КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 591013 томов
Объем библиотеки - 896 Гб.
Всего авторов - 235279
Пользователей - 108102

Впечатления

Stribog73 про Ружицкий: Безаэродромная авиация (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

В книге не хватает 2-х страниц.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про Соломонская: Садальсууд (Самиздат, сетевая литература)

на вычитку и удаление пробелов

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про Соломонская: Приручить нельзя, влюбиться! (Любовное фэнтези)

книга хорошая но текст. пробелы большие ради увеличения объёма.
Я предлагала библиотекарям теперь может АДМИН прочтёт чтоб он создал папку НЕДОДЕЛКИ. НЕВЫЧИТАННОЕ, кто может чтоб исправили убрав эти огромные дыры и выложив заново текст...
Короче в библиотеке много подобных книг. То с ошибками, то с большими пробелами ради объема. Все ждём с нетерпением подобной папки чтобы туда отправлять подобные книги на доработку. Как есть папка

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Стоун: Одержимый брат моего парня (Современные любовные романы)

Моралисты, в свое время, байкотировали гастроли гениального музыканта Джерри Ли Льюиса.
Моралисты, в свое время, сожгли Александрийскую библиотеку.
Теперь моралисты добрались и до нашей библиотеки.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про Стоун: Одержимый брат моего парня (Современные любовные романы)

и вот такую грязь продают за деньги на потребу похоти. а в правилах куллиба стоит размещаем Любое ...фашизм, порнографию. И нам не стыдно ничуть. А это читают не только взрослые. Но и дети. Начитавшись пободного насилуют ВАШИХ же детей! Люди, одумайтесь пока не поздно!!!
АДМИН, не кажется ли ВАМ, что давно пора менять правила. Нас уже давно морально разложили и успешно продолжают с помощью вседозволенности....Вседозволенность чтобы русские

подробнее ...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про Соломонская: Осирис (Фантастика: прочее)

https://selflib.me/osiris
у нас нет жанров яой, юри
книгу надо на доработку большие пробелы ради объёма книги

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Интересно почитать: Как использовать VPN для TikTok?

Дочь роскоши [Дженет Таннер] (fb2) читать онлайн

- Дочь роскоши (пер. Т. Логачева) (и.с. Купидон) 1.81 Мб, 561с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Дженет Таннер

Настройки текста:



Дженет Таннер Дочь роскоши

Война – дитя гордыни,

А гордыня – дочь роскоши.

Джонатан Свифт (1667–1745)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Сент-Хелиер, Джерси, 1990


Бумаги лежали на самом дне шкафа, покрытые тонким слоем пыли и тщательно перевязанные розовой тесьмой, которой обычно скрепляли юридические документы: толстая пачка, из нее высовывалось несколько листков, загнутых по краям и четко пронумерованных густыми черными чернилами. К иным листкам были приклеены ярлыки с печатным текстом.


ГЕНЕРАЛЬНОМУ ПРОКУРОРУ

ПО ДЕЛУ СОФИИ ЛЭНГЛУА – Ноябрь 1972


Дэн Диффен присел на корточки и вытащил пачку, с интересом глядя на бумаги. Он терпеть не мог каждый миг той работы, что ему сейчас приходилось делать. И так уже было плохо, что его отца, преуспевающего адвоката и при этом приличного человека, неожиданно, в самом расцвете лет, настиг удар, но что еще хуже – Дэну выпало перевернуть вверх дном контору, в которой прошла вся жизнь отца. С одной стороны, это был мучительный долг – он мысленно постигал мир старика, хотя им не часто удавалось видеться с глазу на глаз, – и здесь так явственно ощущалась сущность этого человека, так ощутим был его дух, не желавший умирать вместе с телом. Но помимо всего эта нудная работа занимала много времени. Дэниел Диффен-старший работал в этой конторе более тридцати лет, и похоже, что он никогда ничего не выбрасывал. Комната была забита до предела, переполнен каждый шкаф и ящик, и даже весь пол завален грудами старых писем и документов, которые давным-давно утратили значение. Большинство из них были прочно забытой юридической документацией и перепиской и, по правде говоря, затрагивали не очень интересные случаи из повседневной работы адвоката, поэтому Дэн, почти не колеблясь, приговорил их к уничтожению.

Но только не эти бумаги. Это нечто иное.

Дэн выпрямился, смахнул рукавом свитера пыль с бумаг и резко чихнул, ибо облачко пыли защекотало его ноздри.

ГЕНЕРАЛЬНОМУ ПРОКУРОРУ ПО ДЕЛУ СОФИИ ЛЭНГЛУА. Это дело было одним из коньков его отца, и, несмотря на двадцатилетнюю давность, оно не шло у него из головы.

Сам Дэн в это время был еще, конечно, мальчишкой одиннадцати лет, гораздо больше увлеченным футболом, игрой в «капитаны» и своим обожаемым велосипедом, чем любым случаем убийства, пусть даже таинственным, громким и с очень неординарными участниками. Позже, когда, вопреки желанию отца, который отчаянно надеялся, что сын пойдет по его стопам и унаследует их семейную адвокатскую фирму, Дэн вступил в полицейские войска острова, он мимоходом удивлялся, вспоминая, насколько отец был занят делом Софии Лэнглуа: так люди вспоминают полузабытые сны – больше по ощущению их, чем по сути. И это случилось задолго до того, как ежедневная полицейская текучка и очередные расследования отвлекли его от мыслей о деле Лэнглуа, которое все еще было фактически не раскрыто. Но сейчас, однако, все было иным. Дэн больше не был полицейским. Судьба и пьяный водитель положили безвременный конец его карьере два Рождества назад, и вот теперь Дэн зарабатывал себе на жизнь в качестве репортера. Этикетка на пачке бумаг дрогнула и подстегнула его воспоминания и интерес к делу.

Как там всегда говорил его отец? «Она не делала этого. Черт меня побери, я уверен, что она не делала этого. Но как я мог защищать ее, если она упорно вознамерилась доказать, что виновна?» Дэн улыбнулся уголками губ: перед ним замаячила перспектива прерваться от утомительной работы – сортирования старых досье. Он поднялся – высокий, атлетически сложенный мужчина в джинсах и сером свитере – и нажал на кнопку селектора, который соединял эту комнату с конторой на первом этаже.

– Как насчет чашечки кофе, Кэрол?

– О, думаю, да. Я сейчас же поднимусь.

– Отлично.

Он подошел к окну, разминая ноги в ожидании ее прихода. Улица внизу была запружена транспортом, и он подумал, что если сейчас, в апреле, она так забита, то лишь небеса ведают, что будет, когда начнется настоящий сезон. Это было вечной проблемой в Джерси. Узкие извилистые улочки совершенно не были предназначены для тысяч взятых напрокат машин, которыми управляли люди, понятия не имеющие, куда они едут.

Впрочем, и для пьяных водителей они тоже не были предназначены. Да и вообще – они не годились ни для чего на этой Божьей земле. Свинья.

Однажды – это было два года, назад – Дэн мог бы оказаться веселеньким убийцей преступно безответственного идиота, который проводил Рождество, упиваясь в стельку, а потом забрался в свою машину, не обратив внимания, а может, и не заметив на перекрестке знак СТОП. Он покатил прямо навстречу мотоциклу Дэна. Эта преступная безответственность завершила карьеру Дэна, поскольку он получил столь тяжелый перелом ноги, что был признан негодным к активной службе.

Но увечье Дэна оказалось лишь частью того, что сделала эта пьяная свинья. Было еще кое-что похуже. Когда случилась авария, жена Дэна, Марианна, с которой он прожил всего пять месяцев, сидела на заднем сиденье мотоцикла. Несмотря на тяжелые последствия, Дэн понимал, что он-то легко отделался. А Марианна – нет. Она получила тяжелейшую травму головы и, почти месяц пролежав в коме, умерла, так и не приходя в сознание.

Пот по-прежнему покрывал липким лоском кожу Дэна, когда он думал о том, что случилось, но теперь ему больше не хотелось убить пьяного водителя, его ненависть выгорела дотла. Он приберег свои горечь и гнев для полиции, списавшей его как раз тогда, когда ему необходимо было заполнить работой пустые дни, создать хоть какое-то подобие нормальной жизни, которая ворвалась бы в средоточие его печали и самообвинений, ибо, несмотря на то, что авария произошла не из-за него, он продолжал считать себя виновником случившегося.

В те черные дни его отец еще раз попытался заговорить с ним о том, чтобы он стал адвокатом и примкнул к юридической фирме, которой он так гордился. Еще не поздно, настаивал он. Дэн еще может попрактиковаться по старой традиции в Каэне, как в свое время сделал отец. Но Дэн отказался, и, как он признал сейчас, когда носил траур по отцу, довольно неблагодарно, хотя по-прежнему считал, что тогда поступил правильно. Он еще больше убедился в этом, разбирая кипы этих досье. Вызубренные аргументы и тонкости законов не для него. При его неакадемическом складе ума и нетерпеливой натуре они не принесли бы ему ни увлеченности, ни удовлетворения. Ему нужно было действие, возбуждение и нервозность погони – только это могло поддержать в нем жизнь. Он еще в восемнадцать лет говорил об этом отцу, и сейчас в сущности ничего не изменилось.

– Кофе подан.

Дэн отвернулся от окна и увидел, что дверь растворилась и вошла секретарша его отца с подносом в руках, на нем стояли огромная керамическая чашка с блюдцем и кофейник. Он почувствовал аромат и одобрительно хмыкнул.

– Как чудесно пахнет! – сказал он, не замечая ее зардевшиеся от удовольствия щеки. Представительницы противоположного пола все без исключения находили Дэна привлекательным, и то, что Кэрол была замужней тридцатитрехлетней женщиной, отнюдь не умаляло ее восприимчивость. Как она говорила своей лучшей подруге Шейле: «Дэн – настоящий мужчина, не то чтобы интересный внешне, но у него самые сексуальные глаза, которые мне когда-либо приходилось видеть, и улыбка, от которой по спине бегут мурашки». При этом она обычно добавляла: «Но, насколько я знаю, с тех пор, как была убита его жена, он не обращает внимания на других женщин. Какая потеря!»

И вот сейчас Дэн обратил свою знаменитую улыбку на нее.

– Кажется, я наконец немного продвинулся. А как дела у вас?

– По-моему, все в порядке. К тому же я не тороплюсь. Вы же понимаете, что, как только мы разберемся со всем этим, я лишусь работы?

Улыбка Дэна угасла.

– Весьма сожалею, но это так, Кэрол. Я хотел бы что-нибудь сделать для вас, но не могу. Но, конечно, я сообщу вам, если услышу от кого-нибудь, что ему нужен надежный секретарь. Вас заинтересует что-нибудь в этом роде?

Кэрол состроила гримасу.

– Право, не знаю. Полагаю, мне давно пора задуматься о том, чтобы укрыться дома и заняться семьей. Боб давно уже намекает мне об этом, но я не могла найти в себе силы сказать вашему отцу, что ухожу. Я работаю здесь с семнадцати лет, вы же знаете, и мне нравилось думать, что он зависел от меня.

– Он и зависел, – искренне подтвердил Дэн.

– Знаете, это, наверное, смешно, но я все еще не могу поверить, что он мертв… и что я больше никогда его не увижу. Я все еще думаю, что он ворвется в комнату с тем самым видом, какой у него всегда бывал после удачного дня в суде, и спросит меня, что нового. – Она отвернулась, подавляя внезапно подступившие слезы. – Простите меня, я не хотела… Просто я была очень привязана к нему.

– Я знаю, – резко сказал Дэн. – Мне тоже его не хватает.

– Я лучше пойду, – Кэрол решительно и поспешно шагнула к двери. – Пейте кофе.

Дэн опустился в большое кожаное кресло отца. Лицо его посерьезнело. Странно, как порой нечто может внезапно поразить тебя. Ты живешь почти как всегда, делаешь то, что должно быть сделано, и вдруг осознаешь, что делаешь все это потому, что он не вернется. Господи, как трудно в это поверить – мужчина со всем его мощным обаянием, искрой Божьей – исчез в одночасье! И ведь он не был старым. Всего шестьдесят пять – и у него не было ни малейшего намерения уйти на пенсию.

Дэн налил себе кофе, размешал две ложки сахара, добавил сливки. Лучше оставить все это, коли он не хочет отправиться туда же. Но только не сейчас. Дэн с удовольствием отхлебнул кофе, придвинул к себе досье Лэнглуа и развязал розовые тесемки, стягивающие бумаги.

Давай взглянем на них, папа. Посмотрим, что там тебя так будоражило.


Спустя полчаса кофейник был пуст, а Дэн все еще продолжал читать. Это было захватывающе, особенно если принять во внимание, что люди, замешанные в этом деле, так хорошо известны на острове. Какой переполох все это должно было вызвать! Со вздохом возмущения он захлопнул пыльные обложки из оберточной бумаги, а потом долго сидел, размышляя об этой истории, сложившейся из различных фактов, письменных показаний и пожелтевших от времени записок.

София Лэнглуа (в то время сорокашестилетняя) была вдовой Бернара Лэнглуа, основателя агентства, предлагающего свои услуги для лучшего проведения досуга, владельца сети роскошных отелей, где сами названия являлись синонимами учтивого сервиса и беззастенчивой снисходительности к богатым гостям, которые в них останавливались, – «Ла Мэзон Бланш», «Вэстерли», «Бель Флер», «Бельвиль». Дэн знал ее в лицо, хотя познакомиться с ней ему не довелось. Это была изящная женщина, с серебристыми поседевшими волосами. Иногда можно было увидеть ее «бентли», пытавшийся просочиться сквозь буднее и праздничное движение здесь, в Сент-Хелиере. Вокруг нее всегда царила такая безмятежность, что было немыслимо ассоциировать ее с любого рода скандалом, и уж тем более с насильственной смертью.

И все же это был именно тот случай, восемнадцать лет назад встряхнувший остров, и жертвой его был ее сын, Луи.

Как понял из досье Дэн, всего у Лэнглуа было три сына, Луи и Робин. Обоим ко времени смерти Луи было далеко за двадцать, и еще младший, тогда еще подросток. Наверное, сообразил Дэн, это Дэвид Лэнглуа, который сейчас возглавляет гостиничную империю.

Тогда, в 1972 году, Бернар, отец этих парней, умер (он, наверное, был моложе моего отца, подумал Дэн. Интересно, что заставило его свести счеты с жизнью?), и надзор за гостиничной империей перешел к его старшим сыновьям. Читая между строк, Дэн видел, что существовали некие семейные разногласия того или иного толка, но ничего из них, вероятно, не всплыло наружу.

Однажды вечером в ноябре 1972 года София побывала на блестящей торговой гала-выставке в Сент-Хелиере. Она рано уехала оттуда, ссылаясь на усталость, и шофер привез ее домой, в семейный особняк на северном берегу острова. Где-то около полуночи София позвонила в спасательную службу. Ее слова были записаны на пленку и занесены в протокол: «Это София Лэнглуа из Ла Гранжа. По-моему, мне нужны „скорая помощь" и полиция. Я только что выстрелила в сына».

Дэн откинулся на мягкую кожу кресла, воображая, какой фурор должен был произвести этот звонок – сирены и сверкающие голубые огни на полицейских машинах, бросившихся в ночь, и те, кто сидел в них, все еще наполовину убежденные, что это какая-то дурная шутка, телефонные звонки и вызов следователя, фотограф, зеваки… и адвокат Софии, его собственный отец. Сумасшедшая была ночка!

Но почему же, нахмурившись, размышлял Дэн, почему его отец так настаивал, что София не совершала этого? Рвение при защите клиента – это прекрасно, но по документам это вполне ясное и законченное дело.

Луи Лэнглуа был мертв, застрелен из собственного пистолета. София подтверждала свою вину с начала до конца. Ясно, что полиция поверила ее рассказу и была весьма рада присовокупить его к своему списку раскрытых дел. Тогда почему же его отец сошел в могилу, убежденный в невиновности Софии?

Дэн покачал головой, снова перевязал пачку бумаг розовыми тесемками, собираясь бросить ее в кипу, предназначенную для уничтожения. Но в последний момент передумал и вместо этого положил ее на угол стола под ключи от машины и солнечные очки.

Возможно, когда он закончит разгребать здесь, то снова взглянет на досье и посмотрит, не пропустил ли чего-нибудь. Он не мог представить, что там что-то может быть. Если бы там что-нибудь было, хотя бы мельчайший намек на подозрение, что виновен кто-то другой, а не София, она не была бы осуждена – ведь она являлась такой влиятельной персоной. И по крайней мере его отец позаботился о том, чтобы суд счел убийство непредумышленным. София Лэнглуа чуть больше года отсидела в тюрьме на материке и вернулась на Джерси как ни в чем не бывало. И все же по какой-то причине от всего этого дела в голове Дэна остался вопросительный знак.

Сейчас, вспоминая сомнения отца, высказывавшиеся неоднократно, что София Лэнглуа была виновна в чем угодно, но только не в недостаточной приверженности истине, Дэн размышлял, было ли в этой истории больше правды или вымысла. Лгала ли она той ночью, когда позвонила в полицию, чтобы признаться в убийстве сына, а потом так упрямо не отклонялась от своей версии, что была готова скорее понести тюремное заключение, чем избежать его. А если это так – то почему?

Все его исследовательское чутье, что делало Дэна хорошим детективом, теперь помогало ему посвятить свою жизнь разоблачению мошенничеств, о которых никто не подозревал, и тайных скандалов, которые только начинали разгораться, – тут была большая доза предвидения и острая, покалывающая интуиция, щекотавшая его нервы и чувства. Какую сенсацию можно было бы устроить, если бы ему удалось обнаружить какую-нибудь точку зрения, о которой до сих пор никто не подозревал, в деле, которое почти двадцать лет назад взбудоражило все общество острова! Какая была бы классная новость!

Дэн решил обязательно изучить это дело и провести несколько собственных расследований. Но хотя перспектива и была волнующей, ему в настоящий момент пришлось бы вернуться к пепелищу, и еще неизвестно, как все обернется. И все же у него было достаточно важных мотивов, чтобы обратить внимание на это дело.

Дэн вздохнул, оторвал глаза от дела Лэнглуа и продолжил нескончаемую работу по сортировке бумаг отца.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Сидней, Австралия, 1991


На кухне Джулиет Лэнглуа взглянула на отца и мать и подумала, а понимает ли она на самом деле кого-нибудь из них?

Как она предполагала, отец ее вообще-то не был загадкой. Его нерешительность и стремление сохранить мир любой ценой могли объяснить все. Робин ненавидел споры, всяческие конфликты и был счастлив, когда мирские дела проходили мимо него. Будучи бухгалтером по профессии, он любил классическую музыку, доброе вино и свою жену, хотя, может, и необязательно так, как надо. По крайней мере, сколько она их знала, он был вполне доволен жизнью.

Но Молли сильно озадачивала Джулиет. Как можно было дожить до сорока пяти лет и быть такой бесхитростной? Как можно было быть такой простодушной и в то же время такой скрытной? В отношении любых целей и намерений Молли производила впечатление почти детской невинности. Вкусы ее так и не стали зрелыми, она любила оборочки, мороженое, легкую бит-музыку и терпеть не могла оставаться одна. Но при всем этом она была почти параноидально скрытна. Определенные вещи всегда заставляли ее хранить молчание, а если Джулиет пыталась продвинуться вперед в своих расспросах, Молли принимала вид униженной добродетели, как будто то, что ее о чем-то спрашивали, наносило ей личное оскорбление.

В таком ключе она высказывалась и сейчас:

– Джулиет, не можем ли мы сменить тему? Я не хочу, чтобы ты ехала на Джерси, и больше тут говорить не о чем.

Джулиет раздраженно вздохнула и провела рукой по гриве светло-каштановых волос, игравших золотистыми бликами в жарком солнечном свете сиднейского лета. Лето прошло, но блики остались, такие теплые и ласкающие взор.

– Не понимаю, из-за чего тут суетиться. Я там родилась, жила до четырех лет, бабушка до сих пор живет там, равно как и большинство родственников. У меня перерыв в работе. Просто идеальная возможность поехать и всех повидать. Какие тут могут быть возражения?

– Это же на другом конце света. Ты не можешь броситься туда сломя голову.

– Но почему же, ради Бога?

– Просто не можешь. Кроме того, это не понравится Сину.

– Я не собственность Сина. Он мой приятель, а не опекун.

– Я думала, вы помолвлены.

– Не говори так, словно это какой-то приговор. Ты прекрасно знаешь, что мы собирались объявить о помолвке и, возможно, в следующем году поженимся. Но, насколько я понимаю, тем более у меня есть причины сделать это теперь, пока я еще не привязана к семье и дому. Послушай, извини, что я такая бестолковая, но я просто не понимаю, в чем тут проблема. Если на то пошло, я не понимаю, почему ни один из вас не съездил туда ни разу почти за двадцать лет.

Вдруг наступила полная тишина. Карие глаза Молли, чуточку светлее, чем глаза Джулиет, пораженно застыли, и Джулиет показалось, что отец, сокрытый газетой, перестал дышать. Она немного нервно засмеялась.

– Эй… Что я такого сказала?

– Что ты имеешь в виду? Все это становится крайне глупо… – вспыхнула Молли.

– Вот именно, – согласилась Джулиет. – Если вы думаете, что я не вижу, что вы что-то скрываете, то вы, видимо, считаете меня идиоткой. Ради Бога, мам, скажи мне, в чем тут дело? Что там за страшная тайна в Джерси, что вы не хотите, чтобы я узнала о ней? Мне двадцать три года, и вы не можете продолжать обращаться со мной как с ребенком!

– Как-нибудь в другой раз, Джулиет. Мне надо идти на собрание музейного общества.

Ну уж нет, мам, ты не можешь так легко уйти от этого.

– Джулиет, пожалуйста…

– Она права, Молли. – Робин сложил газету и снял очки, потирая пальцами глаза. – Ты не можешь вечно скрывать это от нее.

– Но мы же договорились…

– Когда она была маленькой. Ты думала, что так будет лучше.

– Ты тоже так думал! Ты тоже не хотел, чтобы она знала!

– Что? – требовательно произнесла Джулиет. – Чего именно вы не хотели, чтобы я знала?

Робин нервно посмотрел на нее. Иногда ему нелегко было поверить, что эта милая молодая женщина на самом деле его дочь, младенчик, с которым он отправлялся на долгие прогулки в коляске по покрытому золотистой бархатной зеленью острову Джерси, та самая маленькая девочка, которую он учил плавать в их частном бассейне здесь, в Сиднее. Он помнил ее шестилетней, когда она восседала на своем первом пони: ноги ее едва доходили до пышных боков лошадки, он помнил ее в розовом трико, когда она в восемь лет ходила в балетный класс. Может быть, тогда впервые он осознал, какой она обещала стать хорошенькой. Но все равно, невозможно сопоставить эту девочку – его ребенка, с молодой женщиной, которой она стала. Джулиет не была высокой по современным меркам – в своих резиновых шлепанцах не выше среднего роста, но зато прекрасно сложена, и в ее облике плавно сочетались прелестная округлость лица и длинные стройные ноги, покрытые мягким золотисто-коричневым загаром. Если можно верить фотографиям, то она очень походила на бабушку – его мать, когда та была в ее возрасте. Только глаза совсем другие. У Софии, его матери, глаза потрясающего аметистового цвета – такого необычного оттенка он не видел ни у кого в своей жизни.

Робин встал, внезапно ощутив груз печали. Об этом он никогда ей не говорил… потому что был трусом и не утруждал себя мыслями о некоторых вещах.

– Папа, ты не можешь так все оставить – тебе придется объяснить, – сказала Джулиет и остановилась перед ним. Он обошел ее, такой элегантный, в теннисных туфлях из кожи ящерицы.

– Мама расскажет тебе.

– Ну, конечно, все на меня! – раздраженно закричала ему вслед Молли, но он уже вышел. – Как это типично для тебя! – Ответа не последовало, и она повернулась к Джулиет. Маленькая круглая женщина, она была сейчас в ярости и смущении одновременно. – Он всегда был таким, видите ли, он не будет…

– Я знаю, какой он. Ну же, мама, собираешься ли ты рассказать мне, в чем дело?

– Ты и вправду хочешь знать?

– Ради Бога, конечно же! Если раньше не хотела, то теперь уж наверняка. Вся эта таинственность!

Молли вздохнула, сдаваясь. Все эти годы они оберегали ее – для ее же блага, как они говорили себе, хотя Молли нередко думала, а так ли это и не допускают ли они большую ошибку. Иногда, с годами, она чувствовала, как устала от всей этой лжи, полуправды, умолчаний. Робин не станет говорить о том, что произошло, ни за что не, станет. Это не в его характере. Но это не означало, что они забыли. Иногда ей хотелось, чтобы хоть у одного из них достало бы мужества сломать навязанное себе молчание и сбросить раз и навсегда это бремя тайны, хотелось, чтобы Джулиет о многом спросила бы и отказалась удовлетвориться, пока не получила бы вразумительного ответа. Похоже, сейчас этот момент настал. Она посмотрела на дочь, выросшую перед ней, словно у ее шлепанцев вдруг появились корни, взглянула на ее решительное лицо, которое она слишком хорошо знала, и поняла, что наступило время сказать правду – или, по крайней мере, часть ее.

– Очень хорошо. – Она пыталась говорить твердым голосом. – Я скажу тебе. У твоего отца был брат…

– Дядя Дэвид. Да?

– Нет, не Дэвид. Дэвид намного младше. Он был совсем мальчишкой, когда это произошло. Брата, о котором я говорю, звали Луи.

– Луи?

– Луи был на год или чуть больше старше твоего отца. Он был… – На этот раз можно было не сдерживаться. Голос ее дрогнул, и она на миг прижала руку к губам. Слезы подступили совсем близко.

– Продолжай, – нажимала Джулиет. Молли проглотила комок в горле.

– Мне это не так-то просто, понимаешь.

– Понимаю, но тебе надо попытаться.

Молли кивнула. Иногда она чувствовала, что у нее к дочери такое отношение, словно они поменялись местами, и Джулиет была матерью, строгой и доброй, а она – ребенком.

– Я пытаюсь, Джулиет. Позволь мне рассказать по-своему. – Она замялась. – В семье были трудности. Твой дедушка Бернар умер незадолго до этого. Он был единственным человеком, кто держал в руках сеть гостиниц.

– Я думала, этим занимались мои прадедушка и прабабушка, Шарль и Лола.

– У них действительно была гостиница, но очень маленькая. Расширение дела – заслуга Бернара, он единолично решал все, что касалось бизнеса. Пока он был жив, никому из мальчиков не дозволялось высказываться о делах гостиниц, и по сути дела он и Луи ссорились из-за того, что он не давал Луи возможности претворить в жизнь некоторые идеи. Тем не менее, когда он умер, то в равных долях оставил свое состояние детям. Луи приехал на Джерси и попытался осуществить все, что не давал ему делать в свое время отец, и даже больше этого. Остальные пытались остановить его, снова возобновились ссоры, на этот раз еще более тяжелые. А потом он был застрелен.

– Застрелен?

– Застрелен насмерть в его доме, в Ла Гранже. А твоя бабушка призналась, что совершила это она.

Ну вот, наконец. Наконец она это сказала. Через столько лет молчания и слова и чувства, что выплеснулись с ними, могли показаться притупившимися, но нет. Они обжигали и потрясали так же, как всегда. Но только на сей раз они отразились на лице Джулиет: она побледнела под своим золотистым загаром. Она ожидала чего угодно, но только не этого.

– Ты хочешь сказать, она убила его?

– Это не назвали убийством. Она заявила, что это был несчастный случай, и ей поверили, по крайней мере суд. – Глаза Молли лихорадочно сверкали, но в выражении лица оставалась некоторая скрытность. В любое другое время Джулиет задержалась бы на этом. Но не теперь.

– Значит, поэтому ты и папа уехали с Джерси? – спросила она.

– Да, это послужило главной причиной. Ты знаешь своего отца и представляешь, как он все это ненавидел. И мы не хотели, чтобы ты росла с клеймом позора.

– Но если это был несчастный случай, то наверняка…

Молли хмыкнула, изогнув губы подобно луку Купидона в знак несогласия. Вся ее сдержанность исчезла. Годами сдерживаемые шлюзы раскрылись, хлынули сдерживаемые столько лет стремительные потоки.

– Довольно странный несчастный случай, если бы спросили меня. Что она делала, размахивая заряженным пистолетом? Нет, если бы твоя бабушка не была такой респектабельной леди, близко знавшей каждого, кто хоть что-то из себя представлял, она ни за что бы не выпуталась из этого так легко.

– Ты хочешь сказать… Ты думаешь, что она и вправду убила его?

– Я говорю, что не верю, что смерть Луи наступила от несчастного случая, как она говорит, и все. Это было слишком удобно для многих людей. А если я об этом подумала, то, должно быть, и другие подумали о том же. Кроме того… – Она оборвала себя, глаза ее устремились куда-то вдаль. На миг в них отразился целый мир страстей, не замеченных Джулиет, но потом Молли с усилием отогнала их прочь. Однажды, много лет назад, в другой жизни ей иногда казалось, что она совершенно неспособна сдерживать свои чувства или скрывать их. К своему стыду, она понимала, что часто вела себя плохо и приносила много неприятностей и сердечной боли другим из-за неумения держать в узде свои чувства. Но теперь, слава Богу, жизнь остудила ее и она приучила себя задвигать то, о чем ей не хотелось думать, на задворки сознания.

Даже когда ей приходилось сталкиваться лицом к лицу с неприятностями, как сейчас, она научилась держать себя в руках. Теперь она с облегчением признала, что по крайней мере одна часть этой истории уже не является тайной для Джулиет. Она даже могла скрыть (во всяком случае, думала, что сможет), что до сих пор ей было больно думать о Луи, скрыть, как она боится, что все связанные с ним факты смогут раскрыться и будут так же тревожить всех их.

Но на какое-то мгновение, несмотря на тщательный самоконтроль, Молли не смогла удержаться, чтобы мысленно не перенестись на двадцать лет назад, в ту ноябрьскую ночь, когда умер Луи. На миг ей показалось, что она опять стоит у окна своей спальни, как тогда, ночью, когда не могла уснуть от страха и отвращения к себе. Вглядываясь в поля и в серебристые в лунном свете леса, она с беспокойством думала, где Робин и почему он не пришел домой. Когда она больше не могла этого выносить, то позвонила в Ла Гранж в надежде поговорить с Луи и сбросить с себя бремя страхов, сводивших ее с ума. Но Луи там не было. Вместо него ответила София, прервавшая ее со странной холодностью, необычной и необъяснимой резкостью. Молли налила себе джина и опять подошла к окну, моля Бога, чтобы следующий поток огней, освещающих долину, возвестил бы о прибытии Робина. Но он все не приезжал. В конце концов она приняла таблетку снотворного и легла. Когда несколько часов спустя ее разбудили настойчивые звонки телефона, его все еще не было дома. Она вытянула руку, но ощутила лишь холодную пустую простыню, потом неловко вылезла из кровати и проковыляла вниз по лестнице. Ей казалось, что голова ее набита ватой, а ноги отказываются служить.

– Робин? – тупо спросила она. – Робин, это ты?

Но это был не Робин. Это была его тетка, Вив, она разразилась новостями, что Луи застрелен, а София, мать Робина, арестована.

Ужас от воспоминаний снова потряс ее, и она на какой-то миг почувствовала слепую ярость, гнев на Джулиет, вернувшую ее в те времена.

– Ну теперь ты понимаешь, почему я не хочу, чтобы ты ехала на Джерси, Джулиет? – рявкнула она.

– Нет, не совсем. – Джули пересекла кухню, открыла холодильник и налила себе стакан ледяной воды. – Ну… да, я понимаю, почему ты не хочешь, чтобы я ехала, но не вижу никакой причины, чтобы мне не поехать.

– Наверное, это одно и то же.

– Нет, это не так. Ты не хочешь, чтобы я ехала, потому что это доставит тебе кучу плохих воспоминаний и потому… Ну, я предполагаю, что тебе стыдно. Но для меня – все по-другому. У меня нет никаких плохих воспоминаний. Я правда ничего не помню о Джерси, только иногда, с ощущением чего-то доброго или будоражащего меня. Но даже тогда я не могу ухватить эти воспоминания – я не знаю, о чем я помню. А что касается стыда… что ж, это произошло столько лет назад, что я не думаю, что кого-то это еще волнует.

– Ты не знаешь жителей острова!

– Но я же сама оттуда! И ты тоже. И папа. И я хочу поехать и отыскать свои корни.

– Не надо, Джулиет, пожалуйста!

– Извини меня, мама, но я думаю, ты ведешь себя глупо.

– Я тебе советую, потому что я старше и мудрее и знаю, какие неприятности все это может всколыхнуть.

– Я уверена, что ты преувеличиваешь. Но в любом случае тебе должно быть известно, что из-за твоей таинственности я еще больше хочу поехать.

Молли резко отвернулась. Внезапно она на самом деле здорово испугалась.

– Ну ладно, Джулиет. Кажется, мне не остановить тебя. Но пусть отвечать за это будешь ты.


Робин Лэнглуа, ничего не видя перед собой, бродил по саду, засунув руки в карманы своих традиционных шорт до колен и уперев подбородок в белую хлопковую рубашку-поло.

Это был большой сад – простор не пользовался особым спросом здесь, в пригороде Сиднея, – и Робин частенько уединялся в нем, когда хотел избежать каких-нибудь встреч или непрошеных гостей. Он не часто позволял себе задумываться о прошлом. Приехав в Австралию, они с Молли все оставили позади. Они во всем начинали жить заново. Никаких обязывающих деловых встреч – Робин всю жизнь ненавидел необходимость участвовать в управлении гостиницами и компанией, самой престижной на Джерси, – больше он не собирался выдавать себя за того, кем не был, и, самое главное, больше не было Луи.

Конечно, Луи не было, если бы они и остались на Джерси. Луи был мертв. Но Робин знал, что его дух преследовал бы их. И если бы они остались там, то никогда не избавились бы от него.

Господи, как же я ненавидел его! – подумал сейчас Робин, пораженный, как всегда, силой чувства, что вызывал в нем его брат. И это при том, что Робин во всем, что имело к нему отношение, являлся спокойнейшим из людей. Но Луи всегда умудрялся нанести удар в самое больное место. Сначала, когда они были детьми, Робина угнетало душераздирающее подозрение, что по какой-то причине мать предпочитает Луи. Отец – нет, он ощущал отца лишь как скрупулезно честного человека. Но это не мешало понимать, что Луи – любимчик мамы. Робин обожал мать, и явные проявления ее любви к брату терзали его сердце.

А потом еще бизнес. У Луи был подвижный ум, он хорошо разбирался во всем, что казалось бизнеса. Но иногда у него появлялись сумасбродные идеи, которые переворачивали все вверх дном. Но при этом он устраивал все так, что Робин чувствовал себя неловким, неуклюжим идиотом. Когда Луи поссорился с Бернаром и вышел из игры, Робин очень старался соответствовать своему положению, но у него явно ничего не получалось. Распоряжение Бернара вернуло Луи на его прежние руководящие позиции, и Робину показалось, что отец счел дикие проекты Луи предпочтительными, а сам Робин расценил это как собственную некомпетентность.

И, наконец, самое главное – Молли. Робин полагал, что мог бы простить Луи все, но только не Молли. Даже когда они были детьми и играли вместе, он понимал, что Молли нравится Луи, и это так же ранило его, как и сознание того, что Луи – любимчик Софии. Но когда они выросли и Робин влюбился в Молли, его душевные муки стали еще горше.

И неважно, что Луи лишь слегка флиртовал с ней в дни юности. Но Робин видел, какими глазами Молли смотрела на Луи, как она оживлялась в его присутствии, и понимал, что сам он – не более чем утешительный приз. Когда они поженились, он с удовольствием, запер бы ее от всех в стеклянной шкатулке – ведь он так сильно любил ее. По крайней мере, Луи сошел со сцены, он путешествовал, после того как отошел от дел.

И, едва Робин начал завоевывать расположение жены, возвратился Луи. К своему ужасу, Робин обнаружил, что тот факт, что Молли теперь его жена, делала ее привлекательной в глазах Луи. Он беспомощно выжидал, как далеко готов зайти Луи, понимая, что его несдержанность лишь сыграет на руку Луи. Ведь в конце концов для Луи это было не более чем игра, игра силы и мужского превосходства. Ему доставляло удовольствие видеть, как страдает брат, понимавший, что Луи может в любую минуту, когда захочет, увести его жену. В сущности, он не хотел ее – если бы он был влюблен в нее, Робин смог бы найти для него хоть какое-нибудь оправдание, – но нет, он не любил ее. Робин считал, что Луи вообще никого, кроме себя, не любит. Все, чего он хотел, – это удовлетворения от сознания того, что стоит ему только свистнуть, и она тут же прибежит к нему.

Робин печально покачал головой. Когда-то давным-давно он подумал, что точно знает, какие чувства испытывал Каин, когда убил Авеля. Теперь же ненависть и злоба отзывались лишь грустной болью и мучительным сожалением. Ему очень не хотелось, чтобы Джулиет порошила все это, но он понимал ее чувства. Ее родственники все еще жили на Джерси – бабушка София, тетя Катрин, сестра Софии, Поль и Вив, ее невестка и брат, младший брат самого Робина – Дэвид и его жена Дебора. Дэвид и Дебора как-то раз наведывались к ним в Австралию: Джулиет тогда было около десяти. Но обстановка оказалась настолько напряженной, что больше они не приезжали.

У нее там целое наследство, которого ее лишила судьба, подумал Робин. И это правильно, если она поедет и разыщет его. А если это заставит ее еще раз подумать о помолвке с Сином, то вряд ли это так уж и плохо.

Он выпрямился. Высокий, длинноногий мужчина, слегка сутуловатый, словно ему пришлось взвалить на свои плечи все тяготы мира.

Наверное, ему надо посмотреть, как там Молли. Право, это лучшее, что он сейчас может сделать.


Син Ричардсон лениво перебирал рукой густой водопад волос Джулиет, играл маленькими завитками на ее шее, и, несмотря на то, что голос звучал непринужденно, в глазах его затаилась тревога.

– Так ты это серьезно – насчет поездки в Англию, Джули?

Она резко повернула голову и взглянула на него, и Син понял, что она видит его насквозь, несмотря на его обычный, кажущийся невозмутимым облик.

– Совершенно серьезно. А почему бы нет?

Он сглотнул. Он никак не мог сказать ей правду: он боялся, что если она уедет, то он, возможно, потеряет ее. Это прозвучало бы довольно невыразительно, впрочем, он не был уверен, почему должен испытывать такие чувства. Они встречались уже три года, с тех пор как познакомились в школе искусств, где Джулиет изучала дизайн интерьеров, а он обучался на третьем курсе. Оба входили в студенческий союз и там подружились. Они помогали друг другу с проектами, проводили вместе праздники, наконец, делили ложе. Теперь они поговаривали о том, чтобы объявить о помолвке и свадьбе. Как раз об этих шагах он – вольномыслящий студент-искусствовед – никогда особенно не помышлял и не принимал всего этого в расчет. Но надеть кольцо ей на палец – похоже, сейчас это единственный способ удостовериться, что она останется с ним. Вот только если бы ему удалось надеть кольцо ей на палец! Син не был полностью в этом уверен. Пожалуй, было бы удобно ненароком заговорить с ней о помолвке на ее день рождения. Если она испытывает к нему такие же, как он, чувства, то почему бы ей не переехать к нему сейчас? Его квартира – не рай, но и не такая уж и плохая: три больших комнаты и небольшой задний дворик. Он успешно делает карьеру и зарабатывает такие деньги, которые всего лишь два года назад, когда он был студентом, показались бы ему целым состоянием. Но было что-то неуловимое в Джулиет. Ее быстрый ум, за который он так ее любил, в то же время выбивал его из колеи и вызывал неуверенность в себе.

Оставайся здесь и давай поженимся сейчас, хотел он сказать, но побоялся.

Вместо этого он привел последний, довольно спорный, довод, который только смог придумать, чтобы убедить ее остаться в Австралии.

– А как насчет твоей новой работы?

– Я не приступлю к ней до следующего месяца и уверена, что, если попрошу их, они немного подержат ее для меня. Я ведь буду мелкой рыбешкой в огромном озере, когда начну работать в Дарби Грейс. У них там куча прекрасных, талантливых дизайнеров, и боюсь, что пройдет несколько лет, прежде чем они позволят мне что-нибудь фыркнуть по поводу собственного проекта.

– Но ты ведь уже весьма успешно выставляла свои проекты, когда работала в «Дрим Мэшин»?

– Это совершенно другой уровень, ты ведь помнишь, я попала туда прямо после колледжа. По-моему, я заслуживаю небольшого перерыва, тем более перед расхваленным Дарби Грейс. Вернусь, освежившись, и полностью отдамся карьере.

– Надеюсь, хоть что-нибудь останется для меня!

– О Син, ты же знаешь, что да!

– Все равно я бы не хотел, чтобы ты ехала.

– Ради Бога! – Она изогнулась и посмотрела ему в лицо. – Похоже, никто не хочет, чтобы я ехала. Мама с папой наезжали на меня сегодня утром насчет этого, хотя выдвигали не такую, как у тебя, причину. Похоже, у нас довольно запутанная семейная тайна.

Он засмеялся и отбросил свои легкие песочного цвета волосы с длинного костлявого лица.

– Не могу в это поверить. Я думал, твои джерсейские родственники настоящие аристократы. Не то что мои предки-каторжники.

– Но это правда – в самом деле! Кажется, моя бабушка убила своего сына, моего дядю Луи. Поэтому мои мама с отцом приехали в Австралию, чтобы убраться подальше от скандала… – Она прервала себя. Он с потрясенным лицом вытаращился на нее. – Почему ты так на меня смотришь?

– Ты шутишь, Джули?

– Нет, не шучу. Я понимаю, это звучит невероятно, – я и сама не могла сначала в это поверить. Даже не столько тому, что это случилось, хотя все это потрясает, сколько тому, что они хранили от меня эту тайну все эти годы! Невозможно поверить!

– Они разыгрывают тебя.

– Нет, не разыгрывают. Если б ты видел их лица… Я думала о том, что мы никогда, ни на одни каникулы не приезжали туда. Ведь это странно? Я понимаю, что это на другом конце света, но на сверхзвуковом самолете это же не так далеко – несколько часов на «конкорде».

– Твои родные, полагаю, вполне могут позволить себе «конкорд». Зачем же пользоваться самым дешевым транспортом, который им может обеспечить биржевая контора!

– Ну, не начинай опять. Терпеть не могу, когда ты становишься таким дураком. Тебя заносит не туда. Ну да, у них есть деньги, но не так уж много.

– Нет, всего лишь куча денег для бедных гомиков, у которых ни черта нет. Ну ладно, извини, вернемся к делу. Я думаю, вся эта история с убийством – лишь предлог, чтобы не дать тебе поехать. Не верю ни единому слову. – Он говорил напористо, словно убеждал себя в этом, и она с удивлением поняла, насколько потрясло его это сообщение.

И хватит для революционно мыслящего художника-левака. Хватит с него – урожденного австралийца, который хвастался тем, что предки его – высланные каторжники. Но за всем этим скрывалась поистине пуританская душа Сина.

– Ну если это их последние доводы, то обставили они все из рук вон плохо, – с нарочитой легкостью сказала она. – Теперь-то я решительно настроена поехать и посмотреть, что представляет собой моя семья.

– Позволь мне тоже поехать.

– Не глупи, Син. У тебя же сейчас нет каникул, да еще на целый месяц. Видишь ли, я еду, еду сама по себе. И все тут.

Она наклонилась, поцеловала его и обвила руками его шею – единственный способ закрыть ему рот, единственный безотказный способ, и он всегда срабатывал. Он поднял ее на руки и понес в кровать. Это она любила больше всего – поддразнивание, маленькие любовные игры, сильное горячее эротическое ощущение в теле, пока он раздевал ее. Почему всегда было лучше, когда их разделяла одежда, когда ею двигало чувство парящего нетерпения, которое заставляло ее желать… желать… этого. Но почему, когда это случалось, наступал такой упадок? Каждый раз, когда она заново переживала острые волны страсти, она думала: да, да, да! Сегодня это будет иным. Но только все всегда оставалось прежним. Ощущая его обнаженное тело, она всегда готова была вскрикнуть, чтобы он прокрутил пленку назад, как можно быстрее, пока не поздно: она знала наверняка, что интимный контакт подействует на нее отрезвляюще, как будто кто-то окатит ее ковшом ледяной воды.

Наверное, со мной что-то не в порядке, иногда думала Джулиет. Я ненормальна. Но она боялась рассказать кому-нибудь о своих ощущениях, и тем более Сину. Это было бы не слишком честно, раз уж он так этим наслаждался.

Но сегодня мысль о том, что он, возможно, потеряет, ее, придала Сину еще больше нетерпения, все закончилось слишком быстро, и Джулиет почувствовала себя еще больше, чем обычно, разочарованной, ибо возникшее вначале желание так и не нашло выхода.

– Сигарету? – Син протянул руку к пачке, лежавшей па тумбочке возле кровати.

– Нет, спасибо. – Уже больше года назад она бросила курить, но Син никак не мог удержать это в голове. – Это отвратительная привычка, – произнесла она, почему-то раздражаясь на него. – Посмотри только, какой коричневый потолок, и представь себе, что твои легкие будут такого же цвета, если ты не бросишь курить.

– Ну и что?

– Л тебя что, это не волнует?

– Не очень. Мне нравится курить. Я всегда говорю: жизнь коротка и весела.

– Дурацкое отношение в твоем возрасте. Во всяком случае, ты пахнешь отвратительно.

– Большое спасибо! Я тебя и так люблю!

На нее нахлынула волна раскаяния. Почему она так плохо обращается с ним?

– Прости меня, Син. Похоже, я сегодня немного раздражена. Наверное, меня это потрясло больше, чем я осознаю, – еще бы, обнаружить, что твоя бабка отбыла срок за убийство собственного сына. Но дело не только в этом. У меня чувство, что там что-то еще.

– Что-то еще? – Син затянулся и направил струю дыма в оскорбительную коричневатость потолка. – Что ты этим хочешь сказать?

– По правде говоря, не знаю. – Джулиет произнесла это медленно, словно пытаясь собрать по кусочкам впечатления, которым она раньше не придавала значения.

– Я даже сейчас не уверена, что они мне рассказали все. Они оба была так… таинственны.

– Двадцать лет молчания.

– Да. Может, все и так, как они мне сказали, что мне не было необходимости это знать. Может, они защищали меня?

– А кого еще они должны были защищать?

– Себя. – У нее это вырвалось почти рефлекторно, и она вздрогнула, осознав, что сказала. – Должна быть причина, почему они не хотели, чтобы я знала и не возвращалась на Джерси. Они что-то скрывают – не только о бабушке и дяде Луи, но и о самих себе.

– Джули! Похоже, у тебя разыгралось воображение.

– Может быть. Но папа даже не смог остаться в комнате, чтобы об этом поговорить, а мама… была такой странной.

– Но что они могут скрывать?

– Не знаю. Но мама еле заставила себя выговорить его имя. Луи. Всю жизнь у меня был дядя Луи, а я об этом не знала.

– Всю жизнь у тебя не было дяди Луи. Он был мертв.

– Но он был жив, пока мне не исполнилось четыре года.

– А ты его совсем не помнишь? Она покачала головой.

– Не думаю. Хотя довольно странно, что сейчас, когда я знаю о нем и знаю, что случилось, мне кажется, что помню. Как будто это где-то на краю моей памяти, но я никак не могу поймать воспоминания. Немного похоже на истертый негатив старой фотографии.

– Возможно, сейчас дело тронется с мертвой точки.

– Особенно если я поеду на Джерси. – Она вдруг вздрогнула. – Син… я боюсь.

Он загасил сигарету и обнял Джулиет.

– Тогда не уезжай.

Она прижалась к нему, ощутив удобную надежную опору под головой, и на мгновение была готова согласиться с ним. В конце концов, вся ее жизнь здесь. Новая работа со всеми ее трудностями и обещаниями наград, друзья, родители, Син, который любит ее и хочет на ней жениться. Ей было бы с ним хорошо, да и она тоже любила его – разве не так? Тогда почему же она оставляла все это и собиралась лететь через полмира совсем одна, в дом, который смутно помнила, и к совершенно незнакомым родственникам? Что ж, может, это не так уж и неестественно. Вначале, когда она об этом подумала в первый раз, это показалось неплохой идеей: короткая передышка – просто каникулы, не больше. И только сейчас все приобрело совершенно другую окраску, что-то вдруг в этом желании проникнуть в прошлое показалось зловещим, даже угрожающим. Что за ящик Пандоры она собиралась открыть? Хорошо ли она сделает, если забудет все это, посвятит себя Сину и начнет готовиться к свадьбе и новой работе? Возможно. Но она знала, что не сделает так. У нее долг перед собой. Пока она не вернется на Джерси и не увидит все собственными глазами, прошлое останется с ней вечной загадкой, которую она не сможет забыть. А когда это начнет терзать ее, она примется обвинять Сина за то, что он не разрешил ей сделать так, как она хотела. Это несправедливо, но такова уж человеческая природа.

– Извини, но мне придется поехать, Син, – сказала она. – Сейчас мне это нужно больше, чем когда-либо.

Он кивнул, поцеловал ее и потянулся за другой сигаретой.

– О'кей. Но только не оставайся там слишком надолго. Я чертовски буду по тебе скучать.

Она прижалась к нему, наслаждаясь этим мигом.

– Я тоже… Как только я вернусь, мы объявим о помолвке, ладно? Не будем даже ждать моего дня рождения, если ты этого хочешь.

Он улыбнулся, но улыбка его была грустной. Ему очень хотелось бы поверить в то, что она говорила.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Джерси, Ченел-Айлендс, 1991


Как только самолет начал снижаться, Джулиет прижалась к иллюминатору, чтобы бросить первый взгляд на остров Джерси, где она не была почти двадцать лет.

Какой он маленький! – изумленно подумала она. Небольшое компактное поселение, наверное, Сент-Хелиер, так разительно отличавшееся от растянувшегося до бесконечности Сиднея, аккуратные пятнышки зелени, ограниченные дорогами и проездами, похожие на лоскутки материи, сшитые в одно стеганое одеяло. Все это могло совершенно затеряться в бескрайних австралийских просторах. А вокруг было море, перевитое лентами синезеленого цвета, прекрасное, но не такое – режущее глаза, – как сверкающая серебристая лазурь Сиднейского залива. Но по крайней мере светило солнце! Кода сверхзвуковой реактивный лайнер приземлился в Хитроу, солнце осталось за плотными облаками, поэтому посадка во влажное туманное утро оказалась неожиданно удручающей. Как хорошо, что пилот предупредил их: «В Лондоне дождь, температура 11 градусов». После долгого жаркого австралийского лета и перелета, с остановками в Сингапуре и Бахрейне, прохладная серая мгла оказалась настоящим потрясением.

Колеса коснулись бетонной дорожки, включили реверс, и небольшой реактивный самолет, замедляя ход, зарулил к зданиям аэропорта. Джулиет расстегнула ремни и потянулась за сумкой, в горле ее застрял нервный комок. Она здесь… обратного пути нет. Что ж… она могла бы пойти и потребовать свой багаж, а потом заказать билет, но сама же при этой мысли тихо посмеялась про себя. Что это будет за отговорка! Облететь полмира впустую, а ее джерсийские родственники будут удивляться, куда она подевалась. Они обещали встретить ее в аэропорту и, вероятно, ждут где-нибудь за таможенным залом. Как она их узнает? Может, у них в руках будет дощечка с ее именем, как это делают туристические фирмы или компании по сдаче в аренду машин? Или с их именем, как на обслуживающих гостиницы автобусах? Раз уж они владеют сетью гостиниц, возможно, это не так глупо, как может показаться.

Джулиет выбралась из самолета и на мгновение задержалась, вдыхая воздух. Потрясающе, что каждая часть света пахнет по-своему. Потом она спустилась по трапу и пошла по бетонной дорожке.

Как только первые пассажиры начали просачиваться сквозь таможенный контроль, Дебора Лэнглуа поднялась с низкого глубокого сиденья и направилась поближе к выходу, откуда было лучше видно. Практически все ожидавшие проследили за ней взглядом, но Дебора едва это заметила. Уже столько лет все смотрели на нее, куда бы она ни пошла, что она стала воспринимать это как жизненный факт. Когда она была ребенком, из-за копны ее светлых локонов и бирюзовых глаз взрослые относились к ней как к живой кукле; в подростковом возрасте, когда расцвели ее плавные формы, она научилась пользоваться своей внешностью, чтобы добиваться всего, чего хотела. Сейчас эти деньки были, по правде говоря, далеко позади. В тридцать шесть лет Дебора обладала богатством, положением, властью – и это было видно. Прелесть юности превратилась в зрелую красоту, склонность к кричащей моде переродилась в изысканный стиль и вкус, а уверенность выросла из того, что было почти хронической обеспеченностью. Фотографии Деборы как жены директора-распорядителя отелей Лэнглуа и компании досуга часто появлялись на светских страницах «Харперс и Квин» и «Леди», а ее имя фигурировало в колонке сплетен в «Дейли Мейл» или «Экспресс» как само воплощение утонченности, элегантности и обаяния.

Иногда какой-нибудь репортер с нюхом на истории задавал ей неловкий вопрос, другой о ее прошлом, но, по каким-то причинам, след никогда не заводил его слишком далеко. Богатая элита Джерси держала секреты своего сословия под замком. Сейчас Дебора была женой Дэвида Лэнглуа. В самом деле, какое имеет значение, кем она была раньше, откуда появилась? Что же до тех, кто пытался выжать из самой Дебби эти сведения, то большинство из них сами оставляли эти попытки, сраженные абсолютной властью ее очарования.

Я никогда не знала моего отца, – говорила им Дебби, а моя мать умерла, когда я была подростком. Она была дочерью викария, из-за меня ее семья не признавала ее, так что никого из них я не знала. Но пожалуйста, я не желаю никоим образом смущать кого-либо. Я понимаю, что в наши дни это звучит смешно, но пожилые люди по-прежнему пуритански настроены, хотя, право же, по современным меркам, здесь не было никакого скандала. Просто взбунтовавшаяся дочь и любимое дитя.

Ее бирюзовые глаза, такие ясные и почти прозрачные, смотрели прямо в глаза репортеров, и почти все они не только сознавали, что верят ей, но и проникались желанием защищать ее. В семье Лэнглуа случались скандалы, но они не фигурировали в колонках сплетен, и ни один из них не имел никакого отношения к Деборе. Деборе порой, не везло, что она оказывалась втянута в них. Все журналисты неизменно наслаждались выпивкой и сигаретой в обществе Деборы и продолжали идти своим путем, чувствуя себя польщенными тем, что познакомились с ней, но ни на минуту не осознавая, как много любопытного им не удалось заметить в ней.

Дебора иногда думала, что, если бы все это происходило на материке, ей бы никогда не удалось так легко отделаться. Но это был Джерси, со своими законами, и пространство Английского канала, отделявшее остров от земли, создавало надежную защиту. Прошлое Деборы оставалось тайной за семью печатями, и репортеры сейчас совсем не докучали ей.

Она стояла посреди зала ожидания, стройная элегантная женщина, одетая в жакет и шелковый брючный костюм персикового цвета. Белокурые, с серебристым отливом волосы до плеч были собраны в классический пучок, темные очки покачивались в изящной руке, ногти были покрыты лаком точно такого же персикового оттенка, как и ее костюм. Общее увлечение туфлями-лодочками на плоской подошве прошло мимо Деборы, и, будучи чуть выше метра пятидесяти, она никогда не чувствовала себя достаточно высокой, чтобы носить их и выглядеть при этом элегантно. В юности она раскачивалась на шпильках, игнорируя туфли на платформе начала семидесятых, так же, как сейчас игнорировала «плоскодонки». Но сейчас высокие каблуки, что она носила, были последним словом, изысканного вкуса, они происходили от Маноло Блахник и Русселя и Бромли, а мягкая кожаная сумка, свисавшая с плеча, была, без сомнения, от Гуччи. Почти вся одежда имела ярлыки дизайнеров Версаче и Унгаро, Лагерфельда и Кризи, и даже белье было от Ла Перла. «Ты сошла с ума – платить такую уйму денег за пару панталон!» – как-то раз воскликнула Катрин, тетушка ее мужа. Катрин была известна тем, что ей доставляло огромное удовольствие отпускать оскорбительные замечания, поэтому Дебора лишь улыбнулась и ничего не ответила. У нее не было желания объяснять, что секрет ее уверенности в себе заключался в том, что она носила одежду знаменитых модельеров, и без этого даже теперь чувствовала себя слегка неуклюжей. Маленькая девчушка, одетая в лучшее материно платье, или актриса, играющая очередную роль, – ни тот, ни другой облик не устраивал Дебору. Она так много трудилась, чтобы стать тем, кем стала, что проявить в чем-нибудь хотя бы маленькую слабость было для нее ужасно.

Первые пассажиры с самолета компании «Джерси Эйрвейз» прошли через таможню, и Дебора окинула их критическим взглядом. Когда ей предложили поехать встретить племянницу мужа, она не сомневалась, что узнает ее, но теперь у нее не было прежней уверенности. Фото, которое ей показала София, ее свекровь, могло не иметь сходства с девушкой из Австралии. Фотографии могут быть очень обманчивыми. Джулиет может даже… Боже упаси! – напоминать свою мать! Желудок Деборы при этой мысли мучительно сжался, и она почувствовала отголоски смятения, охватившего ее, когда София сказала ей, что Джулиет прилетает на Джерси.

О нет. Только не дочь Молли…

Конечно, она скрыла свои чувства. Позволить им выплеснуться наружу – значит показать Софии и, что еще более важно, – Дэвиду, что прошлое для нее не мертво, а лишь спит. Вот уже почти двадцать лет, как она не видела Молли, но ненависть и ревность оставались все такими же острыми. Неважно, что она сейчас была счастлива и преуспевала во всем, неважно, что жизнь у нее сложилась удачно. Когда-то Молли тяжело ранила ее, рана полностью так и не исцелилась: мысль о ней – кошмар элегантной, утонченной Деборы Лэнглуа – могла превратить ее, как Золушку при полночном бое часов, в девушку, какой она когда-то была – испуганной, отчаявшейся и безумно влюбленной в человека, которому до нее не было дела. Но ради своих целей и намерений Дебора перешагнула через все это и редко в течение долгих лет позволяла себе даже думать о Молли. Однако весть о том, что дочь Молли приезжает на Джерси, воскресила в памяти все так, словно это было вчера.

Наплывы памяти беспокоили Дебору несколько дней. Она даже решила уехать куда-нибудь, чтобы избежать встречи с дочерью Молли. Уже несколько лет она обещала себе поездку в Нью-Йорк, надо было лишь позвонить своим друзьям, и она могла бы запрыгнуть в самолет и оставить Атлантический океан между собой и Джулиет. Но даже когда пришла эта мысль, она поняла, что не сможет этого сделать. Оставить Джерси сейчас, накануне приезда Джулиет, было бы слишком намеренно. Софии и Дэвиду потребовалось бы разобраться, что у нее на уме, и Дебора знала, что гордость не позволила бы ей объяснить им все. Поэтому с характерной для нее прямолинейностью она решила взять быка за рога. Когда в семье обсуждали, кому надо встретить Джулиет в аэропорту, Дебора вызвалась сделать это: «Так будет намного приятнее, чем если ее встретит Перри. Возможно, шофер выглядит более внушительно, но в то же время безлико», – сказала она, понадеявшись, что ни Дэвид, ни София не догадаются о ее истинных мотивах – раньше или позже преодолеть эту встречу и победить призрак.

Однако теперь, когда Дебора ждала и высматривала, горло ее пересохло, она чувствовала легкую тошноту от дурных предчувствий.

Ручеек пассажиров все тек – их было не слишком много, поскольку это было еще не то время года, когда каждый самолет исторгал из себя на бетонную дорожку полный комплект отпускников. Здесь же были один или два бизнесмена, молодая женщина с ребенком, несколько пар средних лет, решивших пораньше провести отпуск, но никого из них даже отдаленно нельзя было принять за Джулиет. Наверное, она опоздала на самолет, подумала Дебора. А может, ее полет из Австралии задержался и она прилетела слишком поздно, чтобы пересесть на другой самолет, и слишком поздно, чтобы даже позвонить в Ла Гранж и объяснить, что случилось. Дебора нервничала, и то, как она вдруг начала вертеть дужку своих солнечных очков, выдавало ее нервозность.

Она не прилетела. Все впустую. Мне придется поехать домой и сказать Софии, что ее не было на этом самолете…

И вот наконец Джулиет.


Как только она появилась, Дебора тут же поняла, что это она, хотя Джулиет не слишком походила на свое фото и, к счастью, не была похожа на Молли. Она была выше, изящнее, красивее. На ней была мини-юбка, хлопчатобумажный лимонного цвета жакет и что-то вроде сандалий на плоской подошве, которые с презрением отвергла бы Дебора. Однако на длинных ногах Джулиет они выглядели прекрасно. Такая молодая, живая и с таким загаром, с каким, конечно, можно прилететь только из Австралии или с каникул на солнечных Багамах.

Дебора сжала пальцы на своей сумке. Потом губы ее изогнулись, скрывая нервный спазм, все еще мучивший ее, и она прошла по залу ожидания.

– Привет, ты, наверное, Джулиет. А я – Дебора.

Белый «мерседес-купе» прекрасно подходит Деборе, решила Джулиет, – у него такие же элегантные линии и такой же шик. Чувствовалось, что машина могла бы мчаться быстрее, чем позволяла скоростная трасса. Дебора ей нравилась. Из-за всей этой роскоши и блеска она могла бы быть высокомерной, но почему-то этого не было. У нее была милая улыбка и приятный голос, не то чтобы сочный, но легкий и музыкальный, и Джулиет, привыкшая к глуховатому растянутому говору сиднейских предместий, подумала, что могла бы слушать его вечно.

– Тебе понравится Ла Гранж, – произнесла Дебора, в то время как «мерседес» стремился вниз по крутым извилистым спускам между откосами, на которых росла высокая, как небольшие деревья, гортензия. – Это красивый дом в прекрасном месте.

– Папа рассказывал мне о нем, – сказала Джулиет. – Он говорил, что больше всего ему нравилось то, что вокруг Ла Гранжа, между морем и домом, был лишь лес и поросшие папоротником холмы. Когда он был мальчишкой, то любил украдкой летними вечерами убегать из комнаты, когда все думали, что он спит, и спускаться в долину, через лес – на тропинку, уводящую к холмам. Он воображал себя контрабандистом или кем-то еще. Его так ни разу и не поймали – он говорил, что его мать до сих пор понятия об этом не имеет.

– Вот это да! – засмеялась Дебора. – Робин никогда не потрясал меня, как бунтарь.

– Он не бунтарь. Он романтик. – Она помолчала. – Забавно, но когда он говорит о своем доме на Джерси, то всегда имеет в виду Ла Гранж, хотя у него был собственный дом, когда он женился на маме. Там я родилась и жила, пока была маленькой.

– Да, Грин Бэнкс. Он тоже был очень хорош. Ты все это помнишь?

Джулиет покачала головой.

– По правде нет. Может, какие-то обрывки. Мне же было только четыре, когда мы уехали.

– Да, конечно. Что ж, как-нибудь съездим и поглядим на него, если хочешь. Со стороны, конечно. Я не знакома с людьми, которые там живут сейчас. Думаю, он пару раз переходил из рук в руки за последние двадцать лет. Наверное, когда ты увидишь его, он оживит твои воспоминания.

– Наверное, да. Иногда мне кажется, что я помню большую залитую солнцем комнату, а в ней стоит конь-качалка. Есть еще определенные запахи, они тоже как бы щекочут мои воспоминания – политура для мебели, лаванда.

– По-моему, в саду рос куст лаванды. Да, это был очень милый дом. Хотя не такого класса, как Ла Гранж. Нам с Дэвидом повезло, что София позволяет нам жить с нею.

София. Имя бабушки, произнесенное вслух, вызвало у Джулиет легкий шок. Робин всегда называл ее «мамой», а Молли всегда говорила «твоя мать».

– А вы и дядя Дэвид всегда там жили? – спросила она.

– Да. Это было разумно. Дом слишком большой для одного человека. Во всяком случае, я не думаю, что София хотела бы жить там одна. Она предложила, чтобы мы остались с ней.

– Понимаю.

И снова Джулиет испытала небольшой шок. Инстинктивно она понимала: Дебора имела в виду то, что София не хотела оставаться одна после того, что случилось, но услышать, что она так обыденно, хотя и косвенно, говорит об этом, было неловко. Но для Деборы это было не более чем фактом жизни, то, с чем она жила очень давно и что не вызывало ничего, кроме легкой ряби на поверхности.

Дорога круто изогнулась, «мерседес» обогнул дугу, и перед ними вдруг открылась перспектива – сверкающее синее море, обрамленное свежей зеленью и золотистой желтизной. Вид был настолько неожиданным и прекрасным, что у Джулиет перехватило дыхание, а потом все быстро исчезло, замелькала живая изгородь, которая уже давала ростки, пробуждаясь к новой жизни.

– Почти приехали, – сказала Дебора.

Она вывернула «мерседес» на трехрядное шоссе. От нервозности во рту Джулиет опять пересохло. И вот она увидела его сквозь деревья – впечатляюще огромный дом в стиле эпохи регентства, выстроенный из джерсийского гранита. Шесть мансардных окон выступали из-под огромной шиферной крыши прямо над шестью окнами верхнего этажа: высокая закругленная дверь и пять окон на первом этаже завершали совершенную симметрию всего здания. На лужайке перед домом журчал небольшой украшенный орнаментом фонтан, и тут же стояли, как часовые, два самшита. Смесь строгости с буйной красотой лесистой местности ошеломляла: во второй раз за несколько минут у Джулиет перехватило дыхание.

Значит, вот он какой, Ла Гранж. Фамильный дом, который она едва помнила. И, конечно же, сцена убийства, которая изменила жизнь всех, включая, конечно, и ее собственную. Чудовищность этого еще больше, чем она могла вообразить, захватила Джулиет. Она сидела в полной, преисполненной благоговейного страха тишине, и странное попурри полузабытых, похожих на сны полузнакомых реальностей тревожило ее чувства.

– Мне тогда было около четырех, но я кое-что помню. Помню громкие голоса, слезы. Я была так напугана… Я понимала, что происходит что-то ужасное, но мне никто ничего не говорил. А потом меня увезли…

Дебора потянула за ручной тормоз и выключила двигатель. Она улыбнулась Джулиет, явно не подозревая о смятении чувств.

– Ну, что, пойдем? – предложила она.


Из окна гостиной на первом этаже София Лэнглуа видела, как «мерседес» свернул на дорожку. Она быстро поднялась со стула, который специально поставили у окна, и вошла в спальню, чтобы привести в порядок свою и так безупречную прическу и захватить жакет. Потом она немного постояла у двери и подождала.

София ни за что никому не призналась, что с особым рвением наблюдала за прибытием своей внучки, вряд ли она призналась бы в этом и себе. Всегда такая выдержанная, владевшая собой, и совершенно не в ее характере – выглядывать из-за занавесок и отводить взгляд от дороги лишь для того, чтобы проверить время по часам, которые купил ей Бернар, чтобы отпраздновать первую годовщину их свадьбы. Но сегодня все было по-другому, сегодня – особый день. Сегодня Джулиет возвращается домой.

Крошечный пульс возбуждения бился в горле Софии под воротничком ее элегантной шелковой фиолетовой блузки. Сколько ужасных вещей произошло за ее жизнь, она вынесла свое бремя трагедий и печали, они оставили на ней свои отметины. Но сейчас она не предавалась размышлениям о них. Все это было в прошлом, и ничто теперь не имело значения. Но Джулиет имела значение. Джулиет была будущим, а она потеряла Джулиет из-за того, что случилось. Это был один аспект всей этой истории, о чем она сожалела – и, если на то пошло, всегда сожалела об этом. Сколько раз она думала, что никогда больше не увидит Джулиет. И вот она здесь.

София не смогла больше ждать ни минуты. Она поспешила к окну, не беспокоясь о том, увидят ее или нет. «Мерседес» въехал на покрытую гравием дорожку, развернулся, и оттуда вышла Дебора – Дебора, которая для нее была гораздо больше, чем невестка, к ней София была ближе, чем к кому бы то ни было на свете. Что бы я делала без нее? – часто размышляла София и благословляла день, когда она пожалела молодую испуганную девушку. Но сегодня даже Дебора утратила свое значение.

Увидев Джулиет, обходившую машину сзади, София едва поверила глазам. Она, конечно, знала, что Джулиет сейчас – молодая женщина. У нее были фотографии, которые присылал ей из Сиднея Робин. Моментальные снимки и портреты, всегда приуроченные к ее дням рождения, рождественские открытки, отмечавшие течение времени, – Джулиет на пляже, готовит в саду стейки на вертеле, наряженная для большого бала в сказочное платье изумрудно-зеленого цвета, украшенное черными кружевами, под руку с длинноволосым молодым человеком с легкой открытой улыбкой, пьющая шампанское на своем дне рождения. Но фотографии были какими-то странно нереальными. И несмотря на них, для нее стало потрясением увидеть Джулиет такой, какой она стала.

София в замешательстве вспомнила, когда она в последний раз видела внучку. На ней тогда была клетчатая юбка и отделанная рюшами белая кофточка, белые гольфы и оригинальные черные башмачки с ремешками до колен. Волосы напоминали сверкающую золотую шапку. София не отрываясь смотрела па нее, словно запечатлевая в памяти хранившийся все эти годы образ. Вдруг ей показалось, что старая истрепанная фотография наложилась на снимок высокой молодой женщины в хлопковом жакете лимонного цвета и мини-юбке.

О Джулиет, как много я потеряла! – подумала София, и нежданные слезы затуманили ей взор. Если бы только твоя мать не почувствовала необходимости увезти тебя… если бы я только могла приехать к тебе один раз или два… когда все это было позади.

Но все было бесполезно. Ни Робин, ни Молли не хотели видеть ее. Молли так и не простила ее, а Робин… Нет, хорошо, что она держалась от них подальше.

А сейчас наконец Джулиет здесь – потому что так захотела.

София повернулась и побежала вниз. Впервые за много лет она снова почувствовала себя молоденькой девушкой.


