньше, чем ты ненавидишь меня. Но и хотим мы друг друга одинаково. Мы очень похожи, тебе не кажется?

По факту, ей не казалось. Более того, почти всегда разговоры о похожести и глубокой связи в исполнении таких вот ребят служили одной только цели: забраться под кожу, как можно глубже, чтобы сломать жертву.

Проблема только в том, что Здесь-и-Там падала в него, как в бездну. И всё сложнее ей становилось вспомнить, зачем она вообще сюда пришла.

Всё могло кончиться довольно плохо для её разума, если бы в проклятом особняке у неё внезапно не обнаружился очень неожиданный союзник.




30

**

Одушевлённые предметы, строения, растения или животные являлись важной частью мистических учений Империи Гор и Долин.

Концепт никаким образом не уникален: в большинстве культур он присутствует, в той форме или иной. Просто потому что являлся реальным и действующим магическим принципом. Прогуляйся по всем известным континентам, и ты найдёшь пару легенд о проклятых безделушках, магических зверях, склонных к безудержной болтовне, общительных деревьях или чудодейственных колодцах. Однако, на землях, где подобная магия изучалась испокон веков, подобные явления являются нормой жизни и даже научной константой.

Здесь-и-Там выросла в традиции, которая верила, что культивировать могут не одни только люди, и всё вокруг способно рано или поздно обрести собственную волю. И обзавестись магией, ко всему прочему.

Однако, в местечке вроде Особняка-вне-Времени, построенном на страхах и страданиях, противоречащем всем законам Равновесия, она не ожидала найти ничего, что не подверглось бы искажению. Так, она уже знала, что местные деревья, загнанные в непрекращающиеся хаотичные временные завихрения, застывшие и неспособные ни расти, ни погибнуть, чтобы дать дорогу новой поросли, сходили с ума. Обычно деревья не способны на подобный трюк по определению, но в местных замечательных обстоятельствах они страдали слишком сильно, превращаясь в нечто больное и пугающее. Переплетение корней и энергий, которое в норме пронизывает всю землю, тут никуда не вело, замкнутое и запутанное, анонизирующее, но неспособное погибнуть. Первая же её попытка найти покой и ясность в привычных объятиях леса обернулась полным фиаско. То же самое с травой, камнями и любыми другими природными накопителями энергии, большими или малыми.

Точно так же, если не хуже, дело обстояло с предметами. Рукотворные вещи, которые преимущественно нейтральны, слабозаряжены и наполняются окружающими энергиями и отпечатками своих хозяев, совсем беда. Здесь-и-Там с большой долей уверенности могла сказать, что всё, что окружало её в особняке, проклято. Причём проклято не на уровне “прихвати это с собой и получи боль в голове и тяжёлые мысли”, и даже не на уровне “попробуй с этим поиграть и дело закончится одержимостью”. Это был скорее случай из серии “попробуйте вынести эту срань в нормальный мир, и вы получите на выходе натуральный локальный апокалипсис с приличным количеством загрязнения, которое потом светлым орденам придётся годами отмаливать перед богами и мирами, собирая в кучки погибших и спятивших”. Если это место всё же удастся уничтожить (что возможно сделать, только убив демона), культиваторам, сделавшим это, нужно будет позаботиться, чтобы всё, буквально всё, начиная от тел и заканчивая самой последней вышитой подушечкой, было предано одному из древних Пламеней. Если этого не произойдёт, последствия могут быть… откровенно катастрофическими.

На фоне этого, Здесь-и-Там не ожидала встретить тут ничего условно дружелюбного. Всё вокруг неё было проклято, равно как и она сама, и с этим ничего невозможно поделать… или ей так казалось.

..

Фонарь принесла служанка.

Одна из тех, чей рот зашит, тихих и безликих, но конкретно эту Здесь-и-Там запомнила, хотя та появлялась только несколько раз. Было в ней что-то… Сложно даже сказать, что. Возможно, ощущение того, что она не сдалась? И внешне это вроде бы никак не проявлялось: девчонка не говорила, потому что не могла, не отвечала, даже знаками, на те вопросы Здесь-и-Там, которые ей задавать было не положено, не делала ничего лишнего… Но было что-то — в том, как она смотрела, в том, как она касалась, в том, как склоняла голову, как блюда, принесённые ею, возвращали призрак ясности и вкуса. Опять же, именно эта служанка сидела с Здесь-и-Там, когда у демона случилось… одно из особенно сильных обострений. Здесь-и-Там после была в том состоянии, в котором не живут даже культиваторы. Собственно, ей и не хотелось — существует определённый предел боли, за которым хочется только облегчения и больше ничего, — но даже в смерть она не смогла бы отсюда убежать, и вода в часах уже снова начинала течь обратно, и её тело снова возвращалось к прошлой форме, как бужто ничего не случилось…

Но оно случилось. И от того, что все следы исчезли, легче не стало, а местами даже наоборот — терялось ощущение реальности того, что с ней происходит, что он с ней делает. Она знала, что вскоре он снова придёт рассказывать ей о любви, и у неё не будет никаких доказательств того, какие раны оставляет эта “любовь”.

Возможно, в таких случаях даже хуже, когда ран не видно.

И возможно, она бы сломалась окончательно, если бы эта служанка не прокралась к ней в комнату и не присела на краешке кровати, сжав руку Здесь-и-Там в своих ладонях и глядя ей в глаза, не отрываясь. Похожее узнаёт похожего, и Здесь-и-Там чуяла: где-то там ещё горел огонь если не надежды, то желания биться в чужих зубах вопреки всему.

Это она могла уважать.

При этом ничего не предвещало, на самом деле; при жизни она явно не была культиватором, ну или не успела стать, учитывая, что ей и двадцати лет не исполнилось, судя по виду. Здесь-и-Там могла поставить, что дева когда-то была из знатной семьи, или, по крайней мере, из состоятельной. И да, она была однажды красива, в этом никаких сомнений. Одни только глаза чего стоили: серо-зелёные, цвета моря после шторма; в такие раз заглянешь — и точно не забудешь. Подлинная редкость в их краях, и в сочетании с удивительно бледной кожей, точёными чертами и струящимися шёлком чёрными волосами это смотрелось особенно интересно… Ну, если не считать чёрных уродливых нитей на губах.

Здесь-и-Там подумалось, что, даже если у семьи проблемы с деньгами и репутацией, настолько красивую дочь они могли использовать, как инвестицию: удачный брак был для девы почти что гарантией. Опять же, учитывая, насколько вменяемой она оставалась в условиях этого кошмара, у неё явно присутствовали сильные склонности к культивации, что ещё больше увеличивало вероятность удачного, обеспеченного будущего…
Но вместо того она оказалась здесь, в этой дыре без будущего, с зашитым ртом и полными несказанных слов глазами, кричащими в надежде, что хоть кто-то услышит, что кто-то спасёт.

Здесь-и-Там слышала этот крик, но куда ей спасать кого-то, если даже с самой собой не срослось? Ей только и оставалось, что быть по-жалкому благодарной девчонке за то, что та просто есть.

Потом у демона случилось очередное обострение, но на этот раз он решил поиграть.

**

Она проснулась в комнате Настоятельницы, под тихую песню бамбукового фонтана и журчание воды, под знакомые звуки утреннего ордена и птичьи вопли за окном.

Брат-неприятности, как это частенько с ним бывало по утрам, уже ждал у её кровати. Он частенько делал так, когда ей снились кошмары.

Кошмары… Да… Просто уродливый, мерзкий, оставляющий после себя тень боли и ужаса сон…

Что ей снилось?

— Наставница, мы все умрём! — заявил брат-Неприятности.

— Но не сегодня, — улыбнулась она, чувствуя, как сжимается сердце, будто после долгой разлуки. — Я скучала.

Последние слова сорвались с губ почти что непроизвольно. Вот и на лице брата-Неприятности отразилось недоумение, пусть даже несоклько наигранное.

— Скучала? Но я всегда здесь, рядом с тобой… Тебе опять снятся кошмары, Мастер?

— Да, — пробормотала она, — я не помню, что мне снилось, но я так рада проснуться.

— Разумеется, — ответил брат-Неприятности, и что-то в его улыбке заставило её сердце неприятно сжаться. — Не волнуйся, любовь моя. Когда бы ты ни проснулась от кошмара, я буду здесь, рядом с тобой. Я никогда, никогда не оставлю тебя…

Здесь-и-там нахмурилась. Любовь моя? Брат-Неприятности никогда её так не называл, по крайней мере, не вслух. Взглядами, жестами, поступками, но никогда не словами. Он всегда понимал границы и правила их игры, потому не позволял себе больше, чем она была готова ему позволить. Когда это изменилось? Почему она не могла вспомнить?..

Но даже не это настораживало её больше всего. Что-то в этом тоне, в манере говорить казалось… Глубоко неправильным.

Брат-Неприятности пережил многое. Он прошёл длинный путь от безымянного, неспособного показывать никакие эмоции, холодного и замкнутого существа, неспособного толком осознать себя чем-то кроме собственности, до брата-Неприятности, человека всё ещё сложного и многослойного, но полного граней и жизни. Годы прошли, прежде чем в её присутствии он начал позволять себе снять ледяную холодную маску, позволить себе почувствовать принадлежность и найти в ордене дом. Но вот штука про брата-Неприятности: даже в самом начале, в худшие свои минуты, он не проявлял лишней жестокости — за рамками самозащиты и исполнения приказов, по крайней мере. В нормальных обстоятельствах надо очень сильно и основательно постараться, чтобы брат-Неприятности решил на тебя напасть. Она довольно быстро это про него поняла и никогда не боялась в его присутствии. Ни за себя, ни за других.

Но теперь она слышала его голос, и волоски на шее вставали дыбом. Его звучание пробуждало все её отточенные годами инстинкты, напоминая о многочисленных психах, с которыми она за годы культивационного опыта играла в кошки-мышки. Роли менялись, но опыт остался, и она могла с полной ответственностью сказать, что давно научилась чувствовать ту самую не-правильную, интенсивную, тошнотворно-гнилостно-сладкую нотку за красивыми фасадами манипулятивных ублюдков. И теперь, глядя на своего ученика, она внезпано чуяла её, как привкус на языке.

“Кто ты? — подумала она. — Куда ты дел брата-Неприятности?”

Она собралась подыграть, но судя по тому, как расширилась улыбка твари напротив, та прочитала её эмоции.

— Ну вот, ты узнала меня так быстро. Стоит ли мне радоваться или огорчаться, как думаешь? — проворковал он и щёлкнул пальцами.

Иллюзия покоев растворилась, оставив вокруг знакомую спальню в мёртвом особняке. Монстр, стоящий рядом с ней, утратил всякое сходство с братом-Неприятности; пусть черты лица и остались общими, она ни за что не смогла бы их перепутать. А потом волной, полной боли, накатили воспоминания обо всём, что произошло.

Она не зарыдала в голос только потому что у неё на это не хватило сил.

— Я не солгал, — проворковал демон, — даже если ты, неблагодарная, не понимаешь оказанной тебе чести, я всё ещё люблю тебя. Безумно. Я всегда буду рядом, куда бы ты ни пошла, я буду смотреть на тебя, спящую, и буду тут, как только ты открываешь глаза. Тебе не сбежать от меня. Запомни это и поверь в это, наконец.

Его глаза сияли алыми искрами, и всё меньше в них оставалось янтаря. В них горела ярость, смешанная с безумной жаждой обладания.

— Я покажу тебе. Я научу тебя.

И, глядя в его глаза, она знала, что ей будет очень, очень больно.

Предчувствие не обмануло.

После, когда он ушёл (единственная радость, право слово), она сломалась. Дрожа, она кричала, и плакала, и просила о помощи, даже зная прекрасно, что никто не станет ей помогать. Она могла только представлять, насколько жалкой, сломанной и полубезумной выглядела прямо сейчас. Наверняка большинство тех, кто увидел бы её в этом состоянии, скривились бы пренебрежительно. Люди часто не понимают, что настоящая боль, равно как и настоящий слом — не то сдержанно-драматичное зрелище, которое обычно принято рисовать на страницах книг и театральных помостках. Это уродливо, и лишено всякого достоинства, и эмоционально, и непоследовательно.

Настоящая боль, она именно такова.

Из состояния, близкого к полному безумию, её вытащила рука, что мягко легла на её плечо. Медленно повернувшись, Здесь-и-Там встретилась с глазами цвета моря после шторма. В них бурлили эмоции, как волны, но выше всего поднимались гребни горечи и жалости. Добившись её внимания, служанка осторожно, нежно погладила Здесь-и-Там по голове.

Здесь-и-Там прикрыла глаза и почти что помимо воли прижалась к ней, отчаянно желая хоть одного по-настоящему доброго прикосновения.
Сложно сказать, сколько времени они так просидели, но потом служанка сжала её ладонь, привлекая внимание, и достала из чехла неприметный на вид фонарь из дерева и рисовой бумаги.

Тот излучал мягкий, мерцающий свет. Он ощущался, как возвращение домой.





31

**

Служанка оставила фонарь рядом с ней, кивнула, говоря глазами многое, громко, почти оглушительно, и слишом тихо выскользнула за дверь.

Здесь-и-Там осталась в одиночестве, наблюдая, как мерцает свет фонаря.

…Она думала о дальней дороге, что вьётся меж лесов и полей, о подножии поросших вековыми соснами коренистых гор, о странных каретах без коней, что излучают свет и проносятся где-то вдалеке, о дожде, падающем на кожу, как слёзы и поцелуи, и свете о окошке того домика, что стоит в конце пути.

Она думала о лёгкости шагов и траве, ласкающей босые ступни, о корнях, которые вьются под ногами, как змеи, и о мягком шёлке мха на старых, собравшихся в круг камнях.

Она думала о воде, многоликой и едва ли не единственной из них, кто способен если не сопротивляться Времени, то бежать наравне с ним, изменяясь, но всё ещё неведомым образом оставаясь собой. О ручьях, в которых она стояла, чтобы впервые почувствовать течение магии сквозь неё; о спокойных озёрах, под неподвижностью своей скрывающих переплетение жизней и течений, тех, отражение в которых иногда намного честнее оригинала; о реках, тех, что стремятся вперёд потоком неудержимым и упрямым, единственная правда которого — течь; о морях, что качают на своих волнах жизнь и смерть, как колыбель, и отражают небо… Воистину, вода и правда в родстве со Временем.

Она подумала о небе, которое изменчиво всегда, никогда не оставаясь прежним — но, при этом, оно одно для всех, как ты ни пытайся его делить. Оно, смотрящее на всех нас своими глазами, плачущее на нас своими слезами, оно отражается в глазах тех, кого мы любим и тех, кого мы однажды потеряли…

Она думала о прошлом. О тех, кого она любила и ненавидела, о тех, кого потеряла и добровольно оставила позади. О выборах и решениях, о рецептах супов и болтливой духовной рыбе, о свете во всех важных для неё окнах — и когда, когда она забыла дорогу домой?..

Здесь-и-Там выдохнула, чувствуя, как слёзы начинают течь по её щекам, унося дурман и оставляя после себя ясность того, кто дошёл до края и дальше, но всё же сумел вовремя остановиться.

“Хороша же ты, мать, — подумала она скептически, дыша медленно, считая выдохи, как учили на самых ранних этапах физической культивации. — Нашлась, значит, покорительница хрен-знает-чего, великая искательница проблем на свою жопу, завоевательница чайного столика! План она, значит, составила, в свою собственную непобедимость и непогрешимость уверовала, Крысиного Короля наслушалась — и пошла в проклятый мирок, как типичная зачарованная дурочка, не понимая подлинного расклада. И вляпалась так, что попробуй ещё разляпаться! И ведь наблюдала за свои почтенные столетия, до чего доводит магов самоуверенность. И вот поди ж ты! Приятно узнать, что твои старость и мудрость — это хорошо, но совершенно не спасает от идиотских решений. Освежающий опыт!”

Здесь-и-Там вздохнула и прикрыла на пару мгновений глаза, проясняя мысли. Сейчас, в состоянии (относительной) адекватности, она, разумеется, узнала один из сакральных артефактов Ордена Фонаря. Свет, собранный особенным образом, любящими и открытыми сердцами, пришедший на защиту тех, кого Он счёл достойными. Неспособный ослепить или обжечь, всегда равный для всех, это был тот самый, подлинный Свет, что принёс некогда жизнь в Предвечную Тьму… Или, по крайней мере, малая, отражённая часть его. Однако, всё ещё — священный артефакт высших солярников, несущий в себе подлинную силу одного из первоисточников. И, что крайне важно, разделяющий характеристики первоисточника.

Тут вот какое дело: у света свои собственные отношения со временем. Сложные, потому что они родились одновременно; удобные для Здесь-и-Там в данном случае, потому что подлинный свет приносит порядок в любое завихрение временных потоков, стоя таким образом на страже баланса мира и непреложности правильного течения времени.

Интереснее вопрос — откуда этот фонарь тут взялся? Да, Орден Фонаря светский, со всеми вытекающими последствиями вроде участия в политической жизни, открытых школ, разрешения на собственный купеческий дом и тому подобных вещей. Однако, подобные фонари на дороге не валяются, хотя бы потому что по пальцам можно пересчитать мастеров, способных их создать. Эти артефакты способны указать дорогу сквозь любые чары, развеять влияние ментальной и (да) темпоральной магии, исцелить многие ментальные болезни, если те на начальной стадии… Очень полезные штуки, в общем и целом. И весьма охраняемый секрет. Здесь-и-Там пару раз за свою долгую жизнь доводилось наблюдать его использование, но то были исключительные случаи. Кто и зачем принёс его сюда?

Возможно, один из мастеров времени, попавшихся на удочку. Либо кто-то из старейшин Фонаря, кто проследил досюда кого-то из пропавших людей. В любом случае, Здесь-и-Там повезло, сказочно повезло, что служанка принесла фонарь ей… Это, конечно, оставляет целый ряд вопросов. Местами прямо-таки неприятных, таких, которые могут иметь потенциально опасные ответы. Однако, если существовал в этом мире идеальный “не смотри дареной лошади в рот” случай, то это был именно он. И главное — она не представляла сценария, в котором демон пожелал бы вернуть ей здравое мышление; что угодно, но не это. Он слишком помешан на контроле, и манипуляции над её разумом — его главное оружие.

К сожалению, всё это приносило другую проблему на повестку дня: как отсюда выбираться? Потому что все её планы, в которых она была так по-глупому уверена, на поверку едва ли способны сработать. С другой стороны, будущие, которые она видела…

“А ты так в них уверена, в этих будущих? — уточнил внутренний голос с интонациями, подозрительно напоминающими демона. — Что из увиденного могло быть лишь наживкой, предназначенной для излишне любопытной рыбы?”

Она ещё раз глубоко вздохнула.

Удастся ли создать новое тело, вопрос спорный, и ответ пока что не выглядит оптимистично. Но у неё всё ещё оставались дела, которые нужно завершить. А значит, ей нужно вино мертвецов.
Здесь-и-Там медленно поднялась с кровати, усилием воли загоняя боль и отвращение поглубже. Она подошла к фонарю и осторожно потянулась к нему своей силой.

Учитывая стандартный эгрегориальный конфликт, она ожидала, что её обожжёт. Но очевидно, свет милосердный в действительности одинаково милосерден ко всем, вне зависимости ни от чего, потому всё, что Здесь-и-Там ощутила — тепло, проносящееся по венам, и жизнь, возвращающуюся в тело.

— Здравствуй, — прошептала она тихо, — и спасибо. Прошу тебя, проведи меня к Хозяйке Проводов.

Фонарь моргнул, на миг приглушив своё сияние. Тут никакого сюрприза: воплощения света, как правило, редко в восторге от нарушения здравого порядка вещей, которым очень даже может считаться прогулка на границу между мирами живых и мёртвых. Да и границы — не их стезя.

Однако, после нескольких мгновений, свет засиял ярче, приглашая за собой в мёртвый, безумный лес.

Здесь-и-Там пошла.

**

Разницу между мирами условно живых и скорее мёртвых она почувствовала всей кожей, как поток воды, проносящийся по всему телу. Лес стал гуще, энергия его тяжелее, он перестал ощущаться совершенно безумным. Наоборот, на неё навалилось то самое тихое спокойствие, которое сопровождает такого рода границы.

Река была прекрасна. Здесь-и-там какой-то такой её и представляла: глубокой и величественной, наполненной тёмной, ничего не отражающей водой, несущей себя сквозь древние скалы и поля, полные безмолвно колышущейся травы.

Мост тоже нашёлся там, где должен быть, полный блуждающих теней и мерцающих огней. Но Здесь-и-Там знала, что ей не туда.

Домишко стоял на холме, совершенно обычный на вид. Таких тысячи можно встретить, блуждая по горам и долинам, и едва ли получится отличить один от другого, настолько типичное зрелище он собой представлял. Сад раскинулся вокруг, и деревья в нём казались совершенно обычными, но то была только видимость. Как и многое другое.

Здесь-и-Там обоснованно предполагала, что ей не будут здесь слишком сильно рады. Она раздумывала даже о том, что возможно стоило бы тихо-мирно спереть нужное и уносить ноги, но шанса ей такого не дали: сморщенная старуха вышла на порог, глядя на Здесь-и-Там своими глубокими, посветлевшими от времени (пару тысячелетий, не меньше), глазами.

— Мастер Забытья, — сказала она, как сплюнула, — никогда не было, и вот опять. Спасу нет от вашего брата. Что, за вином явилась?

Ну, лёгкого пути тут просто нет, не так ли?

— Боюсь что да.

Хозяйка презрительно скривилась.

— Ну разумеется.

По долгу службы и возраста чужое презрение давно перестало задевать Здесь-и-Там хоть сколько-нибудь. Но с хозяйкой дома на холме разговор другой, под её взглядом что-то тёмное и тошнотворное, подозрительно похожее на желание умолять и оправдываться, начало собираться в горле.

— У меня были серьёзные причины.

Она выдала смешок, подозрительно напоминающий карканье вороны.

— О, это множество очаровательное оправдание… У вас всегда причины, глупая ты неразумная девчонка. Кто вам, таким молоденьким и дурным, вообще разрешает заниматься серьёзными вещами? Причины, я вас прошу. Каждый уверен, что причины его — серьёзные. Все, кто приходит сюда, так или иначе уверены, что их оправдания вернее других оправданий. Но все они одно: дым, что клубится над речной водой.

— Может быть, — устало ответила Здесь-и-Там, — но Мастер Забытья всё ещё имеет право попросить это вино.

Хозяйка поджала губы.

— Да, — бросила она, — это в твоём праве. Я не могу отказать одному из вас, как ни хотела бы. Но я не собираюсь притворяться, что у всего этого есть какие-то благородные оправдания. Ты вершишь неправильное, и ты за это поплатишься.




32

**

Здесь-и-Там в порядке сарказма обожала всяких замечательных существ, которые так любят активно осуждать её за всё подряд, но сами при этом в пушку, причём с головы до ног. И возможно, не в её положении было язвить, но удержаться она не могла:

— Ты даёшь им вино, каждому, вне зависимости от причин. Но не права тут, конечно же, я. Ето ещё?

Старуха презрительно фыркнула:

— О, не стоит бросать мне в лицо обвинения, девчонка. Меня втянули в этот договор с помощью лжи, и не мне его нарушать.

Вот тут Здесь-и-Там по-настоящему удивилась.

— Тебе возможно солгать?

Потому что это действительно звучало немного абсурдно. Не является ли само это место самой последней правдой, которая открывается однажды перед каждым?

— Возможно — если не знаешь, что лжёшь, — отрезала она, — и он не знал.

Здесь-и-Там помедлила, прокручивая всё это в голове так и эдак.

— Не могла бы ты рассказать подробнее?

Женщина бросила на неё презрительный взгляд.

— И какая польза тебе с того будет? Ты проклята и всё равно забудешь себя, вернувшись туда.

— Может быть да, может быть нет. Что дурного в том, что ты мне всё расскажешь, если мне всё равно забывать?

Она неприятно ухмыльнулась.

— Что, надеешься сбежать?

— Надеюсь, — ну очевидно же.

Старуха презрительно скривилась.

— Значит, хочешь всего, ещё немного на сдачу, и чтобы потом из этого вывернуться чистой и невредимой. Но не получится. Уже не получится. Не тогда, когда ты принесла кого-то другого в жертву.

Нет, ну это уже вообще ни в какие дыры не лезет!

— Да никого я не приносила в жертву! — рявкнула Здесь-и-Там прежде, чем сумела прикусить себе язык. Столетия управления самым отбитым орденом в дзянху, но самоконтроля в разговоре с конкретно этим существом как не бывало.

Старуха засмеялась неприятно.

— На что мне твой самоконтроль? Я смотрю на тебя и вижу тебя. У тех, кто приходит ко мне, нет больше времени на то, чтобы играть в игры; у меня нет терпения смотреть на маски. Всё просто. Отвечая на второй твой вопрос… Этот особняк начался с жертв и продолжился большими жертвами, как это обычно бывает. Ты тоже принесла жертвы, чтобы в него войти.

— Я не пожертвовала ничем незаменимым… По крайней мере, для других.

— Вам всегда так кажется.

Здесь-и-Там проглотила ядовитый ответ, который так и вертелся на языке.

— Если так, то объясни мне, что именно на самом деле произошло. Как появился Особняк-Вне-Времени, как его владелец заключил договор с тобой.

— И почему я должна тебя развлекать?

— Потому что существует вероятность, что я однажды смогу это остановить… Или повлияю на то, чтобы остановить это.

— Вероятность, — фыркнула старуха. — Вы, “мастера времени” рыбам на смех, и не так много я в своей жизни видала смеющихся рыб!

— Ну, духовная рыба моего ордена — существо очень смешливое.

Старуха подняла на неё глаза, чёрные, как полное отсутствие света.

— Вероятности всплывают и тонут в воде времени, как плавники рыб, живущих на глубине. Ткань бытия меняется каждую секунду, и ты не божество, чтобы верить в собственную непогрешимость. Посмотри, куда тебя завела твоя погоня за вероятностями. До сих пор веришь, что сможешь уничтожить Дом-Вне-Времени?

Пришло время вопросов с подвохом, а?

— Это не вопрос веры, — ответила она сухо, — я слишком стара для этого, да и обстоятельства не те. Но одно могу сказать тебе, Хозяйка Проводов: по эту сторону могилы и по другую, я сделаю всё, что только могу, чтобы уничтожить Дом-Вне-Времени. И мне для этого пригодятся твои ответы.

Какое-сто время старуха молчала, рассматривая её, после хмыкнула и кивнула в сторону небольшой веранды, где невесть когда успел появиться просто сколоченный чайный столик. Когда они присели, и Здесь-и-Там разлила чай (давненько ей этого не приходилось делать для кого-то; внезапно обнаружить себя самой младшей за столом — это оказалось крайне освежающим ощущением).

— Спрашивай, и я отвечу.

— Дом-Вне-Времени. Как он появился?

— Тебе не успели поведать?

— Я узнала несколько историй. О безумце, возжелавшем власти и убившем ради этого первого известного нашей истории мага с прирождённым даром ключа; о примерном семьянине, который просто хотел спасти своих родных, но что-то пошло не так; о безумном исследователе, который считал время персональным врагом человека… Проблема в том, что теперь, на ясную голову…

Ох, какой же красноречивый взгляд она получила в этот момент!

— …Ладно, на доступную для меня относительно ясную голову я могу признать, что понятия не имею, что из этого правда, что ложь.

— Хм. Особняк — это ловушка, и, как любая ловушка, он должен уметь привлекать добычу. Будущие жертвы слышат о нём то, что хотят услышать, что лучше всего поймут. Что правда? Всё, перечисленное тобой, правда. И, при этом, ничего.

— Расскажи мне.

— Однажды жил да был, скорее объективно чем метафорически, Мастер Времени. Очень могущественный, да, и очень любящий свою семью, если верить ему, — если именно это мы называем любовью. Он был склонен к одержимостям и при этом считал себя богом, ходящим по земле…

— У него был культ? — удивилась Здесь-и-Там. В последние столетия такие оказии осторожно контролировались, и культиваторы, провозглашающие себя богами, получали очень много проблем на свои бедовые головы. Раньше такие вещи не были открыто запрещены, но всё же на них смотрели косо, потому что считали, и вполне закономерно, угрозой существующей власти.

— Нет, без культа обошлось, и пожалуй к счастью. Культы в целом дело такое, но в данном случае это просто не могло закончиться хорошо. Возвращаясь к нашему Мастеру — нет, он не провозгласил себя божеством во всеуслышанье и перед всеми, но при этом у себя в голове считал себя воплощением некой божественной сущности, посланником мироздания и много чем ещё.

— А, из этих. Обычно у большинства проходит между тридцатью и пятьюдесятью годиками, но у некоторых затягивается, пока не прибьют.
— Ну, наш Мастер, по меркам культиваторов, был молод. И силён. Хуже того, все, кто его окружал, наперебой твердили ему, насколько он хорош. Не то чтобы даже врали, но сама понимаешь, в долгосрочной перспективе такое никому не идёт на пользу.

— Понимаю, — ещё б ей не понимать, с её-то опытом воспитания малолетних величий.

— Вот и хорошо. Тогда у тебя не возникнет вопросов, почему беспомощность перед силой, что его породила, одно из типичных и главных испытаний каждого мага, оказалась для него такой ужасной. Он любил свою дочь, разумеется… Но ещё больше он любил себя-бога, того самого, непобедимого и непогрешимого, который может всё. Только вот подобные иллюзии у людей довольно быстро разбиваются о время, судьбу и смерть. Вы, культиваторы, можете сколько угодно от этого бегать, но всё равно, как и простые смертные, вы однажды закончите в одной точке.

— То есть, история дочери реальна.

— Вполне. Он действительно верил, что может спасти её. Разумеется, не спас, потому что её смерть была одной из предопределённых точек, ты опять же лучше прочих понимаешь, что такое бывает. У тебя хватило смелости это принять. Для него это стало первой ступенью погружения в безумие.

— Объяснимо. Ему можно только посочувствовать.

— Разве? — пренебрежительно скривилась Хозяйка Проводов. — Я бы не сказала.

Ойч, тут явно имеет место недопонимание.

— Я не оправдываю его, — объяснила Здесь-и-Там, — учитывая всё, что он натворил, я бы подвесила его на его собственных кишках, глазом не моргнув. Один из тех редких, три за свою жизнь встречала, случаев, когда подобное мне не кажется драматическим перебором. Я просто говорю, что его можно понять. Для родителя потерять своего ребёнка… Это невообразимая боль, такая, которая ломает и меняет. По крайней мере если речь идёт о настоящих родителях. Такое может подтолкнуть к безумию.

— Ха. Ты помнишь, с кем разговариваешь, так ведь?.. Есть пути для мёртвых и для живых. Но суть у них одна, и её можно назвать вкратце так: идти дальше. В этом, если спросишь меня, тайный смысл бытия, за которым так гоняются всякие придурки в базарный день. Никаких тебе секретов или пафосных слов, просто — идти дальше, одно для всех. После уже приходят вариации. Для мёртвых дальше — это туда, куда ведут их их духи и предки, вера и судьба, случай и последствия собственных дел. В какой-то мере для каждого своё дальше, но оно никогда не должно быть рядом с живыми, потому что от такого хорошего не жди. Говоря же про живых… У них тоже — своё дальше. Проводить мёртвых, как положено, и жить. Или не жить, как пойдёт. Но коль уж живёшь, то умей любить своих мертвецов достаточно, чтобы оставить их тени в покое. Всё остальное, оно, на поверку, и не любовь вовсе. Или перестаёт быть любовью в какой-то момент. Рано или поздно, каждый смертный проходит испытание принятием, и никому от него не сбежать. Наш Мастер испытания не прошёл, вот и вся история.

Здесь-и-Там на это только кивнула, не желая и дальше злить Хозяйку. Сама она не была уверена насчёт того, что думает на этот счёт. Она встречала множество людей, которые спятили после “испытания принятием” и так и не выплыли. С другой стороны, может, Хозяйка права, называя это испытанием. Может быть, многое, что можно рассказать о нас, зависит от результата.

— Именно тогда он решил создать Особняк-Вне-Времени.

— Сначала это были просто планы. Он рассказывал всем, вынужденным слушать, о том, что он не позволит больше никому из близких умереть, совсем никогда. Он оставил жену и сына горевать вместе, сам же углубился в магию, поклявшись себе, что в следующий раз он не проиграет, не ошибётся…

— Для него всё это было только о нём, верно? О том, что он сделал или не сделал, о его поражении, его недостатке силы…

По её губам скользнула тень того, что при наличии определённого воображения можно было бы посчитать тенью одобрительной улыбки.

— Для них это всегда про них. Горе и вина эгоистичны, даже если они притворяются чем-то другим. Именно потому я бы не приравнивала их к любви. Любовь, если уж она есть, это принятие… Но возвратимся к истории. Мастер накручивал себя, ставил эксперименты, делал всё, чтобы добиться своих целей. В какой-то момент он научился замораживать время на малых пространствах, не больше крупного ящика. Своего рода чары хранения, но более расширенные… Именно тогда он решил поместить в одно из подобных хранилищ свою семью.




33

**

Упс. Вот даже настолько всё плохо.

— Он хотя бы получил их согласие?

— Это имеет значение?

— Не особенно. Но, наверное, так мне было бы немного спокойнее.

— Ха. Тебе было бы спокойнее? Ты из этих, кто любит бессмысленные утешения формальностями? Дожила до стольких лет и не знаешь, как это бывает? Есть согласие, которое спрашивают, чтобы услышать ответ, и есть такое, которое ищут, чтобы получить возможность оправдать себя самого. Является ли второе согласием? Да или нет?

— ..Не знаю. Полагаю, это действительно не важно.

— Вот и хорошо. Быть может, однажды очень шкурою своей поймёшь. Такие вещи понимаются, не в этой жизни, так в следующих. Какая разница, кто там и на что соглашался? Люди ото дня ко дню соглашаются на ужасные вещи, когда не видят для себя других вариантов... Важен итог. Его жена и сын оказались в ящике, сделанном из хрусталя. Наш герой смотрел на них, когда работал, чтобы помнить, ради чего он это всё делает.

— Он уже тогда был совершеннейшим психом, не так ли? — пробормотала Здесь-и-Там мрачно.

— Психом? Ну не знаю, ваша культиваторская братия на тот момент не видела проблемы. Для вас всё идёт по кругу: чем больше вы бросаете вызов исходному порядку вещей, тем лучше. Однажды вы порвёте этот мир на кусочки в жадности своей!

Здесь-и-Там на это сделала сложное лицо.

Она знала, что существа вроде Хозяйки косо смотрят на культиваторов, их вызов небесам и судьбе, прокачивание силы и около-бессмертие. По мнению Хозяйки и ей подобных, человек должен встречать свою судьбу и принимать её, какой она есть, жить в гармонии с природой и не желать большего…

Ну что сказать? Может быть. С другой стороны, Здесь-и-Там видала достаточно реальных людей с их не менее реальными проблемами, чтобы знать, что даже возвышенные и отдаленные от мирской суеты ребята тысячи лет от роду из закрытых орденов, проповедующие отрешение от реальности и полную гармонию с силой, их породившей, всё ещё не лишены полностью человеческих слабостей. Что, в сухом остатке, оставляет супермогущественных великовозрастных детей, которые, как вся остальная популяция человеческая, отчаянно притворяются взрослыми. Может ли статься, что эти дети, играясь с игрушками, способными стирать в порошок горы и приводить в из-за грани монстров, однажды разорвут мир на части? Да легко. Возможно, этот итог даже неизбежен.

Но тут другой вопрос: где люди окажутся, если никто не будет бросать вызов небу, идти против воли богов и природы, чтобы изменить этот мир под себя? Ответ отбросил бы цивилизацию обратно в пещеры.

И да, разумеется, это всегда ведёт за собой риски. И да, все, кто что-то делает, совершают ошибки, порой трагические. Некоторые идут по пути разрушения, который тоже один из возможных путей, пусть и печальных для всех вовлечённых. Но все люди на свете не могут удалиться на высокую гору и сидеть там; не всем дана возможность смотреть со стороны. Возможно, мой учитель тоже понимал это в своё время, когда сделал наш орден частично светским: на всех гор просто не хватит, чтобы отсидеться.

На самом деле…

— На всех гор не хватит, чтобы отсидеться, — сказала она вслух. — Кому-то приходится совершать ошибки. И, к добру или худу, менять мир.

— Этим ты себя оправдываешь? Ты не одинока.

— Оправдываю? Нет. Мне принимать решения. Мне с ними жить. Однажды я встретила девчонку, которую не смогла заставить себя убить. Мне не надо было бы убивать её своими руками даже, мне достаточно было не помочь ей — но я не смогла. Эта девчонка выросла, чтобы стать великим человеком, который несколько столетий творит историю, спасая и преображая жизни; она выросла, чтобы стать монстром, на счету у которого множество смертей. Мой последний долг — остановить этого монстра. И я решилась довериться тому, кто сказал мне, что изменит мир к лучшему. Даже если я знаю, насколько беспомощно это обещание, к чему оно порой приводит… Мне остаётся только рискнуть и поверить. Потому что на всех не хватит гор, Хозяйка. И вечность на них людям не просидеть, глядя на мир сверху вниз. Вот и вся мудрость.

— И за этим ты пришла в Особняк-Вне-Времени.

— Да.

Хозяйка покачала головой. Её глаза смотрели, казалось, в бездну за мыслями и словами.

— Тот, кто прислал тебя сюда, однажды имеет шансы действительно изменить мир. Во многих смыслах и трактовках — к лучшему. С его лёгкой руки на людей будет запрещено смотреть, как на вещи…

— На большее я не смею рассчитывать.

— ..Но иронично, что в тебе он не видел человека, даже когда целовал твои губы. Он прислал тебя в Особняк, понимая, что твоя судьба будет хуже смерти. И с его стороны это был рассчёт… Но также — месть, которой он наслаждался.

Здесь-и-Там позволила улыбке скользнуть по губам.

Да, когда сознание прояснилось, она это и сама поняла; статус Крысиного Короля не даётся просто так и значит больше, чем кто-либо может вообразить. Он точно знал, что делает.

— Он знал всё о моей связи с Фаэн Шо.

— Да, он знал. Она часто вспоминала монаха, который её спас. Более того… Фаэн Шо считала тебя мёртвой, как ты того и хотела. Но знала ли ты, что в твою честь в столице возведён храм?

— Что?!

— О, ты не знала, — усмехнулась старуха. — Ты знаешь, это немного иронично. Для тебя, девочка, которую ты звала Лин-Лин, была всего лишь страницей в твоей истории. Самым первым другом, самым близким человеком, но — кем-то, кого ты относительно легко оставила за спиной. Когда великолепная Фаэн-Шо начала своё вознесение к вершинам власти в своём кровавом величии, ты позаботилась, чтобы безымянный монах считался погибшим. Ничего необычного, очередной одарённый, сгинувший в безжалостных стычках мира культиваторов… Но для Фаэн Шо всё было иначе. Ты стала для неё не просто первым, но единственным человеком, который видел её такой, какой она подлинно была. Ты спасла ей жизнь, но для неё ты значила больше, чем ты можешь даже вообразить. Ты была её единственным подлинным другом. Человек, перед которым она могла открыться, не опасаясь удара в спину… Больше в её жизни такого не случалось. Это грустно, есди задуматься, но часто случается с девочками, которые заканчивают в гаремах великих семей. Потому — да, она построила тебе несколько храмов из тех, которые обычно принято возводить в честь предков. И иронично, но ты, Хэнг Ши, являешься официальным духом-хранителем рода Фаэн.
Здесь-и-Там нервно прокашлялась.

— И это я думала, меня ничто уже не сможет удивить в этой жизни.

— Наивно с твоей стороны. Восемьсот лет — разве это возраст? Но теперь, я надеюсь, ты лучше понимаешь, почему Король Крыс выбрал именно тебя.

— Он хотел, чтобы мы с ней уничтожили друг друга. Он хотел, чтобы Лин-Лин... Чтобы Фаэн-Шо пала с лёгкой руки человека, память о котором была для неё священна.

— Верно.

— Изящная месть. Что же, полагаю, его список претензий к Фаэн Шо должен быть очень длинным.

Старуха хмыкнула и склонила голову набок.

— И что теперь?

— А что теперь? — Здесь-и-Там действительно не вполне понимала, в чём проблема. — Я всё ещё жду рассказ о демоне Особняка, если можно. То есть, мне интересно было узнать, что я, оказывается, чей-то дух-хранитель, и это забавно и иронично по-своему, и также объясняет, почему моё могущество настолько выросло в тот период, но на самом деле всё же это нерелевантно. Я не за тем сюда пришла.

Старуха прищурилась.

— Ты только что узнала, что тот, кому ты доверилась, приговорил тебя к судьбе, что хуже смерти, и это твоя реакция? Ты хочешь закончить то, что начала?

А, вон она о чём… Здесь-и-Там усмехнулась и покачала головой.

— Слушай, Хозяйка, ты права в том, что мотивы мои не лучше и не хуже, чем у всех остальных. Но пойми кое-что: у меня с самого начала не было ни малейших иллюзий по поводу Лит-Тира и его методов. Он ненавидит Фаэн-Шо — и, видят все священные духи, которые точно не я, у него есть серьёзные причины для ненависти. И, как бы там ни было… Я спасла ей жизнь в своё время, даже понимая, каким монстром она может стать. Я же считаю, что должна её остановить, даже если где-то в глубине души я всегда буду помнить Лин-Лин и дорожить ею. И да, я осознаю, что игра во власть была и будет очень жестоким делом. Но кровавый след, который тянется за ней, стал слишком длинным, чтобы просто его не замечать — и я говорю о человеческих жизнях, не касаюсь её зверств по отношению к духам, которые формально оправдываются нашими законами, но всё ещё вызывают тошноту лично у меня и полные отвращения взгляды со стороны многих достойных людей. Если позволить ей остаться тираном на троне, не отвечающим ни перед кем… Это понесет за собой очень много смертей и страданий. И чем дальше, тем больше.

— И ты уверена, что тот, кто придёт после неё, будет лучше?

— Разумеется я не уверена! Какие тут могут быть гарантии? Власть, как приправа, раскрывает в людях множество новых оттенков, совершенно меняя изначальный вкус. Это немного рулетка, всегда была. Опять же, император Дар-Кан высокомерен, капризен и слеп, он — рискованный гамбит, за ним стоит, дёргая за ниточки, Король Крыс — опасный призрак, готовый использовать любые методы для достижения своих целей… Но Дар-Кан не жесток, по крайней мере, по сравнению с Фаэн-Шо. Он имеет вполне реальное, судьбой подтверждённое право на трон. И — он молод. С ним в долину придёт надежда на нечто лучшее, новое начало. Это больше, чем ничего.

Старуха кивнула.

— Что же, будем считать, ты меня убедила… Я всё ещё не смогу тебя спасти, но я могу попытаться. Однако, для начала давай-ка вернёмся к демону и истории особняка. Эту часть сказки ты знаешь: у нашего друга, помимо хрустального гроба-вне-времени, была великая цель — создать пространство, где люди свободны от времени. Одна проблема: для него это совершенно невозможно. Мастера Времени способны на многое, но создать Скрытое Царство, которое можно считать отдельным миром, и изменить законы мироздания в нём — подобное не в их власти. Он нашёл несколько… спорных ритуалов в не менее спорных источниках, из тех, что включают человеческие жертвы и подношения для богов в их демонических аватарах. Он, во имя высшего добра, как он его видел, провёл ряд подобных ритуалов. Он использовал для этого приговорённых рабов… Он полагал, веришь или нет, что делает доброе дело. Мол, они умирают для великой цели, а не просто так. Так Особняк-вне-Времени был рождён.

— Что же, это объясняет ауру безумия, — вздохнула Здесь-и-Там. — После такого дома обретают своеобразный характер.

— О, дорогая, что ты! То было только начало, тогда этот проклятый дом можно было бы даже условно назвать приветливым местом… Ну, по сравнению с тем, чем он стал сейчас. Ты будешь удивлена, но по меркам тех времён формально наш друг даже не нарушал законов…

— Мы обе понимаем, что формальности не имеют значения в данном случае. Человечество развлекается подобным образом тут и там, придумывая разные оправдания и поводы. Но менее уродливыми такие практики от того не становятся. И след, который они оставляют…

— Ужасен, но всё ещё ерунда по сравнению с тем, что последовало дальше.

— Логично. Но что же получается, демон — это всё же воплощение одного из существ, которым Мастер Забытья приносил жертвы? Я приняла его за сотворённого…

— Он и есть сотворённый. Никто из сущностей, которых Мастер Забытья призывал на ранней стадии, не пожелал иметь с ним дело дольше необходимого. Они выполнили свою часть контракта, но на этом всё. Однако, как ты знаешь, подобные ритуалы всегда оставляют свой след. Да, на заре человечества они были частью относительно обычных практик, но даже тогда они оставляли после себя проклятие и руину. Цивилизации и культы, которые излишне увлекались подобным, всегда встречали печальный конец. Заслуженно. В данном же случае, в твои времена, запах чего-то подобного привлечёт всех голодных в округе, приманит всех тварей, соберёт энергию безумия и страдания в одной точке; именно это произошло с домом, где некогда жил Мастер Забытья. Именно это стало началом рождения демона.

Старуха повернулась и невидящим взглядом уставилась за окно, глядя на небо, отражающее реку, и на множество белых птиц, кружащих над водой.

— На тот момент, остальные культиваторы уже начали обходить Мастера Забытья стороной. Пока ещё не пытались его уничтожить, но шепотки о сомнительности и опасности его практик начали гулять там и тут. Серьёзные ордена начали волноваться о том, что он может стать проблемой из тех, которые в итоге уничтожаются огромными охотами и оставляют после себя огрызки проклятой, посыпанной солью и обвешанной амулетами земли. Самые прозорливые считали, что это неизбежно. На совете высоких орденов, собравшемся в Забытом Городе, Орден Тишины выразил обеспокоенность. В их случае это первое и последнее предупреждение. Все знают, что тихие контролируют хтонических магов и вмешиваются в случаях, когда те заходят чересчур далеко. Наш Мастер Забытья слышал об этом и понимал, что у него действительно проблемы: то самое время, которое он поклялся победить, работало теперь против него.
— И он решил, что ему нужна другая жертва. Особенная.

— Не совсем так. Он осознал, что мастера времени, при всём своём могуществе, просто не способны на те вещи, которые он пытается сотворить. Потому ему понадобится сила кого-то другого. Опять же, не так уж много существует типов магов, которые хотя бы теоретически способны на нечто подобное. Это прядильщики, творцы и ключи. Идеальным был бы последний тип, потому что он несёт в себе черты двух предыдущих… К радости Мастера Забытья (и горю всего остального мира), в ходе очередного контракта, на этот раз с какой-то иномирной демонической сущностью, ему в руки попала информация о новом маге-ключе, рождённом в нашем мире.

Здесь-и-Там покачала головой.

— Я слышала о том, что единственный в мире ключ был принесён в жертву, но я не помню, где именно…

— Потому что ты не слышала. Это часть воспоминаний, которые Особняк позволил тебе помнить. Но реальность не совсем соответствует твоим знаниям; всё, что скармливали тебе всё это время, полуправда. С другой стороны, в данном случае она близка к истине. Единственная поправка: он не принёс мага-ключа в жертву, но убедил его добровольно отдать все свои силы ради победы над смертью.