– Я думаю, – сказала Вивьен Картре, – сейчас она будет здесь.

– Что? – Брат Софии, Поль, выглянул из-за газеты, глядя поверх своих полуочков в золотой оправе на жену, наливавшую себе предобеденный джин с тоником. – Кто?

– Да Джулиет же, конечно! – Вив попробовала напиток, добавила еще немного тоника, а потом прошла через комнату к своему любимому креслу – черному кожаному, с огромными удобными подлокотниками. – Твоя племянница, дорогой, или, точнее, – внучатая племянница. Она должна была сегодня прилететь из Австралии.

– О да, – сказал Поль, возвращаясь к газете. – Дэвид в офисе что-то об этом говорил. Она остановилась в Ла Гранже, да?

– Ну разумеется! А где же еще она должна остановиться?

Поль хмыкнул. Он был крупным, когда-то красивым мужчиной, но сейчас цвет его лица свидетельствовал о том, что он, равно как и его жена, пил немного больше, чем ему было нужно, а его когда-то твердый подбородок украсился множественными тяжелыми складками. Жизненный путь Поля оказался щедро усеян всевозможными травмами и разочарованиями. А теперь, в тихой, спокойной заводи зрелых лет, он открыл удовольствие в самооправдании. И давнишние бури, и недавние эксцессы легковесной жизни так же, как и буйные безответственные моменты его биографии, наложили на него свои отпечатки.

– Значит… оперившийся птенец возвращается в родимое гнездо, – неопределенно заметил он. – Держу пари, Робину и Молли пришлось кое-что ей разъяснить!

– Возможно, – согласилась Вив. Собственно говоря, у нее никогда не было времени ни для одного из них: Робин шокировал ее как бездеятельный нытик, а Молли чересчур чувствительна, как ребенок. Ей за многое пришлось бы ответить, всегда думала Вив. Если бы она не уклонялась от ответственности, все могло бы пойти по-другому.

– Интересно, знает ли она про Луи и твою сестру, – задумчиво спросила она.

Поль снова посмотрел на нее и взял маленький стаканчик с виски, который стоял на столике возле его локтя.

– Ну конечно, знает.

– Она не знала. Когда Дэвид и Дебора гостили у них, Молли просила их ничего об этом не рассказывать. Она сказала, что они с Робином решили, что для Джулиет будет лучше, если она ничего не узнает.

– Но ведь тогда она была ребенком! Сейчас же она взрослая женщина, слава Богу. Они должны были ей сказать!

Вив покрутила стаканчик в руках так, что перстни, что были у нее почти на каждом пальце, звякнули о стекло.

– Я бы на это не поставила. Молли – одна из наиболее скрытных женщин, которых я когда-либо знала, и в то же время глупее ее никого нет. А ты же знаешь, как она относилась к Луи. Она, наверное, была единственным человеком, который не верил, что это не София застрелила его.

– Вив, ради Бога! – взорвался Поль. За столько лет он должен был привыкнуть к своей жене – после почти пятидесяти лет, что они прожили вместе, вряд ли она могла бы чем-нибудь удивить его, и все же Поля не переставала шокировать откровенность ее высказываний.

– Но это правда! – слабо улыбнулась Вив. Глубокие бороздки прорезали ее пухлое лицо над пунцовым разрезом рта. – У Луи было столько врагов, что пришлось бы поднять на ноги пол-острова, чтобы выяснить, кто убил его, если бы в этом не призналась София. В свое время я даже думала, а не ты ли убил его.

– Прошу прощения! – И так уже красное лицо Поля превратилось в багровое, чуть ли не в коричневое. Вив снова улыбнулась. Наибольшим счастьем для нее было вызывать какую-нибудь сенсацию, любого толка.

– У тебя была возможность. Помнится, тебя в ту ночь не было дома, а ты всегда хитрил насчет того, где бывал. У тебя, конечно, были для этого мотивы. У нас тогда была очень плохая полоса, если я правильно помню, – а у Луи дела шли в сто раз хуже. Мог ли он умереть в более благоприятное для нас время? Признай же это, Поль.

Поль снял очки. Крошечные капельки пота выступили у него на лбу от нахлынувших ясных, словно это было вчера, воспоминаний. Вив была совершенно права, они переживали тогда ужасные времена, а главным мучителем их был Луи. Поль был должен ему за одну вещь огромную сумму денег. Ему некого было винить, кроме себя: у него была слабость к азартным играм, и Луи пользовался ею. Потом, чтобы еще больше усугубить дела, умер Бернар, и когда мальчики вошли в долю отца, Луи попытался вытеснить Поля из бизнеса. Пока был жив Бернар, он не мог этого сделать, – несмотря на то, что Бернар построил отели и создал империю досуга, он никогда не забывал, что своему становлению был обязан родителям Поля и Софии – Шарлю и Лоле. Без них ничего бы не было, и Бернар признавал это, и какими бы недостатками ни обладал Поль, он закрывал на них глаза. Но не Луи. Луи был безжалостным и жестоким, умным и хитрым. Он мог поступить с Полем как с раздражавшей его осой – пришлепнуть ее не только без сожаления, но и с явным удовольствием.

Луи обожал власть, он наслаждался, когда люди пресмыкались перед ним. Но наглый маленький ублюдок умер как раз вовремя. Долги отлетели в сторону и были забыты – к своему облегчению Поль обнаружил, что Луи никуда их не записывал, кроме как в обычные записки о доходах и расходах, которые хранил в сейфе конторы, и Поль запросто освободился от них, спустив в туалет. И поскольку Луи не оставил никаких иждивенцев, Поль не мучился угрызениями совести. Что же касается положения его в компании, он вдруг осознал, что оно оказалось более весомым, чем когда-либо со дня смерти Бернара. Луи больше не заправлял делами, София находилась в тюрьме, Робин отбыл в Австралию, а Дэвид был еще слишком молод, чтобы взвалить на себя такую серьезную ответственность, – так получилось, что Поль оказался у штурвала. С этого момента для него раскрылись наилучшие возможности. Он понимал, что впредь судьба не сыграет ему на руку лучше, чем сейчас. К тому времени, когда Дэвид стал достаточно взрослым, чтобы принять наследство и встать во главе компании отца, Поль утвердился как старший компаньон. Дэвид не считал, что в услугах Поля фирма больше не нуждается, как это делал Луи, и если обсуждал предложения Поля, то всегда с почтительностью и уважением. Но в то же время он не был таким слабовольным, как Робин. Нет, Дэвид сумел проложить курс между двумя крайностями, каковыми были два его старших брата.

Наверное, думал Поль, из всех трех ребят Дэвид больше всех был похож на Бернара – здравомыслящий, справедливый, соединявший в себе решительность и такт, способный внедрить любые, даже непопулярные нововведения, вызывая наименьшее сопротивление штата, умевший мастерски расположить к себе любого сотрудника, поскольку каждый верил, что он – самое важное лицо в организации, и в то же время – живой, доступный человек.

Умение правильно подобрать кадры – вот в чем был секрет успеха Дэвида, так решил Поль: с таким штатом ему не надо было быть финансовым гением или блестящим бизнесменом, ибо в его фирме всегда находились люди, способные с желанием и хорошо выполнять поставленные перед ними задачи. Но Полю и не приходило в голову, что в том, как Дэвид руководит им самим, наилучшим образом проявилось мастерство племянника в управлении людьми.

Поль свернул газету и положил ее на столик возле стакана, потом снял очки, убрал их в футляр из мягкой кожи и положил в нагрудный карман. Руки его немного дрожали.

– Нам надо поговорить о Луи?

Вив пожала плечами и пробежала пальцами по волосам жестом, остававшимся неизменным со времен ее юности. В те годы волосы украшали ее как корона – роскошные, огненно-рыжие, предмет большой гордости. Много лет спустя, после того, как их блеск начал постепенно увядать, а она продолжала красить их в тот же природный цвет, как-то раз она увидела себя в зеркале и поняла, что волосы больше не придают ей очарования. Старая карга! – с отвращением подумала Вив. На следующий день она попросила своего парикмахера сделать все необходимое, чтобы добиться более естественного оттенка, и теперь ее голову озарял лишь серебряный блеск – вот что стало с волосами, о которых когда-то говорил весь Джерси. Но как же трудно расставаться со старыми привычками! – и Вив все так же, как раньше, встряхивала головой, так же погружала пальцы в волосы непринужденным жестом, почти всегда привлекавшим всеобщее внимание.

– Нет, дорогой, мы не будем говорить о Луи, если тебе это неудобно. Но, думаю, будет неплохо привести в порядок твои возможные ответы, если вдруг будет упомянуто его имя – как тебе это прекрасно удалось двадцать лет назад.

– Какого черта ты имеешь в виду?

– Именно то, что я сказала. Двадцать лет назад ты прекрасно скрыл, как сильно ненавидел Луи. Сейчас, боюсь, ты подрастерял навыки. В самом деле, ты стал таким… прозрачным.

– Ради Бога, Вив, я не понимаю.

– Не понимаешь? – Ее зеленые глаза, похожие на осколки изумрудного стекла, холодно поглядели на него. – Ну так давай я тебе объясню. Дочь Робина на Джерси. Завтра вечером нам надо поехать на обед в Ла Гранж, помнишь? И вполне вероятно, что она захочет поговорить о Луи.

– Во время обеда, да еще при Софии?

– Ну что ж, возможно, и не тогда. Но мы с тобой – единственные люди, кто точно знает, что произошло. Держу пари, что в какой-то момент любопытство Джулиет возьмет верх. Так что, дорогой мой… – она подняла стакан, – предлагаю тебе получше подготовиться.


– О Джулиет, дорогая, ты не представляешь, как прекрасно, что ты здесь! – воскликнула София.

Обед закончился, приятный неофициальный обед, во время которого Джулиет почувствовала себя на удивление непринужденно в компании трех родственников, фактически незнакомых ей людей. А сейчас Дебора и Дэвид тактично ушли в свои комнаты, оставив Джулиет и Софию одних.

– Мне так приятно, что я здесь. Мне надо было приехать сюда намного раньше, – согласилась Джулиет, потягивая кофе из крошечной, тончайшего фарфора чашечки, окаймленной золотым ободком, и наслаждаясь приятным теплом, распространявшимся по телу от выпитого бокала праздничного шампанского и прекрасного вина, хранившегося в погребе Дэвида. – Но здесь, в этом доме, у меня какое-то странное чувство…

В действительности я ничего не помню, и все-таки помню. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Конечно, понимаю. Уверяю тебя – практически ничего не изменилось, по крайней мере на первом этаже. Дебора по-другому обставила комнаты, разумеется, те, что находятся в распоряжении ее и Дэвида. Причем несколько раз. Но здесь, внизу, даже когда освежают побелку или меняют обои, общий эффект остается прежним, думаю, главным образом из-за того, что, хорошо это или плохо, но я упрямо придерживаюсь мнения, что здесь вряд ли можно что-нибудь улучшить.

– Уверена, что нельзя, – сказала Джулиет.

– Ну что ж, дорогая, это ведь настоящая похвала. В конце концов, ты ведь профессионал, не так ли?

Джулиет засмеялась. Да, сейчас она стала профессионалом – но ее до сих пор забавляло, когда кто-нибудь говорил об этом, и, кроме того, она совсем не была уверена, что смотрела на Ла Гранж профессиональным взглядом. В тот миг, когда она вошла в прихожую, выложенную гранитными плитами, с высоким потолком, украшенным лепниной и широкой лестницей, она словно перенеслась назад в прошлое. И это не только из-за вида этого дома, но из-за запаха тоже – аромата пчелиного воска, которым были натерты перила. Прекрасный резной деревянный стол тоже издавал слегка пыльный, но не лишенный приятности запах, он исходил и от букета засушенных цветов, заполнявших своим блеском угол гостиной. Стоя там, Джулиет почти слышала топот детских сандалий по плиткам – ее сандалий, смешных, но практичных кожаных сандалий от Кларка, которые она носила в детстве.

Из холла ее провели в гостиную, менее знакомую, поскольку она провела там меньше времени. Но она все равно оценила ее и с удовольствием ощутила чувство роскоши и покоя, исходившее от тщательно подобранных оттенков кремового и абрикосового цветов, которые преобладали в комнате. Ее тренированный глаз задержался на бархатных портьерах и обоях из мокрого шелка, на мебели, в которой соединились элегантность и комфорт, – персикового цвета шезлонг, этакое любовное гнездышко, затейливо украшенное резьбой, диван и кресла, такие глубокие, манящие, что Джулиет захотелось немедленно погрузиться в них. Одна стена была заставлена книжными полками, за потертыми корешками богатых кожаных переплетов хранились редкие первые издания, здесь же были и любимая детская классика – «Алиса в Стране чудес», «Ветер в ивах». Свет настольных и обычных ламп смягчался абажурами из мокрого шелка, и повсюду были сокровища, собираемые на протяжении целой жизни, – изящные произведения современного искусства совершенно не противоречили серебру эпохи регентства, или восточным нефритам. Пожалуй, немного дисгармонировал ковер – кремового цвета, от стены до стены, густой, роскошный и безупречно однотонный. Джулиет почему-то ожидала какой-нибудь огромный ковер от Обуссона или что-нибудь более простое, украшавшее полированный паркетный пол.

Инстинкт не подвел ее в отношении гостиной и холла. Пол на самом деле был паркетным и покрыт широким круглым ковром глубокого красного цвета, достаточно насыщенным, чтобы соответствовать темной дубовой мебели. В длинном стенном шкафу хранилась целая батарея кастрюль, красивой формы стулья обтянуты полосатым красным шелком в стиле эпохи регентства, а огромный прямоугольный стол накрыт белой льняной скатертью. На нем посверкивали тяжелое серебро и искрящийся хрусталь. Вся комната производила внушительное впечатление, но доминировал здесь портрет, висевший над викторианским камином.

– Дедушка! – воскликнула Джулиет.

– Да, это Бернар, твой дедушка, но, боюсь, он никогда не видел своего портрета. Я заказала его после смерти дедушки, – сказала София, но, заметив озадаченное лицо Джулиет, она хмыкнула. Это прозвучало как небольшой намек на печаль, прокравшийся в ее изысканные манеры. – Он не был в состоянии долго сидеть и позировать. Бернар был очень деятельным, поэтому позирование считал ужасной тратой времени. Но я чувствовала необходимость, чтобы на почетном месте висел его портрет как основателя семейной фирмы, поэтому пригласила художника, и он выполнил портрет с фотографии.

– Он похож на себя?

– Думаю, да.

Джулиет всмотрелась в суровое лицо, твердый подбородок, слегка улыбающийся рот.

– Он кажется таким добрым.

– Да, – просто сказала София. – Он таким и был.

Что-то в ее голосе глубоко кольнуло Джулиет: она перевела взгляд с портрета на бабушку. Ее сверкающие аметистовые глаза смотрели куда-то вдаль, губы смягчились.

Она по-настоящему любила его, подумала Джулиет. Возможно, продолжает любить. Мой дедушка – отец моего отца.

Однако ничего в нем не напоминало ее отца. Робин был больше похож на мать – слегка раскосыми глазами и высокими скулами.

– Во мне течет русская кровь, – иногда пояснял Робин. – Моя бабка Лола была белоруской.

Дэвид же был очень похож на своего отца. Глядя на Дэвида, можно было с точностью сказать, как выглядел в его возрасте Бернар – даже несмотря на разницу в возрасте, сходство между ними было ошеломляющим – разрез глаз, линия подбородка, слегка крючковатый нос. Для самого Дэвида портрет отца должен бы быть взглядом в будущее. Таким образом, Дэвид являлся молодой версией отца. А на кого был похож Луи? Но его фотографий не было, и, несмотря на разбиравшее ее любопытство, Джулиет понимала, что сейчас не самое подходящее время спрашивать об этом.

Джулиет еще раз взглянула на бабушку. Чего она ждала от женщины, убившей собственного сына? Честно говоря, она не знала. Загадка эта мучила ее с того самого момента, как Молли рассказала ей, что произошло. Но, чего бы она ни ожидала, какие бы картины ни вырисовывались в ее воображении, они, конечно же, не имели никакого отношения к реальности.

В свои шестьдесят шесть София была все еще подтянута, элегантна. Волосы ее, густо подернутые серебром, напоминали сверкающую шапку, глаза – эти невероятные фиолетово-аметистовые глаза – все еще искрились, не испорченные гусиными лапками морщин и темными кругами под ними, хотя местами кожа казалась тонкой, как бумага, будто она долгое время была больна. Вкус ее был безукоризнен – шелковая блузка выбрана не случайно, но потому, что была в точности такого же цвета, как глаза, с блузкой прекрасно сочетался кремовый шерстяной костюм в стиле Шанель. Ноги были еще хороши: стройные икры и аккуратные колени, она была в черных оригинальных туфлях-лодочках на высоких тонких каблуках. Все это было несовместимо с ее предполагаемой жестокостью. По-видимому, обманчивым был изгиб ее губ. Джулиет подумала, что за всю свою жизнь она ни у кого не видела более доброй улыбки. И вот теперь, когда София смотрела на портрет мужа, эта улыбка опять появилась на ее устах.

Она никого не убивала! – вдруг подумала Джулиет, потрясенная собственной горячностью. Я не верю, что она могла взять пистолет и убить кого бы то ни было.

Женщина, которая могла сделать что-то подобное, а потом вернуться в дом и жить там, где все это случилось, должна быть крепким орешком. Но, кем бы она там ни была, Джулиет готова была поставить на кон свою жизнь, что кем-кем, а жестокой София не была. Вот она обратила свою улыбку на Джулиет, и показалось, что не только губы ее поднялись, но воспарило все лицо. Что же тут удивительного, что она так молодо выглядит, подумала Джулиет. Потом она наклонилась к ней и взяла руку внучки в свою.

– Все эти годы! – вздохнула она. – Ты – моя единственная внучка, а я не видела, как ты росла. Рискуя не видеть тебя еще двадцать лет, я скажу тебе, насколько мне было все это тяжело. Но теперь, думаю, мы все наверстаем. И я хочу, чтобы ты начала мне все рассказывать – все о себе.

Джулиет улыбнулась в ответ.

– Что ж, хорошо. Но сначала – можно ли мне еще чашечку кофе?

– Конечно, можно! Извини меня – я ужасная хозяйка.

– Ну что ты – нет!

– Единственное, что меня оправдывает, – это то, что я хочу как можно больше узнать о тебе.

– Понимаю, – ответила Джулиет, отхлебнув из вновь налитой чашки кофе. Очевидно, что с ее собственным любопытством придется повременить.


Джулиет поднималась по лестнице в комнату для гостей на втором этаже, в которой ей предстояло жить. Она была озадачена еще больше, чем когда узнала о тайне своей бабушки.

Бабушка с пристальным вниманием вникала в каждую подробность жизни Джулиет, вытягивая из нее то, что она никогда никому не рассказывала, да, впрочем, и не думала, что это может быть кому-либо интересным, – и при этом проявляла проницательность и мудрость, несколько обескураживающие, проникая в самую суть вещей, по которым Джулиет лишь скользила.

– Тебе нравится ездить верхом? – спросила она с особенной прямотой, когда Джулиет рассказала ей о пони, которого ей подарили на шестилетие, и Джулиет пришлось признать, что, в сущности, она это не очень любит. Своим родителям она долго в этом не признавалась, она боялась, что они сочтут ее ужасно неблагодарной и, возможно, немного странной, а может, что еще хуже, – трусихой. И только после неудачного падения она набралась мужества признаться, что ей страшно, когда от нее ждут, что она должна управлять животным, которое намного больше ее самой, тем более ее короткие ножки не позволяли ей правильно удерживать равновесие на круглом пони, и она постоянно скатывалась вниз и падала, а потом не могла снова взобраться на него. Молли особенно не одобряла все это – Джулиет думала, что она, возможно, считает себя матерью лучшей наездницы и прыгуньи австралийской сборной, и в конце концов из-за нее Джулиет по-настоящему почувствовала себя неудачницей. Однако бабушка, похоже, понимала ее, предупреждала ее реакцию, так же, как она поняла, когда Джулиет сказала ей, как она любила играть на пианино и как ей пришлось умолять, чтобы ей позволили научиться играть на скрипке. «Не думаю, что смогу выдержать кошачий концерт», – сказала по этому поводу Молли.

Но, пожалуй, самым удивительным из всего этого было то, как бабушка вытянула из Джулиет про ее чувства к Сину.

– У тебя есть парень?

– Да. Я познакомилась с ним в колледже. Он на год старше меня, так что уже устроился на работу и вполне преуспевает. Наверное, мы объявим о помолвке, когда я вернусь домой, и в следующем году поженимся. – Джулиет была уверена, что не выказала перед Софией никаких сомнений, но голос бабки звучал серьезно:

– Ты очень молода.

– Не так уж и молода. Мне двадцать три. Несколько девочек, с кем я училась в школе, уже замужем и даже имеют детей.

– Да, предположим. Мне еще не было двадцати, когда я вышла замуж за твоего дедушку. Что ж, если ты вполне уверена, что любишь его. Это самое главное. – Ее сверкающий аметистовый взор чуть затуманился, она посмотрела Джулиет в глаза. – А ты уверена?

Джулиет почувствовала, что у нее нервно сжалось горло. Да, хотела сказать она, скорее оттого, что ей не хотелось обсуждать свои интимные чувства с кем бы то ни было, особенно с бабушкой, с которой только что познакомилась, чем оттого, что она верила в свою любовь, – но почему-то не смогла. У нее было странное чувство, что София заглядывает прямо ей в душу и видит сомнения, на которые сама она усердно пытается не обращать внимания.

– Джулиет! – прижала ее к стенке София. – Ты действительно любишь его?

У Джулиет прорезался голос:

– Конечно, люблю.

Пронзительный взгляд чуть дольше задержался на глазах Джулиет, а потом София кивнула.

– Тогда все в порядке. Если ты его любишь – все остальное не имеет значения.

Но Джулиет инстинктивно почувствовала, что бабка не полностью удовлетворилась, и подумала, сколько же времени ей понадобится, чтобы она снова вернулась к этой теме.

К комнате для гостей примыкала ванная. Джулиет умылась, почистила зубы и скользнула в холодные простыни. Она так устала – это был длинный день, да еще нарушение биоритма в связи с долгим перелетом (что она всегда отрицала), – все это сейчас навалилось на нее, так много вопросов! – подумала она в то время, как комната уплывала от нее прочь. Так много…

Она уже почти заснула, как вдруг ее осенила еще одна мысль. Если София так беспокоилась о ней, испытывала такой страстный интерес к своей одной-единственной внучке, почему она никогда не навестила ее? Австралия на другом конце света от Джерси, в их семье никогда не упоминались тайны прошлого, ведь родители предпочитали, чтобы их вообще не существовало. И тем не менее она не приезжала. Джулиет инстинктивно чувствовала, что между родителями и Софией существует какая-то бездна, о чем ей так и не было дано внятных разъяснений. Мысль эта будоражила ее сонное сознание. Но она слишком устала, чтобы сейчас думать о чем-либо. Кусочки этой головоломки кружились в ее голове, они были перемешаны, совершенно перепутаны. Потом они начали отодвигаться все дальше и дальше, и через несколько мгновений Джулиет спала.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

– Джулиет, дорогая моя, как это мило!

Катрин Картре работала в саду своего коттеджа, когда автомобиль, который Дебора наняла для Джулиет, подкатил к воротам и ее внучатая племянница вылезала из-за руля.

Катрин выпрямилась, натянув пониже широкополую соломенную шляпу на жесткие седые кудри. Это была маленькая круглая женщина, и по некоторым чертам ее можно было бы принять за сестру Софии, но в то же время они были совершенно разными. София была уравновешенна, а Катрин находилась в постоянном нервном возбуждении, София могла быть молчаливой и загадочной, а Катрин всю жизнь была болтливой. Те, кто знали их детьми, запомнили Катрин живой, хорошенькой, постоянно смеющейся девчушкой, не такой красивой, как София, но зато с более ярко выраженной индивидуальностью. Сейчас же она славилась своим чувством юмора и тем особенным злорадным удовольствием, которое она испытывала, когда произносила совершенно возмутительные вещи. Удивительно, но при всем этом Катрин никогда не выходила замуж. Вскоре после войны она уехала из Джерси в Англию, работала учительницей и провела всю жизнь, преподавая в школах в самых бедных районах Лондона.

Семья давно уже оставила все попытки понять, что ею двигало, и Катрин была сама себе законом. А потом, когда родственники решили, что она навсегда покинула Джерси, Катрин снова доказала, что они ошибаются. Когда год назад ей исполнилось шестьдесят, она ушла на пенсию, продала квартиру, в которой жила более тридцати лет, и вернулась на остров, на котором родилась. София предложила ей, чтобы она переехала в Ла Гранж – составить ей компанию, – она любила сестру, равно как и Дебору с Дэвидом, и ее привлекала мысль жить вместе с сестрой, особенно сейчас, когда у них была куча времени. Но Катрин отвергла предложение. Она объяснила, что слишком долго жила сама по себе и не сможет к кому-нибудь приспособиться, а поэтому купила себе очаровательный коттедж в самом центре острова. При всем своем нежелании жить с кем бы то ни было Катрин, однако, довольно часто виделась с родственниками. Она была одной из немногих, кто ладил с Вивьен, и частенько обедала с ней и Полем, по крайней мере раз в неделю, она была частым гостем и в Ла Гранже. Она пришла в восторг, увидев Джулиет, – она так настаивала на ее визите, и теперь спешила к воротам, чтобы поприветствовать ее, а заодно и предупредить:

– Лучше бы тебе не оставлять там машину. Дорога извилистая, довольно узкая. Я тебе открою ворота, и ты въедешь сюда, на площадку. А потом выпьем по чашке чая.

– Прошу прощения, но я не привыкла так ограничивать себя в пространстве, – извинялась Джулиет, ставя машину за авто Катрин на бетонированной стоянке.

Катрин повела ее в коттедж, походя сбросила шляпу на удобный мягкий кухонный стул и поставила на плиту чайник. Почти мгновенно кухню заполнил запах жженого сахара.

– Черт, – сказала Катрин, – я, наверное, опять что-то просыпала на эту горелку. Ну ладно, когда-нибудь это же прогорит?

Джулиет улыбнулась. В самом деле, Катрин не шла ни в какое сравнение с остальными родственниками. В Ла Гранже София нанимала экономку и еще женщину, ежедневно приходившую помогать по хозяйству, кроме того, садовника, а Вив, чей дом был маленьким и незатейливым, также имела прислугу, избавлявшую ее от обременительных домашних хлопот. Весь стиль их жизни укладывался в рамки нестеснительной роскоши, обеспеченной процветанием империи развлечений и отелей.

Построенных на один лад, невесело подумала Джулиет. Первое, что она сделала по приезде на Джерси, – осмотрела каждый из четырех отелей и получила должное впечатление от увиденного. Ванные в номерах-люкс были снабжены украшенными монограммами полотенцами и халатами, подогреваемой вешалкой для полотенец и специальными туалетными принадлежностями. Телевизоры в спальнях принимали, кроме обычных, любые спутниковые программы, в каждой комнате имелась консоль со стереоприемником, и все апартаменты без исключения имели хорошо укомплектованный мини-бар с холодильником. Но это было лишь началом той особенной заботы, которая обволакивала приезжих. С момента, как они переступали порог отеля, к ним относились как к почетным гостям. В любое время суток портье поднимали багаж в одном из огромных зеркальных лифтов, а регистраторы принимали заказы на утренние газеты, стирку или специальную диету. Спустя пять минут после прибытия постояльца в номер приносили чай (этот прием Бернар позаимствовал у гранд-отелей на Дальнем Востоке), а когда горничная стелила на ночь постели, она клала под подушку плитку шоколада или цветок.

Джулиет, привыкшая к более практичной жизни в преуспевающей, но не слишком богатой Австралии, посетив красиво обставленные номера, являвшиеся средоточием империи Лэнглуа, была поражена и очарована. Дэвид провел ее по покрытому ковром коридору, в котором к тому же на стенах висели акварели в рамках, – в комнату, где заседал совет директоров, там уже был накрыт стол в ее честь. Джулиет обратила внимание на почтительность, с которой относились к нему сотрудники, и подумала, что легко вообразить, что и к другим членам семьи подчиненные относятся с таким же уважением.

Возможно, подумала она, из-за того, что к ним относились как к членам королевской фамилии, – и даже София, отбывшая срок за убийство сына, вызывала у персонала такое же отношение, тем более что большинство сотрудников давным-давно забыли, что это когда-то произошло. Но Катрин была совсем другая. Персонал, возможно, на самом деле любил ее – и наверняка любил, – но то, как они к ней обращались, отражало дружелюбие самой Катрин. Она не принимала участие в церемониях, у нее не было на все это времени. И даже дело не в том, что она смущалась от всей этой роскоши и богатства, скорее, все это проходило мимо нее. Она не замечала всего этого и, безусловно, не обращалась как-то по-особенному с людьми, и из-за всего этого Джулиет с ней было легко, как ни с кем из других родственников, несмотря на то, что после недельного знакомства они ей очень понравились. Они явно принадлежали к аристократии острова. Катрин же, если особенно не заострять на этом внимания, была беззастенчиво обычной.

– Ну, что ты думаешь о Джерси? – спросила Катрин, ставя большие глиняные кружки на простой деревянный стол и опуская в каждую из них пакетик с чаем. – Ты таким ожидала его увидеть? О, убери, пожалуйста, мою шляпу и садись. Там, за дверью, есть вешалка, но мне всегда лень ею пользоваться.

Джулиет взяла шляпу и не без труда повесила ее на вешалку, поскольку на ней висел дождевик, кардиган и полихлорвиниловый фартук с картинками.

– По-моему, Джерси – прекрасен, – ответила она, возвращаясь на свой мягкий, украшенный резьбой стул, – но я просто потрясена, какой он маленький. С одной стороны на другую можно добраться за пару часов, а может, и меньше! Чтобы выбраться из предместий Сиднея, надо столько же времени!

– Может быть, дело в транспортном потоке, – предположила Катрин.

– Ну да, может. Но и в размере тоже. Вы когда-нибудь были в Австралии, тетя Катрин?

Катрин покачала головой.

– Нет, никогда. Всегда хотела, но так и не привелось.

– Вам надо было съездить. Папа с мамой были бы рады увидеть вас.

– Да. – Катрин повернулась с чайником в руках, и Джулиет вдруг заметила какое-то особенно бескомпромиссное выражение на ее подвижном лице. Оно настолько отличалось от ее обычной открытой, дружелюбной улыбки, что Джулиет почувствовала, как желудок ее нервно сжался в тугой узел. Пухлый рот Катрин сжался, глаза сузились. Это выражение так же быстро исчезло, как и появилось, но у Джулиет не оставалось никаких сомнений, что оно могло означать. А может, Катрин не любила ни Молли, ни Робина. Она никогда не приезжала в Австралию, потому что не хотела видеть их обоих.

Уже не в первый раз Джулиет подумала, а почему, собственно, ее родители уехали. Всю жизнь они давали ей неопределенные ответы на этот вопрос – им нравилось, что здесь много солнца, Робину не хотелось быть связанным с бизнесом, они мечтали о пространстве и свободе. Когда они обрушили на нее рассказ – подобный бомбе – о семейном скандале и вдобавок объяснили, что хотели обеспечить ей свободный от злых языков старт, она приняла это за чистую монету. Но сейчас, однако, ей подумалось, что была, видимо, и какая-то дополнительная причина. Наверное, были какие-нибудь проблемы между ее родителями и остальными членами семьи? Может, этим и объясняется то, что они почти не общались в течение стольких лет? А может, это была давняя родственная вражда, а может, все каким-то образом связано со смертью Луи?

Катрин наливала кипяток в кружки. В ее действиях не было ни малейшего намека на извинение за столь безотчетно свободную манеру поведения, из этого можно было заключить, что и другим членам семьи оказываются такие же знаки внимания.

– Ну, – весело сказала она, – ну а мы такие, какими ты нас ожидала увидеть?

Джулиет взяла ложку и стала прижимать пакетик с чаем к стенке чашки.

– По правде говоря, я не знала, чего ожидать. Я знала, как вас зовут, получала на дни рождения и Рождество чеки, и все. Но многого я не знала. О многом мне никогда не рассказывали.

– Ты имеешь в виду… – В глазах Катрин появилось настороженное выражение.

– Только когда я объявила о своем намерении съездить на Джерси, мама и папа рассказали мне… о бабушке.

– А ты не знала? – обескураженно спросила Катрин.

– Нет. Я понятия обо всем этом не имела.

– Боже праведный! Хотя это не особенно меня удивляет. Твоя мать всегда любила свои маленькие тайны. Даже такие…

Джулиет вытащила пакетик из кружки и положила его на блюдце, которое Катрин специально для этого поставила на середину стола. И вдруг решилась:

– Тетя Катрин… что же случилось?

– Я решила, что они тебе в конце концов рассказали.

– Ну да, но это только в общих чертах – что у папы было два брата, а не один, как я всегда думала, а когда умер дедушка, старший, Луи, попытался вести дела по-своему и вызвал кучу неприятностей. Из-за этого произошла ужасная ссора, и бабушка застрелила Луи, а потом отправилась в тюрьму. Но тут столько всего, чего я не понимаю, и, честно говоря, у меня есть ощущение, что мама сказала мне далеко не все.

– Понимаю. – Катрин отвернулась, чтобы снять крышку с большого квадратного блюда, на котором были разные бисквитные пирожные. Она слишком хорошо понимала, что все было написано у нее на лице, и меньше всего ей сейчас хотелось, чтобы Джулиет смогла бы прочитать ее мысли о том, что Молли наверняка почти ничего не сказала дочери.

«На ее месте я бы решила, что мне лучше бы помалкивать об определенных аспектах всего этого, но я же не такая скрытная, как она!» – сбивчиво подумала Катрин.

Но вслух она сказала:

– Не думаю, что могу сказать тебе больше, чем ты уже знаешь, – меня не было на Джерси, когда это случилось. Я была в Лондоне. Я много лет учительствовала там.

Джулиет опустила лицо.

– Почти любой из нас скажет тебе больше, чем я, – продолжала Катрин. – Дядя Поль и твой отец были ответственны за то, чтобы разбираться во всем этом.

– Представляю, как папа ненавидел такие вещи.

– Думаю, да. Думаю, большая часть хлопот досталась Полю. Дэвид был слишком молод, чтобы его привлекли к этому делу, – ему тогда было всего девятнадцать лет, он еще учился в колледже.

– Вы хотите сказать, что его тогда не было на Джерси?

– Нет, он был. У него был тяжелый грипп, и он приехал домой подлечиться. Так что видишь, любой из них может намного лучше ответить на твои вопросы. – Она выбрала пирожное с ромовым кремом, откусила от него и придвинула блюдо к Джулиет. – Попробуй, они очень вкусные.

Джулиет покачала головой.

– Нет, спасибо. Лучше не буду. Я сегодня обедаю с бабушкой, а она собирается устроить обед по крайней мере из четырех блюд.

– Она, наверное, вспоминает время, когда ей приходилось питаться тем, что предлагало одно из учреждений Ее Величества, – сухо произнесла Катрин.

– Это было так ужасно для нее, – сказала Джулиет, шокированная тем, что Катрин могла шутить по такому поводу.

– Уверена, что так оно и было. К счастью, она отделалась очень легко. Не побоюсь сказать, что здесь помогли ее прекрасный характер и положение на острове, а своим легким наказанием она обязана Дэниелу Диффену.

– Дэниелу Диффену?

– Это ее адвокат. Он провел первоклассную работу при очень сложных обстоятельствах.

Джулиет обняла кружку руками.

– Откровенно говоря, вся эта история показалась мне невероятной. Как можно поверить в то, что сказала мама, тем более теперь, когда я познакомилась с бабушкой… Ну я просто не могу поверить, что она могла сделать что-то подобное.

Катрин кивнула. Уклончивость ее ушла, сейчас она выглядела грустной и немного озадаченной.

– Я понимаю. Мы все чувствовали подобное.

– Тогда, если никто не верил, почему ее признали виновной? – спросила Джулиет. – Тогда это вообще лишено смысла.

– Ее признали виновной потому, что она настаивала на том, что она виновна, – тихо сказала Катрин.

– Но что же тогда произошло?

– София была на празднестве в Сент-Хелиере. Она приехала домой незадолго до полуночи, шофер высадил ее перед парадной дверью Ла Гранжа. Через двадцать минут София позвонила в чрезвычайную службу с просьбой прислать полицию и «скорую помощь». Она сказала, что стреляла в Луи.

– И ей поверили?

– Ну… Луи же был мертв.

– Но ведь это неслыханно, чтобы люди делали ложные признания, не так ли?

– Я не знаю, Джулиет.

– Но вы в свое время думали…

– Так же, как и ты, я не верила, что София могла сделать что-нибудь в таком роде, и Дэниел Диффен тоже. Я уверена, что была причина, из-за чего он проделал такую грандиозную работу, чтобы оправдать ее. Если бы ее защищал кто-нибудь другой, а не Дэн, она могла бы благополучно получить гораздо более долгий срок. – Катрин слегка покраснела и задохнулась, но Джулиет не заметила этого.

– Но даже он не смог полностью ее оправдать, – сказала она все еще слегка обвиняющим тоном.

– Ты не понимаешь, моя дорогая. У него были полностью подрезаны крылья… – Катрин оборвала себя, вспомнив свой страстный разговор с адвокатом, когда она вихрем прилетела из Лондона на Джерси, услышав про арест сестры.

«Как ты позволил им осудить ее, Дэниел? – яростно вопрошала она. – Это же нелепо, это безумие!»

«София настаивает на своей вине, – ответил Дэниел. Глаза его за золотыми дужками очков были болезненно тревожны. – Она хочет признать вину и понести любое наказание, которое применят к ней. Все, что я могу, – это изложить ее дело с наибольшим возможным сочувствием».

«Но она же не делала этого!»

«Она говорит, что убила. Она – мой клиент, Катрин, а мой долг – следовать ее пожеланиям. Действительно, все это дело немного необычное. Вообще-то я должен верить в невиновность клиента, которого я защищаю. И, каким бы ни было необычным дело, этика остается неизменной. Я должен постараться сделать для нее все, что смогу, на основании веры в ее слова. Я не должен суетиться, изображая из себя полицейского, – у меня нет ни малейшего желания делать это».

«Понимаю. Ты не хочешь ей помочь!» – Катрин была вне себя.

«Конечно я хочу ей помочь. Боже мой, я же знаю вас обеих всю жизнь. Мне ничто не доставило бы большей радости, чем пойти в суд и доказать ее невиновность. Но она решительно настроена на то, чтобы я этого не делал».

– Она не дала ему никаких зацепок, – сказала Катрин. – С начала до конца она настаивала на том, что поссорилась с Луи и случайно выстрелила в него.

– Но как это могло случиться?

– Ох, Джулиет, я не знаю. Это было так давно. Все, что я знаю, – это лишь то, что я никак не могла в это поверить. София боготворила Луи. Из всех мальчиков он был… ей особенно близок. И кроме того… – Она умолкла, прикусив губу.

– Что «кроме того»?

– София так боялась оружия, – тщательно подбирая слова, сказала Катрин. – С трудом верю, что она держала хоть раз пистолет в руках и нажала на спуск – случайно или как-то там еще.

– Вы хотите сказать, у нее была фобия? Катрин замялась.

– Что-то вроде этого.

– Тогда… почему же вы не встали на суде и не сказали об этом?

– О Джулиет… – вздохнула Катрин, – потому что она просила меня не делать этого.

– Но почему?

– София была решительно настроена принять на себя вину за смерть Луи.

– Вы хотите сказать, что она кого-то защищала?

– Не знаю. В свое время мы много теоретизировали насчет этого. Я даже помню, как мы думали, а не была ли она настолько расстроена всем происшедшим, что и на самом деле поверила, что совершила это. Как я уже говорила, она обожала Луи. Мне казалось, что его мог убить бандит, она обнаружила Луи, когда вернулась с празднества, и… просто помешалась. Но полиция не захотела об этом слушать. А если принять во внимание, какой сильной, спокойной и находчивой была София, это кажется маловероятным.

– Может быть. – Лицо Джулиет стало решительным. – Но я уверена, что бабушка не убивала Луи. Я уверилась в этом с первого же момента, когда увидела ее. Это не имеет никакого отношения к тому, что бы там ни говорили, это просто ощущение. И у вас оно тоже есть, не так ли?

– Да. Но, думаю, ты все же должна помнить, что мы говорим о том, что случилось много лет назад. Я понимаю, что это для тебя новость, и твой интерес к этому тоже вполне объясним. Но мы живем с этим уже почти двадцать лет.

– Какая разница, сколько лет?

– Мы примирились с этим, пережили все. Я не имею ничего против того, чтобы поговорить с тобой об этом, но увидишь сама, что другие члены семьи отнюдь не жаждут распространяться на эту тему. Думаю, что самым мудрым для тебя будет поступить так, как мы, и забыть обо всем, что произошло.

– Как вы можете так говорить? – Глаза Джулиет лихорадочно блестели. – Если бабушка не убивала Луи, если она отбывала срок за преступление, которое не совершала, тогда тем более справедливо, что мы должны попытаться обелить ее имя. Честно говоря, я не могу понять, почему вы в свое время не добились этого.

– Джулиет, я же тебе говорила…

– Я знаю. Я слышала, что вы сказали. Но вы должны понимать, как это отражается на мне. Она же моя бабушка, не забывайте.

– И моя сестра.

– Да, но это не совсем одно и то же. – Джулиет замолчала, она не знала, как правильно выразить ту глубинную потребность, которую начала в себе ощущать и которая выходила за рамки того, чтобы просто доказать невиновность Софии, – ей было необходимо разобраться – внучка ли она убийцы и чья кровь будет течь в жилах ее будущих детей. Это не сразу пришло ей в голову, скорее, оно незаметно подкрадывалось к ней, начиная с того взгляда, который бросил на нее Син, когда она рассказывала ему то, о чем поведала ей Молли. Действительно, не очень приятно ощущать себя прямым потомком человека, совершившего такое ужасное преступление, и в каком-то смысле Джулиет могла понять потрясение Сина, когда он узнал об этом. Логично или нет, но это в сущности имело для нее больше значения, чем она могла бы предположить.

– Джулиет, – сказала Катрин, – не вытаскивай все это наружу. Пусть себе лежит с миром. – В голосе ее слышались мольба, она наклонилась вперед и дотронулась до руки внучатой племянницы. – Ради тебя самой, ради собственного душевного спокойствия оставь все это.

На миг какое-то острое неловкое чувство кольнуло Джулиет.

– Почему? – спросила она.

Катрин заколебалась. Щеки ее покрылись легким румянцем, она не могла больше выдерживать взгляд Джулиет.

– У каждой семьи свои тайны, Джулиет. В этом нет ничего необычного. Но иногда лучше их не тревожить. Почти всегда лучше.

И снова озноб пробежал по коже Джулиет. О чем говорила ее тетушка? Но, наверное, на сегодня достаточно.

– Извините меня, тетя Катрин, я задаю слишком много вопросов, – с нарочитой легкостью сказала она. – И, кроме того, мне уже пора ехать. Меня сегодня приглашают на обед в один из отелей. Он как раз завоевал какой-то специальный приз – за свою кухню, шеф-повара или что-то в этом роде.

– Думаю, ты получишь все, что надо, дорогая, – смеясь, сказала Катрин. – Думаю, вы едете в «Бель Флер» – это наиболее изысканный ресторан. Но я знаю, что София особенно любит самый маленький и интимный – «Ла Мэзон Бланш».

– Тот, с которого все началось. Ну конечно, она жила там ребенком.

– Мы все там жили, – сказала Катрин, напоминая Джулиет, что она сестра Софии. – Ники и Поль, София и я.

– Ники – его убили на войне, да?

– Он… умер.

– О, а я думала, папа говорил…

Катрин печально улыбнулась.

– Опять семейные тайны, дорогая. Я расскажу тебе о нем, когда у тебя будет побольше времени, но предупреждаю, это грустная история. А теперь…

– Да, мне действительно пора идти. Бабушка не захочет, чтобы я поехала с ней на обед в таком виде.

– По-моему, ты выглядишь очень мило. Бирюзовый цвет тебе идет, а ноги позволяют носить мини. Что тут еще скажешь!

Она потянулась за соломенной шляпкой, водрузив ее на свои непокорные седые кудри, и проводила племянницу к двери. У ворот Джулиет обернулась, чтобы махнуть ей рукой, и Катрин с удивлением подумала, как она похожа на молодую Софию. Эта мысль снова напомнила ей 0 том, как страстно защищала бабушку Джулиет, а вместе с этим пришло глубинное чувство страха, уже испытанное ею, когда девушка поделилась с ней желанием разворошить прошлое.

О Боже, Катрин показалось, что ей удалось убедить Джулиет не делать этого. Там столько всего, о чем лучше забыть. Но Катрин прекрасно понимала, что должна была чувствовать Джулиет. Она тоже была убеждена, в невиновности сестры. Она тоже была полна решимости доказать это. Тогда ее остановило только одно – сама София.

Катрин глубоко вздохнула, успокаиваясь, отчетливо, словно это было вчера, вспомнила день, когда она пришла на свидание с Софией в тюрьме.

– Я не верю, что ты это сделала, София, – сказала она, – и попытаюсь как-нибудь довести до всех, что ты не могла это сделать.

Лицо Софии было бледным, измученным, аметистовые глаза потемнели от горя. Но ладонь ее, лежавшая на руке Катрин, была твердой, а голос – ясным и сильным.

– Я убила Луи, Катрин! Постарайся поверить, иначе, клянусь, я никогда не прощу тебя!

ГЛАВА ПЯТАЯ

В Розовой комнате ресторана «Бель Флер» семейство Лэнглуа как раз заканчивало десерт.

– Я думаю, что ты должен поговорить с шеф-поваром, Дэвид, – сказала София, положив ложку. – Консистенция моего фруктового крема слишком мягкая, он больше напоминает мусс. Крем должен быть немного крепче. А красители, что он использовал, чтобы украсить клубничное гато, пожалуй, слишком кричащи.

Джулиет удивленно посмотрела на свою бабушку. Она казалась таким легким в общении человеком, но сейчас Джулиет в первый раз оказалась свидетельницей ее огромного стремления к профессиональному совершенству, которое вступало в игру, когда дело касалось отелей. Очевидно, что необыкновенно высокий уровень отелей возник не случайно и был достигнут постоянной бдительностью, но Джулиет все равно испытывала сочувствие шеф-повару, который обеспечил поистине изысканную трапезу, достойную пятизвездочного отеля, и сейчас надзирал за тележкой, которая буквально стонала под тяжестью не менее пятнадцати разнообразных десертов.

– Моя ром-баба была очень вкусной, – высказалась она.

Вив засмеялась.

– Мне любая бы понравилась, но я боюсь есть их. Это не для такой широкой талии, как у меня! Боюсь, что мне придется дождаться сыра, тогда я выберу эдамский!

– Ты могла бы съесть гораздо более интересные вещи, если бы не выпила столько, Вив! – уколола ее София. – Ты знаешь, сколько калорий в алкоголе?

– Благодарю покорно за совет, София! – Вив взяла свой стакан и насмешливо подняла его перед золовкой. – Боюсь, что мало-помалу становлюсь грешницей. И, должна сказать, это гораздо веселее, чем быть прилизанной святошей!

Тенденциозность этого замечания вызвала на мгновение общее молчание. София и Вив никогда не были близки, они были слишком разные, чтобы стать друзьями, а семейные тайны, о которых упоминала Катрин, неприятно напоминали о себе. О них никогда не говорили, возможно, не часто думали о них, но все равно тайны эти порождали глубоко запрятанные гнев и раздражительность. Конечно, ради достижения семейной гармонии их взаимный антагонизм глубоко прятался за внешним светским лоском. Но сегодня, однако, покровы были сняты, и София, не колеблясь, решилась на ссору.

Джулиет уставилась в тарелку, смущенная переменой. Тотчас Дебора поспешно нарушила неловкое молчание:

– Кстати, о винах, как-то раз я попробовала некоторые австралийские вина. Смешно, но я всегда думала, что Оз и Кастлемань ХХХХ – одно и то же, но теперь вижу, как заблуждалась. Это в самом деле хорошие вина, да, Джулиет?

– Я так рада, что их открыли, – согласилась Джулиет, почувствовав облегчение от смены темы. – Харнет-Вэлли не так далеко от Сиднея – вы ведь ездили туда, когда были в Австралии?

– Нет. Австралия так огромна, а у нас было мало времени – из-за уверенности Дэвида, что цепь империи досуга Лэнглуа разорвется, если он будет отсутствовать больше двух недель.

Двое внимательных официантов убрали десертные тарелки, третий поставил на стол сырную доску, другой тем временем наполнил винные бокалы из бутылки «шабли», прибывшей к столу в серебряном ведерке со льдом.

– Боюсь, что это не австралийское, – с извиняющейся улыбкой сказал Дэвид, – но почти такое же хорошее!

– Меня невозможно разочаровать в «шабли», – сказала София, и снова Джулиет была озадачена ее агрессивным тоном. Это было так не похоже на нее – или на того человека, которого Джулиет было позволено увидеть. В любом случае, перемена привела ее в замешательство.

И опять Дебора предприняла быстрые меры, чтобы сменить тему. Дэвид недавно арендовал землю для большой автостоянки недалеко от «Вэстерли», одной из гостиниц из сети Лэнглуа, и сейчас ее озеленяли деревьями, кустарником и цветами, чтобы сделать территорию не только функциональной, но и красивой. Джулиет поймала себя на том, что она восхищается светским умением женщин Лэнглуа уводить беседу прочь от опасных тем, переключая внимание на недавние проекты семейной фирмы.

– Наши сады будут соперничать с Говард Дэвис Парком, когда мы завершим их обустройство, – улыбаясь, сказала Дебора. – Гости будут заказывать номера в «Вэстерли» из-за одной только привилегии парковать машины среди сотен кустов роз.

– Говард Дэвис Парк знаменит своими великолепными цветниками, Джулиет, – объяснила София. – Но одна из частей парка напоминает об огромном количестве бедняков, которые умерли здесь во время войны. Надеюсь, у тебя нет намерений превратить наш парк в кладбище, Дебора?

Вглядываясь в бабушку, Джулиет заметила, какой у нее усталый вид. Под глазами залегли тени, еще более заметные по сравнению с бледными щеками. Может, потому, что она напудрилась немного больше, чем обычно, а скорее из-за того, что, несмотря на потолочные вентиляторы, в ресторане было довольно жарко.

Наверное, я слишком допоздна задерживаю бабушку, подумала неуверенно Джулиет. Почти каждый вечер, после того как все уходили спать, они подолгу сидели в очаровательной персиково-кремовой гостиной, болтая обо всем подряд.

– А кто ответственен за озеленение сада? – спросила Вив, осушив свой бокал и бросив попутно взгляд на бутылку «шабли», чтобы определить, осталось ли там еще что-нибудь для нее.

– Естественно, лучшая фирма на Джерси, – улыбнулась Дебора.

– Которой помогает моя жена, – засветился гордой улыбкой Дэвид, и Джулиет подумала о том, как приятно, когда человек, женатый вот уже пятнадцать лет, как Дэвид, так явно влюблен в свою жену. При любом удобном случае Дэвид обнимал ее – конечно, самым скромным образом, но, казалось, он никогда не пропускал возможности подвинуть ей стул или помочь выйти из машины. Кроме того, когда она говорила, он всегда восторженно слушал ее, глядя на нее взглядом, исполненным гордости и любви. Жесткий бизнесмен, Дэвид во всем, что касалось Деборы, становился особенно ранимым.

Как папа с мамой, подумала Джулиет, поскольку Робин годами так же любовно относился к Молли. Может, не так часто теперь, как раньше, но все же… а может, это характерная черта всех мужчин Лэнглуа? Она не раз слышала разговоры родителей о том, как Бернар обожал Софию. А как насчет Луи? Конечно, он не был женат, но была ли в его жизни женщина, из-за которой он стал бы убиваться? Вот если бы она могла спросить об этом у кого-нибудь – но она инстинктивно знала, что тема Луи была запретной. Словно его вообще никогда не было. Похоже, его напрочь вычеркнули из их жизни.

– Я не знала, что у тебя талант садовода, Дебора, – сказала Вив.

– У меня его и нет, Вив. Я понятия не имею о растениях. Просто я знаю, что мне нравится.

– И это так мило, – добродушно сказал Дэвид. – У Деб невероятное чувство цвета.

Да, это правда, подумала Джулиет. Сегодня на Деборе был лиловый шелковый вечерний костюм, в комплекте с кофточкой цвета розовой фуксии. Такие же розовые губная помада и лак для ногтей, розоватые тени для глаз и румяна на несколько тонов светлее завершали изысканный облик Деборы. По сравнению с ней Джулиет даже в своем любимом платье нежно-кремового, как шербет, оттенка, чувствовала себя малоприметной. Если Дебора украсит сад хотя бы вполовину столь изысканно, как себя, то это действительно будет ослепительным зрелищем.

– Ну вот, прекрасно! – воскликнула Вив. – Художник по оформлению садов и дизайнер по интерьеру в одной семье и за одним столом – это нечто! Пока Дебора будет проектировать сады, ты смогла бы украшать их, Джулиет. Хотя, предупреждаю тебя, если учесть стандарты, принятые в отелях Лэнглуа, это будет почти то же самое, что раскрашивание Форт Бридж.

– Форт Бридж?

– Прошу прощения, – очевидно, в Австралии вы говорите – Сиднейский залив…

Негромкий сдавленный звук заставил всех повернуть головы к столу. София привстала. Она держалась за край стола, но все равно слегка покачивалась.

– Мама! – Дэвид сорвался с места и бросился к ней, но Дебора опередила его. Она в считанные секунды добралась до Софии и обняла рукой стройную раскачивающуюся фигуру свекрови.

– София, дорогая, как ты себя чувствуешь? Садись! Мы принесем тебе стакан воды…

– Сожалею… У меня немного кружится голова, – нетвердым голосом произнесла София. – Я думаю, одна таблетка…

– Да, дорогая, конечно. Присядь на минутку, я сейчас найду ее. – Она устроила Софию на стуле и порылась в ее сумке, разыскивая маленькую покрытую эмалью коробочку для пилюль. Взволнованный официант не решался что-либо предпринять.

– Принесите, пожалуйста, стакан воды, – сказал ему Дэвид. – Моей матери плохо.

– Да, конечно. – Он побежал за водой, а Дебби вытащила таблетку и передала ее Софии. Та засунула ее под язык.

– Я знал, что у нее будет очередной приступ, – пробормотал Поль. – Я всегда знаю заранее. Когда она становится колючей…

– Поль! – зашипела Вив.

– Но это правда верный признак.

– Но в чем дело? – тревожно спросила Джулиет. – Что с ней?

– Сердце. У нее уже несколько лет проблемы с ним. Оно дает о себе знать, когда она перетруждается.

– О Боже мой! Это я виновата?

– Нет. – Голос Софии был слабым, но едким от насмешки над собой. – Конечно, это не твоя вина, Джулиет. Это из-за моей глупости.

– Ты ведешь себя глупо, мама. Тебе нельзя так напрягаться.

– Но мне надо! Надо было устроить этот вечер для всех.

– София, твоя беда в том, что тебе не нравится, когда не удается руководить всем и всеми, – со своим грубоватым юмором сказал Поль. – Но все же тебе не удалось завалить вечер. Он уже закончен, и мы чудесно провели время.

Вернулся официант с графином воды и стаканом. Дебора поднесла его к губам Софии, и через мгновение к. ней вернулся румянец.

– Ну как, получше? – спросила Дебора. София неуверенно улыбнулась.

– Да, дорогая. Спасибо. По-моему, мне надо ехать домой. Ты?..

– Конечно. – Дебора взяла ее под руки и помогла подняться, а потом вдвоем с Дэвидом они вывели ее из комнаты.

– Что ж, – сказала Вив, забирая сумочки Софии и Деборы. – Она на самом деле была на грани, не так ли?

– Я знал это! – проворчал Поль. – Я видел, что она плохо себя чувствует.

– Значит, ты продолжаешь на этом настаивать, – подколола его Вив. – Если ты это видел, какого черта не предупредил нас и позволил сидеть в блаженном неведении?

– С ней будет все в порядке, да? – взволнованно спросила Джулиет.

– Надеюсь. У нее уже много лет такие сердечные приступы, с тех пор как… – Вив замолчала, но Джулиет точно знала, что она собиралась сказать. У ее бабушки было нехорошо с сердцем со времени смерти Луи.

– Как вы думаете, я могу чем-нибудь помочь? – предложила она.

– Сомневаюсь. Предоставь ее Дэвиду и Деборе. Они привыкли к этому, – посоветовал Поль. – Послушай-ка, я отвезу тебя в Ла Гранж на моей машине, и мы пропустим стаканчик винца, раз уж вечер так быстро закончился. Как ты на это смотришь, Вив?

– Никак. Спасибо, но я лучше поеду домой. Но мы можем поехать через Ла Гранж. Это спасет Джулиет от поездки на машине «скорой помощи».

Нотки сарказма были настолько очевидны, что Джулиет вздрогнула: даже сейчас Вив не могла удержаться от неприятных подковырок. Джулиет испытывала прилив любви, желание оберегать бабушку, с которой она так недавно встретилась вновь.

– В машине дяди Дэвида много места, – поспешно сказала она. – Я могу сесть сзади с бабушкой, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

Вив криво усмехнулась.

– Думаю, Дебора так и сделает, – злобно сказала она.


– Джулиет – хорошая девушка, – сказал Поль, разворачивая со стоянки свой черный «БМВ». – Сердце у нее доброе.

– М-м-м, да, ты прав, – согласилась Вив. Она вытащила и зажгла сигарету. – Должна сказать, что я думала, она ценит только богатство, но нет, нисколько. Она приятная, умная, я чувствую в ней скрытый огонь, сама не знаю почему. Бог знает, это просто чудо, что у таких родителей получилась такая хорошая дочь.

– Ну это сильно сказано, Вив, – произнес Поль, завершая маневр и выводя машину на шоссе, ведущее к дому.

– Правда? Молли – ребенок, так и не ставший взрослым, а Робин… – Намеренно не закончив фразу, Вив не оставила сомнений относительно своих чувств к Робину. Она затянулась «Винстоном», и машина заполнилась клубами едкого дыма. – И все же я думаю, что в конечном итоге они достигли того, чего никогда не удавалось нам: у них есть отпрыск, – недобро добавила она.

Поль промолчал, и через минуту она продолжала угрожающе резким голосом:

– Довольно странно получается, когда задумываешься о том, как сократилась эта семья. В конце концов, вас же было четверо. Можно было ожидать целой династии, когда семейное древо разбегается до краев страниц. А что получилось? Ники умирает, Катрин не выходит замуж, а у тебя… есть я. Только у Софии есть дети – трое. И в придачу все сыновья. Три парня, чтобы унаследовать фамилию Лэнглуа, а не Картре. Но изо всех троих только у одного ребенок, и тот девочка. Ирония судьбы, да?

– Да, пожалуй.

Несмотря на то, что Поль в свое время любил представлять себя движущей силой империи Лэнглуа, в душе он понимал, что это противоречит его натуре. В офисе он часто предпринимал сознательные попытки проявить себя напористым и решительным, а в частной жизни предпочитал легкие пути, тем более, при такой жене, как у него – словоохотливой и язвительной. Спорить с Вив было утомительно и бесполезно – он не знал никого, кто был бы так озабочен, как Вив, чтобы последнее слово оставалось за ним. К тому же он не был способен разделять ее склонность и привычку анализировать капризы судьбы. И вот сейчас он отключился, как обычно делал, когда она пускалась в свои рассуждения, намеренно отдаляя себя от ее довольно пронзительного голоса и воспринимая его как фон, как гудение мотора. Таким образом он расчищал дорогу потоку своих мыслей.

– Держу пари, Дэвид не отказался бы завести детей, – продолжала Вив. – Парочку сыновей, чтобы продолжили его бизнес, когда он выйдет в тираж, и прелестную маленькую девчушку, что сидела бы у него на коленях и глядела бы на него обожающими глазами. Но почему-то я этого не вижу. Не могу представить себе, чтобы Дебора…

Она вдруг расхохоталась, так резко и радостно фыркнув, что даже Поль не смог проигнорировать это.

– Чему ты смеешься? – спросил он.

– Представила себе Дебору в халате для беременных– и это с ее-то чудесной фигурой, которой она так чертовски гордится! Она изо всех сил будет скрывать, что там у нее растет. Нет, конец дому Картре наступит по одной причине – мужчины женятся на женщинах, которые не могут или не хотят иметь детей.

Поль понимал, что она провоцирует его, чтобы он сказал что-нибудь, о чем позже будет жалеть. Это всегда было бедой Вив: слишком много выпив, она становилась плаксивой и начинала ковырять старые шрамы, пока под ними не начинали кровоточить раны.

– Ты можешь говорить все что угодно о Деборе, но к Софии она относится прекрасно, – миролюбиво сказал Поль, пытаясь увести жену с тропинки самоедства, на которую, он чувствовал, вступила Вив, и с облегчением подумав, что уловка удалась.

– С таким же успехом можно сказать, что и София прекрасно относится к Деборе, – сказала Вив, притушив сигарету и с треском захлопнув пепельницу. – Она купается в роскоши в Ла Гранж.

– Будучи замужем за Дэвидом, она в любом месте купалась бы в роскоши. Я думаю, это правда, что, если бы не София, она бы не вышла замуж за Дэвида, и я не знаю другую такую невестку, чтобы так относилась к свекрови, как Дебора к Софии. А к тому, о чем ты сказала раньше, что якобы она преследует определенную цель, я еще раз подчеркиваю: она ничего не выиграет, присосавшись к Софии. Нет, я думаю, она к ней по-настоящему привязана. Она была с ней, когда София больше всего нуждалась в ней, – когда все ее так называемые «хорошие друзья» были готовы бросить ее. А Дебора была с ней все это время. Честно говоря, я не знаю, что бы София делала без Деборы.

Вив улыбнулась.

– Рискуя прослыть полнейшей коровой, я переверну все с ног на голову и спрошу: а что бы Дебора делала без Софии? Это не только вопрос денег – здесь кое-что больше. Слушай, Поль, ты только спроси себя – кто такая Дебора? Откуда она родом? Поль хранил молчание.

– Вот видишь? – Вив картинно вытянула руки, потом сложила их на своей обширной груди. – Значит, на этот вопрос ты предпочитаешь не отвечать? Что ж, Поль, – тогда и я умываю руки!


– Бабуля, ты спишь?

Джулиет открыла дверь в спальню Софии и потихоньку вошла. Лампы по-прежнему горели – два бра и настольная лампа, они освещали комнату мягким теплым светом.

– Все в порядке, дорогая, входи.

София лежала в кровати, приподнявшись на подушках, кипенно-белые простыни резко контрастировали со старомодной латунной кроватью. Бернар любил белое хлопковое постельное белье, для него эта свежая хрустящая белизна символизировала все, чего он хотел в жизни, – его не устраивала никакая показная, вычурная ткань, поэтому София даже не пыталась переубедить его. Пусть мальчики выбирают себе все, что хотят, – София никогда не могла забыть отвращение Бернара, когда Луи настоял на том, чтобы заменить его белые льняные простыни на черный атлас. «Боже мой, что будет дальше! – воскликнул тогда Бернар. – Любой подумает, что здесь бордель!» Ей доставляло счастье исполнять его желания. После его смерти она поменяла только одно – сейчас на кровати лежало украшенное оборками белое вышитое английское покрывало вместо золотисто-коричневой накидки и золотистых же шерстяных одеял, которые любил Бернар.

Кровать была огромной, и они до конца делили ее. Отдельные спальни, присущие людям их круга, были не для них. После вынужденного отсутствия София сочла кровать самым успокаивающим моментом своего возвращения домой. Она немного удобнее устроилась и провела рукой возле себя.

– Садись, Джулиет.

Джулиет присела, немного смущенная от страха измять английское покрывало.

– Как ты себя чувствуешь?

– О, сейчас мне хорошо.

– Трудно в это поверить, – ответила Джулиет. – В сущности, так много всего насчет тебя, во что мне трудно поверить, бабуля.

Она тут же пожалела о сказанном. Она вовсе не собиралась заводить об этом разговор до более подходящего момента, а уж тем более сейчас, когда бабушке было плохо, это просто непростительно.

– Извини меня, – быстро сказала она.

– Ничего, дорогая. – София погладила ее руку. – Не беспокойся. Я так и думала, что ты больше, чем я, переживаешь о некоторых вещах. Я поговорю с тобой об этом, обещаю тебе, но не сегодня. Хотя я не уверена, что смогу рассказать тебе больше, чем ты уже знаешь.

– Конечно, нет… Я не имела в виду…

– Я знаю. – Она снова погладила руку Джулиет, но при этом не смотрела на внучку. Расстроенная, Джулиет проследила за ее взглядом и увидела фотографию в серебряной рамке на маленькой тумбочке возле кровати. Она не знала этого человека, но инстинктивно поняла, кто это, ибо лицо бабушки сказало ей больше, чем любые слова.

Луи. Это должен быть Луи. Волосы у него были явно светлые, несмотря на то, что фотография была черно-белой, и квадратное лицо с правильными чертами. На этом фото он выглядел довольно молодым, возможно, ему было лет девятнадцать – двадцать, но в глазах уже был легкий намек на самодовольство. О да, он был, без сомнения, красив – портрет, сделанный в студии, придал ему вид чуть ли не кинозвезды, – но с каким-то потрясенным чувством Джулиет поняла, что не смогла бы доверять ему.

Конечно, она не ожидала, что и София так думает. Она же была его матерью. Даже если она убила его.

– Интересно, что ты думаешь обо всех нас? – спросила София.

Поглощенная фотографией, Джулиет не заметила внимания бабушки к себе. И теперь она почти виновато подпрыгнула, словно ее поймали за подглядыванием.

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Наш образ жизни здесь, наверное, очень отличается от того, к чему ты привыкла.

– Да, отличается, но мне очень нравится. По правде говоря, мне не очень хочется ехать домой.

– Я бы тоже не хотела, чтобы ты уезжала. Но, думаю, родители твои очень расстроятся, если мы убедим тебя остаться. К тому же у тебя там жених.

– Да, – сказала Джулиет, почувствовав, как у нее обрывается сердце.

Боже, почему обязательно надо упоминать о помолвке и замужестве? – подумала она. Она любила Сина, ведь правда… Но любила ли? И тут она поняла, что одна из причин, почему ей так было хорошо в эти последние несколько дней, в том, что она почувствовала себя абсолютно свободной – свободной от любовного давления Сина, которым он окутывал ее, она была свободной от каких-либо обязательств к кому бы то ни было.

И, как только эта мысль промелькнула у нее в голове, она почувствовала приступ вины. Син, верно, скучает по ней, думает о ней, а она тут наслаждается свободой.

– Как ты думаешь, мне можно позвонить ему? – спросила она.

– Ну конечно, дорогая. Почему ты раньше об этом не спросила?

Джулиет не ответила. Потому что не хотела, подумала она, чувствуя, как краска вины заливает ей лицо.

– Иди и сейчас же позвони ему, – продолжала София. – Сейчас в Австралии, наверное, полдень, да? И не беспокойся больше обо мне. Когда я хорошо высплюсь, то почувствую себя гораздо лучше, вот увидишь.

– Надеюсь, что так и будет. Спокойной ночи, бабуля.

– Спокойной ночи, Джулиет. Да благословит тебя Бог.

Какое-то острое сладкое чувство кольнуло Джулиет. Почти забытые воспоминания. «Спокойной ночи, да благословит тебя Бог» – с этими словами маленькую девчушку укладывали спать.

– И тебя, бабуля.


Телефонная связь с Сиднеем была настолько отчетливой и совершенной, что Джулиет подумала, что если бы не было небольших, в доли секунды разрывов между вопросами и ответами, то было бы невозможно поверить, что она находится на другом полушарии.

– Как ты? – спросила она Сина. – Как там Австралия?

– В основном такая же, как ты ее оставила. Я уже было начал думать, что ты покинула ее навсегда.

– Конечно нет! Просто сейчас не самый подходящий момент, чтобы вернуться! – Лгунья, подумала она. – Я едва выбрала время позвонить по телефону.

– Значит, ты наслаждаешься отпуском?

– Да, это фантастика. Видел бы ты эти отели, Син. А дом бабушки! Настоящая, неподдельная роскошь!

– Я вижу, тебе не очень-то хочется домой.

Именно это она чуть раньше сказала себе, но услышать это от Сина! Она опять почувствовала себя ужасно виноватой.

– Что за глупости ты говоришь!

– Правда? – Он помолчал. – А как насчет семейной тайны? – спросил он намеренно непринужденным тоном. – Ты уже ее разрешила?

– Нет еще. Но собираюсь.

– Ах, да. Но как?

– У меня есть одна-две идеи. Но не бери в голову. Расскажи мне о себе. Как дела на работе?

Они поболтали еще немного, а потом Джулиет сказала:

– Пожалуй, я пойду. Я тебе еще позвоню.

– Обещаешь?

– Обещаю. Доброй ночи, Син.

– Добрый день, леди. Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя.

Она положила трубку, с удивлением подумав, что вдруг немного затосковала по дому. Вот видишь, ты и в самом деле соскучилась по Сину, чуть ли не агрессивно сказала она себе. Его голос напомнил ей, как хорошо они проводили друг с другом время; она подумала, как ей приятно было влезть в постель и улечься рядом с ним, ощутить его руки, обнимающие ее тело, ласкавшие ее, его губы, все его сильное жаркое тело, плоть, что вжималась в нежный чувственный бугорок меж ее ног. Сама мысль об этом всколыхнула в ней волну возбуждения, которое всегда возникало в начале любовного свидания, и она совсем забыла о разочаровании, которое неизбежно наступало потом.

– Нормально дозвонилась? – спросила Дебора, выходя из гостиной.

– Да, спасибо.

– Не выпьешь ли чего-нибудь на ночь? Джулиет замялась, но только на миг.

– Да, пожалуй. Все равно уже поздно, так или иначе! Дебора невозмутимо улыбнулась и промолчала.

Ее вообще что-нибудь трогает? – подумала Джулиет. Она стояла возле бара, потрясающе красивая в своем лилово-розовом шелке, мягкий приглушенный свет ламп отбрасывал блики на ее волосы, и они казались серебристыми.

– Что бы ты хотела? Бренди, виски, ликер?

– У вас есть «куантро»?

– Должен быть. Со льдом?

– Пожалуй.

– Дэвид, будешь?..

– Конечно. – Дэвид, сидевший, вытянув перед собой ноги, в глубоком кресле, встал и взял напиток.

– У бабушки часто бывают такие приступы? – спросила Джулиет, опускаясь в уютное кресло.

– Чаще, чем хотелось бы. Предположительно, таблетки должны поддерживать ее в нормальном состоянии, но они не всегда срабатывают как надо. Откровенно говоря, она очень беспокоит нас, да, любимая?

Дэвид вручил Джулиет «куантро».

– Похоже, дела ее скорее хуже, чем лучше. Поэтому я так рад, что ты приехала, Джулиет. Мы живем в страхе, что когда-нибудь сердечный приступ одолеет ее. Было бы так печально, если бы ей не довелось снова увидеть тебя.

Джулиет почувствовала легкую тошноту.

– Какая ужасная мысль! Я только что заходила к ней, и она не была так уж плоха. Уставшая и немного бледная, но веселая.

– Она почти всегда веселая, – сказал Дэвид, снова усаживаясь в свое удобное кресло. – По-моему, это чудо, если учесть жизнь, что у нее была.

Возникла небольшая пауза, Джулиет потягивала вино, раздумывая, уместно ли сейчас поднять вопрос о Луи. В конце концов, это самая лучшая возможность из тех, что у нее были до сих пор. Практически Дэвид сам поднял эту тему.

– В ее комнате стоит фотография. Прямо возле кровати. Я думаю, это, должно быть… – Голос ее прервался. Все вокруг как-то застыло. Джулиет неловко переводила взгляд с одной на другого – на Дэвида, выпрямившегося в своем кресле, на Дебору, чересчур крепко сжавшую пальцами бокал с бренди.

– Прошу прощения – начала она, но Дебора прервала ее.

– Луи, – сказала она. – Да, это фотография Луи. – Голос ее звучал напряженно, слишком звонко, но Джулиет поняла, что в первый раз с момента своего прибытия сюда она видит, как Дебора почти потеряла самообладание.

– Я не собиралась совать нос в чужие дела, – поспешно сказала Джулиет.

– Не глупи, ты, конечно же, не суешь нос в чужие дела. Это естественное любопытство. В конце концов, он твой дядя.

– Да, верно. Но он как бы никогда не существовал.

– Да нет, он еще как существовал! – горько произнес Дэвид. – Дело в том, что мой брат всегда создавал для всех проблемы. Он был странной личностью – безжалостным, эгоистичным, твердым, как гвоздь.

– И при этом очаровательным.

Джулиет заметила взгляд, которым они обменялись: сказав это, Дебора приподняла подбородок, словно защищаясь, в глазах Дэвида появилось настороженное выражение, и вновь Джулиет ощутила поток сильных чувств, которые возбуждал во всех Луи почти двадцать лет спустя со дня своей смерти. В какой-то миг ей показалось, что в комнате присутствует его дыхание, потом Дэвид нетерпеливо отодвинул свой бокал.

– Мы и вправду не хотим говорить о Луи! Что это за тема? – Он встал и развязал галстук. – Я иду спать. У меня завтра тяжелый день. Грег должен проверить вместе со мной бухгалтерию, а это достаточно сложно даже для ясной головы. А вы оставайтесь внизу, если хотите.

– Нет, я, пожалуй, тоже пойду спать. А ты, Джулиет?

Джулиет согласно кивнула. Но она была разочарована, что разговор о Луи прервали так бесцеремонно, и хотя она поднялась в свою комнату, прошло немало времени, прежде чем она заснула. Картины событий вечера кружились в ее сознании. Син… на другом конце света, в Австралии, он любит ее, хочет, чтобы она вернулась. Бабушка… она вдруг показалась ей такой хрупкой; Вив и ее ядовитый язык, Дебора и Дэвид, обменивающиеся взглядами, которые полностью исключили возможность Джулиет бросить им вызов, и даже ее родители, осторожные, скрытные, какими они были, когда она сообщила им о своем желании посетить Джерси. И, конечно, больше всего Луи… Луи, чья жизнь оказала столь драматическое воздействие на всех, кто его знал, и чья смерть до сих пор была окутана тайной.

Что за правда скрывалась за всем этим? – думала Джулиет И. узнает ли она когда-нибудь об этом больше, чем знает сейчас? Наверное, нет. Похоже, как только упоминалось его имя, вся семья тут же опускала ставни.

Так что ее, как следующее поколение, полностью исключали.


Не только одна Джулиет не могла заснуть. В своей красивой, в светло-розовых и персиковых тонах спальне тихо лежала Дебора. Обхватив себя руками и широко раскрыв глаза, она пыталась как можно скорее разогнать ночные кошмары.

Давно они не преследовали ее. Когда-то они мучили Дебору почти каждую ночь, потом постепенно являлись все реже и реже, а теперь могли пройти месяцы, и ничто не напоминало ей о тех ужасных сценах прошлого.

Так и должно быть, иногда думала Дебора. Сон или кошмар должен быть именно таким – фантастичным, не приносящим облегчения и не похожим на то, что когда-либо случалось. Иногда это так и было. Иногда те же чувства: страх, одиночество, настоящее отчаяние – приходили к ней в других обличьях. Но не сегодня. Сегодня ее вихрем унесло в то время, когда она была той девочкой, Дебби Свифт, семнадцати лет, с облаком зачесанных назад обесцвеченных волос, одетая в ярко-розовые брюки и раскачивающаяся на трехдюймовых шпильках. Сегодня в своем сне она узнала, почему была так печальна и испугана, и когда окончательно проснулась и отерла дрожащей рукой слезы, наполнившие глаза, то не сразу поняла, почему ее ресницы слиплись от водонепроницаемой туши, вместо того чтобы быть мягкими и блестящими от ночного крема, с добавлением масла и глицерина. И даже когда она вернулась к реальности, аура той прежней Дебби осталась, она тянулась сквозь годы, все так же окутывая ее. Словно несмотря на то, что она проснулась, камеры прокручивали перед ней ее прошлое, освещая вспышками ночь, которая принесла ей столько боли.

Конечно, она понимала, что вызвало у нее рецидив, и это не имело никакого отношения к приступу Софии, хотя он и заставил ее поволноваться. Нет, ее выбил из колеи разговор о Луи.

В темноте одинокая слезинка собралась в уголке глаза Деборы и скатилась вниз по щеке. Она крепче сжала себя руками, но никак не могла унять дрожь, и вскоре все ее тело сотрясалось в неукротимых, тяжелых рыданиях.

Почему она плачет о нем? Один только Бог знает, каким подонком он был. Но это не имеет значения. И никогда не имело.

Дебора плакала одна в ночи, и с каждым всхлипом эхо разносило это имя…

– О Луи… Луи…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Джулиет опять проснулась рано – признак забитой головы, как в таких случаях говорила ее мать, и именно этим утром так оно и было. Она уснула с мыслями о Луи и двадцатилетней тайне, окутавшей его смерть, и вот сейчас, пробиваясь через наслоения сознания, эти мысли все так же терзали ее. Она устроилась повыше на подушках, положив руки за голову, и попыталась мысленно вернуться к собственным смутным воспоминаниям о событиях, предшествовавших отъезду ее родителей в Австралию.

Она едва помнила Луи, образ его был расплывчат, как передержанное фото, но она не знала наверняка, в какой степени это было реальными воспоминаниями. А может, тут дело в воображении, вдохновленном всеми теми кусочками информации о нем, которые ей удалось собрать, а может, Образ навеян фотопортретом, что стоит у постели бабушки? Эти воспоминания, если в них было дело, всколыхнули давно забытые чувства, отголоски их напомнили о тревоге и волнениях, которые переживал четырехлетний ребенок, почувствовавший угрозу своему безопасному мирку. Угроза была в громких голосах за закрытыми дверями, в тихих разговорах, которые тут же обрывались, если она заходила в комнату, напряженных лицах самых близких ей людей. Но больше ничего не было, никакой ниточки, за что можно было бы зацепиться. Каждый образ, который она пыталась воссоздать, неистово разбивался вдребезги, когда она пыталась задержать его, точно так же, как расплываются при пробуждении сны.

Джулиет запустила пальцы в спутанные, после сна волосы, в отчаянии от того, что не могла ничего вспомнить. Она хотела знать правду. Невозможно было задвинуть прошлое вглубь и строить будущее, пока она не разберется со всем этим. Но она понятия не имела, как можно было докопаться до сути этой тайны. Каждый член семьи тщательно избегал неприятных расспросов. Только посторонний мог бы сказать ей что-то, похожее на правду, какой-нибудь беспристрастный человек. Но она никого не знала, да и все это случилось столько лет назад…

Вдруг глаза Джулиет широко раскрылись, а пальцы перестали машинально прочесывать волосы. Адвокат, который защищал ее бабушку, – как его назвала тетя Катрин? Да, Дэн Диффен. Если бы она могла найти его, поговорить, то, может, хоть здесь будет крошечный шанс, что он скажет ей правду? Конечно, он может сослаться на нарушение профессиональной тайны, и она не ожидала, что он скроет от нее что-нибудь, что было в свое время обнародовано, но по крайней мере она хоть будет располагать фактами. «Я не верила, что она совершила это, и Дэн Диффен тоже», – сказала тетя Катрин. Возможно, если она найдет к нему правильный подход, он объяснит ей, почему у него возникали такие сомнения. Она слегка дрожала от предчувствий и нервозности. Но она окончательно решилась. Каким-то образом ей надо разыскать Дэна Диффена и попросить его о помощи.


Джулиет присела на корточки, поставив телефон на обтянутое джинсами колено и наклонив голову, прислушиваясь, не спускается ли кто-нибудь вниз по лестнице из тех, кто может поинтересоваться, куда она звонит.

Сейчас она вроде бы в безопасности: Дэвид в офисе, Дебора принимала душ – обычно это, был длительный процесс, а София все еще отдыхала в постели. Чуть позже к ней собирался приехать доктор, но сейчас горизонт был чист, и Джулиет ухватилась за возможность посмотреть в телефонной книге номер телефона человека, защищавшего Софию от обвинения в убийстве Луи.

Найти номер оказалось легче, чем она ожидала – здесь, на Джерси, было принято в списке имен обозначать их полностью, а не инициалами. Но ее удивил адрес. Похоже, это был частный дом, а не контора, значит, адвокат сейчас может быть на пенсии. Двадцать лет – большой срок…

Она набрала номер и прислушалась к бесконечному звонку на другом конце провода. Наверное, она ошиблась и Дэн Диффен не на пенсии. А может, он компаньон в юридической конторе, владелец которой значится в книге под другой фамилией. Если это так, у нее нет никакого шанса когда-нибудь разыскать его.

– Алло. Дэн Диффен слушает.

Голос мужчины – низкий, с джерсийским акцентом – был в то же время чуть раздраженным, словно обладатель его не был доволен тем, что ему помешали. Джулиет проглотила нервный ком, что вдруг застрял у нее в горле.

– Вы не знаете меня, мистер Диффен Я Джулиет Лэнглуа. Кажется, вы представляли интересы моей бабушки, Софии Лэнглуа, в то время, когда ее привлекли к суду по делу об убийстве моего дяди Луи. Я приехала сюда из Австралии и очень хотела бы поговорить с вами об этом деле. Мы могли бы с вами встретиться?

На мгновение воцарилась полная тишина и Джулиет затаила дыхание, почти готовая получить отказ.

– Вы говорите, что вы внучка Софии? – Голос его вдруг стал нервным, взволнованным. Позже Джулиет вспомнила это и удивилась, но в тот момент она была слишком зажата и настолько поглощена желанием добиться встречи, что ничего не заметила.

– Да, это так. Я понимаю, что все это произошло очень давно, но…

– Хорошо. Боюсь, что сегодня я не смогу Я занят по горло. А как насчет завтра?

Она едва верила, но каким-то образом не выдала волнения.

– Утром или днем?

– Когда хотите. Впрочем, утро мне бы больше подошло. Скажем, около десяти? Или для вас это слишком рано?

– Нет, это прекрасно. А где?

– Вы могли бы приехать сюда? У вас есть адрес?

– Да. – Наверху открылась дверь. Кто-то шел сюда Джулиет охватила паника. – Спасибо. До завтра.

Она положила трубку на место, и как раз в этот момент с лестницы Начала спускаться Дебора, свежая прекрасная, одетая в кремового цвета слаксы и персиковую шелковую рубашку.

– Слава Богу, так-то лучше! Я снова чувствую себя человеком. София сейчас выглядит почти как всегда. Ты заходила навестить ее?

– Да, ненадолго. Но, думаю, заскочу еще.

Она побежала наверх, чувствуя себя немного виноватой за ложь, но в то же время и на подъеме. Дэн Диффен может ей ничего не сказать, но по крайней мере она попытается что-нибудь узнать. И это не просто праздное любопытство.

Я не верю, что бабушка убила Луи, подумала Джулиет. Я просто не верю в это. А если она не убивала его, то это сделал кто-то другой, тот, кто безнаказанным жил все эти годы и – что еще хуже – вынудил бабушку взять на себя вину за его проступок. Я должна знать, кто этот человек.


Дом находился в восточной стороне Сент-Хелиера, трехэтажный, с белой штукатуркой, зеленой черепичной крышей и зеленой росписью. Джулиет припарковала свою машину на противоположной стороне улицы и посидела немного, рассматривая дом. Потом пересекла улицу и направилась к невысокой каменной лестнице, по краям которой стояли горшки с бегонией, которая вот-вот готова была распуститься неукротимым розовым и алым цветом. Она собиралась позвонить, как вдруг дверь открыла женщина в ярком шарфе и пальто, под которым виднелся цветастый фартук.

– Да? – Маленькие глазки на ее красном, с прожилками лице напоминали бусины.

– У меня назначена встреча с Дэном Диффеном.

– О! – Женщина подозрительно посматривала на Джулиет. Потом снова вошла в дом, прикрыв за собой дверь, словно опасаясь, что Джулиет проникнет внутрь, если дверь останется открытой. Через некоторое время она вернулась. Глаза-бусины были все так же колючи и враждебны.

– Он сказал, вы можете войти. – И потом: – Я ухожу! – обратилась она к Дэну Диффену, словно снимая с себя ответственность за гостью.

Дверь за ней закрылась, и Джулиет оказалась в холле, ожидая хозяина и одобрительно вдыхая свежий аромат лавандовой мастики. Через минуту вниз по лестнице спустился мужчина – высокий, атлетически сложенный, одетый в брюки из твида и рубашку с открытым воротом. Он был не особенно красив, но чем-то неуловимо привлекателен. Наверное, подумала она, своей улыбкой, что морщила уголки его глаз.

– Мисс Лэнглуа? Я Дэн Диффен. – Голос его был глубокий, какой-то темно-коричневый, как тягучая теплая патока. Это был именно тот голос, что звучал по телефону. Но он был слишком молод для человека, с кем она приехала встретиться, – ему было от силы чуть больше тридцати.

– Я думаю, здесь какая-то ошибка, – в замешательстве сказала Джулиет. – Тот Дэн Диффен, с кем я хотела поговорить, был адвокатом, который двадцать лет назад защищал мою бабушку.

– Это был мой отец. Тоже Дэн Диффен. Это немного сбивает с толку, я понимаю. Что же – пойдем?

Он открыл дверь в гостиную. Солнечный свет отбрасывал косые блики на горчичного цвета занавески и ковры, отражался на свежеполированном столе, но ничто не могло приглушить мужской облик комнаты. Женщина тут явно не жила, Джулиет была в этом уверена. Ни свежих цветов, ни украшений – ничего из тех мелких штрихов уюта, которые привносит в жилище женщина, все вещи здесь выглядели строгими, безыскусными. Серия гравюр Хогарта на стене, над камином – охотничьи ножи, на столе – простая латунная лампа. Немного серебряных спортивных наград располагались за стеклянной дверцей шкафа. Сказать, что они «располагались», – не совсем верно, подумала Джулиет. Было похоже на то, что кубки и награды кто-то положил в шкаф и забыл их.

Комната тем не менее подходила мужчине, он был в ней как рыба в воде.

– Надеюсь, я не слишком досаждаю вам, – сказала Джулиет. – Так любезно со стороны вашего отца, что он согласился встретиться со мной. Он?.. – Она оборвала себя. У Дэна Диффена был виноватый вид, как у маленького мальчика, который таскал шоколадные бисквиты и был пойман на месте преступления.

– Боюсь, здесь небольшая загвоздка, мисс Лэнглуа. Мой отец умер в прошлом году.

– О! – Джулиет была поражена. – Почему вы не сказали мне об этом по телефону?

Он помолчал, печальной улыбкой отвечая на ее изумленный вопрос.

– Извините меня – я действительно обязан был объяснить по телефону, что я не тот Дэн Диффен, кого вы имели в виду, но должен признаться, что меня долгое время занимает дело вашей бабушки. Конечно, я был еще ребенком, когда мой отец представлял ее интересы, но я знаю, что, по его убеждению, она была осуждена чуть ли не напрасно, и поэтому я не смог упустить возможность поговорить с вами об этом.

– Не знаю, что и сказать. – Джулиет была явно разочарована. – Я так надеялась, что ваш отец сможет мне рассказать что-нибудь о том, что случилось. Как я вам уже говорила, я приехала сюда из Австралии. Мы уехали, когда мне было четыре года, и я подумала, что, возможно, как ее адвокат он сможет сообщить мне новые подробности. Ну а поскольку это невозможно, думаю, мы попросту теряем время.

Дэн Диффен задумчиво поглядел на нее. Он тоже был разочарован – когда она позвонила, он подумал, что наконец-то ему улыбнется удача и он обнаружит просвет в этом деле, которое столько времени занимало его мысли, причем не только в личном, но и в профессиональном отношении. Но в любом случае он лучше, чем Джулиет, скрывал свои чувства, ибо считал, что еще не все потеряно. Никто не собирался преподносить ему разгадку на тарелочке, как он думал, но тогда не в этом ли заключается жизнь?

– Не думаю, что соглашусь с вами, что мы тратим время зря, раз уж мы собирались поговорить. – Он провел рукой по своим темным густым коротким волосам. – Послушайте, а может, выпьем кофе? Миссис Озуф поставила его минут десять назад, и он должен быть скоро готов.

Джулиет заколебалась. Она не особенно понимала, что он имеет в виду, и у нее мелькнула мысль, а не ломает ли он перед ней комедию. Но несмотря на то, что Дэн вытащил ее сюда под ложным предлогом, он не был похож на человека, с кем следовало бы избегать оставаться наедине, и, кроме того, хотя она не представляла, что может он поведать, ей почему-то не хотелось закрыть дверь и оборвать связь с прошлым, которую она вроде бы установила вне семьи.

Как бы в подтверждение, из кухни донесся запах свежесваренного кофе, и она решилась:

– Хорошо, благодарю вас. Хотя, по правде говоря, я все еще не вижу смысла.

– Через минуту я попытаюсь объяснить. Садитесь, я принесу вам кофе.

Джулиет присела на краешек коричневого кресла с вытертыми подлокотниками, поджав под себя ноги и сожалея, что вместо брюк надела льняной костюм с мини-юбкой. Там, в Ла Гранже, ей показалось, что это будет выглядеть пикантно и красиво, как раз подходящий наряд для старого затхлого адвоката. Здесь же, в этой комнате, пропитанной агрессивным мужским духом, она стеснялась своих обнаженных ног и чувствовала себя на удивление уязвимой.

– Ну вот и мы. – Дэн вошел в комнату, держа в руках кофейник и покрытый эмалью поднос с двумя кружками и вазочкой с сахаром.

Цель ее визита понемногу отодвинулась на дальний план, Джулиет обратила на это внимание, когда он ставил угощение на низкий столик. На близком расстоянии аромат кофе стал еще сильнее.

– Так почему вы говорите, что мы, возможно, не тратим время попусту? – спросила Джулиет, пока он разливал кофе.

Он пододвинул ей через стол чашку и задержал взгляд на ее длинных загорелых ногах, слегка улыбнувшись. Но он ничего не сказал. Почему-то он подумал, что мисс Джулиет Лэнглуа не оценит шутку, даже если она прозвучит как явный комплимент.

– Мой отец был адвокатом старой школы, он получил образование во Франции и был по складу больше французским, нежели английским юристом, какие в основном практикуют сейчас. Он принял на себя дела своего отца, и партнеров у него не было – он любил работать в одиночку. Когда он умер, все его текущие дела были переданы в другие фирмы, а мне выпало разобраться с его конторой и архивами. Это была довольно нудная работа, поэтому большую часть материалов я уничтожил. Но одно досье я сохранил, потому что оно весьма притягивало меня и, насколько мне известно, тревожило моего отца. Это досье имеет отношение к делу вашей бабушки.

– В самом деле? – Джулиет с интересом подалась вперед, забыв раздражение. – И оно все еще у вас?

– Ну да. – Он встал, подошел к тяжелому старинному шифоньеру, стоявшему в углу, и вытащил оттуда досье, перевязанное розовыми тесемками. Он принес его и аккуратно положил на стол возле кофейных чашек. – Вот оно.


ГЕНЕРАЛЬНОМУ ПРОКУРОРУ

ПО ДЕЛУ СОФИИ ЛЭНГЛУА – НОЯБРЬ 1972.


Нервный комок дернулся в горле Джулиет. Она не отрываясь смотрела на досье, почти загипнотизированная словами на обложке. ГЕНЕРАЛЬНОМУ ПРОКУРОРУ ПО ДЕЛУ СОФИИ ЛЭНГЛУА. Увидеть это воочию! Сам факт вызвал у нее почти шок, явился вещественным воплощением того, что поначалу казалось вымыслом, чем-то таким, чего вообще могло никогда и не быть.

– Вот оно все здесь, – сказал Дэн. – Все мельчайшие подробности. Точнее сказать, все мельчайшие детали – те, о которых решили сообщить моему отцу.

Голос его был преисполнен особого смысла. Джулиет посмотрела прямо ему в глаза и прочитала в них подтверждение тех же сомнений, что высказывала Катрин.

– Вы хотите сказать… что это может быть и неправда?

– Я знаю, что мой отец всегда верил в невиновность Софии, это занимало его ум. Если говорить профессиональным языком, он был как расщепленный, расколотый пополам сук. С одной стороны, он руководствовался указаниями, полученными от своего клиента, а она постоянно подтверждала свою вину. С другой стороны, его не оставляло тягостное чувство, что он подвел ее, не настояв и не убедив ее в том, чтобы она оправдалась на суде. Честно говоря, я думаю, что все это дело имеет отношение к его ранней смерти – в шестьдесят пять лет у него случился сердечный приступ, а всем известно, какую роль играют в таких случаях стрессы.

– Мне так жаль…

– Вашей вины здесь нет. И вины вашей бабушки тоже. Адвокат должен иметь свои понятия об этике. Я напомнил об этом лишь для того, чтобы сказать, что у меня настоящий, личный интерес к этому делу. Но, возвращаясь к вашему вопросу – верю ли я в эти обвинения и в то, что содержит это досье, – скажу, что если ваша бабушка невиновна, как был убежден мой отец, – значит, обвинения, выдвинутые против нее, необоснованны.

Джулиет почувствовала себя так, словно по коже у нее побежали мурашки. Она была так уверена в своей правоте, и услышать сейчас от сына Дэна Диффена, что он в большей или меньшей степени подтверждает ее подозрения, с одной стороны, вдохновило ее, а с другой – вызвало опасения.

– Значит, это все – подтасовка? – спросила она.

– Очень может быть. Но я думаю, что это дело не было расследовано должным образом. Не знаю, насколько вы осведомлены о нашей юриспруденции, но она явно оставляет желать лучшего. Старшие офицеры службы внутренних дел – штатские, известные под названием констебль, они больше напоминают карточных игроков в сто или двадцать одно. В прежние времена эти термины были вполне законны: сотник вел не менее ста бытовых дел, двадцатник – двадцать. В наши дни, конечно, все по-другому, сейчас имеются профессиональные полицейские войска – «платная» полиция, как их иногда пренебрежительно называют, но они тем не менее подотчетны общественной полиции и, верите или нет, – они не могут арестовывать, ибо этим безусловным правом обладают лишь выбранные офицеры полиции.

– Платная полиция. Да, я об этом слышала. Но я не знала, что нормальная полиция не имеет права арестовывать. Как это странно!

– Для всех это может показаться феодальными пережитками, но это на самом деле так. До совсем недавнего времени даже дела прихожан вели отдельно – если преступники пересекли границу, их не имели права преследовать, пока офицеры полиции не разбирали их между собой. Довольно смешно все это, особенно на таком маленьком острове, как Джерси, и, сами понимаете, такое положение вызывает трение между общественной и оплачиваемой полицией. В некоторых случаях это наносит ущерб правосудию. Я думаю – и так же, кстати, думал мой отец, – что София попала как раз в подобную ситуацию.

– Почему? – Джулиет придвинулась вперед, зажав в руке чашку с кофе, но так и не притронувшись к нему.

– В то время шла старая вражда между сотником Джоном Джерменом и инспектором-сыщиком Айвором Фовэлом. Джермен был джентльмен старой школы; гордый своим положением, он ревностно относился к истории и традициям Джерси и был типичным преуспевающим представителем среднего класса. С другой стороны, Фовэл – обычный полицейский-карьерист, и его раздражало все, что касалось Джермена: его деньги, воспитание и элегантность, сочившиеся из каждой его поры, а больше всего – то, что он, Фовэл, был подотчетен ему. Это было самой горькой пилюлей, и уж ее-то он не мог проглотить. Он, специально обученный профессиональный полицейский, вынужден получать распоряжения от человека, который, по его мнению, не столько работал, сколько играл в работу. Джулиет нахмурилась.

– Вы утверждаете, что этот инспектор Фовэл настроил суд против моей бабушки без всяких оснований? – спросила она.

– Нет, – просто из-за всего этого он менее пристрастно выслушивал другие объяснения. Надо признать, что у него были связаны руки в деле Софии, это из-за ее признания. Вряд ли можно было ожидать от него, что он отбросил бы его, поскольку она была приятельницей Джона Джермена, так сказать, его «босса».

– Вы так говорите, будто испытываете симпатию к этому инспектору Фовэлу, – сказала Джулиет.

– Да, действительно, – с его точки зрения. В свое время я сам был полицейским и знаю, как это может раздражать. Но в этом случае, я думаю, возмущение ослепило Фовэла до того, что он пренебрег своими обязанностями. Он знал, что семья Лэнглуа – ваша семья – лично дружила со стряпчим. И знал, насколько смущает его это дело. Он также завидовал всему, чем владела ваша семья: богатству, положению, прекрасным домам, машинам с шоферами. Когда София призналась, он был только рад принять ее признание за чистую монету. Он подвел итог делу и не стал расследовать его так, как следовало бы.

Во рту Джулиет пересохло.

– Понимаю, – сказала она. – А как вы думаете, что бы он обнаружил, если бы стал правильно вести расследование?

Дэн прищурился.

– Не знаю, но очень хотел бы знать. Я думал, что вы сможете восполнить некоторые пробелы.

– Я! – Джулиет уставилась на него. – Но я же говорила вам – для меня это совершеннейшая новость. Несколько недель назад я даже не знала, что у меня был дядя Луи, и тем более не знала, что моя бабушка представала перед судом за его убийство. Мои родители никогда мне об этом не рассказывали, да и все здесь, похоже, избегают подобных разговоров. В каком-то плане я могу это понять. Это, видимо, нечто такое, о чем они предпочли бы не вспоминать. Но с другой стороны, кирпичная стена, которую воздвигли перед этим делом, кажется немного чрезмерной. Особенно с тех пор, как у меня появилось чувство…

– Да?

– Я тоже думаю, что они не верят, что бабушка виновна. Тогда почему они не хотят извлечь на свет все это дело и доказать ее невиновность? Она больная женщина – у нее слабое сердце. Любой серьезный приступ – и она может умереть. Почему же они не хотят обелить ее имя до того, пока не будет слишком поздно?

– Поэтому вы позвонили, чтобы переговорить с моим отцом? – прямо спросил Дэн. Щеки Джулиет покрылись легким румянцем.

– Что ж, честно говоря, да. Правда, я не знала, что скажу ему. Просто я хотела услышать о том, что случилось, из независимого источника – от человека, не замешанного в этом. Да, я действительно была поглощена идеей поиграть в детектива. Это ведь не слишком приятная вещь для всех нас. Мои родители эмигрировали, чтобы избежать скандала. Я надеялась найти хоть какую-нибудь зацепку, чтобы обелить имя бабушки. Но, похоже, этот вопрос уже не стоит.

– Может, и нет. Но если бы мы могли поработать вместе… – Он замялся, пытаясь определить, какова будет ее реакция, потом продолжил:

– Смотрите – у меня есть досье отца. Кроме того, у меня связи с государственной полицией Джерси. Я мог бы немного покопаться в архивах. А вы находитесь в тесном контакте с людьми, которые были вовлечены в дело Вы говорите, что они замыкаются в себе и отказываются говорить о том, что произошло. Но если бы вам удалось правильно поставить вопросы, то, возможно, вы докопались бы до истины.

Джулиет вдруг содрогнулась, вспомнив, что Катрин говорила ей насчет семейных тайн и предупредила, что лучше бы не ворошить прошлое.

– Значит, вы думаете, что причины их осторожности не только в чувствительности? Вы полагаете, они что-то скрывают?

– Я в этом уверен. Годы работы в полиции научили меня одной вещи – у каждого есть что скрыть. И загадка лишь в том, насколько это важно.

Джулиет прикусила губу. Теоретически получается прекрасно – докопаться до сути тайны. И так благородно – рассуждать о том, чтобы восстановить доброе имя бабушки. Но, возможно, то, что она затевает, ускользнет от нее, выйдет из-под контроля, вновь обнажит старые раны и позволит несчастьям разбежаться из ящика Пандоры, тщательно запертого почти двадцать долгих лет. И кроме того…

– А каков ваш интерес в этом деле? – спросила она. Дэн на миг заколебался. Сказать ли ей правду? Трудно преодолеть старые привычки. Полицейские и репортеры-расследователи обычно задают вопросы, но не отвечают на них. Это непосредственно касалось его.

– Я уже говорил вам – этот случай всегда притягивал меня, – хладнокровно сказал он. – Я же вырос под его знаком. Я думал, вы тоже настроены докопаться до истины. Подумайте сами. Если вы решите продолжать, дайте мне знать. Как я уже говорил, у меня сохранились контакты с полицией и я могу покопаться в деле. Но толку не будет до тех пор, пока вы не будете готовы задать несколько вопросов. Это может быть нелегко. Вы можете обнаружить какие-нибудь детали, о которых предпочли бы не знать. Но это цена, которую нам придется заплатить за правду. – Он поднялся и вытянул вперед руку. – Видите ли, я собираюсь просить сейчас у вас прощения. У меня назначена встреча, которую я не могу отменить. Подумайте о том, что я вам сказал, и сообщите мне о своем решении. Тогда, может быть, мы еще поговорим.

– Я так и сделаю, – кивнула Джулиет.

– Хорошо. – Он как-то с трудом произнес это, и Джулиет вдруг с легкостью поверила, что он когда-то был полицейским. Потом он снова улыбнулся, и жесткое стальное выражение почти тут же исчезло с его лица.

– Тогда надеюсь вновь услышать вас.

– Может быть. – Она не собиралась связывать себя обязательствами, но в душе поняла, что уже решилась. Ею овладела тревожная мысль, что, раз уж она пустилась по этой дороге, ей не надо останавливаться. Вероятно, другие члены семьи могут спокойно поживать во лжи и под покровом мужества ее бабушки, но только не она.

Она хотела знать правду. Тогда и только тогда она решит, что ей с этим делать.


Машина Джулиет завернула за угол улицы, а Дэн Диффен вернулся в дом. Адреналин взыграл в его крови, он ощущал прилив сил, некое предчувствие, что редко случалось с ним за последние дни. Пожалуй, преимущество профессии полицейского в том, что частенько могут возникать подобные минуты подъема, подумал он. Но могли быть и глухие периоды, моменты раздражения, отчаяния. И в конечном итоге бюрократия, которой плевать на личность, ведь именно из-за нее он оказался выброшенным на свалку именно тогда, когда больше всего нуждался в обретении смысла жизни.

В ночных кошмарах Дэн по-прежнему заново переживал, как он не поверил, когда ему в первый раз без обиняков сказали, что ему надо быть готовым весь оставшийся срок службы проработать за столом – это называлось «легкими обязанностями», либо быть списанным из полиции по состоянию здоровья.

– Ты же понимаешь, что мы не можем иметь недееспособных офицеров на улице! – заявил ему шеф, и Дэн чуть было не взорвался.

«Вы не можете так поступить со мной – в этом же моя жизнь!» – хотел сказать он, по это прозвучало бы слишком банально, поэтому он выдал несколько весьма колоритных фраз на языке, который вообще-то не считал приемлемым для себя, но который тем не менее был в ходу у многих так называемых «порядочных людей». Ему пришлось низко пасть, чтобы доказать это. Но шеф не отреагировал, хотя ему было жаль Дэна. Он понимал, что Дэн убит горем после смерти Марианны, да ему и не хотелось терять одного из своих лучших сотрудников, но делать было нечего. Ему надо было работать, а закон есть закон. Дэн должен был мужественно переносить страдания.

Но у Дэна не было настроения мужественно переносить страдания. Он почувствовал себя больным, его словно подрубила под корень служба, которой он посвятил свою жизнь, и ему не пришло в голову, что горе может вызвать у него чересчур бурную реакцию. Он в ярости хлопнул дверью офиса шефа и уволился с полицейской службы.

На некоторое время его, как густой туман, окутала депрессия. Женщина, которую он любил и на которой был женат, умерла, и хотя он понимал, что это глупо, тем не менее не переставал обвинять себя. А теперь он к тому же был без работы. Все кончено в двадцать семь лет. Боже, ради чего ему оставалось жить?

Когда депрессия отступила, Дэн начал всплывать на поверхность, как пробка в воде. И главная причина заключалась в том, что он ухватился за рассказ.

Дэн был всегда в ладах со словами. То, что он годами писал репортажи, притупило его талант, хотя в мрачные минуты он находил утешение в том, что описывал какие-нибудь эпизоды, овладевшие его воображением. К своему большому удивлению, он умудрился продать один-два своих опуса. И теперь, если ему попадалась история о контрабанде наркотиками, он уже точно знал, что будет с нею делать.

Контрабанда наркотиками была редкостью на Джерси, однако о ней знали, а контакты, которые ему удалось наладить, пока он служил в полиции, вывели его на след одного из наиболее ярких типов, новичка, которому было что скрывать. Подводящий итоги репортаж создал Дэну имя журналиста-расследователя, хотя он писал не под своим именем. Вместо этого он использовал псевдоним Гарри Портер. Это было предусмотрительно – на таком маленьком острове, как Джерси, не стоило афишировать факт, что бывший полицейский, сын выдающегося адвоката, был заинтересован в ниспровержении кумиров, разоблачении мошенничеств, непорядочности и других малоприятных деяний. Конечно, некоторые знали, кто он: невозможно было сохранять его личность в полной тайне, но по крайней мере псевдоним обеспечивал ему право на частную жизнь.

Однако находить новые материалы было не всегда легко, и когда он, разбираясь в конторе отца, ознакомился с делом Лэнглуа, то почувствовал, что здесь может быть по-настоящему большая история. И не только потому, что здесь присутствовали интригующие моменты – богатство и власть, скандал, семейная династия, разбитая на куски ссорой между ее членами, а потом соединившаяся так, что трещины были почти не видны. И еще – от всей этой истории веяло неразрешенной загадкой. Дэн знал, что отец его сошел в могилу, убежденный в невиновности Софии и постоянно терзаемый вопросом – если не София убила Луи, то тогда кто? И почему она настойчиво брала на себя ответственность за это преступление? Прикрывала ли она кого-нибудь, и если да, то почему? Или, может, она обезумела от горя и по правде уверовала в свою вину?

Это дело никогда толком не расследовали, Дэн был в этом уверен. По всем тем причинам, что он обрисовал Джулиет, Айвора Фовэла устраивала версия Софии. Если бы он смог докопаться до сути, могла бы получиться не оставляющая сомнений книга, настоящий бестселлер, и он уже воображал, с каким наслаждением он будет писать его, соединяя свой писательский талант с интересом к криминалистике, которые он взрастил в себе! Даже если у его и был крошечный комок злости, глубоко запрятанный в его побуждениях, он все равно не осознавал это. Он лишь инстинктивно понимал, что кто-то плохо обошелся с этим человеком. Ну а если этот кто-то мог бы угрожать и ему, и притом так безжалостно, чтобы заставить его потерять сон? Но только он совсем не собирался этого делать.

Но расследование Дэна имело кучу пробелов. В досье просто не было достаточной информации, чтобы дать ему дополнительную зацепку – ведь в конце концов его отец защищал Софию с позиции признания ею вины. Например, показания, касающиеся поведения остальных членов семьи в ночь, когда умер Луи, были расплывчатыми и неподтвержденными, их упоминали лишь в том контексте, который устраивал саму Софию.

«Она просила меня не вытаскивать на свет семейные дела. – Дэн вспомнил, как однажды отец сказал ему, когда у них зашел разговор об этом деле. – Она сказала мне, что нанимала меня не для того, чтобы я играл роль исправного защитника».

Таким образом, тайны Софии остались глубоко запрятанными, и у Дэна было не больше зацепок, чтобы докопаться до них, чем у его отца двадцать лет назад. Он подумывал о том, чтобы поговорить со старыми друзьями из полиции и попробовать раздобыть старые досье, но сомневался, стоит ли ему делать это так поспешно. Ведь тогда он может упустить какую-нибудь золотую возможность, потому что не знал, чего, собственно, ищет. Просмотрев несколько ранних, подлежащих уничтожению материалов, Дэн решил держать ухо востро. Рано или поздно он натолкнется на кого-нибудь, кто сможет ответить ему на некоторые вопросы, и раз уж он решил лично заняться расследованием, то тогда и сможет извлечь правду на свет. Но прошел год, и он уже начал думать, что ему стоит забросить это дело, признав, однако, что случай интересный.

И вот тут, словно дар Божий, прозвенел звонок ее внучки. Когда она сказала, кем приходится Софии, пульс его застучал в бешеном ритме. Вот тот человек, который заинтересован в этом и доискивается правды – и она была сама членом семьи!

В первый раз в жизни Дэн благословил тот факт, что его назвали именем отца. Все мелкие неприятности, которые возникали у него от ощущения, что родители этим как бы отрицали его индивидуальность, да и другие случаи, когда одинаковое с отцом имя приводило к каким-то дурацким недоразумениям, были забыты. Если бы его не назвали Дэниел, то другого такого случая, может быть, и не представилось.

Дэн вернулся в гостиную. Он испытывал подъем, оживление. Разговор был не из легких, но он надеялся, что еще раз встретится с Джулиет Лэнглуа. Его немного кольнула мысль о том, что было, если бы он сказал ей об истинной причине его интереса к этому делу и о догадках, что София покрывала какого-то близкого ей человека. Он испугался, что в таком случае она просто ушла бы и никогда не вернулась, а он потерял бы шанс написать лучшую повесть из всех, что мог написать. Репортажи-расследования, равно как и работа в полиции, могут быть грязным делом. С этим ему приходилось жить, но не стоило терять из-за этого сон. Ненадолго он мысленно вернулся к тем сомнениям, которые испытывал его отец и которые много лет мучили его. У него возникло чувство, что его старик был бы рад, если спустя много лет справедливость все же восторжествует. И если его совести нужна взятка – то вот она.

Дэн потрогал кофейник. Кофе был теплым, но не горячим. Он решил подогреть его, потом передумал и налил себе вместо кофе виски. Рановато для такого напитка, но у него было ощущение, что он что-то отмечает.

Дэн поднял бокал и мысленно произнес тост в честь дела Лэнглуа.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В тот полдень, после отменного ланча, состоявшего из бараньей отбивной, молодой картошки и чая со свежей мятой из собственного сада, Катрин уселась в машину и покатила в Ла Гранж навестить сестру Софию. Катрин любила плотно обедать в первой половине дня. Эту привычку она приобрела за годы своего учительства и надзора за школьными обедами и сейчас утверждала, что поздние обеды вызывают у нее несварение.

Однако после плотных ланчей ее клонило ко сну. Когда у нее не было ничего лучшего на примете, Катрин позволяла себе соснуть с полчасика, но сегодня, решив, что ей на самом деле надо съездить к Софии, она изо всех сил боролась с сонливостью, стягивавшей ей веки, подавляла зевки и решительно настроилась, что роскошный полуденный сон придется отложить.

Приехав в Ла Гранж, она удивилась и встревожилась сообщением Деборы, что София все еще в своей комнате. Молодая женщина объяснила ей, что София была немного «не в порядке» прошлой ночью, но не придала этому особого значения. Катрин провела некоторое время с Деборой и Джулиет, рассматривавшими альбом со старыми фотографиями, а потом поспешила наверх, в комнату Софии. Она без стука открыла дверь и возвестила о своем приходе, воскликнув:

– София! Это я. Ты проснулась? В ответ донесся короткий смех.

– Конечно, я проснулась, Катрин. Мы же не спим весь день напролет!

София сидела на розовом пуфе и смотрела вниз, на аллею. К облегчению Катрин, она выглядела вполне нормально, как всегда. Пожалуй, чуточку бледная, но в целом неплохо. На ней были хорошо облегавшие ее темно-синие слаксы, кремовая блузка и изумрудно-зеленый с синим свитер.

– Дебора сказала мне, что ты себя неважно чувствовала! – осуждающе сказала Катрин.

– Да, у меня был вчера вечером приступ головокружения – ты же меня знаешь, – легко сказала София. – Сейчас я себя хорошо чувствую, но доктор Клавель считает, что я должна отдыхать целый день, сама знаешь, какой он беспокойный.

– Да уж, знаю, – с чувством сказала Катрин. В прошлом году доктор Клавель настоял на серии дорогостоящих и занявших кучу времени тестов для нее самой, когда ей случилось пожаловаться ему на расстройство пищеварения. Результаты анализов не показали ничего плохого, и Катрин не могла решить – испытывать ли ей облегчение или, напротив, раздражение по поводу потраченных зря усилий. Во всяком случае для себя она решила, что с доктором Клавелем в будущем будет осторожнее.

– А я тут сижу, наслаждаюсь солнышком и читаю, – продолжала София, откладывая книгу на столик возле нее. – Ну, чем я обязана твоему визиту? Тебе кто-нибудь позвонил и сказал, что мне нехорошо?

– Нет. Я узнала об этом, когда приехала.

– А что тогда? Непохоже на тебя, чтобы ты пожертвовала послеобеденным отдыхом и приехала навестить меня.

– София! Когда ты прекратишь намекать, что я ничего не делаю, а только сплю? Я много чего делаю до обеда. С одной стороны, я вожусь в саду. А когда погода неподходящая, я через трафарет расписываю стены в своем туалете внизу.

– Трафарет?

– Ну да, знаешь, как мы любили этим заниматься в детстве. Но этот я получила по почтовому заказу от Лауры Эшли. Я очень довольна. Туалет по-настоящему заиграл, когда я на старую эмульсионную краску нанесла по всей стене гроздья вишни. Это было так здорово.

София недоверчиво покачала головой.

– Сколько тебе лет, Катрин? Шестьдесят один. Неужели ты никогда не повзрослеешь?

– Наверное, нет, – весело ответила Катрин.

– И все же ты не ответила на мой вопрос – почему ты прервала свои увлекательные занятия ради визита ко мне?

У Катрин вытянулось лицо.

– Если ты должна отдыхать и лечиться, то я не уверена, что должна говорить тебе.

– Почему, ради Бога. Я себя чувствую вполне прилично.

– Сомневаюсь, что доктор Клавель одобрил бы это.

– Мы ведь уже договорились, что доктор Клавель чересчур беспокоится по пустякам. Как бы то ни было, ты сейчас не можешь остановиться. Я опять заболею, если буду раздумывать о том, что случилось, почему у тебя такой таинственный вид.

– Я могу рассказать тебе о каком-нибудь миленьком пикантном скандальчике – о недавнем разводе, например, или тайном любовном гнездышке.

– Но ты не сделаешь этого, потому что я пойму, что ты лжешь. – Лицо Софии посерьезнело. – Я догадываюсь, что это нечто гораздо более важное.

– Ну хорошо. Я расскажу тебе. Я просто подумала, тебя надо предупредить о том, что Джулиет спрашивала… ну, о том, что мы предпочли бы забыть. Похоже, Робин и Молли все эти годы держали ее в неведении, и сейчас она, естественно, интересуется. Не хочу огорчать тебя, София, просто я подумала, что ты должна об этом знать, вот и все.

София кивнула.

– Признаюсь, я тоже подозревала об этом. По ее вчерашним замечаниям я поняла, что это занимает ее голову. И, как ты говоришь, ее нельзя в этом винить.

– Да, нельзя. Но я хотела предупредить тебя.

С минуту сестры посидели молча. Эта тема столько лет была запретной, что почти невозможно было нарушить сейчас табу. Катрин сказала, ради чего она приехала. Теперь разговор потечет по менее опасному руслу.

– Останешься выпить чаю? – спросила София.

– Пожалуй, да. Пока я вернусь, будет слишком поздно, чтобы возиться в саду.

– И слишком поздно для послеобеденного сна.

Они рассмеялись. На сей раз призраки снова были разогнаны.


София сидела на пуфе, вглядываясь в опускающиеся сумерки. Она с удовольствием пообщалась с Катрин – в небольших дозах она была забавна, и благодаря ей София всегда чувствовала себя молодой. Как она и обещала, Катрин осталась на чай, и в связи с этим София нарушила приказ доктора и спустилась вниз. Они насладились песочным печеньем и шоколадной глазурью с Деборой и Джулиет, – хотя нет, ведь Дебора, зацикленная на своей фигуре, ни к чему не притронулась!

Но когда Катрин уехала, София, сославшись на усталость, снова ушла к себе. Это было почти правдой: она в самом деле устала, и не столько от вынужденного безделья, сколько от угрозы возобновления сердечных недомоганий. Но главная причина заключалась в том, что ей надо было побыть одной и поразмышлять.

Значит, Джули задавала вопросы. София очень боялась, что она будет их задавать. Это было оборотной стороной медали того момента, когда она узнала, что Джулиет едет на Джерси: с одной стороны – предвкушение радости от того, что она увидит ее после стольких лет разлуки, а с другой – страх, что она захочет докопаться до тех вещей, которые бы лучше всего забыть.

Было бы неплохо, если бы у Робина и Молли хватило ума по крайней мере рассказать ей о том, что произошло, с самого начала, – таким образом, она воспринимала бы это как часть своей жизни. Но они не рассказали. Парочка страусов! – сердито подумала София. Один мечтатель, другая – ребенок, обоими владело чувство вины, и у обоих были основания желать похоронить прошлое и сделать вид, что его вообще не существовало. Но оно, конечно, было, и естественно, что Джулиет разбирало любопытство.

София вздохнула и разгладила небольшую морщинку на переносице. Она не больше, чем Робин и Молли, хотела, чтобы Джулиет ворошила прошлое. Она слишком хорошо знала, насколько опасными могли быть такие вещи. Но как она могла остановить это? Семья, конечно, сомкнет ряды и будет хранить секреты, как они делают сейчас. Но все равно…

Я не вынесу, если опять потеряю ее, – подумала София. – В первый раз, когда она ушла из моей жизни, я так оцепенела и замкнулась в своей скорлупе от всего случившегося, что не смогла тогда оценить, как много я потеряю, если моя единственная внучка окажется на другом краю света. Сейчас я старше, не старая, а просто старше, и люди стали очень дороги мне.

А тогда разве было не так? Не из-за того ли она всегда на первое место ставила людей, которых любила, что ее собственная жизнь была такой бурной, полной событий, а иногда и злополучной? София покачала головой. Боже праведный, почему надо опять все это заново переживать? Чего хорошего можно этим добиться?

Пора уже ей включить свет. Тьма сгущалась, но София сидела прикованная к месту. Она не часто думала о той ужасной ночи, почти двадцать лет назад, ночи, когда умер Луи. О некоторых вещах вспоминать слишком больно, сознание блокирует их, словно их не было вообще. Именно так долгое время было со смертью Луи. Но не сейчас. Сейчас некий ключ отомкнул прошлое, И этим ключом была Джулиет.

София всматривалась в темнеющий сад и вспоминала, как все случилось той ночью. Сначала было празднество, блестящий светский раут, подпорченный ее беспокойством о бизнесе и семье, страхом, который не покидал ее и все возрастал, потому что источником ее беспокойства был Луи – ее любимый Луи, – и она больше не собиралась прощать его. Потом была поездка домой и колющее ощущение в душе, которое все росло и пугало ее, потому что она стала воспринимать это заурядное чувство как предзнаменование чего-то ужасного, что должно произойти. София не раз убеждала себя, что она глупа, что у нее чересчур развито воображение и она слишком уж близко к сердцу воспринимает все. Но горький опыт доказывал ей, что она всегда шестым чувством ощущала приближение беды и реагировала на это растущей, как снежный ком, паникой. Отчего ей так страшно, думала София, в то время как машина с шофером подвозила ее к дому. Какая бы ни была беда, но она на самом деле бродит поблизости.

Явственно, несмотря на то, что прошло столько лет, она вспомнила первый проблеск окон Ла Гранжа сквозь деревья, высаженные вдоль аллеи. Несмотря на поздний час, в нескольких комнатах первого этажа горел свет, и она поняла, Что Луи должен быть дома. Она не знала, радоваться ли ей по этому поводу или огорчаться. По крайней мере он не улетел в Лондон, как часто делал на уик-энды, чтобы примкнуть к высшему лондонскому обществу, которое ему не мог обеспечить устоявшийся, старомодный Джерси. Но дни, когда Луи оставался дома, неизбежно проходили в спорах или даже еще хуже.

София позволила мыслям улететь прочь, и вакуум тут же заполнили обрывки разговоров.

Шофер Легран, остановив «мерседес» у парадной лестницы, спросил:

– Будут еще какие-нибудь распоряжения, миссис Лэнглуа?

И ее собственный голос, вполне нормальный, несмотря на клокотавшую внутри нее бурю:

– Нет, Питер, спасибо. Я войду сама. Поезжай домой.

Она ненадолго задержалась на ступеньках, мысленно набираясь мужества, чтобы войти, и надеясь, что Луи, вероятно, уже в постели. Она не хотела больше споров. Но сегодня…

– Бабушка! Выпьешь что-нибудь на ночь? – София чуть не подпрыгнула. Она настолько заплутала в своих воспоминаниях, что не услышала, как Джулиет постучала в дверь.

– Что-нибудь на ночь? – Даже ей самой ее голос показался натянутым и отдаленным.

– Да. Какао? Овалтин? А может, что-нибудь покрепче?

– Нет. Думаю, нет.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Тогда почему сидишь в темноте?

– Я люблю темноту, дорогая.

Эта благословенная тьма, мягкая и окутывающая все вокруг, скрывающая безобразие многочисленных грехов.

– По крайней мере, выпей немного овалтина. Он поможет тебе заснуть.

– Очень хорошо. – София больше не могла утруждать себя пререканиями. – Если ты настаиваешь. Но, пожалуйста, не включай свет, Джулиет. Пока не надо.

Джулиет вышла, закрыв за собой дверь. Если бы все это было так просто, подумала София. Если бы только чашка овалтина развеяла воспоминания, что мучают ее! Но было нечто такое, что она не могла забыть. Нечто, что останется с нею на всю жизнь. И в том числе – эта ужасная ночь.

Тьма за окном теперь была полна призраков. София закрыла глаза, прижала руки к лицу, силясь отогнать видения, но все было тщетно. Вид тела Луи навечно отпечатался в ее памяти, она видела это так же отчетливо, как тогда – его распростертое на ковре в гостиной тело. Кровь запеклась на его светлых волосах и оставила огромную алую кляксу на белой льняной рубашке, более темное пятно распространялось по ковру. И теперь она содрогнулась так же, как и в ту ночь, когда пальцы ее сжали пистолет, который был у нее в руках. Это был пистолет Луи, который он незаконно привез на остров и хранил у себя из тщеславия, а больше из бравады. Она знала, что ничего хорошего из этого не получится. И ее безошибочная интуиция не подвела. Но было уже слишком поздно. Луи был мертв.

Несколько минут она, застыв и вздрагивая, стояла и глядела на его распростертое тело; потом подошла к телефону и набрала номер 999.

– Это София Лэнглуа из Ла Гранжа, – произнесла она, когда ответил оператор. – Мне нужны «скорая помощь» и полиция. Я только что застрелила моего сына.

Они, конечно, допрашивали ее. По крайней мере, Джон Джермен. Инспектор полиции, казалось, был даже рад принять ее версию. Он ухмылялся – она это помнила, – именно ухмылялся в ответ на каждое ее слово. Но она абсолютно ни на что не реагировала. Ничто не имело для нее никакого значения, кроме того, что Луи мертв.

Это было одной из причин, почему она была столь нетерпелива с Джоном Джерменом – бедняга Джон! Его вытащили из постели, чтобы он обвинил свою старинную любимую приятельницу в убийстве сына.

– Ради Бога, София, почему? – вопрошал он, глядя ей в лицо через выскобленный деревянный стол в комнате для допросов. – Почему?

Она смотрела в пространство. Ох уж эта яркая голая лампа над столом! Ничего удивительного, что она так любит сейчас темноту! Она подумала, что, если расскажет ему все, что знает, с самого начала, скажет, что знала, что когда-нибудь что-то в таком роде произойдет, он сочтет ее сумасшедшей. Это погубит остатки ее гордости, а гордость – это, пожалуй, все, что у нее осталось.

– София, я спрашиваю, в чем тут дело? – настаивал Джон Джермен.

– О Джон, – тихо сказала она. – Ты точно должен это знать?

Он нахмурился. Взор его был затуманенным – словно он глубоко спал, когда телефонный звонок разбудил его. Волосы были растрепаны, один угол воротника рубашки завернулся под пуловер, а другой торчал наружу.

– Нет, София, я не знаю, – раздраженно ответил он.

– В таком случае, Джон, я тебе не собираюсь ничего говорить.

Он разозлился. Она тогда поняла это и знала сейчас. Джон никогда не простил ей то, что она поставила его в такое положение. Но это меньше всего волновало ее.

«Я им не сказала, – подумала она. – И по крайней мере во время суда надо мной они не докопались до прошлого». Конечно, весьма возможно, что старые островитяне, те, у кого долгая, склонная к подозрениям память, обсуждали все это между собой и пытались распутать нити, которые лучше бы было забыть. Но во всяком случае их не вытащили на поверхность. Она лишила их этого.

И не только остальных, но и себя тоже. Были еще кое-какие моменты, которые она хотела бы забыть, и воспоминания, запятнать которые ей было бы невыносимо. Что бы там ни случилось, этого из нее не вытащили бы и клещами. Даже если ее отправят в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, она все равно откажется говорить.

София дала тогда себе этот обет, и сейчас, глядя в темный сад, она напомнила себе о нем.

То, что все началось с Дитера, останется ее тайной.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Джерси, 1938


На вершине холма зеленел лес, а трава на лугу была довольно высокой, чтобы можно было снова косить ее: в это нетронутое море вползала серая лента асфальта, разрезавшая долину внизу. У дороги валялись два велосипеда, небрежно брошенные на живую изгородь, а в сторону леса направлялись двое. Мальчик, высокий и атлетически сложенный, целеустремленно вышагивал своими длинными ногами, легко прокладывая борозду в траве. Пухленькая девочка в широкой хлопковой юбке в сборку, стеснявшей ее движения, и в сандалиях изо всех сил старалась поспеть за ним.

– Дитер! – задыхаясь, позвала она. – Дитер, подожди меня!

Он повернулся и поглядел на нее через плечо.

– Пошли, копуша!

– Не могу! У меня закололо в боку! – Но ей самой же стало смешно, когда она произнесла это. Да она и так слишком много смеялась все эти дни.

– С такой скоростью мы будем тащиться целый день. Ты же можешь идти быстрее!

– Нет! Говорю же тебе, нет!

– Ну ладно. Поскольку я джентльмен, я тебя подожду.

Она устремилась к нему. Ноги ее болели, сердце колотилось от усилий и от того, как он стоял, засунув руки в карманы шорт. Под лучами солнца его светлые волосы отливали золотом, на красивом, но довольно серьезном лице играла полуулыбка.

Это мой парень, подумала она с гордостью, и от этого острая боль у нее в боку стала еще резче. Мой собственный, первый настоящий парень.

Когда она подошли поближе, он протянул ей руку и помог пройти несколько последних шагов.

– Дитер, не надо! Я не могу! Я больше не могу, говорю тебе!

– Но я же помогаю тебе.

– Нет, не помогаешь. У меня ноги больше не работают. Ты просто выдернешь мне руку!

– О бедная малышка! – поддразнил он. – Тогда отдохни.

Она остановилась, уперев руки в бока, и обернулась назад посмотреть, сколько они прошли, выжидая, пока восстановится дыхание. За тропинкой простирались луга, ровные и золотисто-зеленые, дальше за ними – море, голубое, как колокольчики, что покрывали весной лесистые холмы: оно встречалось и сливалось с небом легкой лентой дымки.

Джерси. Сорок пять квадратных миль сочной земли, ограниченной берегом с запутанными запрудами и выступами, пещерами, пластами обнаженной породы и скалами Джерси, где покрытые лесом долины сбегали прямо к морю, а огромные, как карликовые деревья, гортензии буйно разрастались долгим сезоном цветения голубыми и розовыми гроздьями. Джерси, остров гранита и сланцеватой глины, родина, которую она любила так сильно, что готова была броситься на нее и крепко обнять эту теплую плодородную землю. Несколькими неделями раньше она читала «Ричард II» Шекспира. Ее буквально опьянили слова Джона Ганта: «Сей новый рай земной, второй Эдем. От натисков безжалостной войны самой природой сложенная крепость»[1] – эти слова могли быть написаны об Англии, но София Картре сочла их совершеннейшим описанием Джерси.

«Сей камень драгоценный в серебристом море…» – бормотала она про себя, на какой-то миг растворившись в безбрежной славе любви и жизни. Ей было тринадцать лет, и весь мир лежал у ее ног.

– Ну что, лучше? – спросил Дитер, и когда она кивнула, он снова пошел, устремляясь к высшей точке поля, потом во весь рост растянулся на траве, закинув руки за голову и подняв колени.

Она посмотрела на него, и сердце ее в который раз рванулось от этой горько-сладкой муки. Она каким-то чутьем понимала, что чувство это так эфемерно, что его надо ухватить обеими руками. Нет, не ухватить – оно для этого слишком драгоценно, но наслаждаться им и молить: «Останься, пожалуйста, останься»…

Дитер! – попыталась вымолвить она, но не могла говорить, потому что была слишком счастлива, чтобы сказать хоть слово. Она села рядом с ним, подогнув ноги под своей широкой сборчатой юбкой. Трава щекотала ее обнаженную кожу. Через мгновение Дитер тоже сел, обнял ее и нежно притянул к себе. Губы их сомкнулись, по ней пробежала легкая дрожь, а острая сладость все нарастала, разбегалась по венам так, что каждая частичка ее тела пробудилась к трепетной жизни. Они вместе упали в траву, тела их мимолетно соприкасались, а губы искали друг друга с жадным бесстрашием непорочной юности. Поцелуи их становились все продолжительнее, глубже, она прильнула к нему в блаженном неведении о стремительном потоке вожделения, который прорывался в его сильном молодом теле. И когда он был больше не в состоянии переносить мощные призывы подавляемой страсти и оттолкнул ее, откинувшись на спину, она почувствовала себя обиженной.

– Тебе это не правится, Дитер? Ты больше не хочешь меня целовать?

– Конечно… но я хочу не только этого, – грубовато сказал он, и щеки вдруг жарко запламенели, когда она поняла смысл сказанных слов.

– О… Я понимаю…

Она устроилась на сгибе его руки, положив голову ему на плечо, при этом тщательно избегая касаться его телом. Солнце грело ей лицо, она закрыла глаза, прислушиваясь к шелесту и стрекотанию кузнечиков в траве и чувствуя, что страсть все еще покалывает нервные окончания, посылая легкие импульсы в нежное лоно. Она понимала, что ей не следует поощрять Дитера. Это будет слишком глупо и неправильно. Но как же ей хотелось снова припасть к нему, испытать его объятия, зарыться лицом в его шею, почувствовать солоноватый запах его нагретой солнцем кожи и даже ощутить его вес на себе, чтобы он сокрушил траву и дикие цветы, вдавливая ее в твердую горячую землю. Но это может вызвать неприятности, а этого Софии хотелось меньше всего. И не только потому, что она боялась, что скажут мать с отцом, если она принесет им бесчестье, хотя она подозревала, что ей здорово придется заплатить, если мама узнает, что она лежала на траве и целовалась с Дитером, – нет, все было намного сложнее. Хорошо воспитанные девушки из порядочных семей не должны позволять мальчикам делать с ними такое до тех пор, пока они сами этого не захотят. В любом случае София решила, что умрет от стыда, если Дитер дотронется до ее тела под одеждой. И какое при этом имеет значение, как она трепещет и волнуется, когда он целует ее!

Когда раздражающее возбуждение начало понемногу убывать, София чуть-чуть приоткрыла глаза и искоса поглядела на Дитера, думая о том, как ей повезло, что у нее такой парень, и какой ей надо быть осторожной, чтобы ничего не испортить. Она знала, что все подруги завидуют ей, потому что их приятели – если вообще они у них были – в большинстве своем были прыщеватыми школьниками, которых они знали всю жизнь, в то время как Дитеру было семнадцать (он был на четыре года ее старше), такой красивый, что дух захватывает, да еще иностранец, что придавало ему дополнительный блеск. Он был официантом в гостинице в Сент-Хелиере, принадлежавшей родителям Софии, и когда он в начале сезона приехал и поступил на работу, София немедленно влюбилась в него.

Лола Картре, мать Софии, основываясь на личном опыте, не поощряла дружбу между своими детьми и персоналом, кроме того, она испытывала глубоко запрятанное подозрение к немцам как к расе и немного стыдилась этого. Но она вскоре была покорена очаровательными манерами Дитера и его добросовестным отношением к работе. Другим моментом, располагавшим его к ней, был тот факт, что отец Дитера занимался гостиничным бизнесом дома, в Блэк Форесте, и настаивал на том, чтобы Дитер приобрел опыт работы с низшей ступени гостиничного сервиса в предприятиях такого типа других стран, а заодно усовершенствовал свой и так уже довольно беглый английский и французский.

– Он, безусловно, на голову выше того итальянского парня, что у нас работал в прошлом году, – заявила Лола. – Надо сказать, что я не собиралась снова нанимать иностранца, особенно немца. Одного этого ужасного человечка – Адольфа Гитлера – достаточно для того, чтобы отвратить всех от немцев, и я не хотела бы, чтобы под нашей крышей жил немец. Но мне приходится признать, что я ошибалась. Дитер – очень милый мальчик, и если вы, ребята, хотите показать ему остров, когда он не занят на работе, то пожалуйста.

Под «ребятами» Лола, конечно, подразумевала братьев Софии – семнадцатилетнего Ники и четырнадцатилетнего Поля, которые по возрасту были ближе Дитеру. Но они слыли «дикой» парочкой, у которой не хватало терпения выдерживать серьезность Дитера, да еще выжидать строго ограниченные часы его работы Довольно быстро они исключили Дитера из своих планов. И вот тут-то София не упустила своего шанса. Наступили длительные летние каникулы, и не надо было ходить в школу. София убедила Поля одолжить Дитеру свой велосипед – «чтобы я смогла показать ему окрестности острова», объяснила она.

Лола, немного сомневавшаяся в мудрости этого предприятия, предложила, чтобы Катрин, младшая из детей Картре, тоже ездила с ними, но София подкупила сестру ее обожаемым лимонным шербетом и обещанием, что будет водить ее каждое утро на море (все равно Дитер в это время работал), а она, в свою очередь, после обеда должна испаряться (когда он был свободен). Катрин более или менее выполняла свою часть уговора, а София объяснила Лоле, что они с Дитером ни за что не смогут поездить по дорожкам Джерси в компании восьмилетней пышки.

Но даже разработав весь этот план, София не была уверена в своих способностях заинтересовать Дитера. С одной стороны она боялась, что недостаточно привлекательна, несмотря на длинные каштановые волосы, всегда волнистые из-за косичек, которые по настоянию матери она заплетала, собираясь в школу. Кроме того, у нее были необыкновенные глаза – ярко-фиолетового оттенка, которые неизменно обсуждались всеми посетителями гостиницы. Но так же, как и Катрин, она была склонна к полноте (а все потому, думала она, что они так часто поедали всякие вкусности, оставшиеся на кухне гостиницы!), и округлость лица поглощала ее изящные черты – маленький прямой нос и прелестный рот. К тому же в присутствии Дитера она очень стеснялась, и пока они раскатывали на велосипедах, ей в голову не приходило ни одной умной или забавной фразы.

Но, к ее облегчению, Дитер, казалось, не замечал ее молчания. Он неподдельно интересовался всем, что его окружало, и она смогла расслабиться, знакомя его с названиями цветов, деревьев, птиц и рассказывая об истории и легендах, связанных с островом, имевших отношение к местам, что они посещали. И как-то почти волшебно расцвела их любовь. Однажды, остановившись передохнуть на деревянной скамейке, которые были то тут, то там разбросаны вдоль дорожек, ведущих к холмам, София неожиданно повернулась к Дитеру и увидела, что он смотрит на нее, и взгляд его показался ей отражением ее чувств. Это был счастливый взгляд – просто оттого, что он здесь, с ней рядом, и было так, словно она стояла у края чего-то неведомого, но в то же время такого чудесного и странно-нежного. Желудок ее сжался, и она быстро отвела взгляд в сторону, чувствуя, как кровь бросилась ей в лицо, и через мгновение Дитер взял ее за руку.

– Можно?

София кивнула, она не могла вымолвить ни слова, боясь выпростать руку, – а вдруг он обидится или подумает, что ей это не нравится. Ее рука долго покоилась в его ладони, пока ее не стали колоть тоненькие иголочки от затекшей крови.

Мама, конечно, понятия не имела, что Дитер из просто «приятеля» перешел в категорию «ее парня». София понимала, что если Лола заподозрит неладное, она тут же запретит ей совместные с Дитером вылазки. У нее были строгие взгляды на приличия, и София сама знала, что тринадцать лет – еще слишком юный возраст, чтобы вступать в связь, – она много раз слышала это от матери, когда они говорили о других девочках.

– Гулять с мальчиками в ее возрасте – тут недалеко до беды! – сурово говаривала мать. При этом ее огромные фиолетовые глаза, чуть более темные, чем у Софии, грозно сверкали. – Даже шестнадцать еще слишком рано, как ты думаешь, Шарль? – И папа, который никогда не спорил, потому что любил спокойную жизнь и знал, какой взрывной может быть мама, если ее разозлить, только кивал и соглашался.

Дитер, казалось, тоже понимал, что такие отношения с дочерью его работодателей не приведут ни к чему хорошему, и София чувствовала, что он почему-то несет за нее ответственность, хотя, конечно, это все могло объясняться тем, что он казался настоящим джентльменом. Как бы там ни было, оба вели себя с исключительной осторожностью, не давая Лоле ни малейшего повода к подозрению. Но София словно светилась изнутри от чудесного волнения, от влюбленности, и она знала, что Дитер тоже влюблен в нее.

Лишь одна тень легла на волшебный мир, в котором они пребывали, и, когда они лежали на тихо шелестевшей траве, тень эта задела краешек сознания Софии подобно тому, как туча закрывает солнце. Она сорвала длинную травинку, погрызла стебель, а потом пробежала пальцами вверх по нему, чтобы разбросать семена, которые собрались в бутон. Невысказанный страх терзал ее.

Наконец она нарушила молчание и отбросила очищенную от семян травинку в сторону.

– Дитер… Ты не думаешь, что?..

Он повернул голову, лениво глядя на нее.

– Что?

– Ты не думаешь, что… будет война?

София почувствовала, что он напрягся.

– О чем ты говоришь?

– О войне. Между Германией и Францией. А может, и между Англией.

– Конечно нет, – холодно ответил он, и она вдруг почувствовала себя чуть ли не виноватой, что нарушила идиллию.

– Но я слышала, что мама говорила… – Она оборвала себя, понимая, что только сделает хуже, если повторит слова Лолы, так презрительно относившейся к Гитлеру и нацистской партии. – Ну, если Германия вторгнется в Чехословакию, тогда не миновать беды, – запинаясь, закончила она.

– Почему? – спросил Дитер. – Кому какое до этого дело, не так ли? Кроме того, Франция не примет вызов Германии и Англия тоже. Они понимают, что никогда не выиграют.

София молчала. Несмотря на жаркое солнце, ей вдруг стало холодно. И это не только из-за угрозы войны. Наверное, Дитер был прав, когда говорил, что они не будут воевать, – в конце концов, разве Австрия не позволила Германии вступить на свою территорию и завоевать себя и даже казалась весьма этим довольной. Если верить газетам, австрийцы приветствовали прибытие Адольфа Гитлера в Вену колокольным звоном. Если они так воспряли духом и сотрясали воздух в нацистском приветствии, то вряд ли могли яснее выразить свои чувства.

Отчаявшись вернуть счастливое настроение, которое владело ими за несколько минут до этого, она подняла еще травинку и пощекотала ему ухо.

– Эй, Дитер, не будь букой! Улыбнись!

У него между бровями все еще пробивалась небольшая морщинка, но через минуту черты его лица смягчились, он схватил ее за руку и повалил на землю.

– А вот сейчас, мисс Картре, посмотрим, кто победитель! – игриво поддразнивая, сказал он, а потом поцеловал ее, и София подумала, что, честно говоря, ей было все равно, кто победит.

Она любила Дитера – и для нее лишь это имело значение.


– По-моему, Дитеру давно пора возвращаться домой в Германию. – Лола Картре стянула чулки, аккуратно скатала их в клубок и посмотрела на Шарля, уже лежавшего в постели, уютно устроившись на подушках.