— Ну конечно, он именно так это обыграл…

— Да. Никогда не было, и вот опять случилось. Но Ключ был очень молод и, помимо всего прочего, ужасно одинок. Чем-то напоминал твоего ученика, но даже моложе. Вчерашний ребёнок, одинокий, желающий одобрения и мечтающий о свершении великих дел. Он стал лёгкой добычей. Мастер Забытья стал для него учителем и родителем, опророй и семьёй. Но какова цена таким вещам, если они построены на расчёте? Сложно сказать, но в данном случае цена чрезвычайно высока. Чтобы спасти своего учителя и исполнить его мечту, он отдал все свои силы, до капли. Всю страсть и весь великий дар, всю любовь и всю боль, только чтобы создать это проклятое место.

— Это трагично.

— Такие истории типичны для мира культиваторов, но менее печальными они от этого не становятся. Но правда такова: ключ, полный потенциала и перспектив, погиб, отдавая силу, чтобы создать мир без времени и смерти. Он верил, всем сердцем, что совершает великое дело. Возможно, это единственное утешение, доступное в данном случае. Маги не боги, даже самые старые и могущественные не могут просто так взять и сотворить мир. Что уж о самых молоденьких говорить? Большой мир у него не получился, но карманное Скрытое Царство — очень даже. Расположенное между жизнью и смертью, вне основного потока времени, оно стало нарывом на ткани реальности. И, в отличие от царств, полных магии и тайн, в этом царили безумие и недо-смерть, которая хуже просто смерти во много раз. Также смерть ключа запустила процесс рождения демона: на тот момент он был скорее духом-хранителем этой проклятой земли, возникающим и ищезающим, но первым его лицом было лицо того самого мага-ключа.

— Одна из причин, почему Брат-Неприятности так сильно повлиял на демона…

— Одна из причин, почему решение “принести чувства своего ученика в жертву монструозному миру и сомнительному светлому будущему” было самым идиотским в твоей жизни. Тебе за это платить столетиями, и я не шучу.

— Знаю что не шутишь. Но что случилось дальше? Как ты оказалась частью этой сделки?

— О, тут всё относительно просто. Видишь ли, в какой-то момент Мастер Забытья осознал, что натворил. Это случилось, предсказуемо, в ту секунду, когда он попытался разбудить свою любимую семью и получил парочку пустых и безумных кукол. Нет, какое-то время он себе врал, в лучших человеческих традициях, что всё с ними хорошо, что с его учеником всё хорошо, но потом ясность всё же пришла… Он ужаснулся. Он явился ко мне. Он умолял о моей милости. Он хотел дать своей семье возможность выбраться из проклятого мирка, хотел всё исправить, насколько это возможно… И я ответила ему. Его порыв был честным, подлинным, потому я заключила с ним договор. Я позволила Мастеру Забытья брать ягоды из моего сада, напитки с моего стола. В обмен я получила обещание, что он уничтожит свой мир кошмаров и отпустит его пленников — кого возможно, обратно в жизнь, кого невозможно (и таких оказалось большинство) — в посмертие. Чего я не осознавала на тот момент, так это того, что Мастер Забытья уже стал просто марионеткой, у которой не так-то уж много своей собственной воли. К тому моменту, демон уже обрел власть над этим Скрытым Царством. Он мог манипулировать разумом каждой из своих марионеток, потому честность их не имела значения; они могли слезливо обещать что угодно, потому что они ничего в итоге не решали. Он позаботился, чтобы формулировка клятвы была обтекаемой, избавился от одного Мастера Забытья, чтобы тут же заменить его другим. Он заманивает их обещанием того, что они больше всего желают, но в итоге питается ими и подчиняет их.

По спине Здлесь-и-Там пробежал холодок, заставивший её нервно передёрнуть плечами.

— То есть ты говоришь мне, что моя воля в конечном итоге не имеет никакого значения? У меня нет против него ни малейшего шанса с той самой минуты, как я стала Мастером Забытья?

— В твоём случае возможны варианты. Ты — первая за много столетий, кто правда способен сбежать из Особняка и, в перспективе, даже победить его. Шансы малы, до смешного даже, но они есть. Потому что в твоём случае всё немного иначе.

— Потому что жертвой был Брат-Неприятности.

— Именно так. Маг-прядильщик. Не попади он в руки твоей закадычной подружки, он имел бы шансы стать великим магом-созидателем, любого типа. Мальчишка — друг деревьев и рек, избранник мёртвого пламени и духов. Он многим мог бы стать с такими перспективами…

— Если бы я не выбрала в своё время спасти Лин-Лин, — сказала она с горечью.

Губы Хозяйки тронула странная улыбка.

— О, вот тут ты понимаешь всё неправильно. Если бы ты не решила в своё время спасти Лин-Лин, он бы никогда не родился. Как и множество других. Прими ты иное решение, этот мир имел бы шансы стать весьма неприятным местом... Ты сама мне сказала, что не бывает безопасных решений; ты — просто человек. Твоё будущее не предопределено, твоё знание не абсолютно. Вот и вся правда.




34

**

Здесь-и-Там тихо выдохнула.

О, она знала умом, как выглядит древо поступков и последствий. Понимала, что то её давнее решение потянуло за собой множество следов, положительных и отрицательных. Но, возможно, ей надо было услышать это от кого-то ещё раз; знать умом и знать сердцем — вещи очень разные.

— Спасибо, — отозвалась она негромко.

— Тебе пока ещё категорически не за что меня благодарить. Более того, твоя вина — это твои и только твои проблемы. Тебе с ней жить, пока не выпьешь моего супа… И, если ты хочешь сбежать из Особняка хоть каким-то образом, тебе придётся его выпить.

Бешеная надежда всколыхнулась в Здесь-и-Там. Да, она смирилась, и она почти ненавидела это неуместное, лживое чувство в груди, но…

Возможно, ты сможешь жить снова.

Возможно, объятия демона не станут твоим последним воспоминанием.

Возможно, ты сможешь увидеть его снова.

Она тихо выдохнула.

— Хозяйка, ты говоришь, что ты сможешь помочь мне выбраться?

— Выбраться — слово с одним значением, но множеством оттенков. Каков был твой план, когда ты пришла сюда?

Здесь-и-Там едва заметно поморщилась. Не то чтобы ей хотелось в этом признаваться, но…

— Посмертное паразитическое попадание. Я хотела найти свежеумершее тело, относительно подходящее под мои цели, исцелить его и занять место духа. Не самая красивая практика…

— ..Но это не мешает вашему культиваторскому брату постоянно так поступать. И далеко не у всех хватает вежливости подождать, пока предыдущий хозяин тела отбудет восвояси.

— Верно. Эти практики не зря запрещены и караются казнью, — вздохнула Здесь-и-Там. — Если сделать их доступными широкой публике, начнутся серьёзные конфликты. Не зря в своё время были настолько типичны учителя, ворующие тела талантливых учеников, и предки, делающие то же самое с потомками. Не зря каждый новый глава ордена или дома обязан проходить проверки на такие вещи. Теоретически совет орденов рассматривал возможность того, чтобы объявить посмертное попаданчество законным, а не паразитическим, — при условии, что новый дух способен исцелить тело и сообщает о своём изменившемся статусе семье покойного. Но это рискованный шаг, потому что он повлечёт за собой множество махинаций со стороны желающих жить вечно.

— Но ты выше закона, да? Выше этих сомнений? — усмехнулась старуха. — Как типично для вашего племени.

— Ты меня поймала, а? — подмигнула Здесь-и-Там. — Я — одна из тех типичных ребят, что занимаются самооправданием. Да, я бы нарушила закон орденов и, если надо, предстала бы перед советом. Но скажем так: у запрета есть определённые причины-прецеденты. И насчёт себя я могу точно быть уверена, что я не заставлю кого-то угрозами или манипуляциями отдать своё тело мне. Я никогда не украду жизнь у кого-то, у кого есть хоть тень шанса выжить; тем более я не поступлю так с доверившимся и зависимым, слабым и беспомощным; я не стану покупать себе новое тело у очередного урода, решившего, что продавать других людей — отличная идея. Для меня лично, это достаточное самооправдание. Опять же, в данном случае подобное решение казалось мне идеальным для того, чтобы сбежать из Особняка-вне-Времени. Тогда я не осознавала, насколько…

Она запнулась.

— Насколько ужасен на самом деле особняк? — усмехнулась старуха. — Насколько отвартительно то, что в нём происходит?

Здесь-и-Там отвела глаза.

— У меня была интересная жизнь, — признала она негромко. — Я видела приличное количество монстров. Разных. Магических и не слишком. Но это место… Оно — что-то совершенно иное.

— Да, — прикрыла глаза Хозяйка, — нечто иное. Сотворённые демоны — это всегда сложно, но в данном случае…

— Больше всего я ненавижу тот факт, что с самого начала эта история строилась на любви, — признала она. — Будь это очередной придурок, помешанный на том, чтобы стать самым сильным в песочнице и размахивать самой большой лопаткой, это было бы проще переварить.

Хозяйка покачала головой.

— Трактуй как хочешь; я всё ещё считаю это историей о лопатке и песочнице, даже если слово “любовь” послужило формальным поводом. Это люди в нынешние времена, они любовью называют всё, что ни попадя. Но там, где царит страх, места любви нет и быть не может.

— Ты слишком категорична, Хозяйка. Знаешь, когда ты приводишь кого-то в мир, маленького и беззащитного… Когда ты держишь его на руках впервые и смотришь в эти глаза… Да что там, даже когда тебе приводят детей в качестве личных воспитанников, и ты смотришь день за днём, год за годом, как они растут, учишь магии и всему, что знаешь… У многих детей в орденах нет других родителей, кроме их наставников, и моего ордена это особенно касается… Так вот, Хозяйка, я теряла их. Я потеряла сына, которого лично привела в этот мир, и двоих учеников, которые были моими детьми во всех смыслах, кроме собственно крови. И я понимаю, что тебе, как… высшему существу и духу, этого не понять, ты должна любить всех одинаково — и никого слишком сильно, но для людей… С детьми приходит не только счастье, но и постоянный страх. Это — часть сделки, которую понимаешь, только ощутив на своей шкуре. Этот страх потери всегда с тобой, даже если он неправильный, не-возвышенный и ещё много других не-. Приводя детей в мир, полный… монстров, и трагических случайностей, и несправедливости, и болезней, возможно ли это для любящего родителя — не бояться? Я не уверена.

— И что, будь у тебя возможность положить своего сына в хрустальный ящик, ты сделала бы это?

— Нет, — ответила Здесь-и-Там сухо, — потому что точно знаю, что это — не метод спасения. Но я могу понять…

— Тогда у тебя есть твой ответ. В любом случае, у нас нет времени сидеть и обсуждать природу любви, её яд и лики. Особняк — пространство, хозяин которого много говорит о любви и забвении, но отчаянно боится и того, и другого. Он привык использовать это в своих целях, не пойми неверно, но — страх всё ещё там. Страх и неспособность понять по-настоящему. Демон особняка в своё время убедил своего первого раба-Мастера, что, чтобы боль прекратилась, тот должен всего лишь забыть. Что если нет времени, и нет болезненных воспоминаний, ты будешь свободен…
— Но это нам не дано, — пробормотала Здесь-и-Там. — Не по-настоящему. Не в жизни. Это не свобода, это ловушка. Люди забывают иногда, в силу травм, отрицания или болезней, но это никогда не настоящее забвение. Память всё ещё где-то там, тенью навещает видения и сны. Мы можем отрицать воспоминания, сознательно или бессознательно, но они всё ещё где-то там, определяют нас. Можно от них бегать, но невозможно убежать.

— Именно. Единственное, что может подарить настоящее забвение, пьётся из рук, принадлежащих сущностям вроде меня — или из течений по другую сторону реки. И то, память духа остаётся. Она не похожа на память разума, конечно, но тяготеет над духом столько, сколько он существует в цельности своей. Память духа несёт за собой эхо, не касающееся сознания, но царящее над подсознанием. Люди не помнят прошлых жизней, но, осознанно или нет, крутятся в их колесе.

— Потому что насмешка забвения в том, что мы не забываем?

— О, ты помнишь тот глупый стишок, который я рассказала тебе в качестве предупреждения? Хороший знак… Всё верно. Вы не забываете по-настоящему. Людям не дано полностью забыть. Этого, к сожалению, не понимал наш Мастер. Когда он создавал Особняк, он хотел жить без боли и потерь…

— Но он уже многое потерял.

— Именно. И боль оказалась слишком сильной для него, потому он предпочёл стереть её из памяти полностью.

— Люди часто поступают точно так же, только с менее… Разрушительными последствиями.

— Последствия всегда разрушительны, вопрос только в масштабе разрушения. Чаще всего, закрывая свою память на замки и бегая от боли кругами, люди разрушают самих себя и своих близких. К сожалению, в случае с могущественным магом, чьи сила и хитрость могли позволить переписать ткань бытия, масштаб становится катастрофическим. Идея о забвеннии превратилась в одно из самых могущественных оружий особняка. Ты уже догадалась, верно?

— ..Никто не помнит об особняке, пока его хозяин того не пожелает. Когда новый Мастер Забытья приносит жертву, все забывают о нём. Воспоминания никуда не деваются, не на самом деле, но разум обтекает их, как река камни, заменяя их своими собственными объяснениями и оправданиями. Только самые могущественные — и напрямую связанные с миром духов — способны помнить. Но особняк осторожен, обходя таких стороной.

Здесь-и-Там кивнула; это она знала с самого начала.

— Меня, подозреваю, будут помнить Король Крыс и глава Ордена Масок. Фаэн Шо, но она не считается, она, если я верно понимаю расклад, изначально избрана в жертвы... Возможно, ещё несколько коллег из высокого совета, и несколько друзей из племён духов.

— Верно. Но даже им будет очень тяжело сконцентрироваться на тебе. Всем, кроме того, кто дал тебе этот фонарь.

— Одна из служанок? Она явно не была магом. Отличные склонности, но…

— Да-да, конечно, — прервала Хозяйка нетерпеливо, — именно об этом я и говорю. С помощью фонаря, ты можешь пробиться сквозь пелену забвения, которая окутала тебя. Возможно, ты сумеешь даже вырваться из мира кошмаров и частично воплотить свой план… Но с оговорками.

— Какими же?

— Если ты хочешь выбраться, тебе надо будет выпить моего супа. Он поможет твоему духу сбежать из плена.

— Но это же идеально!

— Да, разумеется. Но ты понимаешь цену, верно? Знаешь, как работает мой суп?

Здесь-и-Там выдохнула.

— Я забуду…

— Именно. И ничто, ни при каких обстоятельствах, не позволит тебе эту память вернуть. Твой дух будет помнить, но разум — больше никогда.




35

**

Никогда… Опасное слово, лживое практически в любых устах. Но в данном случае, для данного разговора, “никогда” имеет свой вес.

Когда речь заходит о напитках забвения, никогда действительно значит — никогда. И никаких тебе полутонов. Основное свойство напитка — очищение, лишающее дух груза прошлых горечей и эмоций, не позволяющее ему пронести контрабандой отпечаток памяти в следующее тело. Это причина, по которой маги предпочитают методы возрождения, которые не включают в себя поглощение хозяйкиного супа.

Здесь-и-Там прикрыла глаза, ощущая навалившееся опустошение. Так вот почему почти во всех обрывочных воспоминаниях о будущем в мандариновом особняке она ничего не помнила… Не временный побочный эффект от паразитического попадания, как она подозревала всё это время, но — новое тело, не хранящее в себе памяти предыдущего. И как бы оно могло? Память живёт в мозгу. Без отпечатка, влияющего на мозг и перекраивающего новое тело под себя, старой памяти просто неоткуда взяться.

Здесь-и-Там поймала себя на том, что очень… много разного и интересного чувствует по этому поводу. На самом деле, чувств было так много, что они как бы отменяли друг друга, оставляя её пустой и спокойно.

— Вот как, — только и сказала она, — я поняла тебя, Хозяйка. Как это работает? Мне надо будет вернуться тебе снова, как только я позабочусь о подарке для драгоценной Лин-Лин? Я не могу пить этот твой суп прямо сейчас; ненавижу мысль, что всё, что я уже успела тут пережить, было зря.

Хозяйка скривилась, как будто ей на зуб попалось что-то гнилое.

— Я дам тебе супа с собой, — пробурчала она. — Ты ничем не хуже прочих тебе подобных, а где-то даже лучше, быть может. Но не во всём, так что не вздумай мне тут зазнаваться!

— Даже не подумаю. Обычно меня пирожными не корми, дай только позазнаваться. Но в этих конкретных обстоятельствах у меня почему-то нет настроения. Вот звёзды не так сошлись!..

Здесь-и-Там разговорилась, конечно.

Нервное, как сама себе признавалась она. Не самое красивое зрелище со стороны, но кому не нравится, те пусть зрят куда-то в другую сторону, так? А то делать им нечего, ходить и зырить…

— ..Но в данном случае мне нечем гордиться, Хозяйка. Вся эта история — пример того, насколько нечем. Я буду благодарна за твой суп. Мне будет достаточно его выпить, чтобы сбежать?

— И провести ритуал поиска подходящего тела, да.

— То есть, это всё ещё паразитическое попадание? Но почему?..

— Не разочаровывай меня, девчонка. Тебе что, в этом особняке все твои мозги выело?

— Я бы, по правде, не исключала…

— О, кончай ныть! Ты так-то хтонический маг, полжизни тесно проработавший с ментальными техниками. Вот и скажи мне, каковы основные принципы ловушек, основанных на ментальной магии, будь то небольшие иллюзии или полноценные царства вроде этого?

— У любой иллюзии есть своя слабость. Существование идеальной ловушки невозможно.

— Отлично. Ещё?

— Ментальные ловушки рассчитаны на разум, соответственно, цепляются в первую очередь за него. Существование якоря… О, — Здесь-и-Там моргнула, когда до неё, наконец, дошло.

— Именно. Стыдно самой об этом не подумать, правда?.. Любая ментальная ловушка, не важно насколько могущественная, цепляется за что-то в разуме. Она не сработает, если ей не за что зацепиться, это азы, которые ты, настоятельница монастыря Паники, должна помнить даже во сне… Лисы воздействуют на любовные и просто сильные страсти жертвы. Компульсионные чары имитируют внутренний голос. Голодные призраки стимулируют иррациональный страх, отсылающий к самым болезненным детским страхам… И так далее, и тому подобное. Особняк цепляется к памяти. Он забирает её, но не на самом деле. История этого места — это история горя, самообмана и вины. Власть демона стоит на тех самых подавленных, загнанных в самый угол воспоминаниях, которые гноятся в глубине разума, как рана. Якобы забытые, на самом деле они медленно заражают живую кровь безумием и болью. Сделай их менее болезненными, посмотри им в лицо — и продержишься там чуть дольше. Убери воспоминания восвояси, найди способ забрать у него своё сердце — и ты сможешь снова быть свободной.

Здесь-и-Там прикрыла глаза. Не то чтобы она ожидала, что ей так просто будет с этим справиться, но всё это…

— Я не знаю, где он держит моё сердце. Нет ли у тебя каких-то идей по этому поводу?

Хозяйка задумчиво постучала по столу узловатым пальцем, который казался птичьей лапой, если глядеть краем глаза.

Здесь-и-Там предпочитала не глядеть.

— Твой разум затуманен. Фонарь или не фонарь, ты слишком долго провела в объятиях этой твари. Тебе нельзя медлить, если не хочешь превратиться в одну из теней, бродящих по территории особняка и раз за разом рассказывающих одни и те же сказки…

— Они рассказывают правду, по крайней мере, часть её. Но искажённую. Один из них рассказал мне о том, что произошло с первым Мастером Забытья. Правда, он утверждал, что семью того Мастера погубили его злопыхатели.

— Да конечно злопыхатели! Они ж под каждым кустом, и пыхтят и пыхтят, не заткнутся!.. Ты сама понимаешь, почему он рассказал именно так, да? Такие всегда придумают, кто был виноват, если не они сами. А сами они виноваты быть не могут, потому что это они жертвы, как же иначе? Понятно, что он не стал тебе истории о хрустальных гробах рассказывать… Именно это я на твоём месте искала бы: маленькую хрустальную коллекцию. Такого рода безумие склонно зацикливаться на осколках каких-то воспоминаний и повторять их снова, снова и снова, в бесконечном потоке вне времени.

— Значит, ты думаешь, что он держит сердца в стеклянных ящиках?

— Это было бы логично, тебе не кажется? Ему подобные не слишком умны, они ходят по кругу, как привязанные ослы, даже если считают себя непонятными гениями и центрами мироздания.

— Я поняла, — её опыт столкновения с подобными ребятами тоже говорил нечто подобное, в конце концов; они всегда повторялись, иногда усложняли игру, но в целом, как зацикленная мелодия, всегда возвращались к первому важному слому. — Но что я должна сделать с сердцем потом?
— Сердце должно покинуть это измерение.

— В смысле, принести его к тебе?

— Нет, ко мне ты больше едва ли попадёшь, да и не поможет. Ты должна отправить сердце в реальный мир с кем-то, кто ещё имеет шанс, пусть и принеся жертву, но вернуться туда. Оно должно перестать биться. Тот, кто возьмёт его, должен похоронить его. И нет, это не можешь быть ты; тебя, принесшую жертву, этот мир не выпустит.

Здесь-и-Там нервно хохотнула.

— Но это тупик, я не вижу никакого возможного выхода в такой ситуации. Служанки с зашитыми ртами, бывшие мастера забытья, все как подбор давно и прочно спятившие, и их не менее безумные (и более несчастные) жертвы-творения — вот и все, кого я встречала в этом мире.

Она прищурилась.

— А скажи-ка мне, кто тебе дал этот фонарь?

— Одна из служанок. Но…

— Обратись к ней. Этот фонарь — игрушка непростая, даже по меркам подобных фонарей. Демон не способен видеть его свет, и энергия проклятого места не в силах его заглушить. Он сияет во сне и наяву одинаково, даже во Тьме, в которой света и вовсе нет…

— Но как это возможно? Создать нечто подобное…

— Это привет от твоего прошлого воспитанника и будущего друга. Ты поймёшь однажды, но не сейчас. Пока что… Отыщи сердце. Помоги служанке сбежать. Спаси себя, а потом — выпей моего супа. Только так ты сможешь сбежать.




36

**

Дорога обратно в особняк пролетела слишком быстро.

Честно говоря, “слишком быстро” было бы релевантно, даже если бы дорога занимала вечность.

“Ты сама втянула себя в эту уродливую историю, — пробормотала она, — Ты знала, что на кону. Были ли у тебя другие варианты? Тут вопрос другой. Но ты имеешь, что имеешь, и нечего ныть. По крайней мере, тебе не гнить в этом Особняке вечность. Стать навсегда его пленницей — вот где самый настоящий кошмар.”

Она всё это знала, но всё равно горечь, собравшаяся на языке, никуда не девалась.

Здесь-и-Там была не из тех заскучавших бессмерных, которые сами бежали к Хозяйке за супом, только чтобы начать игру заново. Она любила свою текущую жизнь, у неё оставалось столько несделанных дел, и стать кем-то совершенно новым, оставить за спиной саму себя…

“Ты уже прожила в семь раз больше, чем среднестатистический смертный, и в три раза больше, чем средний культиватор. Тебе не могло везти всегда, и тебе нечего бояться.”

Она глубоко вздохнула.

Особняк, во всём своём мрачном величии, возвышался у неё над головой.

Демон стоял в дверях.

Она помедлила пару мгновений, собираясь с силами, а после решительно шагнула ему навстречу.

**

— Ты решила выйти погулять, — его глаза сверкали маниакальным светом, в них перемешивалось слишком много эмоций. — Как ты могла? Я ли не добр к тебе? Я ли не люблю тебя?

Волна ментальной энергии, что устремилась в её сторону, вызвала приступ тошноты, фонарь там или не фонарь. Но теперь, со светом, спрятанным в рукаве, и набором хозяйкиных вин, она по крайней мере могла оставаться собой — и, по меркам этого проклятого особняка, то уже был дар, за который стоит уцепиться.

Она заглянула ему в глаза (неправильный янтарь, в котором застыли навек кровь и грязь) и применила к самой себе одну из ментальных техник замещения, в которых монастырь паники был так хорош. Лучший способ соврать — это не врать вовсе. Каждый паникёр приносил не так уж много клятв по сравнению с остальными орденами, но обещание по мере возможности поддерживать репутацию ордена входило в их список. Далеко не всем существам, ходящим по этой земле, так уж легко соврать… Зачастую, чем опаснее они, тем врать сложнее — грустная такая вот корреляция.

Именно для таких случаев и придуманы техники создания суб-личностей: ложь намного сложнее почуять, когда тот, кто её произносит, сам в неё верит.

Здесь-и-Там с гордостью могла сказать, что количество существ, способных пробить её подобные маски, было чрезвычайно ограниченным.

Она сделала глубокий вдох, переламывая свой разум, замещая и перестраивая свою память. Пришлось это делать с кровавыми ошмётками, но в коне строчки перед точкой, это точно не худшая роль, которую она на себя примеряла в этой жизни.

Когда она подошла к нему, её глаза уже сияли лихорадочно, а руки с губами дрожали. Но вопреки всему она сама, первая, потянулась к нему.

— Теперь я здесь, — прошептала она, — я поняла, что не могу без тебя.

Его глаза расширились.

Он схватил её за плечи, уставился испытывающе, отчаянно ища подвох — и не находя: в тот самый миг, она полностью верила в то, что говорила.

Она наклонилась вперёд, целуя его правильно-неправильные, лихорадочно горячие губы.

— ..Я ушла и поняла, что не смогу не вернуться, — прошептала она после, склонившись к самому уху демона, — я не знаю, что я чувствую к тебе, но сквозь боль и горечь, меня тянет к тебе. Мир без тебя кажется пресным и бесцветным, и я чувствую, как таю в тебе, раз за разом. Я ушла в надежде сбежать, но от тебя сбежать невозможно. Ты неизбежен, как боль. Какая-то неведомая сила потянула меня обратно… Что ты сделал со мной?

Его глаза вспыхнули, как угли, что устилают землю после разрушительного пожара.

— Ты не понимаешь, да? — спросил он тихо. — Ты тоже, наконец-то, начинаешь это чувствовать. Это и есть любовь!

— Правда? — слово осело пеплом на её губах.

— Разумеется! Я узнал это недавно, случайно, но теперь могу описать её любому. Это болезненное чувство, которое не позволит тебе уйти, как бы ни хотелось, которое заставляет тебя забраться под чужую кожу и поселиться под рёбрами — это и есть она.

— Хорошо, — ответила она. — Значит, я люблю тебя.

Его когти нежно скользнули по её щеке.

— Какие сладкие слова. Но ты же понимаешь, что это не спасёт тебя от наказания?

Она повернула голову, позволяя когтям впиться в плоть. Кровь потекла вниз тоненькими ручейками.

— Рядом с тобой, любая боль становится сладкой, как мёд… Не бойся. Мы с тобой очень похожи, ты и я; мне понадобилось некоторое время, но теперь — я понимаю тебя. Я приму всё, что ты сделаешь со мной.

И она действительно приняла.

…

Много позже, когда он застыл в дверях, собираясь уходить, она оторвала взгляд от кровавых пятен на шёлке и уставилась на него.

— ..Я собиралась подарить своей старой подружке Вино Мертвецов, — сказала она.

— Зачем? — его взгляд обернулся собственническим, ищущим. — Зачем тебе вообще друзья, когда у тебя есть я?

Здесь-и-Там холодно улыбнулась.

— Именно. Она мне не нужна. Не в том смысле. Я хочу отомстить ей, я затем сюда шла, мне кажется, но все воспоминания смешались…

Он сжал её руку.

— Значит, не вспоминай.

Она ответила ему обнадёживающей улыбкой.

— Я уже не помню, почему я пришла сюда из-за неё. Зависть? Ревность? Здесь, вне времени, я не помню даже своё имя. Да и зачем оно нужно? Но то, ради чего я сюда пришла, хочу всё же выполнить. Даже если не помню, что мы с ней не поделили. Да и какая разница? Сам знаешь, как это бывает между заклятыми подругами. И есть ли на свете лучший способ уничтожить кого-то, чем Вино мертвецов?

По его губам скользнула холодная улбка. Он вернулся и склонился над ней, не касаясь.

— Многие желают это вино, — проворковал он. — Я не смею торговать им слишком часто — чары памяти держат мой маленький милый мирок скрытым, но, если напитки из-за черты будут объявлятся постоянно, на нас обратят внимание те культиваторы, которых просто так не сбросить с хвоста. Усилием воли они могут прорваться сквозь чары памяти. С другой стороны, моему маленькому мирку нужен приток мясных кукол, и снова к проблеме номер один: если ордена заметят слишком много пропаж, они забьют тревогу. Я уверен, что поодиночке могу уничтожить любого из них… Но не хотелось бы увидать толпу у себя на пороге. Потому мне нужны те, кого не хватятся… Те, кого не будут искать… И уже для этого, разумеется, нужны деньги. 
— Ты покупаешь их, — пробормотала она. В глубине разума билось что-то, чего она не помнила, но она решила не концентрироваться на этом.

— Да, — ощурился он. — Создав рабство, люди значительно упростили мне подобным жизнь… Вино приносит мне деньги, деньги приносят мне рабов, а те, в свою очередь, добавляют силы этому месту. Разве не идеальный круговорот?

— Мой возлюбленный очень умён, — прошептала она, поглаживая пальцами его лицо.

..Почему она помнит на этом лице совершенно другое выражение?..

— Да, — усмехнулся он и подмигнул. — Я был рождён всего лишь слабым духом, ты знаешь? Бестелесным, бессловестным и полность зависимым от капризов моего создателя-хозяина. Будь его воля, я бы сгинул… Но это моя отличительная черта, единственная, которую я разделял со своим идиотом-создателем: я никогда не хотел умирать. Я был сердцем этого мира, и пусть всё вокруг горит, но я… Я буду всегда. Я сломал множество хозяев, подтверждая это, и сломаю множество других. И теперь, ты будешь вместе со мной.

— Да, — прошептала она, прикасаясь губами к его губам.

— ..Я подарю твоей старой подружке вино, — сказал он, — если это то, чего ты желаешь.

— Я этого желаю… Напиши от моего имени два кратких письма для Фаэн Шо и Лит Тира. Напиши им обоим, что вино, которого они так жаждут, будет скрыто в главном храме дома Фаэн, посвящённом Монаху Времени. Оставь вино у подножия статуи.

— О, — прищурился он, — если я правильно понимаю расклад, мы с тобой воистину делим жестокость на двоих.

— Ты сомневался? — подмигнула она. — Я твоя не зря… Именно потому я хочу увидеть, что произойдёт. Покажешь мне?

Его ответная улыбка была хищной и пугающей.

— Разумеется. Я скоро вернусь…

— Поцелуешь меня на прощание?

— ..А знаешь, пожалуй да. Тем более что для нас, время действительно не имеет значения.

Разумеется, поцелуями дело не ограничилось, но его жестокость уступила место нежности, как это с ним обычно бывало. Здесь-и-Там позволила ему делать, что вздумается, и потом всё же выпроводила за дверь.

После она какое-то время лежала, глядя в потолок, чувствуя, как нечто странное колышется в голове, как будто воспоминания, которые никак не могут вырваться наружу.

Потом пришла боль.

Не то чтобы боль была чем-то необычным для неё, особенно в последнее время, но это ощущалось в разы хуже — как будто кто-то вогнал нечто острое ей в голову и медленно, плавно прокручивает.

Она закусила подушку, чтобы не кричать, свернулась хнычущим, жалким клубком — а потом с щелчком, как будто ключ провернулся в замке, память вернулась на место.

Пару мгновений она полежала, осознавая, потом рванула в уборную.

Тошнило её долго.

Настолько, что горло ощущалось изодранным, и привкус кислоты, казалось, остался с ней навсегда… После, когда порыв отпустил, она медленно опустилась на пол и прикрыла глаза, приводя в порядок мысли.

Эта ментальная маска удалась на славу; она вышла, возможно, намного лучше, чем ожидалось. Но самое главное — она сработала.




37

**

Искать что-то в Доме-вне-Времени — времяпровождение относительно бессмысленное для человека обычного. Он отведёт тебя туда, куда хочет его демон, и никуда больше; любой, кто попытается выйти за очерченные рамки, окажется лицом к лицу с самым настоящим лабиринтом, где законы природы не работают, коридоры никуда не ведут, а личные кошмары множатся, не оставляя ни на секунду.

Здесь-и-Там, однако, была существом опытным, с биографией бурной и разнообразной. С точки зрения внешних приличий она слыла человеком законопослушным, да. Но в мутной водичке цзянху культиваторы разных форм и мастей сражались за ресурсы и пожирали друг друга, как свора глубоководных рыб одна другой смертоносней. Паникёры старались держаться в стороне, но только по мере возможности… И она, эта мера, очень разнилась от случая к случаю.

Опять же, исторически сложилось, что к монахам-паникёром самые умные ребята из Совета Орденов бегут за помощью только в тех случаях, когда надо тихо и максимально незаметно разгребать очень большие, очень вонючие кучи дерьма. Разгребание очень часто включает в себя поступки разной степени законности, в том числе несанкционированные визиты в разные особняки с последующим изъятием того, что надо изъять.

Как Настоятельнице, Хэнг Ши обычно доставались дела самые кучерявые, уровень сложности которых не позволял спихнуть их на ту же сестру-Помело. Или Брата-Липкие-Ручки. Или… В общем, в никаком относительно приличном обществе она не посмела бы вслух сказать, сколько именно профессиональных воров с интересными талантами обреталось в ордене Паникёров; и, как настоятельница, она должна была стать лучше всех. Да, последние лет пять все самые сложные случаи брал на себя брат-Неприятности, но это не отменяло предыдущих нескольких сотен. Потому опыт лазанья по чужим проклятым домам и нахождения того, что прочие очень хотят спрятать, у неё был чрезвычайно обширный.

Теперь, когда её разум снова принадлежал ей (хотя бы относительно), она могла перебороть влияние подавляющей ауры особняка и заняться поисками тайной комнаты, где демон хранил сердца.

В конечном итоге, задание это оказалось на удивление лёгким: демон слишком уж рассчитывал на ментальную подавляющую ауру особняка. В принципе, не зря: Здесь-и-Там знала, пожалуй, двоих или троих, способных подобному качественно сопротивляться. В теории. Но то были левиафаны вроде легендарной Паучьей Королевы, да не нынешней, а Старшей, которая дух-покровитель текущей династии; выжила бы тут нынешняя, бабка натрое сказала: слишком уж молода, недостаточно миров видала и явно не способна выходить за их рамки очень легко.

Также сопротивляться влиянию этого места могли маги-Ключи — опять же, в теории. На практике кто его знает, их днём с огнём не сыскать, этих Ключей… Что порождало вопрос: кто и при каких обстоятельствах создал её Фонарь? Потому что даже подлинный артефакт Света не держался бы в подобном месте так долго и так хорошо.

Между тем, сила его не ослабевала со временем. Наоборот, он, казалось, набирался сил со временем, даже начал летать за ней, не оставляя ни на секунду. Кто-то позаботился, чтобы свет в сердце фонаря был надёжно защищён, и Здесь-и-Там действительно хотелось знать, откуда у той служанки могли бы взяться настолько могущественные союзники. Или фонарь изначально предназначался для неё?.. Она не была уверена, что в этой жизни ей доведётся узнать ответ на этот вопрос.

Перемещаясь преимущественно по потолку, чтобы избежать столкновения со служанками, пробираясь среди неприличного количества меняющихся поворотов и никуда не ведущих лестниц, Здесь-и-Там неслась вперёд, прощупывая пространство.

Невозможно, чтобы что-то вроде коллекции сердец, пусть и (очень условно) добровольно отданных, не оставило своего следа. Конечно, проблема в том, что смертью, безумием и страданием тут провоняло всё, попробуй различи одно деорьмо среди множества разновидностей. Но всё же, всё же…

Психи вроде демона и его создателя глубоко символичны. Они зацикливаются на историях, на действиях, на повторениях. Правда про них заключается в том, что они неспособны отпустить своё прошлое, оставаясь его рабами — даже если при этом верят, что контроль в их руках.

О, они много чего могут сказать о контроле.

В любом случае, Здесь-и-Там не сомневалась, что должна отыскать сердце этого дома, место, где всё начиналось, куда сойдутся все энергетические потоки.

Там же будут и другие сердца.

…

Она нашла искомое в одном из подвалов… По крайней мере, она предположила, что то был подвал.

Учитывая лабиринт лестниц и этажей, не подчиняющийся законам здравого смысла, с тем же успехом это могла быть комната на чердаке, просто без окон и с иллюзорным слоем камня на стенах… Но, пока не доказано обратное, она предпочитала величать сие место подвалом.

Дверь, что вела туда, была одной из множества дверей, тысячи примерно, которые внезапно обнаружились там, где раньше был тупик. Однако, Здесь-и-Там уже учуяла след и шла на него, как гончая на кровь.

Сначала дверь упорно не желала открываться. Здесь-и-Там перепробовала все чары, которые навскидку пришли в голову, и уже всерьёз подумывала применить грубо-механический подход (ака — взрывай всё вместе к голодным гуям; дверь останется, но стена рухнет), фонарь поплыл по воздуху вперёд, и дверь тихо клацнула, открываясь.

У Здесь-и-Там резко появилось ещё больше вопросов по поводу Фонаря; она снова, уже привычно, отложила их на потом.

Она вошла в комнату, огромную, явно когда-то бывшую мастерской мага-изобретателя.

Она осмотрелась по сторонам.

— Как же вас много, — прошептала она. — Мне жаль.

Множество сердец, заключенных в хрустальные чаши, застучали в унисон её словам; было их, навскидку, не меньше пяти десятков…

Это не учитывая хрустальные гробы с навеки застывшими телами, расставленные вдоль противоположной стены.

…

Здесь-и-Там хотелось плакать.

Сердца стучали.
…

Их мир, по каким меркам ни суди, не слишком добр.

Он делился надвое, но жестокость оставалось общей переменной. И у общества культиваторов, и у общества смертных были свои уродливые стороны, которые прятались от яркого сияния, но вылазили вонючей плесенью в тёмных углах, отравляя всё вокруг.

Культиваторы сражались, как свора хищников, за силу. Были те, что поагрессивней, и те, что поспокойней, ортодоксальные и неортодоксальные, но объяединяло всех их одно: ступая на путь культивации, ты лишаешься защиты, положенной по закону смертным. Не всей, однако разборки культиваторов принадлежат их миру, и уходя туда, ты принимаешь риски. Дуэли до смерти, гибель на соревнованиях и прочие такого рода штуки становились нормой, с которой как хочешь, так и живи.

Обычные люди, впрочем, не многим лучше. Их жестокость можно назвать более бытовой, но была она от того не менее отвратительной. У них были рабство, и привычка продавать детей, и отвратительное отношение к дочерям, и классизм, который, всё же, среди культиваторов (преимущественно) отсутствовал. На бумаге справедливость работала, но на практике она продавалась и покупалась, и были те, кто равен, и те, кто равнее…

Это мир жесток, да. В чём-то он становится лучше; в чём-то, соглядая реалистично, не изменится никогда.

Но даже в этом жестоком мире, который Здесь-и-Там исходила вдоль и впоперек, были свои границы. И этот изуродованный обрывок ткани бытия раз за разом, раз за разом их нарушал.

Тут вот какое дело: обычно она понимала. Вмешивалась или не вмешивалась, зависело от обстоятельств и её личных представлений о правильном и неправильном, но она по крайней мере понимала. Кто-то хотел новое тело, или жить дольше, или просто жить, или защитить любимых, или исполнить приказ, или возвысить императора, или накормить свою семью, или выбиться в люди, или удачно устроить брак… Причин много, но обычно она хотя бы понимала их, даже если не всегда принимала.

Всё это… Нет, понятно, что демон, сотворённый из ошибки, горя и безумия, в конечном итоге просто уцепился за своё существование, как цепляется за жизнь всё хотя бы условно живое, и принялся нести в мир то, что его породило.

Это всё можно понять, конечно.

Наверное, она просто не хотела понимать.

Она шла меж хрустальных ниш, и единственное понимание, которое её волновало — что это всё безумие должно прекратиться. Вопрос — как? Попробуй уничтожить особняк, и он восстановится снова, как ни в чём ни бывало; убивать демона бессмысленно, пока особняк, из которого он питает силу, стоит. Чтобы уничтожить особняк, нужно нечто извне — одно из могущественнейших пламеней, которое у неё попросту не хватит ни сил, ни дара призвать самой. Далее, если отправить весточку вовне, она с наибольшей долей вероятности попросту затеряется: чары забвения, охраняющие тайну особняка, сильны. Курьер, которого она отправит, просто забудет, или потеряется, или ещё нечто в таком же роде…

Она прикрыла глаза, жестом подозвала к себе фонарь поближе и глубоко вздохнула.

Использовать способности Мастера Времени в Особняке мучительно, даже с фонарём рядом. Но она закопалась в вероятности, выикивая те, что лучше для неё, и те, которые заканчивались уничтожением Особняка.

Второе она вполне искренне считала более приоритетным, чем первое.

Просмотрев несколько путей, которые более-менее сошлись в одной точке, она кивнула самой себе, и, пошатываясь, встала.

Было ей и смешно, и грустно, и ещё примерно сотня чувств, на которые просто не хватало сил. На самом деле, ей стоило догадаться раньше, услышать это в намёках Хозяйки, но слишком невозможным это казалось тогда.

Но этот особняк находится вне временных потоков. Тут тот, кто жил сто лет назад, при определённом стечении обстоятельств, может встретиться с тем, кто будет жить через сто лет; здесь не имеют значения временные парадоксы, потому что весь этот карманный мирок - один большой временной парадокс.

Так почему бы не предположить, что один культиватор, отчаянно и упорно убегающий от судьбы и смерти, однажды встретит тут саомого себя?..

Она со смешком покачала головой.

Нет смысла думать об этом.

Меж тем, болело всё. Своим использованием магии времени она толкнула своё тело за предел, на котором оно и так болталось какое-то время — но в любом случае осталось не так уж много. Хозяйка не лгала, когда говорила, что новое тело и суп забвения — единственный шанс для Хэнг Ши унести ноги из этой западни. Жестокий способ, но будем честны: остальным, угодившим в ловушку, досталось куда хуже. Их осталось только отправить на круг реинкарнации и надеяться, что покорёженные, искажённые в этом кошмаре души сумеют-таки найти свой путь к перерождению. Вытпщить отсюда можно только тех, кто провёл тут относительно недолго. А уж учитывая, как тут работает время…

Да, ей повезло больше прочих. А память? Ну, это ужасно, да. Но в чём-то и справедливо тоже. Она получит то, к чему приговорила собственного ученика, и испытает на своей шкуре, каково это - отдать важные для тебя воспоминания.

Вполне вероятно, она это заслужила. Как там говорят о таких вещах в паучьем ордене? Круги всегда замыкаются, рано ли поздно?

Ну-ну.

Здесь-и-Там прикрыла глаза на миг, а потом решительно двинулась прочь.

Прямо сейчас, ей нужно было срочно отыскать саму себя.




38

Странное это дело: смотреть самой себе в глаза.

Те самые, серо-зелёные, как море после шторма.

“Две жизни, и в обеих мне везло и одновременно не везло с внешностью, пусть и по-разному, — подумала она. — Хэнг Ши многие называли красоткой, пусть черты её лица резковаты по меркам столичной моды, а фигура излишне андрогинна. Эта же девочка прекрасна, практически по любым стандартам, мне известным. Но что останется от этой красоты после побега из Особняка-вне-Времени? Просто сбежать, живой и относительно вменяемой, будет уже удачей настолько сказочной, что впору тысячи лет стоять на коленях перед богами… Или перед малышом Лан-Фао и его ручным чёрным павлином, что было бы точнее, потому что именно их и надо в данном случае благодарить. Но едва ли она сможет это оценить. Хотя, кто знает…”

— Я помогу тебе выбраться отсюда, — сказала Здесь-и-Там. — Ты взамен пообещаешь мне, что будешь бежать быстро-быстро, не оглядываясь и не останавливаясь, не выпуская фонарь из рук, что бы ни услышала, что бы ни почувствовала. Ты понимаешь меня?

Девчонка моргнула и медленно кивнула.

Здесь-и-Там могла бы сказать, что не узнавала себя в ней совершенно, но это ложь: всё было другим, но некоторые движения остались. Равно как и взгляд цепких, внимательных глаз. Но она молода, так молода… Для неё, в её восемьсот, что такое двадцать? Она даже с трудом может вспомнить, какой была тогда.

И вот гляди-ка, проживает это снова.

“Интересно, что случилось с первой владелицей тела? — размышляла Здесь-и-Там. — Не верю, что она была уличным ребёнком, учитывая общую ухоженность. Впрочем… Даже лекари, которых можно купить за большие деньги, способны исцелять не всё. Да и от неудачи на этом свете никто не застрахован.”

— Возьми, — сказала Здесь-и-Там. — Ты должна взять это с собой.

Девчонку передёрнуло. Понять её можно: далеко не все бывалые культиваторы спокойно отнесутся к необходимости держать в руках человеческое сердце, бьющееся и кровоточащее.

Понятно, почему после такого предложения она начала смотреть на Здесь-и-Там подозрительно.

Хэнг Ши вздохнула.

У неё действительно не было времени на красивые слова и объяснения.

— Послушай, ты должна была уже понять, что попала в очень глубокую метафорическую задницу. И я буду честна с тобой, вырваться из неё будет нелегко. Тот, кто купил тебя — монстр.

В ответ Здесь-и-Там получила самый что ни на есть “Да что ты говоришь, без тебя я бы не заметила” взгляд. Это заставило её одобрительно усмехнуться: не всё для девчонки потеряно, если она может так смотреть. Она очухается… Рано или поздно.

— Если ты всё знаешь, то понимаешь: сбежать непросто. Он привязал тебя к особняку, и у твоего побега не может не быть цены. Тебе придётся заплатить. Цена тебе не понравится. Вполне вероятно, ты потеряешь время жизни, и здоровье твоё ухудшится. Твоя красота тебя покинет. Я попытаюсь выбрать для тебя лучшую дорогу, уверена, ты не исчезнешь и не превратишься в старуху, но это единственное утешение. Я не уверена, что это будет обратимо. Но, девочка, у тебя есть шанс выжить. И верь мне, просто верь мне: это больше, чем большинству тех, кто сюда попал, дано. Если задержишься тут ещё ненадолго, процессы станут необратимы, и тогда возможность жить дальше исчезнет из списка вариантов. Не доводи до этого. Возьми.

Девица выглядела, как будто её пришибли пыльным мешком. Здесь-и-Там понимала, но ничего больше не могла предложить.

Если уж на то пошло, она и так предлагала немало.

— ..Мне жаль, — только и сказала она. — Правда в том, что попасть в этот особняк было твоей судьбой, приветом из прошлой жизни…

Снова взгляд. Очень характерное “дачтотыматьтвоюговоришь”.

О, она уверена, что думала бы так же на её месте.

— …Но тебе от этого, конечно, не легче. Потому всё так: хочешь уйти отсюда, возьми сердце и следуй за мной. Не хочешь? Оставайся здесь и превратись в то, во что превратились остальные. Тебе решать.

С этими словами Здесь-и-Там пошагала прочь.

Она не удивилась, когда услышала за спиной шаги.

**

Удача — а также маскирующие чары и свет фонаря — были на их стороне.

— Досюда, я могу тебя провести, — сказала Здесь-и-Там, останавливаясь у кромки леса. — Дальше — нет.

Она достала из складок одежды бумагу для талисманов и кисть, заранее одолженные у Хозяйки: ничем из того, что побывало здесь достаточно долго, нельзя пользоваться. Кстати, об этом…

— Прости, но я ничего не смогу дать тебе из этого особняка такого, что ты могла бы унести с собой и потом продать. Не потому, что этот выродок обеднеет, и не из каких-то моральных соображений: как по мне, владелец местного карнавала кошмаров должен столько компенсаций, сколько и за десять жизней не выплатить. Проблема в том, что всё, что находилось тут хоть какое-то количество времени, очень основательно проклято. Тебе как можно скорее придётся избавиться даже от одежды, я уж молчу обо всём остальном.

Девица снова смотрела выразительно.

— Я не шучу.

Девица вздохнула и принялась выгружать всё из карманов, рукавов, причёски и корсета.

Здесь-и-Там не могла не признать, что была слегка впечатлена; очевидно, некоторые таланты даже супом забвения не вышибить.

— Верхнее платье тоже, — сказала она, когда девица закончила. — Верь мне.

Та сжала зубы, но в итоге сделала, как велено.

— Хорошо.

Здесь-и-Там присела и быстро принялась творить талисманы. Начала с тех, что требовали простых чернил.

— Я сейчас укажу тебе дорожку. Не сходи с неё, даже если небо падает на землю, не оборачивайся назад, даже если вся твоя семья, живая и мёртвая, зовёт тебя домой. Ни при каких обстоятельствах, не оборачивайся и не сходи с дроги. Чтобы ты точно понимала, о чём речь: территория, окружающая этот особняк, является временной аномалией. И вопрос не в том, куда ты придёшь, если заблудишься, вопрос в том, когда. И, если когда окажется неправильным, временной парадокс тебя настигнет. И у тебя может быть сильный дух, но ты не культиватор. И уж точно не Мастер Времени. Временной парадокс уничтожит тебя. Понимаешь? Развеет пеплом, как то, чего уже не должно быть, или то, чего ещё не должно быть. Понимаешь?
Она кивнула. Глаза её были полны ужаса от озвученной перспективы.

— Хорошо. Эта дорога на выходе сделает тебя старше, но, оставшись на ней, ты выживешь.. Дальше. Ты держишь в руках моё сердце.

Девица дёрнулась, глядя на неё огромными глазами, и подалась вперёд, как будто хотела что-то сказать. Она неуверенно дёрнула окровавленными ладонями, как будто стараясь взять сердце осторожнее.

Здесь-и-Там мысленно улыбнулась.

— ..Всё хорошо, — покачала головой. — Мне не больно.

Это было враньё, но по сравнению с тем, что она испытывала по другим причинам, чьи-то там пальцы на её сердце казались полнейшей ерундой… И это ли не было ещё одной ступенькой старого доброго “дожилась”?

— Вот, возьми, — сказала она, протягивая девице небольшую стопку. — Нижние два — защитный и иллюзорный, продержатся недолго, но помогут тебе не умереть сходу и нарваться на меньше неприятностей. Остальные — согревающие и очищающие. Продай их, и у тебя будет, с чего начать. Ты не окажешься на улице голой и совсем без средств… Теперь к главному. В обмен на всё это я прошу у тебя об услуге. Знай: сердце будет биться, пока ты находишься на территории проклятого особняка. Как только ты выйдешь достаточно далеко, оно остановится. Тогда… Найди старое дерево и похорони его. Исполни минимальные ритуалы для Хэнг Ши. Это важно, чтобы мой дух освободился навсегда от власти особняка. Понимаешь?

Она смотрела вопросительно, и Здесь-и-Там, зная себя, легко угадала вопрос.

— Сделав это, ты не причинишь мне вреда, — сказала она мягко. — Ты не сделаешь хуже, чем уже есть. Это технически невозможно. Я не могу сделать как ты и сбежать отсюда. Потому я планирую сменить тело, но это невозможно, пока сердце этого тела у демона. Пожалуйста, помоги мне сбежать так же, как я помогла тебе. Хорошо?

Девушка кивнула. В глазах её засияла решимость.

Хорошо.

— Последнее. Я заглушу твои шаги, сделаю тебя невидимкой, по крайней мере, для блуждающих тут мертвецов. Но у этих тварей отличный слух, и в какой-то момент способность говорить вернётся к тебе. Тогда… не кричи. В добрый путь.

Здесь-и-Там слегка подтолкнула её, сжимая в руке последний, написанный кровью талисман и вливая в него остатки сил.

Формация, помогающая культиватору найти новое тело, начала медленно раскручиваться вокруг неё.

Здесь-и-Там достала фракончит с супом и тихо кивнула самой себе.

Может быть, секрет забытья в том, что мы не забываем, суп там или не суп. Может, у этой забавной девочки и не было её памяти, но она была ею во всём, что имело смысл. А что ещё ей надо?

— В добрый путь, — повторила Здесь-и-Там.

И выпила.




Лян Хэн. 1

Молодой госпоже дома Лян шёл шестнадцатый год, когда она слегла с неведомой болезнью.

Сначала симптомы, включающие слабость и проблемы с дыханием, никого слишком сильно не взволновали: дело было после фестиваля, дева по недосмотру слуг попала под дождь, вот и захворала. Ничего пугающего.

Однако, когда стандартные зелья, супы и настои, даже самые качественные, ничего не смогли поделать, в имении забили тревогу. Они начали собирать других лекарей, представителей разных школ и орденов. Награда, назначенная тому, кто сумеет помочь, была велика. Отец очень любил молодую госпожу… Но ещё она была одним из самых важных его денежных вложений. На её будущее возлагалось очень много надежд.

Дом Лян, хоть и не относился к великим, но в своём городе и прилегающих территориях имел немалый вес, который понемногу начинал выводить их навстречу более крупным игрокам и играм. От столичного признания дом Лян отделяли пара сделок и пару удачных браков. В перспективе, средняя дочь дома Лян играла большое значение в этом плане.

Тут вот какое дело: Лян Хэн боги одарили красотой. Она была милым ребёнком, но по мере взросления становилось очевидно: к брачному возрасту она станет подлинной красавицей. И дело было не только в глазах, унаследованных от бабки-иноземки, но и в остальных чертах. Она обещала быть подлинно прекрасной, с отличными способностями к культивации, которые она могла бы передать своим детям, с музыкальным талантом… Подобное, когда придёт время, можно очень дорого продать на брачном рынке. И господин Лян рассчитывал, что через несколько лет он сможет заключить по этому поводу отличную сделку, которая обустроит будущее не только его дочери, но и всего дома. Как хороший отец, он уже готовил всё, начиная от списка кандидатов заканчивая потенциальными деловыми связями.

Болезнь девушки в эти планы не вписывалась.

Между тем, обычные лекари разводили руками, и пришло время заклинателей.

Господин Лян начал с местных орденов и странников, но по их совету быстро дошёл до ордена лекарей, пообещав им немалое пожертвование за скорый визит. Он понимал, что играет против времени: к тому моменту его дочь уже практически не просыпалась, слабая, как выброшенный на берег дельфин.

Лекари провели с ней всю ночь, жгли благовония, смотрели в зеркала и чего только не делали. В итоге, главный из них вышел к господину Лян, и по одному выражению его лица главе дома стало понятно: плохо дело.

— Молодая госпожа была отравлена ядом, поражающим духовные вены, — сказал лекарь сухо. — Это очевидно какой-то очень редкий яд, потому что мы не способны его идентифицировать. Лечить её поздно. Готовьтесь. Миритесь и попрощайтесь. У молодой госпожи есть ещё восемь-десять дней.

Господина Ляна, разумеется, такой ответ не устроил. Проблема в том, что никто не мог сказать ему ничего лучше; похоже, судьбой Лян Хэн была преждевременная смерть.

Отдельным вопросом стала личность убийцы.

Логично было бы подозревать внутренний круг, но у господина Ляна, который сам был ребёнком в большом гареме и ненавидел это дело со всей страстью, было всего две женщины, жена и наложница. Родом из одного города, они выросли вместе и совершенно искренне, а не для показательных выступлений, ладили друг с другом. Его наложница была в своё время личной служанкой жены и самым близким другом. Позже, жена на коленях вымолила у мужа, чтобы тот взял её подругу в наложницы. С тех пор, насколько он мог судить, ничего между его жёнами принципиально не изменилось: они оставались близкими друзьями.

Опять же, Лян Хэн, старшая дочь наложницы, не стояла на пути наследия, не забирала ни у кого места; наоборот, на неё возлагали огромные надежды. И в целом она росла взбалмошной и капризной, но довольно доброй и отзывчивой девочкой. У неё сложились хорошие отношения с братом и сёстрами, слугами и родителями. Кому в доме Лян она могла перейти дорогу настолько, чтобы дойти до таких методов?

Для проформы, господин Лян, конечно, проверил и супругу, и сына, и (более внимательно) двоих остальных дочерей: были они молоды, но в том-то и дело, что в этом возрасте какая-нибудь дурь могла ударить в голову. Опять же, их могли использовать. А мало ли надуманных мотивов может отыскаться у юных дев? Кто-то приревновал внимание, кто-то перехватил взгляд соседнего парнишки, чья улыбка нравится, и так далее, и тому подобное: дури и эмоций много, опыта мало.

Но младшей дочери было всего тринадцать, и, хотя это не исключало того, что её могли использовать, всё же в таком раскладе он сомневался. Опять же, серьёзная проверка ничего не нашла, да и выглядела девочка по-настоящему расстроенной болезнью сестры.

Старшей же на днях исполнялось восемнадцать, что открывало период подготовки к её свадьбе, наполненный празднествами и игрищами. Само торжество должно было состояться через полгода. Если Хэн умрёт, его придётся переносить из уважения к приличиям, что едва ли совпадало с желанием старшей дочери: да, брак был договорным, но семьи дружили, дети знакомы давно, по-настоящему нравились друг другу и свадьбы уже о-очень даже ждали. Господин Лян не видел, с чего бы его старшей дочери, что от счастья летала по особняку, как на крыльях, вдруг бежать и травить сестру.

Да, Хэн в перспективе, если всё хорошо, светил более богатый жених; но зато очень сомнительно, что она выйдет замуж по любви. Все возможные будущие кандидаты, которые попадались господину Лян под руку пока что, были старше не менее чем на десять лет, а многие и на куда как больше. И почти ни для кого она не станет первой женой: издержки брака с кем-то, кто значительно превосходит тебя по социальному статусу.

Потому, если уж на то пошло, это Лян Хэн впору травить Лян Ши из зависти, но никак не наоборот. И даже если предположить, что Ши всё же позавидовала более красивой сестре и её будущему более денежному браку, то — откуда она взяла яд? Нечто, способное отравить не тело, но дух, на дороге не валяется.

Всё это оставляло самое логичное объяснение: отравление — дело рук каких-то внешних сил, что само по себе ставило его в тупик. Он не знал о существовании у себя врагов, которые могли бы воспользоваться такими методами. Тот факт, что он понятия не имел, кого подозревать, делал ситуацию ещё горше.
Между тем, дни шли, и Хэн становилось хуже. Поток лекарей не иссякал, но толку от них было чуть: молодая госпожа угасала. Именно тогда один старый знакомый из теневых, пепельный лис, посоветовал обратиться к мастеру Валериане из Монастыря Паникёров.

**

Сначала господин Лян воспринял это предложение, как расхожую шутку: каждый первый и его собака знает, что монахи-паникёры — это такое специальное сборище скорбных на голову слабосилков, которых и орденом-то толком не назвать.

Однако, чуть более внимательный взгляд на упомянутых слабосилков показал, что он, возможно, ошибается. Да и много ли у него было вариантов? Потому он составил письмо Настоятелю монастыря Паники, Мастеру Неприятностей.

Слово за слово, поклоны были отбиты, цена названа, и, даже если в первый момент мастера Ляна она шокировала, в итоге он всё же согласился.

Мастер-Валерьянка прибыла в их имение вместе со своим учеником и будущим преемником, мастером Лезвия. Эти двое, на его взгляд, не выглядели как люди, которые могли бы быть самыми могущественными лекарями в империи и отличались практически нулевыми социальными навыками. С другой стороны, они вели себя достаточно уверенно, да и у господина Лян не так много было других варинатов. Потому, новым врачам он дал отмашку.

Мастер Валериана провела с Лян Хэн несколько часов, после чего вышла к её отцу, навесила талисманы приватности на дверь и спокойно сказала:

— Для начала, я могу лишь повторить то, что вам сказали коллеги: девочка, к сожалению, погибнет. Это вопрос времени.

Господин Лян, чувствуя, как хочется на кого-либо спихнуть злость, разразился было яростной тирадой, начинающейся с “за что я вообще отдал вам такие деньжищи”, но на этом мастер Валериана не закончила.

— ..Девочка была убита с помощью паразитического гу, насекомого, выведенного в мире духов и способного пожирать человеческий дух. Чем могущественнее магический потенциал носителя, тем быстрее происходит процесс. У вашей дочери был очень неплохой потенциал.

Господин Лян прикрыл глаза.

Что же, по крайней мере, у него есть ответ. Этого недостаточно, учитывая потраченные деньги, но это всё же лучше, чем ничего.

— То есть, она случайно подхватила этого паразита? В этом вся причина? Она съела что-то, несвежее мясо на фестивале, и…

— Случайно? — приподняла брови мастер Валериана. — Никто не заражается подобным случайно, если он не имеет дела с миром духов на постоянной основе. И даже тогда, определение гу заключается в том, что они всегда выведены искусственно. Не бывает гу без его господина.

— Вы говорите, что её убил культиватор.

— Да. По крайней мере, исполнителем был культиватор, следующий либо демоническим, либо природным путям. Но, поскольку гу характерны для некоторых наёмничьих орденов, я не была бы уверена, что ваш враг, который стоит за этим, культиватор… Далее, вам стоит знать, что она его вдохнула. Меж носителями, он имеет облик алого дыма… Вот.

С этими словами, она положила на стол кристалл, о стенки которого бился алый дым.

Господин Лян застыл.

— Вы… смогли его вынуть?

— Это не самый простой трюк, но мы с моим учеником не зря едим свой хлеб. Я отдам его вам на случай, если это поможет найти исполнителя, хотя я и самоневаюсь.

Господин Лян покосился на кристалл.

— Но тогда почему моя дочь не пойдёт на поправку? Если вы вынули эту тварь…

Мастер медленно покачала головой.

— Слишком поздно хватились, — сказала она сухо. — Дух девочки уже покорёжен, он не может держаться в теле без посторонней помощи и жить полноценную жизнь. Я спасла его от полного уничтожения, но на этом всё. Потому мы должны обсудить наши варианты.

— А у нас есть варианты? Вы сами сказали…

— Всё ещё не зря ем свой хлеб. Для начала вот что: мои коллеги вам не лгали, и не существует разрешённых методов, способных спасти вашу дочь. Я, однако, обсуждаю с клиентами все варианты, вне зависимости от того, насколько они этичны или разрешены. А что с этим дальше делать, уже вам решать.

Господин Лян подумал, что должен лису, который посоветовал именно этих лекарей, несколько драгоценных даров.

— Я слушаю.

— Для начала, можно привязать дух вашей дочери к телу и постепенно восстановить его.

— Сделайте это!

— ..Проблема в том, что цена подобного восстановления — другие души. Более того, процесс оставит девочку скорее нечистью, чем человеком. Она сохранит разум, так что это возможное решение, но оно спорно этически и не факт что очень эффективно. Поддержание такого положения вещей требует жертв.

Господин Лян прикрыл глаза.

— Какого рода жертв?

— Человеческих жертв. И, если праведные секты узнают о происходящем, они её уничтожат, а вас обвинят в запретных практиках.

Господин Лян опустил голову и прикрыл глаза на пару мгновений.

— Я не могу пойти на это, — признал он хрипло. — Это… я люблю свою дочь, но я не могу на это пойти.

— Достойное решение, — пожала плечами Валериана. — И разумное к тому же. Я озвучила этот вариант, потому что всегда озвучиваю все варианты, но откровенно, он плох даже как временное решение.

— Есть ли другие?

— Да и нет. Я не могу спасти вашу дочь, по крайней мере, по-настоящему. Но вы можете спасти кого-то другого.

Господин Лян моргнул.

— О чём вы?

— Я говорю, разумеется, о паразитическом попадании.

— Это…

— ..Тоже спорная этически практика, разумеется. Но я сказала вам сразу, что не существует не-спорных практик, которые помогли бы в данной ситуации. И, по крайней мере, этот вариант в данном случае не включает никаких человеческих жертвоприношений.

— Но вы хотите, чтобы я предложил тело своей дочери какому-то непонятному духу…

— Я не хочу. Я всего лишь сообщаю вам все варианты. Ситуация выглядит так: девочка погибает от болезни духа. Её тело молодо и полностью здорово, проблема в том, что дух не способен более держаться за это тело. Мы можем сделать всё, что в наших силах, чтобы облегчить участь молодой госпожи. Потом, когда то, что в наших силах, перестанет помогать, и дух покинет тело, мы пригласим другой дух. Это даст вам дочь, а какому-то духу — право на жизнь. Это тоже вариант. Он официально запрещён, но куда менее разрушителен для всех, чем предыдущий.
Господин Лян сглотнул и прикрыл глаза.

Если Лян Хэн умрёт сейчас, это отодвинет брак её сестры на год минимум, пошатнёт их репутацию и разрушит возможные брачные договорённости…

И нет, господин Лян не претендовал на высокоморальность, но человеческие жертвы — это что-то, на чём он мысленно проводил черту. Ладно это было бы один раз — всегда можно выкупить преступника из магистрата, выбрать кого-то, кого казнят хоть так, хоть сяк, и таким образом немного успокоить пожирающую заживо совесть. Но на постоянной основе? Господин Лян не был готов брать такого проклятия на душу. Даже ради своей же плоти и крови… Да и порадовалась бы Хэн такому подарочку в итоге? Ох едва ли. Говоря же о втором варианте…

Он вспомнил своего знакомого, в семье которого был два поколения назад паразитический попаданец, занявший тело старшего сына в семье. Юноша принёс семье много славы, и, если бы не болтливый язык одной из кумушек, стал бы отличным главой семьи; увы, он был раскрыт праведными культиваторами, тело и дух уничтожены, семья в горе.

И всё же, если он будет осторожен…

— Расскажите мне подробнее о варианте номер два, — сказал господин Лян.




-2-

**

Когда Лян Хэн шёл шестнадцатый год, она слегла с болезнью, да такой серьёзной, что в горячке она умудрилась начисто потерять свою память.

Если верить лекарям, которые её лечили, тот факт, что она сбежала со своей жизнью — уже удача.

Ещё большей удачей, по мнению тех же лекарей, являлся тот факт, что она в принципе сохранила какие-то воспоминания о мире, жизни и прочем…

Это не ощущалось, как удача. Это ощущалось, как проклятие.

Ей пришлось по-новой знакомиться со своими родственниками, потому что она их не узнавала, её собственная мать смотрела на неё, как на чужачку, и, по мнению Хэн, это было справедливо: она тоже себя ощущала этой самой чужачкой. Все вещи, которые, по утверждению окружающих, когда-то нравились ей, теперь казались ложными и неправильными; манеры, которыми она когда-то владела, теперь были для неё загадкой. Всему, что она вроде бы уже знала, она должна была заново учиться… Притом что какие-то вещи, вроде той же готовки, её память почему-то сохранила, но даже улучшила.

Вот такой вот парадокс.

“Мозг — загадочный орган. К каким только результатам не приводят его болезни”, — сказали лекари.

“Ты должна восстановить свои знания, если не хочешь, чтобы люди думали, будто ты душа, укравшая чужое тело. Если они вдруг так решат, ты считай что мертва”, — сказал отец серьёзно, глядя со значением, и это звучало, как по-настоящему серьёзная угроза.

..Иногда Лян Хэн казалось, что отец почти что верил, что она и есть такая душа.

Что, конечно, неправда. Она бы знала! Она — просто человек, который потерял память. Такие вещи случаются, ясно?

Но правда в том, что паразитические попаданцы в их мире были как минимум обсуждаемым явлением, подвидом одержимости. И её семья была права: если кто-то со стороны её заподозрит, быть беде!

Какие-то вещи вспоминались проще, чем другие — музыка, например. Она быстро поняла, что, если позволить памяти тела вести её за собой, она сможет снова играть. Не так, как раньше, разумеется: её называли талантом, но она ощущала очень остро, как вытягиваются лица слушателей. “Почти так же хорошо, как раньше”, — говорили они, пряча глаза, но она прекрасно знала: нет у неё никакого таланта. Больше нет.

Точно так же, если не хуже, дело обстояло с вышивкой: тело помнило механику движений, если постараться и хорошенько ему напомнить, но результат был на две головы ниже предыдущих её работ. Хуже того, вышивка навевала на неё неимоверную тоску, хотя, по свидетельствам окружающих, когда-то вышивать в компании сестёр было её самым любимым времяпровождением.

Она ненавидела вышивку.

Её тянуло на кухню — слуги смотрели странно. Ей хотелось полазить по отцовской библиотеке — ей вежливо напомнили, что она не умеет читать ничего, кроме простейших символов и цифр, потому что девочек в семье Лян не учили сложному чтению. Считалось, что оно вредно для женщин.

Лян Хэн чувствовала себя… Потерянной было бы самым лучшим словом. И мрачные кошмары, что приходили к ней ночами, тоже не добавляли удовольствия: она не помнила потом, что ей снилось, но порой ей чудилась тень какого-то огромного мрачного дома среди деревьев, чьи окна будто бы смотрели в самую её душу.

Днём она отыгрывала роль выздоравливающей молодой госпожи, как могла; ночами она просыпалась от кошмаров. Как-то так, время шло.

Когда после свадьбы старшей сестры отец предложил ей уйти в добровольное заключение, чтобы восстановить утерянные знания, она согласилась почти что с облегчением: светская жизнь, в которой она, очевидно, находила столько удовольствия до болезни, теперь тяготила её.

Она закрылась в своих покоях, не встречаясь ни с кем, кроме избранных учителей, которые проверяли её прогресс. Внешний мир она созерцала только по сменам сезонов за окном, которые помогали, в свою очередь, высчитать полёт лет.

Она вышла (её вышли) из (условно) добровольного заключения, когда в жизни всей семьи наметились огромные перемены.

…

Люди очень быстро привыкают к благополучию. Или это не все люди, но только её семейство? Хэн не знала точно. Она поняла одно: очень тяжело от благополучия отвыкнуть, но намного проще, если ты с самого начала ничего не помнишь — и, соответственно, ни с чем не сравниваешь.

Пока её домочадцы посыпали головы пеплом, она долго не замечала перемен. Перестали приходить учителя? Они не так часто навещали её и раньше, у них есть другие дела, да и она уже основам научилась, отработать надо. Уменьшилось количество слуг во внутреннем дворе? Логично, ей не нужно настолько много, не в свет же им её наряжать. И платья новые ей ни к чему по той же причине. Ей сказали вышивать как можно больше вещей? Логично, они хотят, чтобы она набила руку…

В общем, Хэн немного насторожилась только тогда, когда её перестали кормить. В ответ на вопрос служанка Бин, единственный человек, с которым у неё в этом имении сложились дружеские отношения, спрятала глаза и сообщила: на кухне, мол, не хватает еды и рук, потому матушка решила, что Хэн не помешало бы похудеть.

Хэн, которая имела все причины гордиться своей гармоничной фигурой, на это только плечами пожала: ясно же, что матушка так и не переступила через то холодное отторжение, которое установилось между ними из-за болезни Хэн и потери памяти. Время от времени мать делала смутные попытки сделать жизнь Хэн не то чтобы хуже, но, скажем так, не намного проще. Хэн посчитала, что это, наверное, одна из таких ситуаций.

Довольно мерзко со стороны матушки — но, с другой стороны, Хэн уже взрослая деваха, три полнолуния осталось до восемнадцатого дня рождения. Возможно, это намёк на то, что родители более не обязаны её кормить?

Ну, справедливо.

Она подумала, что скоро отец выберет сваху. Странно, что он всё ещё этого не сделал, ведь обычно переговоры между семьями и обмен дарами занимают не меньше года, а зачастую и намного больше, и логично было бы начинать заранее, хотя бы за полгода, чтобы к церемонии Шпильки покончить хоть с бумажной частью. Для старшей сестры и её жениха все бумаги и дары были готовы заранее, это нечестно! С другой стороны, сестра выходила за ровесника, которого знала лично, и выходила по любви. Хэн помнила, как светилась сестра, глядя на своего жениха, и как кумушки шептали: "Редкость, редкость". И она знала, что в их краях, где брак являлся многоступенчатой сделкой между двумя семьями, любовь между мужем и женой действительно редкость. Очень часто, молодые на свадьбе впервые видели друг друга; у неё, вероятно, будет именно так. Хэн это понимала и старалась сестре не завидовать: боги благословляют не всех. Опять же, помимо любви, есть другие хорошие плюшки в этой жизни. И всё же, отец явно чувствовал себя виноватым, что не может предложить ей того же. Он мельком говорил Хэн, что хочет дать ей как можно больше времени “на свободе”, учитывая, что брак её будет со старшим мужчиной и, скорей всего, без любви.
Так что, возможно, отец давал ей таким образом возможность ещё немного пожить для себя. Что великодушно с его стороны. Однако, он не сможет тянуть вечно, чтобы не повредить репутации семьи. Значит скоро, не более чем через сезон-другой после дня рождения, начнутся переговоры, и через год-два, если всё хорошо, Хэн сможет выйти замуж и строить свою жизнь с семьёй мужа. При таком раскладе, она станет замужней женщиной годам к двадцати.

Не сказать, чтобы перспектива замужества как-то уж очень радовала, но и не огорчала. То был шанс на лучшую жизнь, благо отец не поленился объяснить ей расклад. Опять же, Хэн, с памятью или без, была человеком практичным, и практичность эта говорила ей однозначно: лучшей перспективы, чем брак, для неё в общем-то и не существует.

Её таланты, сомнительные как есть, были относительно бесполезны в плане зарабатывания денег. Она могла бы, конечно, в теории открыть ресторан или швейную мастерскую, но её семья на такое никогда бы не пошла. Опять же, можно было бы сбежать, но оно того в её случае вообще не стоило. Единственной её по-настоящему ценной картой была красота, но оставалась быстропортящимся и обоюдоострым товаром. С такой внешностью, оказавшись на улице без поддержки, есть все шансы закончить в ближайшем борделе, под условно-добровольно подписанным контрактом и без возможности сбежать.

Её подобная перспектива по понятным причинам не устраивала.

Потенциальный брак, с другой стороны, открывал ей дорогу в какой-нибудь знатный Дом. Да, не первой женой, но и не бесприданницей-наложницей. Это гарантировало сытое, комфортное будущее.

Опять же, даже если отец не мог позволить ей выбирать мужа по сердцу (на этот счёт он с самого начала был с ней весьма прямолинеен), он всё ещё готов был учитывать её вкусы в этом вопросе. Она хотела быть отданной в культиваторский Дом: во-первых, там её научат хотя бы основам заклинательства, чтобы продлить жизнь, во-вторых, это даст её потенциальным детям шанс на лучшее будущее. Опять же, Хэн рассчитывала, что в доме мужа сможет, цепляясь соперницам в глотки, выбраться наверх и добиться немалой власти. К такому раскладу она заранее готовилась и пообещала себе быть такой, какой должна быть подлинная госпожа гарема, не в нравоучительных книгах, а в реальности.

Но до замужества, власти и прочих приятных вещей, что фигурировали в её долгосрочных планах, составленных со служанкой Бин в обнимку у камина, надо было ещё дожить. Что весьма трудно сделать, когда тебе нечего есть. Так что Хэн, ничтоже сумняшеся, начала готовить для себя и Бин, выкупая ингредиенты за счёт проданной из-под полы мелкой вышивки. Хэн всё ещё не была талантлива в этом направлении, но упорство и опыт порой если не перевешивают талант, то хотя бы качественно уравновешивают его: работы, которые выходили из-под её иглы, охотно выкупались местными лавками.

Настоящее удовольствие, впрочем, получала она от готовки. Даже с ограниченными игредиентами, дело спорилось, и Бин утверждала, что еда получалась отличной.

Хэн наслаждалась. И очень старательно не замечала того, что невозможно было не заметить.

Её восемнадцатый день рождения приближался. Сначала счёт шёл на луны, потом на семидневия. Теперь оставалось всего несколько дней, но всё ещё — ни шёпота. А ведь это важное торжество! Она должна при свидетелях получить от матери шпильку для волос, что значило бы вступление во взрослую жизнь, принятие ответственностей, готовность к браку и вот это вот всё. По такому случаю, к молодой госпоже вроде неё приглашают гостей, люди приносят подарки…

И она допускала, что её-новую, после потери памяти, никто в доме особенно не любит. Матушки настроили брата и сестру против неё, слуги, если не считать Бин, тоже не слишком дружелюбны. Но она всё ещё важна! Её будущий брак всё ещё важен!..

Но дни летели, и ответом ей была лишь тишина.

Возможно, они готовили сюрприз… Но, к утру дня рождения она и сама перестала в это верить. Последние надежды осыпались, когда Бин, пряча глаза, тихо протянула ей цветок пиона в качестве подарка.

Хэн благодарно приняла его, сжала руку служанки и решительно встала.

Время серьёзного разговора с родителями пришло.




-3-

**

Покидать свой дальний двор впервые за два года было странно и немного страшно, как морскому раку менять одну раковину на другую.

Лян Хэн на какой-то момент даже застыла перед воротами, чувствуя желание повернуть назад и спрятать голову в песок… Но нет. Она достаточно пряталась в заточении; она должна была знать.

Уже просто шагнув во двор, она поняла, что имение очень сильно изменилась. В последний раз, она видела это всё на свадьбе сестры, и было оно тогда… Ярким. Богатым. Ухоженным. Полным радости и жизни.

Сейчас главный двор наводил на мысли о запустении и потере: ни цветов ни украшений, переросший и заброшенный сад, нет слуг или гостей, старые фонари тихо покачиваются от ветра…

Хэн сглотнула.

Всё это время она думала, что дела стали слегка хуже в её дворе. Но эй, это был закрытый двор, предназначенный для добровольного (или не слишком) заключения. Там по умолчению не водилось особенных богатств, потому что они вроде как были и не слишком-то нужны. За садом и домом, опять же, ухаживали они с Бин… Но для основной части имения, некогда буквально дышащей богатством, такое запустение было шокирующим контрастом.

Медленно, как персонаж из историй о призраках, которые изредка с трудом, но читали они с Бин, Хэн пошла дальше по засыпанной листьями дорожке, слушая тихий шелест.

..Она рождена в осенний сезон. Почему-то, это казалось очень правильным. Как тот старый стих: “Я пришла в твой дом, когда деревья теряли листья, и…”

Почему-то, она никак не могла вспомнить, ни где она его читала, ни всё остальное. Только эти строчки застряли в голове, и хоть ты с ними что делай.

Хэн глубоко вздохнула, пошла в отцовский кабинет и нашла его пустым и разгромленным. Осознав, что это начинает выглядеть даже хуже, чем в самом начале, она стремительно направилась во двор к матери, привычно подавив инстинктивное нежелание видеть эту женщину.

Она понимала, что, как бы там ни было, не сможет прятаться вечно.

..

Матушкин двор выглядел чуть менее запущенным и печальным, но всё ещё представлял собой унылое зрелище, по крайне й мере, по сравнению. Проходя по нему, Хэн заметила двоих служанок, которые бросали на неё странные взгляды и поджимали губы.

Ни одна из них, впрочем, не попыталась сделать что-то помимо, что Хэн полностью устраивало: она и так знала, что они её ненавидят, ничего нового по этому пункту.

Матушка нашлась на своей любимой веранде, с чашкой чая в руке и печальным выражением на лице… Которое, впрочем, стало яростным, когда она увидела Хэн.

— Ты… Как ты посмела сюда явиться?!

..Ну да, вот примерно поэтому Хэн предпочитала обсуждать проблемы с отцом, а не с матерью.

От брата и сестры (пока им ещё не запретили с ней разговаривать) Хэн знала, что до болезни мать очень любила её. Учитывая её опыт, в это, мягко говоря, сложно верилось.

— Матушка, — поклонилась она, чувствуя, как привычный, полный отвращения взгляд омывает её волнами.

— Как ты смеешь, отродье, называть меня матерью? — ага, снова это, но в худшей форме.

Хэн рискнула бросить на мать ещё один взгляд и отметила, что выглядит та плохо. Нездорово. Оно не бросалось в глаза на первый взгляд, но маячило на границе её сознания — что-то не так было с мимикой, жестами, блеском глаз…

“Ей стало хуже,” — подумала она, хотя вроде бы матушка ничем и не болела.

— Сегодня мой восемнадцатый день рождения, — сказала она вместо того, стараясь держаться уверенно. — Я… хотела знать, что по этому поводу запланировано.

В ответ она получила пощёчину.

— Ты смеешь ещё что-то требовать в этом доме?! Ты, из-за которой всё произошло?!

Лян Хэн, которая понятия не имела, что в данном случае “всё” и почему оно “произошло”, только таращила глаза. О чём они тут вообще разговаривают? Что она могла натворить, просидев больше двух лет в добровольном затворничестве?!

На какой-то момент Хэн предположила, что, возможно, кто-то решил, что она всё же была паразитическим духом, и отцу досталось по этому поводу. Однако, данная теория была довольно абсурдной, потому что Хэн узнала бы об этом первой: её повели бы проверяться и точно подтвердили бы, что никакой она не паразитический дух. Но что тогда… Может, она что-то натворила в тот период, о котором ничего не помнит?

— Я ничего не делала, — рискнула сказать она.

Разумеется, это плохая идея, которая закончилась ещё парой пощёчин.

— Ничего не делала? Всё началось с тебя! Ты проклята! Ты принесла разруху в наш дом! Ты — дурное знамение!

Хэн моргнула.

Её знания о мире, надо признать, были очень… ограниченными. Те учителя, что её навещали, концентрировались на своих предметах, то есть, музыке, рукоделии и манерах (последние, впрочем, приходили только несколько раз). Большинству вещей, которые знала, она научилась из разговоров с Бин и отцом, подслушанных сплетен служанок и прочих подобных источников. Она всё ещё плохо читала, и, учитывая малое количество книг и неграмотность Бин, на этом поприще у неё не было особенных продвижений.

Тем не менее, в сплетнях, которые приносила Бин, было довольно много о людях-дурных знамениях. Кажется (она не помнила, где это слышала, но была в этом уверена) официальные ордена и психически здоровые культиваторы считали подобное суеверием. Что не мешало людям, особенно в закрытых деревнях, объявлять проклятым того или другого. Признаки "проклятия" могли быть разные, начиная от иноземной внешности заканчивая болезнями. Или рождением близнецов. Или несколькими совпадениями. Общее одно: судьба тех, кто "проклятым" объявлялся, была незавидной. Только вот… что она сделала, чтобы заслужить такое отношение? Она просто забыла!

..Увы, объяснять что-либо матери, особенно в этом состоянии, было бессмысленно: та всё выкрикивала и выкрикивала оскорбления, осыпая её ударами. Не то чтобы совсем уж сильными, но в любом случае приятного мало.

— Спасибо, матушка, я тебя покину, — пробормотала Хэн скороговоркой и рванула прочь, оскальзываясь на листьях.
К счастью, она успела покинуть двор, прежде чем всё же упала на колени, чувствуя слёзы, текущие по щекам. Проклятия матери летели ей вслед.

..Неужели потерять память — это действительно так плохо?..

— Хватит рыдать.

Лян Хэн вздрогнула и подняла взгляд на старшую жену отца. Технически её она тоже была обязана называть матушкой, но им обоим это казалось несколько странным, потому она звалась…

— Мадам Лян.

— Девчонка. Следуй за мной, нам есть о чём поговорить.

Вот уж где преуменьшение столетия… Но, по крайней мере, Мадам Лян ненавидела её чуть менее открыто. Что значит, возможно, Хэн получит ответы на некоторые из своих вопросов.

— ..Тебе следует знать, что господин Лян арестован, — сказала мадам Лян в итоге. — Он обвиняется в расхищении казны, взятках и многих других преступлениях. Расследование всё ещё идёт, мы все ждём вердикта из столицы. Но у нас у всех мало надежды. Я извиняюсь перед тобой за поведение моей названной сестры. Она расстроена. Мы все расстроены.

Хэн медленно кивнула, даже если лично она и считала, что “расстроена” — не совсем уместное тут слово. Но она не собиралась закусывать удила и перечить единственному родственнику, который соизволил с ней поговорить.

— Мадам Лян, сегодня мой праздник Шпильки…

— Ах да, — женщина величественно кивнула. — Действительно, сегодня ты, по законам, введённым Императором и Небом, будешь названа взрослой и вступаешь в брачный возраст… Но ты должна понимать, что, учитывая всё, произошедшее с твоим отцом, брак тебе больше не светит. Ни удачный, ни, скорее всего, совсем никакой.

Хэн тяжело сглотнула собравшуюся во рту слюну.

— ..Что будет со мной?

Мадам Лян вздохнула и отвела взгляд.

— Буду с тобой честна: случись такое дело сотню-другую лет назад, тебя уже уволокли бы в бордель, отрабатывать долги, — ответила она сухо. — К счастью для всех нас, Император запретил подобные вещи. Однако теперь, когда ты уже считаешься взрослой, ты должна понимать: после того, как вердикт будет озвучен, тебе придётся делать выбор. И, даже с новыми законами, приятным он не будет. Пока что… держи.

Шпилька, деревянная, но украшенная небольшим янтарём, упала к её ногам.

— Твоя мать не одобрила тот выбор по поводу твоего лечения, который сделал твой отец. Я не уверена, что чувствую по этому поводу. Но, как твоя мать, пусть не фактически, но по закону, я даю тебе то, что должна. Теперь уходи.

Лян Хэн потянулась, чтобы подобрать шпильку (..в её фантазиях она обычно была золотой, эта шпилька, и мать вдевала её в роскошную причёску, пока она, Хэн, сидела в красивых одеждах перед гостями, но..), однако, последняя фраза мадам Лян заставила её поднять глаза.

— ..Какой выбор по поводу моего лечения? — спросила Хэн быстро. — Мой отец никогда ничего не говорил об этом…

Мадам Лян рассматривала её пару мгновений, словно бы оценивая.

— Ты правда ничего не помнишь о своей прошлой жизни?

Хэн моргнула.

— Нет?.. В смысле, конечно же я не помню! К чему мне о подобном лгать?

Пару мгновений госпожа Лян молча смотрела на неё, потом тяжело вздохнула.

— Вот так даже… Что же, знай: твоему отцу предложили выбор: исцелять ли тебя, если после лечения ты всё забудешь и проснёшься другим человеком. Он согласился. Твоя мать этого не одобрила. Вот и вся история. А теперь… уходи. Я устала.

И Хэн не осталось ничего, кроме как уйти.




-4-

**

Когда она вернулась, Бин отвела взгляд и в целом выглядела очень виноватой.

Хэн вздохнула:

— Почему ты раньше не сказала?

Бин сглотнула.

— Меня ещё четыре луны назад уволили, — признала она. — Сказали идти куда-то ещё. Но мне некуда особенно идти, мне страшно оказаться одной, и ты хорошо придумала с этим вышивальным делом…

Хэн вздохнула ещё раз, просто чтобы заполнить молчание. Потому что — что тут, блин, скажешь?

Бин была одной из сирот-подмастерьев, каких брали на обучение при знатных домах. Она выросла при семействе Лян, прошла путь от маленькой девочки, помогающей с самыми простейшими задачами вроде сбора ягод, до полноценной служанки…

Бин не знала другой жизни. Более того, как подмастерье, она могла быть уверена, что у неё годам к двадцати пяти будет должность старшей прислуги, которая даёт множество приятных плюшек с разными начинками. Потом, спустя ещё несколько лет, можно было уйти на покой и даже озаботиться поиском мужа среди своего же сословия — старшим слугам, не важно какого пола, брак был как правило запрещён, потому многие в итоге искали себе пару среди своих. Это превратило старших слуг в фактическую отдельную касту, где браки в тридцать-сорок лет были стандартом, даже если для большинства остальных сословий считалось дурным тоном не обзавестись парой до двадцати пяти.

Опять же, Бин и Хэн были ровестницами, рождёнными в один сезон. Собственно, Бин взяли в дом Лян в рассчёте, что она после базового обучения составит компанию молодой госпоже, что после и случилось. Если бы жизнь Лян Хэн сложилась, как того желал её отец, Бин последовала бы за ней в качестве личной прислуги. Что открыло бы для неё даже больше перспектив…

Но это сложная сказочка, состоящая из множества “если”. И миру бывает частенько плевать на наши планы.

Теперь, когда дом Лян фактически опозорен, всё будущее девчонки улетело в трубу. Ей теперь, точно так же, как и самой Хэн, идти в большой хищный мир и искать там неведомой судьбы.

Бин было очень жаль.

Даже если в реальности Хэн была старше её буквально на одну луну, девчонка всегда ощущалась, как кто-то младше, о ком надо заботиться. И у Хэн не было никаких вопросов о том, почему она солгала.

— Тебе стоило сказать, — вздохнула она, — я бы не стала выгонять тебя. Но уже не важно. У меня день рождения, между прочим! Предлагаю по этому поводу приготовить паровых булочек и бобовых десертов, а после засесть отметить мою шпильку.

Бин заморгала на неё, как разбуженная посреди ночи маленькая сова.

— Т-ты меня не выгоняешь?

— Что я, дура что ли? — поразилась Хэн вполне искренне. — Ты — единственный человек, который был со мной все эти годы, конечно я тебя не выгоняю!.. До тех пор, пока у меня не будет другого выбора, по крайней мере. Потому что, скорее всего, рано или поздно до того дойдёт, сколько в имении ни прячься. Но это потом, а пока что — мы празднуем!

**

Разговор состоялся, когда они уже сидели за едой и чаем. Однако, ничего особенно полезного Бин добавить не могла: по всему выходило, что болезнь Хэн стала только началом ряда неприятностей, которые обрушились на дом Лян.

Нет, сначала всё шло вполне неплохо: тут тебе и свадьба старшей сестры, и успешно сданый братом императорский экзамен (с первого раза пройти в число кандидатов в госслужащие — это заслуженно считалось огромным достижением). На фоне таких жизненных поворотов, господин Лян был избран главой окружного совета, и перед ним вовсю замаячила будущая прекрасная карьера…

Увы, как раз в этот момент всё стало рассыпаться на части.

Сначала брат был пойман на пороге Дома Развлечений, пьяным и с регалиями императорского служащего.

И тут надо понимать, что столичные госслужащие ни в коей мере не были монахами, это понимала даже никогда их в глаза не видавшая Хэн. Их постоянно можно было найти в местах куда хуже каких-то там Домов Развлечений, куда молодые оболтусы могли пойти повеселиться. Однако, официально они обязаны были держать лицо. Потому, как и в воровстве, одно из главных правил гласило: не будь же пойман.

У молодого господина Лян не хватило то ли мозгов, то ли удачи, чтобы правило не нарушать.

Кто-то из его врагов (очень удачно, вовремя и совершенно случайно, да-да) оказался не в то время и не в том месте, и дальше слухи понеслись по столице, приобретая всё более уродливые формы. К концу дня о похождениях молодого господина Лян рассказывали вещи, от которых покраснели бы, пожалуй, даже камни. Буквально за несколько дней, его репутация молодого гения и подающего надежды учёного мужа разлетелась в уродливые ошмётки, не оставляя особых возможностей даже толком отмыться. Должность, что уже маячила перед ним, оказалась навсегда потеряна.

Более того, слухи упорно становились всё сильнее, и дело дошло до того, что некие неназванные “обеспокоенные стороны” начали требовать более глубокого расследования. На фоне этого, господина Лян проверили — и, судя по всему, много чего интересного нашли. Доказательства вместе с преступником отправили в столицу, дело застопорилось, что и оставило их, собственно, здесь и сейчас.

Выслушав всё это, пусть и в более эмоциональной и менее ироничной форме, Хэн для себя пришла к однозначному выводу: она, всё же, была в данном случае не проклятием и проблемой, а самым что ни на есть следствием. По крайней мере, это единственное, что имело смысл.

Она знала, что тогда, когда она потеряла память, её отравили: к ней приходили из магистрата и активно расспрашивали её по этому поводу. преступника тогда так и не нашли…

Поправка. Нашли какого-то бедного парня, слугу в их имении, очень убедительно уже мёртвого, который в прощальном письме признался, что его замучила совесть за содеянное. Якобы несчастный парнишка воспылал к её сестре какими-то там чуйствами и не мог смириться, что достанется она другому, потому решил таким вот чудным образом сорвать грядущую свадьбу…

Лян Хэн не имела ни малейшего понятия, кто был этот несчастный юноша и что там за история вышла. Но, по словам вездесущей Бин, юноша был влюблён в девчонку из чайного дома и тяжело работал, чтобы со временем выкупить её контракт. Опять же, судя по её рассказам, писать ничего он не мог в принципе, поскольку был неграмотен.
Учитывая всё это, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: бедного парня просто объявили виноватым и убили, опуская таким образом все концы в воду. Но враг, который сделал это с отцом, никуда не делся. Он продолжил свою работу и, очевидно, наконец-то добился удачи: не через дочь, так через сына, ему (или ей, почему нет) всё же удалось разбить семью Лян на кусочки.

..Каким образом этого могла не понимать матушка, если даже самой Хэн всё было очевидно, оставалось полнейшим секретом.

Хэн вздохнула. Снова.

Похоже, именно так и приходит та самая пресловутая взрослая жизнь: ты начинаешь вздыхать, не переставая, и пытаться решать нерешаемые проблемы. И хэй, можно она просидит всю жизнь в заключении в этом дворе?!..

..Но она сама понимала, что это плохая идея.

— ..Значит так, — сказала Хэн. — Для начала, мы должны обыскать весь двор на предмет потенциально ценных вещей, которые вдруг что мы можем продать. Потом нам будет нужна информация.

— Информация?

— Конечно. Что бы ни случилось с моей семьёй, я не уверена, что хочу ждать и узнавать. А значит, нам надо решить, куда двигаться дальше, до того, как вещи обернутся для нас плохо.

— Ты… Хочешь просто сбежать?

Хэн ещё раз всё обдумала и ответила:

— Предварительно разобравшись в ситуации и сперев что-нибудь, но в целом? Да.

— Но как же дочерняя почтительность?

Хэн хмыкнула и покосилась на свою деревянную шпильку.

— Не уверена, что в моём случае она окупается, — ответила она. — А я — дочь своего отца, что значит — очень практичный человек.




-5-

**

Некоторое время всё у них шло хорошо. Как позже сказала бы Хэн, прям подозрительно хорошо, хоть задницу чеши и жди от жизни подлянки. Но то она потом поняла, что к таким вещам надо подозрительно относиться, всех мимопробежавших богов благодарить и не зазнаваться; тогда она была для таких сложных штук слишком ума и зелена, потому уверовала, что всё ей по плечу.

Положа руку на сердце, причины для такого убеждения у неё были.

Из дому они с Бин очень так благополучно сбежали, прихватив с собой несколько ценных вещей и всякой полезной в обиходе ерунды. И даже до столицы благополучно добрались, не угодив в тёплые объятия каких-нибудь вышибало-зазывал, работающих на бордели. Конечно, во многом причиной удачи являлся факт, что Бин переоделась в мальчика, а Хэн, которой формы такой трюк не совсем позволяли, просто напялила на себя самую бесформенную одежду и художественно намалевала на лице уродливый шрам. На чистоте кожи в их культуре люди были (откровенно излишне) помешаны, потому потенциальная ценность её на подпольном рынке тут же упала.