– Что? Ты с ума сошла? – Он раздраженно встрепенулся, поскольку очень устал и давно был готов ко сну. Меньше всего на свете ему хотелось вступать в ночные пререкания с Лолой, которая, казалось, всегда заводилась с пол-оборота, каким бы трудным ни был ее день. Но такое заявление, что она сейчас сделала, вряд ли можно было оставить без внимания.

– Нет, не думаю, – возразила Лола. – Я знаю, что ты собираешься сказать, Шарль: что сезон еще будет продолжаться целый месяц, а может, и дольше, и у нас достаточно забронировано мест, но я не могу удержаться. Судя по тому, как идут дела, я не испытываю радости от того, что парень будет здесь находиться еще дольше. Сожалею, что не прислушалась к своему внутреннему голосу, когда он пришел наниматься. С самого начала не надо было пускать его сюда.

Она встала, выскользнула из нижней юбки и набросила на себя шелковую шаль цвета слоновой кости, явно знавшую лучшие дни, и Шарль невольно подумал, что она до сих пор еще привлекательна. Несмотря на то, что она родила четверых детей, грудь ее все еще была крепкой и пышной, а волосы, чуть засеребрившиеся на висках, густые и роскошные, ниспадали до плеч, высвобожденные из низкого удлиненного пучка у шеи – ее обычной дневной прически. В мягком полумраке лампы лицо ее выглядело гладким, округлым, чуть желтоватая безупречная кожа упруго обтягивала ее красивые скулы, и Шарль подумал, что каким-то непостижимым образом сейчас она выглядела моложе, чем десять лет назад, когда дети были маленькие и приковывали к себе ее внимание, а они старались справиться сами со своей гостиницей, и помогать им приходила лишь одна старушка посудомойка. Щеки Лолы были тогда впалые, под фиолетовыми глазами синяки от усталости, и он иногда беспокоился, что такая нагрузка не для нее, поскольку он может потерять ее из-за туберкулеза или воспаления легких или еще какой-нибудь смертельной болезни, что нападает на тех, кто работает на износ почти без отдыха.

Но ему нечего было беспокоиться. Он должен был сообразить, что Лола набрала необходимый персонал, криво усмехнувшись, подумал Шарль. Что еще нужно было ожидать от белоруски, дочери армейского офицера, поддерживавшего царя Николая, а потом сражавшегося с генералом Деникиным, отчаянно пытаясь сокрушить большевиков. Когда он понял безнадежность всего этого, то предпочел тайно вывезти дочь из России, и вот тогда-то она и повстречала Шарля. Он был старшиной на корабле, что вез ее в Англию, и безумно влюбился в прекрасную, энергичную русскую девушку. Еще до того, как корабль приплыл, он сделал ей предложение и, к своему изумлению, получил согласие. В течение многих лет он все не переставал удивляться, как же ему так повезло, и никогда не догадывался, что Лолу в такой же степени привлекала его твердость, надежная сила, как его – ее непостоянная, ветреная натура. Втайне он боялся, что она приняла его предложение лишь для того, чтобы обеспечить себя домом и британским паспортом. Шарль приходил в ужас при мысли, что когда-нибудь, убедившись в своей безопасности, Лола оставит его, поэтому при первой же возможности он оставил службу на флоте и забрал ее домой, на Джерси. Но чем обеспечить ее существование? Ведь Шарль поступил на морскую службу сразу после школы, другой жизни он не знал.

Чтобы хоть с чего-то начать, он подыскал себе работу в доках в Сент-Хелиере, но часы службы тянулись так бесконечно долго, что Шарлю стало стыдно. Он уговаривал себя, что не делает ничего плохого, но убедить себя в этом не мог. Когда он был старшиной на флоте, у него было положение, которого сейчас ему недоставало. К тому же Лола была слишком хороша, чтобы быть женой простого портового рабочего. При ее гордости, чуть ли не высокомерии, ей было невыносимо думать, что она не занимает достойного места среди других женщин. И Шарль решил найти для нее что-нибудь более подходящее.

Однако их первенцу Николаю был уже год, когда им наконец предоставился шанс. Дед Шарля умер, и в своем завещании он все оставил Шарлю: коттедж, маленькую прохудившуюся гребную шлюпку и деньги – гораздо больше, чем думал Шарль или кто-нибудь еще. Они хранились у него под матрасом и по кувшинам, разбросанным по всему дому.

– Эти деньги за контрабанду, я больше чем уверен – я же знаю дедушку, – сказал Шарль Лоле, оглушенный свалившейся удачей, в которую едва мог поверить. – По крайней мере у нас теперь будет свой дом, который не придется делить с моими родителями.

Глаза Лолы задумчиво сощурились, и он поспешил добавить:

– Я понимаю, что это не слишком большой дом, но по крайней мере у тебя будет своя кухня… и я могу заниматься с тобой любовью по ночам, не боясь, что они услышат каждый звук. Кроме того, им не очень приятно, когда плачет малыш. В их возрасте это им не нужно.

– Это все правда, но я все же думаю, что это не совсем то, что я хочу, – осторожно сказала Лола.

– О любимая! – Он обнял ее. – Я понимаю, что не могу дать тебе многого – того, к чему ты привыкла в России. Но по крайней мере сейчас у меня появились деньги деда, и я смогу купить тебе что-нибудь приятное… и Ники тоже. Ты же знаешь, эту лошадку-качалку, что ты всегда хотела купить ему? Не понимаю, почему мы не можем ее сейчас себе позволить?

– Нет, – ответила Лола. Голос ее был тверд, а плечи распрямились.

– Нет? Но почему? – озадаченно спросил он.

– Мы не должны… – Она помедлила, чтобы подобрать подходящие слова – мы не должны растратить эти деньги по мелочам. Может, это единственный шанс для тебя выбраться из этих доков. Я думаю, Шарль, мы должны использовать деньги дедушки, чтобы открыть свое дело.

– Дело? – Он расхохотался, но потом, заметив ее обиженное лицо, постарался говорить серьезно: – Лола, любимая, я ничего не смыслю в бизнесе. Я же моряк, не забывай!

– Тогда уходи в море и предоставь это мне! – вспыхнула она. – Я тоже никогда не занималась делом, но у меня есть желание попробовать. Здесь столько возможностей, к которым надо приложить лишь немного здравого смысла и решимости продолжать дело!

– Например?

– Джерси – красивый остров. Это прекрасное место для людей, желающих отдохнуть. Да, я понимаю, до недавних пор только богатые позволяли себе отдых. Но времена меняются. С транспортом все просто – поезда, катера, даже машины. Скоро больше людей будут ездить на отдых, и не только на один день, и вот тут-то они приедут на Джерси. Я думаю, будет хорошо, если мы будем к этому готовы. Мы продадим коттедж дедушки и купим дом, в котором могли бы принимать гостей. И так у нас возникнет дело. Это хорошая мысль, тебе не кажется?

Шарль снова рассмеялся, но теперь уже не с презрением, а больше от искреннего восторга перед Лолой.

– Предприятие по приему гостей, это ты имеешь в виду? Я не представляю тебя в роли хозяйки, которая готовит капусту и носит при себе ключи от ванных комнат.

Красиво изогнутые брови Лолы сомкнулись.

– Почему одну капусту? Я умею готовить вкусную еду. У нас будет очень хороший пансион, вот увидишь.

Шарль подумал, что эта идея – просто очередной каприз Лолы, который скоро вылетит у нее из головы, но ошибся. Через несколько дней, когда он вернулся домой, она встретила его новостью, что нашла подходящее место.

– Это большой дом у залива, – сказала она. – Столовая выходит на море. Там есть комната для гостей и для нас.

Шарль очень устал, ему хотелось перекусить, выпить чаю и немного отдохнуть перед сном, но глаза Лолы сверкали от возбуждения, и у него не хватило духа разочаровывать ее. Он снова надел куртку, и, оставив Ники с его родителями, они пошли через весь город к заливу.

Дом ошеломил Шарля. Он был большой, квадратный, трехэтажный, построенный из джерсийского гранита. На ставнях облупилась краска да на крыше не хватало одной-двух черепиц. Наверное, их сорвало ветром, налетевшим с моря, подумал Шарль, и тем не менее дом был весьма внушительным.

– Не знаю, сможем ли мы осилить такой большой дом, – с сомнением начал он, но Лола перебила его.

– Сможем. Я все подсчитала.

– Ну что ж, посмотрим… – все еще колебался он. Но Лола взволнованно схватила его за руку, глядя на него своими огромными глазами, и Шарль понял, что пропал. Почему она так уперлась в содержание пансиона и в ожидание гостей? Ведь из-за ее царственных манер следовало бы ожидать в гости ее. Он никак не мог понять ее, она оставалась для него загадкой, неотразимой загадкой. Но он обожал ее и ни в чем не мог отказать. И поскольку она была счастлива, то он был счастлив тоже.

«Ла Мэзон Бланш», разрекламированный как «первоклассный пансион», был открыт следующей весной. Лола хотела, чтобы на названии ее заведения сказалось русское влияние, но Шарль переубедил ее.

– Если мы назовем пансион по-иностранному, то это отпугнет клиентов.

– Но «Ла Мэзон Бланш» – тоже иностранное, – возразила Лола. – Для меня – иностранное. И для англичан тоже.

– Но не для Джерси, – терпеливо объяснял Шарль – Раз уж люди собираются приехать на Джерси, то они будут готовы принять французский язык или даже джерсийский местный говор. Но только не русский.

В конце концов Лола согласилась. Она была слишком счастлива своим новым предприятием, чтобы долго спорить, хотя не привыкла уступать. Она работала с утра до ночи, чтобы подготовить пансион к приему гостей, скребла полы, стирала занавески, чистила кастрюли и даже вооружилась кистью, чтобы освежить облупившиеся подоконники и наличники, и все это с Ники, который научился ползать с быстротой молнии и даже мог пройти несколько шагов, цепляясь за Лолину юбку, когда ему этого хотелось.

Когда пришло первое письмо, в котором заказывали номер на отдых, она хотела повесить его в рамочке на стену, хотя и знала, что никогда не сделает этого. Вместо этого она довольствовалась тем, что завела аккуратное досье и внесла в приход имена и даты, записала их в толстую тетрадь, специально купленную для этих целей. Потом она запаниковала, а вдруг эта семья окажется единственными отдыхающими в эту неделю – это будет так неловко! – а если единственными за все лето – то просто ужасно! Но, к ее облегчению, письма с просьбой забронировать место продолжали поступать постоянным ручейком. И хотя все еще оставалась необходимость повесить табличку «свободные места» над медным молоточком на свежевыкрашенной парадной двери, Лола решила, что это не так уж и плохо – по крайней мере, это даст ей возможность постепенно привыкнуть к содержанию пансиона.

Это лето из-за бизнеса было самым беспокойным в ее жизни. Прибывшие гости были очарованы приятным видом «Ла Мэзон Бланш» и вежливым обхождением, которое им предлагалось. Далеко не везде, например, можно было принять ванну, даже если за это взималась дополнительная плата (шиллинг за горячую воду, четыре пенса – за холодную); чашку чая или кофе можно было заказать в любое время и всего за три пенса; подаваемая на завтраки и обеды еда была не только вкусной и здоровой, но и достаточно разнообразной, чтобы вызывать восторг. Что же касается хозяйки… далеко не один очарованный гость, возвращаясь домой, рассказывал своим друзьям и родственникам о русской красавице, которая ухаживала за ними, и при этом романтически приукрашивал рассказ предположением, что она, может быть, является одной из дочерей царя, не убитой в Екатеринбурге, а спасшейся и живущей в Сент-Хелиере.

Скоро пансион стал преуспевающим, и на второй сезон. Шарль оставил работу в порту и стал помогать Лоле. Помимо приготовления пищи и уборки, которые она умудрялась делать сама, было еще столько дел! Была еще работа с документацией. Для Лолы она казалась трудной, потому что, хоть она и бегло говорила по-английски, письмо ей давалось нелегко. Была еще куча разной мелкой работы; чтобы поддерживать старый дом в порядке, надо было обустраивать сад – аккуратные цветочные клумбы и лужайку перед домом, большой огород, который завел на задворках Шарль, чтобы подавать к столу свежие овощи.

Но, несмотря на свою занятость, Шарль все же находил время брать старую шлюпку деда и плавать вместе с Ники, гордо восседавшим на кокпите. И хотя Шарль починил шлюпку и она не могла уже затонуть, все равно вода набиралась, и ему частенько приходилось возвращать Лоле малыша в насквозь промокшем комбинезончике.

– Малыш подхватит воспаление легких! – драматически восклицала Лола, но Ники никогда не болел. – Наверное, он самый крепкий ребенок на всем Ченел-Айлендс, – говорила она, а Шарль смеялся в ответ и говорил, что Ники точно такой же, как его мать.

Когда Ники было два года, Лола обнаружила, что снова беременна, и в следующем году родился Поль. И насколько Ники был послушным ребенком, настолько Поль был сущим разбойником. Еще не научившись ходить, он лез повсюду, ерзая на попке, как «смазанная маслом молния», – так описывала его повадки мать Шарля. За одно утро он успевал набедокурить больше, чем Ники за неделю. Поль на кухне был настоящим бедствием – как только Лола поворачивалась к нему спиной, он тут же вытаскивал банки и кувшины из кухонного шкафа и вываливал содержимое на пол, в спальнях стаскивал покрывала с кроватей с такой же скоростью, с какой она их застилала, в столовой обожал тянуть за угол скатерть, с душераздирающим грохотом роняя ножи, вилки и стаканы.

– Больше никогда! – гневно вопила Лола. – Это мой последний ребенок, ты слышишь, Шарль? Все, больше никогда!

Однако год спустя, летом 1925 года, как раз в разгар сезона, на свет появился третий младенец Картре.

– По крайней мере это девочка. С ней не будет столько хлопот, – прокомментировала Лола.

Я бы не стал за это ручаться, подумал Шарль, но ничего не сказал, зная, что всю ответственность за несдержанное обещание Лола возлагает на него.

Вопреки приказам врача, менее чем через две недели после рождения Софии (так она назвала младенца) Лола была уже на кухне и готовила для постояльцев. Вскоре и началось сказываться напряжение.

София была вполне спокойным ребенком, но грудные дети означают бессонные ночи в сочетании с долгими, заполненными работой днями, а это было уже слишком для Лолы. Сначала она стала плаксивой, а при ее изменчивой натуре временами просто впадала в истерику; потом у нее пропало молоко, и Софию пришлось перевести на рожок, к большому отвращению няньки, и в конце концов Лола так исхудала и вымоталась, что Шарль обезумел от беспокойства. Но беда была в том, что она совершенна не обращала на него внимания.

– Я чувствую себя хорошо! – кричала она на него. – Со мной все в порядке. А что может со мной быть? У меня слишком много дел, чтобы болеть!

Лицо ее становилось все более изможденным, впалые щеки подчеркивали и без того высокие скулы, а фиолетовые глаза казались огромными и темными. Но она продолжала работать все в таком же напряженном ритме, как автомат, запрограммированный на саморазрушение.

Как-то ночью Шарль проснулся и обнаружил, что ее нет в постели. Он обеспокоенно спустился вниз по лестнице в поисках жены и нашел ее лежащей на полу в кухне. Сначала он подумал, что она умерла, потому что рядом с ней валялась детская бутылочка. Шарль в ужасе подумал, что, наверное, у нее на руках была София и теперь ребенок задохнулся под распростертым телом матери. Но скоро он понял, что его страхи беспочвенны. София спокойно спала в своей кроватке – в первый раз за все время она заснула ночью, – а Лола была не мертвая и даже не в обмороке, как он поначалу подумал. Она спала – глубоким беззаветным сном, но, когда он все-таки разбудил ее, она не смогла объяснить ему, как оказалась на полу.

– Ребенок же не плакал, – говорил он, пытаясь сообразить, что к чему. – Ты должна быть в кровати.

– Наверное, я проснулась и ждала, что она тоже проснется, – раздраженно ответила Лола. – Я подумала, что, если заранее приготовлю для нее бутылочку, она не будет кричать, пока я ее подогреваю.

– Но как ты оказалась на полу? – спросил Шарль, и она вспыхнула, готовая разрыдаться.

– Не знаю, не знаю! Наверное, я просто захотела спать и легла на пол.

– На пол в кухне? Лола, надо что-то делать. Это опасно для тебя и для малышки, если ты не отдаешь себе отчета, что делаешь.

– Что значит опасно? – с презрением спросила она, и он не потрудился ответить. Спорить с ней было бесполезно – по крайней мере до тех пор, пока он не найдет выхода.

Через два дня он подарил Лоле полную свободу. Его мать пообещала ему помочь по кухне, и он нанял девушку, чтобы помогала по утрам застилать кровати и убирать дом, и еще другую – для вечерней стирки.

– Мы не можем позволить себе прислугу, – возражала Лола.

– Если я вернусь опять на работу в доки, то сможем.

– Но ты же терпеть не можешь доки.

– Я еще больше возненавижу их, если с тобой что-нибудь случится.

– Что ж, хорошо. Но я не хочу, чтобы твоя мать работала у меня на кухне. Она все делает не так, как я.

– Это очень плохо, – спокойно сказал Шарль. – Если я мирюсь с тем, что мне придется вернуться назад, в доки, тебе придется мириться с тем, чтобы моя мать была на твоей кухне. В любом случае это ненадолго, пока ты снова не окрепнешь.

– Кажется, у меня нет выбора, – пожаловалась Лола.

– Верно, нет, – ответил он, целуя ее. Оглядываясь назад, в прошлое, Шарль думал, что это было поворотным моментом, хотя в их бизнесе было еще много взлетов и падений, пока наконец их пансион не стал приносить хороший доход. У них появилась еще одна дочь, Катрин, которая родилась в 1930 году, когда Софии было пять лет. В этом же году его мать умерла, после долгой мучительной болезни, которую доктор назвал «опухолью». Потом прошла пара скудных лет, которые сменились мини-бумом, и, поскольку посыпались заказы на бронь, они купили коттедж по соседству, чтобы обеспечить флигель для своей выросшей семьи, которой требовалось уже больше комнат. Они организовали развлечения для гостей – ежедневные прогулки вдоль берега с осмотром разных достопримечательностей острова, игру в вист, бридж и шахматы после обеда, и по крайней мере один раз в неделю устраивались музыкальные вечера. Они постепенно увеличивали штат, и к настоящему времени на них работали два официанта, горничная, девушка на подхвате, которая готовила овощи и стирала, и еще садовник. Прогулки вдоль берега, устраиваемые в пансионе, стали настолько популярными, что Шарлю пришла в голову блестящая мысль создать агентство, чтобы обслуживать всех приезжающих на Джерси, а не только их гостей. Он устроил в городе контору, и туристы толпами стекались к нему, чтобы организовать себе катание на яхтах, рыбалку, игру в гольф, а заодно заказать билеты в театр и на экскурсии.

Сейчас, летом 1938 года, дела шли очень хорошо, и, хотя тот день, когда Лола рухнула на пол в изнеможении, казался таким далеким, разговор о том, чтобы сейчас, в самый разгар сезона, избавиться от одного из официантов, напомнил его Шарлю столь явственно, словно это было вчера.

– Я не понимаю, – сказал он, приподнимаясь на подушках. – Почему ты хочешь отправить Дитера домой?

Лола присела на край кровати, достала баночку с кремом и щедро нанесла его на лицо и шею.

– Во-первых, потому, что он – немец.

– Но ты знала об этом, когда мы принимали его на работу, – возразил Шарль.

– Это так. Но я уже говорила, что лучше бы прислушалась к собственному мнению. Я не люблю немцев. И никогда не любила. Я же русская, не забывай. Во время войны…

– Это было так давно, дорогая.

– Возможно. Но память у меня тоже долгая. И кроме того, не так уж я не права! То, что они делают сейчас, так же нехорошо… даже еще хуже. Это ужасно, что они делают с евреями. Они захотят стать хозяевами Европы, вот увидишь, я буду права. Они уже вторглись в Австрию.

– Но, похоже, австрийцы сами не возражают…

– У них же не было особого выбора, не так ли? Они, как ты, Шарль, тоже любят спокойную жизнь. Если Гитлер придет сюда и попытается овладеть Джерси, что ты будешь делать? Будешь ли сражаться? Нет, только не ты. Ты перевернешься на спину, как щенок, и позволишь щекотать себе животик.

– Наверняка не позволю!

– Это как раз и сделала Австрия, – продолжала она, не обращая на него внимания. – А сейчас Гитлер думает, что он сможет сделать то же самое с Чехословакией. А чего он захочет после этого? Этот человек никогда не удовлетворится. Быки никогда не бывают довольны, так всегда говорил мой отец, а он, как ты помнишь, был солдатом. – Голос ее гордо зазвенел.

Да, и посмотри, что с ним произошло, хотел сказать Шарль, но воздержался.

– Просто я не думаю, что Дитер будет здесь в это время, – продолжала она, разглаживая на коже остатки крема и поворачивая к нему лицо. – Ради него самого. Сам понимаешь, в случае большой заварушки люди набросятся на него. Я не хотела бы этого – он ведь еще ребенок. И его могут здесь взять в заложники. Представляешь, если остров окажется отрезанным? О, я понимаю, ты думаешь, что я паникерша, но это может произойти.

– Еще месяц-полтора погоды не сделают, верно? – мягко возражал Шарль. – Об этом уже столько времени трубят, и я не думаю, что прямо сейчас что-то там стрясется. В любом случае в конце сезона он возвратится домой. Не вижу необходимости выпихнуть его сейчас потому, что там что-то может случиться, тем более когда ты кое-чему научила его.

– О Шарль, ты иногда бываешь таким недальновидным! – Лола запустила руку в свои густые темные волосы и отбросила их назад. – Есть еще одна причина, почему я хочу убрать его отсюда. Он слишком сдружился с Софией.

– С Софией? – Шарль приподнялся на локте, с явным недоумением глядя на нее. – Но София же просто ребенок!

– Вот именно. Она еще слишком мала, чтобы увлекаться мальчиками. Я бы хотела, чтобы это произошло еще через несколько лет. Но, Шарль, она же проводит с ним все свободное время! Они уезжают на своих велосипедах и пропадают где-то часами. Мне это не нравится.

– Но все же наверняка невинно. Она просто показывает ему остров. Вряд ли она будет думать о чем-то таком в ее возрасте.

– О Шарль, Шарль! До чего же ты слеп! Ты что, не видел, как она смотрит на него? Ее глаза вспыхивают, как брызги фейерверка в ночи, когда он входит в комнату. О да, для нас она, может быть, и ребенок, но в ее теле скоро проснется женщина. И она испытывает ощущения, которых не понимает. Я вижу это, когда смотрю на нее. Я чувствую это здесь, – Лола театрально прижала руку к своей роскошной груди, – здесь, Шарль, я чувствовала то же самое, когда была молоденькой девушкой. Я понимаю, что с ней происходит, прекрасно понимаю, хотя сама она может и не знать. И я боюсь.

– Г-м-м, – глубокомысленно промычал Шарль. Лола преувеличивает, подумал он. Он ничего особенного не замечал в Софии, ни ее развивающегося тела, – ничего. Для него она по-прежнему была его малышкой. Но, наверное, неумно позволять ей проводить столько времени с парнем, который на несколько лет ее старше, да к тому же иностранец.

– Может, мне поговорить с ней? – предложил он. – Сказать, что мы не желаем, чтобы она гуляла с ним наедине?

Лола взяла свой черепаховый гребень и энергично провела им по волосам.

– Это ничего не даст – она только взбунтуется. Если она испытывает к нему те чувства, о которых я говорю, то найдет способ встречаться с ним, невзирая на то, что мы будем говорить, – а может, и будет обманывать нас. Нет, ему придется уехать. Это единственный выход. Учитывая все это, я уверена, что ничего хорошего, кроме беды и разбитого сердца, из их дружбы не получится, если мы не уничтожим все это в зародыше. Шарль, я нутром чувствую это.

Шарль безропотно вздохнул. Спорить с Лолой бесполезно, если ей что-нибудь втемяшится в голову! Тем более, когда он так устал.

– Наверное, ты хочешь, чтобы я сказал ему, чтобы он уехал, – утомленно спросил он.

– Думаю, будет лучше, если это скажешь ты…

– Ну хорошо, я скажу ему, – согласился он. – Завтра же скажу. Я ему скажу, что это для его же пользы, на случай если Гитлер развяжет войну.

– Ну хорошо, скажи ему, – улыбнулась Лола. Она положила на место черепаховый гребень и стянула шелковую шаль с гладких кремоватого цвета плеч.

– А теперь, Шарль, я иду спать. Надеюсь, ты чувствуешь себя в форме?

– О Лола! – застонал он, чувствуя, как нарастает страсть. Как она могла это проделывать с ним после почти двадцатилетнего супружества? Но она возбуждала его – и 6н надеялся, что так будет всегда.

Он опять мимолетно подумал о Софии, которая все еще была ребенком, но при этом так походила на свою мать! Счастливец тот, кому удастся завоевать этот огонь и страсть. Но одно он знал наверняка. Это будет не Дитер.

Лола скользнула под простыню возле него, и Шарль забыл обо всем на свете, как только она выключила свет и одним плавным движением оказалась в его объятиях.


София сидела во дворе позади гостиницы и лущила горох. Там-то ее и нашел Дитер. Выходя из-за угла, он с улыбкой поглядел на нее и достал целую горсть гороха из корзинки возле ее ног.

– Привет! Как это тебе удалось тогда выпроводить эту жуткую миссис Маунтер из столовой? Мама говорит, что она готова торчать там все утро, если бы ей позволили… – Она прервала себя: на лице Дитера не было ответной улыбки. Он стиснул зубы, а голубые глаза напоминали осколки стекла.

– Твой отец только что уволил меня.

– Что? – Переполненный стручок выскользнул между ее пальцев, и горох посыпался ей на колени. – Папа? Это, наверное, какая-то шутка, Дитер, и не очень-то удачная.

– Я не шучу. Мне надо возвращаться в Германию, на этой неделе.

– Но это же смешно! Почему? – София начала дрожать и почувствовала себя нехорошо.

– Потому что может быть война, – так он сказал. Он думает, что мне надо уехать ради моей собственной безопасности.

– Но… ты же не хочешь уезжать, а?

– Конечно нет. Я сказал ему, что мой отец очень разозлится. Он не поверит, что меня по этой причине отослали домой, – да и какой умный человек поверит? Он будет думать, что я плохо справлялся с работой или опозорился, и поэтому меня уволили.

– Но это же не так…

– Да, я думаю, это может быть правдой. Наверное, они знают, что ты и я…

– Но мы же ничего не сделали!

– Мы это знаем, а они? В любом случае, я – немец. Никто здесь не любит немцев, особенно сейчас. Я же видел газеты. Они все врут про нас и разжигают ненависть. Твой отец не хочет, чтобы в его пансионе гостей обслуживал немец, а главное – не хочет, чтобы немец дружил с его дочерью.

– Как это нелепо! Я разберусь с этим!

София вскочила, горох вывалился из дуршлага, что был у нее на коленях, и рассыпался по нагретому солнцем бетону, которым был залит задний двор. Она бросилась в дом и нашла на кухне Лолу, которая шинковала овощи для супа.

– Где папа? – требовательно спросила София.

– Он уехал в город. Для чего он нужен тебе?

– Дитер говорит, папа сказал ему, что его отправляют в Германию.

– Это правда, – спокойно отозвалась Лола.

– Но, мама! Вы же не можете отправить его теперь, в разгар сезона!

– Боюсь, что мы уже приняли решение, София.

– Но ты не можешь, не можешь! Отец Дитера будет очень зол на него.

– Глупости. Он вполне поймет, что к чему.

– А вы не сможете без него управиться.

– Тогда за столом придется прислуживать тебе. Ты ведь поможешь?

– Нет! Я не буду! Не буду!

– София, пожалуйста, не повышай голос, – приказала Лола, узнавая в дочери собственное своеволие и горячий нрав. – Ты помешаешь гостям, а мне это не нужно. Сожалею, если мы огорчили тебя. Я знаю, что тебе нравится Дитер. Но ты должна понимать, что не всегда удается жить так, как тебе нравится.

– Я и так не живу! Никогда, никогда, никогда! – завизжала София.

– Пожалуйста, прекрати вести себя как ребенок, София, – как можно надменнее сказала Лола. – Иначе мне придется поступить с тобой как с ребенком и отослать в твою комнату. Извини, но уже с конца этой недели Дитер не будет здесь работать, и больше тут говорить не о чем.

Какой-то миг две пары сверкающих фиолетовых глаз смотрели друг на друга, потом одна пара начала наполняться слезами. Гордость Софии была попрана, она повернулась и выбежала из кухни. Пусть ей всего тринадцать лет, но она уже давно не позволяла никому – даже матери – видеть свои слезы. И, как бы ей ни было больно, этот случай не исключение.

Однако она не смогла сдержать слез, когда смотрела, как Дитер поднимается по сходням на корабль, который, несмотря на все ее старания, увозит его с Джерси.

– Ты ведь напишешь мне, да? – попросила она, стоя на причале и думая о том, осмелится ли она взять его за руку здесь, где их может увидеть каждый.

– Конечно, напишу.

– А ты приедешь следующим летом, когда все кончится?

– Постараюсь. Хотя я, конечно, не знаю, чем буду заниматься.

– О Дитер, пожалуйста…

– Мне надо идти. – Он наклонился и быстро поцеловал ее, а ей хотелось прильнуть к нему, как тогда, в высокой сухой траве, но она не решилась. Он погладил ее по волосам, подхватил свою сумку и пошел по сходням. Она смотрела, как он отдаляется от нее, и ей казалось, что жизнь ее обрывается.

Дитер нашел место на палубе, откуда мог махать ей. Софии было больно оттого, что она могла лишь стоять на причале, и ей ничего другого не оставалось, как смотреть и ждать. Минуты тянулись бесконечно, – команда так долго готовилась к отплытию, что она уже почти желала, чтобы они поторопились и все скорее бы закончилось, чтобы ей можно было забраться в укромное местечко и выплакаться, облегчить невыносимую боль, сдавившую горло. Но когда это случится, Дитера уже не будет, и София не была уверена, что вынесет это…

Наконец сходни подняли, завыли сирены, и корабль начал медленно отплывать от причала. Она махнула рукой, слезы ручьями стекали по лицу, а она все вглядывалась в даль, пока корабль не превратился в точку на горизонте. И тогда она пошла домой.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Джерси, 1938–1939


Всю эту зиму и последующую весну, когда весь мир; затаив дыхание, молился о разрешении нараставшего кризиса, София ни о чем не могла думать, кроме как о Дитере. Она ужасно соскучилась по нему, но хуже всего было терзающее чувство, что он забыл ее. Каждый день она бросалась за почтой, сначала со страстью, а потом с неизбежным страхом от возможного разочарования, все время угнетавшим ее. Ну почему же он не пишет? Она не могла поверить, что то, что было для нее так важно, ничего не значило для него. В особенно тяжелые минуты она думала, а не случилось ли с ним что-то ужасное, но в душе она понимала, что этого не может быть. Наверное, тут дело в политической обстановке в Германии. Она почти верила этому объяснению. Несмотря на то, что Невилл Чемберлен, вернувшись из Мюнхена, размахивал зонтиком и обещал «мир в наше время», ситуация все еще была напряженной. Но даже если это так, она не могла удержаться от мыслей, что если Дитер любил бы ее так же сильно, как она его, он нашел бы какой-нибудь выход. Постепенно самые дорогие для нее воспоминания, с их чудесной аурой романтической влюбленности, душистой травой и согретой солнцем кожей подернулись дымкой печали, и София погрузилась в глубокую тоску.

Она была очень скрытной по природе, поэтому держала чувства при себе и целиком ушла в музыку – это было единственным ее спасением, отвлекающим ее и облегчающим боль. Каждый вечер она, дочь Лолы, закрывалась в парадной комнате и, упиваясь своим положением, изливала свою боль и страсть в бурных звуках великих произведений.

– Это очень хорошо! – одобрительно сказала Лола Шарлю. Они стояли и слушали за дверью. – Думаю, ее учитель музыки прав. Если она будет продолжать в том же духе, то сможет попробовать поступить в музыкальный колледж в Лондоне – в Гилдхолл или в Королевский. Она может стать великой пианисткой, Шарль.

Шарль сомневался. Откуда Лола только берет свои грандиозные идеи? София хорошо играет, это правда, и он предполагал, что для начала неплохо было бы ей выступить на каких-нибудь концертах, но все равно…

– На мой взгляд, она не очень-то счастлива, – сказал он. – По-моему, она все еще грустит о том парне.

И хотя Лола подумала, что Шарль, возможно, и прав, она жестокосердно пожала плечами.

– Она это преодолеет, – только и сказала Лола.

В это лето пансион был загружен до отказа, как никогда. Похоже, каждый стремился извлечь наибольшую усладу из, вполне возможно, последнего мирного лета. Лола наняла официантами двух парней-французов, но работы было так много, что Софии тоже приходилось в свою очередь прислуживать за столом. Иногда привлекали даже Ники и Поля, когда они не были заняты школьными уроками.

Агентство Шарля тоже процветало, и, поскольку становилось все труднее управляться одному, он решил, что настало время взять себе помощника.

– Я думала, ты надеялся, что с тобой станет работать Никола, – сказала ему Лола, когда он рассказал ей о своем решении. – В конце концов, этим летом он заканчивает школу.

– Да, но не думаю, что эта мысль его слишком увлечет, – ответил Шарль. Он не добавил, что Ники уже сказал ему, что у него другие планы, поскольку был уверен, что когда Лола узнает о них, то устроит настоящий фейерверк, а Шарль не мог вынести мысли о грандиозном скандале, который она может закатить. – Я уже побеседовал с одним-двумя молодыми людьми насчет работы с корреспонденцией, – поспешно сказал он, – и, кажется, уже решил, кого возьму. Он ровесник Ники, но уже два года как бросил школу, не стал продолжать учебу, как наш мальчик. У них в семье проблемы с деньгами. Думаю, им будет нужна его зарплата. И он кажется мне подходящим – честный, трудолюбивый, жаждет сделать что-то сам.

– Понятно, – сухо сказала Лола. – И как же зовут этого образцового юношу?

– Думаю, ты не знаешь его, – ответил Шарль. – Его имя – Бернар Лэнглуа.


Бернар Лэнглуа, насвистывая, катил на велосипеде вдоль набережной Сент-Клемент. Новости, прочитанные директором Би-Би-Си Алваром Лиделлом, в тот день были неважные: Италия и Германия подписали так называемый «стальной пакт», однако лично его дела никогда еще не шли лучше. В утренней почте он нашел письмо, на которое надеялся: в нем было предложение Шарля Картре на работу в его компании – «Картре Турс».

– А ты уверен, что это не опасно? – строго спросила его мать, Эдди, когда он показал ей письмо. – Не понимаю, почему тебе надо мельтешить и все менять, Бернар, По крайней мере, в электрической компании ты знаешь свое место.

Бернар удержался, чтобы не сказать, что в электрической компании он точно знал, где его место. Он там сидел, как в ловушке, занятый безысходной работой, которая заключалась в том, что он весь день напролет подшивал бумажки. Работа эта предлагала ему перспективу – подняться до головокружительной должности клерка, если он сто лет проработает там и за это время ничем себя не опорочит. Конечно, как говорила Эдди, это была респектабельная и постоянная работа, дававшая ему хоть и тощий, но зато регулярный конверт с зарплатой и перспективу пенсии при выходе в отставку. Но Бернар знал, что он стоит большего, чем это. Он не хотел провести всю жизнь, подшивая бумажки и складывая их в папки, и уж тем более не желал, чтобы в жизни его ожидали только золотые часы и небольшая пенсия, когда ему стукнет шестьдесят пять. Одна только мысль об этом шокировала его. Но он очень боялся, что не многие врата раскроются перед ним – парнишкой, которого принудили оставить школу, как только он повзрослел настолько, чтобы помогать родителям поддерживать семейный очаг.

Сколько он себя помнил, вся жизнь его прошла под знаком денег – вернее, отсутствия их. Он был старшим сыном. Дом у них был небольшой, с терраской. Его отец тоже работал на электрическую компанию, хотя и не в конторе, а мать – маленькая увядшая женщина, которая, казалось, провела всю жизнь, натирая линолеумные полы в них доме, – всегда называла отца «электриком». Но Бернар лучше знал. Отец его был не электриком, а помощником электрика и к тому же не очень хорошим, поскольку вся нелепая электропроводка у них в доме, за которую он должен был бы отвечать, никуда не годилась. Когда Бернар в детстве изучал физику, он удивлялся хитроумности папашиных приспособлений, теперь же, повзрослев, он пришел к выводу, что если до сих пор дом не сгорел, то это просто чудо. Но он понимал, что ему под страхом смерти нельзя об этом говорить, и помалкивал, хотя у себя в спальне убрал щеколды с окон, чтобы можно было беспрепятственно удрать, если возникнет такая необходимость.

Несмотря на то, что деньги держали всю их семью мертвой хваткой, у Лэнглуа не принято было обсуждать эту проблему, и Бернар не знал, в самом ли деле его отец получает так мало или просто мать не умеет распоряжаться деньгами? Но, как бы там ни было, он понимал, что у них было слишком мало денег, чтобы потратить их просто так. Ребенком Бернар привык, что его пуловер вечно протирался на локтях, и его восстанавливали заплатками всех оттенков серого цвета, а обед к концу недели всегда состоял из запеченной с пряностями печенки (которую он любил) или требухи с луком (которую терпеть не мог). Но когда он выиграл стипендию в гуманитарный класс, то, наверное, в первый раз понял, как тяжело живется его семье.

– Он не пойдет – мы не можем этого позволить, – сказала Эдди Лэнглуа, сжав губами сигарету «вудбайн», которая, похоже, навеки была прикована к ее рту.

Бернару хотелось плакать от разочарования. Но один раз в жизни отец заступился за него:

– Жаль это упускать, Эдди. И в конце концов, нам же не придется платить.

– О, ты так думаешь? А откуда же взять форму?

– Ну, у мальчишек в любом случае найдется что надеть. Не будет же он ходить в школу в трусах! – При этом два младших брата Бернара захихикали, но Стэн Лэнглуа, не смутившись, продолжал:

– Если у него будет пара брюк, их можно подобрать под цвет школьной одежды.

– О да, а как насчет блейзера с эмблемой на кармане? И ранца, и галстука. Кроме того, понадобятся футбольные бутсы и шорты! Интересно, откуда мы это возьмем?

– Это хороший шанс для мальчика, – настаивал Стэн, – шанс чего-то добиться в жизни, стать кем-нибудь получше, чем я.

В первый раз Бернар услышал, что отец сослался на свою неудачливую жизнь. Потом Бернар почувствовал, что посещение гуманитарных классов в представлении отца было уже чем-то, что возвышало сына над ним.

Он так и не узнал, как они раздобыли деньги, но, к своему восторгу, он занял свое место, одетый в соответствующую форму, которой обеспечила его мать, имея при себе бутерброды на ланч, хорошую новую «вечную» ручку и коробку карандашей в слегка поношенном кожаном ранце. Эдди откопала его на дешевой распродаже, а Бернар с любовью полировал его до тех пор, пока вытертые места невозможно стало разглядеть.

В школе Бернар решил получить максимум от его Богом данных способностей. Он не был самым блестящим учеником и не питал никаких иллюзий, но скоро обнаружил, что если будет по-настоящему упорно работать, то не только сможет держаться наравне с остальными одноклассниками, но и перегнать многих из них. Пока они исподтишка передавали записки или бросали друг в друга шариками из скатанной бумаги, Бернар сидел в первом ряду, внимательно слушал учителя и быстро, как только мог, записывал его слова своей новой, но довольно жесткой перьевой ручкой. Ученики называли его «зубрилой» и «карьеристом», но оскорбления соскальзывали с него и не приносили ему особых огорчений. В начальной школе, когда он носил джемпер с заплатками на рукавах, его обзывали похлеще этого – ну и что с того? Здесь было другое – это была стартовая дорожка, которая должна вывести его к лучшей жизни. К тому же он знал, что восстановит свою репутацию, когда дело коснется игры. Он был очень надежным, может, немного робким, защитником в футболе и вполне аккуратным боулером на крикетном поле. Как и всякий школьник, Бернар понимал, что если парень – хороший спортсмен, то его одноклассники простят ему почти все.

Однако Бернару не повезло: когда он должен был закончить школу, финансы семьи все же не справились с содержанием трех растущих парней, и он был вынужден бросить школу и искать себе работу. Перспектива расстаться с образованием удручала его, но он понимал, что у него нет другого выбора. И когда он на собственной шкуре почувствовал разрушающую душу примитивную работу в конторе электрической компании, то решился. Когда-нибудь он найдет применение своим талантам и вытащит себя из привычной бедности, которая, как в силках, удерживала его родителей. Когда-нибудь у него будет хороший дом, скоростная машина, а может, и шлюпка. Он будет путешествовать по свету, для бизнеса и ради удовольствия, на столе у него будет вкусная еда, а в погребе – хорошее вино. Бернар еще точно не знал, как он добьется всего этого, но он был исполнен решимости, что если возможность сама заплывет ему в руки, он должен будет схватить ее обеими руками.

И вот теперь, пока он катил на своем велосипеде вдоль набережной Сент-Клемента, Бернар раздумывал, что работа, которую ему предлагает Шарль Картре, может открыть перед ним широкие перспективы.

«На Джерси прибывает все больше туристов, желающих развлечься, и наш бизнес состоит в том, чтобы обеспечить их этим – будут ли это прогулки вдоль берега, катание на шлюпках или театральные билеты, которые мы будем им предоставлять, – сказал ему Шарль. – Мне нужен молодой человек, умеющий заглянуть в будущее, тот, кто не будет бояться тяжелой работы и поможет мне развить предприятие, которое, я верю, станет весьма прибыльным».

Это я, подумал Бернар. Молодой человек, умеющий заглянуть в будущее. Сильный бриз с моря подрумянил ему, щеки, он задохнулся, но сильно нажал на педали, подогреваемый взволнованным энтузиазмом и каким-то особым чувством, что здесь – его судьба. И это чувство было самое сильное из всех, что ему доводилось испытать за свою жизнь.

Почему-то ему казалось, что все, что он делал раньше, – лишь подготовка к этому моменту. И Бернар Лэнглуа был полностью уверен, что «Картре Турс» послужит ему трамплином, принесет плоды его надеждам и амбициям.


В день, когда Никола Картре закончил школу, он выбросил свою школьную фуражку в мусорный ящик, убедившись, что она так испачкалась кухонными отходами, что ее никогда нельзя будет носить, и сообщил матери оглушительную новость, что собирается вступить в армию.

– Что ж – ты уже взрослый мужчина, – сказала она, делая перерыв в инвентаризации муки, сахара и сушеных фруктов, которые она хранила в большой, имевшей отдельный вход кладовке на случай неизбежных, если разразится война, лишений. – Пришло время решать, что тебе делать, Никола.

– О, я уже решил, – воскликнул он и сказал ей. Лола слушала, делаясь все бледнее и бледнее, пока лицо ее не стало белым, как мука, пакет которой она держала в руках.

– Никола, нет! Я запрещаю!

– Ты не можешь запретить мне, мама. Как ты только что сказала, я уже взрослый мужчина. И кроме того, я подумал, что тебе это будет приятно. Ведь твой отец был солдатом, значит, это у меня в крови.

– Мой отец умер, оттого что был солдатом. Я не хочу, чтобы то же самое случилось с тобой. Скажи мне, что это неправда, Никола. Скажи мне, что ты забудешь эту дурацкую идею.

– Я не могу, мама. Тем более, если будет война, меня все равно призовут. И так уже требуют зарегистрироваться девятнадцатилетних ребят, чтобы забрать их, когда им исполнится двадцать. Лучше я пойду сейчас и вступлю в действующую армию, чем буду сидеть и ждать, пока за мной придут.

С минуту Лола молчала. Она видела смысл в его доводах. Вероятно, были преимущества в том, чтобы числиться солдатом действующей армии, чем быть новобранцем. Но мысль о том, что Ники пойдет воевать, была для нее непереносима.

– Подожди немного, Никола, – умоляла она. – Хотя бы столько, чтобы твоя мать свыклась с этой мыслью.

А может, и тебе дать время, чтобы ты переменил решение, мысленно добавила она.

Ники потупился: он терпеть, не мог спорить с матерью.

– Ну, я перенесу это на неделю или около того – согласился он. – Но тогда я напишу, чтобы получить полную информацию. И говорю тебе: что бы ты ни сделала, меня не остановишь.


Однако случилось нечто такое, что если не полностью остановило Ники от того, чтобы он записался в армию, то по крайней мере на некоторое время отвлекло его. И это нечто звали Вивьен Моран.

Вивьен Моран привлекала ребят столь же сильно, как притягивает чаек выброшенный на берег сэндвич. Куда бы она ни шла, они крутились вокруг нее, пытаясь ради ее прихотей превзойти себя. И Ники не был исключением.

Вивьен было девятнадцать. У нее были огненно-рыжие волосы, кремовато-белая кожа и самые зеленые на Джерси глаза, настолько зеленые и ясные, что напоминали кусочки изумруда. Но ребята в первую очередь замечали не ее глаза. Они были убеждены, что главным ее преимуществом была грудь – большая и выдающаяся вперед над изящной талией, которую можно было обхватить пальцами.

Но Вивьен была не только прелестной девушкой. Она была живая, жизнелюбивая, с ней всегда было весело. А если и этого было недостаточно, то дополнительный блеск ей придавал отец, который целую неделю работал в Лондоне, а на уик-энд прилетал домой, и мать, игравшая на сцене.

Ники увидел ее на пляже – на огромном чудесном пространстве золотого песка, которое опоясывало залив от Сент-Хелиера до Сент-Обена. Он ходил туда с приятелями поплавать, и пока они шли по песку, выбирая место, где можно было оставить полотенца, он увидел ее и забыл про купание.

– Кто она?.. – воскликнул он, не ожидая ответа. В своем раздельном белом купальнике и с козырьком от солнца, который задорным треугольником сидел на ее огненно-рыжих волосах, она была похожа на кинозвезду или фотомодель, и наверняка, подумал Ники, приехала на Джерси в качестве туристки. Но, к его удивлению, один из его приятелей, Джек Пикард, знал девушку.

– Это, старина Ники, очаровательная Вив Моран. Девушка с самыми сочными титьками на всем Джерси – и, по-моему, они уже тебя задели!

– Ты хочешь сказать – она живет здесь? – спросил Ник.

– Да. Но без толку распускать слюни. У ее старика куча денег. Она дружит с ребятами ее круга. И на тебя уж точно не посмотрит.

– Хочешь пари? – спросил Ники.

Если не считать нескольких безобидных ухаживаний и одной связи, которая тянулась полгода, Ники никогда не усложнял себе жизнь девушками, хотя нельзя сказать, что они не испытывали к нему интереса. Ники был выше среднего роста, с гибким, мускулистым от длительного плавания и загорелым от частого пребывания на солнце и в воде телом. У него были густые, волнистые от природы волосы и такие же сверкающие фиолетовые, как у Софии, глаза. Ники Картре заставлял замирать множество женских сердечек, но при этом он целомудренно не ведал об этом – а это неведение придавало ему еще больше шарма. Но сейчас он был очарован этой потрясающей девушкой, у него вдруг резко поднялось настроение, бессознательно возбужденное ее красотой.

Не отвечая на насмешки приятелей, он подошел прямо к ней и бросился рядом на песок.

– Привет, – сказал он. – Я Ники Картре, а мои друзья только что побились об заклад, что ты оттолкнешь меня, если я попрошу тебя о свидании. Ну как насчет того, чтобы доказать, что они ошибаются?

Она быстро повернулась, надменно сверкнув пламенем рыжих Волос, готовая ударить его. Но потом, когда его доверчивые, хотя и вызывающие глаза заглянули в ее, выражение лица Вив изменилось, раздражение и гнев сменились интересом. Она долго смотрела ему в глаза, потом обожгла его тело огненным взглядом, и уголки ее прекрасных губ чуточку приподнялись.

– Почему бы нет? Всегда забавно выиграть пари, не так ли?

– Это только часть забавы, – поправил он ее, пораженный собственным хладнокровием. – Но лучшая часть может оказаться совсем иной.

– Да, может быть, – ответила она, и снова глаза ее дразнили и манили его. – Когда ты собираешься вытащить меня и куда мы пойдем?

Уверенность Ники потихоньку таяла. Такая девушка, должно быть, привыкла к самому лучшему, а у него не было собственных денег. Конечно, он не мог позволить дорогих ресторанов или развлечений. И тогда, к его облегчению, она предложила:

– Подожди-ка, мне пришла в голову гораздо лучшая идея. В субботу вечером у меня будет вечеринка. Почему бы тебе не прийти?

Ники не знал, что он испытывал – облегчение или испуг. Приглашение облегчало финансовые проблемы, но он не был в восторге от идеи явиться одному в неведомое ему общество, тем более не будучи уверенным, что ему удастся пообщаться с самой Вивьен. Однако при сложившихся обстоятельствах у него не оставалось другого выбора – ему придется держаться по возможности развязней.

К субботе его тревожные предчувствия лишь возросли. Он немного больше времени посвятил туалету, набриолинил свои густые волнистые волосы так, что они стали послушными, и надел лучший костюм.

Вивьен жила в переоборудованном фермерском доме в Сент-Лоуренсе, в добрых четырех милях от «Ла Мэзон Бланш». Ники думал поехать туда на велосипеде, но потом решил, что лучше не надо. У друзей Вивьен наверняка есть собственные машины, а велосипед будет выглядеть неуклюже. Уж лучше прийти пешком.

Был жаркий летний вечер, и когда Ники наконец добрался до дома Вивьен, ему пришлось стащить с себя куртку. Но когда мать Вивьен открыла ему дверь, он заметил ее слегка удивленный взгляд, а когда она провела его через просторный сад, ему стала понятна причина ее недоумения. В костюме он выглядел нелепо, поскольку все молодые люди были в шортах или плавках, они смеялись и резвились вокруг большого бассейна.

Вивьен выглядела еще прелестнее, чем обычно, в изумрудно-зеленом топе и шортах.

– О дорогой, ты что, не понял, что это будет вечеринка у бассейна?

Ники вдруг разозлился. Не мог же он вернуться домой и переодеться, и она это прекрасно понимала. Ей удалось сделать из него полного дурака. Но он был не намерен доставить ей удовольствия от своего унижения.

– Не бери в голову, ведь сегодня у нас свидание, не так ли? – сказал он и с иронической галантностью взял ее под руку. – Лучше представь меня твоим друзьям.

Он заметил, как вспыхнули ее зеленые глаза, и подумал, что сейчас будет взрыв. Но он продолжал ей улыбаться и держать ее руку так, что всем друзьям возле бассейна казалось, что она с удовольствием и довольно интимно здоровается с ним. Через мгновение она откинула назад голову и рассмеялась.

– Ну ты и прохвост, не так ли, Ники Картре? Ну хорошо, пошли, познакомишься с остальными. Кто знает, может, я уговорю брата одолжить тебе плавки.

– Можешь не делать мне одолжения, – холодно сказал Ники.

– М-м-м. – Она окинула дразнящим взглядом его широкие плечи и рельефные мускулы, которые были отчетливо видны под слегка влажной рубашкой. – О нет, думаю, это ты мне сделаешь одолжение. Я уверена, ты будешь просто здорово выглядеть в плавках… ну, никогда же не знаешь заранее, может, мы потом будем купаться…

Было очевидно, что она имеет в виду, а ее оценивающий взгляд околдовывал его. Но Ники решил так быстро не сдаваться. Да, он хотел мисс Вивьен Моран, но хотел ее тогда, когда сам сочтет нужным, по его, а не ее наущению.

Однако через час или чуть позже, когда он сделал свои выводы и когда другие начали жаловаться, что сейчас, когда солнце зашло, вода в бассейне остыла, Ники принял предложение Дугласа Морана и, взяв у него плавки, отточенно, как ласточка, прыгнул с трамплина и проплыл несколько раз вдоль бассейна. Некоторые из парней, раздраженные его легким красивым кролем, устыдились своего неуклюжего барахтанья. Они бросали на него косые взгляды, повернулись к бассейну спиной, но зато почти все девчонки с восхищением в глазах и с учащенно забившимся сердцем наблюдали за ним. Вивьен удовлетворенно улыбнулась.

И уже совсем поздно, так что сад позади ряда весело разукрашенных лампочек окончательно погрузился во тьму, она не возражала, когда Ники притянул ее к себе. Весь вечер она сгорала от желания ощутить поцелуй этих полных крепких губ. И она не разочаровалась. Пусть Ники Картре не богат, пусть не знает, что такое «светский» и «несветский», как метко подметила Нэнси Митфорд, но зато он был восхитительно сексуален, настоящий мужчина каждым дюймом своего тела.


В течение нескольких следующих дней Ники много виделся с Вивьен. Несмотря на малообещающее начало, его приняли в ее круг, и, к своему облегчению, Ники обнаружил, что это не повлекло за собой больших денежных затрат. Большинство развлечений и прохладительных напитков предоставлялись снисходительными родителями. Но Ники считал, что больше всего удовольствия они получали от встреч на пляже или на «охоте за привидениями», когда переходили по дамбе над отмелью к Елизаветинскому дворцу или карабкались по скалам к запретному убежищу отшельника, где, по поверьям, в шестом веке пираты убили Сент-Хелиера, по имени которого и был назван город. Ники научился говорить так, как они, перенял их лениво-расслабленное отношение к жизни, начал водить скоростной мотоцикл по извилистым улочкам и открывать шампанское, не выливая при этом полбутылки пенящимся фонтаном, – если, конечно, так не было задумано. А еще он научился кое-чему такому, что все остальное перед этим просто меркло. Вивьен выпестовала его и, направив в нужное русло, научила, как надо заниматься любовью.

Для почти двадцатилетней девушки в 1939 году Вивьен была удивительно осведомленной. Она очень рано начала свое образование, когда обнаружила в ящике материнской тумбочки обернутую бумагой небольшого формата книжку – руководство по «интимной стороне брака». Она была заворожена эротикой и нежным искусством соблазнения и с тех пор никогда не упускала возможности добавить в свою копилку новые сведения. Она немало времени провела, отрабатывая страстные взгляды и вызывающие позы, которые копировала, рассматривая свою коллекцию длинноногих красавиц кинозвезд. Особое удовольствие ей доставляло испытывать потом эти взгляды и позы на знакомых ребятах. Она давным-давно утратила невинность с приятелем ее брата, и это даже несколько разочаровало ее, но с того времени она вкусила сладость власти и наслаждения, которые могли обещать многое, а в результате не давать ничего.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Джерси и Дюнкерк, 1939–1940


Вивьен опустила ноги со смотрового кресла в кабинете доктора Боделя и с явно беззаботным видом разгладила юбку.

– Ну что?

Доктор отвернулся от небольшого таза, вытер руки чистым полотенцем. Из-за его сурового вида сердце ее оборвалось. Хорошо было в пылу страсти забыть о всяких предосторожностях, прекрасно было подумать, что беременность станет желанным и таким смелым шагом. Но при холодном дневном свете реальности все оказалось иным. Теперь, когда Ники уехал и один только Бог знает, где он, все стало таким пугающим. Впервые в жизни Вив ночь за ночью лежала без сна и переживала, в какие неприятности она себя вовлекла. Еще больше ее смущало то, что Френсис Бодель был другом ее отца.

– Что ж, Вивьен, я думаю, ты уже знаешь, что я собираюсь тебе сказать. Ты беременна – и, надо сказать, уже около трех месяцев.

Два красных пятнышка расцвели на нежных щеках Вив.

– Черт.

– Больше, чем «черт», я бы сказал. – Доктор повесил полотенце на крючок и повернулся лицом к Вив. – Ты посвятила своих родителей в это?

Вив покачала головой.

– Я сначала хотела убедиться. Для чего было бы афишировать факт, что я была дрянной девчонкой, без необходимости.

– Г-м-м. Ну, боюсь, что теперь необходимость есть. Тебе надо обсудить это с ними – и как можно скорее… А кто – отец? Он знает?

– Нет, он не знает, и я не хочу, чтобы он знал. Я хочу, чтобы вообще никто не знал. Вы можете что-нибудь для меня сделать, доктор Бодель?

Доктор прищурил глаза.

– Что ты имеешь в виду?

– О, ради Бога, мне что, надо все растолковать?

– Вивьен, я вынужден напомнить тебе, что делать аборты – незаконно, – сурово сказал он.

– Я знаю это. И также знаю, что они делаются и что я далеко не первая, кто просит устроить это для меня.

– Вивьен…

– Диана Фрейн… – со значением сказала Вив.

Доктор немного напрягся. Диана Фрейн была приятельницей и одной из пациенток доктора Боделя. Она как-то незаметно исчезла на несколько дней в начале года, и это было принято всеми за операцию воспалившегося аппендикса. Но Вив, слышавшая в своих кругах перешептывания, предпочла неофициальное объяснение – у Дианы были «неприятности», и доктор Бодель избавил ее от них.

Она посмотрела на его лицо, ставшее вдруг невыразительным, и поняла, что попала в точку.

– Ну, – нажала она на него. Доктор Бодель вздохнул.

– Вивьен, ты правильно подметила, что время от времени проводятся такие операции, если они в интересах больных. Однако думаю, что должен предупредить тебя, чтобы ты понимала, о чем просишь меня. Это не просто какая-то неприятная болезнь. Это начало человеческой жизни. Сейчас ты можешь этого не понимать, но я знавал многих молодых женщин, которые до конца своих дней терзались чувством вины, потому что чувствовали себя ответственными за убийство собственных детей.

– Я никогда не буду так чувствовать. Я слишком рациональна.

– Не уверен, что рациональность имеет к этому отношение, Вивьен.

– Еще как имеет! – с горячностью воскликнула она. – Весь мир воюет – мало ли что может случиться. Мой парень воюет где-то далеко, он может никогда не вернуться. И кроме того… – усмехнулась она, – отец убьет меня.

– Но ему придется сказать, – произнес Френсис Бодель. – Тебе еще нет двадцати одного года, Вивьен. Ты еще не достигла возраста, когда можешь нести ответственность за свою жизнь.

– Как это патетично! Но, как бы там ни было, не думаю, что папочка станет возражать против того, чтобы как можно меньше людей узнали об этом. Он покроет меня, и – вам не следует беспокоиться – оплатит счет.

– Чек, вероятно, будет приличным.

– Это не слишком взволнует папочку. Он без возражений подписывает кучу чеков, поскольку это единственное, что от него требуется.

Френсис Бодель промолчал. Хотя он и был другом Адриана Морана, но не мог не признать того, что это суждение справедливо.

– Есть еще один момент, Вивьен. Иногда – не всегда, но могут быть осложнения. Возможно, что после такой операции ты не сможешь больше иметь детей.

Вив слезла с кресла.

– Ну хорошо, доктор. Я понимаю, что это не самое приятное дело, и в любом случае рискованное, но я готова рискнуть. Я хочу сделать аборт и вполне уверена, что мой отец оплатит его. Так что, пожалуйста, не читайте мне больше лекций. Просто устройте это – и как можно быстрее.

В то время как Вивьен Моран была принята в частную больницу как нуждающийся в операции по поводу аппендицита больной, война шла уже почти четыре месяца, и как-то с трудом верилось, что она вообще началась. Но светомаскировка, и множество инструкций, и гадания, когда и где что-то произойдет, начинали действовать людям на нервы, и планировать что-то было совершенно невозможно в такой странной атмосфере – ни войны, ни мира.

Один только Джерсийский туристский комитет сохранял оптимизм. Остров будет идеальным местом для отдыха во время войны, и реклама комитета гласила: «Далеко удаленный от театра военных действий, с вечным песком, морем и солнечным светом». Это было самым подходящим местом отдыха для отягощенных войной жителей материка, которым надо было освежиться, чтобы продолжать воевать дальше.

Лола была благодарна этому. Ники завершил свое обучение и находился где-то в Бельгии. Она радовалась любой нагрузке – а что могло лучше занять ее, чем дом, полный гостей. Она так занимала свою голову и ложилась спать настолько вымотанной, что у нее не было сил лежать без сна и тревожиться, где он и какие опасности его подстерегают.


У Поля Картре был радиоприемник. Он увидел его в витрине магазина Моллета и, накопив деньги, что ему давали на дни рождения и Рождество, постепенно, пенс за пенсом сумел заработать или, точнее, наскрести их и купить вожделенную вещь. Сейчас он стоял на почетном месте в его спальне, а Поль провел много счастливых часов, накручивая ручку настройки и ловя разные станции и передачи на всевозможных иностранных языках.

Во вторую пятницу мая он был дома, мучаясь от тяжелой простуды, которая надоела ему до слез. Он понимал, что ему некого было винить, кроме себя: он преувеличил свои недомогания, чтобы на несколько дней освободиться от школы, и Лола настояла, чтобы он оставался в своей комнате, чтобы не распространять микробы по всему пансиону. Изолированный от своих друзей и свободы, он читал комиксы – «Орел» и «Денди». Даже его любимый приемник надоел ему. Но поскольку ему ничего другого не оставалось делать, он начал возиться с ним, и получилось так, что он первым узнал новости о новом немецком наступлении. Он так быстро бросился вниз, что чуть не запутался в собственных ногах, и влетел в главное здание пансиона, где в своем кабинете работала Лола.

– Поль! – удивленно посмотрела она на него, когда он ворвался в комнату. – Что случилось?

– Мама, немцы напали на Голландию и Бельгию. Нервный спазм сдавил горло Лолы. Внезапно ей стало дурно.

– Напали? Как это понять – напали?

– Они бомбят. «Широко распространенные налеты», – так сказали по радио.

– Понятно, – тихо сказала Лола. В этот миг она почувствовала себя дочерью офицера русской армии – гордого, смелого и, наверное, тоже обманутого. – Что ж, пусть бомбят, что хотят, но им придется считаться с союзниками. Не думаю, что они продвинутся слишком далеко.

– А как же Ники? – вытаращился на нее Поль. Она сощурилась, а пальцы ее конвульсивно сжались на ручке, но голос не дрогнул.

– Мы ничего другого не можем делать, как только молиться, чтобы все это поскорее закончилось и Ники вернулся бы домой невредимым, – сказала она. – А теперь, Поль, мне надо работать. Почему бы тебе не пойти и не послушать, какие новости будут передавать по приемнику? Дай мне сразу же знать, как там будут развиваться события.


Все последующие несколько недель Поль всегда, как только мог, слушал радио, но услышанные им новости приносили лишь все возрастающую печаль. Вопреки всему гитлеровские армии вторгались в Европу, и казалось, что ничто не может остановить их. В середине мая они заняли Хог, а спустя шесть дней добрались до реки Эны и Амьена на Сомме, всего в шестидесяти милях от Парижа. Потом в конце месяца пришла самая плохая весть – бельгийский король Леопольд был окружен, а британские войска, с тылами, обращенными к морю, ничего другого не могли сделать, лишь только как можно дольше удерживать позиции, чтобы позволить эвакуировать мирное население.

В те тревожные дни приемник Поля почти не умолкал, и сквозь треск радиоволн Шарль первый услышал воззвание о создании небольшой армады шлюпок, предназначенных для того, чтобы переправлять людей с берега подальше в море, где их будут ожидать войсковые корабли.

– Я мог бы пойти, – сказал он Лоле, и та кивнула. Она не питала иллюзий относительно того, как это могло быть опасно. Немцы не остановятся ни перед чем, они ни за что не упустят свои преимущества и покончат с союзниками при первой же возможности. А шлюпка Шарля, хотя она была уже совсем иного класса, чем та утлая лодчонка, которую он много лет назад унаследовал от дедушки Картре, все же была небольшим судном, которое могло бы противостоять печально известному течению канала и тяжелым ветрам, летящим с берегов Нормандии. Но Лола все равно была исполнена гордости, и она была довольна, поняв, что под смирным внешним видом Шарль оставался все тем же храбрым моряком, за которого она вышла замуж.

Когда он уезжал, вся семья отправилась к заливу проводить его. Все были поражены кипучей деятельностью, охватившей причал. Любая лодка, шлюпка, которые могли плавать, собирались в путь – рыбачьи шхуны и моторные лодки, яхты и даже старик Джо Лефевр, морщинистый, как кусок засушенных водорослей, на своем двухмачтовом кече «Флайти Леди».

– Мама! – спросила Катрин, когда маленькие корабли один за другим отправились в пенящиеся воды. – Как ты думаешь, папа привезет Ники домой?

Лола чуть улыбнулась. На ней был вызывающе красный шарф, повязанный на голове, но глаза при этом подозрительно блестели.

– Сомневаюсь, дорогая, – сказала она, обнимая Катрин и притягивая ее маленькое крепкое тельце к себе. – Но если будет угодно Богу, может, привезет кто-нибудь другой.

Но на душе у нее было сумрачно, какая-то тень залегла на сердце и не хотела оставлять ее.


Немецкий Ме-110 вихрем пронесся над головой. Никола Картре бросился ничком на землю и автоматически закрыл голову руками. Началась отрывистая стрельба, а облако песка какой-то непонятно почему аккуратной линией взметнулось вверх буквально в нескольких метрах от него.

Он почти ожидал, что будет ранен, предчувствовал острую, пронзающую боль, сопровождаемую страданием или забытьем, но в то же время он слишком устал, чтобы испугаться по-настоящему. Два дня и две ночи он вместе с остатками его соединения маршем продвигался к морю, солдаты усилием воли старались придерживаться дисциплины, хотя ноги у них распухли, стерлись, саднили, а желудки болели от голода. Что сталось с остальными солдатами его батальона? Он не знал. Они были разметаны после ужасного поражения, когда немецкая армия прорвала линию английской и французской обороны и отрезала им путь к отступлению. Они понимали, что единственный выход для них – путь к морю. Там их погрузят на корабли, перегруппируют, и они смогут продолжить воевать. Пока что они тащились по дороге, озабоченные поиском убежища. Они чувствовали себя почти виновными в том, что у них все еще были дома, куда они могут прийти, когда пересекут канал, в то время как другие несчастные скитались неизвестно где. Доброе сердце Ники болело за тех парней, целый год солдатской службы не ожесточил его по природе добрую, способную сопереживать душу, хотя то, что ему пришлось увидеть в последние дни, гнев и печаль немного закалили его. Когда он смотрел на стариков, бредущих по дороге со своими пожитками, которые они везли в тачках, когда он видел детишек младше Катрин, голыми руками рывшихся в полях в надежде найти репу или брюкву, когда они обогнали женщин, толкавших перед собой тележки, наполненные сумками и детьми, а ребятишки постарше плелись позади, вцепившись в материнскую юбку, – тогда он так ненавидел немцев, что ему казалось: если бы он встретился с одним из них лицом к лицу, то безжалостно убил бы его своими руками. Но до сих пор у него не было такой возможности. Сейчас важнее всего было живыми выбраться из Франции, чтобы на следующий день снова пойти в бой.

Порой Ники думал, что они никогда не доберутся до моря, поэтому, когда дуновение ветра в первый раз донесло до них запах соли и водорослей, он впал в дикую эйфорию. Но очень скоро понял, что, хотя море, может быть, и в поле зрения, как раз за грядой дюн, дом и безопасность были от них так же далеки, как и раньше, ибо берега были забиты людьми, попавшими в ловушку между приближавшимся врагом и морем, а летающие на бреющем полете истребители люфтваффе использовали их как мишень.

– Никогда мы отсюда не выберемся! – с ноткой паники в голосе воскликнул Дес Коллинз, лучший друг Ники. – Мы в ловушке!

– Мы выберемся, – ответил Ники. Но он не был уверен в правоте своих слов, и с каждым немецким самолетом, который проносился над ними и обстреливал с бреющего полета, этой уверенности в нем оставалось все меньше и меньше.

Лодки и шлюпки стояли возле берегов. Целая флотилия маленьких суденышек, которые могли пристать к берегу там, где это было невозможно для больших кораблей. Но какие у них шансы, если воздух контролировали самолеты люфтваффе?

Когда Ме-110 полетел дальше вдоль берега и когда треск пулеметной очереди и шорох разлетавшегося песка стал тише, Ники поднял голову.

– Господи, как он был низко! Дес сел и стал выплевывать песок.

– Слишком низко, мать его! Лучше бы нам найти какое-нибудь убежище до темноты. Тогда мы сможем продержаться.

Они поползли от одной воронки до другой, пока не оказались снова в дюнах и не нашли себе впадину под несколькими пучками волокнистой травы. Они руками вырыли яму поглубже, протиснулись в эту крысиную нору и съели шоколад из остатков своего пайка. Все время до наступления темноты они распевали, чтобы хоть как-то поддержать дух.

Потом появилась угроза массированного бомбометания по площади. Примерно через десять минут берег и кромка моря окажутся под прицельным, огнем, и через такое же время немецкое наступление сконцентрируется на некоторых зданиях прямо над прибрежной дорогой. А пока небольшие шлюпки, воспользовавшись временным затишьем, приблизились к берегу. Но как много людей надо было забрать! Ветер доносил гомон их голосов и криков, они входили в воду, надеясь, что она защитит их, и повсюду в воздухе витал запах смерти.

Десу показалось, что пора. Его воспаленные глаза увидели лодки у берега, подобно тому, как человек в пустыне видит оазис.

– Пошли! – закричал он и, выпрыгнув из воронки, бросился к берегу.

Он не видел тени «мессершмитта», не слышал гула его мотора. И предупреждающий вопль Ники вырвался слишком поздно. Воздух пронзила оранжевая стрела огня. Только что Дес бежал, и в следующий миг он широко раскинул руки, словно намереваясь тоже взмыть в небеса. На мгновение показалось, что он неподвижно завис в воздухе на фоне неба, сделал один шаг вперед, другой, ноги его запинались с каждым шагом, пока он не упал на колени в песок.

– Дес! – закричал Ники. – О, проклятье! Дес!

Внутренности его словно размягчились, он был потрясен, когда увидел, что его друг упал прямо на его глазах, изнемогающий, застывший. Выбравшись из крысиного лаза, он побежал по берегу к Десу. Тот лежал, странно подергиваясь, а песок вокруг него тем временем становился алым.

На этот раз Ники сам не заметил приближавшийся вражеский самолет, пока он не оказался у него почти над головой. Ники обернулся в изумлении. И тут же его настиг град пуль, вверх взметнулся песок, и в средоточии удара оказалась лишь неподвижность и раскаленная добела горячая боль, охватившая его и увлекшая в забытье.


Поль, София и Катрин были в гавани, наблюдая, как шлюпки с трудом возвращаются назад, когда к ним присоединился Бернар Лэнглуа.