Им везло. Злобные духи, что буйствовали на дорогах, обходили их стороной, а порой как будто бы даже помогали: несколько раз находили они у своей стоянки дичь и ягоды, как будто для них оставленные. С людьми было сложнее, но Хэн заметила за собой, что ей очень везёт в этом плане: если куда-то не хочется, лучше не идти, потому что её как толкает что-то изнутри.

“Возможно, у тебя очень сильный дух-хранитель”, — говорила Бин. Хэн нравилось в это верить.

Таким образом, они благополучно добрались до столицы и там узнали, что господин Лян, оказывается, был избит палицами и отправлен на рудники. Учитывая количество палиц и то, что били в таких случаях всерьёз, глупо было бы всерьёз рассчитывать, что смог бы он оттуда вернуться.

Было это, конечно, грустно: из всей семьи, господин Лян был единственным, кто проявлял к Хэн условно тёплые чувства. Его никто бы не назвал бы самым лучшим отцом столетия, и где-то в глубине души Хэн немного раздражали в нём некоторые вещи (например, желание с помощью брака дочери устраивать свои собственные дела). Но глупо было отрицать, что в их обществе такое делалось там и тут, порой принимая формы ещё более уродливые, и господин Лян на фоне многих других был ещё, можно сказать, человеком приятным и современным. Так что, Хэн очень жаль было слышать о его ситуации, и она бы помогла, если бы реально могла. Но она не могла. Всё, что она могла бы предпринять, включало очень маловероятный результат при очень больших рисках. Тот факт, что её брат, по свидетельствам очевидцев, пообещал очистить имя отца, а потом пропал, говорил сам за себя.

Точно таким же говорящим был вот какой милый нюанс: как оказалось, буквально через несколько дней после их с Бин ухода в особняке семейства Лян приключился пожар, в котором погибли все домочадцы.

Таким образом, количество удивительных случайностей вокруг их семьи зашкалило, и желание говорить кому-то о её настоящем происхождении окончательно её покинуло.

Так на свет появилась Кухарка Хэн, слегка расплывчатых очертаний девица из небольшой лапшичной… Потому что да, именно на этом они с Бин остановились: на деньги, полученные от продажи честно сворованного, купили себе небольшую халупку у тракта и там основательно обжились. Работали по старой схеме: Хэн готовила и время от времени вышивала, Бин продавала и улаживала все связи.

Так прошло пару лет, но потом на горизонте опять начали собираться тучи, предвещающие если не грозу, то перемены.

Сначала, Бин влюбилась.

Возможно, это был довольно неизбежный итог, учитывая их возраст и тот факт, что, пока Хэн сидела взаперти и порой задумывалась о своём потенциальном браке как гипотетическом явлении, Бин проводила довольно много времени, взаимодействуя с большим миром.

Позже, Хэн для себя сделала вывод, что появление у человека семейных перспектив — своеобразное испытание на прочность для любой дружбы. Возможно, особенно женской, но тут она не могла судить.

В любом случае, их с Бин дружба этого испытания не выдержала, и по целому ряду причин. Одной из которых, как это ни идиотски прозвучит, стала трижды проклятая красота Хэн: она вышла к жениху Бин в своём незамаскированном обличье, и он остановил на ней слишком внимательный взгляд. Это породило волну напряжения со стороны Бин, которая постепенно начала выливаться в скандалы и разборки. Поднялся вопрос насчёт того, кто именно владел лапшичной, и разумеется, документы были записаны на Бин, потому что Лян Хэн не хотела лишний раз светить своё имя…

В общем, это всё закончилось довольно уродливо и оставило Хэн на раздорожье.

Снова.

Примерно тогда она для себя сделала вывод, что жизнь это, в сущности, постоянное подбрасывание монеты, где доля и недоля — две стороны… Да ты ещё и к тому же сам не знаешь, что именно тебе выпало. Даже когда оно прямо с тобой происходит, ты всё ещё не знаешь.

Такие вот пирожки с ерундой.

Ей казалось, что ей улыбнулась удача, когда она узнала, что ярмарок прислуги в культиваторские дома, который проходит в одном из Лисьих Домов, снова открывает двери. Более того, ей удалось пройти предварительные испытания. Это казалось удачей, такой удачей!

Она настроилась на своё (новое) идеальное будущее. Она составила новый план, который включал в себя несколько ступеней.

    Стать служанкой одного из культиваторов
    Пролезть в наложницы
    Родить ребёнка, а лучше парочку
    Изучить основы культивации
    Жить дальше богатой, безбедной жизнью

..В общем, план, с какой стороны ты на него ни глянь, был чудо как хорош. Или ей так сдуру казалось.

Собственно, она его обдумывала ещё до того, как они разругались с Бин, но та была против: теневая, мол, штука, эти аукционы, не стоит соваться без защиты… А что стоит, всю жизнь лапшу готовить?!

В любом случае, всё вышло как вышло, и Хэн остро чувствовала: сама судьба направляет её на один из таких торгов, а значит, пусть будет что должно. Судьбе своей она доверяла… По крайней мере, тогда.
**

Ярмарок представлял собой мероприятие на удивление приличное и организованное. Все участники подтверждали силу своей сущности, способности к культивации, возраст и список потенциальных контрактов, на которые они согласны или не согласны. Они оставляли за собой право прервать контракт, если что-то шло не так; такие вещи прописывались зачарованными чернилами, так что Хэн была очень даже довольна.

Далее их нарядили во вполне приличные одежды и расставили вдоль стен огромного зала, таким образом знаменуя начало отбора. В зал начали постепенно заходить культиваторы, осматривая присутствующих.

...Самым большим спросом, конечно, пользовалась та небольшая секция, где присутствовали люди, согласные на участие в магических ритуалах, использование себя в качестве энергетического котла и прочее. Хэн сглотнула. Да, это гарантировало огромные деньги, но… Она сама не рискнула подписаться на такое — понимала, что это значит.

..Когда-то, ярмарки подобные этой были по-настоящему ужасным местом. Они проводились под открытым небом, без оглядки на какие-либо вещи вроде возраста “товара”, и те, кого продавали, тем и были — бесправным товаром, рабами, что не имели голоса. Контракты были пожизненными, условия жуткими, и в целом одна мысль о таких вещах вызывала у Хэн лёгкую дрожь отвращения… Времена изменились.

По указу императора Дар-Кана, против воли могли быть проданы только злостные должники и преступники, причём даже тогда они имели право выбирать из нескольких вариантов. Говоря же об обычном люде, рабство было отменено как таковое. Его заменили контракты, на которые человек должен был добровольно и осознанно согласиться — подобные договора подписывались специальными чернилами, иначе считались недействительными. Дети и безумцы, например, не могли быть проданы, просто потому что не способны были в полной мере осознать, что с ними происходит. То же самое касалось людей зачарованных, чем-либо опоенных и всё в том же духе.

Для простого люда, новые правила стали счастьем, но нашлось много и тех, кто ненавидел императора за подобное. Некоторые ордена чуть ли не подняли против него восстание, то же самое со многими знатными семьями, что построили своё богатство на долговых обязательствах и целых поколениях рабов. Бин говорила, что по слухам император хотел отменить возможность продавать и покупать людей вообще, но именно из-за такого сильного противодействия не смог этого сделать; вместо того он ввёл законы, защищающие людей и позволяющие им самим, даже в худших случаях, выбирать, что с ними дальше случится.

Раньше Хэн не понимала, что ещё может быть нужно, почему император изначально был против даже такого. Что тут неправильного, если человек сам согласился?.. Но теперь она смотрела на тех людей, бледных и очень тихих, что стояли в секции “мы согласны на любое магическое вмешательство”, пока толпа культиваторов, больше напоминающих сейчас хищных, мерзких птиц, шумела вокруг.

Хэн поймала взгляд парнишки, её ровесника примерно, обречённый и очень пустой: красивый парень с сильной энергией, он был из тех, вокруг кого торг шёл активней всего, и она сама не знала, почему, но просто не могла смотреть ему в глаза.

— Такой молодой, — пробормотала женщина, стоящая рядом. — Так жаль…

— Он сам согласился, — заметила Хэн тихо, хотя и понимала, как отвратительны эти слова на вкус. — И потом, может, ему повезёт…

Женщина бросила на неё насмешливо-презрительный взгляд, как будто Хэн сморозила что-то абсурдное.

— Если тебе ничего умного не сказать, то лучше молчи, — бросила она, — как будто ты не знаешь, как такие дела делаются…

— Как? — не могла удержаться от вопроса Хэн.

Женщина презрительно скривилась.

— ..Стоит в беззащитной бедной семье вырасти сильному, перспективному ребёнку, который ценен для культиваторов, как на головы таких семей начинают сыпаться все несчастья мира. Рано или поздно, не одной стороной, так другой, всё равно тот невезучий юный человек, которому не повезло быть носителем таланта, будет вынужден прийти и продать себя, потому что другого выбора ему не оставят. Но внешне, конечно, всё добровольно!

Хэн прикусила губу. Она смотрела, как несколько культиваторов активно торговались за юношу, как будто он был куском мяса на прилавке; спор разгорался нешуточный, юноша стоял, смотрел в никуда пустыми глазами, и именно тогда Хэн всерьёз задумалась: так ли она хочет, на самом деле, становиться служанкой одного из таких? И не поздно ли просто уйти?

..Но что-то, нечто вроде глупого упрямства, удерживало её на месте. Это ведь была её судьба, разве нет? С самого момента, когда она проснулась, беспамятная и чужая, это было целью, к которой она шла: пролезть в жёны кому-то из могущественных культиваторов. Она не собиралась просто отказываться от шанса. Она верила в свою судьбу! Именно потому она осталась стоять.

— Забавное зрелище, правда? — лёгкий мужской голос, красивй и мелодичный, прозвучал прямо у неё над ухом. — Иногда полезно смотреть на праведных и величественных бессмертных мастеров в такой атмосфере. Как по мне, отличная пилюля, исцеляющая от множества иллюзий.

Хэн быстро обернулась и уставилась на стоящего рядом культиватора, чьё лицо было скрыто вуалью. Ничего необычного: все они тут прятали свои лица, эти благородные культиваторы, пришедшие заключать контракты. Но было что-то в его глазах, что заставило её смотреть пристально, не отрываясь.

— Этот скромный путник любит навещать мероприятия такого рода, — сказал он лёгким, небрежным тоном. — Чтобы никогда не забывать, каковы на самом деле люди… Но сегодня у меня есть ещё одна причина, чтобы навестить это веселье: я искал тебя.




-6-

**

Хэн тут же насторожилась, прикинув, что этот культиватор пришёл сюда в поисках молодой госпожи Лян.

На какую-то секунду у неё даже проскользнула в голове паническая мысль: что если я, как тот самый юноша, и есть причина своих всех бед? Что, если некие неведомые “они” так хотели заполучить её, что даже..

Примерно на этом, паническая мысль увяла, так толком и не сформировавшись. Потому что да, возможно, Лян Хэн имела бы некоторую ценность на подобном рынке. Но остальное совсем не совпадало: ни её возраст, ни обстоятельства. Но даже это не так важно, как тот факт, что никто в здравом уме не станет рисковать и связываться с крайне опасной семьёй только ради ещё одной, пусть и очень дорогой, рабыни. Подобные вещи имеют смысл с людьми беззащитными; Лян, один из самых могущественных домов немаленького городка, беззащитным не был.

Однако, в какой-то мере то было даже хуже. Потому что, если это не кредитор, то убийца, и она…

— О, нет-нет! — поднял весело руки неизвестный. — Я всего лишь скромный путник, иду туда, куда мне укажет Судьба! Вот, указала на тебя. И вот я здесь!

— И что же ты собираешься сделать со мной? Нанять?

— Интересный вопрос! Очень интересный вопрос! Я бы хотел тебя нанять, но я не могу. Проблема в замкнутых временных петлях! Карточный домик, который осыпается вперёд и одновременно назад, потревожь его — и целый мир полетит гуй пойми куда. В этом проблемы. Ты одновременно уже не ты и ещё не ты, тут даже сила Ключа ничего не сможет сделать. Понимаешь?

Хэн вздохнула и покивала с серьёзным видом.

— Понимаю.

..Она понимала, что культивация — очень сложный процесс. И многие от него, как бы так сказать… Немного едут крышей?..

Почтенных бессмертных не назовёшь прям психами, потому что они — почтенные бессмертные, и ты не станешь их оскорблять, если у тебя есть мозги. Но это не отменяло того факта, что мастера, культивирующие некоторые пути, бывают немного эксцентричны. Это тот самый известный всем очевидный секрет…

Видимо, ей встретился один из таких безумных мастеров.

— Вот и хорошо, что понимаешь! — порадовался он, и в красивом голосе его звучала весёлая улыбка. — Потому что я вот прямо с удовольствием взял бы тебя с собой. Я ради этого даже прогулялся по твоим следам из времени во время. Парадокс меня растворит скоро, хорошо, что это не настоящий я… Но вот проблема: я почти ничего не могу сделать для тебя прямо сейчас. Разве что пообещать, что в итоге, когда деревья будут терять листья, и ты окажешься на пороге дома, где дважды бывала, в третий раз, ты сможешь уйти оттуда уже окончательно, оставив за спиной только пепел. Так что, тебе нечего бояться.

— Я учту, — ну не спорить же с полоумным.

— Вот и договорились, вот и здорово, — хлопнул в ладоши “скромный путник”. — Твоя судьба уже идёт к тебе, недолго осталось. Я пока вот что расскажу: есть у меня заклятый друг. Ближайший враг? В общем, мы пока не определились, ставь в статусе “всё сложно” и не заморачивайся.

— Хорошо, — повторила Хэн послушно. Она где-то слышала, что с блаженными надо соглашаться, по возможности, тогда они спокойные и покладистые.

— ..Так вот, он потерял мать. Названную. Там тоже всё сложно. Она вляпалась в разборки очень серьёзных людей, которых и людьми-то уже не назвать, и некому было её защитить. Её лучший ученик ещё не вошёл в силу тогда, а мой злейший друг был очень молод и не мог ей на тот момент нормально помочь, к тому же, слишком верил кое-кому хитрому и красивому, пока не научился сам всегда быть хитрее и красивей… Ах. Честно, я бы не забивал тебе голову всей этой ерундой. Но я хочу, чтобы ты вспомнила эти слова много лет назад, когда время придёт. Пообещай мне.

— Конечно, — ответила Хэн ласково, гадая, когда этот безумец от неё вообще отстанет.

— Отлично! Просто пусть она вспомнит, когда придёт время менять лицо на лицо, что она очень дорога малышу Фао. И что всё будет хорошо, просто не сразу. Любую проклятую дверь можно открыть, если только подобрать правильный Ключ… Пусть она вспомнит.

— Ладно.

— Она будет хозяйкой в доме, куда тебя купят.

— Ладно… — это Хэн сказала уже медленнее и чуть более любопытно.

Преимущественно, конечно, культиватор нёс полную чушь, и вполне вероятно у него в голове просто не хватало парочки запчастей — искажение энергий случилось, или как там они обычно говорят. Однако, если он каким-то чудом говорит правду (может предвиденье или что-то из той же категории невероятного), то ей очень даже пригодится помощь в общении с хозяйкой дома. Нет лучшего пути в постель хозяина, чем подружиться с его старшей женой, это тебе скажет любая наложница…

— Какая она, эта женщина, о которой ты говоришь?

— О, её зовут Хэнг Ши, и она — великий мастер времени и (уже почти или однажды будет) единственный подлинный Мастер Забытья. Какой ты увидишь её, когда встретишь… Хм. У неё кожа цвета бронзы, как у всех уроженцев южно-западных провинций. Её волосы обриты, и череп покрывает вязь Древних Слов Ясности… Вот таких, — он небрежно начертил в воздухе несколько загогулин, от вида которых у Хэн внезапно всё заныло внутри, как будто кто-то перетянул какую-то невидимую струну. — Ты узнаешь её, когда увидишь. Не сомневайся! И, когда узнаешь, отдай ей это.

Лян Хэн с подозрением уставилась на крохотный фонарик, сияющий у него на ладони.

— Что это? — она знала, как опасно брать у незнакомых культиваторов непонятные игрушки. Она была не настолько идиотка.

Он не дрогнул, и она всей кожей, всей сущностью чувствовала его очень внимательный взгляд.

— Это правильно — не брать дары у незнакомых магов, — сказал он. — Но в этом случае… Посмотри на этот фонарь. Ты знаешь, что тебе стоит взять его.

По её позвоночнику пробежали волны липкой прохлады.

Потому что да, не совсем понимая, откуда и почему, но она знала.

— Возьми, — повторил Скромный Путник мягко. — Времени остаётся всё меньше, и твоя судьба скоро придёт за тобой. Без фонаря… Я хотел бы войти туда сам и обойтись без него. К сожалению, я не могу дать этой твари в руки ещё один Ключ. Возьми.
-6-

**

Хэн тут же насторожилась, прикинув, что этот культиватор пришёл сюда в поисках молодой госпожи Лян.

На какую-то секунду у неё даже проскользнула в голове паническая мысль: что если я, как тот самый юноша, и есть причина своих всех бед? Что, если некие неведомые “они” так хотели заполучить её, что даже..

Примерно на этом, паническая мысль увяла, так толком и не сформировавшись. Потому что да, возможно, Лян Хэн имела бы некоторую ценность на подобном рынке. Но остальное совсем не совпадало: ни её возраст, ни обстоятельства. Но даже это не так важно, как тот факт, что никто в здравом уме не станет рисковать и связываться с крайне опасной семьёй только ради ещё одной, пусть и очень дорогой, рабыни. Подобные вещи имеют смысл с людьми беззащитными; Лян, один из самых могущественных домов немаленького городка, беззащитным не был.

Однако, в какой-то мере то было даже хуже. Потому что, если это не кредитор, то убийца, и она…

— О, нет-нет! — поднял весело руки неизвестный. — Я всего лишь скромный путник, иду туда, куда мне укажет Судьба! Вот, указала на тебя. И вот я здесь!

— И что же ты собираешься сделать со мной? Нанять?

— Интересный вопрос! Очень интересный вопрос! Я бы хотел тебя нанять, но я не могу. Проблема в замкнутых временных петлях! Карточный домик, который осыпается вперёд и одновременно назад, потревожь его — и целый мир полетит гуй пойми куда. В этом проблемы. Ты одновременно уже не ты и ещё не ты, тут даже сила Ключа ничего не сможет сделать. Понимаешь?

Хэн вздохнула и покивала с серьёзным видом.

— Понимаю.

..Она понимала, что культивация — очень сложный процесс. И многие от него, как бы так сказать… Немного едут крышей?..

Почтенных бессмертных не назовёшь прям психами, потому что они — почтенные бессмертные, и ты не станешь их оскорблять, если у тебя есть мозги. Но это не отменяло того факта, что мастера, культивирующие некоторые пути, бывают немного эксцентричны. Это тот самый известный всем очевидный секрет…

Видимо, ей встретился один из таких безумных мастеров.

— Вот и хорошо, что понимаешь! — порадовался он, и в красивом голосе его звучала весёлая улыбка. — Потому что я вот прямо с удовольствием взял бы тебя с собой. Я ради этого даже прогулялся по твоим следам из времени во время. Парадокс меня растворит скоро, хорошо, что это не настоящий я… Но вот проблема: я почти ничего не могу сделать для тебя прямо сейчас. Разве что пообещать, что в итоге, когда деревья будут терять листья, и ты окажешься на пороге дома, где дважды бывала, в третий раз, ты сможешь уйти оттуда уже окончательно, оставив за спиной только пепел. Так что, тебе нечего бояться.

— Я учту, — ну не спорить же с полоумным.

— Вот и договорились, вот и здорово, — хлопнул в ладоши “скромный путник”. — Твоя судьба уже идёт к тебе, недолго осталось. Я пока вот что расскажу: есть у меня заклятый друг. Ближайший враг? В общем, мы пока не определились, ставь в статусе “всё сложно” и не заморачивайся.

— Хорошо, — повторила Хэн послушно. Она где-то слышала, что с блаженными надо соглашаться, по возможности, тогда они спокойные и покладистые.

— ..Так вот, он потерял мать. Названную. Там тоже всё сложно. Она вляпалась в разборки очень серьёзных людей, которых и людьми-то уже не назвать, и некому было её защитить. Её лучший ученик ещё не вошёл в силу тогда, а мой злейший друг был очень молод и не мог ей на тот момент нормально помочь, к тому же, слишком верил кое-кому хитрому и красивому, пока не научился сам всегда быть хитрее и красивей… Ах. Честно, я бы не забивал тебе голову всей этой ерундой. Но я хочу, чтобы ты вспомнила эти слова много лет назад, когда время придёт. Пообещай мне.

— Конечно, — ответила Хэн ласково, гадая, когда этот безумец от неё вообще отстанет.

— Отлично! Просто пусть она вспомнит, когда придёт время менять лицо на лицо, что она очень дорога малышу Фао. И что всё будет хорошо, просто не сразу. Любую проклятую дверь можно открыть, если только подобрать правильный Ключ… Пусть она вспомнит.

— Ладно.

— Она будет хозяйкой в доме, куда тебя купят.

— Ладно… — это Хэн сказала уже медленнее и чуть более любопытно.

Преимущественно, конечно, культиватор нёс полную чушь, и вполне вероятно у него в голове просто не хватало парочки запчастей — искажение энергий случилось, или как там они обычно говорят. Однако, если он каким-то чудом говорит правду (может предвиденье или что-то из той же категории невероятного), то ей очень даже пригодится помощь в общении с хозяйкой дома. Нет лучшего пути в постель хозяина, чем подружиться с его старшей женой, это тебе скажет любая наложница…

— Какая она, эта женщина, о которой ты говоришь?

— О, её зовут Хэнг Ши, и она — великий мастер времени и (уже почти или однажды будет) единственный подлинный Мастер Забытья. Какой ты увидишь её, когда встретишь… Хм. У неё кожа цвета бронзы, как у всех уроженцев южно-западных провинций. Её волосы обриты, и череп покрывает вязь Древних Слов Ясности… Вот таких, — он небрежно начертил в воздухе несколько загогулин, от вида которых у Хэн внезапно всё заныло внутри, как будто кто-то перетянул какую-то невидимую струну. — Ты узнаешь её, когда увидишь. Не сомневайся! И, когда узнаешь, отдай ей это.

Лян Хэн с подозрением уставилась на крохотный фонарик, сияющий у него на ладони.

— Что это? — она знала, как опасно брать у незнакомых культиваторов непонятные игрушки. Она была не настолько идиотка.

Он не дрогнул, и она всей кожей, всей сущностью чувствовала его очень внимательный взгляд.

— Это правильно — не брать дары у незнакомых магов, — сказал он. — Но в этом случае… Посмотри на этот фонарь. Ты знаешь, что тебе стоит взять его.

По её позвоночнику пробежали волны липкой прохлады.

Потому что да, не совсем понимая, откуда и почему, но она знала.

— Возьми, — повторил Скромный Путник мягко. — Времени остаётся всё меньше, и твоя судьба скоро придёт за тобой. Без фонаря… Я хотел бы войти туда сам и обойтись без него. К сожалению, я не могу дать этой твари в руки ещё один Ключ. Возьми.




-6-

**

Хэн тут же насторожилась, прикинув, что этот культиватор пришёл сюда в поисках молодой госпожи Лян.

На какую-то секунду у неё даже проскользнула в голове паническая мысль: что если я, как тот самый юноша, и есть причина своих всех бед? Что, если некие неведомые “они” так хотели заполучить её, что даже..

Примерно на этом, паническая мысль увяла, так толком и не сформировавшись. Потому что да, возможно, Лян Хэн имела бы некоторую ценность на подобном рынке. Но остальное совсем не совпадало: ни её возраст, ни обстоятельства. Но даже это не так важно, как тот факт, что никто в здравом уме не станет рисковать и связываться с крайне опасной семьёй только ради ещё одной, пусть и очень дорогой, рабыни. Подобные вещи имеют смысл с людьми беззащитными; Лян, один из самых могущественных домов немаленького городка, беззащитным не был.

Однако, в какой-то мере то было даже хуже. Потому что, если это не кредитор, то убийца, и она…

— О, нет-нет! — поднял весело руки неизвестный. — Я всего лишь скромный путник, иду туда, куда мне укажет Судьба! Вот, указала на тебя. И вот я здесь!

— И что же ты собираешься сделать со мной? Нанять?

— Интересный вопрос! Очень интересный вопрос! Я бы хотел тебя нанять, но я не могу. Проблема в замкнутых временных петлях! Карточный домик, который осыпается вперёд и одновременно назад, потревожь его — и целый мир полетит гуй пойми куда. В этом проблемы. Ты одновременно уже не ты и ещё не ты, тут даже сила Ключа ничего не сможет сделать. Понимаешь?

Хэн вздохнула и покивала с серьёзным видом.

— Понимаю.

..Она понимала, что культивация — очень сложный процесс. И многие от него, как бы так сказать… Немного едут крышей?..

Почтенных бессмертных не назовёшь прям психами, потому что они — почтенные бессмертные, и ты не станешь их оскорблять, если у тебя есть мозги. Но это не отменяло того факта, что мастера, культивирующие некоторые пути, бывают немного эксцентричны. Это тот самый известный всем очевидный секрет…

Видимо, ей встретился один из таких безумных мастеров.

— Вот и хорошо, что понимаешь! — порадовался он, и в красивом голосе его звучала весёлая улыбка. — Потому что я вот прямо с удовольствием взял бы тебя с собой. Я ради этого даже прогулялся по твоим следам из времени во время. Парадокс меня растворит скоро, хорошо, что это не настоящий я… Но вот проблема: я почти ничего не могу сделать для тебя прямо сейчас. Разве что пообещать, что в итоге, когда деревья будут терять листья, и ты окажешься на пороге дома, где дважды бывала, в третий раз, ты сможешь уйти оттуда уже окончательно, оставив за спиной только пепел. Так что, тебе нечего бояться.

— Я учту, — ну не спорить же с полоумным.

— Вот и договорились, вот и здорово, — хлопнул в ладоши “скромный путник”. — Твоя судьба уже идёт к тебе, недолго осталось. Я пока вот что расскажу: есть у меня заклятый друг. Ближайший враг? В общем, мы пока не определились, ставь в статусе “всё сложно” и не заморачивайся.

— Хорошо, — повторила Хэн послушно. Она где-то слышала, что с блаженными надо соглашаться, по возможности, тогда они спокойные и покладистые.

— ..Так вот, он потерял мать. Названную. Там тоже всё сложно. Она вляпалась в разборки очень серьёзных людей, которых и людьми-то уже не назвать, и некому было её защитить. Её лучший ученик ещё не вошёл в силу тогда, а мой злейший друг был очень молод и не мог ей на тот момент нормально помочь, к тому же, слишком верил кое-кому хитрому и красивому, пока не научился сам всегда быть хитрее и красивей… Ах. Честно, я бы не забивал тебе голову всей этой ерундой. Но я хочу, чтобы ты вспомнила эти слова много лет назад, когда время придёт. Пообещай мне.

— Конечно, — ответила Хэн ласково, гадая, когда этот безумец от неё вообще отстанет.

— Отлично! Просто пусть она вспомнит, когда придёт время менять лицо на лицо, что она очень дорога малышу Фао. И что всё будет хорошо, просто не сразу. Любую проклятую дверь можно открыть, если только подобрать правильный Ключ… Пусть она вспомнит.

— Ладно.

— Она будет хозяйкой в доме, куда тебя купят.

— Ладно… — это Хэн сказала уже медленнее и чуть более любопытно.

Преимущественно, конечно, культиватор нёс полную чушь, и вполне вероятно у него в голове просто не хватало парочки запчастей — искажение энергий случилось, или как там они обычно говорят. Однако, если он каким-то чудом говорит правду (может предвиденье или что-то из той же категории невероятного), то ей очень даже пригодится помощь в общении с хозяйкой дома. Нет лучшего пути в постель хозяина, чем подружиться с его старшей женой, это тебе скажет любая наложница…

— Какая она, эта женщина, о которой ты говоришь?

— О, её зовут Хэнг Ши, и она — великий мастер времени и (уже почти или однажды будет) единственный подлинный Мастер Забытья. Какой ты увидишь её, когда встретишь… Хм. У неё кожа цвета бронзы, как у всех уроженцев южно-западных провинций. Её волосы обриты, и череп покрывает вязь Древних Слов Ясности… Вот таких, — он небрежно начертил в воздухе несколько загогулин, от вида которых у Хэн внезапно всё заныло внутри, как будто кто-то перетянул какую-то невидимую струну. — Ты узнаешь её, когда увидишь. Не сомневайся! И, когда узнаешь, отдай ей это.

Лян Хэн с подозрением уставилась на крохотный фонарик, сияющий у него на ладони.

— Что это? — она знала, как опасно брать у незнакомых культиваторов непонятные игрушки. Она была не настолько идиотка.

Он не дрогнул, и она всей кожей, всей сущностью чувствовала его очень внимательный взгляд.

— Это правильно — не брать дары у незнакомых магов, — сказал он. — Но в этом случае… Посмотри на этот фонарь. Ты знаешь, что тебе стоит взять его.

По её позвоночнику пробежали волны липкой прохлады.

Потому что да, не совсем понимая, откуда и почему, но она знала.

— Возьми, — повторил Скромный Путник мягко. — Времени остаётся всё меньше, и твоя судьба скоро придёт за тобой. Без фонаря… Я хотел бы войти туда сам и обойтись без него. К сожалению, я не могу дать этой твари в руки ещё один Ключ. Возьми.
..

..Ничего странного во вкусах хозяина Хэн не обнаружила: мастер Хэнг Ши (потому что её невозможно было не узнать, вспомнив данное путником описание) была подлинно прекрасной женщиной. Не как сама Хэн, которая выезжала на кукольной красоте юности, формах и необычного цвета глазах. О нет, Хэнг Ши выглядела благородно и величественно, её породистые черты, зрелая красота и грация подлинного мастера бросались в глаза. Хэн понимала, почему служанкам завидно: можно сколько угодно подгонять себя под стандарты, но с таким попробуй ещё посоперничать…

Она бы восхищалась Хэнг Ши, если бы не была так зла.

Он знал.

Он знал, куда она попадёт, и просто оставил её наедине со своей — как он там сказала? — судьбой!

Судьба?! Лян Хэн, кухарка Хэн, не верила ни в какую судьбу кроме той, что творилась же человеческими руками! И подумать только, этот “скромный путник” показался ей приятным даже человеком… Ха! Какой приятный человек отправил бы её сюда?! Кем надо быть, чтобы приговорить кого-то к такой судьбе?!

Хэн ненавидела это всё, и Хэнг Ши она ненавидела тоже. Хотя бы потому что эта Хэнг Ши была всем, чем сама Хэн стать так и не смогла (и явно уже не сможет): великим уважаемым мастером, подлинным культиватором, бессмертной, любимой женщиной могущественного мага… Да, он псих, но кто про демонических культиваторах не слыхивал? Они все в историях злобные-злобные, но милы по отношению к тем, кого любят… И это знали все в особняке: псих-хозяин хозяйку очень любил.

..По крайней мере, какое-то время Хэн удавалось себя в этом убеждать.

В какой-то момент, найдя Хэнг Ши в ужасном состоянии после развлечений хозяина, она больше не могла этого делать.

Да, ей очень не хотелось отдавать фонарь, который был единственной её защитой; да, она злилась на путника и ненавидела его всем сердцем за то, что он направил её сюда. Но всё же, глядя на изувеченное тело Хэнг Ши, она думала о том, что отказывает этой женщине в последнем подарке от некоего “малыша Фао”, который вроде как был то ли приёмным сыном, то ли близким учеником женщины. И Хэн, практичная в отца и жестокая в мать, не была хорошим человеком, но всё же оставалось в ней нечто человеческое, что ворочалось под всеми покровами в клетке из плоти. И вот, глядя на несчастную, сломанную хозяйку особняка, Хэн сдалась этому чему-то. Выдохнув, она быстро, чтобы точно-точно не передумать, она быстро оставила фонарь и ушла, стараясь слишком сильно об этом не жалеть.

**

В итоге, она не пожалела.

Её поступок, который в тот момент даже ей самой казался подлинным идиотизмом, в итоге привёл за собой волну разнообразных последствий, которые бы ей даже в голову не пришли. И относительно скоро наступил момент, когда судьба в лице Хэнг Ши дала ей шанс на побег. И Хэн бежала. О, как она бежала! Задыхаясь, оскальзываясь на безжизненных корнях, зажимая уши, когда очередной голос звал её за собой, когда дыхание звучало над самым её плечом.

“Не останавливайся. Не оборачивайся. Не издавай звуков,” — шептала она про себя, как молитву. Сложно было молчать, но сбившееся давно и прочно дыхание было ей на руку.

Нить, что связала её губы, исчезла несколько поворотов назад.

Лай чёрных псов, несущихся по её следам, разносился по всему лесу, но она рвалась вперёд упрямо, чувствуя отчаянную пульсацию сердца в руках.

“Не останавливайся. Не оборачивайся.”

Она слышала, как отец звал её, как кричала и плакала Бин; она слышала голос, знакомо-незнакомый, который всё звал: “Мастер! Постойте! Мастер!”

Она только бежала быстрее, следуя за фонарём, стараясь как можно осторожнее сжимать живое сердце в руках…

А потом её как будто бы закрутило в водовороте, и безлунная, беззвёздная ночь вокруг сменилась обычной, полной звёзд, пахнущей траывами и недавно прошедшим дождём. Собаки, голоса, погоня — всё стихло.

Сердце в её руках замерло.

На несколько мгновений Хэн застыла, не веря, всхлипнула, но потом снова устремилась вперёд: подальше от покосившихся ворот и кошмаров, прячущихся за ними, подальше, подальше, подальше…

Лишь утром, она остановилась. Она равнодушно посмотрела на своё отражение, разом постаревшее десятка на полтора лет, и не почувствовала по этому поводу ничего. Она похоронила сердце, пообещав себе, что после вернётся сюда с дарами и надгробием. Запомнив знаки, она, пошатываясь, устремилась вперёд — в новую жизнь. 




Кухарка Хэн *1*

**

Кухарка Хэн проснулась, задыхаясь, и уставилась невидяще в потолок.

Снова тот же сон: она бежит из проклятого особняка по дороге, но та не кончается и не кончается, и псы лают оглушительно, и…

Кухарка Хэн поморщилась и решительно встала.

Не дело это. Не-де-ло!

Она оставила этот особняк за спиной; она теперь новый человек, не хухры-мухры! Никто не станет искать её здесь, никто не доберётся и не узнает…

Но Вино Мертвецов объявилось здесь. И значит ли это, что Мастер Забытья имеет дела в этом городке?..

Она глубоко вздохнула.

Страх.

Тревога.

Пока она блуждала целый год по дорогам мира, как потерянный жалкий пёс, она не боялась. Сил просто не было. Шок от всего случившегося ударил слишком сильно.

Ей было двадцать два, из которых она чётко помнила всего пять или шесть лет. И, даже если она всегда ощущала себя куда старше своих лет, как будто чуть ли не родилась старушкой, она успела привыкнуть к тому, что ей двадцать два, разум адаптировался к этому... Но один шаг сквозь арку, и ей уже исполнилось, судя по дате, сорок семь, и именно столько было этому телу. Да, оно выглядело чуть моложе за счёт хорошего таланта к культивации и тех крох энергии, что ей удалось научиться в своё время собирать. Всё ещё, за одну ночь её тело изменилось, стало более тяжёлым, местами болезненным и совершенно чужим. У неё ушло несколько месяцев только на то, чтобы научиться узнавать себя в отражении!

И ладно бы только тело, но мир вокруг…

Пока она шлялась по проклятым мирам, император изволил вознестись в высшие царства. Это лично Хэн не удивило совсем: кто и заслуживал вознесения, если не человек, так много сделавший для простого люда? Да, говорили, что в молодости Дар-Кан был жесток и дик, шептались, что он даже не пожалел свою духовную мать, Фаэн Шо… Но также все знают, что Фаэн Шо ступила на путь демонической культивации, и император покарал её, скрепя сердце. Потом, конечно, была та война с нагами… Но честно? Учитывая, насколько много за время его правления было сделано, Хэн готова была ему молиться, если надо, и полностью закрыть глаза на любые неловкие моменты. Кого, помилуйте, интересуют какие-то наги!..

..Так вот, сменился император, изменился мир. Может незначительно, но каждое поколение отличается от предыдущего магией, модой, законами и проблемами, что волнуют всех… Кухарка Хэн, чужачка всюду, куда бы ни шла, была вне судьбы и вне времени. Она ничего не боялась, кроме голода и холода, потому что у неё не было сил бояться.

Но теперь всё изменилось.

Благодаря совершенно дикому, но при этом паранормально удачному выверту судьбы она, Кухарка Хэн, стала старейшиной заклинательского ордена. Пусть маленького, провинциального, захудалого, но — каково, а?!

Ну разве она не хороша? Хороша! Кто бы ещё построил карьеру заклинателя, не будучи заклинателем, так успешно, ну! И да, вся эта ерунда с возрастом тоже оказалась в итоге удачей: в их обществе иерархия во многом строилась на возрасте, так что она была назначена старейшиной, даже пальцем не пошевелив! Если подумать, то ну её, ту красоту, через три прогиба. Приятно быть почтенной женщиной и матриархом, вот! Ну не отлично ли?..

Если ещё непонятно из всего объяснения выше, Кухарка Хэн была полна дерьма. Она притворялась старейшиной, не будучи старейшиной, и притворялась культиватором, не будучи культиватором, и притворялась свободным человеком, не будучи свободным человеком.

Всё сложно, в общем.

Но была она в этом хороша! Она поплыла по течению в правильном направлении, и теперь у неё был свой орден, дом, сад, уважение окружающих, семья, ученики и будущее!

..В общем, ей было, что терять. И страх, который всё это время прятался где-то на задворках сознания, объявился с новой силой.

“Я буду драться, — подумала она, — если что, буду отбиваться, прятаться и всё отрицать!”

Но, сколько бы она ни успокаивала себя таким образом, это вовсе не помогало ей спокойно спать по ночам.

…

Вот и сейчас она выбралась на кухню, собираясь что-то спереть из кладовки — только чтобы обнаружить, что кто-то уже её в этом вопросе опередил.

— Да вы издеваетесь, — сказала она.

На неё тут же виновато посмотрели четыре пары глаз… Ладно, виновато смотрела только одна пара. Остальные или пытались казаться милыми, или просто нагло бросали ей вызов!

— Так, — протянула Хэн угрожающе, — что вы, господа дорогие, забыли ночью у меня на кухне?

…

— Я дожен открыть постыдную тайну: я хожу во сне, — сказал монах-паникёр, после чего безмятежно откусил кусок от небольшой колбаски, которую держал в руках. И которую Хэн на Новый Год припасала, между прочим!

— Я тоже, — сказал Шмыг, шмыгнув носом и быстро спрятав за спиной пирог. — Я следил, чтобы он не украл ничего!

— ..Я просто пошла за ними! — захныкала Белка, — Я не виновата!

— Гав, — сказал пёс и вильнул хвостом в сторону Хэн.

Монах-паникёр, сноходец хренов, тут же поспешил поделиться с собакеном колбасой.

— Я всё ещё не до конца проснулся, — сообщил паникёр в ответ на её скептический взгляд. — Это судорожные движения.

Пёс ничего не сказал, но челюстями, пока не отобрали, заработал исправно.

Хэн упёрла руки в бока и нацепила на себя максимально грозный вид. Внутренне, впрочем, она была весьма довольна: новые ученики отлично проникались учениями ордена Боевой Кочерги. Выгляди придурковато и максимально беззащитно, толкай ерунду и вывёртывайся из любой ситуации — это ж почти девиз их ордена!

…

..Новых учеников, Белку и Шмыга, Кухарка Хэн выбрала сама. Она сообщила Большому Длинному Мечу, что у тех отличный потенциал, и пообещала Хо-Хо готовить его любимую еду пару месяцев, если тот выделит на малых бюджет и в целом её поддержит. Хо-Хо, впрочем, был её тылом и тайным агентом, потому что нелепые ребята вроде них двоих, ничего не умеющие и на главные роли не годящиеся, должны держаться вместе. И тут всё правильно устроилось: она была старой, больной женщиной, и Хо-Хо у неё значился в любимых приёмышах. И да, будущую жену она ему будет искать и проверять тщательно! Чтоб лучший кабачок на её огороде кому попало не достался!..
В любом случае, с поддержкой Хо-Хо, Меча и Монаха-Паникёра, которого подкупить вкусной едой так же просто, остальные подтянулись и новых учеников ей одобрили. Таким образом, орден пополнился.

Изначально Хэн не планировала делать это так быстро, если быть ну совсем уж честной. Просто присмотрела себе пару сирот, которых, вдруг что, можно будет потом выдать за “великие культиваторские таланты” или чего-то ещё в этом роде, и таким образом забрать с улиц.

Ложь? Да ложь конечно, она вообще понятия не имеет, как определяется культиваторский талант. Волнует ли её это? Тоже нет! Если эти люди до сих пор верят, что она — великий мастер и наставник (ха!), и у неё якобы волшебный суп, то почему бы не добавить ещё парочку таких вот учеников в микс? Талант или не талант, вступление в орден, даже такой захудалый, спасёт этим детям жизнь. Опять же, Большой Меч настоящий герой, не те придурки с ярких картинок. Он не из тех, что просто так вышвырнут детей на улицу, потому что те не такие уж талантливые… Опять же, если Хэн правильно понимала, некоторые в этом ордене действительно чего-то знали про культивацию. Та же Не Зовут, и Большой Меч, и Тануки, и Яо Милэ… Да даже Монах-Паникёр, который в целом был одной породы с Хэн, был способен на какие-то свои трюки, например, отлично лазать по деревьям! То есть, чему-то этих детей в ордене всё равно научат, даже если они полные бездарности. Вон Хо-Хо уже по веткам белочкой скачет, хотя учился всего-ничего!

Опять же, Хэн, может, и не спешила бы сильно. Но она заметила, что за Шмыгом и Белкой начал наблюдать какой-то непонятный мужик. И честно, он не выглядел так, как будто хотел их усыновить. Или там в ученики взять. Или чего ещё нормального сделать.

Мужик выглядел подозрительно.

Так что, поглядев на такое дело, Хэн схватила детей за шкирку, отвела в магистрат и там радостно провозгласила новыми учениками ордена Боевой Кочерги.

Согласие им дали мгновенно, не потому что они такой уж уважаемый орден, а потому что на сирот магистрату всё же скорее наплевать, чем нет. Забрали их с улиц на обучение? Отличный итог, с глаз долой. Но причина не отменяет результата: Шмыг и Белка (это духовные имена, ею лично данные, не чего-то там!) стали её личными учениками.

Ребята были может быть десяти-одиннадцати лет от роду (сами они свой возраст не помнили, а внешне по детям, не питавшимся нормально, попробуй ещё определить — Хэн вот не могла). По счастью, насколько Хэн могла судить, самые-самые худшие аспекты уличной жизни обошли их стороной: Белка осиротела относительно недавно и продолжила дело своего приёмного родителя, старого бездомного чистильщика обуви, который ещё младенцем нашёл её в каком-то закутке за борделем и приютил. Со Шмыгом немного сложнее, парень имел липкие пальчики и длинный опыт уличной жизни, что наложило небольшой отпечаток на его поведение.

В любом случае, ученики у неё были самые лучшие, просто слегка… проблемные. Но, если бы она боялась проблем, то надо было заводить механическую собачку, а не учеников, так? Вот то-то же!..

Говоря о собаках: пёс, пока ещё таинственно безымянный, шёл в комплекте со Шмыгом. У Хэн, спасибо кошмарам о побеге, отношение к собакам было сложное. Но Шмыг так трогательно прятал от неё пса, и весь остальной орден так забавно помогал ему в этом вопросе, изо всех сил делая вид, что всё так и надо… В общем, Хэн и самой надоело делать вид, что она не замечает, потому огромная добродушная псина была принята в орден. Штатным охранником.

Также их орден пополнился самым маленьким будущим талантом, но тот пока преимущественно спал в своей колыбели и никого не трогал. Хэн нашла его на улице, выброшенным, и тут же объявила, что у него великий дар и непревзойдённое культиваторское будущее. Просто потому что не могла его оставить там лежать.

Не, в магистрат она для проформы тоже сходила, проверить, не терял ли кто младенца, но отрицательный ответ её не то чтобы даже удивил: знала она, как эти грустные дела происходят.

С лёгкой руки Хэн, с самым младшим “учеником” (чьё духовное имя было Пирожок) ночевали по очереди все члены ордена. Даже Паникёр в этот раз не отмазался, хотя честно по этому поводу упал в обморок. Единственный, кто получил вольную в этом вопросе, был Тануки: тот не то чтобы ныл или просил, он не возмущался даже, но глаза его, когда он смотрел на Пирожка, стали тоскливые и полные тяжёлых, горьких воспоминаний.

Все это заметили и старались Пирожка с ним не оставлять. Не потому что Тануки был в этом плох (на самом деле, он с младенцем управлялся лучше их всех, вместе взятых), и не потому что он бы ему навредил (он бы прибил любого, кто попытается).

Просто каждому очевидно было, что Тануки на Пирожка смотреть — это как сдирать поджившую кожицу с очень старых, очень болезненных воспоминаний… Никто не рискнул спрашивать.

В целом, однако, Пирожок был тихим младенцем и преимущественно ел, спал и таращился на наколдованные для него над колыбелью звёзды. Дни он таким образом проводил в компании Хэн, в закутке на кухне. Конечно, она понимала, что это решение работает ровно до тех пор, пока он не начал ползать или ходить… Но потом часть проблемы можно будет перебросить на младших. А там, глядишь, и лисица с Большим Мечом поженятся и кого-то родят… Короче, на будущее Хэн смотрела в этом плане с оптимизмом.

Показывать она этого, впрочем, не собиралась.

— Ах вы ночные дожорные! — сказала она грозно. — А ну брысь обратно по комнатам, и чтоб я до утра вас не видела! И утром как штык ко мне: я назначу вам наказание. Брысь! Идите сразу в кровать!

Двое детей и одна собака утопотали прочь, явно довольные, что легко отделались.

— Они не пойдут в кровать, — прошептал Монах-Паникёр заговорщицким тоном. — Они опять пойдут к Большому Мечу, чтобы он рассказывал им истории о культивации!

Кухарка Хэн мрачно на него покосилась:

— А ты чего это подельников сдаёшь?

Он моргнул. В темноте, черты его лица казались чуть острее и ярче, чем обычно — игра света и тени, не иначе.
— Мне интересно, знаешь ли ты об этом. Теперь у меня есть ответ, — он говорил спокойно и мягко, совсем не так, как обычно, и…

“Это всё бессонница, — подумала она. — Бессонница творит интересные вещи с людьми, тенями, разговорами на кухнях и перспективой.”

— Будешь чай, о ходящий во сне?

— С удовольствием. И всё же, мой вопрос?

Хэн слегка дёрнула плечом.

— Ну, не спать и не слушаться плохо, да. И однажды мне надо будет это запретить всерьёз, и поговорить с Мечом, чтоб научился говорить им “нет”. Но пока что… У них не было нормального детства. Их никто никогда не баловал. Потому я могу немного… закрыть глаза на это. Слегка.

Монах-Паникёр усмехнулся и странно посмотрел на неё.

— Принято… Слушай, мастер Хэн, мы все умрём. Но точно не сегодня. И, что бы ни приходило к тебе в кошмары, я не позволю этому прикоснуться к тебе. Тебе нечего бояться. Мастер.

Хэн почувствовала, как в груди разлилось приятное тепло. Понятно, что несчастный Паникёр не смог бы и собаку дикую одолеть, не то что могущественного безумца вроде Мастера Забытья. Но от того, что ей есть с кем разделить этот момент посреди ночи и среди кошмаров, ей стало необъяснимым образом легче.

— Точно не сегодня, — сказала она, и дальше они сидели в тишине.

Но “завтра” наступило, и вместе с ним пришёл гость, чьё появление снова разрушило её, с таким трудом построенную, жизнь.




*2*

**

— Упражнения с метлой помогают развитию духовной энергии, — сказала Кухарка Хэн. — То же самое со сбором мандаринов. Так что нечего мне тут рожицы корчить! Или я придумаю какое-то действительно строгое наказание за ночные похождения! Хотите?

Маленькие диверсанты тут же замотали головами.

— Ну вот и отлично, — хмыкнула Хэн. — Значит, отправляйтесь в дальний угол сада, тот, что за статуей журавля…

— Это который срамная баба без башки? — уточнил Шмыг.

Хэн закатила глаза:

— Журавль-оборотень из легенды, которая лишилась головы ради любви, чудище ты непоэтичное! И ничего срамного, она стратегически задрапированная перьями. Что б ты понимал в искусстве! Думал бы хоть, что говоришь!

— Но я же правду сказал… — шмыгнул Шмыг.

Белка тут же начала всхлипывать ему в тон. Это была их общая стратегия защиты и нападения. Обычно Хэн одобряла, но прямо сейчас этого было недостаточно для того, чтобы её задобрить.

Хэн даже языком тцыкнула.

— Ты как на улице вообще выжил с таким подходом? — возмутилась она. — Баба, не баба, голова, не голова… Так, вы оба, слушайте внимательно: я вас сюда привела, по-вашему, зачем?

— ..Чтобы мы собирали мандарины? — предположил Шмыг.

Хэн слегка шлёпнула его полотенцем:

— Снова — думай, что говоришь!.. Мандарины — это хорошо, но ты никому ничего не продашь, если будешь болтать про мандарины!.. Дитя, вы пришли сюда учиться культивации. И самое главное в культивации — что?

— О, я знаю! Дыхание! — воскликнула Белка.

— Что?!. Нет, никакое не дыхание, а умение ощущать энергию, исходящую от живого и мёртвого, пропускать её через себя и сливаться с ней! — возмутился Шмыг.

— А я говорю, дыхание! Мне Большой Меч показал, как дышать!

— А мне Не Зовут и монах-паникёр показывали!

— Врёшь ты всё!

— А ну тихо! — рявкнула Хэн. — Заткнулись оба!

На неё тут же заморгали, но, слава мандаринным долькам, таки притихли.

— В общем так, — упёрла руки в боки Хэн. — Во-первых, зарубите себе на носу: вам повезло. Может, это пока что так не ощущается и не понимается, но там, на улицах, многие хотят учиться культивации, но не могут. И многое бы отдали, чтобы оказаться на вашем месте.

— Мы знаем! — воскликнул Шмыг. — Мы делаем, что можем…

— Тихо, я сказала! — притопнула ногой Хэн. — Я знаю, что вы делаете, что можете. Вы у меня — самые лучшие росточки в этом саду, и я вами горжусь, какими бы вы ни были! Но это не меняет того, что, пока у вас есть шанс крутиться вокруг настоящих культиваторов, вы должны не спорить, кто из них прав, а мотать на нос всё, чему они могут вас научить. Большой Меч учился в великом ордене, если вы забыли! А Не Зовут вообще вроде как даже в двух орденах, может не великих, но знаментитых на весь свет!.. И все остальные тоже чего умеют. Даже монах-паникёр! И вы, пока маленькие и миленькие, должны давить на жалость и учиться, учиться, учиться. Разному. Понятно? У меня — жизни, у остальных — культивации! Хватайте любые знания, но особенно те, в источниках которых уверены. Правильно дышать? Важно. С деревьями болтать? Важно. Замки взламывать (и не делайте вид, что я не знаю, что паникёр вас обучил) — тоже важно! Потому что в жизни может пригодиться вообще всё!

Они примолкли, хлопая на неё глазами, как совята. Хэн кивнула, довольная, что они наконец-то её слышат.

— ..Я не знаю, какие у вас тиаланты в культивации…

Лицо Шмыга резко побледнело, как мел. Белка вытаращила глаза.

Ох, не стоило этого говорить прямо так…

— Но ты же сказала, что видишь в нас великий дар! — вскричала Белка.

“Я бы и не такое сказала, чтобы вытащить вас с улиц, глупый ребёнок”, — подумала Хэн.

Вслух не сказала, но, судя по тому, как вытянулось лицо у Шмыга, он всё понял.

Ну да, не с его прошлым — не понять.

— ..Конечно, я знаю, что у вас великий дар, — сказала Хэн быстро. — Я чую такие вещи, разве нет? Меня сама судьба приводит к тем, у кого великий дар, ты вот хоть Пирожка возьми!

Великий Пирожок, примотанный надёжно к её груди, согласно обкакался. Хэн в очередной раз возблагодарила богов (и их посланника на этой земле, Рю Тануки) за самоочищающиеся талисманы. Иначе, конечно, ей совсем уж весело пришлось бы…

— ..Но что за великий дар у вас, надо разобраться, — продолжила она. — Потому всё, чему вас взрослые культиваторы учат, запоминайте и на ус мотайте, чтобы побыстрее разобраться, в какой именно культивации ваш великий дар лежит. Понятно?

— А если вдруг он нигде не лежит? — спросил Шмыг подозрительно. — Если вдруг окажется, что кто-то из нас не талантлив…

— Тогда я возьму вас в свои личные ученики и научу своим исконным техникам: волшебному супу и боевой кочерге! — угу, а также волшебной технике “как язык до статуса главы ордена доведёт”. — Но, поскольку я — старейшина и у меня дел полно, сначала вы должны попытаться найти себе учителей среди остальных культиваторов. Действуйте! Не отставайте! Выглядите жалобно и мило, как будто побираетесь у храма в базарный день! Понятно?

Дети переглянулись, уловив знакомую аналогию, и дружно кивнули. Особенно понимающим (и решительным) выглядел Шмыг.

— Вот и хорошо, вот и понятно, — закивала Хэн. — А теперь про безголовых баб, искусство и поэзию. Вас остальные научат, как дышать да как заклинаниями бросаться. Но я, учитывая мой культиваторский опыт, даю вам вот такой урок: все богачи, книжники и культиваторы очень любят важность и красоту. Даже там, где её отродясь не водилось. Это всё в дыме и зеркалах, понятно? В этом мире не важно, кто ты есть, но важно, кем ты кажешься. И даже если я персонально считаю, что статуя в саду, доставшаяся от старых хозяев, была уродливой ещё до того, как от неё откололи куски, а история за этой статуей ещё гаже (потому что дети, даже не вздумайте терять голову ради любви, особенно в прямом смысле слова — я не для того с вами тут вожусь!), я, как культиватор, говорить этого вслух не должна. Понимаете? Делайте лицо поумнее и говорите о танце света и тени, поэзии и чём угодно ещё. Учитесь облекать уродливую правду в красивые слова — в этом секрет любого успеха!.. Так что да, статуя мифического журавля, купающегося в лунном свете. И никаких тебе безголовых баб! Понятно?
— Да! — судя по виду, понятно им было не очень, но это такое дело: жизнь объяснит.

Довольная итогом педагогического момента, Хэн продолжила:

— ..Так вот, там, за статуей поэтичного журавля, там у нас растёт тот самый крупный зеленоватый сорт, из которого получатся отличные засахарённые сладости на грядущий Новый Год, да и варенье ничего так. Ваша задача: обобрать все спелые плоды! Приступайте!

Услышав о том, что мандарины однажды станут сладостями, малышня отнеслась к заданию с куда большим энтузиазмом: это первые луны они буквально пропадали в саду, поедая разные фрукты и даже пряча их “на потом”. Теперь, когда новизна их положения прошла, им стало хотеться чего послаще. И не со всем ли в этой жизни так?

Вздохнув, Кухарка Хэн повернула обратно к дому, прикидывая, что ещё стоит приготовить к предстоящим праздникам. Яо Милэ обещала помочь с фонарями, и кому, как не лисице, доверять такие вещи…

— Мне определённо нравится твой педагогический подход, — сказал знакомый голос, от звука которого Хэн продрало холодом по загривку. Обняв Пирожка, она медленно повернулась туда, откуда этот голос доносился.

..За все эти годы, он совсем не изменился.

Скромный Путник сидел на высокой стене, возведённой вокруг имения, небрежно свесив одну ногу и опершись спиной о колонну. Во всей позе его скользила небрежная грация, которую просто так на дороге не найдёшь. Лицо его, как и раньше, было скрыто вуалью.

— Сколько лет сколько зим, — сказал он, — И правда, я действительно не знаю, сколько. Считать по твоему времени, по моему или по общему?

Кухарка Хэн сглотнула.

— Я не знаю, о чём ты говоришь, — сказала она быстро. — Я не знаю, кто ты.

— Ну что же ты, — вздохнул он показательно, — Всё ты прекрасно знаешь. И вообще, исключительно благодаря тебе я сдуру и в припадке не иначе как заразного, передающегося воздушно-капельным путём альтруизма обзавёлся проблемой на свою задницу, с которой теперь не знаю, что и делать. Ни за добрые дела мы платим порой дороже всего, и тебе ли об этом, собственно, не знать, мастер Хэн… Кстати, это существо, которое ты держишь. Оно милое, но мне интересно: что оно такое?

Хэн быстро прикрыла Пирожка рукавами.

— Это мой ученик. Он ребёнок. Ну знаешь, дети, это такие существа, которые рождаются, когда двое людей активно любят друг друга?

— Н-да? Ну, я не то чтобы в претензии, но в данном случае люди в этом не участвовали, точно тебе говорю…

Хэн была на многое готова, но не терпеть, как кто-то оскорбляет Пирожка.

— Не смей такого о моём ученике говорить!

Скромный путник изобразил всей своей мимикой искренне возмущение:

— Что такого я о твоём ученике сказал?!

Хэн тихо рыкнула.

— Довольно. Что ты здесь делаешь? — она не была уверена, что именно чувствовать по поводу его появления здесь. Слишком много эмоций смешалось в один круговорот, из которого она не была уверена, как выбраться.

Этот человек был опасен. Он приговорил её к ужасной сущности. Он же помог. Он знал слишком много её секретов. И, даже если безумцу вряд ли поверят…

— Я пришёл сказать, что круг окончательно замкнулся, — выдал он, — или замкнётся очень скоро. Время в игре, потому не так просто определиться, где у этой сказочки начало и конец. Но тебе стоит знать, что хозяин Особняка-Вне-Времени встал на твой след. Я не знаю, какую именно тебя он ищет, но одну из них точно нашёл… Очень скоро, тебе придётся туда вернуться.

Хэн задрожала.

— Нет! — выкрикнула она. — Я не знаю, о чём ты, я понятия не имею, что тебе нужно. Уходи!

Пирожок заплакал.

Скромный Путник тяжело вздохнул.

— Слушай, дорогая, мне действительно жаль, но это — твоя судьба, решённая задолго до рождения этого те…

— Не бывает никакой судьбы! — выкрикнула она.

— Она есть, но её нет, — развёл руками он, и это отдалось странными нотами узнавания в глубине её сердца. — Но есть или нет, правда неизменна: тебе от неё не убежать. Расклад прост: особняк должен быть уничтожен, и этого не случится — без тебя… Слушай, я бы объяснил подробней, но времени мало. Я расплёл местную защиту, но довольно скоро твой любимчик это заметит, и я не хочу иметь с ним дела…

— А придётся, — проворковал ласковый голос у Хэн из-за спины, от которого она и вовсе застыла. Мгновение спустя, монах-паникёр встал перед ней, напротив явно напрягшегося Путника.

Что этот глупый Паникёр делает? Он же драться совсем не умеет!! А что если его обидят?!

— ..Вот же блин, — сказал путник с чувством, хотя не совсем понятно, при чём тут вообще выпечка.

— Можно и так это охарактеризовать, — вот правда, откуда в обычно придурковатом голосе паникёра столько мурлыкающих ноток вдруг прорезалось.

— ..Господин Настоятель, — сказал путник, — где бы встретится.

Что?!

— Если я — господин Настоятель, то ты — иномирная нечисть, ворующая тела, — сказал паникёр. — Начнём фантазировать, м?

Хэн тут же расслабилась. И правда, кто бы этого оглашенного в настоятели-то взял?! Точно не она.

И вообще, это всё хорошо, что паникёр её защитить пытается, но надо его быстро отсюда выводить! Его ж зашибут, бедняжку! И как Хэн потом с этим жить?!




*3*

**

Возможно, монах-паникёр подумал о чём-то подобном, потому что он сказал:

— Эй, мастер Хэн, почему бы вам с Пирожком не пойти на кухню? Ты сегодня свой фирменный суп заделать собиралась, почему бы не начать? Мы пока тут с нашим гостем поболтаем немного. О бренности жизни. И да, о его любимом — о судьбе.

— Это совсем не обязательно, — сказал путник быстро. — Я, на самом деле, уже ухожу…

— О, но я настаиваю! — как-то уж очень радостно выдал монах-паникёр. — Прийти в гости незванным и уйти слишком быстро — не очень ли дурной это тон?.. Нет, драгоценный, останься. Расскажи мне, что ты там пытаешься внушить старейшине нашего ордена…

Хэн едва ли за голову не схватилась. Ну что паникёру стоит развернуться и уйти? Кем он себя вообразил, Большим и Длинным Мечом?

Она открыла было рот, чтобы найти слова и увести, в конце концов, монаха-паникёра в дом, под защиту Яо Милэ и её огня. Но скромный путник и монах-паникёр вдруг исчезли, и в следующий миг часть стены разлетелась в стороны, повторяя очертания врезавшегося в неё тела.

Приоткрыв рот, Хэн наблюдала, как монах-паникёр прижал скромного путника к рушащейся под напором стене, удерживая за горло.

— Я же сказал, что это невежливо — приходить и уходить, не прощаясь, — от голоса монаха-паникёра у неё вдруг затряслись поджилки. — Думаешь, я позволю тебе просто так уйти?

— Нет-нет, я не готов знакомиться так близко, — пробормотал путник, пытаясь вывернуться из хватки. — У меня нет настроения обниматься!

— Как жаль. Так может, отдашь мне своё сердце? Я знаю несколько отличных способов вырвать его так, чтобы ты прочувствовал всё, до последнего оттенка ощущения. Показать? Это поистине незабываемое переживание. Уверен, тебе понравится… Ну, мне понравится точно.

Рука монаха-паникёра небрежно легла на грудь путнику, и Хэн могла поклясться, что длинные пальцы его венчают самые настоящие когти. Путник побледнел, и Хэн, честно говоря, была в этом с ним заодно: всё больше узнавания накатывало на неё, и сердце, пока ещё не вырванное, билось где-то в горле.

Скромный путник рванулся из хватки, в процессе пробив насквозь несчастный забор (из трёхслойного камня, между прочим, не хухры-мухры) и выпустив наружу порыв ветра, от которого Хэн чудом с ног не снесло, но монах-паникёр внезапно не только удержал его, но и вывернул ему руку под тем углом, под которым руки вроде как поворачиваться не должны.

Хруст подтвердил, что в общем-то да, не должны.

— Что, не так весело, когда твоя жертва может ударить в ответ, м? — голос паникёра заставлял Хэн дрожать и отступать назад. — И не думай, что ты сможешь воспользоваться своими обычными путями на моей территории, где каждое дерево говорит со мной; тебе некуда бежать.

— Эй, дружище, давай это обсудим, хорошо? — голос путника звучал слегка напряжённо, но не дрожал. Хэн здорово подозревала, что она бы на его месте уже орала благим матом, потому такая выдержка вызывала невольное уважение. — Я догадываюсь, как это выглядит с твоей стороны, но всё не так, правда. Я вам не враг, больше того, я вообще-то на вашей стороне. Она просто должна сказать правду и провести вас в особняк, пока дверь открыта. Только и всего! И ты потом мне спасибо скажешь. Вот правда скажешь! Кроме шуток!

— И кому же это она должна? Тебе? Потому что “судьба”, или что за чушь ты там придумал? Не думаешь же ты всерьёз, что я куплюсь на нечто подобное?

— Ну что ты будешь делать…

Мир вокруг путника странным образом задрожал.

Паникёр окутался странной энергией, тёмной и давящей.

— Довольно. Тебе не стоило прихоидть на мою территорию, нечисть, — сказал паникёр холодно и пугающе, со сладкой лаской. — Тебе не стоило угрожать ей.

— Чтоб я ещё раз связался с вашей на голову уроненной семейкой демоносношателей, — пробормотал путник, а потом сказал чуть громче. — Парень, вдруг что, извини. Я не хотел, но рано или поздно это всё равно случилось бы.

С этими словами он вдруг извернулся так, что даже паникёр не смог удержать, и толкнул монаха так, что Хэн наконец-то смогла увидеть его лицо…

То есть, конечно, это был не Паникёр. И как она сразу не догадалась! Конечно же, ей стоило осознать, что это только какая-то тварь, притворяющаяся безобидным, милым, весёлым Паникёром!

Может, настоящего Паникёра и нет уже. Может быть, тварь сняла с него кожу, как монстр из страшных сказок, и нарядилась в него, создав с помощью культивации специальную маску... Или украла его тело полностью, просто заменив однин дух другим…

Хэн не знала точно. Она знала одно: на неуловимо изменившемся, ставшем более острым и резким лице паникёра сияли очень хорошо ей знакомые янтарные глаза.

…

Кажется, она закричала. Кажется, она бросилась бежать, прижимая к себе плачущего Пирожка. Кажется, путник успел ускользнуть под шумок, когда тварь отвлеклась на имспуганную Хэн.

Её ничто из этого не волновало.

— Надо бежать! — крикнула она, влетая в летний павильон. — Надо бежать, там монстр!

Хо-Хо заморгал, отвлекаясь от бумаг.

— Какой монстр? Нам вроде сегодня никаких монстров не заказывали… никаких монстров без отчёта! Я с ума сойду с этими героями!

— Давайте я его сожгу! — Яо Милэ, которая тосковала над парными булочками, отреагировала с явным энтузиазмом: домашние дела никогда не были её сильной стороной. — Нет монстра — нет проблемы!

— Вы не понимаете! — вскричала Хэн под аккомпанимент отчаянных рыданий Пирожка. — Монстр украл лицо нашего монаха-паникёра! Мы должны бежать!

— ..Где монстр? Я буду бояться с вами!

Монах-паникёр проскользнул на кухню.

Кухарка Хэн шарахнулась, дрожа.

— Он не то, чем кажется, — сказала она, хватаясь за старую-добрую кочергу. — Он только притворяется! Он — не наш паникёр!..

Паникёр вздохнул, после чего посерьёзнел.

— Послушай, Мастер, всё не так…

— Не подходи! — крикнула Хэн. — Я убью тебя супом!
Она сама не заметила, как по щекам её начали течь слёзы беспомощности.

Она помнила, каким был хозяин Особняка-Вне-Времени. Им, слугам, он казался всесильным. Но по факту даже для могущественного культиватора, каким была Хэнг Ши, он представлял смертельную угрозу…

Яо Милэ совсем молода. Хо-Хо не боец вовсе.

Он убьёт их. Он всех их убьёт…

Её затрясло.

— Мастер, — в голосе паникёра было что-то странное, уязвимое. Что-то переворачивалось внутри неё, когда он так её называл, когда так вот смотрел — но она уже купилась один раз на такие вот “внутренние ощущения”, и куда это её завело? — Я обещаю тебе, что я не тот, за кого ты меня принимаешь.

Хэн скривилась.

Мастер Особняка-Вне-Времени тоже был артистичен, она помнила. Взять хоть их первую встречу, или то, как он порой вёл себя вокруг Хэнг Ши — кажется, такая любовь! Если не видеть, если не знать…

— Они лгут, — сказала она хрипло, — он лжёт.

— Я…

— Так! — вклинился Хо-Хо в разговор, нервно помахивая кистью. — Уважаемые духовные дядюшки и тётушки, я не знаю, что тут происходит, и у меня стойкое ощущение, что мне за такое не платят. В смысле, мне вообще не платят, но вы ведь понимаете, о чём я говорю, правда?

— Почему ты сам себе не платишь? — удивилась Яо Милэ. — Ты ведь заведуешь деньгами ордена! Ты можешь сам себе платить!

— Зачем мне самому себе платить, если я всё равно под домашним арестом, и всё для меня покупает мастер Хэн?.. Так, не важно! Не морочьте мне голову! Я веду вот к чему: я уже призвал остальных членов ордена на срочное собрание. Давайте дождёмся их и все вместе всё обсудим?

Хэн быстро покосилась на монстра.

Конечно, у них будет больше шансов, если весь орден будет в сборе! Но он тоже не может этого не понимать, и…

— Согласен, — выдал он, театрально, прям как настоящий монах-паникёр, взмахнув руками. — Нам всем жизненно необходимо собраться и всё это обсудить.

А?!




*4*

**

Кухарка Хэн пересолила суп.

Нечто подобное с ней случилось впервые на её памяти.

Она была способна готовить в дороге, посреди дикого леса, на грани катастрофы, в мареве боли — и всегда идеальные блюда… А тут, она пересолила суп.

Может быть, слишком много слёз.

Она смотрела на этот суп и старалась проглотить ком в горле, но никак не могла, потому что прямо сейчас именно этот дурацкий суп ощущался её врагом.

У неё было всё так хорошо. Она получила всё, что мечтала… Но теперь вся её чудесная, счастливая жизнь осыпается вокруг неё!

Лже-паникёр сидит в дальнем углу, смотрит на неё этими проклятыми глазами. Снова чёрными, но она-то знает цену этому притворству!.. И, когда все придут, остаётся один вопрос: что она вообще должна будет им сказать?

Как оправдаться?

Какая ложь будет верибельней той правды, что вскроется, как только лже-паникёр откроет рот?..

— Эй.

Она дёрнулась, услышав его голос, и быстро покосилась на лже-паникёра.

Тот смотрел на неё как-то печально, от чего неизменно что-то ёкало внутри.

— Я клянусь тебе всем, что мне в этом мире дорого, что я — не тот, кем ты меня считаешь. Я — не монстр, живущий в твоих воспоминаниях…

— Тебе ничто не дорого, — ответила она сухо.

Он криво улыбнулся:

— Так ты знаешь, что я чувствую, лучше меня, м? Как удобно.

Она ничег оне ответила.

Дальше они ждали молча, благо долго ждать не пришлось.

***

— Я стесняюсь спросить, а что у нас с забором? — спросил свежеприбывший Тануки Рю после секундного молчания, в процессе которого он осмотрел всех присутствующих несколько раз и оценил их состояние. Паникёр знал способности физических культиваторов уровня Тануки, потому не сомневался: тот услышал биение их сердец ещё на улице, предварительно составил мнение и теперь составил в голове более-менее чёткую картину ситуации.

Насколько в данном случае чёткость возможна, конечно. Потому что даже сам Паникёр, со всеми его способностями, всё ещё ничего не понимал.

— А что у нас с забором? — тут же насторожился Хо-Хо.

Монах-Паникёр мысленно поморщился: разыгрывать прямо сейчас конкретно это представление очень не хотелось.

То есть, разумеется, как прилежный ученик (и самый успешный из известных настоятелей) Монастыря Паникёров, мастер-Неприятности мог пороть художественную чушь на тему “не виноватый я, оно всегда тут так лежало, и вообще я просто мимо проходил, и не надо дескриминировать монахов, мы слабые и беззащитные” несколько дней подряд и даже не охрипнуть. Но после того, что случилось, у него действительно не было сил даже на такую простую ерунду.

Хо-Хо, меж тем, был отличным учеником и — по крайней мере потенциально — очень могущественным духовным культиватором. Мастер боевых искусств из парня бы не получился, даже если бы судьба мира зависела от этого, но вот ментальным магом он однажды станет просто гениальным — как и ожидалось от кого-то, кого сама сестрица избрала себе в проводники.

В общем, всё с мальчиком хорошо. Собстственно, найди его паникёр в бытность свою настоятелем, точно захомутал бы в потенциальные преемники. Но был у Хо-Хо один недостаток: паренёк превращался в самую настоящую занудную пилу, когда дело доходило до разрушений в их (будем честны, и так довольно-таки разрушенном) особняке. И Паникёр мог бы, конечно, запугать его и заставить заткнуться — но, к сожалению, он давно уяснил, что это так себе педагогический метод. Особенно по отношению к ребятам, которых всё детство били и эксплуатировали.

В лучшем случае просто не сработает так, как задумывалось, и заставит во всём сомневаться; в худшем… Ну, не будем о худшем. Неприятное бывает зрелище.

Проблема в том, что Паникёр был очень не в форме, что не добавляло терпения. Ему хотелось пойти и всё же поймать наглый Ключ, что любит примерять на себя чужие жизни и тела. Проклятый мальчишка не сумел бы сбежать далеко, не будь у Паникёра прямо здесь и сейчас странной и неожиданной проблемы!

Проблемы, которую он окончательно перестал понимать.

— ..Оно всегда так было, — с лёгким запозданием ответил он Хо-Хо. — Забор, в смысле. Я ничего не трогал! Оно вдруг само р-р-раз — и осыпалось!

— Что-о?! — Хо-Хо упёр руки в бока. — Грёбаные культиваторы с вашим проламыванием стен! Как составлять бюджет при таком…

— Достаточно, — прервал Тануки тяжёлым голосом.

Хо-Хо примолк, да и остальные напряглись.

Оно немудрено: тяжёлым голосом тануки разговаривал очень редко. Обычно он выглядел, как полный добродушный мужичок средних лет, который стоит одной ногой в красном округе и другой на грани алкоголизма. На памяти Паникёра всего дважды Тануки соскальзывал в настоящую серьёзность — и это учитывая, что оба раза произошли вдали от более впечатлительных членов ордена и на особенно вздрюченных заданиях, которых на их долю уже несколько успело прилететь. Причём как правило существа, этот голос услышавшие, не жили достаточно долго, чтобы рассказывать об этом кому-то сказки.

Даже сам Паникёр слышал его не потому, что должен был, а скорее потому что он слышал всё, что происходит в этом ордене.

Всё важное, по крайней мере.

И, особенно когда доходит до сложных миссий, Паникёр никогда не забывал отправить пару духов, а то и свою собственную тень, присматривать за собратьями по ордену. Не то чтобы он им совсем не доверял — все члены Кочерги, кроме разве что Хо-Хо, Хэн и малышни, прекрасно умели за себя постоять, — но в горах и долинах на каждого умельца найдётся умелец посерьёзнее.

Пока Паникёр обдумывал всё это, Тануки решительно подошёл к нему и заглянул в глаза.

— Хм, — сказал он. — Здесь нужна Не Зовут, но предварительно я не вижу проблемы. Но вам лучше начать рассказывать. Что тут вообще произошло?

Хо-Хо, несомненный глас разума в их ордене, тут же принялся перессказывать то, что знал — что как бы немного. Паникёр пока предпочёл помолчать и послушать.
Хэн сжалась в углу, уработав себя в состояние самой настоящей панической атаки. Для паникёра эти самые атаки были, можно сказать, специализацией: он прекрасно умел не только их имитировать, но и с ними справляться, благо среди членов его родного ордена они не были редкостью.

Проблема, однако, заключалась в том, что в данном случае любая попытка успокоить её, предпринятая лично им, обернулась бы ещё большей катастрофой. Потому он отодвинулся как можно дальше от неё, и от её любимого маленького демонёнка, который, почуяв тревогу “матери”, тут же начал источать подавляющую и отпугивающую ауру (которая не то чтобы сильно влияла на Паникёра, но и не доставляла ему ни малейшего удовольствия). От остальных он тоже старался держаться подальше, чтобы не нервировать… Впрочем, это не особенно помогало: в голове у Хэн разворачивались сценарии, один другого катастрофичней, на тему того, что случится, когда все узнают “страшную правду” о ней.

..Признаться, сам Паникёр понятия не имел, что такого страшного в этой самой правде.

Если эту чушь вообще стоит считать правдой, конечно.

То есть как… Официально, называться культиватором, когда им не являешься, считалось серьёзным преступлением, да. Но тут дело в том, что с размером и яркостью духовной составляющей Хэн, она легко и спокойно прошла бы любой базовый тест. И если какой-нибудь особе с улицы ещё могли задать вопросы насчёт неравномерности развития разных частей духовного тела, дабы исключить всякие запретные практики (без которых, Паникёр был уверен с самого начала, действительно не обошлось), то к старейшине стремительно набирающего популярность ордена никто не стал бы придираться, по крайней мере, без о-очень веских причин.

Ещё более абсурдной была идея о том, что якобы остальные члены ордена обернутся против неё.

Хэн, в порыве очередных бредовых приступов, не иначе, верила, что все окружающие принимают её за культиватора, потому что они такие доверчивые и она так убедительно врёт… Наивное существо.

Правда заключалась в том, что в нормальных обстоятельствах большинство культиваторов умеют отличать собратьев по форме и яркости духа, если речь идёт о мастерах духовного типа, либо по движению и строению меридианов, когда мы говорим о физиках. Именно потому все в ордене знали, что Хэн — культиватор какого-то редкого пути, едва ли совсем законного, но уж не присутствующим осуждать других за лёгкие прогулки за границу серой зоны…

Ну как — все знали.

Все, кроме Хэн.

Что, если честно, в равной мере смешно и неловко.

Все члены Боевой Кочерги без слов согласились не задавать друг другу лишних вопросов: эдакое молчаливое понимание, как оно есть. Учитывая более чем сомнительные биографии всех без исключения членов ордена, это было необходимое условие мирного сосуществования.

Проблема только в том, что, как довольно рано осознал Паникёр на своём посту Настоятеля, когда между людьми существует молчаливое понимание, очень часто понимают они на самом деле разное.

Именно затем он научился заглядывать в чужие головы, в конце концов — люди, даже когда брались говорить, всегда были крайне ненадёжными рассказчикам. А уж когда они молчали…

Самый простой пример — демонёнок, он же Пирожок.

Все пришли к молчаливому согласию, что его стоит взять на обучение. Молчаливое согласие значило в данном случае следующее:

- Хэн была уверена, что хитро всех обманула, приписав ребёнку потрясающий потенциал и великое будущее;

- Хо-Хо хотел порадовать Хэн, в которой видел первую в своей жизни материнскую фигуру, и был готов подыграть её рассказам, хотя сам считал малыша просто сопливым заводом по переработке каши в какашки;

- Не Зовут посчитала, что если Хэн, будучи мастером времени, говорит, что у демонёнка великое будущее и перспективы, значит, так оно и есть, и не ей спорить. Потому что да, Не Зовут считала Хэн слабеньким мастером времени, не понимающим своего таланта, и потому предпочитала доверять, не задавая вопросы. Потому что лишние вопросы, дескать, только сбивают для таких культиваторов поток информации, равно как и привлечение внимания к их дару;

- Тануки Рю потерял своего собственного сына, тоже демонёнка-полукровку, совсем малышом и при обстоятельствах, которые даже много чего на свете повидавший настоятель-Неприятность жалел, что подсмотрел в его памяти, и очень хотел просто развидеть. Потому, по мнению Тануки, они спасают Пирожка от охотников, которые могут прийти по душу демонёнка, и не говорят об этом вслух, чтобы никто не услышал;

- Яо Милэ считает, что всё так и должно быть, и таким образом они демонстрируют солидарность ко всем разумным, и зачем говорить это вслух, если всем и так всё понятно;

- Большой и Длинный Меч уважал старших в лице Хэн и считал, что решения по этому поводу должен принимать не он, а значит, волноваться ему не о чем. Паникёр даже не был уверен, в курсе ли Меч демонического наследия Пирожка: уж с кем с кем, а с их доблестным главой ордена иногда ничего не поймёшь, сколько ему в голову ни заглядывай. Иногда, как ни странно, внутрення честность — лучшая защита от менталистов…

…Ну и сам Паникёр, да.

Он считал, что вся эта ситуация просто блин уморительная, и готов был с удовольствием ждать, чем же дело кончится.

Таким было оно, их типичное молчаливое взаимопонимание.




*5*

**

Как и ожидал Паникёр, все собрались в особняке довольно быстро.

Со скоростью тануки, конечно, никто не сравнится — ну так тот явно мчался со всей скоростью физического культиватора, как бы даже не в полузвериной форме, потому что у него сложные отношения с тревогами из дома и боязнью не успеть. Остальные, впрочем, тоже не мешкали: будь нападение реальным, возможно, как раз застали бы финал представления, в котором паникёр вышвыривает последних нападающих за границы ордена…

Проблема только в том, что ситуация немного сложнее, чем просто нападение врагов.

И вот они уже собрались в зале совета (который явно когда-то был крылом для слуг, но по стечению обстоятельств сохранился лучше всего). Подушечки уложены в круг, чай подан, и все присутствующие ожидающе смотрят на них с Хэн.

Начал, как положено главе ордена, Большой Меч.

— Уважаемые духовные родственники, нам явно есть о чём поговорить. Но для начала я попросил бы Не Зовут удостовериться, что монах-паникёр действительно тот, кого мы знаем, и при этом достаточно жив и вменяем, чтобы принимать осознанные решения.

..Хорошее уточнение, к слову сказать. Впрочем, это никогда не было для Паникёра секретом: про Большого и Длинного Меча можно многое сказать, но слово "дурак" не войдёт ни в один из честных списков.

Не Зовут между тем коротко поклонилась и решительно шагнула к Паникёру.

— Если ты позволишь.

Он, верный роли, отчаянно закивал:

— Конечно я позволю! Мне надо провериться! А вдруг у меня энергетические глисты?!

Не Зовут, его драгоценная бывшая-будущая-невестка, подарила ему многострадальный взгляд, громче всяких слов говорящий: “Время и место!” Вслух, однако, она ничего не сказала, просто осторожно взяла его руку, считывая пульс, просканировала ауру, быстро и деловито положила пальцы на энергетические центры на теле. Её мысленный голос, обычно едва слышный, вдруг прозвучал громко в его голове.

“Это действительно ты?”

“Да”, — послал он в её сторону мысль.

Не Зовут коротко кивнула и повернулась к главе ордена:

— Он — тот, кого мы знаем.

Все присутствующие облегчённо выдохнули, но Хэн простонала. Паникёр отчётливо почувствовал навалившееся на неё отчаяние.

— Это ложь! Я видела!

— ..И к этому мы подходим, да, — согласился Большой Меч мягко. — Мастер Хэн, что бы ни произошло, мы докопаемся до сути, я обещаю тебе. Но для начала надо проверить, не влияли ли на тебя какой-то магией, которая заставила тебя видеть того, чего нет. Подобные техники существуют, и они были бы логичным объяснением для данной ситуации. Позволишь?

Хэн пару мгновений помолчала, борясь с паникой и желанием крикнуть “всё со мной нормально”, потом медленно кивнула. Она даже начала надеяться, что, возможно, тот, кого она мысленно называла “путником”, запульнул в неё какой-то волшебной пудрой, что вызывает бредовые видения. О, это было бы такое удобное объяснение!

К сожалению или к счастью, Не Зовут, проведя тщательный осмотр, вынесла однозначный вердикт:

— Я не вижу никаких следов вмешательства. Ничего, что выбивалось бы за пределы обычной для мастера Хэн нормы, по крайней мере. Или проблем со здоровьем из тех, что способны вызвать галлюцинации. Что бы ни произошло, мастер Хэн видела это трезвыми и здравыми глазами.

— Вот как, — Большой Меч, который по привычке раскладывал камушки на доске, медленно положил белый, завершая красивую формацию и загоняя противника (себя же) в ловушку. — Тогда, полагаю, это возвращает нас к самому началу. А именно: что произошло? Мастер Хэн, расскажи, что ты видела.

Она помолчала, глядя в пол. Её паника отдавала ощущениями загнанного в ловушку зверя и раскатывалась в ментальном поле волнами.

— Я не знаю, что видела, — сказала она хрипло. — Мне показалось.

Все присутствующие удивлённо переглянулись. Яо Милэ осторожно придвинулась ближе и обняла Хэн хвостами. Паникёр пожалел, что Хо-Хо остался следить за малышнёй: его присутствие всегда действовало на Хэн положительно.

— Что бы вы ты ни видела, всё будет хорошо, мастер, — пообещала лиса. — Мы справимся с этим, все вместе!

Хэн сглотнула, но ничего не сказала.

В наступившей тишине, голос подал Тануки:

— Я предлагаю начать с простого: что случилось с забором? Я слишком спешил, чтобы нормально прочесть следы, но могу точно сказать: в саду был кто-то посторонний. Кто это был?

— Могущественный культиватор, судя по следам, — добавил Большой Меч. — Имеет странное несоответствие между духовным и физическим, как если бы дух и тело шли разным путём. Ушёл в сторону рынка, где затерялся в оборотничьих кварталах.

В ответ на изумлённые взгляды некоторых присутствующих, Большой Меч пожал плечами:

— Я немного приостановился, чтобы прочесть следы.

… Ну, хорошо, что подобной ерунде в его исполнении все уже перестали удивляться.

Впрочем, в этот момент Паникёр был слишком занят, чтобы в очередной раз восхищаться их орденским главой: он оценивал ситуацию, пытаясь понять, что ему вообще со всем этим делать и как именно рассказывать историю.

С одной стороны, рассказать слишком много было бы явным нарушением приватности Хэн, на которое он в норме не пошёл бы. Особенно учитывая то, как отчаянно она боялась быть раскрытой.

С другой стороны, будучи настоятелем почти три сотни лет, он нянчил приличное количество малолетних идиотов в среднем от семи до семисот лет от роду (и да, с первыми иногда было проще довориться, чем с последними). И вот что он вынес для себя на это должности: дурацкие секреты убивают множество людей.

Серьёзно, он не может даже начать пересчитывать количество трагедий, которых можно было бы избежать, будь люди честными вовремя. И ладно когда речь о серьёзных причинах молчать, он бы понял! Однако, очень часто причины молчания варьируются от “мне было стыдно” и до любого другого из списка совершенно надуманных, катастрофизированных в голове сценариев, которые потом выливаются невесть во что.
..Это была вторая причина, чтобы научиться заглядывать в мысли.

..Так или иначе, в данном конкретном случае лучшим вариантом, пожалуй, была бы правда. И это значит…

Он тяжело вздохнул и сказал, слегка убавив дурашливости в голосе:

— Я попытаюсь рассказать, что знаю, но, поскольку это может быть спорной темой, я хочу, чтобы все присутствующие принесли магическую клятву неразглашения.

Те, кто обычно видел только маску монаха-паникёра, посмотрели на него с удивлением.

Те, кто видел за неё — в ожидании проблем.

— Разумеется, — кивнул Большой Меч безмятежно. — Думаю, клятва тишины будет в данном случае удобным вариантом.

Текст клятвы вместе с пергаментом для кровавой подписи подготовили быстро. Когда свиток полыхнул, подтверждая истинность клятвы, и медленно опустился на низкий столик среди чайных чашек, Паникёр заговорил:

— Мастер Хэн не хочет говорить о том, что произошло, потому что человек, вломившийся на территорию ордена, ей знаком. Я не мог полноценно разобраться, в чём вопрос, но по всему выходит, что однажды мастер Хэн столкнулась в бою с демоническим культиватором, которого не смогла одолеть, и стала его пленницей. Что там произошло, лишь она может рассказать, но наш незваный гость то ли работает на этого демонического культиватора, то ли имеет к нему доступ. Потому он пришёл с угрозами. В процессе нашего с ним… разговора мастер Хэн увидела что-то, что напомнило ей о том демоническом культиваторе, и решила, что я и есть он. Пока что верно?

Хэн хлопнула на него глазами. Чего бы она ни ожадала от его монолога, это было явно не оно.

— Ты что, правда… — она кашлянула, помедлила, а после продолжила: — Да, всё верно!

Паникёр мысленно довольно кивнул: он знал наверняка, что остальным будет преимущественно наплевать, если Хэн сообщит им, что на самом деле не культиватор: они либо решат, что она шутит или играет на образ, либо придут к выводу, что какая-то из сомнительных техник слегка повлияла на её разум (что, скорей всего, и случилось на самом деле). При любом раскладе, Хэн ничего бы не грозило… Но она боялась быть раскрытой, и потому Паникёр предложил ей историю, в которой она может сохранить свою гордость и рассказать всё.

И, кажется, она это поняла.

Между тем, пока все сидели, шокированные, Большой Меч заговорил снова:

— ..Мастер Хэн, я понимаю, что рассказывать о подобных вещах может быть очень тяжело. Но, этот демонический культиватор — угроза для всего ордена, не говоря уж о множестве людей. Мы должны что-то с этим сделать, но не можем стоять против него вслепую. Потому мы должны услышать всё, что ты можешь рассказать. Клятва принесена, и ничто, сказанное в этой комнате, не покинет её пределы.

Все остальные закивали, серьёзные и собранные.

Сглотнув, Хэн всё же поведала (преимущественно) правдивую историю о том, как она оказалась пленницей некоего Особняка-Вне-Времени и сбежала оттуда с помощью другой жертвы этого скрытого царства, могущественного культиватора.

Монах-Паникёр отлавливал из её воспоминаний всё несказанное. И пообещал себе, что уничтожит эту тварь, затейливо и с выдумкой. Особенно учитывая эти глаза, о которых она думала.

Это кто же из Фаэн мог настолько спятить? Даже по меркам их дома, такая степень безумия слегка выходит за рамки того, на что бы закрыли глаза. Может, кто-то из далёкого прошлого, с кем он не знаком?..

— Хэнг Ши, говоришь, — повторила Не Зовут подозрительно задумчиво.

Паникёр нахмурился. Имя звучало отдалённо знакомым, как будто он однажды слышал его или мельком, на улице, или вовсе во сне.

— Тебе знакомо это имя? — уточнил Тануки Рю задумчиво. — Для меня оно не звенит в звоночек, но я и не знаком с вашей кухней, особенно не современной.

— Я тоже не слышал, — отметил Большой Меч, — но мастер Не Зовут, очевидно, что-то помнит. Пожалуйста, поделитесь с нами! Это действительно может быть очень важно.

Не Зовут вздохнула.

— Я не должна этого знать, никто за этим столом не должен. Но, поскольку ситуация такова, как она есть, а клятвы неразглашения принесены, я должна сказать: по очень закрытым сведениям, Хэнг Ши — одно из имён проклятой бессмертной, чьё имя указом императора Дар-Кана было предано проклятию и забвению. Памятные храмы, построенные в её честь, были уничтожены, и память о ней должна раствориться в веках. Такова воля владыки… Или кого-то, к нему приближенного.




*6*

**

За столом воцарилась звенящая тишина.

— О, господа, — пробормотал тануки, потирая лоб, — в какую же большую, вонючую кучу мы тут вступаем.

Хэн прикусила губу.

— Она не казалась мне, ну знаете, ужасной преступницей, — пробормотала она. — Она спасла мне жизнь.

— Такие вещи редко случаются с ужасными преступниками, — пожал плечами тануки. — Тоже бывает, конечно, когда нужно сделать демонстративное заявление. Но все эти игры с именами, стёртыми со страниц, уничтоженными портретами и прочими такого рода интересностями? Обычно это говорит о наличии очень могущественных врагов на самой вершине пищевой цепочки, если ты понимаешь, о чём я. Именно потому я говорю: мы вступаем в дерьмо.

— Ну, насколько я помню, она не была так уж невинна, — отметила Не Зовут. — Признаю, мне известно очень мало, и то только потому, что я в своё время имела доступ к… Некоторым спискам. Однако, вот что я знаю: Хэнг Ши, мастер времени, возглавляла могущественный небольшой орден и была давней сообщницей Фаэн Шо, помогая той с демонической культивацией. Фаэн Шо построила ей храмы памяти, что не то чтобы категорически запрещено, но всё же порицается, если речь идёт о живых — между тем, все в доме Фаэн обязаны были поклоняться Хэнг Ши, как духу-предку. Опять же, именно Хэнг Ши передала Фаэн Шо вино мертвецов, за что и была предана забвению…

— Это точно неправда, — встряла Хэн. — Вино мертвецов принадлежало хозяину особняка. Если кто-то и может передать его, то только он; Хэнг Ши же была там точно не по своей воле. Учитывая, что с ней делали… Никто не захочет такого по своей воле.

Монах-паникёр хмыкнул.

За свою, объективно уже довольно долгую, жизнь он встречал немалое количество разных людей, которые хотели подчас очень странных вещей. Однако, учитывая всё, рассказанное Хэн, он был склонен согласиться: едва ли эта Хэнг Ши проводила там время по своей воле.

— Фаэн, — повторил Большой Меч задумчиво. — Это действительно может быть очень опасно, если о нашем вмешательстве станет известно.

— Почему? — удивилась Яо Милэ. — Мы же не делаем ничего такого…

— Это не важно. Фаэн — всем великим домам великий дом, — хмыкнул тануки. — Сменилось три династии на троне, но великий дом всё так же неизменен. Больше того, теперь они наконец-то сами у власти, пусть и уполовинили своё количество в межусобицах. Мне не надо вам говорить, кто нынче возглавляет дом, вы и сами всё знаете… Вот и не будем воздух сотрясать.

Паникёр мысленно хмыкнул.

Да, после “вознесения” одного из его сумасшедших племянников, второй вошёл в полную власть и объявил себя официальным и полноправным главой дома Фаэн — вдобавок к остальным скромным титулам и полной опекой над консортом и наследником. Разумеется, на этом этапе все всё поняли, возражать некому и незачем. Но те, у кого есть мозги, имя племянника действительно предпочитали не произносить. И у стен есть уши!..

..Ну или вон у Не Зовут, очередной игрушки, которую два великовозрастных балбеса не смогли поделить и сломали в процессе, есть уши. Она, конечно, не факт что побежит докладывать — большая часть её верности по отношению к Крысиному Королю осталась в прошлом, вместе с именем. Но всё же, ирония остаётся иронией: у Фаэн действительно везде есть уши.

Технически, хоть его самого взять; два уха, всё как положено!

— Вы должны понять вот что: на таком уровне, просто узнать случайные секреты — уже огромный риск. Если и есть какие-то общие характеристики у членов этой семейки помимо янтарных глаз, нереального магического потенциала и семейного безумия, то это точно тот факт, что Фаэн — синоним неприятностей…

Паникёр хохотнул, оценив иронию. Да, кто бы ни додумался в своё время дать ему именно такое духовное имя, этот некто обладал одновременно склонностью называть вещи своими именами и весьма ироничным складом ума.

— Янтарные глаза? — спросила Хэн тихо. — У хозяина особняка были янтарные глаза.

В комнате воцарилась тишина.

— Янтарные — это в данном случае светло-карие? — уточнила Не Зовут медленно. — Красивый цвет, который можно поэтично сравнить с янтарём?

Хэн тихо фыркнула:

— Нет-нет, я не про поэтику. Они буквально выглядят, как два камня янтаря, текстура и всё прочее! Разве что без мух внутри. И то…

“..Я очень даже чувствовала себя мухой,” — добавила она мысленно.

Тишина, повисшая в комнате, стала печальной и нервической.