Бернар вот уже девять месяцев работал на Шарля и очень встревожился, узнав, что Шарль уплыл во Францию. С одной стороны, ему искренне нравился Шарль, с другой стороны – он до болезненности ясно понимал, что если что-нибудь произойдет с его работодателем, то он тут же лишится работы.

Да и вообще, не было никакой гарантии, что ему еще придется работать. Сейчас, когда война разгоралась, Бернар не думал, что найдется достаточно запросов в агентство, занимающееся досугом отдыхающих, и опасался, что, несмотря на заверения туристского комитета, отдыхающие вообще могут не приехать. А если так, то неизвестно, чем он будет заниматься. Возможно, его призовут в армию, а если и нет, то все равно надо пойти добровольцем. Но до тех пор, пока у него была работа, ему не хотелось этого делать – он не хотел бы по возвращении обнаружить кого-нибудь, занявшего место, которое он привык считать своим.

Сегодня, однако, эгоистично даже просто думать об этом. По ту сторону канала сражаются и умирают люди – и это должно быть первой мыслью каждого приличного человека.

– Есть какие-нибудь новости? – спросил Бернар, пробиваясь к сбившимся в маленькую стайку детям Картре.

– Ты имеешь в виду о папе? – спросил Поль. – Нет, боюсь, пока никаких.

Тон его был холодным, недружественным, он отвернулся, глядя в море и прикрывая рукой глаза от пляшущих на воде солнечных бликов. Вообще-то Поль не был снобом, но он беспокоился за отца, и тревога вылилась в презрение к парню, которого он считал ниже себя по социальному положению.

– А как насчет твоего брата? – настаивал Бернар. – Ведь он был в Бельгии?

– Да, был. Но шансы, что его подберет джерсийская шлюпка, не слишком велики, – отрывисто ответил Поль. – А тебе не полагается ли быть на работе, Лэнглуа? Тебе же отец вроде бы за это платит!

Бернар вспыхнул, но еще до того, как он ответил, встряла София:

– Поль, как ты можешь быть таким грубым? Извини, Бернар, но все так страшно. Мы видели Джо Ренуфа, он только что возвратился и сказал, что там ужасно, немецкие самолеты бомбят все, что движется.

Ее лицо было бледным от волнения, но Бернар подумал, какой хорошенькой она выглядит; волосы ее разлетались в разные стороны, как у Алисы ленты, а глаза сверкали негодованием.

– Послушай, Лэнглуа, тебе здесь нечего делать, – сказал Поль. – Мы сообщим тебе, когда что-нибудь узнаем.

– Спасибо, буду признателен, – ответил Бернар, постаравшись, чтобы его голос прозвучал ни слишком заискивающе, ни чересчур нагло. – И скажи своему отцу, чтобы он не волновался – если он устал, то может не приходить денек-другой. Я присмотрю за всем.

– Держу пари, что так и будет, – сказал Поль, проследив взглядом, как Бернар пошел вдоль причала, и подумав, отчего эта мысль привела его в такую ярость.


– Я боюсь, – сказала Катрин. – Я думаю, что папа никогда не вернется.

Прошло уже три дня, но от Шарля не было никаких известий. Девочки ушли на кухню, где Лола делала печенье. По крайней мере, им было здесь уютно всем вместе. Никто из них не мог больше даже подумать, чтобы опять провести целый день с Полем на причале, всматриваясь в море в надежде увидеть лодку, которая, возможно, никогда не придет. Но и здесь все было напряжено, и Лола радовалась, что, несмотря на то, что в эти дни работал повар, готовивший завтраки, основной обед она готовила сама. По крайней мере, она была поглощена этим делом и считала, что будет лучше, если София и Катрин тоже чем-нибудь займутся.

– Катрин, почисти и порежь яблоки, – проинструктировала она. – А ты, София, можешь нашинковать овощи, чтобы приготовить начинку для ножки ягненка. Нет, не смотри так… лучше, когда ты при деле. И кроме того, гости должны вовремя получить обед. Их не касается то, что мы обеспокоены.

Когда обед завершился, а новостей так и не было, как, впрочем, не было и Поля, даже Лола начала выказывать признаки беспокойства.

– Где этот мальчишка? – сердито спрашивала она. – Мог хотя бы прийти домой и сказать нам, что происходит… – Она оборвала себя, заслышав звук дверного молоточка, разнесшийся по всему дому. – Может, это он. Поль! Входи же! Где, в конце концов, ты был все это время?

– Ну-ка, Лола, сбавь тон. Что это за способ встречать мужа? – Это был не Поль, а Шарль! Он стоял в дверном проеме и выглядел как пародия на самого себя – волосы растрепаны от ветра в какие-то дикие кудели, которые его мать обычно называла «хохолками», одежда грязная, заскорузлая от морской соли и перепачкана нефтью. На подбородке проросла трехдневная щетина, рубашка коротким хвостиком выбилась из-под брюк на спине. Но он широко улыбался.

– Шарль! – закричала Лола, бросаясь к нему. – Ты дома!

Она прильнула к нему, они обнялись, не замечая Софию, Катрин, которые жадно впитывали в себя эту сцену, и Поля, который стоял в дверях за отцом и улыбался. Потом Лола отодвинулась от него на расстояние вытянутой руки.

– Где же тебя носило, Шарль Картре? Я чуть с ума не сошла от беспокойства. И посмотри, на кого ты похож!

Шарль печально улыбнулся.

– Да, сожалею об этом. У меня заглох мотор, и мою шлюпку пришлось тащить на буксире домой. Но лодка, которая мне помогла, сама из Рэмсгейта, и она отволокла меня в свой порт. – Голос его был спокойным, извиняющимся – с таким же успехом он мог говорить о воскресной вылазке, которая почему-то не заладилась. Но такой ответ он заготовил заранее. У него не было никакого намерения говорить Лоле, в каком аду он пробыл все эти дни.

– Тебе удалось кого-нибудь вывезти или мотор испортился раньше?

– Я сделал три или четыре поездки, – небрежно сказал он. – К тому же со мной возвратились три парня.

И снова он не сказал, что один из его пассажиров был тяжело ранен – паренек примерно одного с Ники возраста. На глазах у него была повязка, вся пропитанная кровью. Товарищи парня вели его по прибою к шлюпке, поддерживали, когда он оступался, и помогали подняться. Шарль очень боялся, что паренек ослеп.

Лола кивнула, она была удовлетворена.

– Хорошо. Все они чьи-нибудь сыновья. И ведь поплыло много лодок? Я уверена, что одна из них привезет моего Ники.

Ее голос был исполнен надежды, и Шарль не стал разочаровывать ее.

– Подождем, – кивнул он. – Скоро мы услышим новости о нем.


И они пришли – в виде телеграммы. Капрал Никола Картре находился в морском госпитале в Веймауте, он был ранен во время сражения во Франции.

– Вот видите! – ликующе закричала Лола. – Я говорила вам, что он будет спасен! Я говорила, что Ники вернется домой!

Но в телеграмме содержались лишь голые факты, в ней не распространялись, какие ранения получил Ники или как его спасли.

К счастью для Ники, два солдата его батальона, пробивавшиеся вместе с ним к морю, заметили, что он был ранен, когда склонился над телом Деса. Когда улетел немецкий самолет, они, с большим риском для себя, утащили его в укрытие. Было ясно, что он тяжело ранен, но оставить его на берегу было немыслимо. Под покровом темноты им удалось перенести его к берегу, руками он обхватил их, а его ноги волочились по песку. Они перенесли его в шлюпку, подошедшую близко к берегу.

Он беспомощно лежал на дне, а они защищали его своими телами сначала от злобных атак немецких самолетов, потом от ледяных морских брызг, ибо волны канала разбивались о корму, совсем не предназначенную для плавания по таким водам. Ники доставили в Веймаут, и теперь он был в безопасности – далеко от огня, бомб и злого океана.

Но его увечья оказались ужасны. К счастью или к несчастью, как он говорил в минуту тяжелейшего отчаяния, ни один из его жизненно важных органов не пострадал, хотя ему потребовалось перелить более двух литров крови еще до того, как его перевезли в морской госпиталь.

Одна из пуль, попавших в его тело, застряла в позвоночнике и перебила спинной мозг.

Но Лола не знала ничего этого, когда, отбросив телеграмму, закружилась по кухне с Катрин в приступе эйфории, – она не знала, что ранения Ники таковы, что нет никакой надежды, что он когда-нибудь сможет ходить.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Вив пребывала в тревоге и отчаянии. Уже месяц прошел после Дюнкерка, а она ничего не получала от Ники. Но ведь если бы с ним случилось что-нибудь ужасное, она бы узнала? Тогда почему же он не пишет? Может быть, он все еще во Франции, а его местонахождение держат в секрете из соображений безопасности? А может, он среди «без вести пропавших»? В те дни вся ее жизнь превратилась в один сплошной кошмар.

Война, которая когда-то казалась такой далекой, сейчас стала пугающе близкой. Со скал, обращенных к югу, можно было легко увидеть пелену черного дыма, зависавшую над французским берегом: это отступающая союзническая армия сжигала свои запасы нефти. Джерсийские добровольческие оборонительные войска стягивались к Форт-Регенту, прибыла целая батарея британской армии, солдаты рыли траншеи, возводили заграждения и в Народном парке установили зенитки. Школы закрылись, чтобы дети могли помочь взрослым собрать урожай картофеля – слишком многие молодые люди воевали, и фермерам просто не хватало рабочих рук. Но Вивьен смотрела на все это сквозь дымку несчастья, с которым она просыпалась и которое преследовало ее во сне.

Вот наказание за все, что я наделала, терзала она себя. А теперь я никогда не узнаю, как было бы, если б у меня сохранился ребенок Ники.

И хотя она с такой легкостью приняла это решение, по иронии судьбы, оно очень тяжело сказалось на ней. Доктор Бодель, конечно же, предупреждал ее, что она может чувствовать, но она не вняла его предостережениям. И вот теперь нахлынула глубокая печаль, казалось, она никогда не оставит Вив, и она которую ночь подряд просыпалась от мучительных снов с лицом, мокрым от слез, хотя едва ли понимала, что плачет. Иногда она думала, что это было из-за Ники. Но потом понимала, что все это из-за того, что она убила своего младенца.

И вот, прожив столь блестящее лето, переживая теперь кошмарные недели, Вив наблюдала за развитием событий и ждала новостей. Синяки под ее глазами от постоянной усталости и тревоги становились все темнее, она худела, потому что чувствовала себя так отвратительно, что у нее не было сил питаться нормально. Но даже когда Франция капитулировала окончательно, она не вполне осознавала серьезность положения, хотя, как и всех, ее пугала мысль, что немцы на другом берегу, за узкой полоской воды. И новости, которые принесла ее мать, о том, что англичане собираются отзывать свои батареи, потрясла ее.

– О чем ты говоришь? – закричала она Лоретте. – Ты что, хочешь сказать, что Ченел-Айлендс не будут оборонять? Ты неправильно поняла. Наверняка неправильно!

– Боюсь, что это правда, дорогая. – Голос Лоретты, усвоивший раз и навсегда репертуар провинциальной сцены, прозвучал легко и музыкально. – Какая ужасная досада! Говорят, что мы настолько близко к Франции, что защитить нас будет практически невозможно, поэтому лучше всего всем полностью разоружиться.

Вив не верила своим ушам и не отрываясь смотрела на мать.

– Но если нас не будут защищать, тогда уже немцы наверняка двинутся в эту сторону и завоюют нас.

– Я тоже так думаю. Можешь представить, сегодня я разговаривала по телефону с папой, и он настаивает, чтобы мы немедленно эвакуировались. Он сказал, что снял для нас усадьбу в Эссексе и хочет, чтобы я прямо сейчас организовала вылет.

Вив похолодела, как это с ней всегда случалось, когда она думала о Ники. Если они сейчас улетят в Эссекс, то узнает ли она что-нибудь о нем и узнает ли вообще? Ведь он даже не будет знать, где ее искать!

– Но мы же не поедем? Лоретта пожала плечами.

– Вообще-то надо бы ехать… Но я говорила твоему отцу, что ни один напыщенный немец не напугает меня, чтобы я бросилась бежать сломя голову. Мне надо несколько дней, чтобы решить, что забрать с собой, и распорядиться тем, что мы оставим здесь.

Вив чуть не расплакалась от облегчения. Слава Богу, что мать ее так упряма и любит покрасоваться! По крайней мере это даст ей небольшую передышку. Но дни шли за днями, уже был назначен день отъезда – в последнюю субботу июня, – а от Ники по-прежнему не было никаких известий. Отчаяние вновь охватило ее. Но перед отъездом она решила наступить на собственную гордость и пойти к родителям Ники, чтобы узнать хоть что-нибудь о нем и оставить свой будущий адрес. Они были не слишком дружелюбны к ней, и перспектива этого визита несколько страшила ее, но Вив стряхнула с себя нервозность. Для нее ничто не имело значения, кроме известий о Ники, и, кроме того, она знала, с кем из членов семьи она собирается встретиться. Конечно, это будет не Лола, которая никогда не скрывала своей антипатии и неодобрительного отношения к Вив. Но у Шарля в городе был офис, и он был куда более терпимым. Кроме того, Вив чувствовала, что с мужчинами у нее всегда складывались более доверительные отношения, чем с женщинами. Если и есть кто-то, кто ей расскажет что-нибудь про Ники, то это Шарль.

И вот в пятницу 28 июня, после обеда, Вив на своем открытом «туре» поехала в Сент-Хелиер. Она ехала слишком быстро по узким улочкам, а тем временем в чистом голубом небе немецкие самолеты прочерчивали белые паровые следы. Но она ничего не замечала. Немецкие самолеты в последнее время постоянно летали над островом.

Вив поджала губы и надавила на акселератор. Ее гораздо больше занимало, что она скажет Шарлю Картре, чем любой любопытный немец. Она сумеет уговорить его. Лишь бы он был на месте!

Вдруг она начала дрожать при мысли: а почему же сами Картре не эвакуировались? Может, потому, что они были сами как бы частью острова – ведь невозможно было бы представить себе Сент-Хелиер без них. Но сейчас, когда она задумалась об этом, ей пришло в голову: а с какой стати, собственно, они должны оставаться? Сейчас у них нет особого бизнеса. Кому захочется проводить отпуск на захваченном врагом острове? Хоть бы он все еще был там! – молила Вив. И хоть бы сказал, что Ники жив! Она припарковала свой «туре», выбралась из него и пошла вдоль Конвей-стрит в поисках вывески «Картре Турс».

Картре не покинули Джерси, хотя планировали эвакуировать в безопасное место хотя бы детей.

Они говорили об «аннексии» весь день, как только узнали оглушительную новость, что остров должен быть демилитаризован, впопыхах собравшись на семейный совет вокруг соснового скобленого стола на кухне.

– Но это же нелепо, нелепо! – бушевала Лола. – Как они могут умыть руки и бросить нас на произвол судьбы? И думать, что я рада, что Уинстон Черчилль так же виновен, как Чемберлен! Он даже хуже него! Что мы должны теперь делать, хотелось бы узнать?

Шарль налил себе чистого виски, и в такое время дня это было неслыханно – для него, который обычно ничего не пил крепче сваренного дома пива.

– Ты с детьми можешь поехать в Англию – там будет безопаснее.

София навострила уши. Никогда еще за свою жизнь она еще не уезжала с Джерси.

– Ну а ты? – требовательно спросила Лола. – Ты поедешь с нами, Шарль?

– Я? – с удивлением спросил он. – О нет! Кто-то же должен оставаться здесь и за всем приглядывать. Джерси – мой дом. Я не уйду и не оставлю его немцам.

– Тогда и я не уеду, – твердо заявила Лола. – Ты прав, Шарль. Мы не должны убегать. Но я думаю, что детей надо отправить. Мне будет намного спокойнее, если я буду знать, что ребята в безопасности.

– Я не ребенок, – возразил Поль. – Не понимаю, почему я должен пропустить всю эту заварушку?

– Заварушку! – взорвалась Лола. – Ты думаешь, это будет просто заварушка? Что ты болтаешь, глупый мальчишка!

– Но если ты и папа остаетесь…

– Это совсем другое дело. Кроме того, ты нужен будешь своим сестрам – чтобы приглядывать за ними. Нет, Поль, больше ни слова. У меня есть чем заняться, кроме того как спорить с тобой. Я сейчас ухожу к пирсу и найму для нас шлюпку. Когда вернусь, надеюсь, вы уже соберетесь и будете готовы к отъезду.

Поль нахмурился, но ничего не сказал. Ему было почти шестнадцать лет, и он терпеть не мог, когда с ним обращались, как с ребенком, но он все еще уважал мать. Любые попытки взбунтоваться против ее диктата, иногда появлявшиеся у него, почти всегда подавлялись равным по силе желанием сделать ей приятное. С детских лет он понял, что Лола требует полного послушания, и когда она его получала, то становилась теплой, великодушной, любящей. Но попробуй только рассердить ее – все пойдет наперекосяк. Из-за своего быстрого, изменчивого нрава она тут же взрывалась, и его обжигали резкий шлепок или неизбежная оплеуха. Однако подобное физическое воздействие было еще не все. Намного хуже было чувство вины, которое она умела внушать, почти неподдающееся осмыслению чувство, что ты как-то подвел ее. Поль обожал Лолу, какой бы она ни была сердитой или разгневанной. И даже если она изрекала закон или навязывала силой правило, которые он считал глупыми или несправедливыми, или наказывала его за какие-нибудь проступки, у него все словно обрывалось внутри и он жаждал добиться ее одобрения и страдал от нехватки его.

Для всех детей Лола казалась воплощенной версией Святого Петра или Судного дня. Она увлекала их через порталы к теплу, свету и любви или метафорически ввергала их в геенну огненную, пока они не понимали, в чем их ошибки. Вероятно, Поль находился под большим воздействием той власти, которую Лола имела над всеми ними. Его возмущение всегда было более крикливым, а раскаяние – горшим. Так трудно было оправдываться, когда спадала первоначальная бравада, и понимать, что сопротивление бесполезно. В конечном итоге всегда выигрывала Лола, а он в конце их размолвок испытывал стыд, что не может ей противостоять и все время проигрывает. И вот теперь, несмотря на то, что тело его дрожало от несправедливости ее решения, инстинкт самосохранения подсказал ему, что надо держать язык за зубами, пока мать не выйдет за дверь. И тогда, правда, без особой надежды, ибо опыт научил его, что Шарлю редко удавалось переубедить Лолу в важных делах, он повернулся к отцу:

– Я не поеду, папа. Она не может заставить меня. Шарль вздохнул.

– Ох, Поль, не усугубляй того, что и так уже плохо, – вяло сказал он. – Неужели тебе не кажется, что нам и так есть о чем переживать. Не надо еще рисковать безопасностью и твоей, и сестер. Мать совершенно права. Если немцы придут – а они наверняка придут, – на Джерси нельзя будет оставаться.

– Но…

– Она знает о таких вещах, не забывай. Она была в России во время революции…

– Я хочу быть здесь! Это будет потрясно!

– Тебе так только сейчас кажется. В этом беда молодости. Война выглядит чем-то романтичным. Но уверяю тебя, реальность совершенно иная. Думаю, твой брат рассказал бы сейчас тебе об этом.

– По крайней мере у него была возможность проявить себя! – с чувством произнес Поль. – Его-то она не остановила, когда он вступил в армию.

– Поль, если остров оккупируют и ты все еще будешь здесь, не мать, а немцы не дадут тебе вступить в армию. Они превратят остров в концлагерь, и ты будешь делать все, что тебе прикажут, можешь не сомневаться в этом. И все мы тоже. – Он уловил мгновенный огонек сомнения в глазах Поля и продолжил: – Ну а если ты будешь в Англии, то, когда станешь достаточно взрослым, будешь волен поступать, как сочтешь нужным. Уверяю тебя, это самое лучшее решение.

Поль потер носком башмака о ножку стола. Он понимал, что в словах отца есть рациональное зерно. Волен поступать, как сочтешь нужным, – перспектива была заманчивой. Не будет больше Лолы, которая что-то запрещает и при этом не терпит возражений, не будет комендантского часа, возможно, даже школы. Но он не хотел, чтобы все подумали, что он так легко сдался.

– Думаю, это не такая уж плохая мысль, – неохотно процедил он.

– Я рад, что ты начинаешь понимать. Но ради Бога, не говори матери, что я сказал тебе – насчет вступления в армию.

Возможно, впервые в жизни Поль почувствовал себя на равных с отцом. Конечно, маленьким он боготворил отца, считал его героем и везде ходил за ним по пятам, но с недавних пор стал считать его чуть ли не безвольным. Он почти не бывал дома, поскольку все дни напролет работал в своем туристическом агентстве, а когда возвращался домой, то становился таким незначительным под возвышающейся над всеми личностью Лолы. Если бы Поль задумался о чувствах отца – он не делал этого, так как не умел всматриваться в людей, – то понял бы что-нибудь, но он замечал лишь явное презрение, пренебрежение, которое испытывают мужчины к тем, кто позволяет женщине командовать ими и всегда настаивать на своем. Это имело особенно важное значение, ибо должен господствовать именно мужчина, а не кто-либо другой. Но сейчас, посмотрев на отца, Поль подумал, что Шарль мог бы быть его зеркальным отражением.

Он непроизвольно подумал, что быть взрослым – еще не значит командовать. Не то чтобы он не испытывал больше тех чувств – он так же хотел, чтобы его любили и хвалили, так же им овладевало чувство вины и вызывало ненужную боль, так же возникало чувство возмущения и протеста. Но, наверное, взрослость состоит в том, чтобы знать, как управлять этими чувствами. Папа тоже не хотел, чтобы мама кричала на него. Конечно, он не боялся ее, но тихая, спокойная жизнь для него была приятнее, чем жизнь, исполненная бурь.

И когда Поль понял, что отцом иногда овладевают такие же, как у него, чувства, то развеселился.

– Не беспокойся – я ничего не скажу, – заговорщицки сказал он. И тут ему в голову пришла еще одна мысль. – Если я поеду в Англию, может, я там увижу Ники.

– Что ж, может, и увидишь.

– Ну, думаю, можно считать, что все в порядке, – заключил он, почувствовав легкое возбуждение в преддверии будущих приключений.


Но не успел Поль свыкнуться с мыслью о своем отъезде в Англию, как Лола вернулась, опять переменив мнение.

– Весь остров сошел с ума! – взорвалась она, с шумом швыряя сумку на стол и снимая шляпку. – Никогда в жизни не видела столько людей – и все они в панике! В банках очереди – все хотят взять деньги, очередь на пирсе – просто невероятно! Мне бы пришлось там стоять всю ночь. Так что я решила: наверное, будет лучше, если мы все останемся здесь.

– Но я хочу поехать в Англию, – захныкала Катрин. – Я уже упаковала чемоданчик!

– Тогда тебе придется просто снова распаковать его, да?

– Я могу пойти и занять очередь, если хочешь, – предложил Поль.

Лола свирепо посмотрела на него.

– Ты сменил настроение, не так ли? Что ж, боюсь, что это слишком поздно. Бог знает, какие несчастья могут случиться с вами тремя, если нас с отцом не будет рядом. Вы, наверное, об этом и говорили, пока меня не было.

Она резко вздернула голову, и Поль подумал, как это получилось, что Лола всегда инстинктивно понимала, о чем думает и что планирует каждый из них. Можно было подумать, что у нее было какое-то шестое чувство, которое помогало ей держать всех в узде. На самом деле это совсем плохо, мрачно подумал он. Теперь ему не удрать. Он не понимал, как старине Ники удалось это сделать.

Тут он вспомнил недавние мгновения, когда они с отцом были заодно, и это воодушевило его. Может, у Шарля есть свои способы управления Лолой. Может, он еще будет ему союзником. Поль решил, что в следующий раз, когда ему что-нибудь захочется, он сначала поговорит с отцом и заручится его поддержкой. И, придумав способ идти своим путем, так, чтобы было как можно меньше суеты в случае провала, Поль еще понял, что ему нравится идея получше узнать своего старика.


В ту первую неделю, когда солдаты ушли, сохранялась странная атмосфера ожидания – чего-то никому не известного. Погода для июня стояла прекрасная, в безоблачном небе светило жаркое солнце, но неуверенность, казалось, повисла во все еще теплом воздухе, который иногда дрожал от низко проносившихся немецких самолетов. Флаг по-прежнему развевался на Форт-Регент, но артиллерия оставила Елизаветинский дворец, а эспланада была все так же запружена фермерами, стоявшими в очереди на весы-платформы со своими лошадьми, тачками, грузовиками, набитыми картошкой, готовой к погрузке на корабли. Вдалеке мужчины разбирали перекрещивающиеся проволочные заграждения, установленные на Сент-Обен-роуд, для того, чтобы воспрепятствовать посадке вражеских самолетов. По всему острову полицейские проверяли покинутые дома в поисках брошенных животных и уничтожали скоропортящиеся продукты, из контор изымались документы, которые могли бы заинтересовать немцев. А все островитяне, решившие остаться, прятали свое самое ценное имущество в тайники.

Шарль помогал Лоле прятать запасы сахара, сушеных фруктов и муки на чердаке, большую часть бутылок со спиртом они, вместе со своими драгоценностями, зарыли в саду, помечая каждый тайник саженцами роз.

– Надеюсь, ты не собираешься зарыть мое обручальное кольцо. Если они захотят отобрать его, то им придется отрезать мне палец! – патетически заявила Лола, а Шарль, в припадке пессимизма, понадеялся, что никогда не наступят времена, когда им придется продавать это кольцо или менять его на жизненно необходимые продукты.

Подобное нехарактерное для него настроение, впрочем, скоро улетучилось, и ему стало чуть легче, хотя он знал, что к моменту, когда придут немцы, а может, и раньше, он, бесспорно, станет банкротом, несмотря на то, что значительно сократил свои расходы. Сейчас, когда на острове не было гостей, он не получал никакого дохода, чтобы платить за аренду офиса туристической фирмы, и, уж конечно, на зарплату сотрудникам тоже ничего не оставалось. И вот в пятницу 28 июня он решил, что лучше сообщить Бернару Лэнглуа, что до окончания войны в его услугах вряд ли возникнет нужда.

Как только пала Франция, Бернар понял, что туристический бизнес на Джерси обречен на гибель, а значит, придет конец и его работе. Он сожалел об этом, однако относился ко всему философски. Война не будет длиться вечно, а когда закончится, он восстановит все, как было. А в это время, подумал он, можно будет до срока использовать свое приписное свидетельство и отправиться добровольцем на фронт.

Несмотря на все это, он чувствовал признательность Шарлю Картре, и ему не очень хотелось сообщать о своем решении. Но когда Шарль с серьезным лицом вошел в совершенно пустынный и тихий офис и сказал:

– Бернар, боюсь, что мне надо поговорить с тобой… – Лэнглуа точно знал, что его ждет.

– Не беспокойтесь, я все понимаю, – сказал он, когда Шарль объяснил ему, что просто нет смысла заниматься туристским бизнесом, когда нет ни одного туриста. – Я собираюсь вступить в вооруженные силы, пока за мной не пришлют. Похоже, это самое малое, что я могу сделать… – Он помялся, а потом как-то неловко спросил: – У вас есть еще какие-нибудь новости о вашем сыне?

Шарль помрачнел.

– Нет, никаких. Его перевезли в госпиталь, специализирующийся на повреждениях позвоночника, – похоже, там у него что-то не в порядке, как мы поняли. Сначала он был в Веймауте, как ты знаешь, и мать хотела поехать туда и навестить его, но я отговорил ее. Не думаю, что он будет ее за это благодарить, и что он, без сомнения, скоро будет дома и останется здесь до выздоровления. Но сейчас я уже не уверен, что поступил правильно. Она очень тревожится за него, но при таком раскладе о поездке не может идти и речи, если только об эвакуации. Я уже начинаю думать, что он гораздо тяжелее ранен, чем нам сообщили.

– О, мне так жаль… – Бернар оборвал себя, не зная что сказать, но его спас оглушающий звук очень низко летевшего самолета.

– Проклятые немцы! Весь день они летали туда-сюда над пирсом и наблюдали, как грузили картофель, – сказал Шарль. – Как мне это не нравится!

Бернар подошел к окну, высунулся и увидел девушку, направлявшуюся к офису, – высокую приятную девушку с пышными рыжими волосами, которые выбивались из-под изумрудно-зеленого шарфа. Глаза ее были скрыты темными очками. Он мельком подумал, кто бы это мог быть. Но именно в этот миг мир опрокинулся.


Из-за последовавших один за другим двух взрывов все здание затряслось, а Бернара отбросило через весь офис вместе с потоком стекла, пыли и штукатурки. Он был настолько потрясен, что какое-то мгновение лежал там, где упал, и не мог ни пошевельнуться, ни даже подумать; потом, не понимая, ранен он или нет, Бернар поднялся и бросился к зияющей дыре, появившейся вместо окна.

– Подожди – могут быть еще! – предупредил Шарль, но Бернар не обратил на него внимания. Он думал только о девушке. Она была на улице во время взрыва, и он ее наверняка застиг.

Он рывком открыл дверь и выбежал на улицу. Там были завалы и битое стекло. В нескольких метрах от него, ударившись о стену, лежала, как тряпичная кукла, та девушка. Шарф ее был сорван взрывом, он трепетал на ветру, как флажок железнодорожника. Бернар увидел, что ее белое платье запачкано кровью. С болью в сердце он бросился к ней, дрожа от потрясения и страха, от того, что он может увидеть, если посмотрит на ее лицо. Но им двигала необходимость оказать помощь человеку.

Потом, к своему невыразимому облегчению, он увидел, что она пошевелилась. Он потянулся к ней, чтобы поднять на руки, потом передумал, испугавшись, что сделает ей больно.

– С вами все в порядке? – сказал он, понимая, что это дурацкий вопрос, и все-таки спрашивая.

Глаза ее были открыты, она была ошеломлена, а ресницы дрогнули, когда она попыталась сфокусировать взгляд. Губы ее изогнула полуулыбка, она протянула к Бернару руку.

– Ники! – произнесла она.


– Почему они это сделали? – гневно вопрошала Лола. – Они – варвары! Они же знают, что остров незащищен!

– Может, они не знали, – сказал Шарль, думая, стоит ли говорить Лоле, что девушка, которую настиг взрыв возле его офиса, была подружкой Ники, Вивьен. Он решил ничего не говорить. Что это даст? Это только еще больше расстроит ее. А у него было на уме кое-что другое.

– Я думаю, может, лучше бы нам выехать из Сент-Хелиера? – сказал он. – Это главная мишень, коли они решат сбросить еще бомбы. Есть же домик моей кузины Дороти в Сент-Питере. Он пуст с тех пор, как они эвакуировались в Англию, и я уверен: она не будет против.

– Нет, я не покину свой дом, – сказала Лола. – Но я бы все-таки хотела знать, до чего еще дойдут немцы.


И вскоре они это узнали.

– Каждому надо вывесить белый флаг капитуляции, иначе нас опять будут бомбить, – сказал Шарль Лоле.

По понятным причинам это привело ее в ярость:

– Белый флаг? Никогда! Это унизительно!

– Боюсь, что у нас нет другого выбора, – мягко сказал Шарль. – Я не готов к тому, чтобы увидеть, как из-за твоей гордости наш дом запылает.

И Лола, вне себя от такого унижения, была вынуждена подчиниться.


Через несколько дней Вивьен окончательно пришла в себя. Она открыла глаза и увидела мать, сидевшую возле ее койки, и тут же задала вопрос, который сверлил ее воспаленный мозг все то время, пока она была без сознания:

– Ники жив?

Лоретта взяла руку дочери и сжала ее. Вновь и вновь в бреду она звала Ники, и Лоретта, которая знала больше, чем думала Вивьен, сложив обстоятельства воедино, сообразила, почему Вивьен оказалась на Конвейн-стрит во время бомбежки.

– Да, он жив, – тихо сказала она.

Она с тревогой увидела, как две огромные слезы выкатились из глаз Вивьен и поползли по щекам.

– Я тебе не верю.

– Это правда, дорогая. Он был ранен и сейчас в госпитале, поэтому, наверное, не писал тебе. Но он жив. Мне об этом сказал тот приятный молодой человек из туристического агентства. Он приходил навестить тебя.

У Вив был озадаченный вид. Она не знала никакого молодого человека из туристического агентства – разве не так? Но это было неважно. Единственное, что имело значение, – то, что Ники жив.

– Я могла бы с ним поговорить, как ты думаешь? – с трудом произнесла она, поскольку губы ее пересохли. – По телефону?

– С молодым человеком из агентства? – удивленно спросила Лоретта.

– Нет… нет… с Ники, конечно. Если он в госпитале, там должен быть телефон.

Лоретта почувствовала дурноту. В теперешнем состоянии Вив она не хотела ей говорить, что, пока она металась в бреду, немцы оккупировали Джерси. На Таун-Холл – которую они сделали своим военным кварталом, сейчас развевалась свастика, а все телефонные линии, соединявшие остров с Англией, были обрезаны.

– Давай поговорим об этом, когда тебе будет лучше, молодая леди, – произнесла она, призывая на помощь весь свой драматический резерв и вспоминая роль молодой строгой няни, которую она когда-то играла в пьесе. – Для тебя самое главное сейчас – отдыхать и набираться сил.

– Чтобы мы могли поехать в Англию, ты ведь это хочешь сказать? – пробормотала Вив, и опять Лоретта не решилась сказать ей правду – что ранения Вив не дали им возможность вылететь в Англию до того, как Джерси заняли немцы. Сейчас и речи не могло идти об их отъезде. Нравится им это или нет, но они, так же как и остальные островитяне, оказались в западне на все время войны.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1940–1942


Немцы пришли на Джерси, и вдруг все изменилось. Они не были настроены враждебно, и, казалось, единственное, чем они были чересчур обеспокоены, так это тем, чтобы найти общий язык с островитянами. Все их преимущества заключались в том, что они могли купить в магазинах все, что им нравилось, плавали и загорали на золотых пляжах и болтали с местными девицами, которые не возражали против общения с ними. Но вскоре правила и распорядки, которые они установили, отсутствие свободы начало действовать всем на нервы.

София думала, что во многих смыслах страшная скука была еще хуже выворачивавшего наизнанку ужаса, который она испытала, когда в первый раз увидела орды немецкой армии, маршировавшие по улицам. Тут уже стало не до смеха. Все картины, что показывали в кинотеатрах, были немецкие, с английскими субтитрами, танцы, концерты – все должно было заканчиваться до комендантского часа. Для Катрин и Поля это было не так плохо – Катрин все еще посещала танцевальную школу Дональда Журно, где обучалась танцевать чечетку, а Полю и его приятелям казалось очень забавным нарушать огромное количество всяческих правил и при этом не поддаться (хотя Лола пригрозила ему, что она обойдется с ним гораздо хуже, чем немцы, если увидит, как он пролезает под колючей проволокой, пробиваясь на берег, или рисует знаки победы на стенах и тротуарах, – его могли бы легко на этом поймать, а это слишком опасно).

Длинными вечерами единственным развлечением была игра в карты, лото или настольные кегли. Иногда они собирались вокруг пианино и пели, а София играла их любимые песни. Но даже пианино не доставляло ей больше такой радости, как раньше. Оккупация положила конец ее надежде выиграть конкурс в музыкальном колледже – она оказалась отрезанной от предэкзаменационной программы, и подготовка стала казаться ей бесполезной. Поэтому у Софии, озлобленной всей этой несправедливостью, не лежала душа к музыке, несмотря на то, что Лола усиленно заставляла ее заниматься.

Во всех отношениях война – далеко не забава, думала София. Жизнь в оккупированной стране несчастна и жалка.


Когда осенним полднем 1941 года в дверь «Ла Мэзон Бланш» постучал немецкий офицер, София была дома совсем одна.

Выглянув в окно, она заметила его во дворе – такого высокого и официального в безукоризненной серой униформе, – сердце ее чуть не остановилось, и она подумала, как бы сделать вид, что дома никого нет. Но это ей показалось ужасно трусливым, и, кроме того, София не была уверена, что он не видел, как она выглядывает из-за занавесок. Если он на самом деле видел, то может войти силой, а это будет хуже всего. Она нервно подошла к двери и рывком открыла ее.

– Да?

При ближайшем рассмотрении немецкий офицер показался еще выше, и София внутренне содрогнулась. Но, к ее удивлению, он любезно улыбнулся ей и щелкнул каблуками.

– Добрый день, фрейлейн. Ваш отец дома? – спросил он на безукоризненном английском.

– Нет, его нет, и матери тоже. Они ушли на концерт в танцевальную школу к моей младшей сестре.

– А вы не пошли?

– Нет. У меня очень много уроков.

– А! Я думаю, вы одна из студенток, которые хорошо успевают в изучении немецкого языка. Я понимаю, что некоторые не желают изучать наш язык. Это очень жаль. Если мы не будем изучать разные языки, то как мы сможем понимать друг друга? Однако я здесь не по этому поводу. Я пришел сообщить вам, что мне нужен ваш дом, чтобы обеспечить размещение моих людей. – Он сказал все это точно таким же тоном, дружеским и непринужденным, так что в тот миг София не сообразила, правильно ли она его поняла. Конечно, она знала, что немцы реквизировали довольно много отелей и постоялых дворов, как только оккупировали остров, Картре ждали, что «Ла Мэзон Бланш» окажется в этом списке. Но тогда они каким-то образом этого избежали. И вот теперь София с ужасом в глазах смотрела на высокого красивого офицера.

– Мне придется прийти еще раз, когда ваш отец будет дома, и официально переговорить с ним, но, может быть, пока я здесь, вы мне покажете, какие здесь удобства? – сказал он, и София почувствовала, как у нее внутри вскипают пузырьки истерии. Он с таким же успехом мог быть гостем, который просит провести его по комнатам, прежде чем забронировать себе апартаменты на отпуск!

– Нет! – резко ответила она. – Я бы предпочла, чтобы вы подождали, пока они не придут.

В первый раз она заметила, как под его приятной внешностью сверкнула сталь. Холодом вспыхнули его голубые глаза, а улыбка стала напряженной.

– Было бы гораздо удобнее, если бы вы мне сейчас же показали дом, – властно произнес он.

София снова начала дрожать. Она отошла в сторону, и он прошествовал мимо нее в холл, оглядывая все вокруг оценивающим взглядом.

– Г-м-м, мне нравится… Лучше, чем большие отели. Здесь не так безлико. Ну, а сколько у вас комнат? Покажите мне, пожалуйста.

София показала. Ее гнев все возрастал.

– Хорошо, хорошо, – сказал он, когда они завершили обход. – Такая гостиница – идеальное место для некоторых моих людей и моих приятелей-офицеров. Я возьму эту часть дома, – как там вы это называете – «пристройка»? Это будет для нас удобной кухней-столовой.

И тут гнев Софии пересилил страх.

– А где, по-вашему, будем жить мы? – спросила она. Офицер, похоже, удивился.

– О, я вполне уверен, вы себе что-нибудь подберете. В конце концов, для вас пятерых не нужно столько комнат. И можете оставить нам мебель. Она нам очень подойдет. – Он огляделся вокруг, заметил пианино, подошел к нему, открыл крышку и негромко потренькал по клавишам. София пришла в ярость.

– Это мое пианино!

– В самом деле? Так вы музыкальны? Это хорошо. Мой сын тоже музыкальный. И один из наших офицеров – хороший пианист. Мы с удовольствием будем играть на вашем пианино, фрейлейн. А теперь я покидаю вас. Передайте привет вашему отцу – пожалуйста, предупредите его, что я направлю к нему людей на следующей неделе. Всего хорошего. – Он щелкнул каблуками, все так же улыбаясь своей нарочито дружелюбной улыбкой. Когда он ушел, София расплакалась от испуга, ярости и полнейшей беспомощности.


– Но это же такие ограничения! – закричала Лола, когда они вернулись с концерта и София рассказала им, что случилось. – Они не могут так поступить с нами! Я скажу им, что не двинусь из моего дома!

– Такое отношение ни к чему хорошему не приведет, – успокаивал ее Шарль. – Если хочешь знать мое мнение, это так здорово, что тебя не было, когда явился фриц, иначе ты бы уже была в списках на заключение. Если они захотели этот дом, они его возьмут, и больше тут говорить не о чем. Нам и так повезло, что нас так долго не трогали.

– А куда же идти нам? – спросила Лола.

– Ну есть же домик моей двоюродной сестры в Сент-Питере. Мы поедем туда. Он небольшой, но мы разместимся. Нам все равно придется перебираться.

– А что же будет с ценностями и бутылками, что мы зарыли в саду? И со всеми этими овощами? Ты же столько трудился, чтобы вырастить их!

– Мы выкопаем их, когда стемнеет, Поль мне поможет. Картошка уже созрела, морковь и пастернак мы выдернем. Вот с капустой придется труднее – возьмем с собой запас на неделю, а остальное оставим, хотя, надо сказать, я пожалел бы для немцев и ростка брюссельской капусты!

Поль и София переглянулись. К ним в голову пришла одна и та же мысль. Было удивительно, как часто они думали об одном и том же, как близнецы.

– Мы поможем? – зловеще подмигнув, спросил Поль.

– Да, – кивнула София.

В ту ночь, когда все овощи были собраны, они выскользнули во двор, нашли в сарае лейку Шарля и вылили в нее бутылку дезинфицирующего раствора, который использовался для очистки сточных вод пансиона. Чуть-чуть разбавив его водой, чтобы он лучше лился, они распылили его по всей оставшейся капусте и по росткам брюссельской.

– Не хотел бы я быть немцем, чтобы мне приготовили такую капусту на обед, – хихикая, сказал Поль, и София согласилась с ним. Она очень надеялась, что самая большая порция окажется на тарелке того, кто покусился на ее пианино!


С того времени, как они переехали в коттедж, все показалось им гораздо менее приятным.

И даже не столько оттого, что домик был слишком мал, хотя он был, безусловно, очень тесным («Тут даже кошке негде протиснуться», – сказала Лола), только две спальни и маленький чердак под покатой крышей, который Поль превратил в свою комнату и соорудил веревочную лестницу, чтобы забираться туда. И не столько оттого, что это было далековато от Сент-Питера, сколько оттого, что война все продолжалась, а оккупация становилась все более мучительной.

Еды стало не хватать, тут было уже не до роскоши, а так, лишь бы поддержать себя в течение дня. София начала давать уроки музыки дочке фермера в обмен на пол-литра молока и полдюжины яиц, а Лолины небольшие запасы муки, сахара и смородины давно уже вышли, поэтому пироги и пудинги, что она когда-то делала, обратились лишь в сладкие воспоминания. Заваркой им служили стручки гороха и листья ежевики, а Поль и София часто ездили на велосипедах к берегу, проползали под колючей проволокой к пляжу и наполняли банки морской водой, которую потом выпаривали, и получали соль. Но не хватало не "только еды. Шарль, любивший выкурить трубочку табака, перешел на листья щавеля и лепестки роз, а когда износилась щетка Лолы, он заменил щетину кусками веревки.

О новой одежде не шло и речи. Здесь хуже всего пришлось Катрин, которая все еще росла, и даже когда Шарль отрезал носки у ее сандалий, они скоро снова начинали ей жать. Когда же юбки ее становились короткими до неприличия, Лоле приходилось рыться, чтобы сообразить ей что-нибудь новое. Сначала она выходила из положения тем, что укорачивала собственные платья, а когда те износились, она использовала выцветшие ситцевые занавески, висевшие в спальне девочек и которые она забрала с собой, когда их выжили из «Ла Мэзон Бланш».

Когда созрели первые стебли пшеницы на полях неподалеку от домика, все трое детей Картре пошли на ферму и предложили свою помощь и работали усердно, как только могли, чтобы заработать полмешка зерна и принести его домой, Лоле. Однако на следующий день София с отвращением обнаружила, что Поль обжимается в уголке амбара с дочкой фермера – крупной темноволосой девицей в ее возрасте.

София знала, что у Поля пробуждается интерес к девочкам. Она часто видела, как он флиртует, испытывая свою власть над девчонками, которую ему давала его высокая фигура и почти такая же приятная, как у Ники, внешность. Она даже иногда покрывала его, когда он ускользал на своем велосипеде, чтобы встретиться с одной или другой девицей, потому что знала, что Лола этого не одобряет. Но то, что она обнаружила его с коровистой розовощекой дочкой фермера, потрясло ее и вызвало в памяти прекрасный образ старшего брата.

– Как ты мог, Поль? Она же отвратительна! – бранила она его, когда никого не было рядом. Поль лишь злобно усмехнулся в ответ:

– Ты бы не была так плохо настроена, если бы я смог достать для нас немного масла, а может, и ветчины. Чувствуешь запах, как она шипит там вдалеке?

– Но это же безнравственно! – выпалила София, но, по правде говоря, она не могла больше винить Поля. От возможности съесть ломтик-другой ветчины у нее слюнки потекли.

Через пару дней стали известны новости об очередном запрете. Все радиоприемники должны были быть сданы властям.

– Мой радиоприемник! – воскликнул Поль в таком же ужасе, в котором была София, когда она утратила свое пианино. – Я же целую вечность копил на него!

– А как мы будем узнавать, что происходит? – встряла София. – Мы окажемся по-настоящему отрезанными, если у нас не будет радио.

– Боюсь, что ничего другого нам не остается делать, – сказал им Шарль. – Он такой громоздкий, Поль, его будет очень трудно спрятать. Но, может быть… – Он оборвал себя, хитренько подмигнув. – Но, возможно, мы попросим кого-нибудь сделать для нас маленький приемник на кристаллах. Его можно будет легко спрятать. Конечно, это будет рискованно – ведь немцы обойдутся очень жестоко с каждым, кто нарушит такое важное предписание. Если тебя могут оштрафовать за то, что ты едешь в один ряд с другим велосипедистом, или послать в тюрьму за оскорбление Гитлера, то я даже боюсь предположить, какое наказание может быть за незаконное пользование радиоприемником. И все же я готов воспользоваться этой возможностью.

– А ты знаешь кого-нибудь, Шарль, кто мог бы это сделать для нас? – спросила Лола. Она исхудала, ее фиолетовые глаза казались огромными на быстро теряющем округлость лице.

– По-моему, да. Ты помнишь Джека Озуфа? Он был радистом на моем корабле. Я недавно заходил к нему, мы поговорили о прошлом. Я думаю, он смог бы сделать приемник на кристаллах, если мы снабдим его паяльником и еще чем-нибудь, что может ему понадобиться.

– Чем же?

– Ну, тем, из чего делают основной блок для начала. Думаю, для этого подошла бы телефонная трубка. Когда будет темно, Поль, мы с тобой потихоньку сходим и срежем ее из телефона-автомата в конце улицы.

Он посмотрел на Поля и подмигнул ему. Поль с энтузиазмом хихикнул, наслаждаясь вновь обретенной солидарностью с отцом, окрепшей со времен оккупации.

Поль знал, что отец в курсе многих его вылазок и не говорил об этом Лоле, которая пришла бы в ужас от того, как он рискует, вместе со своими приятелями, малюя в городе знаки победы или играя немецкими касками в футбол. Его согревало чувство конспирации оттого, что он не только умудряется избежать возмездия немцев, но главным образом ярости Лолы.

– Когда мы сможем это сделать? – спросил он.

– Чем раньше, тем лучше, я думаю – до того, как кому-то придет в голову такая же идея, – сухо ответил Шарль.

Так что радиоприемник Поля был добросовестно сдан, с Джеком Озуфом состыковались, и в первую же безлунную ночь Шарль и Поль прокрались к телефонной будке, перерезали провод и принесли домой трубку. Сердца их колотились, ладони были мокрыми, но они были так счастливы, словно поймали в плен самого Гитлера.

Когда приемник на кристаллах был готов, Лола завернула его в мешок для обуви Катрин и спрятала в спальне под незакрепленной половицей. Каждый вечер его приносили и слушали новости, а потом снова прятали. И хотя нервы их были на пределе от страха, что их обнаружат, они испытывали чувство глубокого удовлетворения от того, что смогли обвести немцев вокруг пальца хоть в этом.


В конце летней четверти София бросила школу. При таком раскладе дел не было смысла оставаться в школе, и она была очень рада, что ей сразу же удалось найти работу младшего регистратора в одном из стоматологических кабинетов Сент-Хелиера.

– Мистер Шентон говорит, что обучит меня на зубного техника, если я захочу, – сказала она Лоле.

– Фу! – сморщившись, воскликнула Катрин, а Лола просто сделалась печальной.

– Думаю, что на некоторое время это подойдет. Но я все равно надеюсь, что, когда закончится война, ты поедешь в Англию, в музыкальный колледж.

Как-то так получалось, что когда они говорили об окончании войны, то подразумевали, что все сразу встанет на свои места и станет таким, как прежде. И никогда, даже на мгновение, они не допускали мысли, что немцы могут победить.

Как-то раз старший регистратор попросил Софию отправить несколько писем. Был прекрасный теплый день, солнце сверкало на голубых водах залива, и София решила подольше не возвращаться на работу.

Она подошла к пирсу и увидела, как там суетятся люди. София с любопытством приблизилась чтобы узнать, что происходит.

В самом конце причала бросил якорь корабль под немецким флагом.

Как всегда при виде этого ненавистного флага, София закипела внутри от ярости и отчаяния, но когда она увидела, что за человеческий груз спускается по сходням на причал, глаза ее расширились от ужаса. Их было сотни – бородатые, неопрятные мужчины, женщины с всклокоченными волосами и измученными голодными глазами, с детьми – такими тощими, что у них выпирали косточки. Их истрепанная одежда едва не сваливалась с них, ноги обернуты какими-то тряпками, многие шли босиком. Они пошатывались и сбивались в кучу, раскачивались и спотыкались, потому что их слабые ноги забыли, как ходить по суше.

София смотрела во все глаза и дрожала от ярости, не желая видеть это, и в то же время не могла отвести взгляда. Она понимала, что это узники войны, и их отправили на остров, чтобы они примкнули к тем, кто прибыл на Джерси еще весной. Но София не видела никого из тех заключенных. Конечно, она слышала разговоры о них, но поскольку не видела этих людей, то ни на миг не могла представить себе, как они выглядят.

Процессия подошла ближе, проходя так близко к ней, что они могли бы протянуть руку и дотронуться до нее, и София отпрянула, устыдившись своего отвращения, смешанного с жалостью и ужасом, от которого она не могла удержаться. Один мужчина, изможденный, заеденный вшами, нес ребенка, лицо у которого было покрыто язвами, женщина в грязном платье держала у своей тощей груди младенца. Все они смотрели прямо перед собой мертвыми глазами, лишенными надежды. Их сопровождала фашистская охрана, сбивая их в кучу, подгоняя; они безжалостно подталкивали отстающих прикладами. Софии хотелось закричать на них, как они, невзирая на Бога, могут так бесчеловечно обращаться с пленными. Но слова лишь горьким комом застряли у нее в горле.

Когда процессия прошла мимо, она заставила себя сойти с места и пошла, сначала дрожа и спотыкаясь, как пленники, а потом, чуть пообвыкнув, бросилась бежать. София летела, легкие ее разрывались, сердце почти лопалось. Она не остановилась, пока не добежала до кабинета.


В следующее воскресенье после обеда Бернар Лэнглуа работал в церковном приходе в Сент-Питере и заскочил к Шарлю.

За те два года, что на Джерси пришли немцы и Шарль был вынужден закрыть свое агентство «Картре Турс», жизнь Бернара полностью изменилась. Перемены были не к лучшему, как он часто мрачно раздумывал, но в то же время избежать их было нельзя, и поскольку Бернар никогда не был любителем попусту растрачивать энергию, распыляя ее на вещи, над которыми был не властен, то он мог поздравить себя, что даже при таких обстоятельствах дела его идут не так уж плохо.

На следующий день после того, как Шарль огорошил его новостью, что агентство закрывается, он предпринял долгую прогулку вдоль красивой набережной Сент-Клемент. Он все еще пребывал в состоянии полушока после взрыва. Тот факт, что он лишился работы, казался ему незначительным, после того как он соприкоснулся со смертью. Он понял, что мог быть легко убит. Если бы бомба упала вместо улицы на контору, проблемы с будущим волновали бы его меньше всего. В худшем случае, будущего бы не было вообще, а в лучшем – он валялся бы в госпитале с ужасными ранениями, как у той девушки в белом платье. Бернар никак не мог выкинуть ее из головы. Сколько он ни пытался не думать о ней, ее образ все время вставал перед его глазами – ее вялое, переломанное тело, лежавшее в самой гуще завала, пятна крови на белом платье, трепещущий на ветру изумрудно-зеленый шарф. Ночью он просыпался несколько раз подряд, весь в испарине, и лежал, вглядываясь в темноту. Увиденное вновь и вновь вставало перед ним. Но днем здравый смысл Бернара одерживал верх – по крайней мере на уровне сознания. Что случилось, то случилось. Даже если все время переживать это заново, все равно ничего не изменишь. Его не убили и не ранили, и, будучи благодарным судьбе за это, он не должен прекращать помогать своей семье добывать пропитание и обеспечивать крышу над головой. Жизнь продолжается, и он должен строить планы.

Бернар все шел и шел, нагнув голову и засунув руки в карманы. Небо над его головой было ясным, голубым, его портил лишь белый след от немецкого самолета. Через некоторое время сильный бриз прояснил его голову и успокоил издерганные нервы. Но проблема оставалась – что делать, как заработать денег на острове, оккупированном врагом?

Наверное, подумал Бернар, надо было бы уехать и вступить в армию, вместо того чтобы медлить, демонстрируя преданность Шарлю. Подумав о том, что вчера сотворил немецкий самолет с той девушкой, он, конечно, пожалел, что не вступил в армию, – тогда бы он мог лицом к лицу столкнуться с человеком, сбросившим бомбу, а заодно убить нескольких его соотечественников. Но какой бы был сейчас смысл тратить время и сожалеть о том, что не сделано, что толку размышлять о том, что надо было сделать! Единственное, что имело значение, – это то, что он собирается делать сейчас.

И почти тут же, как только он поставил перед собой этот вопрос, Бернар знал, каким будет ответ. И это несмотря на то, что он старался избежать решения этого вопроса, ведь оно ни на йоту не привлекало его. Но через несколько минут, попытавшись представить себе приемлемую альтернативу и не преуспев в этом, Бернар вновь положился на свой здравый смысл.

Делать было нечего – надо возвращаться в электрическую компанию, если они примут его обратно. Его чутье подсказывало ему: это наилучший выход. Неважно, кто сейчас у власти на Джерси, – все равно люди нуждались в основных удобствах: в воде, электричестве, газе, линиях связи – и это будет всегда, как бы плохо ни обернулись дела. Электрическая компания будет обеспечивать его зарплатой, в которой так сейчас нуждается его семья.

Однако Бернар решил, что не позволит снова заманить себя в ловушку конторы. Как только закончится война, он ни за что не останется на вспомогательных должностях. Ведь существует столько интересных ремесел, которые принесут ему гораздо больше пользы, чем умение разбираться в документации электрической компании.

И уже на следующий день Бернар отправился на встречу со своим прежним боссом и высказал ему все, что у него на уме, опустив, конечно, свои планы на время окончания войны. К его огромному облегчению, ему предложили должность ученика инженера – но, конечно, под началом немецкого командования.

В практических делах Бернар схватывал все быстро – во многом ему это давалось легче, чем академические занятия, над которыми он потел в классе. Тут был определенный порядок и метод, благодаря которому он обучался, получал ощутимые результаты. И сейчас, после двухлетнего перерыва, он был способен выполнять ту же работу, что выполняли многие другие, прозанимавшиеся этим всю жизнь. И, уж конечно, Бернар был более квалифицированным, чем его отец, хотя у него хватало ума и такта не распространяться об этом. И еще – благодаря этой работе, приносившей ему деньги, он мог относительно свободно передвигаться по острову, скованному комендантским часом и другими ограничениями.

В полдень, когда ему довелось наткнуться на Шарля, Бернар работал на восстановлении кабеля в Сент-Питере. Он собирался было собрать оборудование и возвращаться назад в Сент-Хелиер, но оглянулся и увидел своего бывшего работодателя, шедшего по противоположной стороне улицы.

Бернар удивился – он слышал, что Картре выгнали из собственного дома, но понятия не имел, что они живут в Сент-Питере. Он громко поприветствовал его, и Шарль, сияя, пересек улицу, так же, как и Бернар, удивленный встречей.

– Бернар! Ну как ты, что ты здесь делаешь? Бернар объяснил ему, и Шарль усмехнулся:

– Я знал, что ты не будешь долго бить баклуши! Надеюсь, это не значит, что я теряю тебя! Я собираюсь возродить агентство, как только закончится эта проклятая война и все вернется в нормальное русло. Понимаешь, мне понадобится твоя помощь.

Бернар ничего не сказал. Сейчас не время, подумал он, говорить Шарлю, что за время последних двух лет он много передумал о том, что будет делать после войны, и что уже принял решение постараться организовать собственный бизнес. Бизнес, связанный с электричеством, может приносить доход, можно будет извлечь пользу и из своих вновь приобретенных знаний, что тоже даст ему шанс встать во главе дела. И если в прежние дни работа в туристическом агентстве представлялась ему отличной стартовой площадкой, сейчас, по прошествии времени, он почувствовал, что, когда «все вернется в нормальное русло», как выразился Шарль, вряд ли его сможет удовлетворить роль сияющего конторского мальчика.

– Как ваша семья? Все в порядке? – спросил он Шарля.

– Настолько в порядке, насколько возможно при таких лишениях. Я тут собирал крапиву, как видишь. Лола делает из нее замечательные вещи. – Он показал па большую сумку, до краев наполненную зеленью. – Послушай-ка, а почему бы тебе не заскочить и не поздороваться с моими, раз уж ты здесь? Они будут рады тебя видеть, я уверен, а ты попробуешь стаканчик отличного Лолиного розового ликера.

– Это так любезно с вашей стороны, но я не хотел бы навязываться…

– Пустяки! У нас почти не было гостей все эти дни, и Лоле этого не хватает. – Шарль печально покачал головой. – Кроме того, похоже, тебе не повредит прохладительный напиток. Сейчас слишком жарко, чтобы работать.

Бернару хотелось побыстрее добраться домой, снять с себя рабочий комбинезон и выпить чаю. Но Шарль так настойчиво проявлял свое гостеприимство, что отказаться было бы просто невежливо. Он начинает здорово стареть, подумал Бернар. На лице Шарля появились глубокие морщины, словно кожи стало вдруг слишком много, а плечи ссутулились: этого не было раньше, когда они работали вместе.

Бернар закончил собирать свои инструменты, закрыл саквояж, и они пошли по улице, которая вела к коттеджу Картре.

– Боюсь, что Поля нет дома, – сказал Шарль, сворачивая на тропинку, которая шла между буйно цветущей гортензией и поворачивала к маленькому коттеджу из серого камня. – Его утомляют тихие домашние воскресенья. Но, думаю, остальных мы встретим в саду.

За коттеджем тропинка проходила под аркой, образовавшейся из вьющихся роз, роняющих на грубый камень, которым был вымощен двор, свои похожие на белые конфетти лепестки. За аркой виднелась клумба, там цвели львиный зев, турецкая гвоздика, а края аккуратной лужайки, на которой стояли два ветхих шезлонга, обрамляли ноготки. На одном из шезлонгов полулежала Лола, небрежно подобрав юбку и зажав ее между колен, на другом – как маленький пушистый котенок, крутилась Катрин. Заметив их, Лола села, в смущении оправляя юбку.

– Ты только посмотри, кого я встретил! – позвал ее Шарль. – Это Бернар. Я сказал ему, что мы очень обидимся, если он не заскочит к нам и не поздоровается со всеми. Я обещал ему стаканчик твоего розового ликера. Надеюсь, там осталось немного?

Лола поднялась с шезлонга. Щеки ее слегка порозовели.

– Боюсь, ликер не так уж и хорош, – сказала она. – Без сахара очень трудно сделать его вкусным. Но я все равно предлагаю вам стаканчик, Бернар.

– Спасибо, это будет чудесно. – Бернар почти не слушал ее и ответил машинально. Несмотря на то, что он вежливо улыбался Лоле, он смотрел на Софию и, не веря своим глазам, думал, неужели эта прелестная молодая женщина – действительно та полнощекая школьница, которую он когда-то знавал.

За эти два года она изменилась почти до неузнаваемости. Она лежала на животе на лужайке, приподнявшись на локтях, расщепляла стебелек маргаритки и лениво вплетала его в венок. Ее волосы, ниспадавшие до плеч, обрамляли лицо, она скрестила согнутые в коленях ноги над нежно-выпуклым задиком с почти детской грацией.

Бернар почувствовал вдруг слабость, у него словно что-то задрожало глубоко внутри; он никогда еще не испытывал такого.

– София, принеси ликер, – попросила Лола. – Я поставила его на мраморную плиту, чтобы держать на холоде.

София аккуратно положила венок на книгу, которую читала, и встала. Как и все на острове, она похудела, но ей это шло как никому. Щенячья припухлость исчезла, и остались лишь ласкающие глаза округлости; она таинственным образом даже стала казаться выше. На ней были шорты, и его взору предстали ее длинные стройные ноги, коричневато-ореховые от щедрого летнего солнца.

Она взглянула на Бернара, когда проходила мимо него, и улыбнулась легкой кокетливой улыбкой, словно понимала, о чем он думает. Бернар почувствовал, что его бросает в краску, и поспешно отвел взгляд.

– Садись, Бернар, – пригласила Лола, показывая на один из шезлонгов.

– Не беспокойтесь, оставайтесь на своем стуле, – я могу сесть на траву. – Бернар уселся на лужайку, украдкой посматривая на дверь кухни в ожидании возвращения Софии.

Она вернулась спустя несколько минут, неся ликер в кувшине, накрытом марлей от мух. Лола не преминула отметить, что София, воспользовавшись случаем, чуть подкрасила губы – сейчас помада была слишком драгоценна, ведь ее невозможно было достать, – но Бернар лишь подумал, как мило выглядит девушка. Он туманно отвечал Лоле на ее вопросы, где он сейчас работает, и вздохнул с облегчением, когда она переключила внимание на Шарля.

– Ты видел кого-нибудь из военнопленных, когда был на улице?

– Издалека. Они опять работали на железнодорожных путях.

– В такую жару! О, это ужасно, ужасно! Чтобы эти фашисты сгорели в аду! Знаешь, Бернар, София видела, как их привезли. Она сказала, что с ними обращались хуже, чем с животными, да, София?

София кивнула. На ее лицо упала тень. Бернар почувствовал, как сердце его опять сжалось.

– Как плохо, что нам приходится слишком часто видеть их здесь, – продолжала Лола. – Железнодорожные пути, которые их заставляют ремонтировать, близко отсюда, и они приходят из лагеря в Сент-Бреладе. Некоторые из них русские, вы знаете об этом? Мои соотечественники, которых используют как рабов! Это разрывает мне сердце!

– А вы слышали о госпитале, что они строят в Сент-Лоуренсе? – спросил Шарль. – У них всего лишь жалкие лопаты, а они должны рыть тоннели в твердой скале, чтобы весь госпиталь находился под землей – от воздушных налетов. Хотел бы я подложить туда бомбу и взорвать все это до основания. – Он тоже говорил со злостью, совершенно не свойственной его характеру, и Бернар отвлекся от созерцания Софии и подумал, как изменила оккупация людей. Она полностью поменяла их взгляды на жизнь и обнажила глубоко запрятанную агрессивность.

Допив свой ликер, он нехотя поднялся. Мать всегда внушала ему, что неприлично злоупотреблять чьим бы то ни было гостеприимством, а Бернар меньше всего хотел произвести неприятное впечатление на Картре. Но даже когда он благодарил за угощение и прощался с ними, голова его была занята. Когда-нибудь, как-нибудь, ему снова надо будет увидеться с Софией. Но захочет ли она увидеть его?

Он еще раз украдкой посмотрел на Софию. Она встала и пошла проводить его к воротам. В какой-то безумный миг ему захотелось спросить прямо там, перед родителями, не выйдет ли она с ним на улицу. Но он, конечно, не сделал этого. Бернар не хотел выставлять себя дураком. Такое важное дело надо тщательно обдумать и спланировать.

У ворот София вдруг приподнялась на цыпочки и надела на Бернара венок из маргариток.

– Это напомнит тебе о деревне, когда ты доберешься до города, – грустно сказала она.

Бернар снова почувствовал, как щеки его вспыхнули, и не только щеки, но и все тело. Он пошел вдоль улицы туда, где оставил свой саквояж, и слова ее музыкой звучали в его сердце, а цепочка из маргариток превратилась в лавровый венок.


Когда на следующий вечер после работы София вышла из зубоврачебного кабинета, она с удивлением увидела поджидавшего ее Бернара.

Она, конечно, обратила внимание на его интерес к себе там, в саду. Каждый раз, поднимая глаза, она видела, что он неотрывно смотрит на нее. И хотя он быстро уводил взгляд, их глаза на миг встречались. Не ускользнуло от нее и то, как он вспыхнул, когда она надела ему венок из маргариток. Но для нее это было игрой, новой игрой, испытанием власти, о которой она не подозревала. Когда Бернар ушел, она почувствовала легкий стыд, что так откровенно флиртовала с ним, хотя ее до сих пор пьянили пережитые ощущения.

Беда в том, подумала София, что она никогда не думала о себе как о привлекательной девушке. Будучи ребенком, она болезненно воспринимала свою полноту и считала себя слишком толстой, чтобы быть красивой, и даже ее отношения с Дитером не заставили изменить мнение о себе. То, что они испытывали друг к другу, было – она чувствовала это, несмотря на то, как она выглядит, – некоей сладкой полудетской привязанностью, романтически окрашенной. Тут и речи не шло о сексуальном влечении. И Дитер, безусловно, оставил ее. Она ни разу не получала от него весточки и в конце концов сочла нужным прийти к болезненному выводу, что он забыл ее.

Но она, конечно же, не забыла его. Но почему-то София иногда думала, что вряд ли когда-нибудь сможет пережить такую всепоглощающую любовь, такое горьковато-хрупкое счастье, нежные грезы, когда ей казалось, что все тело ее поет и взлетает ввысь. Тогда для нее существовал только Дитер – наверное, в жизни каждой женщины существует один-единственный. Первая любовь, совершенная, всепоглощающая, слепая. Все прошло, сказала она себе, и надо оставить это там, где оно должно быть, – в прошлом. Но это оказалось не так просто, ибо, по сравнению с той любовью, все остальные чувства казались бледными и безвкусными, словно в них чего-то не хватало – какого-то волшебства, которое ей было ведомо раньше. Лишь постепенно к Софии пришло сознание того, что она из довольно заурядного ребенка превратилась в желанную молодую женщину, – она словно медленно пробудилась от сна. Сначала она едва замечала оценивающие взгляды, а когда стала их замечать, то едва поверила, что они адресуются ей. Она испытала это как-то раз: когда навстречу ей по улице шел молодой человек, она высоко подняла голову, делая вид, что не замечает его, а потом в последний момент подняла на него глаза, чтобы убедиться, смотрит ли он на нее. Конечно, он смотрел, и это знание вызвало легкий порыв возбуждения где-то в глубине ее души. Через некоторое время ее уверенность в себе начала расти, и она критически новым взглядом посмотрела на себя, пытаясь распознать, что в ней видят другие. Но все равно, ее уверенность уживалась с сомнениями, два полюса соперничали, друг с другом, слали ей разные послания. Все парни лишь смотрели на нее, но они были не знакомы ей, и она никогда больше с ними не встречалась. А когда она имела дело с парнями, которых знала – например, с друзьями Поля, – то обычно настолько боялась быть затянутой флиртом, что вела себя с ними подчеркнуто холодно, и они не осмеливались к ней приближаться.

Размышляя об этом, София приходила к выводу, что это из-за того, что мальчики не считают ее по-настоящему привлекательной. Они просто не могут не смотреть на нее, и поэтому она вела себя сдержаннее, чем когда-либо, так как она не хотела, чтобы они подумали, будто у нее ложные представления о собственной внешности. Это ведь было бы так унизительно!

Но с Бернаром почему-то получилось по-другому. Она знала, что заигрывает с ним, и испытывала от этого удовольствие. Как только он вспыхнул в первый раз, уверенность ее в собственных чарах воспарила, и после этого она была уже не в состоянии остановиться. Только потом она призналась себе, что выказала себя совершеннейшей дурой. И правда, она ни на миг не подумала, что он может снова искать встречи с ней.

Так что когда она вышла из кабинета и увидела, что он ждет ее, то едва поверила своим глазам. Ее первой мыслью было, что он, наверное, хочет, чтобы она передала что-нибудь вроде записки ее отцу.

– Бернар! – сказала она, чувствуя себя неловкой, неуклюжей. Ни следа не осталось от того кокетства, которое придавало ей такую власть над ним там, в саду. – Что тебе нужно?

Бернар покрылся темной краской. Сказать по правде, он чувствовал себя так же неловко, как и София. Он едва не забыл тщательно отрепетированные слова, ведь надо же было что-то сказать!

– Знаешь, какие спектакли сейчас идут в Оперном театре? Ну, там есть одна новая, называется «Снова привет». Мы им помогали поставить одну из сцен – электрическая компания, в смысле. Я подумал: а не захочешь ли ты сходить?

София очень удивилась и какой-то миг не могла вымолвить ни слова.

– Я думала, билеты на постановки Оперного театра дорогие, как золотая пыль, – пролепетала она.

– Так и есть. Но они дали электрической компании несколько дополнительных билетов, и мне удалось схватить парочку для нас – если ты, конечно, захочешь пойти, вот…

– Ну… – София заколебалась, слегка напуганная столь обескураживающими последствиями ее вчерашнего флирта. Потом, увидев настороженный взгляд Бернара, она приняла решение.

– Спасибо, Бернар. С удовольствием, – кивнула она.