— У нас проблема, — резюмировала Не Зовут. — Вполне вероятно, очень серьёзная. По-хорошему, учитывая уровень происходящего, нам стоило бы обратиться к одному из более крупных орденов за помощью. Но теперь я не уверена, что…

— ..Что это будет безопасно, — закончил хмуро тануки. — Конечно, есть вероятность, что это просто какая-то тварь, по чистой случайности или из убойной наглости примерившая на себя лицо одного из Фаэн. Но…

— Это само по себе говорит о многом. Кто может быть достаточно нагл (и смел), чтобы притворяться одним из Фаэн? Опять же, огромное могущество хтонического типа, безумие… Всё сходится. Но, зная всю генеалогию Фаэн, даже дальних ветвей и бастардов, я всё ещё не представляю, кто это может быть…

— Не совсем сходится, — отметил Большой Меч, загоняя в ловушку белые камушки. — Но вне зависимости от того, кем или чем является наш демонический культиватор, одно мы можем сказать с уверенностью: эта история напрямую связана с переделами власти внутри клана Фаэн. Что, в свою очередь, значительно ограничивает наши возможные шаги. Кто-то очень хотел, чтобы имя Хэнг Ши было предано тишине и никогда боле не сказано. Этому кому-то может не понравиться, если мы поднимем пепел с её могилы.

Монах-паникёр быстро побарабанил пальцами по колену.

— А какой орден она возглавляла? — спросил он. — Ты сказала, Хэнг Ши была главой немногочисленного, но могущественного ордена. Что за орден?

Вопрос был отнюдь не праздным: монах-паникёр мог не помнить абсолютно всех имён и лиц, населяющих Цзянху, благо каждый год новые дарования вылазят отовсюду, как грибы. Но при этом знание основных игроков входило в его прямые обязанности, потому почти без шансов, чтобы он ни разу не слышал о главе могущественного по меркам Не Зовут ордена. Если на то пошло, он знал основных членов даже малых и закрытых орденов, если не лично, то по наслышке точно.
Не Зовут, впрочем, отреагировала странно, глянула на него непоинмающе-вопросительно, будто заданный им вопрос был в какой-то степени нелогичным, и она попыталась найти в нём двойной или тройной смысл.

Паникёр слегка приподнял брови, намекая, что он всё ещё ждёт ответа на свой вопрос.

— ..Насколько мне известно из тех бумаг, Хэнг Ши была настоятельницей Монастыря Паникёров, — выдала в итоге Не Зовут.

Монах-Паникёр открыл рот, чтобы спросить, что это за странная шутка, и закрыл его.

Хэнг Ши не была прошлой настоятельницей. Но кто был?! Почему он не может вспомнить?..

— Монастырь Паникёров? — поразилась Яо Милэ. — Но… я не хочу быть грубой, но… Они не то чтобы были известны за своё могущество, нет?

— Известность — понятие относительное, — пожала плечами Не Зовут, — она может быть в разных кругах. Да, широкой общественности известно, что паникёры — не самые сильные культиваторы, мягко говоря. Более узкому кругу знающих людей из тех, кому приходится иметь дело с паникёрами напрямую, скорее пришло бы в голову охарактеризовать их как безобидных и поголовно слегка безумных, но при этом очень даже могущественных ребят. И, наконец, избранные и самые знающие могут сказать, что паникёры — не самые сильные культиваторы. Но около того. В зависимости от того, как считать, их орден является третьим по могуществу среди полусветских орденов, пятым среди хтоников, где-то на границе первой десятки среди общего рейтинга орденов.

Брови тануки приподнялись.

— То есть ты говоришь мне, что Монастырь Паникёров, члены которого являются любимыми персонажами анекдотов, — Великий Орден?

— Официально? Нет. Фактически? Да. В инструкциях на моей прошлой работе было сказано применять к каждому паникёру вторую-третью категорию опасности, пока не доказано обратное. В других обстоятельствах их бы заставили признать себя Великим Орденом со всеми сопутствующими правовыми особенностями, но… Между орденом и, кхм, кем-то высокопоставленным существует нечто вроде договора о невмешательстве. Не знаю, при каких обстоятельствах он заключён, но орден Паникёров никто не трогает, никогда.

— Интересно, — сказал Большой и Длинный Меч, прокручивая меж пальцев белый камушек. — Владыки преподносят такие дары семьям тех, кто умер… в определённых обстоятельствах. Разве это не проясняет расклад немного?

— Это каких? — пискнула Яо Милэ, явно шокированная всеми прозвучавшими откровениями.

Тануки бросил на неё скептический взгляд.

— Иногда я забываю, что работаю с детьми, которые вообще ничего в своей жизни не видали, — буркнул он.

— ..В наших интригах частенько случается такое, что слуги или верные соратники берут на себя вину, чтобы выгородить хозяина, и уносят секреты с собой в могилу. Иногда это делается, чтобы очернить врага, — сказал Большой Меч, глядя в пустоту. — Это обычная история, когда жертвуется одна фишка, чтобы спасти расклад. Стандартная стратегия игры. Если… жертва фишки добровольна, традиционно владыка, обретя власть, обязуется позаботиться о семье принесшего жертву. Это вопрос чести.

— Меня всегда вводили в тупик представления некоторых о чести, — пробормотал Тануки. — Но лучше уж так, чем вообще никак.

— ..Я не подумала об этом, — сказала Не Зовут хмуро. — И очень странно, что я не подумала об этом, потому что это на поверхности, если знать все факты.

— То есть получается, что эта Хэнг Ши была…

— Лучше не говорить ничего вслух, — мотнула головой Не Зовут. — Но да, будь она действительно только сторонницей Фаэн Шо, Монастырь Паникёров после окончательного укрепления власти дракона-императора ожидала бы совершенно другая судьба. Как минимум, следующим настоятелем не стал бы её любимый ученик… Брат-паникёр? Что…

..Она что-то говорила, но мастер-Неприятность, настоятель Монастыря Паникёров, только несколько лет назад отдавший свой пост преемнику, уже не слышал. Информации стало слишком много, магия бунтовала, и он обхватил свою голову, дрожа и задыхаясь.

Его учителя звали не Хэнг Ши! Но..

Как его звали? Или вовсе — её? Воспоминания ускользали, не подчиняясь никаким порывам ментальной магии, дробились и таяли.

Он частенько вспоминал, что его наставник учил его тому или этому, но воспоминания просто не текли дальше, не позволяли связать личную печать и титул с лицом, голосом, фактами… Его магия сражалась, голову раскалывало ослепляющей болью, но то, что забрало его память, было сильнее.

— Я не помню, — сказал он хрипло, чувствуя привкус крови во рту. — Я не помню своего наставника.




*7*

**

Момент, когда монах-паникёр рухнул на пол в конвульсиях, каким-то образом оказался самым страшным в жизни Хэн. Что говорит о чём-то, учитывая, что, спасибо Особняку-вне-Времени, она успела навидаться всякого пугающего дерьма.

Однако, это было по-настоящему ужасно: вот монах-паникёр сидит, покачиваясь из стороны в сторону и обхватив голову руками в том, что кажется привычным приступом его драматичности. И уже в следующий миг кровь начинает течь у него из носа, и воздух становится густым, как смола, и в комнате темнеет, и отовсюду наползают холод со страхом вместе, и дышать нечем, уже даже и не хочется, и монах-паникёр что-то шепчет, что она не может расслышать, и падает вниз, сотрясаясь в конвульсиях…

Волна чистого ужаса парализовала её. Она не знала, что делать и как с этим быть. В её голове, как странная мантра, крутилось: “Я не хотела этого. Я не думала, что будет так. Я не хотела этого! Это должно было быть не так!”

К счастью, помимо неё, курицы бездарной, в их ордене были и настоящие культиваторы. Которые, не сомневаясь, рванулись на помощь.

Быстрее всех оказались Не Зовут и Тануки Рю: второй успел подхватить паникёра до того, как тот упал на пол, первая рухнула на колени рядом, ругаясь сквозь зубы, как заправский матрос. Это настолько не походило на её обычную вежливую, утончённую персону, что в другое время Хэн бы даже перепроверила, не вселился ли кто ещё и в Не Зовут.

Прямо сейчас, однако, всем было слегка не до того.

— Большой Меч, Милэ-э, ставьте щиты! — выкрикнула Не Зовут. — Иначе вся улица начнёт слюни пускать!

Хэн не знала, при чём тут слюни и в каком именно смысле это плохо (есть им захочется или что?), но, судя по мрачным выражениям на лицах остальных, они всё поняли. Яо Милэ сотворила самый настоящий огненный круг, тогда как Большой Меч начал разбрасываться талисманами со скоростью заправской мельницы.

— Что с ним происходит?! — рявкнул тануки. — Это что-то на ментальном уровне, твоя сфера…

— Искажение, похоже на ментальную травму. Держи его! Тут понадобится лекарственная помощь…

— Что именно?

— Любые стабилизирующие менталку микстуры! Не волшебный алкоголь, не тот случай, он только навредит. Быстрее!..

Не Зовут склонилась над паникёром, пока Тануки потрошил одной рукой свою любимую аптечку, другой каким-то образом удерживая монаха-паникёра на месте. Это не казалось таким уж достижением, пока паникёр, случайно дёрнувшись, не проделал внушительную дыру в полу.

— Держи его стабильней!

Тануки крякнул.

Яо Милэ, благослови небо её шуструю лисью сущность, выхватила у Тануки бездонную сумочку с лекарствами.

— Просто объясните, что нужно, и я найду! Держите его!

Лисичка нашла несколько пилюль и скормила их паникёру, что прекратило судороги, но в целом не слишком улучшило ситуацию. Не Зовут уселась на Паникёра сверху, прижав пальцы к его вискам, и принялась шептать одну из своих обычных не-мантр. В большинстве случаев, когда Не Зовут делала нечто подобное, её шёпот невозможно было бы не услышать, но прямо сейчас странный гул, окружающий паникёра, полностью его заглушал.

“Она не справится, слишком большая разница в силе,” — подумала Хэн почему-то. Она думала, что должна сделать что-то, но не знала, что. Может, стоит дать ему супа?

— Стоит дать ему супа, — пробормотала она.

Это была очередная дичь, попытка успокоить свою собственную панику. Яо Милэ, однако, кивнула деловито и поспешила за супом.

Кухарка Хэн почувствовала себя очень глупой и совершенно разбитой. Тут человек умирает, какой суп?!

“Это фальшивка! Это просто пересоленный суп!” — хотела крикнуть она, но слова, которых она так боялась всё это время, застряли в её горле. К тому моменту, как она отыскала свой собственный голос, Яо Милэ уже вливала паникёру в глотку суп.

..Суп помог.

Ну то есть понятное дело, что на самом деле это просто Не Зовут, умничка, наконец-то смогла сделать то, что она всё это время делала, и достучаться до паникёра. Но выглядело это так, как будто сразу после супа тому основательно полегчало, и Не Зовут сумела закончить остальное.

— Спасибо, мастер Хэн! — воскликнула Яо Милэ. — Суп помог!

Хэн резко почувствовала себя самым ужасным человеком на этом свете. Впрочем, времени на то, чтобы тонуть в страданиях, не было: паникёра уже устраивали на развёрнутый по этому случаю мат, бережно укладывая голову на подушку и подтыкая одеяло. Вот только…

— Мне кажется, или он выглядит иначе?

Хэн моргнула.

Шутка в том, что лежащий без сознания паникёр и правда отличался от себя-обычного, но она в жизни не могла бы сказать, чем именно. Она с удивлением осознала, что обычно паникёр настолько много кривлялся и жестикулировал, что его подвижное лицо постоянно менялось, никогда не оставаясь статичным. Она с удивлением поняла, что не смогла бы его описать, даже если бы очень захотела — черты вот просто ускользали из памяти, и всё. Но этот паникёр…

Она не назвала бы его ослепительно красивым, но во внешности его присутствовала какая-то благородная элегантность, правильность, привлекающая взгляд. Кожа его, смуглая, слегка золотистая, заставляла задержать взгляд и любоваться. Она узнавала и не узнавала, не вполне понимая, что делать с этой информацией.

— Так что, это всё же не наш паникёр? — уточнила Яо Милэ неуверенно.

— Наш-наш, — вздохнул Тануки, — единственный и неповторимый. Парень просто постоянно пользовался техникой несуществующей маски, ну или каким-то местным аналогом её.

— Несуществующей маски?

— Приём физической культивации, у нас обычно является частью обучения пьяного мастера. Требует огромного владения телом, но стоит того на выходе, особенно для тех, кто хочет менять внешность, не связываясь с вещами вроде знаменитых масок из кожи или демонических лиц. Это можно назвать очень развитым уровнем актёрского мастерства, приправленным способностью сознательно перенаправлять внимание зрителя. Но я сам этим владею, потому… Это наш паникёр. Просто прямо сейчас парень явно не в том состоянии, чтобы контролировать свою маску.
Пока Хэн, Яо Милэ и даже Не Зовут изумлённо таращились на Тануки, Большой Меч взял быка за яйца:

— Знаем ли мы, что именно произошло? Это было последствие сегодняшней атаки?

Не Зовут тут же переключилась на деловой лад.

— Совсем не похоже, — ответила она сухо. — Признаюсь, я недостаточно могущественна, чтобы проникнуть за внешние ментальные слои… кхм… мастера-паникёра. Но из того, что я могу увидеть, мы наблюдаем последствия какого-то темного ритуала, проведённого над ним. Мне сложно сказать, что это было…

— Моя память, — сказал монах-паникёр хрипло. — Я не помню своего наставника.

Все вздрогнули и тут же посмотрели на него.

Не Зовут издала горлом какой-то непонятный звук.

Монах паникёр моргал в потолок знакомыми янтарными глазами… Но такими ли знакомыми? Да, рисунок крапинок похож, но взгляд совсем другой, как и манера отражать свет. И внимание вопрос: с чего она вообще решила, что глаза те же самые? Их же, по ходу, целое семейство с такими глазами бегает!

— ..Вас же много с такими глазами, да? — выдала в итоге она.

Со всех сторон раздалось покашливание и судорожные вздохи: кажется, она спросила что-то не то.

— Больше, чем мне хотелось бы, — вздохнул паникёр драматично, слегка возвращаясь к своему вечно-каламбурному я. — Миру ещё повезло, что мои драгоценные родственники так охотно вцепляются друг другу в глотки, таким образом регулируя своё количество. Серьёзно, драгоценному прапрадеду не стоило размножаться о грёбаных высших демонов, вне зависимости от того, где и что у него чесалось…

— Кхм-кхм, — прервала Не Зовут. — Что… почтенный господин паникёр пытается сказать, так это то, что да, все Фаэн одарены глазами, имитирующими вид и текстуру янтаря. Это наследие от… одного из не вполне человеческих предков…

— Это наследие от одного из основателей, который посчитал, что поиметь дракона — отличная идея, — фыркнул паникёр. — Хотя дело было давно, так что я не в курсе, кто именно был тот предок и кто там кого…

— Так, — прервала Не Зовут снова. — Я всего лишь веду к тому, что все члены рода Фаэн имеют такие глаза. Разные оттенки, как янтарь бывает разных цветов; тот же вознесшийся император Дар-Кан знаменит своими глазами, повторяющими текстуру и цвет редкого зелёного янтаря.

— Ты — родственник императора?! — выдохнула Яо Милэ, у которой от шока даже хвосты дыбом встали. Не сказать, впрочем, что все остальные далеко ушли…

— Ага, — тяжело вздохнул паникёр. — Дядюшка.

Тишина, воцарившаяся в комнате, стала просто гробовой.

Паникёр думал, растерянный, явно всё ещё погружённый в боль.

Остальные переваривали.

— Это несомненно интересно, — выдал вдруг Большой Меч. — Но я предпочёл бы вернуться к нашей главной проблеме. Что случилось, брат-паникёр? Что произошло с твоими воспоминаниями?

Монах-паникёр (дядюшка императора, святые кабачки, просто — как?!) поднял на них серьёзный взгляд своих нереальных глаз.

— Я не знаю, — признал он. — Но, если уж все коты выпущены из мешков, то извольте выпустить ещё одного: до того, как я оставил свой пост, меня называли мастер-Неприятность. Или Мастер Неприятностей, как вам больше нравится. В любом случае, согласно твоей информации, дражайшая, я должен быть учеником Хэнг Ши. И вот тут мы приходим к интересному: я не помню её. Я не знаю, она это была или нет, но… Я не помню своего учителя.




*8*

**

— ..Это как? — спросила Яо Милэ растеряно. — В смысле, много времени прошло, и…

— Нет, — прервал Паникёр. — Не помню значит не помню. Совсем. Человека, с которым предположительно провёл несколько десятилетий и чей титул унаследовал. Я не помню ни лица, ни голоса, ни возраста реального, ни визуального.

— Как такое вообще возможно...

— И ты… не заметил этого раньше?

Он хмыкнул и поморщился, словно от боли.

— Чем бы ни была эта дрянь, у неё очень интересный механизм. При попытке вспомнить она перенаправляет моё внимание на другие вещи так, что это ощущается естественным. Опять же, у меня остаются воспоминания об обучении как таковом, просто наставник в этих картинках безлик и обезличен. Моя память не останавливается на нём, огибает, как вода промасленное дерево. Я пытаюсь использовать ментальные техники, чтобы дотянуться до воспоминаний, но пока что безрезультатно.

Он снова поморщился; он выглядел совершенно потерянным, и Хэн могла бы поспорить, что его до сих пор мучает боль.

— Так! — сказала она. — Наш паникёр заболел. Значит, сначала кокон из одеяла, чай и сладости, потом — вопросы. Не спорить!

На самом деле для того, чтобы спорить, все были попросту слишком шокированы. Все, включая самого паникёра, собственно. Потому Хэн удалось завернуть его в пару одеял, впихнуть ему в руки чашку с чаем и обложить его сладостями.

Паникёр моргал на окружающий мир и явно пока ещё не до конца пришёл в себя; или, что вероятнее, слишком глубоко ушёл в себя, пытаясь всё же взломать печать на своей памяти.

— Мне уже не нравится этот расклад, — заметил Большой Меч. — Слишком много совпадений, чтобы это было совпадением.

— Некоторые вещи, вроде того факта, что все мы встретились и основали орден, можно списать на судьбу, — отметила Не Зовут, — но это очень зависит от того, что мы в данном конкретном случае зовём судьбой.

— Очень информативно, — набычилась Хэн. — Хватит с меня разговоров про судьбу! Что нам делать с Паникёром?!

— ..Мастер Хэн права, — Большой Меч был задумчив. — Прямо сейчас, мы имеем на руках могущественного демонического культиватора, который на пути совершенствования достиг уровня, позволяющего создавать скрытые королевства, они же почти-миры. К сожалению, несмотря на выдающийся талант, это тот случай, когда мы с определённостью можем сказать: этому существу нельзя позволить дальше практиковать. В норме мы обязаны предоставлять каждому, каким бы ни был его путь, право на обоснованное сомнение. Таков подлинный праведный выбор. Но, учитывая показания мастера Хэн, тут подобное право не может быть даровано. Все ли мы так на это смотрим?

Пожалуй предсказуемо, ни у кого возражений не нашлось.

— Дальше. В норме, с учётом масштаба проблемы мы могли бы обратиться в один из крупных не-светских и полусветских орденов за поддержкой. Однако, учитывая… деликатное свойство дела…

— В теории, мы могли бы обратиться к паукам, маскам, собирателям листьев или теневикам. Все перечисленные обладают соответствующей специализацией и при этом способны хранить секреты, — Не Зовут помедлила, после продолжила. — Проблема в том, что тайны в нашем случае очень серьёзные, и двое членов ордена замешаны по уши. Я не уверена, насколько мы можем доверять молчанию тех же пауков. Да, обычно я готова доверить им свою жизнь. Но речь не только о моей жизни, вот в чём проблема.

— Времена, когда в ходе интриг и переделов власти вырезали целые семьи и ордена за прегрешения одного из членов, сменились совсем недавно. Слишком недавно.

— Именно, — хмыкнул Тануки. — Даже если времена, в которые мы живём, чуть менее кровавы, чем были когда-то, и какие-то вещи принято прикрывать вуалями, это не значит, что мы в безопасности. Наш орден мал, в конце концов. И, если они пойдут по старым правилам…

— То придут за всеми членами, — кивнул Большой Меч. — Чтобы не осталось никого, кто способен отомстить.

У Хэн от обрисованной перспективы закружилась голова. И ведь она помнила, что случилось с её собственной семьёй, знала, как в такие игры принято играть. Почему она сразу не поняла, что тут, учитывая, кто замешан, всё может быть намного, намного серьёзнее?

О небо, новые ученики…

— Тогда… Может, им будет безопаснее на улице?! Может, мы должны выгнать меня, пока не поздно?! Может…

— Достаточно, мастер Хэн, — попросил Большой Меч мягко, сжимая её плечо. — Пока что, я надеюсь, до такого не дойдёт. Если ситуация обернётся совсем плохо, мы позаботимся, чтобы отослать их подальше. Но это не самый вероятный сценарий. И самый крайний случай. Я не думаю, что до него дойдёт, но факт остаётся фактом: мы должны быть очень осторожны. Потому уничтожить Особняк-вне-Времени и его хозяина самостоятельно — вот что нам стоит сделать.

— Насколько это в принципе безопасно? Если этот демонический культиватор — Фаэн, родственник императора, то…

— ..То нам стоит позаботиться, чтобы следов, указывающих на нас, не осталось, — сказал Большой Меч безмятежно. — Но я пока что не вполне уверен, что этот хозяин особняка — один из Фаэн, а не просто кто-то, примеривший фамильную черту. Также есть вероятность, что он был изгнан. Что логично, учитывая его… методы культивации.

— Да. Даже по меркам Фаэн, это был бы слегка перебор, особенно в наши дни.

— Именно…

— Он сказал, что император ему не указ, — отметила Хэн, — или что-то в этом роде. Что ему плевать на закон, потому что на его землях он сам — закон.

— Что и требовалось доказать, — кивнул Большой Меч. — Да, я не думаю, что его отношения с главой дома Фаэн просты и безоблачны. Но это не меняет того, что этот демонический культиватор должен тихо и быстро исчезнуть, и мы должны обставить всё так, чтобы исчезновение его невозможно было связать с нами.

— Но как быть с пленниками особняка? — встряла Яо Милэ. — Мы не можем просто убить их, как свидетелей. Они жертвы, им и так досталось! Даже служанки, какими ужасными они ни были бы, в итоге просто выполняли приказы и пытались выжить.
— Мы замаскируем свою внешность и воспользуемся скрывающими техниками.

— ..Если там есть те, кого ещё можно спасти, — отметила Не Зовут. — Исходя из описания, у меня есть сомнения. Есть большая вероятность, что путь за гнать — единственное милосердие, которое мы сможем им предложить.

— Я спаслась! — возмутилась Хэн. — Да, слегка постарела, но кого это волнует, если я жива?

Большой Меч только головой покачал:

— Мастер, при всём уважении, ты — могущественный культиватор с сильным духом, у которого к тому же было преимущество в виде фонаря… Кстати об этом. Что нам известно об этом “скромном путнике” и его мотивах?

— Я его не застала, очевидно, — признала Не Зовут. — Мне его описание ни о чём не говорит.

— Я слышал о нём, — кивнул Тануки, — удивительно, но преимущественно хорошее. Ну то есть как… Парень — странствующий культиватор, знаменит в узких кругах тех, кому далеко не все наши соглашаются помогать. Берёт дела, которые дурно пахнут, вне зависимости от того, кого это может взбесить. Соответственно, нажил немало неприятных врагов — но, что характерно, совсем наверху его не трогают и предпочитают не замечать. В условно-сомнительных кругах, где обычно вращаюсь я, о парне говорят почти исключительно хорошее: мол он молод, добр по отношению к женщинам, может брать заказы от не-людей, могущественен, слегка безумен. Возможно, мастер времени или пророк. Но куда уж там это определять, если слухи не могут даже определиться, хтоник он или солярник… Может, два в одном. Редко, но бывает.

— Нет, — покачал головой Большой Меч. — Его энергия слишком несбалансирована для этого. Люди двух начал редки именно потому, что гармония свойственна им даже тогда, когда они сами того не хотят… Но, в любом случае, его действия говорят о праведном пути…

— Праведный путь? — хмыкнул паникёр. — Этот путник — вор, молодой хтоник примерно вашего поколения, похитивший тело культиватора нескольких сотен лет от роду. Культиватор кстати там же, закрыт и пленён в глубинах его подсознания. Так что я бы не был так уверен насчёт праведности: не тот случай.

Тануки склонил голову набок:

— Ну, не касаясь моральной стороны, украсть тело опытного культиватора и научиться его контролировать — это надо ещё исхитриться. В таком возрасте сойдёт за великое деяние.

— Но зачем молодому гениальному хтонику, укравшему тело могущественного солярника, подаваться в странствующие культиваторы и спасать людей? — спросил Большой Меч немного удивлённо.

— Может, он хочет оправдать себя перед собой, — Не Зовут отвернулась к окну.

— Что? — удивилась Яо Милэ. — Как это?

Не Зовут странно улыбнулась.

— Все люди, живя эту жизнь, совершают поступки, которыми они в глубине души очень не гордятся. У кого-то такие поступки менее значимые, у кого-то — серьёзнее. В любом случае, все люди так или иначе занимаются самооправданием. Вопрос морали каждого отдельного человека часто сводится к тому, что они могут и не могут для себя оправдать. Если толкнуть человека за грань того, что он может себе простить, он навек окажется рабом вины… если человек сам перешагнёт эту грань не раз и не два, ему очень сложно будет с самим собой... Проблема только в том, что порой жизнь заставляет делать некрасивый выбор. И некоторым везёт меньше, чем другим.

— Ты подразумеваешь…

— Я подразумеваю, что двадцатилетние гении с блестящими перспективами впереди крадут чужие тела не от хорошей жизни. Я не могу судить, не зная его, но встречала достаточно подобных случаев, чтобы предположить: он пытается оправдать себя перед собой. Оправдать для себя то, что он сделал, и цену, которую он заплатил, принеся так много пользы, как только способен…

Она странно улыбнулась.

— ..Я очень близко знала одного такого мальчишку.

— Это имеет смысл, — сказал Большой Меч мягко. — Мы в любом случае не судьи и не имеем реальных оснований вмешиваться в противостояние двух мастеров. Разумеется, у светских орденов, равно как и у ордена, к которому относился хозяин тела, будут вопросы к этому путнику, но мы не они. Нас интересует, чего именно он добивался и какую информацию передал. Потому я попрошу мастеров Хэн и Паникёра ещё раз пересказать их опыт встреч с путником, мастером Хэнг Ши и хозяином особняка. Любая деталь может быть важна.

Хэн вздохнула и признала самой себе, что время молчания давно прошло. Слишком серьёзные вещи на кону, и бежать некуда.

Она приготовилась говорить, и на этот раз — всю правду.




*9*

**

Рассказав всё, Хэн ждала взрыва, искр, обвинений, злости.

К этому, была она готова.

На удивление, всё, что она получила — сочувствующие взгляды и беглое объятие от Яо Милэ. Да, на некоторых моментах её (полного и честного!) рассказа все члены ордена выглядели удивлёнными, но в целом к новости о том, что она всё это время притворялась культиватором, они отнеслись как-то… Никак?

— Как мы видим, — вздохнул Большой и Длинный Меч, потерев лоб, — двое членов нашего ордена имеют проблемы с памятью и самовосприятием после столкновения с Особняком-вне-Времени. Сейчас мы не можем оценить, когда именно это началось и как развивалось. Однако, учитывая имя “Мастер Забытья”, которое несколько раз мелькало в ходе объяснения, логично предположить, что игры с памятью — одна из специализаций этого культиватора. И он в них удручающе хорош.

— ..Любопытно, сумела ли эта Хэнг Ши сбежать, — почесал шею тануки. — Было бы здорово послушать, что может рассказать опытный мастер духовных практик, прежде чем соваться туда.

— Если она сменила тело, ещё и неведомо в какое время из особняка выбралась, то искать её — всё равно что искать иголку в стоге иголок.

— Ну, мы можем выкопать её сердце, — пожал плечами Паникёр. — Я знаю несколько некромагических техник, которые могут найти новое перерождение, используя части тела старого. Это всё не очень чисто и красиво, но…

— Нет, — сказала Хэн.

Она вообще всё это время как будто бы плавала в вязкой воде, тянущей вниз. Она так боялась этого разговора, и теперь они даже не соизволили сказать ей, что с ней дальше будет! Более того…

— ..Хэнг Ши спасла мне жизнь. Я против того, чтобы мы выкапывали её сердце. С её телом и так сделали достаточно ужасных вещей, я не готова дополнять!

Паникёр слегка поморщился.

— Она уже мертва, или тело мертво как минимум. Ей всё равно, что с ним там происходит.

— Ей не всё равно! — выкрикнула Хэн, потому что была в этом точно уверена, сама не зная почему. — Нет, я не согласна!

— Тут я на стороне мастера Хэн, — сказал Большой Меч. — Я признаю, что бывают случаи, когда без некромантии не обойтись. Но этот мне не кажется одним из таких.

— Мы потеряем кучу времени, но не факт даже, что это принесёт результат, — отметила Не Зовут. — Мы не знаем, не будут ли её воспоминания точно так же повреждены…

— Ну хватит, — прервала Хэн, потому что она больше так не могла. — Что вы собираетесь делать со мной?

На неё уставились четыре пары непонимающих глаз и одна пара слегка насмешливых.

— Мы сделаем всё, чтобы помочь тебе, мастер Хэн, — заверил Большой Меч после неуверенной паузы. — Нам нужно будет подумать, что делать с ложной рабской печатью, которая была на тебя насильно поставлена, и потерей памяти. Но, прямо сейчас, уничтожить демонического культиватора важнее.

— Да, — склонила голову Не Зовут. — Возможно, воспоминания вернутся сами собой со временем. Если нет, то мы подумаем, как их вернуть. Но буду честна: не уверена, что это будет быстро и легко. У духовных культиваторов бывают стадии потери памяти, странности поведения и тому подобных вещей. Это часть пути. Их принято принимать как данность, если, конечно, ситуация не переходит определённых границ и не вредит активно окружающим. Насколько можно судить по мастеру Хэн, её способность к культивации не пострадала, равно как и способность принимать решения. Остальное приходяще.

— Но…

— Если мастер Хэн считает, что она не культиватор, то мы полностью её в этом поддерживаем! — торжественно закончила Яо Милэ. — Самоидентификация очень важна!

Хэн открыла рот — и закрыла его.

По ходу, они приняли её за одного из тех ребят (вроде того же путника), которые в процессе занятий магией слегка крякнулись башкой. И слушайте, кто она такая, чтобы их разубеждать? Она всё рассказала, очень даже честно, ничего не утаив. Так? Так. Что они дальше будут делать с этой информацией, это их и только их ума дело!

— Да, — сказала в итоге она, — спасибо вам большое. Это всё… очень тяжело, да. Сложно быть культиватором, когда у тебя крякнулось что-то в башке.

Она даже по этому поводу пустила слезу, преимущественно не крокодилью, за что получила пряник от смущённого тануки и всеобщее сочувствие.

…

..Ладно. Если подумать, всё не так плохо. Она может с этим работать!

Хэн поймала странно-насмешливый взгляд паникёра и быстро отвела глаза. Родственник императора, подумать только! Неудивительно, что его не заставить делать никакую работу по дому!

— Если мы временно разобрались с этим, надо решать, что делать дальше, — выдал между тем Большой Меч. — Многое в нашей стратегии зависит от того, верим ли мы словам путника и, если да, то насколько. В воспоминаниях мастера Хэн, путник своим бездействием отдал её на работу к демоническому культиватору, что само по себе жестокое деяние. Но он же дал ей с собой артефакт, который спас её разум, и утверждал, что это было её “судьбой”. Осознанно позволять дурным вещам случиться просто потому что веришь в их неизбежность морально спорно, по крайней мере, если у тебя есть силы им помешать. Но у провидцев и прочих культиваторов, связанных с линиями вероятности, часто и неизбежно вырабатывается подобный моральный перекос. Не мне ссудить, насколько они правы или нет, да и ответ в каждой отдельной ситуации разный. Сам факт: мы можем сделать вывод, что путник действовал в интересах мастера Хэнг и в соответствии с тем, что он сам считает судьбой. Исходя из этого я полагаю, что мы не можем считать его союзником, но имеем все основания частично верить его словам — пока не доказано обратное. И это ставит нас перед серьёзным выбором…

— Этот путник верит, что только с помощью мастер Хэн мы можем войти в проклятое скрытое царство, — отметила Не Зовут. — С сожалением должна сказать, что, с точки зрения магической теории, это имеет смысл.

— Что, в твоём понимании, вообще тут происходит? — уточнил Тануки. — Потому что я пока что, честно говоря, сижу попиваю для успокоения. Эта сторона культивации для меня честно и откровенно тёмный лес.
Не Зовут склонила голову набок.

— Я не уверена, что сейчас будет уместна длинная лекция о природе скрытых царств и их создания, а также теории, их окружающей. Для того, чтобы все мы читали эту книгу с одной страницы, скажу вот что: только самые могущественные культиваторы духовного типа способны на создание собственных карманных измирений, которые зачастую живут по своим собственным правилам. Проще говоря, известные нам законы природы и здравого смысла могут не работать в скрытом царстве, просто потому что такова его суть. Это изменённая ткань мироздания, и степень изменения зависит только от могущества и воли создателя. Время в скрытых царствах может течь не так, как в основном потоке, именно потому многие мастера создают их для ускоренных тренировок. Многие также используют технику для достижения вечной жизни и ухода из мира без ухода во Тьму Предвечную или Высокий Чертог. Поскольку последнее может провернуть не каждый, метод популярен и относительно широко используется. Технически, с точки зрения светских орденов, скрытые царства нелегальны. Есть на то две причины. Первая имеет отношение к власти и контролю: как только скрытое царство сотворено, у чиновников, императора и прочих нет возможности на это повлиять, никак. Лан Фао и его Долина Духов — хрестоматийный пример; сам Дар Кан, в драконьей, на минуточку, форме несколько раз пытался уничтожить ненавистного брата и его орден. Тем не менее, даже объединённые силы империи не смогли пробить защиту… Разумеется, Лан Фао — гениальный хтонический культиватор, родной брат императора и наследник древней династии. Его способности к манипуляции нитей близки к уровню легендарных магов-ключей. Никто из ныне живущих, известных мне, не может сравниться с его способностью создавать скрытые королевства. Однако, он является ярким примером того, почему официальные чиновники не в восторге от скрытых царств и не одобряют их создания: любой, кто создал нечто подобное, свободен от них, к добру или к худу.

— Звучит как мечта, — хмыкнул тануки. — Я бы многое отдал, чтобы подобное иметь.

— Да, для многих это и является мечтой. Но проблема ещё в том, что каждый представляет себе мечту по-разному, что подводит нас к причине номер два: никакой закон не работает, когда дело доходит до скрытых царств. Запечатай вход в такое, и правосудие людей или культиваторов, а порой даже и кара божественная, просто не достанут тебя. В нашем с вами случае это крайне усложняет нам задачу.

— Ничего себе дела! — воскликнул тануки. — Это насколько же жуткие вещи творятся в этих скрытых царствах?

Не Зовут неопределённо хмыкнула.

— Вы удивитесь, но — не то чтобы жуткие? Большинство людей в принципе не склонны к подлинно монструозным деяниям, вопреки расхожему мнению, и даже безнаказанность мало что меняет в этом смысле. Особенно когда речь идёт о состоявшихся, умных, могущественных мастерах, преуспевших в магии духа — а только такие способны, хотя бы теоретически, создавать скрытые миры. Понятно, что картинка была бы другой, будь эта способность подвластна всем и каждому, но духовная магия требует определённого уровня самодисциплины и здравого смысла, что выгодно отсеивает детей с манией величия, самодуров и агрессивных психов. Да, многие вещи, происходящие под крылышком у того же Лан Фао, можно считать сомнительными. Но у него орден состоит из демонических культиваторов, а скрытое царство переполнено демонами и духами. Это по определению подразумевает теневые делишки и определённый уровень жестокости. Однако, Лан Фао правит своим орденом железной рукой и держит их в узде настолько, насколько это физически возможно. Тех, кто переходит грань, загоняют и убивают свои же. Говоря об остальных скрытых царствах… Большинство из них действительно созданы магами, которым просто слегка надоело иметь дело с постоянными несовершенствами и спорами реального мира. Многие уходят, хлопнув дверью, создают себе собственный мирок и выбираются из него раз в пару сотен лет, чтобы скупиться и нанять пару новых слуг взамен тех, что померли от старости. Они в большинстве своём совершенно безвредны. Я слышала о нескольких скрытых царствах, где расположены тайные ордена и кланы. Максимум вреда от них — время от времени они умыкают себе новых учеников. Далее есть несколько, созданных для экспериментов и коллекционирования, и тут сложнее, потому что этим эпизодически требуются подопытные, что порой приводит к кривым дорожкам. Но в среднем скрытые царства бывают куда менее агрессивны и разрушительны, чем те же мелкие демонические ордена. Если не считать Коллекционера Бабочек, я не помню по-настоящему плохих ситуаций со скрытыми царствами — ну, до сегодняшнего дня…

— Коллекционер бабочек? — удивилась Яо Милэ. — Что плохого в коллекционировании бабочек?

Не Зовут тяжело вздохнула.

— Проблема в том, что бабочки умирают очень быстро, что ужасно огорчало этого человека. В какой-то момент он нашёл решение: если поймать культиваторов и переселить их дух в бабочек, то бабочки будут жить столетиями…

— Какой ужас, — пробормотала Хэн. — Он же псих!

— Ну, в целом да. В его больном сознании, бабочки были существами куда более возвышенными и осмысленными, чем люди, потому он не чувствовал никакого сожаления, пополняя свою коллекцию: он считал, что, превращая людей в бабочек, оказывает им услугу. И никто об этом не узнал бы, если бы одной из “бабочек” не удалось сбежать и добраться до своего ордена. По счастливому стечению обстоятельств, это оказался орден Пауков, и Паучья Королева была на месте. После охоты длиной в несколько лет, она притворилась потенциальной жертвой, проникла в сад тысячи бабочек и убила его создателя.

— Там… правда было тысяча, ну, бабочек? — Хэн слегка тошнило. Не Зовут вздохнула:

— Не все они были в прошлом людьми. Но да, жертв всё ещё было немало. Часть из них удалось реабилитировать, они культивировали себе в итоге человеческий орден. Но остальные потеряли себя навек или были убиты, пришпилены самим коллекционером и помещены под стекло. Такая вот история.
— Мне теперь будут сниться кошмары, — сказала Яо Милэ мрачно.

— Мне тоже, — поддакнула Хэн.

Тануки поморщился.

— Быть может, мы обойдём самые цветастые подробности и вернёмся к сути?

— Разумеется, — пожала плечами Не Зовут. — Суть заключается в том, что самая большая проблема с уничтожением скрытых царств — попасть внутрь. Вторая проблема заключается в том, чтобы оттуда выбраться, но в нашем случае, полагаю, она будет чуть менее актуальна. Важно вот что: большинство скрытых царств открываются только тогда, когда выполняются какие-то определённые условия. Список этих самых условий может значительно разниться от случая к случаю, начиная от каких-нибудь надписей, сияющих под полной луной, заканчивая необходимостью оказаться в правильное время в правильном месте. В нашем случае мы можем предположить с высокой долей вероятности, что дело именно во времени.

Большой Меч кивнул:

— Мастер Хэнг сказала мастеру Хэн, что она может выйти только в один проход, где временной парадокс её не догонит. Я так понимаю, это значит, что другие двери были открыты во времена, когда она либо ещё не родилась, либо уже умерла.

— Путник пришёл предупредить нас, что демонический культиватор заинтересовался мастером Хэн. Подразумевалось ли, что проход в наше время открыт?

— Я тоже так это понимаю. Он упомянул, что без мастера Хэн мы не сможем туда войти. Хотел ли он этим сказать, что мы должны использовать её, как наживку?

— Я против, — отрезал тануки. — Слишком опасно.

— Согласен, — отрезал паникёр. — Возможно, мы можем замаскировать кого-то… Но будет это непросто…

— У меня есть пара припасённых масок из кожи, — заметил Тануки Рю. — Я это дело не люблю, но в бытность свою на службе у императора и не таким заниматься приходилось, некоторое сомнительное “добро” пришлось взять с собой, чтобы в другие руки не попало. А выкидывать жалко, за него жизнями и жизнями плачено… Так или иначе, у меня есть маски, и я могу использовать одну из них, чтобы замаскироваться под мастера Хэн. Я могу имитировать голос, пластику, личный ритм и прочее. Если кто-то из вас сумеет качественно подделать духовные аспекты…

— Я могу, — кивнул паникёр. — Звучит как идея.

— Всё так, но я предлагаю для начала проверить кое-что, — отметила Не Зовут.

— Что именно?

— Возможно, нам не нужно будет использовать мастера Хэн, фальшивую и настоящую, как наживку. Быть может сейчас, когда проход в скрытое царство открыт, нам достаточно найти его. Возможно, нам потребуется её присутствие, чтобы войти. Я так понимаю слова этого путника.

— Хм… — Большой Меч нахмурился. — Такая вероятность существует. Гарантий нет, но имеет смысл попробовать. Но для начала, мы должны составить план. А также решить, кто пойдёт и кто останется. Это важно.

— Я пойду! — сказали все присутствующие, кроме одной.

— Можно я останусь? — уточнила Хэн.

Большой Меч тяжело вздохнул:

— Вот примерно об этом я и говорил.




*10*

***

Конечно же, не пойти в особняк Хэн никто не разрешил.

Смотрели с сожалением, но не могли не отметить того, что она и сама уже поняла: без неё они попросту не смогут войти в “скрытое царство”.

Она и сама всё понимала. Но страха никто не отменял.

— Не волнуйся, мастер Хэн, — прогудел Тануки Рю. — Я замаскируюсь под тебя, тебя же мы скроем под капюшоном и подавим ауру. Мы защитим тебя…

— Да, но это ставит перед нами важный вопрос: кто именно останется, — Большой Меч выглядел мрачно. — Изначально я собирался оставить господина Тануки, но и он прав: идея с маской — отличный стратегический ход…

— Эй, почему это ты хотел меня оставить? Такие дела творятся!

— Потому что, кто-то остаться должен, — ответил спокойно Большой Меч. — Кто-то, кто сможет позаботиться о младших членах ордена, если мы не вернёмся. Или вернёмся спустя какое-то время. Или ещё нечто в том же роде произойдёт. Я решил, что останется Яо Милэ…

— Эй!..

— ..Но этого мало. Должен остаться кто-то ещё, кто-то, способный позаботиться о младших. Это наша ответственность.

— Сложное, — вздохнул Тануки Рю. — Я теперь понимаю твою логику, и она имеет смысл. Не Зовут и Паникёр — наши сильнейшие духовные культиваторы, ты — могущественный солярник, мастер Хэн нужна, чтобы войти в проклятый мирок. Я — физик, по логике, буду там чуть более бесполезен, чем остальные. Но…

— Не только это, — ответил Большой Меч мягко. — Ты держишь в руках все наши связи с миром. Вы с Не Зовут…

— Я останусь, — сказала Не Зовут, чем вызвала удивлённые взгляды всех присутствующих. — Банальная логика. Я не смогу замаскироваться так качественно, как господин Тануки, но мне не сравниться в мастерстве хтонического пути с легендарным Мастером Неприятностей…

— Я не ношу это имя с тех пор, как оставил пост настоятеля, между прочим!

— Что не отменяет всего, за этим именем стоящего. Если найдётся что-то, в чём я превосхожу тебя, это может быть компенсировано мастером Хэн и Большим Длинным Мечом. Это логично для меня — остаться.

Тануки кивнул.

— Значит, готовимся. Не Зовут, Яо Милэ, прогуляйтесь со мной; я оставлю подарков на случай, если что-то пойдёт не так…

— Я догоню вас через минуту, — сказала резко лиса, — сначала обменяюсь парой слов со своим женихом.

Большой меч моргнул.

**

Большой и Длинный Мечы был достаточно честен с самим собой, чтобы признать, что не понимает женщин.

Собственно, он мог бы пойти в этом тезисе немного дальше и сказать, что он не понимает людей в целом. Люди были… странными, в лучшем случае. С ними никогда не поймёшь. Они имели смысл только в виде схемы, разложенной на линии и мотивации — сложная картинка со множеством фишек. Люди не играли по правилам, впрочем. Очень часто их поступки не поддавались никаким логическим объяснениям, но они всё ещё поступали, как поступали…

Большой Меч знал, что не понимает, и старался с этим жить.

Сейчас вот он знал, по крайней мере интуитивно, что ему предстоит ссора с невестой. Это он видел по выражению её лица, хотя и не знал наверняка, в чём именно будет проблема. Он догадывался только насчёт общего направления, да…

Между тем, Мастер Неприятностей последним вышел из комнаты, походя бросив на Большого Меча сочувствующий взгляд.

Ну да, он же был настоятелем, к тому же, знаменитым своим скандально-демонстративным романом с одной из лис. В их случае это не закончилось браком или духовным партнёрством, скорее создало одну из волн, которые в итоге закончились принятием лисьих законов, но паникёр явно всё ещё понимает лучше, чем кто-либо, какого рода разговор Большого Меча ожидал.

— Это вот так вот, да?! — хвосты Яо Милэ метались за её спиной, и огонь, который она всё это время сдерживала, начал прорываться наружу, как из желающего извергнуться вулкана. — Ты настолько ни во что меня не ставишь?!

Большой Меч заморгал.

— Я понимаю, что ты недовольна моей стратегией, но…

— Стратегией?! Ты просто заткнул меня, как будто я какая-то дурочка неразумная! Я даже не знаю, было ли это “Молчи, жена” или “Молчи, лиса”!

..Вообще, это было не первое и не второе. Однако, Большой Меч уже некоторым образом привык к тому, что вокруг понимают его неправильно.

— Нет, послушай…

— Нет, это ты послушай! — Большой Меч послушно замолчал. — Неужели этого было достаточно? Стоило мне сказать “да” в ответ на твоё предложение, и ты уже не слышишь меня?! Ты уже затыкаешь мне рот и оставляешь дома, как собачку, даже не спросив?!

Всё было… вот прямо совершенно не так.

Иногда Большому Мечу казалось, что Яо Милэ специально интерпретирует буквально любую ситуацию в одну сторону. В другие дни он думал, что, возможно, ему даже не кажется.

В таких случаях он вспоминал множество людей, которые, единожды (или далеко не единожды) столкнувшись с неприятными вещами, начинали видеть их везде, вне зависимости от того, было ли там что видеть. Иногда это было неудобно для окружающих, иногда приводило к пугающим последствиям. Но не Большому Мечу, который представлял мир в виде игровой доски, судить способы, с помощью которых другие справдляются с жизнью.

Одна проблема — как доказать ей, что он ничего такого не имел в виду, если она думает настолько по-другому?

— ..Я пятихвостая лиса! Я сильная! Я умею драться!

— ..Разве я говорил, что не умеешь? — слегка опешил Большой Меч.

— Ты решил не брать меня с собой, как будто я — второй сорт!

— Я решил не брать тебя с собой, потому что это — стратегически неверно. А ещё потому что ты — моя будущая жена и официальная невеста.

— И что это, превращает меня в слабосилка какого-то?!

— Нет, но это накладывает на тебя ответственность.

— Что, повиноваться мужу, как хорошая девочка? Так я не такая! Если ты думаешь, что я такая, то эта помолвка была зря! — о, и в её глазах появились самые настоящие слёзы.

Большой Меч тут же ужасно расстроился; он помнил как плакала его мать, и буквально ненавидел смотреть, как плачут другие.
— Ты совсем не слышишь меня, — сказал он.

— Кто бы говорил!

Она стремительно развернулась, чтобы уйти:

— Я больше не хочу быть твоей невестой!

Большой Меч проглотил в горле ком:

— Ты уверена? Мы можем не вернуться из этого мирка, потому…

— Если бы ты взял меня с собой, мы бы разделили судьбу, как положено супругам, и у тебя не было бы этой проблемы!

Может быть, но он не может оставить всё так, как есть.

— Это твой долг — остаться! — выдохнул, почти выкрикнул он. — И мне жаль, потому что тем, кто остаётся, часто бывает даже сложнее, но я ничего не могу поделать с этим!

Лиса моргнула на него, не ожидая, что он тоже повысит голос. Большой Меч же чувствовал почти что отчаяние, слегка заикался, но пытался объяснить, потому что…

Он очень, очень не хотел потерять её.

— Милэ-э, когда я стал главой и основателем ордена, я взял на себя обязанности. Моя вторая половина, вне зависимости от обстоятельств, должна вступить в мою семью, не наоборот. Это не изменилось бы, будь я лисой, а ты нет, будь я женщиной, а ты мужчиной. Тот, кто, заключая брак, переходит в другую семью, берёт на себя обязанности, связанные с этой семьёй. Я понимаю, что ты хотела бы пойти с нами; пойти иногда намного проще, чем остаться и ждать. Но кто-то должен остаться, чтобы защитить дом и позаботиться о младших, если мы не вернёмся. Кто-то должен занять формальное место главы, если мы застрянем в другом мире на несколько лет — и, как моя невеста, это будешь ты. В будущем будут обстоятельства, вполне вероятно, когда остаться надо будет мне. Но обычно ты, как супруга главы ордена, будешь той, кто остаётся в таких случаях. Ты будешь той, чей огонь защищает и согревает этот дом. И поверь, это не попытка тебя принизить; это обязанности, который каждый из нас на себя берёт, соглашаясь на этот брак.

Она молчала, хлопая на него глазами, но злость вроде бы отступила. Большой Меч понял, что встал на правильный путь, и приободрился.

— Говоря о стратегии. Твой огонь был бы нам там полезен, но мы не знаем, как это пространство реагирует на не-людей, как твоя магия там себя повела бы. Опять же, для боевой мощи мы берём монаха-паникёра. Ты слышала, я хотел бы оставить тануки. Ты считаешь, я и его специально не хотел пускать?

Яо Милэ отвела взгляд.

— Мы могли бы оставить только Не Зовут, — пробормотала она. — Она сильная. К тому же, есть ещё Хо-Хо! Он многое может, даже если выглядит хиленьким!

— Не Зовут, разумеется, сильная. Но, как все исключительно духовные культиваторы, она может хорошо работать только в паре с ударным партнёром. Опять же, Не Зовут хороший учитель, но едва ли сможет стать матерью, полной тепла, для наших младших учеников. Ты моя невеста, и эта обязанность, случись что, ляжет на твои плечи. Говоря же о Хо-Хо, он также духовный культиватор, и младше даже нас с тобой. Он выглядит "хиленьким", потому что в процессе взросления его тело не раз и не два было повреждено, и пока что культивация этого не компенсировала. Он очень уязвим, когда доходит до столкновения с его бывшей семьёй. Они с Не Зовут не смогут дополнить друг друга на поле боя. Его обязанности несут исключительно мирный характер.

Яо Милэ помедлила, потом бросила на него строгий взгляд:

— Позаботься о том, чтобы это твоё “что” не случилось!

Большой Меч позволил себе слегка улыбнуться.

— Я сделаю всё для этого, — сказал он. — Я вернусь. Это уже моя обязанность.




*11*

**

— Это где-то здесь, — сказал Тануки Рю, оглядываясь по сторонам в деловитой манере. — Точно вам говорю!

..Из него получилась лучшая Кухарка Хэн, чем из самой кухарки Хэн.

Бездарный оригинал стоял и тихо завидовал блестящей копии.

Дурацкое конечно чувство, но всё лучше, чем позволять воспоминаниям захлестнуть мысли… Кухарка Хэн не думала, что она когда-либо снова придёт сюда. Ей казалось, что она ушла достаточно далеко, но внезапно выяснилось, что проклятая поляна, на которую она когда-то выпала, окровавленная и измождённая, находится всего в полудне от их города — если лететь на мечах, конечно.

Это осознание наплнило её душу странной пустотой: сама она потратила на этот путь — сколько? Почти что год? Но, быть может, расстояния выглядят иначе в зависимости от того, с какой высоты на них смотреть.

Год прошёл с тех пор, как она бежала отсюда, измождённая и сломленная, нося своё тело, как чужое, не узнавая ничего вокруг. Спустя столько времени, сложно узнать место, которое видел единожды. Однако, она хорошо запомнила, где похоронила сердце, чтобы потом, если однажды появится возможность, очистить могилу и принести положенные дары. Оттуда, можно было только проверять все маленькие дорожки, ведущие в глушь.

Конечно, сказать этого вслух она, запутанная в плащ и скрытая множеством хитрых чар, не могла. К счастью, Тануки Рю не видел проблемы в том, чтобы не только отыграть её максимально убедительно, но и по каким-то ему одному понятным признакам определить, куда именно надо идти.

“Ты не старайся меня предупредить, не дёргайся, — инструктировал её он, — я умею читать тела, это моя специализация. Я по твоим жестам пойму, куда надо идти.”

Изначально Хэн отнеслась к этому скептически, но каким-то образом Тануки Рю действительно реагировал в тот самый момент, как она вспоминала правильное направление. В какой момент “Кухарка Рю” и вовсе перестал оглядываться на неё. Как щука, почуявшая кровь в воде, он устремился по одной из многочисленных дорожек вперёд — и вот они уже стоят у покосившихся ворот, охраняемых двумя каменными истуканами. На самих воротах небрежными строками старомодной калиграфии было написано: “Вечность”. Лес за воротами ничем не отличался от того, что вокруг, не считая того, что тропинка там кончалась.

— Да, — сказал Кухарка Рю. — Мы здесь. Вот оно! Я точно помню. Можно я теперь пойду? Я не хочу туда возвращаться!

Большой Меч вздохнул, шагнул к воротам и прошёл сквозь них. Ничего не произошло: он так и остался стоять на другой стороне ворот, которые открывали вид на тот же самый пейзаж. Никаких изменений, никакой дороги.

— Это кажется знакомым, — сказал вдруг паникёр. — Я думаю, что я был здесь.

— Но ты всё ещё не помнишь подробностей? — Большой Меч был очень серьёзен.

— Нет, и это меня злит, как давно ничего не злило. Когда я доберусь до правды и найду того, кто это сделал со мной, нам предстоит длинный разговор по душам. Этому неизвестному вряд ли понравится, а вот мне точно да, — паникёр улыбнулся, и как-то внезапно оказалось, что у парня очень острые клыки и в целом от него жутью веет будь-здоров.

Хэн непроизвольно поёжилась и тому, кто паникёровы воспоминания забрал, почти что посочувствовала… Впрочем, только почти что.

— Ну что, очень похоже, что мы не сможем войти без мастера Хэн. Господа, держитесь друг за друга, и давайте пробовать вместе: у меня есть большое подозрение, что дело может быть в ложной рабской печати.

Хэн поёжилась, но послушно прижалась к Кухарке Рю так, чтобы они шли на одном уровне и со стороны не было понятно, на кого ворота среагировали (ибо она смутно надеялась, что они вообще не среагируют, и они спокойно пойдут домой пить чай и придумывать какой-то другой план).

К сожалению, как только глаза поросших мхом статуй загорелись, а надпись на воротах сменилась на “Вечность — это я” (совсем не скромно, нет, но очень в духе хозяина особняка), Хэн уже знала, что всё сработает. Её рабская печать горела огнём, и она изо всех сил старалась сжать челюсти и не кричать.

Так что она даже не удивилась, что они шагнули сквозь арку — и лес неуловимо изменился, стал гуще, тише и неправильнее, а дорога, которая до того обрывалась, повилась вперёд.

Как только они ступили на потрескавшуюся землю тропы, над лесом раздался звон, и деревья наклонились от сильного порыва ветра. Большой Меч перехватил Кухарку Рю, которая очень убедительно изобразила, что едва не упала. Паникёр небрежно подставил Хэн плечо, каким-то образом удержав её в ровном положении. Хэн была замаскирована под Не Зовут, потому верхнее одеяние с рукавами-крыльями полоскалось на ветру. Она прикрыла одним из рукавов лицо, когда по лесу прошёл шелест, клёкот, вой.

— ТыздесьТыпришлаТыздесьТыздесь… — это звучало мантрой, со всех сторон, множеством голосов, и она задрожала, как лист на ветру. Кухарка Рю, видя такое дело, вскрикнула и попыталась свалиться в обморок, отвлекая потенциальное внимание на себя.

Хэн трясло.

Рука паникёра легла ей на локоть, жёсткая и одновременно успокаивающая.

— Кто-то уж очень любит дешёвые трюки, — сказал он, пренебрежительно скривив губы.

— Да, — сухо ответил Большой Меч, вытаскивая этот самый меч из ножен. — Не будем же тратить время на слова.

Хэн с удивлением наблюдала, как клинок растёт, наливаясь силой, и начинает сиять, яростно и вызывающе, разгоняя сгустившуюся вокруг тьму. Ей ещё никогда не приходилось видеть Большого Меча в деле, и сейчас она застыла, открыв рот, и порадовалась, что вуаль прячет лицо: такими темпами ей бы в рот много чего похуже мух налетело.

Кухарка Рю с артистизмом и точностью, которая никогда не перестанет вводить Хэн в ступор, воспроизвела точно то же самое выражение.

— Да, — хмыкнул паникёр, внезапно становясь каким-то странным, острым и плавным. Глаза его стали снова янтарными и засияли, как будто отражая солнечный свет, движения преобразились, как будто он одновременно летает и плывёт под водой, язык тела неуловимо изменился… — Пожалуй, я сегодня не в настроении для представлений — особенно тех, которые разыгрываю не я сам.
С этими словами паникёр демонстративно щёлкнул пальцами, и голоса стихли, сменившись визгами и хрипами. Через несколько ударов сердца, наступила полная тишина, в которой было бы слышно, казалось, даже падение листа — но лес, сгустившийся вокруг них, оставался мёртв и беззвучен.

— Так будет лучше, — ощерился паникёр.

— Определённо, — серьёзно кивнул Большой Меч. — Мастер Не Зовут, приготовься: что-то движется в нашу сторону. Мастер Хэн, не бойся: мы сможем защитить тебя.

— ..Как самонадеянно, — проворковал из тьмы знакомо-незнакомый голос, от которого у Хэн внутри заледенело буквально всё.

Кое-как, сквозь ужас, она вспомнила, что должна принять ту боевую стойку, которую они с Не Зовут натренировали — но глаза её были прикованы к тьме меж деревьев, откуда звучал голос.

Она узнала его. Теперь она точно, совершенно точно узнала его, и — как?! Судя по нахмуренному Большому Мечу, складке меж бровей Кухарки Рю и оскалу паникёра, они узнали тоже.

— ..Это невежливо — не встречать гостей лично, — сказал паникёр сладким голосом. — Почему бы тебе не показать личико, драгоценный хозяин?

Смешок, буквально фонящий безумием.

— Мастер Неприятностей, кто бы мог подумать, какое удачное имя… Мне следовало найти способ убить тебя в нашу первую встречу. Но что тут поделать, иногда ошибки совершаю даже я… Показать личико, говоришь? А почему бы, собственно, и нет? Я должен быть вежливым с гостями…

Он шагнул из теней, именно такой, каким она его помнила — статный, облачённый в драгоценные одежды, грациозный, обманчиво-благородный.

Маска всё так же прикрывала его лицо.

— Ну здравствуйте, орден Боевой Кочерги, — пропел он, — жаль, что не в полном составе: я хотел бы превратить вас всех в кукол и приставить к моей лживой, хитрой госпоже Хэн. Обмануть меня столько раз… Подобного я не прощаю, дорогая.

Кажется, маскировка при этом вполне работала, потому что смотрел он, говоря это, на Кухарку Рю. Та знай себе отлично отыгрывала все необходимые эмоции, сглотнув, изобразив с трудом подавляемый ужас… Как Тануки это удаётся вообще?!

— Не отвлекайся, — мягко попросил Мастер Неприятностей (потому что прямо сейчас этого мага, излучающего силу, вибрирующего от энергии, Хэн не могла бы назвать никак иначе). — Ты собирался показать личико.

Смешок.

— Ну если ты так вежливо просишь…

Медленно, выверенными движениями, хозяин особняка снял маску, открывая — Хэн почти не удивилась — черты их монаха-паникёра.

Да, улыбка чуть безумней, и глаза блестят больным блеском, но в целом — как два отражения, застывшие друг напротив друга.

— Тебе никто не говорил, что воровать чужие лица невежливо? — уточнил Мастер Неприятностей холодно.

— О, я не воровал! — поднял руки хозяин особняка, как будто сдаваясь. — Я взял, что было предложено.

Его воркующий голос отдавался в глубине самой сущности Хэн самой настоящей физической болью. Предчувствие сгустилось у неё в груди, как будто прямо сейчас произойдёт что-то такое… совершенно и абсолютно непоправимое.

Кажется, остальные это тоже почуяли. Энергии сгустились, и Хэн поняла: ребятки изготовились к атаке.

Только вот не успели.

— ..Собственно, я вот тут подумал, что буду щедр по отношению к гостям, — сказал монстр, подмигнув кухарке Рю. — Обычно я не возвращаю то, что забрал, но в этом уникальном случае — о, это будет интересно… И больно, но, как обычно, не мне... Я люблю вкус его боли.

Ощерившись, тварь, полностью копируя жесты Мастер Неприятностей, щёлкнула пальцами.

…

Пару мгновений ничего не происходило.

Хэн уже лишним делом подумала, что у хозяина особняка ничего не получилось, когда увидела вдруг, как кухарка Рю и Большой Меч поворачиваются в их сторону, и выражения их лиц…

Хэн быстро повернулась и увидела, что Мастер Неприятностей стоит, склонив голову, и его плечи подрагивают, и его аура уплотняется, как тогда, но хуже, страшнее, и с ним что-то очень серьёзно не так…

— Развлекайтесь, мои дорогие! — промурлыкал хозяин особняка тошнотворно-весело. — Это будет забавно, гарантирую!

Словно вторя его словам, тьма, вязкая и тягучая, начала вращаться вокруг монаха-паникёра, и Хэн сбило с ног, и Большому Мечу пришлось вогнать свой меч в землю, чтобы его не снесло, и Кухарка Рю отступила на два шага назад, прикрывая лицо…

Миг — и хозяин особняка возник за ней, сжав руками, как клешнями, плечо тануки.

— Ну вы тут веселитесь, а мы пойдём.

Хэн вздрогнула, но тануки в облике кухарки Рю вдруг встретил её взгляд и, пользуясь тем, что хозяин особняка ничего не видит, обнадёживающе подмигнул, без слов давая понять, что он знает, что делает.

Мгновение спустя они пропали во вспышке тьмы, не оставив и следа.

А потом паникёр закричал, страшно, отчаянно, и волна тьмы хлынула от него во все стороны, уничтожая всё на своём пути.




*12*

*

Поток силы, вырвавшийся из монаха-паникёра, был таким, что всё вокруг осыпалось пеплом. Зелёное пламя и ослепляющая в своей ярокости тьма сплелись вместе, расходясь удушающими волнами, уничтожая всё на своём пути. Острые клинки боли вонзались Хэн в череп, заставляя её всхлипывать, как тонущий человек, не способный вдохнуть.

Эта чудовищная, жуткая сила раздавила бы её, разорвала бы на части, если бы не Большой Меч: он каким-то образом оказался с ней рядом, вогнал свой клинок в землю перед ними и окружил их щитом, прижимая Хэн к себе. Но даже с такими предосторожностями мощь, врезающаяся в них, была просто чудовищной.

…Там, за спиной, Хэн слышала, вырываются с корнем деревья. Тяжелые свинцовые тучи кружили, образовывая воронку, неся с собой молнии и смерчи. Грозовые драконы с янтарными глазами рождались и умирали в этом диком, ослепляющем буйстве стихии, пожирающей, уничтожающей, голодной, жадной…

— Я никогда не видела ничего подобного, — прошептала Хэн, не слыша за диким воем ни своего голоса, ни мыслей. — Я никогда не думала…

Большой Меч только прижал её к себе крепче, прикрыв от стихии рукавом. Хэн с ужасом наблюдала, как защитные огненные руны на его одежде, коллективное творчество самой Хэн и Яо Милэ, гаснут одна за другой, сгорая.

Хэн снова посмотрела на Мастера Неприятностей, который теперь стоял в центре этого шторма, обхватив голову руками и глядя в пустоту совершенно дикими глазами.

“Я не хотела этого, — подумала Хэн снова, как мантру, — это не должно было быть так!”

Она не знала и сама, откуда берутся эти мысли и куда уходят. В её голове, как и вокруг, всё вертелось и падало, взрывалось и осыпалось пеплом.

Она уже не знала, кто она.

Она уже не знала, во что верить.

Этот Мастер Неприятностей, которого она видела прямо сейчас… Теперь она верила, что он — родственник великого императора и наследник невесть скольких древних магов. Стоя здесь, посреди этого шторма, где земля дыбилась, как волны, а небо падало на землю, она на самом деле осознала, какой стихией, силой природы был тот, кого она лупила полотенцем, учила фальшивым культиваторским приёмам и кормила мандаринами. Хэн чувствовала слишком много всего, она не могла поймать всех эмоций, но первой и главной была боль, причём не физическая, но душевная.

Почему-то, смотреть на его искажённое мукой, испрещенное кровавыми слезами лицо было невыносимо.

..И Хэн обещала себе не делать глупостей. Она говорила, что будет разумной. Но, возможно, в глубине души она всегда останется собой — слишком собой, чтоб бежать от неприятностей, а не прямо в их объятия.

И не важно, нужно ли в данном случае писать слово “неприятности” со строчной или заглавной буквы.

Хэн бы помолилась, если бы знала, кому или чему. Но она не верила ни богам, ни демонам, ни предкам, ни людям, ни духам, ни даже самой себе.

Была у неё, впрочем, одна штука, которая не подводила её ещё ни разу.

Выдохнув, она быстро достала из внутреннего кармана едва тлеющий, крохотный фонарик.

Как превратить его в полноценный фонарь, она помнила до сих пор.

Сжав его в немеющих пальцах, она поступила, как чувствовала, что должна: отпустила руку Большого Меча, вывернулась из его объятий и, выставив фонарь перед собой, как щит, пошла вперёд, загоняя каблуки глубоко в землю, пригибаясь от хлещущих ударов ветра.

Фонарь отчаянно моргал. Водовороты тьмы, пытающиеся вцепиться в Хэн, трепали его, и она интуитивно знала: чем бы всё ни кончилось, это последний раз, когда она держит этот свет в руках. Здечсь ему суждено погаснуть; вопрос только в том, успеет ли она дойти до цели, или дикая, беснующаяся стихия уничтожит её в процессе.

Каждый шаг давался с огромным трудом. Фонарь мерк. Боли становилось всё больше, и Хэн знала, что без защиты света неконтролируемая сила паникёра разорвёт её и испепелит…

Но ей повезло: она успела.

Два шага — и она буквально упала на паникёра, впихивая ему в руки фонарь и обнимая его, как в последний раз.

В один момент дикая, неконтролируемая магия едва не порвала её на части. Но в следующий фонарь вспыхнул в последний раз ярко и отчаянно, прежде чем погаснуть навсегда.

Но это его финальное сияние, оно напоминало силу, высвободившуюся на волю: волны света пронеслись вокруг, разделяя небо и землю, успокаивая жуткий шторм, разбивая кокон жути, окруживший Мастера Неприятностей.

После, наступила оглушающая тишина.

Всё застыло.

Хэн рискнула поднять голову и с неверием, граничащим со ступором, осмотрела огромный выжженный кратер, образовавшийся вокруг них и протянувшийся, по виду, на несколько лиг.

Она судорожно вздохнула и покосилась на бледного, как лунь, Большого Меча. Тот поднялся на нетвёрдых ногах, с видимым усилием выдернул меч из земли и пошёл к ним, пошатываясь.

— Мастер, ты в порядке? — спросил он, глядя на Хэн.

Та кивнула и перевела взгляд на безучасно глядящего в одну точку паникёра.

Это было ужасно.

Нахмурившись, Большой Меч осторожно, будто опасаясь испугать готовое в любой момент сорваться с места животное (или закончить с откушенной по локоть рукой) прикоснулся к плечу Мастера Неприятностей.

Тот моргнул и поднял на них совершенно безумные, дикие глаза…

..Я не так это себе представляла, я не хотела, пожалуйста, я думала, ты будешь свободен, мне так жаль, я думала, ты будешь счастлив, не прощай, никогда меня не прощай…

..Он выглядел потерянным и больным, и в голове у Хэн оттого образовалась каша из символов и слов. Она знала точно: она никогда не простит того, кто сделал это с ним. Никогда!

Вздохнув, она тоже осторожно, мягко положила руку ему на плечо.

— Всё будет хорошо, — соврала она.

Каким-то образом, это привлекло его внимание. Он вздрогнул и вдруг вцепился ей в плечи болезненной хваткой.

— Вспомни её, — приказал он хриплым, сорванным от криков голосом. — Думай о ней!
— Что?

— Моя Наставница. Мастер Хэнг. Что ты видела, что ты помнишь… Думай о ней! Ну же! — последнее он практически выкрикнул, и глаза его, страшные и безумные, в тот момент пугали больше, чем хозяин особняка.

Хэн вздрогнула и почему-то изо всех сил постаралась не вспоминать. Она чувствовала, что паникёр каким-то образом сможет всё подсмотреть, и она не хотела этого, пожалуйста, она не хотела, не надо, но он не выпускал её, глядя в глаза.

— Вспоминай, — приказ ударил по нервам, оттесняя всё на второй план, заставляя повиноваться.

— Брат-паникёр, достаточно, ты…

Мастер Неприятностей небрежно отмахнулся, и Большого Меча швырнуло в сторону, как будто он был просто бумажной куклой.

— Вспомни, — прошипел-приказал паникёр, и Хэн почувствовала, как какая-то сила вторгается в её разум безжалостно, и как бы она ни старалась скрыть, как бы ей ни хотелось оградить его от того, что там происходило, от тех кошмаров, что она видела, видения уже мелькали перед глазами, слишком реалистичные для обычных воспоминаний, слишком яркие, возвращаясь к тем моментам, когда она видела Хэнг Ши. Раз за разом, перед глазами её вставали страшные, печальные картины — особенно тот момент, когда она нашла её, изломанную, изувеченную, на кровати хозяина особняка. Это конкретное видение возвращалось снова и снова, как будто паникёр не мог ни смотреть, ни не смотреть, и Хэн хотелось сказать “Мне жаль”, но это было уже не важно, и…

Сильный удар отшвырнул монаха-паникёра от неё.

— Собрат по пути, тебе надо успокоиться, — сказал Большой Меч твёрдо. — Ты выжжешь ей разум, если продолжишь в том же духе.

Паникёр кивнул, уронил лицо в руки — и вдруг зарыдал. Судорожные, отчаянные всхлипы звучали в тишине поляны, как гром.

Хэн шагнула было к нему, но Большой Меч положил руку ей на плечо и мягко повернул прочь.

— Дай ему немного времени, мастер Хэн, — сказал он тихо. — Есть вещи, которые ни один человек не встретит стоя. Позволь ему сохранить лицо, оставь с горем наедине. Если я понимаю хоть что-то, это момент и так запоздал на несколько сотен лет.

И Хэн не оставалось ничего, кроме как кивнуть.




*13*

***

Для понимания происходящего нужно сказать, что Тануки Рю всегда был немного ленивым ёкаем. Он любил вкусную еду, хороший алкоголь, красивых женщин и жизнь без забот.

Проблема заключалась в том, что при всём при этом он, даже на фоне его развесёлых, вечно появляющихся в анекдотах собратьев, был катастрофически невезуч.

Ему не повезло родиться во времена настолько интересные, что такие лучше пересиживать даже не у мамки в брюхе, а у папки среди чемпионов. Увы, вышло как вышло.

И в целом у него были бы шансы даже с таким вот плохим раскладом, если бы не то самое упомянутое невезение. Ему не повезло постоянно выпивать не в то время и не в том месте, с первого взгляда (и навсегда) отдавать свою любовь тем, кого остальные любить не рискнут, и излишне искренне трепать вслух то, о чём другие предпочитают молчать.

Учитывая все перечисленные факторы невезения и ещё парочку, тануки, сам того очень активно не желая, жил очень интересную, полную впечатлений жизнь. Начиная с того забавного случая, как он проснулся с перепоя и обнаружил себя наутро в армии у очередного местного даймё, заканчивая той дикой историей, когда он уснул на рисовом поле и проснулся в должниках и учениках у великого мастера-буси… При желании, из таких историй тануки Рю мог бы составить пару книг. И ещё бы на пару осталось в запасе.

Именно потому изучение разного рода боевых искусств в какой-то момент стало для него не то чтобы страстью или увлечением, но просто единственным способом выжить. Опять же, его интересная удача привела к тому, что опыт у него за длинную жизнь набрался чрезвычайно специфический, и каким-то демоническим психопатом, запугивающим в свободное время женщин и гражданских, Тануки Рю было точно не напугать.

И не такие пытались, если что.

Так что, когда стало очевидно, к чему дело идёт, Тануки решил позволить психу себя украсть, тем самым избавив ребят от лишней проблемы. Конечно, это всё ещё оставляло Паникёра на грани срыва. Судя по поднимающемуся над лесом зареву то был всем срывам срыв. Но тут Рю предпочитал довериться своим собратьям по ордену, благо сам со сорвавшимся духовным культиватором всё равно помочь бы не смог…

Ну, разве что добить из жалости. Но он честно и откровенно надеялся, что без подобных мер они как-нибудь обойдутся. Так что он положил большой пуз на всё остальное и полностью сосредоточился на той проблеме, что стояла прямо перед ним.

Не человек. Демоническая тварь. Что в данном случае многое объясняло.

Не то чтобы люди не вытворяли время от времени какие-то совершенно отмороженные вещи! Лично Тануки встречал несколько экземпляров, после знакомства с которыми все демоны скопом, пристыженные, ушли бы в ближайший праведный монастырь, расписавшись предварительно в своей полной профнепригодности. Причём некоторые из этих человеческих экземпляров даже сумасшедшими вроде как не были. Вроде бы. Ну, лекарями не подтверждено.

Тем не менее, в существе, что стояло нынче напротив тануки, пряталось много неправильности. В том, как оно двигалось, дышало, пахло, звучало, примеряло на себя чужой облик, получало удовольствие от чужих страха и боли… Тануки не забывал имитировать эмоциональный фон Хэн, по крайней мере, на физическом уровне. Он надеялся, что маска, созданная Не Зовут, временно восполнит всё остальное. И пока что это работало: тварь активно кушала его страх, искренне наслаждаясь им и подпитываясь, придавливая его своими собственными ментальными щупами. Не будь тануки оборотнем почтенных лет, имеющим иммунитет к подобным штукам и пару старинных лисьих артефактов в рукаве, уже бы в реале скулил от ужаса, просто потому что таков эффект присутствия вот этого чуда-юда.

Оно что-то вещало, рассказывая, как оно всех, кто Хэн дорог, убьёт, и сердце ей вырвет, и как оно её якобы любит (причём на этом месте он звучал так, как будто сам верит сказанному; встречаются же на свете оригиналы, правда!).

Снова, бывают на свете люди, которые наслаждаются чужими страхом, болью, беспомощностью. Кто-то таким рождается… Возможно. По крайней мере, тануки слыхал о таких. Видеть не видел. Лично ему чаще всего приходилось встречаться с теми, кто такими стал, кирпичик за кирпичиком, шаг за шагом. И даже в случае таких индивидов энергообмен не происходил легко и свободно, потому что люди, как бы так сказать… Не предназначены для такого. Не для того природой задуманы.

Это то же самое, что с высшими путями. Энергии противоположные, но суть одна: люди учатся пропускать подобную силу через себя понемногу, шаг за шагом, она не течёт сквозь них легко и просто.

В случае с теми, которые начинают питаться чужими эманациями страдания, довольно быстро происходит деградация… Ну или, если мы говорим о культиваторах — трансформация. Собственно, в демона. И надо сказать, ну и мерзкие же получаются твари!

Тануки не мог бы с уверенностью сказать, является ли тварюшка напротив перерождённым культиватором, эволюционировавшим призраком или обретшим форму существом, местом или явлением. Он точно знал, что это не оборотень, потому что уж сородича узнал бы.

В любом случае, существо расстаралось, пытаясь запугать беззащитную женщину: притащило “её” в комнату, полную трупов, хоядчих и не особенно, хрустальных гробов, вырванных сердец, скульптур из плоти… Тануки попытался прикинуть, сколько тут мёртвых тел, но быстро сбился со счёта. Одно он мог бы сказать уверено: считать их можно даже не в десятках. Причём большинство из них, по крайней мере те, кого можно было рассмотреть, не выглядели как культиваторы, наёмники с большой дороги или воины. Что исключало обычные для цзянху вещи, вроде внутренних разборок и нападений; это были гражданские, старые и малые, мужчины и женщины.

Твари нравилось играть с теми, кто слабее.

Как раз сейчас тварь протянула свои когти к лицу “Хэн”, рассказывая о том, что он теперь поселит её здесь, заключит её “новое” сердце (что бы это ни значило) в хрусталь, и она не оставит его вообще никогда.
Мечтания были такими, что при другом раскладе тануки, может, даже постеснялся бы прерывать. Увы для твари, в данном конкретном случае он не мог наскрести в себе ни малейшего сочувствия.

Потому, когда демон в очередной раз заговорил о любви и потянулся вперёд, чтобы вырвать сердце или бездна знает что ещё, тануки ухмыльнулся, достал из невидимых ножен свою любимую катану и одним выверенным движением отсёк твари голову, а после вогнал ей лезвие в грудь.

— Ну что, — спросил он, — не так весело, когда твоя жертва может драться в ответ, м?

…

Катана слегка накалилась.

В комнате ужасов запахло не только трупами, но и палёным.

Тануки бросил быстрый взгляд на выгравированные на основании лезвия письмена, убеждаясь, что те раскалились докрасна, но пока что держат, и проверяя, какие именно из символов среагировали.

— Грёбаная вторая категория, чтоб тебе помереть девственником и трезвенником, — буркнул тануки раздражённо.

Уж сколь его оружие делал великий мастер, но с этим дерьмом его мечу не разобраться, не перманентно, по крайней мере…

Тануки взвесил свои варианты.

По всему, самой лучшей идеей было разрубить тварь на кусочки и запечатать в нескольких хрустальных гробах, благо вона их сколько неиспользованных стоит, на будущее запасся, эдакий монстрик оптимист. С ребятами вместе, если Паникёр соберёт себя в кучку, у них есть шансы прикончить сие диво дивное перманентно…

Увы, тварь оказалась ещё более проблемной, чем ожидалось, потому что воздух вокруг вдруг зарябил, и существо исчезло с его меча, чтобы снова оказаться там же и ровно и в той же позе, где было в самом начале разговора.

..Ах да. Манипуляции со временем и прочая весёлая ерунда. Потому что конечно это не будет так просто!

— Ты, — прошипела тварь, — ты не моя любовь!

— Надеюсь что нет, — ответил тануки. — Иначе получится неловко.

Ментальное давление усилилось.

Артефакт “лисьи слёзы”, подаренный божественной покровительницей всех кицуне, слегка нагрелся у него на шее, но выдержал.

..Замечательная всё же баба, эта лисья богиня! Артефакты делает на совесть, умеет благодарить за услуги…

И сиськи отличные, да.

..Пока Тануки предавался приятным воспоминаниям, тварь окончательно обиделась — кажется, ему не понравилось, что его ментальная волшебная палица, которой он привык пришибать всех вокруг, вдруг перестала работать. Ну что поделать, парень? Со всеми такое случается.

— Я вижу все свои слабости, ты…

Дальнейшие слова тануки снова отодвинул на задний план сознания, отдельно их регистрируя, но не слишком вникая в текст: у тварей всегда очень похожий репертуар. В зависимости от того, насколько могущественна тварь и как хорошо она умеет заглядывать в чужие бошки, там наверняка будет что-то из ассортимента его непротстительных ошибок (есть из чего выбрать, честно!), либо то, что случилось с его семьёй. Или его лучшим другом. Или…

В общем, выбирать из чего действительно было, и Тануки довольно быстро научился просто блокировать подобные вещи. Кажется, правильно делал: судя по обрывкам фраз, которые фиксировало его сознание, тварь объясняла, почему это чудесное место создано ради любви, чтобы спасать людей от смерти, и что он мог бы спасти свою семью…

Насколько отбитым нужно быть, чтобы на голубом глазу вещать подобное, стоя посреди комнаты, чуть ли не по потолок заваленной жертвами “чудесного места” — вопрос отдельный. С другой стороны, для психов некоторых типов это явление типичное, они, даже пойманные на горячем, будут утверждать, будто они — самые несчастные люди в этой комнате, они всё делали правильно, это вообще не они и их сильно недопоняли… Короче, ни малейшего желания выслушивать эту чушь дальше Тануки не имел, потому ускорился до предела, применил технику обманчивых шагов и снова пустил в ход любимую катану.

На этот раз, наученный опытом, он не ограничился разделением твари на два куска и поработал над этим немного. После Тануки крутанул катану, сбрасывая вязкую бурого цвета субстанцию, заменяющую у твари кровь, и в два прыжка оказался в точке, где, по его прикидкам, монстр предпочтёт регенерировать.

Угадал.

Прикинул обратную зависимость; сделал ещё больше кусочков.

Прыгнуть. Повторить.

Некоторые смертные битвы — смертная же скука.

Повторении где-то на пятом тварюшка, тонкая и ранимая натура, взбесился окончательно и бесповоротно, особенно когда его собственные попытки прибить Таунки оказались и на четверть не так успешны, как ему то явно являлось во влажных мечтаниях. Ха! Да Тануки Рю и не такие прибить пытались! Ну, где они и где он?

..Монстрик тоже в своей поехавшей давно и прочно головушке проделал подобную математику и решил, что пора играть всерьёз.

Все мертвецы в комнате оживились.

Довольно быстро стало ясно, что просто катаной от этой срани не отмахаешься.

— Ладно, — сказал Тануки, — значит, вытаскиваем большие игрушки. Вот не хотел, но если такое дело…

Он превратился.




*14*

**

Как уже было сказано, тануки в целом весьма невезучи, любой фольклор на эту тему послушай.

Также существует множество теорий на тему того, откуда это невезение вообще взялось. Кто-то говорит о божественном проклятии, кто-то — о даре; кто-то утверждает, что первый тануки был достаточно невезучим, чтобы мир запомнил его таким и даровал подобную особенность всем духовным потомкам…

Настоящего ответа не знает никто. Но многие отмечают, что невезение тануки — это такая же характерная черта, как очарование у лис. Часть культивации, и, очень может быть, природы.

Ещё люди, которые знают, о чём говорят, отмечают, что неудача тануки — она также немного удача. Мол, это некая сила, которая заводит в самые дикие места и ситуации, но вместе с тем помогает остаться в живых вопреки всему. Эта сила является причиной того, что многие тануки погибают в дурацких обстоятельствах; но она же — причина того, почему многие тануки живы и здравствуют…

Лично Тануки Рю все эти теоретические рассусоливания порядком раздражали. То, что, с точки зрения всех окружающих являлось анекдотами, для него довольно быстро стало реалиями, в которые никто и не поверит, даже если попробовать объяснить.

Например, никто бы ему не поверил, скажи он, что в общем-то никогда не пытался отращивать девять хвостов и становиться божественным зверем.

..Оно само.

Не то чтобы тут было чем гордиться или восторгаться, по его собственному скромному мнению. Обычно, даже превращаясь, он примерял свою однохвостую форму, слегка округлую и очень пушистую. Но иногда, вот как прям сейчас, девять хвостов оказывались исключительно полезны для жизни.

…

Разумеется, его полная девятихвостая форма была слегка больше комнаты ужасов.

Более того, особняка она тоже была слегка больше.

Это всё не потому, что он слишком много ел, честно! Божественные звери все такие!! И вообще, это всё — мех!!! У него кость пушистая, понятно?!

..В любом случае, буйвол тоже может не помещаться в деревянную хижину, но это проблемы не буйвола, а хижины. Примерно то же самое, только с несколько большим масштабом разрушений, имело место в данном случае.

Тануки Рю задумчиво осморел руины северного крыла, посреди которых он сидел. Где-то под завалами, прямо у него под задницей, копошились хозяин особняка вместе с его мёртвыми солдатиками.

Тануки зевнул, обнажив ряды острых зубов, и покосился туда, где порождённый монахом-паникёром огненный шторм уже благополучно утих.

Тануки ощерился; скоро, очень скоро, ребята придут. Пока что же придётся просто… пересидеть.

***

Где-то вдалеке, где, по прикидкам Хэн, должен быть особняк, раздался грохот, как будто некто затеял профилактический снос стен, крыш и потолка.

— ..Ты думаешь, господин Тануки будет в порядке? — Хэн ненавидела то, как слабо звучал её голос, но ничего не могла с собой поделать. Она не могла отделаться от мысли, что это именно она втянула всех в эту историю. Если бы не она…

— Я доверяю господину тануки, — ответил Большой Меч так спокойно и безмятежно, как будто они обсуждали меню на ужин. — Нам не стоит унижать его сомнениями.

— Конечно, но…

— Мастер Хэн, уверяю тебя: всё в порядке. Не бойся. Не доставляй существам и вещам, того недостойным, подобного удовольствия.

Хэн отвернулась.

— Это проще сказать, чем сделать, — буркнула она.

— Как и всегда, — с этими словами он вытащил свой меч и встал в эту их культиваторскую позу боевой готовности (не ту, которая пошлая, а ту, которая перед дракой — эти уж ей двусмысленности). — Мастер, встань воон там, пожалуйста: я сейчас буду встречать гостей, и так мне будет удобнее.

Хэн пока что не поняла, каких именно гостей там Большой Меч ждёт, и послушно потрусила, куда указали.

Мгновение спустя на поляну со всех сторон начали выскакивать живые мертвецы.

— Ну вот и гости, — сказал Большой Меч, запустил в неё каким-то, судя по сиянию защитным, талисманом и вступил в бой.

..Возможно, будь Хэн обычной собой до посещения особняка и основания ордена, она бы уже плакала, или кричала, или занималась ещё чем таким, в подобных ситуациях положенным. Увы, жизнь среди живых мертвецов, пробежки с кровоточащими сердцами по лесам и будни Ордена Боевой Кочерги сделали её в этом смысле человеком, познавшим некоторые мудрости. Ожившие мертвецы стали чем-то таким обыденным, что тут и там случается, и потом они обсуждают с Хо-Хо очередную ситуацию за чашкой чая и сладостями.

Таким образом, теперь она наблюдала за великим сражением и о-очень радовалась, что ей после этого не убирать.

Вот правда, это заклинательствование — очень грязная штука. Если бы не зачарованная одежда, все эти неземные бессмертные мастера либо разорялись бы на одежде на третий день, либо по жизни выглядели бы так, как будто регулярно проводят время в полной грязи, пыли и паутины дыре, иногда делая перерыв, чтобы поваляться в мусоре со скотобойни.

А так, сблизи героическая работа Большого Меча немного напоминала прополку огорода. И Хэн старалась не задумываться о том, насколько же с ней самой всё не так, если ей в голову приходят подобные ассоциации.

Через какое-то время мертвецы кончились, и Большой Меч остался стоять, сияющий, героический и всё в таком роде. Однако, на взгляд Хэн, дышал он немного тяжелее, чем обычно. Она задумалась, не стоит ли сказать ему, что у него застрял чей-то палец в причёске, но потом решила не дёргать парня понапрасну по поводу ерунды: всё равно потом волосы мыть.

— Ты в порядке? — спросила Хэн.

— Да, разумеется, — отозвался Большой Меч, и неровное звучание его голоса говорило о большом и однозначном “нет”. Пожалуй, это неудивительно: Мечу довольно сильно досталось, когда монах-паникёр сорвался. Проблема только в том, что…

— Идут новые, — пробормотал Большой Меч. — Приготовьтесь.

Хэн не совсем понимала, в чём именно может заключаться её подготовка, но послушно принялась оглядываться по сторонам в поисках новых “гостей”.
Те не заставили себя ждать, целых пятеро. Две девы, обе неземной красы и юного возраста со старыми глазами, что значит — культиваторы. Из одной из них рос цветок, как такое возможно вообще? Трое мужчин, очень разных по виду, но тоже едва ли простые смертные.

Один из них, высокий красавец из южных земель, коротко поклонился им, а потом остался стоять в стороне. Остальные не были так вежливы.

— Ты глянь, праведный культиватор.

— Что ты делаешь здесь, праведный культиватор?

— В этом мире тебе подобным не рады.

— Ты пришёл сюда умирать? Если так, то мы с радостью окажем тебе эту услугу, — промурлыкала одна из девиц. И честно, в этот момент Хэн поняла, что с неё достаточно.

Она упёрла руки в бока.

— Слушай ты, очень умная! Ты в курсе, что у тебя из башки цветок растёт?

Девица только рассмеялась, раскидывая руки, и грёбаные цветы начали вытыкиваться откуда угодно. Остальные ощерились на Большого Меча оружием и магией, и Хэн инстинктивно поняла, что дело плохо.

— Хорошо, уважаемые, — сказал Большой Меч спокойно, — полагаю, нет смысла откладывать.

И сражение началось снова.

Хэн, стоя под защитой амулетов, наблюдала, на этот раз — с открытым ртом. Скорости были такие, что рассмотреть получалось далеко не всё. Однако то, что она видела, поражало воображение.

Она привыкла видеть Большого Меча совсем молоденьким парнем, добродушным и умным, но всё же очень уютным и домашним, как тёплая шаль. Умом она знала, что парень таки культиватор, но она никогда не видела его в деле… Она никогда не видела никого из них в деле. И начинала догадываться, что, возможно, она каким-то образом угодила в орден, полный суперсильных психов.

..Или все культиваторы такие?..

Пока она размышляла, ситуация начала оборачиваться не слишком хорошо для Большого Длинного Меча. Он разрубил одного из них, но разрубленный собрался обратно. Ещё одну Большой Меч запечатал амулетом, но дальше всё ухудшилось. Его ранили, и баба с цветочком воспользовалась этим, чтобы обхватить его своими, с позволения сказать, лианами.

— ..Праведный культиватор, у тебя красивое лицо, — сказала она, — из тебя получится отличная энергетическая батарейка. Я использую тебя раз за разом, до тех пор, пока от тебя останется только истощённый труп, и потом заставлю этот труп служить себе. И всё это время ты будешь умолять меня продолжать! Это будет…

Она булькнула и не договорила.

Сложно говорить, когда твои голова с позвоночником отдельно от всего остального.

— Я тебе ещё в прошлый раз сказал: тебя невыносимо скучно слушать, — сказал Мастер Неприятностей сухо.

Потому что прямо сейчас, монах-паникёр действительно был Мастером Неприятностей, со всеми необходимыми атрибутами. Он стоял гордо и величественно, сила расходилась вокруг него волнами, и плащ из тьмы стелился у него за спиной.

— Господин монах, — Большой Меч только слегка задыхался, — рад, что ты смог к нам присоединиться.

— Да, — Мастер Неприятностей небрежно отбросил голову в сторону, — прошу прощения за задержку и не стану держать зла, что вы начали без меня.

Губы Большого Меча слегка дрогнули.

— Благодарю.

Остальные злобные культиваторы не стали ждать, пока герои наговорятся, и снова пошли в атаку. Ну как пошли… В общем, они попытались. Попытка в таких делах всё ещё считается! Но на стороне адептов Кочерги были Неприятности, и это очень неудобный для любого противника расклад.

Собственно, это немного напоминало тот самый дикий шторм, который оставил на земле кратеры и чуть не прибил Меча и Хэн. Только теперь эта безумная стихия со всеми её молниями, воздушными драконами, тьмой и зелёным огнём была сконцентрирована и полностью под контролем, вращаясь кругами вокруг своего господина.

И, когда противники имели глупость подать голос, он их просто… Испепелил.

Вот были — и нету.

— Уровень твоей культивации повысился, — сказал Большой Меч так, как будто всё происходящее было совершенно нормальной, закономерной блин штукой, и просто что не так с этим миром?!

Мастер Неприятностей на это только кивнул и улыбнулся коротко:

— ..Я никогда не мог преодолеть Порог, который следует перед Дверью, и не понимал почему. Как оказалось, подавленные воспоминания — очень неприятная штука для менталистов. Не рекомендую.

— Понимаю.

Пока Хэн хлопала глазами и открывала рот, пытаясь понять, что тут происходит вообще, Неприятности перевёл холодный, острый взгляд на того самого культиватора, оставшегося в стороне.

Тот улыбнулся, как будто рад увидеть старого знакомого, и почтительно склонил голову.

— Ты снова пришёл, — сказал он с непонятным теплом, — и теперь, наконец-то, правильный ты. Это значит, что скоро все мы будем свободны.

Улыбка Мастера Неприятностей напоминала оскал куда больше, чем это принято в приличном обществе.

— Ты мог всё объяснить ещё тогда, — сказал он мягко. — Ты мог, и тогда мой Мастер была бы спасена. Я бы освободил тебя ещё тогда…

— Не смог бы. Причём это касается нас обоих. Я не смог бы сказать больше, чем сказал, ты не смог бы уничтожить монстра. И тогда единственный шанс был бы потерян.

— Ты не можешь этого знать!

— О, но я могу. Видишь ли, демон знал, что для меня, как праведного культиватора, осознание того, во что я превратился, будет худшей из мук. Демон любит муки. Он оставил мне больше сознания, чем всем другим, чтобы я всегда помнил. И всегда подпитывал его своей болью… Я — Мастер Времени. Не лучший, не такой, как твоя Наставница, но всё ещё могущественный достаточно, чтобы видеть, что суждено. И твой Мастер должна была это всё пройти…

— Ничто не суждено! Судьба — лишь множество развилок на тысячах дорог! — рыкнул Мастер Неприятностей, и тьма, живая и покорная ему, обвила его собеседника, ломая ему безжалостно руки и ноги. Мужчина, впрочем, лишь слегка улыбнулся, как будто не чувствовал боли. Может, и впрямь не чувствовал?..

— Разве тебе не сказала твоя Наставница? Судьба есть, но её нет. И прийти сюда было её судьбой. Мы никогда бы не обрели свободу, если бы этого не случилось. Мир остался бы под тиранией Фаэн-Шо…

— И какой лысой бездны все эти слезливые истории должны меня волновать?! — ей кажется, или у Мастера Неприятностей клыки немного длиннее, чем положено людям?.. — Какое мне дело до вас всех? И почему моя Мастер должна платить за вас?

— Никаких причин, кроме судьбы. И нам всем повезло, что она всё же пришла. И осталась. Веришь или нет, но у прошлого тебя не хватило бы силы сжечь больше двух мастеров. И даже если бы каким-то чудом это количество оказалось выше… Только подлинный Мастер Забытья может уничтожить это место.

— И ты намекаешь, что я — тот самый подлинный Мастер Забытья?

Культиватор улыбнулся.

— Нет. Ты — её ученик.




*15*

**

Хэн почувствовала, что у неё от этого всего сильно болит голова. Как же плохо на неё влияет это место!

— ..Вот как… И что же такое этот твой подлинный Мастер Забытья? И чем он отличается от не-подлинных? — спросил Неприятности.