* * *
Зрелище было превосходным, и София, редко бывавшая в театрах, наслаждалась каждым мигом спектакля. Бернар, выглядевший щеголевато в спортивной куртке и брюках, встретил ее у театра, и недобрые предчувствия, которые она испытывала по поводу своего первого взрослого «свидания», растворились в легком возбуждении. Она гордилась, когда он повел ее внутрь, защищая от толпы, собравшейся вкусить немного развлечений. К моменту поднятия занавеса оказалось занято каждое место, и даже стулья, стоявшие в проходе: многие просто стояли сзади. София заметила двоих немецких офицеров среди толпы и почувствовала себя неуютно. Но вскоре это забылось, как только донесся запах грима, оркестр закончил настраиваться и представление началось. София подумала, а не возьмет ли Бернар ее за руку, но он не шевельнулся, и через некоторое время, когда зазвучала мелодия Айвора Новелло к «Времени сирени», чувства ее взметнулись и в ней воскресли ощущения своей власти над ним, которые она испытала в саду. Она набралась смелости и просунула ладонь в его руку. Они сидели тихо; София была обескуражена собственной прямотой, а Бернар почти не верил своей удаче. И наконец началось большое представление, для которого и оказывала помощь электрическая компания.

– Вот, что мы делали, – с гордостью прошептал Бернар, а София, затаив дыхание, с восторгом наблюдала, как разворачивается действие. Сцена была в полной темноте, а костюмы актеров подчеркивались светом. Когда появилась продавщица цветов с корзиной, наполненной цветами-лампочками, она больше не могла сдерживаться и восторженно зааплодировала.

– Как чудесно! Бернар, какой ты умный! – прокричала она, перебивая шум аплодисментов, и обрадовалась, когда он снова взял ее за руку.

Наконец спектакль закончился, и они начали выбираться наружу. Софии хотелось, чтобы он продолжался вечно. Но вечер был закончен, и она знала, что Поль будет ждать снаружи, чтобы проводить ее домой. Бернару никак нельзя было идти в Сент-Питер – тогда он не успел бы до комендантского часа домой, в Сент-Клемент, и Лола настояла, что нехорошо Софии одной в темноте возвращаться домой. Когда она увидела высокую фигуру Поля, сердце ее упало, но Бернар взял ее за руку и на мгновение притянул к себе.

– София, могу ли я снова увидеть тебя?

– Да, – не колеблясь, ответила София.

Она не была влюблена в него, но ей было хорошо, и она ждала новой встречи. Но в ту ночь, впервые в жизни, она грезила не о Дитере.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

– Мама, как ты думаешь, мы когда-нибудь снова увидим Ники? – спросила Катрин.

Это было зимним вечером, после комендантского часа. Вся семья, за исключением Поля, предупредившего, что будет ночевать у приятеля, собралась вокруг кухонного стола. Они играли в «семерку» и слегка дрожали от холода, потому что огонь едва тлел в камине. С топливом было плохо: Поль и Катрин приносили домой палки отовсюду, сколько могли найти, рыская по полям и лесам, но частенько им не удавалось найти ничего, кроме жалких щепок.

– Ну конечно, мы его увидим! Что такое ты говоришь! – Лола взяла карту и положила ее на стол.

– Но он уже так давно уехал, а мы от него не получали никаких известий и…

– Мы не можем ничего от него получить, потому что он в Англии, а Джерси полностью отрезан, – сказал Шарль. – Ты же знаешь это, Катрин.

– Да, но это отвратительно! Отвратительно! – закричала Катрин.

– Конечно, это так, но мы должны молиться, чтобы Ники был жив и здоров, как и мы, – сказала Лола. Голос ее был ровным, но измученные глаза говорили сами за себя – можно, конечно, смотреть на все философски, но когда уже столько времени ты ничего не получаешь от сына, а последней новостью о нем было, что он ранен, и, скорее всего, тяжело, то не волноваться невозможно. – Когда-нибудь все это закончится, – произнесла она, но замерзшая, уставшая Катрин, которая к тому же была сыта собою по горло, лишь взвыла, отвечая на свои сокровенные мысли:

– Да, но когда?

– По-моему, мы сегодня уже достаточно поиграли в карты, – сказал Шарль. – Давайте закончим игру и соберем их.

– О папа… – Они все дернулись, услышав какой-то шум, и голос Катрин замер.

– Что это было? – резко спросила Лола.

– Там кто-то во дворе… – Шарль уже вскочил на ноги. Шум раздался вновь – как будто кто-то в темноте ощупью пробирается по гофрированной жестяной крыше односкатного сарая.

– Осторожно! – предупредила Лола. Шарль поспешил к двери, а София, соскочив со стула, взяла кочергу из камина и последовала за отцом. Сердце ее колотилось, но она была полна решимости: если кто-то пытается украсть их скудные запасы топлива или овощей – они не позволят ему сделать это, ни за что!

Шарль с опаской поднял засов и открыл дверь.

– Кто там? – крикнул он. – Что ты там делаешь?

Мгновение царила тишина. София слышала лишь прерывистое дыхание, потом в темноте возникла какая-то фигура. София подняла кочергу, но, к ее удивлению, Шарль схватил ее за руку:

– София, не надо!

В следующую минуту в полоске света, которая просачивалась из-под двери, фигура материализовалась в пошатывающегося изможденного бородатого мужчину. Он держался за стену, чтобы не упасть. Шарль как раз вовремя сделал шаг ему навстречу: ноги мужчины, казалось, больше ни секунды не могли удерживать его. Шарль обхватил его, и человек почти ввалился на кухню.

– Боже мой! – шепнула Лола. – Это один из пленных!

Было похоже, что весь Джерси наполнен военнопленными. Их сейчас здесь были тысячи – поляки и чехи, евреи из Эльзаса и русские, а также испанцы, прибывшие первыми. Тем августовским днем София смотрела на них во все глаза, потому что никогда не видела никого, похожего на них, они все сливались у нее перед глазами в единую массу, маршировавшую на принудительные работы. Их заставляли возводить береговые укрепления, строить железнодорожные пути, которые было почти видно из окон коттеджа Картре, прокладывали туннели в горах, чтобы строить бункеры и подземный госпиталь. Но София все равно не могла привыкнуть ко всему этому ужасу, выработать в себе иммунитет к их тяжелому положению. Когда бы она ни видела их, бесчеловечное к ним отношение, ее наполняла бессильная ярость. Конвойные были совершенно равнодушны к пленным, они напевали, проходя по улицам, устраивали себе развлечения, пытались завоевать расположение островитян.

Но было так мало людей, кто мог бы помочь пленным. Иногда, когда София видела их, выстраивавшихся в очередь к полевой кухне за своим дневным пайком – жидкой похлебкой, – она брала с собой несколько ломтей хлеба и бросала неподалеку от них, но они, хотя и страдали от голода, слишком боялись своих охранников, чтобы подобрать хлеб. Все они вызывали жалость, но среди них некоторые просто надрывали нежное сердце Софии – похожий на скелет паренек, ненамного старше Катрин, с ужасным сухим чахоточным кашлем, еще один – безостановочно, конвульсивно дрожащий.

Иные из них исчезали, и на другой день их нельзя было увидеть в процессии. София пыталась убедить себя, что их перевели в другое место, но в душе она знала, что это не так; они мертвы, похоронены в братской могиле без всяких почестей, без памятников или хотя бы знаков, где они лежат, не оплаканные никем, кроме как их товарищами по несчастью, которые сами были настолько измождены и больны, что у них уже не оставалось сил на эмоции.

Случалось, что какой-нибудь из пленных убегал и находил приют на фермах или в отдаленных домах, но наказанием за помощь их была немедленная депортация. София как-то спросила Лолу, что она будет делать, если к ним придет военнопленный и попросит о помощи. Лола резко ответила, что жалость – это хорошо, но безопасность семьи должна быть на первом месте. Но сейчас, однако, столкнувшись с такой ситуацией, она ни минуты не колебалась:

– Скорее, Шарль, тащи его сюда и закрой дверь!

София отпрянула, когда человек, все еще поддерживаемый отцом, чуть не столкнулся с ней. Одежда его выглядела ветошью, рваньем, глаза от голода запали, стали огромными, над всклокоченной бородой заострялись треугольные скулы, обтянутые голубоватой кожей.

Шарль усадил его на стул, и он плюхнулся туда, вконец ослабленный. Потом, когда он что-то хрипло и едва внятно пробормотал, Лола прижала руки к губам.

– О Боже, он русский! Шарль, дай ему, ради Бога, немного бренди!

Много раз Картре хотелось утопить свою печаль в бренди, что они выкопали в саду «Ла Мэзон Бланш» и перевезли сюда, спрятав в игрушечную коляску Катрин. Но бутылки казались им слишком драгоценными, чтобы откупорить их просто так. Они были как страховка от того, чтобы дела не стали еще хуже – поэтому, считалось, что их надо открыть только в случае крайней необходимости. И вот сейчас она пришла, эта необходимость. Шарль пошел к кухонному шкафу, вытащил большой полуторалитровый фарфоровый кувшин, висевший на одном из крючков, и вытащил бутылку. Этикетка давно пропала, но когда Шарль открыл бутылку, повеяло запахом бренди – сильным, почти выворачивающим желудок. Он налил немного в стакан и поднес к губам мужчины, но тот пребывал в легком забытьи и не мог пить. Когда Шарль наклонил стакан, бренди заструился по густой бороде мужчины. Однако через несколько минут алкоголь начал оживлять его, он слегка вздрогнул, глотнул и что-то пробормотал по-русски.

Лола села перед ним на корточки и заговорила на своем родном языке, хотя за столько лет общения на английском русский показался ей каким-то странным, неудобным. Потом она поднялась и устремилась к кладовке.

– Надо найти ему что-нибудь – он умирает с голоду.

В глиняном горшке лежали остатки хлеба, предназначенного для завтрака; Лола отрезала кусочек и намазала его тонким слоем драгоценного масла, который заработала София уроками музыки. Пленный ел с жадностью.

– У нас есть еще что-нибудь, что можно ему дать? – спросила София. – Может, обед Поля?

– О да! – Лола забыла об этом. Сегодня у них был вкусный обед: тушеные овощи с лесным голубем, которого удалось добыть Шарлю. На нем было очень мало мяса, но от запаха, которое оно придавало овощам, изо рта текли слюнки. Лола приберегла порцию Поля.

Пленный немного приходил в себя, и как только прошла опасность его обморока или – Боже упаси – смерти, прямо здесь, на кухне, Шарль стал постепенно раздражаться.

– Сколько времени прошло с тех пор, как он сбежал? – спросил он у Лолы, после того как она поговорила с мужчиной на русском.

– Он говорит, что сбежал с принудительных работ сегодня, после полудня, – через несколько мгновений ответила она.

Шарль нахмурился.

– Значат, они уже хватились его. Что ж, мы сделали все, что могли. Теперь ему придется уходить.

– Нет! – бросила Лола.

– Как это «нет»?

– Мы не можем вышвырнуть его, Шарль. Сейчас ужасно холодно. И я не думаю, что они пойдут разыскивать его сейчас, в такое время.

– Как ты можешь быть так уверена?

– Не могу, но…

– А что мы будем с ним делать?

– Здесь есть чердак. Поля сегодня нет. Он может поспать там.

– Ты с ума сошла! У него же полно блох!

– Ну пусть тогда спит в сарае. Я устрою ему постель, дам пару одеял. Ну пожалуйста! Он один из моих соотечественников, ему так плохо. И, кроме того, он ненамного старше Ники. Разве тебе не было бы приятно, если кто-нибудь так же по-доброму отнесся к нему в таком положении? Боже милосердный, а, насколько мы знаем, он как раз в таком положении!

Шарль покачал головой. Здравомыслие подсказывало, что давать приют беглецу в высшей степени глупо, но он по опыту знал, что спорить с Лолой, упершейся на своем, – бесполезная трата времени. И кроме того, он думал, что она права – вряд ли они пойдут в такое время разыскивать беглеца, коли уж не сделали этого раньше.

– Давай-ка выключим свет – нечего афишировать, что мы еще не спим. Можем обойтись и свечкой. Катрин, отправляйся спать. София, принеси старые одеяла, о которых говорила мама.

Огонь потух, и кухня стала быстро остывать. Когда Шарль открыл дверь, чтобы выглянуть наружу, на кухню ворвался поток холодного воздуха, и русский закашлялся.

– Нельзя выставлять его за дверь, как собаку! – запротестовала Лола. – Прислушайся только к его кашлю – он может заболеть воспалением легких, если за ним не присмотреть. Слушай, а почему бы ему не поспать здесь, на полу? Я положу еще полный совок опилок, и у него по крайней мере будет одна ночь передыха, перед тем как ему снова придется искать себе пропитание.

Шарль вздохнул. Он уже начал чувствовать усталость. Может, не было вреда в том, чтобы поступить так, как хочет Лола, да и в любом случае вряд ли можно быть довольным, спасая свою шкуру, когда знаешь, что заставляешь жертвовать собой кого-нибудь другого. Больше того, если немцы придут с обыском, вряд ли они будут искать в доме, скорее в сарае – и тогда вполне можно будет сделать вид, что он заполз сам по себе, а если немцы увидят, что пленный заполз под их старые одеяла, тем более поверят, и рассказ покажется им правдоподобным.

– Тогда только на сегодня, – нехотя согласился Шарль. – Но утром ему надо будет уйти.


София плохо спала, ей все время мешали сны. Большую часть ночи она думала о русском там, внизу, и прислушивалась к приступам его сухого кашля. Но ближе к рассвету она задремала, а потом и заснула тяжелым сном и вдруг резко проснулась и начала дрожать с головы до ног, услышав громкий стук в дверь.

– Что это? – в ужасе спросила Катрин. Она сидела в кровати, натянув простыню до подбородка.

София молча покачала головой. Она знала, что так и должно быть. Пришли немцы, они разыскивают сбежавшего пленника. Но губы ее отказывались говорить, а руки-ноги – двигаться.

– Подождите минутку! – услышала она голос Шарля, который прокричал эти слова на очередной стук. – Что там случилось? Мы еще спим!

Наверное, они пытаются спрятать русского прежде, чем открыть дверь, поняла София. Но где? В этом коттедже негде было спрятать даже котенка – разве что на чердаке Поля. О, почему же они сразу не позволили ему туда пойти? Что бы значили несколько блошек по сравнению со всем этим?

Эта мысль возродила к жизни ее парализованные конечности. София отбросила одеяло и встала с кровати. Дверь на чердак Поля открывалась длинным шестом. Она схватила его, вставила в ручку и повернула. Шарль вел русского наверх. Как только дверь чердака открылась, София сбросила вниз веревочную лестницу.

– Быстрее! – прошипела она.

Русский неуклюже полез наверх. Когда он втянул лестницу, София закрыла дверь и поставила шест обратно в угол. Он со стуком упал. Лола бросила старые одеяла на постель Катрин.

– Вы оставайтесь здесь! – приказала она. Девочки сделали, как им сказали. Они, побледнев, сидели, обнявшись, в своих ночных рубашках и прислушивались к голосам внизу. Потом, к их ужасу, послышались тяжелые шаги по лестнице, и в комнату вошел немец.

Катрин всхлипнула от страха, когда он стянул с кроватей одеяла, а София, хоть и непроизвольно дрожала, все же высокомерно посмотрела ему в лицо. На щеках ее выступил слабый румянец. София подумала, что он наверняка заметит, что эти истрепанные старые одеяла явно не относятся к их хоть и выцветшим, но чистым постелям, но он вроде бы не обратил на это внимания. Может, все обойдется…

И тут пленник начал кашлять.

София застыла от ужаса при первом сдавленном кашле, а потом последовал пароксизм, который нельзя было сдержать. Голубые холодные глаза немца обратились к двери на чердаке.

– Что там? – пролаял он.

Лола побелела как мел, глаза ее потемнели от страха.

– Ничего. Это спальня моего сына.

– А у вашего сына – у него плохой кашель, да?

– Да.

– Я так не думаю! Покажите мне своего сына, а?

Шарль и Лола обменялись взглядами. Они попались и поняли это. Но ни один из них не хотел позволить врагу увидеть, как они будут валяться у него в ногах.

– Ублюдок! Смотри за собой! Я тебе ничего не покажу! – вызывающе закричала Лола, а Шарль тем временем попытался перекричать ее:

– Она тут ни при чем! Они все ни при чем, только я. Я ответственен! Я – слышите?

Немец подошел к окну, рывком распахнул его и позвал своих. Он говорил по-немецки, но можно было понять смысл его слов.

– Он здесь! Кажется, я нашел его! – Потом он вытащил револьвер и повернулся к Шарлю. – Сейчас же открой дверь, или я буду стрелять.

– Сам открой!

Шарль с вызовом посмотрел на немца, а София инстинктивно потянулась к Катрин, пытаясь защитить ее. Потом она потрясенно закричала: дверь чердака открылась изнутри, и русский с силой, рожденной отчаянием, спрыгнул оттуда. Он рухнул на немца, сбив его с ног. Револьвер щелкнул, пуля вылетела и, не принеся вреда, застряла в потолке. Двое мужчин катались, сцепившись, по полу. Девчушки в ужасе прижались друг к другу. Тут по лестнице загремели три пары башмаков, и солдаты ворвались в комнату. В какие-то доли секунды все было кончено. Русского одолели и поставили на ноги, двое немцев заломили ему руки за спину, а третий все бил и бил его кулаком по лицу, пока голова пленного не свалилась набок. Кровь текла у него изо рта и носа.

– Заберите его! – приказал немец, а потом повернулся к Шарлю и Лоле. – А вы, двое, – собирайтесь. Вы арестованы!

Какое-то время Лола высокомерно смотрела на него, ее фиолетовые глаза похолодели от ненависти. Потом она отбросила блестящую прядь волос через плечо, задрала подбородок и с презрением плюнула в лицо немца. Он тут же вытянул руку и так сильно ударил ее, что София услышала, как треснула кость. Лола чуть не упала. Потом он вытащил из кармана платок и стер плевок.

– Сука! – сказал он по-английски. – Ты заплатишь за это. И раз уж у тебя такой горячий нрав, я думаю, ты обойдешься без пальто. Пошли!

Он вытолкнул Лолу из комнаты и дальше вниз, по лестнице. София и Катрин прильнули к окну и смотрели, как Шарля и Лолу волокут по тропинке, к поджидавшей машине. Катрин начала тихо рыдать, дыхание ее участилось, и, когда Шарля и Лолу запихнули в машину, ее тельце на миг замерло, а потом она начала пронзительно кричать:

– Мама! Мама! О нет… нет!

София стояла с дико расширившимися глазами, словно птичка, готовая к полету. Пульс бился у нее в горле, адреналин гудел по венам так, что все ее тело содрогалось. Надо что-то сделать – она не могла просто так стоять и смотреть, как они забирают ее родителей!

Дверь машины лязгнула, взревел мотор.

– Мама! – снова закричала Катрин, и София крепче сжала ее, прижимая маленькое, искаженное, залитое слезами личико к своей груди.

– Все в порядке, – услышала она свои слова. – Все будет хорошо.

Но уже сердцем чуяла, что ничего хорошего не будет. Она тоже непроизвольно закричала, как и Катрин, от этой несправедливости и ужасного бессилия, поняв, что ничем в мире она не сможет помочь, чтобы спасти своих обожаемых родителей от судьбы, ожидавшей их.


Как и боялась София, Шарль и Лола предстали перед судом, их допрашивали и приговорили к депортации. Несмотря на все усилия, ни одному из детей Картре так и не позволили повидаться с ними.

Проходили дни, какие-то сумбурные, нереальные. София думала, что это похоже на жизнь в забытом, заброшенном мире. Они все еще находились в смятенных чувствах от пережитого потрясения, все еще не могли оценить весь этот ужас, что с ними произошел. Каждое утро София просыпалась, ожидая услышать резкий голос Лолы, заполняющий собой маленький коттедж, или лишенное мотива посвистывание Шарля, долетавшее на второй этаж, – хоть что-нибудь, чтобы развеять этот кошмарный сон. Но когда холодная, пустая тишина распространялась по домику, до нее доходило, что это не сон, а вместе с этим глубоко внутри нее возникала боль, она росла, расширялась и вползала в горло мучительным спазмом. И быстро, чтобы не давать ему целиком овладеть ею, она вскрикивала, отбрасывала одеяла и спускалась на кухню готовить завтрак. Она заставляла себя проходить мимо комнаты родителей и не заглядывать в нее, хотя слишком хорошо представляла себе неестественный порядок – кровать, которую она заправила, когда их так бесцеремонно вытащили оттуда в утро ареста (они так и не спали у ту ночь), косметические баночки Лолы, аккуратно расставленные на туалетном столике, на каждой – крышечка, трубка Шарля, лежавшая в пепельнице, и его старая куртка с залатанными рукавами, висевшая за дверью.

Все останется так до их возвращения, пообещала она себе, с мебели будет стерта пыль, все останется на своих местах. И если иногда в ней оживал страх, что они никогда не вернутся, она тут же отбрасывала его. Она должна верить, что однажды они вернутся, – когда кончится война. Она должна верить. Это единственный способ не сойти с ума. Она не могла позволить себе развалиться – она должна была быть сильной, чтобы заботиться о других.

И Катрин, и Поль очень тяжело восприняли случившееся. В те первые дни Катрин не могла ничего делать – только плакала. София никогда не слышала, чтобы она рыдала во сне, теперь же она едва позволяла Софии хоть на секунду оставить ее. София могла понять ужасное состояние беззащитности и печали, которое владело сестренкой, ведь Катрин еще во многом была ребенком, вокруг нее всегда суетились и больше всех любили, как младшую в семье. Но постоянное присутствие Катрин и ее слезы заставляли Софию с большим напряжением сдерживать себя. Что же касается Поля, то София вскоре обнаружила, что не может ожидать от него той моральной поддержки, на которую могла бы рассчитывать. Он много гулял, на целые часы исчезал из дома и часто возвращался намного позже комендантского часа. София была в ужасе, что его тоже поймают и станут допрашивать оккупационные власти; много ночей она стояла у окна, всматриваясь между занавесками в темную ночь. Она взволнованно молила Господа, чтобы Поль вернулся, а нервы ее разрывались на кусочки.

Но когда он был дома, то все равно его как бы не было, ибо он слонялся повсюду, словно привидение; он молчал, если она не заговаривала с ним, и отворачивал нос, когда она к нему обращалась.

Он тоже плакал. Как-то ночью София спустилась на кухню и обнаружила его сидящим за кухонным столом. Он склонил голову к сжатым рукам и горько рыдал. Это зрелище усугубило ее собственные переживания и в то же время наполнило беспричинным гневом. Она знала, что это нечестно – Поль ведь тоже имел право на эмоции, – но она почувствовала, что он предал ее тем, что сломался. Он был ее старшим братом, разве она не могла хоть немного опереться на него? Она постояла в проеме, глядя на него и не зная, что делать. А когда он поднял глаза, София испугалась его искаженного, залитого слезами лица.

– О София, мне так жаль… – Он закрыл глаза руками, и она увидела, как напряглись костяшки его пальцев. – Мне так жаль…

– Ну же, Поль, возьми себя в руки, – сказала она, понимая, что говорит как Лола. – Это ужасно, я знаю, по нам придется все это вынести. Если мы будем рвать себя на части, никому от этого лучше не будет.

– Но мне надо было быть здесь! – Голос Поля звучал приглушенно. Слюни смешались со слезами и потекли по подбородку.

– О чем ты говориль?

– Мне надо было быть здесь, когда это все случилось!

София вздохнула.

– Все это глупости, сам знаешь. Даже если бы ты был здесь, ничего бы не изменилось. А на деле могло бы обернуться еще хуже. Они могли бы арестовать и тебя.

Поль не ответил. Наверное, она права, подумал он, но от этого ему не стало легче. Сейчас ужасная, неизъяснимая вина давила на него с такой тяжестью, что он не мог точно выразить, почему так тяжело переживает случившееся. Но не мог и признаться в этом. Он не хотел видеть, как его самообвинение отражается в глазах сестры.

Да, ничего бы не изменилось, если бы я был здесь в ту ночь, уговаривал себя он. Это так. Но он не мог простить себе, что последние слова, которые он сказал своим родителям, были лживыми. Пока их арестовывали, он обманывал родителей, а заодно и своего брата, ибо в ту ужасную ночь, когда к ним пришел просить убежище русский, Поль не ночевал у своего приятеля, как сказал. Он провел ночь с Вивьен Моран.


Как-то раз он совершенно случайно встретил ее в городе, она подбежала к нему узнать, нет ли каких-нибудь новостей о Ники. Она, конечно, должна была бы знать, что новостей быть не может, – ведь связь с кем бы то ни было вне острова была невозможна. Но она все равно спросила, потому что, разговаривая с Полем, она могла хотя бы косвенно пообщаться с человеком, которого обожала и, казалось, не видела уже целую вечность.

Вив уже оправилась от ран, полученных во время бомбежки. Ужасные повторяющиеся головные боли, которые терзали ее вначале, стали приходить реже и уже не были столь мучительны, ее крепкое молодое тело быстро поправлялось. Но, несмотря на то что уже прошло четыре долгих года с тех пор, как уехал Ники и она сделала аборт, внутри Вив была все та же зияющая пустота. В первые дни она оберегала это ощущение почти с молитвенной преданностью, эта боль каким-то образом хранила в ее сердце живого Ники. Но позже образы начали стираться в ее памяти, и Ники стал казаться ей печальным и сладким сном. Она как бы вернулась к прежним временам и жадно потянулась к «жизни» со своими приятелями, казавшимися ей когда-то такими привлекательными. Но погоня за удовольствиями уже не так закабаляла ее, а веселость ее была хрупкой и вымученной. Вив теперь смотрела на все гораздо глубже, сильнее, она страдала по Ники и всем сердцем мечтала вновь пережить все, что было между ними.

Сначала, когда она заметила Поля, то на какой-то миг, от которого остановилось сердце, подумала, что это Ники. Уж не в первый раз ей так казалось, и она шла за каким-нибудь незнакомцем по улице, только для того, чтобы убедиться, когда он обернется, что нет никакого сходства. Но это чаще всего случалось в первые после разлуки дни, когда она все еще была одержима тяжелыми мыслями. Теперь это оказалось потрясением иного рода, от него так же сжимались внутренности, но оно было понятнее, поскольку с того времени, когда Вив видела Поля в последний раз, он вырос и стал так похож на своего брата, что это привело ее в замешательство.

При ближнем рассмотрении, конечно, их сходство не было столь разительным. Лицо у Поля круглее, чем у Ники, без тех углов и плавных линий, что делало Ники таким разрушительно-притягательным. Волосы были прямее, они падали ему на лоб с пробора, глаза же – светло-карие, а не искрящиеся фиолетовые, как у старшего брата. Но так же, как Ники, Поль был высоким, хорошо сложенным, а их семейного сходства было явно достаточно, чтобы заставить сердце Вив биться быстрее.

В тот первый день у Вив ничего не было на уме – она просто хотела поговорить о Ники. Но потом поняла, что не может забыть Поля. В ту ночь она грезила о нем, это были страстные, спутанные грезы, и когда она проснулась, с ней осталась особая аура, словно каким-то непостижимым образом оба брата слились и превратились в одно целое.

Вив навела справки и узнала, что Поль бросил школу и работает клерком-счетчиком в банке. Однажды вечером она подкараулила его, когда он уходил с работы, и сделала вид, что это случайная встреча. На этот раз она была полностью готова разочароваться в нем. Она не была глупой и понимала, что в своем мучительном одиночестве пытается использовать Поля как замену Ники. Но когда она увидела его, все повторилось. Пусть Поль на три года моложе ее, пусть он – не Ники, но все равно в нем было чудесное эхо Ники, оно затрагивало глубочайшие струны ее памяти и чувств и приносило легкий неуловимый вкус острого возбуждения.

Они начали регулярно встречаться, и вскоре Вив стала мечтать заново пережить то, что у нее было с Ники. Ей уже не хватало только того, чтобы быть с тем, кто похож на Ники, кто его кровь и плоть, она захотела пойти дальше. Необходимость эта превратилась в физическое влечение, это стало навязчивой болью, пронзавшей ее тело, и когда она была с Полем, то чувствовала, как ее плоть, каждый мускул ее тела напрягается навстречу ему, каждый нерв, каждая пора взывает, чтобы их любили и ласкали. Порой, когда встречались их глаза, сердце ее билось так сильно, что она едва могла дышать.

Однажды вечером, когда они брели куда-то в полумраке, Вив почувствовала, что больше не может это выносить. Она поймала его руку и повернулась к нему лицом. В тот момент она и хотела этого, и боялась – боялась, что он убежит, боялась, что если он поцелует ее, то хрупкий призрак прекрасного желания исчезнет. Но Поль удержал ее руки, прижал ее к себе, и, когда его губы коснулись ее рта, она почти поверила, что это Ники. Запах его кожи был таким же, линии его тела превратили мечту в реальность. Темное плещущееся море вздымалось, чтобы встретиться с небом без звезд, и Вив почувствовала, что она висит между морем и небом.

Такая случайная встреча – случайная, – а ей хотелось большего! Она конструировала, планировала, соблазняла, а Поль – хотя и чувствующий себя немного виноватым – был желанным партнером. Сексуальная привлекательность Вив завораживала сама по себе, и то, что она была подружкой Ники, каким-то образом привносило новый смысл в ту силу, благодаря которой Поль чувствовал, что если захочет, то сможет разрушить весь мир.

Поль всегда считал себя чем-то вроде тени Ники. Наверное, это судьба всех младших братьев, которые всегда пытаются быть вровень со старшими, задающими тон. А Ники всегда был таким золотым мальчиком, красивым, всеобщим любимцем, и все, что он делал, у него получалось хорошо. Он никогда не кричал на Поля, никогда не унижал его, но даже из-за столь рыцарственной натуры Ники Поль чувствовал себя уязвленным. Никогда он не будет таким, как Ники, никогда у него ничего так хорошо не получится, и люди никогда не будут любить его так, как брата. Он чувствовал себя неуклюжим, безнадежно глупым, пробираясь сквозь собственное детство и стараясь выбраться из отрочества.

И только когда Ники уехал, Поль начал становиться самим собой. Его быстрое возмужание совпало с осознанием, что на Джерси он был единственным сыном Картре, и впервые в жизни Поль почувствовал уверенность в себе. Он экспериментировал с нею – со своей властью, проявляя ее над девушками, с которыми встречался. Они кружились вокруг него, строили глазки, искали его внимания, давали понять, каким они его считают привлекательным, и Поль словно вырастал с каждой победой.

Но с Вивьен Моран было как-то по-другому. Она не была из тех девиц, которые бегали за ним. В глазах Поля она была чуть ли не богиней. Он издалека любовался ею, когда Ники ходил к ней на свидания, и она еще больше возвышала брата в его глазах. Он и сейчас боготворил ее. Но ему просто не приходило в голову, что он может овладеть ею.

Когда он поцеловал ее в первый раз, то весь дрожал от ужаса и в то же время от сильного желания. Он благосклонно подумал, что не показал этого и она не узнала о его сбивчивых чувствах. И, к его изумлению, она захотела снова поцеловать его. И даже не только поцеловать! В темноте он прижимал ее к себе, пока почти не обезумел от страсти, и даже осмелился просунуть руки под ее джемпер. Дотронувшись до ее твердых теплых грудок, Поль уже думал только о том, как хорошо будет заниматься с нею любовью. И потом он всегда думал, что идет по следам Ники даже в том, что ярко поддерживает пылающий огонь страсти.

И скоро Поль оказался полностью покоренным Вив. Он постоянно думал о ней, мечтал оказаться с ней наедине – по-настоящему наедине. Но никому в семье он не сказал, что встречается с Вив. Поль очень хотел бы похвастаться их отношениями, но его всегда останавливали угрызения совести. Он понимал – его родственники, и, наверное, София тоже, будут считать, что он обманывает Ники. И когда Вив как-то вечером обронила, что ее мать собирается уехать на уик-энд, и предложила Полю приехать к ней, конечно же, не сказал об этом родителям. Поль был вне себя от волнения, но все же сумел сохранить спокойное выражение лица и сказал им, что ночь проведет у своего приятеля из банка. К его облегчению, родители вроде бы поверили ему.

Так же, как и Картре, Моранов вышвырнули из собственного дома, но им разрешили остаться в коттедже в их же поместье. Коттедж был выстроен для управляющего или садовника, хотя его никогда не использовали по назначению. Лоретта и Вив продолжали пользоваться своим плавательным бассейном и кортом и проводили тонкую линию между добрососедскими отношениями с немецкими офицерами и противостоянием им же. Были островитяне, которые считали Лоретту Моран коллаборационисткой, чуть ли не немецкой кошелкой, как называли женщин, чересчур любезных с немцами, но, строго говоря, они были не правы. Лоретта просто выживала – она была достаточно красива в свои сорок пять, чтобы уметь обходиться с мужчинами, не давая им ничего взамен.

Да, у нее был «приятель» в Розеле – художник, частый гость дома на знаменитых вечеринках у бассейна. Туда их с Адрианом забросила судьба в те смутные предвоенные дни. А теперь, из-за того, что в течение трех лет в силу обстоятельств они с мужем жили врозь, Лоретта поняла, что старая дружба расцвела с новой силой, и стала проводить уик-энды в Розеле. И сегодня как раз был один из таких уик-эндов.

Когда они приехали в дом Вив, Поль от нервного возбуждения дрожал как струна. Он прекрасно понимал, что должно произойти, его безумно волновала эта перспектива, но в равной степени он замирал от ужаса, что вдруг что-то не получится и он разочарует Вив. Он накручивал в кармане влажными от пота руками драгоценный пакетик «писем из Франции», который ему удалось раздобыть, – это было на самом деле подвигом, так как дефицит не ограничивался топливом, едой и одеждой.

И хотя покупать их было весьма неловко, все же наличие пакетика в кармане придавало ему ощущение мужественности, а уверенность в себе росла. По крайней мере Вив не обвинит его в том, что он беспечен! А если все получится не так, как он надеется, если он неправильно истолковал ее намерения, тогда ей незачем знать, что у него тоже были на нее какие-нибудь виды.

Поль раньше никогда не бывал дома у Вив, и особняк Моранов произвел на него большое впечатление. Ему стало не по себе, когда он увидел, что просторные земли поместья содержатся немцами в порядке. Их собственный сад не годился бы этому в подметки! А коттедж, в котором Вив и ее матери позволили остаться, выглядел просто чудесным – маленький домик с эркерами и большим камином.

– Как вам удается раздобыть топливо? – спросил он Вив, думая о том, что его семье приходится бросать в огонь опилки и щепки.

– О, нам его достают фрицы! – беззаботно ответила она. – Я думаю, они чувствуют себя обязанными нам за то, что живут в нашем доме.

Сегодня она выглядела особенно красивой – в кремового цвета свитере и в широких, похожих на пижамные, брюках табачно-коричневого оттенка. Лишения войны, казалось, не затронули ее, во всяком случае не так, как большинство островитян. Это было еще одной причиной, отчего люди бросали понимающие взгляды, когда она проходила мимо. Но опять-таки их подозрения были совершенно беспочвенны. У Вив был такой же размер, как и у ее матери, поэтому изысканный гардероб Лоретты мог легко обеспечить их хорошей одеждой на несколько лет вперед.

– Я приготовила ужин, – сообщила она. – Но предупреждаю тебя, я не слишком искусная повариха.

Голос ее слегка дрожал, и вдруг Поль подумал, а отчего она сама нервничает. Трудно в это поверить, но ведь никогда не знаешь наверняка. В конце концов, он сам был внутри как трясущееся желе, но ведь умудрялся как-то скрыть это. Но Вив… невозможно представить ее иной, чем уверенной в себе.

Он пошел за ней на кухню, хотя меньше всего думал о еде. На медленном огне стояла сковородка, Вив подняла крышку и потыкала вилкой овощи.

– Почему репа так медленно готовится? – спросила она, и опять в ее голосе почувствовалось нервное напряжение. – Картошка уже готова – смотри! – Как нарочно, картошка развалилась и превратилась в липкую массу. – О Господи! – застонала она. – Ну что за беда! Я же говорила, что не слишком хорошо готовлю.

– По-моему, ты прекрасна во всем, – сказал Поль, пораженный собственной смелостью.

– О Поль! – Внезапно ее зеленые глаза заблестели, а лицо смягчилось. Поль почувствовал, как у него засосало под ложечкой.

– Иди сюда, – грубо сказал он.

Она подошла, все еще с вилкой в руках. Он забрал вилку, положил на стол. Потом притянул Вив к себе и поцеловал. Он почувствовал, как тело ее прижимается к нему, ощутил страстную готовность ее губ и под всепоглощающим порывом совсем забыл о своей нервозности.

Боже, как она была прекрасна и как он хотел ее! Тело ее прильнуло к нему, и когда он просунул руки под ее кашемировый свитер, то обнаружил с трепетом возбуждения, что под ним не было бюстгальтера. Столько девушек заковывали себя в метры жесткого эластика и резины, но на Вив не было ничего, кроме шелковистой комбинации. Он начал ласкать ее грудь, чувствуя под пальцами соски, отвердевшие и поднявшиеся навстречу его прикосновениям. Она застонала, выгнула спину и прижала свои бедра к его, а он просунул руку за пояс ее просторных брюк. На мгновение он удивился: ее комбинация была длиннее, чем он ожидал, она закрывала ее живот и ягодицы и соединялась между ног широкой полоской шелка. Но, к его облегчению, на ней все равно не было стягивающего корсета.

Сердце его от страха, что она может остановить его, билось так сильно, что он едва мог дышать, он скользнул рукой под шелк и потихоньку, дюйм за дюймом пробирался по ее гладкой коже, пока пальцы его не наткнулись на мягкий кустик волос на лобке и твердый, и в то же время податливый бугорок под ним. Он нежно коснулся влажных складок, и из-за их возбуждения его тело стало непереносимо вздрагивать от желания. И тут, как только он подумал, что прямо сейчас кончит, она отпрянула от него. Щеки ее горели, глаза по-прежнему ярко светились. Он попытался опять притянуть ее к себе, но она взяла его за руку и повела в маленькую уютную гостиную. Там она сняла подушки с дивана и кресел и бросила их перед камином. Поль хотел схватить ее и положить на пол, но она освободилась, скрестила руки и стянула через голову свитер. У него вырвалось громкое восклицание: он увидел ее грудь – полную, молочно-белую в мерцающем свете камина, с темными и напряженными сосками. Ему показалось, что он никогда в жизни не видел ничего более прекрасного.

Она выскользнула из брюк – они вместе с шелковой комбинацией упали на пол – и предстала перед ним совершенно нагой. Поль зачарованно смотрел на каждый изгиб ее тела, искренний восторг на мгновение сдержал его страсть. Она подошла к нему, расстегнула пуговицы на рубашке и приложила руки к его груди. Ногти ее тихонько царапнули его кожу, а Поль зарылся лицом в ее груди, он целовал и посасывал их, почти не замечая, что она продолжат раздевать его.

И опять страх охватил его – он боялся, что слишком быстро подбирается и слишком жадно впивается в это райское блаженство, которое было так близко. Он боялся, что может сделать ей больно, и в то же время ему докучала надоедливая мысль, что надо как-то надеть «письмо из Франции» и сделать это так, чтобы это не выглядело глупо и не испортило бы возвышенную атмосферу. В тот момент он снова был трепетавшим юнцом – младшим братом Ники, не имевшим ни опыта, ни умения. Вив отпустила его, легла на подушки перед камином, протянула к нему руки – и порыв внезапной страсти сразу все упростил. Ники превратился в тень, здесь была одна только Вив и его безудержное желание.

Все закончилось слишком быстро. И еще до того, как прекратились последние содрогания, он понял, что в конце он выплеснул себя полностью, – он просто не смог сдержаться. Вив все еще извивалась от страсти под ним и стонала, и он возобновил свои движения, хотя знал, что сила его угасла. Он молил, чтобы она вновь вернулась к нему, пока «письмо из Франции» все еще оставалось на месте. С вдохновением, рожденным отчаянием, он отклонился и стал ласкать ее лоно пальцем, потом почувствовал, как тело Вив выгнулось, сотрясаемое глубинными спазмами. Пот капал с лица Поля. Его страсть превратилась в побеждающее искусство, пришедшее от понимания того, что он приносит ей наслаждение. Она достигла кульминации и, не сдержавшись, вонзила ногти ему в спину, обвила ногой его крепкие бедра и закричала. Вопль ее прозвучал как-то странно. Он почувствовал, как тело ее расслабляется, откатился прочь, схватившись за «письмо из Франции». Вдруг ему показалось очень важно не наследить на светлом ковре, хотя несколько минут назад эта мысль даже не приходила ему в голову.

– Где ванная? – спросил он, чувствуя неловкость и стесняясь, словно только что не переживал этих прекрасных мгновений.

Она ответила. Голос ее все еще был глухой от страсти – так, по крайней мере, ему показалось. Он взял свою рубашку и унес с собой. Почему-то он стеснялся сейчас своей наготы и в ванной надел рубашку прежде, чем вернуться.

Вив лежала там, где он ее оставил, ее прекрасное тело по-прежнему освещалось огнем камина. Он наклонился и потянулся к ней, чтобы поцеловать, но она отвернулась.

– Вив?! – осторожно спросил он и заметил блестевшие на ее щеках слезы.

Его охватила нежность, а с нею вернулась и сила.

– Все хорошо, – сказал он, отбрасывая ее волосы с лица. – Правда, все хорошо. Оно не соскочило.

Она не ответила, лишь глубоко сглотнула. Ему в голову пришла другая мысль.

– Я ведь не обидел тебя?

Она опять промолчала. Все та же неподвижность, слезы, и вдруг тело ее содрогнулось.

– Тебе бы лучше одеться, – сказал он. – Ты простудишься.

Его слова каким-то образом вывели ее из оцепенения. Из ее глаз потекли слезы, и она в рыданиях начала раскачиваться из стороны в сторону.

– Вив! – испуганно спросил он. – В чем дело? Что случилось?

Сначала она не могла выговорить ни слова. Лишь шептала что-то сквозь слезы.

– Как я могла? Как я могла это сделать? О Господи, прости меня!

– Вив, не надо! – умолял он. – Мы же хотели этого, оба хотели, разве не так? И тебе это так нравилось, Вив…

Вдруг она села. Глаза ее сверкали из-за слез.

– Ты не понимаешь! Не понимаешь, что я наделала!

– Ты занималась со мной любовью. Это что, так плохо?

– Да! Да!

– Но почему? – Он был обескуражен, обижен. – Почему это было плохо?

– О Поль! – Она спрятала лицо в ладонях. – Ты просто не понимаешь!

– Чего не понимаю?

– Я занималась любовью не с тобой, а с Ники.

Он похолодел. Внезапно он почувствовал, что земля разверзлась под ним и он падает, падает в такую темную глубокую пропасть, что никогда не сможет оттуда выбраться.

– Ты не понимаешь? – рыдала Вив. – Я подумала, что мне будет так же хорошо, как когда-то с ним. Я предала вас обоих. О Поль, мне так жаль! Не смотри на меня так, пожалуйста!

– Я думал, ты хотела меня, – деревянным голосом произнес Поль.

– Я хотела, хотела! Только… О, у меня в голове все смешалось. Ты и Ники – вы так похожи.

– Ты хочешь сказать, что совсем не хотела меня? – таким же бесцветным голосом сказал Поль.

Она поглядела на него сквозь слезы.

– Нет, это не так. Я именно хотела тебя… Я так думаю. Но…

– А когда до этого дошло, оказалось, что я – не Ники. – Боль охватила его. Ему захотелось ударить ее, обидеть Вив так, как она обидела его. Но почему-то даже сейчас он не мог этого сделать. Он слишком любил ее.

– Нет, ты не Ники, – сказала она тоненьким неверным голоском.

– Ну и что же он делал не так, как я? В чем моя ошибка? – Он склонялся к обиде и злости на себя, вместо того чтобы обрушить их на Вив.

– Ты все сделал хорошо, Поль. Ты не виноват… – Она перестала плакать и печально смотрела на него.

– Не пытайся представить, что все было хорошо, Вив. Не жалей меня. Я понимаю, что по сравнению с ним я, наверное, показался тебе неумелым…

– По крайней мере, ты не сделал меня беременной, – сказала она. – Во всяком случае, надеюсь на это.

В какой-то миг до него дошел смысл ее слов, прорвав туман жалости и презрения к самому себе. Он с открытым ртом уставился на нее, а она вдруг хрипло и коротко рассмеялась:

– О дорогой. Я не это хотела сказать. Ну что же, теперь джинн выпущен из кувшина, не так ли?

– Ты была беременна от… Ники? – Он запинался на каждом слове. Казалось, смысл сказанного ускользал от него. – Но когда? Как?

– Думаю, «как» – вполне очевидно, – возродилась к жизни прежняя насмешливая Вив. – А что касается «когда» – то как раз перед его отъездом.

– А он знал?

Она покачала головой:

– Нет, говорю же тебе. Это было как раз накануне его отъезда.

– Ну и что же случилось? Если ты была… что случилось с младенцем?

– Я сделала аборт. О, не смотри на меня так, Поль. У меня ведь по правде не было выбора. Я не горжусь своим поступком, но сейчас уже ничего не сделаешь.

– Но я думал, что аборты – незаконны.

– Так оно и есть. Но деньги могут купить почти все, сам знаешь. Это назвали не абортом, а аппендицитом, перитонитом или чем-то там еще. Послушай, я на самом деле не хочу об этом говорить. Мне не надо было говорить тебе. По-моему, это неправильно, раз об этом не знает Ники.

Поль сильно стукнул кулаком по полу.

– Ники, Ники, Ники! Ники здесь нет – здесь я!

– Знаю. И я же сказала: «Прости». – Она вдруг резко встала. – Слушай. Мне надо посмотреть, что там с тушеным мясом. И я включу бойлер, чтобы мы смогли искупаться.

Она вышла на кухню. Поль потрясенно закончил одеваться. Ему казалось, будто его прибили десятитонным молотом. Он возлагал такие надежды на этот уик-энд, а все обернулось так ужасно. И не только на личном уровне. Были низринуты сразу две иконы – его брат-герой, которого он боготворил, уехал, оставив подружку беременной, и его богиня, которая сделала аборт Поль почувствовал боль в желудке. Он не знал, как ему теперь находиться здесь. У него промелькнуло в голове, что ему, наверное, лучше бы пойти домой. Комендантский час уже наступил, но не было ничего страшного в том, если он пробежит несколько кварталов и прочистит свежим воздухом легкие, а потом закроется у себя в чердачной комнатке, где по крайней мере можно остаться наедине со своими мыслями. Но он знал, что ему придется отвечать на вопросы. Шарль и Лола будут вправе проявить подозрительность, если он вдруг появится в дверях.

Впоследствии Поль всем сердцем желал, чтобы в ту ночь послушался своего инстинкта и вернулся домой. Он не спас бы Лолу и Шарля, но по крайней мере был бы там. Вместо этого он остался с Вив, несмотря на то, что атмосфера между ними создалась весьма напряженная. Они выкупались, один за другим, в большой металлической ванне, потом поели, сколько смогли, неаппетитного тушеного мяса с овощами и потом уснули, каждый в своей кровати, даже не поцеловав друг друга на ночь. На следующее утро Поль пошел домой; случившееся все еще тяжелым бременем угнетало его, а дома он обнаружил, что родители арестованы. Чувство вины сломило его, просто перевернуло, затопило. Он проклинал себя за обман, за все.

В тот день, когда Шарль и Лола были приговорены к депортации в концентрационный лагерь в Германии, Поль уговорил полную бутылку бренди – ту, из которой едва пригубил русский военнопленный, но это ему не помогло, хотя на некоторое время дало блаженное забытье. Когда он отошел от похмелья, то снова выпил целую бутылку виски. А когда не осталось ни одной, он начал слоняться по дому в тягостном молчании, окончательно чувствуя себя в ловушке.

И когда к нему в первый раз пришла эта мысль, он отогнал ее, но она все возвращалась и возвращалась, чтобы терзать его снова, и с каждый разом, что он думал об этом, побег казался ему все более возможным и желанным. Джерси превратился в остров-тюрьму, где он сидел вместе со своей виной и несчастьем; даже то, что он находился в нескольких милях от Вив, доставляло ему новые муки. Поль думал о маленькой шлюпке отца, на которой тому удалось сплавать в Дюнкерк. Он полагал, что на ней можно будет удрать в Англию. Если он убежит, если ему удастся выбраться в Англию, то по крайней мере он сможет примкнуть к армии и сделать что-нибудь полезное в борьбе с врагом. Это будет лучше, чем просто сидеть здесь, беспомощным, бессильным, и, быть может, это облегчит хоть как-то ужасное бремя вины и заставит его лучше отнестись к себе.

Одной темной безлунной ночью Поль выскользнул из коттеджа, пока сестры спали, и пошел к сараю, где хранилась шлюпка. Его не пугало путешествие, он вырос на море, море было у него в крови, а о том, что может с ним случиться, если его поймают, он не позволял себе думать. Кроме того, сказал он себе, это будет лишь высшая справедливость, если его подвергнут депортации или даже расстрелу.

Но его не поймали. К тому времени, когда утром София встала и обнаружила короткую записку, в которой Поль объяснял свой поступок, он был уже довольно далеко от Джерси, направляясь в Англию. И в первый раз с того ужасного дня, когда он оставил Вив и вернулся домой, чтобы узнать, что родители его арестованы, Поль почувствовал умиротворение.


Когда Бернар узнал, что Поль сбежал с Джерси, то пришел в ярость. Он подумал, что при нормальных обстоятельствах он бы лишь приветствовал такое мужество, но сейчас обстоятельства были отнюдь не нормальны. Всего несколько недель назад выслали Лолу и Шарля. София и Катрин остались совсем одни.

С того августовского вечера, когда Бернар водил Софию в театр, они довольно часто виделись. Они гуляли, ходили в кино (там шли преимущественно немецкие фильмы с английскими субтитрами), даже ходили на танцы, и поскольку в романтическом плане их отношения не продвигались столь быстро, как надеялся было Бернар, то он призвал себя к терпению. Меньше всего он хотел бы все разрушить и отпугнуть ее. По крайней мере он видел ее два-три раза в неделю, и она вроде бы наслаждалась его обществом. Насколько он мог утверждать, дружеские отношения всегда могли бы перейти в более глубокое чувство – в любовь. Может быть, она уже сейчас любит его, думал он, когда пребывал в оптимистическом настроении, просто она слишком стеснительна, чтобы открыто выказывать свои чувства. Да, наверное, это так, а тогда почему она встречается именно с ним, а не с другими ребятами? Но он продвигался тихими шагами, потому что чересчур боялся потерять ее. Я не перенесу этого, думал Бернар, если она скажет, что не хочет больше меня видеть. Без Софии ему незачем будет жить.

Бернар сделал все, чтобы поддержать их в те ужасные дни, когда арестовали и выслали Шарля и Лолу, хотя иногда и задумывался, достаточно ли он им помогает. На самом деле никто не смог бы ничего сделать, чтобы смягчить этот ужас. Иногда Бернару казалось, что София просто хочет побыть одна. Она знала, что он здесь, что он заботится о них, и это было самое большее, что он мог сделать. Все остальное могло бы оказаться вторжением в их семейное горе.

Однако утром, когда Поль уплыл с Джерси, Бернар понял, что больше не может быть сторонним наблюдателем. Отъезд Поля все изменил.

Он узнал это из пересудов – кое-кто из электрической компании был в банке, который весь гудел, как улей, – у Джерси появился новый герой, и все хотели поговорить о нем. Бернар, однако, был в гневе и потрясении – он не представлял, как Поль смог так безответственно обойтись с сестрами. Он сообщил своему начальнику, что ему надо отлучиться на час, и, не дожидаясь разрешения, пошел в стоматологический кабинет, чтобы повидать Софию. Ее там не было – у нее выходной, объяснил старший регистратор. Он сел на велосипед и поехал в Сент-Питер, но и там никого не обнаружил.

Бернар обошел вокруг коттеджа, заглядывая в окна и чувствуя себя совершенно беспомощным. София, наверное, в ужасном состоянии, подумал он, – осталась одна с Катрин, не знает, куда обратиться. Кроме того, она ведь очень волнуется – то, что Поль сумел удрать с Джерси в маленькой шлюпке и его не поймали, еще не означает, что он ушел далеко от берега. Его мог засечь патруль, его могли подстрелить, он мог попасть в бурю – в это время года канал довольно опасен. А кто мог бы поручиться, что его не расстреляют из пулемета с воздуха или не вышвырнет обратно в море, когда он нелегально заявится в Англию? С ним могло случиться все что угодно, и для Софии, которая все это прекрасно понимала, было более чем достаточно оснований для беспокойства.

Бернар вернулся ко входу в коттедж, посмотрел на верхние окна, раздумывая, что же делать. Может, ему пойти поискать Софию? Но он понятия не имел, где бы она могла быть.

Пока он стоял там, нервно переминаясь с ноги на ногу, какой-то велосипедист завернул за угол, слегка покачиваясь на неровной дороге, и соскочил с велосипеда у ворот.

– Привет, Бернар! Что ты здесь делаешь? – спросила София.

Бернар почувствовал безотчетное раздражение.

– Где ты была? Я беспокоился о тебе!

– Из-за чего? Я была в магазине, чтобы купить еду, вот и все. И я не ждала тебя, разве не так? Ты ведь должен быть на работе?

– Да, вообще-то должен. – Бернар еще больше раздражался ее совершенным самообладанием. – Я попросил разрешения отлучиться ненадолго, потому что думал, что ты расстроена. Но, похоже, я ошибся.

– О Бернар! – На лице Софии было написано раскаяние. – Прости, что не поняла тебя. Входи, сейчас я поставлю чайник. Мне как раз повезло купить четверть фунта настоящего чая. Думаю, просто миссис Филипс, продавщица, пожалела меня.

Бернар прошел за ней в тесную кухню.

– А где Катрин?

– В школе. О, ради Бога, не смотри так, Бернар. Ты что, ожидал, что мы разорвемся на части из-за того, что Поль уплыл и бросил нас? Уверяю тебя, если бы это должно было случиться, то случилось бы тогда, когда выслали папу и маму. По крайней мере, Поль уехал по собственной воле.

В голосе ее не слышалось волнения: Бернар озадаченно посмотрел на нее. Это была не его София, эта странно спокойная молодая женщина, которая умеет держать себя в руках и стоически выдерживает превратности судьбы. Это было не похоже на нее.

Она двигалась по кухне, вытаскивая из корзинки, прикрепленной к велосипеду, продукты, кипятила чайник.

– Ты знала, что Поль собирается уехать? – спросил Бернар.

Она покачала головой:

– Я была в шоке, но, по-моему, я уже привыкла к шокам. Да и пора уже – столько их было.

– Ну… и что ты будешь делать?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, ты сейчас совсем одна…

Она коротко засмеялась.

– А что ты ожидаешь от меня? Буду продолжать работу и заботиться о себе и Катрин.

Бернар проглотил комок в горле.

– Но у тебя есть выбор.

Она посмотрела на него, держа чайник в руке.

– Например?

– Ты могла бы выйти замуж за меня.

Он почувствовал, как вспотели его ладони, он едва верил, что выговорил это. Он много недель хотел спросить ее об этом, мечтал о ней, но боялся взять быка за рога.

Но теперь, когда уехал Поль, ничего на свете ему не хотелось, как только заботиться о ней. Желание это пересилило страх ее отказа. Ну как она может дать ему сейчас от ворот поворот? У нее больше никого нет, он ей нужен. Даже небольшая твердая нотка в ее голосе и холодок в глазах не отвратили его. Это просто защитная реакция на все, что с ней случилось, подумал он. Сердце Бернара сжалось от любви. Один Бог знает, что за будущее уготовано им. Но по крайней мере он будет заботиться о Софии и Катрин как только сможет. Он почему-то уверился, что с ними все будет в порядке.

София озадаченно смотрела на него.

– Выйти замуж за тебя?

– Да. О, я понимаю, мы не так долго встречались, но я по-настоящему люблю тебя, София, очень люблю и не могу вынести даже мысли о том, что ты тут одна, с Катрин, пока немцы… Я могу сделать тебя счастливой, София… настолько счастливой, насколько ты сможешь быть, несмотря на все эти несчастья.

– Нет, – еле слышно ответила она. Неожиданно появились слезы, они наполнили ее глаза и побежали по щекам. Она поставила чайник и подняла обе руки, чтобы вытереть их, но слезы все текли, они заглушали ее голос. Она дрожала всем телом. – Бернар, это так хорошо с твоей стороны – я тебя не заслуживаю, правда, нет. Но я не могу выйти за тебя замуж. Это будет нечестно.

– Нечестно? Для кого это будет нечестно – для меня? Меня это не волнует. Ты что, не понимаешь – я люблю тебя и хочу о тебе заботиться. Это единственное, что имеет для меня значение.

– Нет, нет – не это. Ты заслуживаешь большего, чем я могу дать тебе. Я вся выжата как тряпка. У меня не осталось никаких чувств – ничего. Так мило, что ты предложил… Но со мной будет все в порядке, правда.

Бернар почувствовал дурноту, все получилось так плохо.

– София…

– Пожалуйста, Бернар, не принуждай меня. Я очень благодарна за твое предложение, но не принимаю его. Не сейчас.

Он повернулся к двери.

– Ну хорошо. Я вижу, что мне лучше уйти.

– Нет, пожалуйста, не уходи. Я не хочу, чтобы ты чувствовал… О Господи, я не знаю, как сказать. Я буду очень жалеть, правда, Бернар, если ты больше не придешь ко мне. Я буду скучать по тебе. Но я не могу выйти за тебя замуж. Не сейчас. О, пожалуйста, ты должен понять…

Слезы беспрепятственно текли у нее по щекам, и каким-то образом они оказались друг у друга в объятиях. Бернар крепко прижимал ее к себе, а она рыдала. Он почему-то почувствовал себя лучше. Он мог понять, откуда эти слезы. Они были более естественны, чем это ее твердое спокойствие. К тому времени, когда она выплакалась, он почувствовал, что теперь надежды у него гораздо больше. Она оттолкнула его, а теперь не хочет, чтобы он уходил. Возможно, когда она переживет эти ужасные времена, то и решит по-другому.

София заварила чай, они выпили его, смакуя, как «настоящий»…

– Ну а теперь мне, пожалуй, лучше пойти на работу, – наконец сказал Бернар, вставая. – Прийти мне вечером? – Она кивнула, и он быстро притянул ее к себе, теперь оба уже не испытывали неловкости, когда он поцеловал ее.

– Послушай, любовь моя, я больше не буду об этом говорить, но помни, что в любое время, если ты переменишь решение… мое предложение остается в силе.

София опять кивнула:

– Спасибо, Бернар. Я не заслуживаю этого, но… Я не забуду…

Когда он ушел, она опустила голову на руки и зарыдала снова, словно сердце у нее разрывалось.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Джерси, 1944


– Как ты думаешь, ничего, если Сильви придет сегодня к нам послушать наш приемник? – как-то раз, придя из школы, спросила Катрин.

Стоял июнь 1944 года, и весь остров, затаив дыхание, ловил каждое слово о неминуемом вторжении союзнических армий во Францию.

Поскольку Лола и Шарль были арестованы, София остерегалась слушать приемник на кристаллах, он по-прежнему был спрятан под половицей, но в последние недели ее волнение пересилило страх. Настраивать его на бесплотные голоса, прорывавшиеся сквозь радиоволны, стало главным делом целого дня, и София с Катрин по очереди стояли на стреме, пока одна из них слушала радио, надев наушники, которые раньше были телефонной трубкой. Но София все же понимала, какой это риск. Иметь радио в доме – серьезное нарушение, гарантировавшее суровое наказание. София боялась, что их поймают и подвергнут депортации вслед за родителями. Она никогда никому не говорила о «кошачьих усах» – так они называли приемник, – кроме Бернара, и не приглашали друзей или соседей слушать его, как это делали многие островитяне.

– Нет, конечно, тебе нельзя привести Сильви! – выпалила она.

– Но она же – моя лучшая подруга, а ее брат тоже воюет. Она очень хотела бы знать, что происходит…

София подозрительно посмотрела на Катрин.

– Надеюсь, ты не говорила Сильви о «кошачьих усах»? – обвиняюще спросила она.

Катрин слегка покраснела.

– Она не донесет на нас. Не донесет, София, честно..

– Катрин! – взорвалась в ярости София. – Ты сказала ей, да? Как ты можешь быть такой дурой! Теперь мне придется избавиться от него. О Катрин, я бы убила тебя!

Катрин с вызовом смотрела на сестру, удивляясь, что случилось со старушкой Софией. Она так изменилась за эти дни, стала такой холодной, жестокой и подвержена переменам настроения еще хлеще, чем Лола. Но Лола была отходчива и стирала воспоминания о приступах гнева объятиями или другим жестом, подтверждающим, что она по-прежнему любит. Горло Катрин заболело от слез, когда она подумала об этом, и ее охватило желание снова оказаться в руках Лолы, которая крепко прижимала ее к себе и бормотала, что все будет хорошо, – она так говорила, когда Катрин была малышкой.

– Не могу поверить, что ты смогла сделать что-то подобное, после всего, что нам пришлось пережить, – сердито продолжала София. – О чем ты думала?

Катрин проглотила комок в горле.

– Я тебе говорю, Сильви – моя подруга. Мне нужны друзья – я не такая, как ты. И в любом случае я ей доверяю.

– Никому нельзя доверять. Ты, наверное, должна это понимать.

– Ты говоришь ужасные вещи! Но это так похоже на тебя, на тебя такую, какой ты стала сейчас. Но я не буду такой – не буду! Я не вынесу даже мысли, что мои друзья будут говорить обо мне…

– О Катрин, ты что – не понимаешь? – София вдруг стала больше печальной, чем гневной. – Я не говорю, что Сильви предаст тебя. Я ни на миг не допускаю этого. Но одно неосторожное слово – и все. Если она скажет кому-то еще – хотя бы своей матери, а та скажет еще кому-то, – все будут знать, что у Картре есть «кошачьи усы».

Катрин выглядела немного удрученной, но по-прежнему держалась вызывающе.

– Ну и что? Кто же скажет немцам? Их все ненавидят.

София вздохнула. Она не хотела говорить сестре правду, которую знала, – было достаточно много островитян, которые могли бы донести немцам либо в надежде выиграть от этого что-нибудь или, хуже того, из зависти или злости. Это была недобрая мысль, и Софии не хотелось опровергать невинную веру Катрин в окружавших их людей, но все же это надо было сделать. Надо было довести до ума Катрин, какими беззащитными были они – две девочки, живущие одни. И все же, если уж дело было сделано, то говорить о чем бы то ни было поздно.

– Смотри же, запомни, что больше ты никому не должна говорить об этом, – устало сказала София. – Если все пойдет успешно, война скоро закончится, и мы сможем вернуться к нормальной жизни. Но пока этого нет, пожалуйста, не выбалтывай ни своим друзьям, ни кому-то еще о таких вещах, как наше радио.

Катрин кивнула. Она не хотела ссориться с Софией. Бог знает, а может, она – единственный родной ей человек.

– Мне так жаль, София, я не подумала. Но… нам не надо избавляться от приемника, а? Я вполне уверена, что Сильви не вымолвит ни слова.

София сморщилась и посмотрела на часы. Радио было такой ценностью – единственной связью с внешним миром.

– Ну хорошо, во всяком случае, не сегодня, – согласилась она.


В ту ночь начали садиться союзнические самолеты. Они волна за волной пролетали над Джерси по пути к французскому берегу. Ночная тишина разорвалась стрельбой. Некоторое время две девушки стояли у окна и наблюдали, а потом, когда все угомонилось, пошли спать, хотя сон не шел – так они были взволнованы.

Наконец-то! София все думала и думала. Теперь уже наверняка все скоро закончится. Но война шла уже столько лет, что нормальная жизнь казалась ей далекой мечтой.

Не будет ли слишком поздно для меня пойти учиться в музыкальный колледж? – думала она, почти ненавидя себя за такие жалкие мысли, в то время как мужчины сражаются и умирают, а ее родители все еще в плену. И все же чувство вины не умаляло значения утраченных грез о будущем. У нее похитили целый пласт юности. Внезапно Софии захотелось плакать без всякой причины, как раньше делала Катрин.

По дороге мчались мотоциклы, голоса что-то кричали друг другу по-немецки, через некоторое время возобновилась пальба. София шепотом читала молитву Богу, в которого почти не верила, потом натянула простыню на голову и еще раз тщетно попыталась уснуть.


В течение всех летних месяцев союзники продвигались по Франции, освобождая города и деревни, которые долгих четыре года были под немецким каблуком. Но на Джерси дела пошли хуже, чем раньше. Гитлер, решивший не отдавать хотя бы один маленький кусочек Великобритании, который все еще оккупировал, пригнал на остров еще батальон. По мере того как раненых немцев эвакуировали из Франции, на Джерси становилось все больше ртов, которых надо было кормить, и все меньше тех, кто мог обеспечить пропитание. Французские порты на канале сдавались один за другим, и линия обеспечения была нарушена. Пищу больше невозможно было доставлять из внешнего мира, и Джерси должен был существовать за счет того, что мог произвести сам.

София, отчаянно стараясь добыть еду для себя и Катрин, проклинала непреклонность Гитлера. Он что, не понимает, что в конце концов ему придется сдаться, так почему бы не сделать это сейчас? Но, конечно, он же не ест хлеб пополам с шелухой и не радуется ему, он же не пьет чай из листьев смородины, ему же не приходится обходиться без мыла и лекарств. Его никто не принуждает жить без малейших удобств, без которых не стоит жить, и так – целых четыре года. А теперь им еще придется голодать. Черчилль тоже хорош. Он решил взять немцев измором, а это означало голод и для островитян.

Неизбежно стали ухудшаться нравы, и порой люди проявляли снисходительность к физическому насилию не только по отношению к немецким оккупационным войскам.

Однажды сентябрьским днем Катрин пришла из школы с длинной царапиной на щеке и в разорванной тоненькой, как крылышко пчелки, блузке. Она переодела блузку до прихода Софии с работы, но, как ни старалась, не смогла скрыть царапину, и София тут же заметила ее.

– Чем ты, в самом деле, занималась, Катрин?

Катрин слегка покраснела.

– Ничем особенно. Просто это кошка, Джин Пинел.

– Ты хочешь сказать, она это сделала нарочно? Но почему? – спросила София.

Катрин покраснела еще больше.

– Она думает, что я увела ее дружка.

– А ты увела?

– Конечно нет! По крайней мере я не крала его – он и не принадлежит ей!

Губы Софии дернулись. Она думала, сколько времени пройдет, пока Катрин начнет интересоваться мальчиками.

– Ну и кто же это? – спросила она.

– Вэлес Паттерсон. Он уже сто лет мне нравится, и я думала, что тоже нравлюсь ему, но боялась надеяться. А вчера вечером он ждал меня после уроков. Он спросил, не хочу ли я немного орехов, и мы ели их, когда мимо проходила Джин. Она ничего не сказала, но сегодня во время ланча наехала на меня.

– А ты что сделала?

– О, не так уж много! Я слишком удивилась. Но я оттаскала ее за волосы – ты же знаешь, у нее косы, так что это было очень просто. Мы остановились еще до того, как появилась классная руководительница. Она пришла в ярость, когда услышала, что здесь замешан мальчик. Она сказала, что из нас обеих ничего путного не получится, и после уроков задержала нас на полчаса. Но когда мы вышли, Вэлес ждал снаружи. И он проводил домой меня! – Катрин триумфально захихикала.

– О, ради Бога! – сурово сказала София, но когда она подала пустой суп – единственное, что она могла приготовить на сегодняшний ужин, – то улыбнулась. Ее маленькая сестричка быстро училась всему!

Следующим вечером девочки едва закончили ужин, как раздался стук в дверь. Они переглянулись, в глазах их был неприкрытый страх. Друзья всегда приходили с тыльной стороны коттеджа, слегка стучали и выкрикивали приветствия. Но этот тяжелый стук напомнил им о том утре, когда их разбудил немецкий солдат, разыскивающий убежавшего пленника. София встала.

– Оставайся здесь, – приказала она Катрин. – Я посмотрю, кто там.

Сердце ее быстро билось. Она открыла дверь. Как она и ожидала, снаружи стоял офицер в полевой форме. Возле ворот стояла машина, а в ней сидели еще несколько немцев.

– Да? – спросила София. – Что вы хотите? Офицер щелкнул каблуками.

– Мы хотим обыскать ваш дом. От нас не ускользнуло то, что у вас есть радиоприемник. Я уверен, вы знаете, что это запрещено.

В какой-то миг Софии показалось, что она упадет в обморок. Но она тут же взяла себя в руки.

– Как вы смеете? – вспыхнула она. – Кто сказал вам эту ложь?

Глаза немца были такие холодные, такие голубые.

– Уверен, что вы понимаете, я не обязан раскрывать вам свои источники. Но если у вас нет радиоприемника, вам нечего бояться. Ну, позволите ли вы нам войти или нам придется войти без приглашения?

Мысли Софии разбегались. Найдут ли они приемник, если будут искать? Да, он спрятан, но хорошо ли? Немцы должны знать любое потайное место. А было ли еще что-нибудь в доме, что могло бы принести им неприятности? Она так не думала, но как можно быть уверенной? И все же ей ничего другого не оставалось, как блефовать.

– Ну хорошо, входите, – сказала она. – Вы все равно ничего не найдете.

Она прошла на кухню, где Катрин начала мыть тарелки. Сестренка подняла потемневшие от страха глаза, но София ободряюще коснулась ее руки. Первый офицер был уже на кухне, а подкрепление топало по тропинке к домику. София собралась с духом, исполненная решимости не выказывать своего страха перед ними.

И тут ей показалось, что сердце ее перестает биться. Этот солдат в полевой форме, его миловидное лицо в каске так потрясающе знакомо… это… не может быть., это не Дитер!

Но это был Дитер, и он тоже узнал ее – она поняла это, хотя его лицо было совершенно бесстрастным, одеревеневшим. Горло ее сжал нервный спазм, она почти выкрикнула его имя вслух. Но его глаза, казалось, предупреждали ее: «Молчи!» Она быстро посмотрела через плечо на Катрин, но не было и намека на то, что та узнала его. Возможно, Катрин была слишком мала, чтобы отчетливо помнить его, во всяком случае, его лицо под полевой каской выглядело совершенно другим.

Как же так случилось, что она столкнулась лицом к лицу с человеком, которого любила всем сердцем, который все еще посещал ее грезы?.. София на миг закрыла глаза, пытаясь овладеть собой.