— Тем, что демон любит называть Мастерами Забытья все свои новые кормушки, но это его очередная ложь. Подлинный Мастер Забытья могущественен, даже если не помнит своего могущества, и остаётся собой, даже если не помнит себя. Настоящий Мастер Забытья знает единственный секрет силы, которой владеет…

…потому что суть забытья в том, что мы не забываем…

— ..И является её воплощением и доказательтсвом. На этом, мне больше нечего вам сказать. Освободи меня, мастер.

— Минутку, — сделал шаг вперёд Большой Меч. — При всём уважении, действительно ли это единственный способ? Мы не можем быть уверены. Твои разум и личность с тобой. Было бы морально неправильно “освобождать” кого-то такими радикальными методами, если есть альтернативы.

— Я не вижу никаких проблем, — бросил Неприятности коротко. — Это больше, чем он заслуживает.

Их пленник кивнул, как будто в этом с Неприятности был полностью согласен. Но Большого Меча так просто было не сбить с мысли.

— Но всё же, мы договорились, что попытаемся спасти тех, кого теоретически можно спасти. Я видал культиваторов, которые выдают попытки “освободить всех пламенем” за праведный путь, и я ни в каких обстоятельствах не стану им уподобляться. Если его сознание достаточно ясно…

— Брат по праведному пути, — прервал пленник, — скажи мне, каковы правила в случае с жертвами демонов-кукловодов, начиная от более характерных для запада гнёзд кровопьющих заканчивая демоническими грибами?

Большой Меч едва заметно поморщился.

— Сделать всё возможное, чтобы обратить процесс или вывести жертву из-под власти хоста. Если ни то, ни другое невозможно, то остаётся только последнее милосердие. Я знаю эти правила и понимаю их. Но учитывая, что твоё сознание ясно…

— Потому что демон хотел, чтобы оно оставалось ясным. Должен ли я объяснять в подробностях, почему?

На лице Большого Меча заиграли желваки.

Культиватор склонил голову набок.

— Брат по праведному пути, я вышел из ордена, в котором действует правило: “Убедись, что сделал всё, что мог”. Я убедился. Я изучил это проклятие, я повидал достаточно будущих, чтобы знать. Если не веришь мне, то проверь.

Большой Меч, упрямый как он есть, пошёл и таки пощупал этому умнику пульс, поделал какие-то пассы руками. Судя по тому, как изменилось его лицо, Хэн поняла: сделать ничего таки нельзя.

— Отлично. Я в любом случае буду уничтожен одновременно с демоном. Но, если зелёное пламя заберёт меня сейчас…

— То есть шанс, что хотя бы дух уцелеет, — кивнул Большой Меч. — Господин ппаникёр, сделай это!

Мастер-Неприятности едва заметно скривился. К пленнику у него явно были какие-то претензии, и теперь он не хотел давать ему желаемое. Но в итоге возражать он не стал. Зелёное пламя охватило пленника, и тот прикрыл глаза, как будто приветствуя его.

И осыпался пеплом.

— Я ненавижу эту часть, — сказал Большой Меч глухо, склонив голову, — ненавижу её больше всего.

Мастер Неприятностей брезгливо стряхнул пепел с пальцев.

— Как культиватор, имеющий дело с нечистью, ты будешь видеть подобное часто. Издержки должности.

— Я вижу часто, — глухо ответил Большой Меч. — Монстры-кукловоды очень распространены, к сожалению… Легче не становится.

— Ну может и к лучшему, — Мастер Неприятностей отвернулся. — Моя Наставница говорила однажды, что на наших путях хтоникам не позволено терять здравый смысл, а солярникам — сопереживание. Возможно, если ты однажды перестанешь сопереживать им, это будет очень плохой знак.

— Я не думаю, что это возможно. Когда они в сознании, и слушают и улыбаются и думают за себя, но ты должен… Это самое худшее в нашей работе.

Мастер Неприятностей пожал плечами:

— Вопрос вкуса; в нашей работе много чего худшего, в зависимости от того, у кого какие личные травмы. Кто хуже — кукловоды, владельцы ферм с энергетическими батарейками, торговцы пилюлями украденной жизни? Лучше не разбираться в сортах дерьма. Приходишь, делаешь свою работу, как можешь, идёшь дальше. Не обязательно сопереживать им, чтобы помогать им. Иногда, если честно, даже нежелательно: кто бы мне что ни говорил, но личные эмоции часто не позволяют видеть ясно. Если дело совсем отвратное, медитируешь и проводишь ритуалы очищения сознания. Но надо признать, что способность ужасаться жестокости мира и людей из меня выбили очень рано и качественно… На этой ноте, предлагаю двигаться дальше. Я не хотел бы брать вас с собой, но не уверен, что разделяться в этой ситуации мудро.

— Согласен.

И они пошли.

Хэн косилась на Мастера Неприятностей, пытаясь отыскать на его лице следы прошлого срыва, но он был спокоен.

Возможно, слишком спокоен.

Его лицо, холодное и слегка отстранённое, лишилось любого выражения, а янтарные глаза смотрели очень остро, как два клинка. И у неё возникло ощущение, что под этой тонкой, хрупкой поверхностью бурлила ярость.

Тишина почему-то начала приседать ей на нервы.

— Ты, эм, в порядке? — спросила она осторожно. — Ты всё вспомнил, да?

Мастер Неприятностей бросил на неё странный взгляд.

— Да.

— Тогда, быть может, введёшь нас в курс дела? Насколько это возможно, конечно. Эта Хэнг Ши была твоим наставником, да?

Возможно, судя по тому, как окаменела его спина, это был не самый тактичный из вопросов.

— Верно.

Ну и где, спрашивается, тот самый монах-паникёр, которого всегда не заткнёшь?..

Хотя, что это она. Она и сама знает, где.

— Я верно понимаю, что в какой-то момент вы с наставницей стали жертвами этого скрытого царства, но тебе удалось сбежать?

— О, я не сбежал. Тварь отпустила меня.

— Вот как… — Большой Меч прикрыл глаза. — Я подозревал нечто подобное. Твои воспоминания имели ритуальную ценность?
— Да. У местного дома кошмаров есть два ключа, открывающих его, один лживей другого. Тот, кто хочет постучать в дверь, должен быть готов отдать своё собственное сердце — и память кого-то, кто его любит. Моя мастер выбрала меня.

Хэе основательно офигела от таких жизненных поворотов. Нет, она слыхала, что порой в культиваторской среде отношение к ученикам… Ну, такое себе. Мягко говоря.

Уж как она далека от этого всего, а всё равно слыхала истории о культиваторах, берущих учеников только в качестве слуг. Или постельных грелок. Или жертв для демонических ритуалов. Или всего вышеперечисленного и ещё десятка пунктов… Короче, список предостережений, которые матери говорят мечтающим сбежать в орден подрастающим детям, внушителен. И судя по нескольким делам, которые успел расследовать Орден Боевой Кочерги, ещё и правдив.

То есть нет, случаются, и частенько, совершенно реальные странствующие мастера, действительно берущие себе учеников. Чаще всего такое случается, если мастер замечает талант, способный следовать по его пути. Те же Шелест Листвы только так учениками и обзаводятся, Не Зовут рассказывала!

Проблема в том, что на одного нормального мастера, которые обычно делали себе тихонько свои дела, приходилось двое громких, убедительных фальшивок. Да что там, вон саму Хэн возьми! Но она хотя бы привела учеников в настоящий орден и перепоручила обучение их культивации другим. И уж она бы точно никогда не поступила с учениками так, как эта… Хэнг Ши!

Кем надо быть, чтобы привязать к себе ученика, только чтобы пожертвовать его памятью?! Как такое можно вообще простить?! Паникёр должен её ненавидеть, вот! И даже если эта дрянь хоть что-то компенсировала, оставив ему свою должность, это всё равно скотство!..

В общем, Хэн кипела и хорошо хоть пар не пускала. Она даже открыла рот, чтобы сказать, что эта его мастер заслужила всё плохое, что с ней случилось, потому что именно чего-то такого заслуживают предатели доверившихся. Однако, Большой Меч положил руку ей на плечо и сделал о-очень выразительные глаза.

Пусть это было тяжело, но Хэн всё же прикусила язык.

**

Шли они относительно недолго, может быть потому что останавливаться им не пришлось: все мертвецы, выскакивающие перед ними, были испепелены Мастером Неприятностей сразу на подлёте. Хэн невольно вспоминала свой побег: путающиеся под ногами корни, лающие псы, темнота и страх… Эта прогулка очень отличалась от той. И вот уже ворота особняка предстали перед ней в своём жутком великоле…

— Что это?! — воскликнула она.

— А, — сказал Большой Меч. — Я почему-то никогда не думал, что вторая форма господина Тануки такая большая. Как интересно!

Хэн просто не выдержала этого безумия и села на пол, чувствуя себя так, как будто всё, во что она верила в этой жизни, оказалось полной ерундой.

Как это может быть господином Тануки?!




*16*

**

— Как эта срань может быть господином Тануки?! — взвизгнула Хэн.

“Срань” отвлеклась от игры в “раздави мертвеца” и посмотрела на Хэн немного обиженно.

Хэн узнала эти глаза и слегка устыдилась.

— ..Нет, не то чтобы зверь был некрасивый. Очень красивый. И конечно не срань вовсе! Смотрите какой мех, какие хвосты! Очень впечатляюще! Я просто… как-то иначе его представляла?

Тануки слегка приободрился и повернулся так, чтобы ей было лучше его видно.

..По правде, Хэн вообще никак его не представляла.

То есть, она понимала, что вот есть тануки, и теоретически они вроде бы оборотни. Но при всём при этом она настолько привыкла видеть у себя на кухне этого весёлого, общительного мужичка с немного чрезмерной любовью к алкоголю (которая, впрочем, на удивление никогда не сказывалась на его вменяемости), что Тануки Рю казался ей всего лишь развесёлым родственником, с которым они делят кров.

Между тем, зверь был… огромен. Как маленькая гора. Или большой особняк… Хэн не особо хороша в описании гигантов, но могла с уверенностью сказать, что нормальные животные до таких размеров не растут. У него было несколько роскошных пушистых хвостов, которые метались туда-сюда, разбрасывая врагов в разные стороны и усиливая разрушения. В остальном, он напоминал серо-полосатую, очень пушистую и упитанную лису… Ну, если не считать нескольких рядов рогов и огромного сияющего символа между глаз.

— Божественный зверь, — сказал Большой Меч мягко, — или легендарный, в разных традициях разное название. Надо же, никогда раньше не видел подобное. Читал в бестиариях, но не на практике.

— Я тоже, — икнула Хэн.

Она бы запомнила, если бы хоть раз что-то такое увидела, спасибо большое!

— Девятихвостых очень мало. Они потому и легендарны, что это высшая ступень культивации для оборотня в наших краях. Первые четыре-пять хвостов заработать относительно легко, даже если каждый следующий всё же сложнее, чем предыдущий. Но после пятого начинаются по-настоящему сложные ступеньки. Последний, девятый хвост отращивают единицы, становясь тем самым по-настоящему бессмертными.

— Прям… совсем?

— Никто не бессмертен совсем, — отрезал Мастер Неприятностей, не отрывая взгляда от происходящего, как будто что-то ища. Или, скорее, кого-то. — Я, как ученик Мастера Времени, могу с уверенностью говорить об этом. Даже великие боги и звёзды исчезнут однажды, не говоря уж о вещах чуть менее постоянных. Но убить легендарного зверя очень сложно. Проще говоря, никто ниже уровня сотворённых богов, других легендарных зверей, призрачных королей и им подобных на такой трюк не способен. Полагаю, из ныне живущих в этом мире господина Тануки может попытаться в одиночку убрать… Ну, может, мастеров десять. Конечно, они всё ещё могут объединиться. Если нападут армией, то — может быть.

Хэн открыла и закрыла рот, не зная, что тут сказать.

Если бы она считала себя способной читать выражение на гороподобных рогатых почти-лисах, она бы сказала, что тануки выглядел немного смущённым. Он деловито прихлопнул своей огромной лапой парочку мертвецов.

— Я случайно, — пророкотал он.

Он вряд ли старался говорить громко, но от его голоса земля всё равно задрожала.

Хэн поняла, что должна поработать гласом поддержки.

— О, всё в порядке, господин Тануки! — сказала она громко. — Давите их, нам всё равно их упокаивать! Только считать не забудьте, нам потом отчёт с Хо-Хо составлять!

— С отчётом будет сложно, — пророкотал Тануки, — я на них сажусь, они обратно собираются. Гуй болотный их знает, сколько их там… Хвост девятый, говорю, я случайно отрастил. Очнулся — хвост!

— Ну-ну, — хмыкнул Мастер Неприятностей.

А Хэн прям сразу поверила! Это было больше похоже на Тануки! Слишком много выпил, очнулся — хвост!..

С Хэн тоже постоянно такая ерунда случалась, в конце концов. И ведь она даже не пила, вот что обидно! Без хвостов пока, слава всему, обошлось, но в целом — прям её история жизни!

Как знать, до чего бы их разговор дошёл, но в этот момент хозяин особняка вдруг материализовался на крыше одного из не до конца разрушенной пушистой задницей зданий.

Выглядел монстр из кошмаров Хэн немного… потрёпанным? По крайней мере, вся эта его жуткая аура, в которой задыхаешься, от которой хочется бежать и помереть, вроде как померкла. Он стоял, взъерошенный, с перекошенным от ярости лицом, и швырялся в Тануки какой-то хитрой магией.

— Как ты смеешь, дурацкий комок меха!! Я — божество, творящее миры!

Тануки на это только радостно поржал, да так задороно, что одно из оставшихся зданий всё же осыпалось.

— Бог, моя пушистая задница, — проревел он. — Вот почему именно у спятивших прыщей вроде тебя всегда такая мания величия? Как одно с другим соотносится вообще?

Хозяин особняка попытался ещё чем-то эдаким в тануки запустить, но в этот момент Мастер Неприятностей сорвался с места и взмыл вверх, лёгкий, как пушинка. Он приземлился Тануки на лоб, прямо в центре знака, и сказал:

— Господин Тануки, ты знаешь, где хранятся сердца?

— Ага, я в этой комнате жопой сижу, чтобы восстановить не получилось. Меня-то он убрать не может, понимаешь?

— Очень хорошо, — ласково улыбнулся Мастер Неприятностей. — Пожалуйста, отойди подальше и возьми наших друзей на спину. Я закончу здесь.

— Я могу подсобить…

В этот момент, впервые с того самого срыва, спокойная маска Мастера Неприятностей слегка соскользнула.

— Я. Закончу. Здесь, — буквально рыкнул он, и на миг его тень заплясала на обломках, как-то очень подозрительно напоминая дракона. — Он принадлежит только мне.

И сказано это было таким тоном, что даже огромный Тануки с непробиваемой шкурой спорить не стал.

— Ну ладно, чего уж там, — буркнул он, — веселитесь, ну.

И он отпрыгнул в сторону, свалив в процессе приличное количество деревьев.

— Забирайтесь, ребят, — буркнул он, — с меня смотреть будет удобней.
Большой Меч спорить не стал и, снова поставив Хэн перед собой на клинок, взмыл в воздух.

Когда они устроились на огромной башке легендарного зверя, особняк уже начал чинить себя, скрывая из виду и Мастера Неприятностей, и хозяина особняка.

У Хэн тут же тревожно заныло под ложечкой: она ненавидела оставлять его без присмотра в этом безумном мирке… Но стены особняка восстанавливались, пряча всё, что происходит внутри, от посторонних глаз…

Её передёрнуло.

Рука Большого Меча легла ей на плечо.

— Тебе нечего бояться, Мастер Хэн, — сказал он твёрдо. — Прямо сейчас бояться стоит не нам. В других обстоятельствах я бы, пожалуй, посочувствовал этой твари. Но сейчас не стану.

Тануки коротко засмеялся-залаял.

— Кто мне скажет, что случилось с нашим паникёром?

Пока Меч коротко, с привычной своей практичностью вводил его в курс дел, Хэн смотрела на особняк, не отрываясь.

..Не смей умирать там.

Только не ты.

***

Ярость кипела под его кожей, одновременно обжигающе-горячая и ледяная.

Там много чего кипело, на самом деле. И горечь, и боль, и разочарование, и надежда, и беспомощность, и любовь, и ненависть — всё смешалось и давило на грудь так, что попробуй ещё вдохнуть.

Хорошо, что на текущем уровне культивации он может час не дышать. Иначе, могло бы получиться неловко.

Настоятель Монастыря Паники, Мастер Неприятностей, Пёс Дома Фаэн… Его маски и лица перемешивались и трескались, как будто были сделаны из дешёвого материала. Он улыбался стоящей напротив твари, ласково-ласково, как улыбался напоследок только тем, кого действительно ненавидел и хотел убить.

Таких, на удивление, за обе его блистательные карьеры набралось совсем немного. Но никто из предыдущих не смог бы сравниться с тем, что он ощущал, глядя на демона.

..Проблема в том, что он не сможет причинить это твари достаточно боли. Да и сколько боли — достаточно? Её никогда не достаточно, тут паникёр был полностью честен с самим собой. Что может стать достаточной оплатой за то, что эта тварь сделала с его Мастером? Что на всём свете может компенсировать это?..

Нет, будь демон человеком, Мастер Неприятности бы что-то придумал, конечно. Продал бы его в качестве энергетической батарейки парочке садистов с интересными вкусами, для начала. Позаботился бы, чтобы он точно не умер. Потом переломал бы все кости и срастил бы неправильно. Потом… Хм.

Он не любил пытки, но для такого блистательного случая без единого сомнения расстарался бы. Проблема только в том, что демон не способен ничего подобного почувствовать. Но и даровать ему благословенное зелёное пламя, после всего…

Не так просто, нет.

Ни эта тварь, ни его драгоценный племянник не отделаются так просто.

Будь он адептом “высоких” орденов, он сказал бы, что месть — это плохо, и он, дескать, тут за справедливостью. И прочая высокопарная чушь.

Однако, Монастырь Паникёров не страдал подобной ерундой и был прям в своих учениях. Является ли месть разрушительной для обеих сторон? Да. Значит ли это, что мстить не надо никогда и никому? Нет, конечно.

Надо всего лишь понимать, в каких случаях цена стоит того.

Он вспомнил, как читал на эту тему лекцию своим ученикам. Как там он сказал им тогда?

“Я знаю, что в нашей истории сказок о мести больше, чем о любви. Так что — почему бы и нет? — давайте говорить о мести.

Если вы очень хотите кому-то отомстить, всегда думайте дважды, насколько это уместно. Давайте себе время, остужайте голову и думайте. Месть разрушает двоих, так уж она устроена. Без исключений. Спросите себя, стоит ли оно части вашей души, пятна вашем сердце. Спросите себя, уверены ли вы, кому мстить, и убедитесь, что всё знаете о ситуации. Слишком часто месть обрушивается на людей, которые были в лучшем случае исполнителями, а в худшем и вовсе — жертвами ситуации. Очень может статься, что потом, когда время придёт, вы пожалеете.

Но, если вы сделали всё вышеперечисленное и всё же склоняетесь к мести, если ситуация такова, что оно того стоит… Тогда действуют другие правила.

Будьте безжалостны. Не сомневайтесь. Будьте терпеливы. Лгите. Манипулируйте. Не попадайтесь. И — побеждайте. Я не жду от монахов монастыря Паники меньшего. И сам разберусь с тем, кто не справится. Понятно?”

И мог ли он, Настоятель, не следовать своим собственным правилам? Его улыбка, направленная на демона, стала ещё более ласковой. И с удовольствием он увидел знакомую тень в глазах демона. Кто-то другой бы не рассмотрел, но Мастер Неприятностей, как положено приличным демоническим полукровкам, чуял такие вещи.

Страх.

Хорошо.

Демон напал. Они сшиблись в воздухе, обмениваясь ударами, но без своего ментального преимущества демон явственно уступал.

Скоро. Уже почти сейчас. Но для начала…

Мастер Неприятностей раскинул руки, и духовное пламя, покорное ему, рвануло в разные стороны, сжигая и хрусталь, и, главное, сердца внутри…

Их души заслужили шанс. Маловероятно, что кто-то из них выберется, но всё возможно…

Но главное не это. Главное — тот дикий, агонизирующий вопль, который испустил демон… Мастер Неприятности ощерился.

Демон поднял на него оплывшее, постоянно меняющее, искажённое ненавистью и болью лицо. В следующий миг, ещё одна из мёртвых марионеток устремились Мастеру Неприятностей навстречу.

Медленно, но неотвратимо на него наступало тело Хэнг Ши.




*17*

**

Тут не нужно лжи: он догадывался, что дело может так обернуться.

Он говорил себе, что готов.

Уничтожение монстров никогда не было прямой обязанностью Паникёров: их чаще всего беспокоили по поводу проблем хотя бы условно человеческого происхождения. Однако, они всё ещё оставались культиваторами, и просьбы в орден порой поступали разные. Порой то, что со стороны казалось человеческих рук делом, на выходе оказывалось монстром, и наоборот. Невозможно управлять орденом почти три сотни лет и не столкнуться с кукловодами просто невозможно.

Мастер Неприятностей знал манеру действия этих тварей. Знал, что те не зря считаются угрозой высшей категории, выкашивая подчас мелкие деревни, а в одном особо запомнившемся ему случае даже небольшой городок. В более милосердных случаях, жертвы превращались в хищных, неразумных тварей; звучит ужасно, но на практике этот расклад проще и безболезненне для всех, включая собственно жертв. Увы, большинство подобных монстров, как вон та тварюшка напротив, очень даже склонны играть с едой.

Некоторые жертвы оставались в сознании большую часть времени, исключая моменты, когда кукловод напрямую их контролировал, и осознавали, что с ними происходит. Другие становились рабами инстинктов и понемногу скатывались в полнейшее безумие. Третьи… третьи не знали, что уже мертвы.

Последнее, на взгляд Мастера Неприятностей, всегда было самым худшим из вариантов. Смотреть им в глаза, говорить, что уничтожит угрозу, зная, что вместе с тварью прекратят существовать и все они, или, ещё хуже, что рано или поздно их придётся упокоить… После таких охот тошнило даже его.

В любом случае, у него был обширный опыт столкновения с подобным, потому он знал прекрасно, как любят подобные существа использовать украденные тела. Опять же, он несколько раз пересмотрел воспоминания Хэн о том, что случилось с Мастером. Каждая секунда, каждое мгновение отпечаталось в его мозгу, как клеймо, оставленное калёным железом. Это он не забудет никогда, по крайней мере, до супа забвения точно — и можно не сомневаться, что даже в следующих жизнях, если они будут ему дарованы, этот шрам останется в подсознании, слишком глубокий, чтобы просто так стереть. Разум забудет, но дух… Дух будет помнить.

Так что да, паникёр прекрасно знал, что его Мастер оставила своё тело в распоряжении твари и не могла сделать ничего с этим фактом. Также он знал, что прямо сейчас должен уничтожить его.

Только это было проще сказать, чем сделать.

Он надеялся вынести тело отсюда. Он надеялся похоронить его, как положено.

Да, технически Мастер скорее всего жива, где-то там, без памяти, совершенно одна. Да, он найдёт её, разумеется, и познакомится снова — но об этом он пока предпочитал не думать, потому что это действительно тот случай, когда лучше двигаться по одному шагу за раз.

Но теперь марионетка стояла напротив него, обнажённая, с кожей, покрытой следами всего, что с ней произошло, и паникёр чувствовал, как контроль, с таким трудом отвоёванный, ускользает от него в пропасть. Триста лет опыта, битв и достижений осыпались, как пудра с певички, оставляя голое и живое, оставляя ужас, который он, кажется, уже совершенно разучился чувствовать.

О, он так думал. Он действительно в это верил.

Пока не вспомнил.

И, может быть, когтистая рука, пробившая его грудную клетку, была закономерным итогом: марионетка сильна и быстра, а он слишком замешкался.

Но также может быть, что он хотел это почувствовать.

Также может быть, что где-то в глубине души он верил, что заслужил… И не только. Возможно, ему очень хотелось, чтобы боль стала реальной. Чтобы то, что она сделала с ним, обрело воплощение, чтобы существовало не только в его голове…

Он бы выел любому ученику мозг за подобную ерунду. Но не мог не чувствовать.

Боль была горячей, оглушающей, настоящей — но она всё ещё не помогла. Сюрприз (нет).

Такие повреждения давно уже не могли его убить. После того повышения уровня, через которое он только что прошёл, такая ерунда не могла его даже замедлить.

Паникёр встретился взглядом с марионеткой, которая не смогла бы достоверно изобразить Хэнг Ши, даже если бы попыталась.

Она всё ещё попыталась.

— В конце строчки перед точкой, правда проста: ты с самого начала был всего лишь игрушкой в моих руках, — сказала она таким знакомым тоном, от которого грудь заболела куда сильнее, чем от какого-то там разорванного в клочья сердца, — чёрным камушком на доске, который в нужный момент можно будет положить в нужное место. Я не отличалась от Фаэн Шо; я просто носила другую маску. Но в итоге я всё ещё пожертвовала твоими чувствами, как будто они были игрушкой. И ты это знаешь. Ты теперь обречён это знать.

..Это правда.

— Для одной ты был псом на цепи, для другой — забавным щенком, прибегающим по первому зову. Первую ты смог пережить, но вторую… Ты никогда не задумывался, почему любовь ранит сильнее?

— ..Однажды ты любил её. Любил слепо и абсолютно, потому что верил, что она — единственный свет, который есть в этом мире. Наивная чушь, но ты был молод, некоторые аспекты твоего разума развивались медленнее из-за своеобразного воспитания, и не так уж много в жизни твоей до того случалось людей, которые были к тебе хоть немного добры. Или хотя бы изображали доброту.

— ..Но где она теперь, та любовь? Она никогда не вернётся назад. Теперь ты любишь так, как ненавидишь, и ненавидишь так, как любишь. Как много теперь для тебя в моём имени…

Паникёр смотрел на неё.

В этот момент он отчаянно, почти что слепо ненавидел.

— ..Послушай меня, — просила она мягко, сочувствующе, — забудь всё снова. Это место может подарить тебе великий дар забвения, после которого больно не будет…

На этом месте он не выдержал и расхохотался.

Монстры, которые всё это время сжимали кольцо вокруг него всё плотнее, замерли. Ментальное давление ослабло.

В целом он догадывался, что хохот звучал маниакально, но прямо сейчас ему было весело… Ну, помимо всего остального.
—..Мастер никогда не сказала бы такого, — сказал он с усмешкой, — и не важно, какова она, люблю я её или ненавижу. Нужно быть сумасшедшим, чтобы думать, что от боли можно просто взять и сбежать, всё забыв. Да вы и не хозяева проводов, чтобы предлагать подлинное забвение, которое всё же — приговор.

..Он задумался о том, что должна была чувстивовать Мастер, когда поняла, что память будет для неё потеряна навсегда. Нет, учитывая обстоятельства это был единственный способ сбежать. Но каким ужасным должен был быть этот выбор, который ей пришлось делать одной…

Впрочем, она заставила его забыть её, и она забыла всех. И не она ли учила его о кругах, которые всегда приходят к началу?

— Вы же предлагаете бегать от памяти, как от врага, что немного смешно. Я не совсем понимал это тогда, но теперь, повидав мир и людей, я знаю: от памяти не сбежать никому. Она и есть мы. Мы — сумма всего, что с нами случилось. Нам с этим грузом жить, и попытки сбежать кончаются плохо всегда, и этот особняк — не исключение. Если очень хочется сбежать от памяти, значит, пришла пора посмотреть ей в лицо. Кому это знать, как не тому, кто триста лет прожил с дырой в груди, о существовании которой даже не знал? Ты можешь не помнить, но она всё ещё там, в подсознании, отравляет тебя ядом подавленных и загноившихся воспоминаний. Это как когда у тебя что-то болит, но ты не знаешь, что именно, и где именно, и не можешь ничего предъявить; но боль всё ещё там. Вот какое забытьё вы предлагаете, и я его наелся сполна. Я смотрю своей памяти в лицо.

С этими словами он шагнул вперёд, обхватив лицо Хэнг Ши руками, в последний раз заглядывая в знакомые черты, искажённые неправильным, незнакомым выражением.

Мгновение спустя, зелёное пламя охватило их обоих.

Тварь завизжала.

— Мастер не хотела бы, чтобы её тело использовали так, — сказал он мягко опадающему на землю пеплу. — Она не хотела бы, чтобы хоть какая-то часть её принадлежала тебе. А теперь — довольно разговоров.

Демон, теперь безликий, метнулся прочь, явно собираясь сбежать; разумеется, Мастер Неприятностей не собирался ему этого позволять. Сжимая пространство так, чтобы идти медленно, но всегда оставаться прямо за спиной демона, он раскинул руки, позволяя пламени охватывать стены и полы, безвкусные побрякушки и не-живых служанок с зашитыми ртами, таких же мёртвых, как и все остальные куклы, но всё ещё верящих, что по истечении контракта их отпустят… Или что хозяин возьмёт их в жёны.

Смешно.

Ту, которая думала об этом, он сжёг с особым удовольствием.

Пламя пылало вокруг, медленно, но неотвратимо захватывая всё больше пространства. Демон метался, но особняк, который некогда был его силой, стал для него тюрьмой: огонь охватил двери и окна, отрезая любую возможность уйти.

Мастер Неприятностей теперь отчётливо ощутил страх твари, запах в воздухе стал просто упоительным.

Хорошо.

— Знаешь, — сказал Мастер Неприятностей небрежно, останавливаясь у ближайшего стола и расправляя лист бумаги, — тебе не повезло.

Он осторожно провёл кистью и принялся вычерчивать слова на бумаге, медленно и точно. Многие восхищались его почерком, и теперь он помнил, как Мастер переучивала его ужасную манеру писать, пытаясь заменить её на ту, что подошла бы настоятелю… Мастер Неприятностей научился быстро, но, разумеется, не подавал виду: он никогда не планировал становиться Настоятелем, не на самом деле.

Он хотел просто дождаться, когда найдётся альтернативный достойный кандидат.

— Ты такой же, как я, — сказал демон. — Ты и я, мы одно.

В голову паникёра хлынули воспоминания демона — о его прошлом, о том, что он делал с Мастером...

Паникёр только ухмыльнулся, сохраняя их на задворках сознания.

Он посмотрит их позже. Пока что он не даст твари новой возможности вонзить в него эмоциональные крюки; подобная гниль очень хорошо умеет просачиваться в трещины.

— Я — это ты? Как это похоже на тебе подобных… Вы играете в игры, изо всех сил пытаясь испачкать окружающих своим собственным безумием. Будь я моложе, могло бы и сработать. Но не сечас.

Он повернулся к ближайшей стене и начертил там символы дёгкими движениями кисти. Те мигнули, а после послушно засияли золотом.

— ..Тебя бы всё равно рано или поздно уничтожили. Для тебе подобных это неизбежный итог, вы идёте к нему, уверяя себя при этом, что там, за поворотом, может быть что-то другое. За тобой бы пришли. Но, полагаю, это был бы один из высоких орденов. Они бы упокоили тебя быстро и безболезненно, потому что это то, что они считают в подобных случаях правильным. И знаешь что? Тебе стоило взять этот вариант, правда. Тебе, божок недоделанный, творец ловушек, не стоило злить меня.

С этими словами паникёр повернулся к сияющему символу и лениво встал на колени.

— Драгоценная сестра, — начал он, — надеюсь, ты всё так же наслаждаешься новым титулом и ещё не захотела оттуда сбежать. Если захотела, то мы можем в очередной раз начать с сакраментального “я же говорил”...

Символ яростно полыхнул.

Мастер Неприятностей довольно усмехнулся.

— ..Рад видеть, что ты всё ещё слышишь мои молитвы, сестрёнка. В наше время молиться тебе — запрещённое дело, почти демонология. Но полно, когда и кого из Фаэн это останавливало?.. Так вот, у меня есть две просьбы.




*18*

**

Особняк пылал.

Огонь пожирал его, заставляя мир вокруг дрожать и вибрировать. Хэн отметила про себя, что пейзаж вокруг вдруг начал казаться плохо нарисованной картинкой, но Хэн это не волновало; она боялась, что паникёр всё ещё не вернулся.

— А вдруг с ним что-то случилось? — спросила она печально.

Её компаньоны хором тяжело вздохнули: спрашивала она уже не в первый раз.

— Господин Тануки, может, вы снова на него сядете?

— Не-а, — вздохнул тануки, — не получится, мастер Хэн. Поверьте, на устойчивость к этому огню я свою шкуру проверять не рискну.

— Но вы правы, господину монаху пора бы вернуться, — заметил Большой Меч тихо. — Этот мирок исчезает. Если мы будем внутри в момент, когда он перестанет существовать окончательно…

— То ничего хорошего, — буркнул Тануки. — Опять же, похоже, тварь или умирает, или уже мертва. Где его там носит?!

Хэн сглотнула.

— Он… Хозяин особняка. Он… мёртв?

— Либо больше не существует в рамках этого мира, — пожал плечами Большой Меч. — Но это маловероятно, потому скорее всего — мёртв…

В этот момент двери пылающего особняка распахнулись, и объятая пламенем фигура выступила оттуда, шагая медленно и величественно в объятиях тьмы и огня.

Хэн сглотнула, потому что у неё вдруг два образа наложились один на другой, снова смешиваясь воедино. “Кто ты? Который из вас выжил?” — хотелось крикнуть ей. Но в этот момент он, всё так же медленно шагая, вдруг оказался совсем рядом, и Хэн увидела его глаза…

Облегчение накатило на неё, почему-то очень щедро приправленное горечью. Она и сама не могла объяснить себе, почему так много чувствовала, глядя на него, но точно могла сказать одно: это Мастер Неприятностей, своей неповторимой и полной секретов персоной.

Потому что даже таким, я не могу тебя не узнать.

— Ну наконец-то, — буркнул Тануки. — Нам пора выбираться отсюда! И молиться, кому там каждый из нас молится, чтобы мы выбрились в правильное время!

Мастер Неприятностей хмыкнул и повернулся к Хэн.

— Ты уже сбегала отсюда однажды, — сказал он серьёзно, — ты знаешь дорогу в правильное время.

Хэн моргнула.

— Я не уверена…

— Ты знаешь, — повторил он с нажимом. — Не волнуйся ни о чём, просто веди нас.

— Всё верно, мастер Хэн, — кивнул Большой Меч серьёзно. — Ни о чём не задумывайся, просто веди нас туда, куда тебе кажется правильным. Господин Тануки, уменьшишся и подвезёшь?

— Само собой!

У Хэн тряслись поджилки, но прямо сейчас спорить с ними, в сотый раз доказывая, что она никакой не культиватор, не было ни малейшего смысла. Потому она вцепилась в шерсть Тануки, который теперь был размером с большого вола, и изо всех сил попыталась вспомнить дорогу.

Сначала процесс шёл очень сложно; мир вокруг шёл складками, как испорченная бумага, и оплывал по краям. Ориентироваться в этом во всём просто невозможно! Или ей так казалось.

В какой-то момент на неё накатило странное спокойствие, и она поняла, что точно знает дорогу: очевидно, воспоминания вернулись. Тануки почувствовал это, очевидно (вот правда, как он может быть не менталистом?!), потому что вдруг понёсся стрелой. Хэн бы снесло ветром, не сиди позади Большой Меч!

“Вот правда, — думала она, — как кто-то настолько упитанный может так быстро бегать?!” С другой стороны, она уже поняла, что вообще ничего на самом деле не знает о своих братьях по ордену… По крайней мере, об условно старшем поколении. Из них же одна только Не Зовут нормальная, а не какая-то суперсильная хтоническая тварь!..

Так или иначе, оно к лучшему, что Тануки бежал так быстро: мир вокруг них уже начал натурально осыпаться, и Хэн чувствовала витающий в воздухе запах пустоты.

Не то чтобы она могла знать, как пахнет пустота, но каким-то образом знала. Это всё эти высокопарные культиваторские книги! У неё из-за них ум за разум заходит!..

Она уже почти что поверила, что они не успеют, когда знакомые покосившиеся ворота выросли перед ними. Дорога растворялась под их ногами, но тануки внезапно оттолкнулся от земли и в одном большом, длинном прыжке пролетел через поляну — и прямо в арку.

…

Они вывалились на поляну одним большим многоруким и многохвостым клубком.

— Вот это покатались, — сказал тануки. — Давайте не повторять?

Хэн перевернулась на спину и уставилась в небо. Как странно… Она была почти уверена, что сейчас лежала ровно там же, где остановилась когда-то с сердцем в руках. А впрочем, какая разница? Важно не это. Он мёртв! Этот монтр действительно, по-настоящему мёртв!

— ..Мастер Хэн, — позвал Большой Меч, — проверь пожалуйста, на месте ли твоя ложная рабская печать?

Хэн сглотнула.

Смотреть было страшно, надеяться — ещё страшнее. Но она повернулась спиной и обнажила основание шеи.

— Есть ли там что-то? Мне не видно…

— Нет, — мягко ответил Большой Меч. — Твоя кожа чиста.

Хэн всхлипнула. Неужели она… действительно свободна?!

— ..Осталось определить, в нашем ли мы времени?

— В нашем, в нашем, — буркнул тануки, — нашим следам не больше трёх дней.

Большой Меч прикрыл облегчённо прикрыл глаза; за всю миссию, это стало первым проявлением волнения с его стороны.

— Господа, мы справились, — сказал он тихо и как-то даже немного неверяще.

— Отлично! Выпьем за это? — спросил тануки.

Паникёр, однако, пить явно не собирался.

Он подошёл к Хэн быстрыми шагами, и она отметила, что он выглядит старше, чем обычно, мощнее, и черты лица его резки.

— Покажи мне, — сказл он.

И она, конечно, сразу поняла, о чём он. Но показывать не хотела, потому сделала вид, что не поняла.

— Что показать?

Он бросил на неё холодный взгляд, но уточнил:

— Покажи, где ты похоронила сердце.

Хэн вздохнула.

…

Место нашлось не сразу, но попытки примерно с третьей она указала на правильный камень под правильным деревом. 
Паникёр застыл на пару мгновений, а потом как будто и вовсе забыл о её существовании, направляясь к камню и падая перед ним на колени. Он что-то сказал тихо, и Хэн готова была поклясться, что это какая-нибудь сентиментальная чушь.

И она могла бы развернуться и уйти, правда! Это было бы очень разумно с её стороны, да.

Но она давно и прочно научилась считать паникёра своим, тем, кого надо защищать. И вся эта уродливая ситуация с принесением учеников в жертву злила её. Очень.

Именно потому она не сдержалась.

— Она не стоит того, — сказала она. — Не кланяйся ей.

Паникёр, который пребывал в своём личном мире, медленно повернулся к ней. Впервые за время их знакомства ей стало по-настоящему страшно в его присутствии.

— Я советую тебе следить за языком, мастер Хэн, — сказал он с очевидным предупреждением. И честно, даже более смелый человек на её месте в ответ на этот тон благополучно замолчал бы, ещё и схоронился бы потом где-то под камушком, чтобы не отсвечивать.

Увы, её уже несло.

— Не прощай её, — почти выкрикнула она. — Никогда, никогда её не прощай!

Эти слова наконец-то привлекли его внимание. Даже с колен встал, что победа — если предположить, что он не собирается её прибить!

— Это она сказала тебе?..

— Это я тебе говорю! Не прощай её! В конце строчки перед точкой, она использовала тебя! Учителя не поступают так с учениками, и плевать, кто там что говорит. Не беги за ней, как собачонка, виляя хвостом. Ты достоин большего! Ты достоин всего мира!

— ..Вот как, — он смотрел на неё странно, как будто только что-то осознал. Ну или увидел что-то, что крайне сложно было бы развидеть.

— Да! — воскликнула она, довольная, что дело вдвинулось с мёртвой точки. — Понимаешь? Она не стоит того.

Пару мгновений он просто смотрел на неё, потом подошёл к ней и вдруг опять бухнулся на колени (ну что ты будешь делать-то!?), зачем-то уткнувшись лицом ей в живот.

Хэн от такого слегка опешила, но по голове страдальца послушно погладила: как ему досталось-то, бедняге…

— ..Мне стоило понять раньше, — пробормотал он, — прости.

— Всё в порядке, — вздохнула Хэн, — ты, главное, слов моих не забывай. Она не стоит твоих слёз! И вообще ничего не стоит. Вот!

Он тихо хмыкнул.

— Если всё так, — начал он странно глухим голосом, — если она лгала мне, не говоря правды из соображений того, что она сама считала правильным, то будет ли разумно, если я отплачу ей тем же? Игра за игру, секрет за секрет, обман за обман? Скажи мне, Мастер. Считаешь ли ты это правильным?

— Конечно! — главное, чтоб на колени перед могилами не падал, остальное фигня вообще. Пусть отомстит этой ведьме переродившейся! Заслужила!

— Хм, — паникёр поднялся с колен одним плавным движением, улыбаясь.

— Мы все умрём, Мастер, — сказал он.

— Но точно не сегодня, — зачем-то ответила она.

И что-то в её груди встало на место.




Эпилог

**

Когда они прилетели обратно, мандариновый особняк пылал.

Ну то есть, он не то чтобы совсем пылал; круги огня окружали его, ничего не задевая, и отпугивали толпу непонятных мужиков, которые таким положением вещей были явно недовольны.

Впрочем, Яо Милэ, которая была в ответе за огонь, от мужиков тоже в восторге не была.

— Вот так и уезжай из дома, — буркнул Тануки.

Большой Меч согласно хмыкнул.

— Милэ справляется, — отметил он, — но ей их не поймать.

— Для того есть мы!

К сожалению, на четёрех человек у них было два летучих клинка, потому быстро нестись бить супостатов ребята не могли. Нападающие между тем увидели, что подмогу на подлёте, и мужественно рванули бежать, оставив большую пятихвостую лисицу возмущённо верещать. Насколько Хэн понимала лисий, это было что-то ругательное. С таким выражением на мордочке только ругаются, у неё нет сомнений!

Когда они всё же спустились вниз, то были радостно, но всё же немного рассеянно встречены воинственной Милэ.

— Как они смеют меня недооценивать! — рычала она. — От меня не сбежали, но умчались, увидев вас!

— ..Думаю, потому что семь на одну у них были против тебя шансы, — сказал Большой Меч утешитенльно. — Против нас всех шанса у них нет ни единого… Кто это, кстати?

— Не знаю! — фыркнула она. — Я не уврена, но как бы не те ребята, которые хотели выкупить наших учеников!

— Что?! — тут же встала в позу Хэн.

— Приходили тут одни, — фыркнула Милэ, — неприятные типы. Говорили мол, что их хозяин заинтересовался в том, чтобы тренировать эту парочку, раньше чем мы. Что они нам заплатят откупные, и это будет конечно не покупука, ведь детей покупать нельзя, но договор между культиваторами… Ну, я им короче объяснила, куда они могут засунуть свои деньги, договоры и прочее. А Хо-Хо вообще пообещал, что пожалуется на эту срань в магистрат… Мне кажется, они обиделись.

Тануки хмыкнул.

— Как интересно. Не знал, что у нас в городе водятся настолько наглые торговцы живым товаром.

— Думаете, это они?

— Вероятнее всего. Не, там есть небольшой процент на то, что хозяин этот типов — извращенец, которого почему-то зациклило на конкретных лицах, или что дети — тайные наследники состояния, выходцы из опальных семей, неосознанные свидетели… Короче, есть другие варианты. Но, учитывая все факторы, самая большая доля вероятности всё же выпадает на торговцев живым товаром на культиваторские нужды. В конце концов, у ребят действительно выдающийся потенциал. Всякие хищники слетаются на такое, как мясные мухи на запах крови.

Хэн сжала кулаки. Это, конечно, хорошо, что в потенциал учеников верят, но…

— Мы должны взять это дело, — брякнула она.

— Конечно! — тут же согласились все, как будто это само собой разумелось.

У Хэн отлегло от сердца. В других обстоятельствах она бы, вполне вероятно, нервничала, но не отошедший от потрясения паникёр всё ещё держал её за руку, и метка больше не уродовала её шею, и…

— Если что, господин тануки на них сядет! — сказала она оптимистично.

На том всё было решено.

…

Много позже, когда особняк уснул, окружённый новыми щитами, паникёр второй раз проверил проверил плетения вокруг комнаты Мастера и отправился на крышу. Разговор предстоял неприятный… Хорошо что не для него.

— Невестка, — сказал он, созерцая медитирующую Не Зовут. — Ты знаешь, иногда я задаюсь вопросом: есть ли на этом свете кто-то или что-то, что ты ни разу не предавала?

Она склонила голову набок, как будто на самом деле размышляла над ответом.

— Нет. Не думаю, — ответила она в итоге буднично. — В этой жизни я предавала всех, включая себя саму. Почему драгоценный бывший родственник интересуется?

— Я нахожу ироничным тот факт, что я не понимаю, на чьей ты стороне.

— О, это очень опционально, — вздохнула она. — Вряд ли на этот вопрос возможен однозначный ответ.

— Значит, ты это признаешь? Хотя, кто бы не признал. Ты сменила один орден на другой, потом отказалась от обоих орденов ради моего племянника номер один, чтобы потом влюбиться в племянника номер два и предать обоих. Потом ты вступаешь в наш орден и легко и просто открываешь тёмные секреты того, кто вроде как любовь всей твоей жизни. Кто ты на самом деле, Безымянная?

Она приподняла брови. На губах её заиграла холодная, насмешливая улыбка.

— Должно быть, это очень обидно — не иметь возможности читать те мои мысли, которые я не хочу тебе показывать. У человека, привыкшего ходить в чужие головы без стеснения и разрешения, подсматривая самые интимные секреты, невозможность знать всё должна вызывать серьёзную аллергическую реакцию… Увы, я не врач.

Он хмыкнул. Он понимал, что ему показывают даже не пол-лица, а так, приподнятый кончик маски; это всё ещё было интересно.

— Ты специально выдала нам всю информацию про моего Мастера.

— Да, — хмыкнула она. — Возьми с полки приз, до тебя наконец-то дошло.

— Ты рассказала о вмешательстве в этом нашей общей знакомой крысиной рожи.

Она пожала плечами.

— Ты там был. Я не упоминала никаких крыс.

Паникёр прищурился.

— Ты понимала, что я отомщу племяннику за это. И всё же не скрыла факт его вмешательства, хотя легко могла. Почему?

Она с улыбкой повернулась к нему.

— Время простых ответов закончилось, — сказала она. — Хочешь знать мои секреты? Выясни их. Пока можем считать, что я так развлекаюсь.

Вот как значит… Паникёр ответил ей хищной улыбкой.

— Ха. Знаешь, невестка, всё это время я не вполне понимал, чем именно такая, как ты, могла заинтересовать нашего общего знакомого крыса. Думал о том, что, даже если бы у вас что-то сложилось, ты бы всё равно не вписалась в клан… Теперь я в этом далеко не так уверен.

— Приму это за комплимент.

— Вопрос вкуса.

Она отввернулась.

— Иди спать, господин паникёр. У тебя выдался очень длинный день. Тебя есть кому ждать.
Он сделал несколько шагов к краю и остановился:

— Говоря о тайнах. Может быть, я не понимаю твоих мотивов, по крайней мере пока что. Но точно я знаю одно: в этом ордене всегда была одна беглая рабыня с клеймом, тёмным прошлым, включающим очень много обмана, и крайне редким для общества, где знать и бедняки равны только на бумаге, происхождением. Что самое поразительное, описанная мной особа — не Мастер Хэн. Забавно, правда?

Он полюбовался, как с её лица сползает улыбка, и засчитал себе очко.

— Спокойной ночи, невестка, — бросил он, оставляя её одну.

Конец