Солдаты разбрелись по сторонам, и начался обыск. Один частично исчез в большом старом дымоходе, другой высыпал из кувшина макароны, которые она берегла для пудинга, прямо на голый стол. Дитер, прокалывая клубки шерсти, которую она усердно распускала, чтобы связать новый джемпер, посмотрел на нее. Их взгляды встретились, внутри у нее все сжалось. Это не может быть ничем иным, как… Но, как бы она ни сформулировала свою мысль и свое же быстрое опровержение, она поняла, что это неправда. Война ничего не изменила в ее чувствах к Дитеру. И ничто бы не изменило. Настойчивый искрящийся огонь, что побежал по ней сейчас, был похож на долгое медленное возгорание, на извержение, взрыв глубоко дремавшего в ней вулкана желания, которому дали нечто вроде шанса – так же, как в те смутные времена, когда Дитер был официантом, а она – всего лишь невинным ребенком.

Я люблю его, подумала она. О Господи, помоги мне, несмотря ни на что, я все равно люблю его.

Офицер пролаял какие-то команды своим подчиненным. Благодаря урокам, которые им навязывали в школе, София смогла понять, о чем он говорит. Как и большинство джерсийских детей, она чувствовала себя патриоткой, плохо изучая немецкий, но ее природные способности к языкам позволили ей многое усвоить. И вот теперь, со страхом и внезапной болью, она услышала, как офицер выдает команды:

– Наверх! И не забудьте заглянуть под половицы! Дитер пошел к лестнице, а София замерла, ей стало дурно от ужаса, когда она услышала грохот и треск. Солдаты отбросили портьеры и стали двигать мебель. Хлопки над головой сказали ей, что они проверяют по звуку, нет ли отстающих половиц. Через минуту она услышала знакомый треск, который привыкла слышать каждый вечер, когда приподнимала половицу, чтобы вытащить оттуда приемник и послушать новости о том, что делается в мире. Ее сковал страх, она почти перестала дышать. Что будет делать Дитер? Она подождала, не раздастся ли его радостный крик, почти теряя сознание от напряжения. Но вместо этого она услышала, как половицу с таким же треском поставили на место, и разобрала звуки дальнейших поисков. Время шло, и наконец снова появился Дитер.

– Что-нибудь нашел? – спросил офицер.

– Ничего. Наверху ничего нет.

На лице его не было никакого выражения. И только когда его глаза чуть прищурились, она поняла, что он знает. Дитер не был беспечным, не был слепым. Он обнаружил приемник, но не собирался предавать ее.

Радость охватила ее, как костер: к своему огромному облегчению, она поняла, что все еще что-то значит для него, и тут же пришел новый страх, на этот раз – не за себя и Катрин, а за Дитера.

А ну как офицер не удовлетворится поисками? Если он прикажет еще раз обыскать и кто-нибудь обнаружит отстающую половицу? Дитеру тогда будут грозить гораздо большие неприятности, чем им. София была уверена, что при таких ухудшающихся с каждым днем обстоятельствах трудно ожидать приличного гуманного поведения от завоевателей. Голодные, побитые, загнанные в угол, они набросятся на жителей острова и друг на друга.

Один из солдат опустошал мешок с картошкой, она оторвала глаза от Дитера и сердито набросилась на мужчину:

– Что вы делаете? Нельзя, чтобы они раскатились по полу! Если для вас нет, то для нас она драгоценна!

– Ну хорошо, положи на место, – приказал офицер. – Здесь ничего нет. Кажется, мы получили фальшивый донос. Считайте, что вам повезло – по крайней мере на тот раз.

София не осмелилась поглядеть на Дитера. Она стояла спокойно, крепко сжав пальцы, чтобы они не дрожали. И только когда заурчал мотор большой машины, отъезжавшей от ворот, она расслабилась, ноги ее подкосились, и она опустилась на пол, прижав руки к лицу, а дыхание ее вырвалось судорожными всхлипами.

– Они не нашли его! – ликующе закричала Катрин. – Они не нашли его, София!

Много времени прошло, пока наконец София смогла заговорить, но зубы ее стучали.

– Нет, они его нашли.

– Нашли? Тогда почему?..

– Это был Дитер, – прошептала она. – Ты не узнала его? Это был Дитер. Он нашел радио. И не выдал нас.


Бернар от одного из своих коллег, который проезжал мимо и видел патрульную машину у ворот коттеджа Картре, услышал о визите к ним немцев. Бернар был вне себя от волнения, потому что он один из немногих знал о существовании радиоприемника. Наспех проглотив чай, к негодованию своей матери, которая проводила большую часть дня, пытаясь соорудить более или менее приличный обед, он вытащил свой велосипед и покатил в Сент-Питер.

С того дня, когда он просил Софию выйти за него замуж, их отношения немного изменились. Между ними возникло взаимопонимание и тепло, иногда София позволяла обнять себя и почти с отчаянной жаждой отвечала на его поцелуи, хотя дальше этого их физическая близость не продвинулась. Иногда между ними возникала неловкость, которая проявлялась в напряженном молчании или открытой холодности. Они больше не гуляли вместе, потому что София не хотела оставлять Катрин одну. Бернар вынужден был проводить вечера в их тесной маленькой кухне вместе с Катрин, которая в лучшем случае была у себя в комнате наверху.

Но Бернар понял, что не только эти обстоятельства изменились. София тоже изменилась. Она стала жестче, суровее, казалось, она потеряла способность смеяться. Он часто чувствовал, что совсем не знает ее. Но он любил ее, и ему нравилось думать, что он поддерживает ее, неважно, высказывает ли она благодарность ему или нет.

Когда он прибыл к ним в тот вечер, слегка запыхавшись от быстрой езды и страшась того, что может обнаружить, к своему облегчению, он застал Софию на кухне, собранной, хотя немного бледной и измученной, а Катрин пребывала вне себя от волнения.

– Бернар! – взвизгнула она, заметив его. – Ты ни за что не догадаешься! Приходили немцы, они искали наши «кошачьи усы»!

Бернар почувствовал, как желудок его сжался.

– Они не нашли его?

– Да, нашли, но…

– Катрин! – бросила София. – Ты когда-нибудь прекратишь болтать? Я подумала, что тебе урок пошел впрок!

– Но это же Бернар…

– Я знаю, что это Бернар, и знаю, что ты собираешься сказать. Пожалуйста, не надо! – приказала София.

Бернар озадаченно и смущенно переводил взгляд с одной на другую.

– Что же тогда случилось?

– Они искали, но не обнаружили его, – сказала ему София. – Хотя я не думаю, что мне следует рисковать и держать его здесь и дальше. Они могут прийти снова.

– Хочешь, я избавлю тебя от него? – спросил Бернар. Он все еще не мог понять, почему взорвалась София, но в то же время понимал, что сейчас не самый подходящий момент для расспросов.

Глаза Софии смотрели в сторону. На минуту ему показалось, что она вообще не слышит его.

– София! – Он повторил свое предложение, но она отрицательно покачала головой.

– О нет, нет. Не надо даже пытаться, Бернар. Когда стемнеет, я положу его в коробку из-под печенья и зарою в саду. В этом доме нет безопасного места. Они смотрели повсюду.

И снова его поразило какое-то несоответствие.

Тут случилось что-то такое, чего он не понимает, что-то такое, отчего он чувствует себя обиженным и в то же время злым, сам не зная почему. Однако инстинкт предупреждал его не копать слишком глубоко.

По крайней мере, София в безопасности. А для Бернара, по правде говоря, остальное не имело значения.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Два дня спустя София снимала белье в саду и вдруг почувствовала, что за ней наблюдают. Она огляделась вокруг, готовая закричать, поскольку нервы ее находились по-прежнему на пределе, и увидела Дитера.

Она знала, что это он, хотя и не видела его лица: она узнала бы его в любом виде, и даже полевая форма не сделала его безликим. Сердце ее почти перестало биться. Где-то в глубине души она знала, что он придет, хотя и убеждала себя не быть глупой. Ведь сейчас он – солдат оккупационных войск и несколько световых лет отделяют его от нежного молоденького официанта, в которого она была влюблена.

Она знала это и надеялась – и в то же время боялась своих сильных чувств. Но сейчас, вглядываясь в стоявшую в тени фигуру в немецкой униформе, она испытывала неудержимую радость.

– Дитер? – хрипло спросила она.

Он подошел к ней, последний луч солнца осветил его неуверенное лицо.

– Привет, София. Прости меня, но я должен был вернуться и повидаться с тобой, поговорить… Той ночью… Когда мы пришли в коттедж с обыском, я не мог поверить, что это ты. Я все гадал, на Джерси ли ты или нет и можем ли мы увидеться. Но я никак не ожидал… по крайней мере здесь, в Сент-Питере…

– Ваши заняли наш дом, ты это не знал?

– Да, знал, – смущенно ответил он. – И хочу сказать тебе, как сожалею о том, что здесь произошло. Я не могу позволить, чтобы ты думала…

– Смотри, становится холодно. – Она перебила его. – Ты собираешься войти в дом?

Он замешкался, и она решила, что он хочет отказаться.

– А ты не возражаешь против того, чтобы немец вошел в твой дом? – наконец произнес он.

– О Дитер, не глупи! Я не думаю о тебе как о немце! Мы для этого слишком хорошо знаем друг друга.

– А что это за девочка, что была тогда с тобой? Это твоя сестра так выросла?

– Да, это была Катрин. Она сейчас дома. Но больше никого нет. Мы… сейчас одни.

– Понимаю.

Нет, ты не понимаешь, подумала она. Она сняла последнюю вещь и бросила ее в корзину. Надо было как-то мириться с обычными повседневными делами. Когда она наклонилась, чтобы поднять корзину, Дитер, как всегда галантный, взял ее у нее и понес на кухню.

Катрин сидела за столом и делала уроки. Когда они вошли, она удивленно подняла голову.

– О! – немного укоризненно сказала она. – Это ты!

– Катрин! – предупредила София и повернулась к Дитеру. – Дитер, спасибо тебе за то, что ты сделал той ночью. Я… мы… так тебе благодарны!

Дитер пожал плечами.

– Не надо благодарить. Надеюсь, что в этом доме нет больше ничего опасного для вас.

– А ты думаешь, они могут вернуться? – встревоженно спросила София.

– Пока нет. Но кто-то донес на вас. Они могут снова устроить обыск.

– А кто донес? – спросила София. – Ты знаешь?

– А разве это имеет значение? Важнее всего, чтобы при обыске ничего не было обнаружено. Не испытывай судьбу, София. Особенно теперь.

– О, я знаю, чем рискую, – горько сказала София. – Мама тоже рискнула, и их с папой выслали за это.

Дитер побелел.

– Куда выслали?

– Не знаю. Мы ничего не знаем о них с того дня, как их забрали. Все время говорили, что они, наверное, в концентрационном лагере в Германии, но на самом деле я не знаю. И Ники был ранен в бою, уже давно, а Поль взял папину шлюпку и уплыл в Англию. Поэтому я держала у себя приемник, хотела хоть что-нибудь узнать о них. Я понимала, что он принесет нам неприятности, но мне уже было все равно.

– Понимаю, – серьезно сказал Дитер. – Поверь мне, София, что понимаю. И очень, очень сожалею.

– Ты сожалеешь?

– Да. У нас были такие мечты, но все обернулось не так, как мы ожидали. А теперь уже никогда так не будет…

София пристально посмотрела на него. Она не совсем понимала, что он имеет в виду.

– Хочешь что-нибудь выпить? – предложила она. – Не думаю, что это будет нечто восхитительное. Разве только чай из листьев смородины, но…

– Спасибо, хочу.

Катрин шумно отодвинула стул.

– Извините.

– Куда ты идешь? – спросила София.

– Наверх. В мою комнату. – Она ушла, не сказав ни слова Дитеру.

– У нее очень много уроков, – сказала София, пытаясь извиниться за сестру, но Катрин оставила всю свою груду учебников на столе. Дитер печально улыбнулся:

– Не беспокойся, София. Я привык к этому. Уверен, что нас все принимают за монстров.

– Ничего удивительного, если принять во внимание, что вы с нами сделали. Нам остались лишь ненависть и презрение. Они позволяют сохранить нам самоуважение. Когда на улицах мы видим немецкую униформу, то уже не задумываемся – она означает «враг».

– Но многие из этих солдат – хорошие люди, обычные люди, у которых дома остались жены, семьи. Если бы вы только смогли понять, что они такие же пленники, как и вы, может, тогда всем нам стало бы легче.

– Мы не хотим думать о них так, – возразила София. – Мы вообще не хотим о них думать. Но с тобой по-другому, Дитер. Для нас ты – не один из них. Мы тебя знаем.

– Но я все равно один из них. И в любом случае, не думал, что твоя сестра напомнит мне об этом. Я бы ни за что не узнал ее. Когда я был здесь, она была маленькой девочкой.

– Конечно, ты прав. О Дитер, когда это все закончится?

– Боюсь, что все закончится поражением для Германии, и довольно скоро. Не знаю почему – но дела пошли не так, как мы этого хотели. Вначале я был уверен, что нам достанется победа. Так очевидны были наши преимущества. Мы были такими сильными, такими сильными! И все же мы позволили загнать себя в угол. Наверное, если бы американцы не вступили в войну, все было бы по-другому. Но все это теперь лишь для книг по истории. Но удивляюсь я только одному: когда мы поднимем руки вверх и скажем: «Все кончено», когда мир узнает, какие вещи творились во имя нашей великой родины, – что тогда с нами сделают?

Его голубые глаза затуманились, в них промелькнула мука поражения. Глядя на него, София вспомнила молодого, уверенного в себе человека, который, когда война только начиналась, напугал ее неожиданным взрывом патриотизма. «Франция и Англия никогда не пойдут против Германии. Они понимают, что никогда не выиграют», – сказал он тогда, а глаза его пылали фанатичным огнем, так же, как у многих молодых парней и девушек, завороженных ораторским искусством и эмоциями Гитлера. Сейчас жар прошел, вместо него остались лишь утраченные иллюзии и стыд. Все они были одурачены, загипнотизированы чудовищем. А теперь их страна лежала в руинах, национальная гордость была попрана. И все равно им приходилось сражаться, поскольку Гитлер приказал, чтобы канал в Шербуре защищали до последнего человека.

– Как только эта свинья Гитлер уберется, все станет хорошо, – сказала София. – Вот увидишь, вы сможете все восстановить.

– Но простит ли нас мир? Сможем ли мы простить себя?

София занялась чайником, который наконец-то закипел. Ей не хотелось отвечать на эти слова Дитера.

Она разлила чай по чашкам и передала одну Дитеру. У чая был странный цвет и запах, какой-то едкий, землистый, совсем не аппетитный. Я так и не могу привыкнуть к этому, подумала София, медленно потягивая «чай». Едва ли есть что-нибудь хуже этого.

– Сколько лет прошло с тех пор, как я работал здесь на твоего отца? – сказал Дитер. – Помнишь, как мы катались на велосипедах по острову? Какое это было счастливое время!

Она молча кивнула. Да, это было счастливое время. Но теперь оно ушло навсегда вместе с ее юностью, невинностью и столькими грезами. Думая об этом, София испытывала щемящую боль, она вспоминала, какой была тогда юной, не ведавшей, что долгие, напоенные солнцем дни не могут продолжаться вечно.

– Я часто думаю о тех днях. Особенно с тех пор, как приехал сюда, на Джерси. Но здесь все так изменилось.

– Хорошо, что мы не знали, что нам уготовано, – сказала София. – Какое это, должно быть, ужасное проклятье – способность заглянуть в будущее.

– Да, наверное. Но иногда я думаю, что если бы я знал, предвидел, то смог бы что-нибудь изменить.

– Сомневаюсь. Ты не смог бы остаться на Джерси. Мама все равно отправила бы тебя домой. И что бы ты сделал, чтобы остановить все это? Ты так же бессилен, как и мы. Мы просто пешки, Дитер, маленькие люди. Когда случается нечто такое, мы ничего не можем сделать.

– Ну а наши жизни, мы ведь можем предугадать, что будет с нами?

– О да, – сказала София. – Да, я много думала об этом. И пообещала себе, что, когда все это закончится, я возьму жизнь в свои руки и никто больше не заставит меня пить этот отвратительный чай из листьев черной смородины!

Как только у нее вырвались эти слова, она подумала, что они, верно, звучат нелепо и он будет смеяться над ней. Но это было правдой, она много раз обещала себе именно это, лежа в постели без сна от голода и тревог, но никогда никому не высказывала своих мыслей. Она в смущении отвела взгляд в сторону. Но Дитер не засмеялся. Несколько мгновений он молча сидел и смотрел на нее. Потом робко протянул руку и коснулся ее руки, которая, будто защищаясь, обвила кружку.

Софии показалось, что сердце ее остановилось. Это было такое легкое прикосновение, но ей показалось, что весь мир сошелся в том месте, где его пальцы коснулись ее ладони.

– Ты думала обо мне, София? – спросил Дитер.

Она кивнула, не сказав ни слова.

– Я тоже часто думал о тебе.

– Но ты не писал. Ты же обещал мне, что будешь писать.

– Я писал. А ты не отвечала. Я писал еще, а ты все равно не отвечала. Я подумал, что ты забыла меня.

– Я ни разу не получила ни одного письма, – сказала София. – Я подумала, что это ты забыл меня.

– Не понимаю…

– Ну, я думаю, это теперь не имеет значения. Ты… – Она оборвала себя. – Ты здесь. – Она должна была бы сказать и понимала, что не должна этого говорить. Еще слишком рано что-либо предполагать.

Дитер медленно покачал головой, глядя на нее.

– О София, так хорошо снова видеть тебя, даже при таких обстоятельствах. Ты даже не представляешь себе.

– Нет, представляю. – Она отняла руку от чашки и положила ее ладонью вверх на скобленый стол, а он накрыл ее ладонь своею. Она посмотрела на его запястье с тонкими светлыми волосками и почувствовала, как в ней возрождается любовь, словно время вернулось назад, ей опять было четырнадцать лет и не было дней интервенции.

Тишину нарушил звук открываемой двери, они отпрянули друг от друга, как провинившиеся дети. Это была Катрин. Ее лицо доказывало, что они недостаточно быстро оторвались друг от друга – она видела их.

– София! Как ты могла? – вспыхнула она. Дитер вскочил на ноги, щелкнул каблуками.

– Не обижайтесь, фрейлейн, пожалуйста!

– Он же немец! – продолжала она, не обращая на него внимания. – Они забрали наших родителей, София! Они вышвырнули нас из нашего дома! Я ненавижу их – и ты тоже должна ненавидеть. Как ты можешь сидеть с ним и распивать чай, да еще держаться за руки? Это отвратительно!

– Катрин! Ты говоришь о Дитере!

– Да. Я знаю. Дитер. Немец. Фашистская свинья. Посмотри на него, София, посмотри!

– Не будь такой грубой, Катрин! – возражала София, испуганная выпадом сестры.

– А почему бы нет? Я чувствую, насколько я груба. На самом деле я чувствую еще хуже – я могла бы убить его!

– Извини, если огорчил тебя, Катрин, – тихо сказал Дитер. – Я не хотел этого делать. И, София, если я поставил тебя в неловкое положение, прости меня и за это. Я сейчас уйду. – Он направился к двери, мрачно кивнул им обеим и вышел.

София посмотрела на Катрин и выбежала вслед за ним. Быстро стемнело, как это бывает в сентябре, и мягкий воздух наполнился ароматами сада, сладким запахом теплого дня. Под деревьями роились облака мошек – это был признак завтрашнего дня, и где-то скорбно заухал филин.

– Не уходи, Дитер, пожалуйста! – позвала София. Он остановился и посмотрел на нее:

– Думаю, так будет лучше. Я вам здесь не нужен. Мне не надо было приходить.

– Катрин не нужно было этого говорить. Прости меня…

– Нет, нет, я понимаю. Честно. И Катрин не единственная, кто будет против, если я приду снова к тебе. Как она сказала, я – немец, а здесь немцев ненавидят, и, возможно, на то есть причины.

– Дитер… пожалуйста! – София, гордая, сильная София, которая никогда не просила и никому не позволяла видеть свои слезы, сейчас делала и то, и другое. Глаза ее затуманились от слез, слова соскакивали с губ еще до того, как она могла остановить их. – Мне все равно, что остальные скажут или подумают. Правда все равно. Только, пожалуйста, пожалуйста, не уходи!

Наступило недолгое молчание. Где-то в долине снова прокричал филин – это был низкий страдающий звук, прорезавший напоенный сладостью воздух. Он отозвался в душе Софии отголоском ее сердечной тоски.

Дитер снова дотронулся до ее руки, быстро стиснув пальцами, потом он притянул ее к себе и нежно поцеловал в лоб.

– Мне сейчас надо идти, любимая. Но я приду завтра – если ты уверена…

Ее сердце вздымалось и падало.

– О да, я уверена!

– Хорошо. – Его пальцы снова быстро сжали ее ладонь, а потом он ушел, его серая тень растворилась в наступающих сумерках.

София нежно прикоснулась к тому месту на лбу, где коснулись его губы, и пошла домой. В первый раз за все эти годы она чувствовала себя по-настоящему счастливой.


Катрин предпочла уйти, когда следующим вечером пришел Дитер. Она была в ярости и даже на миг не могла представить себе, что ее сестра может оказаться в таких отношениях с немцем. Она была исполнена решимости не принимать в этом участия.

– У Вэлеса есть немного граммофонных пластинок, он хочет, чтобы я их послушала. Я весь вечер буду у него.

– Тебе надо будет прийти до комендантского часа.

– Только если его здесь не будет. Если он собирается остаться здесь, я проведу ночь у Сильви. Ее мать не будет против.

– И я думаю, ты объяснишь им, почему не хочешь идти домой, как сказала тогда насчет приемника, – ядовито набросилась на нее София.

– Я не говорила! Ты же знаешь, что я сказала только Сильви!

– Это ты так говоришь. Но если это так, тогда на нас донесла Сильви.

– Она бы этого не сделала.

– Ты же слышала, Дитер сказал, что кто-то донес на нас.

– Может, это Бернар. Он тоже знал о нем.

– Не говори глупости! Бернар не стал бы…

– А что скажет Бернар, если узнает, что ты встречаешься с немцем? – спросила Катрин. – Он так хорошо к нам относился, а ты собираешься так его обидеть.

– О, перестань, перестань! – закричала София, прижимая руки к ушам. – Разве не имеет значения то, что я хочу? Это не первый встречный. Я любила его еще тогда, когда была моложе тебя. Мне надо встретиться с ним, понимаешь?

– Нет, не понимаю, – ровно сказала Катрин. – И никто не поймет.

– Не говори никому, пожалуйста…

– Почему ты должна волноваться, если не делаешь ничего плохого?

– Потому что для меня это очень важно и я не хочу ничего испортить.

– Ну что ж, тебе нечего беспокоиться, – высокомерно сказала Катрин, – я никому не скажу, потому что мне стыдно.

София была немного сбита с толку. Она был уверена, что Катрин поймет ее, но упорное неодобрение младшей сестры огорчало ее, особенно сейчас, когда Катрин осталась единственным членом ее семьи. Но София не могла не признать, что было кое-что в словах Катрин справедливое. Люди наверняка осудят ее, если узнают, что она встречается с немцем, а Бернар будет ужасно расстроен. София подумала, что она могла бы сохранить свой секрет от всех – их коттедж стоял далеко от других, а темнота спускалась так быстро, сразу же после вечернего чая, – но от Бернара скрыть это было бы трудно. Хотя они виделись один или два раза в неделю, но частенько он нежданно заезжал в коттедж, так что мог случайно натолкнуться на Дитера.

Придется сказать ему, решила София: при всех условиях она ненавидела даже саму мысль, чтобы обмануть его, хотя она не знала, в сущности, что сказать. Но в любом случае говорить ему пока нечего. Дитер должен вечером прийти повидаться с нею. И это может быть концом всего.

Нервный спазм сдавил горло Софии. Это может быть концом всего. Возможно, это будет наилучшим выходом. Но, несмотря на все это, София знала, что она отчаянно хочет, чтобы это стало началом.

Это были волшебные дни, украденные у времени. Условия жизни вокруг них все ухудшались. Например, запасы продовольствия были резко ограничены, возникла угроза того, что они вообще иссякнут, война вступила в последнюю кровавую фазу, и уверенность в поражении придавала всему особый горький оттенок. Но София и Дитер едва ли замечали что-нибудь вокруг. Они были слишком поглощены друг другом, слишком заняты тем, чтобы отвоевать чарующие мгновения их утраченной юности.

Встречи их были краткими и осторожными. Иногда Дитеру не удавалось выбраться, и София понапрасну простаивала у окна. Когда они бывали вместе, у них не хватало времени, чтобы переговорить обо всем, и, конечно, не хватало времени насладиться любовью. Но по крайней мере у них была частная жизнь в эти недолгие часы, поскольку Катрин была все так же исполнена решимости избегать любых контактов с Дитером. Она всегда уходила, когда могла, а когда не могла – то запиралась у себя наверху и оставалась там, пока он не уходил.

Они почти сразу же стали любовниками, и это было самым естественным делом на свете. Их первый поцелуй был неловким: Дитер не знал эту новую, взрослую Софию, а она вдруг как-то болезненно восприняла, его немецкую форму. Но после этого все стало на свои места с такой легкостью и быстротой, которая казалась неизбежной, а потому правильной. Когда София переставала думать о своем вызывающем поведении, которого надо было стыдиться, она просто светилась от каждого прикосновения, каждого особенного чувственного мгновения. У них было так мало времени для всего – и так мало в настоящем и будущем тоже!

Но они не только занимались любовью. Иногда они разговаривали, сидели, держась за руки, склонялись друг к другу, раскрывали друг другу свои души, поверяли мысли, анализировали прошлое и пытались обрести надежду в будущем. Но тему фашизма они упорно избегали. Это была область, оба понимали, где они не найдут точек соприкосновения, ибо хотя Дитер и ненавидел все, что было сделано во имя фашизма, он все еще цеплялся за основные догматы, вдохновившие его, когда он стал членом гитлерюгенда. София считала, что невозможно требовать от него слишком многого – чтобы он полностью расстался со своими принципами сейчас, когда его жизнь и жизнь многих его друзей была принесена в жертву этим догмам. Позже, когда все кончится, он, возможно, разрешит себе поверить, что он – и все они – заблуждались. Но сейчас она и Дитер так дорожили временем, когда оказывались вместе, что не хотели тратить его на споры и выяснение принципиальных различий в мнениях.

Иногда они говорили о слепом случае, который снова привел их друг к другу, и о том невероятном везении, что именно Дитер, а не кто-то другой, обнаружил «кошачьи усы» под половицей.

– Ты разве не знала, как опасно иметь радиоприемник? – сурово спросил он ее.

– Не читай мне мораль, Дитер. У меня его больше нет.

– Надеюсь, что нет! Ты разве не понимаешь, что, если бы кто-нибудь другой нашел его, тебя отправили бы в тюрьму, а потом – скорее всего, в Германию?

– Да, знаю. Но он был в надежном месте. Все было бы в порядке, если бы кто-то не донес на нас. Кто это был? Я все еще хотела бы знать.

– А что тебе это даст?

– Было бы неплохо узнать, кто твои враги. Нет, все в порядке, я ничего сейчас не скрываю, честно, но просто я хотела бы знать.

– Ну хорошо. Фамилия людей, которые донесли на вас, – Пинел.

– Пинел? Я никого не знаю с такой фамилией… Нет, погоди-ка, Пинел! У Катрин в школе есть девочка, ее зовут Джин Пинел. Она и Катрин подрались из-за мальчика. Ты думаешь, она…

– Я не знаю, – сказал Дитер и обнял ее. – Забудь об этом, любимая, забудь. Все уже прошло, и тебе не нужны новые неприятности.

Пальцы его запутались в ее волосах, он целовал ее горло, и София «забыла» об этом, как он просил. Но когда Дитер ушел и появилась надутая, гневная Катрин, София передала ей слова Дитера.

– Видишь, как опасно болтать? – закончила она. – Ты говорила, что никому, кроме Сильви, не рассказывала о приемнике, но каким-то образом это пошло от одного человека к другому, и Джин Пенел использовала эти сведения, чтобы отыграться на тебе, Катрин. Так что пусть это будет уроком для тебя!

Катрин посмотрела на Софию с явным презрением.

– Я не нуждаюсь в твоих советах, что мне делать! – горячо сказала она. – Я не обращаю внимания на коллаборационистов!

Щеки Софии вспыхнули, резкий ответ едва не сорвался с ее губ. Но она прикусила язык. Она понимала, что в чем-то Катрин права. И София понадеялась, что когда-нибудь Катрин поймет ее и простит.


Следующим вечером София была дома одна, она пыталась переделать одно из платьев Лолы в юбку для Катрин. Вдруг кто-то постучал в дверь. Она удивленно оторвалась от шитья. Дитер говорил, что у него какое-то дополнительное дежурство и, возможно, он придет поздно вечером – если вообще придет.

София аккуратно воткнула иголку в ткань и положила ее на стол, отчаянно надеясь, что это не Бернар. Она все еще не сказала ему о Дитере, и хотя понимала, что это неправильно, но никак не могла собраться с силами, чтобы сделать это. Каждый раз, едва она пыталась, слова застревали у нее в горле и не хотели вырываться. Она убеждала себя, что говорит неправду потому, что не хочет обидеть его, но в глубине души она знала, что не вынесет, если он будет плохо о ней думать, она не вынесет взгляд Бернара, такой же, как у Катрин. И вот теперь, идя к двери, она с беспокойством думала, что если это Бернар, то надо от него поскорее избавиться, он может засидеться до прихода Дитера, а это спровоцирует крайне неловкую ситуацию.

Она отодвинула запор, пытаясь сформулировать свои мысли. Но на ступеньках стоял не Бернар. Там стоял немецкий офицер, которого она никогда раньше не видела.

Как всегда при виде немецкой формы, желудок ее сжался. Только два слова в тот миг промелькнули у нее в голове: что еще?

Немец, словно прочитав ее мысли, медленно улыбнулся и тронул рукой дверную коробку как раз на уровне ее головы. Это было сделано намеренно, он явно намеревался успокоить Софию, но этот его жест вызвал у нее раздражение.

– Да? – бросила она. – Вы что-нибудь хотите?

– О дорогая! Это не слишком любезное приветствие! – Улыбка его не изменилась. – Я надеялся встретить здесь более теплый прием.

София нахмурилась:

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Не понимаете? О, бросьте, я уверен, что понимаете! Вы не собираетесь пригласить меня войти?

София колебалась. Вряд ли мудро злить немецкого офицера и отказывать ему войти в дом. Она почему-то была уверена, что это не деловой визит, но он сможет легко отомстить, если почувствует, что им пренебрегли. И она все равно бы не смогла закрыть дверь, потому что мешала его рука. А если она прижмет ее, то это уже наверняка вызовет кучу неприятностей!

– Почему я должна приглашать вас войти? – уклонилась она. – Я не знаю, зачем вы здесь.

Он улыбнулся еще шире. Какая неприятная улыбка, подумала София. Над утрированно изогнутым в улыбке ртом мускулы щек оставались неподвижными, а в глазах застыло стекло.

– О, извините, фрейлейн, я не объяснил вам. Я пришел с посланием от Дитера.

– От Дитера? – Она была поражена. Дитер говорил ей, что держит в секрете от всех их встречи. – Что-нибудь случилось?

– Не беспокойтесь, фрейлейн. Разрешите мне войти, и я все расскажу вам.

Она слегка отодвинулась. Он проскользнул мимо нее с быстрой, чуть ли не кошачьей грацией и встал, оглядывая кухню.

– У вас тут так мило. – При этом его похожие на осколки голубого стекла глаза остановились на ней. – И вы тоже такая милая, фрейлейн, такая хорошенькая!

– Скажите мне, для чего вы пришли, – бросила она. – С Дитером все в порядке, да?

Он плотоядно ухмыльнулся.

– О да, надо сказать, Дитер прекрасно себя чувствует. У него отменный вкус, я ему скажу об этом.

София вздернула голову. От этих комплиментов она чувствовала себя неуютно.

– Вы хотели что-то передать от него. Я слушаю. Немец кружился по комнате, то поднимая фотографии, то рассматривая картинки, все исследуя своими стеклянными голубыми глазами. Наконец он бросился в кресло у камина, вытянув вперед ноги и закинув руки за голову.

– Что-то передать. Разве я говорил?

– Да, говорили.

– Г-м-м. Строго говоря, это не совсем так. София всполошилась не на шутку. И не столько из-за того, что это был немец, а из-за того, как он смотрел на нее, как он облизывал языком свои полные губы, из-за всей его вызывающей позы. София начала жалеть, что не придавила его пальцы дверью. Надо было рискнуть, невзирая на последствия.

– Если у вас нет ничего для меня от Дитера, тогда что вы здесь делаете? – спросила она.

Он немного спустился ниже на кресле и снова облизнул губы.

– Почему только одному Дитеру достается столько удовольствия?

София начала дрожать.

– Я думаю, вам лучше уйти.

– Уйти? – Он коротко засмеялся. – Но я же только что пришел, фрейлейн! Вы, конечно же, должны были бы меня встретить получше! Не верю, что Дитер приходит сюда так ненадолго!

– Откуда вы знаете, для чего сюда приходит Дитер? – вспыхнула она. – И вообще, откуда вы знаете, что он сюда приходит?

– Потому что, моя дорогая фрейлейн, мы проследили за ним. Мы подумали: очень странно, что Дитер больше не хочет оставаться в нашей компании. Так что мы решили узнать, что привлекает его внимание. Мы пошли за ним, и нас все это так позабавило! Занавески не были задернуты до конца – ах, вам надо быть осторожнее! – Он поднял палец, развлекаясь при виде густого румянца, залившего ей щеки. – Вы были исполнены страстью – вы и Дитер. Вы даже не позаботились о том, чтобы вас не увидели. Ну что, ответил ли я на ваш вопрос, откуда я знаю, что Дитер приходит сюда?

– Значит, вы подглядывали! – Она пылала стыдом и в то же время дрожала от ярости и страха.

– Возможно. И, наверное, для кого-то достаточно только посмотреть. Но только не для меня. Что касается меня, то когда я посмотрел… я потом захотел… г-м-м… вы же понимаете, что я имею в виду, не так ли, фрейлейн?

– Уходите, пожалуйста! – закричала София. – Дитер…

– Дитер задержится, у него сверхурочное задание. Не будем волноваться о нем… – Он выбросил руку и стиснул ее запястье. – Вы не слишком-то сговорчивая, фрейлейн. Я вижу, что необходимо вас немного убедить.

– Отпустите меня!

– Пока нет, фрейлейн, пока нет. Разве вы не знаете, как возбуждается мужчина, когда на него так смотрят? – Свободной рукой он возился с брюками, потом сильно потянул ее и повалил на кресло поверх себя. Через мгновение София оказалась лежащей на нем, его руки задирали ей юбку, а горячее дыхание обжигало шею. Она начала бороться с ним, пытаясь освободиться, била его по рукам. Дыхание его стало тяжелее, он сдавленно засмеялся.

– Дикая кошка! – сказал он по-немецки. Потом спрыгнул с кресла, увлекая ее за собой, и они оба повалились на пол. Она оказалась беспомощной под его тяжестью и силой. Одну руку он завернул ей за спину так, что заболело плечо, другую прижал к полу. Когда он приподнялся, чтобы спустить брюки, она вцепилась ногтями ему в лицо. Но в эту минуту его ладонь ударила ее по подбородку, и голова ее со стуком упала на пол.

Удар обессилил ее, ей показалось, что она закружилась в вихре боли, едва замечая, что он делает с ней. Даже когда он закончил свое дело, она несколько долгих минут лежала, будучи не в состоянии подняться. Голова ее дрожала, и тело тоже, но не в унисон, боль вибрировала и танцевала в ней в каком-то синкопированном, но и хаотичном ритме. Потом она медленно поднялась. Немец лежал на полу возле нее, удовлетворенный, лоснящийся. От одного его вида у нее в горле поднялась желчь. Она рывком села. Ненависть горела внутри нее холодным огнем.

В этот момент она увидела его револьвер, валявшийся на полу. Едва сознавая, что делает, она подхватила его, взяла в дрожащие мокрые от пота руки и повернулась к немцу.

– Ну ты, ублюдок, уберешься ты отсюда? – проскрежетала она сквозь стиснутые зубы.

Он резко сел, и, увидев тревогу в его светлых глазах, она поняла, как легко могла бы сейчас убить его. Одно небольшое движение указательного пальца, и она может разнести на части это красивое ненавистное лицо. Одно небольшое движение, и этот немец никогда больше не будет наводить ужас, оскорблять и насиловать.

– Я собираюсь застрелить тебя, – сказала она.

Она заметила, как дернулись желваки на его щеках и нервно забилась жилка в горле. Однако голос его был очень спокойным, уравновешенным:

– Если ты застрелишь меня, то тоже умрешь.

– Меня это не волнует, – всхлипнула она. – Разве меня может волновать смерть?

– Не хочешь же ты умереть из-за такой глупости. Ты не будешь стрелять в меня. Ты не можешь это сделать. Ну-ка, давай мне пистолет. – Он медленными движениями продвигался ближе к ней. – Ну давай, давай пистолет.

Его холодные глаза неотрывно смотрели на нее, и она почувствовала, что запястье ее начало дрожать. Он прав, вдруг подумала она, я не сделаю этого. Со сдавленным рыданием она опустила руку с пистолетом и склонила голову к груди. О Боже, она не смогла сделать этого! У нее была возможность, но она не смогла сделать этого…

И в этот самый момент дверь открылась и вошел Дитер.

Он постоял некоторое время, оглядывая представшее перед ним зрелище. София хотела подбежать к нему, но не смогла пошевелиться. Ей было страшно стыдно, словно она была виновата во всем.

– Какого черта здесь происходит? – спросил он.

Офицер принялся бубнить что-то на немецком, размахивая руками. София могла только догадываться, о чем он говорит, но мысль, что он может пытаться выгородить себя, ее возмутила.

– Он изнасиловал меня! – закричала она. – Он забрался в дом, притворившись, что у него от тебя записка, а потом изнасиловал меня!

– Изнасиловал? Ха-ха! Ты сама просила об этом!

– Как ты можешь так говорить? – Она посмотрела вниз, увидела пистолет, который все еще держала в руке, и, рыдая, повернулась к Дитеру. – Я хотела стрелять в него, Дитер. Я хотела убить его. Но я не смогла. Не смогла сделать этого!

– Я понимаю. – Лицо Дитера было белым от гнева. – Вот об этом хихикали твои друзья, да? Они знали, что у тебя на уме.

– Они шли за тобой, Дитер, выслеживали тебя той ночью. Они наблюдали за нами… – Она оборвала себя, вдруг испугавшись. Глаза Дитера сверкали, ноздри раздувались.

– Что ты сделал?

София заметила первую искорку тревоги в лице офицера.

– Да ладно, Дитер, ты не понимаешь шуток?

– Шуток? Ты называешь это шуткой? Ну хорошо, ублюдок, тогда ты получишь от меня.

– От кого? – усмехнулся офицер.

– От меня. – Дитер поднял свой пистолет и прицелился.

Софию пронзил, опалил страх.

– О Дитер, нет! Пожалуйста – ты не должен!

– Почему нет? Я сделаю то, на что у тебя не хватило духа, София. Я собираюсь убить его.

– Дитер, пожалуйста, нет!

– Ты безумец! – взорвался офицер. – Ты из этого не выпутаешься!

– А мне все равно. Я немец и горжусь этим. По крайней мере гордился. Но больше нет. Все эти последние годы я стыдился своего происхождения, стыдился своих соотечественников. То, что они делали, – бесчеловечно. Это не забудут целые поколения. И каждый раз я принуждал себя сидеть тихо и делать то, что мне поручено. Иногда я спрашивал себя – как мне жить с этим? Я старался делать только то, во что верил, но мне все равно стыдно. Приближается конец войны. И когда меня спросят: «А что ты делал, Дитер?» – я скажу им: Я застрелил человека, который надругался над моей любимой. Это не так уж и много, но по крайней мере я сделаю это, Курт.

Курт хрипло рассмеялся:

– Если ты убьешь меня, тебя тоже не будет в живых, и ты никому ничего не сможешь рассказать. Комендант об этом позаботится.

– Тогда расскажет София. Она расскажет моим родителям, что я умер, потому что расправился с насильником. Выходи на улицу, ублюдок!

– А почему бы не сделать это здесь?

– Чтобы Софию арестовали за соучастие? Нет, она и так достаточно настрадалась. Выходи!

Он ткнул пистолетом Курту в ребра, подталкивая к двери.

– Дитер, не делай этого! Я не хочу, чтобы ты делал это из-за меня! – София схватила его за руку. Он стряхнул ее и освободился.

– Дай мне пистолет, любимая. Не волнуйся, никто не будет связывать это с тобой.

– Дитер, не делай этого! Я в порядке, правда, он не причинил мне боль…

Но Дитер не слушал доводов. Его пистолет подталкивал офицера по тропинке в темноту.

– Войди в дом и закрой дверь! – бросил он ей через плечо. – Иди, делай, как я сказал!

София стояла в проходе, прижав руки ко рту, она не могла ни двигаться, ни говорить. Тьма тем временем поглотила их. Он это не сделает, нет! И тут прозвучал выстрел – громкий, холодящий кровь, прорезавший тишину ночи.

София стояла, застыв от ужаса и страха. Откуда-то появилась Катрин, испуганная, еле дышавшая.

– София, что это? Что происходит? На улице немцы Я слышала выстрел.

София взяла себя в руки. Самым важным сейчас было – защитить Катрин.

– Не знаю. Это не наше дело. – Она подхватила перепуганного ребенка, втащила ее в дом и закрыла засов. – Опусти шторы. Мне надо немного прибраться, а потом мы выключим свет и пойдем спать. И что бы ни случилось на улице, мы не будем в это вникать. Ты меня слышишь?

– Но я не понимаю. Ты что-то знаешь, ведь так? Здесь сегодня что-то произошло.

София покачала головой. Все это было слишком ужасно, и она не знала, с чего начать. И кроме того, для Катрин было бы безопаснее, если бы она ничего не знала.

– Сейчас нет времени. Я тебе объясню завтра. – Вот и все, что она сказала.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Это был кошмар, кошмар, от которого она не могла освободиться, даже проснувшись. Он преследовал ее целыми днями и мешал спать по ночам. Ужасные события того вечера выпотрошили и изранили ее тело, обнажили нервы, и к этому еще добавилась постоянная тревога за Дитера. Она не знала, что стало с ним, никто, казалось, ничего не знал, кроме сплетен и разговоров о том, что на дороге был застрелен немецкий офицер. София боялась задавать слишком много вопросов, чтобы не вызывать подозрений и не подвергать Катрин какой бы то ни было опасности.

Но думать об этом было сущим мучением. Знали ли они, что офицера убил Дитер? Его поймали или ему удалось скрыться? Может ли он появиться у нее в домике в поисках убежища? Ну а если, допустим, он придет – что ей тогда делать? Вопросы эти одолевали ее, они кружились у нее в голове, пока ей не показалось, что она сходит с ума. И все время была одна постоянная, самая важная мысль – увидит ли она его снова? Будут ли они когда-нибудь вместе?

В глубине души София знала, что она не может ожидать ничего, кроме самого плохого. И все же она надеялась. Но надежда казалась ей самой страшной пыткой.


Она услышала новости, стоя в очереди в магазине за скудным пайком, который только можно было достать. Немец покончил с собой в связи с уличной перестрелкой в Сент-Питере, пошел к своему командиру и покончил с собой. Слышали, что он был как-то связан с убежавшим подсудимым, что были бы плохие последствия, но что он просто взял и признался во всем. Бог знает почему – в любом случае его бы присудили к казни за столь тяжелое преступление.

Эти слова эхом отдались в голове Софии, она крепко сжала руками корзинку для продуктов. Казнь. Дитера должны были казнить. На какой-то миг София подумала, что сейчас упадет в обморок, потом заплачет. Она повернулась и выбежала из магазина, не замечая любопытных взглядов, преследовавших ее. Ей хотелось лишь побыстрее добраться домой.

Она то шла, то бежала, ноги ее подкашивались, дыхание вырывалось какими-то толчками. Прочь из деревни, вдоль по улице… и вдруг она вспомнила, что прошла мимо места, где все это произошло.

Конечно, она уже не в первый раз умудрялась взять себя в руки и посмотреть на вещи с другой стороны. Даже когда немецкие военные исследовали траву в поисках зацепки, она спокойно прошла мимо, высоко держа голову. Но не сегодня. Сейчас на гравии темнели пятна, их не слишком хорошо смыли, и ей казалось, что они готовы прыгнуть на нее. Здесь Дитер застрелил офицера, который изнасиловал ее. И за это теперь Дитера будут казнить.

София несколько дней чувствовала тошноту, а сейчас она стиснула ее желудок железной хваткой. Оторвав глаза от темневших на дороге пятен, она бросилась бежать, но все еще находилась под впечатлением этого зрелища, и тут дурнота одолела ее и ее вырвало прямо на живую изгородь. По щекам ее текли беспомощные слезы.

– София, ты беременна? – спросила Катрин. София дернулась от удивления, от этого заданного в лоб вопроса. С того времени, как она начала сама подозревать это, она понимала, что наступит момент, когда надо будет признаться. Но все медлила, страшась возмущенного взгляда Катрин и того, что разговор о свершившемся сделает это окончательно реальным.

– Ну? – спросила Катрин, – ты беременна?

Она больше не ребенок, подумала София. Из-за этой войны она очень быстро выросла. Но даже сейчас было нелегко сказать это – а глаза Катрин смотрели на нее, как два прожектора, и солгать она бы тоже не смогла.

– Да, думаю, да, – тихо сказала она.

– О София!

– Я знаю-знаю. Это кошмар. Я все говорю себе, что я не… но я знаю, что это так.

Сестры некоторое время смотрели друг на друга, потом Катрин спросила:

– Что ты собираешься делать?

– Честно, не знаю, – покачала головой София. Они снова помолчали.

Потом Катрин сказала:

– Ты знаешь, как тебя называют?

– Да. Знаю.

– Немецкая кошелка. Моя сестра. Как ты могла? Я бы умерла со стыда!

– А как, ты думаешь, я себя чувствую?

– Тебе надо было подумать об этом до того, как ты начала якшаться с немцами. О да, я знаю, что ты скажешь – ты всегда это говоришь. Это был только Дитер. Но Дитер был немцем, а им нельзя доверять.

– Дитер не виноват! – страстно возразила София. – Я рассказывала тебе уже несколько раз, что произошло. Ты просто не хочешь слушать.

– Я слушала. И это не ужасно – это омерзительно! Все, что я могу сказать, – это почему ты не застрелила офицера, который изнасиловал тебя, пока у тебя была возможность? Почему ты не сделала этого, София?

– Я не знаю. Просто не смогла…

– А я смогла бы.

– Ты не можешь этого знать. Никогда не знаешь, что ты можешь сделать, пока что-то не случается с тобой. А если бы я убила его, меня бы, наверное, так же, как и папу с мамой, депортировали. Что бы тогда случилось с тобой?

– Я как-нибудь устроилась бы. В любом случае война скоро кончится. Сейчас они бы тебя не выслали. Ты должна была застрелить его, София. По крайней мере у тебя бы осталось хоть немного гордости.

– Ну ладно, Катрин, – ядовито ответила София, – хватит пережевывать это. Ты что думаешь, я не хотела сделать этого? Если бы я сделала это, то Дитеру не пришлось бы стрелять и он не был бы сейчас под трибуналом или Бог знает где еще. А если ты скажешь, что тебе все равно, что с ним будет, потому что он немец, то клянусь, я никогда не прощу тебя!

Она прижала руки к губам и проглотила комок слез. Она злилась на себя, что не может сдерживать чувства, злилась и на Катрин за ее непримиримость. Она была так уверена, что сестра поймет ее, когда она объяснит, что произошло. Но все, что Катрин волновало, – это то, что будут думать ее друзья.

– Ты могла бы от него избавиться? – спросила она.

София вздрогнула.

– Избавиться от него? Катрин…

– Ну ты бы могла попытаться. Сильви говорит, тебе надо лишь принять ванну – очень горячую – и выпить немного джина. Может, целую бутылку.

– Что Сильви знает об этом? – набросилась на нее София. – Надеюсь, вы не говорили с ней обо мне?

Щеки Катрин слегка порозовели.

– Нет, мы просто так говорили, в общем… – но голос ее звучал неуверенно.

– Понятно. Ну, раз уж все твои друзья уже знают, то, думаю, поздновато мне скрывать свое положение, даже если предположить, что я и выпью целую бутылку джина, и даже если это подействует, в чем я сомневаюсь.

– Ты хочешь сказать… ты даже не будешь пытаться? – Похоже, Катрин была готова разрыдаться.

– Нет, – ответила София. – Не буду.

– Но…

– Слушай, Катрин, если бы я была уверена, что отец – тот ужасный человек, который меня изнасиловал, то я бы, наверное, попыталась. Но я не уверена. Это может быть ребенок Дитера. Разве ты не понимаешь – я не могу упустить этот шанс.

Катрин вспыхнула:

– Ребенок Дитера!

– Да, может быть.

– Что ж, ты – темная лошадка, София.

– Катрин, пожалуйста, постарайся понять!

– О, я все прекрасно понимаю, – горько сказала Катрин. – Я понимаю, что моя сестра гуляла с немцами, и теперь об этом узнают все. Я не удивляюсь, что тот офицер пришел сюда и изнасиловал тебя, София. Он, наверное, слышал, как ты доступна. А теперь и весь Джерси услышит об этом.

– Катрин, пожалуйста! Ты даже не представляешь себе, как расстраиваешь меня такими разговорами.

– Я расстраиваю тебя?! Вот это да! Так слушай же, София, я готова умереть от стыда. Ты знала, что люди говорят о тех, кто гуляет с немцами, но продолжала делать это, не так ли? И даже не пыталась прекратить встречаться с ним. Ты позволила ему… о, это отвратительно!

– Это не отвратительно, Катрин. Я люблю его.

– Ты называешь это любовью? А я считаю, это значит – быть немецкой кошелкой. Самой настоящей немецкой кошелкой. Но я надеюсь, ты удовлетворена, София. Надеюсь, ты довольна!

София отвернулась, сердце ее болело. Она знала, что это только начало. Будет еще много всего в таком же духе. Но какой толк думать об этом, какой смысл в том, чтобы это внедрилось в ее сознание? Это лишь пустая трата времени и энергии. Она не могла позволить упиваться жалостью к себе. Она знала теперь, что у нее будет ребенок, – вот о чем ей надо много думать и соответственно строить планы на будущее.


По правде говоря, оставался только один ответ. Она с самого начала знала и старалась не думать об этом не из-за ужасной перспективы, а потому, что она окончательно смирилась с тем, что никогда больше не увидит Дитера.

И кроме этого, она не знала, хватит ли у нее мужества решиться на это. Хорошо, что тогда Бернар сказал ей, что он придет, когда бы она ни захотела его видеть. София была уверена, что эти обстоятельства не подразумевают ее беременность от кого-то другого. Она знала, как это ранит его. Он мог бы даже сказать, и совершенно справедливо, в соответствующих выражениях, что это не его проблемы. Но отчаянные ситуации вынуждают прибегать к отчаянным же мерам, а София никогда в жизни не была в большем отчаянии.


Однажды вечером в начале декабря, закончив работу в электрической компании и выйдя на улицу, Бернар разглядел в сгущающихся сумерках жмущуюся к стене фигуру. Он не обратил на это особого внимания. Хотя было всего четыре часа, на улице почти стемнело, и он наклонил голову, спасаясь от резкого ветра. Когда он подошел ближе, некто вышел из тени, и Бернар резко остановился, в удивлении разглядывая встречного.

– София! Что ты здесь делаешь?

– Ну… Вообще-то, жду тебя…

– О! – Ничто не могло пригасить всплеск любви и желания, которые она всегда в нем возбуждала, но теперь он знал, что с этим надо обращаться осторожно. София не любила его, и неважно, что там чувствовал он. Она была к нему равнодушна, и он, осознав это, вел себя уже не как страдающий от любви школьник.

Он почти не видел Софию в последние месяцы. Он вспомнил, что тогда, осенью, она начала странно вести себя, придумывала фальшивые извинения, чтобы отговорить его от визитов к ней, и в конце концов он нехотя пришел к выводу, что она больше не хочет видеть его и старается от него избавиться, напрямую не говоря об этом. Это обидело его, но он принял решение: он пытался завоевать ее, но промахнулся. Лучше изящно выйти из игры. Так что он перестал заходить к ней, а когда она также не сделала ни одной попытки войти с ним в контакт, он пришел к выводу, что был прав в своих убеждениях и что она именно хотела – очень мягко – избавиться от него.

И вот теперь он смотрел на ее слишком тоненькую, дрожавшую от холода фигурку, в пальто, которое, как он вспомнил, когда-то принадлежало Лоле, и почувствовал, как сердце его сжалось. Но какой смысл волноваться, как это было почти год назад? Его самолюбию с тех пор наносили слишком много ударов.

– Почему ты ждешь меня?

Она помялась. Сейчас в ней не было никаких признаков прежней, уверенной в себе Софии.

– Мы можем поговорить?

– Здесь?

– Да нет, не здесь. Ты мог бы зайти?

– Когда?

Она опять поколебалась.

– Когда хочешь.

– Завтра подойдет?

Она кивнула. Ей хотелось сказать, что ни одно время не подойдет для того, что она собирается сделать, но она уже приняла решение и по правде предпочла бы примириться с этим, и чем скорее, тем лучше. Но она понимала, что не имеет права требовать, чтобы он бросился к ней прямо сейчас. Если она нуждается в его помощи, то пусть будет так, как удобно ему, а не ей.

– Тогда завтра, – сказал Бернар. – Около семи?

Она снова кивнула, а он влез на свой велосипед и покатил прочь, оставив ее в дурацком положении и весьма действенно указав ей на ее место.

На следующий вечер ко времени прихода Бернара София ужасно волновалась. Он был так холоден с ней; похоже, он не рад ее видеть. Она все думала, а не изменились ли его чувства к ней. Ведь, в конце концов, прошло довольно много времени с тех пор, как он просил ее выйти за него замуж, и она не могла надеяться, что он будет ждать ее вечно. Наверное, он встретил кого-нибудь еще, а может быть – и при этой мысли желудок ее словно перевернулся, – может быть, он прослышал, что она встречалась с Дитером. Она была осторожна настолько, насколько это было возможно, но не так-то легко было скрыть такие вещи. От мысли, что Бернар мог принять ее за коллаборационистку, ей делалось дурно, но тогда это было нелогично, ибо раз уж он собирается помочь, то ей в любом случае придется рассказать ему правду.

Я не могу это сделать! – в панике подумала София. Но она также знала, что у нее нет другого выбора, а если она вообще ничего не предпримет, то от этого ей будет еще хуже. О Боже, помоги мне, пожалуйста! – взмолилась София, когда услышала, как Бернар стучит в дверь. Пожалуйста, помоги мне!

К ее удивлению, Бернар выглядел очень мило. Поскольку было практически невозможно раздобыть новую одежду с начала оккупации, большинство жителей острова ходили в обносках, и сама София хотела бы, чтобы у нее было хоть что-нибудь приличнее, чем полудетский свитерок из шерсти и юбка, которая была ее лучшим нарядом в 1940 году, а сейчас стала тесноватой в талии. Но спортивная куртка Бернара, хотя и с заплатами на рукавах, выдержала испытание временем, равно как и его кавалерийские твидовые брюки и оксфордские башмаки. Наверное, потому что он на работе может носить комбинезон и рабочие башмаки, подумала София.

Они сели у камина – он давал так мало тепла, что казалось, надо было чуть ли не сесть на него верхом, чтобы хоть немного согреться, – и немного поговорили. Вот если бы она могла достучаться до его сердца, как раньше, подумала София, но между ними все еще сохранялся барьер скрытности, и она не знала, как преодолеть его.

– Ну, – наконец произнес Бернар, – о чем ты хотела поговорить?

София нервно сглотнула.

– Помнишь, ты как-то говорил, что, если мне понадобится твоя помощь, я могу прийти к тебе?

– Да.

– Ты просил меня стать твоей женой. На щеках его чуть дрогнули желваки.

– Да.

– Ну, я думаю, не слишком ли поздно для меня… принять твое предложение?

Мгновение царила изумленная тишина. Даже угольки, казалось, перестали пыхтеть и шипеть и затаили дыхание.

– Что ж, – наконец вымолвил Бернар, – надо сказать, это для меня небольшой шок.

– Ты хочешь сказать, что не хочешь больше на мне жениться?

– Я этого не говорил. Я сказал, что для меня это шок. Ты ведь отвергла меня, а потом – мы ведь почти не виделись в последнее время, разве не так?

– Я знаю. И мне нечего притворяться, что у меня произошло внезапное затмение сердца. Есть причина, Бернар, и когда ты о ней узнаешь, то, вполне вероятно, скажешь, что не хочешь больше меня видеть. Но ты много раз говорил, что если мне нужен друг… а сейчас он мне нужен как никогда.

Бернар посмотрел на ее вспыхнувшее и отливающее розовым в свете камина лицо. Горло его пересохло. На какой-то восхитительный миг он подумал, что все его мечты могут стать явью. Но они, конечно, не станут. Будь осторожнее! – предупредил он себя, но тут же вся его разумная, твердая воля покинула его.

– Скажи мне, София, – попросил он.


Она рассказала ему. Она рассказала о Дитере и о немецком офицере, который надругался над ней. Она сказала ему, что беременна и что не находит себе места, что боится стать незамужней матерью-одиночкой, боится, что ее подвергнут остракизму как «немецкую кошелку», страшится того, чем обернется будущее для ее еще не родившегося ребенка. Она рассказала ему все и оставила только одно: причина, по которой она не хотела делать аборт, заключалась в том, что она надеялась, что ее ребенок – от Дитера.

– Итак, теперь ты все знаешь, – сказала она, закончив.

Бернар молчал. Глаза его затуманились, он прищурился и словно избегал смотреть на нее. Его молчание испугало ее. Она ожидала вспышек гнева или чего-то вроде этого, что доказывало бы его любовь, послужило бы новым ее проявлением. Но полное отсутствие реакции обескуражило.

– Ты хочешь, чтобы я сделал вид, что являюсь отцом твоего ребенка? – наконец спросил он.

Внезапно от стыда она почувствовала слабость. Сказать так – это ужасно, трусливо, лживо и в то же время утверждало ее вину. И Катрин совершенно права – она испытала это на себе. У нее не было права ни на минуту надеяться, что Бернар сделает для нее что-нибудь. Если бы она не зашла в тупик, ей никогда бы не пришло такое в голову. Она ненавидела себя за слабость. Но Боже правый, она столько времени была совершенно одна. И надо было подумать о младенце. Клеймо незаконнорожденного ужасно само по себе, но если станет известно, что его отец – немец, тогда ему вообще не стоит жить.

– Я не прошу тебя жениться на мне навсегда, – быстро сказала она. – Понимаю, что требую слишком многого. Не надеюсь, что ты захочешь меня после всего этого, и тем более не ожидаю, что ты возьмешь на себя ответственность за ребенка от немца. Но если бы ты мог просто… о, я не знаю…

– Сделать вид, что ребенок – мой? – спросил он все таким же ровным голосом. – Ты этого хочешь от меня, София?

Она молча кивнула, склонив голову от унижения.

– Все это здорово потрясло меня. Честно говоря, не знаю, что сказать. – Он встал. – Мне надо подумать.

– Бернар… пожалуйста, не презирай меня.

– Я не презираю тебя, София. Но ты должна дать мне время, чтобы я свыкся с мыслью, что ты… Послушай, я буду держать с тобой связь. Но сейчас мне надо немного побыть наедине с собой.


После того как он ушел, София почувствовала, что дрожит с головы до ног. Она закрыла дверь и замерла на месте, обняв себя руками. При мысли о том, что она сделала, ее окатывали волны стыда. Когда она планировала это, все казалось вполне разумным, но тогда она была в таком отчаянии, так переживала за свое будущее и будущее ребенка, что не могла осознать, в какие передряги ее может вовлечь реальность. Но теперь она больше не может так поступать. Она видела лицо Бернара, когда рассказала ему обо всем, – и это лицо она не забудет никогда, до конца своих дней. Оно навеки запечатлелось в ее памяти, равно как и слова, которые он произнес таким ровным холодным голосом: «Ты хочешь, чтобы я сделал вид, что ребенок – мой?»

София склонила голову, щеки ее пылали, она ненавидела весь белый свет, но больше всего она ненавидела себя. Как она могла представить себе, хотя бы на миг, что Бернар окажется готов узнать столь ужасные вещи? Как она могла быть настолько самонадеянной? Что ж, теперь она знает, что он не готов. О да, он, конечно, не отказался ей помочь вот так, сразу. Он для этого слишком добр. Но он, без сомнения, был потрясен и почувствовал омерзение – и не только оттого, что она наделала, но и оттого, что она попросила его дать младенцу свое имя. Новая волна унижения окатила ее, и она согнулась под ней, мечтая как-нибудь раствориться, исчезнуть в ней, чтобы никогда больше никого не видеть– и особенно Бернара. Она не должна была делать этого, не должна! Ей надо было придумать какой-нибудь иной выход. Все что угодно могло быть лучше, чем тот взгляд Бернара, которым он посмотрел на нее.

София вдруг с удивлением поняла, что больше всего ее расстраивает реакция Бернара. И не потому, что его отказ означал, что ей придется пытаться Бог знает какими способами решать свои проблемы, что само по себе было ужасно. Но она не могла забыть его лицо, то, как он смотрел на нее, – и это было невыносимо.

Я никогда не осознавала, как много может для меня значить его мнение, подумала она. Я милостиво принимала его привязанность, обращалась с его чувствами так, словно они ничего не стоят. И вот только сейчас, когда слишком поздно, я наконец поняла, что они для меня значили. О Господи, что же я наделала!

София прислонилась к двери и заплакала – от боли, унижения и чего-то еще. Новые эмоции, острые, как ножи, и в то же время сладостно-мучительные, захватили ее: мечта не о том, что было, а о том, что могло бы быть. Эти чувства все еще были дразняще-неопределенны, почти призрачны, непостижимы. Если бы Софии пришло в голову словами описать свое состояние, то она, скорее всего, назвала бы это мучительным чувством потери. Но сейчас это не касалось ни родителей, ни Дитера. В глубине души она понимала, что это из-за Бернара.

За неделю, пока она снова не увидела Бернара, София не раз ловила себя на том, что постоянно думает о нем.

Как нелепо, думала она, что человек, которого ты знаешь столько лет, вдруг заполняет все твое существо, и ты начинаешь думать о нем, как только просыпаешься. Возможно, включился механизм самосохранения, притягивавший ее к человеку, который, как она надеялась, мог предложить ей гнездо, где она смогла бы вскормить растущее в ней дитя. Но она вдруг обнаружила, что за ее тягой к Бернару стояло не только желание безопасности и надежности, но и физическое влечение. Каждый раз, когда она представляла себе его лицо, ей казалось, будто сладостно-острые струны звенели внутри нее, она вспоминала томление страсти, испытанное ею, когда его руки обвивали ее. Это было глупо, неразумно, но странно волнующе, и все же отчаянно угнетало ее, тем более теперь, когда Бернар стал для нее недоступен. Почему она не чувствовала к нему ничего подобного тогда, когда была желанна ему? Вот, вот оно, еще одно безумие в этом безумно-перевернутом мире!

Временами – обычно в те часы, когда она утром просыпалась с дивно-свободным ощущением, когда ее не терзала тошнота, – София позволяла себе думать, что Бернару она все еще дорога. В конце концов он обещал держать с ней связь, возможно, когда он свыкнется с мыслью о ее положении, он даст ей еще один шанс. Но оптимистичное настроение обычно не задерживалось. София тут же лицом к лицу сталкивалась со своим выходящим за рамки приличия поступком и не могла представить себе, как Бернар может простить ее – или тем более любить – сейчас, когда он знает о ней всю правду.

Самое лучшее, что она сможет сделать, когда война окончится, – это уехать в Англию. Она найдет работу, чтобы обеспечивать себя и ребенка, там никто не будет указывать на нее пальцем и обвинять в коллаборационизме. Она надеялась, что в Англии никто не будет знать о ней, и людям будет все равно, кем она была. Она лишь надеялась, что ей удастся уехать до рождения ребенка – лишь бы скорее закончилась война.

День проходил за днем, и каждый был похож на предыдущий. София жила как заведенная, стараясь планировать свою жизнь и в то же время не слишком много думать о своих проблемах и невзгодах. Но они всегда приходили к ней по ночам – эти обвиняющие затененные лица, они шепотом высказывали свои сомнения ветру, который со свистом проносился вокруг домика, стучал в ставни.

И вот однажды вечером, когда она выходила из зубоврачебного кабинета, то увидела на улице Бернара. Он стоял и ждал ее.

Застенчивость овладела ею, когда она увидела, как он стоит там со своим велосипедом.

– Бернар.

– София, я все обдумал. – В голосе его слышались новые для него жесткие нотки. Сердце Софии оборвалось.

– Прости меня, Бернар. Мне не надо было… Он перебил ее.

– Я женюсь на тебе и дам младенцу свое имя – принимая во внимание, что мы будем жить семьей, если бы все… было нормально. Для остальных я хочу, чтобы мы выглядели как обычная счастливая семья. Но хочу кое-что прояснить и для тебя. Если я когда-нибудь узнаю, что ты меня хоть как-то обманешь, я не только брошу тебя – черт меня побери, – но я сделаю так, что весь Джерси узнает правду! Ты понимаешь, София?

– О Бернар.

– Ты понимаешь? Я не буду с тобой возиться и не позволю еще раз выставлять себя дураком.

Она кивнула. У нее вдруг ослабли коленки, она была на грани слез.

– Я больше никого не хочу, Бернар. Я буду тебе хорошей женой, обещаю. Я по правде люблю тебя, Бернар. – Она положила руку ему на рукав, и он коротко засмеялся. – Это правда, я люблю тебя. Я не понимала этого, пока не увидела, что могу тебя потерять…

Она оборвала себя. Он не сделал ни малейшего движения к ней. Она вдруг испугалась этого нового Бернара. Раньше она всегда чувствовала, что может обвести его вокруг своего мизинца. Ну а теперь он сдерживался. Он был уязвлен, но повернул эту боль так, что она стала его преимуществом, использовал ее для самозащиты. Не так-то просто будет сломать эти баррикады. Если она хочет, чтобы он не только женился на ней, но и полюбил ее, ей придется снова завоевать его.

Она дрожала в своем тоненьком пальтишке, желудок ее болел от голода, а вечная тошнота снова подкатывала к горлу. София была ошеломлена всем тем огромным бременем, что лежало на ней – перспективой произвести на свет ребенка и остаться при этом одной в целом свете. Но уже пробуждались "зерна надежды. Он когда-то любил ее, она заставит его полюбить ее снова. Она уверена, что он никогда не пожалеет о своем решении жениться на ней.


Бернар и София поженились очень тихо, выполнив только необходимые формальности. Никто не приподнял даже бровь от удивления. Жители острова, которые в обычных условиях разглядели бы увеличившуюся талию, были поглощены собственными делами, каждый ждал прибытия парохода Красного Креста, на котором должны были прибыть продукты, сигареты и шоколад – блаженство, о котором островитяне и не мечтали в течение месяцев голода!

Бернар переехал в Сент-Питер и вместе с Софией начал восстанавливать их оборвавшиеся было отношения. Это был долгий и деликатный процесс, тем более что теперь они поменялись ролями. Перевес сил оказался теперь на стороне Бернара, а София трепетала и была исполнена решимости сделать ему приятное. И постепенно, день ото дня в их дом возвращалось тепло, между ними медленно вырастало доверие, и все это скреплялось глубоким физическим влечением, которое Бернар всегда испытывал к Софии и на которое она начала отвечать взаимностью.

Она иногда думала, что ее женский опыт мог бы сделать ее фригидной. Но, напротив, то, что она была в положении, казалось, придавало новые оттенки ее чувственности. Сочетание благодарности, восхищения и уважения, которые она испытывала к новому, сильному Бернару, создавало благоприятную обстановку и рождало надежды на будущее.

Но, несмотря на все это, равновесие между ними было нарушено. И никогда чаша весов не качнется в обратную сторону.

– София, а что ты сделала с радиоприемником Поля? – спросил одним майским вечером Бернар. София, поглощенная мытьем тарелок после ужина, почувствовала, как резко сжался ее желудок.

– А что?

– Я подумал, что можно было бы выкопать его. Война фактически окончена, немцы больше не навредят нам. Сегодня я слышал на работе, что завтра по радио будет выступать Уинстон Черчилль. На Роял сквер и в Говард Дэвис Парке устанавливаются громкоговорители, чтобы люди могли его услышать, но, думаю, ты не в том состоянии, чтобы стоять сейчас в толпе, ведь так?

– Да, так, – согласилась София, слегка массируя себе спину. Сегодня она как-то по-особому неважно себя чувствовала, а тянущая боль в пояснице становилась все более и более настойчивой. Она не поняла, что никак не может избежать ее.

– Я покажу тебе, где он, – сказала Катрин, отбросив посудное полотенце. – О, как это чудесно! Все говорят, что войска прибудут сюда завтра или, самое позднее, послезавтра. А когда они появятся, я пойду на пирс и буду наблюдать за ними. Может, Ники и Поль прибудут с ними! Кто знает? И папа с мамой скоро смогут вернуться домой.

Они пошли в сад, а Катрин смотрела, как они вскапывают небольшой пятачок земли возле куста шалфея. Она чувствовала себя как-то странно. Она хотела бы испытывать такое же волнение, как Катрин и Бернар, так же, как они, радоваться, что война закончилась, но почему-то это казалось ей не таким уж и важным делом. Конечно, это было облегчением – знать, что скоро все вернется в нормальное русло и они больше не будут бояться голода. Но суетиться и кричать от восторга – нет, она сейчас просто не может этого сделать.

– Ну вот! – воскликнул Бернар, входя в кухню с коробкой из-под печенья, в которой хранился приемник. Он поставил его на стол и тряпкой обтер пыль. – Ну, а теперь я подключу его к граммофонным усилителям, чтобы вам лучше было слышно. Завтра, в три часа – не забудьте, ладно?

София не ответила. Приемник пробудил у нее старые воспоминания, она подумала, что, если бы не это, Дитер все еще был бы жив.

– София! – подтолкнул ее Бернар. – Это будет исторический момент. Ты не должна пропустить его.

– Не волнуйся, не пропущу, – пообещала София. Но она пропустила.


Ночью у Софии начались нешуточные боли. При первых лучах солнца Бернар отправился за акушеркой, а та послала за доктором. София была уверена, что ребенок скоро родится. Доктор, однако, был уверен в меньшей степени. Ему не понравилось положение плода. Он решил, что должно пройти еще несколько часов. В течение всего долгого утра, когда на пирсе толпились люди, смотревшие, как отплывают немцы, Катрин сидела возле кровати Софии, вытирая мокрое от испарины лицо, сестры и держа ее за руку. У нее не было сил видеть ее страдания. Она слушала речь Черчилля, но слышала лишь стоны Софии, доносившиеся сверху. София металась в кровати, крутилась, пытаясь скрыться от этих всепоглощающих страданий.

– Вы должны что-нибудь сделать! – умолял Бернар, когда, придя с работы, он увидел, что младенец все еще не родился. Но доктор, хотя и было видно, что он волнуется и напряжен, отказался.

– Я думаю, надо немного подождать, не предпринимать пока радикальных мер. Я думаю, что ваша жена в состоянии сама родить ребенка.

– Я просто хочу освободить ее от всей этой боли! – чуть не возопил Бернар, он был почти вне себя, а это было так непохоже на него. – Как мы можем допустить, чтобы это так продолжалось?

– Дорогой мой, так идет из поколения в поколение, – устало сказал доктор. – Завтра она забудет обо всем, вот увидите.

Солнце садилось, красный огненный шар над возбужденным островом, оно осветило комнату Софии последними розовыми отблесками, и наконец – наконец! – началось таинство рождения.

Около десяти часов Бернар и Катрин, сидевшие на кухне, услышали сильный мучительный стон Софии и первый икающий вопль младенца.

– У вас сын, – сказал доктор. – Я думаю, в свете того, что сегодня должно произойти, вы должны назвать его Виктором – или даже Уинстоном.

София лежала на подушках, она была без сил, но в то же время на подъеме.

– О нет, мы уже придумали имя, – срывающимся от усталости голосом произнесла она.

– И какое же?

– Мы собираемся назвать его Луи.


София взяла младенца на руки. Она смотрела на сморщенное личико с маленьким, как пуговка, ртом, который так жадно сосал ее грудь, на большие голубые глаза и пушок светлых волос, покрывавших слегка заостренную головку, и волна любви переполнила ее. Обстоятельства его зачатия и все ужасное время, которое последовало вслед за этим, остались теперь позади. А то, чего она боялась больше всего на свете – того, что она посмотрит на него и поймет, что это ребенок того ненавистного офицера, что изнасиловал ее, – этого на случилось. Ничего не было такого в младенце, что указывало бы на то, чей это ребенок. В любом случае для Софии это не имело значения. Он был здесь, она любила его, и неважно, кто его отец. Он был почти ее, ее – и ничей больше, этот мягкий, сладко пахнувший молочком, полностью зависящий от нее комочек.

О, если бы она была уверена, что он никогда не будет страдать, как страдали они все эти последние пять лет! Если бы она сумела сохранить его в любви навсегда! София крепко прижала к себе малютку и пообещала, что ничто не причинит ему боль, если в ее власти будет предотвратить беду.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Джерси, 1991


Дэн Диффен толкнул дверь паба, и ему показалось, что он вернулся в старые времена. Если бы собрать все фунты, потраченные им на каждую пинту пива, что он выпил за все эти годы, он, наверное, стал бы богатым человеком. А если добавить к этому еще фунты за все рюмки виски, то он смог бы позволить себе один из богатых особняков, которыми был усеян остров. Но он не бывал ни в одном из подобных заведений с тех пор, как ему вручили приказ об отставке. В нем было столько воспоминаний, а ему не хотелось воскрешать ни одного из них. Проклятье, это так ранило его тогда! Он чувствовал себя как выброшенный за ненадобностью спичечный коробок, и именно тогда, когда – после гибели Марианны – он больше всего нуждался в том, чтобы заполнить бесплодную пустыню его личной жизни. Ничто никогда, подумал он, не заставит его забыть вид ее переломанного тела, распростертого на дороге, ничто не утишит боль от потери. Работа по крайней мере могла бы стать панацеей. Но полицейская служба отвергла его, и даже когда он начал воссоздавать заново свою разбитую жизнь, добиваясь успехов и даже исполнения иных желаний, все та же горечь оставалась в нем, она мучила и терзала его, как незаживающая рана.

Он не хотел видеть старых друзей. Наверное, это удержало его от того, что он не стал обращаться к ним, чтобы расследовать дело Лэнглуа. Но сейчас все стало иным. Визит Джулиет перевернул в нем все, воодушевил его воображение и вновь пробудил старый энтузиазм. Дэн всегда был убежден: надо хватать возможности, что сами плывут в руки. Упускать их – значит отвернуться от своей судьбы. Он решил, что сейчас – подходящий момент для того, чтобы следовать своим инстинктам и постараться докопаться до того, что случилось в Ла Гранже двадцать лет назад. Джулиет станет связью между ним и тесно переплетенным кланом Лэнглуа. Этим утром она позвонила ему и сказала, что хотела бы продолжать расследование, и он договорился о встрече, чтобы она смогла рассказать ему еще что-нибудь. Но он не мог рассчитывать, что она проделает всю работу сама. Раскопать кое-что придется ему самому. А это означает восстановление тех связей, которые он растерял за прошедшие несколько лет. С волнением охотника, идущего по следу, пока еще едва уловимому, он, чтобы зацепиться, сделал пару звонков. И вот теперь – в пабе – он с удивлением обнаружил, что возврат в прошлое оказался намного безболезненнее, чем он ожидал.

Время шло, а он не замечал этого. Больше он не был тем ревностным молодым полицейским, все мечты которого о карьере разлетелись в пух и в прах. Он теперь другой, и амбиции у него тоже другие. И несмотря на то, что этот паб навевал воспоминания, он мог только следовать им, и ничего более.

Он немного постоял в проходе, щурясь от клубов сигаретного дыма, а потом прошел к стойке, где на высоком стуле сидел мужчина. Не узнать его было невозможно из-за облачка огненно-рыжих волос, которые росли от уха до уха под розовой лысиной, напоминавшей монашескую тонзуру.

– Здравствуйте, мистер Гулд.

– Дэн! Я не видел, как ты вошел. Сегодня ты рановато!

– Ну, это у меня пунктик, помните? Не думал, что это имеет значение, да и в любом случае я решил, что вы придете раньше.

– Не люблю понапрасну тратить время, когда можно выпить что-нибудь. Ну, что ты пьешь?

– Подумаю. А вам скотч?

– А почему бы нет, черт побери, раз уж ты платишь.

– Два двойных, пожалуйста, – сказал Дэн барменше, которая крутилась возле них. Девушка была другой, но рвение услужить им – прежнее.

– Итак? – сказал старина Гулд, когда девушка поставила перед ними на стойку два стакана виски. – Зачем ты хотел увидеть меня, Дэн?

Дэн огляделся и показал на столик в углу.

– Может, пойдем туда? Там потише.

– Давай.

Движимый сохранившимся еще с тех времен чувством уважения, Дэн пропустил Гулда вперед. Когда Дэн поступил на полицейскую службу, Филлип Гулд был дежурным инспектором в секции Дэна, и с самого начала между ними возникла симпатия. Честность и порядочность прямо-таки светилась на грубоватом, довольно красном лице Гулда и в его голубых глазах, опушенных редкими бесцветными ресницами. Он был резкий, но справедливый человек, требовательный к вновь поступившим на службу так же, как и к старым служакам. Он с горячностью защищал любого, если чувствовал, что с ним обошлись несправедливо. Дэн знал, что Фил сражался за него, и несмотря на то, что ему не удалось отстоять его, Дэн все равно был ему благодарен. Видимо, этот человек приносил в жертву своей будущей карьере любой шанс выдвинуться: он был всегда лоялен по отношению к своим подчиненным. И может, из-за этого он так и не поднялся выше инспектора, и хотя до пенсии ему оставалось менее пяти лет, было непохоже, что его повысят в должности.

– Я перейду прямо к делу, мистер Гулд, – сказал Дэн, когда они уселись. – Вы помните тот случай, почти двадцатилетней давности, когда был застрелен Луи Лэнглуа?

– Луи Лэнглуа?! Но это же очень давно!

– Так вы помните?

– Разве я мог забыть? Это перевернуло весь остров вверх дном – ну а чего другого можно было ожидать, если такая знаменитая семья вдруг оказалась втянутой в убийство? А еще это врезалось мне в память потому, что это было первое большое дело, которое мне поручили. Тогда я был молодым офицером, только начал службу и был прикреплен к уголовно-следственному отделу, и мне это не слишком нравилось. Начальником отдела был некий ублюдок по имени Айвор Фовэл. Ты его, наверное, не помнишь. Он вскоре после этого умер – от рака. Ему устроили чертовски пышные похороны, офицеры полиции выносили его, все прочие дела, но не думаю, чтобы кто-нибудь по-настоящему жалел о нем. Он был педиком. Такие, как он, приносят дурную славу полиции.

Дэн молчал, он не хотел прерывать этот поток, но Фил Гулд вдруг умолк и обратил на него острый взгляд из-под светлых, похожих на щетину ресниц.

– Да, но какой у тебя интерес к этому делу, Дэн? Дэн рассказал ему о своей встрече с Джулиет, не упоминая, что она наняла его для расследования, которое он надеется обратить в захватывающий рассказ. Глаза Фила Гулда под густыми, желтыми, как песок, бровями замигали:

– О, понимаю, здесь замешана девица. Наверное, хорошенькая?

– Очень.

– Я так и подумал. Неудивительно, что ты не хочешь ее разочаровывать. Ну ладно, так что ты хочешь узнать?

Дэн не обратил внимание на умозаключения Гулда о нем и Джулиет.

– Некоторые основные подробности, – осторожно сказал он. Он понимал, что выдерживает правильную линию. Дело было почти двадцатилетней давности, и не хотелось возбуждать подозрений у Фила Гулда, что он собирается заново открывать его. Одна малейшая ошибка, и инспектор свернет разговор быстрее, чем вымолвит: «Луи Лэнглуа». – У вас есть какие-нибудь соображения, почему она это сделала?

– Я думаю, это семейные раздоры. Сам знаешь, как это бывает. Там постоянно закипали ссоры – и из-за бизнеса, и из-за личных дел. Луи был широким парнем. Он считал, что мы тут, на Джерси, не слишком хорошо живем, к тому же он был бабником. И еще большим ублюдком, чем Айвор Фовэл! – Он захихикал. – Он подставил своего отца, Бернара, и уехал Бог знает куда. А когда Бернар умер и оставил ему третью часть состояния империи Лэнглуа, он вернулся и подставил всю остальную семью.

– Наверное, он чем-то подставил и собственную мать, раз она застрелила его, – задумчиво произнес Дэн. – Было ли это семейной ссорой или нет – в любом случае это довольно необычная развязка. Она это сделала, да? Если он был таким ублюдком и вел себя, как чужой, по отношению к другим членам семьи?..

Фил Гулд засмеялся.

– Знаешь, там был сотник, Джон Джермен, так вот, тогда он пытался сказать то же самое. Он не хотел верить, что она сделала это, даже после того, как она призналась. Я помню, как он сцепился с Айвором Фовэлом из-за этого. Фовэл хотел арестовать ее, а Джермен возражал. Это сводило Фовэла с ума. Он говорил, что Джермен лично заинтересован, поскольку он знает Софию Лэнглуа еще со школы. И надо сказать, я не виню его за это. Ты же знаешь, какое проклятое бремя – старые дружеские связи, как жернова на шее!

– Это правда. Но в этом деле он, наверное, был не прав?

Фил сощурил глаза, а Дэн подумал – не зашел ли он слишком далеко? Потом инспектор коротко сказал:

– Честно говоря, Дэн, я всегда удивлялся. Это слишком скользкое дело – чересчур открытое и в то же время темное.

– Да, мистер Гулд? – Дэн приказал себе не слишком выказывать свое возбуждение. – Но если это была не она, почему же она оговорила себя?

– Я думаю, она кого-то защищала, – продолжал инспектор. – Ты можешь, конечно, оспаривать это, скажешь, что она потеряла голову от горя, когда обнаружила тело, подняла пистолет и в состоянии шока убедила себя, что сама выстрелила из него. Я помню, тогда кто-то выдвинул такую теорию – да, это был Дэвид Лэнглуа, ее младший сын, я точно помню. Тогда на острове было много грабителей, и предполагали, что на Луи напали. Но я лично думаю, что дело не в этом. София вела себя очень странно, когда сдалась. Она отказалась объяснить, что произошло, и не сказала ни слова, но я уверен, она это сделала намеренно – возможно, это было реакцией потрясенной женщины, но, уж конечно, не взбалмошным поведением человека, потерявшего контроль над собой. Я редко встречал кого-нибудь более разумного, чем София Лэнглуа. Если она лгала, то понимала, что делает так, как считает нужным.

– А что сказал патологоанатом о времени смерти?

– Ничего, что могло бы опровергнуть вину Софии, если ты это имеешь в виду. Ты знаешь, и это общеизвестно, как трудно бывает установить время смерти – многие факты могут отбросить версии. В любом случае Луи дома не было, и он прибыл незадолго до появления матери – за полчаса, не более. Когда он был застрелен, на нем все еще был вечерний костюм, черный галстук и рубашка с брыжами, – эта деталь тоже может свидетельствовать в пользу того, что на него напали…

– Но ведь ничего не взяли? И не было похоже, что в дом врывались силой?

– Да. Но управляющий стал старым, рассеянным и, как говорил Дэвид, часто забывал запирать двери. И, конечно, если это случилось за минуту до того, как приехала София, грабитель мог в панике броситься бежать с пустыми руками, как только он заслышал шум машины. По крайней мере, теоретически так должно быть.

– Но вы в это не верите.

– Не верю еще больше, чем в то, что София совершила преступление. Я и тогда так думал, как сейчас, что Дэвид пришел с этим, чтобы попытаться снять вину с матери. Они были очень близки – он обожал ее, как обычно любят матерей младшие сыновья. Я помню его состояние, когда ей был вынесет приговор… – Он покачал головой, вспоминая истерику юного Дэвида и как его силой выводили из здания суда.

– Значит, вы думаете, она кого-то защищала? – спросил Дэн, возвращая инспектора к существу дела. – Но кого?

Фил Гулд громко и гулко расхохотался, и люди, сидящие за столиками поблизости, обернулись на него.

– Черт побери, Дэн! Ты спрашиваешь! Я не знал этого и двадцать лет назад, и какого черта ты думаешь, что знаю сейчас?

– Но у вас никогда не было ни малейшего подозрения?

– В этой семье и так столько фейерверков, что Этна похожа рядом с ними на ночные праздники с салютом, – картинно произнес Фил Гулд. – Что же касается мотивов, то допускаю, что любого из них хватило, чтобы совершить преступление. У Луи был дар наживать врагов.

– И даже кто-нибудь из посторонних тоже мог иметь свои мотивы?

– Верно. Но ты хорошо понимаешь, что в таких делах скорее всего играют роль теснейшие связи, особенно если жертва убита в собственном доме. И кроме того, для чего было бы Софии оговаривать чужого человека?

– Наверное, она так же, как и вы, думала, что за это ответственен один из членов семьи, – но, может, она ошибалась?

– Наверное.

– Но вы так не думаете.

– Нет. О черт, Дэн, я не знаю. Это было так дьявольски давно. А сейчас другие времена – и мой стаканчик пуст.

Дэн хотел было подняться.

– Позвольте мне…

– Нет, сейчас мой черед. Ты просил меня о встрече, но пока я еще в состоянии взять нам по стаканчику. Опять то же?

– Мне бы лучше что-нибудь долгоиграющее и почти без алкоголя. Я за рулем.

– Позор! – Фил Гулд вознегодовал, пока не вспомнил, что случилось с Марианной.

Пока он был возле бара, Дэн прокрутил в памяти все, что он сказал. То, что он уже знал, оказалось переплетенным с новыми сведениями. Кроме того, Дэвид пытался навязать полиции историю о нападении. Это интересно. Наверное, он пытался преподнести эту историю и Дэну Диффену-старшему, адвокату его матери, и, наверное, Дэн выпустил это из виду, раз даже не отметил в деле. А как насчет возможных врагов Луи – не членов семьи, которые могли бы быть заинтересованы в его смерти? Возможно, здесь можно было бы за что-нибудь зацепиться, по это будет трудно спустя столько лет. И, как сказал Фил, София никогда бы не взяла на себя вину, если бы была уверена, что виноват кто-то из членов семьи – из тех, кто ей дорог. Тогда это предполагало бы какие-то очень сильные мотивы внутри семьи – как раз это-то и могла бы раскопать Джулиет, если бы постаралась. Вернулся Фил с выпивкой.

– Итак, – сказал Дэн, когда Фил отхлебнул из своего стакана, – давайте на время забудем о мотивах. А как насчет возможностей? Какие возможности могли бы тут быть?

– Господи, это что – третья степень? – взорвался Фил. Пивная пена повисла у него на усах, и он вытер их тыльной стороной ладони.

– Я просто интересуюсь…

– Г-м-м. Все, что я могу сейчас сказать, – это то, что она весьма привлекательная девушка.

– Да, это так.

– И ты хочешь произвести на нее впечатление.

– Что-то вроде этого.

– Ну что ж, тебе пришло время выбрать себе хорошую подругу. Хотя ты здорово изменился, тебе не нужны все эти уловки, чтобы завоевать ее. Насколько я помню, у девиц всегда подкашивались ноги в твоем присутствии.

– Вы преувеличиваете.

– Да нет же, черт меня побери! И, хотя я предполагаю, что ты скажешь мне, что я сую нос не в свои дела, я не шутил, когда сказал, что тебе пора обустраивать свою личную жизнь. Это для тебя было ударом, но нельзя же горевать всю жизнь. Марианна бы этого не хотела.

– Возможно. Но так хочу я. И мы говорим о семье Лэнглуа, а не о моей. Который из них мог совершить это?

– Дэн, у меня голова трещит.

– Мистер Гулд…

– Фил, запомни! О, ну ладно, дай подумаю. Там были еще два сына, Робин и Дэвид, не так ли? Был еще брат Софии, Поль. Была его жена, Вивьен. И была жена Робина, Молли. У нее была связь с Луи – тебе лучше не говорить своей подружке об этом. Может получиться нехорошо, а я сомневаюсь, что она что-нибудь об этом знает. Конечно, она может тебе не поверить. Не самое легкое дело на свете – представить своих родителей на месте преступления. Насколько я помню, они все были на Джерси в ту самую ночь, и ни у одного из них не было алиби, кроме того, что они предоставляли друг другу.

– И что же, было расследование?

– Особого не было, хотя все они давали показания. Вот тогда-то я и рассматривал все эти показания с интересом молодого ревностного полицейского, который видит, как его первое дело об убийстве обращается в неудавшуюся шутку.

– Значит, это мог сделать любой из них?

– Можно и так сказать. Единственный член семьи Картре, которого не было в то время на Джерси, – Катрин Картре, сестра Софии. Она работала в Лондоне учительницей. Но, думаю, она тут же примчалась домой, как только узнала об этом. Да, у любого из них была эта возможность. И я считаю, что София была в большей степени матерью семейства, чтобы оговаривать кого-нибудь, хотя, вероятно, можно исключить Вивьен. Если она, конечно, лгала.

– Но я думал, вы говорили..

– Да, что дело слишком тонкое. Но здесь все же есть факты, которые нельзя игнорировать.

– Например?

– Первый – то, что София сообщила о смерти Луи. Человек, который обнаруживает мертвое тело, оказывается под подозрением в первую очередь. Второй – все ее мотивировки были убедительными, и она изо всех сил защищала их. Луи разрушал семью тем, что вступил в явную для всех связь со своей свояченицей. И, что еще хуже, он разрушал компанию. София любила свою компанию. Она и Бернар построили ее своими руками вместе, начиная с постоялого двора, который держали ее родители, – и она не могла не видеть, как Луи разрушает ее дело. Это была ее версия – простая и в то же время опустошающая. София – настоящая леди, Дэн, именно леди. Но в ней есть и нечто безжалостное. Когда ей нужно, она может быть твердой, как железо, и холодной, как сталь. Она могла это сделать. У нее были и мотивы, и возможность. Ты не должен сбрасывать со счетов – она ведь могла говорить правду. – Он поднял свой стакан. – Ну, удачи тебе, Дэн, и удачи этой твоей девчушке. Честно, я буду очень рад услышать, что ты оставил прошлое и женился снова.

Дэн ничего не сказал. Фил Гулд был не первым из приятелей, кто пытался убедить его начать жизнь заново, и уж, конечно, будет не последним. Дэн уже перестал обижаться на то, что они думали, что Марианну можно заменить так же, как его разбитый мотоцикл.

Он понимал, они говорили так из лучших побуждений. Но что это должна быть за чертова девица, что заставила бы его забыть о Марианне! Дэн сомневался, что когда-нибудь встретит такую. К тому же он не был уверен, что хочет этого.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Джулиет повернула машину к парковке возле паба, нашла место и втиснулась туда. Шины своим скрежетом запротестовали против ее спешки.

Интересно, Дэн уже здесь? – подумала она, но поскольку не знала, что у него за машина, не могла узнать этого. Она знала о нем очень мало, кроме того, что он – сын адвоката ее бабушки, и, похоже, это все, что она хотела бы о нем знать. Тетя Катрин сказала, что его отец сделал много хорошего для Софии. Это само по себе было неплохой рекомендацией. Любой человек, близкий ее бабушке, немедленно завоевывал место у нее в сердце.

Что за странная вещь – духовная близость, думала Джулиет. Она возникла с первой минуты, как она встретилась с бабушкой, эти безмолвные узы. И хотя София не видела внучку со времен раннего детства, казалось, она держит руку на пульсе Джулиет или даже глубже – на ее сердце. У нее дар – извлекать на поверхность глубоко запрятанные надежды и страхи, сомнения и желания, о которых сама Джулиет едва ли догадывалась.

Этим утром это опять подтвердилось. Они позавтракали вместе и, наслаждаясь кофе, обсуждали карьеру Джулиет.

– Ты уверена, что двигаешься в правильном направлении? – спросила София.

Джулиет печально улыбнулась.

– Не понимаю, почему это не должно быть правильно. «Дарби Грейс» – очень большая, уважаемая компания, и мне там предложили намного больше денег, чем я зарабатывала в «Дрим Мэшин».

София кивнула, но ее прекрасные аметистовые глаза оставались задумчивыми.

– Деньги – еще не все, знаешь. Наверное, ты подумаешь, что забавно услышать это от меня. Да, нет сомнения, что они делают дорогу человека гораздо ровнее, а жизнь – намного удобнее, чем если бы их не было.

Но дело в том, что они также могут оказаться ловушкой. Если ты идешь в компанию, которая предлагает тебе исключительно высокую зарплату прежде, чем ты займешь в ней определенное место, ты окажешься привязанной к ней, хочешь ты этого или нет. «Я не могу все оставить и бросить, – так ты будешь говорить себе, – Это слишком хорошая работа». Особенно если у тебя есть обязательства перед семьей. Это нехорошо в любом возрасте, и особенно в молодом.

– Бабушка, мне двадцать три года.

София улыбнулась.

– Двадцать три! Вот если бы ты могла оценить, как на самом деле это мало, и смогла бы наилучшим образом воспользоваться своим возрастом! У меня не было возможности быть молодой – виной этому война. О Джулиет, прости меня. Мне не следовало бы тебе говорить, что делать. Я просто старушенция, которая во все вмешивается.

– Да нет, что ты! – сказала Джулиет. Она почувствовала что-то вроде звона, пробежавшего по спине, словно бабушка неосторожно коснулась каких-то тайных нервов. Как это так получалось, что она обращала внимание Джулиет на ее же собственные сомнения? Если бы она на все сто процентов была уверена, что ей надо устроиться на работу в «Дарби Грейс», то почему она еще не там? Почему она позволила себе отпуск и улетела на другой конец света, вместо того чтобы приступить к работе? И все же она и в мыслях не держала отказываться от работы. Все подряд – включая ее самое – утверждали, что это слишком хорошая возможность, чтобы упустить ее. Слишком хорошая, чтобы упустить. Именно. Разве не то же говорила бабушка? И вот теперь преимущества этой работы настолько плотно сложились вместе, что получилась темница, из которой почти невозможно удрать.

То же самое оказалось и с Сином. Даже не видя его, бабушка каким-то образом почувствовала неуверенность Джулиет, она ощутила, что этот хороший парень так же поймал ее в ловушку, как и хорошая работа, предлагаемая ей.

Джулиет могла бы возмутиться таким интуитивным пониманием ее характера Софией, и она могла бы расценить это как вторжение в свою личную жизнь. Но этого не было. Никогда раньше она так откровенно не делилась ни с одним человеком, и этот опыт для нее был скорее успокаивающим, чем наоборот. Джулиет любила мать с отцом, и все же с детских лет она чувствовала себя в стороне от них. Они не понимали ее, а она не понимала их. Почти то же, иногда думала она, как если бы они смотрели в разные концы телескопа. Но с бабушкой у них было полное взаимопонимание, а любовь между ними возникла так же естественно, какой естественной и нетронутой была местность между Ла Гранжем и морем. Джулиет не могла понять лишь одного: как София могла признаться, что убила собственного сына? Но интуиция – такая же интуиция, которая позволяла Софии столь ясно прочитать глубоко запрятанные чувства Джулиет, – подсказывала девушке, что София могла совершить все что угодно, но только не убийство.

Как будет чудесно, если я вернусь домой и расскажу родителям, что они были не правы! – мечтала Джулиет. Одним ударом я смету барьеры, которые разделяли их с бабушкой все эти годы. Как это будет здорово!

Эта мысль бурлила в ней, и она поспешила войти в паб. Несмотря на то, что было еще только половина первого, почти все столики оказались заняты.

– Хорошо бы прийти пораньше, – сказал ей по телефону Дэн. – «Виндмил» заполняется быстро, даже в это время года.

Сейчас она понимала, что он имел в виду.

Безотчетно волнуясь, она огляделась кругом. Она не видела Дэна среди множества людей. Но она же приехала куда надо! Ну конечно! Невозможно было ошибиться: на крыше паба возвышалась огромная ветряная мельница.

– Приветствую вас. Как добрались?

Она обернулась. Он стоял позади нее. На нем был темно-синий пиджак-джерси и серые брюки, и с легким удивлением она подумала, что он, оказывается, выше, чем она думала.

– Спасибо. Это оказалось не так трудно, как я воображала.

Она не добавила, как всего полчаса назад она все еще болтала с бабушкой и думала, как же ей объяснить исчезновение из дома во время ланча и при этом не говорить, что у нее назначена с кем-то встреча? Но на деле все оказалось гораздо проще. Она сказала: «Ты не будешь возражать, если я ненадолго выйду?» – и София только улыбнулась. «Конечно нет. Ты же знаешь, я хочу, чтобы ты относилась к Ла Гранжу, как к собственному дому. Поступай так, как тебе нравится, дорогая. Ты приедешь на обед?» Она кивнула, радуясь, что назначила встречу с Дэном на дневное время. Ей пришлось бы объяснять свое отсутствие за обедом!

– Если здесь нет свободного столика, мы можем подняться на галерею, – предложил Дэн.

– Звучит заманчиво.

– Может, сначала выпьем? Что вы будете?

– Пиво, – немедленно ответила Джулиет, а потом рассмеялась, увидев его удивление, которое он не мог скрыть. – Ну что же, я австралийка, хочу пить, сейчас полдень. А что, джерсийские девушки не пьют пиво?

– Некоторые пьют. Половину или пинту?

– О, половину. Хотя, думаю, попозже я выпью еще столько же, – зловеще добавила она.

Дэн купил два пива, и они понесли его на открытую площадку, которую он назвал «галереей». Там стояло много столиков, и это немного напомнило Джулиет старый чердак.

– По крайней мере здесь будет спокойно, – сказал Дэн. – Если, конечно, нас когда-нибудь обслужат!

Однако официантка подошла тут же. Дэн выбрал стейк и пирог с почками, Джулиет – креветки с чесночным соусом и салат.

– Я думаю, это не совсем то, к чему вы привыкли, – сказал Дэн, когда официантка поставила перед ними на стол бутылку с уксусом и соль.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, как одна из клана Лэнглуа, вы больше привыкли к изысканной кухне и предупредительным официантам, которые разворачивают у вас на коленях салфетку!

Джулиет не знала, чувствовать ли себя польщенной или разозлиться. Она совсем не привыкла жить в роскоши, во всяком случае не так, как он это себе воображал. На помощь пришло ее чувство юмора.

– Что ж, я ничего не имею против грубой пищи – ненадолго, – непринужденно ответила она, – тем более если это ради того, чтобы доказать невиновность моей бабушки!

Он засмеялся, восхищаясь, насколько ловко она поменялась с ним местами.

– Полагаю, это приглашение перейти к делу, – сказал он.

– Да, пожалуй. Не буду отрицать, что я очень волнуюсь – удалось ли вам хоть немного продвинуться?

Дэн замялся. Как журналисту и полицейскому ему не хотелось делиться своей информацией, но он понимал, что, если хочет завоевать доверие Джулиет и использовать то, что она – член семьи, чтобы выведать внутрисемейные подробности, он должен создать впечатление, что копает больше по своей инициативе, чем по ее просьбе.

– Я разговаривал с одним или двумя людьми, – уклончиво сказал он. – А вы?

– Боюсь, что мне не удалось слишком продвинуться, – призналась она. – Так трудно опять поднимать этот вопрос. Они все так скрытны. И притом я не хочу расстраивать бабушку.

– Но вам придется, если вы собираетесь выведать что-то новое.

– Думаю, да. Я надеялась, что вы…

– Вы надеялись, что я сделаю все это для вас? – холодно спросил он: в этом в очередной раз проявилась его профессионально жесткая черта расследователя.

Джулиет покраснела.

– Нет, это не так, – защищалась Джулиет. – Просто дело в том, что я по правде не знаю, с чего начать. Я подумала, что, если бы вы дали мне хотя бы направление, я не стала бы всем подряд наступать на любимую мозоль. Ну а с кем вы говорили?

– С полицейским.

– И что он сказал? Он-то считает, что бабушка виновна?

– Он сказал, что это не исключено. Но в равной же степени может быть виновен любой из остальных членов семьи.

Он услышал, как она чуть не задохнулась, а потом дыхание возобновилось вместе с коротким смешком.

– И вам надо так открыто об этом заявлять?

– Вы спросили, что говорил тот человек. Я вам пересказываю.

Какое-то время она молчала и водила кружкой по голому деревянному, отмеченному годовыми кольцами столу.

– Мне очень жаль, – наконец сказала она. – Как раз это я считаю совершенно невероятным. Так же трудно поверить, что виноват кто-то из них, как и в то, что бабушка… Я хочу сказать – вы только посмотрите на них! Поль и Вив, средних лет, нет, даже старше, если они, конечно, не собираются жить до ста тридцати лет или около того, они живут тихой жизнью, занимаются собственным делом; Дэвид – он нравится всем, несмотря на то, что является главой семейного бизнеса; тетя Катрин – немного эксцентричная, но милая…

– Похоже, ваша тетя Катрин вне игры. В то время, кажется, она находилась в Лондоне.

– Прекрасно. Очень рада услышать это. Но не думаю, чтобы кто-нибудь из них…

– Есть еще два человека, о которых вы забыли упомянуть. Ваши мать и отец.

В какой-то миг Дэн подумал, не забрался ли он слишком далеко: голова ее дернулась, а глаза вспыхнули скрытым огнем, который, как он подозревал, всегда был наготове.

– Но это же смешно!

– Ну почему? Их нельзя исключать. Они были здесь, не забывайте. И, думаю, у них были такие же мотивы и возможности, как у остальных.

– Ради Бога, как вы только можете предположить такое?

– Я не предполагаю. Но другие могут. В конце концов, если Луи убила не София, то кто-то же сделал это. Статистика доказывает, что убийца чаще всего близкий человек – жертва и преступник некоторым образом тесно связаны. Давайте примем это к сведению – и на этом основании ваши родители не могут быть исключены.

Стуча каблучками по лестнице, поднялась официантка и принесла заказанную ими еду, и пока она расставляла ее на столе, Дэн пытался проникнуть в мысли Джулиет Он пытался воспользоваться предоставившейся возможностью, забегая так далеко вперед; это был рассчитанный риск, он основывался на предположении, что если довести до ее сознания, что ее родители могли быть замешаны, это даст ей новый толчок для того, чтобы докопаться до истины, С одной стороны – она хотела доказать невиновность бабушки, когда утверждала, что Луи убил кто-то посторонний, но сейчас он указал, что за это может нести ответственность любой из членов семьи, и она поняла, что за осиное гнездо ей предстоит потревожить и от чего можно было бы воздержаться. Но, если бы она подумала, что ее родители под подозрением, она наверняка решит выяснить, кто же преступник. Она ведь привязана к ним в большей степени, ведь неделю назад она не знала еще своих джерсийских родственников. Она, конечно, бросит их на растерзание, чтобы спасти репутацию родителей.

Конечно, существовала возможность, что Робин и Молли имели какое-то отношение к смерти Луи, они были в числе подозреваемых в записях Дэна. Но если это дойдет до Джулиет, если вообще дойдет, то, он надеялся, это даст ему необходимые зацепки.

– Сожалею, если расстроил вас, – сказал он, когда официантка удалилась вниз по открытой лестнице. – Я просто подумал, что вам надо подумать о том, во что вы хотите ввязаться.

Она вытащила нож и вилку из бумажной салфетки, в которую они были завернуты.

– Вы не расстроили меня. Может, вызвали раздражение, но не расстроили. Я была расстроена, когда узнала, что моя бабушка отбывала срок за убийство, даже если это называли непредумышленным убийством или как там еще. После всего этого, честно говоря, все остальное кажется не столь значительным.

Голос ее был намеренно спокойным, но он понял по выражению ее лица и опасно ярких глаз, что именно ее расстроило.

Она добралась до сути, подумал он. И какая же она хорошенькая! Но под этим внешним лоском такая беззащитная.

– Давайте во время еды поговорим о чем-нибудь другом, – предложил он.

– Я бы предпочла решить все это в один заход. – Она отложила нож и вилку и посмотрела прямо ему в глаза. – Что вы хотите, чтобы я сделала?

Он почувствовал нервный толчок в горле – от радости и в то же время от волнения, что она все еще может ускользнуть от него.

– Прежде всего я хочу точно знать, что каждый из них думает о Луи. Они сейчас могут быть более искренними, чем двадцать лет назад. И, во-вторых, я хочу знать, где каждый из них находился в ночь убийства.

– Вы не думаете, что это будет немного туманно после стольких лет?

– Сомневаюсь. В конце концов, каждый очевидец утверждает, что точно помнит, что он делал, когда был застрелен Джон Кеннеди. Когда же дело касается семьи, думаю, память близких должна быть намного острее.

– Да, думаю, так. Ну хорошо, я посмотрю, что могу сделать. А как насчет вас?..

– Я сделаю то же самое.

Она кивнула, явно удовлетворенная, и взялась за нож и вилку.

– Ну и хорошо. А теперь я могу поговорить о чем-нибудь другом. Что вы предлагаете?

Дэн подумал, что Джерси был бы наименее безопасной темой для разговора. Ему хотелось попросить Джулиет рассказать о себе – где она жила в Австралии, где работала – ведь девушка, которая когда-то получит в наследство часть состояния Лэнглуа, должна же что-то делать! – а может, у нее серьезные отношения… да, он подумал, что очень, хотел бы выяснить, нет ли у нее серьезных отношений с кем-либо. Но если он начнет задавать ей личные вопросы, то вполне возможно, что она возьмет инициативу в свои руки и сделает то же самое. А это будет неудобно. Дэн не возражал бы, если бы его расспрашивали о личной жизни: в своей обычной немногословной манере он просто сказал бы, что сейчас ни с кем не связан и уже давно один. Ничто не склонило бы его к разговору о Марианне. Но если бы Джулиет спросила его, чем он зарабатывает на жизнь, это создало бы ему еще больше неудобств. Дэн не мог сейчас назвать свою профессию эвфемизмом «журналист», это могло бы быть приемлемо, и не вызвало бы подозрения у Джулиет, и не возбудило бы ее дальнейшего любопытства. Но он не хотел обманывать ее. Это было странно, принимая во внимание бессовестные приемы, которыми он пользовался, но существовала тонкая линия между невольным обманом или прямой намеренной ложью, а Дэн понимал, что не сможет заставить себя пересечь ее.

Я как Джордж Вашингтон, подумал он со вспышкой самоуничижительного юмора. Мне придется обрубить сук, на котором сижу, но я не солгу ей.

– Итак, думаю, вы проводите время, навещая старые пристанища? – спросил он, откусывая стейк и пирог с почками.

– Не совсем так. Я была слишком мала, когда уехала, не забывайте. Старым пристанищем для меня был бы скорее, сад бабушки, берег, поля неподалеку от места, где я жила. Я, конечно, поездила по улицам, останавливалась в некоторых красивых местах и любовалась видами, но это и все. Кажется, я в смешном положении – не турист и не резидент. Родственники, похоже, забыли, что я так давно здесь не была, что мое знание острова ограничивается взятой напрокат картой, а сведения об истории – крайне обрывочны.

Дэн улыбнулся, благословляя фортуну. Его отец, Дэн-старший, был большим любителем истории, членом Джерсийского общества и чудесным рассказчиком. Дэн бессознательно позаимствовал кое-что от его стиля, рассказывая Джулиет старинные истории о том, что Джерси был раньше частью Нормандии и оставался ею во время правления английского короля, Вильяма Завоевателя, нормандского герцога. Позже, когда Англия и Франция воевали друг с другом, Джерси оставался английским аванпостом и во время Французской революции был убежищем для бежавшей французской аристократии. Прекрасный остров всегда был яблоком раздора и, как говаривал его отец, всегда использовался как пешка в международных конфликтах.

– Что и было доказано в последней войне, – сказал он, с облегчением заканчивая стейк и пирог. – Джерси был под немецким башмаком. Но, я уверен, вы знаете об этом.

Джулиет пришлось признать, что она не знала этого. Война была другой темой, подозрительно запретной в их семье.

– Ну, столько свидетельствует о том, что здесь тогда было, – сухо сказал Дэн. – Индустрия туризма в Джерси нацелена на то, чтобы убедить всех, что мы были частью Англии под господством Германии. И вас можно было бы простить, если бы вы сказали, что мы на этом спекулируем.

– Я бы так не сказала! – возразила Джулиет. – Вообще-то я бы хотела осмотреть какие-нибудь музеи, которые остались со времен войны, но я еще до этого не добралась. Я продолжаю надеяться, что кто-нибудь из родственников возьмет меня на экскурсию, но они вроде не собираются, а я не хочу просить их. Не хочу слишком давить на них.

– Ну а почему бы мне не повозить вас? – не подумав, спросил он, сам того не ожидая. Джулиет тоже выглядела удивленной.

– Правда? Это так любезно с вашей стороны. Но я не это имела в виду…

Он улыбнулся:

– Уверен, что не имели. Это доставит мне удовольствие. Я предлагаю подземный госпиталь. Он был построен пленными, он очень интересный. Я сам хочу посмотреть на него, но вы же понимаете: когда живешь здесь, то нужен гость, чтобы собраться и поехать.

– Это верно. Я живу в Сиднее, но разве я часто хожу в Оперный театр?

– Не знаю. И часто?

– Практически никогда. Правда, это глупо. – Она посмотрела на часы. – Господи, уже столько времени! Разве вам не надо ехать на работу?

– Нет, все в порядке. Я работаю на себя, поэтому завтра я смогу вас отвезти в подземный госпиталь, если это вас устраивает. – Он сказал это ровным голосом, но потом быстро продолжал, чтобы она ничего не спрашивала у него: – Лучше, если я захвачу вас на своей машине. Вы приедете ко мне или встретимся где-нибудь?

Она слегка нахмурилась, и он обругал себя, понимая, что она думает – а почему он не хочет, чтобы ее родственники знали, что она с ним встречается? Он знал, что лучше бы не смешивать бизнес с удовольствием, черт побери! А она все еще не понимала, почему он так сделал. Она была очень привлекательной девушкой, без сомнения, но его не интересуют девушки, привлекательные или нет… ведь так?

– Вы думаете, они узнают и зададут какие-нибудь неприятные вопросы? – задумчиво спросила она. – Ну, транспорт для меня – не проблема. Наверное, проще будет встретиться возле госпиталя. Я уверена, что найду его по карте без особого труда.

– Ну тогда, скажем, в три?

– Почему бы нет? Не думаю, что мне удастся что-нибудь выяснить к этому часу, но…

– По крайней мере, будем держать связь.

И это объяснило все, подумал он. Он не хотел рисковать, чтобы не потерять контакт с мисс Джулиет Лэнглуа, потому что не хотел упускать возможность написать хорошую повесть. А все остальное – ерунда.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Дэн еще поворачивал ключ в замке, когда услышал телефонный звонок. Он рывком открыл дверь и промчался через холл, чтобы схватить трубку.

– Алло?

– Дэн? Я как раз собирался вешать трубку. Фил Гулд.

– Фил! – Дэн едва удержался, чтобы не сказать «мистер Гулд». – Я отъезжал на ланч.

– Кому-то повезло?

– Это по делу.

– Правда? Ну, поверю тебе. Дэн, помнишь, о чем ты меня спрашивал? И помнишь, я сказал тебе, что это чисто семейное дело? Ну, там есть одна вещь, о чем я забыл. Может, в этом ничего и нет, но это касается Рэйфа Пирсона.

– Рэйф Пирсон? Владелец джерсийского ночного клуба «Лили»?

– Он самый. Луи был там, в клубе, в ту ночь, когда он умер. Они с Рэйфом хорошенько нагрузились. Они были большие приятели, он и Рэйф, по крайней мере так казалось. Можно было сказать, что они оба были в одном плане, любили показуху, пижоны. В свое время Рэйф, конечно, выглядел более кричащим. В начале семидесятых он взял торговлю для туристов в свои руки и создал большие экстравагантные варьете, в которых было полно звезд, имени которых никто не слышал: непристойные комики, безголосые певцы, бывшие долговязые танцоры в коже и трико, второсортные маги и даже пожиратели огня, знаешь, что это такое. Жалкий тип. В то же время Луи, конечно же, был представителем роскошного рынка услуг. Но, как я говорил, у них было достаточно общего, чтобы быть хорошими друзьями – до той ночи.

– А что же случилось?

– Был какой-то мощный скандал. Половина персонала слышала его, хотя ни один так и не понял, о чем шла речь.

– А откуда вы все это знаете, если дело толком не расследовали?

– Один из барменов приходил к нам после того, как был застрелен Луи. Он подумал, что мы можем заинтересоваться. Сказал, что проходил мимо двери офиса и слышал, как они орали друг на друга. Ему показалось, что он расслышал слово «шантаж», но вряд ли он прав. У Рэйфа была – или есть! – не такая репутация, которую надо защищать. Тем не менее, Луи вместе со своими приятелями оставил клуб. Бармен говорил, что он кричал, что еще не все потеряно, он еще покажет. Но у него, конечно, уже не было шанса что-либо показать. В ту ночь он был застрелен.

Дэн сощурился. Волоски у него на затылке приподнялись, как всегда, когда что-то увлекало его.

– Это совершенно иной поворот, Фил, – сказал он. – Звучит многообещающе. А почему это никогда не расследовали?

– По двум причинам. С одной стороны, София Лэнглуа призналась, а Айвор Фовэл решительно принял версию, что она виновна. С другой стороны, у Рэйфа имелось неопровержимое алиби. В тот вечер он не уходил из клуба. Он смотрел второе отделение шоу, сидел вместе с некоторыми гостями на виду у всех и уехал после того, как Луи обнаружили мертвым. Он не сделал этого, Дэн. Не мог. Но, думаю, тебе будет интересно узнать про скандал. Черт возьми, хотя бы ради самой информации.

– Спасибо, Фил. Ну а почему ты так вдруг вспомнил об этом?

На другом конце провода послышался сдавленный смешок. Дэн представил себе, как Фил фыркает в свои рыжие усы, как всегда делал, когда ему было смешно.

– Должен признаться, что я просто забыл об этом. Но, правда, не сам. После разговора с тобой я пришел домой и вытащил дело, просто, чтобы освежить его в памяти. И там-то я это раскопал. Как я говорил, вряд ли этот эпизод окажется тебе более полезным, чем нам, двадцать лет назад, но на всякий случай…

– Я благодарен тебе. Не забудь, если еще о чем-нибудь вспомнишь.

– Да, знаю. Я с тобой свяжусь. А ты поставишь мне еще стаканчик, когда мы снова увидимся.

– Обязательно.

Но в этом эпизоде было не так уж много сведений, подумал Дэн, кладя трубку. Немного дополнительных оттенков, подчеркивающих характер Луи, явно противоречивший респектабельному семейству. Лэнглуа. Но это вряд ли дополнит дело. Солидный возраст сгладил крикливую пышность Рейфа. Сейчас джерсийский ночной клуб «Лили» был столь же респектабельным, как «Дворец Цезаря» и «Свэнсон», куда приглашались только хорошо известные артисты телевидения. Сам же Рэйф, несколько полноватый, в своих прекрасно сшитых пиджаках, выглядел мягче и не столь задиристо, чем тот человек, которого Дэн помнил со времен своего детства, когда впечатления особенно ярки. В те дни, вспоминал Дэн, Рэйф разъезжал повсюду на машине с дымчатыми зеркальными стеклами, а когда выходил из нее, то напоминал мафиози из американских фильмов про гангстеров – у него был выдающийся подбородок, глубоко запрятанные глаза и сигара. Удивительно, подумал Дэн, что его не притянули к ответу по поводу убийства Луи Лэнглуа хотя бы из-за одной внешности! Но его не привлекали, а это может означать лишь одно: там нечего искать.

Дэн задумчиво потер рукой лицо. Он был признателен Филу Гулду, что тот взял на себя труд просмотреть досье и позвонить ему с дополнительной информацией. Но Дэн признавал, что, похоже, Айвор Фовэл был прав, отбросив эту ссору как не имеющую отношения к убийству. Если у Рэйфа Пирсона не было такого железного алиби, было бы другое дело. Но у него оно было. И все же антенны интуиции Дэна жужжали. Он был уверен, что здесь что-то кроется, но что? Возможно, у Рэйфа был наемник, который сделал для него это грязное дельце? Вот уж тип! Но в то же время вряд ли это было мудро. Тогда было бы слишком много совпадений, которые кто-нибудь мог бы квалифицировать как посылки – подходящие случаи вроде этого попросту не происходили. И у него не было времени между ссорой и выстрелом, чтобы предпринять ответный ход. Он мог, конечно, позвонить, но все равно концы не сходились с концами – задерживать и ссориться с человеком, которого собираешься убить, а киллер именно в это время прибывает в дом Луи, чтобы застрелить его, – и все это за менее чем полчаса. В принципе это возможно, но Дэн знал, что киллеры тщательно планируют свою работу, а это убийство произошло внезапно, слишком необдуманно. Существенно, что Луи умер именно той ночью.

Дэн прикусил ноготь большого пальца, сначала принимая эту версию, а затем отвергая ее. В любом случае в ней не было резона. Отчаявшиеся люди пользуются любым шансом, к таким же прибегают и любовники. Но только не профессиональные убийцы. А жаль, подумал Дэн. Что за рассказ мог бы получиться! И Джулиет тоже была бы рада.

Эта мысль застигла его врасплох, и он мельком представил себе ее лицо – как оно радостно вспыхнет, если он скажет ей, что не только преуспел в восстановлении доброго имени ее бабушки, но и снял подозрения с других членов семьи. Но он не собирается говорить ей это.

Если невиновность Рэйфа – более или менее неопровержимый факт, то это не имеет смысла. Но фактически это может оказаться продуктивным направлением. Ведь она может замкнуться в ответ на его уклончивые характеристики и прекратить расследование, которое, как он ожидал, она проведет среди членов семьи. Это будет большая неудача, поскольку вряд ли появится другой такой шанс – получить информацию изнутри. Нет, он ни в коем случае не должен направлять лодку расследования на рифы ради того, чтобы намеренно ввести Джулиет в заблуждение. Но все равно было бы интересно узнать, из-за чего вышла ссора у Луи и Рэйфа.

Дэн постоял еще в глубокой задумчивости. Он может спросить Рэйфа, но вряд ли тот даст ему прямой ответ. А если спрашивать у сотрудников – то, уж если они говорили в свое время, что ничего не знают, сейчас совсем мало шансов узнать что-нибудь. Правда, если он еще разыщет кого-нибудь поразговорчивей. А это тоже весьма сомнительно. Гостиничные работники и рабочие в клубах постоянно менялись.

Но была еще «любимая улица» в расследованиях, по которой он и не начинал прогулку: архивы газеты «Джерси пост». В прошлом Дэн всегда считал архивы богатым источником информации, беспристрастные репортажи, в которых все – либо черное, либо белое, в них освещались события, которые происходили только что, и они не были окрашены воспоминаниями свидетелей, как это бывает спустя несколько лет. Конечно, и там может ничего не быть. Но вряд ли похоже на «Пост» – отличную в то время газету, чтобы она помещала материалы, в которых полиция не могла разобраться. Если, конечно, не принимать во внимание, что «Джерси пост» старалась что-то осветить там, где полиция умыла руки. Но штудирование колонок новостей о времени, когда был убит Луи, может дать важные зацепки, отдельные частички информации могут быть рассеяны, как мозаика, поскольку в то время они могли показаться малозначащими и неуместными. В тот миг Дэн еще не знал, что он будет искать, но был уверен, что поймет, когда наткнется на что-то нужное.

Дэн улыбнулся себе. Он чувствовал, что расследование пойдет на лад. И все же пока у него не было никакой зацепки, ничего нового или отличного от того, что знали и двадцать лет назад. Но если он что-нибудь узнает, то неизбежно и еще появятся новые сведения. Ощущение того, что он стоит на краю волнующей неизвестности, вновь и вновь щекотало нервы Дэна.

Он включил автоответчики, захватил новые блокнот и карандаш, которые принес из офиса. Потом подобрал ключи со стола в холле, куда швырнул их, ворвавшись на звонок в квартиру, и вышел, захлопнув за собой дверь.


Джулиет сидела на полу в большой низкой комнате в мезонине Ла Гранжа и вырабатывала свой план, методично просматривая старинную деревянную коробку с памятными вещами. Это было нечто захватывающее – от старых фотографий до пожелтевших театральных программок, почтовые открытки, школьные записки – и хотя она не нашла там чего-либо явно имеющего отношение к смерти Луи, все равно получала огромное наслаждение, перебирая эти реликвии.

Наверное, подумала она, ее родители считали, что сделали для нее благо, забрав ее в новую жизнь, в новую страну. Хотя, может быть, она была почти уверена, им пришлось сделать так. Но в то же время они отторгли ее от остальных родственников и лишили доброго куса наследства. И вот теперь, несмотря на то, что основной целью ее в просмотре старых фотографий и памятных вещиц было воссоздание образа Луи, в то же время поблекшие газетные вырезки, обнаруженные в пыльных конвертах, были настоящим кладом семейных воспоминаний. Джулиет почувствовала себя слегка причастной к этим воспоминаниям, когда обнаружила подаренную ей в детстве книжку с волшебными картинками. Когда она провела влажной кистью по страницам и увидела, как черно-белый рисунок окрасился мягким приглушенным цветом, она испытала такое чувство удивления, как и сейчас, вороша в памяти давно забытые детские впечатления.

Некоторые бумаги дразнили и скорее задавали вопросы, чем отвечали на них, как, например, открытка-валентинка, подписанная только вопросительным знаком и тремя поцелуями, остальные давали разгадку к годам отрочества Луи, Робина и Дэвида.

Было очевидно, что даже в детстве Луи был необузданным – спортивные сувениры все были одного плана, а в школьных табелях было записано: «Мог бы успевать лучше, если бы старался», «Должен приучиться соблюдать дисциплину» и самая показательная запись из всех: «Если бы Луи посвящал себя работе с таким же энтузиазмом, с каким он бедокурит, то был бы отличным учеником!». Записи об успехах ее отца свидетельствовали, что он спал на ходу, а Дэвид был оценен как не блестящий ученик, однако добившийся хороших результатов усердной работой. Фотографии также рассказывали о них: казалось, Луи был всегда готов позировать перед камерой, двое же других больше интересовались своими занятиями. Отыскалась фотография, на которой были сняты Лу и Робин с молоденькой девушкой, в которой Джулиет узнала свою мать. Они, все трое, стояли в поле, Молли – между двумя мальчиками, под руку с ними обоими. Но и на этот раз в центре кадра был Луи. Каким красивым парнем он был! – подумала Джулиет и постаралась проигнорировать, что Молли стоит немного ближе к Луи, чем к Робину, склонив к нему голову и смеясь перед объективом.

Джулиет сложила рассортированные бумаги в аккуратную пачку и снова погрузилась в коробку. На дне оставалась еще одна папка, загнутая по краям. Она осторожно вытащила ее. На ней было что-то написано густыми черными чернилами – не на бумажке, а прямо на серой картонной обложке. Джулиет поднесла ее к свету и прочитала: «Луи Лэнглуа. Личные бумаги». От возбуждения у нее мороз пробежал по коже, и она жадно открыла папку. Но ее ждало разочарование. В папке не оказалось ничего, кроме банковских уведомлений и заполненных счетов. «Личные» – в противоположность имеющим отношение к бизнесу бумагам, а также маленькая потрепанная кассовая книга в красной обложке. И больше там ничего не было. Она уже собиралась было положить ее обратно, как вдруг какой-то толчок заставил ее открыть книгу и прочитать несколько приходных сумм, записанных в столбцы.

Сначала она в них ничего не поняла. Просто имена и суммы денег. Огромные суммы. Но затем, когда она стала всматриваться в размашистый небрежный почерк Луи, кое-что начало проясняться. Эти суммы были связаны с азартной игрой – выигрыши и проигрыши Луи в двух лондонских казино. Но там также были и имена – скорее всего, Луи скрывал от всех свою игру, но с тщательной точностью записывал долги. Когда Джулиет с нездоровым любопытством прочитала эти записи, первой ее реакцией было отвращение. И когда она перечитала это, одно имя буквально соскочило к ней со страниц, а потом повторялось с потрясающей последовательностью. Поль Картре.

Суммы были датированы 1970–1971 годами; суммировав их, Джулиет сообразила, что они достигли тысяч фунтов. Конечно, для Лэнглуа или Картре такие суммы не означали так много, как для других людей, но все равно это были колоссальные деньги. И, похоже, ни одна из этих сумм не была выплачена. В то время как большинство других сумм были вычеркнуты, долги Поля оставались все так же удивительно нетронутыми. Последний датирован ноябрем 1971-го – как раз за несколько дней до смерти Луи.

Джулиет аккуратно положила книгу под банковские уведомления и сложила весь ворох бумаг в коробку, где они лежали нетронутыми почти двадцать лет. Она почувствовала легкую тошноту – выходит, Дэн не был так уж не прав, когда говорил, что кое-кто из ее родственников имел мотивы, чтобы убить Луи, – и вот она только что вывела на чистую воду Поля. Восемь тысяч фунтов того стоили.

Джулиет встала, почувствовав, как занемели ее ноги от долгого сидения на корточках. Пожалуй, на сегодняшнее утро хватит расследований, решила она.


Из всех музеев времен войны на Джерси, вероятно, самый незабываемый – подземный госпиталь в Медоубэнке, в Сент-Лоуренсе. Начиная со входа, похожего на зев, в пещеры в склоне крутой горы. В твердых стенах были прорыты туннели и пещеры, и каждая имела особое назначение и была полита потом военнопленных.

В детстве Джулиет увезли с Джерси задолго до того, как она подросла настолько, что ее можно было бы сводить в госпиталь, и вот теперь она, почти не веря своим глазам, взирала на памятник тех ужасных лет, через которые прошли ее бабушка и другие островитяне.

Дэн заплатил за входные билеты, и Джулиет пошла немного впереди него к повороту вниз по гулкому туннелю, прохладному и темному по сравнению с ярким солнечным днем. Понадобилось много времени, чтобы прочитать всю информацию, развешанную на досках, заглянуть в недостроенные переходы и вдохнуть в себя здешний, особый воздух. В конце концов это было частью ее наследства, наследства, которое она потеряла, даже не осознав этого.

Очевидно, Дэн хорошо знал госпиталь, он указал на трубы центрального отопления и кондиционеры, показал комнаты, находившиеся за защитными решетками, – палаты, операционная и столовая для офицеров. Здесь, в этих похожих на пчелиные соты переходах, Джулиет забыла о таинственной истории двадцатилетней давности, которая все время занимала ее мысли, и подумала, каково было жить здесь, зная, что люди умирают, как рабы в старину, сооружая для захватчиков непреодолимую крепость. Это были поляки и испанцы, русские и бельгийцы, – это можно было узнать по настенным надписям, и Джулиет вспомнила, что ее прадедушка и прабабушка, Шарль и Лола, сами были военнопленными. Когда их дети видели, как жестоко обращаются с этими несчастными людьми, что строили госпиталь, они знали, что их родители страдают так же. Как это должно было быть для них ужасно! И все-таки они выжили, а Поль даже сумел убежать в Англию в шлюпке своего отца.

Поль. Мысль о нем вернула ее в настоящее. Надо ли говорить Дэну, что она обнаружила? Вчера, сидя на корточках на чердаке, она решила не рассказывать, по крайней мере какое-то время. Сначала она поговорит с Полем и посмотрит, что скажет он, – вечером она идет на ужин к нему и Вив. Но сейчас, однако, она подумала, что, может, и не стоит хранить молчание. В конце концов она попросила Дэна помочь ей, и он любезно согласился. А не будет ли немного нечестно и несправедливо – придержать некоторую информацию при себе, если можно, сложив ее с тем, что выведает он, начать решение загадки?

Но, по правде говоря, все оставалось пока еще туманным. Джулиет сама еще не осознала, насколько она готова защищать семейные секреты. И, как бы она ни была в долгу перед Дэном Диффеном, она все еще не созрела для того, чтобы доверять ему полностью.

Она мельком взглянула на него, напуганная, что он сможет прочитать ее мысли и поймет, что она что-то скрывает от него. Он смотрел на экран, прикрепленный к стене туннеля, и лампы высветили его лицо острыми рельефами – все выдающиеся линии и черты, которые могли быть такими жесткими и бескомпромиссными, полные губы и морщинки в уголках глаз, так менявшихся, когда он улыбался… Впервые она потрясенно поняла, насколько привлекательным мужчиной он был. Как это она раньше не замечала? Наверное, потому, что была слишком занята собой и ни о чем другом не могла думать, только о том, как докопаться до сути семейной тайны. И вот сейчас, совершенно неожиданно, она ошеломленно осознала его как мужчину, и это заставило ее почувствовать себя неловко, особенно когда он неожиданно повернулся:

– Вы это видели? Виолетта Сабо, британский агент? Ее дочь жила на Джерси. Она была маленькой девушкой, когда расстреляли ее мать.

– Да. Ее отец тоже погиб на войне. Этьен Сабо.

– Вы, наверное, о нем раньше слышали.

– Да.

Она как-то читала стихотворение, которое Этьен написал Виолетте. Она не могла вспомнить, где видела его, но оно врезалось ей в память своими красивыми строками:

Все, что есть у меня, – это жизнь,
И жизнь принадлежит тебе.
Любовь всей жизни моей —
Это ты, и любовь принадлежит тебе.
И покой, что мне дан, и мир.
А смерть – лишь краткий миг.
Ибо мир моих дней и зелень травы
Твоя душа сохранит навек…
Они почти вернулись ко входу в госпиталь. Снаружи светило солнце, раннее весеннее солнце на безоблачном голубом небе, но солнечные лучи не добирались до холодных серых переходов. Джулиет внезапно содрогнулась. Почти не ощущая этого, она замерзла, и теперь ей хотелось выбраться на улицу, на свежий воздух и тепло.

– Мы можем выйти?

– Да, конечно, если вы хотите.

– Да.

– Ну что, вам понравилось? – спросил он, когда они выбрались на свет.

– Я думаю, «понравилось» – не совсем подходящее слово.

– Ну тогда, что вы испытали?

– Да, это слово подходит больше. – Но она не думала сейчас о музейных экспонатах. Она думала об острой вспышке какого-то предчувствия, которое она испытала, когда увидела его буквально в другом свете.

– Что вы скажете, если мы разыщем где-нибудь кафе, где подают чай со сливками? – предложил он.

Она взглянула на него. Он с полуулыбкой смотрел на нее. Сейчас в его лице не было ничего жестокого, только сила, от которой вдруг сжалось ее сердце. Эти неожиданные эмоции, дважды повторившиеся за короткий промежуток времени, испугали ее.

– Я думаю, мне пора домой.

Сказав это, она втайне надеялась, что он станет убеждать ее остаться. Но в то же время она безошибочно чувствовала, что он не станет особенно упрашивать ее. Принуждение было не в стиле Дэна Диффена.

– Полагаю, вам лучше знать.

– Да. Спасибо за прекрасный день.

– Мы созвонимся?

– Хорошо. – Она поколебалась, раздумывая, стоит ли ему говорить, что она идет вечером к Полю и Вив. И снова решила не говорить. Лучше пока придержать свои сведения при себе. Позже, узнав, что скажет Поль, она решит, что делать.

– Я вам завтра позвоню, – сказала она и пошла к автостоянке, где оставила свою машину.


Дэн смотрел, как она уходит, как отъехала ее красная «метро», и помчался в противоположную от Сент-Хелиера сторону. Он задумчиво потер подбородок.

С чего бы это он так размягчился? Чай со сливками? Он не пил час со сливками с тех пор, как… Он прервал поток мыслей и подождал, что привычная боль пронзит его. Марианна любила чай со сливками. Летом они частенько останавливались в маленьких кафе, где им подавали чай со сливками, и он всегда забавлялся, глядя на ее детскую радость, когда она выскребала последнюю ложку клубничного варенья из вазочки и облизывала губы, как маленький котенок, пока не исчезал последний глоток сливок. Дэна никогда так не волновал чай со сливками, он предпочитал в любое время дня кусок сочного стейка, но тоже вкушал сливки, чтобы доставить ей удовольствие. А сейчас… Он прищурился на солнце и с удивлением обнаружил, что вспоминает, не испытывая при этом желания похоронить себя в глубокой темной норе или сжать руки на горле того мерзавца, который убил ее, и не сгорая от любви, ярости и печали. Да, он почувствовал грусть, но это была сладкая грусть, скорее ностальгическая, чем жаждущая мщения.

И каким-то непостижимым образом он понял, что часть этой грусти – в сожалении, что Джулиет не приняла его приглашения.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Обед у Поля и Вивьен всегда был делом случайным. Вив никогда не была искусной кулинаркой, и если она подавала обед, приготовленный по собственным рецептам, то получалось нечто среднее между блюдами неаппетитными и просто несъедобными. Когда у них намечались приемы, Вив неизменно приглашала кого-нибудь, кто мог бы приготовить еду и проследить, чтобы потом все было приведено в порядок, но сегодня ее ужасно подвели – позвонил сын Фенни ле Гров и сказал, что у его матери какая-то желудочная инфекция. Вив не оставалось ничего другого, как закатать рукава и приняться за дело.

– Я бы никогда не решилась на петуха в винном соусе, если бы знала, что мне придется самой его готовить, – пожаловалась она Полю, когда он вернулся домой из офиса и обнаружил жену на кухне. Она возилась с цыпленком, пытаясь разрезать его на куски. – Как же безответственно со стороны Фенни – заболеть именно в тот день, когда она нужна.

– Ну ничего, пятница будет еще более сложным днем, – успокоил ее Поль. – Надеюсь, ты не забыла, что половина сотрудников туристического агентства приходят к нам обедать?

– О Боже мой, забыла! Ну что ж, если Фенни не будет лучше, нам придется послать за кем-нибудь из кухни отеля.

– Если хочешь, мы можем и сегодня так сделать, – с надеждой в голосе произнес Поль.

Даже если бы Вив была совершенно трезвая, он сомневался, что цыпленка в ее исполнении можно было бы есть, а сейчас она подкрепляла себя во время возни на кухне джином с тоником и выглядела весьма навеселе.

Однако, к его разочарованию, Вив отвергла предложение:

– Да нет, будет же только Джулиет! Жаль, если пропадут продукты, которые я купила для цыпленка в вине: грибы так долго не продержатся, цыпленок свежий, и еще я специально для этого купила бутылку красного вина.

– Не представляю себе, как может пропасть красное вино, если ты рядом, – сказал Поль, а Вив возмущенно фыркнула, стаскивая с цыпленка кожу своими длинными, покрытыми красным лаком ногтями.

– Но это дешевый портвейн! Поэтому-то я и купила его, – думаю, ты бы стал возражать, если бы я использовала хорошее вино для запеченного в кастрюле блюда.

– Совершенно верно, – сказал Поль, смирившись с тем, что ему не придется отведать блюда ресторанного качества.

Когда в семь часов приехала Джулиет, Вив все еще была в старых брюках и вымучивала салат, в то время как картошка переваривалась.

– Не беспокойтесь, Вив, – сказала Джулиет в ответ на извинения тетушки. – Идите и переоденьтесь, а я здесь разберусь.

– Правда? – облегченно сказала Вив, все еще не веря, что кто-то может добровольно взвалить на себя такое бремя.

– Совершенно не имею ничего против, – сказала Джулиет, вручая Вив ее джин с тоником. – Я довольно много готовлю дома.

– Хорошо. Постараюсь прийти как можно быстрее.

– Не спешите. Можете спокойно допить, – сказала Джулиет. – Цыпленок будет жариться еще не меньше получаса, если мы не рискнем заработать сальмонеллу.

– Благослови тебя Бог! – Вив отхлебнула джин и исчезла в дверях. – Ты хорошая девочка, Джулиет!

Джулиет слабо улыбнулась. Она подумала – сочла бы ее Вив такой чудесной, если бы знала, что у нее на уме. Вив будет отсутствовать, а это значит, что она в течение получаса будет наедине с Полем, и, видимо, это будет лучшая возможность задать ему несколько относящихся к делу вопросов.


– Стаканчик черри, Джулиет, или предпочитаешь джин с тоником? – спросил Поль, когда Вив ушла.

– Думаю, джин с тоником, – ответила Джулиет. Она не задумывалась о том, что ей предстоит сделать, возможно, джин поможет ей справиться с этим. Она уменьшила огонь под картошкой – она совсем разварится к тому времени, когда цыпленок будет готов, – и нарезала французский хлеб на толстые ломтики, чтобы обжарить его. Но ей приходилось делать над собой усилие, чтобы не дрогнула рука, и когда Поль принес джин, она с благодарностью выпила его, думая, как бы получше перейти к теме. Слава Богу, с джином это оказалось проще.

– Как сегодня твоя бабушка? Лучше?

– Лучше, чем было вчера. Я все еще беспокоюсь о ее… – Джулиет замялась, а потом безоглядно нырнула. – Поль, я хотела задать ей несколько вопросов, но она неважно себя чувствует, и я, право же, не могу. Я не хочу ее расстраивать.

– О, и что же это за вопросы? – спросил Поль, но по выражению его лица Джулиет поняла, что он знает об этом наверняка.

– Луи, – сказала она.

– Луи? Ты имеешь в виду моего племянника Луи?

– Ну да, разумеется. Мне все интересно про него. Каким он был?

Некоторое время Поль выглядел озадаченным. Такого вопроса он не ждал.

– Каким он был? Ну, очень обаятельным. Этого никто не может отрицать. Леди уж наверняка подтвердят. Можно сказать, у него был дьявольский характер, и дамы находили это неотразимым. Он тоже их любил. Пожалуй, даже слишком.

– Однако он не был женат.

– Нет, нет, только не Луи. Он был рассудочный человек, знал, как любить их и как бросать. И, кроме того, он знал, как получать от жизни максимум удовольствия. Он любил хорошую еду, хорошее вино, в общем – любил жить красиво.

– А азартные игры? Он играл на деньги?

– Да, этим он тоже немного увлекался. Он ездил в Лондон и даже в Штаты, чтобы поиграть в казино. Здесь он, конечно, играть не мог. Это было незаконно – хотя, если бы ему приспичило, он бы изменил законы в свою пользу. Он хотел было открыть собственное казино или игорный клуб в дополнение к одному из отелей.

– А вы с ним об этом говорили?

– Ну да. Но я не понимал, как он сможет с этим куда-нибудь сунуться. Джерси довольно-таки устоявшийся в собственном укладе остров, и даже Луи не смог бы так решительно изменить здешние законы.

– Но если он так этим увлекался, он, наверное, находил способы играть, – настаивала она, краешком глаза замечая, как Поль начал понемногу покрываться испариной.

– Очевидно, никто не может остановить человека, если он хочет играть в азартные игры у себя дома, – резковато сказал он. – Боже правый, многие играют!

– Да, наверное, – поколебалась Джулиет, раздумывая, стоит ли ей продолжать. Вряд ли она могла так прямо спросить Поля насчет денег, что он был должен Луи, чья смерть спасла его от необходимости платить их. Судя по тому, что приходы не были отмечены в маленькой кассовой книжке Луи, Джулиет подозревала, что Поль наверняка избежал уплаты долгов. Ну и что? Джулиет внезапно охватило отвращение к тому, чем она занимается. Стоять здесь, на кухне своего дяди, и притворяться, что готовит обед, и в то же время задавать вопросы, чтобы получить доказательства, что у него были мотивы, а быть может, возможности убить Луи. Можно было, конечно, говорить, что ее намерения были чисты – обелить имя бабушки, но, как говорят, дорога в ад вымощена благими намерениями. Джулиет вдруг почувствовала, что она неосторожно попала на эту дорогу.

– Конечно, вы правы, – сказала она, сворачивая эту тему. – Похоже, Луи и в самом деле наслаждался жизнью. Воображаю, насколько он был популярен.

Отрывистый смех, донесшийся от двери, заставил ее обернуться. Там стояла Вив и держала свой стакан так высоко, словно собиралась произнести тост. Она переоделась в ярко-зеленое платье, этот цвет отражался в ее глазах и соперничал с алой помадой.

– Я услышала, что ты говоришь – Луи был популярен? – громко спросила она. – Если так, то должна тебе сказать, что ты очень заблуждаешься.

Голос ее звучал немного невнятно; смущенная Джулиет